Теннесси Уильямс

Орфей спускается в ад

Сборник

Tennessee Williams ORPHEUS DESCENDING

SWEET BIRD OF YOUTH

THE NIGHT OF THE IGUANA

SUMMER AND SMOKE

© Tennessee Williams, 1940, 1959, 1961, 1948

© Перевод. Е. Токарев, 2023

© Перевод. Г. Злобин, наследники, 2023

© Перевод, стихи. Н. Сидемон-Эристави, 2023

© Издание на русском языке AST Publishers, 2023

* * *

Орфей спускается в ад

Действующие лица

Долли Хэмма.

Бьюла Биннингс.

Коротыш Биннингс.

Пёсик Хэмма.

Кэрол Катрир.

Ева Темпл.

Систер Темпл.

Дядюшка Плезент.

Вэл Зевьер.

Ви Талботт.

Лейди Торренс.

Джейб Торренс.

Шериф Талботт.

Дубинский.

Женщина.

Дэвид Катрир.

Сиделка Портер.

Первый Мужчина.

Второй Мужчина.

Действие первое

Пролог

Схематично выполненная декорация изображает интерьер универсального магазина и примыкающей к нему кондитерской в небольшом городке на юге США. Высокие стены, потемневшие у верха, словно тронуты сыростью и паутиной. За расположенным в глубине сцены запыленным окном – тревожная пустота, переходящая в сгущающиеся сумерки. Действие пьесы разворачивается в сезон дождей, ранней весной, из-за чего окно иногда делается вовсе не прозрачным и отсвечивает серебристой пеленой капель. На окне старомодным шрифтом золочеными буквами написано: «УНИВЕРСАЛЬНЫЙ МАГАЗИН ТОРРЕНСА».

Товары обозначены очень скупо и условно. Вертикально стоят рулоны намотанных на большие катушки хлопчатобумажных тканей, к тоненькой белой колонне зачем-то прислонен черный портновский манекен. Под потолком – неподвижный вентилятор со свисающими с него полосками клейкой бумаги от мух.

К лестничной площадке ведут несколько ступенек и пропадают вверху. На самой площадке стоит мрачного вида искусственная пальма в зеленовато-коричневом ящике для цветов.

Однако кондитерская, частично виднеющаяся за широкой арочной дверью, находится в романтическом полумраке, словно некий скрытый подтекст пьесы.

Другое, куда меньшее по размерам сценическое пространство, находится в нише, где помещается крохотная спальня. Ниша обычно задернута занавеской с выцветшим рисунком в восточном стиле, изображающим золотое дерево с ярко-красными плодами и фантастическими птицами.

При поднятии занавеса две молодящиеся женщины средних лет, Долли и Бьюла, накрывают легкий ужин а-ля фуршет на двух принесенных из кондитерской столиках со столешницами из мрамора с серыми и розовыми прожилками и с изящно изогнутыми черными железными ножками. Обе они – жены мелких плантаторов, разодетые в безвкусные цветастые наряды.

Вдалеке слышится гудок поезда, в ответ на который в разных местах раздается собачий лай. Женщины замирают у столиков, а затем с резкими криками бросаются к арочной двери.

Долли. Коротыш!

Бьюла. Пёсик!

Долли. Скорый прибывает на станцию!

Бьюла. Быстрей туда, встречать поезд!

Тяжело шагая, появляются их мужья – грузные краснолицые мужчины в обтягивающей или мешковатой одежде и заляпанных грязью ботинках.

Коротыш. Я скормил «однорукому бандиту» сотню пятаков, а он выдал обратно только пять.

Пёсик. Наверное, несварение у него.

Коротыш. Поговорю-ка я с Джейбом насчет этих автоматов.

Мужчины выходят, раздается звук заведенного двигателя, который затем удаляется.

Долли. Похоже, у Джейба есть заботы поважнее, чем «однорукие бандиты» и бильярдные автоматы в кондитерской.

Бьюла. Сущая правда. Ходила я тут к доктору Джонни насчет Пёсика. У него снова сахар в моче. И, уже прощаясь, спросила у доктора, как прошла операция, та, что Джейбу Торренсу делали в Мемфисе. Ну, и…

Долли. И что же он ответил, Бьюла?

Бьюла. Самое ужасное, что только может сказать врач!

Долли. А именно?

Бьюла. Вообще ничего, ни единого словечка не произнес! Только взглянул на меня своими огромными темными глазами и головой покачал. Вот так!

Долли (с мрачным удовлетворением). Похоже, одним кивком он подписал Джейбу Торренсу смертный приговор.

Бьюла. Вот и я о том же подумала. По-моему, они его разрезали… (Умолкает, чтобы попробовать что-то со стола.)

Долли. И сразу обратно зашили! Так я слышала…

Бьюла. Не знала, что эти маслины с косточками!

Долли. А ты думала, они с начинкой?

Бьюла. Ну да. А где сестры Темпл?

Долли. Где ж им быть, по-твоему?

Бьюла. Шныряют где-нибудь наверху. Если Лейди их поймает, то покажет этим старым девам, где раки зимуют! Недаром же она итальянка!

Долли. Ха-ха, недаром! Верно сказано, дорогая… (Выглядывает за дверь на проезжающую машину.) Ну, я сама поразилась, когда поднялась наверх!

Бьюла. Наверх?

Долли. Наверх, и ты ведь тоже там была, потому как я тебя видела, Бьюла.

Бьюла. А я и не говорю, что не была там. Любопытство – оно в породе человеческой.

Долли. У них там отдельные спальни, и даже не рядом. Они в разных концах коридора, а вокруг сплошная темень и грязь! Знаешь, на что это походит? На окружную тюрьму! Богом клянусь, никогда бы не подумала, что так могут жить белые люди! Вот так штука…

Бьюла. Да и неудивительно. Ведь Джейб Торренс купил эту женщину.

Долли. Купил?

Бьюла. Да, купил, когда она была восемнадцатилетней девчонкой! Купил, причем дешево, потому что ее бросил с разбитым сердцем этот (резко поворачивает голову вслед проезжающей машине и продолжает) парень по фамилии Катрир… Ох, какой же он… м-м-м… красавчик был… А они встретились, и словно камень о камень – так и вспыхнуло! Да… Вспыхнуло…

Долли. Что-что?

Бьюла. Огонь! Ха… (Чиркает спичкой и зажигает свечу в одном из подсвечников. Слышатся нарастающие звуки мандолины. Последующий монолог должен произноситься как откровение, адресованное зрителям и всецело завладевающее их вниманием. Долли не остается в сценическом пространстве, и после нескольких первых предложений исчезает всякое восприятие диалога между персонажами.) Ну, было это давно, задолго до того, как вы с Пёсиком переехали в Двуречное графство. Хотя, может, что-то и слышали. Отец Лейди был макаронником из Италии, и когда он только-только сюда явился, то принес с собой лишь мандолину да обезьянку в зеленом бархатном костюмчике – ха-ха. Он играл в кабаках за четвертные и гривенники – еще до сухого закона… Его прозвали Итальяшкой, имени его никто не знал, вот и пристало к нему: Итальяшка да Итальяшка…

Долли (тихо). Ах-ха-ха…

Бьюла присаживается на стул и, чуть подавшись вперед, напряженно смотрит в зал, всецело завладевая вниманием зрителей. В ее интонациях грусть воспоминаний, и при первых признаках беспокойства публики она встает и выходит на авансцену. Этот монолог должен задать условную тональность всей постановке.

Бьюла. Подумать только, вот таким был папаша Лейди! Потом грянул сухой закон, и никто и ахнуть не успел, как Итальяшка принялся толкать из-под полы выпивку, будто всю жизнь только этим и занимался! Он по дешевке купил участок земли на северном берегу Лунного озера. Там проходило высохшее речное русло, а люди боялись, что однажды река снова хлынет туда, потому и отдали за бесценок… (Придвигает стул ближе к авансцене.) Разбил там сад, весь северный берег засадил виноградниками и фруктовыми деревьями. Потом понаставил беседок, маленьких таких деревянных белых беседок со столиками и скамейками, где можно было выпить и прочее… ха-ха! А весной и летом молодые парочки вроде нас с Коротышом захаживали туда, чтобы уединиться, ха-ха, да и не только! Ха-ха!.. Тогда в округе достать спиртное было негде, не то, что теперь. Нынче-то полметра сойди с дороги, свистни три раза, и тут же из кустов выскочит негр с бутылкой маисовой водки!

Долли. И то правда, ха-ха!

Бьюла. В то время по всей округе и вправду негде было взять выпивку, вообще нигде, только на винограднике у Итальяшки. И мы ходили к нему, попивали красное итальянское винишко в беседках, где откалывали такое… Вот помню, однажды в воскресенье старый доктор Тукер, тогдашний наш методистский пастор, чуть удар не схлопотал, когда с амвона распекал Итальяшку!

Долли. Господи, помилуй!

Бьюла. Да-да, мэм! В каждой белой беседке стояло по лампе, и тут, и там, одна за другой лампы эти гасли, когда парочки принимались миловаться…

Долли. Ой-ёй!..

Бьюла. И там можно было услышать преинтересные звуки – вскрики, плач, шепот, стоны, смешки… (Ее голос звучит тише из-за нахлынувших воспоминаний.) А потом одна за другой лампы снова зажигались, и Итальяшка с дочкой играли и пели итальянские песни… (Мандолина звучит громче, голос поет «Скажите, девушки, подружке вашей».) Но иногда Итальяшка принимался искать дочку, а та внезапно исчезала!

Долли. И где же она была?

Бьюла. Да с Дэвидом Катриром.

Долли. О-о! Ха-ха-ха…

Бьюла. …старшим братом Кэрол Катрир. Они с Лейди частенько прятались в саду, а старый папашка-Итальяшка все орал: «Лейди, Лейди!» И ни словечка в ответ, как бы долго и громко он ее ни звал…

Долли. Ну, сдается мне, нелегко откликнуться «Папа, я здесь!», когда тебя обнимает любимый!

Бьюла. Так вот, той весной, нет, попозже, летом это было… (Долли снова выходит из сценического пространства.) …Папашка-Итальяшка совершил роковую ошибку. Начал продавать выпивку неграм. А ревнители порядка зевать не стали. Нагрянули как-то ночью с баками горючего – а лето засушливое выдалось – да и запалили! Всё дотла сожгли: виноградники, беседки, деревья фруктовые. Мы с Коротышом были в танцзале на другом берегу озера и видели, как все заполыхало. Через десять минут весь северный берег превратился в море пламени, и оттуда по всему озеру разносился вой Итальяшки: «Пожар! Пожар! Пожар!» А то люди без него не знали, ведь все небо пылало багровым заревом, что твое красное вино! Ха-ха-ха… И ни одной пожарной машины, ни одной не выехало из пожарной части Двуречного графства! Бедный Итальяшка… Старикан схватил одеяло, бросился в сад в одиночку огонь тушить, да так и сгорел заживо… Да-да! Заживо сгорел…

Звуки мандолины обрываются на полутакте. Долли возвращается к столу выпить кофе.

Знаешь, о чем я иногда думаю?

Долли. Нет, о чем?

Бьюла. Я иногда думаю-гадаю, подозревает ли Лейди, что ее муж, Джейб Торренс, был вожаком ревнителей порядка в ту ночь, когда ее отца сожгли в виноградниках на берегу Лунного озера!

Долли. Бьюла Биннингс, от одной мысли об этом у меня кровь стынет в жилах! Как она могла двадцать лет прожить замужем за этим человеком, если бы знала, что тот сжег ее отца?

Вдалеке лает собака.

Бьюла. Могла, могла – ненавидя. Люди могут долго прожить бок о бок, ненавидя друг дружку. Приглядись – они же жадные до денег. Я всегда подмечаю: когда муж с женой друг дружку не любят, они становятся жадными до денег. Никогда такого не замечала? Конечно же, замечала. Немного нынче пар, что весь век живут душа в душу. Так вот, иные до того доходят, что еле-еле друг дружку переносят. Разве не так?

Долли. Истинная правда, прямо как из Писания!

Бьюла. Еле-еле друг дружку выносят, а некоторые и до этого не доходят. Знаешь, Долли Хэмма, похоже, половина мужей-самоубийц в нашем округе вовсе не наложила на себя руки, как утверждает судебный следователь!

Долли (искренне восхищаясь остроумием Бьюлы). Дорогая, ты думаешь, что это женушки спровадили их к праотцам?

Бьюла. Я не думаю, я знаю. Ведь есть же пары, Долли, где людей воротит и тошнит от одного вида, запаха или голоса спутника жизни еще до того, как они прокомпостируют обратный билет во время свадебного путешествия.

Долли. Верить не хочется, а приходится.

Бьюла. Но они держатся друг за дружку.

Долли. Верно, держатся.

Бьюла. И так год за годом, год за годом, копят деньги и всякое имущество, наживают себе богатство, уважение и положение везде – в городке, в округе, в столице. В церкви, куда ходят, в клубе, который посещают – везде-везде. И ни одна живая душа не ведает, что они моют руки, прикоснувшись к тому, чего только что касались пальцы благоверной или благоверного! Ха-ха-ха-ха!..

Долли. Бьюла, у тебя такой зловещий смех, что прямо жуть!

Бьюла (громче). Ха-ха-ха-ха! Но ты же знаешь, что это правда.

Долли (кивает зрителям). Да, правду она говорит.

Бьюла. Потом у кого-то… случается… рак или… или удар какой… или еще что-то… А другой или другая…

Долли. …забирает себе добычу?

Бьюла. В точку – забирает добычу! Боже ты мой, это надо видеть, как он или она расцветает. Новый дом, новая машина, новая одежда. Некоторые даже церковь меняют! Если это вдова, то заводит себе кавалера помоложе, а если вдовец, то начинает увиваться за какой-нибудь пташечкой, ха-ха-ха! Вот я так прямо и сказала Лейди сегодня утром, прежде чем она уехала в Мемфис, чтобы забрать Джейба домой: «Лейди, похоже, вы не откроете кондитерскую, пока Джейб окончательно не оправится после операции». А она отвечает: «Нельзя тянуть с открытием на такой долгий срок». Прямо так и сказала. Нельзя тянуть с открытием на такой долгий срок. Слишком много туда вложено. Там нужно все отремонтировать, заново отделать и открыть точно по расписанию в Страстную субботу. Почему? Да потому! Она знает, что Джейб вот-вот умрет, и хочет побыстрее навести в делах полный порядок!

Долли. Мысль ужасная, но верная. Почти все ужасные мысли – верные.

Женщины вздрагивают от внезапного смеха из задней части сцены. Освещение меняется, обозначая конец пролога.

Картина первая

Женщины оборачиваются и видят в арке между магазином и кондитерской Кэрол Катрир. Ей чуть за тридцать; Кэрол не назовешь хорошенькой, но она обладает какой-то странной неуловимой красотой, которая подчеркивается почти гротескным стилем наложения макияжа, коим танцовщица по имени Валли недавно поразила французскую и итальянскую богему. Лицо и губы напудрены до белизны, еще больше подчеркиваемой подведенными черным ресницами и накрашенными синим веками. Ее семья – одна из старейших и именитых в округе.

Бьюла. Похоже, кто-то не знает, что магазин закрыт.

Долли. Бьюла?

Бьюла. Что?

Долли. Вот ты можешь понять, зачем люди так размалевываются?

Бьюла. Некоторым нужно выпендриться – хоть тресни, а надо чем-то к себе внимание привлечь.

Долли. Уж мне такое внимание точно не нужно. Не надо мне его…

Во время этого диалога, достаточно громкого для того, чтобы Кэрол его слышала, она подходит к телефону-автомату и опускает монетку.

Кэрол. Дайте Тулейн 0370 в Новом Орлеане. Что? Ой, обождите минуточку.

По лестнице медленно, словно испытывая от появления Кэрол благоговейный страх, спускается Ева Темпл. Кэрол со звоном открывает кассу, берет несколько монет, возвращается и опускает их в телефон-автомат.

Бьюла. Она взяла деньги из кассы.

Ева проходит мимо Кэрол, как испуганный ребенок мимо клетки со львом.

Кэрол. Здравствуйте, Систер.

Ева. Я Ева.

Кэрол. Здравствуйте, Ева.

Ева. Здравствуйте… (Затем громким шепотом Бьюле и Долли.) Она взяла деньги из кассы.

Долли. Ой, да она делает все, что заблагорассудится, она ведь Катрир!

Бьюла. Т-ш-ш…

Ева. А что это она босиком?

Бьюла. Говорят, когда ее в последний раз арестовали на улице, она была в пальто на голое тело.

Кэрол (телефонистке). Жду. (Затем женщинам.) У меня каблук попал между прогнившими досками тротуара и сразу же сломался. (Поднимает руку, в которой держит туфли.) Говорят, что если утром сломаешь каблук, то до заката встретишь любовь всей своей жизни. Но когда я сломала каблук, уже стемнело. Может, это значит, что я встречу любовь своей жизни до рассвета. (У нее на удивление звонкий голос, как у ребенка. На лестничной площадке появляется Систер Темпл со старой вафельницей в руках.)

Систер. Это они?

Ева. Нет, это Кэрол Катрир!

Кэрол (в трубку). Пожалуйста, вызывайте еще, он, наверное, пьяный.

Систер проходит мимо нее так же, как Ева.

Иногда приходится долго пробираться между мебелью в гостиной…

Систер. Она опять вырядилась?

Ева. Угу!

Кэрол. Берти? Это Кэрол! Привет, дорогой! Ты обо что-то споткнулся? Я слышала грохот. Ну, выезжаю прямо сейчас, уже на шоссе. Все улажено, «пособие» получила при условии, что никогда не стану даже приближаться к Двуречному графству! Пришлось их немного пошантажировать. Явилась на ужин с накрашенными глазами в своем черном жакете с блестками, а Бетси Бу, невестушка моя, спросила: «Кэрол, ты на бал-маскарад собираешься?» А я отвечаю: «Ой, нет, собираюсь прокатиться с ветерком по шоссе отсюда до Мемфиса, как в те времена, когда я тут жила». Так вот, дорогой, она пулей вылетела из столовой и вернулась с чеком, на котором еще чернила не высохли! Я буду получать чеки каждый месяц, покамест стану держаться подальше от Двуречного графства… (Весело смеется.) Как Джеки? Дай ему Бог здоровья, крепко поцелуй его за меня. Ой, милый, мчусь прямо к тебе, даже попутчиков подсаживать не буду, разве что тебе кого-нибудь привезти! Встретимся в баре «Свет звезд», прежде чем он закроется, или если я уж совсем бессовестно опоздаю, то выпью с тобой кофейку в «Будильнике» до того, как закроются на день все ночные забегаловки… Я… Берти? Берти? (Неуверенно смеется и вешает трубку.) Так, посмотрим, что еще… (Достает из кармана пальто револьвер и направляется к прилавку, чтобы зарядить его.)

Ева. Что она ищет?

Систер. У нее спроси.

Ева (приближаясь). Кэрол, что вы ищете?

Кэрол. Патроны для револьвера.

Долли. У нее нет разрешения на ношение оружия.

Бьюла. У нее и водительских прав нет.

Кэрол. Если я кого-то встречу, он не застанет меня врасплох.

Долли. Надо сообщить об этом шерифу Талботту, когда он вернется со станции.

Кэрол. Вот вы ему и сообщите, дамочки. Я его уже предупредила, что если он еще хоть раз попытается остановить меня на шоссе, я его пристрелю…

Бьюла. Когда у кого-то неприятности с законом…

Ее прерывает панический визг Евы, тотчас подхваченный Систер. Обе сестры кое-как взбегают на лестничную площадку. Долли тоже вскрикивает и отворачивается, закрыв руками лицо. В магазин входит темнокожий колдун. Его лохмотья пестро украшены множеством талисманов и амулетов из ракушек, костей и перьев. Его иссиня-черная кожа покрыта нарисованными белой краской магическими знаками.

Долли. Выведите его, выведите, он сглазит моего ребенка!

Бьюла. Ой, тише ты, Долли…

Долли бросается на лестничную площадку вслед за сестрами Темпл. Колдун приближается, быстро и неразборчиво что-то бормоча беззубым ртом, издавая звуки, похожие на шелест сухой травы на ветру. В его вытянутой вперед дрожащей руке что-то зажато.

Это же просто безумный старик-колдун с Синей горы. Он не сглазит твоего ребенка.

Когда темнокожий появляется под софитом, звучит примитивная музыка или короткое соло ударных. Бьюла вслед за Долли поднимается на площадку.

Кэрол (очень звонким и чистым голосом). Идите сюда, дядюшка, дайте-ка взглянуть, что тут у вас. А, какая-то косточка. Нет, не хочу ее касаться, она еще не чистая, на ней еще кусочки мяса.

Женщины издают возгласы отвращения.

Да, знаю, это птичья грудная кость, но она еще тронута тлением. Пусть подольше полежит на голом камне под дождем и солнцем, пока не выгорят все остатки тления и не смоются прочь. И тогда из нее выйдет добрый амулет для белой магии, а сейчас она годится только для черной, дядюшка. Так что унесите ее и сделайте, как я сказала…

Темнокожий благодарно кланяется и медленно шаркает в сторону двери.

Эй, дядюшка Плезент, прокричи нам клич Чоктоу.

Темнокожий останавливается в кондитерской.

Он наполовину Чоктоу и знает клич этого племени.

Систер Темпл. Не давайте ему здесь орать!

Кэрол. Ну же, дядюшка Плезент, ты же знаешь этот клич!

Она снимает пальто, присаживается на подоконник справа и сама заводит клич. Темнокожий запрокидывает голову и завершает его: это череда лающих звуков, все более высоких и напряженно-громких. Женщины на площадке пятятся все дальше наверх. И в этот момент, словно вызванный этим кличем, в магазин заходит Вэл. Это молодой человек лет тридцати, обладающий некоей дикой красотой, будто бы родственной звучащему кличу. Он не в джинсах и не в футболке, на нем мешковато сидящие темные саржевые брюки, лоснящиеся от долгой носки. Сразу бросается в глаза куртка из змеиной кожи с белыми, черными и серыми переливами. В руке он держит испещренную надписями гитару.

Кэрол (глядя на молодого человека). Спасибо, дядюшка…

Бьюла. Эй, ты, старик! Чоктоу! Колдун! Черномазый! Валил бы ты отсюда, а? А то нам вниз спуститься надо.

Кэрол протягивает темнокожему доллар, тот выходит, кудахча себе под нос. Вэл придерживает дверь, пропуская в магазин Ви Талбот т, грузную, рыхлую женщину чуть за сорок. Она пишет маслом картины в стиле примитивизма и держит в руках одну из своих работ.

Ви. Зацепилась юбкой за дверцу «шевроле» и, боюсь, порвала ее.

Женщины спускаются в магазин. Короткие приветствия, все внимание сосредоточено на Вэле.

Тут темно, или у меня зрение садится? Весь день писала, картину закончила за десять часов, лишь прерывалась на несколько минут, чтобы выпить кофе, а потом опять за работу, пока перед глазами ясно. Думаю, на этот раз у меня получилось. Но устала так, что еле на ногах стою. Ничто так не выматывает, как эта работа, устает не то чтобы тело, но внутри вся словно выжатая. Понимаете, о чем я? Внутри вся выжатая. Да, но зато! Чувствуешь, что что-то совершила, когда заканчиваешь работу, а иногда… такой подъем! Как поживаете, Долли?

Долли. Хорошо, миссис Талботт.

Ви. Отлично. А вы, Бьюла?

Бьюла. О, вроде бы неплохо.

Ви. По-прежнему почти ничего не вижу. А это кто там? (Показывает на стоящую у окна фигуру Кэрол. Повисает многозначительное молчание. Ви внезапно восклицает.) Ой! А я-то думала, что ее родня выставила ее из округа…

Кэрол издает еле слышный и немного грустный смешок. Вновь переводит взгляд на Вэла, когда идет в кондитерскую.

Джейб и Лейди вернулись?

Долли. Коротыш и Пёсик уехали на станцию их встречать.

Ви. А-а, значит, я вовремя. Принесла свою новую картину, на ней еще краски не высохли. Решила, что Лейди захочет повесить ее в спальне Джейба на время, пока он восстанавливается после операции, поскольку после того, как посмотришь смерти в глаза, людям хочется вспомнить о чем-то духовном. А? Да! Это вознесение Святого Духа…

Долли (глядя на холст). Вы голову не пририсовали.

Ви. Голова – это вспышка света, она так мне привиделась.

Долли. А что это с вами за молодой человек?

Ви. Ах, извините. Так устала, что позабыла о приличиях. Это мистер Вэлентайн Зевьер. Это миссис Хэмма и миссис… Простите, Бьюла, все время вашу фамилию забываю.

Бьюла. Прощаю. Меня зовут Бьюла Биннингс.

Вэл. А это куда девать?

Ви. Ах да, это шербет. Я решила, что Джейбу надо будет съесть что-нибудь легкое и необременительное, вот и прихватила вазочку с шербетом.

Долли. А с каким?

Ви. С ананасным.

Долли. Ой, обожаю ананасный. Надо бы его в холодильник поставить, пока не подтаял.

Бьюла (заглядывая под прикрывающую вазочку салфетку). Боюсь, слишком поздно.

Долли. Ой, уже растаял?

Бьюла. До жижицы.

Ви. Ах, какая незадача. Давайте все-таки поставим его на лед, может, загустеет.

Женщины продолжают разглядывать Вэла.

Где холодильник?

Бьюла. В кондитерской.

Ви. А я думала, что Лейди ее закрыла.

Бьюла. Закрыла, но холодильник остался.

Вэл заходит в кондитерскую.

Ви. Мистер Зевьер не из наших краев. Прошлым вечером у него во время грозы сломалась машина, и я позволила ему переночевать в камере для задержанных. Он ищет работу, и я решила привести его к Лейди и Джейбу, поскольку, если Джейб не сможет больше работать, им наверняка понадобится помощник в магазине.

Бьюла. Отличная мысль.

Долли. Угу.

Бьюла. Что ж, тогда проходите. Похоже, они со станции не сразу отправились домой.

Долли. Может, это и не скорый был.

Бьюла. А, может, они заглянули куда-нибудь по дороге, чтобы Коротыш купил выпить.

Долли. Ну да… К Руби Лайтфут.

Они проходят мимо Кэрол и скрываются из виду. Кэрол встает и проходит в магазин, рассматривает Вэла с откровенным, почти детским любопытством. Тот не обращает на нее внимания, всецело занятый починкой пряжки от ремня перочинным ножом.

Кэрол. Что вы там чините?

Вэл. Пряжку.

Кэрол. Ребята вроде вас вечно что-то чинят. Туфлю мне не почините?

Вэл. А что с туфлей?

Кэрол. Почему вы делаете вид, что не помните меня?

Вэл. Трудно вспомнить человека, с которым никогда не встречался.

Кэрол. Тогда почему вы так испугались, когда увидели меня?

Вэл. Разве?

Кэрол. Мне на секунду показалось, что вы убежите.

Вэл. При виде женщины я могу прибавить шагу, но вот бежать вроде не приходилось… Вы мне свет загораживаете.

Кэрол (делая шаг в сторону). Ой, извините. Так лучше?

Вэл. Спасибо…

Кэрол. Боитесь, что донесу?

Вэл. Что-что?

Кэрол. Что донесу? Нет, я не стукачка. Но если надо, то смогу доказать, что я вас знаю. Это было на Новый год в Новом Орлеане.

Вэл. Мне бы плоскогубцы…

Кэрол. На вас была эта куртка, а на руке – кольцо в форме змеи с рубином.

Вэл. Никогда у меня не было кольца в форме змеи с рубином.

Кэрол. А с изумрудом?

Вэл. Не было у меня кольца в форме змеи ни с рубином, ни с изумрудом, ни с чем…

Начинает негромко насвистывать, глядя в сторону.

Кэрол (чуть улыбаясь). Тогда, может, в форме дракона с изумрудом, бриллиантом или рубином. Вы нам сказали, что это подарок одной женщины-остеопата, которую вы встретили как-то на жизненном пути. И что как только вы оказываетесь на мели – неважно, где вы или давно ли с ней виделись – то даете ей телеграмму за счет получателя, а эта дама-остеопат высылает вам перевод на двадцать пять долларов с одной и той же припиской: «Люблю. Когда вернешься?» А в качестве доказательства, хотя в эту историю было нетрудно поверить, достали из бумажника последнюю из таких нежных телеграмм. (Запрокидывает голову и негромко смеется. Вэл еще больше отворачивается, поглощенный починкой пряжки.) Мы прошли за вами через пять заведений, прежде чем познакомились, а я к вам первая подошла. Я шагнула к стойке, у которой вы примостились, тронула вас за рукав и спросила: «Из чего у вас куртка?» А когда вы ответили, что из змеиной кожи, я сказала: «Жаль, что не сказали до того, как я ее коснулась». А вы ответили: «Может, это вас научит не распускать руки». Было за полночь, и я основательно нагрузилась. Помните, что я вам тогда сказала? «А что, черт возьми, остается делать в этом мире – только вцепиться во что-то и держать, пока пальцы не обломаешь!» Такого я раньше никогда не говорила и даже не думала, но потом поняла, что сказала самую что ни на есть истину. Что еще остается в этом мире – только вцепиться и держать, пока пальцы не обломаешь… А вы меня окатили отрезвляющим взглядом. По-моему, вы слегка мне кивнули, потом взяли гитару и начали петь. А спев, пустили шляпу по кругу. Когда туда бросали купюры, вы свистели. Мы с моим двоюродным братом Берти положили в шляпу пять долларов, вы просвистели пять раз, а потом присели к нам за столик выпить джина с тоником. Еще показывали автографы на гитаре… Пока все правильно?

Вэл. Почему вы из кожи вон лезете, чтобы доказать, что я вас знаю?

Кэрол. Потому что хочу познакомиться с вами поближе! Прокатиться с вами ночью и зажечь.

Вэл. А что такое «зажечь»?

Кэрол. О, вы разве не знаете? Это когда садитесь в машину, немного выпиваете, потом катаетесь, останавливаетесь, танцуете под музыкальный автомат, потом еще чуток выпиваете, еще чуть-чуть катаетесь, останавливаетесь и снова танцуете под музыкальный автомат, потом бросаете плясать и просто пьете и катаетесь, а затем тормозите и только пьете, после чего, наконец, и пить бросаете…

Вэл. А что дальше?

Кэрол. А там уже зависит от погоды и того, с кем зажигаете. Если ночь ясная, то расстилаете одеяло среди надгробий на Кипарисовой горе – это местное кладбище, – а если ночь ненастная, вот как сегодня, то, понятное дело, отправляетесь в мотель где-нибудь на перекрестке магистралей…

Вэл. Я так и подумал. Но такие катания не по мне. Пить до упаду, курить травку и спать с кем попало – это для двадцатилетних ребятишек, а мне сегодня стукнуло тридцать, так что я свое откатал. (Поднимает на нее свои темные глаза.) Я уже не первой молодости.

Кэрол. В тридцать – очень даже первой, хочется верить! Мне вот двадцать девять!

Вэл. Не-ет, если с пятнадцати лет крутишься на этой чертовой карусели – к тридцати молодость кончается!

Берет гитару и начинает петь «Райские травы».

Что день, все бродил я по райской траве,

И солнце сияло ввыси в синеве.

По райской траве я гулял, что ни ночь,

И звезды неслись одинокие прочь.

А после на землю судьба привела,

И матушка с криком меня родила.

Бреду по земле я и ночи, и дни,

Но райские травы все ж помнят ступни,

Но райские травы все ж помнят ступни[1].

Кэрол достает из кармана пальто бутылку бурбона и протягивает Вэлу.

Кэрол. Спасибо. Просто чудесно. Поздравляю вас с днем рождения, Змеиная Кожа, от души поздравляю.

Она вплотную придвигается к Вэлу. Входит Ви и резко бросает:

Ви. Мистер Зевьер не пьет.

Кэрол. Ах, простите-извините!

Ви. Вели бы вы себя поприличнее, ваш отец бы не лежал парализованным!

Звук остановившейся снаружи машины. Женщины с криками бегут вниз. Входит Лейди, кивнув женщинам и придерживая дверь, чтобы впустить Джейба и других мужчин. Здоровается с женщинами, бормоча что-то невнятное, словно от усталости даже говорить не может. На вид ей от тридцати пяти до сорока пяти, но фигура у нее моложаво-стройная. Лицо напряженное. Она из тех, кто в юности пережил сильное эмоциональное потрясение. При волнении с ней может случиться истерика. Голос у нее зачастую визгливый, и все тело напряжено. Но в периоды спокойствия к ней снова возвращается девичья мягкость, и она выглядит лет на десять моложе.

Лейди. Входи, Джейб. Нас тут целая депутация встречает. И даже стол накрыли.

Входит Джейб, сухопарый старик с по-волчьи вытянутым, желтовато-серым лицом. Женщины поднимают дурацкий галдеж.

Бьюла. Глядите-ка, кто к нам приехал!

Долли. Да это Джейб!

Бьюла. Не подумала бы, что он болен. Похоже, он в Майями отдыхал. Полюбуйтесь, какой у него замечательный цвет лица!

Долли. В жизни его таким здоровяком не видела!

Бьюла. Кого это он обдурить задумал? Ха-ха-ха! Только не меня!

Джейб. Уф-ф… Господи… Как же я… устал…

Неловкое молчание. Все жадно смотрят на нервно покашливающего умирающего старика с напряженной волчьей улыбкой на лице.

Коротыш. Слышишь, Джейб, мы тут скормили твоим «одноруким бандитам» уйму мелочи.

Пёсик. А бильярдный автомат раскалился, как ствол пистолета.

Коротыш. Ха-ха.

На лестнице появляется Ева Темпл и визгливо зовет сестру.

Ева. Систер! Систер! Систер! Кузен Джейб приехал!

Наверху громкий топот и крики.

Джейб. Господи…

Ева бросается к нему, резко останавливается и принимается плакать.

Лейди. Ой, да прекрати ты, Ева Темпл! Что вы там делали наверху?

Ева. Не могу сдержаться, как же я рада его видеть, как же отрадно снова увидеть нашего дорогого, благословенного кузена Джейба!

Систер. Где Джейб, где наш драгоценный Джейб? Где наш бесценный кузен?

Ева. Да вот же он, Систер!

Систер. Ой, да будет благословенна жизнь твоя. Поглядите-ка, какой у него румянец, а?

Бьюла. Вот и я ему то же самое сказала, что он как будто в Майями побывал и загорел под флоридским солнцем, ха-ха!

Все предыдущие реплики произносятся очень быстро, накладываясь друг на друга.

Джейб. Ни под каким солнцем я не загорал. Вы все меня извините, но пойду-ка я праздновать свое возвращение наверх, в постель, потому как я – будто выжатый лимон. (С трудом ковыляет к подножию лестницы, Ева и Систер, всхлипывая и прижимая к глазам платки, следуют за ним.) Вижу, здесь кое-какие перемены случились. Так-так. Так-так. С чего это тут оказался обувной отдел? (Мгновенно становится враждебным, словно у них с женой это в порядке вещей.)

Лейди. У нас в магазине всегда не хватало света.

Джейб. Поэтому ты перенесла обувной отдел еще дальше от окна? Разумно. Очень логичное решение, Лейди.

Лейди. Джейб, ты же знаешь, я тебе говорила: мы тут установим лампы дневного света.

Джейб. Так-так. Так-так. Ладно. Завтра позову черномазых, чтобы помогли переместить обувной отдел обратно к окошку.

Лейди. Делай, что хочешь, это твой магазин.

Джейб. Угу. Угу. Рад, что напомнила.

Лейди резко отворачивается. Джейб поднимается по ступенькам, Коротыш и Пёсик за ним. Женщины сбиваются в кружок и перешептываются. Лейди устало опускается на стоящий у стола стул.

Бьюла. Не сойти ему больше по этой лестнице.

Долли. Никогда, дорогая.

Бьюла. Его уже в предсмертный пот бросает! Заметила, как бросает?

Долли. И желтый весь, как масло, пожелтел, прямо как…

Систер всхлипывает.

Ева. Систер! Систер!

Бьюла (подойдя к Лейди). Лейди, похоже, вам не очень хочется говорить на эту тему, но мы с Пёсиком очень волнуемся.

Долли. И мы с Коротышем тоже.

Лейди. Насчет чего?

Бьюла. Насчет операции, которую Джейбу сделали в Мемфисе. Она прошла успешно?

Долли. Или не очень?

Лейди смотрит на них невидящими глазами. Все женщины, кроме Кэрол, обступают ее, сгорая от любопытства.

Систер. Для хирургического вмешательства было уже поздно?

Ева. Разве оно не удалось?

Этажом выше раздается громкий размеренный стук.

Бьюла. Мне сказали, что оно уже и не требовалось.

Долли. Мы верим, что все не так безнадежно.

Ева. Верим и молим Бога, что не так безнадежно.

У всех на лицах еле заметные невольные улыбки. Лейди обводит их взглядом, потом, слегка ошарашенная, издает еле слышный смешок, вскакивает из-за стола и шагает к лестнице.

Лейди (словно на бегу). Извините, мне надо наверх, меня Джейб зовет. (Поднимается по лестнице, женщины смотрят ей вслед.)

Кэрол (внезапно громко нарушая молчание). Если уж о стуках, то у меня мотор постукивает. Вот так: тук-тук-тук. Я спрашиваю: кто там? Не знаю, то ли я с кем-то из умерших предков переговариваюсь, то ли мотор вот-вот вывалится, и я останусь одна посреди ночи на пустынном шоссе. Вы смыслите в механизмах? Уверена, что смыслите. Может, сделаете одолжение и немножко прокатитесь со мной? Сможете услышать, как стучит?

Вэл. У меня нет времени.

Кэрол. Чем же вы заняты?

Вэл. Жду, чтобы поговорить о работе в этом магазине.

Кэрол. Я вам работу предлагаю.

Вэл. Мне нужна работа, за которую платят.

Кэрол. А я вам заплачу.

Женщины громко перешептываются на заднем плане.

Вэл. Может, завтра как-нибудь.

Кэрол. Мне нельзя тут ночевать. Мне нельзя оставаться в этом округе до утра.

Шепот становится громче. Отчетливо слышится слово «развратная». Кэрол – не поворачивая головы и широко улыбаясь:

Что это они обо мне судачат? Не слышите, что эти бабы обо мне болтают?

Вэл. Да ладно вам…

Кэрол. Вот вовсе и не ладно! Что они там говорят? Что я развратная?

Вэл. Если не хотите, чтобы о вас болтали, тогда зачем такой макияж? Зачем вы?..

Кэрол. …Выпендриваюсь?

Вэл. Что-что?

Кэрол. А я показушница! Хочу, чтобы на меня обращали внимание, таращились, слышали, чуяли мое присутствие. Хочу, чтобы все знали – я живу! А вы разве не хотите, чтобы все знали, что вы живете?

Вэл. Я просто хочу жить, и мне плевать, знают об этом или нет.

Кэрол. Тогда зачем вы играете на гитаре?

Вэл. А зачем вы устраиваете цирк?

Кэрол. Верно – по той же причине.

Вэл. У нас разные дорожки… (Он все время отодвигается от Кэрол, но та не отстает от него. Она говорит настойчиво, упорно и не терпя возражений.)

Кэрол. В свое время я была так называемой «ушибленной Христом» реформисткой. Знаете, что это? Нечто вроде легкой формы эксгибиционизма… Я агитировала, произносила речи, писала письма против истребления чернокожих в нашем округе. Мне казалось, что нельзя заставлять их умирать от пеллагры или от голода, если долгоносик, цветоед или сильные дожди губят урожай хлопка. Я пыталась добиться открытия бесплатных больниц, ухлопала на это все деньги, которые мне оставила мама. А когда случился суд над Уилли Макги, которого отправили на электрический стул за непозволительные отношения с белой шлюхой (ее голос звучит, как страстное заклинание), я подняла шум. Натянула на себя мешок из-под картошки и отправилась пешком в законодательное собрание штата. Дело было зимой. Я шагала босиком в холщовом мешке, чтобы выразить персональный протест губернатору штата. О, думаю, что с моей стороны это было отчасти проявлением эксгибиционизма, но не только. Было там и что-то еще. И знаете, сколько я прошла? Девять километров от городской черты. На меня орали, улюлюкали, в меня даже плевали! И так на каждом шагу. А потом арестовали. Догадайтесь, за что? За бродяжничество в непристойном виде! Да-да, именно так обвинение и звучало – «бродяжничество в непристойном виде», поскольку было заявлено, что надетый мной мешок из-под картошки не является пристойным одеянием… Ну, все это было довольно давно, и теперь я больше не реформистка. Я просто «непристойная бродяжка». И я показываю всем этим сукиным детям, насколько непристойной может быть такая бродяжка, если она вкладывает в это всю душу – вот как я! Ладно, я рассказала вам свою историю показушницы. А теперь сделайте мне доброе дело. Сядьте в мою машину и отвезите меня на Кипарисовую гору. Там послушаем, как разговаривают мертвецы. Там, на Кипарисовой горе, они щебечут, как птички, но говорят одно лишь слово: «жить». Они твердят: «Жить, жить, жить, жить, жить!» Только это они и знают, только такой совет и могут дать. Просто жить. (Открывает дверь.) Просто! Все очень просто…

Уходит. Голоса женщин звучат громче, выделяясь из мерного, неразборчивого бормотания как шипение гусей.

Голоса женщин. Нет, не выпивка! Наркотики!

– Она точно ненормальная!

– Блюстители порядка предупредили ее отца и брата, чтобы и духу этой Кэрол не было в нашем округе!

– Совершенно опустилась!

– Да, развратница!

– Развратница!

Словно не в силах вынести это шипение, Вэл внезапно подхватывает гитару и выходит из магазина. Одновременно с этим на лестничной площадке появляется Ви Талботт и зовет его.

Ви. Мистер Зевьер! Где мистер Зевьер?

Бьюла. Ушел, дорогая.

Долли. Вот так-то, Ви. Был прекрасный кандидат на спасение, да и того переманила оппозиция.

Бьюла. Он уехал на Кипарисовую гору с этой девицей… Катрир.

Ви (спускаясь). Если бы некоторые женщины постарше подавали достойный пример, то молодежь вела бы себя поприличнее!

Бьюла. Это вы о ком?

Ви. О тех, кто устраивает пьянки и напивается так, что не различает, где свой муж, а где чужой. И о тех, кто прислуживает в церкви и в то же время играет в карты по воскресеньям…

Бьюла. Вот уж хватит! Теперь мне ясно, откуда все эти грязные сплетни идут!

Ви. Я лишь повторяю то, что слышу от других, а на попойках этих сроду не бывала!

Бьюла. Не бывали и не будете! Вы – общеизвестная зануда и брюзга, профессиональная лицемерка!

Ви. Я пытаюсь улучшить нравы! А вы на ваших пьянках усугубляете их падение! Иду, иду обратно наверх! (Бежит наверх.)

Бьюла. Что ж, рада, что высказала ей все прямо в глаза. Лопнуло мое терпение, чтобы выносить такое лицемерие. Долли, давай поставим в холодильник то, что может испортиться, да пойдем отсюда. Никогда мне так тошно не было!

Долли. О господи! (Задерживается у лестницы и кричит.) Короты-ы-ы-ыш! (Берет тарелки и уходит.)

Систер. Эти женщины – прямо отбросы какие-то.

Ева. Родня этой Долли на Синей горе – сплошь голытьба всякая. Вот Лолли Такер мне рассказывала, что ее престарелый папаша сидит на крыльце босой и хлещет пиво прямо из ведра! Давай цветы возьмем – у алтаря поставим.

Систер. Да, а в приходских записях отметим как пожертвование Джейба.

Ева. Я еще и бутерброды с оливками возьму. Пригодятся для чаепития у викария.

Долли и Бьюла проходят через магазин.

Долли. У нас еще есть время собраться тесным кругом.

Бьюла (кричит). Пёсик!

Долли. Коротыш! (Быстро выходят из магазина.)

Ева. На крыльце босой сидит?

Систер. И пиво прямо из ведра хлещет!

Уходят, взяв зонты и прочее. Мужчины спускаются по лестнице.

Шериф Талботт. Сдается мне, что Джейб отдаст концы еще до того, как вызреет урожай.

Коротыш. Никогда он здоровым не выглядел.

Пёсик. А сейчас и того хуже.

Идут к двери.

Шериф Талботт. Ви!

Ви (с лестничной площадки). Тише ты. Надо было поговорить с Лейди о том молодом человеке, а при Джейбе нельзя, потому как он думает, что еще сам сможет работать.

Шериф Талботт. Так, пошли, хватит дурить.

Ви. По-моему, надо дождаться, пока этот парень вернется.

Шериф Талботт. Осточертело мне видеть, как из тебя лезет всякая дурь, как только к нам в округ заявится очередной бродяга.

Громкий звук клаксона. Ви выходит на улицу вслед за мужем. Звук отъезжающей машины. Вдалеке лают собаки, освещение постепенно гаснет, указывая, что проходит какое-то время.

Картина вторая

Двумя часами позже в тот же вечер. Пейзаж за большим окном тускло подсвечен виднеющейся сквозь тучи луной. Взлетает и смолкает явный и чистый девичий смех Кэрол, затем слышен звук быстро отъезжающей машины.

Вэл входит в магазин до того, как стихают звуки мотора, где-то на дороге лает собака. Вэл бормочет себе под нос «Господи боже!», подходит к столу, стирает с губ и с лица губную помаду бумажной салфеткой, берет в руки гитару, которую оставил на прилавке.

Звуки шагов на лестнице. На площадке появляется Лейди во фланелевом халате; она вздрагивает от холода. Нетерпеливо щелкает пальцами, и старая собака Белла, хромая, спускается вместе с ней. Не замечая Вэла, сидящего в темном углу, проходит к телефону у лестницы. В ее хриплом и резком голосе слышится отчаяние.

Лейди. Аптеку дайте! Знаю, что там закрыто, это миссис Торренс, у меня тоже закрыто, но тут больной только-только после операции, да-да, срочный вызов. Разбудите мистера Дубинского, звоните, пока не ответит, срочный вызов! (Пауза. Ругается по-итальянски себе под нос, затем вслух.) Как же хочется сдохнуть, сдохнуть, сдохнуть…

Вэл (негромко). Нет, не надо, Лейди.

Она ахает, оборачивается и видит Вэла. Не выпуская из руки трубку, со звоном открывает кассу и что-то оттуда выхватывает.

Лейди. Что вы тут делаете? Знаете же, что закрыто!

Вэл. Я увидел свет, дверь была не заперта, вот я и вернулся.

Лейди. Видите, что у меня в руке? (Поднимает над кассой револьвер.)

Вэл. Собираетесь меня пристрелить?

Лейди. И не сомневайтесь, мистер, если не провалите отсюда!

Вэл. Вам не о чем беспокоиться, Лейди, я вернулся, чтобы гитару забрать.

Лейди. Гитару?

Вэл с мрачным видом приподнимает гитару.

Та-ак…

Вэл. Меня привела сюда миссис Талботт. Я был тут, когда вы вернулись из Мемфиса, разве не помните?

Лейди. А-а-а… Ах, да… И все время здесь были?

Вэл. Нет. Уходил, а потом вернулся.

Лейди (в трубку). Просила же звонить, пока не ответит! Давайте, звоните, звоните! (Вэлу.) Уходили, а потом вернулись?

Вэл. Да.

Лейди. Зачем?

Вэл. Вы знаете девушку, которая тут была?

Лейди. Кэрол Катрир?

Вэл. Она сказала, что у нее сломалась машина, и попросила починить.

Лейди. Починили?

Вэл. Машина у нее не ломалась, ничего у нее не ломалось… То есть у нее самой что-то сломалось, но в другом смысле…

Лейди. А что у нее сломалось?

Вэл. Голова – она во мне ошиблась.

Лейди. Это как?

Вэл. Она решила, что у меня на лбу написано «Кобель и жеребец».

Лейди. Она что-что решила?.. (Внезапно в трубку.) Ой, мистер Дубинский, простите, что разбудила, но я только что привезла мужа из Мемфиса, из больницы, и где-то забыла коробочку с люминалом… Он мне нужен до зарезу! Три ночи не спала, вся разваливаюсь, слышите, разваливаюсь вся, три ночи не спала, надо снотворное выпить. Слушайте, если не хотите потерять клиентку, пришлите хоть сколько-нибудь. Тогда сами принесите, черт вас подери, извините за выражение! Потому что я вот-вот рухну! (Швыряет трубку.) Чтоб ты… Господи! Всю аж трясет! Тут холод, как в морозильнике, сама не знаю почему, тепло здесь вообще не держится. Может, потолки слишком высокие или еще что, ну вот не держится тепло, и все тут… Так что вам нужно? Мне надо наверх.

Вэл. Вот, накиньте.

Снимает куртку и протягивает ей. Она не сразу ее берет, испытующе смотрит на него, потом медленно принимает куртку и внимательно ее разглядывает и ощупывает, водя пальцами по змеиной коже.

Лейди. Из чего это она сделана? Похоже на змеиную кожу.

Вэл. Ну да, именно из нее.

Лейди. И зачем вы носите куртку из змеиной кожи?

Вэл. А она вроде визитки. Меня так и зовут – Змеиная Кожа.

Лейди. И кто же вас так зовет?

Вэл. Ну люди в барах, там, где я работаю… Но с этим покончено. Завязал я с этим делом.

Лейди. Так вы что же – артист?

Вэл. Пою и играю на гитаре.

Лейди. Да? (Надевает куртку, словно примеривая.) И вправду теплая.

Вэл. Это от тепла тела.

Лейди. Горячая у вас, наверное, кровь.

Вэл. Верно.

Лейди. Ну и что, скажите на милость, вы у нас ищете?

Вэл. Работу.

Лейди. Хлыщи вроде вас не работают.

Вэл. Что значит «хлыщи вроде меня»?

Лейди. Те, что на гитаре играют и треплются, какие они теплокровные.

Вэл. Но это правда. У меня температура всегда на пару градусов выше нормальной, как у собаки. Для меня она в самый раз, как и для собаки, это верно.

Лейди. Ха!

Вэл. Не верите?

Лейди. Мне нет причины вам не верить, и что с того?

Вэл. Да так, ничего…

Лейди вдруг тихонько смеется. Лицо Вэла медленно расплывается в теплой улыбке.

Лейди. Необычный вы человек, это уж точно! Как вы тут оказались?

Вэл. Проезжал здесь вчера вечером, и распредвал у меня забарахлил, вот и застрял. Пошел к окружной тюрьме, чтобы поспать и от дождя укрыться. Миссис Талботт разрешила переночевать на койке в камере для задержанных и сказала, что, если я дождусь вашего возвращения, вы, возможно, дадите мне работу помощника в магазине, у вас же муж болеет.

Лейди. Ага… Ну это она ошиблась… Если и возьму помощника, то из местных, не могу же я нанять нездешнего… в куртке из змеиной кожи и с гитарой… у которого температура, как у собаки! (Запрокидывает голову и смеется мягким смехом, начинает снимать куртку.)

Вэл. Оставьте.

Лейди. Нет, сейчас мне пора идти, да и вам тоже…

Вэл. А мне некуда идти.

Лейди. Ну у всех свои заботы, и у вас тоже.

Вэл. Вы какой национальности?

Лейди. Что это вы спрашиваете?

Вэл. Похоже, вы иностранка.

Лейди. Я дочь итальяшки-бутлегера, которого сожгли здесь, в его же саду! Забирайте куртку…

Вэл. Как вы своего отца назвали?

Лейди. А что?

Вэл. «Итальяшка-бутлегер»?

Лейди. Его сожгли живьем в собственном саду! И что с того? Тут эту историю все знают.

Джейб стучит в пол.

Мне надо идти, меня зовут.

Она выключает свет над прилавком, и в этот момент Вэл принимается тихонько напевать «Райские травы», подыгрывая себе на гитаре. Внезапно умолкает и выпаливает:

Вэл. Я в электрике разбираюсь.

Лейди жалостливо смотрит на него.

Могу любую работу на подхвате выполнять. Лейди, мне сегодня стукнуло тридцать, и с прежней жизнью я завязал. (Пауза. Вдали лают собаки.) Жил в распутстве, но сам я не распутник. А все из-за нее. (Приподнимает гитару.) Моя спутница жизни! Смывает с меня грязь, словно водой, если что-то ко мне пристанет… (Тихонько наигрывает, загадочно улыбаясь.)

Лейди. А что там на ней за надписи?

Вэл. Автографы музыкантов, с которыми я пересекаюсь то тут, то там.

Лейди. Можно посмотреть?

Вэл. Включите свет, вон там, у себя над головой.

Она включает над прилавком лампочку под зеленым абажуром. Вэл нежно, как ребенка, протягивает вперед гитару. Голос у него проникновенный и нежный.

Видите вот это имя? Ледбелли?

Лейди. Ледбелли?

Вэл. Величайший из людей, игравших на двенадцатиструнной гитаре! Играл так, что разжалобил сердце губернатора Техаса, и тот выпустил его из тюрьмы… А вот это видите? Оливер, Кинг Оливер? Его имя бессмертно, Лейди. Величайший трубач со времен Архангела Гавриила…

Лейди. А это что за имя?

Вэл. Вот это? Оно тоже бессмертно. Имя Бесси Смит сияет среди звезд! Ее убил Джим Кроу, Джим Кроу вместе с Джоном Ячменное Зерно ее убили, но это совсем другая история… А вот это имя видите? И оно бессмертно!

Лейди. Фэтс Уоллер? Оно тоже сияет среди звезд?

Вэл. Да, тоже сияет среди звезд…

Ее голос звучит так же проникновенно и задушевно, их охватывает нежность, они придвигаются друг к другу, их разделяет лишь гитара.

Лейди. Опыт торговли есть у вас?

Вэл. Всю жизнь что-то кому-то продаю.

Лейди. Как и все остальные. Рекомендации имеются?

Вэл. Есть вот… письмишко одно.

Достает из бумажника сложенное письмо в потертом конверте, вместе с ним уронив на пол фотографии и разные карточки. Мрачно протягивает Лейди письмо и нагибается, чтобы подобрать рассыпавшиеся предметы, пока она внимательно изучает рекомендацию.

Лейди (медленно читает). «Этот парень проработал в моей автомастерской три месяца. Работник хороший, прилежен, честен, но любит поговорить, из-за чего мне пришлось его уволить, но хочется, чтобы… (Подносит бумагу ближе к свету.) Вы его… наняли. Искренне ваш…»

Вэл мрачно смотрит на нее, моргая глазами.

Да-а-а… Ничего себе рекомендация!

Вэл. Там так и написано?

Лейди. А вы разве не знали?

Вэл. Нет, он же заклеил конверт.

Лейди. Ну такая рекомендация не очень-то вам поможет.

Вэл. И вправду толку мало.

Лейди. Однако…

Вэл. Что?

Лейди. То, что о вас говорят, не очень-то много значит. В размерах обуви разбираетесь?

Вэл. Вроде бы да.

Лейди. Что означает «75 Д»?

Вэл таращит глаза и медленно качает головой.

75 – это длина, семь с половиной, а Д – полнота, самая большая. Как менять товар, знаете?

Вэл. Да, товар в магазине обменять смогу.

Лейди. На получше или на похуже? Ха-ха! Так… (Пауза.) Так… Видите помещение вон там, за арочной дверью? Это кондитерская, сейчас она закрыта, но скоро снова откроется, и я постараюсь сделать ее центром ночной жизни, чтобы туда заходили после кино. Заново там все обустрою и переоборудую. У меня все спланировано. (Говорит взволнованно, словно сама с собой.) По стенам и по потолку – искусственные ветви цветущих фруктовых деревьев! Как в весеннем саду! У отца был сад на Лунном озере. Часть его он засадил виноградником. У нас там стояло пятнадцать маленьких беседок, увитых виноградной лозой, с маленькими столиками… Мы продавали итальянское вино и контрабандное виски, а еще пиво. А они всё спалили! Отец там заживо сгорел…

Джейб стучит еще громче, хриплый голос кричит: «Лейди!» У входной двери появляется фигура и зовет: «Миссис Торренс!»

А-а, это снотворные таблетки принесли. (Подходит к двери.) Спасибо, мистер Дубинский, простите, что пришлось вас побеспокоить, извините, что…

Мужчина что-то бормочет и уходит. Она закрывает дверь.

Да пошел ты к черту, старый ублюдок… (Возвращается с пакетиком.) Вас никогда бессонница не мучает?

Вэл. Я могу спать или не спать, сколько захочу.

Лейди. Правда?

Вэл. Могу спать на цементном полу или шагать двое суток, причем сна ни в одном глазу. Могу задержать дыхание на три минуты и при этом не отключиться. Я как-то поспорил на десять долларов, что смогу продержаться, и выиграл! Еще могу целый день не ходить по малой нужде.

Лейди (пораженно). Вы это серьезно?

Вэл (непринужденно, словно для него это обычное дело). Серьезно. Как-то раз меня посадили за бродяжничество, заковали в кандалы и привязали к столбу, а я простоял там весь день и ни разу не справил малую нужду, чтобы показать этим сукиным детям, из какого я теста.

Лейди. Теперь понятно, что имел в виду хозяин автомастерской, когда написал, что вы любите поговорить. Ну а что еще вы умеете? Расскажите-ка о своем таланте владеть собой!

Вэл (улыбаясь). Ну говорят, что женщина может покорить мужчину. А я могу покорить женщину.

Лейди. Какую?

Вэл. Любую женщину о двух ногах.

Лейди (внезапно запрокидывает голову и добродушно смеется. Вэл по-детски ей улыбается). Ну здесь масса женщин о двух ногах, которые бы захотели проверить ваше заявление на прочность.

Вэл. Я сказал, что могу, но не сказал, что хочу.

Лейди. Не беспокойтесь, молодой человек. Я из тех женщин о двух ногах, которых не надо убеждать в силе ваших талантов.

Вэл. Нет, я со всем этим завязал.

Лейди. А что так? Укатали вас?

Вэл. Не укатали. Просто опротивело.

Лейди. Ах, опротивело, вот как?

Вэл. Говорю вам, Лейди, людей покупают и продают, как туши в мясной лавке.

Лейди. Ничего нового вы мне не открыли.

Вэл. Вы, может, думаете, что в этом мире много-много всяких разных людей? Но, Лейди, люди делятся всего на два вида – кого покупают, и кто покупает! Хотя нет… есть еще один вид…

Лейди. Это какой же?

Вэл. Те, на ком еще клеймо не проставлено.

Лейди. Проставят, и еще как.

Вэл. Для начала меня изловить надо.

Лейди. Ну тогда вам лучше не задерживаться в нашем округе.

Вэл. Знаете, есть такая птица без лапок, которая не может нигде присесть, и ей приходится всю жизнь проводить в полете? Это правда. Я однажды такую видел, она умерла и упала на землю. Была она светло-голубого цвета, а тельце у нее было маленькое, вроде вашего мизинчика, да-да, вроде мизинчика, а сама такая легкая, как перышко. А крылья широкие, но прозрачные, под цвет неба, и сквозь них все видно. Это называется защитной окраской. Камуфляжем. На фоне неба таких птиц не видно, и поэтому ястребы не могут их поймать, они их не замечают в высоком голубом небе у самого солнца!

Лейди. А если день пасмурный?

Вэл. А если пасмурный, то они залетают так высоко, что проклятым ястребам их не достать. Но у этих птиц совсем нет лапок, и всю жизнь они летают, а по ночам спят на волнах ветра, вот так расправляют крылья и парят, когда другие птицы складывают крылья и спят на деревьях… (Негромко начинает звучать музыка.) Они спят на ветру и… (Его взгляд становится мягким и пустым, он берет гитару и подыгрывает музыке.) …никогда не садятся на землю, разве что перед смертью!

Лейди. Хотела бы я стать такой птицей.

Вэл. И я тоже, да и многие другие – чтобы никогда не жить в грязи!

Лейди. Если вам доведется найти на земле такую погибшую птицу, покажите ее мне, потому как мне кажется, что вы все сочиняете про таких птиц. Потому что мне думается, что ни одно живое существо не может быть таким свободным. Покажите мне одну из таких птиц, и я скажу: «Да, это совершенное творение Господне!» Я отдала бы магазин со всеми товарами, лишь бы стать такой крохотной птичкой небесного цвета… За одну ночь, чтобы спать на волнах ветра и парить!.. Парить под звездами…

Джейб стучит в пол. Лейди переводит взгляд на Вэла.

Потому что я сплю с сукиным сыном, который купил меня на дешевой распродаже, и за пятнадцать лет не видела ни одного хорошего сна, ни одного… Ой, черт! Сама не знаю, зачем я душу изливаю первому встречному… Вот… (Со звоном открывает кассу.) Возьмите доллар и идите поешьте в круглосуточной закусочной у шоссе. Утром возвращайтесь, загружу вас работой. Начнете здесь продавцом, а когда заново откроется кондитерская, ну может, и там на что сгодитесь… Дверь сама защелкнется!.. Но сначала давайте-ка проясним ситуацию.

Вэл. Какую ситуацию?

Лейди. Ваши таланты меня не интересуют, да и вы сами интересуете меня не больше, чем трава на ветру. Если это ясно, то мы сработаемся, а если нет – то вам же хуже!.. Я, конечно, понимаю, что вы с приветом, но тут много таких, у кого привет еще больше, а они знай себе свободно разгуливают, а иногда еще и высокое положение занимают. Запомните – со мной никаких финтов и выкрутасов. А теперь идите поешьте, вы проголодались.

Вэл. Можно я ее здесь оставлю? Подругу жизни? (Это он о гитаре.)

Лейди. Оставьте, если хотите.

Вэл. Спасибо, Лейди.

Лейди. Не за что.

Он подходит к двери, вдалеке яростно лает собака. Вэл с улыбкой оборачивается к Лейди.

Вэл. Я ничего о вас не знаю, кроме того, что вы добрая, я таких добрых редко встречал! Буду у вас работать на совесть, честно и без волынок. А что до вашей бессонницы – так я знаю, как это поправить. Меня одна остеопатша научила, как слегка помассировать шею и хребет – и спишь глубоким, здоровым сном. Ну спокойной ночи.

Он удаляется. Проходит несколько секунд. Лейди запрокидывает голову и смеется звонко и весело, как ребенок. Затем оборачивается и во время опускания занавеса с изумленным выражением лица берет гитару и пробегает по ней пальцами.

Действие второе

Картина первая

В магазине днем несколько недель спустя. Стол и стул отнесены в кондитерскую. Лейди вешает телефонную трубку. Вэл стоит за входной дверью. Поворачивается и входит. На улице упряжка мулов пытается вытащить на обледеневшую дорогу большой грузовик. Голос темнокожего: «Взя-а-а-ли!»

Вэл (подходя справа к окну). Вчера ночью грузовик с прицепом сполз в кювет. Шесть мулов пытаются вытянуть его обратно… (Смотрит в окно.)

Лейди (выходит справа из-за прилавка). Мне только что на вас пожаловались, мистер, и серьезно пожаловались. Женщина говорит, что, не будь она вдовой, ее муж пришел бы и выбил из вас душу.

Вэл (шагнув к ней). Да? Невысокая такая, с розовыми волосами?

Лейди. С розовой заколкой в волосах?

Вэл. Да нет, с розовыми волосами. Невысокая, в клетчатом пальто с вот такенными пуговицами.

Лейди. Я говорила с ней по телефону. Насчет своей внешности она не распространялась, но сказала, что вы вели себя фамильярно. Я спросила: «В чем? В разговоре или в поведении?» А она отвечает: «И в том, и в другом!» Вот этого-то я и боялась, когда на прошлой неделе вас предупредила, чтобы тут никаких выкрутасов.

Вэл. Эта невысокая женщина с розовыми волосами купила у меня открытку-валентинку, а я всего-то и сказал, что меня зовут Валентин. А через несколько минут пришел темнокожий мальчишка и вручил мне валентинку с какой-то припиской. Похоже, я ее еще не выбросил… (Находит открытку и протягивает подошедшей Лейди. Та читает и яростно рвет открытку в клочья. Вэл закуривает сигарету.)

Лейди. Вместо подписи – поцелуй накрашенных губ! Вы не ходили на свидание?

Вэл. Нет, мэм. Потому-то она и пожаловалась. (Бросает на пол спичку.)

Лейди. Поднимите спичку.

Вэл. В сержанты хотите податься?

Нарочито аккуратно поднимает спичку и выбрасывает за дверь. Лейди следит за его движениями. Вэл возвращается к ней ленивой походкой.

Лейди. Вы и перед ней так расхаживали?

Вэл (у прилавка). Это как?

Лейди. Вот так – с оттяжкой, с оттяжечкой!

Вэл внимательно смотрит на нее добродушно-растерянным взглядом.

И стояли рядом с ней вот так же? Так же близко? В такой же, такой же… позе?

Вэл. В какой?

Лейди. Да в как бы намекающей!

Вэл. На что?

Лейди. На то, с чем вы, по вашим словам, завязали… На… Черт, да вы сами знаете, о чем я… Зачем, вы думаете, я дала вам для работы темный костюм?

Вэл (грустно). Угу… (Вздыхает и снимает синюю куртку.)

Лейди. Зачем это вы ее снимаете?

Вэл. Возвращаю вам костюм. Пойду в кладовку брюки переодену. (Протягивает ей куртку и шагает к нише.)

Лейди. Эй! Простите меня! Слышите? Я ночью плохо спала. Эй, я же извинилась! Слышите? (Она заходит в нишу, тотчас же возвращается с гитарой Вэла. Тот за ней.)

Вэл. Отдайте гитару, Лейди. Вы все время ко мне придираетесь, а я так стараюсь!

Лейди. Я ведь извинилась. Хотите, чтобы я встала на колени и башмаки вам лизала?

Вэл. Просто гитару отдайте.

Лейди. Я не придираюсь. Я вами довольна, честно!

Вэл. Что-то не заметно.

Лейди. У меня нервы на пределе. (Протягивает руку.) Ну мир?

Вэл. То есть я не уволен и можно остаться?

Они по-мужски жмут друг другу руки. Она протягивает ему гитару. Наступает молчание.

Лейди. Понимаете, мы друг друга не знаем, мы… мы… только… знакомимся…

Вэл. Это точно, как пара животных, которые обнюхиваются…

Воображаемая картина смущает ее. Он подходит к прилавку, облокачивается на него и ставит гитару на пол.

Лейди. Ну не то чтобы так, но…

Вэл. Мы не знаем друг друга. А как люди друг друга узнаю́т? Раньше я думал, что по прикосновению.

Лейди. Как это?

Вэл. Ну касаясь друг друга.

Лейди (отходя и садясь на стул для примерки обуви справа от окна). Ой, в смысле – прижимаясь?

Вэл. Но потом мне стало казаться, что это делает людей совсем уж чужими, да-да, совсем чужими…

Лейди. Тогда как, по-вашему, люди узнаю́т друг друга?

Вэл (садясь на прилавок). Ну отвечая на ваш вопрос, я бы сказал: никто никогда никого не узнаёт! Все мы приговорены к пожизненному одиночному заключению в собственной шкуре! Понимаете, Лейди? Говорю вам, это правда, и нам нужно глядеть ей в глаза. Мы приговорены отбывать пожизненное в собственной шкуре, в одиночке, пока не умрем!

Лейди (встает и подходит к нему). Нет, я не то чтобы оптимистка, но с такими печальными словами не соглашусь!

Они по-детски грустны и печальны. В магазине становится темно. Лейди садится на стул справа от прилавка.

Вэл. Вот послушайте! Ребенком я жил у Ведьминой заводи. Родню мою разметало по свету, как перья на ветру, и я был там один, круглый год охотился, ставил капканы и скрывался от властей. И все это время, находясь в одиночестве, я чувствовал, что чего-то жду.

Лейди. Чего?

Вэл. А чего ждем мы все? Что произойдет хоть что-нибудь, и жизнь обретет смысл… Сейчас уже и не вспомнить того ощущения, много времени прошло, но ждал я будто бы ответа на вопрос. Словно задашь его и ждешь ответа, но то ли вопрос не тот, то ли задан не тому человеку – ответа нет. Разве все останавливается, когда не получаешь ответа? Нет, жизнь продолжается, как будто ответ уже дан. Проходят дни и ночи, а ты все ждешь от кого-то ответа и живешь, словно его получил. А потом… ну… потом…

Лейди. И что потом?

Вэл. Получаешь в ответ вранье, отговорку.

Лейди. И что это за отговорка?

Вэл. Не притворяйтесь, что не знаете – знаете ведь!

Лейди. Любовь?

Вэл (кладя руку ей на плечо). Вот это и есть вранье. Оно многих одурачило, кроме нас с вами, это истинная правда, Лейди, уж поверьте.

Лейди задумчиво смотрит на Вэла, а тот продолжает говорить, сев на табурет у прилавка.

Когда мне было четырнадцать, я у заводи встретил девушку. И в тот день меня не покидало чувство, что если я еще немного потолкаю лодку багром по заводи, то наткнусь на то, чего так долго ждал!

Лейди. И девушка, встреченная вами на заводи, и была тем самым ответом?

Вэл. Она заставила меня так подумать.

Лейди. И как ей это удалось?

Вэл. Выбежав голышом из своей хижины. Я в своей плоскодонке тоже сидел в чем мать родила. Она немного постояла на ярком солнце, и тело ее лучилось светом, как небеса. Вы видели, какие раковины изнутри перламутрово-белые? Вот и кожа у нее была такой же. Господи, помню, как с плауна вспорхнула птица, отбросила крыльями тень на тело девушки, а потом пропела одну-единственную высокую чистую ноту. Девушка будто бы ждала этого сигнала, она повернулась ко мне, улыбаясь, а потом вернулась в хижину…

Лейди. А вы за ней?

Вэл. Да, за ней, за ней, как хвост за птицей! Думал, она даст мне ответ на мой вопрос, я все ждал, но потом уже не знал, тот ли это ответ, да и вопрос уже не казался проще, чем ответ, и…

Лейди. И что?

Вэл. В пятнадцать лет я уехал из Ведьминой заводи. Когда издох мой пес, я продал лодку и ружье… Подался в Новый Орлеан в этой самой куртке из змеиной кожи… И очень скоро узнал, что почем.

Лейди. И что же вы узнали?

Вэл. Что надо продавать что-то еще, кроме змеиной кожи и других шкурок, которые я добывал на заводи. И покатился под горку! Вот он ответ…

Лейди. Нет, это не ответ!

Вэл. Ладно, тогда вы ответьте!

Лейди. Ответа я не знаю, знаю лишь, что скатывание по наклонной – не ответ, только и всего. Если бы думала, что это и есть ответ, то взяла бы пистолет Джейба или морфий, и тогда…

В магазин влетает женщина.

Женщина. Мне срочно надо позвонить!

Лейди. Давайте звоните.

Женщина подходит к телефону и опускает монетку. Лейди идет в кондитерскую. Вэлу:

Принесите мне из холодильника бутылочку кока-колы.

Вэл идет направо. Во время громких и частых криков женщин Лейди и Вэл выглядят задумчивыми, словно под впечатлением от недавнего разговора. Одну-две минуты невдалеке раздаются настойчивые гудки автомобильного клаксона.

Женщина (в трубку). Усадьбу Катриров, дайте усадьбу Катриров, пожалуйста! Дэвида Катрира или его жену, все равно, кого!

С улицы вбегает Бьюла.

Бьюла. Лейди, Лейди, где Лейди? Там Кэрол Катрир…

Женщина. Тише, прошу вас! Я как раз звоню ее брату насчет нее!

Лейди садится за столик в кондитерской.

(В трубку.) С кем я говорю? Хорошо! Звоню насчет вашей сестры, Кэрол Катрир. Она сигналит у автозаправки «Красная корона», гудит и гудит там без умолку, потому что мой муж велел заправщикам не обслуживать ее машину, а она все гудит и гудит. Там уже огромная толпа. Мистер Катрир, я думала, что вы с вашим отцом порешили навсегда выставить эту девицу из Двуречного графства, мы все это так понимаем.

Звук клаксона.

Бьюла (возбужденно и одобрительно). Хорошо! Хорошо! Скажите ему, если…

Входит Долли.

Долли. Она вышла из машины и…

Бьюла. Т-с-с!

Женщина. Ну, я просто хотела вам сообщить, что она снова в городе, снова шумит и буянит, а мой муж, владелец заправки «Красная корона», уже звонит…

Долли выходит на улицу и смотрит по сторонам.

…шерифу, так что если Кэрол сегодня арестуют, то не говорите, что я не предупредила вас, мистер Катрир.

Звук клаксона.

Долли (вернувшись). Да, хорошо! Вот так!

Бьюла. Где она, куда она направилась?

Женщина. И лучше побыстрее. Да. Сочувствую вам, вашему отцу и миссис Катрир, но Кэрол у нас ничего не получит, мы просто отказываемся ее обслуживать, она не… Алло? Алло? (С грохотом вешает трубку.)

Бьюла. И что он? Приедет за ней?

Долли. Звоните шерифу!

Бьюла снова выходит на улицу. Вэл возвращается с бутылкой кока-колы, протягивает ее Лейди и облокачивается на музыкальный автомат.

Долли выходит к Бьюле.

Что вообще происходит?

Бьюла (с улицы). Гляди-ка, гляди-ка, ее с заправки выталкивают.

Увлеченные происходящим, они забывают о Лейди. Невнятные выкрики продолжаются. Невысокая женщина с автозаправки выбегает на улицу.

Долли. А где Кэрол?

Бьюла. Заходит в аптеку «Белая звезда»!

Долли снова вбегает в магазин и бросается к телефону.

Бьюла (обращаясь к Лейди). Лейди, дайте мне слово, что, если эта девка Катрир явится сюда, вы ее не обслужите! Слышите?

Лейди. Нет.

Бьюла. Это как? Вы откажетесь ее обслуживать?

Лейди. Я не могу никому отказать в обслуживании.

Бьюла. Очень хотелось бы знать почему?

Долли. Т-с-с! Я звоню.

Бьюла. Кому звонишь, Долли?

Долли. В аптеку «Белая звезда»! Хочу убедиться, что мистер Дубинский откажется обслуживать эту девку! (Найдя монетку и опустив ее.) Дайте звезду «Белая аптека». То есть… (Топает ногой.) …аптеку «Белая звезда»! От волнения ум за разум заходит!

Лейди протягивает кока-колу Вэлу. Бьюла стоит у окна.

Занято там. Она еще не вышла?

Бьюла. Нет, пока что в «Белой звезде»!

Долли. Может, там ее не обслужат.

Бьюла. Дубинский павиана краснозадого обслужит, если тот положит на прилавок гривенник и во что-нибудь лапой ткнет!

Долли. Я точно знаю, что, когда она в прошлый раз полчаса просидела в кафе «Синяя птица», официантки так к ней и не подошли!

Бьюла. Тут другое дело. Они же местные!

Долли подходит к прилавку.

Отсюда никого не выдавишь бойкотом, пока все не станут заодно. Мне Лейди только что сказала, что обслужит ее, если та зайдет.

Долли. Не сделает она этого.

Бьюла. Да ты сама спроси! Лейди сказала, что обслужит!

Лейди (встает, поворачивается к женщинам и кричит). Нет, черт подери, нет! Не стану я ей отказывать в обслуживании, из-за того что она вам не нравится! К тому же меня очень радует, что эта оторва дает своему братцу прикурить! (После этой вспышки возвращается к прилавку.)

Долли. Тише! (В трубку.) Мистер Дубинский! Это Долли Хэмма, жена мистера Пёсика Хэмма!

В дверь тихо входит Кэрол.

Хочу спросить, Кэрол Катрир у вас в аптеке?

Бьюла (предостерегающе). Долли!

Кэрол. Нет, не в аптеке.

Долли. Что?

Кэрол. Она здесь.

Бьюла идет в кондитерскую.

Долли. Ой!.. Ничего-ничего, мистер Дубинский, я… (Неистово бросает трубку и идет к двери.)

Молчание, во время которого все смотрят на девушку со своих мест в магазине. Она всю ночь ехала в открытой машине: волосы в беспорядке, лицо раскраснелось, глаза лихорадочно сверкают. Она ведет себя, как загнанный зверь, отчаянно, но бесстрашно.

Лейди (мрачно и негромко). Здравствуйте, Кэрол.

Кэрол. Здравствуйте, Лейди.

Лейди (язвительно-сердечно). А я-то думала, что вы в Новом Орлеане, Кэрол.

Кэрол. Да, была. Вчера вечером.

Лейди. Быстро же вы вернулись.

Кэрол. Всю ночь гнала.

Лейди. В такую грозу?

Кэрол. У меня ветром крышу с машины сорвало, но я не остановилась.

Она пристально смотрит на Вэла, тот нарочито не обращает на нее внимания, ставит бутылку из-под кока-колы на стол.

Лейди (с нарастающим нетерпением). Что-нибудь дома случилось, кто-нибудь заболел?

Кэрол (рассеянно). Нет. Насколько мне известно, нет, да я бы и не узнала, если бы что-то стряслось, они… Можно присесть?

Лейди. Ну конечно.

Кэрол (подходит к стулу у прилавка и садится). Они мне платят, чтобы я держалась отсюда подальше, так что и не узнала бы…

Молчание. Вэл нарочито медленно проходит мимо нее и скрывается в нише.

Похоже, у меня температура, наверное, пневмония начинается, все вокруг плывет…

Снова молчание, слышно лишь шипящее перешептывание Бьюлы и Долли у двери магазина.

Лейди (немного раздраженно). Вам что-нибудь нужно?

Кэрол. Все как в тумане…

Лейди. Кэрол, я спросила: не нужно ли вам чего?

Кэрол. Извините!.. Да…

Лейди. И что именно?

Кэрол. Не беспокойтесь, я подожду.

Из ниши выходит Вэл в синей куртке.

Лейди. Чего подождете, чего вы подождете? Не надо вам ничего ждать, просто скажите, что нужно, и если у меня есть, я подам!

Звонит телефон.

Кэрол (рассеянно). Спасибо… нет…

Лейди (Вэлу). Возьмите трубку.

Долли что-то неразборчиво шипит на ухо Бьюле.

Бьюла (вставая). Просто хочу подождать и увидеть, обслужат ее или нет.

Долли. Она только что сказала, что да!

Бьюла. Все равно подожду!

Вэл (в трубку). Да, сэр, здесь. Передам. (Вешает трубку, затем говорит Лейди.) Ее брат узнал, что она здесь, и едет за ней.

Лейди. Ноги Дэвида Катрира не будет в этом магазине!

Долли. Ой-ой!

Бьюла. В свое время Дэвид Катрир был ее возлюбленным.

Долли. Помню, ты говорила.

Лейди (внезапно оборачиваясь к женщинам). Бьюла! Долли! Что вы там шипите, как гусыни? (Выходит из-за прилавка.) Отчего бы вам не пойти в… «Синюю птицу»… Кофейку горячего выпьете и поболтаете!

Бьюла. Похоже, нам тут дают от ворот поворот.

Долли. Никогда не задерживаюсь там, где меня не привечают, а если меня где-то не привечают, то в жизни туда не вернусь!

Выходят, хлопнув дверью.

Лейди (после паузы). Зачем вы сюда пришли?

Кэрол. Кое-что передать.

Лейди. Мне?

Кэрол. Нет.

Лейди. Тогда кому?

Кэрол пару секунд мрачно смотрит на Лейди, затем переводит взгляд на Вэла.

Ему? Ему?

Кэрол чуть кивает.

Ладно, передавайте что нужно.

Кэрол. Это… очень личное. Можно мне поговорить с ним наедине?

Лейди снимает с крючка шаль.

Лейди. Ой, да ради бога! От плантации вашего братца десять минут езды на небесно-голубом «кадиллаке», подаренном ему богатенькой женой. Так вот, он едет сюда, но в магазин я его не впущу. Я не хочу, чтобы он даже ручки дверной коснулся. Я знаю, что вы хотите передать, и парень этот знает, так что ничего личного в том нет. Только скажу, что парень этот не продается! Так, пойду на шоссе поджидать небесно-голубой «кадиллак». Как замечу его, распахну дверь и заору, и когда заору – чтобы вы пулей отсюда вылетели! Ясно вам?

ПРИМЕЧАНИЕ: Вышеозначенная сцена немного затянута, это можно исправить, играя ее живо и быстро. Также неплохо обозначить переход между сценой Лейди и Вэла и последующей групповой сценой.

Лейди хлопает за собой дверью. Грохот закрываемой двери усиливает наступающее молчание. Вэл ведет себя не то чтобы враждебно, но нарочито равнодушно. Это говорит о некоей отстраненности, а также о нежелании ввязываться в чужие проблемы. Он держит гитару с благоговейной сосредоточенностью и тихонько берет на ней аккорд. Девушка пристально смотрит на Вэла, тот высвистывает ноту и подтягивает струну, не глядя на девушку. Поскольку за этой сценой следует эмоциональная сцена между Лейди и Дэвидом, ее нужно играть в более низкой тональности. Важно, чтобы Вэл не казался грубым по отношению к Кэрол, их диалог должен походить на разговор двух одиноких детей.

Вэл (негромко, занятый своим делом). Вы сказали моей нанимательнице, что хотите мне что-то передать, верно, мисс? И что же сказать хотите?

Кэрол (встает и нерешительно подходит к Вэлу. Он свистит и подтягивает струну). Вы просыпали пепел на новый синий костюм.

Вэл. Вы это хотели мне сказать?

Кэрол (отступая на шаг). Нет. Нет, это просто повод к вам прикоснуться. А передать хочу…

Вэл. Что?

Начинается гитарная музыка.

Кэрол. Что очень хотелось бы держать что-то в руках так же бережно, как вы держите гитару. Хотелось бы так же нежно и трепетно обнять вас! (Роняет руку ему на колено, которым он опирается на табурет у стойки.) Потому что вы – вы моя мечта!

Вэл. (Отставляет гитару и делает шаг в ее сторону. Говорит с ней не грубо, а скорее недоверчиво оттого, что прошел долгий путь от романтического восторга от подобных признаний до постепенно развившегося неверия в них.) Кого вы пытаетесь обдурить, кроме себя? К вам мужчина прижмется, так вы и рассыплетесь. (Берет ее за руку и опускает рукав.) Это что? Запястье с суставом? Больше похоже на веточку, которую я двумя пальцами сломаю… (Небрежным, но аккуратным движением берет ее за воротник пальто и открывает шею. Проводит пальцем по вене.) Девочка, да вы же вся прозрачная, я все жилки вижу. Придавит вас мужчина, так вы сломаетесь, как щепка…

Музыка медленно умолкает.

Кэрол (пристально смотрит на него, пораженная таким отношением). Забавно… И прямо в точку. Акт любви – это такая боль! И все же, я терплю и боль, и опасность, лишь бы уйти от одиночества хоть на несколько минут. А опасность в том, что родов я не вынесу.

Вэл. Ну тогда улетай, птичка, улетай, пока крылья не обломались. (Снова занимается гитарой.)

Кэрол. Почему я вам не по нутру?

Вэл (оборачиваясь). Мне все по нутру, пока не начнут лезть в душу.

Кэрол. А чем я вам дорожку перешла? Разве я стукнула кому, увидев на вас часы своего двоюродного брата?

