Аркадий Соснов

Сбывшиеся сны Натальи Петровны. Из разговоров с академиком Бехтеревой

Книга издана в рамках партнерской программы ТД «БММ» и издательства «ОМЕГА-Л»

Автор благодарит Д. В. Корчагова за партнерскую поддержку

Фотографии для книги любезно предоставили С. В. Медведев и Наталья Бехтерева-младшая из семейного архива, а также Международный фонд «Петербургская фотолетопись»

© А. Я. Соснов, 2023

© С. В. Медведев, послесловие, 2023

© «Время», 2023

Вместо предисловия

Внучка великого ученого-психиатра, скорее всего, поставившего роковой диагноз Сталину. Дочь врага народа, сирота, детдомовка, блокадница, сумевшая переломить судьбу и в недружелюбной среде выстроить блестящую карьеру, не ведая о новых испытаниях, ей уготованных: гибель близких, предательство прибли́женных. Выдающийся нейрофизиолог, единственная женщина – академик двух академий: большой, АН СССР, и Академии медицинских наук СССР, депутат Верховного Совета и народный депутат СССР, почетный гражданин Санкт-Петербурга. Создатель уникального Института, рискнувшая изучать не только живой мозг человека – сложнейший объект во Вселенной – методом ювелирно тонкого, точечного проникновения, но и загадочное Зазеркалье, что лежит за пределами материального мира. Отбивавшая атаки инквизиторов-критиков: «Это, конечно, еще не наука. Но и не лженаука. Так – бывает»[1].

Как же много может вместить одна жизнь, если ты – Бехтерева!

…По сравнению с ней я был прилежным школяром. Сотрудник молодежной газеты «Смена», которому повезло сделать интервью с самой Бехтеревой! Потом приехал к ней в институт с нашим фотографом Сашей Николаевым. С замиранием сердца ждал, пока величественная дама, с глубоким мелодичным голосом, сидевшая за массивным столом, страницу за страницей читала машинописный текст, в котором я, интерпретируя ее слова, сравнивал происходящие в живом мозге изменения с процессами перестройки в обществе (1988 год на дворе!). Николаев методично делал снимки. Вдруг она подняла на меня глаза, с иронично-уважительно-снисходительной интонацией молвила: «А вы умный», – и снова погрузилась в чтение. (Она бесподобно умела интонировать, вкладывая массу оттенков в сказанное и написанное.) Я чуть до потолка не подпрыгнул. Когда вернулись в редакцию, Николаев бросил народу в коридоре: «Бехтерева Соснова умным назвала». Этим действительно можно было гордиться, как орденом.

Постепенно у нас сложились неформальные отношения, чему способствовала близость домами по Кронверкской улице. Я удостоился чести бывать у нее (как-то даже по ее телефонному звонку бегал чинить свет), порой она меня наставляла в своей чуть усмешливой манере: «Не всякий вас, как я, поймет. / К беде неопытность ведет» (из письма Онегина Татьяне). Познакомился с ее сыном Святославом, в котором она души не чаяла, талантливым ученым, впоследствии академиком. С дочкой Алиной мы по-соседски приходили к ним на дачу в Комарово, где взяли из ее рук черного котенка, названного Китиком (Наталья Петровна, как сможет убедиться читатель, была невероятной кошатницей). Храню подаренную ею книгу «О мозге человека» с автографом «Семейству Сосновых во главе с Китиком с любовью и уважением. Н. Бехтерева. 7.VII.94». Дата не простая – ее юбилейный день рождения.

Книга «О мозге человека» вышла в издательстве «Нотабене» в том же 1994 году, в ней она, в частности, пересказывает и комментирует по моей просьбе четыре своих странных сна, со ссылкой на первую публикацию в газете «Невское время». С главным редактором издательства Львом Захаровым мы задумали другую книгу, в которой Наталья Петровна рассказала бы о своей жизни без утайки, от и до. Она согласилась, и я с энтузиазмом взялся за работу. Хотя в целом ее биография была уже на виду и на слуху, но истина, как и дьявол, в деталях, а в них неотвратимо проступали черты эпохи. Мы сидели на ее кухне, рядом хрустела сухим кормом кошка, не терпелось выведать еще что-то новенькое, но хозяйка разрешала включать диктофон, только напоив меня чаем с «особенными» пирожными, которые ее помощница Раиса Васильевна добывала где-то на Петроградке. Всего состоялось с десяток плюс-минус часовых сеансов, я оперативно делал и показывал Наталье Петровне расшифровки, сохраняя даже наши «технические разговоры», что ее позабавило.

Но случилась беда. Внезапно скончался издатель, мой товарищ Лев Захаров. Без него издательство схлопнулось, этот наш проект с Натальей Петровной завис, появились другие, в том числе на ТВ. И только сегодня, в канун столетия со дня ее рождения я решил к нему вернуться. Мне кажется, она его благословляет. Признателен Святославу Всеволодовичу Медведеву, взявшему на себя труд прочитать этот очень личный, исповедальный текст, написать к нему послесловие и уточнить содержащиеся в нем научные термины.

Аркадий Соснов

Сбывшиеся сны Натальи Петровны

Зазеркалье. Четыре ее странных сна

Наталья Петровна, давайте сначала поговорим о ваших снах, а потом о жизни. Что необычного вам снилось?

Перескажу вам мои четыре странных сна. Они отличаются от всех остальных снов тем, что у меня полное ощущение того, что эти события происходили наяву. Я засыпаю. Затем (мне снится), что я просыпаюсь, вижу какие-то события или участвую в них, снова раздеваюсь, ложусь, засыпаю и просыпаюсь. Просыпаюсь (реально) в очень взвинченном, нервном состоянии, с головной болью в области лба. Все четыре сна относились к событиям, для меня очень значимым.

Сон первый

Сентябрь 1937 года. В дальнем углу коридора нашей квартиры стоит мой отец. Он в старом парусиновом или холщовом летнем костюме (обычно дома и на работе папа был всегда хорошо одет и всегда – соответственно обстановке). Пол того края коридора, где стоит папа, начинает медленно подниматься. Вниз летят статуэтки – фарфоровые, бронзовые; папа их очень любил. Папа пытается устоять, падает, катится вниз. Между поднимающейся частью коридора и стенами видны языки пламени…

Не помню точно – назавтра или это произошло днем позже, папу арестовали. Через пять месяцев расстреляли.

Сон второй

Лето 1945 года. Меня цепко держит в руках человек, с которым я очень хочу расстаться, держит «взамен» погибшей, как мне сообщили, в первые дни войны безумно любимой им женщины. Мне трудно с этим справиться, я одна, мне двадцать один год. Женщину звали Тася (Таисия?), и на фотографии она очень красива. Я засыпаю, во сне просыпаюсь и иду в дом, где о ней горюют. Вижу Тасю в белом платье, сидящую за чаем. С радостью обращаюсь к ней: «Здравствуйте, Татьяна (почему-то называю ее так), – простите, не знаю вашего отчества». Ответ: «Алексеевна». Здороваясь, не встает. Снова (это все во сне) ложусь спать. Затем (уже наяву) просыпаюсь, бегу сообщить новость о том, что Тася жива, – ни минуты в этом не сомневаюсь, – и застаю Тасю именно в той же позе, в том же белом платье, что и во сне. «Здравствуйте, Татьяна (почему опять Татьяна?), – простите, не знаю вашего отчества». – «Алексеевна». Мы пожимаем друг другу руки. Таисия Алексеевна не встает. А дальше я узнаю, что она на девятом месяце беременности. Убегаю ужасно счастливая.

Сон третий

Июль 1975 года. Мою практически обездвиженную в связи с паркинсонизмом мать отправляю вместе с двумя сопровождающими ее людьми в Краснодарский край. Письма, продиктованные матерью, разные, но постепенно – лучше. Последнее письмо: «Не приезжай, мы скоро приедем, чувствую себя лучше, выхожу сидеть в садик». Сон: просыпаюсь, одеваюсь, звонок в дверь, почтальон приносит телеграмму: «Ваша мама умерла, приезжайте хоронить». Прилетаю в село, вижу множество людей, пришедших на событие деревенского масштаба. «Пропустите, я внучку́ покойницу хочу показать». Узнаю людей, о которых знаю из писем, называю по имени: «Вы – Мария, вы…» Хороним. Вертится, жужжит в голове давно забытое слово – сельсовет. Просыпаюсь с сильнейшей головной болью, плачу, почти рыдаю, всем кругом рассказываю сон, говорю, что мне надо срочно лететь к маме, она скоро умрет. Муж успокаивает меня, с ним вместе перечитываю спокойное последнее письмо. Аргументы присутствующих против поездки: «Вы же ученый, ну как можно верить снам, да и письмо хорошее, скоро приедут». Даю себя уговорить. Вскоре уезжаю с дачи в город. Одиннадцатого августа получаю телеграмму, иду с ней за очками спокойно – наверное, номер поезда. В телеграмме… и далее всё, как во сне. Сельсовет понадобился для взятия справки о смерти. В этом селе на мой вопрос о справке соседи просто отвечали: «А зачем тебе? Мать справкой не вернешь. Ну а если нужно – иди в сельсовет, там дадут».

Сон четвертый

Осень 1990 года. 25 сентября внезапно и трагически умер мой муж в связи с самоубийством его сына от первого брака. Я переживаю случившееся бесконечно тяжело, ставлю цветы перед большим портретом мужа (Ивана Ильича), подолгу говорю с ним. О чем? Не знаю. Засыпаю под утро. Во сне просыпаюсь. Иду вниз, к скамейке под окнами квартиры. Перед скамейкой стоит Иван Ильич, на скамейке лежит кипа листов с машинописным текстом, рядом кто-то, кого я не вижу, с ним разговаривает Иван Ильич. Спрашиваю: «Что происходит, о чем разговор?» Он: «Подожди, не мешай сейчас». Идем по лестнице в квартиру. Я зову в комнаты, он идет в кухню, становится у окна. Иван Ильич сердится: «Зачем ты меня здесь похоронила?» Я: «А где надо было?» – «Конечно, на Богословском, там все мои, убрали бы дерево, что тебе стоило! Рубль какой-то лишний!» (Задумчивое Серафимовское кладбище… Всегда захожу в его прелестную деревянную церковку. Привыкла к ее священникам – отцу Василию, отцу Николаю…) «Ну ладно, что ты отдала Жене (сын, оставшийся в живых)?»

Я: «Дачу, “Волгу”». На дачу он машет нетерпеливо рукой, а на «Волгу»: «Молодец, это правильно». Я пытаюсь сказать, что еще отдано, – нетерпеливый взмах руки: не надо. Я спрашиваю: «Но как же ты пришел? Ты же умер?» – «Да, умер, очень надо было – отпустили». – «А что там, где ты?» – спрашиваю. «Ни-че-го». – «Но из ничего нельзя прийти». – «Узнаешь потом. Ты никогда для меня не имела времени, я тебе был не нужен». – «Как, я же тебя так люблю». Он: «А, я не о том, не было времени, обходилась сама, не просила. Теперь проводи, все поняла?» Проводила, разделась и легла в постель. Проснулась в ужасе, кинулась к портрету: «Скажи, зачем ты приходил?» Сутки промучилась, не могла понять причины прихода. В приход верила безоговорочно. На следующий день (воскресенье) утром – опять к портрету: «Я сейчас лягу, усну, как хочешь – приходи, объясни, я не поняла. Я очень прошу, требую: приходи, объясни». Засыпаю сразу. Снится обычный сон. Пустая трехкомнатная квартира. По ней ходит улыбающийся Иван Ильич. В руках у него листки с машинописным текстом. Обнимает меня ласково: «Ну что ты не поняла? Ты знаешь, рукопись не успел издать, ты не прочла, не было у тебя для меня времени. Постарайся!» И я проснулась.

Прочла рукопись, и после правок специалистов с помощью доброго, умного человека (Константина Абрековича Баршта) удалось издать ее. Хорошая вышла книга.

Все эти сны снились утром или днем. Я их сразу же рассказывала всем, кто был рядом. Комментировать? Нет. Не могу, не знаю. Это просто было в моей жизни. Может быть, случалось и с другими.

Наталья Петровна, вы описываете незаурядные события. Вопрос в другом: они естественные или сверхъестественные?

Если быть очень честной, имеются два объяснения. Первое – что это пока неизвестно. А второе… Вот так же во сне приходят открытия, решения очень трудных проблем. Человек о чем-то постоянно думает, и это не поддается усмирению защитными механизмами сна, хотя они стараются подавить сверхэмоции, накопившееся напряжение. Защитные процессы даже видны на электроэнцефалограмме как вспышки медленных волн, проходящих по всему мозгу… Случается, однако, что силы, которые защищают человека от сверхпереживаний, не срабатывают. И тогда мозг, свободный от всех раздражителей дня, выводит в сознание то самое важное, очищенное от суеты, что человека волнует сильнее всего.

Звучит убедительно. Но не объясняет тончайших совпадений сна с реальностью, предвидения событий – до подробностей и обстоятельств, которые не могли быть известны заранее или открыться во сне!

Что на это ответить? В жизни у меня еще немало было тяжкого. Но не всегда же я видела такие сны – только четырежды. Будь мне все ясно, я начала бы с теоретического введения и закончила бы фундаментальными выводами. А то, что я скажу сейчас, намеки на объяснение…

Ну например, первый сон, с отцом. Я училась в школе, но все-таки слышала о том, что происходит в городе. Дети дворников дразнили нас, меня и брата, показывая решетку из пальцев (тех самых дворников, что потом присутствовали при аресте). К нам приходили какие-то люди, о чем-то спрашивали отца, и в том числе – почему он не боится. А он отвечал: потому что ни в чем не виноват. Но мало ли что я слышала. Далеко не все потом отразилось в снах.

Почему-то выплывают детали, о которых совершенно не думаешь. Например, слово «сельсовет», о существовании которого я просто забыла. Может быть, потому, что я знала: маме восемьдесят один год, состояние у нее неважное, – в моих повседневных раздумьях это слово промелькнуло и растворилось. А вот во сне, когда все резче, отчетливей, я очень хорошо его услышала. Или увидела – как хотите.

Сон подсказывает и то, чего вы не могли знать в принципе: как имя и отчество той женщины в 1945 году.

Но если очень жестко придираться к моему рассказу, с позиций очень злого оппонента, – кто-то когда-то при мне мог ее так назвать. Хотя как я ни пыталась вспомнить о «подсказке» – не сумела… Самое интересное, что наяву я не иду по пути сна – как это с мамой было. Разубежденная мужем, я абсолютно спокойно, с той страшной телеграммой в руках, пошла за очками. И как же странно (это вспомнилось позже) смотрел на меня почтальон.

Нельзя ли объяснить иначе: вам был дан знак свыше – напоминание, предостережение, обещание перемен, а вы недооценили?

Что ж, сегодня, при нашем уровне знаний о человеке, легче всего принять это объяснение. Но где доказательство?

Принять на веру, как вы в книге «О мозге человека» пишете?

Да. Можно мудрствовать, как я пыталась вначале, но вас это не очень устраивает. Меня тоже.

В вашей книге много серьезной, даже трудной для читателя науки. Но целая глава посвящена «странным» явлениям, которых солидные ученые вниманием обычно не удостаивают. Это не только вещие сны. Это специфические впечатления некоторых – не всех – людей, переживших клиническую смерть, и женщин-рожениц, которые моментами глядят на себя как бы со стороны… Судя по названию главы – «Зазеркалье», вам не удалось дать им научного объяснения?

Относя что-либо к «Зазеркалью», нужно быть вполне уверенной в том, что не найдется очень умный человек с очень земным объяснением происходящего. То, что я всю жизнь – и, вероятно, больше всех – занималась живым мозгом человека, в прямом контакте с ним, в динамике, в процессе мышления, точечно и объемно, все равно не гарантирует меня от ошибок. Тем не менее лично для себя убедительной «материалистической» версии этих явлений я пока не вижу.

Изучая мозг, вы не стали воинствующим атеистом?

Я никогда не была атеистом, тем более – воинствующим. А вера в Бога ко мне пришла после всего пережитого. Настоящая вера. Раньше было так: я не могла отрицать то, чего не знаю. У меня было ощущение: может быть, и есть нечто выше нас. Но вот вследствие личной трагедии я оказалась – нет, не без сознания, а в особом, измененном его состоянии. Специалисты знают – это не болезнь; мне было безумно трудно жить, хотя при этом я даже сохраняла работоспособность, писала вполне деловые статьи, выступала с докладами. Мои первые контакты с Церковью едва ли что изменили в этом плане: наверное, я ждала большего, чем получила. И все-таки теперь я понимаю: это было начало пути. Когда же рассказала обо всем настоятелю Софийского собора отцу Геннадию, буквально в течение пятнадцати минут он вывел меня из этого состояния. Впоследствии несколько раз оно возвращалось, и каждый раз он его снимал.

А сейчас не только ворошите прошлое, вопреки наставлениям отца Геннадия, но изучаете измененные состояния сознания в своей лаборатории?

Изучаю именно потому, что по себе знаю: они есть. Книги пишутся по-разному: иногда это нейтральное изложение. Иногда автором движет глубокий внутренний интерес. Моя работа – как раз такого рода. Пишу еще и потому, что я – служитель науки, со всеми положительными и отрицательными качествами этой службы.

Что же вы хотите постичь в своих исследованиях?

Если хватит отведенного мне времени, хотелось бы понять две вещи. Во-первых, почему «выход души из тела» во время клинической смерти – это такой редкий феномен? Почему этого не видят все, кто «оттуда» возвращается? Что, человек забывает увиденное? Или причиной – более глубокая клиническая смерть?.. Если бы я могла подступиться к этому, работая, скажем, в отделении реанимации, то, вероятно, попробовала бы вместе с психологами оценить свойства личностей, вернувшихся «оттуда».

Женщин-рожениц можно исследовать, непрерывно записывая электрокардиограмму и тщательно анализируя, нет ли микромгновений остановки сердца. Потому что понятие времени в таком состоянии трансформируется: достаточно секунд, чтобы увидеть характерный сон или перенестись в другое место, например к себе домой, и запомнить, что там происходит (эти случаи описаны!). Но, может быть, уже в следующие секунды запечатленная картина забывается.

Во-вторых, надо понять: что, этот феномен связан с живым человеком, лишь клинически мертвым, с его органами чувств, и исчезает при биологической смерти? Или, судя по тому, что говорят болгарка Ванга и американец Андерсон[2] о контактах с ушедшими, это более длительные явления? Во всяком случае, для меня это – вопрос (кое-что пережила сама), в котором нужно разбираться. Не отстраняясь, не опасаясь негативной реакции кого-то из коллег.

Душа – реальность?

Тому, что оказывается под потолком в операционной, видит слабо освещенный тоннель или летит к родному очагу, – если это действительно «что-то», – я бы не хотела искать другого названия.

О дедушке, жизни на Греческом проспекте и прозрении в 35 лет

С какого момента вы себя помните? Что первое запечатлелось в памяти?

Не знаю, как эти воспоминания соотносятся друг с другом по времени. Помню себя на пляже, в Сестрорецке или Курорте[3]. Я насыпаю песок в ухо отцу. При этом приговариваю: «Посыпу, посыпу, песок в ухо насыпу». Папа вскочил разъяренный, хотя был очень добрым человеком и очень меня любил. Я не ожидала такой реакции, считая, что какое-то хорошее дело делаю. Почему этот эпизод и запомнила: из-за полного эмоционального несоответствия процесса и результата. Запомнила встречу с Владимиром Михайловичем Бехтеревым, с дедушкой моим. Он принес мне большую коробку конфет. Каждая конфета была в белой бумажной чашечке – и сейчас так делают. А раньше это была для меня прекрасная незнакомка – коробка шоколадных конфет. Я ее открыла, как зачарованная стояла на коленях перед стулом, на котором эта коробка лежала. И мама мне, конечно, запретила есть шоколад. У мамы была точка зрения, может быть, правильная, что детям шоколад есть не следует. Помню, что Владимир Михайлович смеялся по этому поводу (говорят, он не так уж часто смеялся): принес внучке подарочек. А внучке-то как обидно было!

Сколько вам было лет?

Давайте прикинем. Владимир Михайлович умер в двадцать седьмом году, когда мне было три с половиной года. Значит, тогда было около трех.

А на пляже?

Примерно тот же возраст.

Вы его называете Владимир Михайлович. А в детстве звали дедушкой?

Мне так и не пришлось звать его дедушкой. В истории с конфетами я вообще не говорила. Не потому, что не умела, – умела, но растерялась. А когда повзрослела, все время хотелось – не устану повторять, – чтобы люди не думали, будто я прикрываюсь его великой тенью. Поэтому он для меня всегда Владимир Михайлович и мой сын сейчас говорит не прадед, а Владимир Михайлович. А другие родственники гораздо свободнее себя чувствуют с определением родства. Но это уже более позднее понимание, а тогда он был для меня не Владимир Михайлович, а пожилой, приятный человек, близко связанный с нашей семьей. Причем у него есть право сесть во главе стола, где обычно сидел мой отец, что меня немножко удивило. Потому что места за столом у нас были строго расписаны – разумеется, без табличек, мы знали, кто из членов семьи где сидит. А тут, пожалуйста: приходит человек и папа как должное уступает ему свое почетное место.

Где вы жили в то время?

В центре города, на Греческом проспекте. Если точнее: Греческий, 12, квартира 33 – тот же номер, как здесь у меня на Кронверкской. Жили на первом этаже, довольно высоком, в отдельной четырехкомнатной квартире. Одна из комнат выходила во двор. Папа узнал, что у дворников очень плохо с жильем, что они обитают в тесноте с множеством детей, и совершенно добровольно отрезал от нас эту комнату. У нас стену сделали сплошной, а дворникам, наоборот, прорубили дверь, у них появилась дополнительная комната. И когда начались обыски и аресты, именно дети дворников бегали вокруг нас, складывали пальцы решеткой и кричали: «Ваш отец будет там»; «Вашу золотую мебель (она была просто позолоченная), посуду – всё отберут». Приходя домой, мы с моим братом Андреем спрашивали, правда ли это, и родители нас успокаивали.

Такая была классовая ненависть? Вашу семью считали богатой?

Да. Особенно не могли простить того, что отец отдал комнату. Странно, что доброе дело развязало эту классовую, хотя и на детском уровне, войну.

Как ваша мать отнеслась к тому, что отец отдал комнату?

Не помню ее реакции. Не думаю, что прямо одобрила… В этой комнате жила бонна, немка, которая с очень раннего возраста учила нас немецкому языку. Собственно, учить-то не было необходимости, она почти не владела русским и говорила по-немецки. Соответственно, мы с братом пытались с ней общаться и тоже заговорили по-немецки. Потом бонна ушла от нас, о чем мы с Андреем не сильно жалели.

Вы – Бехтеревы. Был ли в доме культ вашего деда?

Наверное, был. Вот даже по тому, что ему уступили главное место за столом. И по тому, как говорили о Владимире Михайловиче, я чувствовала, что это большая величина. Очень хорошо помню день его смерти. У нас наряжали елку – причем наряжали в глубине комнаты, чтобы, не дай бог, с улицы ее не увидели. На дворе был довольно сложный двадцать седьмой год. И когда папа зажег три свечки над головой игрушечного Деда Мороза, стоявшего под елкой, он позвал маму: «Зиночка, Зиночка, посмотри, как удивительно Дед Мороз похож на отца!» Буквально вскоре, около девяти вечера зазвонил телефон, и сказали, что Владимир Михайлович умер. Впоследствии чего я только не читала о его кончине, сообщалось, что он умер вовсе не двадцать четвертого, а двадцать пятого, то есть в Рождество. Запутались, по-моему, даже те, кто сами это знали, не с чужих слов. Но я не могла перепутать, потому что видела и помнила: елку наряжали в сочельник.

Я проверю, лампочка на диктофоне горит?

Она все время горит.

Нет, пока я сейчас говорил, она погасла.

Вас не хочет слушать.

Сменю батарейки…

Повзрослев, вы узнали, что дед – великий ученый. Был он для вас ориентиром? Может, родители ставили его в пример, призывали быть достойной его?

Ничего подобного не было. Зато, когда мы с Андреем плохо себя вели, нас пугали полушутя-полусерьезно: «Отдадим в детский дом». Куда мы и попали в итоге. Вот с тех пор с такими вещами не шучу. Никакого подражания ни деду, ни отцу, который был очень талантливый, от нас не требовали. Допускали учение в школе бездумное. Я до детского дома практически ни одного учебника в руки не брала. Слушала, что на уроках говорят, и только. Как правило, опаздывала к первому сентября. Не по своей вине. Просто мы где-нибудь отдыхали, возвращались позже. Да и не считалось так уж необходимым приходить к первому сентября, как сейчас. Но было немножко жалко пропускать момент, когда девочки и мальчики (школа была смешанная) становятся в пары, определяется, кто с кем сидит за партой, начинают складываться отношения в классе.

Я оказывалась либо одна за партой, либо с кем-то из опоздавших, кого не знала, кто был чужой в этой школе. Это была школа номер два на Греческом проспекте, бывшее Второе реальное училище. Она сохранила свой номер, хотя рядом были 155-я, 159-я. Школа располагалась напротив садика «Прудки», который был угловым, выходил на Некрасова и на Греческий. Хорошее, добротное здание, оно и строилось под школу. Очень большие рекреации, где мы ходили на переменах по кругу парами, большой зал для представлений и праздников. Позже, в сиротской жизни, мне было трудно привыкать к тому, что школой может быть почти любое здание.

Вас кто-то отводил в школу?

Первое время – мама или домработница. В дальнейшем уже сама ходила.

А с братом вместе?

Не помню, чтобы мы с ним вместе ходили, хотя учились в одной школе. Андрей был на год меня младше. Но в войну «обогнал» меня – пошел добровольцем на фронт, прибавив себе три года. Он был рослый… И дальше у нас в биографиях и анкетах была путаница, которую так никто никогда и не заметил. Андрей писал, что у него есть младшая сестра, а я – что у меня младший брат.

В семье были такие понятия, как папина дочка или мамин сын?

Были.

Расскажите, кто был чей и почему.

До рождения младшей сестренки я была абсолютно папина дочка. Он всюду меня таскал с собой. Например, на выставку собак. Но когда папа единственный раз в жизни привел в дом собаку, мы с Андреем его подвели. Это был уже почти взрослый, удивительно красивый коричневый сеттер. Он с нами играл, а мы решили, что он на нас нападает, испугались, не выдержали его энергии. Нас с ним оставили и не объяснили, что собака такая и должна быть, что сколько-то надо перетерпеть, чтобы привыкнуть. Мы и на спинки кроватей и чуть не на шкафы забирались, от нее подальше. Потому что она норовила встать на задние лапы, положить передние лапы нам на плечи и… Однажды взяла мой нос в свою пасть и начала его лизать. Это было не очень приятно. Собака была хорошая. Пожила у нас, может, неделю, потом ее забрали…

А ваш отец хотел ее оставить?

Еще как хотел! Он всячески уговаривал маму: «Зиночка, тебе же пойдет эта собака по цвету». У мамы были красивые темно-каштановые волосы. Но мама была непреклонна, а мы с Андреем ее поддержали. Папа говорил: «Эх вы, я на вас надеялся!» Но мы же не со зла. Будь это кутенок, мы бы успели его полюбить, и он рос бы уже любимым.

Зато котов у нас было великое множество. Правда, в разное время, – одновременно бывало максимум два. Возражать нам было очень трудно, мы таскали котят из подвала, который был под нашей квартирой, мама их отмывала и превращала из серых чаще всего в рыжих. Мы укладывали котят к себе в кровати, под одеяло, и они становились домашними.

То есть пока в семье не родилась младшая дочка, вы были папиной любимицей?

Да. Андрей, который обожал отца, от него, как я вспоминаю, недополучил. Отец редко бывал с ним ласков, мог даже голос повысить. Брат был немножко упрямый, что ли, и папе не всегда это нравилось. Андрей всегда боготворил отца и потом, уже на пенсии делал все, чтобы память об отце и деде сохранить. Если бы брат был жив, о родственниках он бы лучше меня рассказал. Он был такой собиратель истории семьи.

А когда родилась Эвридика… Я с запинкой называю ее имя, потому что она сама себя называет Эрой. Конечно, основное внимание дальше уделялось маленькой.

Почему ее так назвали?

Папа мечтал об изысканном редком имени для младшей дочери. И нашел. Мама пыталась сопротивляться, но в конце концов ей тоже это имя понравилось.

А почему вас назвали Наташей?

