Карел Матей Чапек-Ход

КАШПАР ЛЕН-МСТИТЕЛЬ

Художественная проза К. М. Чапека-Хода

В начале нашего столетия три чешских писателя носили одну и ту же фамилию. Это были братья Карел и Йозеф Чапеки и не состоявший с ними в родстве Карел Матей Чапек. Пятидесятисемилетний Карел Матей Чапек уже четверть века издавал свои книги и достиг большой известности, когда начала восходить звезда литературной славы Карела Чапека. Маститый беллетрист отдавал должное дарованию своего младшего собрата по перу. Он тяжело переживал свое «двойничество» с Карелом Чапеком, но отказаться от завоевавшего популярность у читателей имени было трудно. Окончательное решение пришло лишь после знакомства с братьями Чапеками, которое состоялось в 1917 году. С тех пор Карел Матей Чапек стал пользоваться псевдонимом.

Слово «ход» Чапек добавил к своей фамилии не случайно. По материнской линии он принадлежал к потомкам ходов — крестьян из пограничных районов, людей, чье вольнолюбие и мужество воспел А. Ирасек в романе «Псоглавцы». Чапек родился и вырос в ходском крае, любил его и гордился своими земляками. Обо всем этом говорил походивший на двойную фамилию псевдоним. Драматический эпизод, в котором Чапек проявил поистине ходское благородство и чувство собственного достоинства, был скрыт от посторонних глаз, но не забылся.

Так началось последнее десятилетие жизни Чапека-Хода, когда ему суждено было создать многие из лучших своих произведений и стать знаменитостью. К нему пришло официальное признание заслуг перед отечественной словесностью — он был удостоен званий члена Чешской академии наук и лауреата четырех государственных премий. Его роман «Турбина», новеллы «Доченька Иаирова» и «Эксперимент» были переведены и изданы во Франции. На родине его считали самым современным писателем. Сверстники двадцатилетнего Ю. Фучика, как и он сам, не замечали почтенного возраста Чапека-Хода, когда читали его книги.

«Новых сенсаций ждали от этого почти семидесятилетнего человека, чье неустанное стремление к новым вершинам заставляло его забывать о своем возрасте. Смерть оборвала труд, которого не смогла остановить старость, и ответ на вопросы, который он давал нам всею своею жизнью, остался недосказанным», — писал в прочувствованном некрологе критик-коммунист, говоря от имени своего поколения[1].

Судьба литературного наследия Чапека-Хода оказалась трудной. Мнение критиков о его значении было противоречивым. Если одни видели в Чапеке-Ходе реалиста и оценивали его произведения высоко, то другие считали его натуралистом и упрекали за отсутствие строгого вкуса. Впоследствии многие историки литературы также усматривали в нем представителя сошедшего с литературной арены натурализма, прозаика второго, если не третьего, ряда. Неизменным оставалось лишь отношение к Чапеку-Ходу читателей: те произведения, которые переиздавались при его жизни, продолжают и сейчас выходить в свет большими для Чехословакии тиражами.

В наше время среди литературоведов возобладало мнение о том, что Чапек-Ход был выдающимся экспериментатором, что он обогатил чешский реализм оригинальным видением мира и предварил многие художественные открытия более позднего времени[2]. Круг литературной судьбы Чапека-Хода замкнулся: став знаменитым в начале века, он вновь обрел репутацию мэтра в его конце, но при этом к нему пришло и нечто большее — определилось его место в плеяде реалистов 20–30‑х годов, составившей славу чешской литературы XX столетия.

Чапек-Ход формировался как личность и художник в переломную эпоху. Он родился 21 февраля 1860 года в городе Домажлице, имеющем прочные исторические и культурные традиции. Его отец работал помощником преподавателя в реальном училище. Умер он, когда сыну было семь лет. Заботы об оставшихся сиротами детях лежали на плечах матери. От нужды спасало то, что мать сдавала внаем жилье с полным содержанием для «студентов», как тогда называли учащихся средних учебных заведений. Предполагалось, что по окончании гимназии Чапек поступит в духовную семинарию, где обучение было бесплатным, и со временем станет патером. Его ждала участь многих неимущих молодых людей, которые избирали для себя такой путь к знаниям и материальной обеспеченности.

Детство будущего писателя было омрачено тем, что он числился среди самых слабых учеников. Художественная одаренность Чапека, хотя она и была подмечена учителями, не встретила поддержки с их стороны. Избирательность интересов не поощрялась, и мальчику приходилось отстаивать право на свое увлечение языками и литературой. Стойко выдерживал он порицания и со стороны соучеников за нежелание участвовать в рукописном журнале с выразительным названием «Стремление и старание».

В гимназии Чапек прослыл бунтарем. Поводом к этому послужило то, что учитель однажды прямо в классе сжег его сочинение, содержавшее какие-то недозволенные высказывания. Бунтарем назвали бы Чапека и чины из полиции, но уже по другой причине: он предложил своим друзьям-чехам не петь австрийского гимна во время богослужений в честь августейших особ и вырвать его текст из молитвенников. В ответ на это Чапек получил приглашение вступить в тайное революционное общество, которое должно было освободить Чехию от иноземного господства. Был принят устав организации и даже учрежден орден Белого Льва трех степеней, чтобы награждать за особые заслуги перед отечеством.

Все это напоминает историю маленьких фантазеров, описанную Я. Нерудой в новелле «Почему Австрия не была разгромлена 20 августа 1849 года, в половине первого пополудни». Подобно тому, как в мечтаниях героев новеллы был слышен отклик на революцию 1848 года, так и в «политическом заговоре» гимназистов прозвучало эхо таборов — многотысячных собраний под открытым небом, на которые австрийское правительство ответило введением осадного положения в Праге и ее окрестностях в 1868 году. Начинался новый этап национально-освободительного движения против иноземного ига, в борьбу включились массы — рабочие и крестьяне, которые в 1918 году добились создания независимой республики. Тогда же, когда Чапека увлекли патриотические идеи, до победы было еще очень далеко, и тайные собрания гимназистов могли иметь для подростков самые серьезные последствия.

Еше до получения аттестата зрелости Чапек пришел к убеждению, что его призвание — литература и журналистика. Вчерашнего гимназиста не обескуражила оценка «совершенно неудовлетворительно», полученная на выпускном экзамене по чешскому языку. Она лишь укрепила, как остроумно заметил впоследствии сам Чапек, решение избрать для себя в качестве пожизненного наказания выполнение письменных работ, чтобы дотянуть хотя бы до «тройки»[3]. Вопреки желанию матери юноша не поступил в семинарию. Он хотел стать адвокатом, чтобы приобрести необходимое литератору знание жизни. Время студенчества для Чапека, зарабатывавшего на пропитание репетиторством и частными уроками, оказалось очень кратким: после одной из стычек с немецкими шовинистами ему пришлось покинуть и университет, и Прагу.

С 1884 года в Оломоуце началась работа Чапека в газете. Через четыре года молодому журналисту, который к тому времени уже стал редактором, было предложено место в Праге. Со страниц газет и журналов Чапек вел ту борьбу с национальным угнетением, о которой мечтал, учась в гимназии. В то же время перед ним открылись резкие социальные контрасты и противоречия, которыми была полна жизнь чешского общества. Журналистика обогатила Чапека неисчерпаемым запасом тем, и она же мешала реализовать этот запас в художественном творчестве. Труд газетчика изматывал, но отказаться от него враждебно встреченный критикой писатель не мог. Он содержал семью и нуждался в твердом заработке. Первая книга Чапека — «Повести» — увидела свет в 1892 году, а отойти от журналистики он смог лишь в 1917 году, когда добился признания и когда был подписан договор на многотомное собрание сочинений.

В 1890–1910‑е годы столкновение враждующих идеологий в области политики, философии и искусства было чрезвычайно острым, а духовная жизнь в Чехии — напряженной. В эти годы Чапек, начав литературную, редакторскую и журналистскую деятельность, изучал философию и медицину, много и успешно занимался рисованием и музыкой, достиг свободного владения французским и немецким языками, приобрел множество разнообразных знаний, которым часто удивлялись его современники. Произведения, созданные Чапеком, впитали высокую культуру их создателя и по праву заняли одно из ведущих мест в литературе своего времени.

Первая мировая война с ее бедствиями, Октябрьская революция в России, рождение самостоятельной Чехословакии и классовые битвы, развернувшиеся в ней в 1920‑е годы, — события, смысл которых многие чуткие художники постигали скорее сердцем, чем рассудком. Чапек не составлял в этом отношении исключения. Осуждение империалистической войны звучало во многих его новеллах и повестях. В поздних романах к нему добавился и совершенно новый мотив: писатель рассматривал пролетарское детство и юность как источник всего лучшего в характерах своих героев.

Чапеку осталась чуждой «народная политика» президента республики Т. Г. Масарика, который считал марксизм своим главным противником и ратовал за религиозное воспитание. Писатель не принял масариковской теории искусства, требовавшей прославления буржуазных порядков. Не пересмотрел он и своего негативного отношения к установлениям католической церкви. «Правда в искусстве самый твердый, а в словесном искусстве — и самый терпкий орешек»[4], — сказал Чапек в начале своего пути в литературу. Поиск истины остался для него главной целью творчества и тогда, когда правительство республики стремилось привлечь на свою сторону лучшие силы чешского искусства.

Премии, гонорары и выплаты за начавшее выходить в 1921 году собрание сочинений не избавили стареющего писателя от лишений и материальных забот. Вместе с другими пражанами он недоедал в годы первой мировой войны, тяжело пережил раннюю смерть единственного сына, страдал от стремительно развивавшейся неизлечимой болезни и, понимая, что дни его сочтены, мучился мыслью о будущем сирот-внуков и своей жены, которую ждала одинокая и необеспеченная старость. 3 ноября 1927 года Чапек умер после операции по поводу рака. Гроб с телом усопшего был установлен в Пантеоне. Процессия была пышной и многолюдной — хоронили писателя-академика, которого любили и уважали в Праге и в провинции. Люди, близко знавшие Чапека, вспоминали при этом домажлицкого гимназиста, которому не довелось окончить университет, оломоуцкого репортера, вечно стесненного в средствах, и пражского литератора, познавшего горький для необеспеченного человека вкус славы. В нелегкой судьбе Чапека была своя последовательность, причины которой крылись в многолетнем конфликте с режимом Австро-Венгерской монархии и с чешским буржуазным обществом.

С годами Чапек утверждался в «мрачном взгляде на этот наилучший из возможных миров»[5]. Естественно, что все ортодоксальные, официально признанные мнения о благах буржуазной цивилизации представлялись ему лишь смехотворными мифами. Развенчивая их, писатель заострял в своих произведениях увиденные в реальности противоречия до гротеска — совмещения в художественных образах логически несовместимого; наглядно показывал парадоксальный алогизм, царивший в социальных институтах и Австро-Венгерской империи, и родившейся в Чехословакии республики. Это вызывало настороженное отношение к Чапеку со стороны реакционной критики и издателей даже тогда, когда он касался лишь бытовых тем. Его талант признавали, но в нем видели, как и в гимназические годы, бунтаря, и, не принимая его мировоззренческой позиции, осуждали за «насаждение» натурализма.

Между тем в области реалистического гротеска Чапек-Ход имел непосредственных предшественников в лице чешских реалистов Я. Неруды и Я. Арбеса. Трагикомизм судеб нерудовских героев из «Малостранских повестей» и сплав условности с предельным правдоподобием, свойственный произведениям Я. Арбеса, нашли продолжение в творчестве Чапека-Хода. Гротеск присутствовал и в драматургии, и в повествовательной прозе писателя, которая составила наиболее ценную часть его наследия. Притом, что оригинальный и самобытный талант Чапека-Хода-прозаика формировался под влиянием отечественной классики, прозаик не был глух и к урокам русского, французского и скандинавского реализма. Он учитывал также опыт современного ему натурализма, символизма, экспрессионизма и импрессионизма. Тенденции, характерные для реалистической прозы рубежа веков, проявились в творчестве Чапека-Хода неодновременно. Не оставался неизменным и его стиль. Это позволяет говорить, что в развитии повествовательной прозы Чапека было, по крайней мере, три периода.

В 1890–1910‑е годы Чапек-Ход испытал сильное влияние со стороны эстетики натурализма, в особенности Э. Золя. Ему казалось, что он «всего лишь протоколировал наблюдения, и больше ничего» и что его «единственной заслугой была точная копия окружающего мира, детали которой для публики оказались откровением»[6]. Сейчас известно, что индивидуализация характеров персонажей, изображение страшных сторон действительности — нищеты, проституции, алкоголизма и бездушия, как и стремление ко всесторонней, социальной и физиологической, мотивировке поведения действующих лиц, были в равной мере свойственны критическому реализму и натурализму. И все же граница между этими литературными направлениями существовала. Писателям-реалистам, когда они объясняли поведение человека, было чуждо свойственное натуралистам преувеличение роли факторов биологического характера по сравнению с факторами социальными.

О расхождении Чапека-Хода с натурализмом в этом основном для понимания творческого метода вопросе свидетельствовала, в частности, новелла «Фельдфебель Леманинский» (1897). Два заядлых спорщика высказывали в ней парадоксальные мысли о смертной казни. Сторонник применения этой меры наказания врач Штепка предлагал уничтожать не только убийцу, но и весь род его, если наклонность к кровавым преступлениям наследственна. Алогизм этого парадокса совершенно очевиден: Штепка готов карать не за преступные деяния, а лишь за возможность их совершения. Столь же прозрачен здесь и выпад писателя против фатализма натуралистической теории наследственности. Противник Штепки, помощник учителя Лепарж исходил из того, что, казня убийцу, общество прибавляет к его преступлению и свое собственное. Когда Лепарж договорился до того, что преступление — только несчастье, за которое безнравственно карать кого-нибудь, то обнажилась комическая абсурдность его посылки.

Странный тезис Лепаржа оказался, однако, лишь частично несправедливым по отношению к действительности, устроенной отнюдь не по законам логики. Об этом и говорил введенный в новеллу рассказ бывшего военного лекаря о трагической судьбе фельдфебеля Леманинского. Несмотря на ряд смягчающих вину солдата обстоятельств, суд приговорил его к расстрелу за покушение на жизнь полковника. Дважды пытавшегося покончить с собой Леманинского долгое время содержат в госпитале, чтобы он смог пройти двадцать шагов до обшитого досками места у крепостной стены. Все понимали, что казнят умирающего от туберкулеза человека, но экзекуция все же была совершена. Гротескная ситуация лечения смертельно больного человека лишь для того, чтобы его можно было расстрелять, помогала понять насмешку Чапека-Хода над военным судопроизводством австрийской армии, хотя действие новеллы перенесено в Россию. Учитывая возможность цензурного запрета, Чапек-Ход говорил о расстреле, свидетелем которого он был в Оломоуце в 1885 году, как о событии, происшедшем в «русской Польше». Писатель проводил скрытую параллель между гибелью фельдфебеля Леманинского в крепостнической России и фельдфебеля Лопатинского в «просвещенной» Австро-Венгрии и рассчитывал, что будет понят читателями, потому что о деле Лопатинского писалось в газетах и оно еще не было забыто.