Вэл (начинает снимать часы). Вы ни единому моему слову не поверите, но я вам всю правду сказал. Мне тридцать лет, и я завязал и с вашей компанией, и с заведениями, куда вы хаживаете. С клубом «Место встреч», баром «Свет звезд», «Музыкальной шкатулкой» и прочими ночными кабаками. Вот (протягивает ей часы), возьмите этот швейцарский хронометр, показывающий время, день недели, месяц и бредовые лунные фазы. До них я ничего не крал, а когда их украл, то понял, что мне пора завязывать, так что теперь верните их Берти… (Берет ее за руку и пытается вложить часы ей в ладонь, стараясь разжать пальцы. Она плачет, но с яростью смотрит ему в глаза. Он шумно вдыхает и с силой пускает часы по полу.) Вот мой ответ вам и всем, с кем вы там шуры-муры крутите!

Кэрол (сбрасывая пальто). Ни с кем я не кручу! Думала, с вами смогу закрутить… (Музыка обрывается.) Вы здесь в опасности, Змеиная Кожа. Вы сняли куртку, кричавшую: «Я вольный и одинокий!», и надели красивенькую синюю робу заключенного!.. Прошлой ночью я снова проснулась с мыслью о вас. Всю ночь гнала, чтобы предупредить вас об опасности… (Прижимает к губам дрожащую руку.) Хотела передать вам предупреждение! И надеялась, что вы меня услышите и дадите увезти себя отсюда, пока… пока еще не поздно.

Распахивается дверь. С криками вбегает Лейди.

Лейди. Там ваш брат идет, выметайтесь! Сюда я его не пущу!

Кэрол, всхлипывая, подбирает пальто и идет в кондитерскую. Вэл шагает к двери.

Заприте дверь! Не пускайте его в магазин!

Кэрол, всхлипывая, опускается на стул у столика. Лейди взбегает по лестнице на площадку, одновременно в магазин входит Дэвид Катрир. Это высокий мужчина в охотничьем костюме. Он почти так же красив, как и в молодости, но что-то исчезло. В его облике – сила пленника, командующего другими пленниками. В лице и во взгляде – та же отчаянная и неестественная жестокость, с которой Лейди воспринимает мир.

Дэвид. Кэрол?

Вэл. Она там. (Кивает в сторону полутемной кондитерской, куда ушла девушка.)

Дэвид (идя в кондитерскую). Кэрол!

Та поднимается и выходит на освещенную часть сцены.

Ты нарушила договор.

Кэрол чуть кивает, пристально глядя на Вэла.

(Резко.) Ладно, я отвезу тебя домой. Где твое пальто?

Кэрол бормочет что-то нечленораздельное, пристально глядя на Вэла.

Где ее пальто, где пальто моей сестры?

Вэл нагибается, поднимает уроненное Кэрол пальто и протягивает Дэвиду. Тот набрасывает его на плечи Кэрол и с силой толкает ее к входной двери. Вэл отходит в сторону.

Лейди (внезапно и резко). Подождите, пожалуйста!

Дэвид смотрит на площадку и замирает, когда Лейди сбегает вниз.

Дэвид (тихо и хрипло). Как… дела, Лейди?

Лейди (поворачиваясь к Вэлу). Вэл, выйдите.

Дэвид (обращаясь к Кэрол). Кэрол, подожди меня в машине.

Открывает дверь сестре, та оглядывается на Вэла с отчаянием во взгляде. Вэл быстро проходит через кондитерскую. Звук закрываемой двери. Кэрол легонько кивает, словно в ответ на мучительный вопрос, и выходит из магазина. Пауза.

Лейди. Я тебе однажды сказала, чтобы ты никогда здесь не появлялся.

Дэвид. Я за сестрой приехал… (Поворачивается, словно собираясь уйти.)

Лейди. Нет, обожди!

Дэвид. Боюсь сестру одну оставлять на дороге.

Лейди. Я должна тебе сказать то, чего раньше никогда не говорила. (Подходит к нему. Дэвид поворачивается к ней, затем отступает в сторону.) Тем летом, когда ты меня бросил, я носила под сердцем твоего ребенка.

Молчание.

Дэвид. Я… не знал.

Лейди. Нет-нет, я тебе не писала ни записки, ни письма – гордячка была, гордость имела. Но носила под сердцем твое дитя в то лето, когда ты меня бросил, когда вместе с виноградником сожгли отца, а ты, ты умыл руки и открестился от дочки итальяшки-бутлегера… (Она задыхается и умолкает, яростно взмахивает рукой, стараясь продолжить.) А потом… женился на… светской девице, которая отстроила твою родовую усадьбу и нарожала тебе… (Переводит дух.) …здоровеньких детишек…

Дэвид. Я… не знал.

Лейди. Ну а вот теперь знаешь, теперь знаешь. Тем летом, когда ты меня бросил, я носила под сердцем твоего ребенка, но лишилась его, и вместе с ним из меня ушло сердце!

Дэвид. Я… не знал.

Лейди. Потом я хотела умереть, но смерть не приходит, когда ее зовешь! Тогда мне хотелось умереть, но я выбрала нечто вроде смерти. Ты себя продал. А я продала себя. Тебя купили, и меня купили. Ты нас обоих сделал продажными шлюхами!

Дэвид. Я… не знал.

Мандолина еле слышно наигрывает «Скажите, девушки, подружке вашей».

Лейди. Но все это было давно. Я отчего-то поехала туда вечером несколько дней назад – на берег озера, где был отцовский виноградник. Помнишь, помнишь виноградник моего отца?

Дэвид пристально смотрит на нее. Она отворачивается.

Не помнишь? Даже этого не помнишь?

Дэвид. Лейди, я… другого ничего и не помню…

Лейди. Как отец играл на мандолине, как мы с ним пели в винограднике?

Дэвид. Да, другого ничего и не помню…

Лейди. «Неблагодарное сердце»! «Словно роза»! Мы прятались, а отец все звал: «Лейди! Лейди!» (Поворачивается.) А как я могла ответить, когда мы целовались! (Резко и шумно вдыхает, глаза широко раскрыты, ладонь прижата ко рту, словно она сказала нечто невыносимое. Дэвид резко отворачивается.)

Музыка обрывается. Джейб начинает звать ее стуком в пол второго этажа. Она проходит к лестнице, останавливается и оборачивается.

Я злопамятная! Больше никогда здесь не появляйся. А если тут объявится твоя оторва-сестра, пришли за ней кого-нибудь, только чтобы тебя здесь не было. Потому как я надеюсь, что меня больше никогда не пырнут ножом. (Прижимает руку к груди, с трудом дыша.)

Дэвид отворачивается, идет к двери. Она делает шаг в его сторону.

И не надо меня жалеть. Руки я не опустила. Магазином вот занимаюсь, там кондитерская, которая откроется весной, там все заново обустраивается, чтобы туда приходила молодежь, она будет напоминать…

Дэвид берется за ручку двери и замирает спиной к ней.

…отцовский виноградник и те вечера, когда попивали вино, когда у тебя было кое-что получше, чем вся остальная жизнь!

Дэвид. Лейди… это…

Лейди. Что?

Дэвид. …это правда! (Открывает дверь.)

Лейди. А теперь уходи. Я просто хотела сказать, что жизнь моя еще не кончена.

Дэвид выходит, Джейб продолжает стучать. Лейди оцепенело стоит, пока в магазин тихонько не входит Вэл. Она не сразу замечает его возвращение и бормочет:

Какого же я дурака сваляла…

Вэл. Что?

Она подходит к лестнице.

Лейди. Я сваляла дурака!

Она натужно поднимается по ступенькам. Освещение медленно меняется, обозначая смену картин.

Картина вторая

В тот же день на закате. Вэл в магазине один, как будто собирается уходить. Закат огненный. Крупная рыхлая женщина открывает дверь и ошарашено останавливается. Это Ви Талботт.

Вэл (оборачиваясь). Здравствуйте, миссис Талботт.

Ви. У меня что-то с глазами. Ничего не вижу.

Вэл (подходя к ней). Позвольте я вам помогу. Наверное, когда вы ехали, солнце било вам в глаза. (Подводит ее к стулу для примерки обуви справа от окна.) Вот сюда присаживайтесь.

Ви. Спасибо… огромное.

Вэл. Не видел вас с того вечера, когда вы привели меня сюда спросить насчет работы.

Ви. К вам священник еще не приходил? Преподобный Тукер? Я взяла с него слово, что он зайдет. Я ему сказала, что вы у нас вновь прибывший и еще не приняты ни в одну церковь. Хотелось бы, чтобы вы ходили в нашу.

Вэл. Очень… любезно с вашей стороны.

Ви. В епископальную церковь Воскресения Господня.

Вэл. Угу.

Ви. Пожалуйста, разверните картину.

Вэл. Конечно. (Срывает обертку с холста.)

Ви. Это церковь Воскресения Господня. Я так ее себе воображаю. Знаете, Джейб и Лейди никогда не ходили в церковь. Я подумала, что картину надо бы повесить там, где Джейб видел бы ее, надеюсь, она поможет обратить беднягу-умирающего к Иисусу…

Вэл приставляет картину к стулу справа от прилавка, садится перед ей на корточки, долго и внимательно всматривается в нее. Ви нервно покашливает, встает, наклоняется поглядеть на холст, снова садится на место. Вэл тепло ей улыбается и снова поворачивается к картине.

Вэл (наконец). А что это вот тут?

Ви. Шпиль.

Вэл. А-а… А разве он красный?

Ви. Ну… нет… но…

Вэл. А почему вы нарисовали его красным?

Ви. О, понимаете… (Нервно и возбужденно смеется, словно ребенок.) …он таким предстал мне! Я пишу то, что мне является, а не то, что есть на самом деле. Внешность обманчива, и в сущности все не так, как видит глаз. Нужно обладать даром, чтобы видеть!

Вэл. Да. Даром. Даром, чтобы видеть… (Поднимается и нарочито серьезно кивает.)

Ви. Я пишу по видениям. Меня называют визионеркой.

Вэл. Гм-м.

Ви (с застенчивой гордостью). Именно это так нравится газетчикам в Новом Орлеане и в Мемфисе. Они называют такой стиль примитивизмом, плодом видений. Одна из моих работ представлена на экспозиции музея в Одюбон-парке, там попросили прислать еще. Но я не могу выдавать их так быстро! Нужно дождаться… видений. Нет, без… видений я писать не могу… Я без видений жить не могу!

Вэл. У вас всегда были видения?

Ви. Нет, только с тех пор, как я родилась. Я… (Умолкает, пораженная абсурдностью своего ответа. Оба внезапно смеются, потом она принимается тараторить, ее огромная грудь вздымается от волнения, она вертится на стуле, жестикулируя стиснутыми руками.) Я родилась в сорочке! Это вроде вуали, тонкая-тонкая такая паутинка на глазах. Она называется «сорочкой». Это знак того, что у человека будут видения, и они у меня были, были! (Останавливается, чтобы перевести дух. Освещение ослабевает.) Когда я была маленькой, умерла моя сестренка. Прожила всего сутки и умерла. Пришлось крестить ее в полночь, чтобы спасти ее душу.

Вэл. Угу. (Садится напротив, внимательно слушает, улыбается.)

Ви. В полночь пришел священник, а после обряда крещения подал мне чашу со святой водой и сказал: «Обязательно вылей ее на землю!» А я ослушалась. Я побоялась выйти на улицу в полночь, когда в доме… смерть! Проскользнула на кухню и вылила святую воду в раковину. Ударил гром! Раковина почернела, стала черная, как смоль!

В дверь входит шериф Талботт.

Шериф Талботт. Дорогая! Ты что здесь делаешь?

Ви. Разговариваю.

Шериф Талботт. Я на минутку зайду к Джейбу, а ты выходи и жди меня в машине. (Поднимается по лестнице. Ви встает, берет в руки картину и идет к прилавку.)

Ви. Ой, и говорю вам!.. С тех пор, как я начала писать, мой взгляд на мир переменился. Сама не могу объяснить, какое все другое.

Вэл. Не надо объяснять. Я понимаю, о чем вы. Пока вы не начали писать, все не имело смысла.

Ви. Что?.. Что не имело смысла?..

Вэл. Существование!

Ви (медленно и тихо). Да… да, не имело… Существование не имело смысла… (Кладет холст на лежащую на прилавке гитару и садится на стул.)

Вэл (встает и подходит к ней). Вы, жена окружного шерифа, живете в Двуречном графстве. Вы видели ужасные вещи.

Ви. Ужасные! Ужасные!

Вэл. Избиения!

Ви. Да!

Вэл. Линчевания!

Ви. Да!

Вэл. Разорванных на куски собаками сбежавших заключенных!

Она впервые в состоянии выразить свой ужас.

Ви. Спущенные с цепи псы!

Вэл. Да.

Ви. Рвали сбежавших заключенных!

Вэл. Да.

Ви. На куски…

Привстает и устало опускается на стул. Вэл смотрит поверх ее головы в полумрак магазина, взгляд его темнеет. Возможно, его речь звучит слишком четко. Стоит нивелировать этот эффект нерешительностью и паузами.

Вэл (отступая на шаг). Ярость не всегда внезапна. Иногда она копится долго. Смерчи рождаются медленно. Порок… разъедает сердца людские… и гниют они постепенно…

Ви. Откуда вам?..

Вэл. …известно? Сам видел и знаю!

Ви. Я тоже видела! Тоже знаю!

Вэл. Мы все это видели на представлении из первого ряда. (Садится перед ней на корточки и касается лежащих на коленях рук. Ее дыхание становится прерывистым.) И вот вы начали рисовать свои видения. Без плана, без навыка вы начали писать, словно Бог коснулся ваших пальцев. (Медленно и нежно поднимает ее руки с коленей.) Этими нежными женскими руками вы сотворили красоту в этой темной земле…

На лестничной площадке появляется шериф Талботт, он молча смотрит вниз.

Да, вы сотворили красоту! (Со странной нежностью подносит ее руки к губам. Она охает.)

Шериф Талботт (кричит). Эй!

Ви, ахнув, вскакивает на ноги.

(Спускаясь по лестнице.) Хватит дурью маяться!

Вэл отходит в правый угол.

(Обращаясь к Ви.) Выходи и жди в машине. (Пристально смотрит на Вэла, пока Ви, спотыкаясь, словно в забытьи, не выходит на улицу. Через некоторое время.) Джейб Торренс сказал мне, чтобы я хорошенько к тебе присмотрелся. (Подходит к Вэлу.) Ну вот я и присматриваюсь. (Коротко кивает. Выходит из магазина. В магазине становится темно. Когда за Талботтом закрывается дверь, Вэл поднимает картину, заходит за прилавок и ставит ее на полку, затем берет гитару и садится на прилавок. Медленно гаснет свет, отмечая смену сцен, пока Вэл под гитару поет «Райские травы».)

Картина третья

Когда Вэл заканчивает петь, по лестнице спускается Лейди. Он встает и зажигает лампочку под зеленым абажуром.

Вэл. Долго же вы там.

Лейди. Я дала ему морфий. Он, наверное, умом повредился. Говорит мне жуткие вещи, будто бы я желаю ему смерти.

Вэл. А вы уверены, что не желаете?

Лейди. Я никому не желаю смерти. Смерть – это ужас, Вэл.

Пауза. Она медленно подходит к окну. Он берет гитару и идет к двери.

Вам нужно идти?

Вэл. Уже опаздываю.

Лейди. Куда опаздываете? У вас свидание?

Вэл. Нет…

Лейди. Тогда побудьте еще немного. Сыграйте что-нибудь. У меня нервы совсем расшатались…

Вэл возвращается к прилавку и прислоняется к нему. На фоне разговора гитару еле слышно.

Какого же я сегодня дурака сваляла перед…

Вэл. Братом той девушки?

Лейди. Да… всю гордость… растеряла…

Вэл. Его сестра сказала, что приехала сюда меня предупредить. Интересно, о чем?

Лейди (садясь на стул для примерки обуви). Я ему наговорила такого, чего из гордости не надо было говорить…

Каждый из них говорит о своем. Тихо продолжает играть гитара.

Вэл. В последнее время я пару раз просыпался по ночам, сердце колотится, я ору, приходилось взять гитару, чтобы успокоиться… Почему-то не могу я привыкнуть к этому городку, неуютно мне тут, страшно, но… хочется остаться… (Резко умолкает, слышен захлебывающийся лай собак.)

Лейди. Это псов спустили с цепи, они гонятся за сбежавшим из тюрьмы…

Вэл. Беги, парень! Быстрее, братец! Если поймают, никогда тебе больше не бегать! Это… (Берет гитару подмышку и подходит к двери.) …уж точно… (Лай превращается в дикий вой.) Та-ак… Взяли его псы… (Пауза.) Рвут на кусочки! (Пауза. Лай продолжается. Звук выстрела. Вэл замирает, взявшись за дверную ручку, оглядывается на Лейди, кивает, открывает дверь. В сумерках воет ветер.)

Лейди. Погодите!

Вэл. А?

Лейди. Вы где остановились?

Вэл. В смысле?

Лейди. Где ночуете?

Вэл. В меблирашках у шоссе.

Лейди. Вам там нравится?

Вэл. Угу.

Лейди. А чем?

Вэл. Там удобная кровать, плита с двумя конфорками, душ и холодильник.

Лейди. Сэкономить хотите?

Вэл. Никогда не умел экономить.

Лейди. Сумеете, если здесь останетесь.

Вэл. Это где?

Лейди. А вот тут.

Вэл. А где тут-то?

Лейди (показывая на нишу). Там, за занавеской.

Вэл. В примерочной?

Лейди. Там есть раскладушка, на которой спала сиделка, когда Джейбу сделали первую операцию. Рядом здесь есть ванная, найму сантехника, чтобы он поставил холодный и горячий душ! Сделаю так, что вам будет удобно… (Встает, подходит к лестнице. Пауза. Вэл закрывает дверь и пристально смотрит на нее.)

Вэл (подходя к прилавку). Не люблю быть… обязанным.

Лейди. Не будете обязанным, это вы мне одолжение сделаете. Мне будет спокойнее по ночам, если в доме кто-то есть. Да. А вам это ничего не будет стоить! Сможете сэкономить деньги, которые вы платите за жилье. Сколько отдаете? Десятку в неделю? Так за два-три месяца сэкономите столько, чтобы… (Делает широкий круг рукой, издав короткий изумленный смешок.) Идите взгляните, понравится вам или нет!..

Но Вэл не двигается, он, похоже, размышляет.

Лейди (вздрагивая и обняв себя за плечи). И куда здесь тепло уходит?

Вэл (задумчиво). Наверх уходит…

Лейди. Вам с собачьей температурой не холодно, так ведь? А я мерзну! Аж синею вся!

Вэл. Да…

Ожидание становится для нее невыносимым.

Лейди. Ну так посмотрите комнатку, понравится вам там или нет?!

Вэл. Пойду посмотрю…

Он подходит к нише и скрывается за занавеской. Там зажигается свет, отчего занавеска с вычурным рисунком делается полупрозрачной: высвечивается золотое дерево с алыми плодами и белыми птицами. На улице ревет грузовик, по заиндевевшему окну проносятся всполохи света. Лейди громко ахает, достает из-под прилавка пол-литровую бутылку и бокал, ставит их на прилавок со звоном, от которого сначала испуганно вскрикивает, а затем смеется. Наливает жидкость в бокал и садится на стул справа от прилавка. Свет за занавеской гаснет, оттуда выходит Вэл. Лейди сидит неподвижно, не глядя на него; он неспешно возвращается, заходит за прилавок и ставит гитару на пол. Вид у него немного грустный, словно он испытал знакомое и ожидаемое разочарование. Он тихонько присаживается на край прилавка, берет бутылку и, задумчиво вздохнув, немного наливает себе. От холода громко скрипят половицы. Лейди внезапно спрашивает его хриплым голосом:

Лейди. Ну понравилась комнатка или?..

Вэл. Никогда в жизни не отказывался от чего-то дармового. Нравится мне там картина на стене. Известная картина, называется «Сентябрьское утро». Ха-ха! Может, мне под ней спать будет беспокойно. Наверное, свет придется включать, чтобы еще раз на нее взглянуть! Она там так съежилась от холода, что, может – ха-ха! – мне трудно будет заснуть…

Лейди. Ой, да с вашей собачьей температурой и владением собой вам для того, чтобы не спать, нужно гораздо больше!

Вэл. Я пошутил.

Лейди. Я тоже.

Вэл. Но вы же знаете, каково холостякам. Они по вечерам не только со своей тенью домой приходят.

Пауза. Лейди делает глоток.

Лейди. Вы туда к себе в меблирашку девиц таскаете, да?

Вэл. Пока нет. Но хочется чувствовать себя в этом плане свободным. Это от прежней жизни, к которой я привык. В городах я всегда работал по ночам, а если работа ночная, то живешь словно в другом месте, не там, где живут работающие днем.

Лейди. Да, знаю… представляю…

Вэл. Работающие днем и работающие ночью живут в разных городах. Названия одинаковые, а города разные. Как день и ночь. Есть что-то дикое в этих краях, о чем знают лишь «ночные» люди…

Лейди. Да, знаю!

Вэл. Мне тридцать лет! Но сразу измениться нельзя, нужно…

Лейди. Время… да…

Короткая пауза, приводящая Лейди в замешательство. Вэл слезает с прилавка и обходит его кругом.

Вэл. Вы ко мне очень добры, Лейди. Зачем вы хотите, чтобы я оставался здесь?

Лейди (вызывающе). Я же сказала, зачем.

Вэл. Чтобы коротать ночи?

Лейди. Да! Чтобы, чтобы… сторожить по ночам магазин!

Вэл. Ночным сторожем берете?

Лейди. Да, ночным сторожем.

Вэл. Вам здесь страшновато одной?

Лейди. Естественно! Джейб спит с пистолетом под подушкой, но если в магазин кто-нибудь вломится, он не сможет встать, а мне останется лишь заорать! И кто меня услышит? Похоже, у ночной телефонистки какая-то сонная болезнь! А что это вы все выспрашиваете? И смотрите на меня так, будто я что-то замышляю… Добрые люди не перевелись. Вот даже я! (Она напряженно сидит на стуле, поджав губы и закрыв глаза, дышит с громким присвистом из-за нервного напряжения.)

Вэл. Понимаю, Лейди, но… Почему вы так сидите, словно аршин проглотили?

Лейди. Ха! (Резкий смешок. Она откидывается на спинку стула.)

Вэл. Вы еще напряжены.

Лейди. Знаю.

Вэл. Расслабьтесь. (Подходит ближе.) Покажу вам кое-какие приемчики, которым меня научила одна дама-остеопат, она и меня вылечила.

Лейди. Какие приемчики?

Вэл. Как разминать суставы и кости, после чего расслабляешься, словно отпущенная струна. (Огибает стул. Она смотрит на него.) Вы мне доверяете или нет?

Лейди. Да, полностью доверяю, но…

Вэл. Ну тогда чуть подайтесь вперед, поднимите руки и сядьте боком.

Лейди выполняет указания.

Опустите голову. (Вэл поворачивает ей голову и разминает шею.) Теперь позвоночник, Лейди. (Упирается коленом ей в поясницу и с силой надавливает на нее. Лейди резко и испуганно вскрикивает.)

Лейди. Ха-ха! Звук такой, будто половицы от холода скрипят, ха-ха!

Вэл с облегчением вздыхает.

Вэл. Так лучше?

Лейди. О, да! Спасибо… большое…

Вэл (поглаживая ей шею). У вас кожа, будто шелк. И слишком светлая для итальянки.

Лейди. У нас в стране почти все думают, что итальянцы смуглые. Смуглые, но не все! Некоторые светленькие… очень светленькие… По папиной линии все были смуглые, а по маминой – светлые. Ха-ха!

Смех у нее бессмысленный. Вэл понимающе улыбается ей, а Лейди тараторит, чтобы скрыть смущение. Вэл отворачивается и устраивается на прилавке рядом с ней.

Сестра моей бабушки приехала сюда из Монте-Кассино, чтобы умереть в кругу родни. Но мне кажется, что люди всегда умирают в одиночестве… Рядом с родней или нет. Я тогда была маленькая и помню, что умирала она так долго, что мы почти забыли о ней… Она такая тихая была… Все в уголке сидела. Еще помню, что как-то раз спросила ее: «Бабушка Тереза, а что люди чувствуют, когда умирают?» Только ребенок мог такое спросить, ха-ха! Да, и помню, что она ответила: «Одиночество». По-моему, она жалела, что не осталась в Италии и не умерла в родных краях… (Впервые смотрит ему в глаза после разговора о нише.) Так, здесь есть ванная, приведу сантехника, чтобы провел горячий и холодный душ! Ну… (Встает и неловко отходит от стула. Вэл, похоже, теряет к ней интерес.) Пойду наверх, принесу чистое белье и постелю вам в нише.

Она поворачивается и быстро идет, почти бежит к лестнице. Вэл кажется погруженным в размышления, но как только Лейди уходит с лестничной площадки, он бормочет что-то себе под нос и подходит к кассе. Громко кашляет, чтобы заглушить звонок при ее открытии, хватает оттуда купюры и снова кашляет, чтобы заглушить звонок при закрытии кассы. Берет гитару и выходит из магазина. Лейди возвращается вниз со стопкой белья. В проеме незакрытой двери чернеет темнота. Лейди подходит к ней и выглядывает на улицу, вертя головой по сторонам. Затем влетает обратно, ругается по-итальянски, плечом или ногой захлопывает дверь и швыряет белье на прилавок. Внезапно бросается к кассе, со звоном открывает ее и обнаруживает пропажу. Яростно захлопывает кассу.

Ворюга! Ворюга!

Поворачивается к телефону, снимает трубку. Пару секунд держит ее в руке, затем с силой бросает на рычаг. В отчаянии бредет обратно к двери, открывает ее и всматривается в беззвездную ночь, пока не гаснет освещение сцены. Вступает музыка – гитарный блюз.

Картина четвертая

Позже тем же вечером. Немного пошатываясь, в магазин заходит Вэл с гитарой в руках, приближается к кассе и со звоном открывает ее. Отсчитывает из пачки купюр несколько штук, возвращает их в кассу, а остальное кладет в карман куртки из змеиной кожи. Внезапные шаги наверху, лестничная площадка освещается. Вэл быстро отходит от кассы, когда на площадке появляется Лейди в белом сатиновом халате. В руке у нее фонарик.

Лейди. Кто там?

Музыка умолкает.

Вэл. Я.

Лейди (направляя на него луч фонарика). О господи, как вы меня напугали!

Вэл. Не ждали меня?

Лейди. Откуда мне было знать, что это вы вошли?

Вэл. А я-то думал, что вы мне комнату выделили.

Лейди. Вы же ушли, не сказав, нравится она вам или нет. (Спускается по лестнице, не отводя от Вэла луча фонарика.)

Вэл. Я никогда от чего-то дармового не отказывался.

Лейди. Ну может, что-то вы и сказали, так что я не знала, ждать вас или нет.

Вэл. А я думал, что вы приняли мои слова на веру.

Лейди. Я никогда ничего на веру не принимаю.

Вэл делает шаг к нише.

Погодите! Я спускаюсь… (Спускается, светя ему в лицо фонариком.)

Вэл. Вы мне глаза слепите.

Он смеется. Она продолжает светить фонариком. Он снова шагает к нише.

Лейди. Постель не постелена, потому что я вас не ждала.

Вэл. Ничего страшного.

Лейди. Я принесла белье, а вас и след простыл.

Вэл. Ну да…

Она берет белье с прилавка.

Дайте сюда. Я сам могу себе постелить. Завтра вам придется подыскать себе нового продавца. (Берет у нее белье и идет к нише.) Мне нынче вечером повезло. (Показывает пачку денег.)

Лейди. Эй-эй!

Он останавливается у занавески. Она подходит к кассе и зажигает лампочку под зеленым абажуром.

Вы только что кассу открывали?

Вэл. А почему вы спрашиваете?

Лейди. Мне показалось, что минуту назад я услышала, как она звякнула, потому и спустилась.

Вэл. В этом… белом атласном халатике?

Лейди. Вы только что кассу открывали?

Вэл. Интересно, кто же, кроме меня…

Лейди. Вы или не вы, но кто-то открывал! (Открывает кассу и торопливо пересчитывает деньги. Ее всю трясет.)

Вэл. Лейди, как это вы нынче вечером не заперли деньги в сейф?

Лейди. Иногда забываю.

Вэл. Очень опрометчиво.

Лейди. Зачем вы открывали кассу, когда вернулись?

Вэл. Нынче вечером я открывал ее дважды: перед уходом и когда вернулся. Позаимствовал там немного денег и вернул обратно, а остальное себе оставил. (Показывает пачку купюр.) Мне пять раз подряд двадцать одно выпадало. С таким выигрышем можно до лета отдыхать… (Кладет деньги обратно в карман.)

Лейди. Да там кот наплакал! Мне вас жалко.

Вэл. Жалко? Меня?

Лейди. Да, вас, потому что вам никто не сможет помочь. Меня тронула ваша… непохожесть, разговоры ваши необычные… О птичках без лапок, которым приходится спать на волнах ветра… И я сказала себе: «Этот парень – птичка без лапок, и ему приходится спать на волнах ветра». Мое глупое итальянское сердце размякло, и мне захотелось вам помочь… Вот ведь дура! Получила то, чего следовало ожидать. Вы меня обворовали, пока я была наверху и собирала вам белье для постели!

Вэл направляется к двери.

По-моему, даже разочарование в вас – сущая дурость.

Вэл (останавливается и кладет белье на прилавок). Вы разочаровались во мне, а я – в вас.

Лейди (выходя из-за прилавка). Чем это я вас разочаровала?

Вэл. Раньше за занавеской не было никакой раскладушки. Вы нарочно ее туда поставили.

Лейди. Была она там! Она сложенная за зеркалом стояла.

Вэл. Не стояла она ни за каким зеркалом, когда вы мне три раза сказали сходить и…

Лейди (оборвав его). Я нарочно оставила деньги в кассе, чтобы выяснить, можно ли вам верить.

Вэл. Я же все вернул…

Лейди. Нет-нет-нет, нельзя вам доверять, сейчас я точно знаю, что нельзя. Я должна верить человеку, а иначе он мне не нужен.

Вэл. Хорошо, ладно. Рекомендаций я от вас не жду.

Лейди. Я вам дам рекомендацию. Скажу, что этот парень – жуткий трепач! Но не скажу, что честный и вкалывает. А добавлю, что ходит с оттяжечкой и разговорами мозги пудрит, пока ручонками в кассе шарит.

Вэл. Я взял меньше, чем вы мне должны за работу.

Лейди. Только стрелки не переводите. Я вас насквозь вижу.

Вэл. Я вас тоже насквозь вижу, Лейди.

Лейди. И что же вы видите?

Вэл. Точно хотите, чтобы я сказал?

Лейди. Очень хочется услышать.

Вэл. Вижу женщину не первой молодости, соскучившуюся по мужской ласке, которая наняла первого встречного, чтобы тот выполнял двойную работу без оплаты за сверхурочные… То есть днем продавец, а ночью – жеребец, а еще…

Лейди. Господи, нет! Вы!.. (Замахивается, словно хочет ударить его.) Господи, нет!.. Вы, дешевый… (С ругательствами бросается на него с кулаками. Вэл хватает ее за руки. Она несколько секунд борется с ним, затем, всхлипывая, бессильно опускается на стул. Вэл осторожно отпускает ее руки.)

Вэл. Это естественно. Вам было… одиноко…

Лейди жалобно плачет, опершись на прилавок.

Лейди. Зачем вы вернулись?

Вэл. Положить обратно взятые из кассы деньги, чтобы вы не вспоминали меня как бесчестного и неблагодарного… (Берет гитару и, мрачно кивая, шагает к двери. Лейди судорожно вдыхает, бросается к двери, опережает его и преграждает ему путь, широко раскинув руки.)

Лейди. Нет, нет! Не уходи… Я не могу без тебя!!!

Он смотрит на нее пять секунд. Ее неподдельная страстность трогает его, он разворачивается и шагает к нише… Задергивая занавеску, он оглядывается на Лейди.

…Жить! Продолжать жить!

Начало гитарной музыки: «Любовная песня Лейди». Он задергивает занавеску и включает свет, отчего та становится полупрозрачной. Через щелку видно, как он садится с гитарой в руках. Лейди берет белье и идет к нише, у самого порога неуверенно замирает, борясь со смешанными чувствами, но тут Вэл начинает так нежно шептать слова песни, что Лейди все-таки отодвигает занавеску и заходит в нишу. Вэл мрачно смотрит не нее поверх гитары. Лейди задергивает занавеску. Вычурный рисунок – золотое дерево с белыми птицами и алыми плодами – подсвечивается горящей за занавеской лампочкой. Гитара тихонько играет несколько минут, музыка кончается, освещение медленно гаснет, пока подсвеченной не остается лишь занавеска на нише.

Занавес

Действие третье

Картина первая

Раннее утро. Страстная суббота. В нише горит свет. Полуодетый Вэл сидит на краю раскладушки и курит. Лейди сбегает вниз по лестнице, она задыхается, волосы у нее распущены, она в халате и тапочках.

Лейди (панически, резким шепотом). Вэл! Вэл, он спускается!

Вэл (хрипло, спросонья). Кто? Что?

Лейди. Джейб!

Вэл. Джейб?

Лейди. Клянусь тебе, он спускается!

Вэл. И что?

Лейди. Господи, вставай и одевайся! Эта чертова сиделка сказала ему, что он может спуститься и проверить, как идут дела! Хочешь, чтобы он застукал тебя полуодетым на раскладушке?

Вэл. А разве он не знает, что я здесь сплю?

Лейди. Никто об этом не знает, кроме нас с тобой.

Наверху слышны голоса.

О господи, они идут.

Сиделка Портер. Не спешите. Ступенька за ступенькой.

Медленные, шаркающие шаги по лестнице. Профессионально-гнусавое подбадривание сиделки.

Лейди (панически). Да надевай же рубашку и выходи!

Сиделка Портер. Вот так. Ступенька за ступенькой, ступенька за ступенькой, обопритесь на мое плечо, и снова ступенька за ступенькой.

Вэл встает, еще не проснувшись окончательно. Лейди ахает и задергивает занавеску как раз в тот момент, когда на площадке показываются спускающиеся фигуры. Лейди дышит, как уставший бегун, когда пятится от ниши и улыбается натянутой улыбкой. Джейб и сиделка, мисс Портер, выходят на площадку, и в этот момент в разрывах туч появляется солнце. Их освещает яркий свет, бьющий в узкое окно на площадке. Вид у них причудливый и ужасающий: высокий мужчина в поношенном черном костюме, висящем на нем, как пустой мешок, со злобно горящими на желтом лице глазами, опирающийся на плечо коренастой невысокой женщины с ярко-розовыми или оранжевыми волосами в накрахмаленном белом халате и со слегка презрительным и сладким голосом медсестры, нанятой ухаживать за умирающим.

Сиделка Портер. Ой, только посмотрите, какое солнце яркое выглянуло.

Лейди. Мисс Портер, тут… тут внизу холодно.

Джейб. Что она сказала?

Сиделка Портер. Говорит, что внизу холодно.

Лейди. Тут… тут… еще прохладно, воздух не прогрелся!

Сиделка Портер. Он твердо решил спуститься, миссис Торренс.

Лейди. Знаю, но…

Сиделка Портер. Его упряжкой лошадей не удержать.

Джейб (обессиленно). Давайте… немного тут передохнем.

Лейди (с жаром). Да, отдохните там минутку!

Сиделка Портер. Хорошо, чуточку передохнем.

Они садятся на скамеечку под искусственной пальмой, на которую падает свет. Джейб пристально смотрит на свет, словно умирающий дикий зверь. Из ниши раздаются какие-то звуки. Чтобы их заглушить, Лейди издает испуганно-придушенные смешки, потирает руки, стоя у подножия лестницы, и притворно кашляет.

Джейб. Лейди, что случилось? Что это ты так разволновалась?

Лейди. Это прямо чудо какое-то.

Джейб. Что еще за чудо?

Лейди. Что ты вниз спускаешься.

Джейб. А ты думала, что больше уже не спущусь?

Лейди. Но не так скоро, не так скоро, Джейб! Мисс Портер, а вы думали, что он так быстро поправится?

Джейб встает.

Сиделка Портер. Готовы?

Джейб. Готов.

Сиделка Портер. Он просто молодец, миссис Торренс, постучите по дереву, чтобы не сглазить.

Лейди. Да, по дереву постучать, по дереву!

Она громко барабанит по прилавку костяшкам пальцев. Вэл неслышно выходит из ниши, когда сиделка и Джейб снова принимаются медленно и с шарканьем спускаться по ступеням.

(Отступая чуть назад.) Осторожно, не перестарайся. Ты же не хочешь, чтобы тебе снова стало хуже. Верно, мисс Портер?

Сиделка Портер. Ну я всегда стараюсь мобилизовать пациента.

Лейди (резким шепотом Вэлу). Кофе кипит, быстро сними с плиты этот чертов кофейник! (Испуганным взмахом руки велит Вэлу зайти в нишу.)

Джейб. С кем это ты говоришь, Лейди?

Лейди. С… с… с продавцом Вэлом! Велела… принести… тебе стул!

Джейб. А кто это?

Лейди. Вэл, Вэл, продавец, ты же его знаешь!

Джейб. Пока нет. Горю желанием познакомиться. Где он?

Лейди. Здесь, здесь, вот он!

Вэл выходит из ниши.

Джейб. Раненько он здесь.

Лейди. Кто рано встает, тому Бог подает.

Джейб. Верно. И где подачка?

Лейди (громко). Ха-ха!

Сиделка Портер. Осторожно! Шажок – ступенька, мистер Торренс.

Лейди. В Страстную субботу у нас больше всего покупателей, больше бывает только под Рождество, да и то не всегда! Так что я велела Вэлу прийти на полчаса пораньше.

Джейб спотыкается и неловко падает к подножию лестницы. Лейди визжит. Сиделка бросается к нему. Вэл подходит и ставит старика на ноги.

Вэл. Вот так, вот так.

Лейди. О господи.

Сиделка Портер. Ой-ой!

Джейб. Все нормально.

Сиделка Портер. Вы уверены?

Лейди. Уверен?

Джейб. Да пустите же! (Шатаясь, подходит к прилавку, облокачивается на него, тяжело дыша, и обводит всех суровым взглядом со зловещей улыбкой на лице.)

Лейди. Господи-господи!

Джейб. Так, значит, этот парень тут работает?

Лейди. Да, это тот самый продавец, которого я наняла для подмоги по магазину.

Джейб. И как, хорошо справляется?

Лейди. Отлично, отлично.

Джейб. Симпатичный какой. Женщины к нему небось сильно липнут.

Лейди. Старшеклассницы после уроков слетаются сюда, как мухи на варенье!

Джейб. А женщины постарше? Они и есть настоящие покупательницы – с деньгами. Выбивают денежки из мужей, а потом швыряются ими! Какая у тебя зарплата, парень, сколько я тебе плачу?

Лейди. Двадцать два пятьдесят в неделю.

Джейб. Недорого он тебе обходится.

Вэл. И еще… комиссионные.

Джейб. Комиссионные?

Вэл. Один процент с продаж.

Джейб. Да? Да? Не знал.

Лейди. Я знала, что при нем торговля пойдет бойчее, и пошла.

Джейб. Еще бы.

Лейди. Вэл, подайте Джейбу стул, ему надо сесть.

Джейб. Нет, не хочу я садиться. Хочу посмотреть на новую кондитерскую.

Лейди. О, да-да! Взгляни! Вэл, Вэл, включите свет в кондитерской! Хочу, чтобы Джейб увидел, как я ее обустроила! И… очень этим горжусь!

Вэл проходит в кондитерскую и зажигает там свет. Включаются лампочки в арках, светится включенный музыкальный автомат.

Заходи и посмотри, Джейб. Мне есть, чем гордиться!

Он пару секунд пристально смотрит на Лейди, затем медленно шаркает в расцвеченную всеми цветами радуги кондитерскую. Лейди отходит в сторону. В тот же момент начинает играть паровой орган, его звуки неуклонно нарастают. Мисс Портер идет рядом с пациентом, поддерживая его под локоть.

Вэл (вернувшись к Лейди). Он прямо смерть ходячая.

Лейди (отстраняясь). Тише!

Вэл заходит за прилавок и стоит в тени.

Сиделка Портер. Красота какая.

Джейб. Да уж, чертовски красиво.

Сиделка Портер. Никогда ничего подобного не видела.

Джейб. И другие тоже.

Сиделка Портер (возвращаясь в магазин). Кто там все украсил?

Лейди (с вызовом). Я, причем сама!

Сиделка Портер. Кто бы мог подумать! Красиво, ничего не скажешь.

Паровой орган звучит громче.

Джейб (вернувшись в магазин). Там цирк приехал или карнавал у нас?

Лейди. Что-что?

Джейб. Похоже, цирковой орган там на шоссе.

Лейди. Никакой это не цирковой орган. Это реклама торжественного открытия кондитерской Торренс сегодня вечером!

Джейб. Как ты сказала?

Лейди. Это реклама открытия нашей кондитерской, об этом с утра объявляют в Глориэс Хилл, Сансете и Лионе. Иди скорее сюда, сам увидишь, они идут мимо магазина. (Торопливо бежит к двери, распахивает ее, слышны приближающиеся звуки парового органа.)

Джейб. Расторопная у меня жена, мисс Портер. И во сколько мне обойдется эта чертова музыка?

Лейди (почти истерически). Сам удивишься, как дешево. Почти даром!

Джейб. И почем это даром?

Лейди (закрывая дверь). Сущие гроши, за семь пятьдесят в час! И это три города в Двуречном графстве!

Музыка удаляется.

Джейб (со сдержанной яростью). Расторопная у меня жена, мисс Портер, разве нет? (Гасит свет в кондитерской.) Ее папаша-итальяшка такой же расторопный был, пока не сгорел.

Лейди ахает, словно ее ударили.

(Медленно расплываясь в уродливой улыбке.) Виноградник держал на северном берегу Лунного озера. А новая кондитерская чем-то его мне напоминает. Но однажды он ошибся, здорово ошибся, начав выпивку черномазым продавать. И мы его сожгли. Сожгли дом, сад и виноградник, а сам Итальяшка сгорел, пытаясь пожар потушить. (Отворачивается.) Пойду, пожалуй, наверх.

Лейди. Ты сказал «мы»?

Джейб. Закололо что-то у меня…

Сиделка Портер (беря его под руку). Ну идемте наверх.

Джейб. Да, наверх…

Идут к лестнице. Паровой орган играет громче.

Лейди (почти крича). Джейб, ты сказал «мы»? Ты сказал «мы сожгли»?

Джейб (останавливаясь у подножия лестницы и обернувшись). Да, я сказал «мы сожгли». Ты все правильно расслышала, Лейди.

Сиделка Портер. Ступенька за ступенькой, ступенька за ступенькой, не волнуйтесь.

Они медленно поднимаются по лестнице и скрываются из виду. Паровой орган проезжает вход в магазин, слышно [или видно] кричащего в мегафон клоуна.

Клоун. Не забудьте, ребята, нынче вечером торжественное открытие кондитерской Торренса, бесплатные напитки и призы, не забудьте, вечером торжественное открытие кондитерской!

Голос стихает. Джейб и сиделка доходят до площадки и скрываются из виду. Музыка парового органа постепенно удаляется. Сверху раздается хриплый крик. Оттуда сбегает сиделка Портер.

Сиделка Портер (кричит). У него кровь пошла, у него кровотечение! (Бежит к телефону.) Доктора Бьюкенена! (Поворачивается к Лейди.) У вашего мужа кровотечение!

Музыка парового органа по-прежнему слышна. Лейди, похоже, не слышит сиделку. Говорит Вэлу:

Лейди. Слышал, что он сказал? Он сказал «мы», сказал «мы сожгли»… дом… виноградник… сад… Итальяшка сгорел, туша пожар…

Свет на сцене меркнет, звуки органа стихают.

Картина вторая

На закате в тот же день. Вначале Вэл один. Он стоит неподвижно почти под авансценой в напряженной позе прислушивающегося к опасности дикого животного, голова его повернута, словно он смотрит влево поверх дома за пределы сцены, сосредоточенно нахмурившись. Через секунду он что-то резко бормочет себе под нос, расслабляется, достает сигарету и подходит к двери магазина, открывает ее и стоит, выглядывая на улицу. Недавно прошел дождь и скоро опять пойдет, но сейчас ясно, внезапно выглядывает яркое солнце, и в ту же секунду вдалеке раздается хриплый женский крик ужаса и восторга. Крик повторяется, когда женщина приближается.

За окном появляется Ви Талботт, словно ослепшая и обезумевшая, одной рукой она прикрывает глаза, другой ощупывает окно, ища вход. Она ловит ртом воздух. Вэл делает шаг в сторону, берет ее под руку и помогает войти в магазин. На несколько секунд она прислоняется к двери, судорожно дыша в овальное стекло в ней, затем вскрикивает.

Ви. Меня… ослепило!

Вэл. Вы ничего не видите?

Ви. Нет… ничего.

Вэл (помогая ей присесть на табуретку у прилавка). Присядьте вот сюда, миссис Талботт.

Ви. Куда?

Вэл (осторожно подталкивая ее). Вот сюда.

Ви со стоном опускается на табуретку.

Что случилось, что у вас с глазами, миссис Талботт?

Ви (глубоко вздохнув). Видение, которого ждала и о котором молила всю жизнь!

Вэл. У вас было видение?

Ви. Я видела очи Спасителя! Они ослепили меня. (Подается вперед, страдальчески прижимая руку к глазам.) О-о-ой, они выжгли мне глаза!

Вэл. Откиньтесь чуть назад.

Ви. Глаза будто огнем жжет…

Вэл (двигаясь вправо). Принесу вам холодного на глаза.

Ви. Я знала, что видение случится, тому было много знаков!

Вэл (из кондитерской). Наверное, это страшный шок, когда является видение… (Он говорит тихо и серьезно, доставая из холодильника колотый лед и заворачивая его в платок.)

Ви (с детской наивностью подошедшему Вэлу). Мне казалось, что я увижу Спасителя вчера, в Страстную пятницу, как и надеялась. Но я ошиблась, я так… расстроилась. Пятница прошла, и ничего не случилось, ничего… но сегодня…

Вэл прикладывает платок ей к глазам.

…сегодня днем я как-то взяла себя в руки, вышла на улицу, чтобы помолиться в пустой церкви и поразмыслить о завтрашнем Воскресении Христовом. Я шла по дороге, думая о таинствах Пасхи, как вдруг пелена!.. (Она с содроганием произносит это слово.) …будто спала с глаз моих! Свет, о какой свет! Никогда раньше не видела подобного сияния! Мои глаза будто бы иглами кольнуло!

Вэл. Свет?

Ви. Да, да, свет. Вы же знаете, что мы живем между светом и тенью, да, да, именно там, в мире света и тени…

Вэл. Да. В мире света и тени. (Кивает в знак полного понимания и согласия. Они похожи на двух детей, которые просто и незатейливо открыли смысл жизни, идя по сельской дороге.)

Ви. Мы живем в мире света и тени, и… теряемся…

В окно магазина смотрит какой-то человек.

Вэл. Да, они… смешиваются между собой…

Ви. Ну а затем… (Умолкает, вспоминая видение.) Я услышала раскат грома! Небеса! Разверзлись! И там, в разверзшихся небесах, я увидела, говорю вам, увидела два огромных сияющих ока воскресшего Иисуса Христа! Не распятого, а воскресшего! То есть распятого и затем воскресшего! Сверкающие очи воскресшего Христа! А потом огромная… (Поднимает руки и очерчивает большой круг, чтобы описать апокалиптическое волнение в атмосфере.) Его десница! Невидимая! Я не узрела его десницу! Но она меня коснулась… вот здесь! (Хватает руку Вэла и прижимает к своей огромной вздымающейся груди.)

Шериф Талботт (яростно, появляясь в кондитерской). Ви!

Она встает, сбрасывая с глаз платок со льдом. Резко ахает и, пошатываясь, пятится назад с взглядом, полным ужаса, восторга, испуга и веры.

Ви. Это ты!

Шериф Талботт. Ви!

Ви. Это ты!

Шериф Талботт (приближаясь). Ви!

Ви (по слогам). О-чи! (Падает на колени, обняв руками Вэла. Тот подхватывает ее и поднимает. В окно магазина смотрят двое или трое мужчин.)

Шериф Талботт (отталкивая Вэла). Отпусти ее, прочь руки от моей жены! (Грубо хватает Ви и толкает к двери. Вэл делает шаг, чтобы ей помочь.) Стоять. (У двери Вэлу.) Я еще вернусь.

Вэл. Я никуда не ухожу.

Шериф Талботт (Пёсику, выходя с Ви на улицу). Пёсик, зайди внутрь с тем парнем.

Голос (снаружи). Шериф застукал его, когда он шуры-муры крутил с его женой.

Повтор: те же слова, другой голос вдалеке. Входит Пёсик Хэмма и молча становится у двери, пока на улице бубнят возбужденные голоса. Эту сцену нужно играть негромко, буднично, словно исполняется знакомый ритуал.

Вэл. Что вам нужно?

Пёсик не отвечает, а достает из кармана пружинный нож, выкидывает лезвие и отходит вправо. Входит Коротыш. За дверью слышны голоса.

Голоса (за дверью). Сукин сын спутался…

– Правильно, надо его…

– Прирезать сукиного…

Вэл. Что вам на…

Коротыш закрывает дверь и молча становится рядом, выкинув лезвие пружинного ножа. Вэл переводит взгляд с одного на другого.

Шесть часов. Магазин закрыт.

Мужчины усмехаются со звуками, похожими на шелест сухой листвы. Вэл шагает к двери, Талботт преграждает ему путь, Вэл замирает на месте.

Шериф Талботт. Парень, тебе же сказали – стоять.

Вэл. Я никуда… не ухожу.

Шериф Талботт. Встань-ка вон туда, к свету.

Вэл. Куда?

Шериф Талботт. Вон туда. (Показывает. Вэл заходит за прилавок.) Хочу на тебя поглядеть, пока просматриваю фотографии разыскиваемых.

Вэл. Я не в розыске.

Шериф Талботт. Такого красавчика всегда кто-нибудь да разыскивает.

Мужчины усмехаются. Вэл стоит прямо под лампочкой с зеленым абажуром. Талботт перебирает вынутые из кармана фотографии.

Парень, какой у тебя рост?

Вэл. Никогда не мерил.

Шериф Талботт. А вес?

Вэл. Никогда не взвешивался.

Шериф Талботт. Шрамы и отметины на лице и теле имеются?

Вэл. Нет, сэр.

Шериф Талботт. Расстегни рубашку.

Вэл. Зачем? (Не расстегивает.)

Шериф Талботт. Расстегни ему рубашку, Пёсик.

Пёсик быстро выступает вперед и разрывает Вэлу рубашку до самого пояса. Вэл вырывается, мужчины наставляют на него ножи, он пятится назад.

Вот так хорошо, стой на месте, парень. Чем раньше занимался?

Коротыш присаживается на ступеньки.

Вэл. Раньше – это когда?

Шериф Талботт. До того, как сюда явился.

Вэл. Путешествовал и… Играл…

Шериф Талботт. Играл?

Пёсик (приближаясь). Во что?

Коротыш. С бабами играл?

Пёсик смеется.

Вэл. Нет. На гитаре играл… и пел.

Вэл касается лежащей на прилавке гитары.

Шериф Талботт. Дай-ка на нее взглянуть.

Вэл. Глядите, только не трогайте. Я никому не даю ее трогать, кроме музыкантов.

Мужчины подходят ближе.

Пёсик. Ты чего лыбишься, парень?

Коротыш. Не лыбится он, у него просто рот дергается, как лапка у подыхающей курицы.

Оба смеются.

Шериф Талботт. А что это там за надписи на гитаре?

Вэл. Автографы…

Шериф Талботт. Чьи?

Вэл. Музыкантов – умерших и живых.

Мужчины вслух читают написанные на гитаре имена: Бесси Смит, Ледбелли, Вуди Гарти, Джелли Ролл Мортон и др. Наклоняются поближе, продолжая наставлять на Вэла ножи. Пёсик берет гитару за гриф и тянет к себе. Внезапно Вэл с кошачьей ловкостью запрыгивает на прилавок. Бежит по нему, отбиваясь ногами от тянущихся за ним рук. На площадку сбегает сиделка Портер.

Сиделка Портер. Что тут происходит?

Шериф Талботт (одновременно). Стоять!

Хриплые крики Джейба сверху.

Сиделка Портер (возбужденно, на одном дыхании). Где миссис Торренс? У меня там тяжелобольной, а его жена исчезла.

Снова крики Джейба.

Я много больных повидала, но ни разу не сталкивалась с тем, чтобы жене не было никакого дела до…

Снова крики Джейба. Они смолкают, когда сиделка возвращается наверх.

Шериф Талботт (заглушая сиделку). Пёсик! Коротыш! Быстро отошли от прилавка. Поднимитесь-ка наверх, проведайте Джейба. А я с этим парнем разберусь, давайте, давайте.

Коротыш. Пошли, Пёсик…

Они идут наверх. Вэл, тяжело дыша, стоит на прилавке.

Шериф Талботт. (Садится на стул для примерки обуви у окна. В нем заметна какая-то странная конфузливая мягкость, когда, оказавшись наедине с Вэлом, он словно бы заметил в нем искреннюю натуру и на мгновение устыдился своей недавней садистской жестокости.) Ладно, парень. Давай слезай с прилавка. Не трону я твою гитару.

Вэл спрыгивает с прилавка.

Но вот что я тебе скажу. Знаю я один округ, на границе которого висит огромный дорожный знак с надписью: «Черномазый, да не падут на тебя в этом округе лучи заходящего солнца». Только и всего, никаких угроз, просто надпись: «Черномазый, да не падут на тебя в этом округе лучи заходящего солнца!» (Хрипло смеется, встает и делает шаг в сторону Вэла.) Так вот, сынок. Ты не черномазый, и округ у нас не тот. Просто хочу, чтобы ты представил себе дорожный знак: «Парень, да не падут на тебя в этом округе лучи восходящего солнца». Я сказал «восходящего», а не «заходящего», потому как до заката всего ничего осталось, и ты не успеешь собрать манатки. Однако мне кажется, что если ты и вправду так трепетно относишься к своему инструменту, то облегчишь мне работу, если завтра утром в нашем округе тебя не коснутся лучи восходящего солнца. Ясно тебе, парень?

Вэл, тяжело дыша, пристально смотрит на него с каменным лицом.

(Идет к двери.) Надеюсь, ясно. И я не люблю насилие. (У двери оглядывается и кивает Вэлу. Потом выходит на улицу в ярких лучах заката. Вдалеке лают собаки. Начало гитарной музыки «Блюз собачьего воя». Пауза, во время которой застывший Вэл нежно покачивает в руках гитару. Его отстраненный и озабоченный взгляд переходит в резкий легкий кивок. Он отдергивает занавеску у ниши, заходит внутрь и задергивает занавеску. Освещение меркнет, обозначая смену картин.)

Картина третья

Полчаса спустя. Освещение более схематичное, чем в предыдущих картинах. В магазине так темно, что ясно видны лишь вертикальные силуэты колонн, отдельные элементы пальмы на лестничной площадке и очертания бумажных виноградных лоз в кондитерской. Вид в огромном окне становится фоном для разворачивающегося действия. Порывы ветра со свистом гонят по небу тучи, в разрывах которых то появляется, то исчезает луна. Собаки в полицейском участке ведут себя беспокойно, то и дело слышится их лай. Фонарь за дверью время от времени выхватывает из темноты движущуюся с загадочной поспешностью человеческую фигуру, призывно выкликающую и манящую рукой, словно тень из подземного царства.

При поднятии занавеса или включении света сцена пуста, слышны спускающиеся по лестнице шаги, когда в магазин вбегают Долли и Бьюла и негромко зовут:

Долли. Пёсик?

Бьюла. Коротыш?

Ева Темпл (появляясь на площадке и негромко заявляя повелительным тоном привилегированного лица, допущенного в больничную палату). Мистер Биннингс и мистер Хэмма наверху у Джейба. (Затем на площадке показывается всхлипывающая Систер Темпл.) Сходи осторожнее, Систер.

Систер. Помоги-ка, я еле иду…

Ева не обращает внимания на ее просьбу и смотрит на женщин.

Бьюла. Кровотечение прекратилось?

Ева. Похоже на то… Систер, Систер, возьми же себя в руки, всем нам иногда приходится в жизни с этим сталкиваться.

Долли. Он без сознания?

Ева. Нет, кузен Джейб в сознании. Сиделка Портер говорит, что у него на удивление сильный пульс для человека, потерявшего столько крови. Конечно, ему сделали переливание.

Систер. Два.

Ева (идя к Долли). Да, и поставили капельницу с глюкозой. И он снова обрел силы, как по волшебству.

Бьюла. А она там?

Ева. Кто?

Бьюла. Лейди!

Ева. Нет! Последнее, что мы знаем – она недавно вошла в салон красоты в Глориэс Хилл.

Бьюла. Быть того не может.

Ева. А вы Систер спросите!

Систер. Она все-таки планирует…

Ева. Устроить торжественное открытие кондитерской. Включи-ка свет, вон там, Систер.

Систер идет, включает свет и уходит вправо. Освещается украшенная кондитерская. Долли и Бьюла восторженно ахают.

Конечно, это не нормально, это полное безумие, и ему нет оправдания! А когда она примерно час назад, в пять, звонила по телефону, то о Джейбе ничегошеньки не спросила, нет-нет, она о нем даже не обмолвилась. Поинтересовалась, доставили ли от Руби Лайтфут ящик виски. Да, прямо проорала и повесила трубку, прежде чем я смогла…

Бьюла (заходя в кондитерскую). А-а, вот теперь мне все понятно! Теперь ясно, чего она добивается! Электрическая луна, звезды из фольги и искусственные лозы. Выходит, она превратила этот зальчик в виноградник своего папаши на Лунном озере!

Долли (внезапно, усевшись на стул для примерки обуви). Вон она, идет, идет!

Сестры Темпл скрываются в кондитерской, когда в магазин входит Лейди. На ней дождевик с капюшоном, в руках бумажный пакет с покупками и картонная коробка.

Лейди. Давайте, давайте, дамочки, у меня уши горят!

Бьюла (выходя из кондитерской). Лейди, ой, Лейди, Лейди…

Лейди. А что это так жалобно? (Откидывает капюшон, глаза ее сверкают, ставит на прилавок пакет и коробку.) Вэл? Вэл! Где мой продавец?

Долли качает головой.

Похоже, он в «Синей птице» ест шницель с жареной картошкой и капустным салатом за девяносто пять центов…

Звуки из кондитерской.

Кто там в кондитерской, это вы, Вэл?

Сестры Темпл выходят и величественно шествуют мимо нее.

Уходите, девушки?

Сестры выходят из магазина.

Да, ушли! (Смеется и сбрасывает на прилавок дождевик. Под ним платье с глубоким вырезом, тройная нитка жемчуга и приколотый к корсажу букетик с лиловой шелковой лентой.)

Бьюла (грустно). Сколько же мы знакомы, Лейди?

Лейди (заходит за прилавок, распаковывает бумажные колпаки и свистки). Давно, Бьюла. По-моему, вы помните, как мы приплыли сюда на сухогрузе из сицилийского Палермо через венесуэльский Каракас. У нас была шарманка и обезьянка, которую папа купил в Каракасе. Я тогда была росточком с ту самую обезьянку, ха-ха! Помните ее? Продавший ее папе мужик сказал, что обезьянка совсем молоденькая, но соврал, она была старушкой, еле чухалась, ха-ха-ха! Но хорошо одетая. (Обходит прилавок справа.) На ней был зеленый бархатный костюмчик и красная кепочка, которую она снимала и надевала, а в лапках держала бубен, который пускали по кругу, ха-ха-ха… Играла шарманка, а обезьянка танцевала под ярким солнцем, ха-ха! О, соле мио, да-да-да-да-а-а… (Садится на стул у прилавка.) Как-то раз она перетанцевала на ярком солнце, она ведь старенькая была, и хлопнулась замертво… А папа повернулся к зевакам, отвесил поклон и сказал: «Концерт окончен, обезьянка сдохла». Ха-ха!

Небольшая пауза. Затем Долли ядовито спрашивает:

Долли. Разве не удивительно, что Лейди такая стойкая?

Бьюла. Да-а, удивительно! Гм…

Лейди. А вот для меня концерт не окончен, и обезьянка еще не сдохла! (Внезапно.) Вэл, это вы, Вэл?

Кто-то, скрытый из виду, заходит в кондитерскую, от сквозняка громко звенят китайские колокольчики. Лейди бросается вперед, но замирает на бегу, когда появляется Кэрол. На ней пальто и белая матросская шапочка с опущенными полями, а также с названием корабля и датой – прошедшей или будущей, воспоминанием или чем-то ожидаемым.

Долли. Ну вот и ваша первая посетительница, Лейди.

Лейди (заходя за прилавок). Здесь закрыто, Кэрол.

Кэрол. Там, снаружи, большая вывеска: «Открытие сегодня!»

Лейди. А для вас она закрыта.

Кэрол. Мне придется тут немного побыть. Остановили мою машину, понимаете, у меня нет прав, у меня их отобрали, придется искать кого-нибудь, кто перевез бы меня через реку.

Лейди. Можете взять такси.

Кэрол. Я слышала, что тот парень, который у вас работает, сегодня уезжает, и я…

Лейди. Кто сказал, что он уезжает?

Кэрол. Шериф Талботт. Начальник полиции предложил мне попросить его перевезти меня через реку, потому что ему тоже в ту сторону.

Лейди. Кто-то вас очень сильно ввел в заблуждение!

Кэрол. А где он, что-то я его не вижу?

Лейди. Зачем вы сюда возвращаетесь и достаете этого парня? Вы ему неинтересны! И зачем ему нынче вечером уезжать?

Она выходит из-за прилавка, в это время открывается дверь.

Вэл, это вы, Вэл?

Через кондитерскую входит темнокожий колдун, что-то быстро бормоча и что-то сжимая в протянутой руке. Бьюла и Долли вылетают в дверь с возгласами отвращения.

Нет, не нужны твои амулеты, уходи!

Кэрол (приближаясь к колдуну). Дядюшка! Прокричи клич Чоктоу! Я тебе за это дам доллар.

Лейди ахает и отворачивается, взмахнув рукой. Темнокожий кивает, вытягивает морщинистую тонкую шею и издает череду лающих звуков, все более высоких и напряженно громких. Клич вызывает бурную реакцию. Бьюла и Долли выбегают из магазина. Лейди замирает, у нее перехватывает дыхание. Пёсик и Коротыш с резкими криками сбегают вниз по лестнице и выталкивают темнокожего на улицу, не обращая внимания на Лейди и на вскрикивания «Коротыш!» и «Пёсик!» на тротуаре. Вэл отдергивает занавеску на нише и выходит, словно вызванный кличем. Наверху, в комнате больного, слышны яростные, постепенно стихающие от изнеможения крики. Кэрол выходит на авансцену и говорит, обращаясь к зрителям и к себе:

Кэрол. Есть еще какая-то дикость в нашем краю! Он раньше был диким, тогда тут жили дикари и дикарки, и была в их сердцах какая-то дикая нежность друг к дружке. Но теперь наш край болен неоновыми огнями, болен тяжело, как и другие края. Я подожду на улице в машине. Это самая быстрая тачка во всем Двуречном графстве!

Выходит из магазина. Лейди смотрит на Вэла округленными глазами, в них немой вопрос. Рука ее прижата к горлу.

Лейди (с наигранной прямотой). Ну что же ты за ней не идешь?

Вэл. Один приехал сюда, один и уеду. В попутчиках не нуждаюсь.

Лейди. Тогда надевай белую куртку. Ты мне нынче вечером понадобишься в кондитерской.

Вэл пристально смотрит на нее несколько секунд.

Шевелись, шевелись, хватит лодырничать! Через полчаса кино закончится, и все поедут к нам. Тебе еще нужно наколоть льда для мороженого и коктейлей!

Вэл (будто решив, что она спятила). Наколоть льда для мороженого и коктейлей?

Лейди. Да, и позвони Руби Лайтфут, скажи ей, что мне нужно еще с дюжину четвертинок виски. Оно хорошо с газировкой идет. Знаешь, как продавать выпивку из-под прилавка? Хорошо. За «крышу» надо будет заплатить. (Ахает, хватается за низ груди.) Но особо остерегайся продавать выпивку несовершеннолетним. Ни под каким видом. Если сомневаешься, требуй водительские права. Только родившимся раньше… Так, отнять двадцать один от… Ой, потом посчитаю. Эй, шевелись, шевелись, хватит в облаках витать!

Вэл (кладя гитару на прилавок). Это ты в облаках витаешь, Лейди, а не я.

Лейди. Шевелись, сказано тебе, шевелись!

Вэл. Тебе какая шлея под хвост попала? Закинулась амфетаминчиком и залакировала черным кофе, чтобы полночи на ногах держаться? (В его голосе – мягкая, почти нежная ирония, но он уже принял решение уехать, он уже мысленно снова в ночных барах среди доступных девиц и дешевых клоунов. Он стоит у прилавка, пока Лейди суетится. Когда Лейди бегает из кондитерской и обратно, он хватает ее за запястье, притягивает к себе и сжимает ей руки.)

Лейди. Эй!

Вэл. Может, хватит дергаться, как сом на крючке?

Лейди. Иди надень белую куртку и…

Вэл. Сядь. Нам надо поговорить.

Лейди. Времени нет.

Вэл. Хочу с тобой кое-что обсудить.

Лейди. Не могу.

Вэл. Тебе сегодня нельзя открывать кондитерскую.

Лейди. Будь уверен на все сто, что открою!

Вэл. А я вот не уверен!

Лейди. А я вот уверена! Пусть и не на все сто, но я…

Вэл. Кто-то уверен, кто-то нет… (Отпускает ее руки и грустно пожимает плечами.)

Лейди. Ты что, не понимаешь? Там, наверху, тот, кто поджег виноградник моего отца, где я умерла, да-да, умерла. Там погибли три жизни – две рожденных и одна нерожденная… Это он заставил меня совершить убийство! (Мгновенно замирает.) И я хочу, чтобы он на пороге смерти увидел, что виноградник снова живет! Хочу, чтобы он услышал, как нынче вечером виноградник опять наполнится весельем! А ему недолго осталось. Это необходимо, и никакая сила на земле не сможет этому помешать. Черт подери, я даже сама этого не очень хочу, но это нужно, надо что-то сделать, чтобы с ним поквитаться, чтобы… чтобы… не дать ему одержать верх! Понимаешь? Просто чтобы не дать ему одержать верх! О, нет уж, во второй раз я не дам себя победить! (Обнимает его.) Спасибо, что ты рядом со мной… Да благословит тебя Господь за это… А теперь прошу тебя – иди и надень белую куртку…

Вэл смотрит на нее, словно колеблется между естественным движением души и тем, чему научила его жизнь с момента отъезда из Ведьминой заводи. Потом снова вздыхает, опять грустно пожимает плечами и идет в нишу, чтобы надеть куртку и достать из-под раскладушки холщовую котомку со своими пожитками. Лейди берет с прилавка бумажные колпаки и прочие карнавальные принадлежности, проходит в кондитерскую и расставляет их по столикам, потом возвращается, но замирает на месте, увидев выходящего из ниши Вэла в куртке из змеиной кожи и котомкой в руках.

Лейди. Это не белая куртка, на тебе куртка из змеиной кожи, в которой ты сюда приехал.

Вэл. В ней приехал, в ней и уеду.

Лейди. Ты сказал – «уеду»?

Вэл. Да, мэм, сказал «уеду». Осталось только утрясти дело с зарплатой.

Сбывается то, чего Лейди больше всего боялась. На корриде это называется «моментом истины», когда матадор идет прямо на бычьи рога, чтобы нанести последний и смертельный удар.

Лейди. Так… значит… смываешься, да?

Вэл. Я все собрал. Хочу успеть на автобус на юг.

Лейди. Ага, верю-верю. Не вертите мне вола, мистер. Она ждет тебя на улице в своей мощной тачке, и ты…

Внезапные шаги на лестнице. Они отшатываются в разные стороны. Вэл ставит котомку на пол, уходит в тень. На лестничной площадке появляется сиделка Портер.

Сиделка Портер. Миссис Торренс, это вы там?

Лейди (подходя к подножию лестницы). Да, я здесь. Уже вернулась.

Сиделка Портер. Можно попросить вас подняться и поговорить о мистере Торренсе?

Лейди (кричит сиделке). Минутку обождите, скоро приду! (Наверху закрывается дверь. Лейди поворачивается к Вэлу.) Так, ладно, мистер. Ты чего-то испугался, верно?

Вэл. Мне угрожали насилием, если я здесь останусь.

Лейди. Я плачу, много плачу, чтобы нас тут не трогали, это и тебя включает.

Вэл. Нет, мэм, мое время тут кончилось.

Лейди. Ты так говоришь, словно срок в тюрьме отсидел.

Вэл. Я застрял здесь дольше, чем думал, Лейди.

Лейди. Но как же я?

Вэл (подходит к ней). Я мог бы смыться еще до того, как ты вернулась в магазин, но хотелось сказать тебе то, чего я никому и никогда не говорил. Никому и никогда. (Кладет руку ей на плечо.) Я люблю тебя, Лейди, люблю по-настоящему! (Целует ее.) Буду ждать тебя за границей округа, просто назначь время и…

Лейди (отстраняясь). Ой, вот только не надо мне о любви заливать! Легко говорить «люблю-люблю!», когда за дверью ждет быстрый и бесплатный транспорт!

Вэл. Помнишь, что я тебе говорил в тот вечер, когда мы познакомились?

Лейди (отходит вправо). Да, ты много чего говорил. О собачьей температуре, и птичке без лапок, которой приходится спать на волнах ветра!

Вэл (одновременно с ней). Нет, не то, не то.

Лейди. Как ты любую женщину можешь покорить? Я тогда сказала «Ерунда!», а теперь беру свои слова обратно. А ведь можешь! Можешь вертеть женщиной, да так, чтобы втоптать ее в грязь, чтобы она и не пикнула!

Вэл. Я о том, что завязал с прошлым…

Лейди. И долго ты продержался на первой в жизни постоянной работе?

Вэл. Слишком, слишком долго!

Лейди. Четыре месяца и пять дней, мистер. Ладно! И сколько из заработанного ты взял?

Вэл. Я просил тебя выдавать мне только…

Лейди. Только на жизнь. Могу дать тебе полный отчет. Восемьдесят пять долларов, нет, девяносто! Это же курам на смех, мистер! А знаешь, сколько тебе причитается? Если, конечно, ты их получишь? Не надо ничего высчитывать, а все назубок помню. Причитается тебе пятьсот восемьдесят шесть долларов, это совсем не курам на смех, мистер. Однако… (Переводит дух.) Если попытаешься нынче вечером свалить, да еще не предупредив меня… То вообще ни черта не получишь! Ничегошеньки…

Кто-то горланит у двери справа: «Эй, у вас открыто?» Лейди бежит к двери и кричит: «Закрыто! Закрыто! Уходите!» Вэл идет к кассе. Лейди поворачивается к нему и ахает.

Ты хорошенько подумай, а не то я… Если кассу откроешь, то клянусь, я распахну дверь и заору: «Продавец магазин грабит!»

Вэл. Лейди…

Лейди (с яростью). Что?

Вэл. Ничего, ты…

Лейди. Чего-чего?

Вэл. … не в себе. Я так уеду, без денег.

Лейди. Значит, ты меня не понял! Ты остаешься – с деньгами или без!

Вэл. Пожитки при мне. (Поднимает с пола котомку. Лейди бросается и хватает в руки гитару.)

Лейди. Тогда я поднимусь наверх и соберу свои пожитки! А это возьму как гарантию, что ты дождешься, пока я… (Возвращается. Вэл ставит котомку на пол.)

Вэл (приближаясь к ней). Лейди, что ты…

Лейди (отступая и замахиваясь гитарой). Не!..

Вэл. … Делаешь…

Лейди. Не!..

Вэл. …С моей гитарой?!

Лейди. Держу как гарантию, что пока я…

Вэл. Лейди, да ты с самого утра, как чумная!

Лейди. Дольше, гораздо дольше! Подержу при себе твою «подругу жизни», пока вещи собираю! Да-да! Соберу вещи и уйду! Если ты уходишь, то и я с тобой!

Вэл шагает к ней. Она заходит за прилавок.

Не веришь, да, не веришь? А что мне, по-твоему, еще делать? Что? Остаться в магазине, набитом бутылками и коробками, а ты уедешь далеко, быстро и далеко, без меня и… даже адреса не оставишь?!

Вэл. Я вышлю адрес… я напишу…

Лейди. Ой, спасибо, вот спасибо! И что, мне за занавеску с этим адресом идти? «Ой, дорогой мой адресок, обними меня, поцелуй, будь верен!» (Издает жуткий сдавленный вскрик, прижимает ко рту кулак.)

Он осторожно приближается, протянув руку к гитаре. Она отступает, закусив нижнюю губу и сверкая глазами. Раздается стук Джейба наверху.

Стоять! Хочешь, чтобы я ее расколошматила?

Вэл. Он… стучит, зовет тебя…

Лейди. Знаю! Это Смерть меня зовет! Ты думаешь, я не слышу, как он колотит – тук, тук, тук? И вправду – звук такой, будто кости друг о дружку гремят… Спроси, каково мне было жить в обнимку со смертью, и я отвечу. У меня мурашки бежали по коже, когда он ко мне прикасался. Но я терпела. Похоже, мое сердце чуяло, что обязательно придет тот, кто вытащит меня из этого ада. Это ты. И ты пришел. А теперь погляди на меня! Я снова живу! (Судорожно всхлипывает, продолжает спокойнее и резче.) Я больше не буду чахнуть в темноте! Уясни это себе, да покрепче. А теперь слушай! В этом магазине все твое, а не только зарплата, а все, что успела накопить Смерть! Но Смерть должна умереть, прежде чем мы уедем… Тоже дошло? Тогда надевай белую куртку! Сегодня торжественное открытие… (Бросается в кондитерскую.) …кондитерской…

Вэл бежит за ней и хватает за руку. Она резко вырывается.

Только тронь меня, и я твою гитару расколошмачу! Разобью, если ты…

Быстрые шаги на лестнице.

О мисс Портер!

Рукой отталкивает Вэла. Тот уходит в нишу. Лейди ставит гитару у музыкального автомата. Сиделка Портер спускается по лестнице.

Сиделка Портер (спускаясь и внимательно глядя по сторонам). Что-то долго вас не было.

Лейди (отходя в сторону). Ну да, у меня масса… (Задохнувшись, умолкает. Невидящим и злобным взглядом смотрит на каменное лицо сиделки.)

Сиделка Портер. Масса чего?

Лейди. Дел масса… столько всего надо… (Судорожно вздыхает, прижав к груди кулак.)

Сиделка Портер. Мне послышалось, что вы только что на кого-то кричали, нет?

Лейди. Ах, да… Какой-то пьяный проезжающий разорался, что я ему выпивку не продала…

Сиделка Портер (идя к двери). Ага. Мистер Торренс принял снотворное и спит.

Лейди. Очень хорошо. (Садится на стул для примерки обуви.)

Сиделка Портер. В пять часов я сделала ему укол.

Лейди. Мисс Портер, а этот… морфий, он сердце не ослабляет?

Сиделка Портер. Постепенно – да.

Лейди. А сколько времени больные обычно его выдерживают?

Сиделка Портер. Это зависит от возраста больного и состояния сердца. А почему вы спрашиваете?

Лейди. Мисс Портер, а разве им не помогают… ну, в смысле?..

Сиделка Портер. В каком смысле, миссис Торренс?

Лейди. В смысле облегчить страдания?

Сиделка Портер. А, понимаю, о чем вы. (Защелкивает сумочку.) Понимаю, что вы имеете в виду. Но убийство есть убийство – вне зависимости от обстоятельств.

Лейди. Об убийстве никто не говорил.

Сиделка Портер. Вы сказали «облегчить страдания».

Лейди. Да, как люди милосердно облегчают страдания животного, когда оно…

Сиделка Портер. Человек и животное – не одно и то же, миссис Торренс. И я не поддерживаю того, что называют…

Лейди (заглушая ее). Не читайте мне проповедь, мисс Портер, я просто хотела знать…

Сиделка Портер (перебивая). Я не читаю вам проповедь, а просто ответила на ваш вопрос. Если вам нужен кто-то для облегчения страданий вашего мужа…

Лейди (вскакивая и заглушая ее). Да как вы смеете!..

Сиделка Портер. Я вернусь в половине одиннадцатого.

Лейди. Не надо!

Сиделка Портер. Что?

Лейди (заходя за прилавок). Не возвращайтесь в половине одиннадцатого, вообще не возвращайтесь.

Сиделка Портер. От ухода меня всегда освобождает врач.

Лейди. А сейчас вас освобождает от ухода жена больного.

Сиделка Портер. Это надо будет обсудить с доктором Бьюкененом.

Лейди. Я сама ему позвоню. Вы мне не нравитесь. По-моему, вам не место в медицине, у вас глаза холодные. Мне кажется, вам нравится наблюдать, как человек страдает.

Сиделка Портер. Я знаю, почему вам мои глаза не нравятся. (Защелкивает сумочку.) Они вам не нравятся, потому что вы понимаете, что они видят все и вся.

Лейди. Что это вы так на меня пристально смотрите?

Сиделка Портер. Не на вас я смотрю, а на занавеску. За ней что-то горит, и дым идет! (Шагает к нише.) Ой!

Лейди (хватая ее за руку). Нет-нет, туда нельзя.

Сиделка Портер (Грубо отталкивает ее и подходит к занавеске. Вэл встает с раскладушки, отдергивает занавеску и холодно смотрит на сиделку.) Ах, простите! (Поворачивается к Лейди.) Как только я вас увидела в прошлую пятницу, когда мне поручили уход за этим больным, то сразу поняла, что вы беременны.

Лейди ахает.

А еще я поняла, увидев вашего мужа, что не от него. (Величественно шествует к двери.)

Лейди (внезапно выкрикивает). Спасибо, что сказали это, мои надежды оправдались!

Сиделка Портер. Похоже, у вас совсем не осталось стыда.

Лейди (восторженно). Нет, не осталось! А появилась… огромная радость!

Сиделка Портер (ядовито). Тогда почему бы вам не нанять паровой орган и клоуна, чтобы объявить об этом?

Лейди. Сделайте это за меня и избавьте от расходов. Объявите по всей округе!

Сиделка выходит. Вэл быстро подходит к двери и запирает ее. Потом шагает к Лейди.

Вэл. Это правда, что она сказала?

Лейди ошарашенно движется к прилавку, ее взгляд из ошарашенного становится изумленным. На прилавке кучей лежат серебряные и золотые бумажные колпаки вместе со свистками для открытия кондитерской.

Вэл (хриплым шепотом). Так она правду сказала или нет?

Лейди. Ты прямо как мальчишка перепуганный.

Вэл. Она же по всей округе раззвонит.

Пауза.

Лейди. Теперь иди, оставаться тут опасно. Возьми в кассе, сколько тебе причитается, и иди. Живо, живо, возьми ключи от моей машины, и езжай за реку, в другой округ. Ты исполнил то, для чего сюда приехал…

Вэл. Выходит… это правда?..

Лейди (садясь на стул у прилавка). Правда, как слово Божие! В моем теле жизнь, мое тело, засохшее дерево, снова расцветает! Ты дал мне жизнь, теперь иди же!

Он медленно наклоняется к ней, нежно берет ее сплетенные пальцы, подносит к губам и дышит на них, словно согревая. Она сидит очень прямо, напрягшись и глядя перед собой, будто ясновидящая.

Вэл. Почему ты мне раньше не сказала?

Лейди. Когда женщина долго была бездетной, как я, ей трудно поверить, что она еще сможет родить! У нас между домом и садом стояла небольшая смоковница. Она никогда не давала плодов, говорили, что она бесплодная. Шло время, проходила весна за весной, и она почти что стала… чахнуть… И вот как-то раз я увидела маленькую зеленую смокву на дереве, о котором говорили, что оно бесплодно! (Сжимает в руках позолоченный бумажный свисток.) Я побежала по саду и по винограднику с криками: «Ой, папа, на смоковнице смоквы появятся, смоквы появятся!» Казалось прямо чудом, что после десяти пустых весен маленькая смоковница даст плоды, и это надо было отметить! Я подбежала к шкафу, открыла коробку с елочными игрушками, вытащила оттуда стеклянные колокольчики, стеклянных птичек, сосульки и звездочки… И повесила их на деревце, все эти колокольчики, птичек, сосульки и звездочки, потому что деревце выиграло битву и принесет плоды! (Восторженно встает.) Открывай коробку! Открывай коробку с елочными игрушками и обвесь меня колокольчиками, птичками, звездочками, блестками и снежинками! (Словно в бреду, она напяливает себе на голову остроконечный позолоченный бумажный колпак и бежит к подножию лестницы со свистком в руке. Свистит и свистит в него, со странными извивами поднимаясь по ступенькам. Вэл пытается ее остановить. Она вырывается и взбегает на площадку, свистя в свисток и выкрикивая.) Я победила, победила тебя, госпожа Смерть, я рожу! (Внезапно умолкает, хватая ртом воздух, и неуверенно спускается вниз. Внезапно вскрикивает и бежит по ступенькам вниз, умолкает у подножия лестницы. Идет, спотыкаясь, как слепая, вглубь магазина, протянув руку Вэлу. На лестнице слышатся медленные гулкие шаги и хриплое дыхание. Она стонет.)

О господи! О боже!

На площадке возле искусственной пальмы в тускло отсвечивающем зеленовато-коричневом ящике появляется Джейб. Весь в пятнах лиловый халат болтается на его иссохшей желтой фигуре. Он – сама смерть; он наклоняется и зловеще всматривается в полутемный интерьер магазина в поисках жертвы.

Джейб. Сволочи! Сволочи! (Вцепившись в ствол искусственной пальмы, поднимает руку с зажатым в ней револьвером и стреляет вниз. Лейди взвизгивает и бросается закрыть неподвижную фигуру Вэла своим телом. Джейб с трудом одолевает еще несколько ступенек и снова стреляет. На этот раз попадает в Лейди, она громко и судорожно ахает со звуком «Хах!» Джейб стреляет еще раз, громкое «Хах!» повторяется. Лейди поворачивается к нему лицом, все еще закрывая Вэла своим телом. В ее взгляде – все страсти и тайны жизни и смерти, ее глаза яростно сверкают, в них знание, вызов и принятие случившегося. Но патронов больше нет, револьвер бессильно щелкает, и Джейб швыряет его в их сторону. Он спускается и проходит мимо них, хрипло крича.) Я тебя сожгу! Я ее папашу сжег и ее сожгу! (Открывает дверь и выскакивает на улицу, хрипло вопя.) Продавец грабит магазин, он застрелил мою жену, продавец грабит магазин, он мою жену убил!

Вэл. Неужели?..

Лейди. Да! Да…

Они становятся исполненными странного, почти торжественного достоинства. Она поворачивается к нему с виноватой улыбкой, словно извиняясь на неуклюже сказанные слова, он грустно смотрит на нее, подняв руку, словно пытаясь ее удержать. Но она еле заметно качает головой и показывает на призрачно-светящийся воображаемый сад и нетвердой походкой идет туда. Начало музыки. Лейди входит в кондитерскую и обводит ее взглядом, как обычно напоследок смотрят на милые сердцу места, навсегда их покидая.