Думаю, под влиянием «Войны и мира», как и брата Андрея. Мама была образованная женщина, любила литературу, много читала. Папа был разносторонне образованным, знал различные языки, ценил классическую музыку, собирал картины – то, что передалось нам с Андреем.

Они вам рассказывали, как познакомились, была ли это любовь с первого взгляда, единственная и неповторимая?

Единственной точно не была, поскольку до встречи с мамой отец был женат.

А дети у него в том браке были?

Нет. Его первая жена, которую я никогда не видела, очень его любила, но извела ревностью. И он с ней расстался. Случилось это, когда он познакомился с мамой или раньше, не знаю. Знаю только, что эта женщина продолжала его ревновать, и когда мы появились на свет, мама боялась, что она чем-нибудь нам навредит. А с мамой отец познакомился на каком-то курорте, где был кумыс. И мама там практиковалась как будущий врач – она училась в медицинском институте. Она сначала пошла на филологический факультет, но года через два увидела людей в белых халатах и перешла на медицинский… Вряд ли мама безумно влюбилась в отца, скорее, ей посоветовали принять его предложение. Мама не производила впечатление женщины влюбчивой, скорее тоже была ревнивая – не без этого. А папа влюбился в нее, конечно, всерьез. Она была очень красивая. Сейчас, вероятно, ей бы поставили в минус рост – она не была высокой. Вот я сейчас уже невысокого роста…

Среднего.

Ну а мама была пониже меня. Но в те годы это не считалось недостатком – наоборот, минусом был высокий рост. Девушки высокие чувствовали себя не очень уютно. Даже моя сестра (которая младше меня на девять лет) при всей своей привлекательности была чуть-чуть высоковата. Но так пропорционально сложена, что это ее не портило.

По вашим ощущениям, какие были отношения между родителями, семейная атмосфера?

В самом раннем детстве, пожалуй, безоблачная. А дальше – мама ревновала папу. Оправданно или нет – другой вопрос, но любая задержка на работе вызывала ее подозрение. Люди удивлялись: она ведь была очень красивая, на улице на нее обращали внимание. Уж не говоря о театре. Когда она появлялась, как правило, с опозданием, люди переставали слушать увертюру, это факт! Папа был человеком мягким и, несмотря на занятость, уделял нам много внимания. Когда мои подружки приходили к нам домой, вечером папа играл на рояле, мы танцевали. Он хорошо пел. Одна наша знакомая, когда собирались взрослые гости, была папиной аккомпаниаторшей. Тогда ведь непременно что-то пели, а сейчас – только если выпьют.

К приходу гостей раздвигался наш резной дубовый стол, устраивались даже маскарады, к примеру, на именины мамы 11 октября. Для нас это был почти святой праздник, именины тогда не отмечали, именины мамы праздновали как день рождения, пышнее всего. Папа дарил ей корзины с высокими цветами, особенно она любила хризантемы… Тогда от нас еще не ушла бонна. Это были такие отголоски нэпа, потом жизнь стала сложнее, но не веселее, хотя перед войной появилось больше товаров в магазинах.

Кто приходил к вам в гости?

Родственники, папины сослуживцы и друзья детства, но не поодиночке, а с женами. Тогда это было почти обязательно. Видно было, что кого-то мама меньше любила, кого-то больше, и папа к ним относился по-разному, но всем было хорошо.

А где работал отец?

В Остехбюро – Особом техническом бюро по военным изобретениям. Оно размещалось совершенно рядом, в таких желтых домах на Госпитальной улице. Он был там заведующим отделом и главным конструктором. На работу ходил, а не ездил. Во-первых, машины у нас не было, а, во-вторых, идти нужно было метров двести от дома. Работа была ответственная, папа получал премии, в том числе большие. И явно не очень-то себе представлял, что делать с деньгами, потому что он их нам подкидывал. Я помню зелененькие трехрублевые ассигнации, давал сколько-то, потом еще добавлял немножко… Периодически покупал картины. Так что мы были довольно обеспеченными людьми. Жили спокойно, размеренно, в определенное время – завтрак, обед, ужин.

Готовила домработница?

И мама. Она работала врачом – не постоянно, а когда надоедало сидеть дома.

Хотите, я вам расскажу смешную вещь. О том, откуда брались домработницы. Тогда было безумное бегство из деревни. Мама шла в «Прудки». К ней обязательно кто-нибудь подходил и спрашивал, не нужна ли домработница. И вот так, буквально с улицы, без паспорта, потому что в деревнях паспортов не давали, абсолютно случайного человека приводили в дом. И не боялись, в отличие от того, как сейчас принято в более-менее приличных домах.

С братом у вас была гармония. Появление сестренки ее не нарушило?

Ну появилась и появилась. С Андреем мы играли, вместе лазали в подвалы, к ужасу домашних. Под нашим и соседними домами по Греческому и по Некрасова были подвалы, такие огромные, что там можно было потеряться. Как я уже говорила, мы туда лазали в основном за кошками. Но это отдельная история… Я все пыталась навязать Андрею игру, в которой я принцесса, но он почему-то отказывался.

Скажу так: то, что у меня был брат, я по-настоящему осознала, когда он умер. Брат был как данность: то, что есть, должно быть и не может исчезнуть. Я знала, что Андрей очень способный, одаренный, волновалась за него, когда он ушел на фронт. Но вот он вернулся с войны, а как иначе, он же есть!

По отношению к сестре такого не было, может, из-за большой разницы в возрасте. Когда мы попали в детский дом, она оказалась в другом детском доме. И вообще была какая-то другая.

Мы с Андреем были разные по характеру, но совершенно одного ранжира. Он мой брат, я его сестра, что было совершенно ясно. А то, что Эвридика наша сестра, мы не до конца воспринимали. Она в наших играх не участвовала, она была довольно маленькая, когда пришли разные беды.

Кстати, Эвридика, в отличие от нас, некрещеная. Уже нельзя было крестить в тридцатые годы, тридцать третий – год ее рождения. А меня и брата крестили, несмотря на все запреты. Кажется, на дом приглашали священника.

Родители тоже были крещеные?

Они были и крещеные, и венчанные. Потому что в начале двадцатых годов еще можно было венчаться. Сестра моя так некрещеная и осталась. Ей много лет, и она очень болеет, но когда я пытаюсь эту тему с ней заводить, говорит, что это серьезный вопрос, его надо обдумать, сейчас еще слишком рано…

Отец был беспартийный, мама тоже, вообще тогда интеллигенция к партийности плохо относилась. Хотя дедушка был ужасно прогрессивный. Он же был депутатом горсовета и активно поддерживал советскую власть. Недаром Ленин подписал ему и его семье охранную грамоту. Когда папу арестовывали, родители сказали, что вот у нас есть охранная грамота Ленина. И показали тем, кто пришел его арестовывать. Ее бросили на пол, на нее наступили. Я этого не видела, но мама рассказывала на следующий день.

И где сейчас эта грамота?

Ее просто нет. Ведь тогда огромное количество бумаг из шкафов летело на пол. Они подбирались, выметались – не знаю, что с ней произошло. Во всяком случае, ее ценность была аннулирована полностью.

Сколько вам было, когда все это произошло?

Тринадцать лет.

Закончился этап вашей жизни?

Закончилось детство, которое, притом что в тридцатые годы были изрядные сложности, все-таки дало мне силы пройти через очень многое. Вот моя мама – удивительный человек, в прямом смысле удивительный. Она вбила себе в голову, что я буду научным работником. И делала все, чтобы я не отклонялась от этого пути. Например, исходя из того, что женщина-ученый – чаще всего синий чулок, внушала мне, что я далеко не красавица.

Это было так или, скорее, педагогический маневр?

Судя по фотографиям, не совсем так. Думаю, что я была ничего девочка. Но она мне развила комплекс неполноценности. И это очарование со знаком минус с меня было снято… в тридцать пять лет. Получилось очень здорово. Занятно, во всяком случае. Даже сейчас по фотографиям видно, что в двадцать два, двадцать четыре года я ничего себе. Кстати, я не лучшие фотографии выбрала для книжки. Фотографии-то неплохие, но, наверное, каждому человеку, особенно женщине, кажется, что в жизни она лучше. И мне тоже, обольщаться не следует. И так я прожила с порядочным комплексом до тридцати пяти лет, в убеждении, что не могу нравиться, – и когда понравилась своему будущему мужу Всеволоду Ивановичу, то посчитала это чудом.

А что произошло с вами в тридцать пять лет?

В тридцать пять лет я попала в Англию. Я тогда уже знала английский язык достаточно неплохо.

И однажды в Бристоле в лаборатории услышала, как две буфетчицы меня обсуждают. Причем ясно было, что этим буфетчицам невдомек, что я их слышу, а главное, понимаю, о чем они говорят. Пока я с электродами возилась или что-то в этом роде, они меня с ног до головы по косточкам разобрали.

Они знали, что вы из России?

Конечно.

И что же они о вас говорили?

Ну, этого я вам не скажу! Кроме того, вы не поверите. Часто пожилые люди рассказывают, ах, какие они были в молодости… Я бросила эти свои электроды и помчалась на лестницу. На площадке между первым и вторым этажом было зеркало – в полный рост. Я начала себя рассматривать с нарастающим интересом. Это необычное ощущение – смотреть на себя совершенно новыми глазами. И отрезок с тридцати пяти, может быть, до пятидесяти лет я прожила с этим ощущением. Что, надо сказать, отразилось в лучшую сторону на отношении ко мне мужской половины населения. Вот что значит самой о себе знать что-то хорошее.

А на ваших научных достижениях это новое ощущение отразилось?

В каком смысле?

Продуктивнее стали работать или расслабились?

Что касается научных исследований, поездка в Англию была для меня решающей. Потому что до этой поездки я считала – вот как в отношении внешности – да, я доктор наук, в тридцать четыре года защитилась, что вроде бы и достойно. Но по гамбургскому, международному счету – это почти ничто. Только в Англии, убедившись, что, во-первых, я понимаю, что они делают, и, во-вторых, в своей работе иду в ногу со временем, я внутренне раскрепостилась. Мне стало легче делать то, что я хочу. А дальше, не скрою, стремилась честно подняться по каким-то социально-научным ступеням. Не ради звания академика, а чтобы развивать свое направление. Потому что женщина в науке должна быть застрахована, вот как водитель на трассе. Не ради безнаказанности – ее не бывает, а ради новых возможностей.

Какие, например, возможности?

Заявить свою тематику, отличную от той, что записана за институтом. И еще много такого, что трудно объяснить.

Я вспоминаю, когда мне было уже порядочно лет – семнадцать лет назад, утром, проснувшись в мой день рождения, мой второй муж Иван Ильич спрашивает: «Почему тебе не дали Героя к шестидесятилетию?» Я отвечаю: «Господи, ну не дали и не дали. Зачем мне еще это?»

А не дали мне звания Героя ровно потому, что Буренков, тогдашний министр здравоохранения, очень не любил моего Ивана Ильича. Он считал, что для меня это мезальянс, и если я пошла на такое замужество в сорок девять лет, то нехороший я человек. Редиска, одним словом. И недостойна стать Героем. А мне в тот период не нужно было быть Героем или депутатом, в моей области знания это никаких возможностей не давало. Сейчас, может быть, дает – возможность выступить за науку несчастную.

А тогда я воспринимала это совершенно спокойно.

А Ивану Ильичу было обидно?

Он ужасно переживал. И так же, когда начались мои сложности с ИЭМ[4], он их воспринимал трагически, сокрушался, что нас ругают. Заставлял меня обращаться в «Известия» с опровержениями. Я говорила: «Перестань, забудь об этом». – «Нет, ты должна доказать свою правоту». Исключительно по его просьбе я делала глупые шаги.

Вот сейчас, оглядываясь назад: это было просто ниже меня выступать в «Известиях» и объяснять, что мы со Святославом делаем благое дело, создавая новый институт. Я же была директором ИЭМ и, предполагалось, им останусь. Был такой расклад: если я ухожу, то становлюсь персоной нон грата. Никто не понимал, зачем мне, директору большого знаменитого института уходить в новый и маленький, который еще неизвестно выживет ли. Иван Ильич тоже не понимал зачем. Так как Святослав его возглавил, даже не подспудно, а публично считалось, что это я его судьбу устраиваю. Но надо быть сумасшедшей, чтобы еще и мне туда перейти научным руководителем. Зачем это нагромождение? А затем, что это был институт моей мечты, место, где интересно работать и вовсе не обязательно быть директором.

В итоге из-за этих дрязг у меня выпали несколько лет полноценной научной работы. Формально мало что изменилось, статьи публиковались как прежде. Но пропала радость, которую мне всегда доставляли занятия наукой. Она вернулась лишь сейчас, когда я по-настоящему очнулась от всех неприятностей. А вместе с ней появилась невероятная жадность ко времени. Вот вчера я приехала с дачи в беспокойстве: что-то пропустила, не успеваю. Для меня немыслимо несколько дней подряд не заниматься наукой. Только работа дает стабильное состояние и настроение, неважно, в кабинете или в лаборатории, пишу или читаю научную периодику. Я подписалась на журналы Nature и Neurotimes review, раньше брала их в библиотеке. Nature приходит раз в неделю. Поэтому я в курсе всего, что происходит в моей области, а происходит много интересного.

Аркадий Яковлевич, давайте заканчивать.

Спасибо. На сегодня последний вопрос: было у вас в детстве озарение, что вам в жизни предстоит свершить что-то очень значимое?

До детского дома – нет.

Письмо вдогонку. Если кошка полюбит[5]

Бонна ушла от нас. Мы, дети, знаем причину ее ухода – она не может есть маргарин, а масла мало, его дают только нам. Она пошла искать дом, где масло дадут и ей. Вместе с ней из-под стекла на ее столе исчезла фотография очень хорошенькой девочки, которая была во всем недостижимо лучше нас. Настолько лучше, что у нас с Андреем даже не было желания достичь такого совершенства.

Уже на второй день (если не на первый) после ухода Берты Яковлевны мы понеслись во двор. У наших так называемых собственных домов на углу Греческого проспекта и улицы Некрасова в Ленинграде были огромные дворы. И еще более огромные подвалы – все рассказы о таинственных островах и пещерах преображались в наших детских головах во что-то похожее на наши подвалы – ведь они простирались и под огромными дворами, и под огромными домами. Там было страшно. Лишь благодаря неимоверным стараниям мамы мы их освоили не до конца. Но все же настолько, что очень часто неслись домой каждый со своим трофеем. Наиболее ценным трофеем считался котенок-подросток с рыжей лункой во лбу, хотя вообще трофеями были именно кошки…

В то не очень сытое время жильцы домов боялись не кошек, а крыс и мышей, а потому не так уж много было кошек бродячих, почти в каждой квартире оберегала хозяев от этих тварей своя Кошка. Котят чаще всего не топили, а разбирали. Если мама успевала перехватить нас, она мыла кошек. Но мытых или немытых мы тащили в постель, и тут начинался наш с Андреем диалог, хотя формально мы обращались к кошкам.

«Ты у меня золотистый», – говорила я.

«Пускай он золотистый, а ты у меня золотой», – Андрей.

«А ты золотистый-золотой» – и т. д. и т. п.

Котят каждый держал на груди под одеялом, «лицом» к лицу с собой. Кошки терпели. Мы скоро засыпали. Утром мама говорила, что кошки ушли домой. Действительно, дверь черного хода (из кухни) у нас почти всегда была открыта, и мы верили в инициативу кошек. Никогда не допускали, что взрослые вмешиваются в наши игры дальше мытья кошек. Завтра все начиналось по новой, хотя искали мы тех же, особенно того же, с рыжей лункой во лбу. Мы чаще всего не успевали дать им имя, откладывая это на завтра.

Мама признавала только рыжих котов, но, как и все коты в наших «собственных» домах, они жили полудикой жизнью – никаких поддонов с песочком ни у кого не было, кошки шли «за этим делом» во дворы. Домашние почти всегда возвращались, а если нет – дворники за три рубля приносили в дом всех, напоминавших рыжих. Чаще всего, пропадая два-три дня, рыжий возвращался серым. Ничего, отмывали – и все повторялось. Слово «экология» никто не знал, а о крысином яде знали.

Почему мы тащили кошек, а не щенков? Просто щенков не было в наших подвалах? Это – очень может быть…

Мы никогда в детстве не думали: умные наши кошки, знают ли они нас, любят ли они кого-то, – мы просто любили их. Теперь мы знаем больше о кошках. Прежде всего, они очень скрытные зверьки – в отличие от собак, очень не любят раскрывать свои тайны. Однако господин случай и здесь хозяйничает и раскрывает их маленькие тайны.

Андрей, уже совсем взрослый, работал на заводе. У проходной его встретил рыжий маленький котеночек. Замяукал, попросился на руки. Андрей поднял его, посадил на подоконник в проходной и сказал: «Сейчас ничем помочь не могу, иду работать. Вечером пойду домой, если дождешься – возьму». Андрей забыл, а котенок ждал. Вечером соскочил с подоконника и пошел за Андреем. Андрей взял его домой и когда кормил – понял, что котенок буквально умирал с голоду. А ведь мимо прошли сотни людей. Котенок прижился и вел себя, как все наши звери: встречал у дверей, лакал молочко, ловил мышей, если находил. В один из вечеров к Андрею пришли гости, и в том числе его хороший друг Володя. Все в нем было хорошо и лучше всего то, что он был мальчиком из нашего «собственного» двора, – но не любил он кошек. Котенок пытался приласкаться к нему. Володя поднял его… и швырнул в угол. Обиженный и больно ударившийся котенок ушел. Володя и дальше бывал в доме Андрея, котенок – уже большой кот удивительной красоты – уходил из комнаты, когда он появлялся. Но однажды почему-то не ушел, а Володя опустил руку вниз. От кидания в угол котенка прошло пять лет – и рука Володи была распорота когтями! Кот, не дожидаясь наказания, убежал из комнаты и забился в дальний угол. Сколько я помню, наказания коту не было. Андрей понял, что это справедливая месть выросшего взрослого за беспомощного малыша. Но какая память! Этот кот никого ни до, ни после не тронул, был веселым и ласковым зверьком. Звали его – Обормот.

Сейчас, когда я пишу эти строки, мой рыжий кот Тим очень хочет лечь на бумагу и если не лечь, то сесть или хотя бы походить по ней. Знал бы он, что имеет право поступить со мной за всю кошачью рать куда более жестоко, чем Обормот с Володей. Ему, моему Тиму, наверное, трудно, невозможно в это поверить. А я знаю, что никогда, никогда мне не замолить своего греха перед людьми-кошками, хуже того, детьми-кошками. У меня много смягчающих обстоятельств. Для суда – но не для меня. Я не заказчик, но я – исполнитель пресловутых «экспериментов на животных», о чем бесконечно сожалею. Наверное, умнее было бы смолчать, ведь такое делается повсюду, особенно у нас. Но это надо прекратить. В подавляющем большинстве случаев это абсолютно неоправданная наукообразная жестокость.

По складу моего характера медицинский институт был, наверное, последним местом, куда я стремилась бы попасть и, если бы не война, конечно, обошла бы его стороной. Но – война, все институты закрылись или уехали из Ленинграда. Пришла война, нужны не только врачи – до врача учиться пять лет, но и медсестры. А медицинский институт срочно готовит уже на первом курсе и медсестер. Поступила, училась в блокаду, уехала с детским домом весной 1942-го из Ленинграда, продолжала учиться в Иваново. Вернулась в сорок четвертом в Ленинград, окончила – все тот же! – Ленинградский медицинский институт. Тогда понять, что и как происходит с больным, как мне казалось, поможет только физиология, я просто не могла выписывать рецепты по комплексу симптомов. Знала бы я, через что придется пройти до того, как прикоснусь к столь необходимому лично мне пониманию, что такое жесткие и гибкие звенья систем в мозге, устойчивое патологическое состояние организма и его матрица – помогающие, мешающие больному, и многое, многое другое.

Поступила я в аспирантуру, ходила на интересные лекции, читала более или менее интересные книжки и узнала (хотя теперь знаю, что это не так), что физиолог обязан овладеть экспериментом на животных. И тут начался мой двухгодичный кошмар, который я иначе не могу назвать и сейчас. Седовласые солидные профессора, члены академий объяснили мне, как это важно – выяснить, как сравнительно в индивидуальном развитии устроены мозговые центры регуляции двигательных и вегетативных функций. В индивидуальном развитии – значит работать на молодых животных. Мозговые центры – это экспериментальные операции на головном мозге. У котят.

Хочешь быть физиологом – докажи, что можешь. Иначе не сможешь дальше помогать людям. Разве ты не хочешь им помогать? Боже мой, какая жестокая демагогия! Тогда физиологии человека, такой, какую мы выстроили потом, просто не существовало. И научная школа, в которую я попала, исповедовала эволюционное учение.

Господи, как я виновата перед вами, котята, мамы-кошки этих котят, за свою бездарную работу – она была выполнена досрочно, поставленная задача решена, я получила маленькое право распоряжаться собой и, конечно, немедленно ушла от ненужного, в моих глазах сейчас – неоправданного эксперимента. Меня даже хвалили на защите – но тем хуже. Я каждый день шла на работу как на казнь, каждого котенка, особенно поначалу, горько оплакивала – ну и что, себе-то я своей кандидатской не прощу! Хотела бежать – но эксперимент на зверюшках был почти везде после мединститута. Мне кажется, что огромная гибель людей во Вторую мировую войну дополнительно обесценила маленькие жизни животных. Эксперимент у медиков, особенно начинающих, был и в хирургии, и в инфекционных болезнях, и в фармакологии, и в терапии. Это был почти хороший тон, а я оказалась сентиментальной белой вороной.

Я так поддерживаю всемирное движение за максимальное ограничение эксперимента на животных, не нашедшее еще должного отклика в нашей стране! Конечно, нельзя абсолютизировать эту позицию, есть задачи, которые приходится решать в эксперименте и не решить компьютером, но пусть это будут умные, нужные человеку задачи. Сейчас в журнале Nature обсуждается вопрос о необходимости продления эксперимента на обезьянах по поводу гепатита – то, что пишут авторы, по-моему, надо делать. А кому стало легче, оттого что эволюционисты заполнили (если заполнили, а не забыли) один квадратик схемы, куда могли бы вписаться мои котятки?

Мне иногда кажется, что вы, кошки мои, все эти поздние годы мне говорите: успокойся, нас повсеместно топят, гонят, бьют, а ты же не хотела; может быть, мы все-таки послужили науке или ты потом отслужила за нас. Как бы мне хотелось этого, но это можно только себе придумать.

На моей кошачьей тропинке до Тима многое шло далеко не идеально – любимых котов съедали собаки, гробили ветеринары, травили недоброжелатели. С моим комплексом вины я почти сдавалась – не суждено… В какой-то период жили у меня две кошки – мама и дочка, причем мама съеденного собаками красавца рыжего барина. Они замечали меня и мою кровать даже когда были сыты, громко мурлыкали. Машка катилась под ноги клубочком, если чувствовала запах куры. Чапа-мама даже родилась у меня дома, побывала у моей внучки и вернулась (вернули!). Я уезжала, приезжала, кого-то просила кормить зверюшек – но, если бы не Тим, я бы забыла и котят моего детства, и невинно убиенных.

Собаки моего сына понимали слова, с ними хоть и без словесного ответа можно было разговаривать, они встречали, провожали, радовались, печалились – вместе с нами и отдельно. И я стала понемногу… не то чтобы любить собак, но не тосковать по кошке, той самой, рыжей или с рыжей лункой. Но вот однажды мой брат Андрей увидел в трамвае объявление: «Продаются рыжие коты…» Именно коты. На самом деле так оно и было. В квартире оказалось двадцать две единицы кошачьих, все, кроме апельсиновой мамы, – рыжие, на три четверти голодные коты.

«Сейчас покажу всех», – сказала хозяйка, кстати, милая, интеллигентная работница Эрмитажа, – и потрясла контейнер с сухим кормом. Боже мой! С потолка, из-под кровати (казалось, из-под пола) – отовсюду посыпались рыжие коты с бо́льшими или меньшими белыми галстучками, более или менее смелые. Совсем трусливые (Ванечка – перехватил зернышки и бежал), парочка храбрых, ждущих еще еды. Мне понравился один из них, с каким-то греческим именем, что-то вроде Теодоракис (не ручаюсь, прошло около семи лет). «Уже отдан девочке больной…» Второй из храброй пары потянулся ко мне сам – Тимофей, Тим. Мой Тим… И теперь я знаю, какой может быть Кошка, если она полюбит.

Эта Кошка – конечно, не кошка, а он, Тим. Он пережил у меня в доме буквально ненависть двух аборигенок, садившихся по обе стороны его миски и сверливших его сверкающими глазами: Чапиного сына съели собаки, нам никто не нужен взамен, ты чужой, уходи. Сейчас он один. В городской квартире он меня сопровождает повсюду, знает, что в ванной возможны нелюбимые мокрые обтирания, – и все равно идет. Идет днем и, если я встаю ночью, идет ночью. Спит чаще всего в кресле, на розовом новозеландском мехе рядом со мной, а если у меня что-то болит, идет лечить. Когда меня в постели нет, забирается под покрывало, уступает мне место в моем кресле, если я прихожу к программе «Время», и переходит ко мне на руки. Обходит гостей, даже тех, кто боится испачкаться в шерсти, мурлычет для них и возвращается ко мне, и каждое утро до одевания должен получить свой заряд на день – мою уже традиционную ласку. Тут он безапелляционен. Ничто не должно помешать, и уж мурлычет совсем особенно – для меня. Он – Мой Кот. На даче, когда он проводит там кошачий отпуск, спит только на моей кровати. И, в отличие от городской квартиры, аутичен. Когда я приезжаю, сначала не верит в свое счастье, потом прилипает ко мне, и если в городе он меня все-таки отпускает, то здесь провожает до машины и ложится под колеса: «Не уезжай!..»

Понимает ли он слова так, как понимают собаки? Честно скажу: думаю, что меньше. У котов, в отличие от показушных собак, есть свойство – подождать, помолчать, посмотреть, что из этого выйдет… Кошки – анархистки, как говорил мой большой друг, известный физиолог Грей Уолтер; кошки гуляют сами по себе, как писал Киплинг. Это все верно, но если кошка (кот) вас полюбит, она (он) ходит за вами и с вами. Одна очень злая женщина как-то мне сказала: «Ненавижу кошек, они расслабляют, делают меня доброй».

В Петербурге появились полчища крыс. Прав был Акимушкин[6], крыс извести нельзя, все наши ядовитые шарики работают против нас, наших детей и наших животных. Возьмите в дом котенка. Ребенок будет расти добрым. И никогда не будет одиноким, даже если мама на работе. А крысы от вас точно уйдут.

Я часто в четырех стенах. За письменным столом, с бумагой, ручкой – и с Тимом, который любит погулять по бумаге, когда я начинаю писать что-то заново, пока не сдастся. Тогда сидит рядом на том же столе. Он знает, что у меня болит. И я думаю, знает, что мне нужна моя работа.

Не забывайте свои вещи: О Фрине, лягушке, «Вакханке» и др

Вы мне показывали домашнюю фотографию мамы рядом с необычной скульптурой.

Это Фрина, греческая натурщица. Белая гипсовая статуя очень красивой женщины, в полный рост. Папа где-то ее высмотрел, но момент, когда она «вошла в дверь», я не уловила. Папе казалось, что она, особенно в профиль, похожа на маму. У мамы действительно был дивный профиль. Но Фрина в белом варианте у нас прожила недолго. Папа захотел, чтобы она превратилась в статую из другого материала, и к нам пришел художник. Часть времени он рисовал мамин портрет, как сейчас помню, с парчовой повязкой на волосах, мама изнывала, позируя ему очень неохотно. (Я уже говорила: у нее были красивые каштановые волосы, чуть-чуть вьющиеся – не знаю, откуда взялась повязка, наверное, подарил папа, ему нравились такие не совсем стандартные вещи.) И тот же художник покрасил Фрину в черный цвет. Но она не выглядела черной, потому что во всех местах, куда падал свет (а свет падал сверху), была покрыта позолотой – видимо, сусальным золотом. Создавалось полное ощущение, как будто в темноте стоит золотая статуя. Это очень интересный эффект, больше я ни разу в жизни не видела таких – черных с позолотой, только у нас.

Много лет спустя мы с Андреем пришли в эту квартиру, где когда-то жили. И Святослава взяли с собой. Не очень мы были там нужны, но через каких-то знакомых нам разрешили. Фрины уже не было, и спросить о ней было не у кого, новые хозяева не первыми после нас туда вселились. Квартира после перепланировки стала чужая, от Фрины остался пьедестал – видно, с ним труднее было справиться, чем со статуей.