Для понимания реализма Чапека-Хода важно заметить типичность для революционной ситуации 1858–1861 годов в России событий, описанных в новелле, и поведения фельдфебеля — выходца из Литвы, где в 1863 году вспыхнуло восстание. Писатель подчеркнул и индивидуальный облик характера Леманинского, его спокойствие перед лицом смерти. Чапеку-Ходу, как и натуралистам, было известно, что в экстремальных ситуациях наряду с личностными, привитыми обществом качествами важную роль играют индивидуальные, прирожденные свойства человеческих характеров. Внешняя невозмутимость Леманинского, которая особенно заметна в момент расстрела, — черта, присущая литовскому национальному характеру. Покушение же на жизнь полковника в новелле объяснено не особенностями индивидуальности Леманинского, а сугубо социальной причиной: фельдфебель пытался отомстить крепостнику-офицеру за его бесчеловечность.

Вершиной достижений Чапека-Хода на начальном этапе его творческого пути стал роман «Кашпар Лен-мститель» (1908). Новаторским было и обращение к теме из жизни рабочих-строителей и ее освещение в романе. Сюжет «Кашпара Лена-мстителя» развивается вокруг острого социального конфликта, причина которого крылась в безнаказанности преступления лавочника Конопика, совершившего насилие над возлюбленной Лена — Маржкой, погубившего ее родителей и подтолкнувшего девушку к проституции. Мстя за обездоленных, молодой каменщик Кашпар Лен убил Конопика, а затем попал под следствие и умер от туберкулеза во время суда.

В «Кашпаре Лене-мстителе» Чапек-Ход дал яркую и впечатляющую картину труда наемных рабочих, их отношений с богатым мещанством, быта публичных домов и деятельности полиции и суда. Процесс над Кашпаром Леном писатель изобразил на фоне чешского рабочего движения начала XX века и показал, что ненависть рабочих к богачам порождалась не «пропагандой» социалистов, а повседневно проявлявшейся социальной несправедливостью. Чапек-Ход внимательно проследил, как под влиянием душевной драмы в тяжелых жизненных условиях деградировала личность Кашпара Лена, как возникла его одержимость идеей мести Конопику. И все же в трактовке преступления Кашпара Лена писатель оставался ближе к реалисту Ф. М. Достоевскому, чем к натуралистам: Маржка полностью разделяет замысел убить Конопика, хотя она обладает совершенно иным, чем Лен, темпераментом и находится в иной среде.

Гротескность и парадоксальность в «Кашпаре Лене-мстителе» ушли в глубь характеров и ситуаций, что усилило обличительное начало в романе. Рабочий, совершивший убийство, сам оказался жертвой эксплуатации, и тюремные врачи дали заключение о том, что, будучи при смерти, он никак не мог убить лавочника. Пострадавший — Конопик — предстал в ходе суда как преступник, на совести которого лежит гибель целой семьи. Столь же неприглядной оказалась и изнанка буржуазного правопорядка: в лице хозяина публичного дома соединились преступник, избивавший товарок Маржки, и штатный полицейский агент, а в прокуроре — служитель беспристрастной Фемиды и «политик», изо всех сил старавшийся представить Лена убийцей-социалистом. Бескомпромиссная критика буржуазного общества, неприятие личной мести как средства борьбы с социальным злом и признание прав рабочих на борьбу с эксплуататорами — те особенности «Кашпара Лена-мстителя», которые роднили его с творчеством И. Ольбрахта, М. Майеровой, М. Пуймановой и других чешских писателей, выразивших в 1920–1930‑е годы идеи пролетарского гуманизма. По сравнению с более ранними произведениями в «Кашпаре Лене-мстителе» расширился охват чешской жизни, глубже стал психологический анализ и индивидуализированнее — характеры героев. Однако и в этом романе сохранилось контрастное, вернее, диссонансное вклинение натуралистической протокольности в стиль реалистических описаний.

Иная линия проявилась в прозе, созданной Чапеком-Ходом в 1911–1916 годы. Ощущение надвигающейся катастрофы в предвоенные годы и ужас событий первой мировой войны побуждали писателя полнее, чем прежде, выразить свое отношение к действительности. Чапек-Ход, всегда избегавший прямой оценочности и авторских отступлений, шел по пути усиления образной выразительности, переосмысляя опыт символизма и экспрессионизма в литературе. Не отступая от принципов реализма, он расширял его художественные возможности. Наиболее ярко сдвиги, происшедшие в творчестве Чапека-Хода, проявились в романе «Турбина» (1916), где предстала в трагикомическом свете стихия предпринимательства, захлестнувшая Чехию в предвоенные годы.

Действие в «Турбине» связано прежде всего с производством, «делом». Имперский советник Уллик, стремясь повысить доходность своей бумагоделательной фабрики, прибег к установке на ней технической новинки — гидротурбины. Любимая дочь Уллика — Тинда, по прозвищу «Турбина», обладая прекрасным голосом, рассчитывала, что ее «предприятием» станет оперная сцена Национального театра. Средством для достижения успеха должна была стать и красота Тинды. Ей девушка предназначила роль «вклада» в будущее акционерное общество «Уллик и К°», приманки для жениха-миллионера Моура. Лихорадкой предпринимательства оказались зараженными и другие члены семьи имперского советника. Знатоку переплетного дела Армину Фрею, шурину Уллика, принесло немалые деньги участие в изготовлении и сбыте библиофилам подделок под шедевры книжного искусства. Попыталась создать собственную клинику и Маня, младшая дочь Уллика, которая решилась выйти замуж за бедняка — астронома Зоуплну.

Бурную деятельность семейства Уллик Чапек-Ход связал с бумом предпринимательства в Америке. Образцом деловитости для имперского советника стал «чехо-американский» миллионер Моур, — инженер, наживший состояние на выгодной продаже пустяковых изобретений и мечтавший стать во главе чешских акционерных обществ. Писатель показал при этом типичность авантюризма для крупных и мелких предпринимателей. Моура он изобразил человеком, который не обладает нужным для изобретателя инженерным гением, Армина Фрея — искусным ремесленником, занявшимся шарлатанством, Уллика и его детей — людьми, которые не располагают «наличными средствами», необходимыми для осуществления их начинаний. Как типичное явление был представлен в романе и крах затеи с обществом «Уллик и К°»: из-за безграмотной установки рухнуло древнее здание фабрики и стал банкротом Уллик, скандалом обернулся дебют Тинды на сцене Национального театра, повивальной бабкой завершила свою медицинскую карьеру Маня, погиб накануне неминуемого разоблачения Армин Фрей, и отправился из Праги в Пльзень Моур, так и не собравшись вложить деньги в переоборудование фабрики.

В «Турбине» Чапек-Ход, выводя характеры членов семьи Уллик, пародировал сущность предпринимательства. Каждому из героев, чтобы достичь желанной цели, нужно было подавить естественные для него склонности, и все они оказались неспособными это сделать. Сибаритство Уллика помешало ему накопить нужные для переоборудования фабрики деньги; пылкая Тинда утратила оперный голос и выгодного жениха; преданная любовь Мани к Зоуплне помешала ей стать дипломированным врачом; Армин Фрей не только отдал свои сбережения авантюристке Жофке Печуликовой, но и погиб, пытаясь спасти любимую кошку. Умиротворение, которым завершились драмы героев романа, удивительно легко переживших крушение своих замыслов, — это вздох облегчения людей, освободившихся от несвойственной им роли. Ироническая насмешка писателя над антигуманной сутью предпринимательства и чешскими подражателями американских дельцов здесь совершенно очевидна.

К пародированию действительности Чапек-Ход впервые прибег в «Турбине». В этом же романе он остроумно полемизировал с предпринимателями от литературы, пародируя ставшие штампами сюжетные ситуации и счастливые концы. Например, избитый сюжетный ход — дочь богача, которую спасает красивый и мужественный юноша-бедняк, — у чешского романиста завершался совершенно неожиданным поворотом. Тинда не только не стала женой Вацлава Незмары, спасшего ее от насильника-плотогона, но после банкротства отца вышла замуж за другого необеспеченного человека, композитора, а Вацлав вернулся к заброшенным было занятиям спортом.

Снижая мелодраматические ситуации введением бытовой детали, Чапек-Ход в то же время не упускал из виду возможностей, которые давали литературные штампы для построения увлекательного повествования. Супружеское счастье Мани с Зоуплной, купленное ценой отказа ярой феминистки от своих идей и астронома от занятий любимой наукой; романтическая история любви Тинды и Вацлава с поцелуями через решетку на окне; ненависть Армина Фрея к Уллику, причину которой автор долго скрывает от читателя; атмосфера загадочности вокруг Армина Фрея, развеивающаяся лишь в последних главах романа, — мотивы, перекликающиеся с теми, которые часто эксплуатировала развлекательная литература.

Заглавие романа — «Турбина», в котором соединялись наименование конкретного механизма и прозвище героини — служительницы муз, придавало произведению характер символа индустриальной эпохи, подавлявшей истинную духовность. Символика высвечивала смысл романа и расширяла сделанное в нем обобщение до иносказания. Пародия на буржуазную действительность, созданная Чапеком-Ходом, выражала насмешку над предпринимательством и в то же время была реалистическим изображением его исторической перспективы. В этом отношении «Турбина» принципиально отличалась от произведений экспрессионистов, в частности, Ф. Кафки, у которого условность получила безраздельное господство ради выражения авторской идеи. В «Турбине» Чапек-Ход типизировал изображаемую действительность. Приемы же, выработанные символизмом и экспрессионизмом, играли у него важную, но все же подчиненную роль.

Судьбы главных действующих лиц «Турбины», которыми стали члены семьи Уллик, непосредственно связаны с положением дел на фабрике. В свою очередь, все второстепенные персонажи были представлены в более или менее тесных отношениях с Улликом, его детьми или Армином Фреем. Таким образом, в произведении чешского писателя соединились традиционный для европейского реализма семейный роман с развивавшимся в 1910‑е годы романом о капиталистическом производстве («… и компания» Ж.‑Р. Блока, «Туннель» Б. Келлермана и др.). Это позволило Чапеку-Ходу, как впоследствии М. Горькому в «Деле Артамоновых», показать возникающие в ходе производства отношения классов и социальных слоев, разделенных между собою в сфере быта почти непроходимой преградой. Так в житейский мир романа «Турбина» вошли крупные предприниматели и пролетарии, художественная богема и научная интеллигенция, представители гибнущего ремесленничества и великосветских салонов. Новаторским роман Чапека-Хода был и в другом отношении. От реалистической условности и пародирования действительности в «Турбине» тянулась цепочка к «Похождениям бравого солдата Швейка» Я. Гашека, а от одновременного пародирования действительности и развлекательной литературы — к «Войне с саламандрами» и другим произведениям К. Чапека.

Самое плодотворное для Чапека-Хода десятилетие 1917–1927 годов открылось романом «Антонин Вондрейц. Из жизни поэта» (1917–1918). Тему «лишнего человека», которым стал для своего окружения талантливый поэт-экспрессионист, Чапек-Ход развил в социально-психологическом плане. Причина драмы Антонина Вондрейца виделась писателю в конфликте большого художника с мещанством и в его неспособности преодолеть мещанина в самом себе. Проблема борьбы с обывательством в общественном сознании стояла тогда чрезвычайно остро. Об этом свидетельствует то, что С. К. Нейман, возглавлявший в 1920‑е годы чешскую революционную поэзию, в своих «Красных песнях» (1923) поместил стихотворение «Поле боя в нас», где уподобил преодоление мещанской психологии сражению на поле брани. «Убьем, убьем в себе обывателя… защитника тьмы и лжеца!» — писал С. К. Нейман. Герой романа Чапека-Хода погибал, истерзанный внутренней борьбой и непониманием со стороны самых близких ему людей, но «Антонин Вондрейц» звучал как гимн поэтическому вдохновению, возвышающему художника над всем мелочным в собственном духовном мире и над безжалостно злой судьбой.

«Антонин Вондрейц» стал самым большим, самым сложным романом Чапека-Хода. Критика по праву считает его и лучшим произведением писателя. За ним последовали роман «Индры» (1921), дилогия «Вилем Роскоч» (1923) и «Ржешаны» (1927). Чапек-Ход заимствовал у О. Бальзака примененный в «Человеческой комедии» принцип «сквозных персонажей» — переход героев из одного романа, в котором они играют второстепенную роль, в другой, где они становятся главными действующими лицами. Это позволило связать между собою романы «Турбина», «Антонин Вондрейц», «Вилем Роскоч» и «Ржешаны», создать единую картину жизни чешской столицы и провинции от предвоенного времени до первых лет существования республики. Новым явлением в творчестве Чапека-Хода была не только циклизация романов, но и расширение социального фона даже в отдельных вещах, углубление психологического анализа и появление нового типа героя-интеллигента, решающего вопрос об отношении к народу и находящего свое место в народной среде.

Для чапековских интеллигентов, отвергнутых по той или иной причине обществом буржуа, характерно не нисхождение в народ, а восхождение к нему в том смысле, что герои обретают при этом высокие человеческие качества. Женитьба на женщине с низким социальным положением — следствие пересмотра героем шкалы жизненных ценностей, а не «опрощения». Счастье в этом супружестве — результат того, что народная жизнь стала естественной жизнью персонажа. Чапек-Ход не идеализировал «маленьких людей». Он видел и среди них собственников, которых обличал не менее страстно, чем буржуазный «высший» свет. Его неимущие герои-интеллигенты потому и счастливы со своими подругами, крестьянками или служанками, что одни проявляют бескорыстие, а другие умеют его ценить. Новые черты реализма Чапека-Хода столь же очевидны, как и в романах, в четырех маленьких шедеврах-новеллах «Доченька Иаирова» (1919), «Эксперимент» (1922), «Кто кого…» (1924) и «Сто граммов тела» (1926).

«Доченька Иаирова» принадлежит к тем немногим произведениям писателя, в которых он открыто выразил сочувствие к главному действующему лицу. Об этом свидетельствует ласковое слово «доченька» в названии повести. Чапек-Ход сравнил поступок военного врача Иржи Стаха, чей поцелуй даровал умирающей от туберкулеза Ирме Стейновой легкую кончину, с чудом, сотворенным Иисусом Христом, — воскрешением дочери раввина Иаира. Автор пришел к парадоксальному выводу о том, что Стах совершил большее благодеяние, чем Христос, который заставил девушку дважды пережить ужас приближающейся смерти.

Действие «Доченьки Иаировой» Чапек-Ход отнес ко времени первой мировой войны. Он чутко уловил особенности мировосприятия «потерянного поколения» и наделил ими сознание боевого офицера Иржи Стаха. Его болезненно изломанное чувство к Ирме Стейновой, сестре конноторговца, писатель изобразил развивающимся одновременно с зарождением любви героя к юной крестьянке Барушке. Ирма оказалась жертвой богатства, которое война принесла ее брату. Хорошо оплаченное искусство врачей превратило склонную к полноте девушку в эфирное, но смертельно больное создание, а полученное в пансионе аристократическое воспитание вступило в противоречие с привычками, приобретенными в мещанской среде. Лишения, пережитые Барушкой, напротив, сформировали цельный характер, закалили ее нравственно и физически. Ей удалось вернуть душевное равновесие Иржи Стаху, утраченное им после смерти Ирмы. Врач-чех, который тяжело переживал свое участие в войне на стороне Австро-Венгрии и тайно помышлял о самоубийстве, своими отношениями с выросшей в семье живодера Барушкой бросил вызов чванному австрийскому офицерству и устоял в конфликте с ним. Счастье, обретенное Иржи Стахом и Барушкой, подчеркнуло в повести трагизм образа Ирмы, чья любовь и музыкальная одаренность погибли, не познав расцвета.