Концерт окончен, обезьянка сдохла…

Музыка нарастает, заглушая звуки, издаваемые Смертью в кондитерской. Внезапно музыка обрывается. В огромном проеме окна магазина появляются человеческие фигуры, за стеклом пляшут всполохи карманных фонариков, кто-то начинает взламывать дверь.

Вэл (вскрикивает). Куда?!

Поворачивается и бежит сквозь тускло освещенную кондитерскую, скрывается из виду. Что-то хлопает. Что-то трещит. В магазине мужчины, темнота наполняется хриплыми криками.

Мужские голоса (кричат). К стене прижмитесь!

– У него пистолет!

– Пёсик, наверх!

– Джек, в кондитерскую!

(Дикий крик в глубине магазина.)

– Взяли его. Взяли!

– Веревку, веревку ищи!

– Да в хозтоварах ищи!

– А у меня кое-что получше веревки!

– Чего там у тебя?

– Что, что там у него?

– Паяльная лампа!

– Господи…

Секундное молчание.

– Пошли, какого черта ждем?

– Погоди-ка, хочу глянуть, работает ли она!

– Погоди, погоди!

– Гляди-ка!

Темноту разрывает вспышка синего пламени. Она высвечивает фигуру Кэрол в кондитерской. Мужчины хором возбужденно вскрикивают, склоняясь к ослепительно-синей струе огня, их лица мерцают, словно лица демонов.

– Господи!

– Работает!

Они выбегают на улицу. Беспорядочные выкрики. Включаются моторы. Их рев быстро удаляется. В почти полной тишине где-то далеко лает собака. Тут появляется темнокожий колдун с охапкой одежды, он рассматривает ее и роняет на пол, оставив только куртку из змеиной кожи, которую поднимает повыше и что-то возбужденно бормочет беззубым ртом.

Кэрол (тихо и мягко). Что там у вас, дядюшка? Подойдите-ка, дайте взглянуть.

Он подходит к ней.

Ах, да, его куртка из змеиной кожи. Я вам дам за нее золотое кольцо.

Медленно снимает с пальца кольцо. Где-то вдалеке раздается надрывный крик боли. Она внимательно прислушивается, пока он не стихает, затем понимающе кивает.

Дикие оставляют после себя шкуры, чистые шкуры, зубы и белые кости. И эти талисманы переходят от одного к другому, чтобы те, кто из породы беглецов, могли всегда следовать своей породе…

Крик повторяется еще более надрывно и снова стихает. Она накидывает куртку, будто ей холодно, кивает темнокожему старику и протягивает ему кольцо. Затем направляется к двери, останавливается на полпути, когда входит шериф Талботт с фонариком в руке.

Шериф Талботт. Никому не двигаться, не двигаться!

Она проходит мимо него, словно не замечая, и скрывается за дверью. Шериф яростно кричит:

Ни с места!

С улицы звенит ее смех. Он бросается за ней, крича:

Стоять! Стоять!

Тишина. Темнокожий колдун с загадочной улыбкой смотрит вверх. Медленно опускается занавес.

Сладкоголосая птица юности

Действующие лица

Чанс Уэйн.

Принцесса Космонополис.

Флай.

Джордж Скаддер.

Хэтчер.

Босс Финли.

Том Финли.

Тетя Нонни.

Хевенли Финли.

Чарльз.

Стафф.

Мисс Люси.

Клакер.

Вайолет.

Эдна.

Скотти.

Бад.

Полицейский.

Действие первое

Картина первая

Спальня в старомодной, но все еще фешенебельной гостинице где-то на побережье Мексиканского залива в городе под названием Сент-Клауд. Мне гостиница представляется похожей на один из «Гранд-отелей» неподалеку от Сорренто или Монте-Карло в окружении пальмовой рощицы. Стиль отделки напоминает «мавританский». Основной предмет декорации – огромная двуспальная кровать, придвинутая к авансцене. В углу, под закрытыми ставнями, стоят плетеная тахта и два плетеных стула, над которыми висит на латунной цепи светильник в арабском стиле. Окна от пола до потолка выходят на галерею. Также присутствует ведущая в коридор дверь, стены обозначены очень условно.

На большой кровати две фигуры: спящая женщина и проснувшийся молодой человек, сидящий на постели в белых шелковых пижамных штанах. Лицо женщины наполовину закрыто черной атласной полумаской, защищающей ее глаза от яркого утреннего солнца. Она лежит и ворочается на постели, словно ее мучают кошмары. Молодой человек закуривает свою первую сигарету.

За окнами слышны негромкие тревожные крики птиц и хлопанье крыльев. В дверном проеме появляется входящий из коридора темнокожий официант Флай, несущий на подносе кофе на две персоны. Он стучит. Чанс встает, на мгновение задерживается, чтобы причесать начинающие редеть белокурые волосы, и идет открывать дверь.

Чанс. Спасибо, поставь вон туда.

Флай. Слушаюсь, сэр.

Чанс. Дай-ка мне сначала бром. Смешай его с водой. У меня…

Флай. Руки дрожат с утра?

Чанс (вздрагивая после лекарства). Открой немного ставни. Эй, я сказал немного, не так широко, не так. (При открытии ставен мы впервые ясно видим молодого человека. Ему под тридцать, но с виду он выглядит чуть старше. Лицо его можно назвать «молодым, но немного потасканным», но он все еще исключительно красив. Тело у него не дряблое, и белая шелковая пижама сидит на нем как влитая. Звонит церковный колокол, а в другой церкви, поближе, хор начинает петь «Аллилуйя». Чанс подходит к окну и говорит.) А я и не знал, что сегодня… воскресенье.

Флай. Да, сэр, пасхальное воскресенье.

Чанс (выглядывает наружу, держась за ставни). Угу…

Флай. Поют в епископальной церкви, а звонят – в католической.

Чанс. Я включу твои чаевые в счет.

Флай. Благодарю вас, мистер Уэйн.

Чанс (вслед идущему к двери Флаю). Эй, откуда ты знаешь, как меня зовут?

Флай. Я служил официантом в Большом бальном зале, когда вы приходили туда по субботам и танцевали с красивой такой девушкой, дочерью Босса Финли.

Чанс. Я подниму твои чаевые на пять долларов, если ты забудешь и как меня зовут, и все остальное. Тебя ведь Флай зовут? Да, Флай. Закрой дверь, да не шуми.

Голос из коридора. Одну минуточку.

Чанс. Кто там?

Голос из коридора. Джордж Скаддер.

Небольшая пауза. Флай уходит.

Чанс. Откуда ты узнал, что я здесь?

Входит Джордж Скаддер. Это аккуратный, симпатичный молодой человек деловитого вида. Он мог бы быть председателем Торговой палаты, но на самом деле он молодой врач лет тридцати шести или семи.

Скаддер. Заместитель управляющего, заселявший вас вчера вечером, нынче утром позвонил и сказал, что ты вернулся в Сент-Клауд.

Чанс. И ты сразу явился сюда, чтобы поприветствовать меня в родном городе?

Скаддер. Такое впечатление, что твоя дама выходит из наркоза.

Чанс. У принцессы выдалась трудная ночь.

Скаддер. Принцессу склеил? (Издевательски.) Во как!

Чанс. Она путешествует инкогнито.

Скаддер. Обалдеть, похоже, так оно и есть, если она с тобой в один номер заселяется.

Чанс. Джордж, ты единственный из всех, кого я знаю, кто говорит «во как», «обалдеть» и «надо же.

Скаддер. А я не из утонченных натур, Чанс.

Чанс. Это уж точно. Кофе хочешь?

Скаддер. Нет. Я поговорить пришел. Коротенько.

Чанс. Ну так говори.

Скаддер. Зачем ты вернулся в Сент-Клауд?

Чанс. У меня тут мать и девушка. Как там Хевенли, Джордж?

Скаддер. О ней попозже. (Смотрит на часы.) Через двадцать пять минут мне надо быть у себя в кабинете в больнице.

Чанс. Оперируешь?

Скаддер (открывая врачебный чемоданчик). Я теперь там главный врач.

Чанс. Да, неплохо ты поднялся.

Скаддер. Зачем ты вернулся?

Чанс. Узнал, что мать болеет.

Скаддер. Однако ты спросил «Как там Хевенли?», а не «Как там мать?» (Чанс отхлебывает кофе.) Твоя мать умерла две недели назад.

Чанс медленно поворачивается спиной к гостю и идет к окну. По жалюзи пробегают тени птиц. Он чуть опускает их и оборачивается к Скаддеру.

Чанс. А почему мне не сообщили?

Скаддер. Тебе сообщили. За три дня до ее смерти тебе послали телеграмму по имевшемуся у нее адресу: Лос-Анджелес, почтамт, до востребования. Ответа мы не получили, и уже после ее кончины, в тот же день, отправили еще одну телеграмму, и снова никакого ответа. Вот выписка из церковной книги. Церковь собирала деньги на ее лечение и на похоронные расходы. Ее похоронили на вашем семейном участке, и на церковные деньги поставили неплохой памятник. Я сообщаю тебе эти подробности несмотря на то, что я и все в городе знают, что ты ею не интересовался, ее судьба куда больше волновала совсем малознакомых людей вроде меня.

Чанс. Как она умерла?

Скаддер. Она долго болела, Чанс, и ты это знаешь.

Чанс. Да, она болела, когда я уезжал отсюда в последний раз.

Скаддер. У нее было больное сердце, да и не только сердце, Чанс. Но люди очень хорошо к ней относились, особенно прихожане одной с ней церкви, а преподобный Уокер был с ней до самого конца.

Чанс садится на кровать. Гасит недокуренную сигарету и тотчас закуривает еще одну. Его голос становится тихим и напряженным.

Чанс. Ей всегда не везло в жизни.

Скаддер. Не везло? Ну все уже позади. Если хочешь побольше об этом узнать, поговори с преподобным Уокером, хотя, боюсь, он вряд ли встретит тебя сердечно.

Чанс. Ее уже нет. Зачем об этом говорить?

Скаддер. Надеюсь, ты не забыл о письме, которое я отправил тебе вскоре после твоего последнего отъезда?

Чанс. Я ничего не получал.

Скаддер. Я писал тебе по очень важному личному делу на адрес, который дала мне твоя мать.

Чанс. Я очень часто переезжал.

Скаддер. В том письме я не упоминал никаких имен.

Чанс. И что там было, в том письме?

Скаддер. Сядь поближе, вот тут, чтобы мне не пришлось говорить слишком громко. Иди сюда. Об этом нельзя болтать во весь голос. (Скаддер указывает на стул у тахты. Чанс подходит и ставит на стул ногу.) В этом письме я просто рассказал, как некоей известной нам девушке пришлось пережить нечто трагическое и ужасное после последнего общения с тобой. И добавил, что тебе стоит хорошенько подумать, прежде чем снова приезжать в Сент-Клайд, но ты не подумал.

Чанс. Я же сказал, что не читал никакого письма. И не говори мне о нем, ничего я не получал.

Скаддер. Я пересказываю тебе то, о чем написал в письме.

Чанс. Ладно, излагай, о чем писал, только не бубни и не стой как истукан. О чем ты мне писал? О чем таком «ужасном»? О какой девушке? О Хевенли? О ней, Джордж?

Скаддер. Вижу, что тихо об этом говорить не получается, так что я…

Чанс (вскакивает и преграждает Скаддеру дорогу). Что с Хевенли? Что это за «ужасное» такое?

Скаддер. Не будем называть имен, Чанс. Нынче утром, узнав, что ты вернулся в Сент-Клауд, я бросился сюда, пока об этом не прослышали отец и брат этой девушки, которые не допустят, чтобы ты с ней увиделся, и выставят тебя из города. Вот и все, что я должен тебе сказать здесь и сейчас… Однако надеюсь, что был достаточно красноречив, чтобы ты осознал всю серьезность положения и немедленно уехал…

Чанс. Господи! Если что-то стряслось с Хевенли, ты должен мне сказать, должен!

Скаддер. Повторяю – никаких имен. Мы в номере не одни. Дальше я спущусь вниз и поговорю с Дэном Хэтчером, заместителем управляющего… он сказал мне, что ты остановился в этом номере… И объявлю ему, что ты хочешь уехать. Так что разбуди-ка свою спящую красавицу и собирайтесь в дорогу. Советую нигде по пути не останавливаться, пока не пересечете границу штата…

Чанс. Ты не выйдешь отсюда, пока толком не объяснишь, что тут в Сент-Клауде происходит с моей девушкой.

Скаддер. С ней связано гораздо больше, о чем нельзя говорить никому, а уж тем более тебе. Ведь ты превратился в преступника, выродка – иначе тебя и не назвать, Чанс. Думаю, следует тебе напомнить, что когда-то давно отец этой девушки выпустил насчет тебя распоряжение, похожее на медицинское назначение, и распоряжение это – кастрация. Так что подумай хорошенько над моими словами, ведь это лишит тебя единственного, чем ты в жизни держишься. (Шагает к выходу.)

Чанс. К таким угрозам я привык и не уеду из Сент-Клауда без моей девушки.

Скаддер (в дверях). Нет у тебя в Сент-Клауде никакой девушки. В следующем месяце мы с Хевенли поженимся. (Быстро уходит.)

Потрясенный услышанным, Чанс поворачивается и снимает телефонную трубку, опустившись на колени.

Чанс. Алло? Сент-Клауд, 525. Алло, тетя Нонни? Это Чанс, да, Чанс. Я остановился в отеле «Роял Палмс» и… В чем дело, что случилось с Хевенли? Почему не можете говорить? Приходил Джордж Скаддер, и… Тетя Нонни? Тетя Нонни?

На другом конце провода вешают трубку. Спящая женщина внезапно вскрикивает во сне. Чанс бросает трубку на рычаг и бежит к кровати.

Чанс (наклоняясь над ней, пока она пытается очнуться от кошмара). Принцесса! Принцесса! Эй, принцесса Кос! (Снимает с нее полумаску, она садится на кровати, ахает и ошалело смотрит по сторонам.)

Принцесса. Кто вы? Помогите!

Чанс (садясь на кровать). Тише, успокойтесь.

Принцесса. О… Мне… приснился… ужасный сон…

Чанс. Все хорошо. Чанс рядом.

Принцесса. Кто?

Чанс. Я.

Принцесса. Я не знаю, кто вы!

Чанс. Скоро вспомните, принцесса.

Принцесса. Не знаю, не знаю…

Чанс. Скоро припомните. За чем это вы тянетесь, дорогая?

Принцесса. За кислородной маской!

Чанс. За чем? Вам трудно дышать?

Принцесса. Да! Мне… не хватает… воздуха!

Чанс (роясь в багаже). Где же ваш кислород? Не помню, куда мы его положили. Ах да, в сумку из крокодиловой кожи с кодовым замком. Первая цифра – вроде бы ноль… (Возвращается к кровати и извлекает сумку из дальнего угла.)

Принцесса (будто на последнем издыхании). Ноль, ноль. Два ноля справа, а последний слева…

Чанс. Ноль, три ноля. Два справа, а последний слева…

Принцесса. Быстрее! Я задыхаюсь, я умираю!

Чанс. Сейчас, сейчас, принцесса.

Принцесса. Живее!

Чанс. Вот, уже нашел…

Он достает из сумки небольшой кислородный баллончик и маску. Прилаживает маску ей на нос и рот. Принцесса падает на подушку. Чанс подкладывает ей под голову еще одну подушку. Через пару секунд ее дыхание выравнивается, она рычит на него:

Принцесса. Какого черта вы сумку на замок закрыли?

Чанс (становясь в изголовье кровати). Вы велели положить туда все ценности.

Принцесса. Это я о драгоценностях, и вы это знаете, гаденыш.

Чанс. Принцесса, я не думал, что у вас будут еще приступы. Я решил, что под моей защитой панические атаки прекратятся, я…

Принцесса. Дайте мне таблетку.

Чанс. Какую?

Принцесса. Розовую, розовенькую такую, и водки…

Он ставит баллончик на пол и идет к чемодану. Звонит телефон. Чанс протягивает даме таблетку, берет бутылку с водкой и идет к телефону. Садится, зажав коленями бутылку.

Чанс (наливая водку и прижимая трубку плечом к уху). Алло? О, здравствуйте, мистер Хэтчер… Как? Но, мистер Хэтчер, когда мы приехали вчера вечером, нам ничего не сказали, а мисс Александра дель Лаго…

Принцесса (кричит). Не называйте моего имени!

Чанс. …очень устала, ей нездоровится, мистер Хэтчер, она никак не может ехать дальше… Уверен, что вы не захотите принять на себя ответственность, если с мисс дель Лаго что-то случится…

Принцесса (снова кричит). Не называйте моего имени!

Чанс. …в случае, если она попытается уехать отсюда в таком состоянии… разве нет?

Принцесса. Повесьте трубку! (Чанс подчиняется. Подходит к принцессе с бокалом и бутылкой в руках.) Хочу все забыть, хочу забыть, кто я…

Чанс (протягивая ей бокал). Он сказал, что…

Принцесса (пьет). Замолчите, прошу вас. Я забываю!

Чанс (принимая у нее бокал). Ладно, забывайте дальше. Нет ничего лучше забвения, жаль, что я не могу…

Принцесса. А я могу и забуду. Я забываю, забываю…

Она снова ложится, Чанс стоит в ногах кровати, его словно осеняет. Он ставит бутылку на пол, бросается к тахте и берет в руки магнитофон. Несет его к кровати и ставит на пол. Кашляет, включая его в розетку.

Что происходит?

Чанс. Ищу зубную щетку.

Принцесса (отбрасывая кислородную маску). Уберите ее, пожалуйста.

Чанс. Вы уверены, что она больше не понадобится?

Принцесса (придушенно смеясь). Да. Ради бога, уберите ее подальше. Я, наверное, жутко в ней выгляжу.

Чанс (принимая маску). Нет-нет, просто экзотично, как марсианская принцесса или насекомое под увеличительным стеклом.

Принцесса. Спасибо. Пожалуйста, проверьте баллончик.

Чанс. Зачем?

Принцесса. Проверьте, сколько в нем осталось кислорода. Там есть краник, регулирующий давление…

Чанс. Вы еще дышите, как скаковая лошадь, пробежавшая полтора километра. Уверены, что вам не нужен врач?

Принцесса. Нет, бога ради… нет!

Чанс. Почему вы так боитесь врачей?

Принцесса (хрипло, задыхаясь). Они мне не нужны. То, что случилось – сущая ерунда. Со мной часто такое бывает. Что-то меня тревожит… накатывает адреналин, и я задыхаюсь, вот и все, только и всего… Я проснулась, не зная, где я и с кем, вот и запаниковала… накатил адреналин, и я стала задыхаться…

Чанс. А сейчас все нормально, принцесса? (Встает коленями на постель и поправляет подушки.)

Принцесса. Не совсем, но уже легче, легче.

Чанс. У вас масса комплексов, пышечка.

Принцесса. Как вы меня назвали?

Чанс. Пышечкой.

Принцесса. С чего это? Я что, перестала следить за фигурой?

Чанс. Вы здорово прибавили в весе, после того как месяц назад пережили разочарование.

Принцесса (бросая в него подушкой). Какое еще разочарование? Ничего такого не припомню.

Чанс. Вы так хорошо управляете памятью?

Принцесса. Да. Пришлось научиться. А где я, в больнице? А вы, вы кто – санитар?

Чанс. Я за вами ухаживаю, но я не санитар.

Принцесса. Но я вас наняла, нет? Для какой-то цели?

Чанс. Я у вас не на жалованье.

Принцесса. Тогда как? Я оплачиваю расходы?

Чанс. Да, оплачиваете счета.

Принцесса. Понятно, да, понятно.

Чанс. Зачем вы глаза трете?

Принцесса. Все как в тумане! Разве я не ношу очки? Где мои очки?

Чанс. С ними случилась маленькая неприятность.

Принцесса. Это какая?

Чанс. Вы в них упали.

Принцесса. И что, они вдребезги?

Чанс. Одно стекло треснуло.

Принцесса. Ну тогда давайте то, что от них осталось. Я вовсе не против, чтобы проснуться рядом с мужчиной, но хотелось бы знать, с каким именно, чтобы потом внести нужные поправки…

Чанс (встает, идет к чемодану и закуривает сигарету). Вы знаете, как я выгляжу.

Принцесса. Нет, не знаю.

Чанс. Раньше знали.

Принцесса. Говорю же вам, что не помню, все из головы вылетело!

Чанс. Я не верю в потерю памяти.

Принцесса. Я тоже. Но надо верить в то, что с тобой происходит.

Чанс. Куда я задевал ваши очки?

Принцесса. Меня не спрашивайте. Вы сказали, что я в них упала. Находясь в таком состоянии, вряд ли я могу знать, где мои вещи. А что случилось вчера вечером?

Он находит очки, но ей не подает.

Чанс. Вы отключились.

Принцесса. И мы спали в одной постели?

Чанс. Да, но я вас не домогался.

Принцесса. Мне вам спасибо за это сказать или обвинить в неверности? (Грустно смеется.)

Чанс. Вы мне нравитесь, вы премилое чудовище.

Принцесса. У вас молодой голос. Вы молоды?

Чанс. Мне двадцать девять лет.

Принцесса. Возраст молодой, если только вы не араб. И что, вы красивый?

Чанс. Я был первым красавцем в городе.

Принцесса. А город большой?

Чанс. Средненький.

Принцесса. Что ж, я люблю приключенческие романы, читаю их на ночь, и если меня не тянет в сон, то они хорошие. Но этот слишком хорош, чтобы дать покой. Найдите-ка мои очки…

Он тянется через изголовье кровати и подает ей очки. Она надевает их и внимательно его разглядывает. Потом знаком подзывает подойти ближе и касается пальцами его голой груди.

Ну могло быть и лучше, но, видит Бог, бывало гораздо хуже.

Чанс. Что это вы делаете, принцесса?

Принцесса. Устанавливаю тактильный контакт.

Чанс. Вы это делаете так, словно наощупь определяете, настоящий перед вами шелк или искусственный…

Принцесса. Похоже на шелк. Настоящий! Это я точно помню – мне нравятся гладкие тела, гладкие, как шелк!

Чанс. Я соответствую этому стандарту?

Принцесса. Похоже, что да. Но мне по-прежнему кажется, что в наших отношениях чего-то не хватает.

Чанс (отстраняясь от нее). У вас свой жизненный опыт, у меня – свой. Нельзя ждать, что все сразу придет в норму… Два человека – два жизненных опыта. Естественно, кое-что должно утрястись, прежде чем наступит полное понимание.

Принцесса (бросая очки на кровать). Выньте разбитое стекло, не то оно мне в глаз попадет.

Чанс (выполняет приказание, резко бросив очки на прикроватный столик). Вам нравится командовать, да?

Принцесса. Похоже, я к этому привыкла.

Чанс. А если командовать станут вами? Превратитесь в рабыню?

Принцесса. Который час?

Чанс. Мои часы в каком-то ломбарде. Может, на свои взглянете?

Принцесса. А мои где?

Чанс лениво тянется к столу и подает ей часы.

Чанс. Они остановились в пять минут восьмого.

Принцесса. Сейчас уж точно позже… или раньше, не помню, когда…

Чанс. Платиновые, да?

Принцесса. Нет, обычное белое золото. Я никогда не беру в дорогу очень дорогие вещи.

Чанс. А почему? Вас часто обворовывали, так? Часто облапошивали?

Принцесса. Чего-чего?

Чанс. Облапошивали. Такое слово в вашем лексиконе имеется?

Принцесса. Подайте мне телефон.

Чанс. Зачем?

Принцесса. Я попросила подать мне телефон.

Чанс. Слышал. Я спросил – зачем?

Принцесса. Хочу узнать, где я и кто со мной рядом.

Чанс. Ой, да бросьте вы.

Принцесса. Дадите вы мне телефон или нет?

Чанс. Успокойтесь, иначе снова начнете задыхаться… (Обнимает ее за плечи.)

Принцесса. Пожалуйста, уберите руки.

Чанс. Вам что, со мной неспокойно? Расслабьтесь, прислонитесь ко мне спиной.

Крепко обнимает ее. Она затихает и тяжело дышит, как попавший в капкан заяц.

Принцесса. При провалах в памяти чувствуешь себя как в ловушке… Кажется, будто умер кто-то, кого любила, и не хочется вспоминать, кто бы это мог быть.

Чанс. А свое имя вы помните?

Принцесса. Да, помню.

Чанс. И как вас зовут?

Принцесса. Похоже, есть причина, по которой я предпочла бы имя вам не называть.

Чанс. Ну, а я вот его знаю. В отеле «Палм Бич» вы зарегистрировались под вымышленным именем, но я узнал, как вас зовут на самом деле. И вы мне это подтвердили.

Принцесса. Я – принцесса Космонополис.

Чанс. Да, и были известны как…

Принцесса (резко садится на кровати). Нет, хватит… Дайте-ка я сама. Потихоньку и сама… Последнее, что я помню…

Чанс. Какой последний город вы помните?

Принцесса. Город под жутким названием Таллахасси.

Чанс. Да, мы его проезжали. Там я вам напомнил, что завтра воскресенье, и нам надо хорошенько запастись выпивкой, чтобы пережить этот день без сильного обезвоживания, и мы там остановились. Но это оказался университетский город, и мы с трудом отыскали винный магазин…

Принцесса. Но все-таки отыскали?

Чанс (поднимается, берет бутылку и наливает ей). Ну конечно, купили три бутылки водки. Вы свернулись калачиком на заднем сиденье в обнимку с бутылкой, а когда я оглянулся, вы уже успели накачаться. Я намеревался держаться Старой испанской тропы и двинуть прямиком в Техас, где вы хотели посмотреть на старые нефтяные скважины. Я здесь не останавливался… меня остановили.

Принцесса. Кто, полиция? Или…

Чанс. Нет, не полиция, но что-то меня остановило.

Принцесса. А машина? Где моя машина?

Чанс (подавая ей бокал). На стоянке отеля, принцесса.

Принцесса. Ой, значит, это отель?

Чанс. Старый фешенебельный отель «Роял Палмс» в городе Сент-Клауде.

За окном с тоскливыми криками пролетают чайки, их тени скользят по жалюзи.

Принцесса. Какие тут голуби хриплые. Кричат как чайки. Конечно, возможно, это голуби с ларингитом.

Чанс смотрит на нее с мимолетной улыбкой и тихонько смеется.

Пожалуйста, помогите мне встать.

Чанс. Вам что-то нужно? Я принесу.

Принцесса. Хочу к окну подойти.

Чанс. Зачем?

Принцесса. Наружу выглянуть.

Чанс. Я могу описать вам вид.

Принцесса. Не уверена, что поверю вашему описанию.

Чанс. Ладно, оба-на!

Принцесса. Господи, я же просила помочь мне встать, а не… ронять на ковер! (Неуверенно покачивается, вцепившись в спинку кровати, затем вздыхает и подходит к окну. Замирает, щурясь от яркого солнца.)

Чанс. Ну и что вы видите? Опишите мне вид, принцесса.

Принцесса (лицом к зрителям). Вижу пальмовую рощицу.

Чанс. А сразу за ней – шоссе в четыре полосы.

Принцесса (щурясь и прикладывая ладонь ко лбу). Да, а дальше полоску пляжа с купающимися, а за ней – только вода, насколько хватает глаз. (Тихонько вскрикивает и отворачивается от окна.)

Чанс. Что слу…?

Принцесса. Господи, я вспоминаю то, что вспоминать не хочется. Проклятый конец своей жизни! (Судорожно вздыхает.)

Чанс (бросаясь на помощь). В чем дело?

Принцесса. Помогите мне лечь. Господи, неудивительно, что вспоминать не хочется, хочется забыть!

Чанс помогает ей дойти до кровати. Всем своим видом он выражает сочувствие, на самом деле очень поверхностное.

Чанс. Кислород?

Принцесса (снова судорожно вздыхая). Нет! Где травка? Вы ее в машине оставили?

Чанс. Ах, травка? Она под матрасом. (Обходит кровать и достает маленький кисет.)

Принцесса. Хорошенькое местечко вы выбрали.

Чанс (садясь на кровать). А что с ним не так?

Принцесса (присаживаясь на край кровати). В мире есть горничные, они перестилают постели и могут заметить бугорок на матрасе.

Чанс. Это не марихуана. Что это?

Принцесса. Ну разве не прелесть? Год за решеткой в образцовой тюрьме для именитых наркоманов. Что это? А вы не знаете, что это, вы, красивенький и глупенький молодой человек? Это гашиш, марокканский, самый лучший.

Чанс. Ах, гашиш! Как вы протащили его через таможню, когда совершали свое триумфальное возвращение?

Принцесса. Я его не протаскивала. Корабельный врач делал мне уколы, пока травка летела через океан к одному темному молодому господину, который думал, что сможет меня шантажировать. (Стремительно надевает домашние туфли.)

Чанс. И не смог?

Принцесса. Конечно, нет. Я его раскусила.

Чанс. Вам в дороге делали уколы?

Принцесса. С моим невритом? Пришлось. Давайте живо это сюда.

Чанс. А не нужно его понадежнее упаковать?

Принцесса. Вы слишком много говорите и задаете слишком много вопросов. Давайте быстрее. (Встает.)

Чанс. Я в этом вопросе новичок.

Принцесса. Не сомневаюсь, иначе не говорили бы об этом в гостиничном номере…

Поворачивается лицом к зрителям и тотчас меняет объект своего внимания.

Долгие годы все твердили мне, что с моей стороны просто смешно думать, что я не смогу вернуться на экран или на сцену женщиной средних лет. Мне твердили, что я – настоящая актриса, художник, а не звезда, чья карьера зависит от возраста. Но в глубине души я знала, что легенда Александры дель Лаго неотделима от молодости…

Главное – понять, когда стоит уйти. Я это знала и ушла как раз вовремя. Вышла в тираж! Куда? Зачем? На мертвую планету, на Луну…

Некуда уходить из искусства, потому что – хотите верьте, хотите нет – я когда-то действительно была настоящей актрисой, художником. Вот и отправилась на Луну, но там нет воздуха. Я начала задыхаться в той иссушенной и иссушающей все и вся стране, где время течет и ничего не приносит, и открыла для себя… Еще не готово?

Чанс встает и идет к ней со свернутой самокруткой.

Открыла для себя вот это!

И еще многое другое, что помогает усыпить рвущегося из меня тигра. Почему жаждущий тигр мечется в джунглях моей души? Почему везде и всюду жаждущее всегда мечется?

Спросите любого хорошего врача. Но не верьте его ответу, потому что… это не ответ… Если бы я была старухой, но сами видите – я не старуха…

Я просто немолода, нет, немолода. Больше немолода…

Чанс. Никто немолод вечно…

Принцесса. Но вы же видите, что я не могла состариться, пока внутри меня мечется тигр.

Чанс. Никто не хочет стариться…

Принцесса. Вышедшие в тираж звезды иногда дают уроки актерского мастерства. Или начинают заниматься живописью, малюют цветы в горшочках или пейзажики. Я могла бы малевать пейзажи бесконечной иссушенной страны, где я скиталась, словно заблудившийся кочевник. Если бы я могла писать пустыню и кочевников, если бы могла… ха-ха-ха…

Чанс. Т-с-с.

Принцесса. Извините.

Чанс. Курите.

Принцесса. Да, покурить! А потом молодые любовники…

Чанс. Я?

Принцесса. Вы? Да, в конечном итоге, вы. Но вы появляетесь после возвращения. Ха… Ха… Блистательного возвращения, когда я сделалась дурой и вернулась… Экран – очень точное зеркало. Есть такая штука – крупный план. Камера наезжает, ты стоишь неподвижно, а твоя голова и лицо занимают весь кадр в сфере софитов. И вся твоя жуткая жизнь кричит, пока ты улыбаешься…

Чанс. А вы откуда знаете? Может, это был не провал, может, вы просто испугались, стушевались, принцесса… Ха-ха-ха…

Принцесса. Не провал… После этого крупного плана все ахнули… Ахнули… Я слышала, как они поражено перешептывались: «Это она? Она? Она?» Я совершила ошибку, надев на премьеру очень вычурное платье со шлейфом, который пришлось подбирать, когда я встала со своего места и начала бесконечное отступление из города огней. Вверх, вверх, вверх по нестерпимо длинному проходу в зале, задыхаясь и вцепившись в белый королевский шлейф платья, вверх по бесконечному проходу, и какой-то незнакомый мужчина схватил меня со словами: «Останьтесь, останьтесь!» Одолев проход, я развернулась и ударила его, отпустила шлейф и забыла о нем. Попыталась сбежать вниз по мраморной лестнице, конечно же, споткнулась и покатилась – голова, ноги, голова, ноги – до самого низа, как пьяная портовая шлюха… Руки, чьи-то безликие и милосердные руки помогли мне встать. А потом? Бегство, нескончаемое, непрерывное бегство, пока я не проснулась сегодня утром… Господи, все ушло…

Чанс. Давайте я вам еще одну сверну, а? Свернуть?

Принцесса. Я вашу докурю. Нельзя выйти в тираж, пока в тебе еще рыдает сердце актрисы, рыдает у тебя в душе, в нервах. Сердце? О, нет, оно тоже ушло…

Чанс (подходит к ней, забирает у нее самокрутку и протягивает свежую). Вот, я вам еще одну свернул, принцесса… еще одну… (Садится на пол, прислонившись к кровати.)

Принцесса. Так вот, рано или поздно, в какой-то период жизни, все, чем жил раньше – или теряешь, или бросаешь. А потом… умираешь или находишь что-то еще. Вот мое что-то еще… (Подходит к кровати.) Обычно я принимаю строжайшие меры предосторожности, чтобы… меня не застукали… (Садится на кровать, затем ложится на спину, свесив голову рядом с головой Чанса.) Вообразить себе не могу, что заставило меня вам открыться. Я ведь вас почти не знаю.

Чанс. Наверное, я внушил вам доверие.

Принцесса. В таком случае – я спятила. А теперь вот что мне скажите. Что там за водоем или море, вон там, за пальмовой рощицей. Спрашиваю потому, что сейчас припоминаю, что мы повернули на запад от моря, когда выехали на магистраль под названием Старая испанская тропа.

Чанс. Мы вернулись к морю.

Принцесса. К какому морю?

Чанс. К Мексиканскому заливу.

Принцесса. Какому-какому?

Чанс. К заливу непонимания между мной и вами…

Принцесса. Мы что, друг дружку не понимаем? Лежа тут и покуривая травку?

Чанс. Принцесса, не забывайте, что травка эта ваша, вы мне ее дали.

Принцесса. Что вы пытаетесь доказать? (Звонят церковные колокола.) Долго же тянутся воскресенья.

Чанс. Вы не отрицаете, что она ваша.

Принцесса. Что мое?

Чанс. Вы контрабандой ввезли ее в Соединенные Штаты и тайно протащили через таможню. В отеле «Палм Бич» травки у вас было довольно много, и вас попросили выехать оттуда до того, как вы сами решили съехать, потому что в одну особенно ветреную ночь ее запах просочился в коридор.

Принцесса. Что вы пытаетесь доказать?

Чанс. Вы не отрицаете, что дали мне ее попробовать?

Принцесса. Мальчик, я сильно сомневаюсь, что обладаю пороками, которые нужно «дать вам попробовать».

Чанс. Не называйте меня «мальчиком»,

Принцесса. Это почему же?

Чанс. Это звучит высокомерно и снисходительно. И все свои пороки я перенял от других.

Принцесса. Что вы пытаетесь доказать? Сейчас я все вспомнила. Четко и ясно. Эта порочная привычка и свела нас. Когда вы зашли ко мне в коттедж и принесли сливочный мусс с папайей, то понюхали воздух, улыбнулись и сказали, что тоже не прочь бы покурить.

Чанс. Верно. Я услышал знакомый запах.

Принцесса. Что вы пытаетесь доказать?

Чанс. Вы четыре или пять раз спросили, что я пытаюсь доказать. Ответ – ничего. Я просто хочу убедиться, что память окончательно к вам вернулась. Вы помните, как я пришел к вам в коттедж и принес сливочный мусс с папайей?

Принцесса. Конечно, помню, Карл!

Чанс. Я не Карл, я Чанс.

Принцесса. А назвались Карлом.

Чанс. У меня всегда наготове запасные имена.

Принцесса. Вы не преступник, нет?

Чанс. Нет, мэм. Не преступник. Это вы совершаете тяжкое преступление.

Она секунду смотрит на него, потом идет к входной двери, выглядывает и прислушивается.

Вы это зачем?

Принцесса (закрывая дверь). Проверить, не подслушивает ли кто?

Чанс. Вы все еще мне не доверяете?

Принцесса. Тому, кто представился вымышленным именем?

Чанс. Вы сами зарегистрировались в отеле «Палм Бич» под вымышленным именем.

Принцесса. Да, чтобы скрыться от репортеров и избежать соболезнований по поводу катастрофы, от которой я бегу. (Подходит к окну. Пауза, затем вступает печальная музыка.) Итак, мы не пришли к пониманию?

Чанс. Нет, мэм, не совсем.

Она поворачивается спиной к окну и оттуда смотрит на него.

Принцесса. Так в чем загвоздка, в чем причина?

Чанс. Все в том же.

Принцесса. А именно?

Чанс. Разве каждый из нас к чему-нибудь не стремится?

Принцесса. А вы стремитесь?

Чанс. Угу.

Принцесса. И к чему же?

Чанс. Вы говорили, что у вас есть большой капитал и контрольный пакет акций какой-то второразрядной киностудии в Голливуде, и что вы можете устроить мне контракт. Я засомневался в ваших словах. Вы не похожи на трепачек, которые мне встречались раньше, но трепачки попадаются очень разные. Так что я стал надеяться даже после того, как мы закрыли дверь вашего коттеджа и стали пробовать сливочный мусс с папайей… Вы попросили выслать вам бланки контракта, который мы подписали. Его нотариально заверили в присутствии трех свидетелей – найденных мной в баре случайных посетителей.

Принцесса. Тогда чего же вы еще хотите?

Чанс. Я не очень-то всему этому поверил. Знаете, такие вещи можно купить за шесть монет в любом промтоварном магазинчике. Меня слишком часто обманывали и обводили вокруг пальца, чтобы я верил всему, в чем есть хоть капля трепотни.

Принцесса. Очень умно. Однако у меня создается впечатление, что между нами в некоторой мере сложилось понимание.

Чанс. В некоторой мере. И не больше. Мне хотелось подогревать в вас интерес.

Принцесса. Ну тут вы просчитались. Мой интерес возрастает по мере возрастания удовольствия.

Чанс. В этом отношении вы тоже неординарны.

Принцесса. Я неординарна во всех отношениях.

Чанс. Однако мне кажется, что подписанный нами контракт полон лазеек и оговорок.

Принцесса. По правде говоря – да. Я могу от него отказаться, если захочу. И студия тоже. У вас есть какой-нибудь талант?

Чанс. К чему?

Принцесса. К игре, дорогуша, к актерской игре!

Чанс. Сейчас я уверен в этом не так, как раньше. У меня было больше шансов проявить себя, чем пальцев на руках, и почти всегда я их реализовывал, но не до конца. Мне все время что-то мешает…

Принцесса. Что? Что именно? Вы знаете? (Он встает, печальная музыка звучит еле слышно.) Страх?

Чанс. Не страх, а ужас… Иначе стал бы я вашей чертовой нянькой, таскаясь с вами по всей стране? Поднимать вас, когда упадете? Стал бы? Да если бы не этот затык, я давно был бы звездой!

Принцесса. Карл!

Чанс. Чанс… Чанс Уэйн. Вы по уши накачались.

Принцесса. Чанс, вернитесь в свою юность. Сбросьте эту наигранную, злобную жесткость и…

Чанс. И лебезить перед каждой обманщицей-торгашкой?

Принцесса. Я не трепачка, поверьте.

Чанс. Тогда чего вы хотите? Говорите прямо, принцесса.

Принцесса. Чанс, идите сюда. (Он улыбается, но не двигается с места.) Идите сюда, давайте немного утешим друг друга. (Он наклоняется над кроватью, она обнимает его обнаженными руками.)

Чанс. Принцесса! Вы знаете, что весь наш разговор записывается на пленку?

Принцесса. Что вы такое говорите?

Чанс. Слушайте. Я вам его проиграю. (Достает из-под кровати магнитофон и протягивает ей наушники.)

Принцесса. Откуда он у вас?

Чанс. Вы мне его купили в «Палм Бич». Я сказал, что хочу поработать над дикцией…

Он нажимает кнопку «Воспроизведение». Текст из левой колонки можно проиграть через динамики или вырезать.

(ВОСПРОИЗВЕДЕНИЕ)

Принцесса. Что это? А вы не знаете, что это, вы, красивенький и глупенький молодой человек? Это гашиш, марокканский, самый лучший.

Чанс. Ах, гашиш! Как вы протащили его через таможню, когда совершали свое триумфальное возвращение?

Принцесса. Я его не протаскивала. Корабельный врач…

Принцесса. А вы хитрюга.

Чанс. Как вы себя чувствуете с дулом у виска?

Он выключает магнитофон и снимает с него катушки с пленкой.

Принцесса. Это шантаж, да? Где мой норковый палантин?

Чанс. На месте.

Он с презрительным видом снимает палантин со стула и бросает ей.

Принцесса. А шкатулка с драгоценностями?

Чанс (Поднимает с пола шкатулку и бросает на кровать.). Вот она.

Принцесса (открывает шкатулку и начинает надевать драгоценности). Каждый предмет подробно описан и застрахован лондонской компанией «Ллойд».

Чанс. Так кто из нас хитрюга, принцесса? Хотите, принесу кошелек, чтобы вы деньги пересчитали?

Принцесса. Я не вожу с собой наличные, только дорожные чеки.

Чанс. Это я уже заметил. А вот у меня есть авторучка, которой можно их подписывать.

Принцесса. Хо-хо!

Чанс. «Хо-хо!» Какой наигранный смех. Если вы так играли, то неудивительно, что ваш фильм после возвращения провалился.

Принцесса. Вы что, всерьез пытаетесь меня шантажировать?

Чанс. Уж поверьте. Вы сильно вляпались, принцесса. Понимаете, во что?

Принцесса. Язык трущоб понятен любому, кто хоть однажды там оказывался.

Чанс. Ага, значит, понимаете.

Принцесса. А если я откажусь вам подчиниться?

Чанс. У вас по-прежнему есть имя, вы все еще важная персона, принцесса. И вряд ли вам захочется, чтобы эта пленочка попала в бульварную прессу или в управление ФБР по борьбе с наркотиками. Так? А я сделаю массу копий. А, принцесса?

Принцесса. Вы весь дрожите и взмокли… сами же понимаете, что эта роль вам не под силу, что вы с ней не справляетесь, Чанс… (Чанс прячет катушки в чемодан.) Подумать только, до какого отчаяния нужно дойти, чтобы меня шантажировать. Меня! Александру дель Лаго! О, как же это глупо, трогательно и мило. Вы становитесь мне близки, Чанс.

Вы родились в хорошей семье, так ведь? В стопроцентно южном семействе с добрыми традициями, но с одним лишь недостатком. Вам слишком рано водрузили на голову лавровый венок, а вы не приложили достаточно усилий, чтобы его заслужить… Где ваш альбом, Чанс? (Он подходит к кровати, достает из ее сумочки чековую книжку и протягивает ей.) Где ваше портфолио с театральными рецензиями и фотографиями, где вы на заднем плане?..

Чанс. Вот! Вот! Давайте подписывайте… или…

Принцесса (показывая на ванную). Или что? Пойдите встаньте под холодный душ. Терпеть не могу в жару потные и разгоряченные тела. Да, а ваши условия я приму… но при некоторых требованиях, которые я вам очень четко обозначу.

Чанс (бросая на кровать чековую книжку). Вот.

Принцесса. Уберите. И вашу вечно текущую авторучку тоже… Когда встречаются два чудовища, одно из них должно уступить, а я никогда не уступаю. Я старше вас и опытнее… Так вот, вы поставили телегу впереди лошади. Подписанные чеки – это плата, но сначала дела. Разумеется, я могу себе это позволить, я могла бы вас уволить, как слугу, Чанс, не забывайте, что я была звездой до взлета налогов… И у меня был муж, крупный бизнесмен. Он научил меня обращаться с деньгами… А теперь, Чанс, прошу вас внимательно выслушать условия, при которых я стану вам платить… после этого просчета…

Забудьте легенду о том, какой я была, и о крахе этой легенды.

Больное у меня сердце или нет, отчего меня ждет преждевременная смерть, никогда и ни под каким видом не заикайтесь об этом. Никогда не упоминайте при мне слово «смерть». Обо мне сплетничают, что меня одолевает жажда смерти, но лично мне кажется, что во мне бурлит жажда жизни – ужасной, бесстыдной, на любых условиях.

Когда я говорю «сейчас», ответ не должен быть «потом». У меня есть лишь один способ забыть то, что не хочется вспоминать, и способ этот – занятие любовью. Это единственный надежный способ отвлечься, и когда я говорю «сейчас», потому что мне нужно отвлечься, это должно быть сейчас, а не потом.

Она подходит к кровати. Он встает с противоположного края кровати и идет к окну. Она смотрит ему вслед, когда он выглядывает наружу. В паузе звучит печальная музыка. Наконец, Принцесса печально произносит:

Чанс, мне нужно отвлечься и забыться. Настало время узнать, способны ли вы отвлечь меня и дать мне забыться. Не надо цепляться за глупую мыслишку, что вы можете набить себе цену, отворачиваясь и глядя в окно, когда вы кому-то нужны… Вы мне нужны… Я говорю «сейчас», и это значит именно сейчас, а не потом, когда я позвоню кассиру и скажу, что направляю к нему молодого человека с просьбой обналичить для меня дорожные чеки…

Чанс (медленно поворачиваясь к ней). Вам хоть чуть-чуть стыдно?

Принцесса. Конечно, стыдно. А вам?

Чанс. Мне – больше, чем чуть-чуть…

Принцесса. Закройте ставни и задерните шторы.

Чанс подчиняется.

А теперь включите радио, найдите какую-нибудь хорошую музыку, подойдите сюда и заставьте меня почти поверить в то, что мы – пара юных влюбленных без малейшего стыда.

Картина вторая

При поднятии занавеса Принцесса с авторучкой в руке подписывает чеки. Чанс в темных брюках, носках и модных мокасинах надевает рубашку.

Чанс. Пиши-пиши, или чернила кончились?

Принцесса. Я начала с конца книжки, где суммы покрупнее.

Чанс. Да, но что-то быстро остановилась.

Принцесса. Ладно, еще один чек в начале книжки как признание того, что я довольна. Но не полностью довольна.

Чанс (сняв телефонную трубку). Коммутатор? Пожалуйста, соедините с кассиром.

Принцесса. Ты зачем звонишь?

Чанс. Ты должна сказать кассиру, что посылаешь меня обналичить чеки.

Принцесса. Должна? Ты сказал – «должна»?

Чанс. Это кассир? Одну секундочку. Принцесса Космонополис. (Протягивает ей трубку.)

Принцесса (в трубку). Кто это? Нет, кассир мне не нужен. У меня остановились часы, я хотела узнать, который час… Пять минут четвертого? Спасибо, он говорит, что сейчас пять минут четвертого. (Вешает трубку.) Я не готова остаться одна в номере. Давай-ка больше не будем грызться по пустякам и прибережем силы для крупных скандалов. Я обналичу тебе чеки, как только приведу в порядок лицо. Просто не хочется оставаться одной в номере, пока я не приведу в порядок лицо, с которым я предстану перед миром, дорогой мой. Может, когда мы получше друг друга узнаем, нам не придется больше цапаться по пустякам, может, дорогой мой, мы и больших скандалов устраивать не станем. Открой немного ставни, а? (Он, похоже, ее не слышит. Звучит печальная музыка.) Я не смогу увидеть лицо в зеркале… Открой ставни, я не смогу увидеть в зеркале лицо.

Чанс. Хочешь, чтобы я ставни открыл?

Принцесса (указывая на окно). К сожалению, придется! Открывай!

Он открывает ставни. Стоит у окна, глядя наружу, печальная музыка не смолкает.

Чанс. Я родился в этом городе, в Сент-Клауде.

Принцесса. Хорошее начало, чтобы рассказать о себе. Давай, продолжай. Мне очень интересно, хочется побольше о тебе узнать. Устроим тебе кастинг, нечто вроде киношной пробы. Я буду наблюдать за тобой в зеркале, пока привожу в порядок лицо. Давай, рассказывай, и если рассказ меня увлечет, то я пойму, что у тебя есть талант, и пошлю телеграмму в студию на Западном побережье, что я еще жива и скоро приеду туда с молодым человеком по имени Чанс Уэйн, который, по-моему, создан для того, чтобы стать яркой молодой звездой.

Чанс (выходя на авансцену). Вот Сент-Клауд, город, где я родился и жил, пока не уехал из него десять лет назад. Родился я нормальным и здоровым пятикилограммовым малышом, но с какой-то загадочной примесью в крови, от которой у меня появилось желание или стремление быть не таким, как остальные… Ребята, вместе с которыми я вырос, почти все по-прежнему здесь, они, как говорится, «остепенились», занялись бизнесом, женились, растят детей. Небольшая компания, душой которой я в свое время был, являла собой скопище снобов с громкими именами и большими деньгами. У меня не было ни того, ни другого… (Принцесса негромко смеется в своем полутемном углу.) А была у меня только… (Принцесса чуть поворачивается, выставив в неяркий луч света руку со щеткой.)

Принцесса. Красота! Скажи же! Скажи, что была лишь красота! Я же так говорю – с гордостью, и неважно, как я грущу, что она уходит.

Чанс. Ну да… а остальные… (Принцесса продолжает причесываться, внезапно осветивший ее холодный луч света снова гаснет.) …все теперь сделались молодой элитой. Девчонки стали матронами, играют в бридж, ребята входят в число членов Торговой палаты, а кое-кто из них принят в престижные клубы Нового Орлеана, ездит на карнавал «Марди Гра» перед Великим постом… Чудесно? Нет, скучно… Я хотел, ждал и надеялся на что-то лучшее… Да, и я дождался, и я достиг. Получил то, о чем это сборище с заплывшими жиром мозгами даже не мечтало. Черт подери, когда они только начинали учиться в университетах Луизианы или Миссисипи, я уже пел в самом громком нью-йоркском мюзикле, в «Оклахоме», и журнал «Лайф» напечатал мою фотографию, где я в ковбойском костюме бросаю вверх «шестивёдерную» шляпу! Вот так-то! Ха-ха… И одновременно занимался и кое-чем другим…

Может, для этого занятия я и создан – дарить любовь… Я переспал со всеми сливками нью-йоркского общества! С вдовами и женами миллионеров, их светскими девицами-дочерьми. Какие громкие фамилии: Вандербруки, Мастерсы, Хэллоуэи и Коннауты, ежедневно мелькающие в газетах. Их визитные карточки – их кредитные карты…

Принцесса. И сколько тебе платили?

Чанс. Я давал людям больше, чем брал. Стареющим я давал ощущение молодости. Одиноким девушкам – понимание и рост в их собственных глазах. Совершенно убедительная демонстрация любви и привязанности! Грустным и потерянным – надежду и позитив! Эксцентричным натурам – терпимость, потакание и прочее, чего они жаждали…

Но каждый раз в тот момент, когда я мог получить то, что хотел, а хотел я многого, мог подняться на их уровень, воспоминания о моей девушке влекли меня домой, к ней… А когда я возвращался… Господи, город гудел, как растревоженный улей. Говорю тебе, он аж потрескивал. А потом началась корейская война. Я едва не загремел в армию, так что поступил во флот, потому как морская форма шла мне больше… Впрочем, только форма мне и подошла…

Принцесса. Ах-ха!

Чанс (передразнивая ее). Ах-ха! Я не смог приспособиться к проклятому четкому распорядку, к дисциплине…

Я все время думал, что там-то мне и крышка. Мне было двадцать три года, это самый пик молодости, и я знал, что молодость скоро кончится. Когда меня отпустят с флота, Господи Боже, мне, наверное, стукнет почти тридцать! Кто тогда вспомнит Чанса Уэйна? В жизни вроде моей нельзя останавливаться, нельзя выжидать на очередной ступеньке, нужно идти, идти и идти, а как только чуть притормозишь, тебя выбрасывает на обочину, и жизнь продолжается уже без тебя.

Принцесса. Похоже, я не понимаю, о чем ты.

Чанс. Я о параде! Большом параде тех, кто шагает по жизни, а не о смотре экипажа на мокрой палубе. Так вот, однажды утром я причесывался и заметил на расческе восемь или десять волосков – первый звоночек будущей лысины. Волосы у меня были по-прежнему густыми. Но останутся ли они такими же через пять лет, даже через три года? Когда закончится война? Эта мысль перепугала меня до смерти. У меня начались кошмары, я просыпался в ледяном поту с колотившимся сердцем, а во время увольнительных напивался так, что просыпался черт знает где и черт знает с кем. Из зеркала на меня смотрели безумные глаза. Мне стало казаться, что я не доживу до конца войны, что не вернусь на родину, бурная и славная жизнь Чанса Уэйна пойдет прахом в тот момент, когда раскаленный стальной осколок врежется мне в голову, оказавшись с ней в одно и то же время в одном и том же месте… И эта мысль мне ой как не понравилась. Представь, что жизнь, полная надежд, стремлений и чаяний, обрывается в один момент и исчезает, словно арифметическая задача, стертая с доски мокрой тряпкой, заканчивается с полетом пули, выпущенной не конкретно в тебя, а так, наугад. И тогда я сломался, нервы у меня сдали окончательно. Меня комиссовали по болезни, я вернулся домой в гражданском и тут увидел, как изменился город и люди. Меня встретили вежливо? Да, но не сердечно. Никаких тебе газетных заголовков, лишь несколько строчек на пятой странице о том, что «Чанс Уэйн, сын миссис Эмили Уэйн, проживающей на Норт-Фронт-стрит, уволен со службы на флоте с отличной аттестацией и прибыл домой для восстановления здоровья»… И вот тогда я понял, что Хевенли стала для меня самым важным в жизни человеком…

Принцесса. Хевенли – так зовут твою девушку?

Чанс. Да, так зовут мою девушку в Сент-Клауде.

Принцесса. Это из-за Хевенли мы здесь остановились?

Чанс. А по какой еще причине нам здесь останавливаться?

Принцесса. Та-а-ак… Меня используют. А почему бы и нет? Даже от старой клячи есть какая-то польза. Она красивая?

Чанс (протягивая ей фотографию). Вот тут я как-то вечером сфотографировал ее со вспышкой голышом на Даймонд-Ки. Это небольшая песчаная коса примерно в полукилометре от берега, во время прилива она вся под водой. Я щелкнул ее как раз во время прилива. Вода только-только покрывает ее тело, словно сгорая от желания, как и я. Во мне это желание не умерло и никогда не умрет. (Забирает у нее фотографию.) Ее зовут Хевенли. Сама видишь, это имя как раз для нее[2]. Здесь ей пятнадцать лет.

Принцесса. И ты тогда же ее взял?

Чанс. Я был всего-то на два года старше, и тогда мы соединились по собственной воле.

Принцесса. По чистой случайности!

Чанс. Принцесса, люди в этом мире делятся не на богатых и бедных и не на добрых и злых. Они делятся на умеющих любить и получать от этого удовольствие, и на тех, кому это не под силу. Вторые лишь смотрят на первых с черной завистью. Зрители и актеры. Я веду речь не об обычном удовольствии и не о том, которое можно купить, а о великом наслаждении. И ничто, случившееся потом со мной или с Хевенли, не может затмить собой те многие бессонные ночи, когда мы дарили друг другу истинное наслаждение от любви, которым могут похвастаться очень немногие…

Принцесса. Несомненно, рассказывай дальше.

Чанс. И всякий раз, когда я снова приезжал в Сент-Клауд, я возвращался к ее любви…

Принцесса. К чему-то неизменному в меняющемся мире?

Чанс. Да, и после каждого разочарования или провала я возвращался к ней, словно к врачу.

Принцесса. И она врачевала твои раны? Что же ты тогда не женился на этой докторше, на Хевенли?

Чанс. А я разве тебе не говорил, что Хевенли – дочь Босса Финли, крупнейшего политического воротилы в этом краю? Если нет, то это серьезное упущение.

Принцесса. А он был против?

Чанс. Он считал, что его дочь достойна кого-то в сто, в тысячу раз лучше меня, Чанса Уэйна. В мой последний приезд сюда она позвонила мне из аптеки и попросила приплыть на Даймонд-Ки, где мы с ней увидимся. Я ждал очень долго, почти до заката, уже начинался прилив, когда я услышал рокот приближавшейся моторной лодки. Она заходила со стороны солнца, я прищурился. Хевенли была в мокром шелковом купальнике, а волны и брызги окутывали ее радужным сиянием. Она стояла в лодке, словно на водных лыжах, кричала мне разные слова и кружила, кружила вокруг косы!

Принцесса. Но к косе не пристала?

Чанс. Нет, просто кружила и кричала. Я поплыл к лодке, почти было за нее схватился, а она умчалась, вся в радужных брызгах, потом снова принялась кружить и кричать мне разные слова…

Принцесса. Какие слова?

Чанс. Ну вот такие: «Чанс, убирайся отсюда и больше не возвращайся в Сент-Клауд. Чанс, ты врун, я устала от твоего вранья. Отец был прав! Ты никчемный неудачник! Не смей возвращаться в Сент-Клауд!» Потом замолчала, махнула мне рукой на прощание и повернула лодку к берегу.

Принцесса. И это конец истории?

Чанс. Принцесса, конец истории зависит от тебя. Хочешь мне помочь?

Принцесса. Хочу. Поверь, не все в этом мире друг другу враги. Я тебе не враг, веришь?

Чанс. Поверю, если докажешь.

Принцесса. Это как?

Чанс. Есть у меня одна задумка.

Принцесса. Какая?

Чанс. Так, сейчас я тебе вкратце изложу свой план. Как только я поговорю со своей девушкой, мы с тобой тотчас уезжаем. Не очень далеко, принцесса, в Новый Орлеан. Но больше не скрываемся, останавливаемся в отеле «Рузвельт» как Александра дель Лаго и Чанс Уэйн. К тебе тут же бросаются газетчики, и ты созываешь пресс-конференцию…

Принцесса. Вот как?

Чанс. Да! Вкратце смысл в том, что ты объявляешь конкурс талантов, чтобы найти пару молодых людей, дебютантов, на главные роли в фильме, который ты собираешься снять, чтобы показать свою веру в молодость. Проводится конкурс, ты приглашаешь других арбитров, но решающее слово – за тобой!

Принцесса. А ты и?..

Чанс. Да, я и Хевенли выигрываем конкурс. Мы увозим ее из Сент-Клауда и вместе отправляемся на Западное побережье.

Принцесса. А я?

Чанс. Ты?

Принцесса. Ты на минуточку забыл, что общественная шумиха нужна мне меньше всего на свете?

Чанс. А как, по-твоему, лучше всего продемонстрировать публике, что ты можешь подняться выше собственных интересов?

Принцесса. Ну да, да, только это неправда.

Чанс. Можешь притвориться, что так оно и есть.

Принцесса. Всю жизнь презирала притворство!

Чанс. Понимаю. Время берет свое. Оно очерствляет людей. Время и мир, в котором ты жила.

Принцесса. И в который ты сам рвешься. Разве не так? (Пристально смотрит не него, затем идет к телефону. В трубку.) Касса? Алло, это кассир? Говорит принцесса Космонополис. Я пришлю к вам молодого человека, чтобы вы обналичили для меня дорожные чеки. (Вешает трубку.)

Чанс. Можно ненадолго позаимствовать твой «кадиллак»?

Принцесса. Зачем, Чанс?

Чанс (принимая красивую позу). Люблю пофорсить. Хочу, чтобы меня увидели в твоей машине на улицах Сент-Клауда. Прокатиться по всему городу под звуки фанфар в купленном тобой шикарном костюме… Можно?

Принцесса. Чанс, ты просто растерянный мальчишка, которому я очень хочу помочь найти себя.

Чанс. Я прошел кастинг!

Принцесса. Иди, поцелуй меня. Я люблю тебя. (Поворачивается к зрителям.) Это я сказала? Я, серьезно? (Поворачивается к Чансу с протянутыми руками.) Какой же ты еще ребенок… Иди сюда… (Чанс уворачивается и садится на стул.)

Чанс. Мне нужен пышный выход. Пышный выпендреж – промчаться по городу в твоем «кадиллаке». Потрясти у них перед носом пачкой денег, пройтись в роскошном костюме, который ты мне купила.

Принцесса. Я тебе купила роскошный костюм?

Чанс (снимая со стула пиджак). Просто шикарный. Когда ты рядом со мной в отеле «Палм Бич» перестала чувствовать себя одинокой, ты накупила мне классных вещей. Сегодня вечером я возьму реванш, под звуки фанфар проедусь по городу в твоем открытом «кадиллаке», чтобы меня увидели все, кто решил, что я ни на что не годен. Возьму с собой контракт, настоящий или поддельный, чтобы сунуть его под нос тем, кто думает, что я сдулся. Вот такой план. Завтра получишь машину и то, что останется от твоих денег. Все решится нынче вечером.

Принцесса. А с чего это ты взял, что я не позвоню в полицию, как только ты выйдешь из номера?

Чанс. Ты не сделаешь этого, принцесса. (Надевает пиджак.) Машину найдешь на стоянке отеля, а оставшиеся деньги – в бардачке.

Принцесса. А ты где будешь?

Чанс. Со своей девушкой или нигде.

Принцесса. Чанс Уэйн, не надо ничего этого делать. Я не трепачка и хочу быть тебе настоящим другом.

Чанс. Ложись-ка снова спать. Я понял, что ты очень хорошая, но со мной просто угодила в плохую компанию.

Принцесса. Я твой друг, и я не трепачка. (Чанс поворачивается и идет к лестнице.) Когда мы увидимся?

Чанс (с вершины лестницы). Не знаю… Может, никогда.

Принцесса. Никогда – это слишком долго, Чанс, я буду ждать.

Посылает ему воздушный поцелуй.

Чанс. Пока.

Принцесса стоит и смотрит ему вслед, пока меркнут софиты, и опускается занавес.

Действие второе

Картина первая

Терраса в доме Босса Финли; деревянное здание в стиле викторианской готики, с дверью справа и одной белой колонной. Как и в других картинах, стены отсутствуют, действие происходит на фоне неба и моря.

Близость к морю показана ярким задником и криками чаек, как в Действии первом. Мебель – белоснежная плетеная в викторианском стиле. Актеры в белых или светлых костюмах. Общая обстановка картины – в контрастных синих, голубых и белых тонах, как на холстах Джорджии О’Кифф.

При поднятии занавеса Босс Финли стоит по центру, Джордж Скаддер – неподалеку.

Босс Финли. Чанс Уэйн соблазнил мою дочь, когда ей было пятнадцать лет.

Скаддер. Совсем девчонкой.

Босс Финли. Ей было пятнадцать, когда он ее совратил. Знаешь, откуда я это узнал? Ее сфотографировали голышом на косе Даймонд-Ки.

Скаддер. Чанс Уэйн сфоткал?

Босс Финли. Ей было всего пятнадцать, совсем еще ребенок, когда… (Кричит в сторону кулис.) Чарльз!

Входит Чарльз.

Позови мисс Хевенли.

Чарльз (почти одновременно). Мисс Хевенли! Мисс Хевенли! Вас отец хочет видеть.

Чарльз уходит.

Босс Финли (Скаддеру). Чанс Уэйн? А кто же, черт подери, если не он? Я видел эти снимки. Он отнес пленку на проявку в какую-то студию в Пасс-Кристиане, а там сделали больше копий, чем заказал Чанс Уэйн, а потом они пошли по рукам. Я видел эти снимочки. Вот тогда-то я в первый раз предупредил этого сукиного сына, чтобы он убирался из Сент-Клауда. Но сейчас он опять вернулся. Говорю тебе…

Скаддер. Босс, можно одно предложение? Отмените сегодняшний митинг, в смысле – не ходите туда, а вечером как-нибудь развейтесь. Возьмите яхту и немного покатайтесь на ней вместе с Хевенли…

Босс Финли. Не собираюсь я себя беречь. О, я знаю, что если меня хватит удар, то я и умру. Но не потому, что у Чанса Уэйна хватило наглости вернуться в Сент-Клауд. (Кричит в сторону кулис.) Том-младший!

Том-младший (за сценой). Да, сэр!

Босс Финли. Он уже проверил?

Том-младший (входя). Хэтчер сказал, что звонил в их номер в «Роял Палмс», трубку взял Чанс Уэйн, и Хэтчер говорит…

Босс Финли. Хэтчер говорит… Что еще за Хэтчер?

Том-младший. Дэн Хэтчер.

Босс Финли. Терпеть не могу признаваться в собственном невежестве, но этот Дэн Хэтчер значит для меня не больше, чем просто Хэтчер, то есть – ничего.

Скаддер (негромко и почтительно). Хэтчер, Дэн Хэтчер, заместитель управляющего «Роял Палмс», нынче утром сообщил мне, что Чанс Уэйн вернулся в Сент-Клауд.

Босс Финли. Этот Хэтчер болтун или умеет держать язык за зубами?

Скаддер. Думаю, я достаточно красноречиво убедил его, что в этом деле необходима осторожность.

Босс Финли. Осторожность… Такая же, с какой ты прооперировал мою дочь, так осторожно, что теперь любая деревенщина во все горло спрашивает об этом, где бы я ни выступал?

Скаддер. Я сделал все возможное, чтобы сохранить ту операцию в тайне.

Том-младший. Когда папа не в духе, он срывает зло на ком попало.

Босс Финли. Просто хочу знать: Уэйн уехал?

Том-младший. Хэтчер говорит, что, по словам Чанса Уэйна, стареющая кинозвезда, с которой он связался…

Скаддер. Александра дель Лаго…

Том-младший. Плохо себя чувствует, чтобы отправиться в дорогу.

Босс Финли. Ладно, ты у нас врач, отправь ее в больницу. Вызови скорую и увези ее из «Роял Палмс».

Скаддер. Без ее согласия?

Босс Финли. Скажи, что у нее что-нибудь заразное – тиф там или бубонная чума. Увези оттуда и запри на карантин. Так мы их разделим. А как только мы их разделим, то выставим Чанса Уэйна из Сент-Клауда.

Скаддер. Не уверен, что это лучший способ.

Босс Финли. Хорошо, тогда сам способ придумай. Моя дочь – не шлюха какая-нибудь, но после ее последней встречи с Уэйном ей сделали операцию, какую делают шлюхам. Я не хочу, чтобы этот Уэйн снова заночевал в Сент-Клауде. Том-младший…

Том-младший. Да, сэр.

Босс Финли. Хочу, чтобы завтра его здесь не было. Завтра начинается в полночь.

Том-младший. Я знаю, что делать, папа. Можно взять яхту?

Босс Финли. Не знаю, как ты это сделаешь, просто возьми и сделай. Где твоя сестра?

На галерее появляется Чарльз, показывает Боссу Финли на лежащую на берегу Хевенли и уходит.

Том-младший. Валяется на берегу, как выброшенная прибоем утопленница.

Босс Финли (зовет). Хевенли!

Том-младший. Джордж, я хочу, чтобы ты вечером прокатился со мной на яхте.

Босс Финли (зовет). Хевенли!

Скаддер. Я знаю, что у тебя на уме, Том-младший, но не стану ввязываться. Даже знать об этом не желаю.

Босс Финли (снова зовет). Хевенли! Есть один такой врач, у которого отобрали лицензию за то, что он вызволил девушку из беды, и он слишком щепетилен, чтобы поучаствовать в абсолютно праведном деле.

Скаддер. Не сомневаюсь в его праведности, это дело праведно со всех точек зрения…

Том-младший. Да, со всех точек зрения.

Скаддер. Но я уважаемый в городе врач, и лицензию у меня не отбирали. Я главный врач больницы, основанной твоим отцом…

Том-младший. Говорю тебе – вот ничего и не знай.

Скаддер. Нет, сэр, знать ничего не желаю… (Босс Финли начинает кашлять.) Не могу себе этого позволить, и твой отец – тоже… (Уходит на галерею и пишет рецепт.)

Босс Финли. Хевенли! Иди сюда, дорогая. (Скаддеру.) Ты что там пишешь?

Скаддер. Рецепт от кашля.

Босс Финли. Порви и выбрось. Я всю жизнь харкал и плевался и дальше буду харкать и плеваться. Уж не сомневайся.

Слышен звук автомобильного клаксона.

Том-младший (взбегает на галерею и собирается уходить). Папа, он подъезжает!

Босс Финли. Том-младший!

Том-младший замирает.

Том-младший. Этот Чанс Уэйн спятил?

Скаддер. Спятил этот преступник и выродок или нет – вот вопрос, который оказался не под силу множеству судов.

Босс Финли. Так обратись в Верховный суд, там тебе вынесут решение по этому вопросу. Тебе скажут, что красивый молодой преступник и выродок вроде Чанса Уэйна по умственным и моральным качествам – ровня любому белому мужчине в нашей стране.

Том-младший. Он остановился у подъездной дорожки.

Босс Финли. Ни с места, Том-младший, стоять!

Том-младший. Я стою, папа.

Чанс (за сценой). Тетя Нонни! Эй, тетя Нонни!

Босс Финли. Что он там кричит?

Том-младший. Зовет тетю Нонни.

Босс Финли. Где она?

Том-младший. Бежит по дорожке, как заяц от собаки.

Босс Финли. А он за ней, нет?

Том-младший. Нет, он уехал.

У входа появляется ужасно взволнованная тетя Нонни, она ищет что-то в сумочке, явно не замечая находящихся на веранде мужчин.

Босс Финли. Что ищешь, Нонни?

Тетя Нонни (замирая). Ой, не заметила тебя, Том. Ключ вот свой ищу.

Босс Финли. Дверь открыта, Нонни, да так широко, как церковные врата.

Тетя Нонни (смеется). Ох-ха-ха…

Босс Финли. А почему ты не ответила тому молодому красавчику, что кричал тебе из «кадиллака», а, Нонни?

Тетя Нонни. Ой, а я-то думала, что ты его не заметил. (Глубоко вздыхает и выходит на террасу, закрывая белую сумочку.) Это был Чанс Уэйн. Он вернулся в Сент-Клауд, остановился в «Роял Палмс», он…

Босс Финли. Что ж ты так с ним пренебрежительно? После стольких-то лет привязанности?

Тетя Нонни. Я ходила в «Роял Палмс» предупредить его, чтобы он уезжал, но…

Босс Финли. А он тут выпендривался в огромном белом «кадиллаке» и все в клаксон гудел.

Тетя Нонни. Я ему записку оставила, я…

Том-младший. И что было в записке, тетя Нонни? «Люблю, целую»?

Тетя Нонни. Просто «Сейчас же уезжай из Сент-Клауда, Чанс».

Том-младший. Он уедет, но только не в фасонистом «кадиллаке».

Тетя Нонни (Тому-младшему). Надеюсь, все миром обойдется… (Поворачиваясь к Боссу Финли.) …правда, Том? Силой никогда ничего не решишь, особенно с молодежью. Если предоставишь это дело мне, я уговорю его уехать из Сент-Клауда. Смогу уговорить и уговорю, честное слово. По-моему, Хевенли не знает, что Чанс вернулся. Том, ты же знаешь – Хевенли говорит, что не из-за Чанса ей… Говорит, что это был не Чанс.

Босс Финли. Ты вся в свою покойную сестрицу, Нонни, такая же легковерная, как и моя жена. Не можешь отличить вранья от правды, даже если все ясно, как божий день. А теперь иди и передай Хевенли, что я хочу ее видеть.

Тетя Нонни. Том, она не очень хорошо себя чувствует, чтобы…

Босс Финли. Нонни, а ведь тебе за многое надо ответить.

Тетя Нонни. Мне?

Босс Финли. Да-да, тебе, Нонни. Это ты очень-очень долго благоволила Чансу Уэйну, поощряла его, помогала ему и содействовала совращению Хевенли. Иди и приведи ее сюда. Тебе и вправду есть, за что ответить. И очень за многое.

Тетя Нонни. Я помню, когда Чанс был самым милым, красивым и обходительным мальчиком в Сент-Клауде, он оставался таким, пока ты, ты…

Босс Финли. Иди, приведи ее! Приведи! (Тетя Нонни уходит через дальний конец террасы. Через несколько секунд начинает звать: «Хевенли! Хевенли!») Вот ведь интересно, просто поразительно, как часто того, кто добился положения в обществе, тянут обратно вниз те, кого он пригрел под своей крышей. Пригреешь их, а они так и норовят насолить. Все до единого.

Том-младший. Включая меня, папа?

Босс Финли. А хоть бы и тебя.

Том-младший. Это каким же образом?

Босс Финли. А ты примерь костюмчик – если маловат, то пуговки расстегни, он и сядет нормально.

Том-младший. Папа, ты несправедлив.

Босс Финли. А за что тебя хвалить-то?

Том-младший. Я весь прошлый год посвятил организации клубов «Молодежь за Тома Финли».

Босс Финли. Недешево мне обходится Том Финли-младший.

Том-младший. И в этом тебе очень повезло.

Босс Финли. С чего это ты взял, что мне повезло?

Том-младший. За последние полгода обо мне в прессе писали чаще, чем…

Босс Финли. В первый раз – о твоей езде в пьяном виде, во второй – о мальчишнике, который ты учинил в столице штата. Я пять тысяч выложил, чтобы замять шумиху…

Том-младший. Как же ты ко мне несправедлив, как же…

Босс Финли. И все знают, что в школе тебя тащили, как тащат в гору впряженного в плуг норовистого мула. Ты вылетел из колледжа с такими оценками, которые мог получить только полный идиот.

Том-младший. Меня снова туда приняли.

Босс Финли. По моему настоянию. На липовых экзаменах, с заранее приготовленными ответами, которые тебе по карманам костюмчика рассовали. А твои дружки? Слушай, все эти клубы «Молодежь за Тома Финли» – сплошное сборище малолетних преступников, которые носят значки с моим именем и фотографией.

Том-младший. А как насчет твоих известных всему свету подружек? Как насчет мисс Люси?

Босс Финли. А кто такая мисс Люси?

Том-младший (смеется так, что чуть не падает). Кто такая мисс Люси? Папа, ты даже не знаешь, кто она такая, та женщина, которую ты содержишь в «Роял Палмс» за пятьдесят долларов в день?

Босс Финли. Ты что такое говоришь?

Том-младший. Которая катит на денек в Новый Орлеан с мотоциклетным эскортом, гудящим так, будто царица Савская шествует. Чтобы там всякую всячину себе покупать в кредит по открытому счету. И ты спрашиваешь, кто такая мисс Люси? А она о тебе и слова доброго не скажет. Говорит, что ты слишком стар для постели.

Босс Финли. Вот ведь вранье какое. И кто сказал, что мисс Люси так говорит?

Том-младший. А она это написала губной помадой на зеркале в дамской комнате отеля «Роял Палмс».

Босс Финли. Что написала?

Том-младший. Вот тебе дословная цитата. Она написала: «Босс Финли – сдувшийся старый сморчок».

Пауза. Двое мужчин, старый и молодой, смотрят друг на друга, тяжело дыша. Скаддер деликатно отходит в дальний конец веранды.

Босс Финли. Не верю!

Том-младший. И не верь.

Босс Финли. Однако проверю.

Том-младший. Я уже проверил, папа. Почему бы тебе от нее не избавиться, папа?

Босс Финли отворачивается, оскорбленный и уязвленный, смотрит на зрителей старческими, налитыми кровью глазами, словно кто-то из публики выкрикнул ему вопрос, который он не расслышал.

Босс Финли. Не лезь не в свое дело. Человека, облеченного священным предназначением, благодаря которому он добился высокого положения в обществе, публично пригвождает к позорному столбу родное дитя. (На галерею входит Хевенли.) А-а, вот она, вот моя девочка. (Останавливает ее.) Побудь здесь, дорогая. Оставьте-ка нас с Хевенли наедине, м-м, да… (Том-младший и Скаддер уходят.) Не уходи, задержись, дорогая. Хочу с тобой поговорить.

Хевенли. Папа, я не могу сейчас разговаривать.

Босс Финли. Это важно.

Хевенли. Не могу, не могу сейчас говорить.

Босс Финли. Ладно, не говори, просто выслушай.

Но слушать она не хочет и пытается уйти. Босс Финли удержал бы ее силой, но в этот момент на веранде появляется старый темнокожий слуга. В руках у него трость, шляпа и обернутая в подарочную бумагу коробочка. Он кладет их на стол.

Чарльз. Пять часов, мистер Финли.

Босс Финли. Что? Ах да, спасибо…

Чарльз включает небольшой фонарик у двери. Это отмечает четкое разделение сцен. Освещение меняется на приглушенное, свет исходит как бы не от фонарика, а отражает радужное свечение неба, заполняющее всю террасу.

Тихонько посвистывает морской ветер. Хевенли подставляет ему лицо. Чуть позже, возможно, будет шторм, но сейчас с моря дует лишь легкий свежий бриз. Хевенли всегда смотрит в сторону залива, поэтому мягкий свет софита ритмично падает на ее лицо.

В ее отце внезапно просыпается былая горделивость. Глядя на свою красавицу-дочь, он становится почти величественным. Как только темнокожий слуга уходит в дом, он приближается к ней с почтительностью пожилого придворного, подходящего к принцессе крови или инфанте. Важно рассматривать его отношение к ней не как тягу престарелого ловеласа, а как естественное чувство любого пожилого отца к красавице-дочери, напоминающей ему покойную жену, которая влекла его, когда он был ровесником дочери.

В этот момент может вступить величественная музыка вроде Моцарта, напоминающая придворный танец. Выложенная плитами терраса может напоминать паркетный пол бального зала, а движения актеров – величественные и строгие движения придворного танца тех времен. Но если используется этот эффект, он должен быть лишь намекающим. Следует воздерживаться от перехода к «стилизации».

Босс Финли. А ты все такая же красивая.

Хевенли. Разве, папа?

Босс Финли. Конечно, красивая. Глядя на тебя, никто бы и не подумал…

Хевенли (со смехом). Наверное, бальзамировщики так хорошо надо мной поработали, папа…

Босс Финли. Перестань так говорить. (Затем, увидев Чарльза.) Иди обратно в дом! (Звонит телефон.)

Чарльз. Слушаюсь, сэр, я только…

Босс Финли. Иди в дом! Если это меня, то я дома только для губернатора штата и для президента шельфовой нефтяной корпорации.

Чарльз (за сценой). Это опять мисс Хевенли.

Босс Финли. Скажи, что ее нет.

Чарльз. Извините, ее нет дома.

Хевенли отходит вглубь сцены к низкому парапету или волнорезу, отделяющему дворик и лужайку от берега. Начинают сгущаться сумерки. Фонарик у двери призрачно высвечивает почти романтическую картину: Хевенли останавливается у богато украшенной вазы с высоким папоротником, с которого соленый морской ветер сдул почти все листья. Босс Финли смущенно идет за ней.

Босс Финли. Дорогая, ты в присутствии людей говоришь и делаешь такие вещи, словно забывая, что уши даны людям для того, чтобы слышать, а языки – чтобы повторять услышанное. И поэтому становишься предметом разговоров.

Хевенли. Чего, папа?

Босс Финли. Предметом пересудов и сплетен, которые могут навредить той миссии, которую…

Хевенли. Папа, не надо речей, произносимых «Гласом Божьим». Было время, когда ты мог меня спасти, если бы разрешил выйти замуж за все еще молодого и чистого парня. Но вместо этого ты выставил его из города, выбросил прочь из Сент-Клауда. А когда он вернулся, ты увез из Сент-Клауда меня и попытался силком выдать за какого-то пятидесятилетнего толстосума, от которого тебе было что-то надо…

Босс Финли. Слушай, дорогая…

Хевенли. А потом за другого, третьего… От них всех тебе было что-то надо… Я исчезла, и поэтому Чанс уехал. Пытался пробиться наверх, сделаться таким же, как те большие шишки, с которыми ты через меня хотел породниться. Он уехал. И пытался. Нужные двери не открывались, и он толкался в сомнительные двери… Папа, ты женился по любви, так почему же ты не позволил и мне поступить так же, пока я была еще жива, а парень был еще чистым и неиспорченным?

Босс Финли. Ты упрекаешь меня за?..

Хевенли. Да, папа, упрекаю. Ты женился по любви, а мне этого не позволил, и хотя ты и поступил так, еще и маме сердце разбил. Мисс Люси была твоей любовницей…

Босс Финли. Кто такая мисс Люси?

Хевенли. Ой, папа, она была твоей любовницей задолго до маминой смерти. А мама лишь обеспечивала тебе благопристойный фасад. Можно я пойду в дом, папа?

Босс Финли. Нет, нет, пока мы не закончим разговор. Какие жуткие, ужасные вещи говорит моя крошка… (Обнимает ее.) Завтра, завтра утром, когда на Светлой седмице начнутся распродажи, я отправлю тебя в город с мотоциклетным эскортом, прямо в «Мезон Бланш». Когда приедешь в магазин, иди прямиком в офис мистера Харви Петри и скажи, чтобы он открыл тебе неограниченный кредит. Потом иди и ни в чем себе не отказывай, словно собираешь приданое перед свадьбой с принцем Монако… Купи себе полный гардероб, включая меха. Пусть лежат до зимы. Платья? Три, четыре, пять, самые роскошные. Туфли? Да сколько душе угодно. Не одну шляпку, а дюжину. Недавно я хорошо заработал на продаже прав на подводное бурение нефтяных скважин и хочу, дорогая, чтобы ты купила себе драгоценности. Так, по этому поводу скажи Харви, чтобы он мне позвонил. Или еще лучше – может, мисс Люси поможет тебе выбрать. Когда дело касается камушков, она становится хитрой и расчетливой, что твоя крыса – этого у нее не отнять… Где я купил булавку, которую подарил твоей маме? Помнишь булавку, которую я ей купил? Последний мой ей подарок перед смертью… Когда я покупал булавку, я знал, что она умирает, и купил булавку за пятнадцать тысяч долларов только для того, чтобы она подумала, что выздоровеет… Когда я заколол булавку на ее ночной рубашке, бедняжка расплакалась. Спросила: «Господи, Босс, зачем умирающей такой огромный бриллиант?» А я ответил: «Дорогая, посмотри на ценник. Что там написано? Видишь пять цифр? Единицу, пятерку и три ноля? А теперь подумай дорогая, – говорю я ей. – Если бы ты умирала, если бы не было шансов, потратил бы я пятнадцать тысяч на булавку, чтобы заколоть ею саван? Ха-ха-ха». И она тоже рассмеялась. Потом села на постели, повеселела, как птичка, с бриллиантовой булавке на рубашке весь день принимала гостей, болтала с ними и смеялась. А к полуночи умерла, а булавка так и осталась у нее на рубашке. И до самой последней минуты верила, что бриллианты – вовсе не доказательство и что она не умирает. (Выходит на террасу, снимает халат и начинает надевать смокинг.)

Хевенли. Ты ее с булавкой и похоронил?

Босс Финли. С булавкой похоронил? Да нет же. Я наутро отнес ее обратно в ювелирный магазин.