А зачем вы туда отправились?

Есть стихотворение «Никогда не возвращайся в прежние места». Наверное, это правильно, но меня всегда тянуло навестить квартиру, которую мы покинули детьми. Хотелось из неустроенности (жила после войны в тесной комнате) вернуться туда, где было просторно, уютно и красиво; картины на стенах, много маленьких статуэток: на рояле, на столиках, на специальных подставках в углах комнат. И Фрина в прихожей.

Но вот лягушку вам удалось сохранить.

Да. Говорят, эту лягушку привез Владимир Михайлович на лошадях из Ниццы. Так это или нет, история умалчивает. Я просто принимала это на веру. Лягушка тоже стояла у нас в прихожей, под столиком для перчаток. Там было несколько достопримечательностей. Прямо перед входом – голова зубра; Фрина – справа у входа в коридор; угловая, в полторы стены вешалка для пальто, с отделениями для шляп, для галош и другой обуви. Она удачно вписывалась в интерьер, видимо, на заказ делали. А над ней висела картина, которая мне очень нравилась, хотя отец объяснял, что ее нельзя считать полноценным произведением искусства. Картина называлась «Маскарад» – женщина в маске в окружении других масок. Плюс черный дубовый шкаф с папиной научной литературой, рядом с ним кресло, тоже мореного дуба. К шкафу нас не подпускали: папа ценил порядок и подозревал не без оснований, что мы можем его нарушить. Это была всего-навсего прихожая!

Часть вещей у нас формально конфисковали, остальное просто забрали и увезли. А лягушку приютили наши родственники, которые жили на Каменном острове. После войны они вернули ее нам, но места для нее в нашей комнатке не было. Благо ее попросил у нас Бирюков Дмитрий Андреевич, бывший передо мной директором ИЭМ. Импозантный человек, в прошлом из помещичьей семьи, родители его эмигрировали во время революции, а он, хотя учился тогда в кадетском корпусе, решил остаться и в общем был доволен своей судьбой. К сожалению, он рано умер, после его смерти лягушка снова к нам вернулась. Причем вначале мне показалось, что она как-то нехорошо улыбается. Я положила вокруг нее много игрушек – ее игрушек, в основном раковин (лягушки любят воду и все, что с ней связано), и она подобрела. Я к ней так привыкла, что даже не замечаю, пока не спросят – ах, откуда у вас такая красотка?

С картинами получилось гораздо хуже. Когда я уходила из дома, не зная еще, что навсегда, взяла с собой одну картинку – акварель Боброва «Одалиска», 1888 года. Это год рождения папы. Взяла, потому что папа ее любил. Такая – на первый взгляд кажется круглой, а на самом деле овальная. Я спрятала ее у себя на груди (раму пришлось оставить, хотя это был изысканный резной орех), закрыла пальто и унесла. Она со мной путешествовала и в тот период, когда я жила в проходной комнате, и ранее, в детском доме. До сих пор не могу понять, как ее у меня не забрали.

По возвращении в Ленинград я собиралась ее подарить одной женщине, которая хорошо ко мне относилась, и даже надписала на обороте, чего в принципе с картинами нельзя делать. А потом одумалась: если подарю, у меня совсем ничего из прошлой жизни не останется. Заказала для своей «Одалиски» раму, тоже ореховую, но уже более спокойную. Обычно она висит у меня над кроватью в спальне, но сейчас там ремонт, покажу, когда закончится…

Уходили из дома – куда?

Мы еще не знали куда, нам только сказали, что больше это не наш дом. Нас ждала на улице машина типа кареты скорой помощи.

Из папиных личных вещей ничего не удалось сохранить?

Ну а что я могла взять? Костюм, рубашку – вряд ли.

Авторучку?

Папа писал дома карандашом. Перед тем как сесть за работу, он всегда оттачивал несколько карандашей… Потом, кстати, напомните мне еще насчет домработницы. Я знала, что папа, инженер-конструктор по военным изобретениям, работал над серьезной рукописью, и, когда его арестовали, она была почти закончена. И вот отец моей одноклассницы – звали ее Нина, фамилия немножко странная: Букшованная – они жили в нашем дворе, только в другом доме, по Некрасова, – обратился ко мне: «Слушай, ведь твой папа наверняка над чем-то работал. У него же много трудов. (После мой брат Андрей восстановил их список.) Принеси его последнюю рукопись, я ее сохраню». Я никогда не слышала от папы о знакомстве с этим Букшованным, но подумала, что его намерение правильное, и принесла ему эту рукопись. Очень хорошо помню, что он положил ее в средний ящик левой тумбы письменного стола и сказал: «Вот здесь она будет ждать твоего отца». Позже, уже из детского дома, я пришла в квартиру к тому человеку. И он сказал, что в жизни не видел никакой рукописи: «Ты никогда ничего не приносила, ты лживая в своих родителей!»

Это была научная рукопись, работая над ней, папа меня спрашивал о восходящих и нисходящих токах в растениях – мы эту тему проходили по ботанике, может, искал аналогию с процессами в материалах. У него (а впоследствии и у моего брата) было много изобретений, опередивших время. Брат выяснил, что управляемые торпеды, которыми занимался отец, в Америке появились только в пятидесятые годы.

На него ведь не дворник донес, а, скорее, кто-то из коллег по работе?

Был донос или нет, сказать трудно. Арестовали почти всю верхушку их бюро.

Вы пытались это выяснить?

Когда началась перестройка, я отправила запрос в Комиссию по реабилитации. И получила официальный ответ, что отец был расстрелян. Его и еще несколько человек расстреляли в День Красной Армии – 23 февраля: им инкриминировали вредительство против Красной Армии, вот так. Еще я спрашивала, где он похоронен. Ответ: вероятнее всего, в Левашово. Вместе с теми, кого не следовало убивать, и теми, кто убивал тех, кого не следовало убивать. И палачи, и жертвы. Поэтому не очень просто мне там бывать. Хотя бываю иногда.

До этого ответы были разные. В первом сообщили, что отец умер в 1943 году от болезни… После чего я начала добиваться возможности посмотреть дело, что было опрометчиво с моей стороны. Я не могла себе представить, какой это ужас. Но это произошло гораздо позже. Можно, я сейчас не буду об этом говорить?

Так что насчет домработницы? Ваша мама так легкомысленно по нынешним понятиям их нанимала. Случалось об этом пожалеть?

Как вам сказать? Последняя наша домработница Катя, когда начался разгром квартиры, имела виды на большой сундук. Сундук был нашей родственницы, моей троюродной тетки Маруси Волховской, которая мне явно симпатизировала. Статная, высокая, такая всегда опрятная, выпускница Смольного института, незаконная дочь одного из великих князей, о чем в 1930-е годы лучше было помалкивать. В этом сундуке Маруся оставила свои вещи мне в приданое! Она считала, что у девушки должно быть приданое. Там было много всего: ткани, украшения, мне и в голову не приходило какое это богатство. И когда мы оставались дома одни с домработницей, иногда играли в эти вещи. Первое, что сделала Катя после ареста моей мамы и обыска, – схватила этот сундук и унесла, вместе с дворниками, одному человеку его не утащить. Не скажу, что тогда меня это сильно зацепило.

Аукнулось много-много лет спустя, когда та самая Катя искала встречи со мной, уже директором ИЭМ. Звонила в приемную и говорила: «Я старая домработница Натальи Петровны». Она была старше меня лет на семь, так что, в общем, звучало правдиво. Сейчас, думаю, ее нет в живых… Но Екатерина Константиновна, мой секретарь и одновременно начальник Первого отдела, видимо, как работник КГБ проконсультировалась со своим начальством по этому мелкому поводу и меня с ней не соединяла. Отговорка всегда найдется: «Катя звонила, но вы были заняты». А почему я хотела эту Катю увидеть? Вдруг у нее что-то осталось из того сундука, для меня это будет маленькая память, даже не о своем доме, а вот о Марусе Волховской.

Как вы жили после ареста отца?

Жили как многие. Мама носила передачи, стояла в очередях, делала все, что делали тысячи других женщин, которые потом и сами оказались в лагерях. (Он содержался, кажется, на улице Войнова, в Большом доме.) Папе, разумеется, еще до ареста мамы, позволили свидание с ней. У него был следователь, который, вероятно, видел, что в его деле нет никакого криминала. Или обманывал папу, во всяком случае, этого следователя потом заменили, он куда-то исчез. И папа маме сказал: «Продавай любые вещи, я выйду – купим снова, все будет хорошо, не волнуйся и детям передай, что мой арест – недоразумение, что я все следователю объяснил». Мама вернулась окрыленная, после этого свиданий ему больше не давали, зато нам сказали, что ему дали десять лет лагерей особого режима, без права переписки. Не сказали только, что это означает расстрел.

По-моему, это была стандартная формулировка.

Не знаю, был это ленинградский обычай или везде и со всеми так поступали. Наверное, везде и со всеми. А потом и маму арестовали. Из тех ЧСИР, кого я знала, – членов семьи изменника Родины, не арестовали только мать моей школьной подружки. Эта женщина приехала на свидание к своему мужу, который содержался не в Ленинграде, а в Званке, и он ей сказал (тогда, видимо, не было современных прослушивающих устройств): «Нина, беги». Женщина была – не научный работник, не гений, не философ, но умная, как сейчас говорят, «по жизни». Их семья жила в коммунальной квартире. Она взяла авоську, за какой-то мелочью зашла к соседям, оставила все свои украшения в вазочке перед зеркалом, надпоротую каракулевую шубу на диване, рядом – шкатулку с иголками и нитками. И ушла, не закрыв за собой дверь. Как будто на минутку.

А на самом деле уехала к матери, в Ейск на Азовское море, еще раньше отправив туда свою дочь. И уцелела. Никто же не мог себе представить, что она сбежала от своей каракулевой шубы, чемоданов и украшений, раз ее нет. Может, погибла где-то на улице.

У нас было по-другому и – страшно. Если папа при аресте был совершенно спокоен, предъявлял всякие документы, у него было множество записных книжек – пожалуйста, смотрите, то мама, когда за ней пришли, уже ни секунды не верила, что все кончится благополучно. Она рыдала с самого прихода к нам НКВД до момента, когда ее увезли, – точно знаю, что в Кресты.

Я очень долго папу ждала, подсчитывала, сколько лет ему будет когда он вернется. Пусть даже не через десять лет, а позже. Неважно через сколько, но вот он позвонит в дверь, и я открою. И после войны, когда жила у тетки в проходной комнате, продолжала ждать. (Маму я так не ждала, потому что навещала ее в лагере, знала, что скоро она освободится, пусть и с поражением в правах, то есть без права прописки в больших городах.) Когда я впервые услышала, что папа расстрелян, давно прошли те отмеренные десять лет, уже Святославу было лет пятнадцать.

Меня пригласил для разговора сотрудник КГБ, курировавший наш институт. Когда-то меня пытались привлечь в число людей, которые доносят на своих коллег, но я категорически отказалась. Мол, как мне рассказывать о других, если мое мнение может быть ошибочным. Я разозлюсь на кого-нибудь, оговорю, а потом не знаю, что с собой сделаю. «Мы перестрахуемся», – сказали мне, но я ответила, что и речи быть не может. Подумала, что они снова за старое. От этого сотрудника, если честно, я не видела зла – и за границу меня все-таки отпускали. А пригласил он меня в день рождения отца, неужели так рассчитал?

Он спросил: «Вы знаете, что ваш отец был расстрелян?» Я настолько ему не поверила, что стала спорить. Решила: то ли запугать меня хотят, то ли это как-то связано с моим отказом сотрудничать с ними. В общем, не придала значения этому разговору.

Через несколько лет я опять от него услышала то же самое. На этот раз не смогла ему возразить. А потом мы получили справку о реабилитации на обрывке бежевой оберточной бумаги, напечатанную слепой машинкой, как бы не первую копию. «Ваш отец посмертно реабилитирован за отсутствием состава преступления. Умер от болезни, в лагере в 1943 году». Это были хоть какие-то сведения, но насколько правдивые? Мне ведь уже говорили, что он был расстрелян.

И это подтвердилось?

В деле все было написано. Приговорен к расстрелу, приговор приведен в исполнение

Вам все-таки удалось посмотреть его дело?

Я скажу, когда это было. В период перестройки, году в восемьдесят девятом, после того как Горбачев отреагировал на мое письмо и выделил нам позитронно-эмиссионный томограф (ПЭТ).

Можно, я приму таблетку от головной боли, ладно?

Я была шестого июля в Большом доме, читала эту… папину историю смерти. Дело в обычной обложке, тоже бежевой, наверху надпись, что документ вечного хранения. Папка была толстая, но смотрелась как полупустая, словно часть страниц вынута. А часть отпечатанных на машинке оставлена.

Там было фактически самообвинение моего отца, отпечатанное на тонкой, почти папиросной бумаге. Он-де признает то, другое, третье… Было оглавление, в конце дата, когда приговор приведен в исполнение. И когда читаешь первые страницы, он еще жив, на каждой странице его роспись – я ее знала, очень характерная, видно, что перо плохое, – бумага немножко поцарапана. Начальник кагэбэшный меня оставил в комнате с делом папы, я выписывала отрывки из него, у меня и сейчас они есть, только шевелить их боюсь. Наверное, часа два сидела, хотя там было немного страниц. Но я никогда не думала, что это так страшно.

У меня в жизни были две-три ситуации, когда, увидев или услышав что-то очень страшное, я тут же об этом забывала, наверное, защитная реакция мозга срабатывала. А себя в той комнате не могу забыть. Начальник этот вернулся и говорит: «Ну, в отношении вашего отца законность была соблюдена. Ведь его не тройка судила, а специальный военный трибунал». Словно я должна была этим гордиться. Помните «Песню про купца Калашникова»? «Палача велю одеть-нарядить, чтобы знал весь московский люд, что и ты не оставлен моей милостью». Что-то в этом роде.

И что еще я заметила. Когда я была в детском доме, ко мне ходил из… – тогда это называлось НКВД, а не КГБ, – мужчина лет под пятьдесят, мрачный, но очень вежливый. Я его ни о чем не спрашивала, в тридцатые годы даже дети знали, что спрашивать надо поменьше. Он здоровался – я отвечала. «Ну как живешь? Как учишься?» И дальше – об отце (отец был уже к тому времени расстрелян). Я даже не помню, что ему отвечала. И, только посмотрев дело, поняла цель этих визитов. В деле была обведена фамилия папы – Бехтерев Петр Владимирович, потом фамилия мамы – там виден был карандаш и поверх него обвод чернилами, а третья фамилия была моя. Бехтерева Наталья Петровна, год рождения – но она не была обведена.

Задним числом поняла, в чем было дело. Судя по тому, что я впоследствии узнала о других детях «врагов народа», меня тоже хотели сослать куда-нибудь. Но получилось так, что родные нас не взяли – ни меня, ни мою сестренку, ни брата. Я попала в детский дом и благодаря этому спаслась от высылки. Детский дом прикрыл нас тем, что мы были оторваны от «фамильного древа», ели за общим столом, пели общие песни и все прочее. Наверное, тот человек из НКВД спрашивал обо мне у директора детского дома, а директор оказался очень хорошим человеком.

Я и сейчас не очень спокойно вспоминаю, а тогда читала с полным ощущением, что уже много дней живу наедине с делом отца. Было еще утро, пора идти в институт, первая половина дня у меня всегда занята научной работой. Обычно в приемной кто-то ждет, хочет обсудить свою тему, посоветоваться, но настолько было у меня настроение… угнетенное, что я шла пешком всю дорогу от Литейного, чтобы немножко успокоиться. Очень медленно вошла в теперешнюю нашу клинику, поднялась на второй этаж.

Перед моим кабинетом полно народу. Все сидят за накрытыми столами, на них пироги, вино: «Куда вы пропали? Мы уже два часа вас ждем!» Говорить о чтении дела мне запретили. И у меня была такая сшибка внутренняя оттого, что сотрудники устроили мне сюрприз, праздник накануне моего отпуска и дня рождения, а я не рада. И люди не знали причину, и я сказать не могла. Кое-как адаптировалась к ситуации, но вынести эти посиделки было крайне тяжело. Вдобавок одна женщина, которая помогала нам получить ПЭТ и оформляла документы на него, спасибо ей за это, приехала из Москвы на мой день рождения, пришлось уделить ей время и после работы. То есть меня не оставляли одну, а мне бы, как зверю, забраться в нору и отлежаться.

Всегда сюрпризов боялась, но уж с того дня их возненавидела всерьез. Мой референт и близкий человек Раиса Васильевна Вольская, которая участвовала в подготовке этого праздника, обещала больше никогда в жизни не устраивать мне сюрпризов. И это был день рождения моего отца.

Мистика какая-то с днями рождения.

Да, ведь впервые я услышала о том, что отец расстрелян, в один из его дней рождения. Дни рождения у нас в семье шли таким образом: пятого июля у моего брата, шестого июля у отца и седьмого июля мой.

Спрошу невпопад: вы свой день рождения отмечаете?

Сейчас – да, раньше нет, наверное, по глупости. Так сложилось. В детстве мне всегда пекли черничный пирог на день рождения. Но так как он был третий подряд, уже все немножко утомлялись праздновать, и я привыкла. Но однажды из-за границы летела седьмого июля и думала: седьмое число, что бы это значило? И решила свои дни рождения отмечать. Традиция – это очень продуманная штука.

То есть вашего отца никуда не ссылали?

Нет, все здесь произошло. Папы не стало 23 февраля тридцать восьмого года. А увезли его в сентябре тридцать седьмого. Тогда был просто обыск: вынимали все из шкафов, но не выкидывали, скорее, папа им показывал, и бедлама особенного не было. И папа спокойно говорил нам, что все образуется. С сентября по март мы жили более-менее спокойно, потому что мама работала. Обыск с конфискацией был дня через три после ее ареста – где-то в конце марта тридцать восьмого года. Открытые двери, кто хочет заходит…

Вы оставались дома, трое детей?

Очень недолго. Мы позвонили одной женщине, крестной моего брата, она была приват-доцентом кафедры психиатрии, работала с Владимиром Михайловичем Бехтеревым. Считалось, что мы очень близки семьями. Она приехала, свела нас в чайную, в подвальчике на углу Некрасова и Греческого, купила чайной колбасы – мы никогда такой не ели дома, булка была серая, и когда мы спросили: «А масло?» – она сказала: «Привыкайте без масла». Меня поразили и тон, и сам ответ. Ее отношение к детям Бехтеревым, лишенным ауры этой фамилии, резко изменилось. Но мне предстояло увидеть еще много такого.

Стали приходить люди и брать наши вещи на хранение, примерно как рукопись отца. У нас над роялем висела картина итальянского художника «Вакханки» – в центре брюнетка, танцующая с бубном. Чудо, какая красивая. Дорого бы я дала, чтобы ее увидеть снова. Эту «Вакханку» взяла себе женщина с необычной фамилией Лубны-Герцык. В детском доме мне было не до живописи, но когда после войны я разыскала ее и спросила про картину, она запричитала: «Что ты, какая картина! Все так сложно, такие тяжелые времена…» Она же, когда папа был в тюрьме, пришла к нам домой, попросила, чтобы я дала, якобы для папы, его зимнее пальто. А у папы было зимнее пальто на меху, с котиковым воротником – думаю, тогда не каждый мог себе такое позволить. Я, конечно, его отдала – потому что папе предстоит длинная дорога туда, где «без переписки», и надо тепло одеться.

И некому было защитить вас, детей?

Скорее всего, это случилось именно в те несколько дней, когда мы были дома одни, как и история с рукописью. Потому что иначе мама бы в этом участвовала. Но там были такие стрессовые ситуации, что невольно что-то забудешь. И те, кто говорят, что помнят все подряд, по деталям, вероятно, выхватывают лишь отдельные эпизоды. Например, я отчетливо помню, как шла конфискация нашего имущества. Мне это и сейчас напоминает «Последний день Помпеи». По накалу страстей, по эмоциональной насыщенности. Когда летели на пол книги, рукописи. Когда на круглом столике, который мы все берегли, – у него были тонкие золоченые ножки, стекло поверх голубого шелкового покрытия… – сидел мужчина в высоких сапогах и бросал на пол бумаги, документы. И я думала, что этому столику больно, что вот сейчас сломаются эти ножки. Незнакомые люди ходили по квартире, брали что хотели. Вот такая была обстановка. А потом, когда мама в письме из лагеря спросила меня, где же вещи, я честно ответила: их забрали. Правда, не все и не сразу. У нас был красивый резной буфет, который почему-то не заинтересовал конфискаторов. И наши родственники продали его за шестьсот рублей, только другим энкавэдэшникам. Их было много, думаете, только один человек? Их было столько, что мы теряли представление, кто пришел и кто ушел.

Вы остались втроем в этой разгромленной квартире?

С нами домработница Катя была. Но жили мы там два-три дня, не больше. Один раз нас покормила Евгения Ивановна в том низке. Что-то мы еще ели, хотя не очень были этим озабочены.

Как вы ощущали происходящее?

Я была довольно взрослой и не по годам развитой. Единственное: я мысли не допускала, что отца уже нет. Во-первых, я поверила тому, что на свидании он сказал маме. А во-вторых, я воспринимала его арест как очень серьезную, но временную неприятность. Когда забрали маму, было состояние такой тоски и неопределенности, что не до рассуждений. А уже в детском доме я на протяжении долгих месяцев украшала их возвращение разными подробностями: нам вернут квартиру, папу наградят, у него же были важные для страны разработки – надо загладить перед ним эту несправедливость. Рассказывая себе эти сказки перед сном, ни минуты не сомневалась в их реальности, вот завтра проснусь, и она наступит. Потом эти сказки стали блекнуть, блекнуть…

У вас в классе обсуждали то, что с вами случилось?

Говорить об этом не полагалось. К тому же после ареста родителей мне пришлось уйти из той хорошей школы, где мы учились, – в другую, на Невском проспекте, рядом с кинотеатром «Колизей». В нее ходили воспитанники так называемого Латышского детского дома, практически все – дети репрессированных родителей-латышей. Они обитали на Стремянной улице, в сравнительно небольшом здании, своей школы у них не было. Но мы не сразу к ним примкнули. Сначала нас увезли на Кировский проспект, там, в больнице напротив улицы академика Павлова, был детский распределитель. Мы с братом и сестренкой оказались в разных секциях и не общались. По слухам, нас должны были отправить в детский дом в Ивановскую область. И тут за нас вступился кто-то из родственников, которые нас к себе не брали. В результате мы с Андреем провели трое суток в детском доме на Мойке. Ой, какой это был кошмар! Мы ночью стояли на лестнице и плакали или одетые и обутые лежали в кровати под одеялами в огромном, заполненном детьми помещении (нас предупредили: если что-то с себя снимете, к утру это украдут). Ночью приезжал черный ворон, между кроватями бегали какие-то молодые люди, их ловили… Оттуда нас перевели в дом малютки.

У вас кассетка заряжена не на час, а больше.

Нет, все по-честному.

Хорошо, пожалуйста.

В конце концов мы с Андреем попали в тот самый Латышский детский дом, директору которого кто-то, видимо, сказал, что мы внуки Владимира Михайловича Бехтерева. Директора звали Аркадий Исаевич Кельнер. Он был явно из тех евреев, которые чтили Владимира Михайловича за его участие в оправдании Бейлиса (пресловутое дело Бейлиса). Вообще Владимир Михайлович своим именем дважды в жизни меня выручал. В первый раз, когда мы с папой еще до войны забрели на финскую границу на Карельском перешейке – граница тогда проходила очень близко от Ленинграда. Мы искали грибы, и нас задержал красноармеец. Спросил у папы документы, увидел фамилию и спросил: «Как звали вашего отца?» – «Владимир Михайлович» – «Тот самый Бехтерев?» – «Тот самый». На что он сказал: «Я обязан задержать вас. Но… бегом отсюда, и чем быстрее, тем лучше».

А пограничник был евреем?

Представьте себе, да. Второй раз это было в детском доме, куда Аркадий Исаевич взял нас с Андреем – русских Бехтеревых, хотя это был латышский детский дом. Мне безразлична национальность, но с тех пор у меня сложилось позитивное отношение к евреям. На него не повлияли даже сложности в ИЭМ: почему-то те евреи, которых я защищала (был период, когда директоров вызывали и объясняли им, что евреи не должны возглавлять подразделения, – а я была гордая и самолюбивая и считала, что должны: мои – самые лучшие), меня не поддержали, а двое активно выступали против меня. Хотя, кроме добра, от меня ничего не видели. Правда, и некоторые русские выступили против. Так что нельзя сказать, что это был межнациональный конфликт.

Аркадий Исаевич был красивый мужчина. И жена его Софья Борисовна была невероятно красива. Я видела ее сравнительно недавно, лет десять назад, – ей было восемьдесят лет, и красоту она не утратила.

Блокада, хлеб, учеба. И никаких любовей!

Наталья Петровна, сегодня я хотел бы затронуть две темы – полярные, но в вашей биографии они сходятся: война и первая любовь.

Никаких любовей!

Хорошо, война и свойственная юности влюбленность.

Аркадий Яковлевич, я вам, по-моему, говорила, где меня застала война.

Еще нет.

Наш детский дом был, что называлось, на даче, по-моему, в Сестрорецке, и в полдень я там гуляла, в таком маленьком перелеске или рощице. Я даже в книжке написала об этом – на всю жизнь запомнила эту ситуацию. Навстречу мне шла молодая пара, мужчина и женщина. Причем женщина удивительно красивая, весенняя. В невероятно красивом платье. Я посмотрела на них и подумала: если бы надо было счастье рисовать, вот так бы оно выглядело. И вдруг заговорило радио. Передавали речь Молотова. И вскоре эта же пара шла назад. Она рыдала так, словно она его уже потеряла и оплакивала. Никакой надежды на благополучный исход в самый первый день войны. Я не знаю почему, но так было.

Естественно, мы еще не понимали, что такое война. Хотя нам говорили, что летают какие-то самолеты, но мы этому особого значения не придавали, потому что они еще не бомбили. Нас отправили сначала в Ленинград, а потом в Большую Вишеру. Там мы уже увидели немецкие самолеты – но все-таки не верили, что немцы будут бомбить население. Немцы для нас еще не были врагами. И потому, что Сталин заключил пакт с Германией, и вообще – я читала немецких классиков, мы привыкли считать немецкий народ носителем культуры и цивилизованности.

Самолеты летали так низко, что мы видели свастику на крыльях, но воспринимали ее просто как кресты. Так как стало очень неспокойно, нас пешком повели в Малую Вишеру – это было не очень далеко. Мы пришли туда и увидели, как на бреющем полете немцы из пулеметов расстреливали людей, и это был первый шок. Как мы снова попали в Ленинград, уже не помню, – не то нас отвезли, не то мы шли пешком, всяко могло быть. В Ленинграде я поступила в медицинский институт – один из тех, куда я хотела поступать, другие быстренько закрылись.

После какого класса вы поступили?

К началу войны я окончила девять классов и решила, минуя десятый, досдать необходимые предметы и поступить в вуз – так было можно, тем более что в школе я училась на пятерки. Помню один из первых учебных дней. Я вернулась из института: пыль столбом стояла на Стремянной, улица оцеплена, и мне показалось, что разрушен наш детский дом и брата моего больше нет и сестры, которая на какое-то время присоединилась к нам. Но бомба упала где-то рядом, наши уцелели.

Сначала я ездила в институт из детдома; когда трамвайное движение прекратилось, пришлось перейти на пеший ход. И каждый раз я себя обманывала: дойду от Стремянной до Кировского моста и поверну назад – потому что идти далеко, и холодно, и страшновато одной. Потом говорила себе – вот дойду до середины моста и назад. А дойдя до середины моста: ну теперь что назад, что вперед – одно и то же. Шла вперед. И так день за днем. На протяжении всей зимы ни разу не повернула назад. Хотя в детском доме еще было относительно тепло. А в институте – ужасно холодно. Первый курс занимался в химическом корпусе, который очень быстро выстыл. Вода на полу замерзала, приходилось скользить по льду. Анатомический корпус никогда особенно не грели, ему и положено быть холодным.