Местом действия в «Доченьке Иаировой» Чапек-Ход избрал далекий от линии фронта шумавский край. Описания красоты горных лесов, живописных сельских праздников и возвышенного драматизма неразделенной любви, контрастирующие с воспоминаниями Иржи Стаха о зверствах австрийской армии в Сербии, поставили повесть в ряд самых поэтичных произведений чешской литературы XX века. Оптимистический финал, в котором жизнь опровергла представления Иржи Стаха о всемогуществе сил войны и разрушения, выделял «Доченьку Иаирову» на фоне обычно имевших трагические концы антивоенных произведений 1920‑х годов.

По-своему не менее сложный путь, чем Иржи Стаху, пришлось пройти богатому пражскому врачу Сватоплуку Слабе — герою новеллы «Эксперимент», — тоже женившемуся на крестьянке. В использовании этого жанра Чапек-Ход следовал примеру Я. Арбеса, создавшего небольшие социально-психологические повести с напряженно развивающимся действием, за которыми закрепилось придуманное Я. Нерудой название «романето». Драматизм характерен и для сюжета «Эксперимента», в котором главное место заняла исповедь Сватоплука Слабы. Врач вспоминает о том, как его полюбила оставшаяся без средств к существованию красавица сирота Юленька и как он, страдая хромотой и по возрасту годясь Юленьке в отцы, решил проверить, способна ли девушка противостоять соблазнам молодости и привлекательности его племянника. Эксперимент, который поставил врач, завершился самоубийством Юльки, не устоявшей перед напором со стороны племянника Слабы. Стал хромоногим инвалидом, подобно дяде, погубивший Юленьку юноша, который для самонаказания испытал на себе действие новой вакцины. Передав клинику племяннику, уединился и начал вести жизнь бедняка прежде блиставший в Праге Слаба. Здесь к нему пришла любовь юной крестьянки Маркеты, ставшей матерью его детей.

Повествователь, выслушав исповедь Слабы, не нашел слов в его оправдание и сделал вывод, что болезненно переживавший свое уродство врач, поставил, не признаваясь себе в том, эксперимент с личной, а не научной целью. Новеллу завершило описание бракосочетания Слабы с Маркетой, которую он тоже подверг жестокому испытанию, живя с нею без венчания. Для того, чтобы вступить в брак с Маркетой, Слабе нужно было понять, что гибель Юленьки — не только следствие ошибки ума, которой не мог простить себе врач, но и порочности души «экспериментатора».

Несовместимость чувства любви и собственнических инстинктов Чапек-Ход показал в новелле «Кто кого…». Отношения героев в ней как бы повторяли схему «любовного треугольника» классицистской трагедии: Завазел, муж красавицы Мариши, и Коштял, ее любовник, вступили между собою в борьбу не на жизнь, а на смерть, и оба погибли. Конфликт героев новеллы был осложнен и обострен денежными интересами. Мариша стремилась выведать у искалеченного и умирающего Завазела пароль, по которому можно было получить в банке вклад, сделанный на его имя, а Завазел, движимый чувством мести, скрывал известную ему тайну. Драма запретной любви Коштяла и Мариши выродилась в трагедию денежных интересов: корыстолюбие стало ловушкой, которой воспользовался Завазел, чтобы перед смертью оскорбить жену и убить соперника. Рисуя страсти своих героев — двух путейцев-трамвайщиков и огородницы, — писатель саркастически смеялся над мелкими собственниками, способными убить и погибнуть, но не умеющими подняться до свободной от денежных расчетов любви.

Ту же проблему «любви и денег» Чапек-Ход решал в фантастической новелле «Сто граммов тела», где воспел величие бескорыстного чувства. Он положил в основу сюжета допущение о возможности нового вида хирургической операции — трансплантации человеческой кожи, о чем и сказал в примечании. Герой новеллы Рудольф возвратился с войны одноруким инвалидом с обезображенным лицом. Дольфи, невеста Рудольфа, не пошла замуж за «человека без лица» и тем обрекла его на голодную смерть: по условиям завещания, оставленного отцом Рудольфа, молодой человек мог получить большую часть наследства только в случае женитьбы на Дольфи. «Вернуть лицо» Рудольфу взялся врач Бур, имевший опыт пересадки живых тканей, но кожу для этого дала не Дольфи. Это сделала молоденькая помощница кухарки — Люцина, которой было выплачено денежное вознаграждение. Искусная операция не вернула, однако, Рудольфу любви Дольфи. Он столкнулся с брезгливостью невесты. Не принесли деньги счастья и Люцине, к которой пришла дурная слава человека, продавшего кусочек своего тела. Подлинным чудом, по словам Бура, оказалась не операция, а то, что Люцина полюбила Рудольфа и стала его женой. Но и Рудольф проявил такое же бескорыстие, как Люцина, когда отверг предложение Дольфи, решившей выйти за него замуж ради получения наследства.

В новелле «Сто граммов тела» Чапек-Ход гротескно сочетал фантастику и лишенное условности изображение характеров, быта и социальной среды, в которой разворачивалось действие. Писатель мастерски использовал возможности фантастики для заострения поставленных им социальных, нравственных и психологических проблем, для того, чтобы выразить свои взгляды на прекрасное в человеке и человеческом поведении.

В 1917–1927 годах стиль Чапека-Хода наряду с натуралистической деталью и экспрессионистичностью стал включать и импрессионистическое начало. Описание субъективно окрашенных впечатлений персонажа от окружающего его мира стало художественным принципом импрессионизма в литературе. Изображение того, что чувствует или думает герой, существовало в литературе задолго до появления импрессионизма. Новаторство импрессионистов состояло в показе того, что́ и как видел бы и слышал читатель, оказавшись на месте действующего лица произведения. Это и порождало у читателя иллюзию его «присутствия» при импрессионистически описанных сценах. Импрессионистичность у писателей-реалистов была лишь приемом, который сочетался с объективным рассказом об источнике впечатлений персонажа. Изображение реакции действующих лиц в этом случае не заслоняло ее жизненных источников.

Впервые новый для него прием письма Чапек-Ход использовал в «Антонине Вондрейце», где многие эпизоды описаны так, как их воспринимал герой романа. Импрессионистичность присутствовала и в новелле «Эксперимент». Здесь трагедия Юленьки была охарактеризована посредством впечатлений Сватоплука Слабы, который, в свою очередь, стал объектом наблюдения для слушавшего его исповедь повествователя. Героини «Доченьки Иаировой» — Ирма и Барушка — предстают перед читателем такими, какими их «видел» Иржи Стах. Импрессионистичность придавала гротеску Чапека-Хода особое жизнеподобие, но субъективизм, свойственный импрессионистической литературе, начисто отсутствовал в произведениях чешского прозаика. В «Антонине Вондрейце» автор отмечал различия между тем, что иногда казалось больному поэту, и тем, что происходило на самом деле. Рассказ любившего Юленьку Сватоплука Слабы о ее красоте и обаянии Чапек-Ход подтвердил словами повествователя, который также хорошо знал девушку. Относительно же героини новеллы «Кто кого…» — Мариши, выступавшей в представлении Коштяла как идеал женственности, писатель заметил, что она была красавицей, но тут же добавил, что суждения Коштяла о женственности не совпадали с общепринятыми.

О том, что критический реализм не знал какого-то одного стиля и что в наше время художникам «бывают нужны очень различные приемы письма», говорили многие исследователи[7]. Своеобразный «синтетический» стиль позволил Чапеку-Ходу достичь того гармоничного слияния условности и жизнеподобия, смысл которого уловил К. Чапек. «Ни одна область жизни, — писал великий чешский фантаст, — не была чужда К. М. Чапеку и в то же время не была для него обыденной; тайна его реализма во взаимопроникновении фантастики и жизнеподобия. Мало сказать, что его фантастика удивительно конкретна, нужно добавить, что и его конкретность поразительно фантастична»[8]. То, что так точно выразил К. Чапек, ощущали и высоко ценили многие тонко чувствовавшие литературу современники Чапека-Хода. Классиком чешской литературы Чапека-Хода стали называть еще при жизни. Эпитет «чешский Бальзак», который часто прилагали к имени Чапека-Хода, был равносилен наивысшей похвале: чешская литература стремительно развивалась, и критика подчеркивала сопоставимость ее успехов с достижениями всемирно известных писателей.

Слова «чешский Бальзак», впервые сказанные о Чапеке-Ходе знаменитой чешской певицей Э. Дестиновой[9], были справедливой оценкой, которая вытекала, однако, из односторонних представлений о литературной классике. В начале XX века классическим продолжало казаться лишь то произведение, автор которого следовал высоким образцам, созданным в прошлом. В этом была доля истины. Освоение традиции — непременное условие, при котором становится возможным рождение классики, но классичность — явление, всегда обращенное в современность и в будущее, к своему народу и человечеству. Классиками становились те писатели, чье творчество способствовало расцвету национальной литературы и стало достоянием литературы мировой.

Современные чешские литературоведы, видящие в Чапеке-Ходе выдающегося экспериментатора, который творил в пору взлета чешской прозы 1920‑х годов и предвосхитил многие открытия, сделанные ею в 1930‑е годы, по сути дела вновь назвали писателя классиком чешской литературы. Путь же Чапека-Хода к зарубежному читателю еще только начинается. Залогом того, что жизнь чешского прозаика в мировой литературе будет долгой и светлой, может служить популярность лучших его произведений на родине, где они выдержали трудное испытание временем.

В. Зинченко

КАШПАР ЛЕН-МСТИТЕЛЬ

Роман

Перевод А. Агаркова

ПОСВЯЩАЕТСЯ АЛОИСУ ИРАСЕКУ

Лишь простой неученый люд сохранил еще здоровое тело и здоровую речь.

Ф. Маутнер[10]. Суть речи

ЧАСТЬ 1

ГЛАВА 1

Отслужив три года, Кашпар Лен возвращался домой.

Домой!.. Дома-то у него не было. Но, выходя из вагона на пражском вокзале, он знал, что пойдет туда, где до солдатчины его принимали как своего, хотя уверенности, что и сейчас его встретят с прежним радушием, у него не было.

А все по своей вине, ведь за годы службы он об этом и думать не думал. У последнего поворота, за которым стоял тот самый, вроде бы его дом, Лена охватили сомнения.

Он поднялся по узкому, крутому проулку, выходящему на Н‑скую улицу в самой верхней части Нового Места, и положил на высокую, старинную тумбу свою ношу — небольшой чемоданчик, в котором, бывало, носил на стройку мелкие инструменты. Лен был по профессии штукатуром.

Чемоданчик послужил и солдату.

Сейчас он был набит виноградом, который Лен купил на свои гроши, чтобы привезти гостинец из южного Тироля. Дно видавшего виды чемоданчика за полтора суток езды раскисло, и Кашпар то и дело вытирал липкую жижу, сочашуюся ему на шею из ветхой тары, тысячу раз проклятой владельцем. Лен не сомневался, что вместо винограда — там сплошное месиво.

Виноград вез он домой в подарок. Домой? Это еще как получится. Как еще его там встретят! Хотя, в общем-то, что будет, то и будет.

Встретят плохо — пойдет себе с богом дальше, он же им никто, и рассчитывать на них не может.

И все же дорога из Роверето в Прагу вела его именно сюда, на улицу Н‑скую. На чужбине он не больно-то и вспоминал о ней, но когда на роверетском вокзале демобилизованным объявили, что в Прагу они прибудут в понедельник около шести вечера, ему подумалось, как хорошо, что он сможет явиться туда засветло.

На вокзале он задержался с дружками, на прощанье они, как положено, выпили. И вот Лен здесь.

Идет наудачу, кто знает, свободна ли у них сейчас койка. Не ждать же им было три года своего постояльца, они, наверное, как только постель освободилась, подыскали квартиранта.

Но уставшего в дороге Лена огорчило бы, если бы ему пришлось где-нибудь еще искать приюта.

Он вскинул чемоданчик на плечо и зашагал вперед.

Если бы Лен не был уверен, что он на месте, то ни за что бы его не узнал. Из газет, которые солдаты покупали в складчину, он, конечно, знал, что и на Н‑ской улице сносили, но чтобы столько!

Впрочем, чем больше, тем лучше! Каждому строителю любо видеть стройку.

Три года назад, когда они, двадцативосьмилетние новобранцы, уезжали в Тревизо, все здесь выглядело так, словно фельдфебель скомандовал домам: «Ruht» — «Вольно!» Сегодня против южной стороны в черте строительства еще остались три-четыре старых дома, но ряд выравнен.

Дома стоят «Hergstellt!» — по стойке смирно.

А рядом кипит строительство.

Над готовым первым этажом в лучах низкого солнца, глядевшего на улицу и слепившего глаза, лоснились отмытые дождем доски лесов. Висевший на угловой балке веночек с поникшими бумажными лентами был пропитан водой и светился, как серебряный.

Лен остановился прямо напротив украшенной венком стройки, перед ветхим, покосившимся домишкой, державшимся, как говорится, по воле божьей да милости двух соседних домов, которые, как добрые братья, подпирали старика с обеих сторон. Старая Прага! Давно лишенная поддержки, она рассчитывала только на свои силы!

Вот здесь и был «дом» Кашпара, где «как еще все получится? Как еще встретят?».

Хорошо, коли повезет. Хотя раньше, до службы, Лен имел дело только с мастерком, теперь он не отказался бы и кирпичи класть, пошел хоть в подсобники, лишь бы его принял здешний мастер.

«Поди-ка, старый Криштоф тоже тут вкалывает. Стройка-то у него под боком».

С такими мыслями Лен шагнул в темную подворотню с низким нависшим сводом, напоминавшую пещеру. Выходящая туда кособокая лестница, ведущая куда-то наверх, выглядела столь же мрачно.

Подковки солдатских башмаков Лена лязгали по щербатой кладке, и звук их явственно и глухо отдавался во дворике, зажатом четырьмя равными по высоте стенами.

Возле приземистого подгнившего сарайчика Лен свернул к порогу с дверным проемом, но без двери, и стал подниматься по крутой винтовой лестнице без перил.

По старой привычке он шел быстро и уверенно, ведя рукой по стене, заглаженной ладонями нескольких поколений, но, вступив на лестничную площадку, остановился.

Рука его не обнаружила шкафа, который прежде здесь стоял. Он ощупал дверной косяк, выдавленный из стены напором сотни лет, и сразу почуял неладное.

Он постучал в дверь, хотя при других обстоятельствах не стал бы этого делать.

Глухой отзвук подсказал Лену, в чем дело. Действительно, когда он взялся за ручку и дверь отворилась с привычным скрипом, как бывает в неизлечимо сырых помещениях, изнутри на него тускло и красноречиво глянуло единственное окошко жилища, являвшего картину печальной заброшенности.

— Добрый вечер! — бухнул Лен в пустую комнатенку.

Никто ему не ответил, только краткое, недовольное эхо отозвалось в подтверждение тому, что живет оно здесь одно-одинешенько, да насмешливо зашушукалась листва за окном.

Мелкий дождик снова перешел в ливень.

Лен нарочно кашлянул, чтобы еще раз услышать голос пустоты, и закрыл дверь…

В эту минуту с таким же скрипом приоткрылась дверь напротив, и показался красноватый свет.

— Кто там? — произнес звонкий женский голос. — Вам кого?

На пороге возник силуэт маленькой женской фигурки, которая тотчас исчезла и вернулась с лампой. Стекла в ней не было, и женщина старалась выше поднять чадящий огонек, чтобы осветить долговязого Лена.

За ней к двери выбежало столько детей, что, казалось, ими битком набита вся комната.

— А что, каменщик Криштоф больше здесь не живет? — спросил Лен.

— Да закрой ты дверь; сквознячище! — проворчал кто-то изнутри.

— Нет, милок, уж давно не живет! — ответила женщина, не обращая внимания на ворчуна.