Хевенли. Выходит, она не стоила тебе пятнадцати тысяч долларов.

Босс Финли. Да какое мне было дело? Я человек не мелочный. Да я бы бровью не повел, если бы она мне миллион стоила… если бы миллион тогда у меня был. Одна улыбка твой мамы в тот день, когда она умерла, стоила бы всех денег мира.

Хевенли. Похоже, это очень ярко доказывает, что у тебя все-таки большое и щедрое сердце.

Босс Финли. Да кто бы сомневался? Кто? Кто? (Смеется.)

Хевенли начинает смеяться, затем истерически вскрикивает. Идет в сторону дома. Босс Финли бросает трость и хватает ее за руку.

Погоди минутку, детка. Погоди, погоди. Послушай меня, я тебе кое-что скажу. На прошлой неделе в Нью-Бетесде, когда я говорил об угрозе десегрегации для благочестивых белых женщин Юга, какой-то клакер крикнул из толпы: «Эй, Босс Финли, а как насчет твоей собственной дочери? Как насчет операции, которую ей сделали в Сент-Клауде в больнице имени Томаса Дж. Финли? Она надела траур по аппендиксу?» И тот же клакер, тот же вопрос, когда я выступал в «Колизее» в столице штата.

Хевенли. И что ты ему ответил?

Босс Финли. Его и там, и там вывели из зала, а на улице немного помяли.

Хевенли. Папа, это иллюзия власти.

Босс Финли. Это не иллюзия, это настоящая власть.

Хевенли. Папа, мне очень жаль, что эта операция доставляет тебе столько неприятностей, но можешь ли ты представить, как себя чувствовала я, когда узнала, что скальпель доктора Джорджа Скаддера вырезал из меня молодость и превратил меня в бездетную старуху? Иссохшую, холодную и бесплодную. Мне казалось, что когда с залива дует ветер, я глухо стучу, как иссохшая мертвая лоза. Папа, я больше не стану доставлять тебе неприятности. Если меня пустят, если примут, я уйду в монастырь.

Босс Финли (кричит). Ни в какой монастырь ты не уйдешь! Это протестантский штат, и уход дочери в монастырь поломает всю мою политическую карьеру. О, я знаю, что ты приняла мамину веру, потому что в глубине души всегда хотела делать все мне наперекор. Так вот, нынче вечером я буду выступать перед членами клуба «Молодежь за Тома Финли» в бальном зале отеля «Роял Палмс». Мою речь будут транслировать по национальному телевидению, и ты, деточка, войдешь в зал под ручку со мной. Наденешь белоснежное платье, символизирующее девственность, на одном плече у тебя будет значок клуба «Молодежь за Тома Финли», а на другом – бутоньерка с лилиями. И будешь стоять со мной на трибуне. Ты – по одну руку, а Том-младший – по другую, и все для того, чтобы искоренить любые слухи о твоей испорченности. И будешь улыбаться гордой и счастливой улыбкой, будешь смотреть на толпу гордым и радостным взглядом. Глядя на тебя, всю в белом, на воплощение девственной чистоты, никто не посмеет повторять или верить грязным сплетням, которые о тебе распускают. Я очень рассчитываю на эту кампанию, которая привлечет молодых избирателей в ряды участников крестового похода, который я возглавляю. Я единственный, кто стоит между Югом и черными днями Реконструкции южных штатов после Гражданской войны. А вы вместе с Томом-младшим будете стоять рядом со мной на трибуне в огромном зеркальном бальном зале как яркие примеры белой южной молодежи, которой угрожает опасность.

Хевенли (с вызовом). Папа, я не стану этого делать.

Босс Финли. Я не спросил, станешь ли, я сказал – сделаешь.

Хевенли. Предположим, что я откажусь.

Босс Финли. Тогда не сделаешь, только и всего. Не сделаешь, так не сделаешь. Но будут последствия, которые тебе вряд ли понравятся. (Звонит телефон.) Чанс Уэйн вернулся в Сент-Клауд.

Чарльз (за сценой). Особняк мистера Финли. Мисс Хевенли? Извините, ее нет дома.

Босс Финли. Я его выставлю, его выставят из Сент-Клауда. Как ты хочешь, чтобы он уехал: на белом «кадиллаке», на котором он сейчас рассекает по городу, или в мусоровозе, который катит на свалку у залива?

Хевенли. Ты не посмеешь!

Босс Финли. Хочешь сама увидеть?

Чарльз (входит). Вам снова звонили, мисс Хевенли.

Босс Финли. Многие одобряют насильственные меры против нарушителей нравственности. И против всех тех, кто хочет опоганить чистую белую южную кровь. Черт подери, когда мне было пятнадцать, я босиком спустился сюда с красно-песчаных гор, словно меня призвал Глас Божий. Верю, что так и было. Твердо верю. Это Он меня призвал. И никто, никогда и нигде меня не остановит… (Знаком велит Чарльзу подать коробочку в подарочной бумаге. Тот подает.) Спасибо, Чарльз. Навещу-ка я мисс Люси немного пораньше.

В последней реплике слышны грусть и неуверенность. Он поворачивается и уходит налево усталой, но решительной походкой.

Занавес

Во время короткой паузы зал остается в темноте.

Картина вторая

Угол коктейль-бара и внешней галереи в отеле «Роял Палмс». Стиль отделки такой же, как и в спальне – викторианско-мавританский. На заднике сцены – величавые пальмы на фоне темно-фиолетовых сумерек. Галерею и интерьер разделяют арки в мавританском стиле, над одним из столиков такой же светильник, как и в спальне: богато украшенный, из кованого металла с абажуром из дымчатого стекла. Возможно, на галерее имеется низкая каменная балюстрада, где у спускающейся в сад лестницы стоит фонарный столб с пятью рожками и плафонами перламутрового цвета. Где-то за сценой тапер играет на пианино или на новакорде.

За столиком в баре сидят две пары, представляющие собой светское общество Сент-Клауда. Они – ровесники Чанса. За стойкой – Стафф, исполненный гордости от своего недавнего повышения, потому что из подавальщика содовой в аптеке выбился в бармены в «Роял Палмс». На нем белая куртка-китель, широкий ярко-красный пояс и легкие синие брюки в обтяжку. Когда-то Чанс Уэйн работал здесь барменом, и Стафф двигается с развязной грациозностью, которую он подсознательно перенял от Чанса.

В бар входит любовница Босса Финли, мисс Люси. Она в нарочито пышном бальном платье и с пышной прической, как у красавицы-южанки до Гражданской войны в США. Светлый локон по-девичьи завит и уложен с одной стороны ее остренького, как у терьера, лица. Она чем-то раздосадована, и вся ее злость выплескивается на Стаффа, который с деланой невозмутимостью стоит за стойкой.

Стафф. Добрый вечер, мисс Люси.

Мисс Люси. Мне не позволили сидеть за банкетным столом. Нет, меня пристроили сбоку рядом с парочкой жен парламентариев штата. (По-хозяйски заходит за стойку.) Где у тебя двенадцатилетний виски? Эй, а ты что, трепач? Помнится, был один трепач, что подавал содовую в аптеке… Лед положи… Ты трепач, да? Хочу тебе кое-что сказать.

Стафф. Что у вас с пальцем?

Она хватает его за ярко-красный пояс.

Мисс Люси. Сейчас расскажу. Приехал ко мне Босс с большим глазурованным пасхальным яйцом. Верхушка у него откручивается. Он велел мне ее открутить. Откручиваю, а внутри маленькая синяя бархатная коробочка для драгоценностей, нет, не маленькая, а огромная, как чей-то болтливый рот.

Стафф. Чей рот?

Мисс Люси. Рот того, кто совсем рядышком.

Стафф (отходя влево). Мне надо стулья расставить. (Снова входит с двумя стульями в руках, ставит их у столиков, пока мисс Люси продолжает говорить.)

Мисс Люси. Открываю я коробочку и начинаю вынимать большую булавку с бриллиантами. Только я за нее взялась, а этот старый сукин сын возьми и захлопни коробочку. И прямо по пальцам попал. Один ноготь аж посинел. А Босс и говорит: «А теперь спустись в бар, зайди в дамскую комнату и опиши эту булавку помадой на зеркале. Ну?!» Потом спрятал коробочку обратно в карман и саданул дверью моего номера так, что картина со стены упала.

Стафф (ставя стулья у столика). Мисс Люси, это ведь вы в прошлую субботу сказали: «Хотелось бы, чтобы ты видел, что написано помадой на зеркале в дамской комнате».

Мисс Люси. Тебе же сказала! Потому что думала, что тебе можно доверять.

Стафф. Здесь и другие были, они все это слышали.

Мисс Люси. Но в баре был только один член клуба «Молодежь за Тома Финли» – это ты.

Оба замирают. Замечают вошедшего в бар мужчину. Он высокий, худой, лицо у него лучисто-бледное, как у святого на картине Эль-Греко. На голове у него повязка, одет он как сельский житель.

Эй, ты!

Клакер. Добрый вечер, мэм.

Мисс Люси. Ты из «Деревенских бродяг»? Из оркестра?

Клакер. Я из деревни, но не из оркестра.

Он замечает пристальный и полный интереса взгляд мисс Люси. Стафф уходит с полным бокалов подносом.

Мисс Люси. Что тебе здесь нужно?

Клакер. Приехал послушать речь Босса Финли. (Голос у него громкий, но напряженный. При разговоре потирает сильно выступающий кадык.)

Мисс Люси. Тебя не пустят в зал без пиджака и галстука… Ты клакер, так ведь?

Клакер. Я не клакер. Просто задаю вопросы, два-три вопроса, в зависимости от того, сколько времени понадобится, чтобы схватить меня и вышвырнуть из зала.

Мисс Люси. Вопросы у тебя гаденькие. Сегодня их повторишь?

Клакер. Да, мэм, если проникну в зал и если меня услышат.

Мисс Люси. А что у тебя с голосом?

Клакер. На прошлой неделе, когда я выкрикивал вопросы в Нью-Бетесде, меня ударили по кадыку рукояткой пистолета, вот голос и сел. Он и сейчас осипший, но уже лучше. (Собирается уходить.)

Мисс Люси (заходит за стойку, достает из-под нее пиджак, который держат для торжественных случаев, и бросает его клакеру). Погоди. Вот, надень-ка. Сегодня вечером Босс выступает по телевидению. В кармане пиджака галстук. Сиди тихонько у стойки, пока Босс не начнет речь, и закройся газетой. Понял?

Клакер (разворачивая газету). Спасибо вам.

Мисс Люси. И тебе спасибо, пусть тебе повезет больше, чем обычно.

Входит Стафф и направляется к стойке.

Флай (входит на галерею). Мне нужен Чанс Уэйн. (Звук клаксона за сценой.) Мистер Чанс Уэйн. Мне нужен Чанс Уэйн. (Уходит.)

Мисс Люси (вернувшемуся Стаффу). Разве Чанс Уэйн вернулся в Сент-Клауд?

Стафф. Помните Александру дель Лаго?

Мисс Люси. Вроде да. Я была председателем ее здешнего фан-клуба. А что?

Чанс (за сценой). Эй, парень, припаркуй машину у входа, да бамперы не поцарапай.

Стафф. Она и Чанс Уэйн остановились здесь вчера вечером.

Мисс Люси. Да ладно! Пойду-ка все разузнаю. (Уходит.)

Чанс (входит и идет к стойке). Привет, Стафф! (Берет коктейль и отхлебывает.)

Стафф. Поставь обратно. Тут тебе не фуршет с коктейлями.

Чанс. Дружище, разве ты не знаешь… тьфу… никто больше не пьет мартини с джином и оливками. Сейчас все пьют мартини с водкой и лимонной цедрой, все, кроме провинциалов в Сент-Клауде. Когда я работал на твоем месте, я придумал ту самую униформу, которая сейчас на тебе… Скопировал ее у Вика Мэтьюра в фильме про Иностранный легион, и выглядел в ней даже лучше, чем он сам, и почти так же, как ты, ха-ха…

Тетя Нонни (входя справа). Чанс, Чанс…

Чанс. Тетя Нонни! (Стаффу.) Постели-ка скатерть вон на тот столик и принеси бутылку шампанского… «Мумм красная лента»…

Тетя Нонни. Уезжай отсюда.

Чанс. Но я только что шампанское заказал. (Внезапно его вальяжность исчезает, когда она смотрит на него печальным взглядом.)

Тетя Нонни. Нельзя, чтобы нас видели вместе…

Она отводит его к краю сцены. Декорация немного меняется, рядом с пальмами появляется скамейка. Они торжественно проходят к ней и садятся. Стафф суетится за еле освещенной барной стойкой. Через пару секунд он выходит с несколькими бокалами и исчезает в главном помещении бара с левой стороны. Звучит легкая музыка: песня «Люби меня крепче».

Чанс (идет за ней). Почему?

Тетя Нонни. Хочу тебе одно сказать, Чанс. Уезжай из Сент-Клауда.

Чанс. Почему в моем родном городе все ко мне относятся как к какому-то преступнику?

Тетя Нонни. А ты у себя спроси, у своей совести спроси.

Чанс. О чем спросить?

Тетя Нонни. Сам знаешь, о чем, и я знаю…

Чанс. Что я знаю?

Тетя Нонни. Не стану я сейчас об этом говорить, просто не могу. Тебя жутко заносит. Тебе нельзя доверять. Нам в Сент-Клауде надо жить… О, Чанс, почему ты так сильно изменился? Почему ты живешь только безумными мечтаниями, у тебя нет адреса, где до тебя можно вовремя достучаться… достучаться?

Чанс. Безумные мечтания! Да. А разве жизнь – не безумные мечтания? Лучше определения я и не слышал… (Глотает таблетку и запивает ее из фляжки.)

Тетя Нонни. Ты что там выпил, Чанс? Вытащил что-то из кармана и запил спиртным.

Чанс. Да, я проглотил безумную мечту и запил ее другой безумной мечтой, тетя Нонни, вот такая теперь у меня жизнь…

Тетя Нонни. Почему, сынок?

Чанс. Ой, ради бога, тетя Нонни, вы забыли, чего от меня ждали?

Тетя Нонни. Те, кто любил тебя, ждали от тебя только одного – нежности, честности и…

Стафф уходит с подносом.

Чанс (опускаясь на колени сбоку от нее). Нет, не после моего блестящего начала. Вот, в семнадцать лет я поставил и сыграл главную роль в одноактной пьесе «Храбрец», с которой мы выиграли конкурс штата. Хевенли играла вместе со мной, вы не забыли? Вы же ездили с нами как воспитательница девочек на национальный конкурс, проходивший в…

Тетя Нонни. Конечно, помню, сынок.

Чанс. В плацкартном вагоне? Как мы вместе пели?

Тетя Нонни. Вы тогда были влюблены.

Чанс. Господи, да, мы были влюблены! (Негромко напевает.)

Люби меня, как я тебя,

И мы с тобой – теперь одно.

Дуэтом с тетей Нонни.

Хочу сказать при свете дня,

Что нам быть вместе суждено.

Чанс негромко, но заливисто смеется в холодном свете, падающем на пальмовую рощицу. Тетя Нонни внезапно встает. Чанс хватает ее за руки.

Тетя Нонни. Ты… поступаешь… так нечестно…

Чанс. Тетя Нонни, мы не выиграли тот чертов национальный конкурс, мы заняли второе место.

Тетя Нонни. Чанс, вы не второе место заняли. Вы получили поощрительную премию. Четвертое место, просто за него полагался почетный отзыв.

Чанс. Почетный отзыв. Но на национальном конкурсе поощрительная премия что-нибудь да значит… Мы бы победили, но я текст перепутал. Да, я поставил эту чертову пьеску и даже толком не слышал текст, который мне шипела толстуха с книжкой в суфлерской будке. (Закрывает лицо руками.)

Тетя Нонни. Я тебя еще крепче за это полюбила, сынок, и Хевенли тоже.

Чанс. Это случилось в поезде по дороге обратно домой, когда она и я…

Тетя Нонни (в наплыве чувств). Знаю, я…

Чанс. Я подмазал проводника в мягком вагоне, чтобы тот на час пустил нас в свободное купе в том грустном… поезде, везшем нас домой…

Тетя Нонни. Знаю, я… я…

Чанс (вставая). Дал ему пять долларов, этого оказалось мало, поэтому я отдал ему часы, булавку для воротничка, заколку для галстука, перстень с печаткой и костюм, который я купил в кредит, чтобы отправиться на конкурс. Первый свой в жизни костюм, за который отдал больше тридцати долларов.

Тетя Нонни. Не надо бередить былые раны.

Чанс. …чтобы купить наш с ней первый час любви. Когда она разделась, я увидел, что тело у нее только начинает превращаться в женское, и…

Тетя Нонни. Перестань, Чанс.

Чанс. И сказал: «Ой, Хевенли, нет», но она сказала: «Да». И в ту ночь я в ее объятиях заплакал, сам не зная, о чем плачу. А плакал я по молодости, которая неминуемо закончится.

Тетя Нонни. С той поры ты сильно изменился.

Чанс. Я поклялся себе, что больше никогда не буду вторым ни на каком конкурсе, особенно теперь, когда Хевенли была моей… Тетя Нонни, взгляните на этот контракт. (Выхватывает бумаги и щелкает зажигалкой.)

Тетя Нонни. Видеть не желаю эти фальшивые бумажки.

Чанс. Они подлинные. Посмотрите на печать нотариуса и подписи трех свидетелей. А знаете, тетя Нонни, с кем я приехал? С Александрой дель Лаго, принцессой Космонополис – она моя…

Тетя Нонни. Кто?

Чанс. Покровительница! Агент! Продюсер! В последнее время она не очень на виду, но у нее остались связи, влияние и деньги… А деньги открывают все двери. Все те, в которые я стучался все эти годы, да так, что костяшки пальцев в кровь сбил.

Тетя Нонни. Чанс, даже теперь если бы ты вернулся со словами: «Я забыл текст, я проиграл конкурс, я… провалился»… Но ты вернулся с…

Чанс. Послушайте еще минутку, а? Тетя Нонни, вот мой план. Местный конкурс красоты.

Тетя Нонни. Ой, Чанс…

Чанс. Местный конкурс красоты, который она выиграет.

Тетя Нонни. Кто?

Чанс. Хевенли.

Тетя Нонни. Нет, Чанс. Она уже не такая молодая, она увядает, она…

Чанс. Ничто так быстро не проходит, даже молодость.

Тетя Нонни. Нет, проходит.

Чанс. Она вернется, словно по волшебству. Как только я…

Тетя Нонни. Ради чего? Ради какого-то конкурса?

Чанс. Ради любви. Как только я ей скажу…

Тетя Нонни. Чанс…

Чанс. Это будет не местный конкурс. Национальный! О нем напишут все крупнейшие издания. Лучшая подруга принцессы Космонополис – журналистка Салли Пауэрс. Даже вы ее знаете. Самая влиятельная кино-колумнистка в мире. Чье слово – закон в киноиндустрии…

Тетя Нонни. Чанс, говори потише.

Чанс. Хочу, чтобы все меня слышали.

Тетя Нонни. Нет, не надо, не надо, Чанс. Потому что если тебя услышит Босс Финли, ты окажешься в огромной опасности.

Чанс. Я или вернусь с Хевенли, или не вернусь вовсе. Буду жить или умру. Третьего для меня нет…

Тетя Нонни. К чему ты хочешь вернуться – так это к своей чистой и непорочной юности. Но не можешь.

Чанс. Вы по-прежнему мне не верите, тетя Нонни?

Тетя Нонни. Нет, не верю. Пожалуйста, уезжай. Уезжай отсюда, Чанс.

Чанс. Прошу вас…

Тетя Нонни. Нет, нет, уезжай!

Чанс. Куда? Куда мне уезжать? Здесь дом моего сердца. Не делайте меня бездомным.

Тетя Нонни. Ох, Чанс…

Чанс. Тетя Нонни, прошу вас…

Тетя Нонни (поднимается, собираясь уходить). Я тебе напишу. Пришли мне адрес, я напишу.

Выходит через бар. Появляется Стафф и движется к стойке.

Чанс. Тетя Нонни…

Она уходит. Чанс достает из кармана фляжку и что-то еще, что он запивает водкой. Отступает назад, когда по лестнице поднимаются две пары, проходят по галерее в бар и садятся за столик. Чанс глубоко вздыхает. В освещенное пространство входит Флай, нараспев говоря: «Мне нужен мистер Чанс Уэйн, мне нужен мистер Чанс Уэйн». Чанс грациозно разворачивается и заходит в бар через вестибюль. Его имя вызывает оживление у стойки и за столиком.

Эдна. Слышали? Разве Чанс Уэйн вернулся в Сент-Клауд?

Чанс глубоко вздыхает, затем направляется в зал, шагая, как выходящий на арену матадор.

Вайолет. Господи, да… Вон он.

Чанс читает принесенную Флаем записку.

Чанс (Флаю). Не сейчас, потом, потом.

Сидящий слева тапер начинает играть на пианино… Вечер в коктейль-баре только начинается. Флай уходит через галерею.

Ну вот! То же место, та же старая компания. Время в Сент-Клауде словно остановилось. (Баду и Скотти.) Привет!

Бад. Как жизнь…

Входит Флай и останавливается на террасе.

Чанс (кричит за сцену). Эй, Джеки… (Тапер перестает играть. Чанс подходит к столику, за которым сидят пары.) …помнишь мою песню? А вы… ее помните?.. Видите, он помнит. (Тапер начинает наигрывать «Большой, огромный, дивный мир».) Теперь я дома. В родном городе… А ну, все вместе!

Этот явный признак одобрения подбадривает его. Сидящая за столом четверка намеренно игнорирует его. Он поет:

Когда влюблен, ты властелин

Всего, что видит взор,

Ты Санта-Клаус, и над тобою

Звездный небосклон.

Ведь ты герой, когда влюблен…

Ну же, пойте!

В былые времена они пели, теперь молчат. Он еще немного продолжает петь, затем смущенно умолкает. Кто-то у стойки что-то шепчет соседу, и тот смеется. Чанс неловко хмыкает и говорит:

Что случилось? Тут прямо кладбище какое-то.

Стафф. Тебя слишком долго не было, Чанс.

Чанс. И только в этом дело?

Стафф. Именно…

Джеки заканчивает играть, сделав арпеджио. Хлопает закрываемая крышка пианино. У стойки – странное молчание. Вайолет что-то шепчет Баду. Обе девушки встают и выходят из бара.

Бад (кричит Стаффу). Стафф, счет!

Чанс (с преувеличенным удивлением). А-а, Бад и Скотти. Совсем вас не заметил. С вами за столиком не Вайолет с Эдной сидели? (Садится за столик между Бадом и Скотти.)

Скотти. Похоже, они не узнали тебя, Чанс.

Бад. Вайолет узнала.

Скотти. Узнала?

Бад. Она сказала: «Боже, Чанс Уэйн».

Скотти. Узнала и выказала презрение.

Чанс. Мне все равно. На меня свысока смотрели всякие специалисты, да и сам я кое на кого смотрел свысока… Эй! (Слева появляется мисс Люси. Чанс замечает ее и идет навстречу.) Это мисс Люси или Скарлетт О’Хара?

Мисс Люси. Привет, Чанс Уэйн. Говорили, что ты вернулся в Сент-Клауд, но я не поверила. Сказала, что нужно увидеть это собственными глазами… Обычно в газетной колонке Гвен Филипп появляется строка: «Приехавший домой погостить уроженец Сент-Клауда скоро сыграет одну из главных ролей в новой кассовой картине». А я как заядлая киноманка всегда от этого очень волнуюсь… (Ерошит ему волосы.)

Чанс. Никогда не проделывайте этого с лысеющим мужчиной. (Улыбка не сходит с лица Чанса, она становится более натянутой и широкой.)

Мисс Люси. Разве ты лысеешь, малыш? Может, именно поэтому ты немного изменился? Не уходи, я сейчас вернусь, только закажу себе чего-нибудь выпить…

Она подходит к стойке и сама себе наливает. Чанс причесывается.

Скотти (Чансу). Не выбрасывай оставшиеся на расческе волосы, Чанс. Сохрани их и разошли в письмах по фан-клубам.

Бад. А разве у Чанса Уэйна есть фан-клуб?

Скотти. Есть, и его фанатки – самые терпеливые в мире. Они годами ждут, пока он появится на экране секунд на пять в массовке.

Мисс Люси (возвращаясь к столику). Знаете, этот мальчик Чанс Уэйн был таким красавцем, что аж глазам больно. Но теперь уже почти не больно. Летом я каждое воскресенье ездила на городской пляж смотреть, как он ныряет с вышки. Брала с собой бинокль, когда он устраивал бесплатные выступления по прыжкам в воду. Или ты уже бросил?

Чанс (неловко). В прошлое воскресенье прыгал.

Мисс Люси. Как всегда эффектно?

Чанс. Я был немного не в форме, но никто не заметил. Мне по-прежнему удается двойное сальто назад и…

Мисс Люси. Где это было, не в Палм Бич во Флориде?

Входит Хэтчер.

Чанс (напрягшись). Почему в Палм Бич, почему именно там?

Мисс Люси. Кто же мне говорил, что месяц назад видел тебя в Палм Бич? Ах, да, Хэтчер… Сказал, что ты подрабатывал на пляже у какого-то большого отеля, нет?

Чанс. Подрабатывал… на пляже?

Стафф. Втирал масло в жирные телеса миллионеров.

Чанс. Что за шутник это все насочинял? (Смеется слишком громко.)

Скотти. Надо разузнать, как его зовут, и в суд за клевету подать.

Чанс. Я давно бросил выяснять, откуда берутся сплетни обо мне. Конечно, это лестно и тешит самолюбие, когда о тебе еще говорят в родном городе, даже если несут полную околесицу, ха-ха-ха.

Возвращается тапер, начинает играть «Люби меня крепче».

Мисс Люси. Малыш, ты изменился, но вот все никак не пойму, в чем именно. Вы все заметили, что он изменился, или он просто постарел? (Садится рядом с Чансом.)

Чанс (быстро). Мисс Люси, меняться – значит жить, жить – значит меняться, а не меняться – значит умереть. Вы это знаете, да? Раньше я этого пугался, а вот теперь не боюсь. А вы боитесь, мисс Люси? Боитесь?

За спиной Чанса появляется одна из девушек и знаками показывает, что они ждут ребят на улице. Скотти кивает и поднимает вверх два пальца, что означает «две минуты». Девушка возвращается на улицу, недовольно тряхнув головой.

Скотти. Чанс, а ты знаешь, что Босс Финли проводит нынче вечером встречу членов клуба «Молодежь за Тома Финли»?

Чанс. Да, видел объявления по всему городу.

Бад. Он собирается заявить свою позицию по поводу дела о кастрации, которое произвело столько шуму по всему штату. Слышал о нем?

Чанс. Нет.

Скотти. Если не слышал, то, наверное, летал на искусственном спутнике Земли.

Чанс. Нет, просто меня не было в Сент-Клауде.

Скотти. Так вот, поймали первого попавшегося черномазого и кастрировали гада, чтобы показать, что не шутят, когда речь идет о защите белых женщин в нашем штате.

Бад. Кое-кто считает, что тут малость переборщили. Северная пресса подняла шумиху на всю страну.

Скотти. Босс заявит свою позицию по отношению к этому делу нынче вечером в бальном зале, что наверху.

Чанс. Ага. Нынче вечером?

Стафф. Да, вечером.

Бад. Говорят, рядом с ним на трибуне будут стоять Хевенли Финли и Том-младший.

Посыльный (входя). Записка для Чанса Уэйна. Записка…

Эдна прерывает его взмахом руки.

Чанс. Сомневаюсь я насчет этого дела, ой, сомневаюсь.

Скотти. Сомневаешься, что черномазого кастрировали?

Чанс. О, нет-нет, насчет этого как раз не сомневаюсь. Ты же знаешь, в чем тут дело, так ведь? Дело тут в ревности, и месть на почве ревности – настолько часто встречающаяся зараза, с которой я лично сталкивался тут и там, что я не сомневаюсь ни в ее существовании, ни в ее проявлениях. (Мужчины отодвигают стулья, презрительно глядя на Чанса. Чанс берет у посыльного записку, читает ее и бросает на пол.) Эй, Стафф, тут что, на голову нужно встать, чтобы выпить дали? Передай ей – попозже. Мисс Люси, можете заставить этого подавальщика содовой из забегаловки плеснуть мне рюмку водки со льдом? (Она смотрит на Стаффа и щелкает пальцами. Тот пожимает плечами, наливает водку и добавляет лед.)

Мисс Люси. Чанс, слишком ты шумишь, малыш.

Чанс. Не слишком, мисс Люси. Просто сильно сомневаюсь, что Хевенли Финли, единственный близко знакомый мне человек в Сент-Клауде, унизится до того, чтобы стоять на трибуне рядом с отцом, пока тот станет распинаться по телевидению по делу первого попавшегося под руку после полуночи молодого негра, которого взяли и кастрировали. (Чанс говорит крайне возбужденно, упершись коленом в сиденье стула и раскачивая его. Клакер опускает газету, на его лице появляется недобрая улыбка, когда он подается вперед, напрягши шею, чтобы получше услышать разглагольствования Чанса.) Нет! В это я не верю. А если бы поверил, то устроил бы показательные выступления по прыжкам в воду. Прыгнул бы с вышки на городском пляже, поплыл бы прямо на косу Даймонд-Ки, потом дальше, пока бы меня не разорвали акулы и барракуды, братишка. (Стул переворачивается назад, он растягивается на полу. Клакер вскакивает, чтобы помочь ему. Мисс Люси тоже вскакивает, оказывается между клакером и Чансом, и быстрым предостерегающим жестом или взглядом отталкивает клакера. Клакера никто не замечает. Покрасневший Чанс со смехом поднимается на ноги. Его смех заглушается хохотом Бада и Скотти. Чанс поднимает стул и продолжает. Смех стихает.) Потому что я приехал в Сент-Клауд, чтобы увезти ее отсюда. Увезти ее не просто куда-нибудь, а в самые глубины своего сердца. (Украдкой быстро достает из кармана розовую капсулу и запивает ее водкой.)

Бад. Чанс, что это ты там проглотил?

Чанс. Водку высшей очистки.

Бад. Ты ею запил какую-то штучку, которую достал из кармана.

Скотти. Похожую на розовую пилюльку.

Чанс. О-ха-ха! Да, я запил наркоту. Хочешь? У меня ее много. Всегда ношу с собой запас. Когда грустно, она веселит. А когда весело, то веселишься еще больше. Глотни и убедись.

Скотти. А мозги она не разрушает?

Чанс. Нет, наоборот, стимулирует.

Скотти. А не от нее ли у тебя глаза какие-то странные, Чанс?

Мисс Люси. Может, это-то я и подметила. (Словно стремясь переменить тему.) Чанс, разреши-ка лично для меня один спор.

Чанс. Какой спор, мисс Люси?

Мисс Люси. Насчет того, с кем ты путешествуешь. Слышала, что ты поселился здесь с известной стареющей кинозвездой.

Все таращатся на Чанса. В какой-то мере он добивается того, чего хотел. Он в центре внимания. Все смотрят на него, пусть даже враждебно, подозрительно и со злобным спортивным интересом.

Чанс. Мисс Люси, я путешествую с вице-президентом и держательницей контрольного пакета акций киностудии, с которой я только что заключил контракт.

Мисс Люси. Это она в свое время блистала на киноэкране?

Чанс. Она была, есть и будет важной и легендарной фигурой в киноиндустрии у нас и по всему миру, и я лично подписал с ней контракт.

Мисс Люси. А как ее зовут, Чанс?

Чанс. Она не хочет афишировать своего имени. Как и все всемирно известные деятели киноискусства, она не хочет, не желает и отказывается быть в центре нездорового внимания. Уединение – роскошь для великих звезд. Не спрашивайте меня, как ее зовут. Я слишком ее уважаю, чтобы оглашать ее имя за этим столом. Я очень ей обязан, потому что она поверила в меня. Слишком много времени ушло на то, чтобы разглядеть во мне талант, в который поверила эта женщина. И я не предам ее имя огласке за этим столом. (Он говорит все громче, у него начался «приход».)

Мисс Люси. Малыш, ты что-то весь взмок, и у тебя руки трясутся. Ты не заболел?

Чанс. Заболел? Кто заболел? Да я здоровее всех, кого вы видели.

Мисс Люси. Ну, малыш, видишь ли, не надо бы тебе оставаться в Сент-Клауде. Сам же знаешь, так ведь? Я ушам своим не поверила, когда услышала, что ты вернулся. (Двум мужчинам.) Вот вы верите, что он вернулся?

Скотти. Зачем ты вернулся?

Чанс. Хотелось бы услышать от тебя хоть одну причину, по которой мне нельзя навестить могилу матери и поставить ей памятник. Плюс разделить радость встречи с девушкой, которую люблю многие годы. Да, это ради нее, ради Хевенли Финли, я пробивал себе путь наверх, и теперь, когда мне это удалось, слава будет принадлежать и ей. Я почти что уговорил руководство разрешить ей сняться со мной в картине, на которую я подписал контракт. Потому что я…

Бад. А как называется картина?

Чанс. Как называется? «Молодость»!

Бад. Просто «Молодость»?

Чанс. А разве не прекрасное название для картины, в которой на экране впервые появятся молодые таланты? Все вы вроде как сомневаетесь. Если не верите, вот, взгляните. Взгляните на контракт. (Достает его из внутреннего кармана.)

Скотти. Ты его всегда с собой таскаешь?

Чанс. Просто он случайно оказался в кармане этого пиджака.

Мисс Люси. Уже уходишь, Скотти? (Скотти поднимается из-за стола.)

Скотти. Слишком уж много тут говорильни.

Бад. Девчонки ждут.

Чанс (быстро). Слушай, Бад, прикид у тебя классный, вот только дай мне кое-что посоветовать твоему портному. Парень среднего роста выглядит лучше с обычными плечами, а не с подкладными. Они делают тебя ниже, объемнее и где-то приземистее.

Бад. Спасибо, Чанс.

Скотти. А для моего портного советики есть, Чанс?

Чанс. Ни один портной в мире не может скрыть сидячий образ жизни заказчика.

Мисс Люси. Чанс, малыш…

Чанс. Ты все так же в банке работаешь? День-деньской сидишь на пятой точке и считаешь сотенные купюры, а раз в неделю одну из них кладут тебе в карман? Костюмчик ничего себе, Скотти, если ты им доволен, но на пятой точке брюки начинают лосниться.

Вайолет (появляется в дверях, сердито). Бад! Скотти! Идемте же.

Скотти. Я живу не за счет смазливой мордашки и езжу на своей машине. Не на «кадиллаке», но на своей. А если бы умерла моя мать, я бы сам ее похоронил, и не позволил бы, чтобы в церкви собирали по медяку ей на погребение.

Вайолет. Скотти, если вы оба сейчас не подойдете, я поеду домой на такси.

Мужчины выходят вслед за ней в пальмовую рощицу. Видно, как они дают женам деньги на такси и знаками показывают, что остаются.

Чанс. Добропорядочные мещане ушли, мисс Люси.

Мисс Люси. Да…

Чанс. Ну… Я ведь вернулся не для того, чтобы сцепиться со старыми друзьями… Так, уже четверть восьмого.

Мисс Люси. Уже?

Люди, сидящие в затемненных углах бара, смотрят на Чанса. Взгляды у них не зловещие. Они просто чего-то ждут, то ли начала встречи наверху, то ли чего-то еще… Мисс Люси близоруко щурится на Чанса, затем переводит взгляд на людей и обратно, наклонив голову, словно озадаченный терьер. Чанс явно расстроен.

Чанс. Так… А как в этом заведении насчет стейков? Они тут по-прежнему лучшие в городе?

Стафф (отвечая на телефонный звонок у стойки). Да, это он. Он здесь. (Мельком глядит на Чанса и вешает трубку.)

Мисс Люси. Малыш, я пойду в гардероб, возьму палантин, вызову свою машину и отвезу тебя в аэропорт. Там у них есть воздушное такси, летающее, называется вертолет, оно домчит тебя до Нового Орлеана за пятнадцать минут.

Чанс. Я не уеду из Сент-Клауда. Что я такого сказал, что вы решили, что я уеду?

Мисс Люси. А я-то думала, что у тебя достаточно здравого смысла, чтобы понять – лучше отсюда убраться.

Чанс. Мисс Люси, вы выпили, и выпивка вскружила вашу прелестную головку.

Мисс Люси. Подумай хорошенько, пока я хожу за палантином. У тебя еще есть друг в Сент-Клауде.

Чанс. В Сент-Клауде у меня есть еще и девушка, и без нее я никуда не поеду.

Посыльный (за сценой). Записка Чансу Уэйну, записка мистеру Чансу Уэйну.

Принцесса (входя вместе с посыльным). Громче, молодой человек, громче… Ах, все, вот он!

Но Чанс уже взбегает на галерею. Принцесса выглядит так, будто второпях накинула одежду, спасаясь из горящего дома. Ее голубое платье с блестками наполовину застегнуто, волосы в беспорядке, глаза осоловело блестят. В одной руке она держит очки с разбитым стеклом, другой поправляет сползающий норковый палантин. Движения у нее неуверенные.

Мисс Люси. Я знаю, кто вы. Вы – Александра дель Лаго.

Громкое перешептывание. Пауза.

Принцесса (на лестнице, ведущей на галерею). Что? Чанс!

Мисс Люси. Дорогая, позвольте я застегну вам молнию. Секунду, не шевелитесь. Дорогая, давайте-ка я отведу вас наверх. Вам нельзя показываться в таком виде…

Внезапно с галереи сбегает Чанс и выводит Принцессу на улицу. Она едва ли не в панике. Она сбегает до середины ведущей в пальмовую рощицу лестницы, задыхаясь, прислоняется к каменной балюстраде под декоративным фонарным столбом с пятью рожками и плафонами перламутрового цвета. Интерьер затемняется, когда Чанс выходит вслед за ней.

Принцесса. Чанс! Чанс! Чанс! Чанс!

Чанс (тихо). Если бы ты оставалась наверху, ничего бы не случилось.

Принцесса. Я оставалась, оставалась.

Чанс. Я же тебе говорил – подожди.

Принцесса. Я ждала.

Чанс. Разве я тебе не сказал, чтобы ты подождала, пока я вернусь?

Принцесса. Я ждала, ждала тебя целую вечность. Потом, наконец, я услышала, как в пальмовой рощице грустно и протяжно протрубили серебряные трубы, а затем… Чанс, со мной произошло чудо из чудес. Послушай меня, давай я тебе расскажу, а?

Мисс Люси (сидящим в баре). Т-с-с!

Принцесса. Чанс, когда я увидела, как ты проезжал под окном с высоко поднятой головой, с ужасной надменной гордостью неудачников, которая мне так знакома, я поняла, что твое возвращение обернулось таким же провалом, как и мое. И в моем сердце шевельнулось какое-то доброе чувство к тебе. Это чудо. Вот оно-то и произошло со мной. Это чувство касалось не только меня самой. И оно означает, что сердце мое еще живет, живет какая-то его часть, оно не целиком умерло. Что-то в нем еще живо… Чанс, прошу тебя, послушай. Мне очень стыдно за сегодняшнее утро. Я больше никогда тебя не унижу, больше не унижу себя, ни тебя, ни себя… Я не всегда была таким чудовищем, когда-то я им не была. И то чувство, которое я испытала, увидев тебя возвращающимся потерпевшим неудачу в пальмовую рощицу, дало мне надежду, что я перестану быть чудовищем. Чанс, ты должен помочь мне перестать быть чудовищем, ты способен и сможешь помочь мне. И я буду тебе благодарна. Нынче утром я чуть не умерла, чуть не задохнулась в приступе паники. Но даже во время приступа я увидела в тебе доброту. Настоящую доброту, которую ты почти утратил, но она… еще в тебе осталась…

Чанс. И что я такого доброго сделал?

Принцесса. Ты дал мне кислород.

Чанс. Так любой бы поступил.

Принцесса. У тебя могло уйти на это больше времени.

Чанс. Я чудовище, но не настолько.

Принцесса. Ты вообще не чудовище, ты просто…

Чанс. Что?

Принцесса. …заблудился в бескрайней стране, в краю великанов-людоедов, плотоядных и кровожадных людоедов…

Внезапно за сценой раздается голос.

Голос. Уэйн?

Голос звучит отчетливо, но не громко. Чанс слышит его, но не поворачивается, он на секунду замирает, словно почуявший охотников олень. Среди посетителей бара мы видим обладателя голоса, Дэна Хэтчера. По виду, одежде и манерам он – истинное воплощение образа заместителя управляющего отелем. Он примерно одного возраста с Чансом, худой, с белокурыми волосами и тонкими светлыми усиками, обходительный, веселый; его страсть к насилию выдают лишь запонки и булавка для галстука с ярко-красными искусственными рубинами.

Хэтчер. Уэйн!

Он делает шаг вперед, и в тот же момент у него за спиной появляются Том-младший и Скотти, который чиркает спичкой и дает Тому-младшему прикурить. Чанс внезапно сосредоточивает все внимание на Принцессе, нежно обнимает ее и разворачивает к арке в мавританским стиле.

Чанс (громко). Я принесу тебе выпить, а потом отведу наверх. Тебе нехорошо, и не нужно здесь оставаться.

Хэтчер (быстро подходит к подножию лестницы). Уэйн!

Это сказано слишком громко, чтобы можно было не обратить внимания. Чанс останавливается вполоборота и откликается.

Чанс. Кто это?

Хэтчер. Спустись-ка на минутку!

Чанс. А, Хэтчер! Сейчас приду.

Принцесса. Чанс, не бросай меня.

В этот момент вой полицейских сирен возвещает о прибытии Босса Финли. Авансцена внезапно освещается с левого края, скорее всего – фарами подъезжающих к главному входу отеля машин, это сигнал, которого ждут все сидящие в баре, они бегут налево. В ярком свете остаются лишь Чанс, стоящая позади него Принцесса и сидящий за стойкой клакер. Тапер играет быстрое танго. Слева слышен голос Босса Финли, он явно работает на публику.

Босс Финли (за сценой). Ха-ха-ха! Малышка, улыбайся! Улыбнись, сейчас птичка вылетит! Разве она не Божественная, не Хевенли, это имя прямо ей под стать!

Хевенли (за сценой). Папа, идем внутрь!

В эту секунду она вбегает в отель и оказывается лицом к лицу с Чансом. Клакер поднимается. Чанс и Хевенли долго стоят друг напротив друга: он – на лестнице, ведущей в пальмовую рощицу и на галерею, она – в баре. Они просто смотрят друг на друга, клакер стоит между ними. Затем входит Босс Финли и хватает ее за руку. Потом замечает клакера и Чанса, приподнимает трость, чтобы ударить, но не ударяет. Затем тащит Хевенли влево за сцену, откуда вспышки блицев и вопросы репортеров сопровождают дальнейшее действие. Чанс понимает, что Хевенли будет стоять на трибуне рядом с отцом. Ошеломленно стоит, не двигаясь с места.

Принцесса. Чанс! Чанс! (Он поворачивается к ней, как слепой.) Вызывай машину и едем. Все уложено, даже… магнитофон с записью моего бесстыдного признания…

Клакер возвращается на свое место у стойки. Появляются Том-младший и Скотти в сопровождении еще двух мужчин. Принцесса замечает их и умолкает. Подобное она видит впервые в жизни.

Хэтчер. Уэйн, спустись-ка сюда.

Чанс. Зачем, что тебе нужно?

Хэтчер. Спустись, тогда скажу.

Чанс. Поднимись сюда и скажи.

Том-младший. Спускайся, трус поганый.

Чанс. О, привет, Том-младший. Что это ты там прячешься?

Том-младший. Это ты прячешься, а не я, трус.

Чанс. Это ты в темноте, а я на свету.

Хэтчер. Тут Том-младший хочет поговорить с тобой с глазу на глаз.

Чанс. Он может и здесь со мной поговорить.

Том-младший. Хэтчер, скажи ему, что я поговорю с ним в туалете на втором этаже.

Чанс. Я в туалетах ни с кем переговоров не веду.

Том-младший яростно бросается вперед. Мужчины его удерживают.

Что это вообще такое? Глазам и ушам своим не верю. Вы там что, совещаетесь? В свое время я уезжал, когда мне велели. Но не теперь. То время давно прошло. Теперь я уезжаю, когда сам захочу. Слышишь, Том-младший? И отцу своему передай. Это мой город. Я здесь родился, а не он. Его сюда просто позвали. Его сюда призвали проповедовать ненависть. А я родился здесь, чтобы любить. Объясни ему эту разницу между нами и спроси, у кого, по его мнению, больше прав здесь оставаться… (Он не получает ответа от группы мужчин, удерживающих Тома-младшего от того, чтобы не совершить убийство прямо в баре. Подобный инцидент напрочь испортит выступление Босса Финли по телевидению, транслируемое на все южные штаты. Они это знают, а Чанс продолжает издеваться над ними.) Том, Том-младший! Чего ты хочешь? Может, хочешь вернуть деньги, которые я давал тебе на билеты в кино и на бейсбол, когда ты по субботам за доллар подстригал лужайку у дома папаши? Или сказать спасибо, что я давал тебе мотоцикл и подгонял девчонку, которая прокатилась бы с тобой в коляске?

Иди, иди сюда! Дам тебе ключи от своего «кадиллака» и скажу, сколько берет любая шлюха в Сент-Клауде. Ты у меня по-прежнему номер один, потому что ты брат Хевенли.

Том-младший (вырываясь). Не произноси имени моей сестры!

Чанс. Я произнес имя своей девушки!

Том-младший (вырвавшись). Все нормально у меня, нормально. Оставьте нас один на один. Не хочу, чтобы Чанс думал, что тут четверо на одного. (Отталкивает приятелей.) Хорошо? Пойди сюда.

Принцесса (пытаясь удержать Чанса). Нет, Чанс, не надо.

Том-младший. Извинись перед дамой и иди сюда. Не бойся. Хочу просто с тобой поговорить. Просто поговорить, тихо и спокойно.

Чанс. Том-младший, я знаю, что после моего последнего приезда сюда с Хевенли что-то случилось, и я…

Том-младший. Не очень-то свой поганый язык распускай.

Чанс. Я знаю, что много чего плохого в жизни совершил, гораздо больше, чем могу припомнить, но Хевенли я в жизни ничего плохого не сделал.

Том-младший. Ты хочешь сказать, что кто-то другой спал с моей сестрой, и заразил ее кто-то другой во время твоего последнего приезда в Сент-Клауд? Знаю, это возможно, вполне возможно, что ты не знал, что сотворил с моей сестренкой, когда в последний раз приезжал в Сент-Клауд. Помнишь, как ты вернулся домой без гроша в кармане? Моей сестре приходилось платить за тебя в ресторанах и барах и покрывать фальшивые чеки, которые ты выписывал на банки, где у тебя не было счетов. Пока ты не встретил эту богатую сучку, Минни из Техаса, ту, с яхтой. Ты начал на выходные пропадать у нее на яхте, а по понедельникам возвращался с деньгами от нее и встречался с моей сестрой. Я о том, что ты спал с Минни, которая путалась с любым ублюдком-альфонсом, которого склеивала на Бурбон-стрит или в доках, а потом снова принимался спать с моей сестрой. И однажды в то же время ты подцепил что-то от Минни и заразил мою сестру, сестренку мою, которая и слыхом не слыхивала о подобных вещах и не знала, что это за зараза, пока не сделалось слишком поздно и…

Чанс. Я уехал из города до того, как узнал…

Вступает печальная музыка.

Том-младший. Узнал! А сестренке моей что-нибудь сказал?

Чанс. Я думал, что если что-то случится, она мне напишет или позвонит…

Том-младший. Как она могла тебе написать или позвонить, ведь на помойках нет ни адресов, ни телефонов. У меня руки чешутся прикончить тебя прямо здесь, на этом самом месте!.. Моя сестренка Хевенли ничего не знала о болезнях и операциях для шлюх, пока ее не пришлось чистить и лечить – да-да, стерилизовать при помощи ножа доктора Джорджа Скаддера. Да!.. Именно ножа… И сегодня вечером… Если ты тут останешься вечером после митинга, то тоже получишь нож. Ясно тебе? Нож получишь. Вот и все. А теперь возвращайся к своей даме, а я пойду к отцу.

Принцесса (когда Чанс возвращается к ней). Чанс, ради бога, поедем сейчас же…

Печальная музыка заполняет пространство и смешивается с шумом ветра в листьях пальм.

Я целый день слышу какую-то печальную песнь, которая витает в здешнем воздухе. В ней поется: «Кануло, кануло, больше не вернуть». Пальмовые заросли у моря и оливковые рощи на средиземноморских островах – все они пропитаны этой печальной песнью. «Кануло, кануло…» Кипр, Монте-Карло, Сан-Ремо, Торремолинос, Танжер. Это все места изгнания из любимых нами краев. Темные очки, широкополые шляпы и шепоток: «Это она?» Изумленное перешептывание… О, Чанс, поверь, после поражения следует бегство. Всегда – бегство и больше ничего. Смирись с этим. Вызови машину, пусть принесут багаж, и поедем по Старой испанской тропе. (Пытается обнять его.)

Чанс. Руки убери.

Митингующие запевают за сценой песню «Звездно-синий флаг»[3].

Принцесса. Никто, кроме меня, не спасет тебя здесь от гибели.

Чанс. Не хочу, чтобы меня спасали.

Принцесса. Не бросай меня. Если бросишь, я снова превращусь в чудовище. Стану первой леди страны людоедов.

Чанс. Иди обратно в номер.

Принцесса. Одна я никуда не пойду, не могу.

Чанс (в отчаянии). Кресло-каталку! (Слева входят митингующие, среди них Том-Младший и Босс Финли.) Кресло-каталку! Стафф, живо кресло-каталку даме! У нее опять приступ!

Стафф и посыльный подхватывают Принцессу, но она отталкивает Чанса и укоризненно смотрит на него. Посыльный берет ее под руку. Она опирается на него и выходит. На сцене остаются Чанс и Клакер.

Чанс (словно подбадривая и утешая кого-то, но не себя). Все в порядке, теперь я один, никто меня не дергает.

Он тяжело дышит, ослабляет галстук и расстегивает воротничок. Оркестр в бальном зале начинает играть живую, но с лирическими нотками популярную мелодию вроде польки. Чанс поворачивает голову на приглушенные звуки музыки. Затем из-за левой кулисы выходит тамбурмажоретка с золотисто-лиловым знаменем, на котором написано «Молодежь за Тома Финли», лихо подбрасывает его вверх. За ней идут Босс Финли, Хевенли и Том-младший, который так крепко держит сестру под локоть, словно ведет ее в камеру смертников.

Том-младший. Папа! Папа! Скажи ей, чтобы она шагала!

Босс Финли. Малышка, подними голову повыше, когда мы войдем в бальный зал. (Музыка играет громче. Они шагают по лестнице и выходят на галерею на заднем плане, затем идут по ней. Босс Финли выкрикивает.) Марш вперед! (Они удаляются по лестнице.)

Голос (за сценой). Помолимся. (Хор голосов читает молитву.)

Мисс Люси (оставшаяся в баре). Все еще хочешь попробовать?

Клакер. Думаю попытаться. Как мой голос?

Мисс Люси. Лучше.

Клакер. Пожалуй, подожду здесь, пока он не начнет речь, а?

Мисс Люси. Подожди, пока в бальном зале не погасят люстры… Почему бы тебе не задать вопрос, который не заденет его дочь?

Клакер. Я не хочу задевать его дочь. Но он же собирается выставить ее непорочной девственницей в белом, на которую зарится черная похоть Юга, вот его козырь и главный довод в речи от имени Гласа Божьего.

Мисс Люси. Он искренне в это верит.

Клакер. А вот я не верю. Я верю, что молчание Божье, его абсолютное безмолвие есть долгая и ужасная тишина, из-за которой весь мир пребывает в растерянности. По-моему, нарушить ее еще суждено любому человеку, живущему ныне или в грядущем, но уж никак не Боссу Финли.

Входит Стафф, идет к столику и начинает его вытирать. Свет в люстре меркнет.

Мисс Люси (с восхищением). Нужна деревенщина, чтобы осадить деревенщину… (Стаффу.) Включи телевизор, малыш.

Голос (за сценой). Предоставляю слово нашему любимому Томасу Дж. Финли.

Стафф двигает рукой, словно включая телевизор, который занимает собой всю заднюю стену. С балконных перил начинает бить узкий, яркий и прерывистый луч света. Стафф двигает головой так, что оказывается в этом луче. Чанс медленно идет к авансцене, его голова также в прерывистом луче света. Во время его прохода на телеэкране во всю стену внезапно появляется изображение Босса Финли. Он обнимает Хевенли за плечи и говорит. Когда Чанс видит обнимающую Хевенли руку, он издает горловой звук, словно его ударили под дых. Теперь появляется звук – очень громкий – который всегда на мгновение отстает от изображения.

Босс Финли (на телеэкране). Благодарю вас, друзья, соседи, родственники и сограждане… Я раньше вам это говорил, но скажу снова. Я облечен миссией, выполнить которую на Юге считаю священным долгом… Когда мне было пятнадцать лет, я босиком спустился с красно-песчаных гор… Зачем? Потому что Глас Божий призвал меня исполнить эту миссию.

Мисс Люси (Стаффу). Слишком громко распинается.

Клакер. Слушайте.

Босс Финли. А в чем же состоит эта миссия? Я говорил вам это раньше, но повторю еще раз. Защитить от осквернения кровь, которую я считаю священной не только для себя, но и для Него.

На заднем плане мы видим, как Клакер поднимается на последнюю ступеньку лестницы и делает руками движение, словно распахивает двери. Заходит в зал и скрывается из виду.

Мисс Люси. Убавь звук, Стафф.

Стафф (поднимая руку). Т-с-с!

Босс Финли. Кто лучший друг цветных на Юге? Правильно…

Мисс Люси. Стафф, сделай потише.

Босс Финли. Это я, Том Финли. Это знают и белые, и черные.

Стафф (кричит). Он же речь произносит! Вот молодец!

Босс Финли. Однако… Я не смирюсь, не восприму и не закрою глаза на угрозу осквернения белой крови.

Мисс Люси убавляет звук телевизора.

Босс Финли. Как вы все знаете, я не имел никакого отношения к некоей операции, сделанной молодому темнокожему господину, и считаю этот инцидент в высшей степени отвратительным. Это единственное, в чем я полностью согласен с северной радикальной прессой. Это возмутительно. Однако… Я понимаю вызвавшие этот инцидент чувства. Они суть выражение страстного желания сохранить то, что для нас священно – чистоту нашей крови! Но я не имею к инциденту никакого отношения и никоим образом не оправдываю операцию, сделанную несчастному темнокожему господину, пойманному по время прогулки по полночным улицам столицы нашего штата…

Чанс. Господи! Какая ложь! Какой же он врун.

Мисс Люси. Погоди!.. Чанс, ты еще можешь уехать. Я еще смогу тебе помочь, малыш.

Чанс (кладя руки на плечи мисс Люси.) Спасибо, но… спасибо, мисс Люси. Сегодня с Божьей помощью я как-нибудь, как – сам не знаю, но увезу ее из Сент-Клауда. Разбужу ее в своих объятиях и верну к жизни. Как-нибудь, с Божьей помощью, как-нибудь…

(Стафф прибавляет громкость телевизора.)

Клакер (как голос из телевизора). Эй, Босс Финли! (Телекамера поворачивается, чтобы показать клакера в дальнем конце зала.) А как насчет операции вашей дочери? Как насчет операции, которую ей сделали в больнице имени Томаса Дж. Финли здесь, в Сент-Клауде? Она надела траур по аппендиксу?..

Слышится судорожный вздох, как будто Клакера ударили.

На экране Хевенли, лицо ее в ужасе. Шум возни. Затем слева распахиваются двери на вершине лестницы, и по ступенькам скатывается Клакер… Камера показывает Босса Финли. Он пытается перекричать шум в зале.

Босс Финли. Повторите вопрос, пожалуйста. Пусть спросивший выйдет вперед. Я отвечу на его вопрос. Где он? Пусть он выйдет вперед, и я отвечу на его вопрос… В прошлую пятницу… В прошлую пятницу, в Страстную пятницу. Я сказал – в прошлую пятницу, в Страстную пятницу… Тише, прошу внимания… В прошлую пятницу, в Страстную пятницу, я стал свидетелем ужасного зрелища в студенческом городке нашего славного университета штата, который я построил ему в дар. Жуткое соломенное чучело, изображавшее меня, Тома Финли, повесили и подожгли на главной площади студгородка. Эта выходка была инспирирована… инспирирована радикальной северной прессой. Однако это было в Страстную пятницу. Сегодня Пасха. Я помню, что тогда была Страстная пятница. Сегодня пасхальное воскресенье, и я в Сент-Клауде.

Во время этого выступления в полутьме продолжается молчаливая жестокая драка. Клакер защищается, но, в конце концов, обессиливает, и его методично избивают. Узкий и яркий луч света падает на Чанса. Если он и двинется на помощь Клакеру, его остановит Стафф и еще один мужчина, стоящий у него за спиной и внимательно за ним наблюдающий. В разгар избиения раздаются громкие аплодисменты. Во время них Хевенли внезапно выводят на лестницу, она всхлипывает и падает на пол.

Занавес

Действие третье

Чуть позже тем же вечером. Спальня в отеле. Ставни в мавританском углу открыты, за ними пальмовая рощица. По-прежнему слышны разрозненные звуки недавнего происшествия. В пальмовой рощице что-то горит. Чучело? Эмблема? Пляшущие отблески пламени падают на фигуру Принцессы. На фоне интерьера видны величественные очертания пальм и звездного неба.

Принцесса (расхаживает туда-сюда с телефоном в руках). Портье! Что там с моим шофером?

На галерею входит Чанс, видит приближающиеся с противоположной стороны фигуры, быстро отступает и скрывается в темном углу галереи.

Вы сказали, что обеспечите мне шофера… Почему не можете, вы же обещали! В этом отеле кто-то уж точно мог бы сесть за руль и увезти меня отсюда за любую цену! Лишь бы прочь из этого ада…

Она внезапно оборачивается, когда в дверь стучит Дэн Хэтчер. За его спиной показываются Том-младший, Бад и Скотти, потные и помятые после потасовки в пальмовой рощице.

Кто там?

Скотти. Она не откроет. Ломай дверь.

Принцесса (роняя телефон). Что вам нужно?

Хэтчер. Мисс дель Лаго…

Бад. Не отвечай, пока она не откроет.

Принцесса. Кто там?! Что вам нужно?

Скотти (трясущемуся Хэтчеру). Скажи, чтобы она выметалась из номера.

Хэтчер (с наигранной важностью). Заткнись. Сам разберусь… Мисс дель Лаго, время вашего проживания закончилось в половине четвертого дня, а сейчас уже за полночь… Прошу прощения, но вам больше нельзя занимать этот номер.

Принцесса (распахивая дверь). Что вы сказали? Повторите, что вы сказали! (Ее властный голос, драгоценности, меха и повелительные манеры на какой-то момент обескураживают их.)

Том-младший (первым приходя в себя). Это мистер Хэтчер, заместитель управляющего. Вчера вечером вы остановились в отеле с человеком, чье присутствие здесь нежелательно, и нам сообщили, что он находится у вас в номере. Мы прибыли сюда с мистером Хэтчером напомнить вам, что время вашего проживания давно закончилось, и…

Принцесса (повелительно). Время моего проживания в любом отеле мира заканчивается, когда я этого захочу…

Том-младший. Это не любой отель мира.

Принцесса (преграждая им путь). К тому же я не разговариваю с заместителями управляющих, когда хочу пожаловаться на неучтивое ко мне отношение, о чем мне, безусловно, придется заявить касательно моего здесь пребывания. Я не говорю даже с управляющими гостиниц, я разговариваю с их владельцами. Именно с ними касательно проявленной по отношению ко мне неучтивости. (Берет в руки атласное постельное белье.) Это мое белье, и я заберу его с собой. Я никогда прежде не испытывала такого невнимания ни в одном отеле, нигде в мире. Мне известно имя владельца этого отеля. Это сетевой отель, и владеет им мой личный друг, чьим гостеприимством я пользовалась в столицах таких иностранных государств, как… (Том-младший протискивается в номер.) Какого черта он делает в моем номере?

Том-младший. Где Чанс Уэйн?

Принцесса. Так вы ради этого явились? Тогда можете уходить. Его здесь нет с утра, он уехал.

Том-младший. Скотти, проверь ванную… (Открывает шкаф, нагибается и заглядывает под кровать. Скотти уходит вправо.) Как я уже говорил, мы знаем, что вы – Александра дель Лаго. Вы путешествуете с негодяем, о чем вы, уверен, не имеете ни малейшего понятия. Поэтому вам нельзя оставаться в Сент-Клауде, особенно после скандала, который мы… (Скотти возвращается из ванной и знаком показывает, что Чанса там нет.) Так вот, если вам нужна помощь, чтобы уехать из Сент-Клауда, я…

Принцесса (перебивая). Да. Мне нужен шофер. Кто-то, кто сел бы за руль моей машины. Я хочу отсюда уехать, очень хочу. Сама я водить не умею. Меня нужно отсюда увезти!

Том-младший. Скотти, подождите-ка с Хэтчером за дверью, пока я тут кое-что ей объясню… (Те выходят и ждут за дверью в левом конце галереи.) Я обеспечу вам водителя, мисс дель Лаго. Если не смогу, то найду полицейского, полдюжины полицейских. Хорошо? Как-нибудь потом приезжайте в наш город, слышите? Мы расстелим вам красную ковровую дорожку, хорошо? А сейчас до свидания, мисс дель Лаго.

Они удаляются по затемненному коридору. Чанс выходит из своего укрытия в другом конце, медленно и осторожно приближается к двери номера. На пальмовую рощицу налетает ветер. Похоже, он разгоняет гуляющих там, остаток пьесы играется на фоне ночного неба. Ведущие на террасу двери с жалюзи открываются, в номер входит Чанс. Со времени последнего своего появления он демонстрирует гораздо меньше благоразумия. Принцесса не замечает его, пока он не хлопает дверьми. Она ошарашенно поворачивается к нему.

Принцесса. Чанс!

Чанс. У тебя тут были гости.

Принцесса. Тебя искали какие-то мужчины. Сказали, что мое присутствие в отеле и в городе нежелательно, потому что я приехала сюда с преступником и выродком. Я попросила, чтобы мне нашли водителя, чтобы отсюда уехать.

Чанс. Я твой водитель, я пока еще твой водитель, принцесса.

Принцесса. Ты не мог проехать через пальмовую рощицу.

Чанс. Через минуту я буду в норме.

Принцесса. На это уйдет больше минуты, Чанс, послушай меня, а? Можешь меня выслушать? Сегодня утром я слушала с жалостью и пониманием, да, с жалостью слушала твою историю. И в сердце своем прониклась к тебе чувством, на которое, как мне казалось, я уже не способна. Вспомнила молодых людей, которые были для меня тем же, что и ты, или на что ты надеешься. Я ясно всех их видела – глаза, голоса, улыбки, тела, очень ясно. Но имен их я вспомнить не смогла. Я не смогла бы вспомнить их имен без того, чтобы раскопать программки пьес, в которых я начала играть в двадцать лет, где они говорили: «Мадам, граф ожидает вас» или же… Чанс? Им почти это удалось. Да-да, Франц! Да, Франц… как его? Альбертцарт. Франц Альбертцарт. Боже, боже, Франц Альбертцарт… Пришлось его уволить. Он слишком крепко держал меня в сцене вальса, от его жадных пальцев оставались синяки, однажды он мне позвоночный диск сместил, и…

Чанс. Я жду, пока ты замолчишь.

Принцесса. Недавно я встретила его в Монте-Карло. Он был с семидесятилетней женщиной, но, судя по его глазам, сам выглядел гораздо старше. Она вцепилась в него и вела на невидимой цепи по «Гранд-отелю»… по вестибюлям, казино и барам, словно слепую умирающую болонку. А он был ненамного старше тебя. А вскоре он на своем «альфа-ромео» или «феррари» сорвался с утеса на горной дороге где-то на Лазурном берегу. Случайно? Череп у него раскололся, как яичная скорлупа. Интересно, что оказалось внутри? Старые непомерные амбиции, маленькие предательства, возможно, даже скромные попытки шантажа, которые так и не удались, и какие-нибудь остатки былого обаяния и привлекательности. Чанс, Франц Альбертцарт и есть Чанс Уэйн. Пожалуйста, посмотри правде в глаза, и тогда мы продолжим наши отношения, а?

Чанс (отстраняясь от нее). У тебя все? Закончила?

Принцесса. Ты меня не слушал, так?

Чанс (снимая телефонную трубку). И не надо было. Я утром тебе рассказал свою историю и не собираюсь ниоткуда срываться и разбивать себе башку, как яичную скорлупу.

Принцесса. Нет, потому что ты не умеешь водить машину.

Чанс. Коммутатор? Междугороднюю, пожалуйста.

Принцесса. Ты врежешься в пальму. Франц Альбертцарт…

Чанс. Где твоя записная книжка?

Принцесса. Не знаю, что ты там задумал, но все без толку. Сейчас единственная твоя надежда – позволить мне вести тебя на дивной невидимой стальной цепи по «Карлтонам», «Ритцам», «Гранд-отелям» и…

Чанс. Разве ты не знаешь, что я скорее умру? Уж скорее умру… (В трубку.) Барышня? Срочный личный звонок от мисс Александры дель Лаго мисс Салли Пауэрс в Беверли-Хиллз, штат Калифорния…

Принцесса. О, нет! Чанс…

Чанс. Мисс Салли Пауэрс, голливудская журналистка, да, Салли Пауэрс. Да, посмотрите в справочнике. Я подожду, подожду…

Принцесса. Ее номер – Колдуотер пять-девять тысяч… (Зажимает рот рукой, но слишком поздно.)

Чанс. В Беверли-Хиллз, Калифорния, Колдуотер пять-девять тысяч.

Принцесса выходит на авансцену, пространство вокруг темнеет, видна лишь пальмовая рощица.

Принцесса. Зачем я дала ему номер? Ну, а почему бы и нет, все равно я рано или поздно все узнала бы… Я несколько раз начинала звонить, снимала трубку, а потом снова вешала. Так пусть он сделает это за меня. Что-то произошло, я дышу глубоко и свободно, словно паники как не бывало. Может, она исчезла. Он делает за меня то, чего я так боюсь, и ищет за меня ответ. Сейчас он для меня лишь тот, кто совершает этот ужасный звонок и ищет ответ. Я вся в свете. Его почти не видно. Что бы это значило? Может, то, что меня еще рано сбрасывать со счетов и отправлять в тираж?

Чанс. Хорошо, позвоните в «Чейсен». Постарайтесь там до нее дозвониться.

Принцесса. Ну, ясно только одно. Мне нужен лишь этот звонок. Похоже, я стою в круге света, а вокруг все темно. Он где-то там, на заднем плане, словно и не выходил из мрака, где родился. Я снова притягиваю свет, словно корону на голове, предназначенную мне с рождения чем-то особенным в крови. Она моя, я рождена, чтобы ею владеть, как и он рожден для того, чтобы за меня позвонить Салли Пауэрс, дорогой хранительнице моей полузабытой легенды. (Вдалеке звонит телефон.) Легенды, которую я пережила… Чудовища нескоро умирают, они живут долго, ужасно долго. Их тщеславие безгранично, как безгранично их отвращение к самим себе… (Телефон звонит громче, одновременно с этим софиты снова освещают спальню. Она поворачивается к Чансу, и обстановка снова становится более реалистичной.) А телефон все звонит и звонит.

Чанс. Мне дали еще один номер…

Принцесса. Если ее там нет, назови мое имя и спроси, куда до нее можно дозвониться.

Чанс. Принцесса?

Принцесса. Что?

Чанс. У меня есть личные причины для этого телефонного звонка.

Принцесса. Ничуть не сомневаюсь.

Чанс (в трубку). Я звоню по поручению Александры дель Лаго. Она хочет поговорить с мисс Салли Пауэрс… А нет ли другого номера, по которому принцесса могла бы до нее дозвониться?

Принцесса. Если тебе дадут номер, это добрый знак.

Чанс. Как? Хорошо, я туда позвоню… Барышня? Попробуйте позвонить мисс Салли Пауэрс по другому номеру. Каньон семь-пять тысяч… Скажите, что срочно, на проводе принцесса Космонополис…

Принцесса. Александра дель Лаго.

Чанс. Александра дель Лаго звонит мисс Пауэрс.

Принцесса (себе). Кислорода бы чуточку, пожалуйста…

Чанс. Это вы, мисс Пауэрс? Говорит Чанс Уэйн… Я звоню по поручению принцессы Космонополис, она хочет с вами поговорить. Через минуту подойдет к аппарату…

Принцесса. Не могу… скажи, что я…

Чанс (вытягивая телефонный шнур). Дальше не вытягивается, принцесса, придется тебе подойти.

Принцесса нерешительно мнется, затем подходит к протянутой трубке.

Принцесса (тихим, но резким голосом). Салли? Салли? Это вправду ты, Салли? Да, это я, Александра. Это все, что от меня осталось, Салли. Да-да, я там была, но продержалась лишь несколько минут. Как только они начали смеяться не там, где надо, я бросилась бежать по проходу, вылетела на улицу с криками «Такси, такси»… И вот до сих пор бегу. Нет, ни с кем не говорила, ничего не слышала, ничего не читала… Хотелось просто… темноты… Что? Это ты просто снисходительна.

Чанс (словно себе). Скажи ей, что открыла новых звезд. Две звезды.

Принцесса. Минутку, Салли, что-то… дышать нечем!

Чанс (хватая ее за руку). И понапористей. Скажи, чтобы завтра она написала это в своей колонке, во всех колонках, во всех своих интервью на радио сказала… Что ты нашла пару молодых людей, звезд завтрашнего дня!

Принцесса (Чансу). Иди в ванную и подставь голову под холодную воду… Салли… Ты и вправду так думаешь? Ты не льстишь, Салли, ради нашей прежней дружбы?.. Вырос, говоришь? Мой талант? Это как, Салли? Стал глубже? Больше чего? Ах, силы! Ну, дорогая Салли, дай тебе Бог здоровья.

Чанс. Хватит болтать. Скажи обо мне и Хевенли!

Принцесса. Нет, разумеется, рецензий я не читала. Сказала же, что сбежала, сбежала. Со всех ног, куда глаза глядят. Что-что? О… Очень мило с твоей стороны, Салли. Мне даже все равно, если ты говоришь это не слишком искренне. Салли, по-моему, ты знаешь, как для меня прошли эти пятнадцать лет, потому что во мне бьется… «рыдающее сердце артиста». Прости, Салли, я плачу, а салфеток под рукой нет. Прости, Салли, я плачу…

Чанс (шипит у нее за спиной). Эй, обо мне скажи! (Она пинает его по ноге.)

Принцесса. Ты о чем, Салли? Ты и вправду так думаешь? Кто? На какую роль? О господи!.. Кислород, кислород, быстро!

Чанс (хватает ее за волосы и шипит). Обо мне, обо мне! Ах ты, сука!

Принцесса. Салли? Слишком чувства нахлынули, прямо через край. Можно я тебе попозже позвоню? Салли, я перезвоню… (В восторженном полузабытьи вешает трубку.) Моя картина бьет рекорды по кассовым сборам в Нью-Йорке и Лос-Анджелесе.

Чанс. Перезвони ей, пусть трубку возьмет.

Принцесса. Бьет рекорды. Величайшее возвращение в истории кинематографа – вот как она это называет…

Чанс. Ты обо мне ни слова не сказала.

Принцесса (себе). Сейчас появляться нельзя, рано еще. Надо на недельку лечь в клинику, потом на неделю или дней на десять съездить на ранчо в Вегасе. Неплохо бы вызвать туда Акерманна, чтобы тот сделал несколько кинопроб, прежде чем я отправлюсь на Западное побережье…

Чанс (у телефона). Иди сюда, перезвони ей.

Принцесса. Машину оставлю в Новом Орлеане и полечу самолетом в… в… в… Таксон. Надо привлечь Штрауса, пусть займется моей рекламой. И нужно хорошенько замести следы последних нескольких недель… в аду!

Чанс. Иди сюда. Вот, перезвони ей.

Принцесса. Чего-чего?

Чанс. Поговори с ней обо мне и о Хевенли.

Принцесса. Поговорить о мальчишке с пляжа, которого я подобрала ради удовольствия, чтобы отвлечься от депрессии? Теперь, когда кончился кошмар? Связать свое имя Александры дель Лаго, обладательницы… Ты же меня используешь. Просто используешь. Когда ты был мне нужен, то закричал: «Кресло-каталку!» Так вот, кресло-каталка мне не понадобилось, я сама выкарабкалась, как и всегда. Я вернулась в страну великанов-людоедов, где теперь живу одна. Чанс, ты проехал то, мимо чего нельзя было проезжать. Проехал мимо своей лучшей поры, мимо молодости. Это все, что у тебя было, а теперь этого нет.

Чанс. Да кто бы говорил, черт подери! Смотри. (Силой поворачивает ее к зеркалу.) Погляди в зеркало. Что ты там видишь?

Принцесса. Я вижу Александру дель Лаго, актрису и звезду. Теперь твоя очередь, что ты видишь?

Чанс. Я вижу Чанса Уэйна…

Принцесса. Франца Альбертцарта, лица которого безжалостно коснется завтрашнее утреннее солнце. Конечно, в самом начале ты был увенчан лаврами, на твоих золотистых волосах покоился лавровый венок, но золото тускнеет, а лавры вянут. Посмотри на себя, на жалкое чудовище… (Она гладит его по макушке.) Конечно, мне известно, что я тоже чудовище. Но с одним отличием. Знаешь, в чем оно? Нет, не знаешь. Так я тебе скажу. Из страсти и мучений своего существования я создала нечто, что могу открыть миру – скульптуру почти героическую, с которой я могу сбросить покров, и это правда. А ты? Ты вернулся в город, где родился, к девушке, которая не желает тебя видеть, потому что ты наполнил ее тело такой гнилью, что ее пришлось резать, вычищать и вешать на крюк, словно приготовленного для воскресного обеда цыпленка… (Он замахивается, чтобы ударить ее, но его поднятый кулак устремляется вниз и ударяет его в живот. Чанс сгибается пополам и жалобно вскрикивает. В пальмовой рощице шумит ветер, еле слышно вступает печальная музыка.) Да, и ее брат, один из тех, кто ко мне приходил, угрожал тебе тем же самым. Кастрировать тебя, если ты здесь останешься.

Чанс. Дважды этого сделать нельзя. Ты проделала это со мной утром, вот на этой кровати, где я имел честь, имел огромную честь…

Ветер шумит сильнее. Они отходят друг от друга: он – к кровати, она – к маленькому туалетному столику.

Принцесса. Годы проделывают с женщиной то же самое… (Ссыпает со столика в сумочку жемчуга и пузырьки с таблетками.) Ну…

Внезапно она бессильно обмякает, ее ярость улетучивается. В ее лице и голосе проявляется какая-то неуверенность, выдающая то, что она вдруг понимает, что ожидающее ее будущее – отнюдь не череда триумфов. Она по-прежнему держится величественно, когда подхватывает серебристый норковый палантин и закутывается в него. Тот моментально сползает у нее с плеч на пол; она, похоже, этого не замечает. Чанс поднимает палантин и набрасывает ей на плечи. Она презрительно фыркает и поворачивается к нему спиной. Затем решительности у нее убавляется, она поворачивается к нему лицом и смотрит испуганным, одиноким и нежным взглядом огромных темных глаз.

Принцесса. Я уезжаю, пора ехать. (Он слегка кивает, ослабляя виндзорский узел черного вязаного галстука. Она по-прежнему смотрит на него.) Ну так ты едешь или остаешься?

Чанс. Остаюсь.

Принцесса. Тебе нельзя здесь оставаться. Я отвезу тебя в соседний город.

Чанс. Спасибо, но… Спасибо, принцесса.

Принцесса (хватая его за руку). Едем, тебе нужно уехать вместе со мной. Мое имя связано с твоим, мы вместе зарегистрировались в отеле. Что бы с тобой ни случилось, в это впутают и меня.

Чанс. Все, что могло со мной случиться, уже случилось.

Принцесса. Что ты пытаешься доказать?

Чанс. У всего должен быть смысл, так, принцесса? Я о том, что если жизнь не имеет смысла, то ты ничего не достиг, всегда что-то оставалось, всегда чего-то не хватало, так ведь? Так вот, во всем по-прежнему должен оставаться смысл.

Принцесса. Я пошлю коридорного за багажом. Тебе лучше спуститься вместе с ним.

Чанс. Я не предмет твоего багажа.

Принцесса. А чем еще ты можешь быть?

Чанс. Ничем… но не предметом твоего багажа.

ПРИМЕЧАНИЕ. В этой сцене очень важно, чтобы поведение Чанса означало самоосознание, а не жалость к самому себе. В нем должны проявляться достоинство и честность обреченного человека. В Чансе и Принцессе нужно показать единение потерянных людей, но без фальшивой сентиментальности, а с правдивостью моментов, когда люди разделяют обреченность, когда вместе идут на расстрел, потому что Принцесса так же обречена. Она, в отличие от Чанса, больше не может повернуть время вспять, и время одинаково безжалостно к ним обоим. Для Принцессы – очень недолгое возвращение к призрачной славе. Сообщенное Салли Пауэрс может быть и наверняка является правдой, но показать, что она идет навстречу триумфу – значит исказить перспективу ее будущего. Принцесса подсознательно признается себе в этом, когда садится на кровать лицом к зрителям рядом с Чансом. Их обоих ждет катастрофа, и в глубине души она это знает. Они сидят рядом на кровати, как пассажиры на одной скамье в поезде.

Принцесса. Чанс, нужно двигаться дальше.

Чанс. Двигаться куда? Мне нельзя было проезжать мимо своей молодости, но я ее проехал.

Вступает печальная музыка и продолжается вплоть до занавеса.

Принцесса. Ты еще молод, Чанс.

Чанс. Принцесса, возраст некоторых людей можно определить только по уровню накопившейся в них гнили. По этой мерке я – древний старец.

Принцесса. А я кто? Знаю, я мертва, как старая египетская… Забавно, да? Мы еще сидим рядышком в этом номере, словно на одной скамье в поезде… и вместе куда-то едем… Гляди. Вон ослик ходит кругами, поднимая воду из колодца… (На что-то показывает, словно из окна поезда.) Смотри, пастушонок гонит стадо. Какая старая, безвременная страна. Гляди…

Все громче и громче тикают часы.

Чанс. Нет, послушай. Я не знал, что здесь есть часы.

Принцесса. По-моему, часы есть везде, где живут люди…

Чанс. Он идут – тик-так – тише, чем бьется сердце. Но это мина замедленного действия, она скоро взорвется и разнесет мир, в котором мы жили, на мелкие обгорелые кусочки… Время – кто может его одолеть, кто когда-нибудь сможет его победить? Может, герои и святые, но только не Чанс Уэйн. И я ведь чем-то жил… временем?

Принцесса. Да, временем.

Чанс. …которое грызет, как крыса грызет свою лапу, попавшую в капкан, а потом, отгрызя ее и вырвавшись на свободу, не может бежать, истекает кровью и умирает.

Тиканье часов стихает.

Том-младший (за сценой слева). Мисс дель Лаго…

Принцесса. По-моему, объявляют нашу… станцию…

Том-младший (за сценой). Мисс дель Лаго, я нашел вам водителя.

Входит полицейский и ждет на галерее.

С усталой грациозностью она встает с кровати, задержав руку на плече сидящего рядом Чанса, и, немного пошатываясь, идет к двери. Открыв ее, лицом к лицу сталкивается с Томом-младшим.

Принцесса. Пошли, Чанс, у нас тут пересадка… Идем же, нам надо ехать дальше… Чанс, прошу тебя…

Чанс качает головой, и Принцесса устало машет рукой. Уходит по коридору вместе с полицейским и скрывается из виду.

С лестницы входит Том-младший, останавливается и негромко свистит Скотти, Баду и третьему мужчине, которые входят и останавливаются в ожидании. Том-младший спускается по лестнице спальни и останавливается на нижней ступеньке.

Чанс (вставая и выходя на авансцену). Я не прошу у вас жалости, а всего лишь понимания… даже не его… нет. Просто узнайте в себе меня, а во всех нас – нашего общего врага, время.

Занавес

Ночь игуаны

Действующие лица

Максин Фолк.

Педро.

Панчо.

Преподобный Шеннон.

Хэнк.

Джудит Феллоуз.

Герр Фаренкопф.

Фрау Фаренкопф.

Хильда.

Вольфганг.

Шарлотта Гудолл.

Ханна Джелкс.

Джонатан Коффин (Нонно).

Джейк Лэтта.

Действие пьесы происходит летом 1940-го года в небольшой и весьма непрезентабельной гостинице «Коста-Верде»[4], которая, как следует из ее названия, расположена на вершине поросшего тропическим лесом холма, у подножия которого находится caleta – бухточка неподалеку от мексиканского города Пуэрто-Баррио. Но тогдашний Пуэрто-Баррио – отнюдь не теперешний город на западном побережье Мексики, которое превратилось в своего рода тамошний Лас-Вегас или Майами-Бич. В то время – двадцать лет назад – деревни в большинстве своем представляли собой бедные индейские поселения, а берега тихой бухты в Пуэрто-Баррио и растущие вдоль них тропические леса были одним из самых пустынных и живописных уголков на свете.

Декорации пьесы представляют собой широкую веранду гостиницы. Эта крытая веранда обрамлена перилами, тянущимися по периметру этого довольно обветшалого строения в тропическом стиле, но зрителям виден лишь фасад и одна боковая сторона. Под верандой, чуть приподнятой над уровнем сцены, тянутся кусты с яркими цветами в форме колокольчиков и несколько кактусов, по бокам дома – густая растительность джунглей. С одной стороны стоит кокосовая пальма с кривым стволом, который испещрен глубокими зарубками, чтобы было удобнее залезать и срубать кокосовые орехи для ром-коко. На задней стене веранды видны затянутые москитной сеткой двери клетушек-номеров. В вечерних и ночных сценах они подсвечиваются изнутри, так что каждый номер становится похож на отдельную интерьерную сцену, а сетки придают внутренней подсветке таинственно-туманный эффект. С одной стороны веранды видна тропинка, ведущая через тропический лес к дороге и берегу, ее начало наполовину скрыто листвой. На веранде на столбах висит полотняный гамак, на одном ее конце собраны старые плетеные кресла-качалки и шезлонги.

Действие первое

При поднятии занавеса слышны взволнованные возгласы туристок из автобуса, подъезжающего по дороге к подножию холма, на котором стоит гостиница «Коста-Верде». Из-за угла веранды появляется владелица гостиницы, миссис Максин Фолк. Это дородная, загорелая женщина лет сорока пяти, добродушная и очень чувственная. На ней джинсы и полурасстегнутая блузка. За ней идет Педро, стройный симпатичный мексиканец лет двадцати. Он работает в гостинице и попутно служит для любовных утех хозяйки. Педро заправляет в брюки рубашку, тяжело дышит и исходит потом, словно усердно работал на солнцепеке. Миссис Фолк смотрит вниз и расплывается в довольной улыбке при виде кого-то, выходящего из туристического автобуса.