Но это время было для меня не только страшным. Продолжала работать оперетта, Театр музыкальной комедии! И я на всю стипендию покупала билеты, тогда они были дешевые. Правда, чтобы их купить, надо было встать еще раньше, чем в институт. Часам к пяти утра я занимала очередь в билетную кассу. Сначала, очень недолго, она была в самом Театре музкомедии, потом в помещении Александринского театра. Причем мы, театралы, стоявшие в очереди, друг друга уже знали… И, несмотря на то что артисты были синие и тощие, такие же озябшие, как зрители, это был праздник. Через вечер, а иногда каждый вечер, сколько я могла, столько и ходила в театр. Я всегда удивлялась, как артисты умудрялись в совершенно замерзшем Ленинграде петь и танцевать на сцене, ставить новые спектакли, притом хорошего уровня (я театр любила с детства и в свои шестнадцать-семнадцать лет могла отличить хорошую постановку от плохой). И после войны не сомневалась, что их будут чествовать, очень серьезно награждать. Но как-то этого не случилось. Почему-то мне кажется, что были настоящие герои, но героев, кроме того, еще и выбирали. Вот их почему-то не выбрали.

С кем вы ходили в театр?

Не поверите, ходила и возвращалась поздним вечером одна. Вот история. Однажды, когда, несмотря на блокаду, еще ставили оперы, я отправилась на «Трубадура». Но не в Театр музкомедии, а в ДК рядом с Мариинским или на одну из последних постановок Мариинского (перед эвакуацией). По дороге увидела лежащего мертвого мужчину.

Я успела только к четвертому действию, из-за бомбежек меня то и дело останавливали. А когда возвращалась, этот же мужчина лежал, но от него остались кости – мясо было срезано. Этот страшный образ запечатлелся в памяти. Доведись сейчас, не рискнула бы повторить свой поход. А тогда по свойственной молодости глупости ничего не боялась.

Гуляла везде и всюду, по Марсову полю во время обстрела, и меня оштрафовали на два пятьдесят. Не великие деньги, но у меня их, естественно, не было, в каком-то театральном походе потратила. Видите, какая храбрая – почему-то абсолютно не верила, что меня убьют! Боялась за близких, за город, за любимые здания, за всех, кто на моей дороге в институт мог упасть и к возвращению покрыться снегом. Самое смешное, что не боялась за себя. Не боялась ничего до рождения сына. Если тот блокадный страх за людей был обобщенный, немножко абстрактный, то после появления Святослава я натерпелась страхов конкретных.

Есть разница: материнский страх и смелость от незнания, неведения!

Я же говорю: от глупости. Помню, мы стояли под аркой какого-то дома во время бомбежки. Рядом со мной был человек, который мне нравился. Воспитатель нашего детского дома, латыш. И вдруг он начал дрожать. Высокий, красивый блондин дрожал как осиновый лист. Я не понимала причину: ведь бомбы падают в другом месте. Вот это я считаю, тоже глупость, но другого рода.

И он вам разонравился после этого?

Ну, в общем, частично.

Вы продолжали жить в детском доме?

Больше негде было. Меня не выгоняли. В большой мере это спасло. И глупая храбрость молодости.

Какой вы были по характеру: замкнутой, скрывали свои беды или подпускали близко к себе людей?

Трудно сказать однозначно. В школе у меня была подружка. А в войну как-то не до этого было. То есть девочки в институте были. Но если в сентябре учились семьсот человек, то к марту, когда я уезжала, осталось, кажется, пятеро, если не трое. Мы и не видели друг друга. Кто-то ушел в армию, у кого-то не было сил посещать занятия. А потом наш детский дом эвакуировали, и я должна была уехать с ним. Институт в конце концов тоже эвакуировался.

А куда уехали вы?

С детским домом в Ярославскую область, в деревню, рядом с селом Некрасово (бывшие Большие Соли) на берегу Волги. Деревенька – название не помню – была через овраг. Неподалеку была большая и богатая деревня Кресты, а наша – бедная, даже нищая, мало у кого были коровы… Начала работать медсестрой в том самом детском доме, где воспитывалась. У меня уже был сертификат, удостоверение, потому что на первом курсе в мединституте мы все получали навыки медсестер. Ходила за лекарствами далеко, через овраг. Бездорожье, распутицу скрашивала живописная природа. И за мной увязывался деревенский парень, чаще всего один и тот же. Там они были, уж не знаю, почему их не призвали в армию. Шел на почтительном расстоянии – так было принято. Говорил мне всякие глупости, на что я ему отвечала, что это глупости.

Ну например.

Представьте: мне восемнадцать лет, парню очень за двадцать, с моей точки зрения, почти старик. Он ведет разговоры ухажерские: «Вся деревня думает, что у нас любовь, что мы поженимся, а у нас ничего не было». Как я могла реагировать: отстань, дурак.

А мама его пыталась меня посватать. Замечательные аргументы приводила. Спрашивала: тебе что, лейтенанта надо? Выше лейтенанта она не поднималась. Ее младший сын, более симпатичный и адекватный, по-моему, его ранили и комиссовали, был сержантом. Но за мной ходил старший. И мама хотела старшего пристроить. Она мне говорила: «Слушай, здесь столько этих кувыранных (эвакуированных), я ж тебе за картошку что хочешь куплю или выменяю. Мы в этом году сто шесть мешков картошки собрали». Для меня это была довольно абстрактная цифра, никогда не приходилось покупать картофель мешками. Так что всячески она меня соблазняла, приглашала на их вечеринки. Как я не спилась! А потому что не пила самогон.

И вы ходили на вечеринки?

Попробуй не пойди. В деревне ведь свои порядки. Деревня далеко от власти, какой бы то ни было. Знаете, уже после войны мне на глаза попалась книга «Сержант в пустыне» или что-то в этом роде. Там говорится, что в пустыне младший офицер – абсолютная власть, второй после Господа Бога, потому что до другой власти не добраться, да ее и не требуется. Так и в деревне заведено. Вечером молодежь сидела на крыльце какого-нибудь дома и «общалась».

Вы ходили с подругами или тоже одна?

Аркадий Яковлевич, какие подруги! Моих сверстниц из детского дома отправили в Ярославль, на фабрику. Те, кто остались, были много младше меня, тринадцати-четырнадцати лет. Найти подругу в деревне тоже не получалось. Была одна приятная девушка, но меня к ней в дом приглашали как медсестру, а не как Наташу… Но, к чести деревенской публики, поползновений грубых не позволялось, никто пальцем до меня не дотронулся. То ли я себя здорово держала, то ли так проявлялось уважение к человеку, который не дает повода. Слава богу, что вечеринки были наискосок от моего дома. Так что никто из поклонников меня не провожал, сама сбегала.

А вашим домом вы называете…

Это был дом тетки Домны, которая мне сдала второй этаж. И цену гуманную назначила.

В этой деревне был медпункт?

Да, но не деревенский, а детдомовский: комната, где за перегородкой у меня были всякие лекарства. По сути сестринский или фельдшерский пункт. Туда примерно раз в неделю приходил врач из Некрасова – о, какой противный человек! Ничем не помогал, только ругался, что я деревенских не принимаю. А деревенские приходили ко мне прямо на дом либо меня звали. На мое счастье, ничего сложного. Только однажды двое или трое детдомовских мальчишек отравились беленой. Я на всю жизнь запомнила, что это такое. Все-таки было не очень сытое время, ребята после блокады, нашли в лесу эти ягоды и объелись.

Я думал, это только поговорка такая.

Нет, что вы. У них галлюцинации начались, пытались карабкаться на стену или насквозь через нее пройти.

И как вы их лечили?

Просто следила, чтобы они что-нибудь не натворили. А наиболее серьезный случай – у одного из наших мальчишек был сильнейший авитаминоз, буквально погибать начал. Я делала настой из еловых иголок и поила его. В общем, помогла выкарабкаться.

То есть студентка Наташа выехала с детдомом в деревню, но работала медсестрой…

Пришлось самоопределяться. Когда начались осенние полевые работы, я спохватилась и вспомнила, что мне надо учиться. Выбрала ближайший к Ярославлю город, где есть медицинский институт, – Иваново. Отправилась туда, показала свои конспекты за первый курс. Меня согласились принять на второй курс лечебного факультета – других не было, если досдам физику и химию, по остальным предметам просто поспрашивали. И я проучилась два года в Иванове, жила в общежитии[7].

Там подругами обзавелись?

С соседками по комнате сложились своеобразные отношения. То ли в войну люди стали практичнее, то ли это провинция практичнее города. Девочка, которая мне нравилась, сказала открытым текстом: «Я бы с тобой дружила, но ты бедная. У меня что-то есть, мне выгоднее дружить с тем, у кого тоже что-то есть, чтобы нам легче прожить». Оставалось принять это за данность. В комнате нас было четверо. Две девушки местные, одна тоже эвакуированная, но ей мама помогала. Мне никто не помогал. Самая красивая ходила чуть ли не в соболях. Это эвакуированные продавали вещи, а ее родители имели возможность покупать. Все они, возвращаясь от родных, привозили сумки с едой, которая могла портиться, но держали ее под замком. Я же голодная, вдруг что-нибудь у них стащу. Особенно когда наступала моя очередь дежурить. Мыть пол я не очень-то умела, пришлось учиться. Субъективно я сильнее голодала, чем в блокадном Ленинграде, где был детский дом, – когда я на пустой желудок возвращалась из института, мне что-то давали поесть. Здесь же никому не было дела до меня. Хлеб мы получали, в остальном каждый выкручивался сам.

Знаете, я всегда отвечаю на письма – от сослуживцев, от больных, от читателей. Только те, что явно не ко мне, отправляю по инстанции. И вот уже в пору директорства и членства в академии получила письмо от одной из этих ивановских студенток. Написано было так, будто они меня всей душой любили. Будто они на всю жизнь счастливы оттого, что жили и учились вместе со мной. Ругаться, укорять за прошлое – смешно. И я ей не ответила – это максимум, что я могла для нее сделать.

А по сути, они вполне прилично ко мне относились, только боялись, что, не дай бог, я что-нибудь стибрю. Житейская предосторожность. С тех пор мне все время хочется людей накормить, тем более когда появилась такая возможность. Это желание до патологии доходит. Ко мне приходят рабочие что-то починить – первым делом сажаю их за стол. Мне спокойнее, если сначала они поедят. Хотя принято сначала выполнить работу, а потом закусить. Нет, я их почти заставляю. Похоже на абсурд, но это правда. Не могу сказать, что это доброта или норма. Это наследие, пережиток того, что я испытала, с чем столкнулась.

Не думаете, что вы «заслужили» такое отношение как дочь врага народа?

По-настоящему явно это клеймо проявилось лишь несколько раз. Еще до войны я с удовольствием занималась пением во Дворце пионеров у милой и толковой учительницы. Оказавшись в детском доме, я неосторожно сообщила ей о том, что произошло с моей семьей. Она меня выгнала со словами: «Обманщица, почему ты сразу мне об этом не сказала? Какое право ты имела ходить в этот прекрасный дворец?!»

В Иванове директор института Кононенко[8] вызвал меня и с сожалением сказал, что не может представить меня на Сталинскую стипендию, ему не разрешат… Было обидно, ведь училась я легко, с ощущением «чего ж тут сложного: прочитаешь – запомнишь, а уж если послушаешь, запомнишь навсегда». Особых развлечений в Иванове не было, и лекции никто не пропускал. Туда съехались педагоги из разных мест, в том числе очень хорошие. Был такой терапевт, профессор Шкляр из Винницы[9] – он удивительно умел объяснять и… принимать экзамены. Все его безумно боялись, но то, что я у него выучила, осталось на всю жизнь. Ну конечно, кое-что и добавилось.

Мало спрашивал или, наоборот – много?

Во-первых, он был с чувством юмора, во-вторых, спрашивал много и, в-третьих, добивался понимания. Мне-то казалось, в медицине мало что нужно понимать, в основном – запоминать. Но все-таки при моей юношеской любви к математике я ухитрялась какую-то логику найти и в медицине. Сейчас с прогрессом техники и технологии медицина стала гораздо умнее. Тогда она в основном базировалась на хорошей памяти: запомнить рецепты, запомнить соматику. А Шкляр учил нас анализировать, что происходит с организмом, и требовал, чтобы мы рассказывали это ему на экзаменах.

У вас не было еще специализации, только общая подготовка?

Я пыталась заняться физиологией, необъяснимо тянуло к этой науке. Мне представлялось, что она умнее других специальностей в медицине, я даже пыталась что-то делать на кафедре. Там хорошо относились к пытливым студентам, но не было навыка наставничества. Это ведь тонкая штука – умение с молодежью заниматься. Когда я вернулась в Ленинград, физиологии на четвертом курсе мединститута уже не было, и я пошла на патофизиологию.

Что такое патофизиология?

Если грубо – физиология болезни. Физиология изучает законы деятельности нормального организма. Патофизиология – нарушения физиологических функций при болезни, защитные механизмы: воспаление, иммунитет, лихорадка – такие связанные воедино частности.

Я завербовалась на работу, иначе вернуться в Ленинград было невозможно, билеты не продавались. Почему-то была уверена: вернусь домой и все наладится. Хотя конкретно ничего не знала, даже где буду жить.

Связь с мамой, с близкими у вас была?

С мамой была – я ведь еще до войны ездила из Ленинграда к ней в лагерь, ее привели ко мне в комнату на свидание. Мама отбывала срок в Мордовии, там же, где и Солженицын. Место называлось Потьма, поселок Ясак.

В этот же номерной лагерь я ездила и из Иванова уже в войну. Самая кошмарная поездка в моей жизни, одни пересадки чего стоят. Причем на пересадке не знаешь, поедешь дальше или нет: толпы народу, с боем берутся вагоны. Самой проблемной была Рязань. Поезд, на котором я приехала, останавливался километрах в пятнадцати от другого рязанского вокзала, до него надо было дойти через поле. Дело было зимой: сильный мороз, лед, чуть припорошенный снегом. Слава богу, несколько человек, и я в их числе, объединились и наняли лошадь, чтобы каждый мог положить в сани свой багаж (у меня был маленький чемоданчик).

Дорога назад была короче, кто-то помог мне купить билет до Москвы, но в мой вагон проводник меня не пустил. И мы с мальчиком, который тоже возвращался от своей матери из лагеря, оказались даже не в тамбуре, а между вагонами. Мы дремали. Сначала на него упала чья-то посылка, а он решил, что это я упала, и закричал. Проводник нас и оттуда прогнал, мы забрались на крышу. Там уже было порядочно людей, бегали какие-то урки. Они хватали все, что под руку попадалось, а тех, кто возмущался, сбрасывали вниз, но нас не тронули. На крыше было холодно и опасно, и, когда добрались до Раменского, попутчики посоветовали дальше ехать на электричке. Мы сели на электричку и увидели человека, который шел по вагону и продавал сливы. Ума не приложу, откуда они взялись зимой. Окликнули его, чтобы купить эти сливы. Он посмотрел на нас и страшно закричал. Оказывается, нас так закоптило, что одни глаза светились – а тогда негры были только в кино. Впрочем, мало ли за кого он нас принял.

Вы одна к маме ездили?

А с кем еще? Мои родственники даже посылки маме не посылали. Брат был на войне. В шестнадцать лет он сказал, что потерял метрику и пошел в армию из детского дома, прибавив себе три года, что привело к путанице в наших биографиях. Но об этом я вам рассказывала.

Вам же было тогда совсем немного лет?

В первую поездку, наверное, пятнадцать, едва ли шестнадцать. Вы знаете, до сих пор удивляюсь: мама у меня была умная и очень хорошая, но как она меня могла звать к себе. А потому что сильно тосковала. Вот она получает разрешение и пишет: приезжай! И я, молодая, сильная, еду. В мирное время это нормально, поезд туда, поезд обратно. А во время войны поезда брали штурмом. Проезд через Москву считался закрытым, но я все равно возвращалась через Москву, чтобы короче.

Я думаю, приключись со мной, не дай бог, такое несчастье, настрого бы запретила сыну приезжать. Но это умозрительно, а если бы реально оказалась в лагере, как бы себя повела? Значительно легче сказать, чем поступить. Бывали моменты отчаяния: я одна, перед кассой столпотворение, грязный каменный пол, холод и постоянное чувство голода. Мне надо ехать, но как? У меня билет был до конечной станции, за которым я стояла несколько ночей в очереди, но на каждой пересадочной станции приходилось его компостировать. Ну не понимаю, как доехала и как вернулась.

Что вы везли маме?

Ей нужны были не деньги, а продукты. Чтобы купить продукты, я сдавала кровь. В Ивановском мединституте была специальная служба крови, основные доноры крови для фронта – студенты. А мне иначе и не выжить было: стипендия маленькая, плата за подработки мизерная. Но там, в Иванове, одна женщина была моим хлебным донором!

Расскажите.

Ее звали Нина. Жаль, тогда не пришло в голову спросить ее фамилию. Она была родственницей кого-то из жителей деревни, откуда я уехала, и то ли привет, то ли письмо ей передала. Нина заведовала булочной. Прониклась ко мне и обещала, что раз в месяц будет давать по буханке хлеба, чаще не может. И обещание свое сдержала: раз в месяц я получала от нее большущую буханку теплого черного хлеба. Я шла по своим делам и по дороге его съедала. И это был счастливый день. Вообще, я весь город исходила своими ногами. Потому что транспорт если и появлялся, то не поймешь, откуда и куда он идет.

Кровь я сдавала раз пятнадцать, что, конечно, отразилось на венах. Зато маме привезла американское сало и похвастала, что оно лучше нашего. Ой, как мама испугалась. Она сказала: «Что ты несешь! Если нас услышали, то будь уверена, ты отсюда не выйдешь. Здесь в лагере сидит человек, который получил десять лет за то, что похвалил американскую упаковку». К счастью, мою похвалу заморскому салу никто не услышал. Мама в тот мой приезд подарила мне белую кофточку с синей вышивкой, которую умудрилась пошить сама или с кем-то из лагерных мастериц. Уж как я горевала, когда собака, которую мне оставили на время, разодрала ее на ленточки.

Когда вы навещали маму в последний раз, она была еще в лагере или уже на поселении?

В тридцать восьмом году маме дали восемь лет, потом один год сбавили, всего семь лет. В последний мой приезд, в конце войны или уже послевоенный, она была на поселении, жила рядом с лагерем, но считалась ли вольной, не скажу. Особой разницы нет, оттуда все равно не убежишь, вокруг леса огромные, в лесах волки и прочая живность. Я вам говорила, какие там грибы? Недалеко от лагеря в осиновой рощице было настоящее царство подосиновиков, их никто не собирал. А благородных белых грибов было столько, что я просто шла на край леса с большой кастрюлей и наполняла ее, не сдвигаясь с места. Я такого изобилия в жизни не видела! И если бы заключенным, умиравшим от недоедания, позволили собирать грибы, то можно было бы прокормить не только этот лагерь.

Об «уплотнении», милиционере и научной карьере

Аркадий Яковлевич, знаете, что я вам скажу. Не всегда я настроена печально, пессимистично и т. д. Хотела бы рассказывать вам только о веселом. Но сейчас – давайте, как есть. Потому что, если нарочно вызывать что-то веселое в памяти, может и не получиться.

Согласен. У меня абсолютно нет заданности.

Вернулась я в Ленинград в сорок четвертом. Мне двадцать лет, помните такой советский фильм? Сначала приехала к тетке, на Каменный остров, в надежде хотя бы временно у нее поселиться. Мне там разрешили пожить пару недель или чуть больше и попросили поискать другое место.

Я начала думать об устройстве в общежитие Первого мединститута, но тут моя другая тетка, которая жила на улице Белинского, – с ней, в принципе, я больше общалась, когда была в детском доме, – сказала, что ее «уплотняют», забирают одну комнату. Испугавшись, она предложила мне пожить у нее. Ну а так как покушались на четырнадцатиметровую комнату, она мне отвела шестиметровую, да еще проходную. Прожила я там несколько лет, скажу так, по-спартански: кровать, стул и тумбочка около окошка, на которую можно положить книгу. Квартира темная, незавидная, но в тот период большинству было несладко. С восстановлением Ленинграда начали набирать иногородних строителей, рабочих на заводы. И вот тут появилась масса жилищных проблем, в том числе с уплотнением.

Гроссман в романе «Жизнь и судьба» пишет о том, как менялся облик ленинградцев с притоком иногородних, выходцев из деревни. Лица стали более размытыми, глаза блеклыми, город терял интеллигентность. Личности сливались в общую массу.

У меня не было ощущения, что этот приток свежих сил не на пользу облику города. Все-таки Ленинград что-то делает с приезжими. Постепенно они попадают под влияние архитектуры, музеев, театров и коренных горожан. Тогда, в 1944-м, меня другое поразило. Если встать на Аничковом мосту и посмотреть вперед на Адмиралтейство, то можно было увидеть человек пять-десять, не больше. Народу на Невском практически не было. Потом стали появляться люди, им давали какое-то жилье. Сейчас Ленинград совсем не тот, что был до войны. Для меня он делится на исторический центр и «Черемушки». И как раз в новых районах оказалось много коренных ленинградцев, потому что они жили хуже всех, их расселяли – и лишили архитектуры. Есть в мире города, в частности Амстердам, Париж, где очень бережно относятся к архитектуре, даже на окраинах. Жалко, у нас не так.

Понятно, что когда людям негде было жить, строили дешево и сердито, но мы на этом не выиграли. Технологию переделали, построили неудобные, недолговечные здания, которые – и не Ленинград вовсе. И хорошо, что сейчас отношение к архитектуре меняется. Вот рядом с нами построили удивительно красивый дом, правда?

На углу Бармалеева и Большой Пушкарской? Рад, что он добавляет вам оптимизма. Но вот вы вернулись в родной город. Были же светлые моменты?

Светлые моменты, конечно, были. Я была молода. Раз уж вы меня подталкиваете к этому признанию, я влюблялась. Хотя не очень-то это подправляло мою жизнь. В иные периоды я и сама не знала, как выживаю, особенно в Иванове, в те два года во время войны.

После войны я до потери сознания влюбилась во Всеволода Ивановича. Даже не думала, что на такое чувство способна.

А как вы познакомились?

Я, аспирантка, слушала лекции по физиологии в Военно-медицинской академии, повышала свой уровень образования, а Всеволод Иванович был в ординатуре. Он ассистировал иногда на лекциях. Высокий, правда, уже и тогда чуть сутулый блондин, с большими голубыми глазами (голубизна с годами исчезла) и с такими пушистыми пшеничными ресницами. Очень способный, живой, веселый и на хорошем счету в академии. Надо сказать, что на тех лекциях возникало повышенное внимание к молодой женщине в обществе большого количества мужчин. Кто-то из слушателей обращался ко мне за разрешением проводить, потом выяснялось, что он хотел бы меня провожать не только с лекции. Но меня это не сильно вдохновляло. Вот Всеволод Иванович мне очень понравился. И я, уж не знаю чем, тоже ему понравилась – судя по тому, что мы поженились.

Он совершал поступки, которые меня и удивляли, и покоряли. Например, он делает доклад в Военно-медицинской академии. Я гуляю на Марсовом поле и жду его, чтобы погулять вместе. Прибегает довольно рано и говорит очень спокойно, что доклад он сделал, а с обсуждения ушел, чтобы поскорее встретиться со мной. Сперва я решила, что он немножко фантазирует – как-то очень уж дерзко с его стороны это выглядело. Но оказалось правдой: его вызывали к начальству академии для объяснений. А он так и ответил, что предпочел пойти на свидание.

Еще один необычный поступок. Мы шли по Невскому, в музей или в театр. Заливается соловьем милиционер. Свистит на каждого, вероятно, показывает власть над толпой. И вдруг Всеволод Иванович кидается к нему и требует, чтобы он прекратил издеваться над людьми. Милиционер недолго думая хватает Всеволода Ивановича и тащит в комендатуру. Я очень перепугалась, что больше его не увижу. Времена-то были серьезные: сорок седьмой – сорок восьмой годы. Запросто можно было из той комендатуры угодить на Магадан. Ну, слава богу, пронесло.

Мы поженились. Не скажу, удачным было это решение или нет, поскольку жилось нам очень сложно. Он перебрался ко мне из своей съемной комнатушки. Тогда, понимаете, даже маленький кусочек площади был большой ценностью. В конце концов тетка нам отдала четырнадцатиметровую комнату, скоро появился ребенок… Но я никого в жизни так не любила, как Всеволода Ивановича. Хотя жить с ним было трудновато, у него характер, видите какой: мог крикнуть на милиционера… Я от него через двадцать пять лет ушла. Это оказалось наилучшим выходом для многих. Возможно, и для меня… Но навсегда сохраню к нему самое хорошее отношение. Вот сейчас Иван Ильич умер, Всеволод Иванович жив. Он снова женился, он в Москве, но, когда приезжает в Питер, мы встречаемся как друзья.

Помните, вы рассказывали один из снов. Вас тяжело, мучительно преследует некий человек. А потом вы видите – сначала во сне – девушку, которую все считали погибшей…

Это было до Всеволода Ивановича.

Вы сказали: влюбилась. Это была первая любовь?

Нет, влюблялась и раньше. В детском доме был один латыш: не то воспитатель, не то пионервожатый. По-моему, он сам вырос в этом детском доме, и большинство девочек им интересовались. Очень статный, молчаливый – такой типичный скандинав. И за этой молчаливостью мы, уже подросшие девицы лет по пятнадцать-шестнадцать, видели большой ум и интеллект.

Были основания?

Потому что он так себя вел. Мог взять паузу в середине разговора. Довольно картинно играл на наших глазах в бильярд со своим приятелем. Но мне он нравился. Незадолго до войны мы с ним пошли вечером в кино, в кинотеатр «Гигант», пешком от Стремянной – это, как теперь говорят, неслабо. Там шел американский фильм «Песня о любви» с Яном Кепурой, очень хорошим польским тенором. Возвращались ночью, все было романтично. А потом наступила блокадная зима, я его редко видела, он ушел из детского дома, где-то работал. По-моему, завел серьезный роман с женщиной – чему удивляться, он был уже взрослый, а я девчонка. Но так случилось, что в войну он приехал в Иваново в составе подразделения латышских стрелков, и наши дружеские отношения возобновились. Хотя совместных планов мы не строили… Между прочим, планы тогда строили если не все, то процентов восемьдесят-девяносто. Люди реально назначали свидания «в шесть часов вечера после войны». Неважно, в Москве на Красной площади, в Ленинграде на Дворцовой или где-то еще. Потом он ушел на фронт, знаю, что остался жив, вернулся в Ригу. По крайней мере, это был человек моего круга, нас многое связывало. Попытки познакомиться на улице я всегда решительно отвергала.

Видите, я сегодня вам невесело и плохо рассказываю, могла бы веселее и интереснее.

Это с ним вы стояли в подворотне во время бомбежки?

С ним. Думаю, как раз после этого я от него отдалилась, и он, наверное, нашел более родственную душу. Он рассказывал про одну женщину – была профессия такая «хлеборезка», что они вместе работают, что она красива и все лучшее на себя надевает, выходя из дома. Кстати, многие так делали: почти все хорошее, что было, надевалось на себя – особенно в прохладную погоду. Потому что можно было и не вернуться домой… Да, он стоял и дрожал, а Всеволод Иванович меня покорил тем, что не побоялся осадить милиционера. И вообще вел себя довольно храбро, разве что к своему академическому начальству относился уважительно – все-таки это профессура, обремененная всякими военными званиями и возможностью повлиять на научную карьеру. Его судьба сложилась иначе, чем моя. У него не было позади этого груза репрессий родных, и жилось ему, наверное, проще.

Подпускали вы близко к душе друга или задушевную подругу, с которой делились тайнами?

В школе у меня была такая подруга. Потом мы с ней надолго расстались, совсем недавно встретились, но прежнего доверия не возникло. После войны на протяжении двух с лишним десятилетий я общалась с одной москвичкой. Она работала в министерстве, сначала встречались по делам, потом и по дружбе, всегда с теплотой и взаимной отдачей. Я могла с ней делиться достаточно откровенно, и эта женщина, как ни странно, сыграла важную роль в том, что я вторично вышла замуж. Но она умерла сравнительно рано, в пятьдесят четыре года – рак в невероятно запущенной стадии, выявленный при диспансеризации. Вспоминаю эпопею, связанную с ее лечением, мои попытки ей помочь. Увы…

А в последние декады жизни у меня с Раисой Васильевной сложились такие отношения, что я могу ей рассказывать ну даже мелочи сиюминутные. У нас с ней редкая совместимость, мы не раздражаем друг друга. Когда надо, она мне помогает, когда у нее свои дела и я остаюсь одна – прекрасно. Мне надо непременно посидеть позаниматься, я только перед сном в постели себе разрешаю немного беллетристики.

Ценю вашу откровенность!