Тогда тот явился самолично. Это был плечистый детина в фуражке рассыльного. Завидев на голове Лена солдатскую шапку, он сменил гнев на милость.

— А, солдат! Заходите, солдатик, милости просим! Стало быть, сегодня прибыли, как же, видел, видел. Мой полк, мои однополчане — известное дело!

Сиплая дверь сама по себе затворилась за всем обществом, и детина в фуражке рассыльного, приподняв за пояс штанов старшего из своих чад, вытащил из-под него табуретку и предложил Лену сесть.

Мальчуган, ждавший, по-видимому, когда вернут лампу, чтобы продолжить писать, встал у стола и уставился на незнакомца, на которого уже глазела вся ребятня.

Все ждали, что скажет высоченный дядя в коротких, не по росту брюках и тесном, с трудом застегнутом пиджачишке.

— Присядьте все-таки, — прервал молчание глава семейства в красной фуражке. — Шутка сказать, из самой Италии прикатили!

Тогда Лен, все еще стоявший с чемоданчиком на плече, плюхнул его на пол так, что размокшее днище напрочь отстало. Из щелей поползла черная жижа, а потом полезли и гроздья крупного винограда.

Видя растерянность гостя, онемевшего от неожиданности, детишки прыснули со смеху не без легкого злорадства.

— Ох ты, беда-то какая! Видать, солдатик, вы его плохо приколотили.

Шутка отца еще больше развеселила детей.

— Ну вот, пустили чужого, он вам тут и развел свинюшник, — извинялся Лен. — То-то радости хозяюшке!

— Хозяюшке-то что! — возразил хозяин. — Вот детям — да! Им кашу-то расхлебывать. Верно говорю, Войта?

Лен нашелся и начал раздавать гроздья винограда, дотягиваясь длинными ручищами прямо до детских ртов.

Лед растаял, и Кашпар сразу стал своим среди своих.

— Ну что вы, что вы, — засуетилась хозяюшка, довольная любезностью и щедростью гостя. — Ну-ка, положи назад, Войта, и ты, Карел, тоже!

— Да я не знаю, что с ним делать, вот если бы можно было оставить тут все, с чемоданом в придачу, совсем бы хорошо!..

— Тогда неси-ка, мать, миску! — воскликнул хозяин с неприкрытой алчностью.

— И не совестно тебе, отец? Может, он везет его в подарок, а ты уж обрадовался!

— Честно говоря, я вез его Маринке Криштофовой, — признался Лен, оттаяв в обществе равных себе людей и высказав вслух то, в чем до сих пор не признавался себе самому. — Раз уж Криштофы здесь больше не живут, и где теперь их искать, я не знаю, так мне все это ни к чему.

Тут Лен осекся.

Взгляд, которым обменялись хозяева, лишил его дара речи.

Женщина принялась скрести кастрюлю, муж убавил огонь в лампе без стекла; а снаружи дождь барабанил по брусчатке двора.

— Где они теперь живут, — возобновил разговор хозяин, — этого мы сказать не можем… в Праге они или нет…

На сей раз огонь показался ему слишком мал, и он так выкрутил фитиль, что тот зачадил.

— Старики выезжали со скандалом этак полгода назад, — добавила хозяйка. — Что-то у них вышло с домовладельцем, скорее всего из-за платы.

Говоря это, она торопливо выкладывала виноград в миску, словно опасалась, что Лен, услышав неприятные новости, отберет подарок.

— Старики, то есть родители, — отозвался Лен, — а девушка?..

— Она ушла еще раньше…

— В услужение?..

— Мы сюда переехали, когда Гавелу исполнился годик, — затараторила женщина. — Да, да. Ровно полгода прошло с тех пор!

— А кто вы им, этим Криштофам, будете? Сын, знакомый, приятель? — поинтересовался хозяин.

— Посторонний. Снимал у них угол.

— Ну, тогда можно сказать. Дочка Криштофов действительно в услужении… Вот только… у многих господ, — вырвалось у «хозяюшки».

— Ха! — принужденно хохотнул Лен. — И у меня было много господ. Не в солдаты же она пошла?

— И солдат среди них, верно, тоже хватает. Казармы рядышком…

Лен сухо шмыгнул носом и, опустив голову, стал теребить пальцами жиденький кончик светлого уса.

— «Alto Adige», — хмуро прочел хозяин название одной из размокших от винограда и испещренных красными пятнами газет, которыми чемоданчик был выложен изнутри.

— Вот оно, значит, как, — помолчав, сказал Лен с деланным равнодушием, чтобы не подумали лишнего.

Наступила неловкая пауза. Наконец рассыльный, прервав затянувшееся изучение газет, в которых он, конечно, не понимал ни слова, снял пенсне, и два огонька, игравшие на его лице, задрожали теперь под стеклами на натруженной, мозолистой руке с большущими узловатыми пальцами.

— Газетки-то из Италии, — сказал он, но, увидев выражение лица Лена, тотчас изменил тон и продолжил:

— Мы сказали вам, что знаем, хотя, может, этого не следовало делать! Огорошили вас, но вы же сами спросили. Никто не вправе судить ближнего, у каждого своя судьба, каждому свое на роду написано. Я, знаете ли, сплетен не собираю, это дело бабье, мы с ними соседствовали недолго, на девчонку я как-то внимания не обращал, а в этакие места не хожу…

Он, вероятно, продолжал бы говорить в том же духе, но Лен перебил:

— Не буду вас задерживать, время позднее.

— Ну, спасибо за виноград! — остановила его сладким, вкрадчивым голоском мать семейства. — Не гневайтесь, ежели сболтнула лишнее. Вы все равно узнали бы об этом.

— Прощайте! — вырвалось из пересохшего горла Лена, и он тронул было ручку двери, но решил, что этого маловато, откашлялся и прибавил:

— Спокойной ночи!

Хозяин с лампой в руках проводил его до самой лестницы, и тут Лен обернулся:

— Не беспокойтесь, я ведь ходил здесь впотьмах в любое время…

С минуту они молча стояли друг против друга, и рассыльный, разглядывая Лена через пенсне, повисшее у него на кончике носа, заметил, что молодой резервист смущен.

Лен покопался за отворотом солдатской шапки и достал две толстые, набитые темным табаком сигареты. Одну предложил хозяину, другую прикурил от огня лампы.

— Ага, из Риволи, — со знанием дела произнес хозяин. — Там все еще промышляют контрабандой?

Дымя так, что лицо его и разглядеть было трудно, Лен торопливо и как бы доверительно произнес:

— Чтоб все было ясно, я вам объясню. У Криштофов остались кое-какие мои инструменты, поэтому мне все же хотелось бы узнать, где они теперь живут, а сообщить их адрес может ведь только… только та девушка…

— А, черт возьми, инструмент, строительный инструмент, голова у меня никудышная… Конечно, они здесь оставили его. Можете посмотреть хоть сейчас. Как это я сразу не сообразил!

С этими словами он толкнул локтем дверь пустой комнаты и, когда та со скрипом отворилась, посветил Лену, держа лампу над головой. Там, в углу, действительно лежали инструменты: мастерки, молоток, отвес, уровень, миска для цемента и несколько длинных, перевязанных бечевкой линеек, какими пользуются штукатуры.

— Я бы отдал вам их безо всякого, — сказал неожиданный приятель, хотя Лен вовсе не походил на человека, порывающегося сейчас же забрать свою собственность. — Но, сами понимаете, без дворника нельзя. Приходите лучше завтра.

Лен, однако, все стоял столбом и дымил, как паровоз.

Рассыльный внимательно посмотрел на Лена; в глазах его мелькнула искра понимания, и он сказал шепотом:

— Возле цейхгауза, сразу за углом, на Красной улице…

Лен от растерянности опять сунул пальцы за отворот шапки и подал ему еще одну толстую сигарету. Срывающимся голосом он второй раз сказал:

— Прощайте! — и быстро ушел.

— С чемоданчиком-то как быть? — крикнул вдогонку рассыльный, но Лен давно уже был на дворе.

Оказавшись у ворот, Лен в сотый раз с той минуты, как снял солдатскую форму, попробовал привести цивильное, снятое три года назад платье в соответствие со своей фигурой, однако ему так и не удалось полностью закрыть кургузой жилеткой впалый живот, да и из рукавов пиджака высовывались чуть не до локтя его худые, жилистые руки.

Щуря глаза от едкого дыма грошовой итальянской сигареты, Лен читал надпись на освещенной красной сигнальной лампочкой табличке, что висела напротив:

«Строительство дома Индржиха Конопика…»

Съежившись от дождя, Лен уставился на мокрую дощечку, отсвечивающую красным. В Праге после благодатного Тренто его все время познабливало.

— Индржиха Конопика, — прошептал он, и это имя заставило его двинуться с места. Отойдя немного от ворот, он опять увидел то же имя на непомерно большой вывеске ярко освещенного магазинчика.

«Индржих Конопик, торговец колониальным товаром…»

— Ей-богу, это он! Гляди-ка, купил как раз напротив! — сам себе сказал Лен. — Выходит, можно прямо сейчас спросить насчет работы.

Он несколько раз прошел мимо лавки. Ему было не по себе.

«Это не по-нашему, говорить с владельцем, а не с мастером; мне ведь так и так придется прийти сюда завтра; да и голодный я, как собака».

Прежде чем отправиться дальше, он внимательно оглядел магазинчик. У самой стеклянной двери, склонившись над прилавком, перебирал счета мужчина. Судя по его лысому, белому, как слоновая кость, черепу, он был уже немолод.

«Ай-яй-яй, пан Конопик, — подумал Лен, — плохо же вы ухаживали эти три года за своей шевелюрой».

Ему стало смешно, но почти сразу же он ощутил боль, точно в душе его прорвался волдырь от ожога. Причину Лен знал.

Он шел вдоль самых стен, чтобы уберечься, насколько возможно, от дождя, крупными каплями гулко барабанившего по стеклам фонарей, внутри которых, точно пришпиленные бабочки, трепетали языки горящего газа. Ветер, проносясь улицей, по очереди хлестал дребезжащие фонари.

Лен шел долго, то и дело одергивая куцую жилетку, пока не остановился возле захудалой колбасной лавки. И, как это бывает у всех работяг, в ту же минуту желудок его разгадал, что пришел час еды, и у Лена засосало под ложечкой. Он нащупал в карманчике жилетки три золотых и немного мелочи.

Из лавки Лен вышел с большущим свертком чего-то, видимо, аппетитного, сунул голову в газету, откуда вожделенный кус чернел, как пласт земли, и впился в него зубами. Он так увлекся едой, что вышел на проезжую часть дороги, где и завершил свой пир, расправившись с изрядной краюхой хлеба, пережевывая куски размером чуть ли не с кулак.

Почерневшую от жирных пятен газету он нес теперь в опущенной руке, зажав ее двумя пальцами и дожевывая свой ужин, пока от хлеба не остался обглоданный мякиш. Ломоть был небольшой, но хотя до сих пор Лен ел с жадностью, он уже ни за что на свете не согласился бы впихнуть себе в рот этот окусок.

Продолжая идти по мостовой, он, не торопясь, завернул хлеб в газету, смял и через несколько шагов бросил на землю.

Лен шел все медленнее, пока наконец не свернул в узкую кривую улочку, где тут же спустился в подвал погребка, витрина которого, как угасающий очаг, светила вдаль рубиновыми, зелеными, желтыми бутылками.

ГЛАВА 2

Было уже за полночь, когда Лен, минуя цейхгауз, отсалютовал часовым, как положено, выпятив грудь колесом и чеканя шаг. Но за углом тотчас же ссутулился, сник, и в его фигуре не осталось ничего от бравого солдата, каким он вернулся из Тироля в Прагу.

Жгучий напиток, выпитый им внизу, в погребке, словно образовал внутри у него пустоту, и нужно было согнуться, чтобы ее заполнить. Теперь ему не было надобности одергивать жилетку.

Лен шел по темной, как ущелье, улочке. Где-то на другом ее конце невидимый за углом фонарь выдавал себя слабым отсветом.

Касаясь локтем шероховатой стены, Лен медленно продвигался вперед, и шаги его становились тем неувереннее, чем ближе он подходил к цели, которая должна была находиться где-то там, где в отсвете фонаря поблескивал булыжник мокрой мостовой.

Кто-то кашлянул и шаркнул башмачком о каменную ступеньку; Лен, прислонившийся к стене дома напротив, не видел, кто это, — свет был за второй, застекленной дверью, что была несколькими ступенями выше. В грязном прямоугольнике стекла появился темный контур круглой женской головы, обрамленной буйными завитками; голова наклонилась, и в рассеянном свете лампы за стеклом на шее обозначились выпуклости позвонков.

…Возглас донесся из маленькой входной двери, что словно вырастала из-под тротуара, как, впрочем, все двери и ворота на этой улочке.

— Эхма! — или что-то вроде того выдохнула молодая женщина, с наигранной веселостью спрыгнув на обе ноги, и тут стало видно, что она невысокая и коренастая. Лен, разглядев, что у нее волосы очень светлые, резким движением своей худой, жилистой руки схватил ее чуть пониже широкого белого плеча, выступающего из лифа без рукавов.

От его железной хватки девушка выгнулась и застонала:

— Проваливай, мерзавец, я с пьяными не хожу!

Но Лен не разжимал пальцев.

— Реветь не буду, не дождешься! — шипела она, пытаясь высвободить руку из тисков Лена. — Вот тебе! — сдавленным голосом крикнула она и изо всей силы влепила Лену по впалой щеке.

Удар был таким неожиданным, что плечо ее высвободилось из руки Лена, и она прыгнула на верхнюю ступеньку.

— Боже, Лен! — ужаснулась она и изо всей силы рванулась к дверям, распахнув их настежь.

Лен успел проскочить за ней, прежде чем они захлопнулись. Сразу за входной дверью был маленький, с пятачок, дворик; девушка промахнула его в два прыжка и взбежала по лестнице. Лен — за ней. Ступеньки мелькнули у него перед глазами, и не успел он опомниться, как она толкнула стеклянную, побеленную изнутри дверь. Прижав створку, девушка дважды щелкнула ключом, провернувшимся вхолостую: между створками двери застряли пальцы левой руки Лена.

Он стиснул зубы и, навалившись плечом, открыл дверь, хотя и видел, что под нее попала приставленная для упора нога девушки.

— О боже, моя нога! — тихо вскрикнула она, опустившись на пол. — Господи, го-спо-ди! — стенала бедняжка все тише и неожиданно смолкла.

На лестнице раздались тяжелые шаги, и чей-то хриплый голос, в котором с трудом можно было признать голос женщины, пробурчал:

— Что там такое? Может, разбудить старого?

Девушка поднялась с пола и, ступая на пятку, захромала к приоткрытой двери, раздраженно выкрикнув:

— Эй, вы там, заткнитесь! У меня гость!

Ворчанье стало еще злее, но Маринка Криштофова — а это была она — захлопнула дверь и дважды повернула ключ в замке.

Тут же, однако, она опять села на пол и, обхватив руками прищемленную ногу, застонала:

— Господи, до чего же больно…

Она вжала голову в колени и так тяжело вздыхала, что подрагивал смешной хохолок на макушке.

Лен видел, что на самом деле она не плачет. Щеки его горели, особенно правая — припекала пощечина, полученная от Маринки.

Забыв про все на свете, Лен смотрел на тугие завитки ее волос. Оттого, что голову она с силой засунула между колен, затейливая прическа растрепалась, и Лен увидел, что сверху волосы у нее очень светлые, а у корней гораздо более темные, прямо чуть ли не черные; и такие густые, что нигде не видно кожи. Таким же двухцветным был хохолок на макушке.