Максин (зовет). Шеннон! (Мужской голос снизу откликается: «Привет!») Ха! (Максин всегда смеется коротким хриплым и лающим смехом, открывая рот, словно тюлень, ждущий, когда ему бросят рыбку.) Мои агенты донесли, что ты снова в наших краях! (Педро.) Anda, hombre, anda![5]

Максин все больше радуется появлению Шеннона, пока он взбирается к гостинице по склону холма. Он появляется на тропинке через одну-две минуты после того, как они начинали перекликаться.

Максин. Ха! Мои агенты сообщили, что на прошлой неделе ты проехал через Сальтильо с целым автобусом женщин – битком набитый автобус, и сплошные женщины, ха! Скольких ты уже оприходовал? Ха!

Шеннон (снизу, тяжело дыша). Тень Цезаря Великого… хватит… кричать!

Максин. Неудивительно, что ты еле тащишься, ха!

Шеннон. Скажи парню, чтобы помог мне с багажом.

Максин (отдавая приказания). Pedro! Anda – la maleta. Pancho, no seas flojo! Va y trae equipaje del senor.[6]

Панчо, второй молодой мексиканец, обходит веранду и бежит вниз по тропинке. Педро с мачете залезает на кокосовую пальму и срубает кокосы для ром-коко.

Шеннон (кричит снизу). Фред! Эй, Фред!

Максин (тотчас посерьезнев). Фред тебя не слышит, Шеннон. (Подходит к пальме и берет орех, трясет им у уха, чтобы узнать, есть ли в нем молоко.)

Шеннон (снизу). А где Фред? На рыбалку ушел?

Максин срубает мачете верхушку ореха. Подбегает Панчо с потрепанным саквояжем Шеннона, сплошь заляпанным наклейками отелей всех стран мира. Затем появляется Шеннон в помятом белом полотняном костюме. Он тяжело дышит, весь в поту, глаза у него ошалелые. Ему около тридцати пяти лет, он из «черных ирландцев», то есть темноволосый. Он явно сильно нервничает; это молодой человек, переживший неудачи, которому предстоит пережить еще больше.

Максин. Ну дай-ка я на тебя погляжу!

Шеннон. Не гляди, а оденься как следует!

Максин. Да-а, похоже, крепко тебе досталось!

Шеннон. Тебе, похоже, тоже досталось. Оденься как следует!

Максин. Черт подери, я вполне себе одета. Ты разве не знаешь, что в сентябре я хожу налегке?

Шеннон. Ну… тогда… просто… блузку застегни.

Максин. Шеннон, ты давно снова начал?

Шеннон. Что начал?

Максин. Начал пить…

Шеннон. Черт, да меня просто шатает от лихорадки. Нынче утром в Куэрнаваке температура до тридцати девяти и четырех подскочила.

Максин. А что с тобой такое?

Шеннон. Лихорадка… лихорадка… А где Фред?

Максин. Умер.

Шеннон. Ты сказала – «умер»?

Максин. Именно это и сказала. Фред умер.

Шеннон. Когда? Как?

Максин. Примерно недели две назад Фред поранил руку рыболовным крючком, инфекция, заражение крови, и меньше чем через двое суток он умер. (Панчо.) Vete![7]

Шеннон. Господи боже…

Максин. До сих пор не могу до конца поверить…

Шеннон. Не очень ты похожа… на безутешную вдову.

Максин. Фред был немолод, милый. На десять лет старше меня. Мы с ним не спали вот уже…

Шеннон. А это-то здесь при чем?

Максин. Полежи, выпей ром-коко.

Шеннон. Нет, нет, хочу холодного пива. Если начну пить ром-коко, то потом не остановлюсь. Значит, Фред умер? А я-то предвкушал, как растянусь в этом гамаке и поболтаю с Фредом.

Максин. Ну с Фредом уже не поболтаешь, Шеннон. Диабетик с заражением крови меньше чем за неделю сгорает, когда рядом нет нормальной больницы. (Снизу слышен гудок автобуса.) Почему твой гурт женщин не идет сюда? Гудят в клаксон и гудят.

Шеннон. Да и пусть себе гудят… (Он немного пошатывается.) У меня лихорадка. (Подходит к началу тропинки, раздвигает цветущие кусты и кричит вниз, в сторону автобуса.) Хэнк! Хэнк! Вытаскивай их из автобуса и веди сюда! Скажи, что цены здесь нормальные. Скажи, что… (Голос у него срывается, он кое-как доходит до веранды и, тяжело дыша, опускается на ступеньку.) Самая жуткая группа из всех, с которыми доводилось иметь дело за десять лет работы в турагентствах. Бога ради, помоги мне с ними справиться, потому что у меня уже сил нет. Надо тут немного передохнуть. (Она протягивает ему холодное пиво.) Спасибо. Пойди глянь, вылезают они из автобуса? (Она подходит к густым кустам, раздвигает их и смотрит вниз.) Выходят или сидят внутри? Сукины дочки, жмотницы… Училки из баптистского женского колледжа в Блоуинг-Рок, штат Техас. В количестве одиннадцати душ.

Максин. Футбольная команда старых дев.

Шеннон. Ну да, а я – футбольный мяч. Вышли?

Максин. Одна вышла, идет в кусты.

Шеннон. Ну ключ от зажигания у меня в кармане – вот тут – так что без меня им никак, разве что пешком пойдут.

Максин. А они все гудят и гудят в клаксон.

Шеннон. Просто фантастика! Эту группу мне нельзя терять. Агентство «Блейк Турс» дало мне испытательный срок, потому что месяц назад попалась жуткая группа, которая добивалась моего увольнения, так что я сейчас на испытательном сроке. Если я и эту группу потеряю, то меня точно уволят… О боже, они до сих пор в автобусе? (Поднимается со ступеньки, пошатываясь, подходит к тропинке, раздвигает листву, смотрит вниз и кричит.) Хэнк! Вытаскивай их из авто-о-обуса! Веди сюда-а-а!

Голос Хэнка (снизу). Они хотят вернуться в го-о-род!

Шеннон. Не получится в го-о-род! Тьфу… Пять лет назад я проводил кругосветные туры у «Кука». Элитные группы из ушедших на покой финансистов с Уолл-стрит. Путешествовали караванами из шикарных машин – «пирс-эрроу», «испано-сюизы»… Выходят они из автобуса?

Максин. Да ты никак на части разваливаешься!

Шеннон. Нет! Уже развалился! Уже! (Встает и снова кричит вниз.) Хэнк! Давай сюда! Поднимись-ка на минутку! Хочу с тобой обсудить положение! Невероятно, фантастика какая-то… (Снова садится на ступеньку, закрыв лицо руками.)

Максин. Не выходят они из автобуса… Шеннон… В таком состоянии тебе с группой не справиться, так что пусть едут дальше, а ты оставайся.

Шеннон. Ты же знаешь, в каком я положении. Потеряю эту работу, а дальше что? Максин, милая, ниже «Блейк Турс» падать некуда. Выходят они из автобуса? Теперь выходят?

Максин. В гору какой-то мужчина поднимается.

Шеннон. А, это Хэнк. Ты должна мне помочь все с ним утрясти.

Максин. Дам ему выпить ром-коко.

На веранде появляется ухмыляющийся Хэнк.

Хэнк. Шеннон, эти дамочки не идут сюда, так что лучше тебе спуститься к автобусу.

Шеннон. Фантастика… Не пойду я обратно к автобусу, а ключ от зажигания у меня в кармане. И останется там еще три дня.

Хэнк. Шеннон, тебе это с рук не сойдет. Черт подери, они пойдут обратно в город пешком, если ты не отдашь ключ.

Шеннон. А по дороге будут дохнуть, как мухи, от солнечных ударов… Фантастика, полная фантастика… (Задыхаясь и обливаясь потом, кладет руку Хэнку на плечо.) Хэнк, мне нужна твоя помощь. Могу я на тебя рассчитывать? Когда имеешь дело с такой трудной группой, руководитель тура – то есть я – и гид – то есть ты должны держаться вместе и не выпускать ситуацию из-под контроля, когда все они против нас. Это испытание на прочность. В данном случае – двух мужчин против гурта старых мокрых куриц. Понимаешь, да?

Хэнк. Ну… (Хмыкает.) Там девчонка одна на заднем сиденье ревет без умолку, и от этого все еще хуже. Черт, не знаю, было у тебя с ней что или не было, но они все думают, что было, потому что она ревет и ревет.

Шеннон. Слушай, Хэнк! Мне плевать, что они думают. Там, где руководитель группы Т. Лоренс Шеннон, руководит только он, и никаких гвоздей – куда ехать, когда ехать и все такое прочее. Иначе я ни за что не отвечаю. Так что возвращайся обратно и вытаскивай их из автобуса, пока они не задохнулись. Вытаскивай их силой, если надо, и веди сюда. Слышишь? И не надо со мной спорить. Миссис Фолк, дорогая, дайте ему меню, чтобы он показал его дамам. У нее здесь повар-китаец – ты не поверишь! Он из Шанхая, работал там в элитном клубе. Я его сюда для нее выписал, он просто супер, фанат европейской кухни, во как! Может приготовить бефстроганов или любые блюда французской кухни. Миссис Фолк, милая, дайте ему одно из его меню. (Максин хмыкает, словно участвуя в розыгрыше, и протягивает Хэнку листок бумаги.) Спасибо. Вот так. Теперь спустись и покажи им это фантастическое меню. Опиши вид с вершины и… (Хэнк берет меню и саркастически покачивает головой.) И выпей чего-нибудь холодненького.

Хэнк. Тебе бы лучше со мной спуститься.

Шеннон. Я не уйду с этой веранды по крайней мере двое суток. А это что еще такое? Карикатура в стиле Иеронима Босха?

Словно в красочном цветном сне, на сцене появляется обитающее в гостинице немецкое семейство Фаренкопфов: родители, дочь и зять. Строем проходят по веранде, затем сворачивают на тропинку. Все одеты на грани приличий, их кожа розовато-золотистого цвета, как у барочных купидонов, это сходство усиливается роскошными формами, которые так и просятся на полотна Рубенса. Новобрачная, Хильда, шагает зажав между ног надувную резиновую лошадку с широкой улыбкой на морде и мигающими глазами. Она выкрикивает: «Н-но, н-но, лошадка!» и подпрыгивает. За ней шагают молодой муж Вольфганг, похожий на вагнеровского тенора, и отец, герр Фаренкопф, владелец танкового завода во Франкфурте. В руках у него портативный коротковолновый приемник, из которого доносятся треск и гортанные голоса прямого репортажа о битве за Британию. Замыкает шествие фрау Фаренкопф, пышущая дородным и здоровым телом с корзинкой еды для пляжного пикника. Они запевают нацистский марш.

Шеннон. А… нацисты. Что это их тут в последнее время так много?

Максин. Мексика – это парадный вход в Южную Америку и черный ход в Штаты, вот почему.

Шеннон. Ага, а ты здесь после смерти Фреда вроде привратника у обеих дверей? (Максин подходит и усаживается на лежащего в гамаке Шеннона.) Слезай, не то ты мне кости переломаешь. Если хочешь что-то сломать, отломи лучше кусочек льда, я его ко лбу приложу. (Она вынимает из своего стакана кусочек льда и водит им по лбу Шеннона.) О боже…

Максин (хмыкает). Ха, выходит, ты занялся цыпленком, а старые куры раскудахтались, так, Шеннон?

Шеннон. Кроме шуток, она сама напросилась, вот только ей семнадцать лет… меньше чем через месяц семнадцать исполнится. Так что дело серьезное, очень серьезное, поскольку девчонка не только скороспелка, она еще и музыкальный вундеркинд.

Максин. А музыка-то здесь при чем?

Шеннон. А вот при чем. Она ездит под крылом, под конвоем этой… этой… мужеподобной училки музыки, которая устраивает в автобусе спевки. О господи! Удивляюсь, почему они сейчас не поют, наверное, уже задохнулись. Иначе бы затянули что-нибудь высоконравственное вроде «Она прекрасная подруга» или «Прыжок ласки». О господи… (Максин время от времени хмыкает.) А каждый вечер после ужина, после жалоб на еду и проверки счета училкой математики, после рвоты ужином несколькими дамами, осматривавшими кухню… Эта девчонка-канарейка устраивает сольные вокальные выступления. Открывает рот, и оттуда вылетают шедевры Кэрри Джекобс или Этельберта Невина. После целого дня сплошных неописуемых мучений вроде троекратного лопанья покрышек и протечки радиатора в Тьерра Калиенте… (Он медленно садится в гамаке и все больше увлекается воспоминаниями.) А как-то вечером после подъема в гору под сплошным дождем по узким крутым поворотам над бездонными пропастями, да еще и с термосом под водительским сиденьем, который, как думали училки, был с холодной водой, но я-то знал, что – с холодной текилой… Так вот, после того, как такой день уже заканчивался, музыкальный вундеркинд мисс Шарлотта Гудолл сразу после ужина, до того, как выдалась возможность слинять, душещипательно и ухораздирательно завела песню Кэрри Джекобс Бонд «Окончание дивного дня»… причем без намека на иронию…

Максин. Ха!

Шеннон. Именно что «Ха!» Прошлым вечером – нет, позапрошлым – когда в Чильпансинго на автобусе сгорели тормозные колодки… В этом городе есть гостиница, а в гостинице есть пианино, которое не настраивали со времени оного. И вот эта певчая птичка из Техаса открывает рот, и оттуда вылетает песенка «Я искренне люблю тебя», и вылетает прямо в мою сторону, да еще и с жестикуляцией, все прямо на меня, пока ее дуэнья, эта ее училка вокала на дизельной тяге, не хлопает крышкой пианино и не выводит девицу из столовой. Но когда ее выводят, наша мисс Птичка-певунья открывает рот и выдает: «Лари, Лари, я искренне люблю вас!» Когда я в тот вечер отправился к себе в номер, то понял, что я там не один.

Максин. К тебе подселился музыкальный вундеркинд?

Шеннон. Ко мне подселился призрак. В раскаленном номере с единственной кроватью шириной с гладильную доску и такой же жесткой на постели лежал призрак – потный, вонючий и радостно скалившийся.

Максин. А-а, призрак. (Хмыкает.) Значит, за тобой снова гоняется призрак.

Шеннон. Именно что. Он единственный пассажир, вышедший из автобуса вместе со мной.

Максин. А сейчас он здесь?

Шеннон. Он недалеко.

Максин. На веранде?

Шеннон. Может, он по ту сторону веранды. О, он где-то рядом, но он вроде индейцев-сиу из книжек про Дикий Запад, которые не нападают до захода солнца, это послезакатная тень…

Шеннон вылезает из гамака, когда клаксон автобуса издает последний долгий и протестующий гудок.

Максин. Есть тень-подружка у меня, Что ходит вслед за мной. Но суть ее при свете дня Увижу ль пред собой? Она и впрямь вся мне под стать – До кончиков ногтей. И прыгает ко мне в кровать Быстрей, чем прыгну к ней.[8]

Шеннон. Вот это точно. Вместе со мной прыгает в кровать.

Максин. Когда ты спишь один, или…

Шеннон. Я уже три ночи не спал.

Максин. О, сегодня выспишься, милый.

Снова гудит клаксон. Шеннон встает и, прищурившись, смотрит вниз на автобус.

Шеннон. Сколько нужно времени, чтобы выпарить целый педсовет женского баптистского колледжа из припаркованного на почти сорокаградусной жаре автобуса?

Максин. Уже вываливаются.

Шеннон. Да. Похоже, этот раунд я выиграл. Не видишь, что они там делают?

Максин. Обступают твоего приятеля Хэнка.

Шеннон. И рвут его на куски?

Максин. Одна из них влепила ему пощечину, он нырнул обратно в автобус, а она поднимается к нам.

Шеннон. О, тень Цезаря Великого, это мужеподобная училка вокала.

Мисс Феллоуз (скрипучим голосом, снизу). Шеннон! Шеннон!

Шеннон. Ради бога, помоги мне с ней справиться.

Максин. Сам знаешь, я тебе помогу, но почему бы тебе не оставить в покое малолеток и не проявить интерес к нормальным зрелым женщинам?

Мисс Феллоуз (ее голос звучит ближе). Шеннон!

Шеннон (кричит вниз). Поднимайтесь, мисс Феллоуз, все обговорено. (Максин.) О господи, вон она – летит в гору, как разъяренная слониха!

Мисс Феллоуз продирается сквозь листву в конце тропинки.

Шеннон. Мисс Феллоуз, никогда так не делайте! Особенно летом в тропиках, когда солнце в зените. Не бегайте в гору, словно ведете кавалерию в атаку на неприступную…

Мисс Феллоуз (задыхаясь от ярости). Мне не нужны ваши советы или указания, мне нужен ключ от автобуса!

Шеннон. Миссис Фолк, это мисс Джудит Феллоуз.

Мисс Феллоуз. Этот человек с вами в доле?

Максин. Не понимаю, о чем вы…

Мисс Феллоуз. Он у вас на процентах?

Максин. Никто у меня на процентах не сидит. Я отказываю куда большему количеству людей, чем…

Мисс Феллоуз (перебивая ее). Это не «Амбос Мундос». В брошюре сказано, что в Пуэрто-Баррио мы остановимся в гостинице «Амбос Мундос» в центре города.

Шеннон. Да, на площади… Расскажи ей о площади.

Максин. Что рассказать о площади?

Шеннон. Что там жарко, шумно, вонь стоит, полчища мух, бездомные собаки подыхают на…

Мисс Феллоуз. А здесь чем лучше?

Шеннон. Вид с веранды такой же, а то и получше, чем с горы Виктория в Гонконге, чем с крыши-террасы дворца султана в…

Мисс Феллоуз (перебивая его). Мне нужен вид на чистую постель, на ванную, где все работает, и на пищу, которая съедобна, от которой не пучит, и которая не заражена всякими…

Шеннон. Мисс Феллоуз!

Мисс Феллоуз. Ладонь с плеча уберите.

Шеннон. Взгляните на меню. Повар – китаец, которого я лично выписал из Шанхая! Я лично привез его сюда в позапрошлом году, то есть в тысяча девятьсот тридцать восьмом. Он был шеф-поваром в Королевском колониальном клубе в…

Мисс Феллоуз (перебивая его). У вас здесь есть телефон?

Максин. Конечно, в конторке.

Мисс Феллоуз. Мне нужно позвонить, звонок оплатит вызываемый абонент. Где конторка?

Максин (Панчо). Llevada al teléfono![9]

Мисс Феллоуз в сопровождении Панчо торжественно удаляется за угол веранды в сторону конторки. Обреченно вздохнув, Шеннон прислоняется к стене.

Максин. Ха!

Шеннон. Зачем ты?..

Максин. Что?

Шеннон. …Вышла в таком виде? Тебе смешно, а вот мне…

Максин. А я вот так и выгляжу. И что такого, что я так выгляжу?

Шеннон. Просил же тебя – застегни блузку. Ты так гордишься своим бюстом, что не застегиваешься? Сходи в конторку и разузнай, не звонит ли она Блейку, чтобы меня уволили.

Максин. Ей лучше не звонить, пока за вызов не заплатит.

Она заходит за угол веранды. У ступенек веранды появляется мисс Ханна Джелкс и останавливается, когда Шеннон, отвернувшись и всхлипнув, бьет по стене кулаком.

Ханна. Прошу прощения.

Шеннон изумленно смотрит на нее. Девушка выглядит чрезвычайно необычно – бесплотно, почти призрачно. Она напоминает ожившую средневековую статую святой. Ей может быть и тридцать лет, и сорок, она воплощает в себе женственность, и вместе с этим выглядит бесполой и не подверженной воздействию времени. Она в платье из набивного ситца, на плече висит большая сумка.

Ханна. Это гостиница «Коста-Верде»?

Шеннон (вдруг успокоившись при ее появлении). Да, она и есть.

Ханна. А вы… не управляющий, верно?

Шеннон. Нет. Хозяйка сейчас вернется.

Ханна. Спасибо. Вы случайно не знаете, не будет ли тут двух свободных номеров – для меня и моего дедушки, который ждет в такси там, на дороге? Не хотелось везти его в гору, пока сначала не узнаю, есть ли свободные номера.

Шеннон. Ну в межсезонье – вроде как сейчас – тут много свободных мест.

Ханна. Отлично! Замечательно! Пойду высажу его из такси.

Шеннон. Помощь нужна?

Ханна. Нет, спасибо. Сами справимся.

Она благодарно кивает и уходит по ведущей через тропический лес тропинке. На землю падает кокосовый орех, вдалеке кричит попугай. Шеннон ложится в гамак и вытягивается. Появляется Максин.

Шеннон. Что там телефон? Она звонила?

Максин. Звонила. Судье в Блоуинг-Рок, штат Техас. За счет вызываемого абонента.

Шеннон. Добивается, чтобы меня уволили, а еще старается повесить на меня обвинение в совращении несовершеннолетней.

Максин. Это как?

Шеннон. А так. Это когда мужчину соблазняет девушка младше двадцати лет. (Она хмыкает.) Ничего смешного, милая Максин.

Максин. Зачем тебе нужны молоденькие… или ты думаешь, что нужны?

Шеннон. Никакие мне не нужны… независимо от возраста.

Максин. Тогда зачем ты с ними связываешься, Шеннон, а? (Он сглатывает, но не отвечает.)

Шеннон. Людям нужно человеческое общение.

Максин. Какой у тебя размер ботинок?

Шеннон. Не понял вопроса…

Максин. У тебя ботинки продырявились, и, если мне не изменяет память, запасных ты в дорогу не берешь. В наследство от Фреда остались хорошие ботинки, да и размер по виду твой.

Шеннон. Я любил старину Фреда, но башмаки его надевать не хочу.

Она снимает с Шеннона разбитые полуботинки.

Максин. И носки дырявые. Фредовы носки тебе тоже подойдут, Шеннон. (Расстегивает ему воротник.) О-о, вижу, ты золотой крест надел. Плохой знак – выходит, ты подумываешь снова вернуться в лоно церкви.

Шеннон. Это моя последняя поездка. Сегодня утром я написал своему епископу письмо с полной исповедью и безоговорочной капитуляцией.

Она вынимает письмо из кармана его влажной рубашки.

Максин. Если это то самое письмо, милый, то оно насквозь пропотело, так что старый сморчок вряд ли сможет его прочитать, даже если ты на сей раз решишься его отправить.

Она заходит за угол веранды. В это время на тропинке появляется утирающий лицо Хэнк. Вольготная поза Шеннона очень его раздражает.

Хэнк. Может, вытащишь задницу из гамака?

Шеннон. Нет, не вытащу.

Хэнк. Шеннон, вылезай из гамака! (Пинает Шеннона по пятой точке.)

Шеннон. Хэнк, если не можешь работать в трудной обстановке, значит, ты занимаешься не своим делом. Я дал тебе указания, и очень простые. Вытащить их из автобуса и…

Возвращается Максин с миской горячей воды, полотенцем и бритвенными принадлежностями.

Хэнк. Вылезай из гамака, Шеннон! (Снова пинает Шеннона, на этот раз сильнее.)

Шеннон (угрожающе). Хватит, Хэнк. Небольшая фамильярность может простираться далеко, но не настолько же. (Максин начинает намыливать ему лицо.) Что такое, что это ты?..

Максин. Тебя парикмахерша никогда не брила и не стригла?

Хэнк. У девчонки истерика началась.

Шеннон. Хэнк, истерия – естественное явление, общее свойство женской натуры. Это мощное оружие в женских руках и испытание для мужчин на способность ей противостоять. Если бы я считал, что ты этой способностью не обладаешь, то не смог бы…

Максин. Не дергайся!

Шеннон. Я не дергаюсь. (Хэнку.) Нет, не смог бы взять тебя с собой снова. Так что возвращайся-ка вниз и…

Хэнк. Хочешь, чтобы я вернулся вниз и рассказал, что тебя бреют, пока ты валяешься в гамаке?

Шеннон. Скажи им, что преподобный Ларри возвращается в лоно церкви, а они могут возвращаться в женский колледж в Техасе.

Хэнк. Мне бы еще пива.

Максин. Угощайся, тут самообслуживание, холодильник у меня в конторке за углом. (Показывает на угол веранды.)

Шеннон (когда Хэнк уходит). Вот ведь ужас, что приходится лукавить и лукавить, даже когда кричишь «Помогите!» – вот так-то, Максин. Ты меня порезала!

Максин. Ты дернулся.

Шеннон. Подравняй немного бороду, и все.

Максин. Знаю. Милый, поплаваем сегодня ночью, даже если будет штормить?

Шеннон. О господи…

Максин. Эти ребята-мексиканцы так классно плавают ночью. Ха! Я увидела, как они ныряли в Кебраде с высоты в шестьдесят метров, но из тамошней гостиницы их выгнали за чрезмерное внимание к постоялицам. Вот так я их и заполучила.

Шеннон. Максин, ты выдающийся человек с еще более выдающейся жаждой жизни.

Максин. Никто не выдается дальше ему назначенного, Шеннон, и даже до назначенного не дотягивает… Вот разве что Фред… (Кричит: «Фред!» и слышит негромкое эхо от соседнего холма.) Теперь на его имя откликается лишь маленький господин Эхо, Шеннон, но… (Освежает ему лицо лавровым лосьоном.) Милый старина Фред всегда был для меня загадкой. Такой терпеливый и терпимый, что даже оскорбительно. Мужчина и женщина всегда должны бросать друг дружке вызов – ну, ты понимаешь, о чем я? Я о том, что наняла этих двух ныряльщиков из Кебрады за полгода до смерти Фреда, а он? Ему было хоть какое-то дело до того, что я плавала с ними по ночам? Нет. Он ночью рыбачил до самого утра, а когда я на следующий день просыпалась, снова собирался на рыбалку. Но всю рыбу он обратно в море выпускал.

Возвращается Хэнк, садится на ступеньку и пьет пиво.

Шеннон. Загадка старины Фреда проста. Просто он был достойным и сдержанным человеком – вот и вся загадка… Вели-ка парочке ночных пловцов вытащить из автобуса багаж моих дамочек, прежде чем училка пения слезет с телефона и помешает им.

Максин (кричит). Педро! Панчо! Muchachos! Trae las maletas al anejo! Pronto![10] (Мексиканцы шагают вниз по тропинке. Максин присаживается в гамак рядом с Шенноном.) Я поселю тебя в комнату Фреда рядом с моей.

Шеннон. Хочешь, чтобы я влез в его носки, в его ботинки и в его комнату рядом с твоей? (Пораженно смотрит на нее, поняв ее намерения по отношению к себе, потом снова вытягивается в гамаке, скептически хохотнув.) О, нет, милая. Я просто ждал, пока разлягусь в гамаке на этой веранде над тропическим лесом и бухточкой, и это придаст мне сил завершить последнюю поездку и вернуться к своему… настоящему… призванию.

Максин. Ха, у тебя еще случаются просветления, когда ты осознаешь, что прихожане ходят в церковь не ради атеистических проповедей.

Шеннон. Черт подери, я никогда в жизни не читал атеистических проповедей!

Мисс Феллоуз вылетает из конторки, забегает за угол и шагает к Шеннону и Максин, которая выпрыгивает из гамака.

Мисс Феллоуз. Я закончила разговор, он за счет абонента в Техасе.

Максин пожимает плечами и проходит мимо нее по веранде. Мисс Феллоуз бежит через веранду.

Шеннон (садясь в гамаке). Прошу прощения, мисс Феллоуз, что не вылез из гамака, но я… Мисс Феллоуз? Присядьте на минутку, хочу вам кое в чем признаться.

Мисс Феллоуз. Наверное, в чем-то интересном! В чем же?

Шеннон. Просто в… Ну как и у всех, в какой-то момент моя жизнь дала трещину.

Мисс Феллоуз. А нам это как возместится?

Шеннон. Кажется, я не совсем понимаю, что вы имеете в виду под «возместится». (Приподнимается на локте и смотрит на нее с кротким смущением, призванным растопить каменное сердце.) Я о том, что только что признался вам, что дошел до края, а вы спрашиваете, как вам это возместится. Прошу вас, мисс Феллоуз, не заставляйте меня осознавать, что взрослый человек ставит собственную выгоду выше того факта, что кто-то достиг края, последней черты, а ему нужно продолжать жить, двигаться дальше, словно он никогда прежде не был столь силен. Нет, не делайте этого, это…

Мисс Феллоуз. Это – что?

Шеннон. Пошатнет, если вовсе не разрушит остатки моей веры в… изначальную… человеческую… доброту!

Максин (возвращается с парой носков). Ха!

Мисс Феллоуз. Как вы можете сидеть – в смысле лежать – да-да, именно лежать! И рассказывать мне…

Максин. Ха!

Мисс Феллоуз. Об «изначальной человеческой доброте»? Вам, Шеннон, недоступно понятие элементарной благопристойности! Так что лежите, лежите там, а мы уезжаем!

Шеннон (вылезая их гамака). Мисс Феллоуз, мне казалось, что поездкой руковожу я, а не вы.

Мисс Феллоуз. Вы? Вы только что признались в своей некомпетентности, а также…

Максин. Ха!

Шеннон. Максин, пожалуйста…

Мисс Феллоуз (обрывая его с холодной и праведной яростью). Шеннон, мои девочки целый год вкалывали в баптистском женском колледже, чтобы поехать в Мексику, а поездка обернулась сплошным надувательством!

Шеннон (про себя). Фантастика!

Мисс Феллоуз. Да, надувательством! Вы не придерживаетесь ни графика, ни маршрута, разрекламированного в брошюре «Блейк Турс». И теперь или «Блейк Турс» нас обманывает, или же вы обманываете «Блейк Турс». Я нажму на все рычаги, и плевать, во что мне это обойдется, но я…

Шеннон. О, мисс Феллоуз, разве вам, как и мне, не ясно, что все ваши истеричные оскорбления, которые нелегко сносить любому джентльмену по рождению и воспитанию, вызваны не теми банальными причинами, которыми вы… вы пытаетесь их обосновать? Теперь-то можем мы поговорить об их истинных корнях?..

Мисс Феллоуз. Корнях чего?

На вершине холма появляется Шарлотта Гудолл.

Шеннон. Вашей ярости, мисс Феллоуз, вашей…

Мисс Феллоуз. Шарлотта! Ступай обратно к автобусу!

Шарлотта. Джудит, они…

Мисс Феллоуз. Сказано тебе – вниз!

Шарлотта исчезает из виду, как хорошо дрессированная собака. Мисс Феллоуз снова ополчается на вылезшего из гамака Шеннона. Он примирительно берет ее за руку.

Мисс Феллоуз. Руку уберите!

Максин. Ха!

Шеннон. Фантастика! Мисс Феллоуз, прошу вас, не надо больше кричать, пожалуйста! А теперь я совершенно серьезно прошу вас разрешить вашим дамам подняться, самим оценить условия размещения и сравнить их с теми, какие они видели при проезде через город. Мисс Феллоуз, есть еще места, наполненные красотой и очарованием, тогда как повсюду скучная и уродливая имитация техасских придорожных гостиниц…

Мисс Феллоуз бросается к тропинке взглянуть, послушалась ли ее Шарлотта. Шеннон следует за ней, все еще стараясь успокоить. Максин снова смеется, но сочувственно хлопает его по плечу, когда Шеннон проходит мимо. Он отталкивает ее руку и продолжает увещевать мисс Феллоуз.

Мисс Феллоуз. Я взглянула на номера, и по сравнению с ними номер в мотеле – это люкс в «Ритце».

Шеннон. Мисс Феллоуз, я работаю в «Блейк Турс» и не вправе откровенно признаваться вам, каких ошибок наделало агентство в своей рекламной брошюре. Там просто не знают Мексики. А я ее знаю. Знаю так же, как остальные пять континентов на…

Мисс Феллоуз. Континент! Это Мексика-то? Да вы географию сроду не учили, если…

Шеннон. Я закончил университет Севани со степенью доктора богословия, но последние десять лет специализируюсь на географии, дорогая моя мисс Феллоуз! Назовите хоть одно турагентство, в котором бы я не работал! Не сможете! Сейчас я работаю в «Блейк Турс» только потому, что я…

Мисс Феллоуз. Потому что вы – что? Не можете не распускать руки с невинными несовершеннолетними девицами!

Шеннон. Право же, мисс Феллоуз… (Снова берет ее за руку.)

Мисс Феллоуз. Руку уберите!

Шеннон. Давно подмечаю, что вы злитесь и чем-то недовольны, но…

Мисс Феллоуз. А вы думаете, что одна я чем-то недовольна! Трястись в автобусе-душегубке по проселкам, вдали от хороших дорог, грохотать и подпрыгивать на ухабах, лишь бы вы свои комиссионные получили, вот вам что нужно…

Шеннон. Знаю одно, только одно, что вы – предводительница этого мятежа!

Мисс Феллоуз. У всех нас дизентерия.

Шеннон. Ну в этом-то я не виноват.

Мисс Феллоуз. Вы-то как раз и виноваты.

Шеннон. Еще до въезда а Мексику, в Нью-Ларедо, штат Техас, я собрал вас на автостанции на американской стороне границы и раздал отпечатанные на мимеографе памятки, что можно есть и что нельзя, что можно пить и что нельзя…

Мисс Феллоуз. Дизентерия не от того, что мы ели, а оттого где!

Шеннон (размеренно качая головой, как метроном). Это не дизентерия.

Мисс Феллоуз. Это результат питания в местах, которые закрыла бы санэпидстанция…

Шеннон. Минуточку, минуточку…

Мисс Феллоуз. …за несоблюдение элементарных санитарных норм.

Шеннон. Это не дизентерия, не амебная инфекция, а просто-напросто…

Максин. Месть Монтесумы! У нас это так называется.

Шеннон. Я даже таблетки раздавал, пузырьки с энтеровиаформом, потому что знал, что вы, дамы, скорее падете жертвами «мести Монтесумы», чем потратите пять центаво на бутилированную воду.

Мисс Феллоуз. Вы продавали те самые таблетки с накруткой в пятьдесят центов с пузырька.

Максин. Хах-хах! (Срубает мачете верхушку кокосового ореха и готовит ром-коко.)

Шеннон. Так, мисс Феллоуз, смех смехом, но подобные обвинения…

Мисс Феллоуз. Я специально узнавала цену в аптеках, поскольку подозревала, что…

Шеннон. Мисс Феллоуз, я джентльмен, и как джентльмен не позволю себя оскорблять. Я о том, что не могу выслушивать такие оскорбления даже от члена своей туристической группы. И, мисс Феллоуз, полагаю, что вы, вероятно, помните или постараетесь вспомнить, что говорите с рукоположенным священником.

Мисс Феллоуз. Лишенным сана! Но по-прежнему пытающимся выдавать себя за священнослужителя!

Максин. Как насчет ром-коко? Мы бесплатно наливаем его всем постояльцам. (Ее предложение явно пропускают мимо ушей. Она пожимает плечами и пьет ром-коко сама.)

Шеннон. Мисс Феллоуз, в любой группе всегда находится человек, который всем недоволен, которому не по душе все, что я делаю, чтобы сделать поездку более… запоминающейся, чтобы она отличалась от обычного тура, чтобы придать ей неповторимую индивидуальность, некий особый «шенноновский» колорит.

Мисс Феллоуз. Колорит жулика и лишенного сана священника.

Шеннон. Мисс Феллоуз, не… не… не делайте этого! (Он на грани истерики, выкрикивает что-то нечленораздельное, размахивает сжатыми кулаками, потом бесцельно топает по веранде и, хватая ртом воздух, прислоняется к столбу.) Не… топчите… человеческую… гордость!

Женский голос снизу (с сильным техасским говором). Джуди! Они наш багаж забирают!

Мисс Феллоуз (кричит вниз). Девочки! Девочки! Не давайте мальчишкам коснуться багажа! Не позволяйте им унести багаж в эту помойку!

Девичий голос (снизу). Джуди! Мы не можем им помешать!

Максин. Эти ребята не понимают по-английски.

Мисс Феллоуз (вне себя от ярости). Тогда, пожалуйста, скажите этим ребятам, чтобы они отнесли багаж обратно в автобус. (Снова кричит вниз.) Девочки! Держите свой багаж, не давайте им его унести! Мы собираемся ехать обратно в А-ка-пуль-ко! Слышите?

Девичий голос. Джуди, они сначала хотят поплавать!

Мисс Феллоуз. Сейчас вернусь. (Убегает, крича на мексиканцев.) Эй, вы! Ребята! Мучачос! Быстро несите багаж обратно!

Шум голосов продолжается и стихает. Упавший духом Шеннон ходит по веранде. Максин качает головой.

Максин. Шеннон, отдай им ключ от автобуса, и пусть едут.

Шеннон. А мне что делать?

Максин. Оставайся здесь.

Шеннон. В спальне старины Фреда… да, в спальне старины Фреда.

Максин. Могло быть и хуже.

Шеннон. Могло ли? Ну тогда будет хуже… будет хуже.

Максин. Перестань, милый.

Шеннон. Если могло быть и хуже, пусть будет хуже. (Он хватается за перила веранды и смотрит перед собой ошалелым пустым взглядом. Грудь у него вздымается, как у выдохшегося бегуна, с него катит пот.)

Максин. Дай мне ключ от зажигания. Отнесу его вниз водителю, пока ты окунешься, отдохнешь и выпьешь ром-коко, милый.

Шеннон лишь чуть качает головой. В тропическом лесу хрипло кричат птицы. На тропинке слышны голоса.

Ханна. Нонно, ты потерял темные очки.

Нонно. Нет. Просто снял их. Солнца же нет.

В конце тропинки появляется Ханна, толкающая кресло-каталку с дедушкой Нонно. Это древний старик, но обладающий сильным звучным голосом, который, похоже, всегда выкрикивает что-то важное. Нонно поэт и артист. У него есть гордость, и он всюду несет ее, как знамя. Одет он безупречно: белый полотняный костюм под стать его пышным седым волосам, черный галстук-ленточка, в руках черная трость с золотым набалдашником.

Нонно. А море в какой стороне?

Ханна. Оно прямо у подножия холма, Нонно. (Он поворачивается в кресле, поднимает руку и прикрывает глаза.) Отсюда его не видно. (Старик глух, и она кричит, чтобы он ее услышал.)

Нонно. Я его чувствую и слышу его запах. (В тропическом лесу негромко шумит ветер.) Это колыбель жизни. (Он тоже кричит.) Жизнь зародилась в море.

Максин. Эти двое из твоей группы?

Шеннон. Нет.

Максин. Парочка придурков каких-то.

Шеннон. Заткнись.

Шеннон смотрит на Ханну и Нонно пристально и с таким облегчением, словно находится под гипнозом. Старик все еще подслеповато щурится, глядя на тропинку, а Ханна созерцает веранду с видом гордого человека, остро нуждающегося в сочувствии и помощи.

Ханна. Здравствуйте.

Максин. Привет.

Ханна. Вы когда-нибудь пытались везти человека в кресле-каталке в гору посреди тропического леса?

Максин. Нет, я бы его даже под гору не пыталась катить.

Ханна. Ну вот, теперь, когда мы сюда добрались, я не жалею о потраченных силах. Какой вид для художника! (Тяжело дыша, она оглядывается по сторонам, ищет в сумке носовой платок, понимая, что лицо у нее пунцовое и все в поту.) Мне в городе сказали, что тут идеальное место для художника, и они… уф… не преувеличили!

Шеннон. У вас на лбу царапина.

Ханна. Ой, похоже, и правда.

Шеннон. Надо бы йодом смазать.

Ханна. Да, спасибо, я потом… уф… этим займусь.

Максин. Чем могу быть полезна?

Ханна. Мне бы с управляющим поговорить.

Максин. Это я, слушаю вас.

Ханна. Ой, вы управляющая, как хорошо! Здравствуйте, меня зовут Ханна Джелкс, миссис…

Максин. Фолк, Максин Фолк. Чем могу быть вам полезна? (Ее тон не выражает ни малейшего желания быть им полезной.)

Ханна (быстро поворачиваясь к дедушке). Нонно, здешняя управляющая – американка.

Нонно церемонно и с врожденной учтивостью поднимает лежащий у него на коленях букет диких орхидей.

Нонно (кричит). Преподнеси даме эти… ботанические изыски… которые ты собрала, пока мы поднимались.

Ханна. Похоже, это дикие орхидеи, правильно?

Шеннон. Лаэлия тибицина.

Ханна. О!

Нонно. Однако скажи ей, Ханна, скажи, чтобы до темноты спрятала их в холодильник, при свете на них слетаются пчелы. (Мрачно усмехнувшись, почесывает укус на подбородке.)

Максин. Вам нужны номера?

Ханна. Да, нужны, только мы приехали, ничего не бронируя.

Максин. Видите ли, милочка, в сентябре «Коста-Верде» закрыта… кроме как для особых гостей, так что…

Шеннон. Ради бога, пусть они будут особыми гостями.

Максин. Ты вроде говорил, что они не из твоей группы.

Ханна. Прошу вас, позвольте нам быть особыми гостями.

Максин. Осторожней!

Нонно пытается встать с кресла. Шеннон бросается вперед и не дает старику упасть. Ханна тоже бросается к дедушке, видит, что Шеннон подхватил его, и снова поворачивается к Максин.

Ханна. За четверть века путешествий мы в первый раз приехали, заранее не забронировав номеров.

Максин. Милочка, старика в больницу бы надо.

Ханна. Ой, нет-нет, просто сегодня утром в Такско он немного растянул лодыжку. Ему всего лишь нужно хорошенько отдохнуть, и завтра он будет на ногах. Он поразительно быстро восстанавливается для своих всего лишь девяноста семи лет.

Шеннон. Спокойней, дедуля. Не спешите. (Он поддерживает старика и выводит его на веранду.) Две ступеньки – раз, два! Вот вы и на месте, дедуля.

Нонно усмехается, прерывисто дыша, пока Шеннон выводит его на веранду и усаживает в плетеное кресло-качалку.

Ханна (быстро вступая в разговор). Нет слов, как я благодарна вам за то, что вы нас приняли. Это… прямо знак судьбы.

Максин. Ну не могу же я отправить старика прямо сейчас обратно вниз по склону… Но, как я уже сказала, в сентябре «Коста-Верде» практически закрыта. Я принимаю нескольких гостей по предварительной договоренности, и в этом месяце мы работаем на особых условиях.

Нонно (внезапно громко вступая в разговор). Ханна, скажи этой даме, что в колясочке я временно. Скоро смогу ползать, потом ковылять, а затем не успеете и глазом моргнуть, как я буду тут скакать, словно… старый… горный… козел… ха-ха-ха-ха…

Ханна. Да, я это объяснила, дедушка.

Нонно. Мне не нравится ездить на колесиках.

Ханна. Да, дедушка считает, что упадок западной цивилизации начался с изобретения колеса. (Весело смеется, но Максин не реагирует на шутку.)

Нонно. И скажи управляющей… э-э-э, этой даме… что мне известны гостиницы, в которых не селят с собаками, кошками и обезьянами, а в некоторых даже не особо утруждают себя уходом за почти столетними младенцами, которые приезжают в колясочках с цветами вместо погремушек… (Он страшновато и полубезумно усмехается. В этот момент Ханне, возможно, очень хочется закрыть ему рот ладонью, но ей нужно стоять и беспрестанно улыбаться.) …и с фляжкой коньяка вместо зубного кольца. Но добавь, что все эти уступки… э-э… почтенному возрасту очень ненадолго, и…

Ханна. Нонно, я уже ей сказала, что ты в каталке из-за растянутой лодыжки!

Шеннон (про себя). Фантастика.

Нонно. А после сиесты я откачу кресло обратно под гору, вниз под гору, и сброшу в море. А еще скажи ей…

Ханна. Да? Что, Нонно? (Она уже не улыбается, в ее голосе и взгляде – откровенное отчаяние.) Что ей сказать, Нонно?

Нонно. Скажи, что если она простит мне возмутительное долголетие и… временную дряхлость… я подарю ей последний подписанный… экземпляр моего первого сборника стихов, опубликованного в… когда, Ханна?

Ханна (безнадежно). В день инаугурации президента Улисса Гранта.

Нонно. «Утренняя труба»! Где книга?.. Она у тебя, вручи ее сейчас же.

Ханна. Попозже, чуть попозже! (Поворачивается к Максин и Шеннону.) Мой дедушка – поэт Джонатан Коффин. Ему девяносто семь лет, а через месяц, пятого октября исполнится девяносто восемь.

Максин. Старики – удивительный народ. Телефон в конторке звонит. Извините, я сейчас вернусь. (Заходит за угол веранды.)

Нонно. Я что, сильно разболтался?

Ханна (тихо, Шеннону). Боюсь, что разболтался. По-моему, она нас не примет.

Шеннон. Примет, не переживайте.

Ханна. В городе нам везде отказывали, и если мы и тут не устроимся, мне придется катить его обратно через лес, а что потом, потом куда? Просто по дороге, и идти некуда, разве что к морю… Сомневаюсь, что оно бы перед нами расступилось.

Шеннон. Это не понадобится. Я имею некоторое влияние на хозяйку.

Ханна. Ой, ну, тогда пустите его в ход. Во взгляде у нее слово «нет», причем большими заглавными буквами.

Шеннон наливает немного воды из стоящего на веранде кувшина и протягивает стакан старику.

Нонно. Это что – выпивка?

Шеннон. Вода со льдом, дедуля.

Ханна. Ой, очень мило с вашей стороны. Спасибо. Надо бы дать ему пару солевых таблеток вместе с водой. (Быстро достает из сумки пузырек.) Не хотите? А то у вас весь лоб в испарине. В жаркий сезон в тропиках надо остерегаться обезвоживания.

Шеннон (наливая еще один стакан воды). А вы сейчас в финансовом плане тоже обезвожены?

Ханна. Именно так. Досуха, и, по-моему, хозяйка об этом догадывается. Вполне логично, поскольку я сама тащила дедушку в гору, а хозяйка производит впечатление неглупой женщины. Уверена, она знает, что нам было не по карману нанять таксиста, чтобы тот помог нам сюда подняться.

Максин (из-за веранды). Панчо!

Ханна. С женщиной, управляющей каким-нибудь заведением, другой женщине договориться труднее, чем с хозяином-мужчиной, так что если вы обладаете на нее влиянием, то, пожалуйста, воспользуйтесь им. Прошу вас, постарайтесь убедить ее, что завтра, если не нынче вечером, дедушка уже будет на ногах. И если повезет, то денежный вопрос разрешится так же быстро. Ой, вон она идет, помогите же нам!

Ханна непроизвольно хватает Шеннона за руку, когда Максин возвращается на веранду, продолжая звать Панчо. Появляется мексиканец, посасывающий плод манго, сок стекает ему на подбородок и на шею.

Максин. Панчо, беги на пляж и скажи герру Фаренкопфу, что ему звонят из немецкого посольства. (Панчо непонимающе таращится на нее, пока она не повторяет то же самое по-испански. Потом неторопливо шагает по тропинке, продолжая сосать манго.) Я сказала – бегом! Живо, бегом! (Он переходит на ленивую рысцу и скрывается за листвой.)

Ханна. Какой же это грациозный народ!

Шеннон. Да, они грациозны, как кошки, и такие же верные.

Ханна. Нам… э-э-э… сейчас регистрироваться?

Максин. Зарегистрироваться можете потом, но сначала мне нужно получить с вас шесть долларов, если хотите, чтобы вас сегодня кормили. Вот так я веду дела в межсезонье.

Ханна. Шесть? Долларов?

Максин. Да, по три с человека. В сезон мы работаем по континентальному плану, а в межсезонье переходим на измененный американский.

Ханна. Ой, и какие же… э-э-э… там изменения? (Она бросает на Шеннона быстрый умоляющий взгляд, пока пытается выиграть время, но он пребывает в задумчивости. Внизу раздается гудок автобуса.)

Максин. Просто в стоимость входит двухразовое питание вместо трехразового.

Ханна (придвигаясь к Шеннону и повышая голос). Завтрак и ужин?

Максин. Легкий завтрак и холодный обед.

Шеннон (в сторону). Да, очень холодный… колотый лед… если сам наколешь.

Ханна (задумчиво). Без ужина.

Максин. Да, без ужина.

Ханна. А, понимаю, но… мы… э-э-э… сами работаем на особых условиях. Я сейчас объясню.

Максин. В каком смысле – «работаем»… На каких «условиях»?

Ханна. Вот наша карточка. Думаю, вы могли о нас слышать. (Протягивает Максин карточку.) О нас довольно много писали. Мой дедушка – старейший живущий и работающий поэт. Он читает стихи. А я… пишу акварели и работаю в жанре «быстрого портрета». Путешествуем мы вместе и оплачиваем расходы гонорарами за выступления дедушки и деньгами от продаж моих акварелей и быстрых портретов, написанных углем или пастелью.

Шеннон (про себя). У меня лихорадка.

Ханна. Обычно во время обеда или ужина в гостинице я иду между столиками. Надеваю широкую блузу художника, живописно заляпанную красками, широкий байроновский воротник и шелковый галстук-бант. Никому не навязываюсь. Просто представляю свои работы и приветливо улыбаюсь, а если меня приглашают присесть, то рисую быстрый портрет пастелью или углем. А если не приглашают, приветливо улыбаюсь и иду дальше.

Шеннон. А дедушка что делает?

Ханна. Мы вместе медленно идем между столиками. Я представляю его как старейшего в мире живущего и пишущего поэта. Если приглашают, он читает стихи. К сожалению, все они написаны очень давно. Но вы знаете, он начал новое стихотворение! Впервые за двадцать лет!

Шеннон. И еще не закончил?

Ханна. Вдохновение у него еще есть, но вот способность сосредоточиться, конечно, уже не та.

Максин. Сейчас он не сосредотачивается.

Шеннон. Дедуля задремал. Дедуля? Пойдем-ка приляжем.

Максин. Так, погодите минуточку. Я вызову такси, чтобы их отвезли обратно в город.

Ханна. Прошу вас, не надо. Мы обращались во все гостиницы, и всюду нам отказывали. Боюсь, нам приходится рассчитывать только на ваше… сострадание.

С неописуемой заботливостью Шеннон поднимает старика и отводит его в одну из клетушек в глубине веранды. С пляжа слышны отдаленные возгласы купающихся. Дневной свет быстро меркнет, когда солнце садится в море за вершиной холма.

Максин. Похоже, я вас оставлю на одну ночь. Только на одну.

Ханна. Благодарю вас.

Максин. Старика поселим в четвертом. Вы возьмете третий. Где ваш багаж? Вы без багажа?

Ханна. Я его спрятала под карликовой пальмой внизу, где начинается тропинка.

Шеннон (кричит Панчо). Принеси ее багаж. Tu, flojo… las maletas… baja las palmas. Vamos![11] (Мексиканцы бегут вниз по тропинке.) Максин, милая, ты мне обналичишь чек, датированный задним числом?

Максин (с прищуром). Да… ну, может быть.

Шеннон. Спасибо… Великодушие всегда было краеугольным камнем твоего характера.

Максин односложно смеется и скрывается за углом веранды.

Ханна. Очень боюсь, что дедушка получил легкий удар, когда мы проходили высокогорные перевалы. (Она произносит эти слова со спокойствием человека, говорящего, что до темноты может начаться дождь. Через мгновение на холм налетает долгий порыв ветра. Снизу слышны крики купающихся.)

Шеннон. У очень пожилых людей случаются несильные так называемые «церебральные дисфункции». Это не собственно удары, а просто небольшие мозговые… неполадки. Симптомы исчезают так быстро, что старики даже не знают, что с ними что-то происходило.

Они негромко переговариваются, не глядя друг на друга. Из кустов вылетают мексиканцы с древними чемоданами, сплошь залепленными ярлыками гостиниц и турагентств со всего мира, указывающими на дальние поездки. Мексиканцы ставят чемоданы у ступенек.

Шеннон. Сколько раз вы обогнули земной шар?

Ханна. Почти столько же, сколько земной шар обогнул солнце, и у меня такое ощущение, что каждый раз пешком.

Шеннон (беря ее багаж). У вас клетка под каким номером?

Ханна (со слабой улыбкой). По-моему, хозяйка сказала, что номер три.

Шеннон. Наверное, она определила вас в номер, где крыша протекает. (Заносит чемоданы в номер. Максин видна зрителям лишь тогда, когда выходит из конторки на краю веранды.) Но вы это узнаете, только когда пойдет дождь, но уже ничего не сможете сделать, пока не придется оттуда выплывать. (Ханна несмело смеется. Сейчас очень заметно, что она очень устала. Шеннон с чемоданами выходит на веранду.) Так и есть, она дала вам номер с протекающей крышей, поэтому берите мой и…

Ханна. Ой, нет-нет, мистер Шеннон, я найду сухое местечко, если пойдет дождь.

Максин (из-за угла веранды). Шеннон!

Между Ханной и Шенноном разыгрывается небольшая пантомима. Он хочет занести ее багаж в пятый номер. Она хватает его за руку и указывает на угол веранды, давая понять, что не нужно раздражать хозяйку. Максин громче зовет Шеннона. Шеннон уступает просьбам Ханны и заносит вещи в третий номер с протекающей крышей.

Ханна. Огромное вам спасибо, мистер Шеннон. (Скрывается за москитной сеткой. Максин выходит на угол веранды, когда Шеннон направляется в свой номер.)

Максин (пародируя голос Ханны). Огромное вам спасибо, мистер Шеннон.

Шеннон. Не будь стервозной. Есть люди, которые искренне тебя благодарят. (Проходит мимо нее и спускается по ступенькам.) Пойду искупаюсь.

Максин. В это время вода горячая, как кровь.

Шеннон. Да, ну а поскольку у меня лихорадка, то меня как раз освежит. (Быстро шагает к ведущей на пляж тропинке.)

Максин (идя вслед за ним). Подожди меня, я…

Этим она хочет сказать, что пойдет вместе с ним, но он не обращает на нее внимания и скрывается в зарослях. Максин рассерженно пожимает плечами и возвращается на веранду. Вцепившись руками в перила, смотрит на пылающий закат, как на личного врага. Потом с океана налетает долгий порыв прохладного ветра, и из номера раздается голос Нонно.

Нонно. С каким смиреньем ветка апельсина

Глядит в светлеющее небо у залива,

Глядит без крика, без молитвы

И без отчаянья на поле битвы…

Вдалеке, в кафе на пляже на ксилофонах играют популярную летом 1940 года мелодию под названием «Palabras de Mujer», что означает «Слова женщины».

Медленно гаснет свет, медленно опускается занавес.

Действие второе

Несколько часов спустя, незадолго до заката.

Сцена заполнена темно-золотистым светом с красноватым оттенком. Пышная тропическая растительность влажно блестит после недавнего дождя.

Максин выходит из-за угла веранды. Уступив правилам вечернего этикета, она в чистых полотняных белых брюках вместо джинсов и в розовой блузке вместо рабочей синей. Собирается расставлять складные столики к ужину, который будет подан на веранде. Во время приготовлений все время говорит.

Максин. Мисс Джелкс?

Ханна приподнимает москитную сетку у двери третьего номера.

Ханна. Да, миссис Фолк?

Максин. Можно с вами поговорить, пока я накрываю к ужину?

Ханна. Конечно, можно. Я и сама хотела с вами поговорить. (Выходит в блузе художника.)

Максин. Прекрасно.

Ханна. Хотела спросить вас, нет ли тут ванны, где дедушка мог бы помыться. Я довольствуюсь душем, даже предпочитаю его ванне, но для дедушки упасть в его возрасте в душе – это очень опасно. Он хоть и говорит, что он резиновый, но перелом бедра – дело очень серьезное, поэтому я…

Максин. А я вам вот что хотела сказать. Звонила я в «Каза де Хеспедес» насчет вас с дедушкой, и могу вас туда определить.

Ханна. Ой, но мы не хотим переезжать!

Максин. «Коста-Верде» – не совсем для вас. Понимаете, мы обслуживаем людей, которым нравится жить без особых изысков и… ну, если откровенно, мы предпочитаем постояльцев помоложе.

Ханна начинает разбирать складной столик.

Ханна. Ну да… э-э-э… ну… А «Каза де Хеспедес» – это меблированные комнаты, миссис Фолк?

Максин. Это пансион. Там кормят, а вас станут кормить даже в кредит.

Ханна. А где он расположен?

Максин. В центре города. Если старик заболеет, там можно быстро найти врача. Об этом стоит задуматься.

Ханна. Да, я… (Мрачно кивает головой, скорее себе, чем Максин.) Я об этом думала, но…

Максин. Что это вы делаете?

Ханна. Пытаюсь помочь.

Максин. Не надо. Я обхожусь без помощи постояльцев.

Ханна в нерешительности замирает, но потом продолжает расставлять столики.

Ханна. Ой, прошу вас, позвольте мне. Нож и вилка с одной стороны, ложка с?..

Максин. Просто ставьте тарелки на салфетки, чтобы их не унесло ветром.

Ханна. Да, здесь становится ветрено.

Максин. На побережье уже дуют штормовые ветры.

Ханна. На Востоке мы несколько раз попадали в тайфуны. Иногда внешним стихиям почти радуешься, ведь они отвлекают от внутренних потрясений, так ведь? (Она говорит это по большей части сама себе. Заканчивает расставлять тарелки на салфетки.) Миссис Фолк, когда вы хотите, чтобы мы уехали?

Максин. Завтра ребята отвезут вас в моем фургончике, причем бесплатно.

Ханна. Очень любезно с вашей стороны. (Максин собирается уходить.) Миссис Фолк…

Максин (с явной неохотой поворачиваясь к ней). Да?

Ханна. Вы разбираетесь в украшениях из нефрита?

Максин. Из нефрита?

Ханна. Да.

Максин. А почему вы спрашиваете?

Ханна. У меня есть небольшая, но интересная коллекция изделий из нефрита. Я спросила, разбираетесь ли вы в таких украшениях, потому что в них самое главное – это работа и резьба. (Достает из кармана блузки нефритовое украшение.) Вот, например, здесь резьба просто чудесная. Маленькая вещица с двумя вырезанными фигурками – легендарными принцем Ахк и принцессой Анг, а сверху – летящая цапля. Вырезавший их мастер, вероятно, получил за свою чудесную филигранную работу деньги, на которые можно купить месячный запас риса, чтобы прокормить семью. Но нанявший его купец продал украшение, как я думаю, фунтов за триста одной даме-англичанке, которой эта поделка надоела, так что она подарила ее мне. Наверное, за то, что я изобразила ее на портрете не такой, какая она на самом деле, а той, какой, по моему мнению, эта дама была в молодости. Видите резьбу?

Максин. Да, милочка, но у меня здесь не ломбард, а гостиница.

Ханна. Я знаю, но не могли бы вы ее взять как залог за проживание в течение нескольких дней?

Максин. Совсем без гроша остались, так?

Ханна. Да, совсем.

Максин. Вы говорите так, словно гордитесь этим.

Ханна. Я этим не горжусь, но и не стыжусь. Просто с нами случилось то, чего раньше никогда не случалось за все время наших путешествий.

Максин (неохотно). Думаю, вы говорите правду, но и я вам тоже правду сказала, когда вы приехали, что я только что похоронила мужа, а он оставил меня в такой глубокой финансовой яме, что если бы я не любила жизнь больше денег, то могла бы броситься в океан вслед за ним.

Ханна. В океан?

Максин (спокойно и философски). Я в точности исполнила его распоряжения касательно похорон. Да, мой муж, Фред Фолк, был самым известным рыболовом-любителем на западном побережье Мексики… Он установил до сих пор не побитые рекорды по ловле рыбы-парусника, тарпона, королевской макрели, барракуды и прочих… А неделю назад, уже на смертном одре, попросил, чтобы его опустили в море, да-да, прямо вон в той бухте, даже не в холщовом мешке, а просто в рыбацкой одежде и со снастями. Так что теперь старый Фредди-рыбак кормит рыб, а рыбы мстят старине Фредди. И как вам все это, хотелось бы спросить?

Ханна (пристально глядя на Максин). Сомневаюсь, что он об этом жалеет.

Максин. А я вот не сомневаюсь. От этого меня в дрожь бросает.

Ее отвлекает немецкое семейство, шагающее по тропинке с пляжа и распевающее маршевую песню. В конце тропинки появляется Шеннон в облепляющем тело мокром купальном халате. Внезапно на нем сосредотачивается все внимание Максин. Она замирает и светится, как провод под высоким напряжением. На мгновение луч софита застывает на ее яростно-напряженной фигуре. Ханна представляет собой ее полную противоположность. Она на миг закрывает глаза, затем снова их открывает, в ее взгляде – мужество и отчаяние человека, безуспешно борющегося за пристанище. Шеннон подходит к веранде, все внимание обращено на него.

Шеннон. Вон они идут, дорогая Максин, твои покорители мира, и поют своего «Хорста Весселя». (Злобно хмыкает и идет к ступенькам.)

Максин. Шеннон, смой песок перед тем, как зайдешь на веранду.

Слышно, как немцы поют маршевую песню «Хорст Вессель». Вскоре они появляются, словно ожившая картина Рубенса, почти голые и розово-бронзовые от солнца. Женщины обвешаны гирляндами из бледно-зеленых водорослей, похожий на тенора из мюнхенской оперы молодой муж трубит в огромную раковину. Его тесть, владелец танкового завода, несет в руках портативный приемник, продолжающий транслировать достигший апогея репортаж о битве за Британию.

Хильда (скача на резиновой лошадке). Н-но, лошадка, н-но!

Герр Фаренкопф (восторженно). Лондон горит, весь его центр в огне! (Вольфганг крутит сальто и запрыгивает на веранду, делает несколько шагов на руках и с громким воплем плюхается на пол. Максин громко смеется вместе с немцами.) Пива, пива, пива!

Фрау Фаренкопф. Сегодня вечером шампанского!

Восторженная возня с лошадкой и крики продолжаются, пока немцы, подпрыгивая, не скрываются за углом веранды. Шеннон выходит на крыльцо. Максин перестает смеяться с некоей грустью и досадой.

Шеннон. Максин, милая, ты что, хочешь превратить свою гостиницу в мексиканский Берхтесгаден?

Максин. Было же сказано – смой песок. (Уходит за угол на крики требующих пива немцев.)

Ханна. Мистер Шеннон, вы случайно не знаете, что представляет собой заведение под названием «Каза де Хеспедес»? (Шеннон смотрит на нее несколько туповатым взглядом.) Мы, м-м-м, думаем завтра туда перебраться. Вы его, м-м-м, нам порекомендуете?

Шеннон. Порекомендую вместе с калькуттской черной ямой и сибирскими соляными рудниками.

Ханна (задумчиво кивая). Я предполагала нечто в этом роде. Мистер Шеннон, а как вы думаете, в вашей группе кто-нибудь заинтересуется моими акварелями? Или быстрыми портретами?

Шеннон. Сомневаюсь, что они достаточно банальны, чтобы мои дамочки ими заинтересовались. О, тень Цезаря Великого!..

Это восклицание вызвано тем, что кто-то визгливо его зовет. Сзади, из-за пристройки появляется Шарлотта и, словно юная Медея, бросается к веранде. Шеннон ныряет к себе в номер, так быстро захлопнув дверь, что в нее попадает угол москитной сетки и кокетливо свисает наружу. Шарлотта влетает на веранду.

Шарлотта. Ларри!

Ханна. Вы кого-нибудь ищете, дорогая?

Шарлотта. Да, руководителя нашей группы Ларри Шеннона.

Ханна. А, мистера Шеннона. По-моему, он ушел на пляж.

Шарлотта. Я только что видела, как он поднимался с пляжа. (Она в напряжении и дрожит. Ее глаза бегают туда-сюда по веранде.)

Ханна. А… ну да… Однако…

Шарлотта. Ларри! Ларри! (От ее криков принимаются галдеть тропические птицы.)

Ханна. Дорогая, ему что-нибудь передать?

Шарлотта. Нет. Буду здесь стоять, пока он не выйдет, где бы ни прятался.

Ханна. Может, присядете, дорогая? Я художница. Разбирала папку с акварелями и портретами, и поглядите, что я там нашла. (Достает рисунок и поднимает вверх.)

Шеннон (из своего номера). О господи!

Шарлотта (бросаясь к его номеру). Ларри, впустите меня!

Она колотит в дверь, когда из-за угла веранды появляется герр Фаренкопф с приемником в руках. Он возбужденно таращит глаза, слушая передачу на немецком.

Ханна. Guten Abend[12].

Герр Фаренкопф вскидывает голову, улыбается белозубой улыбкой и поднимает руку, прося тишины. Ханна понимающе кивает и подходит к нему с папкой в руках. Он продолжает улыбаться, когда она один за другим показывает ему рисунки. Ханна не уверена, то ли он улыбается в знак одобрения ее рисунков, то ли от услышанных по радио новостей. Это напоминает показ слайдов на диапроекторе.

Шарлотта (внезапно снова кричит). Ларри, откройте дверь и впустите меня! Я знаю, что вы там, Ларри!

Герр Фаренкопф. Пожалуйста, минуту тишины! Это запись обращения фюрера к рейхстагу, сделанная… (смотрит на часы) …сегодня восемь часов назад и переданная в Мехико-Сити агентством «Дойчес Нахрихтенбюро». Пожалуйста! Тише, битте!

На мгновение слышится голос, похожий на лай бешеной собаки. Шарлотта продолжает колотить в дверь номера Шеннона. Ханна жестами предлагает вернуться на веранду, но герр Фаренкопф отчаянно хочет послушать передачу. Когда он собирается уходить, в луче софита вспыхивают стекла его очков, так что на мгновение кажется, что у него во лбу горят две электрические лампочки. Затем он слегка кланяется и уходит за веранду, где церемонно разминает руки и ноги, словно выходящий на арену японский борец сумо.

Ханна. Можно я покажу вам свои работы на другой веранде?

Ханна с папкой идет за герром Фаренкопфом, но рисунки выпадают, и она останавливается, чтобы их поднять, с грустным и сосредоточенным видом одинокого ребенка, рвущего цветы.

Голова Шеннона медленно и с опаской появляется в окне его номера. Он быстро скрывается из виду, когда туда бросается Шарлотта, наступая на рассыпавшиеся работы Ханны. Ханна возмущенно вскрикивает, но ее заглушают новые вопли Шарлотты.

Шарлотта. Ларри, Ларри, меня Джуди ищет. Впустите меня, Ларри, пока она меня здесь не застукала!

Шеннон. Тебе сюда нельзя. Перестань орать, и я выйду.

Шарлотта. Ладно, выходите.

Шеннон. Отойди от двери, дай мне выйти.

Она отступает чуть в сторону, и он выходит из номера, как человек, идущий на казнь. Прислоняется к стене и вытирает с лица пот носовым платком.

Шеннон. Откуда мисс Феллоуз известно, что произошло тогда ночью? Это ты ей рассказала?

Шарлотта. Я ничего ей не рассказывала, она сама догадалась.

Шеннон. Догадываться – не значит знать. Если она лишь догадывается, то это означает, что ей ничего доподлинно не известно… Я в том смысле, если ты мне не врешь и действительно не рассказывала.

Ханна заканчивает собирать рисунки и тихонько уходит на другой конец веранды.

Шарлотта. Не надо так со мной разговаривать.

Шеннон. Не надо мне жизнь осложнять. Бога ради, прошу тебя, не осложняй мне жизнь.

Шарлотта. Почему вы так переменились?

Шеннон. Меня лихорадит. Не усугубляй мою… лихорадку.

Шарлотта. Вы ведете себя так, будто ненавидите меня.

Шеннон. Из-за тебя я вылечу с работы, Шарлотта.

Шарлотта. Из-за Джуди, а не из-за меня.

Шеннон. Почему ты пела мне прямо в лицо «Я искренне люблю тебя»?

Шарлотта. Потому что я и вправду искренне вас люблю!

Шеннон. Милая девочка, разве ты не знаешь, что в твоем… расстроенном состоянии не может быть ничего хуже… чем увлечься мужчиной в моем расстроенном состоянии, а?

Шарлотта. Нет-нет-нет, я…

Шеннон (обрывая ее). А два человека в таком состоянии могут поджечь весь мир, взорвать его, да так, что ничего потом не собрать, и это верно в отношении двух людей, как и в отношении…

Шарлотта. Знаю только одно, Ларри: вы обязаны на мне жениться после всего того, что произошло между нами в Мехико-Сити!

Шеннон. Человеку в моем положении нельзя жениться, это и непорядочно, и незаконно. Еще повезет, если на работе удержусь. (Он все время хватает ее за руки и пытается снять их со своих плеч.) Я вот-вот с ума сойду, ты что, не видишь, милая?

Шарлотта. Не верю, что вы меня не любите.

Шеннон. Милая, любому почти невозможно поверить, что его не любит человек, которого, как ему кажется, любит он сам. Но, дорогая, я не люблю никого. Вот такой я, и моей вины в этом нет. Когда я в тот вечер доставил тебя в гостиницу, то в коридоре пожелал тебе спокойной ночи и чмокнул в щеку, как маленькую девочку, которая ты и есть. Но не успел я открыть дверь, как ты рванулась ко мне в номер, а я не смог тебя оттуда выставить, даже когда – о господи – начал тебе угрожать. Ты что, не помнишь?

На заднем дворе слышен голос мисс Феллоуз, зовущий: «Шарлотта!»

Шарлотта. Да, помню, что после того, как ты занялся со мной любовью, ты меня ударил, Ларри, ударил по лицу, потом выкрутил руку, чтобы заставить встать на колени, и молить вместе с тобой о прощении.

Шеннон. Я так делаю, всегда так делаю, когда… у меня ни на грош нервов не остается… А сейчас я чек на них выписать не могу.

Шарлотта. Ларри, дай мне тебе помочь!

Мисс Феллоуз (приближаясь). Шарлотта! Шарлотта! Шарли!

Шарлотта. Помоги мне и дай мне помочь тебе!

Шеннон. Беспомощный беспомощному не поможет!

Шарлотта. Впусти меня, Джуди идет!

Шеннон. Отстань! Уходи!

Он грубо отталкивает ее и ныряет в свой номер, захлопнув дверь и закрыв ее изнутри, оставив москитную сетку торчать наружу. Когда на веранду влетает мисс Феллоуз, Шарлотта бросается в соседний номер, а Ханна сходит со своего места, откуда все видела, и встречает мисс Феллоуз на середине веранды.

Мисс Феллоуз. Шеннон, Шеннон! Где вы?

Ханна. По-моему, мистер Шеннон ушел на пляж.

Мисс Феллоуз. Вместе с Шарлоттой Гудолл? С молоденькой такой блондинкой из нашей группы? С ней?

Ханна. Нет, никого с ним не было, он ушел совершенно один.

Мисс Феллоуз. Я слышала, как хлопнула дверь.

Ханна. Это у меня.

Мисс Феллоуз (указывая на дверь с торчащей наружу москитной сеткой). Вот эта ваша?

Ханна. Да, моя. Я торопилась полюбоваться закатом.

В этот момент мисс Феллоуз слышит, как Шарлотта плачет в номере Ханны. Распахивает дверь.

Мисс Феллоуз. Шарлотта! Выходи оттуда, Шарли! (Хватает Шарлотту за руку.) Чего стоит твое слово? Ничего? Ты же обещала держаться от него подальше! (С горьким плачем Шарлотта вырывает руку. Мисс Феллоуз еще крепче ее хватает и начинает тащить из номера.) Я по междугородней говорила с твоим отцом об этом субъекте, и отец твой оформляет ордер на его арест, если он после всего этого посмеет вернуться в Штаты!

Шарлотта. Мне все равно.

Мисс Феллоуз. А вот мне – не все равно! Я за тебя отвечаю.

Шарлотта. Не хочу возвращаться в Техас!

Мисс Феллоуз. Хочешь! И вернешься!

Она крепко хватает Шарлотту за руку и уводит на задний двор. Ханна выходит из номера, куда она ушла, когда мисс Феллоуз вытащила оттуда Шарлотту.

Шеннон (из своего номера). О господи…

Ханна подходит к его номеру и стучит в дверь.

Ханна. Все чисто, мистер Шеннон.

Шеннон не отвечает и не появляется. Она ставит папку на пол, берет дедушкин белый полотняный костюм, который выгладила и повесила на веранде. Идет с костюмом к его номеру и говорит.

Ханна. Нонно! Скоро будем ужинать! Через несколько минут начнется дивный предгрозовой закат!

Нонно (из-за двери). Сейчас приду!

Ханна. Рождество тоже приходит, Нонно.

Нонно. И День независимости!

Ханна. Он давно прошел. На подходе Хэллоуин, а потом День благодарения. Надеюсь, ты придешь раньше. (Приподнимает москитную сетку у двери.) Вот твой костюм, я его выгладила. (Входит в номер.)

Нонно. Тут очень темно, Ханна.

Ханна. Сейчас свет включу.

Из своего номера, словно уцелевший после авиакатастрофы, выходит Шеннон, неся предметы пасторского облачения. На его часто вздымающейся потной груди – кое-как повязанный тяжелый черный шелковый накладной нагрудник. Поверх него он надевает тяжелый золотой крест с аметистом в центре и пытается застегнуть накрахмаленный круглый воротник. Ханна выходит из номера дедушки, повязывая галстук-бант, дополняющий «костюм художника». Несколько мгновений каждый смотрит прямо перед собой, занятый своим нарядом. Они похожи на актеров, со всей серьезностью готовящихся к уличному представлению, которое может оказаться последним.

Ханна (глядя на Шеннона). Собираетесь мессу сегодня вечером служить, мистер Шеннон?

Шеннон. Вот ведь черт! Помогите мне вот с этим! (Это он о круглом воротнике.)

Ханна (заходя ему за спину). А если не собираетесь служить мессу, тогда зачем надевать неудобное облачение?

Шеннон. Затем, что меня обвиняют в том, будто я лишен сана и вру об этом. Хочу показать этим дамочкам, что я по-прежнему рукопомазанный… рукоположенный!.. служитель…

Ханна. А разве этого дивного золотого креста мало, чтобы убедить дамочек?

Шеннон. Нет, они знают, что в Мехико-Сити я выкупил его из ломбарда, и подозревают, что крест у меня изначально оттуда.

Ханна. Постойте-ка минутку смирно. (Она стоит у него за спиной и пытается застегнуть воротник.) Вот так. Будем надеяться, что он не свалится. Петля так обтрепалась, что, боюсь, не удержит пуговицу. (Ее опасения тотчас подтверждаются: пуговица отрывается.)

Шеннон. Куда она улетела?

Ханна. Вот, прямо под…

Она поднимает пуговицу. Шеннон срывает воротник, сминает его и бросает с веранды вниз. Потом, дергаясь и задыхаясь, падает в гамак. Ханна незаметно раскрывает альбом и начинает рисовать Шеннона. Сначала он не замечает, что она делает.

Ханна (рисуя). Мистер Шеннон, а вы давно не… э-э-э… не служите мессу?

Шеннон. А какое это имеет отношение к цене риса в Китае?

Ханна (тихо). Никакого.

Шеннон. А к цене кофейных зерен в Бразилии?

Ханна. Вопрос снимается. Извините.

Шеннон. Чтобы вежливо ответить на ваш вопрос, скажу, что служил я всего год после рукоположения.

Ханна (быстро рисуя и придвигаясь ближе, чтобы получше разглядеть его лицо). Да, вот это длительный отпуск, мистер Шеннон.

Шеннон. Да уж… ничего себе… длительный отпуск.

Из номера Нонно слышится его голос, несколько раз повторяющий одну и ту же стихотворную строку.

Шеннон. Это ваш дедушка сам с собой разговаривает?

Ханна. Нет, это он вслух сочиняет. Приходится запоминать строчки, потому что он почти не видит и не может что-то записать или прочесть.

Шеннон. Похоже, он застрял на одной строчке.

Ханна. Да. Боюсь, что его память подводит, а этого он боится больше всего. (Произносит это почти спокойно, как что-то незначительное.)

Шеннон. Вы меня рисуете?

Ханна. Пытаюсь. С вами очень трудно работать. Когда мексиканский художник Сикейрос писал портрет американского поэта Харта Крейна, ему приходилось писать его с закрытыми глазами, потому что с открытыми он работать не мог – в них было слишком много страданий.

Шеннон. Извините, но ради вас я не стану закрывать глаза. Я сам себя гипнотизирую – по крайней мере, пытаюсь – глядя на отсветы на листьях апельсинового дерева.

Ханна. Ничего страшного. Я нарисую вас с открытыми глазами.

Шеннон. У меня был приход в течение года, а потом сана меня не лишили, но… в церковь не пускали.

Ханна. Ой… почему же не пускали?

Шеннон. Из-за прелюбодеяния и ереси… и все – за одну неделю.

Ханна. А при каких обстоятельствах… случилось… э-э-э… первое прегрешение?

Шеннон. Да, сначала случилось прелюбодеяние, на несколько дней предшествовавшее ереси. Совсем молоденькая учительница воскресной школы попросила побеседовать со мной с глазу на глаз у меня в кабинете. Хорошенькая, но какая-то забитая. Единственный ребенок в семье, а оба родителя – старые девы, почти одинаковые по характерам, вот только одежду разную носили. Какое-то время дурачили каких-то людей, но не меня… и ни минуты… (В нарастающем возбуждении расхаживает туда-сюда по веранде, издеваясь над собственным проступком.) Ну, и последовало бурное признание.

Ханна. Признание в любви?

Шеннон. Не потешайтесь надо мной, милочка!

Ханна. Я не потешаюсь.

Шеннон. Признание в естественной или в неестественной симпатии одного… помешанного к… другому… Вот что это было. А в то время я был отъявленнейшим моралистом, которого только можно себе представить. Я сказал: «Преклоним колени и помолимся», что мы и сделали. Преклонили колени, но внезапно коленопреклонение превратилось в возлежание на ковре в моем кабинете… Когда мы встали, я ударил ее. Да, ударил, ударил по лицу и обозвал шлюхой. Она убежала домой. На следующий день я услышал, что она порезала себя отцовской опасной бритвой. Да-да, ее папаша – старая дева в штанах – брился.

Ханна. Насмерть порезала?

Шеннон. Да чуть кожу надрезала, чтобы кровь потекла, но скандал разразился жуткий.

Ханна. Да, представляю, какие это вызвало… толки.

Шеннон. Вызвало, и еще какие. (На мгновение останавливается, словно воспоминания по-прежнему приводят его в ужас.) Так вот, в следующее воскресенье, когда я поднялся на кафедру и посмотрел на все эти обращенные ко мне лица – чопорные, неодобрительные и осуждающие – мне внезапно захотелось хорошенько их встряхнуть, и я их встряхнул. У меня была заготовлена проповедь – смиренная и апологическая – но я ее выбросил, засунул под престольник. «Слушайте, – сказал я, нет, крикнул, – я устал служить мессы во славу какого-то престарелого преступника!» Да, так и сказал, крикнул! Вся ваша теология и вся мифология зиждется на идее Бога как престарелого преступника и, честное слово, я больше не могу и не хочу служить во имя и во славу этого… этого… этого…

Ханна (тихо). Престарелого преступника?

Шеннон. Да, этого злобного и вздорного старикашки. Я о том, что его представляют как злого, впавшего в детство и ворчливого старика из тех, кто в доме престарелых собирает головоломку и никак не может ее собрать, а поэтому приходит в ярость и переворачивает стол. Да, говорю вам, что именно так, во всех теологиях Бога обвиняют в том, что он жестокий престарелый преступник, сваливающий свою вину за все неудачи на им же сотворенное… А потом, ха-ха-ха, да… в то воскресенье разразилась гроза…

Ханна. В смысле – на улице?

Шеннон. И разошлась пуще, чем я! А прихожане выскочили из церкви, повскакали со скамеек и бросились к своим похожим на тараканов сверкающим автомобилям, ха-ха, а я кричал им вслед. Черт, я даже побежал за ними по приделу и орал им в спины, пока они… (Умолкает и переводит дух.)

Ханна. Разбегались?

Шеннон. А я орал им вслед: «Давайте, бегите по домам, закройте все окна и двери, запритесь от правды о Боге!»

Ханна. Силы небесные… А они так и сделали… Вот бедняги.

Шеннон. Дорогая мисс Джелкс, Плезант-Вэлли, штат Виргиния – это респектабельный пригород большого мегаполиса, и эти бедняги – отнюдь не бедняги… В материальном смысле.

Ханна (слегка улыбаясь). И что же в… м-м-м… в результате?

Шеннон. В результате? Ну сана меня не лишили. Просто не пускали в церковь в Плезант-Вэлли, штат Виргиния. Поместили в премиленький частный сумасшедший дом лечиться от тяжелого нервного расстройства, как они это назвали, а потом, потом… Я начал заниматься тем, чем занимаюсь и теперь: туры по всему Божьему свету под руководством служителя Божьего с золотым крестом и круглым воротником в доказательство его подлинности. И собирающего доказательства!

Ханна. Доказательства чего, мистер Шеннон?

Шеннон (чуть застенчиво). Моего личного представления о Боге не как о престарелом преступнике, а как о…

Ханна. Договаривайте.

Шеннон. Сегодня вечером будет гроза, да с о-го-го какими молниями. Тогда вы воочию увидите представление преподобного Т. Лоренса Шеннона о Боге Всемогущем, навещающем сотворенный им мир. Я хочу вернуться в лоно церкви и проповедовать евангелие Господа Грома и Молнии… а также подвергнутых вивисекции бродячих собак и… (Внезапно указывает в сторону моря.) Это он! Он вон там! (Показывает рукой на сияние апокалиптически-величественного золотистого света, заливающего небо, когда солнце садится в океан.) И его дарующую забвение величавость… А я вот тут… на рассохшейся веранде в дешевой гостинице в мертвый сезон, в стране, захваченной и изничтоженной во плоти и развращенной духовно жадными до золота конкистадорами, несшими флаг инквизиции вместе с крестом Христовым. Да… и… (Пауза.)

Ханна. Мистер Шеннон…

Шеннон. Да?..

Ханна (чуть улыбаясь). У меня такое чувство, что вы вернетесь в лоно церкви с собранными вами доказательствами. Но когда вы это сделаете и настанет хмурое воскресное утро, посмотрите на паству, на чопорные, самодовольные мины, и поищите среди них лица стариков, долгожителей, глядящие на вас в начале проповеди глазами, пронзительно вопиющими о том, на что еще можно надеяться, и во что еще можно верить. А затем, по-моему, вы не станете кричать то, что выкрикивали в то черное воскресенье в Плезант-Вэлли, штат Виргиния. Думаю, вы выбросите свою буйную и жестокую проповедь, вы ее засунете в престольник, и заговорите о… нет, возможно, о… так, ничего… просто…

Шеннон. Что?

Ханна. Проведете их вдоль тихих вод, потому что знаете, как им нужны тихие воды, мистер Шеннон.

Повисает недолгое молчание.

Шеннон. Дайте-ка взглянуть. (Берет у нее альбом. Он явно доволен тем, что видит. Снова молчание, от которого Ханна смущается.)

Ханна. Где, вы сказали, хозяйка разместила вашу дамскую группу?

Шеннон. Она велела… своим потешникам-мексиканцам отнести их багаж в пристройку.

Ханна. А где эта пристройка?

Шеннон. На холме за задним двором, но все мои дамочки, кроме молоденькой и не очень молоденькой Медей, поплыли на шлюпке с прозрачным дном любоваться… чудесами подводного мира.

Ханна. Ну а когда они вернутся в пристройку, то полюбуются на мои акварели с не менее чудесными ценами на обороте.