Я никогда не была скрытной. Если появлялись друзья, просто люди, с которыми мне хорошо, – воспринимала это как подарок судьбы. Ко мне не подходит слово «самодостаточная», но мне не скучно наедине с собой, я не стремлюсь оказаться в обществе. Как раз в этом мы не сходились с Татьяной Георгиевной, она была двадцать пять лет женой Святослава, согласитесь, это срок. Она признавалась, что не терпит одиночества, что должна быть обязательно с кем-то, при ком-то, тогда ей комфортно. Я всегда этому поражалась.

Мое лучшее время – когда, став руководителем подразделения в ИЭМ, я обросла народом, появились сотрудники, ученики. Не компания, где я вроде заводилы, – как вы, возможно, хотите видеть, этого никогда не было, а вот команда по совместной реализации идей.

В неполные тридцать лет – довольно рано для моей специальности (для математика, может быть, это не очень рано) у меня возникло твердое желание реализовать свои идеи в науке. И через какое-то время желание совпало с возможностями. Помогла неожиданная поездка в Англию.

По-моему, я сегодня много вам наговорила…

Нет, кассета еще не кончилась.

Перед Англией я хотел уточнить: когда мама вернулась, вы вместе жили?

Маме ведь не разрешили вернуться в Ленинград. У нее было ограничение по столицам. То есть она не могла жить в Москве или в Ленинграде, а посерединке могла. Вот она и жила в Бологом с моей сестрой, заведовала терапевтическим отделением больницы. Так как больница была железнодорожная, она могла бесплатно ездить к нам – и она ездила, вместе с Эвридикой и собакой Динкой. Я с мамой фактически жила, только когда она тяжело болела.

А ваш брат?

Андрей тоже жил в Ленинграде, но не с матерью. Правда, однажды он с ней неделю жил, когда у меня делали ремонт. Каждый день мне звонил и спрашивал, как идет ремонт, когда закончится. Потому что мама ему говорила: «Ты не волнуйся, сыночек, мама старенькая, всякое может случиться…» Мама, царствие ей небесное, любила попугать, я уже привыкла к этому, Андрей – нет, а с непривычки это тяжко.

У вас была дилемма: семья или наука? Например, после рождения сына…

Огромную положительную роль в том, что я осталась в науке, сыграл Всеволод Иванович. Это его бесспорный плюс. После рождения Святослава были моменты, когда порядочная мать должна бы науку бросить и заниматься только сыном. Особенно когда он заболевал. Скажем, у него болело ухо. А Всеволод Иванович, зная, что у меня подходят сроки представления диссертации, не пускал меня к нему: «Напишешь страницу, я напечатаю – тогда пойдешь». Святослав заливался, орал. Я вовсю ревела и с отчаянием писала, потому что главнее Всеволода Ивановича никого в квартире не было, апеллировать не к кому, физически он был сильнее меня, просто заставлял: «Сиди, пиши». А потом я втянулась. Выяснилось, что могу уделять Святославу меньше внимания, чем следует, но все-таки успевать на два фронта.

У меня намечалась поездка на конференцию в Гагры (были такие «Гагрские беседы» – в течение десяти-двенадцати дней биологи и физиологи собирались узким кругом и обсуждали свои проблемы). Участие в них считалось престижным и трудным – люди старались выявить недостатки в работах друг друга. Мне это не очень нравилось, я всегда стремилась найти позитивное в любой работе. И вот в канун отъезда я увидела, что у моего сына под кожей появилась опухоль. Вы представляете, как он мне дорог, у меня единственный сын, я врач и понимаю цену жизни. Все дни в Гаграх я жила с ощущением, что происходит что-то страшное. Но что – не понимала, словно отключилась. И только по возвращении домой, когда Святослав показал эту опухоль, которая очень прилично выросла, меня, что называется, пробило. Ночь напролет не спала, наутро повезла сына в онкологическую клинику. Вскоре в военном госпитале ему сделали удачную операцию…

Я как-то спросила Святослава, что бы он предпочел: меня как заботливую мамашу рядом с ним в первые годы его жизни или такую, как тогда и как сейчас. Он ответил: такую, как тогда и как сейчас. Не потому, что я смогла дать ему больше в плане развития интеллекта – он бы и сам развился, вы ведь знаете, насколько он способный. Но, может быть, я смогла привить ему самостоятельность. Конечно, идеально было бы раздвоиться, нянчить ребенка и одновременно заниматься наукой. Но куда мне до Юлия Цезаря.

Как Всеволод Иванович относился к вашему стремительному прогрессу в науке? Была ли ревность, пусть даже подавляемая?

Отдам ему справедливость: нет, даже в те периоды, когда у нас бывали сложные отношения, – потому что жизнь в одной комнате, с ребенком, с домработницей, она ведь сложная. Мы оба занимались. Он шел в науке очень хорошо, но у него докторская была по закрытой тематике, поэтому «навынос» его меньше было видно, чем меня. Потом эта моя поездка в Англию, после которой я стала настойчиво продвигать новые идеи… У него были недостатки, с которыми мириться в семье очень трудно. Но в смысле науки он всегда поощрял мое продвижение и очень гордился моими успехами – когда они были.

В туманном Альбионе. Джузеппе Пампильоне, Грей Уолтер и «чешская шпионка»

Как вообще случилось, что вы попали в Англию?

Я работала в Нейрохирургическом институте имени Поленова, весной пятьдесят девятого года защитила докторскую диссертацию[10]. Потом ее долго мурыжили, не потому, что кто-то выступал против, просто тогда было модно тянуть с утверждением. В это время наш институт получил приглашение на поездку в Англию для двух человек по линии Всемирной организации здравоохранения. Оформляли меня и секретаря парторганизации, заведующую детским нейрохирургическим отделением профессора Земскую.

Вас как-то отбирали?

Тогда не было конкурсного отбора, поэтому директор выбирал из тех, кого вероятнее утвердят наверху. Я была молодым перспективным ученым, наша маленькая группа хорошо шла по науке: много публиковались, заявляли свои доклады на конгрессы, у нас, как сейчас говорят, был высокий рейтинг. А Земская считалась хорошим нейрохирургом и политически надежной личностью, все-таки парторг. Но оформление – процесс не быстрый, у нее все шло гладко, а у меня – не поймешь как. То мне говорили, что поедете, то – не поедете. На мне еще плотно лежала вот эта тень …

Родителей?

Даже не родителей, а звания – дочь врагов народа. Теперь оно почти почетное, а тогда было еще не так. Наступил шестидесятый год, нейрохирург Земская уехала в Англию. А со мной продолжались сложности: секретарь райкома, приятная женщина, объясняла, что пытается мне помочь, но не все от нее зависит, за меня просил тогдашний директор института академик АМН Шамов. Явно что-то мешало.

Какую-то официальную причину выдвигали?

Официальную не выдвигали, но люди, которые ко мне хорошо относились, намекали на ту самую причину. Пока не случилась история, которую я записываю в человеческий актив. Меня пригласил на прогулку по городу сотрудник КГБ Николай Никанорович. Человек немногим старше меня, разговаривал со мной почти по-родственному. Я жила на Выборгской стороне, мы туда шли пешком, в сквере присели на скамейку. Он сказал, что готов за меня поручиться, но у него две дочери и не бог весть какая карьера, и если я его подведу – а как можно подвести: остаться там или выступить с антисоветским заявлением, – то ему головы не сносить. Я была потрясена, что в КГБ у меня может быть заступник, и обещала оправдать его доверие. А дальше все закрутилось. Меня вызвали в Москву на собеседование в ЦК, надо бы радоваться, но, кажется, у меня был мрачный вид. Просто устала от неопределенности. Давали рекомендации, как себя вести, как одеваться, видимо, не слишком удачные. Например, приехала в Англию почти одновременно со мной делегация Института марксизма-ленинизма, все женщины в черных или темно-синих костюмах полумужского покроя и белых блузках. И на случай дождя у всех были плащи-болоньи. Так что на фоне английской публики они заметно выделялись. Не в лучшую сторону.

На какой срок была рассчитана поездка?

На четыре месяца, от которых после всех согласований осталось три. Наше посольство в Англии не слишком-то со мной церемонилось. Его сотрудники, зная, когда я прилетаю, в аэропорту не встретили. Я понятия не имела, куда деваться. Адресов никаких нет, позвонить некому и не на что. Считалось, что поскольку ВОЗ нас пригласила, она и должна за нас платить. Сейчас бы, понятно, я шум подняла, а тогда такие мы были законопослушные, что я терпеливо ждала четыре или пять часов. Дождалась. И меня уже ночью привезли в «Принс-отель», вероятно, потому, что он недалеко от нашего посольства. Передали небольшую сумму на первые пять дней от Всемирной организации здравоохранения.

Отель был для меня дороговат, но, к счастью, я там не задержалась. Уже первая (и единственная) ночь в нем стала откровением. На кровати в довольно большом и чистом номере был не пододеяльник конвертом, а две простыни. На верхней лежало штук шесть тонких, шерстяных, вязаных, в том числе рваных одеял бежевого цвета. Я подумала: боже, куда меня привезли, здесь даже одеяла в дырочках. Как потом выяснилось, англичане безумно берегут эти старые верблюжьи одеяла. Они действительно тонкие, рваные, но невероятно легкие и теплые, поэтому, когда забираешься в такую постель, забываешь обо всем на свете.

На следующее утро принесли завтрак, и я впервые увидела грейпфрут, точнее, половинку грейпфрута, причем не сильно зрелого. Попробовала выдавить из него сок, довольно кислый, и отодвинула. Потом уже научилась очень лихо пользоваться специальными ложечками для грейпфрутов и узнала, что это не помесь лимона с апельсином, а несколько иной фрукт.

После завтрака отправилась в посольство, куда должны были привезти мой багаж. Меня соединили с представителем ВОЗ, которая сообщила, что, хотя время моего пребывания в Англии сократилось, в программе остаются Лондон, Эдинбург, Бристоль, Оксфорд и снова Лондон. После чего меня переселили. На Кенсингтон-стрит был дом или часть дома, принадлежащая посольству, и меня устроили в одну из его полуподвальных комнат. Рядом уже обитала упомянутая Земская, которая, кажется, не была в восторге от моего подселения. После «Принс-отеля» здесь было гораздо хуже, но на треть дешевле, то есть мы могли что-то купить из еды.

На сувениры хватало?

О сувенирах тогда и не думала. Среди командированных за границу ходила шутка: «Один сувенир я съел на завтрак, другой – на ужин».

Я уже вам говорила, что в научном отношении эта поездка была для меня событием. Не столько в том плане, что я увидела многое, чего не знала. Кое-что новое увидела. Но главное – я поняла наше место в международной науке. Оценила наши достижения с учетом того, что делалось в Англии по электрофизиологическому исследованию головного мозга человека.

Сначала я пришла в лабораторию национального госпиталя на Квин-сквер. Огромное здание с множеством отделений, на первом этаже электрофизиологическое. Там занимались в основном клинической электроэнцефалографией. Я смотрела, как они накладывают электроды, как записывают показания аппаратуры. Записывали молоденькие девушки, которым за это очень мало платили, меньше прожиточного минимума в Англии. Поэтому в лаборантки шли, как правило, выпускницы школ. Профессор, заведующий лабораторией, не утруждал себя великой наукой – ее там и не было. Он был сибаритом и, похоже, высокого о себе мнения. Когда я пыталась у него что-то спросить, отвечал по минимуму. Но дело было еще в моем несовершенном знании английского языка. О языках поговорим отдельно, ладно?

Через две недели меня охватила тоска. В лаборатории учиться особо нечему, никто мной не занимается, как мы раньше с иностранцами носились. Но в какой-то момент, именно благодаря этому, я научилась чувствовать себя свободной! Я была предоставлена самой себе и – не знаю, следили за мной или нет, – могла вдоволь гулять по Лондону. Я ведь впервые была в капиталистической стране, смотрела и удивлялась.

И тут мне несказанно повезло перебраться почти в соседнее здание, за углом, на Грейт-Ормонд-стрит – в госпиталь для детей. Отделением клинической нейрофизиологии там заведовал Джузеппе Пампильоне, англичанин итальянского происхождения. Он начал с подробных расспросов обо мне, моем образовании и регалиях. Не поверил, что я доктор наук, – то ли молода ему показалась, то ли говорила неуверенно, – и попросил: «Напишите это». До сих пор помню, как мои руки дрожали, когда я писала это. Хотя я же защитилась, и очень здорово защитилась. И оппоненты были у меня злые, серьезные.

На завтра у них было назначено заседание, на которое съезжались специалисты со всей Англии, и Пампильоне предложил мне выступить: мол, нам полезно послушать, как русские коллеги живут и работают. Диссертация моя была по диагностике опухолей мозга, естественно, нашла что рассказать. Но я себя неловко чувствовала – знаете почему? Я всегда стараюсь иметь хороших портних. И для выступления надела модное, но более-менее строгое платье. И в голове вертелось: летний день, все женщины в платьях с коротким рукавом и с открытой шеей, а ты так невпопад одета. Деловым английским я лучше владела, чем разговорным, они оценили мое выступление, и отношение ко мне разительно изменилось. Чужие люди превратились в хороших знакомых. Меня попросили на следующий день подробнее рассказать о травмах мозга, которыми я тоже занималась. И к своему рассказу я принесла торт. Вообще ужасно дешевые в Англии в шестидесятом году были торты. Я хотела купить подороже и повкуснее, но оказалось, что все, даже самые хорошие торты стоят полфунта.

По правилам английских лабораторий на работу приходишь к девяти часам, в одиннадцать часов – кофе с одним печеньицем, на подносе – сколько хотите, но берут по одному. Причем некоторые девушки не брали печеньиц специально, чтобы побольше досталось технику, у которого зарплата была еще ниже, чем у них. В час дня ланч, тут было по-разному в разных местах, где-то нам самим приходилось платить. Наконец в четыре часа чай, и к нему я приурочила торт. Это еще больше растопило сердца практичных английских девушек.

Потом меня позвали на лаборантские экзамены, тоже поучительные. Девушки в целом хорошо отвечали, члены комиссии их похваливали. Мы в аналогичной ситуации говорили бы гостю: смотрите, какие у нас кадры, у нас и пятилетка в четыре года, и все прочее в ажуре. Там было по-другому: они как бы немножко над собой посмеивались, с такими вот девочками приходится работать, а что делать, других нет. Но если вы примете это за чистую монету, то попадете впросак. Некоторые наши стажеры писали в отчетах, что англичане не очень довольны своей жизнью… Ничего подобного, они, прямо скажем, неплохую жизнь себе устроили.

Пампильоне пригласил меня и Земскую, она стажировалась в нейрохирургии того же госпиталя, к себе домой. Для нас это была запретная зона. В посольстве посоветовали отказаться от приглашения, сославшись на то, что нам некогда.

Но Пампильоне проявил настойчивость. Он говорит: назовите любое удобное время. Посреди рабочего дня посадил нас в автомобиль и привез в свой домик на ланч. У него было двое детей: один школьник, второй младенец трех недель от роду. Малыш был в памперсах – мы таких штанишек еще не видели. Первое, что сделала мать, – сунула его нам в руки, сказав, что пойдет накрывать на стол. Ой-ой-ой. Я даже представить себе не могла, что малознакомому человеку можно дать своего младенца. Бедный ребенок искричался. Когда мы намаялись с ним, жена Пампильоне (она была Салли, но он ее звал Сара на итальянский манер, а она его – Беп) сказала: да положите вы его на пол. Даже Пампильоне заметил, что итальянцы и русские к детям относятся трепетно, чего не скажешь об англичанах. Дальше Салли-Сара выкатила колясочку с малышом в сад, хотя накрапывал летний тепленький дождик, со словами «пусть привыкает к английской погоде». Женщина она была чудесная, в дальнейшем мы с ней и ее мужем встречались и подружились семьями. Они любили друг друга, но были очень разные. Она была не просто англичанкой, а абсолютно типичной англичанкой. Но с годами совместной жизни стала меняться в итальянскую и даже немножко в русскую сторону.

Мы разместились в большой комнате, которая была и столовой и кухней, что очень удобно, рядом, на плите, жарилось мясо, Салли готовила салат, всё у нас на глазах. Так, словно это был фильм о ланче, а не только ланч. Мы ели, сколько хотели, и нам подкладывали, пили кофе и нам подливали. Потом нас отвезли на работу. Салли работала в той же лаборатории, где Беп был заведующим. Она была такой же лаборанточкой, как и все, но более красивая, высокая, статная. С тех пор, бывая в Англии, я всегда заезжала в лабораторию к Пампильоне.

Фактически этот человек перевернул ваше отношение и к Англии, а не только к этой лаборатории?

Во всяком случае, он для меня сделал приемлемым существование в Англии. У меня пропал страх перед следующей лабораторией.

И вам уже не хотелось домой?

Дома я оставила Святослава с моей мамой и немножко нервничала. Но мне важно было посмотреть и другие лаборатории, и заодно другие города. Каждый вечер я гуляла допоздна. Лондон изучила почти так же хорошо, как Ленинград. Я любила разглядывать реку, освещенные и темные дома. Почему-то ночную географию я представляла лучше, чем дневную. Днем отвлекали люди. Посмотрела и самый знаменитый фильм Хичкока «Психо». Я еще не знала, что есть такие специальные фильмы ужасов. Представляла, что если фильм ужасов, то это какие-нибудь публичные пытки и казни. Ощущение ужаса после просмотра длилось достаточно долго. Тем не менее я все-таки отправилась назад пешком…

Об английских открытиях: первый грейпфрут, первый Хичкок, что-то еще первое было?

Первый английский поезд. Мы с Земской ехали поездом до Эдинбурга. Во время поездки, которая длилась девять часов, пришлось посетить вагон-ресторан, но это оказалось недорого. Поездка в целом была неутомительной. Хорошие купе, мягкие, чистые. За окном удивительная английская зелень всех оттенков. И такая идиллическая природа: луга, коровки, овечки гуляют.

Мне очень понравился Лондон, по красоте он не уступает Парижу. Но Эдинбург! Это нечто совсем другое. Если в Лондоне старинные здания, темные от пыли веков (потом их начали отчищать), то здесь я увидела единственную невероятно красивую улицу – Принсес-стрит, которая была улицей только с одной стороны: большие дома, витрины магазинов, а с другой – вид, от которого я обомлела. Спускающийся вниз ров, дальше он поднимается, переходя в холмы, и в перспективе рыцарские замки в окружении огней. Еще достопримечательность Эдинбурга – мост. Два человека наняты его красить, каждый идет со своей стороны. И вся их жизнь заключается в этом занятии. Но больше всего меня потрясли музеи. Один – современного искусства, и второй – Национальная галерея Шотландии. Там удивительный Гойя, там, по-моему, три «Мадонны» Рафаэля. Там самый лучший Гейнсборо, которого я когда-либо видела. Потом я смотрела его в Лондоне в Тейт-гэллери, но уже как дополнение к Эдинбургу. И, боже мой, там я увидела картину Рубенса «Пир Ирода», которая меня впечатлила психологизмом, неожиданным для этого мастера изображения очень красивых телес.

Вы только не смейтесь, Эдинбург запомнился и своим общепитом. Популярных сейчас Макдоналдсов еще не было. Кстати, я ни разу не была в наших Макдоналдсах, даже не знаю, как они выглядят изнутри. А нам в течение дня необходимо было подкрепиться. В Эдинбурге с этим было даже лучше, чем в Лондоне: вы могли заказать булку с большой вкусной котлетой и чашку настоящего бульона. Все это за копейки. Могли повторить, и тогда наедались на целый день. Я до сих пор помню вкус этих бульонов, явно не из бульонных кубиков!

Ну а завтракали, естественно, в отеле. Нам всегда снимали что-нибудь дешевенькое, где за душ приходилось опускать монетки, за обогрев комнаты (лето было холодное) тоже. Так что с монетками приходилось расставаться.

А в научном плане польза от Эдинбурга была?

Мне там немножечко удалось поднабраться знаний по мышечной физиологии. Хорошая лаборатория, очень чистые госпитали, но ничего сногсшибательного. Хотя честно отбывала все рабочее время, от девяти до шести. Иначе возможны были всякие рапорта, неприятности по линии ВОЗ.

Наталья Петровна, а где произошел исторический разговор двух буфетчиц?

Это мы с вами еще не доехали до Бристоля. Следующей остановкой после Эдинбурга был как раз Бристоль. И Бристоль стоит рассказа. Бристоль я очень ждала. Потому что научным руководителем тамошнего нейрофизиологического института был Грей Уолтер, мировая величина. В пятьдесят восьмом году он участвовал в коллоквиуме по высшей нервной деятельности, который проходил в Москве и частично Ленинграде. Я его видела и слушала. Он был невероятно экстравагантен, например, пробираясь к своему месту, прыгнул через стул. Казалось, мог бы одеться получше, как-никак иностранец, но так было задумано. Иногда, выступая с докладом, появлялся во фраке с бабочкой, что называл «нарядом принца», и держался соответственно.

У него был красивый голос, этим он тоже умело пользовался, знал уйму иностранных языков. По национальности был сложной смесью: отец – немец, мать – француженка, родился в Америке, а считал себя англичанином, хотя на типичного англичанина не был похож. Вот если вы спрашиваете о влюбленностях, не влюбиться в него было невозможно. В институте Грей Уолтер был предметом общей влюбленности и пользовался этим. Но с ним было все равно очень интересно.

И вы влюбились?

Конечно, и я. Чуть-чуть – ничего особенного за две недели не случилось. Могу вам показать картинки, где мы с ним рядом. Когда он фотографировался с женщиной, делал вид, что пожирает ее глазами. Ну пожирал, и нормально, никого же не съел. У него была не совсем обычная лаборатория. Скажем, ползала по полу… кибернетическая черепаха, которая могла реагировать на свет, поворачиваться на звуковые сигналы и так далее.

Вот видите, чувствовала себя плохо эту недельку, стенокардия, и начинаю забывать простые слова. Кибернетическая черепаха…

Вы прекрасно рассказываете тем не менее.

Он регистрировал не только электроэнцефалограмму мозга, как в большинстве лабораторий, а практически все показатели: и парциальное напряжение кислорода, показывающее интенсивность работы нейронов, и сверхмедленные процессы… Я живьем увидела то, к чему сама стремилась. В итоге у нас получилось больше мозговых процессов записывать, и уже люди из института Грея Уолтера приезжали в Ленинград учиться нашим методикам. Был у него такой инженер Купер, который считал, что определенные диапазоны медленных процессов невозможно зарегистрировать, но мы показали, как это делается на золотых электродах, в чем он удостоверился.

На золотых?!

Да, мы начали и продолжаем работать с чисто золотыми электродами, тончайшими нитями. Грей Уолтер был новатором в своей области. Скажем, он еще в тридцатые годы впервые описал возможность по электроэнцефалограмме диагностировать очаговое поражение мозга, в частности, опухоли. Грей Уолтер установил наличие медленных волн ЭЭГ в окрестности опухоли, что в то время было практически единственным способом определить локализацию опухоли. Он же в пятидесятых годах показал, что медленные волны – это не только показатель наличия патологического очага, но и защита клеток мозга в этом очаге и рядом с ним. Потом мы подтвердили этот вывод. Он установил, что так называемые тета-волны, в том числе у детей, – это коррелляты их капризов и, обобщенно, эмоций.

Чего он только не находил в электроэнцефалограмме! Когда он наохотился записывать разные состояния мозга, то помещал испытуемых в соседней комнате, к ним никто не входил, чтобы не создавать помехи и не отвлекать на посторонние события. Он открыл феномен Е-волны (expectancy wave). Это возникновение медленного потенциала в лобных отделах мозга в ходе условно-рефлекторной деятельности человека, когда за двумя сигналами, определенными по времени, следует биологически значимое подкрепление.

Вы знали об этих его работах, когда приехали в Бристоль?

Я знала то, что касается Е-волны, эмоций и опухолей, эти направления у нас развивались. И своими глазами увидела, что он регистрирует почти всё на свете. В Бристоле я проглотила его книжку «Живой мозг», появившуюся как раз в конце 1950-х. Если сейчас моих аспирантов не заставить прочитать «Живой мозг», а экземпляр с дарственной надписью Грея Уолтера мне не вернут – не потому, что захотели присвоить, а скорее, где-то затеряли, то раньше эта книга была бестселлером. Ее перевели сразу практически на все языки.

Вы наконец погрузились в настоящую научную среду.

Научная среда бывает рутинной, а здесь был полет фантазии, естественно, ограниченный фактами, и творческая обстановка. Хотя этот институт, по сравнению с другими, был нищим, формально им руководил некий математик, который не жаловал физиологические исследования, а львиную долю денег брал на свои. Физиологи долго терпели, потом выгнали этого математика и образовали… Сначала я понять не могла, что они образовали, поскольку они мне по-русски с ужасным прононсом говорили «колхоз».

И там, в Бристоле…

Подождите. Там еще был топоскоп, прибор, позволяющий регистрировать биопотенциалы множества точек мозга при большом количестве наложенных электродов. Его аналог, сделанный Ливановым[11], был и у нас в стране – электроэнцефалоскоп, я представляла его возможности. Англичане первое время смотрели на меня как на девочку наивную, мало что знавшую и умевшую. С этим топоскопом я попросила разрешения поработать. И Грей Уолтер разрешил, он в этом плане был абсолютно не жадный. Мы в свое время, пока все не стали выведывать секреты друг у друга, тоже давали иностранцам попользоваться нашим блоком аппаратуры. Я сделала маленькую работу с помощью топоскопа и, вернувшись домой, с согласия Грея Уолтера, опубликовала ее в «Физиологическом журнале».

И там, в Бристоле, произошел тот подслушанный вами разговор буфетчиц.

Совершенно верно. Второе по значимости событие (шучу) – приезд нашей делегации во главе с Анохиным[12]. Но сначала она посетила выставку электрофизиологической аппаратуры в Лондоне. Я тоже ездила из Бристоля в Лондон на нее посмотреть. И вот один из членов советской делегации, профессор с Украины Бабский, не отвечает на мое приветствие и прячется от меня, хотя мы хорошо знакомы. Наконец я его настигла и поздоровалась. В ответ он закричал, что с изменниками Родины не разговаривает. Он был убежден, что раз я здесь, значит, в Англию сбежала.

В Бристоле Грей Уолтер принимал эту делегацию по высшему разряду, как его в пятьдесят восьмом году в Союзе принимали. Он устроил банкет в институте, на котором Анохин очень хорошо представил меня и мои работы. После чего сотрудники лаборатории прониклись ко мне уважением.

Профессор Бабский наверняка был потрясен.

Скорее, ему было неловко. Тогда Анохин мне оказал неоценимую услугу. На следующий день меня попросили подробнее рассказать о себе, о работах, проводившихся в Советском Союзе. В общем, я с великой пользой там стажировалась, чувствуя себя полноценным научным работником. Этот теоретический институт работал в связке с госпиталем, я увидела, как они вживляли электроды больным с тяжелейшими навязчивыми состояниями в белое вещество лобных долей мозга. Через эти электроды проводились прицельные (с точностью два-четыре миллиметра) воздействия на мозг: сначала поляризация, то есть угнетение критически важной точки, а при необходимости и ее отключение (лизис). Это был огромный шаг вперед по сравнению с принятым тогда методом лейкотомии.

Лейкотомия – это?..

Это подрезка белого вещества лобных долей, прерывание путей от подкорковых структур к коре лобных долей мозга, метод, который использовался при тяжелейших формах шизофрении. Лейкотомия не прижилась по двум причинам. Во-первых, она приводила к отрицательным результатам в том смысле, что человек становился неинициативен. Он мог не побриться, не поесть, если ему не скажут, он в принципе уже не являлся личностью. Кстати, португалец Эгаш Мониш, предложивший эту операцию, получил Нобелевскую премию, по-моему, в 1949 году, потому что тогда с шизофренией вообще было не справиться.

Это вот за подрезку?

Да, за лоботомию, то есть иссечение лобной доли и за эту подрезку. Во-вторых, уже появились сильные препараты типа аминазина, которые могли почти так же успокоить пациента, как и операция. Но осталась группа больных, которые не поддавались этим препаратам, и было жалко уродовать их психику такой массивной операцией. А Грей Уолтер с одним нейрохирургом предложили и использовали точечную лейкотомию. Вживляя электроды веером в мозг, они находили точку, неправильное функционирование которой вызывало болезнь, методом временного выключения какой-то зоны мозга. Выключив эту точку, добивались улучшения состояния больного. Я посмотрела все истории болезни их пациентов. Там были такие случаи, как навязчивое желание матери убить своего ребенка, неукротимая тяга к суициду… И так как у нас в стране тоже не было способов лечения ни навязчивых состояний, ни других тяжелых неврологических заболеваний, это пригодилось. Тогда, в пятидесятые-шестидесятые годы создавался прообраз сегодняшней неврологической службы, а сама она была создана в восьмидесятых-девяностых годах с применением компьютерной томографии. Я решила перенять методику вживленных электродов. Это легче сказать, чем сделать, возникает много методических вопросов, я настроилась плотно заняться их решением. Что в итоге из этого вышло, вы знаете – Институт мозга человека.