Лена охватила страшная, дотоле неведомая ему жалость. Губы его плотно сжались, но слезы, которых он не мог выплакать, заставили дрожать его ноздри, в висках стучало.

Глядя на эту светлую, утыканную прозрачными гребешками и шпильками, кудрявую, низко опущенную голову, Лен вспомнил, как он увидел ее впервые — тогда вместо этого вульгарного нагромождения локонов голову Маринки украшала обычная детская, наскоро заплетенная косичка, двухцветный хвостик, белокурый и темно-русый.

Грудь у Лена сжалась, ему стало трудно дышать.

…Случилось это на стройке, когда Маринка принесла отцу обед.

Гроза с ливнем, начавшаяся еще ночью, кончилась перед самым обедом. Так что каменщики, которые пошли было работать, накрыв спины холщовыми мешками, бежали со своих мест и просидели до обеда под лесами. А потом солнышко улыбнулось, и сразу стало веселее слушать звуки капели, падающей с досок лесов. От бликов яркого, ослепительно вспыхивающего света, заигравшего на поверхности большой, но мелкой лужи, рябило в глазах. В воде искрилось солнце, а стоило прижмурить ослепленные глаза, на водной глади появлялись сине-серебряные солнечные шары. На небе за дождевыми громадами рваных облаков, которые мощные порывы ветра отбрасывали за горизонт, гнался темный обрывок тучи.

Было радостно, молчавшие все утро каменщики снова завели разговоры. Дым из трубки Лена сделался сизым и, уносимый ветром, бросал на землю тень такую четкую, что в ней были различимы волны дымных струек. А сияние все росло, росло, будто само солнце низринулось с неба, и округа, умытая дождем, сверкала, а на огромную лужу посреди строительной площадки было невозможно смотреть; предметы, расположенные против солнца, казались черными, и тут на другом конце лужи, уже впитывающейся в песчаную почву, — прямо между огненными кругами, которые остались у Лена в глазах от отраженных водой лучей, встала черная кругленькая фигурка.

Юбочка толстушки едва прикрывала колени, а сумка с обедом почти касалась земли. Это была первая «полудница». Она стояла озадаченная — привычная дорога на стройку была затоплена. Поразмыслив, девчушка отправилась по кромке лужи. Но ей не повезло — она дошла только до штабеля кирпичей, где сухая кромка была не шире ступни, и оказалась в луже. Подмытая земля оползла вместе с ней.

Постигшее девчушку несчастье было встречено дружным весельем; а когда обед начал вываливаться из горшков прямехонько в грязь, рабочие просто покатились со смеху.

Веселье публики достигло апогея, когда девочка, стоя по щиколотку в луже, с проворством и ловкостью заправской хозяйки, начала вылавливать ложкой гущу назад в горшки. Первым делом мясо, потом картошку.

Бедняжка не обращала внимания ни на замечания и насмешки, ни на добрые советы, и то, что можно было спасти, то спасла. Выбравшись из лужи, она расставила посуду в сумке и медленно-медленно двинулась дальше.

— Баранина с приправкой! — крикнул кто-то. — Ну и задал бы я тебе, принеси ты мне такое!

— Ты и жижи туда подлей! — предложил другой. — Будет супчик с клецками!

Тут девчушка заревела во все горло, как делают дети, сознающие свою вину и то, что их ждет трепка, подходя к родителям и пытаясь их разжалобить, — трогательное притворство!

Шаги ее становились все короче и короче, пока не затихли окончательно рядом с Леном перед суровым стариком, который сидел на земле в сухой кирпичной пыли и все это время курил с таким невозмутимым спокойствием, будто дело совершенно его не касалось. Вот уж Лен не предполагал, что это опрокинулся обед старого Криштофа, с которым он черпал раствор из одной бочки.

Нельзя было удержаться от смеха, когда девочка в мокрой юбке, размазывая одной рукой по щекам грязные слезы, другой протягивала сидящему перед ней отцу сумку с выловленной из лужи едой, а отец, не принимая сумки, с которой капала грязь, и даже не пошевелившись, продолжал спокойно покуривать, хоть дочка ревела все громче.

Люди от души наслаждались этим бесплатным и уморительным зрелищем. Наконец Криштоф докурил трубку, невозмутимо выбил ее, сунул за фартук, встал и, нарочно желая показать, как по-мужски действуют отцы вроде него, занес руку для грозного удара.

Девочка заверещала, словно ее уже били, хотя отцовский кулак, не достигнув цели, был перехвачен Леном.

— Не дурите, старый! — сказал Лен, дернув на себя сжатую кисть с такой силой, что Криштоф поневоле придвинулся к нему.

— А вы чего встреваете? Я наказываю дочь за провинность! — злобно огрызнулся Криштоф, приблизив свое побледневшее лицо к самым глазам Лена.

Но неожиданно присмирев, ко всеобщему удивлению, он опять спокойно сел в пыль под лесами, принял сумку с обедом и со смаком начал есть мясо и картошку, будто они не были выловлены из грязи.

Вот тут бы и похохотать, ведь это было, пожалуй, самое смешное. Ан нет, на куске мяса, выловленном из лужи, веселье застопорилось. Рабочие молча отошли в сторону и разбрелись кто куда: неженатые и иногородние — по кабакам и лавчонкам, а те, которых уже поджидали их благоверные с «харчем», отправились на свои привычные полуденные посиделки в семейном кругу, чтобы вернуться, когда мастер даст звонок в час дня.

У нелюдима Лена приятелей не было, идти вместе со всеми ему не хотелось: и вообще лучше было остаться здесь, чтобы как-то задобрить молчаливого, сурового Криштофа — ведь они черпали раствор из одной бочки и сегодня договорились, что со следующей недели Лен переедет к нему «на койку». Выгода была обоюдная: старику набегало деньжат, как если бы он работал лишний день в неделю, а Лену осточертело спать на жиденькой охапке соломы, пристроив под голову вместо подушки мягкую спинку опрокинутого стула.

Вот и сидели они оба молча под лесами.

Тем временем Маринка, всхлипывая, усердно выжимала юбку над лужей. Шерстяная зимняя шапочка с помпончиками сползла у нее назад, и вылез короткий толстый хвостик из светлых сверху и темных снизу волос. На макушке от всхлипываний жалобно подрагивал двухцветный хохолок.

Тогда Лен жалел Маринку, но, конечно, совсем по-иному, чем сейчас. Наш славный Лен, в сущности, и сам не знал, каким он был добряком. В тот день, прямо со стройки, он отправился на жительство к Криштофу, прежде всего — хотя и не только для этого — чтобы защитить Маринку от порки, которую, как он полагал, замыслил Криштоф.

А сегодня, когда подвыпивший Лен увидел у своих ног свернувшуюся клубком девушку с полными, белыми, оголенными по самые плечи руками, сильными ногами, в каких-то чудных чулках, с головой в завитках и локонах, гребешках и шпильках, с силой зажатой между коленями, на него словно взглянули светлые детские глазенки, которые, бывало, сияли на коричневом от загара лице, когда маленькая «полудница» приносила на стройку обед.

И вдруг Лен впервые в жизни ощутил, что грудь его ходит ходуном при вдохе и выдохе, что сердце его разрывается от бесслезных Маринкиных рыданий.

— Маринка, Маржка!..

Она уткнулась лицом в его колени, обняв его ноги с такой порывистостью, что Лен, здоровенный детина, качнулся, едва удержав равновесие.

Он был застигнут врасплох, изумлен, растерян. Положение, в котором он оказался, его ужасно перепугало. Больше всего отчаянный порыв Маржки. Стиснув зубы, она часто дышала. Мышцы в глубоком вырезе лифа, обнажающем спину, напряглись, а когда она вертела головой, лопатки ходили ходуном.

Необходимо заметить, что наш трудяга женщин еще не знал и никогда еще не видел женское тело так близко. На любую его попытку высвободиться, она со стенаниями, напрягая все силы, еще теснее прижималась к его ногам.

Хотя Лен не отличался сообразительностью, до него все же дошло, что сила, с которой она держит его ноги, как в колодках, умножена душевным порывом, и, еще раз дернувшись, чтобы освободиться, он увидел ее ощеренный, хрипящий рот со стиснутыми блестящими зубами, в то время как ноги, едва прикрытые жалкой розовой юбчонкой, были раскинуты на полу; он с изумлением понял, что бедняжка в муках самого тягчайшего для женщины позора прячет лицо, уже не стыдясь тела.

Лен угадал это скорее инстинктом, нежели умом, и перестал вырываться из судорожно сцепленных рук несчастной, хотя перед этим, раздраженный странным положением, в котором очутился, забыв о жалости, боролся не менее яростно, чем она.

Теперь, опершись, левой ладонью на ее макушку, он пытался правой разжать ее пальцы, сомкнутые на его щиколотках.

Предчувствуя поражение, девушка прохрипела «Нет!» и, дернувшись всем телом, повалила Лена на пол.

Лен мгновенно, с бешенством мужественного представителя своего класса, не терпящего физического унижения от женщины, поднялся на ноги.

Еще немного, и он бы ударил ее изо всей силы.

Но тут она вскочила как сумасшедшая и заметалась от двери к окну, будто спасаясь от пожара. В этом было столько отчаяния, что Лен непроизвольно раскинул руки, чтобы воспрепятствовать ее бегству.

Так же стремительно Маржка повернула назад, прыгнула на рваный, засаленный диван у стены и зарылась головой в подушку.

Пальцы ее судорожно вцепились в растрепавшиеся волосы и, наверное, впились в кожу. Обнаженная спина напряглась, сотрясаясь от бурных рыданий. Подушка заглушала мучительные стоны. Лен слышал их впервые и запомнил навсегда.

Он стоял возле Маржки, недоумевая, откуда у нее столько сил для таких рыданий, а когда увидел, как на покрасневших висках у нее набухли жилы, грубо схватил Маржку за локоть и начал, как это принято в народе, трясти ее, чтобы привести в чувство.

В ответ Маржка брыкнула ногой в воздухе — удар не достиг цели. Потрясенный видом бьющейся в истерике женщины, Лен помягчал и стал понемногу успокаиваться.

Он ласково провел по ее шее, и под его рукой спина Маржки расслабилась, плечи опустились. Она попыталась увернуться, но сдалась, позволила развернуть себя, хотя все еще прятала лицо.

Лену вдруг показалось мало видеть ее профиль и захотелось взглянуть на нее в упор. В этом порыве не было похоти, просто он искал подтверждения тому, что женщина, лежавшая перед ним, была все тем же ребенком, какого он знал три года назад, разве только ставшим чуть полнее. Лицо ее было тем же, но ему хотелось увидеть глаза, светло-голубые, с гвоздиком зрачка посредине, на солнце почти бесцветные на загорелом лице.

Взяв ее голову в ладони, Лен попытался повернуть ее к себе. Минуту она сопротивлялась, напрягая шею, потом обмякла, губы раскрылись, и он услышал:

— Богом прошу вас, оставьте меня, откуда только вы обо мне узнали… Боже, боже…

Говорила она невнятно, словно вместе со словами из горла у нее изливался хриплый поток, мешающий речи.

— Как отец? Где он, Маржка? — спросил Лен так ласково, как только умел. Уж на этот-то вопрос она ответит, думалось ему.

Но на эти слова Маржка отчаянно взметнулась, ударилась головой о стену и замерла, сидя неестественно прямо.

— Господи Иисусе, господи! — хрипела она; под тонкой кожей висков, точно за слабыми перегородками плотины, бились жилки. — Я сейчас задохнусь, — глухим неестественным голосом простонала она, втянув в плечи голову. Лицо ее стало мертвенно-отечным; выпуклость глаз обозначилась под закрытыми веками; голые коленки заметно дрожали от напряжения в ногах, упирающихся в пол. Сведенными пальцами правой руки она судорожно вцепилась в кофту на груди.

Лену казалось, что у нее подступило к горлу и полегчает ей только после того, как ее хорошенько вырвет.

Ах, как страшно и противно было смотреть на это побагровевшее лицо с закрытыми глазами, побледневшими губами и носом! Нисколько не напоминало оно ему маленькой Маринки.

Вдруг он обратил внимание, что она никак не может выдохнуть. А когда изо рта у нее сквозь широкие, редкие, белые как мел зубы пошла пена, Лен испугался и вскочил. Но не успел он сделать и шагу, как Маржка вцепилась в его рукав и силой вернула на диван.

Все неистовое, противоборствующее напряжение ее вдруг исчезло, она всхлипнула, и на ее сомкнутых ресницах появилась крупная слеза — это было первое естественное проявление чувств, которое Лен увидел за это время.

— Утопился он! — прошептали горячие, сухие губы, и еще прежде, чем слеза скатилась, Маржка промакнула ее подолом, спрятав голову в колени.

Она расплакалась не громко, но бурно, заливаясь ручьями слез. Плакала долго, монотонно и безутешно, казалось, конца этому не будет, но вот слезы сменились вздохами, руки опустились, и она полушепотом повела свой рассказ…

…Когда Лен вышел от нее на затхлую улочку за цейхгаузом, уже светало. И от этой капли света, чуть проредившей ночную темноту, у него резало в глазах. Просветы между домами как бы отодвигались, оставляя в глазах острый, болезненный отблеск. Никогда еще Лен не пил столько, как вчера. До службы-то — уж точно. Да и в солдатах много не выпил. Собственно говоря, Лен сам не мог сказать, что сильней его одурманило: водка или рассказ Маржки. Даже если бы кто-то надавал ему затрещин, голова и то, наверное, так бы не гудела.

— О господи! — глубоко, с присвистом вздохнул Лен. Облачко пара, вылетевшее из его рта, было чуть светлее негустого тумана, окутывающего убогие домишки. А когда Лен поднял голову, окинув взглядом коричневую полоску влажных черепиц на фронтоне, что-то в нем будто щелкнуло, и перед ним замаячило светлое круглое пятно. Лен изумился.

Но уже знал, что это! Лысый череп торговца, пана Индржиха Конопика, который вчера в лавке вот так же наклонялся вправо и влево над счетами при свете лампы. Случайно ли он привиделся ему или от того, что наговорила ему Маржка?

Эх, да не все ли равно, если он уже знал, что должен его убить. Должен! Лен стиснул выбивающие дробь челюсти, сжал кулаки и бросился вперед. Наваждение исчезло. Свернув за угол «Гартмунки» к реке, Лен ожил на свежем, хотя и недвижном воздухе. Река тумана текла над рекой воды, светлая дымка над черным омутом. Мигающий огонек фонаря, поставленного на козлы, едва пробивался в предутренней мгле. Перекинутая доска вела к парому, на котором кто-то, громыхая тарелками, вслух пересчитывал посуду.

На стене склада леса ровно, не мигая в тяжелом, насыщенном влагой воздухе, горел в фонаре газ; вчера вечером на ветру он трепыхался, теперь же стоял неколебимо, как бесповоротное решение. Над фонарем и над стеной склада высились старые, бурые доски, словно по туману мазнули черным; а за ними стояли тени, похожие на пальцы огромной руки, которая и провела эти полосы, тени, врезанные в туман глубоко-глубоко. Движение окутавшего все ползучего тумана было почти слышимым, и кто бы поверил, что один-единственный фонарь заставляет бросать такие длинные тени. Не будь тумана, пожалуй, было бы совсем светло, но белая мгла, похоже, сгущалась.