Шеннон. Ей-богу, а вы пробивная, так ведь, очень пробивная особа, а?

Ханна. Да, вроде вас, мистер Шеннон. (Аккуратно забирает у него альбом.) Да, мистер Шеннон, если Нонно, дедушка, до моего возвращения выйдет из своего четвертого номера, пожалуйста, присмотрите за ним. Я быстро – туда и обратно. (Подхватывает папку и торопливо уходит с веранды.)

Шеннон. Фантастика, полная фантастика.

В тропическом лесу раздается свистящий звук, на веранду падают отблески золотистого света, словно рассыпанная пригоршня золотых монет, затем крики. Появляются мексиканцы с рвущейся из завязанной рубашки пойманной игуаной. Они приседают у растущих рядом с верандой кактусов и веревкой привязывают игуану к столбу. Услышав шум, на веранду выходит Максин.

Педро. Tenemos festa.[13]

Панчо. Comeremos bien.[14]

Педро. Damela, damela! Yo la atare.[15]

Панчо. Yo la coji – yo la atare![16]

Педро. Lo que vas a hacer es dejarla escaper.[17]

Максин. Ammarla fuerte! Ole, ole! No la dejes escaper. Dejala moverse![18] (Шеннону.) Они игуану поймали.

Шеннон. Это я заметил, Максин.

Она намеренно подносит свой бокал прямо под нос Шеннону. Немцы слышат шум и толпятся на веранде. Фрау Фаренкопф подбегает к Максин.

Фрау Фаренкопф. Что такое? Что случилось? Змея? Змею поймали?

Максин. Нет, ящерицу.

Фрау Фаренкопф (с наигранным отвращением). У-у-у-у… Ящерицу! (На лице у нее отражается такой ужас, словно ей угрожает Джек-потрошитель.)

Шеннон (Максин). Ты ведь любишь игуанье мясо?

Фрау Фаренкопф. Есть? Есть? Большую ящерицу?

Максин. Да, они очень вкусные. По вкусу похожи на куриное белое мясо.

Фрау Фаренкопф убегает к своему семейству. Они по-немецки возбужденно говорят об игуане.

Шеннон. Если ты о мексиканских курах, то это не рекомендация. Они питаются падалью, и их мясо по вкусу – такая же падаль.

Максин. Не-ет, я о техасских курах.

Шеннон (мечтательно). Техасские… куры…

Он беспокойно ходит туда-сюда по веранде. Максин смотрит то на его высокую стройную фигуру, похоже, неспособную задержаться на одном месте, то на гибкие тела мексиканцев, валяющихся на животе под верандой. Она будто мысленно сравнивает, какой из этих признаков мужественности больше импонирует ее простой чувственной натуре. В конце веранды Шеннон разворачивается и замечает ее устремленный на него взгляд.

Шеннон. Максин, а какого пола эта игуана?

Максин. Ха, да кому какое дело, какого она пола… (Он проходит мимо вплотную к ней.) Разве что… другой игуане?

Шеннон. Не слышала стишок про игуану? (Он забирает у нее бокал и, похоже, собирается осушить его, но всего лишь нюхает с гримасой отвращения. Она хмыкает.)

Жил-был пастух молодой по имени Бруно,

Который сказал: «В любви толк я знаю.

Женщины – класс, а овец – обожаю.

Но игуаны, скажу я вам – número uno![19]»

На последних словах Шеннон намеренно выливает бокал Максин за перила на выгнутую извивающуюся спину Педро, который подпрыгивает с недовольными криками.

Педро. Me cago… hijo de la…[20]

Шеннон. Que? Que?[21]

Максин. Vete![22]

Шеннон злорадно смеется. Игуана убегает, мексиканцы с криками бегут за ней. Один из них ныряет вперед и ловит ее на краю леса.

Панчо. La iguana se escape.[23]

Максин. Cojeta, cojeta! La cojiste? Si no la cojes, te mordera el culo. La cojiste?[24]

Педро. La coji.[25]

Мексиканцы вместе с игуаной заползают обратно под веранду.

Максин (возвращаясь к Шеннону). А я-то думала, ты сломаешься и выпьешь, преподобный.

Шеннон. Меня от одного запаха выпивки тошнит.

Максин. Если примешь внутрь, то и запаха не учуешь. (Она касается его взмокшего лба. Он сбрасывает ее руку, словно насекомое.) Ха! (Она подходит к сервировочному столику с бутылками, он смотрит ей вслед с са- дистской улыбкой.)

Шеннон. Максин, милая, тот, кто сказал, что тебе идут узкие брюки, не хотел тебе добра.

Он отворачивается. В этот момент из номера Нонно раздается грохот и удивленный хриплый крик.

Максин. Я так и знала, так и знала! Старик грохнулся!

Шеннон бросается в номер в сопровождении Максин.

С момента исчезновения игуаны свет постепенно и равномерно тускнеет. Это, в сущности, обозначает переход между картинами, хотя он совершается без затемнения или занавеса. Когда Шеннон и Максин входят в номер Нонно, на залитой сумеречным светом веранде появляется герр Фаренкопф. Он включает свисающий сверху светильник, это шар молочно-перламутрового цвета, который придает происходящему на сцене некий неземной блеск. Шар облепляют крохотные ночные мошки, добавляя ему переливчатый оттенок и делая его чуть сказочным.

Шеннон выводит старого поэта из номера на веранду. Старик щегольски одет в белоснежный костюм с черным галстуком-ленточкой. Его седая львиная грива серебрится, когда он проходит под шаром-светильником.

Нонно. Ничего не сломал, я же резиновый!

Шеннон. Рожденному путешествовать суждено много раз падать во время странствий.

Нонно. Ханна? (Его зрение и другие органы чувств так ослабели, что ему кажется, что рядом с ним Ханна.) Я почти уверен, что закончу здесь стихотворение.

Шеннон (повысив голос, ласково). Мне тоже так кажется, дедуля.

Максин выходит из номера вслед за ними.

Нонно. Такой уверенности я никогда в жизни не испытывал.

Шеннон (ласково и с иронией). Я тоже.

Герр Фаренкопф, как зачарованный, слушает на минимальной громкости прижатый к уху приемник, потом выключает его и возбужденно провозглашает:

Герр Фаренкопф. Лондонские пожары распространились из центра города до берега Ла-Манша! Геринг, фельдмаршал Геринг, называет это «новым этапом нашего наступления»! Тяжелые зажигательные бомбы! Каждую ночь!

Нонно улавливает в этой речи только возбужденный тон и расценивает его как просьбу что-то прочесть. Бьет по полу тростью, откидывает назад голову с пышной седой гривой и начинает торжественно декламировать.

Нонно.

Юности до́лжно быть буйной и быстрой,

Плясать до утра под звездою счастливой,

Юности до́лжно дурачиться…

Нонно сбивается, на лице у него страх и растерянность. Немцы веселятся. Вольфганг подходит к Нонно и кричит ему на ухо.

Вольфганг. Сэр! Сколько вам лет? Лет сколько?

Вернувшаяся на веранду Ханна подбегает к дедушке и отвечает за него.

Ханна. Ему девяносто семь лет!

Герр Фаренкопф. Сколько-сколько?

Ханна. Девяносто семь, почти сто!

Герр Фаренкопф повторяет это по-немецки своей улыбающейся жене и Хильде.

Нонно (перебивая немцев).

Юности до́лжно дурачиться вволю,

В грядущее взгляд не бросать пред собою,

Не замечать…

Снова сбивается.

Ханна (подсказывает, крепко держа его за руку).

Не замечать темноту на пути…

Далее Нонно декламирует вместе с Ханной.

Не сожалеть, что уйдут эти дни,

Смеяться без повода, быть под хмельком,

Ведь в юности всяк должен быть дураком!

Немцев охватывает шумное веселье. Вольфганг аплодирует прямо над ухом старого поэта. Нонно неуклюже кланяется и подается вперед, осторожно опираясь на трость. Ханна поворачивается к немцам, раскрывает папку с рисунками и обращается к Вольфгангу.

Ханна. Я правильно полагаю, что вы проводите тут медовый месяц? (Ответа нет, она повторяет вопрос по-немецки, пока фрау Фаренкопф возбужденно смеется и кивает головой.) Habe ich recht, dass Sie auf Ihrer Hochzeitsreise sind? Was fur eine hubsche junge Braut! Ich mache Pastell-Skizzen… darf ich, wurden Sie mir erlauben?.. Wurden Sie, bitte… bitte…[26]

Герр Фаренкопф запевает нацистскую маршевую песню и уводит семейство к столику слева, где стоит ведерко с бутылкой шампанского. Шеннон ведет Ханну к другому столику.

Нонно (оживленно). Ханна! И как там улов?

Ханна (смущенно). Дедушка, прошу тебя, сядь и перестань кричать!

Нонно. Что? Тебе серебро или бумажки в руку положили, Ханна?

Ханна (почти отчаянно). Нонно! Хватит кричать! Садись за стол, ужинать пора!

Шеннон. Время пожевать, дедуля.

Нонно (смутившись, но по-прежнему громко). На сколько они расщедрились?

Ханна. Нонно, прошу тебя!

Нонно. Они, они… ты продала им… акварель?

Ханна. Ничего не продала, дедушка!

Максин. Ха!

Ханна поворачивается к Шеннону, почти утратив всегдашнее самообладание.

Ханна. Не садится и тона не снижает.

Нонно (хлопая глазами и широко улыбаясь, чем напоминает старую кокетку). Что? На сколько мы их обезжирили, Ханна?

Шеннон. Сядьте-ка, мисс Джелкс. (Говорит он мягко, но твердо, и она подчиняется. Берет старика за руку и вкладывает в ладонь смятую мексиканскую купюру.) Сэр? Сэр? (Кричит.) Пять! Долларов! Кладу их вам в карман.

Ханна. Мы не принимаем… подачек, мистер Шеннон.

Шеннон. Черт, я дал ему пять песо.

Нонно. Очень неплохо за стишок!

Шеннон. Сэр? Сэр? Достоинства поэзии всегда намного превосходят получаемые за нее гонорары!

Он подчеркнуто, почти карикатурно нежен со стариком. Так бывает, когда пафос дряхлых, умирающих стариков настолько ранит наши истрепанные нервы, что потребность в сострадании преодолевает наши эмоциональные барьеры. Это, конечно же, относится и к Ханне, и к Шеннону. В этот момент своего общения они оба переходят пределы сдержанности.

Нонно. Что? Да… (Он выдыхается, но по-прежнему кричит.) Мы тут здорово подзаработаем!

Шеннон. Это точно, хорошо подзаработаете!

Максин односложно смеется. Шеннон бросает в нее булочкой. Она дружелюбно возвращается к столику немцев.

Нонно (покачиваясь, задыхаясь и хватая Шеннона за руку, думая, что рядом Ханна). А в… зале… много народу? (Он задумчиво и подслеповато оглядывается вокруг.)

Шеннон. Да, народу битком! А у двери прямо толпа! (Глуховатый старик не слышит его слов.)

Нонно. Если тут есть коктейль-бар, Ханна, нам надо… сперва там… поработать. Куй железо, пока горячо, хо-хо-хо, пока горячо… (Это походит на бред, и лишь сильная женщина вроде Ханны может сохранять внешнее спокойствие.)

Ханна. Он принимает вас за меня, мистер Шеннон. Помогите ему сесть в кресло. Побудьте, пожалуйста, с ним минутку, я…

Она отодвигается от стола и дышит так, словно ее только что спасли от утопления в море. Шеннон усаживает старика в кресло. Нонно почти сразу теряет свою лихорадочную живость и начинает засыпать.

Шеннон (подходя к Ханне). Зачем вы так часто и тяжело дышите?

Ханна. Кто-то выпивает рюмку, кто-то принимает таблетку, а я просто делаю несколько глубоких вдохов.

Шеннон. Вы слишком себя накручиваете. Для такого старика, как ваш дедуля, это совершенно естественно.

Ханна. Знаю, знаю. За последние несколько месяцев у него не раз случались, как вы их называете, «церебральные дисфункции». До недавнего времени он держался прямо молодцом. Приходилось предъявлять его паспорт, чтобы доказать, что он старейший в мире пишущий поэт. Дела шли прекрасно. Мы покрывали все расходы и даже откладывали! Однако… когда я заметила, что он сдает, то попыталась уговорить его вернуться в Нантакет, но маршруты выбирает он. Дедушка заявил: «Нет, в Мексику!» И вот мы тут, на продуваемом всеми ветрами холме, словно два пугала… Автобус из Мехико-Сити сломался на высоте четырех с половиной километров над уровнем моря. И, по-моему, именно тогда с ним случилась последняя «церебральная дисфункция». Дело не в ослаблении слуха и зрения… но меня просто убивает спутанность мыслей, потому что до самого последнего времени у него была на удивление ясная голова. Но вчера в Такско… Я потратила почти все, что у нас было, на его кресло-каталку, а он по-прежнему настаивал, чтобы двигаться дальше, пока не доедем до моря… колыбели жизни, как он его называет… (Она внезапно замечает Нонно, безжизненно обмякшего в кресле. Резко вздыхает и тихо идет к нему.)

Шеннон (мексиканцам). Servicio! Aqui![27] (Его приказной тон оказывает действие: им подают рыбу.)

Ханна. Какой же вы добрый. Не знаю, как вас и благодарить, мистер Шеннон. Сейчас я его разбужу. Нонно! (Негромко хлопает в ладоши у него над ухом. Старик просыпается и смущенно хмыкает.) Нонно, полотняные салфетки. (Достает салфетку из кармана блузы.) Понимаете, я всегда ее с собой ношу на случай, если попадутся бумажные салфетки…

Нонно. Чудесное здесь местечко… Надеюсь, тут все «а-ля карт», Ханна. Хочу съесть очень легкий ужин, чтобы в сон не тянуло. Хочу потом поработать. Думаю, здесь закончить стихотворение.

Ханна. Нонно! У нас здесь появился друг. Нонно, это преподобный мистер Шеннон.

Нонно (стараясь справиться со смущением). Преподобный?

Ханна (кричит). Мистер Шеннон – священник епископальной церкви, Нонно.

Нонно. Служитель Божий?

Ханна. Служитель Божий, в отпуске.

Нонно. Ханна, скажи ему, что я слишком стар для крещения и слишком молод для похорон, но вот для женитьбы на богатой вдове очень даже упитанный и достойный сорокалетний женишок.

Нонно в восторге от своих шуток. Так и видишь его обменивающимся любезностями с множеством сидящих в креслах-качалках постояльцев летних пансионов на рубеже веков и с профессорскими женами в небольших колледжах Новой Англии. Но теперь его желание быть любезным, его игривые манеры и «бородатые» шутки выглядят трогательно-гротескно. Но Шеннон не возражает. Старик затрагивает в нем нечто выходящее за рамки озабоченности самим собой. Эта часть картины, играемой в ритме «скерцо», обязательно сопровождается звуками ветра на вершине холма, во время сцены мы слышим, как ветер с моря постепенно крепчает, захлестывает холм и тропический лес, а вместе с ним в небесах видны отблески молний.

Нонно. Но очень немногие дамы пересекают сорокалетний рубеж, если верить им на слово, хо-хо! Попроси его… благословить трапезу. Мексиканские блюда нужно благословлять.

Шеннон. Сэр, благословите вы. Я сейчас. (У него лопается шнурок на ботинке.)

Нонно. Скажи ему, что я соглашусь при одном условии.

Шеннон. При каком, сэр?

Нонно. Что вы составите компанию моей дочери, когда я после ужина удалюсь к себе. Я ложусь спать с курами, а встаю с петухами, хо-хо! Значит, вы служитель Божий. Женаты или холосты?

Шеннон. Холост. Ни одна разумная и цивилизованная женщина не пойдет со мной под венец, мистер Коффин.

Нонно. Что он сказал, Ханна?

Ханна (смущенно). Нонно, благословляй.

Нонно (не слыша ее). Я называю ее дочерью, но на самом деле она дочь моей дочери. Мы заботимся друг о друге с тех пор, как ее отец и мать погибли в первой автокатастрофе за всю историю острова Нантакет.

Ханна. Нонно, благословляй.

Нонно. Она не современная вертихвостка, не современная и хвостом не вертит. Ее воспитали быть прекрасной женой и матерью. Но… я старый эгоист и поэтому держу ее при себе.

Ханна (кричит ему в ухо). Нонно, Нонно, благословляй!

Нонно (с трудом поднимаясь на ноги). Да, благословить. Благослови трапезу сию на пользу нашу, а нас на служение Тебе. Аминь. (Снова опускается в кресло.)

Шеннон. Аминь.

Мысли у старика начинают путаться. Голова его клонится вниз, он что-то бормочет себе под нос.

Шеннон. А стихи у старика ничего?

Ханна. Дедушка был довольно хорошо известен перед Первой мировой войной и вскоре после нее.

Шеннон. Выступал в низшей лиге, да?

Ханна. Да, в низшей лиге, но его духу позавидовала бы высшая лига. Я горжусь, что я его внучка… (Достает из кармана пачку сигарет и тут же прячет ее обратно.)

Нонно (очень смущенно). Ханна, сегодня… утром… слишком жарко для… овсянки… (Несколько раз трясет головой и грустно хмыкает.)

Ханна. Понимаете, он еще не совсем очнулся, ему кажется, что сейчас утро. (Говорит так, словно в чем-то смущенно признается, быстро и испуганно улыбнувшись Шеннону.)

Шеннон. Фантастика… фантастика.

Ханна. Похоже, что «фантастика» – ваше любимое слово, мистер Шеннон.

Шеннон (уныло глядя вниз с веранды). Ну да, вы же знаете, что живем мы в двух мирах – в реальном и нафантазированном, а какой из них реальный…

Ханна. По-моему, оба, мистер Шеннон.

Шеннон. Но когда живешь в нафантазированном мире, а действовать нужно в мире реальном, тогда бросает в дрожь… (Это говорится, как мысли вслух.) Думал, избавлюсь здесь от этой дрожи, но тут все изменилось. Я не знал, что хозяйка превратилась в веселую вдову пополам с вдовой черной. (Хмыкает почти как Нонно.)

Максин выкатывает из-за угла веранды сервировочный столик из металла и стекла. На нем – несколько бутылок, ведерко со льдом и кокосовые орехи. Она весело мурлычет себе под нос, подъезжая к их столику.

Максин. Коктейли кто-нибудь хочет?

Ханна. Нет, спасибо, миссис Фолк, думаю, нам не надо.

Шеннон. Между рыбой и жарким коктейли не пьют, дорогая Максин.

Максин. А дедуле нужно принять рюмочку, чтобы проснуться. Старикам надо выпить, чтобы взбодриться. (Кричит старику в ухо.) Дедуля! Как насчет рюмочки? (Выпячивает зад в сторону Шеннона.)

Шеннон. Максин, твоя задни… Прошу прощения, мисс Джелкс… Максин, твои бедра всю веранду занимают.

Максин. Ха! А вот мексиканцам они нравятся, если судить по тому, как меня щиплют и шлепают в городских автобусах. И немцам тоже. Каждый раз, когда я подхожу к герру Фаренкопфу, он меня щиплет или хлопает.

Шеннон. Тогда подойди к нему еще разок, чтобы он тебя шлепнул.

Максин. Ха! Сделаю дедуле коктейль из вермута и виски, чтобы он продержался до конца ужина.

Шеннон. Возвращайся к своим нацистам, я ему сам коктейль сделаю. (Подходит к сервировочному столику.)

Максин (Ханне). А вам, милочка? Содовой с соком лайма?

Ханна. Спасибо, ничего не надо.

Шеннон. Максин, не заставляй нервных нервничать еще сильнее.

Максин. Давай-ка я лучше сама сделаю дедуле коктейльчик, не то ты тут дел натворишь, Шеннон.

Яростно фыркнув, Шеннон толкает столик, словно таран, прямо в живот Максин. Несколько бутылок падают, Максин с силой толкает столик в сторону Шеннона.

Ханна. Миссис Фолк, мистер Шеннон, это уж совсем детский сад, прошу вас, перестаньте!

Шум привлекает немцев. Они толпятся вокруг и восторженно смеются. Шеннон и Максин, вцепившись в столик с разных сторон, толкают его друг на друга, при этом зловеще улыбаясь, словно сошедшиеся в смертельной схватке гладиаторы. Немцы визжат от смеха и переговариваются по-немецки.

Ханна. Мистер Шеннон, прекратите! (Обращается к немцам.) Bitte! Nehmen Sie die Spirituosen weg! Bitte, nehmen Sie die weg![28]

Шеннон вырывает столик у Максин и толкает его в сторону немцев. Те восторженно визжат. Столик врезается в стену веранды. Шеннон спрыгивает со ступенек и убегает в лес. Там гомонят птицы. Затем на веранде снова становится тихо, когда немцы возвращаются к своему столику.

Максин. Шизанутый ирландец, псих… псих ненормальный!

Ханна. Миссис Фолк, он ведь старается не пить.

Максин. А вы не вмешивайтесь. Всюду-то вы нос суете.

Ханна. Мистер Шеннон… на грани срыва.

Максин. Я-то знаю, как с ним обращаться, дорогая, а вот вы только сегодня с ним познакомились. Вот дедулин коктейль с двумя вишенками.

Ханна. Пожалуйста, не называйте его «дедулей».

Максин. А вот Шеннон называет.

Ханна (беря бокал). Но не так снисходительно, как вы. Мой дедушка – джентльмен в истинном значении этого слова.

Максин. А вы кто?

Ханна. Я – его внучка.

Максин. И это все?

Ханна. Думаю, этого достаточно.

Максин. Да, а вдобавок и любительница дармовщинки. Используете дышащего на ладан старика, чтобы везде и всюду пролезать, не заплатив даже за день вперед. Да-да, таскаете его с собой, как мексиканские нищенки носят больных детей, чтобы у туристов слезу выжать.

Ханна. Я же вам говорила, что у меня нет денег!

Максин. Да, а я вам ответила, что я вдова, причем свеженькая. И в такой финансовой яме, что меня впору хоронить рядом с мужем.

Из леса появляется Шеннон, но Ханна и Максин его не замечают.

Ханна (с деланным спокойствием). Завтра утром на рассвете я отправлюсь в город. Поставлю на площади мольберт, буду продавать акварели и рисовать портреты туристов. Я не из слабаков, и такие неудачи, как сейчас, для меня не в порядке вещей.

Максин. Я тоже не из слабаков.

Ханна. Нет, конечно же нет. От вашей силы оторопь берет.

Максин. Вот в этом, черт подери, вы правы. Но как, по-вашему, вы доберетесь до Акапулько без денег на такси или хотя бы на автобусный билет?

Ханна. Пешкодралом, миссис Фолк, островитянам не привыкать шагать на своих двоих. А если вы сомневаетесь в моих словах, если вы и вправду думаете, что я явилась сюда просить милостыню, я посажу дедушку в кресло-каталку и потащу его вниз обратно на дорогу, а потом до города.

Максин. Пятнадцать километров, да еще гроза вот-вот начнется?

Ханна. Да, потащу и дотащу. (В разговоре она берет верх над Максин. Они обе стоят у столика. Нонно снова опускает голову и засыпает.)

Максин. Я бы вас не отпустила.

Ханна. Но вы же ясно дали понять, что не хотите оставить нас тут даже на одну ночь.

Максин. В грозу старика сдует с кресла-каталки, как опавший лист.

Ханна. Он скорее предпочтет это, чем оставаться там, где его с трудом терпят, и я предпочту то же самое. И для него, и для себя, миссис Фолк. (Поворачивается к мексиканцам.) Где его кресло? Где кресло моего дедушки?

Их разговор будит дедушку. Он смущенно и с трудом поднимается с кресла, стучит тростью по полу и начинает декламировать:

Нонно. Любовь – стародавняя песня, Что играет пьяный скрипач, Шатаясь по улочкам тесным, Где жизнь пролетает вскачь. Когда сердце безумно от музыки, Он сыграет…

Ханна. Нонно, только не сейчас, Нонно! Он подумал, что его просят прочесть стих. (Усаживает его на место. Ханна и Максин по-прежнему не замечают Шеннона.)

Максин. Успокойтесь, милочка.

Ханна. Я совершенно спокойна, миссис Фолк.

Максин. А вот я нет, в том и дело.

Ханна. Понимаю, миссис Фолк. Вы совсем недавно похоронили мужа. По-моему, вы скучаете по нему сильнее, чем сами осознаете.

Максин. Нет, тут дело в Шенноне.

Ханна. Вы о его психическом состоянии и…

Максин. Нет, о самом Шенноне. Я хочу, чтобы вы оставили его в покое. Вы не для Шеннона, а Шеннон не для вас.

Ханна. Миссис Фолк, я старая дева из Новой Англии, и мне скоро сорок.

Максин. Я видела, что как только вы здесь появились, между вами и Шенноном проскочила искорка. Я очень хорошо подмечаю подобные вещи, и искорка точно проскочила. И поверьте, именно это и ничто другое стало причиной… непонимания между нами. Так что, если вы просто отстанете от Шеннона, можете оставаться здесь с дедулей, сколько захочется, милочка.

Ханна. О, миссис Фолк, разве я похожа на роковую женщину?

Максин. Они очень разные бывают. Я их повидала во всех видах.

К столику подходит Шеннон.

Шеннон. Максин, говорил же я тебе: не заставляй нервных нервничать еще сильнее, но ты и слушать не желаешь.

Максин. Тебе точно надо выпить.

Шеннон. Позволь мне самому это решать.

Ханна. Не хотите присесть к нам за столик и что-нибудь съесть? Пожалуйста. Вам сразу полегчает.

Шеннон. Есть что-то не хочется.

Ханна. Ну тогда просто посидите с нами, хорошо?

Шеннон садится рядом с Ханной.

Максин (Ханне, предостерегающе). Ну-ну…

Нонно (полусонно бормочет). Чудесное тут местечко, чудесное…

Максин уходит и катит сервировочный столик к немцам.

Шеннон. Вы бы и в самом деле выполнили свое обещание?

Ханна. Вы никогда не играли в покер, мистер Шеннон?

Шеннон. Хотите сказать, что блефовали?

Ханна. Скажем так – прощупывала обстановку. (Поднимается ветер и порывом налетает на холм, словно вздох проснувшегося океана.) Надеюсь, ваши дамы… уже не катаются на шлюпке с прозрачным дном, любуясь чудесами подводного мира.

Шеннон. Вы так думаете, потому что не знаете этих дамочек. Однако с моря они вернулись. Они в кафе, танцуют друг с дружкой под музыкальный автомат и строят новые козни, чтобы меня вышвырнули из турагентства.

Ханна. И что вы будете делать, если…

Шеннон. Меня уволят? Вернусь в лоно церкви или отправлюсь в Китай. Вплавь. (Ханна достает из кармана мятую пачку сигарет. Видит, что их осталось две штуки, и решает приберечь на потом. Убирает пачку в карман.) Можно сигаретку, мисс Джелкс? (Она протягивает ему пачку, он сминает ее и бросает вниз с веранды.) Никогда не курите эту дрянь, ее делают из окурков, которые нищие подбирают на тротуарах и на помойках в Мехико-Сити. (Достает жестяную коробочку с английскими сигаретами.) Угощайтесь! Импортные, в герметичной коробке – единственная роскошь в моей жизни.

Ханна. Что ж, спасибо, угощусь, поскольку мои вы выбросили.

Шеннон. Хочу кое-что о вас сказать. Вы – леди, истинная и настоящая.

Ханна. Чем я заслужила от вас подобный комплимент?

Шеннон. Это не комплимент, это констатация факта, подмеченного несмотря на то, что я сейчас не способен увидеть что-либо, не касающееся напрямую меня. Вы вытащили пачку мексиканских сигарет, обнаружили, что осталось всего две штуки, вы не можете позволить себе купить свежую пачку даже этого дешевого сорта, так что приберегли их на потом. Верно?

Ханна. Верно до безжалостности, мистер Шеннон.

Шеннон. Но когда я попросил у вас закурить, вы, нисколько не колеблясь, протянули мне всю пачку.

Ханна. Не слишком ли вы раздуваете мелкий штришок?

Шеннон. Наоборот, дорогая, сдуваю огромную картину до мелкого штришка. (Шеннон подносит сигарету ко рту, но у него нет спичек. У Ханны они есть, и она дает ему прикурить.) Как вы научились зажигать спички на ветру?

Ханна. О, я научилась многим полезным мелочам. Жаль, что не могу чего-нибудь посущественнее.

Шеннон. Например?

Ханна. Например, помочь вам, мистер Шеннон…

Шеннон. Теперь я знаю, зачем приехал сюда!

Ханна. Встретиться с кем-то, кто умеет зажигать спички на ветру?

Шеннон (дрожащим голосом, опустив голову). Встретить кого-то, кто хотел бы мне помочь, мисс Джелкс… (Смущенно ерзает на стуле, не давая ей заметить слезы у него на глазах. Она пристально и нежно смотрит на него, как на своего дедушку.)

Ханна. Вы очень давно не встречали человека, который хотел бы вам помочь, или вы просто…

Шеннон. Я просто… что?

Ханна. Просто слишком были заняты борьбой с самим собой, чтобы замечать людей, которые хотели бы вам помочь, сколь бы малой помощь ни казалась? Я знаю, что люди часто и по множеству раз мучают друг друга, но иногда они друг друга знают и понимают, и если не окончательно ожесточились, то стараются помочь чем могут. А теперь помогите мне, пожалуйста. Присмотрите за Нонно, пока я принесу с веранды в пристройке акварели, потому что с минуты на минуту начнется гроза.

Он коротко и отрывисто кивает, после чего закрывает лицо руками. Она бормочет «спасибо», вскакивает с места и идет вдоль веранды. На полпути, когда на вершине холма разыгрывается гроза с громом и звуками надвигающегося дождя, Ханна оборачивается и смотрит на столик. Шеннон встает и подходит к Нонно.

Шеннон. Дедуля? Нонно? Давайте-ка встанем, пока нас не накрыло дождем.

Нонно. Что? Что?

Шеннон поднимает старика с кресла и ведет его вглубь веранды, пока Ханна бежит к пристройке. Мексиканцы быстро убирают со столика приборы, складывают его и прислоняют к стене. Шеннон и Нонно разворачиваются и смотрят на надвигающуюся грозу, словно храбрецы на расстрельную команду. Максин торопливо отдает приказания мексиканцам.

Максин. Pronto, pronto, muchachos! Pronto, pronto! Llevaros todas las cosas! Pronto, pronto! Recoge los platos. Apurate con el mantel![29]

Педро. Nos estamos danto prisa.[30]

Панчо. Que el chubasco lave los platos![31]

Немецкое семейство видит в грозе апофеоз оперы Вагнера. Оно поднимается из-за стола, когда мексиканцы подходят с него все убрать, и начинает воодушевленно петь. Гроза с белыми вспышками света похожа на налетающую на холм Коста-Верде гигантскую белую птицу. Появляется Ханна, прижимающая к груди акварели.

Шеннон. Собрали?

Ханна. Да, как раз вовремя. Вот ваш Бог, мистер Шеннон.

Шеннон (тихо). Да, я его вижу, слышу, узнаю́. А если ему это неизвестно, то пусть он поразит меня насмерть своей молнией.

Он отходит от стены к краю веранды, когда на пологую крышу опускается серебристая пелена дождя, завешивающая свет и затемняющая стоящие за ним фигуры. Теперь все серебристое и нежно блестящее. Шеннон подставляет руки дождю и вертит ими, словно пытаясь охладить. Затем складывает ладони чашечками, набирает в них воду и моет лоб. Дождь усиливается. Ветер доносит с берега звуки ксилофонов из кафе. Шеннон отнимает руки от горящего лба и простирает их сквозь серебристую пелену дождя, словно пытаясь до чего-то дотянуться. Видны лишь его простертые руки. Вспышка молнии высвечивает стоящих за спиной Шеннона и прижавшихся к стене Ханну и Нонно, а также свисающий с крыши погасший шаровидный светильник. Свет софита застывает на вытянутых руках Шеннона, пока медленно опускается занавес.

ПРИМЕЧАНИЕ. При постановке сценические эффекты не должны отстранять на второй план куда более важное – людей. Они не должны быть «эффектной концовкой». Тихая фоновая музыка ксилофонов должна звучать вплоть до того момента, пока в зале не включат свет для антракта.

Антракт

Действие третье

На веранде несколько часов спустя. Номера третий, четвертый и пятый тускло освещены изнутри. В третьем номере мы видим Ханну, в четвертом – Нонно. Снявший рубашку Шеннон сидит за столиком на веранде и пишет письмо епископу. Остальные столики сложены и прислонены к стене, Максин вешает на место снятый перед ужином гамак. Электричества по-прежнему нет, номера освещаются керосиновыми лампами. Небо совершенно чистое, почти полная луна заливает сцену серебристым светом, кажущимся еще более ярким от капель недавнего грозового дождя. Везде мокро – на полу веранды тут и там видны серебристые лужицы. На одном конце веранды горит дымарь, отгоняющий москитов, которые особенно свирепствуют после тропического ливня, когда стихает ветер.

Шеннон лихорадочно строчит письмо, то и дело прихлопывая москитов на своей голой груди. Он весь блестит от пота, все так же дышит, как бегун в конце дистанции, что-то бормочет себе под нос, иногда вдруг шумно вздыхая и запрокидывая назад голову, безумным взглядом смотрит в ночное небо. Ханна сидит у себя в номере за москитной сеткой на стуле с прямой спинкой, держа в руках книгу, но пристально глядит на Шеннона, словно ангел-хранитель. Волосы у нее распущены. У себя в номере Нонно раскачивается вперед-назад на краю узкой кровати, повторяя строки нового стихотворения за двадцать с чем-то лет, о котором точно знает, что оно последнее.

Из кафе на берегу то и дело долетают звуки музыки.

Максин. Пишешь проповедь на следующее воскресенье, преподобный?

Шеннон. Пишу очень важное письмо, Максин. (Дает понять, чтобы его не беспокоили.)

Максин. А кому, Шеннон?

Шеннон. Декану факультета богословия в Севани. (Максин снисходительно проговаривает про себя слово «Севани».) Да, и был бы тебе очень признателен, дорогая Максин, если бы ты отправила в город Педро или Панчо, чтобы письмо ушло завтра первой утренней почтой.

Максин. Ребята уже уехали в фургончике пить в кафе холодное пиво и тискать горячих девок.

Шеннон. Фред умер – и ему повезло…

Максин. Насчет Фреда – пойми меня правильно, милый. Мне его не хватает, однако мы не только перестали вместе спать, мы и разговаривать-то толком перестали, все только бурчали. Никаких ссор, никаких цапаний, но если мы за день пару раз что-то друг другу буркнули – то, считай, длинный разговор у нас состоялся.

Шеннон. Фред знал, что меня преследует призрак, ему и говорить ничего не надо было. Он порой взглянет на меня и скажет: «Ну, Шеннон, тебя призрак донимает».

Максин. Ну да, мы с Фредом дожили до того, что что-то бурчали друг другу.

Шеннон. Может, он решил, что ты превратилась в свинью, Максин.

Максин. Ха! Ты прекрасно знаешь, Шеннон, что Фред уважал меня, а я – Фреда. У нас просто, ну, сам знаешь, разница в возрасте была…

Шеннон. Так у тебя были Педро и Панчо.

Максин. Это работники. Они недостаточно меня уважают. Когда позволяешь работникам разводить с тобой вольности, они перестают тебя уважать, Шеннон. А это, ну, это… унизительно, когда тебя не уважают.

Шеннон. Тогда почаще езди в городских автобусах, чтобы мексиканцы тебя щипали и шлепали, или заставь герра Фаренкопфа тебя «уважать».

Максин. Ха! Ты меня убиваешь. В последнее время я подумываю все здесь продать и вернуться в Штаты, в Техас. Открыть кемпинг где-нибудь на шоссе неподалеку от большого города вроде Хьюстона или Далласа, сдавать номера бизнесменам, которым нужны уютные укромные уголки, чтобы после работы немного подиктовать симпатичным секретаршам, не умеющим ни на машинке печатать, ни стенографировать. Бесплатные ром-коко и ванные с биде. Думаю ввести в Штатах биде.

Шеннон. Максин, неужели у тебя жизнь этим и ограничивается?

Максин. И да, и нет, милый. Я прекрасно понимаю разницу между тем, чтобы кого-то любить, и тем, чтобы с кем-то спать – даже мне она ясна. (Шеннон начинает привставать.) Мы оба достигли той точки, когда нужно определиться с тем, что нам от жизни нужно… Пусть даже не на высшем уровне.

Шеннон. Гнить не желаю.

Максин. И не будешь. Я тебе не дам! Я знаю, как ты устроен. Помню один из твоих разговоров с Фредом на этой самой веранде. Ты ему объяснял, как начались все твои проблемы. Рассказал, как мама, твоя мама, отправляла тебя спать, когда тебе спать еще не хотелось, и ты предавался утехам маленьких мальчиков, сам себя ублажал. Однажды она застала тебя за этим занятием и как следует отшлепала щеткой для волос, поскольку, по ее словам, ей пришлось тебя наказать, дабы Бог не наказал тебя за это строже.

Шеннон. Я рассказывал это Фреду!

Максин. Да, но я слышала весь ваш разговор. Ты сказал, что любил Бога и маму, так что бросил эти шалости ради них, но они остались твоей тайной страстью, и ты затаил тайное зло на Бога и на маму, из-за того что тебе пришлось это бросить. Поэтому ты отыгрался на Боге, читая атеистические проповеди, и на маме, начав спать с молоденькими девчонками.

Шеннон. Я никогда не читал атеистических проповедей, никогда не прочту и не захочу, когда вернусь в лоно церкви.

Максин. Не вернешься ты ни в какое лоно никакой церкви. Ты упомянул в письме декану, что тебя обвиняют в совращении несовершеннолетней?

Шеннон (так резко отодвигая стул, что тот опрокидывается). Вот что ты меня достаешь? Достаешь с той минуты, как я тут появился! Хватит меня пилить! Хватит, прошу тебя!

Максин (безмятежно улыбаясь при виде его ярости). Ой, милый…

Шеннон. Что значит – «ой, милый»? Максин, дорогая, что тебе от меня нужно?

Максин. Только вот это. (Ерошит ему волосы. Он сбрасывает ее руку.)

Шеннон. О господи. (Ему нечего сказать. Он качает головой и с легким беспомощным смешком спускается с веранды.)

Максин. Мой повар-китаец говорит: «Не напрягайтесь»… Не напрягайся. Он утверждает, что это его философия. Вся китайская философия в двух словах – «Не напрягайся»… С твоим «послужным списком» и висящем на тебе в Техасе обвинении в совращении несовершеннолетней как тебе вернуться в лоно церкви? Разве что податься к «пятидесятникам»[32] с их смазливенькими молодыми «прыгуньями» и охапками сена на полу молельного дома?

Шеннон. Сегодня вечером поеду на автобусе в город, чтобы отправить письмо. (Идет к тропинке. Снизу доносятся какие-то звуки. Шеннон раздвигает листву и смотрит вниз.)

Максин (спускаясь с веранды). Осторожнее, призрак где-то там.

Шеннон. Мои дамочки что-то замышляют. Собрались на дороге и сгрудились вокруг автобуса.

Максин. Они сбегают от тебя, Шеннон.

Она подходит к нему. Шеннон отступает на шаг, Максин смотрит вниз. В номере третьем включается свет, и Ханна встает из-за небольшого столика, который она расчистила, чтобы написать письмо. Снимает с крючка японский халат и надевает его, как актер в костюмерной. Номер Нонно также тускло освещен. Он сидит на краю кровати, чуть раскачиваясь вперед-назад, неразборчиво бормоча строки своего нового стихотворения.

Максин. Да. Там внизу какой-то маленький толстяк, кажется, Джейк Лэтта. Да-да, точно Джейк Лэтта. Похоже, турагентство направило его сюда, чтобы принять твою группу, Шеннон. (Шеннон смотрит сквозь листву и дрожащими пальцами закуривает сигарету.) Ну и пусть принимает. Не напрягайся! Вон он поднимается. Хочешь, я с ним разберусь?

Шеннон. Сам разберусь. А ты, пожалуйста, не вмешивайся.

Вид у него отчаянный. Во время следующей сцены Ханна стоит неподвижно, как портрет, за москитной сеткой у входа в номер. По ступенькам веранды, пыхтя и широко улыбаясь, поднимается Джейк Лэтта.

Лэтта. Привет, Ларри.

Шеннон. Привет, Джейк. (Вкладывает письмо в конверт.) Миссис Фолк, дорогая, это надо отправить авиапочтой.

Максин. Сначала нужно адрес написать.

Шеннон. Оу!

Смеясь, выхватывает у нее письмо и шарит по карманам в поисках записной книжки, руки у него непроизвольно трясутся. Лэтта подмигивает Максин. Та снисходительно улыбается.

Лэтта. Как тут наш парень, Максин?

Максин. Ему полегчает, если я смогу заставить его выпить.

Лэтта. Что, совсем ничего не пьет?

Максин. Нет, даже ром-коко.

Лэтта. Ларри, давай ударим по ром-коко.

Шеннон. Ты ударяй, Джейк, а у меня группа дам, которых надо обхаживать. И я понял, что в нашей работе случаются ситуации, требующие холодных и трезвых суждений. Тебя это никогда не осеняло, Джейк? Что ты здесь делаешь? С группой приехал?

Лэтта. Я здесь, чтобы принять твою группу.

Шеннон. Вот это интересно! И по чьему распоряжению, Джейк?

Лэтта. В Куэрнаваке я получил телеграмму от «Блейк Турс» принять здесь твою группу и объединить ее со своей, потому что у тебя небольшое нервное расстройство и…

Шеннон. Покажи телеграмму! Ну?

Лэтта. Водитель автобуса сказал, что ты забрал с собой ключ.

Шеннон. Верно. Ключ от автобуса у меня, это моя группа, и ни она, ни автобус не двинутся отсюда, пока я не распоряжусь.

Лэтта. Ларри, ты болен. Не устраивай мне неприятностей.

Шеннон. Толстопузый, тебя из какой тюрьмы под залог выпустили?

Лэтта. Отдай ключ, Ларри.

Шеннон. Свиному рылу вроде тебя?!

Лэтта. Миссис Фолк, где номер преподобного?

Шеннон. Ключ от автобуса у меня в кармане. (Яростно хлопает себя по карману.) Здесь, вот тут, в кармане! Хочешь взять? Попробуй, толстопузый!

Лэтта. Какие выражения употребляет наш преподобный, миссис Фолк…

Шеннон (показывая ключ). Видишь? (Сует ключ обратно в карман.) А теперь вали туда, откуда приперся. Моя группа останется тут еще на три дня, потому что некоторые из дам не в состоянии продолжать путь, и я… и я тоже.

Лэтта. Они уже садятся в автобус.

Шеннон. И как ты его заведешь?

Лэтта. Ларри, не заставляй меня звать сюда водителя, чтобы он держал тебя, пока я буду отбирать у тебя ключ. Хочешь посмотреть телеграмму из «Блейк Турс»? Вот она. (Достает телеграмму.) Читай.

Шеннон. Ты сам ее себе послал.

Лэтта. Из Хьюстона?

Шеннон. Ты попросил кого-то послать ее из Хьюстона. Да и что это доказывает? Так вот, агентство «Блейк Турс» было пустым местом, пустым, пока не заполучило меня! Думаешь, меня просто так отпустят? Хо-хо! У тебя мозги затуманились, Лэтта, вся эта текила и шлюхи треснули тебе по башке. (Лэтта кричит вниз и зовет водителя.) Ты что, не понимаешь, что я значу для «Блейк Турс»? Не видел брошюру, где они хвастаются и трубят, что особыми группами руководит преподобный Т. Лоренс Шеннон, доктор богословия, знаменитый путешественник, сын священника и внук епископа, прямой потомок двух британских губернаторов? (На ступеньках веранды появляется мисс Феллоуз.) Мисс Феллоуз читала брошюру, она ее наизусть выучила. Она знает, что в ней обо мне пишут.

Мисс Феллоуз. Ключ взяли?

Лэтта. Сейчас придет шофер и заберет у него ключ, мэм.

Шеннон. Ха-ха-ха-ха-ха! (От смеха его отбрасывает к стене веранды.)

Лэтта. Он спятил. (Крутит пальцем у виска.)

Шеннон. Ну, у этих дам… выдалась… у некоторых из них, у большинства, если не у всех… впервые в жизни выдалась благоприятная возможность пообщаться с джентльменом по рождению и по воспитанию, с которым они иначе никогда бы и не встретились… не говоря уж о том, чтобы его оскорблять, обвинять и…

Мисс Феллоуз. Шеннон! Девушки уже в автобусе, и мы хотим сейчас же уехать, так что отдайте ключ. Немедленно!

На тропинке появляется беспечно насвистывающий Хэнк, водитель автобуса. Сначала его не замечают.

Шеннон. Не обладай я повышенным чувством ответственности за руководимые мною группы, я бы с радостью передал вашу группу – поскольку она мне не очень-то по душе – этому дегенерату и крысенышу Джейку Лэтте. Да, передал бы и вручил лежащий у меня в кармане ключ от автобуса даже Лэтте. Однако я не настолько безответственен, вне зависимости от того, как ко мне относятся. И я доставлю свою группу туда, откуда начал маршрут. (На веранде появляется Хэнк.) Привет, Хэнк. Ты мне друг или враг?

Хэнк. Ларри, мне нужен ключ зажигания, чтобы мы смогли ехать.

Шеннон. А, значит – враг! Разочарован, Хэнк, думал, что ты друг. (Хэнк борцовским приемом заламывает Шеннону руки, Лэтта достает у него из кармана ключ. Ханна закрывает лицо рукой.) Ладно, ладно, ключ силой взяли. Теперь я снимаю с себя всякую ответственность. Забирай автобус вместе с дамами. Эй, Джейк, а ты знал, что в Техасе есть лесбиянки – без них его равнины поглотили бы воды Мексиканского залива. (Резко кивает в сторону мисс Феллоуз, которая бросается вперед и отвешивает ему пощечину.) Спасибо, мисс Феллоуз. Лэтта, погоди-ка минутку. Я тут застревать не намерен. На маршруте я понес непредвиденно большие расходы. Сейчас у меня нет денег, чтобы добраться до Хьюстона или хотя бы до Мехико-Сити. Если в твоем заявлении, что агентство «Блейк Турс» на самом деле уполномочило тебя принять мою группу, есть хоть крупица правды, тогда, я уверен, они… (Вздыхает, ловя ртом воздух.) …они наверняка выдали тебе для меня что-то вроде… выходного пособия. Или, по крайней мере, достаточную сумму, чтобы я мог добраться обратно в Штаты.

Лэтта. У меня для тебя денег нет.

Шеннон. Ужасно не хотелось бы подвергать сомнению твои слова, но…

Лэтта. Мы довезем тебя до Мехико-Сити. Можешь сесть впереди рядом с водителем.

Шеннон. Это ты бы так поехал, Лэтта. А для меня это унизительно! Так, давай-ка мне выходное пособие!

Лэтта. Агентству «Блейк Турс» приходится возмещать этим дамам половину стоимости их поездки. Это и есть твое выходное пособие. А мисс Феллоуз говорит, что ты выманил массу денег у молоденькой девушки, которую соблазнил в…

Шеннон. Мисс Феллоуз, вы и вправду?..

Мисс Феллоуз. Когда тем вечером Шарлотта вернулась, она обналичила два дорожных чека.

Шеннон. После того, как я истратил все свои наличные.

Мисс Феллоуз. На что? На шлюх в притонах, по которым вы ее таскали?

Шеннон. Мисс Шарлотта обналичила два десятидолларовых дорожных чека, потому что я истратил все свои деньги. И я никогда не имел и, разумеется, не желал иметь дело с проститутками.

Мисс Феллоуз. Вы водили ее по таким отвратительным местам, как…

Шеннон. Я показывал ей то, что она хотела увидеть. Вы у нее спросите! Я показывал ей Сан-Хуан-де-Летран, Тенампу и другие достопримечательности, не указанные в брошюре агентства. Я показал ей не только висячие сады в Сочимилько, дворец Максимилиана, часовню безумной императрицы Шарлотты Бельгийской, храм Святой Девы Марии Гваделупской, памятник Хуаресу, реликвии цивилизации ацтеков, шпагу Кортеса и головной убор Монтесумы. Показывал то, что она просила меня ей показать. А где она сама? Где мисс… ах, да, внизу с дамами. (Он перегибается через перила и кричит.) Шарлотта! Шарлотта! (Мисс Феллоуз хватает его за руку и оттаскивает от перил.)

Мисс Феллоуз. Не смейте!

Шеннон. Что – не смейте?

Мисс Феллоуз. Звать ее, говорить с ней, подходить к ней… вы, вы… гнусный…

На углу веранды с церемонной быстротой кукушки, выскакивающей огласить время, появляется Максин. Стоит с неподобающей происходящему улыбкой и смотрит, не мигая, словно глаза нарисованы на ее круглом, улыбающемся лице. Ханна неподвижно держит в руке раскрытый позолоченный японский веер, другая ее рука касается москитной сетки на двери, словно Ханна борется с желанием броситься по помощь Шеннону. Ее поза напоминает манеру танцовщицы театра Кабуки. Шеннон снова становится учтивым.

Шеннон. Хорошо, хорошо, не буду. Я просто хотел, чтобы она подтвердила мой рассказ, что в тот вечер я водил ее по городу по ее просьбе, а не по своей инициативе. Я предложил ей свои услуги, когда она сама меня попросила показать ей то, что не значится в брошюре и что обычно не показывают туристам. Например…

Мисс Феллоуз. Ваш номер в гостинице? Потом? Его тоже? Она вернулась, вся покусанная блохами!

Шеннон. Ой, прошу вас, не сочиняйте. От Шеннона никто и никогда блох не нахватывался.

Мисс Феллоуз. Ее одежду пришлось отдать в дезинфекцию!

Шеннон. Я понимаю ваше раздражение, но вы заходите слишком далеко, пытаясь утверждать, что Шарлотта нахваталась от меня блох. Не отрицаю, что…

Мисс Феллоуз. Подождите, пока получат мое письмо!

Шеннон. Я не отрицаю, что вас могут покусать блохи, когда осматриваешь ту часть города, что скрыта за парадным фасадом и находится далеко от широких бульваров, ночных клубов, даже от фресок Диего Риверы, но…

Мисс Феллоуз. Ой, вещайте об этом с кафедры, лишенный сана преподобный Шеннон!

Шеннон (зловеще). Вы слишком часто это повторяете. (Хватает ее за руку.) На этот раз при свидетелях. Мисс Джелкс! Мисс Джелкс!

Ханна отодвигает москитную сетку.

Ханна. Да, мистер Шеннон, в чем дело?

Шеннон. Вы слышали, что эта?..

Мисс Феллоуз. Шеннон! Отпустите руку!

Шеннон. Мисс Джелкс, скажите, вы слышали, что она?.. (Осекается, издав придушенный рыдающий звук. Подбегает к стене и колотит по ней кулаками.)

Мисс Феллоуз. Я сегодня целый день потратила и издержала двадцать долларов на междугородные звонки, чтобы выяснить, кто таков этот мошенник.

Ханна. Он не мошенник, нельзя так говорить.

Мисс Феллоуз. Вас в церковь не пускают! За атеизм и соблазнение девушек!

Шеннон (разворачиваясь). Заявляю перед Богом и людьми – вы врете, врете!

Лэтта. Мисс Феллоуз, хочу вам сообщить, что агентство «Блейк Турс» было введено в заблуждение касательно прошлого этого субъекта и предпримет усилия для того, чтобы его внесли в черный список и не брали на работу ни в одно турагентство в Штатах.

Шеннон. А как насчет Африки, Азии, Австралии? Я объехал весь свет, Лэтта, весь Божий свет. Не придерживался обозначенных в брошюрах расписаний и предписаний, всегда позволял тем, кто хотел увидеть – по-настоящему увидеть! – изнанку жизни других стран. И если у них в сердцах оставались хоть какие-то чувства, я давал им бесценную возможность эти чувства проявить. И никто из них этого не забудет, никто и никогда! (Страстность его речи заставляет всех ненадолго замереть.)

Лэтта. Давай, трепись дальше, залегай обратно в гамак – на большее ты не годишься, Шеннон. (Подходит к тропинке и кричит вниз.) Так, собираемся в дорогу. Привязывайте багаж на крыше автобуса, мы уезжаем! (Спускается вниз вместе с мисс Феллоуз.)

Нонно (невпопад из своего номера).

С каким смиреньем ветка апельсина

Глядит в светлеющее небо у залива…

Шеннон судорожно вздыхает, сбегает с веранды и бросается вниз по тропинке к дороге. Ханна кричит ему вслед, пытаясь его остановить. На веранде появляется Максин. Снизу раздается сильный шум с криками ярости и вспышки визгливого смеха.

Максин (бежит к тропинке). Шеннон! Шеннон! Вернись, вернись сейчас же! Педро, Панчо, traerme a Shannon! Que esta haciendo alli?[33] О господи! Остановите его, бога ради, хоть кто-нибудь остановите его!

Возвращается вконец измотанный и задыхающийся Шеннон, вслед за ним Максин.

Максин. Шеннон, иди к себе в номер и сиди там, пока группа не уедет.

Шеннон. Не командуй.

Максин. Делай, что сказано, или я тебя выкину… сам знаешь, куда.

Шеннон. Не толкай меня, Максин, не тащи.

Максин. Ладно, делай, что говорят.

Шеннон. Шеннон подчиняется только Шеннону.

Максин. Ты по-другому запоешь, если тебя упрячут туда же, куда упрятали в тридцать шестом. Помнишь тридцать шестой, Шеннон?

Шеннон. Ладно, Максин, просто… дай мне продышаться одному, пожалуйста. Никуда не поеду, полежу… в гамаке.

Максин. Иди в комнату Фреда, чтобы я тебя видела.

Шеннон. Потом, Максин, не сейчас.

Максин. Почему ты всегда являешься сюда перед срывом, Шеннон?

Шеннон. Все дело в гамаке, Максин, в гамаке на краю тропического леса.

Максин. Шеннон, иди к себе в номер и сиди там, пока я не вернусь. Ой, господи, а деньги-то! Они же по счету не заплатили. Надо бежать вниз и стребовать с них плату по счету прежде чем они… Панчо, vijilado, entiendes?[34] (Бежит вниз с криками «Эй! Погодите минуточку!»)

Шеннон. Что я сделал? (Ошалело качает головой.) Сам не знаю, что наделал.

Ханна отдергивает москитную сетку у своего номера, но не выходит. Она мягко освещена и снова напоминает средневековую статую святой. Ее бледно-золотистые распущенные волосы ловят отблески света. В руке – серебряная щетка, которой она их расчесывала.

Шеннон. Боже Всемогущий, что… что я натворил? Сам не знаю. (Он поворачивается к появляющимся на тропинке мексиканцам.) Que hice? Que hice?[35]

Мексиканцы давятся смехом, когда Панчо сообщает, что Шеннон помочился на багаж женщин.

Панчо. Tu measte en las maletas de las senoras![36]

Шеннон пытается посмеяться вместе с ними, пока они сгибаются пополам от хохота. Смех Шеннона сменяется придушенными всхлипываниями. Внизу слышен резкий голос Максин, препирающейся с Лэттой. Их пререкания перекрывает голос мисс Феллоуз, затем на фоне ревущего двигателя автобуса слышна неразборчивая перебранка.

Шеннон. Вот и уезжают мои дамочки, ха-ха! Уезжают мои… (Оборачивается и встречается с мрачным и сочувственным взглядом Ханны. Снова пытается рассмеяться. Она качает головой, легким взмахом руки останавливает его и задергивает москитную сетку, отчего ее мягко освещенная фигура видна, словно в тумане.) …дамочки, последние мои… ха-ха!.. дамочки. (Перегибается через перила веранды, резко выпрямляется и с животными криками начинает рвать цепочку, на которой висит золотой крест. Панчо равнодушно смотрит, как цепочка впивается Шеннону в шею. Ханна бросается к нему.)

Ханна. Мистер Шеннон, перестаньте! Вы себя так порежете. Не надо, прекратите! (Панчо.) Agarrale las manos![37] (Панчо неохотно пытается подчиниться, но Шеннон пинает его ногой и продолжает самоистязание.) Шеннон, дайте-ка мне, дайте я его с вас сниму. Можно? (Он опускает руки. Она старается расстегнуть цепочку, но у нее слишком сильно дрожат пальцы.)

Шеннон. Нет-нет, так не получится, придется его срывать.

Ханна. Нет-нет, погодите… Есть. (Снимает крест.)

Шеннон. Спасибо. Оставьте его себе. Прощайте! (Идет к тропинке.)

Ханна. Вы куда? Что вы собираетесь делать?

Шеннон. Пойду поплаваю. Поплыву в Китай.

Ханна. Нет-нет, не сегодня, Шеннон! Завтра, Шеннон, завтра!

Но он раздвигает кусты с похожими на колокольчики цветами и скрывается за ними. Ханна бежит за ним с криками «Миссис Фолк!». Слышно, как Максин кричит мексиканцам.

Максин. Muchachos, cojerlo! Atarlo! Esta loco. Traerlo acqui.[38] Ловите его, он псих. Тащите его обратно и свяжите.

Через несколько мгновений Максин и мексиканцы волокут Шеннона по кустам и вытаскивают на веранду. Кладут в гамак и связывают. Сопротивляется он несильно – скорее, наигранно. Но Ханна стоит и ломает руки, пока задыхающегося Шеннона связывают.

Ханна. Ему веревки в грудь впиваются!

Максин. Нет, не впиваются. Он на публику, на публику работает. Ему это нравится! Я этого ирландского ублюдка знаю, как облупленного, так что не вмешивайтесь, милочка. Он устраивает подобные срывы так регулярно, что по ним календарь можно сверять. Каждые полтора года, и дважды он проделывал это здесь, а мне приходилось платить за докторов. Сейчас я позвоню в город и вызову врача, чтобы тот вколол ему хорошенькую дозу. А если ему до завтра не полегчает, то он снова отправится в сумасшедший дом, как в прошлый раз, когда у него случился срыв!

Повисает недолгое молчание.

Шеннон. Мисс Джелкс!

Ханна. Да.

Шеннон. Вы где?

Ханна. У вас за спиной. Могу чем-то помочь?

Шеннон. Сядьте там, где я вас смогу видеть. И не молчите. Мне нужно одолеть панику.

Пауза. Она придвигает к гамаку стул. Немцы шагают с пляжа. Они в восторге от устроенной Шенноном драматической сцены. В своих легких купальниках они маршем выходят на веранду и окружают связанного Шеннона, глядя на него, как на пойманное животное в зоопарке. Разговаривают по-немецки, за исключением моментов, когда обращаются к Шеннону или к Ханне. Их мощные полуобнаженные фигуры маслянисто поблескивают, они все время сладострастно посмеиваются.

Ханна. Прошу вас, не могли бы вы оставить его в покое?

Они делают вид, что не понимают ее. Фрау Фаренкопф наклоняется над лежащим в гамаке Шенноном, громко и медленно обращается к нему по-английски.

Фрау Фаренкопф. Это правда, что вы сделали пи-пи на чемоданы этих леди из Техаса? А? А? Вы сбежали вниз к автобусу на глазах у леди и описали весь багаж леди из Техаса?

Негодующий голос Ханны тонет в раблезианском хохоте немцев.

Герр Фаренкопф. Это вундербар, просто замечательно! А? Вот это жест! Потрясающе! А? Вот так показывают леди, что вы американский джентльмен! А?

Поворачивается к остальным и отпускает сальную шутку. Женщины визжат от веселья, Хильда падает в объятия Вольфганга, который подхватывает ее, обняв за почти голую грудь

Ханна (зовет). Миссис Фолк! Миссис Фолк! (Бежит к появившейся на углу веранды Максин.) Пожалуйста, попросите этих людей оставить его в покое. Они издеваются над ним, как над попавшим в капкан зверем.

Немцы уже уходят с веранды, весело подпрыгивая.

Шеннон (внезапно громко выкрикивает.) Возвращение к инфантилизму, ха-ха, возвращение к инфантилизму… Инфантильный протест, ха-ха-ха, инфантильное выражение злобы на мать и на Бога, злобы на чертову детскую кроватку, злобы на все… на все… Возвращение к инфантилизму…

Все уходят, остаются лишь Ханна и Шеннон.

Шеннон. Развяжите меня.

Ханна. Еще рано.

Шеннон. Терпеть не могу, когда меня связывают.

Ханна. Придется немного потерпеть.

Шеннон. У меня паника начинается.

Ханна. Знаю.

Шеннон. От паники можно умереть.

Ханна. Нельзя, если обожать ее, как вы, мистер Шеннон.

Она уходит в свой номер прямо за гамаком. Он освещен, и мы видим, как она достает из лежащего на кровати чемодана небольшой заварной чайник, жестянку с чаем и небольшую спиртовку. Возвращается с этими предметами.

Шеннон. Что вы хотели сказать этим оскорблением?

Ханна. Каким, мистер Шеннон?

Шеннон. Что я обожаю панику.

Ханна. Ах, этим…

Шеннон. Да. Этим.

Ханна. Это не оскорбление, а просто наблюдение. Я не сужу людей, я их рисую. Вот и все – просто рисую, но чтобы их нарисовать, за ними надо понаблюдать, верно?

Шеннон. И вы заметили, мисс Джелкс, или вам кажется, что заметили, что мне нравится лежать в гамаке связанным по рукам и ногам, как свинья, которую волокут на бойню.

Ханна. Кому не хотелось бы пострадать и искупить свои грехи вместе с грехами всего мира, если это можно проделать в гамаке с веревками вместо гвоздей и на холме куда более привлекательном, чем Голгофа. Лобное место, мистер Шеннон? Есть что-то почти сладострастное в том, как вы извиваетесь и стонете в этом гамаке – никаких тебе гвоздей, никакой крови, никакой смерти. Разве это не сравнительно комфортное, почти сладостное распятие, когда искупаешь грехи всего мира, мистер Шеннон?

Она чиркает спичкой, чтобы зажечь спиртовку. Вспыхивает яркое синее пламя, отбрасывающее на веранду трепещущие, почти неземные отблески. Они призрачно играют на неярком и выцветшем узоре ее халата, полученном в подарок от актера театра кабуки, который позировал ей в Японии.

Шеннон. Почему вы внезапно ополчились на меня в тот момент, когда были мне больше всего нужны?

Ханна. Я вовсе не ополчилась на вас, мистер Шеннон, просто пыталась показать вам ваш портрет – словесный, а не пастелью или углем.

Шеннон. Конечно, вы внезапно чрезвычайно уверились во взглядах старых дев Новой Англии. А я-то и не знал, что вы ими обладаете. Я считал вас эмансипированной пуританкой, мисс Джелкс.

Ханна. Кто же совершенен?

Шеннон. Я считал вас бесполым существом, а вы внезапно превратились в женщину. Знаете, как я об этом догадался? Потому что вам, а не мне, не мне… доставляет удовольствие видеть меня связанным. Все женщины, признаются они в этом или нет, хотят видеть мужчину связанным. Их жизнь удается, они, наконец, довольны, когда видят мужчину, или стольких мужчин, сколько им подвластно – связанными. (Ханна, оставив спиртовку и чайник, подходит к перилам веранды и делает несколько глубоких вдохов.) Не нравится вам такое наблюдение? Туфля жмет, когда она на вашей ноге, а не на чужой, мисс Джелкс? Снова глубокие вдохи… Паника охватывает?

Ханна (приходя в себя и возвращаясь к спиртовке). Хотелось бы прямо сейчас вас развязать, но дайте дождаться, пока вы окончательно успокоитесь. Вы по-прежнему упиваетесь своей… жертвенностью. Не могу этого в вас не заметить.

Шеннон. Чем-чем упиваюсь?

Ханна. Ну взять хотя бы вашу группу из женского колледжа в Техасе. Эти дамочки мне не нравятся, как и вам, но, в конечном итоге, они целый год копили на поездку в Мексику, чтобы останавливаться в душных гостиницах и есть привычную пищу. Они хотят быть дома вдали от дома, однако вы… ублажали самого себя, мистер Шеннон. Вы так организовали поездку, словно она предназначена для вас и для вашего удовольствия.

Шеннон. Черт, что это за удовольствие – проходить все круги ада?

Ханна. Да, но время от времени пользоваться утешениями музыкального вундеркинда, которая находилась под присмотром учительницы пения.

Шеннон. Забавно, ха-ха, забавно! У старых дев с острова Нантакет своеобразное чувство юмора, нет?

Ханна. Да, именно так. Приходится им обладать.

Шеннон (на глазах успокаиваясь под влиянием ее ровного голоса у себя за спиной). Не пойму, к чему вы клоните, дорогая мисс Джелкс, но готов поклясться, что вы там чай завариваете.

Ханна. Именно этим я и занимаюсь.

Шеннон. А вам кажется, что сейчас самое время для чаепития?

Ханна. Это не просто чай, он с маковым семенем.

Шеннон. Пристрастились к опиуму?

Ханна. Это мягкий успокаивающий напиток, помогающий заснуть, когда не спится, и я завариваю его для дедушки, для себя и для вас, мистер Шеннон. Потому что всем нам сегодня будет нелегко заснуть. Разве вы не слышите, как дедушка у себя в номере все бормочет и бормочет строчки нового стихотворения? Он похож на слепого, поднимающегося по лестнице, которая никуда не ведет, а уходит в пространство, и не хочется говорить, где она может закончиться… (Делает несколько глубоких вдохов.)

Шеннон. А вы добавьте в этот чай с маковым семенем яду из болиголова, чтобы он завтра не проснулся и не переезжал в пансион «Каза де Хеспедес». Совершите этот акт милосердия. Добавьте яд, а я освящу этот напиток, превратив его в кровь Господню. Черт, если вы вызволите меня из гамака, я сам ему подам напиток, стану вашим соучастником в этом милосердном действе. Скажу: «Возьмите и выпейте кровь нашего…»

Ханна. Хватит! Хватит этих детских жестокостей! Невыносимо видеть, как человек, которого я уважаю, ведет себя как жестокий мальчишка, мистер Шеннон.

Шеннон. Что это вы во мне нашли достойного уважения, мисс…Тощая Будда в юбке?

Ханна. Я уважаю человека, которому пришлось бороться за чувство собственного достоинства и…

Шеннон. Какого еще достоинства?

Ханна. Да, за чувство собственного достоинства и великодушие. Уважаю гораздо больше, чем везунчиков, которые получили их по праву рождения, и которые не лишились их из-за… невыносимых… страданий. Я…

Шеннон. Так вы меня уважаете?

Ханна. Да, уважаю.

Шеннон. Но вы только что сказали, что мне доставляет удовольствие… сладостное распятие без гвоздей. И… что?.. безболезненное искупление…

Ханна (перебивая). Да, но я думаю…

Шеннон. Развяжите меня!

Ханна. Скоро, скоро. Терпение.

Шеннон. Сейчас же!

Ханна. Еще рано, мистер Шеннон. Нужно более-менее убедиться, что вы не пуститесь вплавь в Китай, поскольку, видите ли, мне кажется, что… «длинный заплыв до Китая» представляется вам как очередное безболезненное искупление. Я к тому, что, по-моему, вам и в голову не приходит, что не успеете вы достаточно далеко заплыть за барьерный риф, как станете добычей акул и барракуд. А, боюсь, так оно и будет. Вот так все просто, если это и в самом деле просто.

Шеннон. Что просто?

Ханна. Ничего. Все просто лишь для тупиц, мистер Шеннон.

Шеннон. Вы верите, что людей надо связывать?

Ханна. Лишь в том случае, если они могут отправиться в долгий заплыв до Китая.

Шеннон. Ладно, мисс Тощая Будда в юбке, прикурите-ка английскую сигарету, суньте ее мне в рот и выньте, когда я начну захлебываться кашлем… Если это не кажется вам очередным способом сладостного распятия.

Ханна (оглядывая веранду). Прикурю, но… куда я их положила?

Шеннон. У меня в кармане еще пачка лежит.

Ханна. В каком кармане?

Шеннон. Точно не помню, придется вам меня обыскать. (Она хлопает по карманам пиджака.)

Ханна. Там нет.

Шеннон. Тогда поищите в карманах брюк.

Она несколько мгновений колеблется искать их по карманам его брюк. Ханна всегда щепетильна и неохотно идет на тактильный контакт. Но после недолгих колебаний она запускает руку в карман его брюк и достает пачку сигарет.

Шеннон. Теперь прикурите и суньте ее мне в рот.

Она так и делает. Он почти сразу закашливается и выплевывает сигарету.

Ханна. Вы уронили ее на себя. Где она?

Шеннон (извиваясь и вертясь в гамаке). Она подо мной, подо мной и горит. Развяжите меня, бога ради, прошу вас… Она жжет меня сквозь брюки!

Ханна. Приподнимитесь, чтобы я смогла…

Шеннон. Не могу, веревки сильно стягивают. Развяжите, развяжи-и-и-ите меня-а-а-а!

Ханна. Нашла, вот она!

На крики Шеннона из конторки выбегает Максин. Она бросается на веранду и усаживается на ноги Шеннона.

Максин. А теперь слушай внимательно, псих ты ирландский! Я позвонила Лопесу, доктору Лопесу. Помнишь его? Мужчину в грязной белой куртке, который приезжал сюда, когда у тебя в прошлый раз случился срыв? И который отвез тебя в сумасшедший дом? Там тебя бросили в отдельную палату, где было ведерко-параша, солома на полу и кран с водой. Ты пополз к крану, треснулся головой об пол и заработал сотрясение мозга. Помнишь? Так вот, я сказала Лопесу, что ты снова здесь, и у тебя опять срыв, и если ты нынче вечером не уймешься, тебя утром отвезут в дурдом.

Шеннон (перебивает, громко крича, как испуганный гусь). Уфф-уфф-уфф-уфф-уфф!

Ханна. Ой, миссис Фолк, мистер Шеннон не уймется, пока его не оставят в покое.

Максин. Так почему же вы его в покое не оставите?

Ханна. Я на нем не сижу, и… и кто-то же должен за ним присматривать.

Максин. А этот кто-то – вы?

Ханна. Когда-то давно, миссис Фолк, мне случилось столкнуться с человеком в таком же состоянии, как и мистер Шеннон, так что я знаю, насколько важно дать ему время успокоиться.

Максин. Он не успокаивался, он орал.

Ханна. Он снова придет в норму. Я готовлю ему успокоительный чай, миссис Фолк.

Максин. Да, вижу. Гасите спиртовку. Готовить тут никому не разрешается, кроме китайца на кухне.

Ханна. Но это всего лишь маленькая спиртовка, миссис Фолк.

Максин. Я знаю, что это. Гасите! (Задувает огонь.)

Шеннон. Максин, дорогая. (Говорит спокойно.) Перестань клевать эту леди. Тебе ее не застращать. Стерва никогда не сравнится с леди, разве что в постели, милая, да и то не всегда.

Слышны крики немцев, требующих ящик пива, чтобы взять его на пляж.

Вольфганг. Eine Kiste Carta Blanca.[39]

Фрау Фаренкопф. Wir haben genug gehabt… vielleicht nicht.[40]

Герр Фаренкопф. Nein! Niemals genug.[41]

Хильда. Mutter du bist dick… aber wir sind es nicht.[42]

Шеннон. Максин, ты забываешь о своих обязанностях официантки в пивной. (Говорит обманчиво-ласковым голосом.) Им нужен ящик пива, чтобы унести с собой на пляж, так что выдай им его… А когда сегодня ночью зайдет луна, если ты выпустишь меня из гамака, я попытаюсь представить тебя… юной нимфой.

Максин. В таком состоянии от тебя толку мало.

Шеннон. В твоем возрасте, дорогая, привередничать не к лицу.

Максин. Ха! (Однако не очень лестное предложение импонирует ее практичной натуре, так что она возвращается к немцам.)

Шеннон. А теперь дайте-ка попробовать вашего чая с маковым семенем, мисс Джелкс.

Ханна. Сахар у меня кончился, но есть немного засахаренного имбиря. (Наливает чашку чая и отпивает.) Ой, он еще не совсем заварился, но попробуйте его выпить, а… (Снова зажигает спиртовку.) …следующая чашка будет лучше. (Наклоняется над гамаком и подносит чашку к губам Шеннона. Тот поднимает голову, отхлебывает, но сразу закашливается.)

Шеннон. Тень Цезаря Великого! Да это покруче зелья ведьм из «Макбета».

Ханна. Да, знаю, еще горьковато.

На углу веранды появляются немцы и строем шествуют на пляж пить пиво и купаться при луне. Даже в полутьме их кожа почти фосфоресцирует розовым и золотистым цветом. С собой они несут ящик пива и фантастически раскрашенную резиновую лошадку. Они двигаются, словно во сне, с блаженными улыбками на лицах и запевают маршевую песню.

Шеннон. Исчадия ада с… голосами ангелов.

Ханна. Да, у них это называется «логикой противоречий», мистер Шеннон.

Шеннон (внезапно подаваясь вперед и развязывая ослабевшие веревки). Вырвался! Свободен! Без чужой помощи!

Ханна. Я не сомневалась, что вы сможете освободиться, мистер Шеннон.

Шеннон. В любом разе, спасибо за помощь.

Ханна. Вы куда?

Он идет к сервировочному столику.

Шеннон. Недалеко. К сервировочному столику, чтобы сделать себе ром-коко.

Ханна. А-а…

Шеннон (у столика). Кокосовый орех? Есть. Мачете? Есть. Ром? Тоже есть! Лед? Ведерко пустое. Ладно, нынче вечер теплых напитков. Мисс Джелкс, не хотите ли бесплатного ром-коко?

Ханна. Нет, спасибо, мистер Шеннон.

Шеннон. Не возражаете, если я выпью?

Ханна. Никоим образом, мистер Шеннон.

Шеннон. Вас не раздражает эта слабость, это потакание своим капризам?

Ханна. Ваша проблема не в алкоголе, мистер Шеннон.

Шеннон. А в чем же, мисс Джелкс?

Ханна. Ваша проблема – старейшая на земле. Вам нужно верить во что-то или в кого-то… хоть в кого-нибудь… хоть во что-нибудь… во что-нибудь…

Шеннон. Какая-то безнадежность у вас в голосе.

Ханна. Нет, я не смотрю на это с безнадежностью. На самом деле я открыла для себя нечто, во что можно верить.

Шеннон. Нечто вроде… Бога?

Ханна. Нет.

Шеннон. А во что?

Ханна. В сломанные двери между людьми, чтобы они могли дотянуться друг до друга, пусть даже на одну ночь.

Шеннон. Пусть даже наутро и разбегутся, да?

Ханна. Одна ночь… общения на веранде у отдельных номеров, мистер Шеннон.

Шеннон. Чисто платонически, да?

Ханна. Да.

Шеннон. Я так и думал. А что потом?

Ханна. Крупица понимания друг друга, желание помочь скоротать ночи вроде этой.

Шеннон. Что это за человек, о котором вы сказали вдове, что давным-давно помогли ему справиться со срывом вроде моего?

Ханна. А-а… это. Я сама.

Шеннон. Вы?

Ханна. Да. Я могу вам помочь, потому что прошла через то, через что сейчас проходите вы. И у меня было что-то наподобие вашего призрака, просто назывался он по-другому. Я называла его «синим дьяволом» и… о-о-о… у нас была битва, прямо-таки состязание.

Шеннон. В котором вы безоговорочно победили.

Ханна. Иного я себе позволить не могла.

Шеннон. И как вы одолели этого «синего дьявола»?

Ханна. Я доказала ему, что я сильнее его, и заставила уважать свою силу.

Шеннон. Каким образом?

Ханна. Просто… просто пересилила его. Сила – это то, что уважают призраки и «синие дьяволы». А еще они уважают все приемы, с помощью которых легко паникующие люди преодолевают и перебарывают панику.

Шеннон. Вроде чая с маковым семенем?

Ханна. Чая, ром-коко или просто нескольких глубоких вдохов. Всего, чего угодно, на что мы идем, чтобы ускользнуть от них и двигаться дальше.

Шеннон. Куда?

Ханна. Куда-нибудь вроде этого места. К веранде среди тропического леса с бухточкой внизу, где оказываешься после долгих и трудных странствий. Я не только о странствиях по миру, по поверхности земли. Я о… подземных странствиях… о путешествиях, которые вынуждены совершать люди, одержимые призраками или «синими дьяволами», по темным сторонам своей души.

Шеннон (саркастически). Вот только не говорите, что у вашей души есть темная сторона.

Ханна. Уверена, что нет необходимости говорить такому опытному и образованному человеку, как вы, мистер Шеннон, что у всех и вся есть темная сторона.

Она смотрит на него и замечает, что он ее не слушает. Шеннон напряженно вглядывается во что-то за пределами веранды. Это некая погруженность в себя, не рассеянная, а очень сосредоточенная, какая бывает при безумии. Ханна оборачивает в ту сторону, куда он смотрит. Она на мгновение закрывает глаза и делает глубокий вдох, потом продолжает говорить голосом гипнотизера, словно слова не имеют значения, поскольку он слушает не их, а ее тон и интонации.

Ханна. Все в Солнечной системе имеет свою темную сторону, кроме Солнца. Оно – единственное исключение. Вы меня не слушаете, так?

Шеннон (словно отвечая ей). Призрак в джунглях. (Он вдруг с силой бросает с веранды скорлупу кокосового ореха, вызывая переполох среди лесных птиц.) Хороший бросок! Прямо в морду, и зубы вылетели, как попкорн из аппарата.

Ханна. Он убежал… к дантисту?

Шеннон. Он ненамного и ненадолго отступил, но когда я завтра позвоню, чтобы принесли завтрак, он принесет его с улыбочкой, от которой молоко в кофе свернется, а вонять от него будет… как от гринго в мексиканской тюрьме, всю ночь проспавшего в собственной блевотине.

Ханна. Если вы проснетесь до моего отъезда, я принесу вам кофе… если позовете.

Шеннон (снова обращая на нее внимание). Нет, вы уедете, да поможет вам Бог.

Ханна. Может, уеду, может – нет. Возможно, что-нибудь придумаю, чтобы умаслить вдову.

Шеннон. Вдова неумолима, дорогая.

Ханна. По-моему, я что-нибудь придумаю, потому что необходимо. Нельзя допустить, чтобы Нонно переехал в «Каза де Хеспедес». Так же, как я не могла позволить вам вплавь отправиться в Китай, и вы это знаете. И если для того, чтобы это предотвратить, нужно проявить находчивость, я могу быть очень находчивой.

Шеннон. А как вы справитесь со своим срывом?

Ханна. Я никогда не срывалась, не могу себе этого позволить. Конечно, один раз срыв чуть не случился. Когда-то и я была молодой, но я из тех людей, которые могут быть молодыми, так и не познав молодости, а не познать молодости, когда ты молода – это, разумеется, очень тягостно. Но мне повезло. Моя работа, моя трудотерапия, которую я себе назначила – акварели и быстрые портреты – заставили меня смотреть не внутрь себя, и постепенно в конце туннеля, по которому я пробиралась, я начала видеть слабый сероватый свет, очень слабый сероватый свет, свет мира вне меня, и устремилась к нему. Это было необходимо.

Шеннон. Свет так и остался сероватым?

Ханна. Нет-нет, он сделался белым.

Шеннон. Только белым, а не золотистым?

Ханна. Нет, так и остался белым, но и белый очень хорошо увидеть в конце длинного темного туннеля, который считался бесконечным, из которого могут вывести только Бог или смерть, особенно если… как я… сомневаться по части Бога.

Шеннон. И вы по-прежнему в нем не уверены?

Ханна. Не так сильно, как раньше. Понимаете, в моей профессии нужно вплотную и пристально вглядываться в лица людей, чтобы что-то в них заметить до того, как они беспокойно заерзают и крикнут: «Официант, счет, мы уходим!» Конечно, иногда и даже частенько я вижу вместо лица комок сырого теста, а вместо глаз – кусочки желе. Тогда я подаю сигнал Нонно, чтобы он прочел стихотворение, потому что с такими лицами я работать не могу. Но такие лица – исключения, по-моему, они даже не настоящие. Но в большинстве случаев я все-таки что-то вижу и могу это ухватить. Могу, как ухватила что-то в вашем лице, когда днем рисовала вас с открытыми глазами. Вы еще меня слушаете? (Он наклоняется к ее стулу и пристально смотрит ей в глаза.) Шеннон, в Шанхае есть место под названием Дом умирающих. Там умирают старые бедняки, чьи молодые дети-бедняки привозят их туда доживать последние дни на соломенных подстилках. Когда я в первый раз туда попала, то испытала такое потрясение, что сбежала оттуда. Но потом я вернулась и увидела, что их дети, внуки и смотрители дома пытаются скрасить их дни и облегчить страдания. Они кладут рядом со смертными ложами цветы, конфеты с опиумом и какие-то религиозные символы. Это дало мне силы остаться и рисовать лица умирающих. Иногда живыми у них оставались только глаза. Но, мистер Шеннон, те глаза умирающих бедняков, рядом с которыми лежали призванные облегчить их страдания вещицы, те глаза, в которых едва теплилась жизнь, они, уверяю вас, мистер Шеннон, глядели на меня так же ясно, как светят звезды Южного Креста. А сейчас… сейчас я скажу вам нечто, что под стать сказать лишь старой деве и внучке не очень известного поэта-романтика… Ничто из мною виденного не казалось мне таким красивым, как те глаза, даже вид с этой веранды между небом и бухточкой. А с недавнего времени… дедушкины глаза смотрят на меня тем же самым взглядом… (Внезапно встает и подходит к краю веранды.) Скажите, что это за звуки, которые я все время оттуда слышу?

Шеннон. Это в кафе на пляже играют ксилофонисты.

Ханна. Я не об этом, я о каком-то царапании и шуршании под верандой.

Шеннон. А, вот вы о чем. Работники поймали игуану и привязали ее к столбу под верандой, а та, естественно, пытается вырваться на волю. Но она до конца натянула веревку, и дальше никуда. Ха-ха, вот и все. (Читает из стихотворения Нонно. «С каким смиреньем ветка апельсина / Глядит в светлеющее небо у залива, / Глядит без крика, без молитвы / И без отчаянья на поле битвы».) А у вас есть какая-нибудь личная жизнь… кроме акварелей, портретов и путешествий с дедулей?

Ханна. Мы с дедушкой обустраиваем друг другу дом. Вы знаете, что такое для меня дом? Не собственно здание. Не то, что другие подразумевают под домом, поскольку для меня дом… не место, не постройка… не здание из дерева, кирпича или камня. По-моему, дом – это то, что связывает двух людей, нечто такое, где у каждого есть гнездо… и место для отдохновения, выражаясь возвышенным стилем. Вы меня понимаете, мистер Шеннон?

Шеннон. Да, целиком и полностью. Однако…

Ханна. Вы снова недоговариваете.

Шеннон. Лучше оставим как есть. Я могу сказать что-нибудь неприятное для вас.

Ханна. А я не из тонкокожих, мистер Шеннон.

Шеннон. Что ж, тогда я скажу… (Подходит к сервировочному столику.) Когда птица вьет гнездо, чтобы там жить, она не вьет его на… дереве, которое вот-вот упадет.

Ханна. Я не птица, мистер Шеннон.

Шеннон. Я провожу аналогию, мисс Джелкс.