Грей Уолтер единожды пригласил меня в ресторан и единожды в свой дом, где познакомил с женой (это была его третья жена, безумно в него влюбленная и демонстрирующая это каждую минуту) и двумя сыновьями. Дом аккуратный, практичный, очень правильный. Меня удивило, что в его маленьком кабинете нет книжек. У нас считалось хорошим тоном устраивать огромные книжные полки по всей квартире. Такое впоследствии я видела только у немцев. Я спросила Грея Уолтера, где же его журналы, книги? Ну, говорит, «журналы большей частью на работе, а книги в подвале. Те, что мне нужны, покупаю либо выписываю, а поработав с ними, убираю». В дальнейшем я тоже старалась следовать этому принципу, избегая «лишних» книг.

Из Бристоля я переехала в Оксфорд, там была экспериментальная лаборатория, которая меня мало взволновала после праздника интеллекта в Бристоле.

Возвращение в Лондон запомнилось историей, в которую я чуть не влипла. Отнюдь не научной. Спутница-нейрохирург рассказывает мне, что одна из сотрудниц госпиталя хочет с ней подружиться, отпускает комплименты насчет ее внешности. Почему нет – в то время ей было сорок два года, вполне интересная женщина. Я ей так и говорю: «Шура, это нормально, они доброжелательные». «Вроде бы она славянка, скучает по своим», – предполагает Шура. Потом она сообщает, что та женщина ей яблоко сунула в сумку. Я спрашиваю: «Ты, случаем, не оставляешь документы в сумке?» (Нас учили этого не делать.) «Разумеется, нет». А через пару дней Шура приглашает меня погулять – на разговор. Оказалось, что ее вызвали в посольство и заявили: в госпитале, где вы (в смысле «мы») работаете, выявлена чешская шпионка, у которой есть родственник в Советском Союзе. Она уже написала в Союз, что завязывает отношения с кем-то из вас. «Я секретарь парторганизации, – продолжает Шура, – я всегда тебя защищу. Скажи, что это ты с ней контактируешь».

Естественно, я в шоке, я отказываюсь. «Если не хочешь, я сама скажу, что это ты», – настаивает она. «Шура, ты меня погубишь – тебе ничего не будет, а меня выпустили под честное слово. Получается, что я ослабила бдительность, подвела свою страну. Прошу, не делай этого!» – «Нет, так будет лучше для нас обеих».

Сутки я провела в тихом ужасе. А через сутки кое-что выяснилось. Эта чешка кому-то сказала или написала в письме, которое перехватили, что общается с русским нейрохирургом, обо мне там речи не было. Шуру заставили писать объяснительную записку, она мне ее зачитала. Жаль, текст не сохранился, напечатать бы, этот, с моей точки зрения, шедевр. Длинное-предлинное объяснение, как с самого начала она своим классовым чутьем советского человека поняла, что перед ней враг. И решила заманить его, расположить к себе, чтобы вывести на чистую воду. «Ну как?» – спросила она. «Я бы не смогла так сочинить. Думаешь, тебе поверят?» – «Конечно». И действительно все ей сошло с рук. Хотя, уверена, никакой шпионкой та женщина не была. У нее была родня в Союзе, ее тянуло пообщаться с русской коллегой, а у нас была дикая шпиономания. Я же вам рассказывала, как нас не пускали в гости к Пампильоне. И за нами все-таки следили…

Как же все эти три месяца я и четыре месяца нейрохирург провели среди соблазнов и опасностей Запада и вернулись на свои рабочие места? Наверное, помогло то, что еще не кончилась хрущевская оттепель. Иначе можно было прицепиться к самому факту, что мы там были.

Наверное, ваш поручитель больше всех был рад вашему возвращению?

Да, потом он приходил ко мне по разным личным вопросам и говорил, что подождет, сколько надо. Я отвечала: нет, вы у меня нисколько ждать не будете. Никогда я не плясала перед начальством, а уж перед кагэбэшниками особенно, а перед ним готова была, ну не знаю – ковер расстелить. Потому что благодаря этому человеку не только мир повидала, но и поняла, куда двигаться дальше в науке.

О номенклатуре, политесе и карьерной лестнице

После поездки в Англию ваша карьера пошла в гору?

Все получилось неожиданно. Хорошо, если я вам расскажу эту историю с начала.

Летом 1962 года меня вызвали в ЦК партии и предложили пост заведующей отделом науки. Кому пришла в голову такая мысль, не знаю. Сам по себе вызов был интересный. Сначала инструкторы в Ленинградском обкоме партии, которые обычно смотрели на меня сверху вниз, вдруг заговорили со мной очень ласково, мол, не забывайте про нас, – я и понятия не имела, почему должна про них не забывать, и удивилась до крайности.

А кем вы тогда были?

Старшим научным сотрудником в Нейрохирургическом институте имени Поленова. Довольно рано, в неполные тридцать пять лет, защитила докторскую диссертацию. Как депутатами тогда выбирали по разнарядке: надо женщину, ученого, такого-то возраста, возможно, даже внешность определяли, так и меня, наверное, вычислили. Принимал меня секретарь ЦК Шелепин Александр Николаевич. Я пришла, по-моему, в третий подъезд. Внизу перед пустым гардеробом (лето) дежурный говорит: «Наталья Петровна, вам на третий этаж, воспользуйтесь лифтом». Дальше, пока я искала нужный кабинет, меня встречали люди, которые обращались ко мне по имени-отчеству и подсказывали дорогу. В довольно большой приемной, явно волнуясь, ходила взад-вперед женщина с косой вокруг головы, в строгом сугубо официальном костюме – а я была одета по-летнему нарядно. Это было после стажировки в Англии, где я увидела, как нужно одеваться.

И кое-что про себя услышали…

Да, я уже была другая. Но подумала, что здесь мой наряд ни к селу ни к городу. Между тем женщина вошла в кабинет, минут через семь ее выпустили и пригласили меня. В кабинете сидели Шелепин, Данилов, который заведовал отделом науки ЦК и уходил с этого поста (потом он стал заместителем министра науки), и еще один ответственный сотрудник. Они попросили: «Расскажите о себе, о своих жизненных планах». Вместо этого я стала рассказывать о том, как представляю себе организацию науки в стране, кого считаю крупным ученым в своей области, например, Михаила Николаевича Ливанова. Вскоре его выбрали в Академию наук, думаю, отчасти с моей подачи. Я говорила о необходимости исследования живого мозга человека. О том, что на протяжении многих лет занималась электроэнцефалографией, диагностикой состояний мозга и поняла, как мало мы о нем знаем. Часть можно взять из того, что я почерпнула за границей, часть – из того, что сама додумала. Все было спонтанно, я абсолютно не готовилась к этому спичу. Они меня слушали – знаете сколько? Четыре часа. Надо отдать им справедливость.

Вот Святослав часто говорит, что в советские времена было много хорошего. Иногда соглашаюсь с ним, иногда возражаю: «Ты не знаешь всего плохого». То, что они меня слушали четыре часа подряд, было из разряда очень хорошего.

Я тогда боролась – если можно бороться с молчащими людьми – за правду науки. И, как выяснилось, довольно успешно – на что я не очень-то рассчитывала. После встречи в ЦК меня препроводили к президенту Академии медицинских наук Блохину. Сотрудники ЦК подумали, что, не будучи специалистами, что-то могли не понять в моих словах. Но перед этим Данилов мне сказал: «Мы вас пригласили, чтобы рекомендовать на пост заведующей отделом науки ЦК. От таких предложений не отказываются, но, судя по всему, это вас не прельщает». Я согласилась, что не прельщает. Блохин тоже слушал меня больше двух часов – он умел слушать, это был один из первых его сроков как президента, и перед ним я тоже нарисовала свою политику исследования мозга. После чего мне предложили назвать административную должность и место, где бы я хотела работать, причем в Москве, что считалось заманчивым. Я просила подождать: все места заняты, чужого мне не надо. Ответ: это вас не должно беспокоить; если такого места или структуры нет – мы организуем.

Я посоветовалась с Всеволодом Ивановичем. Сначала он, москвич по рождению, сказал: только не Москва. Для меня это было прекрасно – я, как убежденная ленинградка, уезжать из своего города не собиралась.

Почему он был против Москвы?

По-моему, он просто не сообразил: речь шла и о том, что мой муж может возражать против переезда в столицу. И на этот счет предупредили: «Не беспокойтесь, уладим». Всесильная же организация ЦК. Всеволод Иванович этого не учел, равно как и я поначалу. Через некоторое время он передумал, очень захотел в Москву, но было поздно. Уже я от нее отказалась, и машина завертелась. А завертелась она вот как.

Я была хорошо знакома с директором Института экспериментальной медицины Дмитрием Андреевичем Бирюковым. Он был моим оппонентом на защите кандидатской диссертации, а вечером пришел к нам домой, в ту самую комнатку, чтобы отметить это событие, и познакомился с моей школьной соученицей Ниной. Вскоре женился на ней. Мы почти подружились домами. В жизни я не единожды нарушала всякие табели о рангах. И когда президент АМН сказал мне, что приедет в Ленинград представлять меня Бирюкову – чтобы создать в ИЭМ отдел под моим началом, я возразила – зачем, Бирюков и так меня знает. Оказалось, что это официальная процедура, которую – если меня захотели внедрить в институт – надо соблюсти. Действительно, Блохин приехал к Бирюкову и довольно долго в моем присутствии объяснял ему, с какой целью меня надо взять. Бирюков почтительно слушал и соглашался – как опытный директор он знал весь этот политес великолепно. Но я и дальше совершала такие мелкие ошибки. Например, сразу пришла работать в ИЭМ, не дождавшись конкурса, – меня же пригласили, обещали свободные ставки с правом самой набирать сотрудников, с перспективой получить деньги на оборудование, о чем в Нейрохирургическом институте я не могла и мечтать. При этом Дмитрий Андреевич охлаждал мой пыл, мол, лишнего не получишь: ставки дают, и хорошо. Жизнь так сложилась, что дали и денег на оборудование, и ставки прибавляли, – у меня в конце концов образовался очень большой отдел в ИЭМ. Но с конкурсом тоже был политес, чего я не поняла.

Я повторила эту ошибку через несколько лет, когда решила пригласить в ИЭМ зарубежных гостей: пусть посмотрят, что мы делаем, и расскажут о своих работах, чтобы наши услышали, что делается в мире. Приехал Грей Уолтер, другие крупные ученые. Я с ними познакомилась в Англии, и они откликнулись. Почему-то я и не подумала попросить Дмитрия Андреевича Бирюкова как директора открыть эту самую конференцию. Мне казалось: зачем, ему же скучно будет, он занимается экспериментальной физиологией в совершенно другом плане. Пригласила его только на вечерний банкет. И он, обожавший банкеты, отказался. Я далеко не сразу поняла, что от обиды: ведь он так хорошо меня принял в ИЭМ – и вот благодарность! Потом он мне все это популярно разъяснил: «Ладно, ты (он всех нас называл на «ты») не пригласила меня, но как ты могла не пригласить Петра Кузьмича Анохина?»

Анохин считался нашим самым крупным физиологом, впоследствии стал академиком. Но дальше – в Москве был симпозиум по нейрофизиологическим механизмам психической деятельности. На этом симпозиуме я выступала с Греем Уолтером, и Анохин хотел куда-то с нами пойти. Опять же, мне было не жалко, я просто не понимала – зачем это ему?

В свое оправдание скажу, что была последовательна. Уже став директором ИЭМ, всячески избегала открывать конференции, которые устраивал какой-нибудь отдел. А сотрудники буквально требовали этого. Я говорила – это же не мое, не моя специальность, почему я должна вместо вас говорить умные слова? Хотя к тому времени я эти умные слова уже знала, прониклась тематикой института очень всерьез. За редким исключением, приходила коротко поприветствовать участников. Но я всегда считала, что если, скажем, отдел биохимии устраивает свою конференцию, – пускай заведующий этим отделом, крупный ученый, сам ее и ведет.

А откуда у вас было такое отношение к политесу – усвоили деловой английский стиль?

Может, немножко и это, а может, и другое. На протяжении многих лет, с пятьдесят четвертого по шестьдесят второй, работая в Институте имени Поленова заведующей лабораторией и даже заместителем директора, я была предоставлена сама себе. Мною никто не командовал. И перескочив на уровень ИЭМ – старинного учреждения, со своими традициями и правилами поведения, я этих конкретных правил не усвоила. Подчинение считалось обязательным для ученика. Предположим, если профессор назначает встречу с чтением моей рукописи, не явиться или сказать, что в это время ты занят, было немыслимо. А Дмитрий Андреевич Бирюков был моим директором, но не учителем.

Вы говорили, что женщине в науке нужна страховка. Вы сталкивались с мужским шовинизмом в научной среде?

Сталкивалась.

Когда в большей мере: в начале карьеры, в продолжении? Или формы были разные?

Были разные формы и волны. На каждой ступени обязательно сначала волна неприятия, потом уже признания. Могла быть и еще волна, но уже на другом базисе. Самое, наверное, яркое проявление мужского диктата, это когда тот же Данилов – после смерти Бирюкова – по сути заставил меня возглавить Институт экспериментальной медицины, что не входило в мои планы. Но он и слушать не хотел. Я сначала расскажу одну историю, а потом вернусь к этой, ладно?

В тот момент я была заместителем директора ИЭМ, и тоже против своей воли, из-за цепочки случайностей. Придя в институт заведовать отделом, я Бирюкову заявила: «Дмитрий Андреевич, только давайте договоримся, что вы меня никогда не назначите своим замом». На что он назвал меня нахальной особой, мол, в институте достойных кадров и без тебя хватает. Но согласился. А через три года возникла проблема: его заместителя, кандидата наук, могли утвердить только при наличии в дирекции доктора или более титулованного человека. Меня же к тому времени успели выбрать членкором Академии медицинских наук. Он поехал в Москву и сказал, что я готова стать его заместителем. Без моего ведома, нарушив заключенный нами «пакт». Вернулся и покаялся: «Не ругай меня, старика, другого выхода не было». Дмитрий Андреевич был старше меня на двадцать с лишним лет и, как я понимаю, «рулить» институтом ему было непросто, особенно в последние годы. Он был из тех директоров, которые носом чувствуют ценность сотрудника. Но по-настоящему вникнуть в то, что делал сотрудник, не считал нужным. Хотя мог, был очень способным специалистом.

После его смерти я решила: хватит с меня административной текучки. Позвонила в Москву, в Отделение медико-биологических наук Академии, и попросила на должность директора меня не рассматривать. Мне было очень комфортно в отделе, особенно до замдиректорства. Никто меня еще не предавал. Мы дружно работали, устраивали прекрасные праздничные вечера. В течение дня в институте, до шести-семи вечера, я успевала и сотрудниками руководить, и в исследования проводить, и отчеты готовить. А приезжая домой, могла писать книжки. И вот я думала, что опять начнется такая распрекрасная жизнь.

Но меня вызвал в министерство Данилов и сказал в своей простоватой манере: «Ты вот что – ты помолчи». В Академии на место директора прочили другого, более удобного человека, выходца из ИЭМ, и обрадовались моему отказу. А когда с подачи министерства всплыла моя кандидатура, посчитали, что это мои интриги, «Бехтерева набивает себе цену». Я оказалась в положении, знаете, девочки из сказки Андерсена – она плела из крапивы рубашки, чтобы спасти своих братьев, которых злая ведьма превратила в лебедей, и при этом не должна была проронить ни слова. Я объясняю Данилову, что директором быть не хочу, а он мне – «Ты помолчи».

А чем этот Данилов руководствовался?

Понимаете, он запомнил мою «программную речь» в шестьдесят втором году, навел справки и убедился в том, что мне удалось сделать обещанное. Более чем удалось, наши работы приобрели международное звучание. Кроме того, в бытность замом у Бирюкова, царство ему небесное, хороший был человек, но сам расстроил свое здоровье, мне приходилось принимать многие решения по институту.

Все-таки Академия медицинских наук меня на выборах провалила. А я уехала с Всеволодом Ивановичем в мой любимый Гурзуф и ничуть по этому поводу не тревожилась. С Даниловым, который мне по-своему добра желал, ссориться не хотела. Но не я же виновата, что меня прокатили. Только потом Данилов на них, видимо, так повлиял, что в итоге директором оказалась я.

Первое время руководители отделения меня совсем не жаловали. Очень мне было плохо. Но года через два я стала у них любимым директором. Они говорили: вот так надо работать и докладывать о своей работе… Потом меня выбрали депутатом Верховного Совета СССР восьмого созыва – тоже по разнарядке. Наш район должен был выдвинуть ученого, женщину, определенного возраста. Этот статус помог и моему директорству.

Мы стремительно понеслись вперед, но я имел в виду другое: была ли дискриминация по гендерному признаку, скидка на слабый пол, некую женскую неполноценность как руководителя…

Когда речь шла о директорстве в ИЭМ, не говорили, что я дура. Говорили: не было там женщин и не будет. Это был основной мотив против меня. Существовал такой женский счет: умная женщина. Способная, одаренная женщина. Про мужчину говорили: умный человек. Конкретному действу, скажем, защите кандидатской диссертации это не мешало. С другой стороны, моя защита пришлась на период после печально знаменитой павловской сессии двух академий. И все, что не было павловским, считалось еретичным, а я была не в павловской струе. Ну ничего, защитилась. У нас в Поленовском среди нейрохирургов были женщины, но ведущими нейрохирургами в институте, да и в стране, считались мужчины. Как и ведущие руководители у нас в стране мужчины. Тогда и сейчас. Поэтому работала я в своей лаборатории, доросла до заведования и на большее не претендовала. Я и в перспективе себя видела заведующей этой лабораторией. До поездки в Англию.

Можно ли утверждать, что по набору объективных качеств мужчина-нейрохирург сильнее женщины?

Среди женщин были очень хорошие нейрохирурги. Но эта специальность требует еще и физической силы. Поэтому физически сильные женщины были хорошими нейрохирургами. Но я не знаю ничего нового, что предложили бы женщины в нейрохирургии. Мужчины за рубежом и у нас что-то предлагали, а женщины очень хорошо это все повторяли. Но я нейрофизиолог. О других областях мне трудно говорить: так или иначе проецирую ситуацию на себя или себя на ситуацию.

И когда вы стали предлагать что-то новое, как это воспринималось?

По-разному в разных местах. В Англии я увидела не только возможности и перспективы вживленных в мозг электродов, но и то, что там делалось не совсем правильно. А именно: вживленные электроды как диагностический щуп или лечебные приборы не были объединены со стереотаксисом, то есть с расчетом на попадание в определенные точки мозга. Я четко осознала, что две эти вещи надо объединить и получится что-то грамотное.

Есть банальная формула постижения истины: этого не может быть, в этом что-то есть и кто ж этого не знает. Сейчас объединение электродов со стереотаксисом – из разряда «кто ж этого не знает». А тогда?

А тогда они веером вживлялиcь, скажем, в лобные доли мозга. Во всем мире вживлялись либо веером, либо с очень слабеньким, примитивным расчетом, так что легко было попасть совершенно не в ту зону. И в своем отделе в ИЭМ я предложила Андрею Аничкову заняться всерьез стереотаксисом. Сначала этим занимался Усов, заведующий лабораторией математических методов. Вообще я все время работала с инженерами, математиками, мы с полуслова понимаем друг друга. Я им говорила, какие расчеты надо делать, и они делали. Сейчас стереотаксис у нас лучший в мире. В мире! Замечательный стереотаксис у Андрея Аничкова.

Вы спрашиваете, как это у нас принималось. Я всем пыталась рассказать, что для точечного введения электродов нужно создать отличный стереотаксис. Пошла с этими мыслями к Блохину. Он меня отправил к Снежневскому, директору Института психиатрии. Этот Снежневский в период моей эпопеи с ЦК о ней проведал и чуть ли не умолял меня переехать в Москву и работать в его институте (мне ни того ни другого не хотелось), а тут слушал меня отворотясь. Это была такая демонстрация, что вот он слушает меня из вежливости, но никакого значения моим словам не придает. Я всюду искала союзников. Помню, в Первом медицинском рассказывала о новых возможностях, которые дает стереотаксис, – там есть такая шестая аудитория, она была доверху полна народа, мне аплодировали, меня хвалили, но никто не пошевелился, чтобы подключиться и помочь. Я начала думать, кто бы этим мог заняться. И, как убежденная сторонница того, что с мозгом нужно максимально сблизиться, иначе его не понять, взяла ответственность на себя. Меня предупреждали: рискуешь дипломом. Директор нашего института во время первой операции по точечному вживлению электродов не вышел на работу. Для того, чтобы в случае провала сказать, что это она самолично… Но провала не было. Первая-то наша больная «родилась в рубашке».

Помните ее?

Прекрасно помню, Голдобина. Когда мы собрались публиковать этот первый случай в журнале «Психиатрия» у Снежневского, который быстренько сообразил, что это интересная штука, то директор Поленовского института N сказал: «Соавторами будем вы и я». Я говорю: хорошенькое дело, у меня были трое помощников, они и будут соавторами. «Я директор института», – он решил на меня надавить. – «Тем не менее в этой работе вы не участвовали». Тогда я впервые увидела, как он приписывается к работам. Ставит такую узенькую галочку перед первой фамилией и пишет свою.

Но в эту работу я его не пустила – не потому, что мне было жалко. Я считала, что не имею морального права перед теми, кто действительно рисковал со мной вместе. А рисковали нейрохирург Антонина Николаевна Орлова (ныне Бондарчук), еще один врач и инженер. Как это я их выкину и поставлю его вместо них?!

Эта первая операция по вживлению электродов была уже с применением стереотаксиса?

Стереотаксис был на подходе. Мы делали расчеты вручную и еще больше убедились, что он нужен. Операция проводилась на основе того, что было в мире наработано. Почему мы тогда и попали в нужные структуры мозга, и потом пару раз попадали. Чуть глубже или чуть ближе к поверхности, чем надо, но довольно точно.

В Советском Союзе этого тогда никто не делал?

Вживления электродов? Нет, конечно.

А надо было разрешение у кого-то получить? Сделав несколько таких операций, мы получили разрешение в Минздраве.

То есть первую операцию делали явочным порядком?

Знаете, Аркадий Яковлевич, на каком-то отрезке жизненного пути написать заявление в ЖЭК для меня было сверхтрудной задачей. И вот, поверьте, хотя в это и трудно поверить: я тогда, в 1961–1962 годы понятия не имела, что нужно получить в Минздраве разрешение. Опубликовали статью, что для науки крайне важно. Почему Минздрав меня не изничтожил? По-моему, просто повезло. Но вскоре мы действительно получили разрешение. Сами пришли в Минздрав, а не так, что нас вызвали и отругали. Сейчас можно спросить: как мы посмели такую операцию сделать? Но я была настолько убеждена в ее необходимости, что спрашивала себя: ну почему другие медлят? Лень им, что ли?

А с больной как-то объяснились, подготовили ее?

Мы ей рассказали, что собираемся делать. Она была практически лежачая, тяжелейший паркинсонизм. В конце концов заболевание вернулось, но через двадцать с лишним лет. Она у нас успела похорошеть, помолодеть, выйти замуж. Причем электростимуляцию ей давала я сама. Это был период не просто моего личного участия в работе – я через многие методики прошла как главный исполнитель. И думать не думала, что я что-то нарушаю, раз действую во благо пациентов. И разговоры о том, что диплом положу на стол, пропускала мимо, верила в безусловный успех. Вторая наша больная, Зайцева, была очень слабая, но она видела успех первой пациентки и просилась на аналогичную операцию. Мы делали ее в рентгеновском кабинете – эти манипуляции вообще не для операционной. Мальчики занимались расчетами, оперировала Антонина Орлова, а я (не медсестра, никто другой) наблюдала за состоянием больной. Такое разделение труда оказалось очень правильным, потому что я глаз с нее не спускала.

Эта больная дважды ухитрялась впадать в клиническую смерть к моменту, когда мы приближались с электродами к ее голове. Вот буквально: отверстие сделано, еще не тронута твердая мозговая оболочка, то есть фактически мы к мозгу не прикоснулись, – она берет и умирает! И снова оживает. Мы так и не ввели ей электроды, отложили операцию – Бог спас. Была еще одна больная, из Прибалтики, с тяжелейшей эпилепсией. Мы ей ввели электроды чуть глубже, чем хотели, что без хорошего стереотаксиса вполне возможно. Но ей тоже несколько лет хорошей жизни подарили. Я ночами сидела с книжками по функциональной анатомии мозга, еще и еще раз убеждаясь в необходимости стереотаксиса. Он поэтапно у нас развивался, собственно, и сейчас, в Институте мозга человека развивается. Андрей Аничков настолько творческий человек, что остановиться не может.

О пользе иностранных языков

Вы обещали отдельно рассказать, как преодолевали языковой барьер. В первом госпитале в Лондоне это не очень удалось?

Перед поездкой в Англию мы сдавали экзамены по языку, но оказалось, что этого уровня недостаточно. Я могла кое-как выразить свои мысли, но понимала только обращенную непосредственно ко мне и не очень быструю речь. Участвовать в общем разговоре научилась ближе к середине поездки. Примерно тогда я подслушала разговор двух буфетчиц в Бристоле.

Но надо отдать англичанам должное: меня сразу (а коллегу Земскую за месяц до меня) определили в Британский совет, который у нас тогда считался рассадником шпионажа. На самом деле, очень полезное учреждение. В частности, там иностранцев со всего мира обучают английскому языку. Но как: ни одного слова, ни на каком языке, кроме английского, не произносят. Мне досталась учительница, весьма элегантная женщина, которая не только хорошо артикулировала, но и показывала, о чем говорит. Ну и помогало ускоренному усвоению языка то, что я с утра до вечера находилась среди англичан.

Правда, они обожают сленг, об этом еще Карел Чапек писал. Ну хорошо было Чапеку, он, наверное, знал язык настолько, что сленга не пугался. А я с ним намучилась. Там были очень длинные автобусные линии, иногда просто не понимаешь, на какой остановке выходить. Скажем, темнокожая кондукторша объявляет: «Тот-хот-кот-рот», – попробуй догадаться, что это «Тоттенхэм-Корт-роуд».

Это уже особенности произношения, непривычные для русского уха.

Я с ними столкнулась и на железной дороге, при переезде из Бристоля в Оксфорд. Оказалось, что на этом маршруте две пересадки, едва я одолела одну и расслабилась, как приходит контролер: через две минуты ваша пересадка. Я не поверила, но, подхватив чемодан, выскочила из вагона – и правильно сделала.

Порядочное профессиональное испытание было в Бристоле. Перед приездом советской делегации во главе с Анохиным Грей Уолтер попросил, чтобы я перевела на русский язык рабочие записи по каждой применяемой им методике. Я сидела ночь напролет, переводила максимально близко к тексту, что, надо сказать, удалось. Это была середина моего пребывания в Бристоле в роли неизвестно кого: то ли я физиолог, то ли переводчик. В тот период разделения железным занавесом еще никто не знал наших работ. И Грей Уолтер, к моему удивлению, просит меня расписаться, мол, перевод сделала Бехтерева. Меня это сильно озадачило: это они так от нас отгораживаются или уважение проявляют?

Видите, когда-то я переводила инструкции с английского, а теперь на английском читаю свободно и сама пишу статьи. Есть событие, которое уже понемногу блекнет и, может быть, вам покажется ерундой, но для меня очень значимое. В 1997 году мне оказали честь читать вводную лекцию на 33-м Международном Физиологическом конгрессе в Ленинграде.

Да, помню, в зале «Октябрьский».

Очень неожиданно, когда я после всего пережитого считала себя уходящей натурой, жизнь поставила передо мной сверхзадачу. И на ее решение я потратила целый год. Я сделала обзор всей мировой науки и выделила фазы прорывов, что было принципиально важно. В том числе на своем опыте я убедилась и пишу об этом, что, в принципе, мозг можно в любом возрасте оживить. Если только там нет сосудистых поражений или других изъянов.

На конгресс собралось три тысячи человек, огромное мероприятие, и читать там вводную лекцию в тот день, когда никаких других лекций нет, – не только честь, но и вызов, great challenge, как сказали бы англичане. Я завидовала тем, кто открывал другие конгрессы, потому что обычные лекции сама читала уже давно.

Хотите, включу обогреватель?