Когда Лен вступил в туман по линии, проведенной тенью совершенно прямого столба, несущего таблицу с каким-то предостережением, галлюцинация повторилась: ему снова привиделась лысина пана Конопика, но на этот раз на ней была черная точка — знак, вонзенный взглядом его горящих глаз. И тут мороз пробежал у него по коже, Лен почувствовал, что рука судьбы схватила его; спрятав подбородок в воротник тесного пиджачка, он припустил вперед. Сзади слышались шаги грузчика, несущего с парома посуду — в корзине на его спине тихонько позвякивали тарелки. Фонарь на козлах освещал нос новехонького парома; под ним, на глади недвижной воды, синеватой у берега, крутились веретена тумана. Из них соткался большой парус, несомый над рекой почти неощутимым ветерком.

Сердце у Лена сильно забилось, когда он за порогом плотины увидел лежащие на воде плоты, тесно примыкающие один к другому, до самой середины реки; не будь их, пришлось бы ему остаток ночи провести на ногах. Правда, у ворот плотины густо торчали белые колья, запирающие калитку, которую сторож откроет сегодня перед полуднем. Ночь и все утро мелют мельницы, а потом открывается навигация, и Лен после двух бессонных ночей сможет спать часов до десяти.

Клонимый ко сну, он свернул направо в улочку, вышел на маленькую, с пятачок, площадь, которую словно готовились проглотить большие, распахнутые настежь ворота, ведущие во двор значительно больших размеров, чем площадь.

Сразу по левую руку от ворот — шумный трактир; в ранние часы там всегда бывало оживленнее, чем вечером. Из прихожей через открытую дверь виднелись угловатые фигуры мужиков в куртках и суконных шапках, играющих на огромном бильярде. Возле самой завалинки, на большой, с верхом нагруженной овощами тачке, похрапывал долговязый зеленщик. Поодаль, в глубине темного двора, стояло еще несколько таких тачек; хозяева их, подремывая, сторожили свое добро. На груде бревен сидели бабы, положив головы на белые корзины. У кого-то в кастрюле с супом звякала ложка.

Лен направился в глубь двора и исчез за сараем. Стены его, свежевыбеленные, были крест-накрест обиты штакетником. В одном из квадратов, образуемых досками, была дверца. Лен просунул руку в щель и отодвинул засовчик изнутри. Когда ворота плотины были открыты, дверца запиралась на висячий замок. Внутри сарая, на куче чего-то мелкого, занимающего все пространство сарая и поднимающегося к задней стене, лежали вповалку, покойно и недвижно, как плоты на реке, рослые плотовщики.

Когда Лен вошел, один из них шевельнулся и приподнял голову. Судя по тому, с какой легкостью пришелец обнаружил засовчик и открыл его, разбуженный ночлежник, конечно, сразу понял, что человек этот здесь не впервые. С такими обходятся тут по-свойски.

— Ты чистый? — спросила голова, если не шепотом, то все же очень низким и глухим голосом, дабы никто не проснулся.

— Конечно, дурень. Я же прямехонько со службы, — ответил Лен таким же приглушенным голосом, из опаски разбудить окружающих, иначе, он знал, ему не сдобровать.

— Ну, коли вшей нет, располагайся! — предложил гостеприимный хозяин. — А то, сам знаешь, тут живо ребра пересчитают!

Лен как подкошенный рухнул на свободное местечко между спящими. Ноздри его с блаженством вдыхали древесный запах, наполняющий сарай. Куча, служившая общей постелью, была древесным корьём; его уже обработали в дубильной мастерской на дворе и теперь просушивали к зиме на топливо. До службы Лен частенько ночевал здесь. И его радовало, что все тут ему привычно.

Лен поглубже зарылся в сыпучее «одеяло» и впал в забытье. Только было угомонились в голове зудящие мысли, как ему показалось, будто снова кто-то вместо приветствия гаркнул:

— Ты чистый?

Между тем никто не издал ни звука. Все спали как убитые.

«Отчего же мне не быть чистым? Чист я и после встречи с Маржкой…»

Утомленный мозг был уже не в состоянии еще раз представить себе все, что он узнал от нее за долгие два часа. Бремя ужаса, которое она на него взвалила, казалось неподъемным, и теперь, мысленно ощупывая его, он так и чувствовал жестокие уколы игл, которыми оно было нашпиговано.

Но довольно об этом! Лену удалось отключиться. Он глубоко вздохнул — вернулось спокойное, ровное дыхание засыпающего.

А как она к нему ластилась, кончив долгую исповедь! Ее светло-голубые глаза, из которых вылились ручьи слез, горели жарким огнем, и Лен вдруг понял, почему он сразу не узнал их: веки у Маржки были жирно подведены тушью. От ее взгляда его обдало жаром и холодом. Словно и не было растрепавшейся прически, и на голове у нее снова шапочка с помпончиками, из-под которой торчит хвостик темно-русых и светлых волос, а на обнаженной руке, согнутой в локте — кошелка с обедом.

…Вот она прыгает к нему на колени, обнимает его за шею, прижмурив светлые глазки, и личико ее так близко к его лицу, а губы к губам, что он ясно видит на ее щеках и свежие ручейки слез, и брызги из лужи, в которую она вывалила отцовский обед…

Лен вскинулся и сел на куче корья. От возбуждения кровь с шумом пульсировала в голове.

И тут же он вспомнил, где находится. Через резкие черные жерди стал просачиваться густой, как сметана, туман. В глазах у Лена замелькали белые шесты, подпирающие ворота плотины, потом бильярдные кии, стоявшие в подставке у стены трактира.

Он быстро улегся и сразу же забылся крепким, глубоким, похожим на обморок, сном.

ГЛАВА 3

На другой день, в полдень, Лен стоял под лесами строящегося дома пана Конопика.

Все имущество — связанные вместе миску, мастерок, молоток и отвес — он положил между носками шнурованных казенных ботинок, прислонился к сырой стене и стал ждать часу дня.

— Да будь вас хоть двадцать, я всех бы принял, — сказал ему мастер. — Работа бы шла на всех стенах. А то приходится их класть вкруговую, как чулок вязать. Можете оставаться и начинать сразу же после обеда. Становитесь к дымовым трубам, будете в паре с одним старичком, каменщик он что надо, только силенок маловато…

— Благодарствую, пан мастер!

Лен отошел к лесам. Тоскливо и страшно стало ему…

Солнце светило так ярко, что венок из жестяных листьев, деревянных лимонов и апельсинов, висевший напротив, над входом в лавку пана Конопика, отбрасывал на запыленное стекло двери тень, хорошо заметную отсюда, со стройки. Золотые буквы на вывеске сверкали.

Где угодно, только не здесь надо было просить работы. Господи! Ведь этот негодяй, по вине которого Маржка оказалась в том заведении, где Лен встретился с ней вчера, он сейчас там, напротив, за стеклянной дверью, ворочает над прилавком своей большой лысой головой, обрамленной жидкими черными волосенками, висящими сзади. Мерзавец, вот он кто!

Лен почувствовал, как неведомая сила заставила его сжать в руке молоток и сказала: «Бей!»

Вспомнив, как череп торговца поблескивал вчера в свете лампы, он спиной ощутил холодок сырой стены. Воспоминание было таким живым, что вся залитая солнцем округа на миг потемнела в его глазах, потом снова озарилась светом и опять потемнела… В третий раз темнота только мелькнула, и замершее сердце Лена вновь застучало.

Да, он лишь мячик в руках непонятной силы, не случайно закинувшей его сюда. Это она вчера после Маржкиного рассказа схватила его за плечи и подчинила себе… Но, едва подумав, что еще не поздно уйти, что на работу можно устроиться и в предместье, коль уж такая нужда в людях, он тут же начал искать причины, по которым должен остаться здесь.

До истинной причины он еще не добрался, не понимая, что именно она и гонит его отсюда, и вынуждает остаться одновременно.

Если бы в эту минуту мастер посмотрел на него, наверняка удивился бы — вроде солдат, а растерялся, как мальчишка…

В это время открылась стеклянная дверь лавки пана Конопика, и на пороге появился он сам.

Едва завидев его, Лен почувствовал слабость во всем теле. Даже если бы захотел, сейчас он не сделал бы ни шагу. Все перед ним слилось в какое-то зеленое пятно, в центре которого торчал маленький, грузный Конопик, угодливо раскланивающийся с каждым вторым прохожим. Зеленый ореол вокруг торговца то рос, то угасал, будто кто-то помимо воли Лена управлял его зрением.

Впрочем, видение исчезло, когда пан Конопик направился через улицу к стройке. По мере того, как он приближался, зеленое марево рассеивалось и больше не мучило глаза Лена. Конопик зашел в свой будущий дом через еще не оштукатуренный дверной проем. Узкая полоска солнечного света, пропущенная через доски лесов, упала на голову хозяина и замерла, упершись в длинную, жидкую прядь на жирной шее.

Лен повеселел. Гляди-ка, ничего не случилось! Не бросился же он на негодяя сразу, как только увидел, не вцепился ему в горло, не стукнул молотком…

Глупая мысль, но Лен довольно усмехнулся, вспомнив, что молоток у него рядышком, в связке инструментов.

А ведь и впрямь глупость какая-то: что ему до всех до них? Ведь сам-то он ни в чем не провинился, ничем не запятнан! Он в ответе только за себя и должен радоваться, что получил работу и не надо больше рыскать по Праге. Впрочем, что ж рыскать, когда кругом нужда в руках…

«Мое дело сторона. Маржку в притон никто не гнал! — решил Лен, но ему тут же подумалось: — Конечно, не случись беда — не пошел бы Криштоф топиться…»

— Время! — раздался громкий выкрик на лесах прямо у него над головой.

Лен бодро поднял инструменты и первым из рабочих ступил, вернее, прыгнул на доски, заменявшие будущий пол у входа. В полумраке он не заметил пана Конопика, который как раз сделал шаг назад, оглядывая, задрав голову, будущие владения.

Неловко наткнувшись на него, Лен сбил с головы хозяина ермолку, какую обычно носят торговцы. На мгновение он совсем близко увидел большущий, круглый, совершенно лысый череп Конопика, который тот напрасно старался прикрыть тощими прядками, упрямо падавшими на шею. Эта картина надолго запомнилась Лену.

Сверх всякого ожидания пан Конопик проворно наклонился за ермолкой и, держа ее в руках, шагнул к Лену, явно не имея злого умысла. Он поднял свои сощуренные, близорукие глаза вровень с подбородком Лена, чтобы рассмотреть его получше. Лен различил бисеринки пота на мясистом, бело-розовом лице Конопика.

Во взгляде толстяка мелькнул испуг, щелки глаз раскрылись, и Лен подивился, до чего ж у него жалкий взгляд! Воспаленные веки без ресниц, белки в красных прожилках… Выцветшие, когда-то черные глаза, подернутые серой пеленой, смотрели на Лена по-животному дико и жалобно. Лен потом долго содрогался, вспоминая этот взгляд.

Пан Конопик, нахлобучив ермолку на макушку, неестественно писклявым голосом закричал:

— Вы что, не можете поосторожнее?! Так недолго и кости переломать человеку!

Какие там кости — Лен лишь слегка его толкнул. Цена таким крикам известна — так петушатся слабаки, когда им ничто не угрожает. Впрочем, в тот момент Лен об этом не думал. Глаза как открытые раны, мутный взгляд пана Конопика да капельки пота, похожие на мелкие кристаллики слюды, — вот что занимало его.

Но главное — главное был череп пана Конопика, который он увидел в упор, разглядев даже пористую, туго натянутую кожу. От мысли, как легко проломить этот белый лоснящийся шар, у Лена потом всякий раз щекотало в носу, так что впору было чихнуть, и всякий раз он усилием воли отгонял ее, настойчиво его посещавшую.

Взволнованный Лен, ни слова не ответив Конопику, стал медленно подниматься наверх по лесам, но тем не менее оказался на этаже одним из первых.

— Сюда, служивый! — крикнул мастер, будто Лен сам не знал, где кладут печные трубы. Он перешагнул две-три кучи кирпичей, подпрыгивающих на зыбких досках, и сразу почувствовал себя как дома. Встав на указанное ему место, Лен сладко потянулся и, сунув руку за ремень, выпустил из-под него скрученный в трубочку фартук. Как ни странно, он и его нашел вместе с инструментами в покинутом жилище Криштофа. Взяв в одну руку молоток, в другую мастерок, Лен, стиснув зубы, разорвал связывающую их веревку. Ухватившись двумя пальцами за рукоятку мешалки, торчащей в бочке с раствором, пару раз проткнул загустевшую жижу и, вылив туда бидон воды, стоявший наготове, основательно все перемешал.

— Неплохо, долговязый! — бросил мастер и пошел дальше.

На душе у Лена потеплело, от мучительных мыслей не осталось и следа. С блаженным чувством он плеснул на кладку первую порцию раствора, а когда под мастерком захрустели песчинки, он и думать забыл и о Маржке, и о старом Криштофе, и о подлом Конопике. Ему было легко и радостно.

Начало припекать спину, это знакомое ощущение добавило бодрости. Конечно, осенью солнце не то что летом, до волдырей не обгоришь, как это уже случалось с Леном.

На северной стороне неба в синеве между двумя фронтонами обосновалось молочно-белое облако, такое плотное, что, наверное, до самого вечера не сдвинется с места. Лен обрадовался и этому облаку. А потом — совсем как ребенок — чурбаку, торчавшему из сопла недостроенной трубы, как добродушный дядька, с любопытством наблюдающий за работой каменщиков. Лен предвкушал, как, постепенно поднявшись, он обложит его кирпичами, а потом вытянет за уши.

Все вокруг было близким и дружелюбным. Каждый звук казался приветствием, добрым словом, хорошо понятным ему среди шума напряженного труда, требовавшего от человека сосредоточенного молчания, а от инструментов — все большего многоголосья по мере того, как здание, наперекор естественному для всего живого тяготению к земле, тянулось вверх. Лену вовсе не казалось, что этот звон, стук, хруст, глухие удары, громкое звяканье, — словом, звуки торопливой стройки столичного жилья, — всего лишь шум сопротивляющихся материалов, перекладываемых из одного, случайного, положения в другое, постоянное, на добрую сотню лет. Но слух его точно улавливал, где и как чей-то молоток расколол кирпич — вдоль, поперек ли, пополам, на внутреннем или на внешнем краю стены; различал мерные шаги силачей, несущих вверх по наклонной деревянной плоскости ее тяжеловесную родственницу — каменную ступень; скрип туго прижимаемого уровня и даже тишайший шепоток воды в порах кирпича, намоченного для вязкости.

То была музыка его стихии, и через несколько минут он окунулся в нее настолько, что тягостные мысли больше не посещали его. Здесь, наверху, к нему пришло беззаботное веселье — это оно подавало ему кирпичи, двигало его руками, ласкало пальцы, когда Лен осматривал, плотно ли прилегают края кирпичей, а когда по воздуху приплыла к нему паутинка, посланница бабьего лета, и своим кончиком зацепилась за рукоять чурбака, вокруг которого ложились кирпичи будущей трубы, Лен почувствовал себя совершенно счастливым. Паутинка так и висела, колеблемая легчайшим ветерком. Наверное, ее принесло сюда из-за Летной, где их, тоненьких, длинных, с завитком на конце, видимо-невидимо…

— Ну вот, явился — не запылился… Что бы вам хоть раз к часу успеть! Вы, я гляжу, не торопитесь; можно подумать, у вас еще минут пять в запасе…

Лен понял, что слова эти относятся к его опоздавшему напарнику. Как это он до сих пор его не хватился?

На леса медленно взбирался тощий старик, явно дорабатывающий свой последний сезон. Огромный фартук из грубой мешковины, какие носят грузчики, таскающие бочки с керосином, подчеркивал его тщедушность. Старикан буквально утопал в нем, а когда нагибался вперед — казалось, что это он привязан к фартуку, а не наоборот.