Ханна. Я думала, вы подводите дело к очередному ром-коко.

Шеннон. И то и другое. Когда птица вьет гнездо, то делает это… с прицелом… на относительное постоянство, а также для спаривания и продолжения рода.

Ханна. Повторяю, что я не птица, мистер Шеннон, я человек, а когда представитель этого дивного рода вьет себе гнездо в сердце другого существа той же породы, то обязательно ли ставить вопрос о постоянстве? Всегда? В последнее время мы с Нонно постоянно ощущаем напоминания о непостоянстве вещей. Возвращаемся в гостиницу, где много раз бывали – а ее уже нет. Ее снесли, а на ее месте модерновый отель – сплошное стекло и сталь. А если старое здание и стоит, то управляющего или метрдотеля, которые всегда нас сердечно принимали, уже сменил кто-то, относящийся к нам с подозрением.

Шеннон. Да, но вы двое все это время друг у друга были.

Ханна. Да, это так.

Шеннон. А когда старый джентльмен уйдет?

Ханна. Да?

Шеннон. Что вы будете делать? Остановитесь?

Ханна. Остановлюсь или пойду дальше… Наверное, пойду дальше.

Шеннон. Одна? Станете одна останавливаться в гостиницах, одна есть за угловыми столиками, которые официанты называют «одиночками».

Ханна. Спасибо за сочувствие, мистер Шеннон, но моя профессия обязывает уметь быстро входить в контакт с незнакомыми людьми, которые очень быстро становятся друзьями.

Шеннон. Заказчики – это не друзья.

Ханна. Они становятся друзьями, если они дружелюбны.

Шеннон. Да, но каким покажется вам путешествие в одиночку после стольких лет странствий с…

Ханна. Узна́ю, когда прочувствую. И не говорите «в одиночку», словно никто и никогда так не путешествовал. Например, вы.

Шеннон. Я всегда путешествовал с полным вагоном, самолетом или автобусом туристов.

Ханна. Это не значит, что вы точно так же не одиноки.

Шеннон. Мне всегда удается сблизиться с кем-нибудь из группы.

Ханна. Да, с самой молоденькой из туристок. Я была сегодня днем на веранде, когда последняя из таких туристок демонстрировала, как вы всегда одиноки в таких сближениях. Чего стоит эпизод в холодном бездушном номере гостиницы, мистер Шеннон, из-за которого вы презираете девушку почти так же, как себя самого. А после вы так с ней вежливы, что, уверена, ее до дрожи перепугала ваша изысканная учтивость, которой вы отплатили ей за небольшое удовольствие. Ваши рафинированные джентльменские манеры, ваше галантное отношение, к которому обязывает положение… Нет-нет, мистер Шеннон, не обманывайтесь, что вы всегда путешествуете с кем-то. Вы всегда ездите один, рядом с вами лишь ваш призрак, как вы его называете. Он и есть ваш спутник во время странствий. А больше рядом с вами никогда никого не было и нет.

Шеннон. Спасибо за сочувствие, мисс Джелкс.

Ханна. Не за что, мистер Шеннон. Теперь, думаю, нужно подогреть маковый чай для Нонно. Только крепкий сон сможет придать ему сил, чтобы завтра ехать дальше.

Шеннон. Да. Ну, если разговор окончен… думаю, надо пойти поплавать.

Ханна. В Китай?

Шеннон. Нет, не в Китай, а лишь вон на тот островок с полусонным баром… под названием «Кантина Серена».

Ханна. Зачем?

Шеннон. Затем, что я не слишком хорош, когда пью, и собирался задать вам не слишком хороший вопрос.

Ханна. Задавайте. Нынче вечером у нас вопросы без ограничений.

Шеннон. И ответы тоже?

Ханна. Между нами – по-моему, да, мистер Шеннон.

Шеннон. Ловлю на слове.

Ханна. Идет.

Шеннон. Договорились.

Ханна. Только лягте обратно в гамак и на этот раз выпейте полную чашку макового чая. Он уже согрелся, а с засахаренным имбирем будет легче его проглотить.

Шеннон. Хорошо. Вопрос такой: был ли в вашей жизни хоть какой-то любовный эпизод? (Ханна на мгновение замирает.) По-моему, вы сказали, что вопросы у нас без ограничений.

Ханна. Давайте договоримся: я отвечу на ваш вопрос после того, как вы выпьете полную чашку макового чая, затем хорошо выспитесь, что вам тоже нужно. Он уже согрелся, а засахаренный имбирь сделал его гораздо… (Отхлебывает из чашки.) …вкуснее.

Шеннон. Думаете, я отправлюсь в страну грез, а вы сможете нарушить договор. (Принимает у нее чашку.)

Ханна. Я всегда держу слово. Пейте все. Все, до дна!

Шеннон (с гримасой отвращения осушает чашку). Тень Цезаря Великого. (Выбрасывает чашку с веранды и, хмыкая, падает в гамак.) Восточный способ отключить человека, а? Сядьте там, где я смогу вас видеть, дорогая мисс Джелкс. (Она садится на стул с прямой спинкой на некотором удалении от гамака.) Где я смогу вас видеть! У меня на затылке нет рентгена, мисс Джелкс. (Она придвигает стул к гамаку.) Ближе, ближе, еще ближе. (Она подчиняется.) Вот так. А теперь отвечайте на вопрос, дорогая мисс Джелкс.

Ханна. Пожалуйста, повторите его.

Шеннон (медленно и с расстановкой). Неужели за все время ваших путешествий у вас не было ничего, что придурок Ларри Шеннон называет любовным эпизодом?

Ханна. Есть вещи… похуже целомудрия, мистер Шеннон.

Шеннон. Да, безумие и смерть немного хуже, очень может быть! Но целомудрие – не ловушка, в которую красивая женщина или красавец-мужчина попадают, словно грохаясь в волчью яму или заброшенный шурф, так ведь? (Пауза.) Я по-прежнему считаю, что вы увиливаете от условий договора, и я… (Начинает вылезать из гамака.)

Ханна. Мистер Шеннон, эту ночь мне так же тяжело пережить, как и вам. Но это вы нарушаете договоренность и выбираетесь из гамака. Ложитесь обратно, и сейчас же. Да, да, у меня было два случая, ну, встречи, с…

Шеннон. Два, вы сказали – два?

Ханна. Да, именно два. Я не преувеличиваю и не спешите говорить «фантастика», пока не услышите каждый из них. Когда мне было шестнадцать – ваш любимый возраст, мистер Шеннон – мой дедушка Нонно каждую субботу выдавал мне по тридцать центов на карманные расходы: мою зарплату за работу секретарши и домохозяйки. Двадцать пять центов на билет на утренний киносеанс в Нантакете и пять центов на пакетик попкорна, мистер Шеннон. Я садилась в почти пустом последнем ряду, чтобы хрустом попкорна не мешать другим зрителям. Так вот… Однажды рядом со мной сел молодой человек и… прижался коленом к моей коленке, а я… отодвинулась на два кресла, но он подсел ко мне и продолжил… прижиматься! Я вскочила с места и завизжала, мистер Шеннон. А его арестовали за попытку растления несовершеннолетней.

Шеннон. И он до сих пор сидит в нантакетской тюрьме?

Ханна. Нет, я его вытащила. Сказала полицейским, что шел фильм с Кларой Боу[43] – а именно такой и шел – и я просто перевозбудилась.

Шеннон. Фантастика!

Ханна. Вот именно! Второй случай – совсем недавний, он произошел всего два года назад, когда мы с Нонно работали в сингапурском отеле «Раффлз». Дела шли хорошо, мы покрывали расходы и немного откладывали. Однажды вечером на Палм-Корт мы познакомились с ничем не примечательным коммивояжером-австралийцем средних лет. Ну знаете, такой пухленький, лысеющий, с плохими потугами говорить как аристократ, и ужасно приторный в разговорах. Он был один и выглядел очень одиноким. Дедушка прочитал ему стихотворение, а я нарисовала его портрет углем, бессовестно ему льстивший. Он заплатил мне больше, чем я обычно прошу, и дал дедушке пять малайских долларов, да-да, а потом купил у меня акварель. Нонно пришло время ложиться спать. Коммивояжер-австралиец пригласил меня покататься на сампане[44]. Ну он ведь был так щедр… так что я согласилась. Дедушка лег спать, а я поехала кататься на сампане с коммивояжером, торговавшим женским бельем. Я заметила, что он все больше и больше…

Шеннон. Что?

Ханна. Ну… распалялся… когда начала гаснуть вечерняя заря. (Она чуть грустно смеется.) Ну вот, в конечном итоге, он наклонился ко мне… мы в сампане сидели друг напротив друга… и жадно посмотрел мне в глаза. (Снова смеется.) Потом спросил: «Мисс Джелкс, не могли бы вы оказать мне любезность? Можете ли вы сделать кое-что для меня?» «Что?» – спросила я. «Ну, – ответил он, – если я повернусь спиной, не стану смотреть, сможете вы снять что-нибудь из одежды и дать мне подержать, просто подержать?»

Шеннон. Фантастика!

Ханна. Потом добавил: «Всего на несколько секунд». Я спросила: «На несколько секунд для чего?» (Снова чуть грустно смеется.) Он не сказал, для чего, но…

Шеннон. Для удовлетворения?

Ханна. Да.

Шеннон. И что вы сделали… в такой ситуации?

Ханна. Я… исполнила его просьбу, да, исполнила! А он сдержал свое слово. Он и вправду сидел ко мне спиной, пока я не сказала, что готова, и бросила ему… предмет туалета.

Шеннон. А он что сделал?

Ханна. Не шевельнулся, только поймал брошенный ему предмет. Я смотрела в сторону, пока он удовлетворял себя.

Шеннон. Опасайтесь коммивояжеров на Дальнем Востоке. Мораль в этом?

Ханна. О, нет, мораль чисто восточная. Принимай то, что не можешь изменить к лучшему.

Шеннон. «Если это неизбежно, то расслабься и получай удовольствие». Так, что ли?

Ханна. Он купил у меня акварель. Случай вышел щекотливый, но без насилия. Я уехала и вернулась живой и здоровой. Да, а самое смешное заключалось в том, что, когда мы вернулись в гостиницу, он достал из кармана тот самый предмет туалета, как смущенный школьник достает яблоко, чтобы подарить учительнице, и в лифте постарался сунуть его мне в руку. Я прошептала: «Ой, пожалуйста, оставьте его себе, мистер Уиллоуби!» Он заплатил за акварель, сколько я просила, а само это происшествие показалось даже трогательным. В сампане было так одиноко среди лиловых отсветов в небе, а этот австралиец дышал так, будто умирал от астмы! А из-за облака над Малаккским проливом всходила Венера…

Шеннон. А этот случай… вы считаете его…

Ханна. Любовным эпизодом? Да, именно так.

Шеннон недоверчиво смотрит на нее и так пристально вглядывается в ее лицо, что она смущается и становится настороженной.

Шеннон. И этот… этот грустный и грязный инцидент вы называете?..

Ханна (резко обрывая его). Грустным он, несомненно, был – для того странного коммивояжера… Но почему вы называете его «грязным»?

Шеннон. А как вы себя чувствовали, когда вошли в спальню?

Ханна. Сконфуженной… я думаю, немного сконфуженной… я знала, что такое одиночество… но не до такой степени… не до такой глубины…

Шеннон. То есть отвращения вы не чувствовали?

Ханна. Ничто человеческое не вызывает у меня отвращения, если не несет в себе злобы или жестокости. И я говорила вам, как он себя вел – осторожно, виновато, застенчиво и очень-очень деликатно. Однако я отдаю вам должное, что все это было довольно фантастично.

Шеннон. Вы…

Ханна. Я – что? «Фантастика?»

Пока они разговаривают, из номера Нонно то и дело слышится бормотание. Внезапно его голос становится громким и четким.

Нонно. И, наконец, ломающийся стебель

Падет на землю, а оттуда в гребень…

Его речь перерастает в бормотание. Стоящий за спиной Ханны Шеннон кладет руку ей на шею.

Ханна. Это вы зачем? Собираетесь меня задушить, мистер Шеннон?

Шеннон. Вы не выносите прикосновений?

Ханна. Приберегите их для вдовы. Это не для меня.

Шеннон. Да, вы правы. (Убирает руку.) С безутешной вдовой, с миссис Фолк, можно, а с вами нельзя.

Ханна (сухо и непринужденно). Старая дева теряет, вдова находит, мистер Шеннон.

Шеннон. Или наоборот. В любом разе это похоже на салонную игру где-нибудь в Виргинии или на острове Нантакет. Но вот… мне интересно…

Ханна. Что интересно?

Шеннон. Не могли бы мы… путешествовать вместе. В смысле – просто путешествовать? Вместе?

Ханна. А вы думаете – могли бы?

Шеннон. Почему бы и нет? Не понимаю, отчего нет?

Ханна. Полагаю, вся иррациональность этой идеи станет вам гораздо яснее поутру, мистер Шеннон. (Складывает позолоченный японский веер и встает со стула.) Утро всегда мудренее вечера, оно возвращает нас к действительности. Спокойной ночи, мистер Шеннон. Надо уложить вещи, пока я не совсем устала.

Шеннон. Не бросайте меня здесь одного.

Ханна. Нужно уложить вещи сейчас, чтобы встать на рассвете и попытать счастья на площади.

Шеннон. Завтра на этой выжженной солнцем площади вы не продадите ни одной акварели, дорогая мисс Джелкс. По-моему, вы мыслите не совсем реалистично.

Ханна. Более реалистично – это думать, что мы можем путешествовать вместе?

Шеннон. По-прежнему не возьму в толк, отчего бы и нет.

Ханна. Мистер Шеннон, сейчас вы не в том состоянии, чтобы куда-то с кем-то отправляться. Это жестоко с моей стороны?

Шеннон. Хотите сказать, что я тут навсегда застрял? И, в конечном итоге, приткнусь… к безутешной вдове?

Ханна. Мы все к кому-то или к чему-то притыкаемся, и если к кому-то вместо чего-то, то, возможно, нам везет… несказанно везет. (Заходит к себе в номер, затем на пороге поворачивается к нему.) Да, а завтра… (Подносит руку ко лбу чуть смущенно и устало.)

Шеннон. Что – завтра?

Ханна (с трудом). Думаю, завтра нам лучше не выказывать особого интереса друг к другу, поскольку миссис Фолк – болезненно ревнивая женщина.

Шеннон. В самом деле?

Ханна. Да, она, похоже, неправильно поняла нашу симпатию, наше сочувствие друг другу. Поэтому я думаю, лучше нам не вести долгих разговоров на веранде. Во всяком случае – до тех пор, пока она более-менее не успокоится. До того нам хорошо бы лишь желать друг другу доброго утра или спокойной ночи.

Шеннон. Даже этого можно не говорить.

Ханна. Я буду говорить, но вам отвечать необязательно.

Шеннон (в ярости). А как насчет того, чтобы нам с вами перестукиваться? Знаете, как заключенным в соседних камерах, которые стучат в стены? Один удар: я здесь. Два удара: ты там? Три удара: да, я там. Четыре удара: хорошо, мы вместе. Господи!.. Вот, возьмите. (Выхватывает из кармана золотой крест.) Возьмите и заложите, это золото высшей пробы.

Ханна. Что вы, что вы…

Шеннон. Там еще крупный аметист, он покроет ваши расходы по возвращению в Штаты.

Ханна. Мистер Шеннон, вы несете полную чушь.

Шеннон. И вы тоже, мисс Джелкс, говоря о завтрашнем дне и…

Ханна. Я только сказала…

Шеннон. Завтра вас здесь не будет! Вы об этом забыли?

Ханна (с легким нервным смешком). Да, я забыла, забыла!

Шеннон. Вдова хочет, чтобы вас тут не было, и вы отсюда съедете, даже если ваши акварели станут продаваться на площади, как горячие пирожки. (Он пристально смотрит на нее, безнадежно качая головой.)

Ханна. Полагаю, вы правы, мистер Шеннон. Наверное, я от усталости плохо соображаю или заразилась от вас лихорадкой… Я как-то упустила из виду, что…

Нонно (внезапно зовет ее из своего номера). Ханна!

Ханна (бросаясь к его двери). Да, что такое, Нонно? (Он ее не слышит и зовет еще громче.) Здесь я, здесь.

Нонно. Пока не входи, но будь поблизости, чтобы я мог тебя позвать.

Ханна. Да, я услышу тебя, Нонно. (Поворачивается к Шеннону и глубоко вздыхает.)

Шеннон. Слушайте, если вы не возьмете этот золотой крест, который я больше никогда не надену, я запущу им с веранды в прячущегося в лесу призрака. (Поднимает руку и замахивается, но она ловит его руку в воздухе.)

Ханна. Ладно, мистер Шеннон, я возьму его и сохраню для вас.

Шеннон. Заложите его, дорогая, обязательно заложите.

Ханна. Ну если заложу, то вышлю вам квитанцию, чтобы вы смогли его выкупить, потому что он снова вам понадобится, когда вы оправитесь от лихорадки. (Идет, как слепая, и почти заходит не в свой номер.)

Шеннон. Это не ваш номер, вы прошли мимо. (Его голос снова становится мягким.)

Ханна. Да, извините. Никогда в жизни еще так не уставала. (Снова поворачивается к нему. Он пристально смотрит на нее. Она смотрит в пространство мимо него.) Никогда! (Короткая пауза.) Так кто, вы говорили, царапается и шуршит под верандой?

Шеннон. Я же вам сказал.

Ханна. Я не слышала.

Шеннон. Сейчас принесу фонарик и покажу. (Быстро ныряет к себе в номер и возвращается с фонариком.) Это игуана. Сейчас покажу… Видите? Игуана. На самом конце веревки. Пытается вырваться. Как вы! Как я! Как дедуля со своим последним стихотворением!

Во время наступившей паузы с берега слышно пение.

Ханна. А игуана… это что?

Шеннон. Это ящерица такая – большая, гигантская. Мексиканцы ее поймали и привязали под верандой.

Ханна. А зачем?

Шеннон. Они всегда так делают. Привязывают игуану, она набирает вес, а потом, когда она «созреет» – съедают. Это деликатес. По вкусу напоминает куриное белое мясо – по крайней мере, мексиканцы так считают. А здешние детишки еще с ними развлекаются, выкалывают им палками глаза и спичками поджигают хвосты. Понимаете? Развлекаются? Вот так.

Ханна. Мистер Шеннон, прошу вас, спуститесь и отвяжите ее.

Шеннон. Не могу.

Ханна. Почему?

Шеннон. Миссис Фолк хочет ее съесть. Я должен ублажать миссис Фолк, я весь в ее власти и обязан прислуживать.

Ханна. Не понимаю. В смысле – не понимаю, как человек может съесть большую ящерицу.

Шеннон. Не будьте столь щепетильны. Если вы основательно проголодаетесь, то тоже ее съедите. И не поверите, что люди могут съесть с голодухи. В мире пока еще много голодающих. Многие умерли, но еще больше по-прежнему живут и голодают, уж поверьте, слово вам даю. Так вот, когда я вел группу – женскую? – да, женскую… по стране, которую не надо называть, но она есть… мы ехали на туристическом автобусе вдоль берега в тропиках и увидели огромную кучу… ну, вонь стояла дикая. Одна из дамочек спросила: «Ой, Ларри, а это что такое?» Меня зовут Лоренс, но наиболее благожелательные дамы иногда называют меня Ларри. Для определения той кучи я воздержался от ругательного слова, да, по-моему, оно и не требовалось. Потом она, а затем и я, заметили у кучи пару очень старых жителей той неназванной страны, практически голых за исключением вонючих лохмотьев. Они ползали вокруг этой кучи… и… Время от времени что-то оттуда вытаскивали и совали в рот. Что? Кусочки… непереваренной пищи, мисс Джелкс. (Недолгая пауза. Ханна издает булькающий звук, бежит по веранде к ступенькам и исчезает из виду. Шеннон продолжает говорить самому себе и луне.) Вот почему я ей все это рассказал? Потому что это правда? Именно поэтому и не было причины все рассказывать. Да, это правда, и поэтому надо было промолчать. Вот только… похоже, я в той неназванной стране впервые увидел правду своими глазами. Постепенный, быстрый, естественный и неестественный, предопределенный и случайный… распад и крушение молодого мистера Т. Лоренса Шеннона, тогда еще молодого мистера Т. Лоренса Шеннона, то замедляющийся, то ускоряющийся… Последняя женская группа, которую я вез по тропическим странам… Почему я сказал «тропическим»? Черт подери, да! Вот интересно… это что-нибудь значит? Может, и так. Быстрый распад – признак жаркого климата, душного, раскаленного и влажного, и я бегу обратно к ним, словно… Недосказанная фраза… Всегда соблазнял одну или двух… или трех, или четырех в группе, но на самом деле сначала вызывал у них дикий восторг, открывая им… что? Ужасы? Да, ужасы! Ужасы тропической страны, по которой мы ехали. У меня мысли путаются, как будто лампочка гаснет… Так что, наверное, я остаюсь здесь и буду до конца дней своих жить за счет хозяйки. Ну она достаточно немолода, чтобы умереть раньше меня. Она вполне может уйти первой, и, думаю, что через пару лет вынужденного ее ублажения я, может, и приготовлюсь к потрясению от ее ухода… Жестокость… жалость. Что это? Не знаю, знаю лишь одно…

Ханна (снизу веранды). Вы сами с собой разговариваете.

Шеннон. Нет, с вами. Я знал, что оттуда вы меня слышите, но поскольку я вас не вижу, то смог легче все высказать, понимаете?..

Нонно. Сказанье не из дивных, сладких песен –

О жизни той, где правят мрак и плесень…

Ханна (возвращаясь на веранду). Я поближе рассмотрела привязанную там игуану.

Шеннон. Правда? И как она вам? Очаровательная? Привлекательная?

Ханна. Нет, отнюдь не привлекательная. И, тем не менее, я думаю, ее нужно отпустить.

Шеннон. Известно, что игуаны откусывают себе хвосты, когда их за них привязывают.

Ханна. Эту привязали за шею. Она не может откусить себе голову, чтобы вырваться из пут, мистер Шеннон. Можете посмотреть на меня и честно сказать, что вы не знаете, что она способна испытывать боль и страх?

Шеннон. Вы хотите сказать, что она – одно из творений Божьих?

Ханна. Если вам так хочется поставить вопрос – то да. Мистер Шеннон, прошу вас, обрежьте веревку, отпустите ее, а? Потому что если этого не сделаете вы, то сделаю я.

Шеннон. Мисс Джелкс, а вот вы можете посмотреть на меня и честно сказать, что это пресмыкающееся, привязанное под верандой, беспокоит вас лишь потому, что его положение напоминает предсмертные усилия вашего дедули, пытающегося закончить свое последнее стихотворение?

Ханна. Да, я…

Шеннон. Не трудитесь продолжать. Нынче вечером мы поиграем в Бога, как дети играют в домики с разбитыми ящиками и коробками. Идет? Сейчас Шеннон спустится вниз с мачете в руках и освободит эту проклятую ящерицу, чтобы та сбежала обратно в кусты, потому что Бог этого не сделает, а мы поиграем в Бога.

Ханна. Я знала, что вы это сделаете, и спасибо вам за это.

Шеннон спускается по ступенькам веранды с мачете в руках. Наклоняется рядом с кактусом, скрывающим игуану, и быстрым, резким движением перерубает веревку. Смотрит вслед убегающей ящерице, пока неясное возбужденное бормотание из третьего номера становится все громче. Затем внезапно слышится крик Нонно.

Нонно. Ханна! Ханна! (Она бросается к нему, в то время как он выезжает в кресле-каталке из номера на веранду.)

Ханна. Дедушка! Что случилось?

Нонно. Я! Кажется! Его! Закончил! Быстро, пока не забыл… карандаш, бумагу! Быстро! Прошу тебя! Готово?

Ханна. Да, все готово, дедушка.

Нонно (громко и величественно).

С каким смиреньем ветка апельсина

Глядит в светлеющее небо у залива,

Глядит без крика, без молитвы

И без отчаянья на поле битвы.

В час темный, когда ночь сокроет древо,

Пройдет расцвет лучистого напева,

Чтоб больше не вернуться, а оттуда

Родится новая история, как чудо.

Сказанье не из дивных, сладких песен –

О жизни той, где правят мрак и плесень.

И, наконец, ломающийся стебель,

Падет на землю, а оттуда в гребень

Соитья, не ведущего к исходу

Созданий, кои из златой породы,

Чьей поросли зеленой должно вновь

Покрыть земную стыдную любовь.

Но зрелый плод и ветка апельсина

Глядят все так же в небо у залива,

Глядят без крика, без молитвы

И без отчаянья на поле битвы.

О, храбрость, неужель не сбросить путы

И не найти достойного приюта

Тебе не в древе дивном золотом,

А в сердце исстрадавшемся моем?

Записала?

Ханна. Да.

Нонно. Все записала?

Ханна. До последнего слова.

Нонно. Оно закончено?

Ханна. Да.

Нонно. О господи! Наконец-то закончено?

Ханна. Да, наконец-то закончено. (Она плачет. С берега слышится пение.)

Нонно. Долго же мы ждали!

Ханна. Да, ждали очень долго.

Нонно. И оно удалось! Удалось?

Ханна. Оно… оно…

Нонно. Что?

Ханна. Великолепно, дедушка! (Она вскакивает, прижав ко рту кулак.) О, дедушка, я так рада за тебя. Спасибо, что написал такое дивное стихотворение. Его стоило так долго ждать. Теперь уснешь, дедушка?

Нонно. Завтра его перепечатают?

Ханна. Да, завтра его перепечатают, и я отошлю его в издательство.

Нонно. Что? Не расслышал, Ханна.

Ханна (кричит). Завтра его перепечатают, и я отошлю его в издательство! Они там тоже очень долго его ждали. Сам знаешь!

Нонно. Да, сейчас хочу помолиться.

Ханна. Спокойной ночи. Теперь спи, дедушка. Ты закончил самое дивное свое стихотворение.

Нонно (еле слышно). Да, спасибо и хвала…

На веранду выходит Максин в сопровождении негромко играющего на губной гармошке Педро. Она готова к ночному купанию, на плечах у нее полотенце с широкими яркими полосами. Ясно, что приближение ночи улучшило ее настроение, на лице у нее слабая улыбка, напоминающая холодные, безличные и всепонимающие улыбки египетских или восточных божеств. С ром-коко в руке она подходит к гамаку, обнаруживает, что там никого нет, и негромко зовет Педро.

Максин. Shannon ha escapade![45] (Педро с мечтательным видом продолжает играть. Она запрокидывает голову и кричит.) Шеннон! (Крик отдается эхом от близлежащего холма. Педро делает несколько шагов и указывает под веранду.)

Педро. Mire. Alle hasta Shannon.[46]

Из-под веранды появляется Шеннон, в руках у него мачете и перерубленная веревка.

Максин. Ты что там делал, Шеннон?

Шеннон. Обрубил веревку и отпустил одно из творений Божьих.

Ханна, неподвижно стоявшая с закрытыми глазами у плетеного стула, тихо подходит к дверям номеров и уходит в тень из лунного света.

Максин (снисходительно). Зачем ты это сделал, Шеннон?

Шеннон. Чтобы одно творение Божье смогло освободиться и благополучно добраться до норки… Небольшой акт милосердия, Максин.

Максин (с более заметной улыбкой). Иди-ка сюда, Шеннон. Поговорить надо.

Шеннон (начинает подниматься на веранду, пока Максин звякает кубиками льда в скорлупе кокоса). О чем хочешь поговорить, вдова Фолк?

Максин. Пойдем, поплаваем при прозрачном лунном свете.

Шеннон. Откуда у тебя взялась такая поэтика?

Максин оглядывается на Педро и отпускает его, сказав: «Vamos».[47] Пожав плечами, он уходит, звуки губной гармошки стихают.

Максин. Шеннон, я хочу, чтобы ты остался со мной.

Шеннон (забирая у нее ром-коко). Тебе собутыльник нужен?

Максин. Нет, просто хочу, чтобы ты был здесь, потому что я осталась одна, и мне нужен кто-то, кто помог бы вести дела.

Ханна чиркает спичкой и закуривает.

Шеннон (глядит на Ханну). Хочу запомнить это лицо. Я больше его не увижу.

Максин. Пошли на пляж.

Шеннон. Вниз я еще спущусь, но обратно в гору – никак.

Максин. В гору я тебя потащу. (Они идут к тропинке, ведущей через лес.) У меня осталось лет пять, может, десять, чтобы завлекать сюда постояльцев мужчин, по крайней мере, среднего возраста. А ты позаботишься о приезжающих с ними женщинах. В этом ты мастер, и ты это знаешь, Шеннон.

Он удовлетворенно хмыкает. Они уже на тропинке, Максин ведет его, поддерживая под руку. Их голоса стихают, когда Ханна заходит в номер Нонно и возвращается с шалью, оставив в номере сигарету. Останавливается между дверью и плетеным стулом и обращается к самой себе и к небу.

Ханна. О господи, можем же мы остановиться? Наконец-то остановиться? Пожалуйста, позволь нам. Теперь здесь так тихо.

Она начинает укрывать шалью Нонно, но в этот момент его голова валится набок. Чуть вздохнув, она подносит ладонь к его рту проверить, дышит ли он. Он не дышит. Она в ужасе оглядывается по сторонам, чтобы позвать на помощь. Вокруг никого. Затем она наклоняется и прижимается щекой к макушке Нонно, одновременно начинает опускаться занавес.

Конец

Лето и дыхание зимы

Карсон Маккалерс

Действующие лица

Альма (десятилетней девочкой).

Джон (десятилетним мальчиком).

Священник Уайнмиллер, отец Альмы.

Миссис Уайнмиллер, ее мать.

Альма Уайнмиллер.

Джон Бьюкенен-младший.

Доктор Бьюкенен, его отец.

Роза Гонзалес.

Гонзалес, ее отец.

Нелли Юэлл.

Миссис Бассет.

Роджер Доримес.

Мистер Креймер.

Розмари.

Вернон.

Дасти.

Действие происходит в городке Высокий Холм, штат Миссисипи. Время действия – с начала двадцатого века по 1916 год.

Кто, закричи я, меня бы расслышал в шуме ангельских голосов?[48]

Рильке

Авторские заметки к постановке

Поскольку мизансцены очевидны из текста пьесы, я ограничусь лишь наиболее существенными моментами.

Прежде всего – Небо.

Небо должно быть огромным, все действие пьесы разворачивается на его фоне. Это относится равно к интерьерным сценам и экстерьерным. Впрочем, интерьера как такового нет, потому что нет и собственно стен. Они условно намечены занавесом, когда нужно повесить картину или обозначить дверной проем.

Во время сцен, происходящих днем, небо должно быть чистым и ослепительно голубым, как небо Италии, которое превосходно изображено на религиозных холстах эпохи Возрождения.

Костюмы актеров должны быть подобраны таким образом, чтобы они составляли цветовой контраст ослепительной голубизне неба. (Многокрасочные гаммы и вообще все визуальные эффекты чрезвычайно важны в спектакле.)

В ночных сценах на небе ясно видны созвездия Орион, Большая Медведица и Плеяды, над ними, по верхнему краю циклорамы распространяется волшебное сияние Млечного пути и иногда – проплывающее мимо облако.

О небе – хватит. Спускаемся на землю.

Переходим к сценам в интерьерах. Их две: одна происходит в гостиной дома священника, другая – в доме Бьюкененов, который стоит рядом. Архитектура обоих домов условна. Это американская готика времен королевы Виктории. Слегка намеченные двери и окна выдержаны в стиле той же эпохи. Оконные и дверные рамы обвиты плющом с изумрудными и янтарными листьями.

В гостиной священника за диваном виден фрагмент стены, на ней – романтический пейзаж в золоченой раме. В кабинете доктора тоже различим фрагмент стены, на которой повешена анатомическая карта. Очень многозначительны фрагменты стен в картине Кирико «Разговор среди руин».

Мы поговорим об интерьерных сценах подробнее, когда по ходу пьесы дойдем до них.

Перехожу к главной декорации, изображающей площадку в городском парке. Площадка выдвинута поближе к авансцене и на ней на некотором возвышении стоит каменная фигура ангела, грациозно наклонившегося вперед. Крылья у ангела воздеты к небу, а ладони опущенных рук образуют чашечку, из которой бьет струйка воды. Это питьевой фонтан для посетителей парка.

Фигура ангела возникает на заднем плане всех интерьерных сцен. Ангел, словно бы задумавшийся над ходом времени, символизирует Вечность.

Площадка с ангелом должна быть приподнята над двумя интерьерами и составлять с ними единую картину, а не три отдельных фрагмента.

Впрочем, постановщик не обязан в точности следовать моим соображениям.

Есть еще одна небольшая декорация на свежем воздухе. Это беседка в парке. Я опишу ее подробнее, когда подойдем к соответствующему месту в пьесе.

Необходимо сделать все возможное, чтобы одна сцена без перерыва перетекала в другую, то есть обеспечить главное течение действия. Другие переходные моменты следует осуществлять сменой освещения. Занавес используется только для антракта.

И последнее – о музыке. Основная мелодия должна повторяться снова и снова. Моменты повтора отмечены в ремарках.

Рим

Март 1948 года

Часть первая

Лето

Пролог

Площадка в парке, на которой стоит ангел с питьевым фонтанчиком. Ранние майские сумерки. Первые годы двадцатого столетия.

На сцене появляется Альма. На ней детская матроска, в косички вплетены ленточки. Хотя ей всего десять лет, держится она, как взрослая. В ней угадывается тонкая одухотворенная целомудренная натура, что отличает ее от других девочек ее возраста. У нее привычка складывать ладони чашечкой, как это делают, когда во время Святого причастия принимают от священника просфору. Она сохранит эту привычку на всю жизнь. Так она и стоит перед ангелом, сложив руки, потом наклоняется к фонтанчику попить воды.

Входит Джон, ее одноклассник. Из трубочки во рту он стреляет в спину Альме горошиной. Та испуганно вскрикивает и оборачивается. Джон смеется.

Джон. Приветик, поповна! (Приближается к ней.) А я как раз искал тебя.

Альма. Правда?.. А зачем?

Джон. Это ты положила платки мне на парту? (Альма робко улыбается.) Чего молчишь?

Альма. Да, я. Я положила коробочку с носовыми платками.

Джон. Я так и думал. И зачем ты это сделала, мисс Недотрога? Хотела посмеяться надо мной?

Альма. Нет, что ты?!

Джон. Тогда зачем?

Альма. Ты простудился, и у тебя всю неделю текло из носа. Ты плохо выглядел.

Джон. Не нравится, как я выгляжу, не смотри.

Альма. Мне нравится, как ты выглядишь.

Джон (подходит к ней ближе). Поэтому и смотришь на меня всю дорогу?

Альма. Ничего я не смотрю!

Джон. Еще как смотришь! Каждый раз, когда поворачиваюсь, вижу, как ты смотришь на меня своими кошачьими глазищами. Вот и сегодня. Наша мисс Блангард спросила у тебя, где находится река Амазонка, два раза спрашивала, а ты как язык проглотила, потому что на меня загляделась. А ну-ка, выкладывай, что у тебя на уме.

Альма. Я просто подумала, каким бы красивым ты выглядел, если бы не твое грязное лицо. Знаешь, почему оно у тебя грязное? Потому что вместо платка ты вытираешь нос рукавом своего старого свитера. Вот почему!

Джон (недовольно). Ну и что? Кому какое дело.

Альма. Мне. Поэтому я и положила платки на твою парту. И обернула коробочку бумагой, чтобы никто не увидел, что там. Я не виновата, что ты открыл коробочку на глазах у всех.

Джон. А что мне было делать? Лежит у меня на парте какая-то чудна`я коробка… А вдруг там бомба или змея ядовитая. Откуда я знал, что там платки?

Альма (дрожащим голосом). Я понимаю, тебе стало неудобно… Извини меня, пожалуйста. Я ни за что на свете не причиню тебе неприятности.

Джон. Чего ты мелешь: неудобно, неприятности… Мне вообще никогда не бывает неудобно.

Альма. А глупые девчонки в классе начали смеяться.

Джон. Подумаешь – начали смеяться!

Альма. Девчонки не понимают: раз у тебя нет мамы, некому заботиться о таких вещах. Мне было приятно хоть что-нибудь для тебя сделать. Только я не хотела, чтобы ты знал, кто положил платки.

Джон. Дались тебе эти дурацкие платки! Подавись ты ими! (Вытаскивает из-под рубашки коробочку и сует ей в руки.)

Альма. Пусть они у тебя будут.

Джон. На кой мне твои платки?

Она беспомощно смотрит на него. Он кидает коробочку на землю и подходит к фонтанчику напиться. Потом оборачивается, смотрит на нее. Что-то в выражении ее лица заставляет его сменить гнев на милость. Альма садится на скамейку у подножия ангела, всем своим видом показывая, что готова простить его и помириться.

Альма. Ты знаешь, как зовут этого ангела?

Джон. Разве у него есть имя?

Альма. Я недавно узнала, что есть. Оно высечено на камне, но здорово стерлось, и его не видно.

Джон. А как же ты тогда его узнала?

Альма. Прочитала пальчиками.

Джон. Как это?

Альма. Нащупала буквы пальчиками и меня прямо в дрожь бросило. Теперь попробуй ты прочитать пальчиками. Тебя тоже в дрожь бросит.

Джон. Зачем лишняя возня? Ты просто скажи мне, и все. Скажешь?

Альма. Не-а. Сам прочитай.

Снисходительно усмехаясь девчоночьим причудам, Джон приседает перед постаментом и начинает нащупывать полустершуюся надпись.

Джон. Кажется, «в».

Альма. Ага, это первая буква слова.

Джон. Вторая, кажется, «е».

Альма. Правильно!

Джон. Потом идет «ч».

Альма. Верно, «ч».

Джон. За ним – «п».

Альма. Это не «п», а «н».

Джон. «О», «с»…

Альма. Дальше, дальше.

Джон. «Т» и на конце мягкий знак. (Он медленно выпрямляется.) Вечность?

Альма. Точно, вечность. Тебя в дрожь не бросило?

Джон. Не-а.

Альма. А меня тогда бросило.

Джон. Это потому, что ты поповская дочка. А что это такое – вечность?

Альма (хрипловатым потусторонним голосом). Вечность – это когда кончается жизнь, смерть, время и вообще все, а вечность все продолжается и продолжается.

Джон. Такого не бывает.

Альма. Нет, бывает. Когда человеческая душа покидает тело, она начинает жить в вечности. Меня зовут Альма, а по-испански – это душа. Ты это знаешь?

Джон. Два ха-ха! Еще бы не знать. А ты когда-нибудь видела мертвого человека?

Альма. Нет, не видела.

Джон. А я видел! Когда у меня умирала мама, меня привели в ту комнату, где она лежа. Она взяла мою руку и держала долго, долго. Я испугался и… и ударил ее.

Альма. Не может быть!

Джон (рассудительно). Это было, было. Она была совсем непохожа на мою маму. Лицо у нее было желтое, страшное, и от нее плохо пахло! И она не отпускала руку, поэтому я ее и ударил. Потом взрослые сказали, что я – сущий дьявол.

Альма. Ты просто не соображал, что делаешь.

Джон (после недолгого молчания). У меня папа – доктор.

Альма. Я знаю.

Джон. Он хочет послать меня в колледж учиться, тоже на доктора. А я не хочу. Смотреть, как умирают люди… Господи Иисусе!

Альма. Ты еще передумаешь.

Джон. Ни за какие коврижки! Уж лучше быть сущим дьяволом, как меня тогда назвали. Или моряком и поплыть на пароходе в Южную Америку… Слушай, дай мне платок. (Она поднимает коробочку с земли и подносит ему. Он достает из коробочки платок, смачивает в воде и вытирает им лицо.) Как теперь на твой вкус – чистое?

Альма. Да, красивое!

Джон. Ты что сказала?

Альма. Я сказала, лицо у тебя красивое.

Джон. А-а… Давай поцелуемся. (Альма отворачивается.) Ну, давай, хоть разок попробуем!

Он берет ее за плечи, круто поворачивает к себе и неловко целует ее в губы. Она стоит изумленная, сложив по привычке руки чашечкой.

Вдали слышен детский голос: «Джонни, Джонни!»

Он выдергивает из ее косички ленточку и со смехом убегает.

Обиженная, удивленная, она поворачивается к ангелу, словно ожидая от него слова утешения. Потом приседает и проводит пальцами по надписи.

Звучит музыка. Сцена темнеет.

Картина первая

Еще до поднятия занавеса слышно, как оркестр играет государственный гимн. Воздух раздирает треск фейерверков.

Сцена та же, что и в прологе. Спускается вечер. Четвертое июля за год до начала Первой мировой войны. Праздник в парке в разгаре. Освещение по ходу действия должно меняться, закат постепенно переходит в сумерки. На крышах, подоконниках и железных оградах лежит металлический отблеск. Когда сгустится тьма, на небе выплывут звезды.

После поднятия занавеса на сцену выходит священник Уайнмиллер с супругой. Они садятся на скамью возле фонтана. Миссис Уайнмиллер росла своенравной себялюбивой девчонкой. Став женщиной, она уклоняется от обязанностей взрослого человека, делая вид, что впала в детство. Соседи видят в ней «тяжкий крест» мистера Уайнмиллера.

Мистер Уайнмиллер (вставая со скамьи). Смотри, наша Альма выходит на эстраду. (Миссис Уайнмиллер с отсутствующим видом жует кукурузные хлопья.)

Голос из рупора. В сопровождении городского оркестра «Миссисипский соловей» мисс Альма Уайнмиллер исполнит «Ласточку».

Мистер Уайнмиллер (опускаясь на скамью). Ничего хорошего от ее выступления не жди.

Альма начинает петь. Голос у нее не очень сильный, но чистый и полный неподдельного чувства.

На сцену выходит Джон Бьюкенен-младший. Он сделался прометеевой фигурой в городке, блистая и будоража застойное местное общество. Накопившаяся в нем жизненная энергия пока не нашла выхода. Если выход вскорости не будет найден, она сожжет его дотла. В нем нет еще следов разгульного образа жизни, которого просит его демоническая натура. Он еще полон сил, как эпический герой.

Джон проходит мимо скамьи, на которой сидит чета Уайнмиллеров, и, не глядя на них, небрежно приподнимает шляпу. Подойдя к ангелу, он оборачивается и бросает заинтересованный и полуироничный взгляд на Альму. Мимо него проходит молодая пара.

Девушка. Гляди, это Джон.

Парень Вижу. Сияет, как новенький доллар.

Джон. Привет, Дастон! Привет, Перл!

Парень. Вчера мы так увлеклись картами и вином, что не заметили, как ты сбежал. Куда поплыл на своей посудине?

Джон. Доплыл до Виксберга, а там утоп.

Все смеются.

Девушка. А девчонки вчера прямо с ума посходили. Где наш Джон? – кричат. Куда он подевался?

Чета Уайнмиллеров уходит за правую кулису, а из-за левой появляется отец Джона, доктор Бьюкенен. Это пожилой господин с тростью. Его преклонный возраст выдает медленная, нетвердая походка. Джон притворяется, что не видит отца, и встает, чтобы уйти. Но доктор Бьюкенен окликает его.

Доктор Бьюкенен. Джон, подойди ко мне!

Джон (неторопливо оборачиваясь). Папа? Здравствуй, папа. (Отец и сын обмениваются долгим взглядом.) Я… понимаешь… не успел послать тебе телеграмму. В пятницу накопилась куча дел… я вот только что вернулся. Даже домой еще не зашел. Как там у нас, все в порядке?

Доктор Бьюкенен (медленно, осевшим от волнения голосом). В нашей медицинской профессии нет места расточителям, пьяницам и развратникам. В моем доме для них тоже нет места. (Откуда-то издалека доносится детский крик: «…я иду искать!».) Я поздно женился. Я принял детей у пятисот рожениц, прежде чем у меня появился собственный ребенок… самый неудачный из них, да, самый никчемный. (Джон неуверенно улыбается.) Найдешь свои вещи в отеле «Альгамбра».

Джон. Хорошо, сэр. Как вам будет угодно.

В наступившем молчании слышно пение Альмы. Джон приподнимает шляпу и идет прочь. Но успевает пройти всего несколько шагов.

Доктор Бьюкенен. Джон! (Тот останавливается, оглядывается.) Подойди сюда.

Джон. Иду, сэр (возвращается к отцу).

Доктор Бьюкенен (хриплым голосом). Забери в «Альгамбре» свои вещи и переправь их домой.

Джон (послушно). Хорошо, сэр, как вам будет угодно. (Он неуверенно кладет руку на отцовское плечо.)

Доктор Бьюкенен (резким движением смахивает сыновью руку). Ты… Поганый щенок!

Доктор Бьюкенен торопливо уходит. Джон провожает его теплым взглядом, потом садится на ступени пьедестала, облегченно вздыхая и вытирая лоб платком. В этот момент пение на эстраде прекращается, и слышатся аплодисменты. Слева на сцену выходит миссис Уайнмиллер, за ней – ее муж.

Миссис Уайнмиллер. Где же этот мороженщик?

Мистер Уайнмиллер. Ты лучше помолчи, мама! (Видя приближающуюся дочь.) Мы здесь, Альма!

Оркестр начинает играть чилийский вальс.

В детстве она держалась, как взрослая, и сейчас в свои двадцать пять, в ней чувствуется что-то от старой девы. В ее нервном смехе ощутимы желание во что бы то ни стало соблюсти приличия и непонятная застенчивость. Много лет она помогала отцу в церкви и занималась хозяйством в своем доме. Сверстники считают ее чудаковатой и смешной. Росла она среди людей гораздо старше ее. Истинная ее натура до сих пор скрыта даже от нее самой.

Альма одета в бледно-желтое платье, в руке у нее шелковый зонтик такого же цвета.

Когда она проходит мимо фонтана, Джон несколько раз громко хлопает в ладоши. Словно задохнувшись и испуганно ахнув, она на секунду останавливается, но затем, собравшись с силами, быстро шагает к своим родителям. Аплодисменты зрителей продолжаются.

Мистер Уайнмиллер. Похоже, они хотят, чтобы ты спела еще раз, дочка.

Нервным движением Альма дотрагивается до горла. Джон улыбается и снова хлопает в ладоши. Аплодисменты стихают, Альма тяжело опускается на скамью.

Альма. Открой мою сумочку, папа. У меня пальцы совсем онемели. (Делает несколько глубоких вздохов.) Не знаю, что на меня нашло. Я вдруг почувствовала жуткий ужас! Нет, я больше не буду петь! Не выдержу таких пыток.

Мистер Уайнмиллер (встревожено). Наверное, у тебя опять нервный приступ.

Альма. И сердце билось часто-часто. Казалось, будто вот-вот из груди выпрыгнет. (Слышен громкий смех Джона.) Это было заметно, папа?

Мистер Уайнмиллер. Ты хорошо пела, дочка. Но ты же знаешь, что я не одобряю твоих вокальных занятий, тем более, что они тебя расстраивают.

Альма. Не понимаю, как можно возражать против того, чтобы я спела по случаю национального праздника. Другое дело, если бы мне удалось спеть хорошо. В какой-то момент мне даже показалось, что вот-вот сорвусь, не смогу продолжать. И все слова вылетели из головы. Ты заметил, что я остановилась? Потом снова запела, наверное, придумала на ходу слова. Ты нашел у меня в сумочке платок, папа?

Миссис Уайнмиллер (неожиданно). Где же мороженщик?

Альма (потирая пальцы). Кровообращение, кажется, восстанавливается…

Мистер Уайнмиллер. Откинься на спинку и сделай несколько глубоких вдохов.

Альма. Да, это мой платок. Спасибо, папа…

Миссис Уайнмиллер. Где же все-таки мороженщик?

Мистер Уайнмиллер. Утихомирься, мама. Нет здесь никакого мороженщика.

Альма. Папа правду говорит: нет здесь никакого мороженщика. Но по пути домой мы с мистером Доримесом купим тебе две пачки.

Мистер Уайнмиллер. Так ты не идешь сейчас с нами?

Альма. Останусь до конца концерта. Я обещала Роджеру подождать его здесь.

Мистер Уайнмиллер. Ты обратила внимание, кто у фонтана?

Альма. Тшш!

Мистер Уайнмиллер. Может, пересядешь на другую скамейку.

Альма. Мы договорились с Роджером встретиться именно здесь.

Мистер Уайнмиллер. Ну что ж, мы тогда пойдем. (Миссис Уайнмиллер, как в полусне, делает несколько шагов к фонтану, но ее муж твердой рукой ведет ее назад.) Нам сюда, мама! (Он берет ее под руку и уводит.)

Миссис Уайнмиллер (высоким детским голосом). Только земляничное, Альма, земляничное с шоколадом! И никакого ванильного!

Альма. Хорошо, мама, ванильное…

Миссис Уайнмиллер. Я сказала, никакого ванильного. (Выкрикивая.) Земляничное!

Мистер Уайнмиллер (сердито). Мама, уймись. Мы привлекаем к себе внимание. (Уводит жену.)

Джон, наблюдавший эту сцену, смеется. Альма закрывается от него зонтиком, откидывается на спинку скамейки и приспускает веки. Джон, увидев на земле хлопушку, поднимает ее, поджигает и бросает к скамье, на которой сидит Альма. Хлопушка взрывается, Альма, испуганно вскрикнув, вскакивает с места, роняя зонтик.

Джон (как бы негодуя, кричит). Эй, ты!.. Ну погоди у меня! (Альма медленно садится. Он подходит к ней.) С тобой все в порядке?

Альма. Я даже задохнулась от испуга. Кто же это взорвал хлопушку?

Джон. Какой-то малец-чертенок.

Альма. Он убежал?

Джон. Дал деру, когда я прикрикнул на него.

Альма. Надо, чтобы городской совет вообще запретил взрывать хлопушки в общественном месте.

Джон. За последние два дня к нам с отцом привели дюжину сорванцов с ожогами разной степени. Тебе, наверное, стоит подкрепиться. (Достает фляжку.) Хлебни.

Альма. Что это?

Джон. Яблочное бренди.

Альма. Нет уж, спасибо.

Джон. Действует, как жидкий динамит.

Альма. Догадываюсь.

Джон со смешком убирает фляжку в карман и, поставив ногу на скамейку, пристально смотрит на Альму. Ей становится не по себе. Натуре Альмы свойственны утонченность, элегантность, этакая «воздушность», которыми, хотя в меньшей степени, наделены многие девушки-неженки. В ее манерах, во всем ее поведении замечаешь подчеркнутую церемонность и благовоспитанность, что дает повод обвинять ее в том, что она «рисуется», «задается». Трудно отделаться от ощущения, что она пришелец из более возвышенной эпохи, скажем, из восемнадцатого столетия во Франции. Из-за расшатанных нервов и природной застенчивости у нее выработалась привычка предварять и заканчивать то, что она говорит, напряженным, как при одышке, смешком.

Актеру необязательно следовать моим замечаниям от первой до последней буквы. Однако ни под каким видом Альма не должна показаться смешной.

Альма. Значит, ты… на лето приехал? (Джон утвердительно хмыкает.) Лето – не самое приятное время в нашем городке, не правда ли? (Джон снова хмыкает, на этот раз неопределенно.) Ветер с Залива в этом году слабый, никак не разгонит жуткую жару. Обычно ветер приносит прохладу хотя бы на ночь. Но теперь и ночью очень жарко. (Джон с усмешкой смотрит на ее попытки побороть застенчивость.)

Джон (неторопливо). Тебя что-то беспокоит?

Альма. Я была в шоке от этой хлопушки.

Джон. И еще не пришла в себя? Странно.

Альма. Я не сразу прихожу в себя после шока.

Джон. Оно и видно.

Альма. Ты собираешься остаться дома и помочь своему папе в его практике?

Джон. Я пока еще ничего не решил.

Альма. Я надеюсь, что ты останешься. Мы все надеемся. Твой папа говорил мне, что тебе удалось определить микроб, который был возбудителем эпидемии в Пайоне.

Джон. Определить микроб – это полдела. Загвоздка в том, как его уничтожить.

Альма. Ты это сделаешь. Твой папа уверен, обязательно сделаешь. Сказал, что ты недаром изучал бактер… бактер…

Джон. Бактериологию.

Альма. Ну да, бактериологию. Ты ведь в университете Джона Хопкинса этим занимался, в Бостоне.

Джон. Нет, в Балтиморе.

Альма. А, Балтимор… Это в Мэриленде, да? Какое звучное сочетание названий. А бактериология – этой наукой с микроскопом занимаются?

Джон. И с микроскопом тоже.

Альма. Я один раз смотрела в телескоп, а вот в микроскоп не приходилось. И что ты видишь, когда смотришь в микроскоп?

Джон. Что вижу? Вселенную.

Альма. Какую вселенную?

Джон. Похожую на ту, которую видишь в телескоп. Таинственную, непонятную вселенную… где все упорядоченно и в то же время хаотично.

Альма. Такова была воля Божья.

Джон. Твой Боженька тут ни при чем.

Альма (восторженно). Как это замечательно – быть доктором! Изучать тайны, которые открываются под микроскопом. В профессии доктора больше религиозного духа, чем в профессии священнослужителя. В мире так много горя и страдания, о них не перестаешь думать. Но большинство из нас не способны помочь людям… но вот доктор – о Господи! С твоим талантом и научной подготовкой ты призван облегчить страдания людей и страх. У профессии врача большое будущее. Постоянно делаются новые научные открытия. Люди уже научились побеждать многие болезни, но это только начало! Я хочу сказать, что еще много чего надо сделать; например, научиться лечить душевные расстройства. И у тебя есть с кого брать пример…

Джон. Не думал, что ты так много знаешь о нашей лечебной профессии.

Альма. Я восхищаюсь твоим папой, восхищаюсь как человек и как пациент. Какое это утешение – знать, что он близко, рукой подать – в соседнем доме.

Джон. У тебя что – бывают припадки?

Альма. Припадки? (Она откидывает голову и заливается смехом.) Нет никаких припадков. Просто иногда нервные или сердечные приступы. Ничего серьезного. Как почувствую, что нездоровится, сразу бегу к твоему папе.

Джон. Даже ночью?

Альма. Да… Иногда даже ночью. И он не отказывается принять меня.

Джон. Но от таких вызовов мало пользы – ведь так?

Альма. Они внушают надежды на полное выздоровление.

Джон. А тебе не хочется чего-то большего?

Альма. Чего именно?

Джон. Впрочем, это не мое дело.

Альма. Нет, говори, раз уж начал.

Джон. Тебя отец лечит. У меня, правда, есть одно соображение…

Альма. Чего ты мямлишь? (Джон смеется.) Говори напрямик.

Джон. Я просто считаю, что тебе нужно еще кое-что, помимо надежд и утешений.

Альма. Что-то более серьезное?..

Джон. Ты слишком часто заглатываешь воздух.

Альма. Заглатываю воздух? Ну и что?

Джон. Да, заглатываешь воздух, когда разговариваешь или смеешься. Обычная уловка истеричек.

Альма. Смешно!

Джон. Воздух давит на сердце, и тебя бросает в дрожь. Само по себе это не страшно, но это – неприятный симптом. Ты позволишь мне говорить откровенно?

Альма. Конечно!

Джон. В тебе живет дух другого человека. Понимаешь? Это твой двойник. И он пребывает в состоянии постоянного раздражения.

Альма. О Господи! У меня, оказывается, есть двойник и ему что-то не нравится во мне. (Хочет рассмеяться, но ей явно не по себе.) Двойник – это звучит страшно. И что же он такое?

Джон. Мне нет до этого дела. Тебя мой отец лечит, а не я.

Альма. Но это нечестно! Говорить, что у меня есть двойник, и не сказать, что это такое. (Опять пытается засмеяться и опять безуспешно.)

Джон. Напрасно я начал этот разговор.

Альма. Интересно, как ты поставил диагноз моему нездоровью. Впрочем, ты меня просто разыгрываешь, правда? Кажется, поднялся ветер, чувствуешь? Слышишь, как зашевелились листья на пальмах, как будто жалуются на что-то.

Словно принесенная ветром с Юга, из-за кулис появляется Роза Гонзалес и, покачивая бедрами, идет к фонтану. При ее появлении слышны запахи и звуки тропиков, шелест шелка и легкий перезвон металлических украшений. Одета она броско до неприличия. На голове зеленая шляпа с синим отливом и утыканная пестрыми перьями. На мочках ушей алмазные и изумрудные сережки.

Джон. А это еще кто такая?

Альма. Странно, что ты ее не знаешь. Это Роза Гонзалес, дочка хозяина казино на Лунном озере. (Роза пьет из фонтанчика и неторопливо уходит.) Она тебе глазки состроила, не заметил?

Джон. Кажется, заметил.

Альма. Но у тебя стойкий мужской характер.

Джон (ставя ногу на край ее скамейки). Как скала!

Альма. Готовится еще одно пиротехническое представление?

Джон. Не понял.

Альма. Я имею в виду очередную хлопушку.

Джон. А-а…

Альма. Ты, наверное, растерял многих своих друзей?

Джон. Похоже на то.

Альма. Знаешь, у нас есть кружок. Он объединяет людей по интеллектуальным и художественным интересам. Каждые десять дней собираемся. Ты тоже должен прийти. Тебе понравится.

Джон. Еще бы… интеллектуальные интересы.

Альма. Я приглашу тебя на следующее заседание.

Джон. Спасибо! Не возражаешь, если я присяду?

Альма. Почему я должна возражать? Тут места на пятерых хватит. Не такие уж мы с тобой толстые.

Слышатся девичьи голоса: «Пока, Нелли!», «Пока!» Входит Нелли Юэлл, цветущая, свеженькая, шестнадцатилетняя девушка.

Альма. А вот идет еще более тоненькое существо. Это моя ученица. Я даю ей уроки пения. Самая прелестная, только без слуха и голоса.

Джон. Я ее знаю.

Альма. Здравствуй, Нелли!

Нелли. А… это вы, мисс Альма? Вы замечательно пели. Так трогательно, что я чуть не заплакала.

Альма. Спасибо, милочка! Но пела я ужасно.

Нелли. Вы просто скромничаете, мисс Альма. Добрый вечер, доктор Джон! Доктор Джон?

Джон. Да?

Нелли. В книге, которую вы мне дали, слишком много длинных слов.

Джон. Посмотри их в словаре, Нелли.

Нелли. Я смотрела! Но вы ведь знаете, как они написаны, эти словари. Смотришь одно длинное слово, а там говорится, что надо смотреть другое слово. Смотришь другое длинное слово, а тебя отсылают к первому. И так всю дорогу. Я забегу к вам завтречка, чтобы вы мне объяснили, хорошо? (Смеется и убегает.)

Альма. О какой книге она говорила?

Джон. Об учебнике биологии. Пришла ко мне и говорит, что мама ничего ей не рассказывает. А ей нужно знать, потому что она уже взрослая и влюбилась в одного молодого человека.

Альма. Ах, озорница! (Смеется.)

Джон. Что представляет собой ее мамаша?

Альма. Миссис Юэлл – это веселая вдова нашего города. Говорят, что она каждый день ходит на вокзал, чтобы познакомиться с заезжими коммивояжерами. Естественно, что приличные люди не желают с ней знаться. С ней водят дружбу только женщины такого же сорта. Все это отрицательно сказывается на Нелли. Папа даже не хотел, чтобы я давала ей уроки вокала. Он наслышан о дурной репутации ее матери. Но я считаю, что мы в долгу перед детьми, попавшими в такое… в такое положение. И вообще жизнь – слишком сложная запутанная вещь. Мы не вправе судить и осуждать других людей. (Над их головами вспыхивает яркий золотистый свет. Оба смотрят в небо. В этот момент из толпы раздается многоголосое «А-ах!» Этот световой эффект повторится в данной картине еще несколько раз.) Смотри, запустили первую ракету! Как красиво она разорвалась на огромное облако звезд.

Джон откидывается на спинку скамьи и широко расставляет ноги, так что его колено касается колена Альмы.

Джон. Тебе холодно?

Альма. Нет… почему ты спрашиваешь?

Джон. Ты вся дрожишь.

Альма. Правда?

Джон. Неужели сама не чувствуешь?

Альма. Небольшой приступ лихорадки, вот и все.

Джон. Ты что, подвержена лихорадке?

Альма. Слава Богу, нет. Бывают несильные простуды и быстро проходят. (Старательный беззаботный смешок.)

Джон. Почему ты так смеешься?

Альма. Как – так?

Джон смеется подражательным смехом. Альма смущенно улыбается.

Джон. Вот так.

Альма. А знаешь, ты нисколько не изменился. Всегда поддразнивал меня в школе и сейчас поддразниваешь!

Джон. Наверное, мне не следует этого говорить…

Альма. Что – говорить?

Джон. Я слышал на какой-то вечеринке, как тебя передразнивают.

Альма. Меня?

Джон. Ну да. Показывали, как ты пела на чьей-то свадьбе, показывали выражение твоего лица и движения рук. Ты расстроилась?

Альма. Расстроилась? Ничуть! Просто немного огорошена: неужели им это интересно?

Джон. Говорят, что ты задаешься.

Альма. Понятия не имею, о чем ты.

Джон. Считают тебя большой притворой. Строишь из себя бог весть кого.

Альма (стараясь скрыть обиду). Ну что ж! Пусть говорят, что хотят, ничего не поделаешь.

Джон. И говоришь ты иногда вычурно.

Альма. Например?

Джон. Например: пиротехническое представление. Нет чтобы сказать: запустили ракету. И произношение у тебя чудно`е.

Альма. Вот до чего дошла! Кому-то даже не нравится, как я говорю. Разве ты не знаешь, что мой папа учился в Оксфорде? От него я и переняла правильное произношение, а не южные протяжные гласные… Все-таки любопытно, кто же меня передразнивал на той вечеринке?

Джон. Не думаю, что ей понравится, если я раскрою этот маленький секрет.

Альма. Так это была она?

Джон. Мужчина не сделал бы этого.

Альма. И воспитанная женщина тоже.

Джон. Не думал, что ты разозлишься.

Альма. А я и не разозлилась – только удивляюсь, откуда в людях столько беспричинной злобы. Не понимаю я этого и не хочу понимать. Эти люди, которые зовут меня задавакой и передразнивают меня – они хоть раз задумались над тем, что мне приходится преодолевать определенные трудности. Наверное, это объясняет в какой-то мере особенности моего характера и поведения.

Джон. Альма, не делай из мухи слона.

Альма. Задумались ли они над тем, что мое положение коренным образом отличается от их положения? На нас с папой выпало тяжелое бремя…

Джон. Ты имеешь в виду свою мамашу?

Альма. Она заболела, когда я еще в школе училась. С тех пор мне пришлось заниматься домашним хозяйством и в церкви исполнять обязанности, которые по традиции исполняет жена священника. Наверное, поэтому я и кажусь странной некоторым моим сверстникам. Можно сказать, что… что у меня была отнята юность.

В небо взлетает еще одна ракета. Из толпы опять слышно многоголосое «А-ах!».

Джон. Тебе нужно чаще общаться с людьми нашего возраста.

Альма. Я отнюдь не затворница, поверь. Правда, я не бегаю с одной вечеринки на другую и никого не передразниваю. Но нельзя считать меня затворницей. Как дочь священника я должна быть более разборчива в своих знакомствах, чем другие девушки. Тем не менее я иногда выхожу, как говорится, в свет.

Джон. Я не раз видел тебя в городской библиотеке и в парке, но только однажды или дважды с молодым человеком… С этим – как его? – Роджером Доримесом.

Альма. У тебя одни знакомые, у меня другие. Мы движемся по разным орбитам. Если быть такой же прямолинейной, как ты, который за прямолинейностью скрывает свою грубость… так вот, если говорить напрямик, то я ни разу не видела тебя в обществе порядочной девушки. Меня передразнивают твои знакомые – пускай! Но я слышала нелестные отзывы о тебе самом от моих знакомых. О тебе, начинающем докторе, который собирается помочь своему отцу в его практике. (У нее перехватывает дыхание.) Большинство людей ведут жизнь, не принося пользы другим людям. Но у тебя-то – такие способности к науке! Ты можешь посвятить свою жизнь людям, можешь облегчить их страдания. Вместо этого ты теряешь доверие тех, кто уважает и любит твоего папу. Он в Лайоне борется с эпидемией, а ты на бешеной скорости гоняешь на своем автомобиле от одного злачного места к другому! Ты сказал, что видел под микроскопом две вещи, упорядоченность и хаос. Но порядок, похоже, тебя не привлекает… ведешь себя как переросток, мечтающий о том, чтобы его считали отчаянным парнем. А ты… ты ведь многообещающий молодой доктор, окончил университет с отличием. (Она отворачивается, прикладывает к глазам платок.) Знаешь, как это называется? Кощунство! (Едва сдерживает рыдания. Потом вскакивает со скамьи. Джон хватает ее за руку.)

Джон. Ты что, уходишь?

Альма. От пения на эстраде мне всегда не по себе. Пусти мою руку! (Джон продолжает держать ее руку. Тьма сгущается. На круговом экране высыпают звезды. В отдалении оркестр играет «Ласточку».) Отпусти мою руку, ну, пожалуйста.

Джон. А ты не убегай.

Альма. На нас кто-то смотрит.

Джон. Сядь на место.

В небо взвивается еще одна ракета. Толпа рукоплещет и ахает.

Альма. Ты нарочно взорвал хлопушку, чтобы завязать разговор и подразнить меня как тогда, в детстве. И в город вернулся, чтобы насмехаться надо мной и донимать меня своими рассказами о том, как меня передразнивают. Что ж, ты добился своей цели. Я действительно обиделась и повела себя как дурочка! Пусти меня, я пойду.

Джон. Не устраивайте спектакль, мисс Альма.

Альма. С чего бы это – «мисс»?

Джон. С того, что вы мне нравитесь.

Альма. Так я и поверила!

Взлетает очередная ракета.

Джон. Правда, нравитесь, по-настоящему. Когда поздно вечером я возвращаюсь домой, подхожу к окну и смотрю, вы это или нет. Вы или ваш двойник…

Альма. Слышать не хочу ни о каких двойниках!

Джон. Смотри, римскую свечу запустили!

На этот раз ракета разрывается у них за спиной, рассыпаясь радужным светом позади ангела. Джон и Альма поворачиваются в профиль на нее.

Джон (считает разрывы). Четыре, пять, шесть – неужели все?.. Нет, семь!

Альма (опускается на скамью, обмахивается платком, произносит тихим голосом). О Господи! Что ты сказал?..

Джон. Может быть, покатаемся?

Альма. Когда – сейчас?

Появляется Роза Гонзалес, идет к фонтану. Внимание Джона переключается на нее.

Джон. М-м… как-нибудь днем.

Альма. А ты не будешь превышать скорость?

Джон. С тобой – не буду.

Альма. Ну что ж… Я буду рада, Джон.

Джон (подходит к фонтану). И надень шляпку с перьями.

Альма. У меня нет шляпки с перьями.

Джон. Ну, купи ее.

Запущена еще одна ракета, и снова слышно нестройное «А-ах!» зрителей. Джон проходит мимо стоящей у фонтана Розы и что-то шепчет ей. Она смеется и неспеша уходит. Джон кричит Альме: «Спокойной ночи!» и идет за Розой. Неподалеку слышится чей-то смех. Альма прикладывает к губам белый платочек. Входит Роджер Доримес с футляром для французского рожка в руках. Мистер Доримес – невысокий молодой человек, чем-то напоминающий стрижа.

Роджер. Если б только слышал старик Моисей! Мисс Альма, как оно прошло!

Альма. Что прошло?

Роджер. Мое соло на французском рожке.

Альма. Я ничего не слышала (она встает и берет его под руку). Я обопрусь на вашу руку, хорошо? У меня что-то голова кружится.

Сцена темнеет. Запущена последняя ракета, слышны последние восторженные восклицания. Звучит музыка. На фигуру ангела падает луч света.

Картина вторая

Освещенная гостиная в доме священника. Входит миссис Уайнмиллер, потихоньку подходит к козетке и садится. Раскрыв зонтик, она вытаскивает модную шляпку с белыми перьями. Поднявшись, подходит к зеркалу на стене и примеряет головной убор. Слышен ее протяжный восторженный вздох. Звонит телефон. Она испуганно сдергивает шляпку, прячет ее за стол, стоящий посередине комнаты, и быстро садится на козетку. Телефон продолжает звонить. Входит Альма, берет трубку.

Альма. Алло!.. Слушаю вас, мистер Джиллем. Неужели?.. Какой стыд!.. (Миссис Уайнмиллер достает из-за стола шляпку и, подойдя к Альме, надевает ее.) Спасибо, мистер Джиллем… Шляпка нашлась.

Входит Мистер Уайнмиллер. Он в расстроенных чувствах.

Мистер Уайнмиллер. Альма, твоя мать…

Альма (перебивает его). Я все знаю, папа. Мистер Джиллем только что позвонил. Она стащила шляпку, а он сделал вид, что ничего не заметил, чтобы не позорить ее перед другими покупателями. Я попросила прислать счет.

Мистер Уайнмиллер. А шляпка-то, кажется, дороговата.

Альма. Она стоит четырнадцать долларов. Папа, я попрошу тебя заплатить шесть долларов, а остальные восемь – я из своих сбережений.

Мистер Уайнмиллер. Невыносимо нести этот крест!

В полном отчаянии он покидает комнату. Альма усаживает мать за стол.

Альма. Скоро на кружок идти, а у меня еще куча дел. Сиди спокойно, складывай свои картинки-головоломки. Иначе я отнесу шляпку обратно мистеру Джиллему.

Миссис Уайнмиллер (бросив несколько фрагментов картинки на пол). Не складывается картинка! Не складывается – и все!

Альма стоит в нерешительности. Берет трубку телефона, подержав, кладет ее на рычаг. Потом снова берет и набирает номер.

Освещается другая половина сцены, гостиная в доме Бьюкененов. Там звонит телефон. Вошедший Джон берет трубку.

Джон. Слушаю.

Альма. Джон, добрый день. (Обмахивается пальмовым листом, который держит в левой руке, и смеется коротким нервным смешком.) Ты меня узнал?

Джон. Твой смех с другим не спутаешь.

Альма. Как поживаешь, пропащая душа?

Джон. Нормально. А ты?

Альма. Пока жива, как это ни странно.

Джон. Угу.

Альма. Ты вообще немногословен, а сегодня – особенно. Что-нибудь случилось?

Джон. У меня была трудная ночь. Сейчас только-только прихожу в себя. (Выпивает воду с бромистыми каплями.)

Альма. Сэр, я хочу напомнить вам одну вещь.

Джон. Какую еще вещь?

Альма. Когда мы последний раз разговаривали, вы обещали покатать меня на своем автомобиле.

Джон. Обещал?

Альма. Да, сэр, обещали! И все эти дни я ждала и надеялась, что вы вспомните о своем обещании. Но вы обманули меня, сэр! Снова и снова повозка с мотором проносится мимо моего дома, а моя дрожащая ножка еще ни разу не ступала на ее подножку. Ха-ха!

Миссис Уайнмиллер начинает насмешливо воспроизводить натянутый смех и жеманную речь Альмы.

Джон. Что такое, Альма? Я плохо тебя слышу.

Альма. Делаю вам выговор, сэр! Вы приговариваетесь к словесному наказанию! Ха-ха-ха!

Миссис Уайнмиллер (гримасничает). Ха-ха-ха!

Джон. Не понимаю, в чем дело (откидывается на спинку стула и кладет ноги на стол).

Альма. Впрочем, я знаю, как вы заняты. (Шепотом.) Мама, уймись.

Джон. Плохая слышимость. Похоже, повреждение на линии.

Альма. А я вообще терпеть не могу телефонов. Мне делается так смешно, словно меня щекочут. Честное слово!

Джон. Тогда подойдите к своему окну, а я подойду к своему. Будем переговариваться.

Альма. Двор чересчур большой. Я могу сорвать голос. А мне завтра петь на свадьбе.

Джон. И что будете петь?

Альма. «В Эдеме услышали голос!» Только боюсь, что заквакаю, как лягушка. (Очередной приступ смеха чуть не валит ее с ног.)

Джон. Приходите ко мне. Я приготовлю вам полоскание.

Альма. Терпеть не могу полоскания! Они противные.

Миссис Уайнмиллер (передразнивая дочь). Терпеть не могу полоскания! Они противные.

Альма. Мама, тише, пожалуйста! (В трубку.) Ты, конечно, догадался. У меня в телефоне какие-то помехи. Что я хотела сказать?.. Да, вот что. Помнишь, я упоминала о нашем кружке?

Джон. Еще бы не помнить! У вас собираются люди с интеллектуальными запросами.

Альма. Не смейся. Мы собираемся каждую среду и в непринужденной обстановке обсуждаем новые книги и концерты. Иногда читаем по очереди вслух.

Джон. Угощение подают?

Альма. Подают.

Джон. И жидкое тоже?

Альма. Всякое.

Джон. Значит, ты меня приглашаешь?

Альма. Я же обещала пригласить, вот и приглашаю. Мы собираемся сегодня у меня дома. Тебе нужно только двор перейти.

Джон. Хорошо, я постараюсь быть.

Альма. Что значит – «постараюсь»? Как будто визит требует каких-то необыкновенных усилий. Тебе нужно только…

Джон. …двор перейти. Я все понял. Забронируй мне местечко возле чаши с пуншем.

Альма. Ты подал замечательную идею. Мы приготовим фруктовый пунш и добавим в него бордо. Ты любишь бордо?

Джон. Обожаю!

Альма. Мы опять иронизируем? Ха-ха!

Джон. Прости, Альма. Отцу вдруг понадобился телефон.

Альма. Я не повешу трубку, пока не дашь твердого обещания осчастливить нас своим присутствием.

Джон. Не премину осчастливить вас.

Альма. В таком случае – au revoir, до вечера.

Джон. Пока.

Скептически ухмыляясь, Джон кладет трубку. В гостиной Бьюкененов темнеет. Альма стоит как завороженная, не выпуская трубку из рук.

Миссис Уайнмиллер. Наша Альма влюбилась, влюбилась, влюбилась. (Вальсирует в насмешку над дочерью.)

Альма. Мама, у меня лопается терпение! Сейчас ко мне придет ученица, а потом мне надо готовиться к заседанию кружка. Тебе лучше… (У входной двери раздается звонок.) Может, ты поднимешься к себе? (Громким голосом.) Нелли, иду, дорогая! (Матери.) Так и быть, оставайся здесь, только сиди тихо и складывай свои картинки. Иначе – никакого мороженого после ужина!

Она открывает Нелли дверь. Та чем-то взволнованна. Эту сцену надо играть легко и в быстром темпе.

Нелли (с порога). Ах, мисс Альма! Если бы только знали! (Вбегает в комнату, бросается на диван.)

Альма. Что случилось, Нелли? Объясни толком.

Нелли. Мисс Альма. У вас были когда-нибудь увлечения?

Альма. Что-о?

Нелли. Увлечения!

Альма (садится). Наверное, были…

Нелли. Как вы думаете, почему я беру у вас уроки?

Альма. Вероятно, потому, что хочешь научиться петь.

Нелли. Петь? Вы же лучше меня знаете, что у меня нет никакого голоса. А приходила к вам, потому что была прямо-таки влюблена в вас! Я тогда вообще увлекалась девочками. Но это прошло. Теперь я увлекаюсь мальчиками. Вы же знаете, какая у меня мамашка. Приводит домой мужиков со станции и начинается: вино, карты. Из-за нее со мной никто не водится. Не знаю, как вы меня такую в ученицы взяли… а вы видели, как мужики бухают? Как свиньи, настоящие свиньи!

Миссис Уайнмиллер. Свиньи, настоящие свиньи!

Нелли. Я уж думала, что всю жизнь буду ненавидеть мужчин – такие они грубые, противные. Но вот вчера вечером… О Господи, только вспомню…

Альма. Давай лучше повторим гаммы, пока не успокоишься…

Нелли (перебивает). Я уже легла, но не могла уснуть: шум стоял страшенный. И вдруг распахивается дверь… он, наверное, в туалет шел, а попал ко мне в комнату!

Альма (передернув плечами). Нелли, я не желаю слушать истории, которые…

Нелли (перебивает). Догадываетесь, кто это был?

Альма. И догадываться не желаю!

Нелли. Один человек, которого вы знаете. Я вас видела с ним.

Альма. Не понимаю, о ком ты…

Нелли. О самом удивительном человеке на всем белом свете! Когда сообразил, что ошибся дверью, он сел ко мне на кровать и взял меня за руку… и мы разговаривали долго-долго, пока не поднялась мамашка посмотреть, куда он делся. Если бы вы слышали, как он закричал, чтобы она убиралась! «Какая же вы мать! – кричит, – если не можете устроить дочь в школу!» Но мою мать голыми руками не возьмешь. «Какой же вы доктор, если так себя ведете! – крикнула она. – Вон из моего дома!»

Альма (резко встает). Это был Джон Бьюкенен?

Нелли. Да, доктор Джонни.

Альма. И он… пришел к твоей матери?

Нелли. Не-е, у нее был другой ухажер.

Альма. С кем… с кем он был, доктор Бьюкенен?

Нелли. Джонни привел какую-то расфуфыренную девицу. Это была, как ее зовут… только помню в ее имени есть буква «з».

Альма. Роза Гонзалес?

Нелли. Да-да, Роза Гонзалес. (Альма тяжело опускается на стул.) Но все равно мисс Альма, он самый удивительный человек на свете, и я…

Альма (перебивает). Твоя мама права: он не достоин зваться доктором. Не хочу тебя разочаровывать, но этот самый удивительный человек на свете – слабая личность. Таких не любят, а только жалеют.

На улице кто-то кричит: «Джонни!»

Нелли (восторженно). Слышите, его зовут!

Альма. Тех, кто его зовет, старый доктор Бьюкенен на порог не пустит. Иногда глубокой ночью, а то и на рассвете дружки приводят его в бесчувственном состоянии домой и оставляют на крыльце, а утром старому отцу с кухаркой приходится втаскивать блудного сына в дом. (Садится.) Боги одарили его такими способностями, таким талантом… (на улице опять кричат: «Джонни! Джонни!») а он разменивает их на низменные удовольствия.

Нелли. Смотрите, он спускается по ступенькам! (Альма подходит к окну.) Как ловко он перепрыгнул через перила. Вот это да!

Альма. Нелли, не высовывайся из окна, а то он подумает, что мы подглядываем за ним.

Миссис Уайнмиллер. Да-да, покажи Нелли, как ты подглядываешь за ним! Спрячешься за шторами и смотришь во все…

Альма (в ярости). Перестань!

Миссис Уайнмиллер. Она не просто подглядывает – она за ним шпионит!

Альма. Я что тебе сказала?!

Миссис Уайнмиллер. Минут десять назад звонит ему, а у самой руки дрожат и побледнела вся, как полотно. (Старая дама ехидно хихикает. Альма выхватывает у нее изо рта сигарету, бросает ее на пол и топчет.) Наша Альма влюблена, влюблена, влюблена!

Альма. Нелли, тебе лучше уйти…

Нелли (с усмешкой). Хорошо, мисс Альма, я ухожу. (Подходит к двери, оглядывается.) Спокойной ночи, миссис Уайнмиллер.

Альма. Если я еще раз услышу, какие гадкие вещи ты говоришь обо мне… если ты осмелишься повторять их в моем присутствии или присутствии кого-нибудь еще, тогда – конец! Бог накажет тебя за это! Да-да, накажет! Я тоже накажу тебя. Я отберу у тебя сигареты и больше никогда не дам мороженого. Я устала от твоих фокусов, от твоих фокусов и твоего притворства! Люди удивляются, почему я не вылезаю из дома. Меня жалеют, считают старой девой. Ты отняла у меня юность, но я еще молодая. Да, молодая! Я безропотно сносила бы все тягости, если бы ты была немного добрее и справедливее по отношению ко мне. Ведь это так просто – быть доброй и справедливой. Но нет, моя жизнь – мягкий ковер, по которому ты шествуешь, не удостаивая меня даже словом благодарности. А теперь еще осмеливаешься говорить обо мне всякие мерзости и перед кем! – перед этой девчонкой.

Миссис Уайнмиллер. Думаешь, я не слышу, как ты подходишь ночью к окну, чтобы посмотреть на него?

Альма. Немедленно отдай мне шляпку! Я верну ее мистеру Джиллему.

Миссис Уайнмиллер. Вперед, в бой! Ура-а!

Альма пытается вырвать шляпку у матери, но та вцепилась в нее что есть сил. Шляпка рвется. Поля в руках у миссис Уайнмиллер, пучок перьев – у Альмы. Она огорошено смотрит на него.

Альма (проникновенно). Господи, помилуй нас!

Картина третья

Гостиная в доме Уайнмиллеров. Начинается заседание кружка. Альма зачитывает протокол предыдущего заседания. Она стоит у дивана, обитого зеленым плюшем, лицом к собравшимся. В составе кружка мистер Доримес, Вернон, стройный юноша байронической внешности с длинными прядями волос и расстегнутым воротом рубашки, вдова Бассет и тонкошеяя девица в годах. На ней очки с толстыми стеклами.

Альма (читает). На прошлом заседании, которое было четырнадцатого июля, мы…

Миссис Бассет. День взятия Бастилии!

Альма. Простите, миссис Бассет, вы что-то сказали?

Миссис Бассет. Четырнадцатого июля пала Бастилия. Но это было на позапрошлом заседании, дорогая.

Альма. Вы совершенно правы. Я, видно, перепутала страницы. (Роняет несколько листков на пол.)

Миссис Бассет. Бедняжка, у вас все из рук валится.

Альма. Нашла! Мы собирались двадцать пятого июля – правильно?

Миссис Бассет. Правильно!

По комнате прокатился беззлобный смешок.

Альма. Мы обсуждали, не стоит ли прервать наши заседания до осени, поскольку некоторые члены нашего кружка, занятые на преподавательской работе, уезжают в отпуск…

Миссис Бассет. Везет же людям!

Альма. …и число желающих принять участие в заседаниях существенно сократилось.

Миссис Бассет. Поредели наши ряды, увы!

Присутствующие смеются. У дома появляется Джон.

Звонит в дверь.

Альма. Это что?.. Кажется, звонок?

Миссис Бассет. Кому как, а мне не кажется. Я не глухая.

Альма. Прошу прощения, это, наверное… (Она подходит к декорации, изображающей дверь, и делает вращательное движение кистью руки – отпирает замок. Входит Джон, безукоризненно одетый, улыбающийся. Через руку у него перекинут белый пиджак, в той же руке – панама. Он являет разительный контраст другим мужчинам в комнате, которые выглядят изгоями в городе, где он – почетный гражданин.) Да, это наш уважаемый гость… Позвольте представить доктора Джона Бьюкенена-младшего!

Джон (небрежно оглядывая собравшихся). Общий привет!

Миссис Бассет. Не думала, что вы соизволите, поздравляю вас, мисс Альма.

Джон. Я пропустил что-нибудь интересное?

Альма. Нет, мы только что начали… Садитесь на диван рядом со мной. (Смеется искусственным смехом и делает рукой неопределенный жест. Джон осторожно присаживается на диван. Присутствующие жадно уставились на него, словно настигли желанную добычу.) Теперь мы в полном сборе. Итак, что у нас сегодня?

Миссис Бассет (едва не перебивая ее). Мистер Вернон принес свою стихотворную пьесу!