Спасибо, так нормально.

Не знала, как подступиться, и сдуру написала лекцию сначала по-русски, потом перевела на английский. Показала специалисту, она начала усложнять всю эту красоту, и я все-таки оставила свой текст. Он у меня был отпечатан и на русском, и на английском языках, с примечанием, что это моя авторская редакция. Я справилась с нервами и думаю, что лекция удалась, потому что сын, мой самый строгий критик, сразу подошел ко мне и сказал, что это было блестяще. Мне дарили цветы, говорили приятные вещи и бесконечно снимали, так что я ждала море фотографий. Но не получаю ни одной. Святослав сокрушается, что потерял пленку. Вдруг пишет знакомый финн: «Посылаю Вам, наверное, тысячную фотографию, Вам она ни к чему, но на всякий случай». И это единственное фото, что осталось у меня на память о той лекции.

Возвращаясь к вопросу о переводах. Это вам неинтересно, я скажу, но можете не использовать. Нынешним летом меня уже в третий раз попросили написать статью в Международную энциклопедию. Первый раз был небольшой текст, второй – несколько длиннее, а сейчас, поскольку очень многое в науке произошло, почти не ограничивали в объеме. Ну конечно, в разумных пределах. Причем энциклопедию издают в электронном виде, то есть это будет диск, а не книга. Немножко обидно, что не в бумажном, но такое время. И вот я стала смотреть, что сейчас делается в мире. Естественно, всегда за этим слежу, постоянно читаю. Но чтобы написать такую статью, надо осмыслить все произошедшие изменения в науке о мозге. И когда я поняла, что готова писать, уже времени-то не оставалось. Так что писала одним махом, сразу по-английски. Снова нервничала, потому что ни ответа ни привета из Америки. Решила: ну, значит, не подошла, значит, что-то я сделала не так.

А послали вы ее как?

Послала по имейлу и продублировала обычной почтой. На мой имейл пришел ответ, что текст получен, на обычное письмо – ничего. Месяца два прождала, решила все-таки позвонить, спросить. Редактор смеется: «Вы что, не знаете, какую статью написали? Невероятную! Идеи, построение – все очень здорово». – «А как мой английский?» – «Сами увидите, мы вам пришлем текст». Буквально недавно прислали, я посмотрела: чуть сократили, и там, где сокращали, естественно, немножечко изменили строй письма, потому что сокращали не абзацами, а по фразе, по слову. Вот не получалось у них резать кусками. А основной текст – ни одной поправки. Я ахнула и ужасно себя зауважала.

Статью уже на диске прислали?

Да, с выделенными поправками. Я сверила со своим оригиналом, поправила то, что у них вышло не очень удачно, и послала им окончательный вариант. А сопроводительное письмо к моему тексту гласило, что он изумительный, что работа замечательная. Видите, я расхвасталась.

Вижу! База этого прекрасного английского была заложена в Англии или все-таки раньше, при подготовке к поездке?

Еще намного раньше, до войны одна славная женщина меня азам английского учила. Из сочувствия, что я осталась без родителей, она со мной занималась бесплатно и говорила, что ей платят, но ей никто не платил. После войны я сама пыталась заниматься английским языком, но не очень преуспела. Но посылать меня в Англию можно было, потому что другие стажеры знали английский еще хуже. И конечно, там я здорово продвинулась. Смотрите: в шестидесятом году я была в Англии, а уже в шестьдесят пятом я читала в Зальцбурге лекцию для семисот человек.

По-английски?

Да. Сказалось и то, что после стажировки у меня завязалась переписка с английскими друзьями. Писать и отвечать на письма – отличная практика. Но года до шестьдесят восьмого я все-таки подглядывала в текст, хотя память у меня хорошая. А потом меня пригласили в Австрию и в ФРГ, где я читала пять лекций в разных местах. И в пятом меня попросили оставить им текст, что я преспокойно сделала, решив, что с лекциями покончено. Но на следующей день в другом городе меня попросили прочитать еще одну. Причем это было в мой день рождения, что не причина для отказа. Пришлось напрячься и читать по памяти. Вдобавок я перепутала порядок слайдов, так что немцы с большим интересом следили за моими попытками выпутаться. Возможно, как раз ощущение, что за мной наблюдают, меня подстегнуло, и аудитория очень даже одобрила мое выступление.

По-немецки вы тоже читаете лекции?

В Западной Германии я чуть не влипла с немецким языком. Это была поездка по линии немецкой исследовательской организации, которая устроила программу ну просто на износ. В первый же день с утра приходит ко мне сопровождающая и говорит, что в полдень моя лекция, а передо мной выступит профессор такой-то. Но не предупреждает, что его лекция будет на немецком. «Дальше вы встретитесь с федеральным министром здравоохранения, а вечером приглашены в гости в одну нашу семью». Хорошо, что я старательно слушала лекцию этого немца, потому что меня как «крупного ученого» (уж какой я тогда была крупный ученый не знаю) попросили ее прокомментировать, о чем тоже заранее не предупредили! Комментировала я довольно пространно, во всяком случае, под аплодисменты. С моей собственной лекции никто не сбежал, слава богу. Потом был довольно сложный разговор с Кете Штробель, министром здравоохранения. И наконец – вечер в гостях у семьи.

Сильно устали?

Не спешите. В семье меня спросили, какую музыку я хотела бы послушать для начала. Я попросила Восьмую симфонию Бетховена, которую очень люблю. Устала я за день безмерно, и тут они начинают обсуждать удивительную игру, которую после занятий в школе устроили их дети. Эти милые создания стреляли пульками в портреты своих учителей, определяя их рейтинг: в кого попаданий больше, у того рейтинг выше. Я ахнула и сказала, что это очень злая игра. Завязался подробный разговор о воспитании. А на следующий день у меня лекция в другом пространстве, причем организаторы настоятельно просят, чтобы она была на немецком. Я говорю, что не могу читать лекции по-немецки, боюсь за точность терминологии. «Термины можете произносить по-английски, их все поймут». – «Но мой немецкий не так хорош». – «А чем плох ваш немецкий? Вы вчера весь вечер по-немецки разговаривали». Я очень удивилась, но все-таки лекцию читала по-английски, как всегда за рубежом. Другое дело, что в немецкоязычной стране, например в Австрии, где я чаще бывала, чем в ФРГ, я переходила на немецкий язык неосознанно.

Видимо, и в тот вечер из-за эмоционального напряжения вы не заметили перехода на немецкий. И с министром, наверное, на немецком общались.

Вот точно не помню. Я вам рассказывала, что в детстве мы говорили по-немецки с бонной и с моим братом. А потом война настолько вытеснила этот язык из сознания, что однажды, когда к нам в Поленовский институт приехала делегация из Германии, я не смогла и нескольких слов связать по-немецки.

Похожая история была у Василия Аксенова. Он пишет роман на русском языке и неожиданно для себя переходит на английский, который обожает. Диалоги увлеченно пишет по-английски, а потом обнаруживает, что часть из них по-русски написана! Конечно, он двуязычный писатель, как Набоков и Бродский. А у вас знание немецкого было заложено в детстве, глубоко спрятано и уже в зрелые годы проявилось.

Проявилось, но не развилось, потому что говорить только по-немецки даже с немецкими коллегами не могу. Фразы строить легко, но обязательно сверну на английский, поскольку он для меня прямо профессиональная вещь. А мой брат, наоборот, очень хорошо говорил по-немецки до конца жизни.

Новый пласт жизни. Битва работы и быта

Мужчины, чего-то добившиеся в жизни, любят рассуждать про надежный семейный тыл. Вам он был нужен не меньше. Но второй муж, Иван Ильич, не слишком одобрял ваш переход в Институт мозга человека.

Я ему пыталась, но не умела объяснить, что наконец полностью займусь делом, к которому готовилась с юности, а в зрелости занималась им наполовину потому, что была директором ИЭМ и выполняла кучу других, не творческих обязанностей. Я и представить себе не могла, что мы упустим этот шанс осуществить мечту, откажемся от института, когда нам его предлагают. А Иван Ильич говорил: тебя ругают в газетах, значит, ты не права. В стране отношение к газетам было, сами знаете, какое.

Как вы познакомились? Он же был человек не вашего круга – большой торговый начальник[13].

Ну давайте расскажу…

Иван Ильич был моим больным поначалу. Я тогда много времени проводила в больницах, потому что наш отдел, наша лаборатория – всё базировалось на клинике. Хватало сил ездить по больницам в первой половине дня, проводить клинические разборы. К тому же Бирюков завел хорошее правило – директор не появляется до трех часов дня в своем кабинете. Поэтому и он в свое время мог работать в лаборатории, и я. Это будет у нас такой фон (пришла кошка и стала грызть свой корм). Ко мне и сейчас присылают больных по принципу последней инстанции, сколько бы я не отнекивалась. Иногда удается дать приличный совет.

И вот моя соученица по институту отправила ко мне, в нашу базовую больницу на Гастелло, как она сказала, мужа своей приятельницы. Мне потом объясняли, что он один из четырех самых красивых мужчин Ленинграда и на женщин действует неотразимо. Но я никак на него не отреагировала. Больной и больной. Посоветовала, куда обратиться для комплексного обследования. Совершенно случайно за ним вышла, надо было в другой корпус. У порога совсем разнесчастный стоит мой больной и ждет машину, которую отпустил, полагая, что я им буду заниматься часа два. Причем вид у него, как у приговоренного к смерти. Я никогда не видела, чтобы так трансформировались внешность и повадки человека. Пришел ко мне такой самоуверенный…

…Вальяжный?

Очень вальяжный. А тут сгорбился, хотя еще сравнительно молодой человек, только что не плачет. И я его пожалела на свою голову. Действительно, разобралась с его недугом. Это была фобия, возникшая после очень нервной командировки в Грецию периода «черных полковников». У нее были странные проявления: он боялся перейти улицу, спускаться с лестницы в подземный переход, теща его сопровождала. К тому времени я уже знала о лечении этих состояний. Появились препараты, которые могут творить чудеса при разумном применении. Не буду утомлять вас терминами, даже для достоверности.

Что такое разумное применение?

Небольшие дозы, правильный выбор времени приема и т. д. Привыкания при той дозировке, которую я назначила, практически не бывает.

Вы быстро определили не только диагноз, но и курс лечения…

Да, и предупредила, что это не два дня, а долгий процесс. И началось! Та моя однокурсница стала мне звонить: родственники Ивана Ильича возмущены тем, как ты его лечишь, и прочие глупости. Я говорю – не хочет у меня лечиться? Не надо. Он перезванивает, несчастный: «Я никому не жалуюсь, вас ввели в заблуждение».

Но он поверил вам как врачу?

Более, чем поверил. И потихонечку ему становилось лучше, чему я даже не удивилась. Когда у врача возникает повышенный интерес к сложному пациенту, это нормально. А тут – никаких сенсаций.

Но он начал появляться в дирекции с букетом гвоздик. Как он говорил, чтобы обсудить его состояние. Часто меня не было на месте из-за постоянных поездок в Москву, или у меня была масса людей, которых я не успевала принять. Я даже поесть тогда не успевала. А он сидел в приемной, мял эти гвоздики и вскоре становился несчастным. К этому я уже привыкла. Мой секретарь Екатерина Константиновна просила: ну сжальтесь вы, он ждет. В конце концов эти полуизмятые цветы доходили до меня. Я объясняла, что в его визитах нет нужды, лечение идет по плану. Узнала, что у его жены онкология, ее оперировали, но, видимо, пошли метастазы. Кроме сочувствия, ничего к нему не испытывала.

Когда (вот так, если перескочить) мы с ним поженились, он утверждал, что я влюбилась в него с первого взгляда. А я ни сном ни духом, моя секретарь – свидетель. Вообще для меня мужская красота – это отдельное свойство. Она отпущена или нет, она сама по себе существует. Он был умным красивым человеком, но правда не нашего круга – звучит не очень, а как сказать иначе? Мы были погружены в науку, он не понимал, что у нас в полном смысле ненормированный рабочий день, который продолжается ровно потому, что есть дело, а не потому, что не было звонка. И наоборот, можно уйти, если все дела на сегодня закончил.

А Всеволод Иванович был свой, но такой индифферентный, его ничего не касалось. Ты хоть больная лежи, он и плохого не сделает, и не поможет, разве что посоветует чаю выпить. И я начала задумываться, стоит ли разделять старость (это я считала старостью – лет под пятьдесят) с человеком, который в сложной ситуации вдруг оставит меня на произвол судьбы.

Иван Ильич мне звонит бесконечно, встречает и провожает (к этому времени у него умерла жена). Всеволода Ивановича наконец проняло. Я уезжаю в командировку в Москву, они оба отправляются за мной. Боже мой, Джина Лоллобриджида отдыхает. Думаете, я почувствовала себя красивой, желанной, нужной? Нет, я была в ужасе. Представьте, я, депутат Верховного Совета, останавливаюсь в гостинице «Москва». Под окнами ходит Всеволод Иванович всю ночь. В гостинице «Россия» поселился Иван Ильич со своим младшим сыном Аликом. И Алик, увидев меня, виснет у меня на шее и говорит, как они меня любят.

Мама уговаривает меня остаться дома. Наверное, самым правильным было бы послушать маму, ведь это был мой дом. Но я не умела остановиться, когда меня уже понесло. Кстати сказать, в науке это положительная, сильная моя черта. Если я что-то решила, то очень легко преодолеваю препятствия, они для меня мало значат. Когда я меняла профиль работы, уходила из Нейрохирургического института в ИЭМ, мне твердили: у вас тут такая лаборатория, а вы идете на пустое место. А меня уже было не удержать. (Вздыхает.)

Вы как будто жалеете, что не послушали маму.

Жалею, жалею. И я вам скажу почему. Таким, как я, наверное, надо жить одной. Но кто бы мне предоставил эту райскую обитель? Квартирный вопрос тогда был невероятно сложный. Может, я и решила бы его, если бы эта идея овладела мной так, как идея уйти из дома…

В результате Всеволод Иванович попал в больницу на нервной почве. Я его навещала. Он пытался сбегать к Ивану Ильичу и подраться с ним, но я останавливала. Очень не хотелось сцен. В общем, он так ни разу не объяснился с Иваном Ильичом. И тут моя единственная и настоящая (как я считала) подруга, работавшая в министерстве, посоветовала мне прекратить метаться и принять волевое решение: неважно, правильное или нет, но оно принесет стабильность. И я заставила себя пройти этот путь до конца. Иван Ильич даже настоял, чтобы мы расписались. Я возражала, зачем нам, взрослым людям, штамп в паспорте, но и тут махнула рукой и согласилась.

Только перешагнув порог его дома, я поняла, что натворила. Встретили меня и он сам, естественно, и все домочадцы, включая бывшую его тещу, очень тепло. Но я привыкла, что прихожу домой, кое-как ужинаю, не потому, что нет еды, а потому, что некогда, и побыстрее сажусь заниматься.

Отговаривая Ивана Ильича от женитьбы, я объясняла, что у меня есть черты не характера, а именно поведения, с которыми ничего не поделать. Мне нужно несколько часов в день, в том числе в выходные, провести за письменным столом. Это как артисты ежедневно репетируют, балерины стоят у станка, музыканты играют. Так и я должна писать и смотреть литературу. Я не могу по-другому, я бы не достигла всего, чего достигла, без этой каждодневной работы. Ему же казалось, что вот есть какая-то статья или книга, которую я напишу, и дальше будет все так, как у нормальных людей. Но так не было.

Я приходила домой, еда превращалась в церемонию с переменой блюд, готовила его бывшая теща вкусно. Дальше я хотела сесть заниматься. Но там была трехкомнатная маленькая квартирка. Старший сын начинал играть на гитаре, Иван Ильич звонил по телефону родственникам из комнаты, в которой я сидела. Алик, смышленый, хорошенький мальчишка, очень тянулся ко мне. Я ему говорила, слушай, я сейчас позанимаюсь полчаса, потом устрою перерыв и будем общаться. Но он приходил ко мне каждые десять минут и не отлипал. Я горевала о погибшем времени. Иван Ильич сочувствовал только сыну, утешал и ласкал его, как обиженного.

И вот тут начались запоздалые сожаления об утраченном доме, где я могла спокойно работать, возникло такое чувство депривации, наверное, как у алкоголика, когда ему не дают водки, только я трудоголик. И мне уже мир не мил. Господи, я же все это объясняла Ивану Ильичу заранее.

Вы говорили, что он был умным человеком, неужели он не мог это понять?

На первых порах он просто терпел, и терпел мужественно. Тем более что, позанимавшись полтора-два часа, я соглашалась пойти с ним гулять, почти ночью… Но вдруг я обнаруживаю, что когда он мне говорит хорошие слова – это приятно, а дальше-то что? Дальше мне с ним разговаривать не о чем. Или начинались расспросы с пристрастием. Он меня ревновал – в моем-то возрасте – ко всем и каждому. Вот, после встречи с Вангой я сказала ему, что мой человек Чазов.

Это было ее пророчество?

Ох, да. Это было уже через десять с лишним лет совместной жизни. Я, побывав у Ванги, рассказала ей, что ходила на прием к заместителю министра, Ванга меня наставляет: не ходи к заместителю, это не твой человек. Твой человек Чазов, министр. Я Ивану Ильичу с полным восторгом пересказываю эту историю, и он становится несчастным. Почему Чазов, что у меня с Чазовым? А смысл-то был в деловых отношениях. Мы в это время начинали строить клинику, много вопросов приходилось решать в министерстве…

Я думала: боже мой, он хороший человек, но у меня не получается жить с ним! При этом мой уход стал бы для него страшным ударом. А дальше началась эпопея с обменом квартиры, проживание в которой портило отношения внутри семьи. Вместе мы посмотрели десятки квартир. Та, в которой мы с вами сейчас, была самой запущенной, но в итоге выбрали именно ее, потом строили кооператив старшему сыну. И вот, пройдя эти муки, я начала привыкать и к дому, и к Ивану Ильичу.

Наверняка он все-таки гордился такой женой.

Очень даже гордился. Гордился моими поездками, чтением лекций за границей. И он для меня раскрывался по-новому. Иван Ильич очень помог мне после смерти мамы. В течение своей долгой болезни она жила со мной. Но наша домработница предложила увезти ее с собой в Краснодарский край, и я уговорила маму уехать. Потому что здесь она годами ничего не видела, кроме стен квартиры и больницы, а там могла бы выйти на улицу, посидеть в саду. После ее внезапной смерти – за неделю до этого я как раз видела тот странный сон – я нашла массу записок. Сама она писать не могла из-за тяжелейшего паркинсонизма, диктовала приятельнице: кому сообщить о том, что ее не стало. Я места себе не находила, боже мой, она думала о смерти, а я ее оторвала от дома, от себя.

Чтобы отвлечь меня от переживаний, Иван Ильич поехал со мной на море. Я там упала и сильно разбилась, ударившись об асфальт, была болезненная перевязка. Иван Ильич со мной возился, как с ребенком, ругал, что я заплывала далеко, несмотря на пораненную ногу. Я принимала его внимание, несмотря на все обстоятельства, и, кстати, тогда работала только после обеда – читала всякие биохимические опусы для общего развития.

Когда-то мне повезло заниматься в Институте марксизма-ленинизма с очень сильными педагогами. Мы всерьез рассматривали различные аспекты экономики, капиталистической, социалистической. И я попробовала вникнуть: если объективно Иван Ильич умный, куда он вкладывает свой интеллект? Что он знает такого, чего не знают другие? И я увидела, насколько он владеет ситуацией в сфере городской торговли.

Это очень большая область.

Он совершенно легко, без напряжения, управлял ею, скажем, предупреждал дефицит каких-то продуктов. Я увидела, что торговля для него – не способ получения дохода, не игра в карьеру (тогда ведь торговые работники очень котировались), а огромный жизненный интерес. Когда я выходила за него замуж, мне говорили, да вы с ума сошли, связаться с таким человеком: торговля не может быть честной и так далее. На этот счет он дал мне несколько уроков, которые я поначалу приняла в штыки.

Расскажите, пожалуйста.

Мы делали на даче мелкий ремонт. И я взялась не то краску покупать, не то обои. Он спрашивает, где чек. Я говорю, о чем ты, выбросила его куда-то. «Найди». Чтобы на него не легло какое-нибудь пятно, он хранил все чеки, даже на мелкие покупки. До сих пор помню, что лист оргалита стоил шестьдесят копеек.

Если возникали сложности со снабжением, он ехал в министерство и договаривался о поставках. Местные партийные начальники, видя, что он номер один в торговле города, всячески подрезали ему крылья… Наверное, это не очень-то интересно, это все прошлое.

Совсем нет, важно, что вы вошли в курс его дел.

Была закономерность: как только он выдвигал интересное предложение, его задвигали, и вскоре он получал выговор в Смольном. Я пришла к выводу, что все это – месть за его профессионализм со стороны партийной номенклатуры. У него за плечами был Торговый институт, он был кандидат наук, прекрасно читал лекции. Причем отдавал свои знания бескорыстно. Книжку с кем-то написал – отказывается от соавторства. Сам написал книжку, ее не издают. Защитил докторскую диссертацию, но ВАК получила указание от ленинградского партийного начальства – не пропускать. В эту историю пришлось и мне ввязаться, к сожалению, ведь я в своей семье привыкла к иному. И за Святослава никогда не хлопотала, и сама шла всегда очень прямым путем.

А тут вы обратились в ВАК?

Да. И мне конфиденциально сообщили: есть указание, но не ссылайтесь на нас, мы все равно откажемся. Он в своей сфере оказался белой вороной и очень боялся, как бы какая-то грязь к нему не прилипла. Думаю, найдись повод, его с радостью посадили бы. Начальник управления Кокоуров говорил ему: «Не беги впереди паровоза». Иван Ильич на время затихал, страдал, снова пытался что-то улучшить, и все повторялось.

Трагическая судьба его младшего сына Алика – может быть, следствие безмерной родительской любви?

Иван Ильич любил Алика такой любовью, которой я ни у одного отца не видела. А материнскую любовь такой силы видела, пожалуй, у своей матери в отношении к моей младшей сестре. Эвридике эта любовь не принесла радости, хотя и она очень любила мать. И они были гораздо ближе друг к другу, чем я с мамой. Так вот, пользуясь этой любовью, Алик вил из Ивана Ильича веревки. Алик мог сесть на телефон и каждые пять минут звонить ему на работу, требуя, например, кроссовки. Пока не добивался своего.

Обладая достаточными способностями и много читая, он начал бездельничать в школе. Ему нужен английский перевод, он прекрасно может сделать его сам. Но Иван Ильич укладывает сына спать, а меня умоляет сесть за перевод. Я отказываюсь, объясняю, что нельзя развращать ребенка. «Нет, ребенок должен отдохнуть». И я во избежание скандала берусь за перевод.

Первый год в мединституте Алик отучился блестяще, возможно, чтобы мне что-то доказать (я его настроила на учебу очень серьезно), заслуженные пятерки по анатомии и менее сложным дисциплинам. А дальше начались пропуски занятий, были предметы, по которым он вообще ничего не знал, я пыталась с ним заниматься. Но самое ужасное – тяга к наркотикам… Я упрашивала педагогов приехать к нему в больницу, чтобы принять экзамены. Много чего было и в последующие годы. В двадцать девять лет Алик покончил жизнь самоубийством. Способный молодой врач, имевший жену, сына. В ту же ночь, не вынеся этого, умер Иван Ильич. Мы с Раисой Васильевной сидели здесь же, на кухне, вы на ее месте сейчас…

Знаю, что вы пытались спасти обоих. Вы описали эту трагедию беспощадно и беспристрастно, как врач.

Аркадий Яковлевич, давайте не об этом сегодня.

Я как раз о другом.

Ушел еще один пласт вашей жизни…

Могу сказать, что моя жизнь с Иваном Ильичом была полна сложностей, но бывали периоды, когда мне с ним было редкостно хорошо. Например, зимой мы на неделю уезжали на базу отдыха, он сидел над лункой, я – за рабочим столом, не вставая по двенадцать часов. Прерывалась только на то, чтобы принести ему бутерброды, чай или кофе в термосе.

Рыбалка это настоящая страсть. Для тех, кто понимает…

Я уважала эту его страсть, и он уважал мою страсть писать. И нам было очень здорово вместе, хотя, каждый был занят по-своему. Мы были рядом и далеки от всего – от детей, от ревности, от работы, где его подтравливали.

Я многое переосмыслила потом. Подводя итог нашей совместной жизни – поначалу она не сложилась. Этот красивый достойный человек (я знала его восемнадцать лет) был очень увлечен мной. Это мне не привиделось. Я вышла за него по рассудку, не питая к нему безумной любви, им как бы уговоренная. Постепенно к нему привязалась, на что он и рассчитывал. За это время написала несколько книг, включая свою любимую, считаю, лучшую вещь – «Здоровый и больной мозг». Но только благодаря привычке писать, что бы вокруг ни происходило.

Я вам много чего не рассказала, а то, что рассказала, выглядит скучно.

«Скучно» здесь меньше всего здесь подходит.

Мне кажется, ваша звезда, как и в начале жизни, вела вас через все трудности. Не будь ее, легко было бы свернуть с пути, погрязнуть в мелочах, разбиться о быт…

Наверное, это потому, что я могла жертвовать чем угодно, только не теми двумя часами работы после работы. За два часа я успевала написать десять страниц – моих, у меня размашистый почерк. Пока эти десять страниц не напишу, я не социальна. После этого я снова социальна, но, конечно, непросто жить с таким человеком. За день до смерти Иван Ильич заглянул ко мне и сказал: «Хочу спросить, сколько ты будешь еще заниматься, но боюсь к тебе заходить, почему же я боюсь, ведь я у себя дома?» Я вам буквально цитирую. Он сел перед моим письменным столом, а у меня фраза не закончена. Я улыбаюсь, я вежливая, но молчу и думаю: закончу фразу и отвечу. А он, не дождавшись ответа, встал и сказал: «Ну ладно, пиши».

С другой стороны, мало какая женщина приняла бы как данность проживание с чужой тещей, которая была не подарок. Но я сжалась, терпела, чтобы выжить – в смысле заниматься, думать. Иван Ильич говорил своим сослуживцам, когда они начинали жаловаться на тещу или на жену, что должен руки целовать Наталье Петровне за то, как она к его домашним относится.

Все время хочется сравнить. С Всеволодом Ивановичем у вас же не было таких проблем: работали после работы в свое удовольствие. Как я понял, это было более или менее автономное существование.

С ним я могла сколько угодно работать. Хотя у меня был свой письменный стол, садилась обычно в столовой или в спальне, когда Всеволод Иванович не спал, и сидела, сколько было нужно. Всеволод Иванович тоже ко мне заглядывал, порой озорничал, мы были с ним на равных в своем доме. Ему и в голову не приходило спросить, когда я закончу заниматься. Однажды посреди написания научной статьи я попробовала сочинить драматическое произведение. Сижу и на белой бумаге красными чернилами пишу пьесу под названием «Нина Валентиновна». О себе. Входит Всеволод Иванович: «Что делаешь?» – «Пишу пьесу». – «Не хочешь – не говори». – «Да нет, на самом деле пьесу». – «Я тебя как человека спрашиваю!» Хлопнул дверью, я посмеялась. Дарья Донцова хорошо где-то сказала: мой сын ссорился с дочерью, я с невесткой, невестка со мной, но на мир мы глядели одними глазами. Так и мы с Всеволодом Ивановичем были схожи, но жить только с этим сходством было трудновато. А например, пьесу написать – легко.

Может, надо где-то поставить ее?

Да что вы! Она того не стоит. Просто я решила развлечься и посмотреть, получится или нет.

ПЭТ и Раиса Максимовна: история уникальной покупки

Наталья Петровна, перечитал расшифровку наших предыдущих разговоров. Особенно зацепила фраза «Тогда меня еще никто не предавал». Наверное, надо раскрыть ее смысл. Конфликт в ИЭМ, потеря близких людей – все это совпало для вас.

Иэмовская история меня очень сильно вывела из равновесия. Предали как раз те, кому я в жизни сделала много хорошего. Но сама по себе история – оптимистическая, в ее финале светлое будущее. Представьте, мне шестьдесят четыре года, я собрала институтскую молодежь и сказала, что через год, в шестьдесят пять ухожу из директоров, оставаться считаю нерациональным. А весь накопленный опыт, умения и знания использую для работы в отделе нейрофизиологии человека, который когда-то организовала. О чем поставила в известность и московские инстанции. Параллельно мы с невероятным трудом добываем ПЭТ, позитронно-эмиссионный томограф, под него строится новый корпус. Госплан и Совмин считают нужным создать новый институт по изучению мозга человека. А меня после моего заявления о намерениях парадоксальным образом изгоняют из ИЭМ на общем собрании. Проводят голосование, говорят обо мне жуткие вещи – после того как я двадцать лет была любимым директором. И все равно, если бы не эти две смерти, я бы очень даже здорово справилась с этой ситуацией. А оптимизм заключается в том, что Институт мозга человека начал работать под руководством Святослава и продолжает хорошо работать.