— Дед-курилка жить не торопится! — проворчал коренастый каменщик из числа самых усердных, бывший напарник старика. Лен понял: работать придется за двоих — что с такого возьмешь-то… Потому мастер и поставил их вместе, к одной бочке!

Старик в два приема преодолел груду кирпичей, с трудом перенеся вторую ногу. Лен подался вперед помочь, но дед был ловчее, чем казался, и, положив руку на плечо Лена, с благодарностью сказал:

— Ты, солдатик, видать, добрый малый!

Трубку с обвязанным тряпочкой мундштуком, единственную на стройке, из-за которой он и получил прозвище «курилки», он держал в руке и улыбался широко раскрытым, совершенно беззубым ртом. За лиловыми губами беззвучно ходил ходуном язык. А глаза были совсем грустные.

Некоторое время оба — длинноногий Лен в солдатской шапке и тщедушный старик, стоявший скорее под ним, чем перед ним, — молча глядели друг на друга. Лен с непонятным для рабочих ужасом глазел в зияющий пустотой рот старика, и это так рассмешило зрителей, что они покатились от хохота, при этом ни одна пара рук не остановила работы. Каменщики смеялись, глядя на них через плечо, черпая раствор из бочки или раскалывая в руке кирпич; смех звучал все громче, поскольку Лен все никак не мог прийти в себя от первого знакомства с напарником.

Над дедом тут, видно, потешались; отчего, почему — Лену было неведомо, и забавная сцена положила начало дружбе между дедом-курилкой и «добрым малым». Прозвище это так и осталось за Леном.

Он опять принялся за работу, и никто, конечно, не догадывался, что больше всего его поразил не жалкий вид ветерана, не беспомощное выражение лица беззащитного человека, не язык замученного пса в дыре запавших губ и не те несколько слов, что были обращены к нему, к Лену.

Голос! Это был голос его старого приятеля Криштофа, которого он вчера тщетно разыскивал…

Лен подумал, что это не просто совпадение, с первых же слов деда-курилки уверовав, что слышал Криштофа, и даже после, в спокойные минуты, не мог отделаться от наваждения. Да и не пытался этого сделать, понимая, что до истины не докопаться, и решил навсегда похоронить переживание в потайном уголке души.

Вот только спросить бы у самого старика…

Вертевшийся на языке вопрос показался ему вдруг настолько диким, что он не сразу решился задать его. Внешне его напарник нисколечко не походил на Криштофа, ни о каком брате Криштоф тоже никогда не вспоминал. Может, дальний родственник?

— Вы, случаем, не Криштоф? — вполголоса спросил Лен деда-курилку, когда тот жилистой, дрожащей стариковской рукой положил кирпич рядом с кирпичом Лена.

Дед-курилка, глянув на соседа, промолчал. И лишь через минуту-другую процедил через тряпочку, завязанную на мундштуке:

— Ежели, милок, ты чего и сказал, повтори-ка погромче! Туговат я на ухо…

— Глухой как полено! — неторопливо сказал кто-то за спиной Лена. Это был поденщик, остановившийся прямо за Леном с тачкой, нагруженной кирпичами.

Замечание поденщика Лену не понравилось, но он смолчал.

— Я говорю, не Криштофом ли будете? — крикнул он деду в самое ухо.

— А? Не‑е, милок, Антон я! Антон Липрцай! Шестьдесят четыре годочка мне, летом я каменщик, зимой портняжка… Летом на стройке, зимой у машинки. Брюки солдатские шью для одного еврея, он торгует в лавке у вокзала. Получаю раскроенными — мое дело сшивать да подрубать. Отдаю заказчику без пуговиц, без карманов… без петель…

Старик не прекращал работы, но правая рука, поднимая новый кирпич на кладку, задрожала сильнее прежнего. Чем ближе к раствору, тем сильнее мотался кирпич.

— И без пряжек сзади! — закончил он и, лукаво ухмыльнувшись, повернулся к Лену. — Х‑хе!

Лен не вслушивался, его занимал только голос — голос утопившегося Криштофа.

— Хе-хе! — Дед-курилка, похмыкивая, постучал молотком по свеженькому кирпичу и, ударив по нему рукояткой, отложил молоток. Вынул трубку и, широко раскрыв рот, засмеялся. Язык ходил ходуном. Дед не сразу нащупал трясущимся пальцем донце погасшей трубки, но, найдя его кончиком большого пальца, вздрогнул, точно обжегся, и в глазах его появилось разочарование и даже отчаяние.

Старик, как был, повернулся и с неожиданной прытью бросился по лесам вниз.

— Опять сбег! — проворчал бывший напарник Липрцая.

Никто не добавил ни слова. Инструменты так и мелькали в руках умелых каменщиков, кирпичи позвякивали, раствор чавкал, молотки ударяли бесперебойно. И грешно было нарушить этот ритм!

— Сделал ручкой, — добавил поденщик, подвозя очередную тачку с кирпичами.

Это был здоровый, рыжий парень, сноровисто грузивший полную тачку. По воскресеньям после бани он становился светло-русым, но на стройке снова рыжел от кирпичной пыли. Она прочерчивала на лбу глубокие красные морщины, когда он катил тачку наверх; по пути вниз лоб разглаживался.

К тому времени, как Липрцай вернулся, поденщик успел обернуться туда и обратно еще раз.

Старик прокрался к своему месту тихо, как лиса, опасливо озираясь, не видел ли кто.

Рыжий поденщик, стоя за ним, мешкал с разгрузкой, и Липрцай явно нервничал, то и дело поглядывая на рыжего через плечо.

Лен заметил всеобщее оживление на участке. Никто из рабочих не сбавил темпа, но во взглядах, которыми они обменивались, сквозило шкодливое ожидание.

От Лена не укрылось ни одно движение рыжего. Он и в самом деле вел себя странно: нагнувшись вдруг за спиной старика, незаметно ухватил полы его пальтишка и дернул за них так резко, что Липрцай чуть не упал. Старик повернулся к обидчику, но тот был проворнее, и взгляд деда, скорее, испуганный, чем негодующий, застал его уже при деле, как ни в чем не бывало складывающим кирпичи в пирамиду. Однако стоило Липрцаю отвернуться, рыжий повторил свою шутку. На этот раз старик, не оборачиваясь, махнул рукой за спиною, но так слабо и беспомощно, что все расхохотались. Рыжий, конечно, увернулся. Смех немного поутих, но было ясно, что комедия еще не кончена. Проделкам поденщика привыкли смеяться до икоты.

Лен разозлился. Ну нет, так просто он это рыжему не спустит!

А тот продолжал исподтишка издеваться над дедом-курилкой, и Лен уже еле сдерживал кулаки.

Голова у старика тряслась, и все его сухонькое тело, видно, била дрожь. Постоять он за себя не мог, да и не думал, только молча поводил плечами, чтобы высвободиться из рук мучителя.

Может быть, в этой жестокой шутке, которая разыгрывалась тут явно не впервые, и было что-то забавное, но надо было видеть лицо старика, втянувшего голову в широкий, как хомут, воротник и делавшего вид, что целиком погружен в работу и ничего не замечает.

Лен был вне себя. Ему вдруг пришло на ум, что комедия устроена с согласия окружающих, вроде как в честь его прибытия на стройку, чтобы показать, какая у них тут потеха.

Липрцай посмотрел на него взглядом затравленной собаки, и Лен прочел в нем, что старику уже ни перед кем, кроме него, не стыдно.

Хорошо знакомая жажда мести охватила Лена, что бывало каждый раз, когда пытка была выше его сил.

Лен яростно саданул по кирпичу — кусок отлетел далеко в сторону. Отложив молоток, которого в подобные минуты опасался, Лен сделал вид, что именно этот кусок кирпича ему нужен для дела. Шагнув в сторону, он наклонился и, подняв осколок левой рукой, правой схватил рыжего за шиворот. Притворившись, что поскользнулся, увлек его за собой к бочке и макнул физиономией в раствор, да так неторопливо, что бедняга успел наглотаться.

Лену было не впервой так расправляться с обидчиками.

Рыжий подскочил как ужаленный и, взвыв от бешенства, схватился за кирпич. Но Лен успел цапнуть его за руку, вонзив острый ноготь в сухожилье под большим пальцем противника, отчего ладонь, сжимающая кирпич, разжалась сама собой. Это был излюбленный прием разводящего Грасса, императорского егеря в Тренто, которым тот мучил солдат-пехотинцев на учениях с огнестрельным оружием так ловко, что поручик ничего не замечал.

Глядя рыжему прямо в глаза, Лен невозмутимо сказал:

— Ты извини, приятель! Не будь тебя рядом, загремел бы я сейчас с лесов! Смотри в оба, чтоб у нас с тобой такое не повторилось. Эге, да ты, я вижу, немного запачкался!

Тут бы всем и засмеяться: Лен так комично изображал неловкость, сочувствие рыжему, а уж как старательно оттирал он ему, словно грудному младенцу, белый от извести подбородок!

Но уж самое смешное — прямо умора! — было то, что рыжий и вправду вел себя как малый ребенок, онемевший не столь из-за жгучей, парализующей боли в запястье, сколько от изумления, что Лен обращается к нему на «ты»! Такое уважение каменщика к поденщику было неслыханным, тем более, что они видели друг друга первый раз в жизни. В этом сквозила явная издевка.

Лен как ни в чем не бывало встал на свое место. Поденщик опомнился не сразу. Схватившись было за тачку, он от боли разжал пальцы и, кинув на Лена взгляд, говоривший, что он так скоро не забудет обиды, отправился восвояси.

Все кругом как воды в рот набрали. На смену недавнему хохоту пришла такая тишина, что, несмотря на строительный шум, было отчетливо слышно сухое покашливание бывшего напарника Липрцая. Этому было неловко больше всех.

«Добрый малый» и дед-курилка взялись каждый за свою трубу. Лен удивлялся, как спорилась требующая особой сноровки работа в трясущихся руках старого Липрцая, иссохших настолько, что на них можно было пересчитать все косточки. Не у всякого молодого был такой верный глаз — молотком Липрцай отсекал от кирпича ровно столько, столько нужно, тютелька в тютельку, даже не примеряя кирпич к жерлу трубы: любо-дорого было смотреть.

Теперь они вдвоем клали сразу три дымовых трубы, и работа шла как по маслу.

Ни с того ни с сего дед-курилка отложил молоток, сунул палец в погасшую трубку и, будто обжегшись, поспешил вниз.

Удивленно посмотрев ему вслед, Лен поймал на себе взгляд рыжего поденщика…

Лен вернулся к работе, наверстывая упущенное. Живой трудовой ритм, в который он тут же включился, как всегда, подбодрил его.

Вдруг к шуму, гулко отдающемуся по пустым углам первых этажей, добавился звук совершенно чужеродный: откуда-то сверху долетали веселые звуки настраиваемой скрипки.

— Ти-ти… та-та… ту-ту… ти-ти… — вторил скрипачу молоденький каменщик, работавший неподалеку от Лена. Он разошелся и стал звонко насвистывать головокружительно-быстрый «рейдовак»[11]. И сверху брызнула бешеная россыпь высоких звуков, в точности повторяющая мелодию молодого каменщика!

Скрипач играл, а паренек вторил ему свистом, не уступая музыканту ни единой нотки.

— Опять в тебя бес вселился, гляди, не спять от своей музыки! — заметил кто-то.

Но Маречек, помогая себе головой, свистел вовсю. Лицо у него покраснело, глаза выпучились. Он вторил мелодии, вариации которой в разных регистрах звучали как вихрь, легчайший и радостный. Маречека как заколдовал кто-то — Лен, видевший такое впервые, улыбнулся его безоглядной любви к музыке.

Обессилевший, красный от напряжения, Маречек наконец умолк.

— Ну, что я тебе говорил? Такого аллегро ни одному флейтисту за скрипачом ни в жизнь не высвистать!

— Это мне-то?!

— Да полно, там нужна пауза, чтоб хоть дыханье взять…

На стройке завязался профессиональный спор. Очевидно, оба каменщика были из одного прихода и зимой вместе играли в оркестре, где Маречек был флейтистом.

— Молчи! — вдруг перебил приятеля Маречек. — Сейчас он нам выдаст «Лючию».

И паренек, вытянув шею, как петух, собирающийся кукарекать, стал звонко насвистывать известную арию из оперы Доницетти «Лючия ди Ламмермур». Скрипичный пассаж оборвался, и в раскрытом окне мансарды соседнего дома, который со стороны стройки подпирало несколько толстых бревен, появилась взъерошенная голова с бледными впалыми щеками. Маречек, не прекращая свистеть, снял шапку и отвесил музыканту низкий поклон — мелодия, понизившись, зазвучала особенно проникновенно, и все кругом засмеялись, хотя Маречек и не думал шутить.

Голова маэстро в окне исчезла, и в следующую минуту оттуда полились нежные звуки арии, которой с таким нетерпением ждал Маречек.

Очарованный музыкой, он изменившимся, дрогнувшим голосом сказал своему коллеге:

— Ну?! Специалист! А ты болтал, это только дуэтом можно сыграть!

— Ты флейтист, я скрипач. Ты смыслишь в одном, я в другом. Здесь и глухой услышит, что скрипке подыгрывает альт. Это если классные музыканты. А то и втроем не осилить…[12]

— Так ведь артист играет, настоящий маэстро…

Маречек не договорил. На лесах появился мастер, а в его присутствии разговоры прекращались.

И флейтист только вздохнул:

— Это ж надо, как чисто выводит!..

То, что музыкант в мансарде играл превосходно, понял даже Лен. Он слушал музыку с изумлением — никогда еще она так не трогала его. До сих пор он либо маршировал под нее, либо танцевал или пел на гуляньях. Случалось, музыка могла развеселить, но вот такой щемящей тоски ни разу не наводили на него даже траурные марши. В этом смысле Лен ничем не отличался от других, таких же, как он, работяг, которые при звуках печальной музыки ощущают разве что легкую грусть. Да, так не пробирала его еще ни одна мелодия, ни одна песня. Почему эти трепетные звуки напомнили ему покойного Криштофа, Маржку, когда он было и думать о них забыл? Отчего в чарующих рыданиях скрипки он услышал вчерашний плач девушки, от которого вздрагивали лопатки на ее голой спине?..

— Ах ты, черт! — процедил Лен, сунув руку за отворот шапки, чтобы достать сигарету. Не то чтобы ему вдруг захотелось курить, но губы дрожали, а в глазах защипало, и он поскорее задымил, так толком и не зная, почему.

С первой же затяжкой едким дымом исчезло чувство, которое Лен не мог бы назвать растроганностью только по той простой причине, что в его лексиконе это слово отсутствовало.

— А ты — работяга, но и дымить мастак! — раздался за спиной голос мастера.

— Фью… фью-фи-фи… Фийя-фийя-фьи-фью-фью!.. — вторил Маречек скрипке, раскачивая в такт полный раствора мастерок, и на последней ноте кинул раствор на кладку с истинным вдохновением. Но музыка не умолкала, все повторяя на разные лады жалостный мотив. Лену казалось, она вынимает из его груди сердце и по частичкам раздает тем, кто вокруг.

— Да, милок… Кхе! — начал где-то рядом дед-курилка Антон Липрцай. Он уже снова стоял на рабочем месте. — У каждого свое: и надо мной судьба подшутила, парень!