Альма (обеспокоено). Ты принес свою пьесу, Вернон?

Опустив глаза, Вернон приподнимает с колен толстую папку.

Роджер (поспешно). Мы же решили отложить чтение этого большого и серьезного произведения до более прохладной погоды. А мисс Розмари подготовила коротенький доклад о поэзии Уильяма Блейка.

Миссис Бассет. Ну, эти давно помершие поэты могут подождать!

Джон смеется.

Альма (вскочив с места). Миссис Бассет и остальные, прошу внимания. Мне хочется сказать кое-что касательно стихотворной пьесы Вернона. Такую серьезную вещь можно читать не иначе, как при самых благоприятных обстоятельствах. Я имею в виду не столько атмосферные явления, сколько атмосферу, в которой будет читаться пьеса. Лучше всего это сделать в прохладный вечер, в сопровождении музыки, так, чтобы каждый из присутствующих мог насладиться в полную меру. Почему бы нам?..

Роджер. …почему бы нам не провести голосование по этому спорному пункту?

Альма. Прекрасная мысль!

Роджер. Кто за то, чтобы отложить чтение пьесы до более прохладной погоды, прошу встать!

Все, кроме миссис Бассет, встают. Розмари тоже нерешительно поднимается, но пожилая дама дергает ее за рукав и усаживает на место.

Розмари. Какое же это голосование?

Роджер. Миссис Бассет, нельзя ли без грубой силы?

Альма. Такая жара! У всех есть веера? Джон, у вас нет веера…

Она оглядывается, берет из рук Роджера веер и отдает его Джону. Роджер не обращает на это внимание. Розмари встает, чтобы начать свой «коротенький доклад».

Розмари. Поэт Уильям Блейк…

Миссис Бассет. Он был сумасшедшим, этот Уильям Блейк! Не желаю ничего о нем слышать (зажмуривается и затыкает пальцами уши).

Роджер. Перестаньте, миссис Бассет.

Миссис Бассет. Я живу в свободной стране и имею право высказывать свое мнение где угодно и когда угодно. Я много о нем читала. А вы продолжайте. Розмари, продолжайте! Я вовсе не собираюсь критиковать ваш доклад.

Обиженная Розмари садится.

Альма. Миссис Бассет шутит, Розмари.

Розмари. Не буду читать, раз есть возражения.

Миссис Бассет. Не глупите, Розмари, я не возражаю. Я только не понимаю, почему нас должны интересовать писания человека, который спился и довел себя до смерти.

Раздаются восклицания присутствующих: «Спился?»,

«Это правда?», «Никогда об этом не слышал!»

Альма. Миссис Бассет, вы, очевидно, спутали Блейка с кем-то другим.

Миссис Бассет (убежденно). Ничего я не спутала! Я читала, что он путешествовал с каким-то французом, который стрелял в него, а потом оба угодили за решетку. По-моему, это было в Брюсселе, да, в Брюсселе!

Роджер (веселится). Вот и брюссельская капуста в ход пошла!

Миссис Бассет. Тот француз по пьянке стрелял в него. Потом кто-то из них сошел в могилу от туберкулеза. Все, я кончила. Больше не скажу ни единого слова. Читайте ваш доклад, Розмари. Нет ничего лучше, как приобщаться к культуре.

Альма (встает). Поскольку не все из нас знакомы с творчеством Блейка, небесполезно предварить доклад Розмари чтением одного из его восхитительных лирических стихотворений.

Розмари. Я ничего читать не буду.

Альма. Тогда позвольте мне. (Берет у Розмари листки.) Ну, хотя бы вот это…

Она откашливается, ждет, пока не настанет тишина. Розмари тупо уставилась в пол. Миссис Бассет смотрит в потолок. Джон кашляет.

О любви болтать не смей –

Слов любовь не знает.

Ты, как тихий ветер, вей,

Грезы навевая.

Я пролил потоки слов,

Высказал всю душу, –

И ушла моя любовь,

Не желая слушать.

Но, единый миг спустя,

Незнакомец стройный,

Слова не произнеся,

Взял ее спокойно[49].

Восторженные восклицания, аплодисменты.

Миссис Бассет (Альме). Вы были правы, дорогая. Кажется, я действительно перепутала этих покойных поэтов. Я имела в виду того, кто написал про «губки продажные, алые…» не помню его имени. Может, кто-нибудь знает?

Джон подает знак Альме, показывая на часы, идет к двери.

Альма. Джон, вы куда?

Джон (оглядываясь). Мне надо навестить пациента.

Альма бежит за ним. Присутствующие замолкают. Розмари принимает это за приглашение начать чтение своих заметок.

Розмари. Поэт Уильямс Блейк родился в 1757 году…

Роджер. …от бедных, но честных родителей.

Миссис Бассет. Оставьте свои замечания при себе, сэр! Продолжайте, Розмари. (Обращаясь к остальным.) У нее такой приятный голос.

Возвращается расстроенная Альма.

Альма. Простите меня, Розмари. Я, кажется, перебила вас. Доктору Бьюкенену нужно навестить пациента.

Миссис Бассет (с забавным злорадством). Держу пари, что этот пациент женского пола, ха-ха! Это дочка Гонзалеса, хозяина казино на Лунном озере. Того самого, что ходит с двумя пистолетами за поясом. Как бы он не пристрелил Джонни Бьюкенена.

Альма. Миссис Бассет, где вы набрались таких странных мыслей? Я думаю, что доктор Бьюкенен даже незнаком с дочкой Гонзалеса.

Миссис Бассет. Он с ней не только знаком, но и познал ее – в библейском смысле слова. Прошу меня извинить, но это общеизвестный факт.

Альма. Не извиню ни за что. Такие домыслы нельзя извинить!

Миссис Бассет. Я вижу, вы втрескались в него по самые уши, дорогая. Мисс Альма втрескалась в молодого доктора Бьюкенена. У него, говорят, много пациентов женского пола.

Альма. Перестаньте! (Топает и сминает в кулаке пальмовую ветку-веер.) Я не допущу, чтобы в моем доме обо мне распускали грязные слухи! Из-за вас, из-за всех вас доктор Бьюкенен ушел с заседания! Я рассказывала ему, какие умные интересные люди собираются здесь, как приятно мы проводим время, а вы… а вы своими шепотками и смешками прогнали его… это же идиотизм, полнейший идиотизм!.. боже, что я говорю? Простите, простите меня! (Убегает в другую комнату.)

Роджер. Вношу предложение прекратить заседание.

Миссис Бассет. Поддерживаю.

Розмари. Что произошло?

Миссис Бассет. Бедная мисс Альма!..

Роджер. Последнее время она вообще не в себе…

Они выходят из дома. Через несколько секунд в гостиную возвращается Альма. В руках у нее поднос с угощением. Она оглядывает опустевшую комнату и разражается истерическим хохотом. Сцена темнеет.

Картина четвертая

Приемный врачебный кабинет у Бьюкененов. Роза бинтует руку Джону.

Джон. Держи этот конец… Так, хорошо. Давай потуже. (Во входную дверь стучат. Джон и Роза прислушиваются.) Пойду открою, а то старик проснется. (Он выходит. Через полминуты возвращается. Он спустил рукав, чтобы скрыть рану от пришедшей Альмы, которая, увидев Розу, застывает как вкопанная.) Подожди в коридоре, Роза, и не шуми. (Роза с вызывающим видом выходит.) Оказала мне первую помощь.

Альма. Это тот пациент, которого ты должен был навестить?.. (Джон ухмыляется.) Я пришла к твоему отцу.

Джон. Он спит. Я не могу заменить его?

Альма. Не можешь. Мне нужен твой отец.

Джон. Два часа ночи, Альма…

Альма. А в чем проблема?

Со второго этажа доносится голос отца Джона.

Доктор Бьюкенен. Джон, что там у тебя происходит?

Джон. Пустяки, папа. Тут одного парня пырнули в драке ножом.

Доктор Бьюкенен. Я сейчас спущусь.

Джон. Не надо, не вставай! (Засучивает рукав, чтобы показать Альме перевязанную руку. Та вздрагивает.) Я его заштопал и все. А ты спи, папа.

Альма. Опять подрался?

Джон кивает и спускает рукав. Альма в полуобморочном состоянии опускается на стул.

Джон. Тебя снова потревожило твое другое «я»? Твой неуемный двойник?

Альма. Мне нужно поговорить с твоим отцом.

Джон. Возьми себя в руки. У тебя нет ничего страшного.

Альма. Я себя очень плохо чувствую. Иначе я не пришла бы сюда в два часа ночи.

Джон. Чего не сделает человек, когда впадает в истерику. (Сыплет порошок в стакан с водой.) На, выпей.

Альма. А что это?

Джон. Вода с порошком.

Альма. С каким порошком?

Джон. Ты что, не доверяешь мне?

Альма. Особого доверия ты не внушаешь. (Джон слегка улыбается. Она беспомощно смотрит на него, затем заливается слезами. Он пододвигает свой стул к ней и ласково обнимает рукой за плечи.) Кажется, вот-вот рассыплюсь на части.

Джон. Тебя вымотало это интеллектуальное собрание…

Альма. …с которого ты благополучно сбежал.

Джон. Я вообще не люблю собраний. Признаю только, когда собираются двое.

Альма. Когда встречаешься с особой, которая сейчас в коридоре.

Джон. Или встречаемся с тобой.

Альма (нервно пожав плечами). Где твой… твой порошок?

Джон. Решила все-таки принять?

Альма. Если ты не… (Делает глоток, закашлялась. Джон подает ей свой платок. Альма вытирает губы.)

Джон. Горько?

Альма. Ужасно.

Джон. Зато быстрее заснешь.

Альма. Надеюсь… А то ворочалась, ворочалась…

Джон. И чувствовала страх?

Альма. Да. Меня как будто замуровали.

Джон. И услышала, как у тебя стучит сердце?

Альма. Да, громко-громко, как барабан!

Джон. И еще больше испугалась?

Альма. У меня так иногда бывает.

Джон. Понимаю.

Альма. Не знаю, как я вынесу лето…

Джон. Вынесешь…

Альма. Каким образом?

Джон. Пройдет один день, за ним – другой. Одна ночь сменится другой. Ты и не заметишь, как кончится лето и придет осень. Начнешь опять твердить, не знаю, как вынесу осень…

Альма. А, а…

Джон. Правильно! Еще несколько глубоких вдохов.

Альма. А, а…

Джон. Ну как, лучше?

Альма. Немного лучше.

Джон. Скоро будет еще лучше. (Вынимает большие серебряные часы и щупает у Альмы пульс.) Тебе известно, что время – это одна из сторон сплошной четырехмерной массы, в которой мы заключены?

Альма. Что-что?

Джон. Известно ли тебе, что пространство искривлено, как мыльный пузырь? (Посмеиваясь, прячет часы.)

Роза (тихим голосом из-за двери). Джонни!

Джон (поглядев в потолок, словно его зовут оттуда.) А ты знаешь, что Магеллановы облака находятся в ста тысячах световых лет от Земли? (Альма качает головой.) Не знаешь? Об этом стоит подумать, когда тебе кажется, что у тебя болит сердце… этот маленький комочек, который сжимается и разжимается, отбивая отпущенное нам время.

Роза (громче, чем первый раз). Джонни! (Она приоткрывает дверь.)

Джон. Calla de la boca![50] (Альме.) Сердце у тебя в порядке – просто небольшие перебои. Хочешь, я послушаю тебя? (Альма нерешительно кивает. Джон берет стетоскоп.)

Альма. Но тебя ждут…

Джон. Роза подождет, ничего с ней не сделается. Расстегни блузку.

Альма. Расстегнуть?!

Джон. Да, надо расстегнуть блузку.

Альма. Может, лучше прийти утром, показаться твоему папе?

Джон. Как вам будет угодно, мисс Альма.

Она колеблется, потом дрожащими пальцами начинает расстегивать блузку.

Альма. Пальцы совсем не слушаются.

Джон. Позволь мне. (Наклоняется к ней.) Какие красивые пуговки…

Альма. Если твой отец увидит эту девицу в своем доме…

Джон. Не увидит, если ты не проговоришься. (Приставляет стетоскоп к ее грудной клетке.) Дыши… Вдох-выдох.

Альма. И что же ты там слышишь?

Джон. Слышу голос… Он говорит: «Мисс Альма страдает от одиночества». (Альма встает и отворачивается.)

Альма. Если ты считаешь, что твои насмешки помогают пациенту…

Джон. Я считаю, что должен говорить тебе правду. (Альма недоверчиво смотрит на него. Джон снимает ее руку с подлокотника кресла.) Какой это камень?

Альма. Топаз.

Джон. Замечательный камень… Пальцы не отошли?

Альма. Отходят. (Он подносит ее руку к губам и согревает ей пальцы своим дыханием.)

Джон. Плохой из меня получился доктор. Я чересчур сосредоточен на себе, даже эгоистичен. Но о тебе мне хочется думать и думать.

Альма. Почему так? Во мне нет ничего особенного.

Джон. Потому что ты мне нравишься. И для тебя это не секрет. Потому что твое сердце умеет чувствовать. Это нечасто встречается. Но из-за этого тебя легко обидеть. Я ничем не обидел тебя сегодня?

Альма. Ты обидел меня вчера, когда вскочил с дивана и так поспешно кинулся из моего дома, что не захватил свой пиджак!

Джон. Забегу как-нибудь и возьму его.

Альма. В нашем последнем разговоре ты обещал покатать меня на автомобиле, но забыл о своем обещании.

Джон. Я не забыл. Сколько раз я подходил к окну, смотрел и думал, не стоит ли нам с тобой попытаться…

Альма. И решал, что не стоит?

Джон. Сегодня я опять был там, где тебя нет и быть не может… Пальцы согрелись?

Альма. Твой порошок и вправду действует быстро. У меня уже глаза слипаются. (Она откидывается на спинку кресла и закрывает глаза.) Знаешь, сейчас мне кажется, будто я кувшинка, кувшинка в пруду.

Роза. Джонни! Церковный колокол бьет три.

Альма (поднимается). Я пойду.

Джон. Я навещу тебя в субботу, в восемь вечера.

Альма. Зачем?

Джон. Занесу еще одну коробочку с этим порошком. Только смотри, один или два за один прием.

Альма. Минуту назад ты еще кое-что сказал.

Джон. Я сказал, что навещу тебя в субботу в восемь.

Альма. А-а…

Джон. Не возражаешь?

Альма молча кивает, потом долго стоит с коробочкой в ладони, словно забыв о ней. Джон осторожно сгибает ее пальцы на коробочке. Альма смущенно ахает.

Роза (из-за двери). Джонни!

Джон. Ты одна найдешь дорогу домой?

Роза с вызывающим видом врывается в комнату. Альма вздрагивает и уходит через боковую дверь. Джон выключает верхний свет, подходит к Розе, стоящей у анатомической карты, и бесцеремонно обнимает ее. Сцена темнеет – только на анатомическую карту падает лучик света.

Картина пятая

С затемненной сцены доносится высокий женский голос: «В стране небесно-голубых дождей». Затем освещается гостиная в доме Уайнмиллеров. Хозяин дома что-то пишет за столом. Хозяйка бесцельно бродит по комнате. Альма встает из-за пианино.

Альма. Папа, который час? (Он молчит. Альма повышает голос.) Я спрашиваю, который час, папа?

Мистер Уайнмиллер. Без пяти восемь. Не мешай, я работаю над проповедью.

Альма. Почему не у себя в кабинете?

Мистер Уайнмиллер. В кабинете душно.

Альма. Если кто-нибудь заглянет в гости, мы убедим маму подняться к себе?

Мистер Уайнмиллер. Ты кого-нибудь ждешь?

Альма. Нет. Но ведь не исключено…

Мистер Уайнмиллер. Значит, кого-то ждешь. Кого же?

Альма. Я же сказала – никого!

Мистер Уайнмиллер. Может быть, мистер Доримес со своей матушкой. Они обычно по субботам заходят.

Альма. Да, с матушкой по субботам.

Мистер Уайнмиллер. Так они или кто-то еще?

Альма. Вероятно, никто… Скорее всего никто.

Мистер Уайнмиллер. Изволишь изъясняться загадками.

Миссис Уайнмиллер. А я знаю, кого она ждет. Того длинноногого парня из соседнего дома. Вот кого!

Альма. Мама, тебя никто не спрашивает.

Миссис Уайнмиллер. Не затыкайте мне рот, мисс Уайнмиллер!

Альма. Если ты поднимешься к себе, я позвоню в аптеку и попрошу прислать грушевого мороженого.

Миссис Уайнмиллер. Я поднимусь к себе, когда сама захочу. Заруби это у себя на носу! (Закуривает сигарету. Мистер Уайнмиллер с глубоким вздохом отворачивается.)

Альма. Хорошо, я скажу, кто может прийти. Скажу, чтобы не было никаких недоразумений. Молодой доктор Джон Бьюкенен сказал, что, может быть, придет.

Миссис Уайнмиллер. Вот видишь!

Мистер Уайнмиллер (Альме). Ты серьезно?

Альма. Серьезно.

Мистер Уайнмиллер. К нам придет этот молодой…

Альма. Почему бы и нет? Он спросил, может ли навестить нас, и я сказала, что может, если хочет. Но уже четверть девятого… Он вряд ли придет.

Мистер Уайнмиллер. Если он придет, я сам приму его. А ты пойдешь к себе.

Альма. Я никуда не пойду, папа!

Мистер Уайнмиллер. Ты в своем уме?

Альма. Я сама его встречу. Мама поднимется к себе, а ты уйдешь в свой кабинет… Я не сужу о людях по слухам. Мне известно, как предвзято относятся к нему старые кумушки. Они просто завидуют ему. Завидуют его молодости, его способностям и его шарму!

Мистер Уайнмиллер. Похоже, я сам выжил из ума?

Альма. У каждого из нас свои странности, папа.

Мистер Уайнмиллер. Мне выпало нести тяжелый крест. Теперь я готов понести и другой. Но если ты полагаешь, что я запрусь в кабинете, когда явится этот субъект, вероятно, с бутылкой виски в одной руке и коробкой игральных костей – в другой, то ты глубоко заблуждаешься. Я останусь здесь до тех пор, пока он не уйдет. (Склоняется над проповедью.)

Снаружи дома слышен свист.

Альма (торопливо). Я, пожалуй, сама сбегаю в аптеку за мороженым. (Спешит к двери, накидывает вуаль, хватает шляпку, перчатки.)

Миссис Уайнмиллер. Сейчас побежит за ним, как собачонка! Смеху не оберешься!

Мистер Уайнмиллер. Альма, не смей! (Альма убегает.)

Миссис Уайнмиллер. Как собачонка, ха-ха!

Мистер Уайнмиллер. Альма, погоди!.. (Кидается за ней.)

Миссис Уайнмиллер. Одурили папу, одурили! Вот тебе и тяжелый крест… старый болтун!

Занавес опускается.

Картина шестая

Очертания летней беседки в парке. В ней круглый столик и два кресла. Над столиком – порванный китайский фонарик.

Беседку можно выдвинуть немного вперед, к авансцене. На заднем плане, как и в других ключевых эпизодах, видна слегка освещенная фигура ангела.

В случае надобности можно использовать музыку, доносящуюся из казино рядом. Слышится голос Джона. Входят он и Альма.

Джон. Не понимаю. Почему мы не можем пойти в казино.

Альма. Прекрасно ты все понимаешь. Не притворяйся.

Джон. Назови хоть одну причину.

Альма (входя в беседку). Я – дочь священника.

Джон (входит за ней. На нем белый полотняный костюм. Пиджак он перебросил через руку). Это не причина.

Альма. А ты – доктор. Это еще более весомая причина. Тебя не должны видеть в сомнительных местах.

Джон (кричит). Дасти!

Дасти (из темноты). Иду!

Джон. Что ты рыщешь в своей сумочке?

Альма. Ничего.

Джон. Неужели порошок, который я тебе дал?

Альма. Да. Он мне нужен.

Джон. Сейчас? Зачем?

Альма. У меня в твоем автомобиле сердце чуть не замерло от страха. Зачем ты так носишься? Тебя что, дьявол гонит?

Джон (вошедшему Дасти). Бутылку розового. И скажи Шорти, что я хочу послушать «Собачьи блюзы».

Дасти. Будет исполнено. (Уходит.)

Альма. Дай мне порошок, ну, пожалуйста!

Джон. Ты так наркоманкой сделаешься. Я же говорил: по одному порошку за один прием.

Альма. Мне и нужен один.

Джон. Устраивайся поудобней и перестань глотать воздух. (Входит Дасти с высокой бутылкой и двумя бокалами на тонких ножках.) Когда начнется петушиный бой?

Дасти. Около десяти, доктор Джонни.

Альма. Что – начнется??

Джон. Здесь устраивают петушиные бои, каждую субботу. Когда-нибудь видела подобное зрелище?

Альма. Разве что в каком-нибудь давнем-давнем своем воплощении.

Джон. Когда бронзовое кольцо в носу носила? Ну, ничего, сегодня увидишь современный петушиный бой.

Альма. Думаю, что подобные зрелища запрещены.

Джон. В этом казино ничего не запрещается.

Альма. Ты, видно, частый посетитель этого заведения.

Джон. Я бы сказал – постоянный.

Альма. Это подтверждает, что ты серьезно подумываешь бросить медицину.

Джон. Серьезнее не бывает. Врач живет в постоянном соседстве с человеческими страданиями, болезнями и смертью.

Альма. Могу я полюбопытствовать, сэр, чем же вы собираетесь заняться?

Джон. Я еще не решил, сударыня. Не исключаю поездку в Южную Америку.

Альма (грустно). Вот как…

Джон. Говорят, в кантинах там куда веселее, чем в наших салунах; и синьориты – жемчужины женского пола.

Альма. Брат у Дороти Сайкс поехал в Южную Америку, и вот уже несколько месяцев о нем ни слуху ни духу. Чтобы жить в тропиках, нужно отменное здоровье и твердый характер.

Джон. На здоровье не жалуюсь, а характера, думаешь, у меня не хватит?

Альма. Я думаю, что ты запутался, окончательно запутался. Мы оба запутались – только по-разному.

Джон (вытягивая ноги). Хо-хо-хо!

Альма. Ты и в школе так хохотал, выражал этим свое презрение.

Джон (с усмешкой). У тебя хорошая память.

Альма (отрывисто). Сядь как следует!

Джон. Чем тебе не нравится моя поза?

Альма. Выглядишь, как лентяй и никчемная личность.

Джон. Может, я такой и есть.

Альма. Если ты собрался куда-то уехать, почему не выбрать место с прохладным климатом?

Джон. В некоторых частях Южной Америки прохладно, как в погребе.

Альма. В первый раз слышу. Латиноамериканцы только и знают, что целыми днями жариться на солнышке и… и признают только чувственные удовольствия.

Джон. Требуется еще доказать, что на нашей грешной земле есть человек, который не стремился бы к чувственным удовольствиям.

Альма. Только к чувственным? Ты когда-нибудь видел готический собор?

Джон. При чем тут готический собор?

Альма. Там все устремлено ввысь. К небесам все пытается вырваться из земного тлена… Высокие окна с витражными стеклами, арки дверей в три человеческих роста, сводчатые потолки, тонкие шпили, уходящие к чему-то недосягаемому… Сокровенный смысл человеческого существования в том и состоит, чтобы выйти за земные пределы… Кто так сказал? – «Всех нас засасывает грязная трясина, но некоторые видят звезды!» Замечательное изречение.

Джон. Это сказал Оскар Уайльд.

Альма (удивленно). Неважно, кто сказал. Это абсолютно верно. Некоторые видят звезды! (Она зачарованно поднимает голову и как бы нечаянно кладет руку на руку Джону.)

Джон. Никакого удовольствия – держаться за руки в перчатке.

Альма. Это поправимо. (Снимает перчатку.)

В казино заиграла музыка.

Джон (встает, закуривает). Это Роза Гонзалес начала танцевать.

Альма. Бедный. Я мешаю тебе побыть с ней. Отвези меня домой и возвращайся. Ты уже порядочно отдалился от меня. Продолжай в том же духе. Я тоже встречалась с молодыми людьми, серьезно – только с тремя, но каждый раз между нами простиралась пустыня.

Джон. Что ты хочешь этим сказать – простиралась пустыня?

Альма. Широчайшие просторы необитаемой, ничейной земли.

Джон. Может быть, потому, что вела себя как недотрога?

Альма. Конечно, я не позволяла никаких вольностей, но недотрогой не была.

Джон. И чем же вы занимались?

Альма. Как тебе сказать… Я старалась развлечь его. Приглашала домой, играла на пианино, пела…

Джон. …а в соседней комнате – твой отец, и дверь полуоткрыта?

Альма. Дело не в этом.

Джон. Тогда в чем же?

Альма. Я ничего не чувствовала. Сердце у меня ничего не чувствовало. (Неуверенно смеется.) Потом вдруг наступало молчание. Долгое, тягостное молчание, понимаешь?..

Джон. Понимаю.

Альма. Он что-то говорил, я что-то говорила, но нам было нечего сказать друг другу.

Джон. И ты снова садилась за фортепиано?

Альма. Я вертела кольцо на пальце, и иногда до пореза, а он смотрел на часы, и мы оба понимали: кончилась еще одна напрасная попытка полюбить… Раз или два я жалела об этом. Но ни один из моих поклонников не пробудил во мне серьезного чувства.

Джон. А ты способна на серьезное чувство? Любовное чувство?

Альма. А у кого его не бывает… время от времени?

Джон. Некоторые женщины холодны, как ледышка. Их называют фригидками.

Альма. Я из их числа?

Джон. Твоя холодность меня не обманет. У тебя внутри кровь кипит, кипит так, как ни у одной женщины, которую я знаю. Так кипит, что ты всегда держишь при себе успокоительные порошки. (Он наклоняется к ней и поднимает вуаль.)

Альма. Зачем ты это делаешь?

Джон. Чтобы она не попала мне в рот.

Альма (слабеющим голосом). Ты хочешь… хочешь поцеловать меня?

Джон (ласково). Мисс Альма… (Он берет ее за руку и поднимает со скамейки.) Милая… (Целует ее.)

Альма (низким дрожащим голосом). Не надо – «мисс». Просто Альма.

Джон. «Мисс» тебе лучше подходит. (Снова целует ее. Альма берет его за плечи, но не отталкивает. Джон тихо говорит.) Неужели так трудно забыть, что ты – дочь священника?

Альма. С какой стати мне забывать? Дочь священника не отличается от других девушек, которые не забывают, что они порядочные.

Джон. Порядочность – разве это так важно?

Альма. Важно – но не для девиц того сорта, которых ты приводишь в казино. Но представь, что настанет день… (Она выходит из беседки и отворачивается.) Представь, что в один прекрасный день ты женишься. Женщина, которую ты берешь в жены и которая будет матерью твоих детей… (У нее перехватывает дыхание.) Неужели ты не захочешь, чтобы она была порядочной женщиной? Чтобы вы уважали друг друга. И чтобы дети…

Джон. Между мужчиной и женщиной есть еще кое-что помимо уважения. Вам это известно, мисс Альма?

Альма. Известно…

Джон. Это кое-что – интимные отношения.

Альма. Спасибо, что сказал. Прямо, без обиняков.

Джон. Тебе это может показаться непристойностью, но испытать блаженство физической близости – великая вещь. Хотя существуют женщины, которые отдаются мужчине как бы по обязанности, подчиняясь зову природы. (Он допивает бокал и наливает себе еще. Из казино доносятся громкие выкрики.) Петушиный бой начался!

Альма. Ты высказался напрямик. Позволь мне последовать твоему примеру… Да, есть женщины, которые прекрасное, по всей вероятности, переживание превращают в нечто совсем другое, похожее на то, как спариваются два диких животных. Без любви, без ничего.

Джон. Я этого не отрицаю.

Альма. Некоторые люди вступают в половые отношения только для того, чтобы ублажить плоть. Но есть другие, Джон… есть такие женщины, которые в союз двоих вкладывают сердце, всю свою душу!

Джон (насмешливо). Опять ты о душе! Может, еще о готических соборах вспомнишь? (Из казино слышится гоготание и протяжные крики.) Я как-нибудь покажу тебе анатомическую карту у меня в кабинете. Там видно, на что похожи наши внутренние органы. А ты покажешь мне, где она находится твоя прекрасная душа. (Приканчивает бутылку.) Пойдем посмотрим на петухов.

Альма. Я не пойду! (Продолжительное молчание.)

Джон. Тогда можем заняться другим. В этом казино на втором этаже есть комнаты…

Альма (распрямляется). Я слышала, что ты делаешь подобные предложения девицам, с которыми гуляешь, но не верила… Почему ты думаешь, что я приму твое предложение?

Джон. Потому что я щупал твой пульс, когда прибежала к нам ночью. Сказала, что не можешь уснуть.

Альма. Я плохо себя чувствовала и пришла к твоему отцу…

Джон. Ты ко мне пришла.

Альма. …а ты не захотел его позвать.

Джон. У тебя даже пальцы онемели, когда я…

Альма. Хватит! Я хочу домой. Но с тобой я не поеду, возьму такси. (Близка к истерике.) Официант, вызовите такси!

Джон. Я сам вызову, мисс Альма. (Выходит из беседки.)

Альма (срывающимся голосом). Вы не джентльмен!

Джон (из темноты). Такси!

Альма. Вы не джентльмен!

Из груди у нее вырывается стон, как у раненого животного.

Свет в беседке темнеет и переносится на статую каменного ангела.

Часть вторая

Зима

Картина седьмая

На вогнутом экране появляется небо, усеянное южными созвездиями. Освещается гостиная в доме Уайнмиллеров. На диване, обитом зеленым плюшем, под романтическим пейзажем в позолоченной раме сидят Альма и Роджер Доримес. Рядом стоит небольшой столик, на нем – хрустальный графин с лимонадом, в котором, как тропические рыбы, плавают вишни и апельсинные дольки.

Роджер показывает Альме свою коллекцию фотографий и почтовых открыток, собранную после поездки его матери в страны Востока. Он с энтузиазмом рассказывает об этом путешествии, пользуясь стандартными оборотами из рекламных материалов туристической компании Кука. Альма не разделяет его восторженности – она прислушивается к шумной вечеринке в соседнем доме. Оттуда слышны мексиканская музыка, крики и топот.

На заднем плане вырисовывается фонтан с ангелом.

Роджер. А это Цейлон, жемчужина Востока!

Альма. А кто эта молодая дама?

Роджер. Это мама в охотничьем костюме.

Альма. Этот костюм чересчур ее полнит… И на кого же она охотилась?

Роджер. Бог ее знает! Зато она встретила там папу.

Альма. Твои родители познакомились на Востоке?

Роджер. Он возвратился из Индии с дизентерией, и они познакомились на пароходе. Забавно, правда? (Лицо Альмы передернула гримаса.) А это она на развалинах древнего храма.

Альма. Как она туда забралась? Ловкая женщина.

Роджер. Ловкая, ничего не скажешь. А это она на слоне в Бирме.

Альма. Ого!

Роджер. Ты смотришь на карточку вверх ногами.

Альма. А я нарочно, чтобы подразнить тебя. (Звонок на входной двери.) Наверное, твоя мама. Пришла за тобой.

Роджер. Сейчас только четверть одиннадцатого. А я обычно ухожу домой в половине одиннадцатого.

Входит вдова Бассет.

Альма. Миссис Бассет! Какими судьбами?

Миссис Бассет. Я голову сломала, к кому бы обратиться, и тут увидела у вас свет. Увидела и говорю себе: Грейс Бассет, топай к мистеру Уайнмиллеру!

Альма. Отец уже отдыхает.

Миссис Бассет. Отдыхает? Какая жалость. (Увидев Роджера.) Привет, Роджер!.. А я увидела, как упала сегодня утром ваша мама. Она сбегала по лестнице из «Плантаторского банка». Только подумала, как это замечательно, что у женщины ее возраста и ее комплекции такая легкая походка, как вдруг – бух! – и покатилась по ступенькам. Ну, думаю: сломала, бедняжка, шейку бедра. Сильно она ушиблась, Роджер?

Роджер. Да нет, просто испугалась, миссис Бассет.

Миссис Бассет. Какая удача, что она будто из каучука сделана! (Поворачивается к Альме.) Альма, простите за позднее вторжение, но вашему папе нужно немедленно ехать в Лайон, чтобы рассказать старому доктору Бьюкенену…

Альма. Что рассказать?

Миссис Бассет. Вы, дорогая, должно быть, совсем оглохли, если не слышите, что творится в соседнем доме. Каждый вечер – оргия! А пять минут назад мне позвонила подруга – она в Суде графства работает – и сообщила, что молодой доктор Бьюкенен и Роза Гонзалес подали заявление о регистрации брака. Завтра и пойдут!

Альма. Вы… вы это наверняка знаете?

Миссис Бассет. Не знала бы, не говорила!

Альма. Зачем… зачем ему это делать?

Миссис Бассет. Умопомрачение у него. Говорят, что связано с появлением падучих звезд. Кроме того, это может быть связано с тем обстоятельством, что он проигрался в пух и прах. То ли две, то ли три тысячи просадил в казино за покером. А денег нет, хоть он и доктор. Вот он и рассчитывает расплатиться денежками тестя… Альма, вы что, раскладываете картинки?

Альма (нервным смешком). Не сходятся они у меня… Вам, пожалуй, пора идти. Уже поздно.

Роджер уходит.

Миссис Бассет. Не думала, что вы так расстроитесь, дорогая. Спокойной ночи!

Альма бросается к телефону.

Альма. Междугородняя? Срочно! Соедините меня с госпиталем в Лайоне… Мне нужно поговорить с доктором Бьюкененом…

С гостиной Уайнмиллеров свет переносится в приемный кабинет Бьюкененов. Из-за сцены слышится голос Розы.

Роза. Джонни!

В кабинет входит Джон. Он одет как всегда в белый полотняный костюм. Вид у него удовлетворенный и одновременно обеспокоенный. Он кидается на вращающееся кресло у письменного стола. Входит, пританцовывая, Роза в цыгано-испанском наряде, подходит к анатомической карте и постукивает кастаньетами, чтобы привлечь его внимание. Джон не сводит глаз с темного потолка.

Роза. У тебя лицо в крови!

Джон. Это ты укусила мне ухо.

Роза. Бедный… (Подходит к нему, прикидываясь озабоченной.)

Джон. Вечно ты царапаешься или кусаешься. Как будто нельзя любить друг друга без этого.

Роза. Я делаю это, чтобы удержать тебя.

Джон. Тебе это удается лучше, чем кому бы то ни было. Итак, завтра мы уезжаем. Хорошо, что мне не придется втолковывать старухе Арбакл очевидные вещи. Когда тебе восемьдесят пять и у тебя злокачественная опухоль – пора отправляться на вечный покой. Станцуй мне, Роза! (Звучит аккордеон. Она медленно и печально кружит по комнате.) Завтра мы отплываем из Гэлвестона.

Роза. Не верю я тебе.

Джон. Я взял два билета, вот они.

Роза. Два клочка бумаги. Их можно порвать.

Джон. Нет, мы все-таки уедем и заживем на чеки с хорошей суммой, которые будет присылать твой щедрый папаша. Правда, здорово?!

Роза. Здорово.

Джон. Совсем недавно мысль о женитьбе показалась бы мне бредом сивой кобылы, но сейчас… (Он хватает ее запястье.) Роза, целое лето я катился под гору. Катился, как поганая свинья. И тем не менее, каждый вечер надевал свежий полотняный костюм. У меня их дюжина, шесть в шкафу, шесть в стирке. И никаких следов испорченности на моем лице. Хотя сидел за этим столом, вспоминая прошлую ночь и предвкушая следующую. И буду продолжать в том же духе, пока меня не кастрируют? (Швыряет бокал с вином в анатомическую карту. Роза останавливается.) Танцуй, Роза, танцуй! (Роза качает головой.) В чем дело, Роза? Почему ты не танцуешь? (Продолжает играть аккордеон. Джон закидывает руку Розы себе за голову, собираясь сделать первые па фламенко.)

Роза (зарыдав). Не могу я танцевать, не могу! (Бросается на пол и сжимается в комок, уткнув заплаканное лицо в колени. В соседней комнате раздается голос ее отца.)

Джон. Почему все-таки твой папаша хочет видеть меня своим зятем?

Роза. Это не он хочет, а я хочу. Хочу видеть тебя мужем!

Джон. Зачем я тебе?

Роза. Затем… затем, что я родилась в Пьедрас Негрос и росла в жалком домишке с одной комнатой, где помимо меня с родителями жили пять мексиканцев, три гуся и бойцовский петушок – его звали Пепе. (Из ее груди вырывается истеричный смех.) Пепе был храбрый боец, папа стал зарабатывать на нем деньги. Ха-ха! Мы все спали вповалку на грязном полу, и по ночам я слышала, как папа с мамой занимаются любовью. Папа хрюкал, как боров, от усердия и удовольствия. А я думала, какая это грязь – любовь, какие они грязные, эти мексиканцы и как от них плохо пахнет, потому что даже корыта не было, чтобы сполоснуться.

Джон. Какое это имеет отношение к…

Роза. …к тому, что я хочу тебя в мужья? Ты высокий, от тебя хорошо пахнет, и ты не хрюкаешь, когда мы занимаемся любовью! (Она лихорадочно обнимает его.) И если ты уйдешь от меня, меня положит в постель какой-нибудь черномазый недомерок из папиных приятелей.

Гонзалес (повелительно). Роза!

Роза. Si, si, Papa, aqui estoy! Я здесь, папа!

Гонзалес (входит нетвердой походкой). Угу, вот они, золотые бусы… (Он трогает ожерелье на дочери, потом, покачиваясь, подходит к Джону и заключает его в пьяные объятия.) Слушай сюда, Джонни. Когда Роза была маленькой, она один раз увидела золотые бусы и захотела, чтобы я купил их. Всю ночь проплакала. А откуда у меня деньги на такую дорогую вещицу? Подумал, подумал и на другой день с утречка поднялся в город. Там захожу, значит, в лавку и говорю приказчику: «Дайте мне вон те золотые бусы». Он, натурально, говорит: «Давай деньги». Сейчас, смеюсь я, лезу за пояс и вытаскиваю… не деньги, а вот эту штуковину. (Вытаскивает револьвер.) Теперь у меня есть деньги, но я не расстаюсь и с нею! (Смеется.) Что ни захочет моя Роза, я добуду вот этим (вынимает из кармана пачку банкнот) и вот этим (размахивает револьвером).

Джон (отталкивая от себя Гонзалеса). От вас разит перегаром.

Роза. Dejalo, dejalo, Papa! Оставь, оставь, папа!

Гонзалес (покачиваясь, идет, поддерживаемый Розой, к дивану). Le doy la tierra y si tierra no basta – le doy el cielo![51] (Валится на диван.)

Роза. Пусть проспится. Пойдем к остальным, повеселимся.

Роза уходит. Джон подходит к окну и смотрит на дом Уайнмиллеров, где освещается гостиная. В гостиную входит Альма в халатике. Она подходит к окну и смотрит на дом Бьюкененов. Слышна музыка.

Медленно, как будто его зовут звуки, Джон выходит из дома, перебегает двор и входит в дом Уайнмиллеров. Музыка прекращается. Зашумел ветер. Альма оборачивается, видит Джона.

Джон. Дверь не заперта, я принял это за приглашение. Поднялся ветер с Залива, стало немного прохладнее, но я все равно как в огне. (Альма молчит. Джон делает несколько шагов вперед.) Молчим? (Альма опускается на козетку, закрывает глаза.) Да, знакомое тягостное молчание. (Подходит к ней.) Я сейчас уйду, но сперва остуди мне голову. (Приседает у ее ног.) У мисс Альмы и у вечности такие холодные руки… (Зарывается лицом в ее колени. Теперь герои напоминают Богородицу со спящим младенцем.)

Освещается другая половина сцены. Старый доктор Бьюкенен входит к себе в дом, останавливается у дверей кабинета, осматривается. Стихает мелодия с любовной темой. Загремела зажигательная зловещая мексиканская музыка. Через другую дверь входит Роза.

Роза. Джонни! (Увидев доктора Бьюкенена, удивленно замолкает.) Ох, извините, я думала, что это Джонни… Оказывается, это вы, папа Джонни… Меня зовут Роза Гонзалес.

Доктор Бьюкенен. Знаю… Что происходит в моем доме?

Роза (нервничая). Джонни устроил прощальную вечеринку. Завтра мы с ним уезжаем. (Вызывающе.) Да, уезжаем! Надеюсь, вы не возражаете? А если возражаете, то это все равно, потому что мы с Джонни решили окончательно, и мой папа не возражает.

Полупьяный Гонзалес приподнимается, садится на диване. Доктор Бьюкенен угрожающе поднимает трость с серебряным наконечником.

Доктор Бьюкенен. Уберите своего… эту свинью из моего дома! (Ударяет Гонзалеса тростью.)

Гонзалес (с трудом поднимаясь с дивана, рычит от боли и негодования). Ты так?!..

Роза (стоя у анатомической карты). Папа, не надо!

Доктор Бьюкенен изо всей силы тычет в грудь мексиканца тростью.

Доктор Бьюкенен. Убирайтесь отсюда! Вон из моего дома!

Мексиканец тянет руку под пиджак.

Роза (с отчаянным криком). Не надо! Не надо!

Роза закрывает лицо руками. Раздается выстрел. Трость падает на пол. Музыка моментально стихает. Сцена темнеет. На Розу, прислонившуюся спиной к анатомической карте, падает слабый луч света. Ее искаженное лицо – как трагическая маска.

Роза. О Мадонна… О-о-о…

Звучит печальный мотив. Свет гаснет. Видны только поднятые крылья ангела.

Картина восьмая

Врачебный кабинет. За столом, сгорбившись, сидит Джон. На заднем плане над ним смутно виднеется ангел. Входит Альма с кофейным подносом в руках. Из внутренней комнаты доносится молитва.

Джон. Что там бормочет твой папа?

Альма. Он молится.

Джон. Скажи, чтобы перестал. Кому нужна допотопная магия?

Альма. Тебе, может быть, не нужна, но вопрос не в том… я тебе кофе заварила.

Джон. Не хочу я кофе.

Альма. Ложись, я вымою тебе лицо. (Прикладывает влажное полотенце к его кровоподтекам.) Какое красивое, тонкое лицо. И сколько в нем силы. Нельзя, чтобы она пропадала даром.

Джон. Ну хватит! (Отталкивает ее руку.)

Альма. Ты должен пойти к отцу.

Джон. Он не хочет меня видеть.

Альма. Это потому, что он любит тебя.

Джон. Нет, все произошло потому, что кто-то сунул нос не в свое дело – позвонил и сказал, чтобы он приехал. Кто бы это мог быть?

Альма. Это я позвонила.

Джон. Ты?!

Альма. Позвонила, как только узнала о твоих планах. И попросила приехать, чтобы урезонить тебя.

Джон. Приехал и попал под выстрел.

Альма. В этом виновата твоя слабость.

Джон. Ты считаешь меня слабым?

Альма. Иногда слабый становится сильным в драматические моменты жизни.

Джон. Эх, ты, старая дева с рыбьей кровью! Все вы одинаковы – правильные, богобоязненные, напыщенные людишки, верящие в допотопные чудеса и бормочущие бесконечные молитвы! И почему я должен лечить тебя от неврастении, давать успокоительные порошки, следить, чтобы у тебя не случился припадок?

Альма. Называй меня как хочешь, только бы старый доктор не услышал твои пьяные выкрики.

Джон. Нет, ты посмотри сюда, на анатомическую карту.

Альма. Видела я ее. (Отворачивается.)

Джон. Ты боишься смотреть!

Альма. Почему я должна бояться?

Джон. Рассуждаешь о смелости, а сама не смеешь посмотреть на устройство человеческих органов.

Альма. Органы – не главное в человеке.

Джон. Думаешь, внутри у тебя лепестки розы? Ошибаешься. Посмотри сюда, тебе полезно.

Альма. Ты безобразно ведешь себя, а старый доктор чуть не погиб…

Джон. Помолчи!

Альма. …из-за твоей безалаберности!

Джон. Я не виноват, что в него стрелял этот пьяница.

Альма. Тебе должно быть стыдно…

Джон. Лучше послушай небольшую лекцию по анатомии. Верхний этаж – это мозг, он жаждет то, что называют истиной. Узнает он немного, но продолжает надеяться, что постигнет ее. Посередине – желудок. Который требует пищи. Внизу находятся половые органы. Им одиноко, и потому они жаждут любви. Мозг, желудок и половые органы испытывают постоянный голод, и я стараюсь кормить их досыта. А ты… ты заставляешь их голодать, разве что время от времени наполняешь желудок чем-нибудь несущественным. А вместо знаний и любви довольствуешься устарелыми понятиями и отжившими обычаями… Все, лекция по анатомии окончена.

Альма. Невысокого же ты мнения о человеке! Твоя анатомия – это анатомия животного. Я отвергаю твое понимание любви и истины. На твоей схеме не показано главное…

Джон. Ты имеешь в виду ту распрекрасную душу, о которой ты вечно толкуешь?

Альма. Да, ее нет на анатомической карте, но она существует. Я знаю это достоверно, потому что всей душой любила тебя и почти умирала от горя, когда ты обижал меня!

Джон (медленно поворачивается к Альме, говорит тихо). Я не смог бы любить тебя.

Альма (удивленно). Что?

Джон. Тогда вечером, в казино, я не смог бы любить тебя. Не смог, даже если бы ты согласилась пойти со мной наверх. (Она пристально смотрит на него. Словно знает, что ей нанесут смертельную обиду.) Да, не смог бы, как это ни смешно. Я боюсь твоей души больше, чем ты боишься моего тела. Я не тронул бы тебя, потому что недостоин даже прикоснуться к тебе…

Входит мистер Уайнмиллер.

Мистер Уайнмиллер. Ему гораздо лучше.

Альма кивает. Джон берет чашку.

Альма. Кофе остыл. Я подогрею.

Джон. Не стоит.

Мистер Уайнмиллер. Альма, доктор Джон просит тебя к себе.

Альма. Но я…

Мистер Уайнмиллер. Он хочет, чтобы ты ему что-нибудь спела.

Альма. Спела? Сейчас?

Джон. Идите, мисс Альма, спойте ему.

Мистер Уайнмиллер выходит из дома. Альма смотрит на Джона, который сидит, сгорбившись, над чашкой кофе. Альма идет к доктору Бьюкенену, и через минуту мы слышим, как она запела. Джон встает из-за стола, подходит к двери, отворяет ее.

Джон (проникновенно). Я пришел, папа. Прости меня…

Сцена темнеет. Освещен только ангел.

Картина девятая

На экране – бледно-голубое небо ранних осенних сумерек. Духовой оркестр вдали играет марш Джона Сузэ.

Альма в домашнем платье и с распущенными волосами входит в гостиную. У нее бледное, безжизненное лицо и скованные движения. Как после затяжной болезни. Она подходит к окну, но шествие с оркестром еще не приблизилось к дому Уайнмиллеров. Она возвращается к дивану, садится, устало закрывает глаза.

Святой отец и миссис Уайнмиллер входят к себе в дом. Пара смотрится комично. На даме – залихватски сбитая набок шляпка с перьями и цветастый шарф вокруг шеи. На лице жуликоватая усмешка, как у пирата из музыкальной комедии. Одной рукой она держится за локоть мужа, в другой руке мороженое.

Мистер Уайнмиллер. Отпусти, пожалуйста, мою руку… Наша мама сегодня очень плохо себя вела. Остановилась у аптеки «Белая звезда» на Главной улице и стоит, как упрямый мул. Не пойду, говорит, дальше, пока не купишь мне мороженого. Купил, попросил завернуть в салфетку. Она обещала поесть дома. Только вышли на улицу, она срывает салфетку и начинает лизать на виду у всего честно`го народа. Стыда с ней не оберешься! (Миссис Уайнмиллер протягивает мужу остаток мороженого – «Лизнешь?») Нет уж, спасибо.

Альма. Вы – как дети.

Раздражение главы семейства переносится на дочь.

Мистер Уайнмиллер. Альма, почему ты не оденешься? Изо дня в день сидишь, как инвалид, хотя у тебя ничего серьезного. Не знаю, о чем ты думаешь, может быть, тебя постигло какое-нибудь разочарование, но нельзя вести себя так, как будто наступил конец света.

Альма. Я убрала постели и вымыла тарелки после завтрака. Отправила белье в стирку, почистила картошку, налущила гороху, накрыла стол к ланчу. Чего ты еще от меня хочешь, папа?

Мистер Уайнмиллер. Я хочу, чтобы ты оделась или ушла к себе. Ты только по вечерам одеваешься. Я уже не раз слышал, как ты уходишь из дома в два часа ночи.

Альма. Иногда мне нужно пройтись по свежему воздуху, чтобы лучше уснуть.

Мистер Уайнмиллер. Что я скажу людям, если спросят?

Альма. Скажи, что я сильно переменилась… В какую сторону – посмотрим.

Приближаются звуки оркестра.

Мистер Уайнмиллер. Так и будешь вести себя до бесконечности?

Альма. А ты хотел бы, чтобы до бесконечности?

Мистер Уайнмиллер. И перестань вертеть кольцо на пальце! Когда ни посмотрю, все время вертишь. Сейчас же сними кольцо! (Он хватает ее за руку, она вырывается.)

Миссис Уайнмиллер. Вперед, в бой!

Мистер Уайнмиллер. Ладно, сдаюсь!

Альма. Так-то лучше. (Подходит к окну. Оркестр совсем близко.) По какому поводу праздник?

Миссис Уайнмиллер. Еще какой! Его встретили на вокзале с большим серебряным кубком.

Альма. Кого… кого встретили?

Миссис Уайнмиллер. Этого парня из соседнего дома. На которого ты из окна смотрела, все глаза проглядела.

Альма. Это верно, папа?

Мистер Уайнмиллер (разворачивая газету). Ты что, газет не читаешь?

Альма. Последнее время не заглядывала.

Мистер Уайнмиллер (протирает очки). Молодой Бьюкенен закончил работу, начатую его отцом. Остановил эпидемию лихорадки. Вот его и чествуют. Как несправедливо, однако, устроен мир. Всю жизнь отдаешь церкви, жертвуешь собой, но никто этого не замечает. А тут является кто-то молодой и удачливый и его до небес возносят!

Альма подходит к окну. На нее падает луч заходящего солнца.

Альма (неожиданно выкрикивает). Он там, там! (Отшатывается от окна. Стихает дробь барабанов.) Что это со мной?.. (Слабеющим голосом.) Какой-то удар… (Едва не падает. Отец поддерживает ее.)

Мистер Уайнмиллер. Альма… Я сейчас позову доктора.

Альма. Не надо никого звать. Я хочу умереть! (Падает на диван.)

Снова заиграл удаляющийся по улице оркестр. Из гостиной Уайнмиллеров свет переносится во врачебный кабинет Бьюкененов. Входит Джон с кубком почета в руках. Одет он по своему обыкновению франтовато, но сейчас в его облике и движениях угадывается человек, умеющий отвечать за свои поступки. Он ставит кубок на стол, снимает пиджак и накрахмаленный стоячий воротничок. В дверях появляется Нелли, подходит к анатомической карте, смотрит на Джона. Она заметно повзрослела, стала более женственной, не утратив однако прежней живости и бесцеремонности. Увидев ее, Джон издает удивленный свист. Нелли хихикает.

Джон. Откуда ты, несносное дитя? Ишь ты, высокие каблуки, перья в шляпке, помада…

Нелли. Это не помада!

Джон. Неужели естественный румянец?

Нелли. Да, от возбуждения.

Джон. Из-за чего?

Нелли. Из-за всего. Из-за вас! Вы, значит, не видели меня на станции? Я кричала и так махала рукой, что она чуть не оторвалась. Я тоже домой приехала, на День благодарения.

Джон. Где же ты была?

Нелли. В школе мадам Ньюком. (Джон смотрит на нее, словно не веря своим глазам.) Вот ваша толстая нудная книга, которую вы мне дали летом. Я тогда притворялась, будто ничегошеньки не знаю.

Джон. Притворялась?

Нелли. Ага. (Кидает книгу на стол.) Ну что, мне теперь идти или посмотрите мой язык? (Подходит к Джону, высовывает язык.)

Джон. Красный, как ягода.

Нелли. А у меня есть мятные лепешки… Хотите попробовать? (Протягивает ему пакетик.)

Джон (берет одну лепешку). Спасибо.

Нелли (хихикает). От них так сладко во рту… Я всегда сосу лепешку, когда знаю, что меня поцелуют.

Джон (помедлив). Я ведь могу поймать тебя на слове…

Нелли. Думаете, испугаюсь?

Джон, словно впопыхах, целует ее. Нелли прижимается к нему, притягивает его голову к своей. Джон вырывается, включает свет.

Джон. Где ты научилась таким штучкам?

Нелли. Уж точно не в школе. Там не учат любить.

Джон. Зачем ты употребляешь это длинное слово – любить?

Нелли. И вовсе оно не длинное!

Джон. Нет? (Отворачивается от нее.) Беги-ка домой, а то наделаешь глупостей.

Нелли. Кто бояка – я или вы?

Джон. Я. Ты меня слышала? Беги домой.

Нелли. Ладно, бегу. Но на Рождество приду снова!

Она со смехом убегает. Присвистнув, Джон вытирает лоб платком.

Картина десятая

Глубокая осень. Фонтан в парке. Очень ветрено. Входит Альма. Из-за ветра она идет с трудом, тяжело опускается на скамью. К ней приближается женщина с развевающейся вуалью. Это вдова Бассет.

Миссис Бассет. Привет, Альма!

Альма. Добрый день, миссис Бассет.

Миссис Бассет. Жуткий ветер, не находите?

Альма. Да, прямо с ног валит. Вот вынуждена присесть на минутку, чтобы перевести дух.

Миссис Бассет. На вашем месте я бы не засиживалась.

Альма. Нет, я недолго.

Миссис Бассет. Приятно видеть вас выздоровевшей, дорогая.

Альма. Спасибо.

Миссис Бассет. Без вас наш кружок распался.

Альма (безразлично). Что поделаешь…

Миссис Бассет. Жалко, что вас не было на последнем заседании.

Альма. Пропустила что-нибудь интересное?

Миссис Бассет. Вернон читал свою стихотворную пьесу.

Альма. Вот как? И как ее приняли?

Миссис Бассет. Разделали под орех! Так раскритиковали, что пух и перья летели! Полагаю, весной нам следует провести реорганизацию кружка (С показным сожалением вскидывает руки в черных перчатках.)

Появляется модно одетая Нелли Юэлл. В руках у нее корзинка с рождественскими пакетами.

Нелли. Мисс Альма!

Миссис Бассет (поспешно уходя). Пока, дорогая.

Альма. Это ты, Нелли?..

Нелли. Я забегала к вам домой, но мне сказали, вы пошли в парк.

Альма. Первый раз за неделю вышла.

Нелли. Праздники такие короткие… Каждая минутка на счету. Говорят, вы болели?

Альма. Не болела – просто неважно себя чувствовала… Ты повзрослела, Нелли.

Нелли. Это у меня платье такое. Раньше мамаша заставляла меня одеваться так, как будто я маленькая девочка. Зато теперь я учусь в школе мадам Ньюком и сама выбираю себе в магазине наряды.

Альма. И голос стал другой, почти совсем как у взрослой.

Нелли. Нам дают уроки дикции, учат правильному произношению. Скоро буду говорить не по-южному, а как вы, на «королевском английском». Правда, вот вчера забыла про правила и опять стала растягивать слова, как какая-нибудь растяпа. Джонни чуть со смеху не помер!

Альма. Джонни?

Нелли. Ну да, ваш сосед!

Альма. Твоя школа, должно быть, фешенебельное заведение.

Нелли. Еще бы не фешенебельное! Из нас сделают настоящих леди, которые могут блистать в обществе. Только какое у нас в городе общество? Негде мне будет блистать. А тут еще мамашина репутация!

Альма. Не огорчайся, найдешь другие применения своим способностям.

Нелли. Я что-то слышала про вас – это правда?

Альма. Ты о чем?

Нелли. Будто не даете больше уроков пения, отгородились от мира и вообще…

Альма. Естественно, я не могла заниматься во время болезни. А что касается – отгородилась от мира, то вернее сказать, мир отгородился от меня.

Нелли. Я знаю одного человека, которого вы сильно обидели.

Альма. По-моему, я никого не обижала.

Нелли. А он вас ангелом называет, небесным созданием!

Альма. Не знаю, кто такого высокого мнения обо мне.

Нелли. Он говорит, что вы даже видеть его не хотите.

Альма. Несколько месяцев я вообще ни с кем не виделась. Меня вымотало жаркое лето.

Нелли. Все равно я должна вам сделать подарок. (Достает из корзинки коробочку.)

Альма. Нелли, ты мне ничего не должна.

Нелли. Вы столько трудов положили, чтобы поставить мне мой ужасный голос.

Альма. Очень мило с твоей стороны.

Нелли. Откройте коробочку!

Альма. Сейчас?

Нелли. Прямо сейчас.

Альма. Она завернута в такую красивую бумагу, что жалко ее рвать.

Нелли. Люблю заворачивать подарки в красивую бумагу. А для вас я особенно старалась.

Альма (развязывает ленту и наматывает ее на пальцы). Спасибо. Я сохраню эту ленту на память. Бумагу с серебряными звездами тоже сохраню.

Нелли. Давайте я приколю ее вам на жакет.

Альма. Приколи… я совсем забыла, что скоро Рождество. (Открывает коробочку, достает кружевной носовой платок и карточку.) Какой изящный платочек.

Нелли. Терпеть не могу дарить носовые платки. Это банально.

Альма. А мне приятно получать в подарок платки.

Нелли. Куплен не где-нибудь, а в магазине «Мэзон Бланш»!

Альма. Вот не ожидала.

Нелли. Вы еще понюхайте!

Альма. Даже с запахом роз. Не выразить словами, как я тронута.

Нелли. Прочтите слова на карточке.

Альма. На какой карточке?

Нелли. Да вы уронили ее! (Поднимает карточку, подает Альме.)

Альма. «Счастливого Нового года… Альме… от Нелли и… Джона?»

Нелли. Ага. Вчера вечером он помог мне завернуть подарки. Потом начал говорить о вас. Вам, наверное, икалось?

Свистит ветер. Альма с прямой спиной наклоняется вперед.

Альма. Вы хотите сказать, что он… что он говорил обо мне хорошо?

Нелли. «Хорошо» – это не то слово! Он говорил о вас с восторгом! Он же восхищается вами. Говорил, какое влияние вы на него оказали…

Альма. Влияние?

Нелли. Он рассказывал, какие интересные разговоры у вас были летом, когда он запутался в своих отношениях с другими людьми. Рассказывал, как вы помогли ему пережить убийство отца и снова найти силы взяться за дело, как… (Альма встает со скамьи.) Куда вы, мисс Альма?

Альма. Попью из фонтана.

Нелли. …как вы пришли к нему однажды ночью… Явились словно ангел милосердия!

Альма (смеется хриплым голосом). Вот он, единственный ангел в нашем славном городе. (Наклоняется к струе воды.) Тело у него каменное, а кровь – вода.

Свист ветра громче.

Нелли. Ветер прямо-таки насквозь продувает!

Альма. Я пойду домой, Нелли. И ты беги домой, раздай свои подарки… (Собирается уйти.)

Нелли. Постойте, мисс Альма. Я хочу сказать вам самую удивительную вещь… я… мы…

Альма. До свидания.

Нелли. Ну ладно, пока, мисс Альма.

Она хватает свою рождественскую корзинку и с визгливым смехом бежит в другую сторону. Ветер раздувает ей юбку. Сцена темнеет.

Картина одиннадцатая

Часом позже. Кабинет Джона. Убранство кабинета иное, чем прежде, теперь оно выдержано в викторианском стиле, за исключением стены, на которой висит анатомическая карта.

На заднем плане мягкий золотистый свет чуть тронул колокольню с позолоченным флюгером на верхушке и крылья каменного ангела. По ходу действия ветер то стихает, то усиливается. Джон сидит за столом с белой эмалированной крышкой и рассматривает что-то под микроскопом. Колокол бьет пять. Входит Альма в красно-коричневом жакете. На ней шляпка в тон ему.

Солнце скрывается за облаком. Отсвет на колокольне и крыльях ангела гаснет. Через пять ударов оно выглядывает из-за облака. На колокольню и крылья ангела снова ложится мягкий свет.

Альма. Хорошо же встречаете гостей. Ни слова привета, ничего.

Джон. Привет, мисс Альма.

Альма (оживленным голосом, за которым скрывается неуверенность). Какая белизна, какой блеск! Даже глаза слепит. (Смеясь, закрывает глаза.)

Джон. Установил новое оборудование.

Альма. Да, все новое, кроме анатомической карты.

Джон. Человеческие органы не меняются.

Альма. Как не меняются назойливые люди… у меня заболело горло.

Джон. Сейчас у многих болит горло. Дома на Юге плохо отапливаются. Даже камин не помогает…

Альма. Спереди жаришься, а спину до костей пробирает холод.

Джон. Никак не убедишь наших дураков-строителей, что в домах надо ставить печи.

Слышен свист ветра.

Альма. Странный сегодня день…

Джон. Да? Я еще не выходил.

Альма. Ветер с Залива гонит эти огромные облака – как они называются – кучевые? Я шла, и мне казалось, что вот-вот с меня сдует шляпу. Одно время мы держали фокстерьера, Джейка, он хватал зубами мою шляпу и носился с ней по двору, как угорелый.

Джон. Я помню Джейка. Хороший был пес. Куда он подевался?

Альма. Хороший. Только озорник и воришка. Нам пришлось отдать его знакомым в деревню. Он кончил свои дни помещиком, ха-ха! Если рассказать о его проделках…

Джон. Вы присядьте, мисс Альма.

Альма. А я не беспокою вас?

Джон. Отнюдь! Я заходил к вам, когда узнал, что вы приболели. Но ваш отец сказал, что не желаете видеть доктора.

Альма. Мне нужно было отдохнуть. Вы часто бываете в отъезде…

Джон. Бываю главным образом в Лайоне, в эпидемиологическом изоляторе. Заканчиваю папино дело.

Альма. Венчали себя Славой?

Джон. Восстанавливал работой свою честь.

Альма. Теперь уже поздно говорить, как я радовалась вашим успехам, как гордилась вами. Ваш отец разделил бы мои чувства, будь он… (Длительная пауза.) Ты счастлив, Джон?

Джон (в замешательстве, не глядя на нее). Я заключил с миром контракт на приемлемых условиях… Что еще ожидать от жизни?

Альма. Можно ожидать гораздо большего. Надеяться на то, что сбудутся самые несбыточные мечты.

Джон. Куда спокойнее не требовать от жизни многого.

Альма. Не согласна! Надо требовать от жизни все и знать при этом, что можешь не получить ничего. (Встает, подходит к окну.) Сколько раз я задумывалась над тем, что ты сказал мне летом. Помнишь, ты говорил, что во мне живет мой двойник, мое другое «я». Не знаю, благодарить тебя за это открытие или нет. Да, мне было плохо, до того плохо, что казалось, будто я умираю. Потом почувствовала, что во мне происходят какие-то перемены.

Джон. Когда оно у тебя возникло, это чувство?

Альма. Не знаю… в августе или сентябре. Но потом ветер с Залива рассеял его, как клуб дыма, и я поняла, что не умру.

Джон. Тебя опять беспокоит сердце? (Профессиональным движением достает часы и кладет пальцы на ее запястье.)

Альма. А затем стетоскоп? (Он берет трубку со стола и начинает расстегивать ей жакет. Она смотрит на его склоненную голову, потом, подчиняясь порыву нежности, кладет руки в перчатках на его затылок. Он неловко пытается высвободиться, но она внезапно наклоняется вперед и прижимается губами к его губам.) Молчишь? Язык проглотил?

Джон. Я не знаю, что вам сказать, мисс Альма.

Альма. Опять «вы» и опять «мисс»…

Джон. Мы в сущности никогда не были близки и не обращались друг к другу на «ты».

Альма. У тебя короткая память. Мы дышали в такт.

Джон (растерянно). Я этого не чувствовал.

Альма. Зато я чувствовала. (Она дотрагивается до его лица.) Ты стал тщательнее бриться. Нет прежних порезов, которые ты присыпал пудрой.

Джон. Да, я стал осторожнее… стал осторожнее бриться.

Альма. Это все и объясняет. (Она продолжает гладить пальцами его лицо – так слепой читает книгу, напечатанную шрифтом Брайля. Джону явно не по себе. Он мягко отстраняет ее руки.) Разве это уже невозможно?

Джон. Я не совсем тебя понимаю.

Альма. Прекрасно ты все понимаешь! Будь хоть честен передо мной. Когда-то я сказала тебе «нет». Ты должен помнить то время и те сумасшедшие крики любителей петушиного боя. Теперь та, что сказала «нет», больше не существует. Прошлым летом она погибла, задохнулась в дыму от пожара, который бушевал в ее груди. Да, ее больше нет, но она оставила мне свое кольцо… Видишь? Ты восхищался этим кольцом с топазом в оправе из жемчужинок… Надевая кольцо мне на палец, она сказала: «Я умираю с пустыми руками. Постарайся сделать так, чтобы у тебя в руках что-то было!» (Альма роняет перчатки и снова обнимает голову Джона.) «Но как же быть с гордостью?», – спрашиваю я. «Откинь гордость, если она стоит между тобой и тем, кого любишь!» (Она складывает ладони чашечкой.) «Но что делать, если он меня не любит?», – спрашиваю я под конец. Не знаю, что она ответила и ответила ли вообще. Губы у нее омертвели, она перестала дышать. (Она убирает ищущие руки с его лица.) Нет? (Он качает головой, превозмогая муку.) Окончательное «нет»?

Джон (заставляя себя говорить). Я бесконечно почитаю правду и почитаю тебя. Поэтому буду говорить откровенно. (Альма слегка наклоняет голову в знак согласия.) Ты выиграла наш спор.

Альма. Спор? Какой спор?

Джон. Тот, который разгорелся из-за анатомической карты.

Альма. А-а…

Она подходит к схеме и глядит на нее из-под полуопущенных век и складывает ладони чашечкой.

Джон. На карте видно, что нашу начинку составляют отнюдь не лепестки розы. Внутренние органы человека безобразны на вид, но работают, как части хорошо отлаженной машины. И кажется, нет места ни для чего другого.

Альма. М-м…

Джон. Но я пришел к твоему пониманию, как устроен человек. В нас есть нечто такое, чего не показывает ни одна анатомическая карта; нечто нематериальное и невесомое, как дым. Человеческий глаз не различает это нечто, но оно существует безотносительно к чему бы то ни было. Если принять эту точку зрения, то вся наша непостижимая жизнь, весь накопленный и неисчерпаемый человеческий опыт приобретают особую ценность. Как дерзкий эксперимент в лаборатории ученого! Понимаешь?

Еще громче, словно нестройным хором человеческих голосов, засвистел ветер. Альма придерживет шляпку рукой, как будто вышла на бескрайний простор.

Альма. Понимаю. Другими словами, ты готов признать, что между двумя, между мужчиной и женщиной, возможна духовная связь, духовная близость.

Джон. Ты сомневаешься в моей искренности?

Альма. Дело не в этом. Я не желаю, чтобы со мной разговаривали, как с неизлечимым больным, которого надо утешать. (В ее голосе появляется новая, жесткая, нотка.) Наверное, я в самом деле больна и принадлежу к тем слабым раздвоенным натурам, которые, словно тени, проходят меж вами, сильными, цельными, здоровыми людьми. Но иногда необходимость что-то сделать придаст им, слабым, сомневающимся в себе своеобразную силу. Я обрела эту силу. И не пытайся обмануть меня.

Джон. Я и не пытаюсь.

Альма. И не надо утешать меня. Сегодня я пришла к тебе не просительницей, а как равная. Ты приглашаешь поговорить откровенно. Изволь, поговорим – без экивоков, без стеснения, не щадя друг друга. Я люблю тебя. Это не секрет и никогда не было секретом. Люблю давно, с тех пор, как научила тебя читать пальцами имя каменного ангела в парке. Я помню наше детство, помню те долгие дни, когда меня оставляли дома заниматься музыкой, а я слышала, как твои приятели кричат тебе «Джонни! Джонни!». Я кидалась к окну, чтобы посмотреть твои прыжки через лестничные перила. Как сейчас, вижу твой старый порванный свитер, когда вы гоняли в футбол на школьной площадке. Да, тогда оно и началось – я заболела тобою. Моя любовь никогда не угасала, а становилась все сильнее и сильнее. Всю жизнь я прожила в соседнем дворе и всю жизнь благоговела перед тобой, восторгалась твоей силой и упорством… Почему у нас ничего не получилось? Чем я тебе не угодила? Сколько раз мы подходили к заветной черте, но ты не переступил ее. Почему?

Джон. Это было два или три раза…

Альма. Так мало?

Джон. Да, всего два или три раза и всякий раз мы словно старались что-то найти друг в друге и не знали, чего мы ищем. Но не желание ублажает плоть – это точно! Хотя… хотя, может быть, во мне загорелось такое желание тогда, в казино, когда я вел себя не как джентльмен. Но на самом деле я не жаждал физической связи с тобой!

Альма. Я знаю…

Джон. И ты не пошла бы на это.

Альма. Тогда – не пошла бы! Ни за что на свете.

Джон. Но ты могла дать мне что-то другое…

Альма. Что?

Джон чиркает длинной кухонной спичкой, дающей большое пламя, прикрывает ее согнутой ладонью. Оба с печальным недоумением уставились на огонь. Пламя вот-вот обожжет Джону пальцы. Альма наклоняется вперед, задувает ее, потом надевает перчатки.

Джон. Трудно сказать… я думал, что тебя сдерживает пуританское воспитание, твоя привычка держаться, как лед, который сверкает пламенем. Теперь я понимаю, это действительно было пламя, ошибочно принятое мною за лед. Мне до сих пор неведомо, что` в тебе есть, что` ты могла мне подарить; но знаю, что оно существует, знаю так же твердо, как знаю твои глаза и твой голос – самые замечательные вещи на свете и самые теплые, даже если не видеть и не слышать тебя.

Альма. Ты так говоришь, будто я превратилась в бестелесное существо среднего пола, хотя несколько минут назад щупал мой пульс. Тебе не хотелось, но ты вынужден был признать, что мы поменялись ролями, и тем отомстили друг другу. Ты стал придерживаться моих взглядов на жизнь, а я – твоих. Мы сейчас похожи на двух людей, которые одновременно решили навестить друг друга. Он приходит к ней, но дверь заперта, ее нет дома. Она приходит к нему, звонит. Однако никто не отзывается на звонок. Он куда-то ушел. Я хочу сказать, что быть джентльменом вовсе не обязательно, тогда как ты настаиваешь на том, чтобы я оставалась порядочной женщиной. (Разражается буйным смехом.) Мне кажется, здесь пахнет эфиром… у меня голова кружится…

Джон. Сейчас открою окно!

Альма. Будь добр… спасибо, так лучше. Помнишь, ты давал мне успокоительные порошки? Они у меня кончились.

Джон. Я выпишу тебе новый рецепт. (Наклоняется над столом, пишет.)

В приемной появляется Нелли. Они слышат ее голос.

Альма. Джон, к тебе пришли. Одна из моих учениц по вокалу. Самая молодая и хорошенькая, но лишенная слуха. Ты помогал ей завернуть подарок для меня – вот этот платок. (Достает платок и прикладывает к уголкам глаз.)

Дверь приотворяется. В комнату, хихикая, заглядывает Нелли. Потом с веселым смехом распахивает дверь настежь. У нее на жакете веточка остролиста. Она бросается к Джону и с детским визгом обнимает его.

Нелли. Полгорода обежала, всем рассказала!

Джон. О чем?

Нелли. Как о чем? О хорошей новости!

Через ее плечо Джон смотрит на Альму.

Джон. Мы, кажется, договорились пока держать это в секрете.

Нелли. Мало ли что договорились! Я не могла удержаться. (Поворачивается к Альме.) Он уже сказал вам, мисс Альма?

Альма (спокойно). Я сама догадалась… когда увидела рождественскую карточку и два ваших имени на ней.

Нелли кидается к Альме, обнимает ее. Через плечо девушки она смотрит на Джона. Тот делает неопределенный жест, будто хочет что-то сказать. Альма печально улыбается и качает головой. Потом отворачивается, прикусывает губу и с притворным смешком высвобождается из объятий Нелли.

Нелли. Вы, значит, первая узнали!

Альма. Приятно быть первой.

Нелли. Посмотрите на мой палец! Об этом подарке я не могла вам тогда сказать!

Альма. Изумительный солитер. Но «солитер» – неудачное название для камня на твоем пальце. Это слово означает «один», «одинокий», а кольцо означает, что двое… как он блестит, даже глаза режет…

Джон хватает Нелли за руку и рывком притягивает к себе. Подняв залитое слезами лицо, Альма кивком благодарит Джона за то, что он отвлек внимание Нелли. Затем надевает перчатки и берет сумочку.

Альма (задыхаясь от волнения). Мне надо бежать.

Джон. Не забудьте рецепты.

Альма. Ах, да! Сейчас же зайду в аптеку.

Нелли старается вырваться из рук Джона, но тот не дает ей повернуться к Альме.

Нелли. Альма, не уходите! Джон, отпусти, ты меня задушишь.

Альма. Всех вам благ.

Нелли. Альма, постойте! Надеюсь, вы споете у нас на свадьбе? Мы устраиваем ее весной, в первое воскресенье. Оно приходится как раз на Пасхальное воскресенье.

Альма притворяет за собой дверь. Джон закрывает глаза. На его лице написано мучительное страдание. Потом встряхивает головой и осыпает Нелли поцелуями.

Звучит музыка. Сцена темнеет.

Картина двенадцатая

Парк, ангел, скамья. Ранние сумерки. Появляется Альма, подходит к фонтану попить. Потом достает из сумочки пакет, начинает его развязывать. Входит молодой человек в клетчатом костюме и котелке, останавливается у скамьи, где сидит Альма. Они смотрят друг на друга.

Издали слышится гудок паровоза. Молодой человек откашливается, засовывает руки в карманы, начинает насвистывать. Неуверенным движением Альма откидывает вуаль. Молодой человек перестает свистеть, стоит, покачиваясь на каблуках. Альма кладет пакет обратно в сумочку.

Альма (едва слышно). Вода… очень холодная.

Молодой человек (с живостью отзывается). Простите, вы что-то сказали?

Альма. Я сказала, вода холодная.

Молодой человек. Вот-вот, холодная и приятная.

Альма. Она всегда холодная, даже летом. Из глубины идет.

Молодой человек. Ну да, поэтому и холодная.

Альма. Наш город славится артезианскими источниками.

Молодой человек. Это интересно.

Он вынимает руки из карманов. Видя его замешательство, Альма становится более уверенной.

Альма. Вы первый раз в нашем городе?

Молодой человек. Да, я разъездной торговый агент.

Альма. Торговый агент, который разъезжает. (Смеется.) Но вы такой молодой. Коммивояжеры обычно постарше и толстые.

Молодой человек. Меня взяли в обувную компанию «Красный Гусь». Я только начинаю.

Альма. И наши края – ваш район?

Молодой человек. Ага!

Альма откидывается на спинку скамьи и смотрит на собеседника из-под полуопущенных век…

Альма. У коммивояжеров интересная жизнь… только одинокая.

Молодой человек. Это точно. В гостиничном номере чувствуешь себя таким одиноким.

Альма. В комнате всегда одиноко, если в ней один человек. (Закрывает глаза.)

Молодой человек. Вам плохо?

Альма. Плохо? С чего вы взяли! (Тихо смеется.) Немного устала, вот и все. Вот посижу немного… я только что приняла порошок. Чтобы успокоить нервы.

Молодой человек. Из-за чего вы нервничаете?

Альма. Сегодня днем я выиграла спор.

Молодой человек. Выиграли? Тогда радоваться надо.

Альма. Да, но я не хотела выигрывать…

Молодой человек. Знаете, я тоже нервничаю.

Альма. А вы из-за чего?

Молодой человек. Это моя первая поездка. Боюсь подкачать.

Оба чувствуют, что между ними внезапно возникла какая-то странная близость, какая бывает между незнакомцами, даже более тесная, чем между старыми друзьями или любовниками. Альма протягивает ему пакетик.

Альма. Выпейте порошок.

Молодой человек. Зачем?

Альма. Выпейте, прошу вас!

Молодой человек. Ну, хорошо.

Альма. Вы даже не представляете, как они помогают, эти порошки! Номер рецепта – 96814. Мне кажется, что это телефон Господа Бога!

Оба смеются. Молодой человек сыпет порошок в рот и запивает его водой.

Молодой человек (фигуре ангела). Спасибо, приятель! (Возвращается к Альме.)

Альма. В жизни бывает много милостей, не особых, не значительных, а маленьких. Но они… они помогают нам жить дальше. (Закрывает глаза.)

Молодой человек. Вам опять нехорошо?

Альма. Нет-нет, все в порядке. Мне показалось, будто я кувшинка.

Молодой человек. Кувшинка?

Альма. Да, кувшинка в пруду. Этот цветок еще называют нимфеей. Если кувшинку заденут веслом, у нее ломается стебель, и она гибнет… Может, присядете? (Молодой человек садится.) Меня зовут Альма. По-испански это значит «душа». А ваше имя?

Молодой человек. Меня зовут Арчи Креймер. Mucho gusto, как говорят в Испании. Приятно познакомиться.

Альма. Usted habla Español, senor?[52]

Молодой человек. Un poquito! Usted habla Español, senorita?[53]

Альма. Me tambien. Un poquito![54]

Молодой человек (развеселившись). Иногда и un poquito вполне достаточно. Ха-ха-ха! (Альма тоже смеется… смеется, как не смеялась никогда – устало, но совершенно естественно. Молодой человек заговорщически наклоняется к ней.) Синьорита Альма, а куда в вашем городе можно вечерком закатиться?

Альма. У нас такое захолустье, что закатиться вечерком особенно некуда. Правда, есть место, где народ развлекается. Например, казино на Лунном озере. Хозяин там недавно сменился, но в самом заведении, думаю, все так же.

Молодой человек. И как там?

Альма. Веселье напропалую, мистер Креймер…

Молодой человек. Тогда какого черта мы тут сидим? Может, заглянем туда?

Альма. Почему бы нет? Заглянем!

Молодой человек (вскакивая с места). Даешь казино, ха-ха! Я позову такси. (Убегает крича «Такси! Такси!»)

Альма поднимается с места. Печальная мелодия подводит итог печальной повести, поведанной в пьесе. Альма стоит перед фигурой каменного ангела и в прощальном приветствии поднимает затянутую перчаткой руку. Потом поворачивается лицом к залу и поднятой рукой делает жест недоумения и полнейшей безысходности…

Занавес падает.

Конец

Сноски

1

Перевод Н. Сидемон-Эристави.

2

Хевенли (Heavenly) – с англ. «Божественная». – Здесь и далее примеч. перев.

3

Звездно-синий флаг, флаг с белой звездой на синем фоне являлся неофициальным флагом Конфедеративных Штатов Америки в начале Гражданской войны 1861–1865 гг.

4

Зеленый берег (исп.).

5

Иди сюда, парень, живее! (исп.)

6

Педро! Тащи чемодан! Панчо, не ленись! Иди и принеси багаж сеньора (исп.).

7

Ступай! (исп.)

8

Здесь и далее в пьесе «Ночь игуаны» стихи в переводе Е. В. Токарева.

9

Проводи к телефону! (исп.)

10

Ребята! Несите багаж в пристройку! Быстро! (исп.)

11

Ты, лентяй… чемоданы… под низкими пальмами. Живо! (исп.)

12

Добрый вечер (нем.).

13

Сегодня попируем. (исп.)

14

Поедим от пуза. (исп.)

15

Давай сюда, давай! Я ее привяжу. (исп.)

16

Я поймал – я и привяжу! (исп.)

17

Ты ее только упустишь. (исп.)

18

Привязывай крепче! Живо, живо! Не дай ей улизнуть. И пусть немного шевелится! (исп.)

19

Номер один! (исп.)

20

Вот дерьмо… Сукин ты… (исп.)

21

Что? Что? (исп.)

22

Хватит! (исп.)

23

Игуана сбежала. (исп.)

24

Лови, лови! Поймал? Если не поймаешь, она тебя в зад укусит. Поймал? (исп.)

25

Поймал. (исп.)

26

Я права, у вас медовый месяц? Какая хорошенькая новобрачная! Я делаю быстрые портреты пастелью… можно, если позволите?.. Не могли бы вы… пожалуйста… пожалуйста… (нем.)

27

Подавайте! Сюда (исп.).

28

Прошу вас! Уберите бутылки! Пожалуйста, уберите их отсюда! (нем.)

29

Живо, живо, ребята! Живей, живей! Собирайте все! Живо, живо! Убирайте посуду! Скатерть сворачивайте! (исп.)

30

Мы и так спешим! (исп.)

31

Пусть дождь посуду помоет! (исп.)

32

Пятидесятничество – позднее течение христианства, появилось в США во второй половине XIX века. Придают особое значение духовным переживаниям, сопровождающимся сильными эмоциями.

33

Верните Шеннона! Что он там делает? (исп.)

34

Присмотри за ним, понял? (исп.)

35

Что я сделал? Что я сделал? (исп.)

36

Ты пописал на чемоданы сеньор! (исп.)

37

Держите ему руки! (исп.)

38

Ребята, ловите его! Вяжите! Он сумасшедший. Тащите его сюда. (исп.)

39

Ящик пива «Карта Бланка» (нем.).

40

Мы уже достаточно выпили… может, хватит? (нем.)

41

Нет! Достаточно никогда не бывает (нем.).

42

Мама, ты толстая… а мы нет (нем.).

43

Клара Боу – американская актриса и секс-символ 1920-х, известная раскованными для того времени нравами.

44

Сампан – плоскодонная лодка.

45

Шеннон сбежал! (исп.)

46

Смотрите. Шеннон вон там (исп.).

47

Ступай (исп.).

48

Перевод Н. Сидемон-Эристави.

49

У. Блейк «Секрет любви» (Перевод Н. Сидемон-Эристави).

50

Заткнись! (исп.)

51

Подарю тебе землю, а мало земли, подарю небо! (исп.)

52

Вы говорите по-испански, сеньор? (исп.)

53

Немного! А вы говорите, синьорита? (исп.)

54

Говорю, тоже немного! (исп.)

Content

Теннесси Уильямс
Орфей спускается в ад
Сборник

Орфей спускается в ад

Действие первое

Пролог

Картина первая

Картина вторая

Действие второе

Картина первая

Картина вторая

Картина третья

Картина четвертая

Действие третье

Картина первая

Картина вторая

Картина третья

Сладкоголосая птица юности

Действие первое

Картина первая

Картина вторая

Действие второе

Картина первая

Картина вторая

Действие третье

Ночь игуаны

Действие первое

Действие второе

Действие третье

Лето и дыхание зимы

Часть первая Лето

Пролог

Картина первая

Картина вторая

Картина третья

Картина четвертая

Картина пятая

Картина шестая

Часть вторая Зима

Картина седьмая

Картина восьмая

Картина девятая

Картина десятая

Картина одиннадцатая

Картина двенадцатая

Сноски