Вас обвиняли в том, что выбиваете институт для сына.

Аркадий Яковлевич, давайте откровенно. Прежде всего Святослав один из научных лидеров в нашей области. Именно Святослав занимался налаживанием у нас в стране позитронно-эмиссионной томографии, закупкой сложного оборудования при жестких ограничениях на его поставки в Советский Союз. Я об этом еще скажу, ладно? ПЭТ не просто приборный комплекс, это методология, переход от точечной информации, получаемой с помощью электродов, к обобщенной – о состояниях мозга в целом, функциях всех его зон, причем щадящим, неинвазивным путем. Мы понимали, на какие просторы в изучении мозга выйдем с его помощью. Наш ПЭТ в течение десяти лет был единственным в стране. Недавно я по заказу американцев написала статью в международную энциклопедию на основе этих исследований. На нее пришел потрясающий отзыв рецензента – лучше не бывает.

Но все-таки идея обзавестись ПЭТ – ваша?

Вот если взять за точку отсчета 1985 год: началась перестройка, все полны надежд, эйфория распространялась и на нашу область знания. Приехавшие к нам в отдел шведские ученые сделали доклад о позитронно-эмиссионной томографии. Понимая, что будущее за ПЭТ как революционной технологией с принципиально новыми возможностями, мы со Святославом и с моими физиками стали обивать пороги, ходить по заводам и НИИ, выясняя, что можно сделать своими силами. Ходили долго, всем это надоело, кроме нас двоих.

То есть сначала была идея построить отечественный ПЭТ?

Ленинградский научный центр АН СССР, который возглавлял академик Глебов, нас в этом не поддержал, ссылаясь на позицию Института ядерной физики в Гатчине. В свою очередь, его директор, сколько мы его ни убеждали, повторял: покупайте. И, как выяснилось, был прав. Да только мы не знали, как подойти к этой покупке.

За границей вы видели такие томографы?

Разумеется, хотя их было немного. Я посещала лабораторию пионера позитронно-эмиссионной томографии Генри Вагнера в Балтиморе, изучала ПЭТ-технологии в Японии. Но дарить «игрушку» за пять миллионов долларов никто из зарубежных коллег нам не собирался. И тут жизнь свела меня с Раисой Максимовной Горбачевой. Если бы не она, не видать нам позитронно-эмиссионного томографа.

Как же случилась эта судьбоносная встреча?

Хотите услышать – сделаем маленький перерыв.

В 1988 году в Москве проводилось заседание психологов, на котором меня попросили председательствовать. При этом, как всякому периферийному директору, мне надо было «отбивать поклоны» в разных министерских кабинетах. И я решила: ничего страшного, если опоздаю на часик, поскольку у заседания было еще два сопредседателя. Так и получилось, пришла с часовым опозданием и тихонько устроилась в задних рядах. Но меня заметили и все-таки вытащили на сцену. Еще подосадовала: могли бы дождаться перерыва, ведь сидеть на конференциях в президиуме не очень-то комфортно. Те, кто в зале, – в удобных креслах, а ты на всеобщем обозрении, как птица в клетке.

Осматриваюсь и вижу в зале женщину, скромно и со вкусом одетую, удивительно похожую на Раису Максимовну. Не иначе как обозналась, с какой стати ей здесь быть. Потом замечаю по периметру зала по виду необычных научных работников – подтянутых, в аккуратных костюмах мужчин. Повернулась к соседу: «Слушайте, мне кажется…», и он, не два мне закончить фразу, отвечает: «Вам правильно кажется, это она». Речь на заседании шла, по-моему, о психологии сельскохозяйственного труда. Не самая близкая мне тема, и как ее связать с проблемами мозга, я не знала. Но поскольку мы были уже одержимы стремлением заполучить ПЭТ, говорить ни о чем, кроме него, я не могла. Выступила и популярно объяснила, почему он позарез нам нужен. Раиса Максимовна поделилась своими соображениями в конце заседания, говорила горячо и умно. А в перерыве подошла ко мне и прошептала на ухо: «Вы наша гордость».

«Не думала, что вы меня знаете», – ответила я. «Да как же вас не знать». Она посадила меня рядом с собой и тоже шепотом сказала, что внимательно выслушала мое выступление, и если ПЭТ действительно так необходим, надо подготовить на имя Михаила Сергеевича письмо, которое она берется ему передать. У нее для этого есть специальный адрес. Диктует адрес, а я в большом волнении прошу: «Раиса Максимовна, лучше сами напишите, вдруг я что-нибудь напутаю». Она очень спокойно вырвала листочек из блокнота, написала адрес и сказала, что Михаил Сергеевич разрешает ей рассматривать отдельные вопросы и докладывать ему. После чего предложила выпить с ней кофе и завела общий разговор, но в моей голове, кроме мыслей о томографе, ничего уже не было.

Конечно, порадовалась этому заоблачному контакту, но не сильно верила, что он сработает. Вернулась домой, рассказала о встрече Святославу. Предложила написать страницы две, начальство больше не читает. И тут надо отдать должное моему сыну. Он сказал: ну нет, такой шанс выпадает раз в жизни, либо мы напишем эту бумагу как следует, либо не будем ее писать вообще. Святослав ее в основном и писал, потому что к тому времени был полностью в теме. Он возглавил лабораторию позитронно-эмиссионной томографии в Институте эволюционной физиологии и биохимии, когда прибора в стране еще не было. Вы же знаете, он физик по образованию, при этом докторскую защитил по биологии, работал практически с нами, а числился в том институте, что было нелегко. Но Святослава ничего не волновало, только дай ему возможность изучать живой мозг. Получилась очень сильная бумага, великолепная…

Сколько страниц?

Восемь или девять. Не уверена, сохранилась ли у нас копия. Отправили оригинал по указанному Раисой Максимовной адресу, стали ждать ответ, а потом и ждать перестали.

И вдруг звонок из Москвы. А дальше было как у Кити и Левина из «Анны Карениной», которые по первым буквам угадывали слова. Не успевают нас что-то спросить, мы подхватываем: да-да, ПЭТ, письмо, Раиса Максимовна обещала… В итоге я получаю резолюцию Михаила Сергеевича на первом листе нашего письма, всегда ее с собой таскаю. Есть некоторые занятные бумажки, с которыми не расстаюсь. И вот на этой страничке значится: «Надо уважить просьбу академика Бехтеревой». Уважить просьбу! Расписано было для исполнения Маслюкову[14], кому-то еще. Оказывается, письмо наше прошло множество экспертиз. Все организации нашего профиля получили запросы: во-первых, чего мы стоим как научное подразделение, а во-вторых, нужен ли нам ПЭТ. Отзывы о нас были исключительно похвальные, а по поводу ПЭТ каждое запрошенное учреждение отвечало, что томограф нужен им. Когда начальство осознало, что прибор, который нужен всем, в стране отсутствует, началось оформление покупки. Процесс более чем сложный, несмотря на резолюцию с самого верха, на предельно доброжелательное отношение к нам Маслюкова. И основная нагрузка – взаимодействие с ведомствами, переговоры за границей, выбор оптимального варианта ПЭТ – легла на Святослава. Он к ней был готов, поскольку мы бредили этим прибором уже давно, проявил понимание тех нюансов, в которых остальные не очень-то разбирались. Потому и назначили его директором, меня – научным руководителем Института мозга человека. А дальше все пошло-поехало через Академию наук.

Раиса Максимовна вас поздравила?

Да, мы виделись с ней еще несколько раз, в частности на заседаниях Верховного Совета. В ее книжке «Я надеюсь…» есть пара абзацев обо мне. Раиса Максимовна удивительно тепло со мной общалась, но на долгие разговоры времени не было, поэтому я ей писала о текущих делах, рискнула даже сообщить ей о своей личной трагедии. О ней она тоже упомянула в книжке.

Можем процитировать?

Конечно. Вставите, если захотите.

«Несколько писем, написанных твердым, характерным почерком на плотных листах бумаги, в верхней части которых типографским способом набрано – по-русски и по-английски: “Бехтерева Наталья Петровна, академик Академии наук СССР, директор НИИ экспериментальной медицины, руководитель отдела нейрофизиологии человека” и т. д. В общем, одна из самых “титулованных” женщин СССР.

“Наконец-то совсем недавно смогли, пройдя бесконечную цепочку барьеров, заключить договор со шведской фирмой на поставку позитронно-эмиссионного томографа, который для меня всегда будет связан с Вами – спасибо Вам за помощь. Сделаем все для реализации открывающихся возможностей и для скорейшего создания отечественных аналогов…” И далее: “…по тому, что я знаю о механизмах мозга, наше общество сейчас проходит фазу, только через которую и можно достигнуть нового желаемого уровня в социально-коммерческом и экономическом планах”.

В каждом ее письме есть хотя бы строчка о долгожданном томографе – как он себя “чувствует” и как трудится на благо отечественного здравоохранения. И в конце: “Думаю о Вас… но почему-то сейчас, когда Вы так хороши на экране… когда Вас так тепло принимают… болит у меня за Вас душа…” Язык ясный, русский, и почерк как будто типографский. Передавая мне на время эти письма, хозяйка сказала грустно: “У Натальи Петровны – трагедия. Почти одновременно из жизни ушли сын и муж”»[15].

Ну а я потом взялась ее защищать в Верховном Совете. Слышали эту историю?

Нет, поделитесь.

Ох! Это особенный момент моей биографии. Вот если человек может сказать: «Я чем-то горжусь», то, пожалуй, я горжусь этим поступком. Больше мне по гамбургскому счету гордиться нечем. Я не кокетничаю, сейчас поймете, о чем речь. Можно отчасти гордиться тем, что я, скажем, написала сильную статью в зарубежную энциклопедию, но фактически я свою жизнь в науке в эту статью вложила. И заслуга моя лишь в том, что я исследовала, думала, сидела и писала. Так для этого я предназначена, видимо. А парламент – совсем не моя территория.

Как вы, наверное, знаете, на последней сессии Верховного Совета СССР[16] творилось бог знает что. Регламент не соблюдался, выступавшие перебивали друг друга. Не хочется говорить это слово, но оно напрашивается.

Неужели бардак?

Сами вы сказали. Наша ленинградская делегация занимала места во втором, третьем, четвертом ряду прямо напротив президиума. И вот некий депутат как бы от имени народа, такой типаж с челочкой, по-моему, водитель троллейбуса[17], произносит разгромную речь в адрес Раисы Максимовны Горбачевой. В том смысле что за государственные деньги такую бестолковую женщину отправляют за границу. А я к тому времени уже «открыла» Америку. У нас была поездка по шестнадцати городам США буквально сразу после визита Михаила Сергеевича Горбачева, и газеты обсуждали его во всех подробностях. Я слышала и читала восхищенные отзывы американцев о Раисе Максимовне. Да и в Великобритании ее назвали Женщиной года, настоящей первой леди СССР. Я с этими оценками была абсолютно согласна. Кинулась к Дмитрию Сергеевичу Лихачеву. Предложила ему как главе Фонда культуры, который патронировала Раиса Максимовна, взять слово и ответить на эти нападки. Лихачев меня остужает: «Наталья Петровна, нас могут не так понять, не будем связываться».

Лихачева у нас сделали иконой. Бог с ним, каждому свое. Я растолкала очередь из желающих выступить, полезла на трибуну и рассказала то, что знаю о Раисе Максимовне. Естественно, не о ПЭТ, а об отношении к ней за рубежом, о том, как много она делает для престижа нашей страны, показывая, какие достойные у нас женщины.

Когда я вернулась в зал (сидела я рядом с Юрием Болдыревым), мое кресло было завалено записками, в которых меня проклинали, требовали моего ухода из Верховного Совета и называли позором ленинградской делегации. Мне потом и в Ленинград такие письма слали. Люди решили, что я какую-то карьерную цель преследую, знать бы какую. Полным академиком я уже была, прибор мы получили, больше ничего мне от начальства не требовалось, наша международная научная репутация от него не зависела. Но я месяца полтора переживала отчаянную травлю. Мне предлагали объяснить, как я могла пойти против народа. Якобы этот выступавший и был народом.

Осознание правды обычно запаздывает. И на похоронах Раисы Максимовны сколько было слез, сожалений, добрых слов об этой незаурядной женщине, ее вкладе в культуру, о помощи больным детям и других делах на благо страны.

Пушкин говорил, что чернь и молва – понятия, которые сходятся. Как вы думаете, почему все-таки к Раисе Максимовне так, скажем, неоднозначно относились?

По-моему, это судьба тех, кто знает больше окружающих, умеет больше окружающих. Она знала и умела гораздо больше… Жен генсеков мы раньше не видели. Они где-то были, а может, и не были. А Раиса Максимовна всегда была рядом с Горбачевым, в том числе в самые тяжкие дни для него. Иногда на полшага впереди, в чем ее тоже обвинили на том заседании. Она была элегантная, тоненькая, невысокого роста, но очень складная. К тому же правильно одевалась. Скажем, в Верховном Совете: никакой роскоши, пушистая кофточка и юбка; на конференции, где мы познакомились: серый костюм, серые сапожки. Но эта женщина имела твердый характер и умела высказать свое мнение по самым разным вопросам. Горбачев на нее просто молился. Однажды мы с ним стояли в коридоре, он спросил: «Вы уже видели Раису Максимовну?», и лицо у него засветилось. В зале она сидела неподалеку от нас, в гостевой ложе, он часто поглядывал в ее сторону.

Она довольно медленно говорила, и немного дидактично, поучающе, нет?

Понимаете, в жизни Раиса Максимовна была совершенно другая, чем на телеэкране. Не дано ей было выступать по телевизору. Я думаю, что, к сожалению, не нашлось человека, который внушил бы ей, что перед ней нет телекамеры. Потому что со мной и с другими людьми она говорила быстро и эмоционально. Поверьте, я это не придумала.

Конечно, поверю.

Наталья Бехтерева в юности

«Думаю, что я была ничего девочка».

В. М. Бехтерев, дед Натальи Петровны

«…он для меня всегда Владимир Михайлович…»

Владимир Михайлович с пациентом

Мать, Зинаида Васильевна Бехтерева

«…она ведь была очень красивая… Когда она появлялась (в театре), как правило, с опозданием, люди переставали слушать увертюру…»

Отец, Петр Владимирович Бехтерев

«Я очень долго папу ждала…»

Зинаида Васильевна в квартире на Греческом проспекте, на фоне скульптуры Фрины

«Папе казалось, что она, особенно в профиль, похожа на маму».

Наташа с младшим братом

«Мы с Андреем были разные по характеру, но совершенно одного ранжира».

Н. П. Бехтерева, конец 1940-х

«Я, аспирантка, слушала лекции по физиологии в Военно-медицинской академии…»

«Часто пожилые люди рассказывают, ах, какие они были в молодости…»

С первым мужем, В. И. Медведевым

«После войны я до потери сознания влюбилась во Всеволода Ивановича».

«Не боялась ничего до рождения сына».

Наталья Петровна с сыном Святославом

На международной конференции

«Грей Уолтер был новатором в своей области».

Н. П. Бехтерева – врач и ученый

«Мне представлялось, что она (нейрофизиология) умнее других специальностей в медицине…»

«Я говорила о необходимости исследования живого мозга человека».

С коллегами

«Кое-что новое увидела. Но главное – я поняла наше место в международной науке».

«Это было после стажировки в Англии, где я увидела, как нужно одеваться».

Д. А. Бирюков, предшественник Н. П. Бехтеревой на посту директора ИЭМ

«…Дмитрий Андреевич Бирюков был моим директором, но не Учителем».

А. Д. Аничков, один из ближайших сподвижников Н. П. Бехтеревой

«Замечательный стереотаксис у Андрея Аничкова».

«Когда речь шла о директорстве в ИЭМ… говорили: не было там женщин и не будет».

В директорском кресле

«Не компания, где я вроде заводилы… этого никогда не было, а вот команда по совместной реализации идей».

«Я все время работала с инженерами, математиками, мы с полуслова понимаем друг друга».

На подступах к ПЭТ

«Я посещала лабораторию пионера позитронно-эмиссионной томографии Генри Вагнера в Балтиморе…»

И. И. Каштелян, второй муж Натальи Петровны

«Иван Ильич был моим больным поначалу».

Святослав Всеволодович Медведев, сын и сотрудник

«Святослава ничего не волновало, только дай ему возможность изучать живой мозг».

Р. В. Вольская, помощник Н. П. Бехтеревой

«…у меня с Раисой Васильевной сложились такие отношения, что я могу ей рассказывать ну даже мелочи сиюминутные».

М. С. и Р. М. Горбачевы в Санкт-Петербурге

«Раиса Максимовна всегда была рядом с Горбачевым…».

С любимым Тимом

«И теперь я знаю, какой может быть Кошка, если она полюбит».

«Ко мне не подходит слово “самодостаточная”, но мне не скучно наедине с собой…»

Послесловие

На одной волне

Люди такого уровня, как Наталья Петровна Бехтерева, очень редко впускают других в свой внутренний мир. Легче пройтись по канве ее биографии: училась в годы войны и блокады, защитила диссертацию, побывала в Англии, возглавила институт… А вот настроиться с ней на одну душевную волну, чтобы в подробностях, от первого лица узнать, почему она поступала так, а не иначе, что при этом чувствовала, полагаю, было невероятно сложно. Автору книги это удалось, сохранив стиль и манеру разговора НП (как звали ее сотрудники). Читая, я практически слышал ее голос.

Естественно, я был в курсе всех описанных событий. Ну так ведь и сын, и сотрудник. Могу подтвердить: не только ничего не искажено, но есть информация, новая даже для меня. Более того, это первое произведение, где ученый Н. П. Бехтерева предстает прежде всего как человек. Как женщина, которой большинство окружающих восхищалось, а кто-то недолюбливал и побаивался. Поэтому Аркадия Соснова, для меня просто Аркадия (мы ровесники и знакомы уже много лет) хочу поблагодарить за сохранение памяти о Наталье Петровне и поздравить с несомненной творческой удачей.

С момента записи этих рассказов прошло больше пятнадцати лет. Многое изменилось. Поэтому считаю целесообразным дать комментарии для современного читателя.

Начну с первой истории – о снах. Обычно эта тема вызывает большой интерес, о ней много говорят. И даже критикуют НП за то, что она впадает в мистику. Но это не так. Она рассказывает о том, что реально было, о своем восприятии явления, пытается объяснить природу этого явления, описывает его как ученый, четко фиксируя факты. Я сам два раза в жизни видел такие сны. И после пробуждения мое самочувствие и воспоминания совпадали с тем, что она описывала. Эти сны помнишь до мелочей, эти ощущения ни с чем не спутаешь. Когда о них говоришь тому, кто их испытал, он сразу понимает, что ни о какой мистике не может быть и речи.

Вообще, исследуя человеческий мозг, часто наблюдаешь пока необъяснимое. Наш век – век торжества физики. Кажется, что наука должна все объяснить. Но в физике есть общая теория, а в науке о мозге – нет. Мозг бесконечно сложнее, чем любое физическое явление. Кроме того, результаты исследования, как правило, невоспроизводимы. Мы не можем дважды привести мозг в одно и то же состояние. Наши методики далеки от совершенства. НП всегда указывала на их очевидное несоответствие реальности. Мы используем концепцию повторных предъявлений и выполнения десятков или даже сотен одинаковых задач с накоплением и статистической оценкой ответных сигналов, а мозг решает задачу с первого предъявления и без всякой статистики. Поэтому если в физике мы говорим, что чего-то не может быть, то в науке о мозге таких утверждений пока делать нельзя.

И к Наталье Петровне, и ко мне приходили люди с сообщениями о своих сверхспособностях. Скажем, об умении видеть сквозь непроницаемую для света повязку, о связи с мировым разумом и т. п. Как правило, за этими «открытиями» был мухлеж, либо, разобравшись, можно было объяснить их на основе имеющихся научных знаний. И достаточно редко наблюдались явления, которые объяснению пока не поддаются. Как пример – исследование физиологических механизмов некоторых характерных для буддизма явлений, чем, в частности, я сейчас занимаюсь. Мы их наблюдаем, регистрируем и описываем, доказываем их существование, а объяснить пока (снова пока!) не можем. Безусловно, такие «невероятные» явления необходимо регистрировать, описывать и пытаться объяснить, что НП и делала.

В книге детально воссоздана обстановка, в которой росла Наталья Петровна. К счастью, большинству из нас сложно представить себе, что творилось в те времена. Я лишь краешком зацепил сталинскую эпоху, но и того, что видел в детстве, хватило. Помню, в Октябрьские праздники я, второклассник, смотрел в бинокль на военные корабли на Неве. Прохожие меня тут же обвинили в шпионаже, заставили спрятать бинокль, хорошо, что не разбили. Моя бабушка, мама Натальи Петровны, происходила из дворянского рода, но только при Брежневе шепотом назвала мне свою девичью фамилию. Поэтому положение дочери «врага народа» было крайне незавидное. У Владимира Михайловича Бехтерева было пятеро детей, из которых четверо жили в Ленинграде. Кажется логичным, что детей его репрессированного сына Петра Владимировича должны были взять в семью. Можно ли сильно винить наших родственников в том, что они отказались это сделать и дети попали в детский дом? Пожалуй, нет. Уж очень страшно было.

Но эти проблемы закалили НП. На то, что она совершала в жизни, необходима была огромная смелость. Возьмем имплантированные в мозг электроды. Меня часто брали с собой на работу – не с кем было оставить. И я слушал взрослые разговоры. Помню реплику в нейрохирургическом институте, где НП заведовала электрофизиологической лабораторией (еще до ее английской поездки): «Эти проклятые капиталисты вбивают больным в голову золотой гвоздь!» А НП рискнула всем – карьерой, дипломом, положением – и имплантировала больной пучки электродов. Причем впервые сделала это прицельно. И выиграла. Я видел эту больную, которая еще недавно не вставала с постели, через две недели после операции. Она тащила тюк с бельем, помогая медсестре.

Название созданного Натальей Петровной в ИЭМ отдела прикладной нейрофизиологии человека поначалу воспринималось как оксюморон. Нейрофизиология тогда не могла быть прикладной наукой. Она занималась экспериментами, и не на человеке, а на животных. Такой же, но уже гражданской смелости требовало от НП выступление на сессии Верховного Совета против толпы. Она, безумно любившая кошек, всегда была немножко кошкой и гуляла сама по себе.

Помню, как мама приехала (приплыла на корабле) из Англии. Она изменилась настолько, что я даже немного испугался. Другим было все, начиная от прически, тогда такую у нас не носили, и кончая какой-то необычной раскованностью.

Собственно, и ее научная жизнь четко делится на два этапа: до и после Англии. До – яркая, умная, но, пожалуй, не более. Несколько монографий, хорошая лаборатория. Ну так ведь она работала в обществе, где для публикации статьи нужно было специально оговорить: «в данной работе ничего нового, выходящего за рамки учения Павлова, не содержится». Это не шутка, так было.

И после Англии. С нее как будто сняли гири, расковали. За следующее десятилетие родились новые идеи, направления, актуальные до сих пор. Да, в физиологии после павловской сессии было невероятно душно, как и в генетике, и в кибернетике. В Англии жизнь была другой. Но ведь надо было найти в себе силы, чтобы изменить себя. Она – нашла.

Меня часто спрашивают, не жалею ли я, что моя мать настолько отдавала себя науке. Что она и отец часто не были дома, пропадали в лабораториях, в командировках. Однозначно – нет. Прежде всего, мной все-таки занимались и я всегда чувствовал мамину заботу. Приведу такой факт. В детстве с восьми до двенадцати лет у меня был туберкулез. Я жил в больницах и в санаториях, в том числе два года в Пушкине. Так вот мама, невзирая на погоду и время года, каждую субботу меня навещала. А ведь у нас не было машины, значит – холодные перроны и электрички. Но ее это не останавливало.

А если я и был чего-то лишен, по сравнению со сверстниками, то взамен получил нечто очень важное – научную атмосферу нашей семьи. Я знал, что, когда взрослые работают, мешать им нельзя. Я, по сути, вырос в физиологической атмосфере. Разговоры об исследованиях, часы, проведенные в лабораториях, куда меня приходилось брать родителям… Возможно, именно поэтому мне было легко перейти из физики в физиологию.

Вклад НП в познание мозга огромен. Это и механизм детекции ошибок – один из определяющих в работе мозга, открытие 1967 года настольно значимое, что впоследствии западные ученые пытались его присвоить (кража была нами пресечена и справедливость восстановлена). Это и концепция устойчивого патологического состояния, объясняющая, почему мозг тормозит выздоровление пациента и как с этим бороться. И многое другое. Но об этом столько уже написано! Перед автором стояла задача показать именно человека, незаурядную женщину со сложной судьбой, и эта задача выполнена.

Наталья Петровна Бехтерева остается с нами не только благодаря своим научным открытиям, но и благодаря таким книгам, как эта.

Святослав Медведев, академик РАН, сын Н. П. Бехтеревой

Примечания

1

Н. П. Бехтерева. Магия мозга и лабиринты жизни. – СПб.: Нотабене, 1999.

2

Джордж Андерсон (США), медиум, исследователь паранормальных явлений.

3

Курорт – ж.-д. станция рядом с Сестрорецком.

4

Институт экспериментальной медицины, от которого отделился созданный Н. П. Бехтеревой и ее сыном С. В. Медведевым Институт мозга человека.

5

Написано по просьбе А. Я. Соснова для журнала «Покровитель искусств и наук Меценат». 2005, декабрь.

6

Акимушкин Игорь Иванович, биолог, автор научно-популярных книг о животных.

7

Зачетка Н. П. Бехтеревой хранится в Музее истории института (ныне Ивановская медицинская академия). Справочная информация о педагогах Н. П. Бехтеревой в Ивановском медицинском институте предоставлена заведующей музеем Ивановской медицинской академии Г. Н. Кашмановой.

8

Кононенко Илларион Филиппович, директор института с ноября 1942-го по март 1944 г. (должность ректора появилась с 1965 г.).

9

Шкляр Борис Соломонович, работал в институте с января 1943-го по октябрь 1944 г., был заведующим кафедрой терапии и деканом лечебного факультета, вел научную работу со студентами и консультировал в военном госпитале; автор популярного учебника по терапии.

10

Диссертация на соискание степени доктора медицинских наук «О биоэлектрической активности больших полушарий головного мозга при супратенториальных опухолях».

11

Ливанов Михаил Николаевич, ученый-физиолог, академик, один из основоположников советской электроэнцефалографии.

12

Анохин Петр Кузьмич, советский физиолог, академик, автор теории функциональных систем.

13

Каштелян Иван Ильич, экономист, заместитель начальника Главного управления торговли Ленгорисполкома. Под его руководством развивались самообслуживание и другие прогрессивные формы розничной торговли, открылись универмаги «Московский», «Нарвский», «Купчинский».

14

Маслюков Юрий Дмитриевич, первый заместитель председателя Совета Министров СССР, председатель Госплана СССР, член Политбюро ЦК КПСС.

15

Из беседы Р. М. Горбачевой с писателем Г. В. Пряхиным.

16

Чрезвычайная сессия Верховного Совета СССР (открылась 26 августа 1991 г.).

17

Сухов Леонид Иванович, водитель такси из Харькова, самовыдвиженец-популист, на выборах в своем округе опередил секретаря обкома компартии.

Content

Аркадий Соснов
Сбывшиеся сны Натальи Петровны. Из разговоров с академиком Бехтеревой

Вместо предисловия

Сбывшиеся сны Натальи Петровны

Зазеркалье. Четыре ее странных сна

О дедушке, жизни на Греческом проспекте и прозрении в 35 лет

Письмо вдогонку. Если кошка полюбит

Не забывайте свои вещи: О Фрине, лягушке, «Вакханке» и др

Блокада, хлеб, учеба. И никаких любовей!

Об «уплотнении», милиционере и научной карьере

В туманном Альбионе. Джузеппе Пампильоне, Грей Уолтер и «чешская шпионка»

О номенклатуре, политесе и карьерной лестнице

О пользе иностранных языков

Новый пласт жизни. Битва работы и быта

ПЭТ и Раиса Максимовна: история уникальной покупки

Послесловие На одной волне

Примечания