И дед-курилка продолжил свой рассказ:

— От сына мне досталась куча внуков, а тот, который родился сразу после смерти отца, появился на свет слепым… Послушай, парень, уж больно ты смачно куришь! Дал бы и мне сигаретку, ежели, как говорится, не жалко!

Лен молча полез за отворот шапки и подал Липрцаю сигарету. Лицо деда расплылось в лукавой улыбке; между лиловыми губами запрыгал язык. Дрожащими руками он стал ломать сигарету на кусочки.

— А мы ее вот эдак, в трубку… Покуда был жив папаша, сын мой то бишь, жили мы вроде неплохо. Детишек у него, правда, пятеро было, но того, что мы приносили, на жизнь хватало. Вот только очень он был заводной. Это его и сгубило. Он все в лесу промышлял, ну, и нарвался раз на лесников. Их было трое на одного, и хоть был он здоровяк, они его так отделали, что с той весны он уже был не работник. Так никто и не знает, отчего он помер. То ли из-за дровишек и олененка, что в капкан тогда попался, то ли просто скоротечная чахотка скрутила после воспаления легких… Только прихожу я раз домой с работы — а он уж и богу душу отдал…

Почему-то дед-курилка вел рассказ весело, лукаво улыбаясь, и по ходу дела набивал трубку, тщательно уминая каждую крошку.

А скрипка играла все сладостней, все чудесней.

— Четырнадцать годков, милок, нянчился я с ребятней, и всех их похоронил одного за другим, кроме младшенького, слепого. Мамаша их, сноха моя, значит, вскоре отправилась за папашей. Что ведь учудила, как поняла, что пятого ждет, — в реку сиганула, правда, воды там оказалось по пояс… А мальчонка слепым родился.

Укрывшись за своим фартуком, как за стеной, старик раскуривал трубку, но она никак не разгоралась. Липрцай изливал Лену душу вовсе не для того, чтобы увильнуть от работы, и тот слушал его рассказ, как проповедь.

— Сейчас внучок живет в приюте для слепых. Очень он меня радует, он из всех корзинщиков там самый ловкий. На зиму его домой отпустят, и, если все хорошо сложится, станет сам себе хозяином. Тогда мне по лесам больше — тьфу-тьфу! — не лазать… А ты давай, своим делом занимайся! — прибавил дед-курилка, когда Лен нагнулся, чтобы за него полить раствором кладку. — Липрцай от молодых никогда не отставал! Старый каменщик летом, старый портняжка зимой!..

Плотно обернутый тряпицей мундштук незажженной трубки он всунул между деснами беззубого рта, словно в самую большую, щелью зиявшую морщину, и дрожащей рукой взялся за мастерок.

— А ты и впрямь добрый малый, как я погляжу! — с благодарностью произнес он, заметив, что его отсутствие нисколько не сказалось на работе.

Песня скрипки, рыдая и жалуясь, нисходила по воздушным ступеням, всхлипывала и замирала, чтобы тут же взлететь выше прежнего…

— И ни за что ведь не скажешь, что он слепой, — опять подал голос Липрцай, — такие у него глазенки синие! Отродясь не видывал таких, как у него, слепенького…

Дед-курилка счастливо улыбнулся; глубокие морщины избороздили его покрытое колючей щетиной лицо. Одним движением нижней челюсти дед задрал трубку кверху, будто помогая себе класть все новые и новые кирпичи.

Вдруг скрипка захлебнулась, умолкла, и из окошка мансарды донесся долгий надсадный кашель, закончившийся стонами.

Чья-то рука захлопнула окно так, что металлические запоры на раме громко звякнули.

Каменщики удивленно запрокинули головы. Дольше всех ждал Маречек…

Работали молча. Тут молоток стукнул звонче, там глуше; осколок кирпича ударился о доски лесов, полилась вода, звякнула цепочка подъемника. Солнце уже клонилось к горизонту, позолотив контуры снежно-белой груды облаков, все еще недвижно лежавшей в нежной голубизне. Рыжая кирпичная пыль, прежде едва заметная, дым сигарет и дешевых сигар вдруг стали отчетливо видимы.

Флейтист Маречек вдруг вздумал продолжить оборвавшуюся мелодию скрипки, но вскоре, не закончив ее, умолк, и еще раз посмотрел на закрытое окно мансарды.

Лену было жутко до удушья, но не от пыли и не от зноя. Он понял, что тиски, сжавшие ему сердце, никогда не разомкнутся.

Шум на стройке не ослабевал.

ГЛАВА 4

Недели две спустя дед-курилка, понизив голос, сказал Лену:

— Слышь, милок! Сдается мне, что и ты ее жалуешь, шельму проклятую!.. Да ты не запирайся, — возразил старичок отмахнувшемуся от него Лену. — Я все вижу. Пришел загорелый, точно цыган, а сейчас ни кровинки в лице, угрюмый стал, толстый, а кто, парень, на тяжелой работе толстеет, тот и пьет, особенно на первых порах. Очень бы я удивился, если б это было не так; хотя, с другой стороны, оно и страшно, если так. У вас, социалистов, такой привычки нет, вы больше пивом балуетесь. И то бы тебе не посоветовал, парень, очень бы не посоветовал. Посмотри на меня! Думаешь, я из другого теста?!

Дед-курилка был прав.

Лен, что называется, закладывал. Такое частенько случается с солдатами, проходившими службу в винном краю. У Лена, однако, была и другая причина. Отравленный одним ядом, поддался он другому.

А получилось так.

Наутро после встречи с дочерью Криштофа, придя в себя от ужаса, в который его повергло и место, где он нашел Маржку, и ее рассказ, Лен, помимо острого, парализующего гнева к виновнику несчастий Криштофа и Маржки, почувствовал жалость, совладать с которой не мог. Откуда она, в том числе и к самому себе, объяснила скрипка из окна мансарды. Конечно, он слушал «Лючию» по-своему, не так, как каменщики-музыканты, и, наверное, при других обстоятельствах она не произвела бы такого впечатления на простака Лена.

Теперь же душа его из тесного обиталища вырвалась в новый, доселе неизвестный мир, в котором печальная музыка заставила ее трепетать. И Лен вдруг понял, зачем сразу по возвращении он помчался на свою прежнюю квартиру у Криштофов; зачем в Роверето он набивал свой солдатский чемоданчик виноградом…

Понял то, что до сих пор лишь неосознанно чувствовал. Лен, который никогда не загадывал наперед более чем на неделю, несомненно снова обосновался бы у Криштофов, если бы они жили там и нашли для него уголок. Они снова вместе ходили бы с Криштофом на работу, а Маржка носила бы им обеды. Так все и шло бы своим чередом, скромно, обыденно, и с течением времени эта простая история, больше по инерции, нежели по волнующему развитию, завершилась бы тем, что в одно из воскресений доблестный каменщик Лен по естественному ходу событий женился бы на Маржке Криштофовой. В понедельник после свадьбы он, как обычно, шагал бы с работы домой, и злая усталость с первым же зевком отпустила бы его. Маржка, как и другие жены, стала бы носить ему в обед домашнюю снедь в корзине, а в срок, глядишь, уже весной, и сопливого наследника, пристраивала бы его на песочке, и счастливые родители наслаждались бы семейной идиллией…

Лену не приходило это в голову ни по дороге с вокзала, ни при встрече с Маржкой, ни на корье у реки, где провел остаток ночи. И только теперь, когда Маречек свистом выпросил у скрипача свою любимую, полную нежности и скорби арию, Лен вдруг понял, что и он, и старый Криштоф, и Маржка связаны уже навсегда одной судьбой.

Губы и щеки у него онемели, словно их с силой сдавили пальцами, и он закурил, да, закурил, чтобы не заплакать. Ему стало страшно. Если бы по возвращении он обнаружил, что Маржку уже заполучил другой, вспышка была бы мгновенной, но не такой страстной. Теперь же им овладело запоздалое и тем более мучительное желание быть рядом с этой девушкой, хотя прежде подобного чувства он никогда не испытывал. Невинный как дитя Лен впервые в жизни обнаружил, что щеки могут пылать и от удара, нанесенного изнутри; что внутренний голос может вопить с такой силой, что, расслышь его окружающие, они выронили бы из рук инструменты и в изумлении уставились бы на товарища, усердно работающего, чтобы скрыть, заглушить рвущуюся из груди мольбу прекратить безжалостную пытку болью и позором.

Господи, срам-то какой!

Ведь Маржкой владел не один мужчина. Похолодев, Лен в ярости сплющил сигарету зубами. Перед глазами у него вновь возникла белая, вздрагивающая от рыданий спина Маржки, и Лен испугался, услышав свой свистящий вздох, приглушенный отзвук страдающей души.

Так вдруг, много всего передумав, он узнал, что значит для него Маржка. Зачарованный этим открытием, Лен до самого вечера работал молча, почти безучастно выслушивая грустные рассказы Липрцая.

С нетерпением дождавшись семи, он направился по вчерашним стопам.

Часа два плутал Лен по лабиринту староместских улиц, прежде чем достиг цели. В черном ущелье промозглой улочки, под кровом тяжелого ночного неба, на котором вдруг искоркой мелькнула падающая звезда, он встретился с Маржкой. Потом они виделись каждый вечер.

Всякий раз это было кошмаром, продолжение которого откладывалось на завтра. И Маржка неизменно была той, другой, какой он запомнил ее во время первого свидания.

…Сердце Лена учащенно билось. В дверях он заметил краешек платья; высунулась голова какой-то девицы, она была гораздо выше Маржки. Девица вышла на порог, и Лен, подойдя ближе, увидел, что ее густо набеленное лицо светится в темноте. Она закашлялась, Лен отступил к стене, а потом и вовсе зашел за угол, где светил невидимый с улочки фонарь, освещая ее слабым, мерцающим светом, и притаился там.

Прошло немало времени, прежде чем он снова вышел в проулок. Лен всматривался в темноту. Далеко впереди пространство перед цейхгаузом заливал яркий свет. Зоркий глаз Лена различал и тени караульных, и прохожих, то и дело мелькавших там, за пределами темной щели улочки. Кто-то вышел из-за угла, шаги зацокали дальше. Возле лужи, отражающей свет, остановились. Человек перешел на другую сторону, и Лен услышал скрип внутренней двери заведения. Через минуту-другую она скрипнула снова, и на грязно-серую стену упала тень — четкий силуэт коренастой женской фигурки. Маржка?

Лен думал подбежать к ней, но не сдвинулся с места, лишь теперь спросив себя: что мне от нее нужно? что я скажу ей? что сделаю?

Он не знал и потому замер, наблюдая, как вся тьма перед глазами рассеялась в желтом, ржавом свете, лившемся из дверей. Все в нем исчезло. На каменном крыльце, может быть, стояла Маржка… Лену показалось, что он — сам по себе, а глаза его — сами по себе, и кровь зашумела в висках.

Между тем на другой стороне улочки опять раздались шаги, один, другой… Наваждение исчезло, и Лен сам сделал шаг вперед.

Вся сила, какая только жила в нем, влекла его обратно, но он шел и шел, еле волоча ноги. Он почти прижимался к стене, и освещенная щель отворившейся двери скрылась у него из виду. Но, подойдя, он узнал Маржку и явственно услышал скрип песка у нее под ногами.

Вдруг она приглушенно вскрикнула, и Лен замер. Она спряталась за дверью, но, видимо, не для того, чтобы скрыться совсем: дверь не захлопнулась.

Лен стоял не двигаясь.

Из-за двери доносились короткие, прерывистые вздохи.

Они-то и побудили Лена сделать последний шаг. Маржка, держась за круглую ручку двери, в упор смотрела на Лена и как-то по-детски всхлипывала. Точно так же, как несколько лет назад, когда она приходила домой и замирала на пороге, боясь безжалостного отцовского ремня. Маржка тогда точно так же кривила пухлые губки, и по ее круглым щекам текли настоящие ручьи слез.

— Маржка! — зашептал Лен исступленно. — Бежим, Маржка! Сейчас же!

Как это еще минуту назад он не знал, что сказать ей! Да, он здесь только ради того, чтобы увести ее отсюда, надо было сделать это еще вчера! И, осененный внезапным решением, Лен торжественно прибавил:

— Собирайтесь, пойдемте со мной! Я пришел за вами!

Услышав это, Маржка заломила руки, подалась вперед и, прислонившись к перилам, разрыдалась теперь уже так горько, как может плакать только взрослая женщина.

— Это невозможно, — прошептала она слезы.

Он уговаривал настойчиво, но Маржка или отрицательно качала головой, или с трудом выдавливала из себя два-три слова. Вдруг она ожила, перестала плакать и, потрясая руками, принялась растолковывать Лену, почему нельзя именно сейчас, но, взглянув на него, схватилась за голову и, прижав платок к губам, снова начала всхлипывать.

Среди слов и слез она все выглядывала кого-то; от стены отделилась темная фигура; на каменных ступенях вновь заскрипел песок, и Маржка, а вслед за нею и кто-то, вылупившийся из темноты, исчезли за стеклянной дверью, откуда еще раздался короткий смешок.

Лен и ахнуть не успел, как оказался перед дверью один, в полном недоумении, как же это могло произойти…

Он был сражен и, немного опомнясь, побрел прочь из этой погруженной во тьму клоаки. Стыд охватил его с головы до пят. Накатила дурнота. Ему почему-то показалось, что будет легче, если прислониться спиной к стене и потереть ладонью шершавую штукатурку. На ладони горел след пожатия, которым Маржка то ли проститься с ним хотела, то ли оттолкнуть.

Засунув руки в карманы, опустив голову, мчался Лен в глубь Старого Места, туда, где в лабиринте улиц затерялся погребок, глубоко ушедший под мостовую.

Ему надо было как можно скорее попасть туда, не для того, чтобы просто напиться, но чтобы залить сжигающий его огонь.

Дверь кабачка была уже прикрыта, однако Лен зашел уверенно, как к себе домой. Это была пивная с несколькими столами, уставленными разноцветными бутылками. Давать водку в поздний час было вроде не положено, но на продажу пива вразлив полиция смотрела сквозь пальцы.

Лен сел за стол и уставился на лунные серпики, отражающиеся в толстом стекле стопки, которую поставили перед ним с тем же напитком, что и вчера, даже не спросив его. Лен залпом опрокинул ее. Вторую лишь пригубил, потому что уже достиг того, ради чего пил. Мысли его стали спокойнее, но тяжелее.

Наконец, со вздохом оторвавшись от раздумий, он вытащил из нагрудного кармана засаленный блокнотик и полистал его. Большая часть страничек была изрисована каракулями, которым Лен, автор этих картинок, видимо, придавал особое значение: каждый был заложен листком папиросной бумаги. Долго и внимательно Лен просматривал их, пока наконец не вырвал аккуратно один рисунок. Заточив карандаш поострее, он вывел под наброском какого-то храма, нарисованного с нажимом неумелой рукой каменщика, такие слова: «Собор св. Марка в Роверето. Тироль».

Поразмыслив минуту, добавил мелким почерком: «Это там, где был наш последний лагерь».

А на другой, чистой стороне листка, начал: «Глубокоуважаемая…»

Тут карандаш его замер. Сильно поколебавшись, Лен приписал: «Маржка!»

Но это его не удовлетворило, и он вставил между ними три маленькие, едва заметные буковки «бар.»[13]

Остальную часть письма Лен написал быстро, не отрывая руки:

«Мы с вами не увидимся, пока я не скоплю денег, чтобы вам расквитаться с долгами. Старайтесь не делать новых, тогда, думаю, я смогу заработать на стройке сорок пять золотых. Сразу их не скопишь, но я попробую, раз с вашим отцом у нас все было по-доброму».

Решив, что этого вполне достаточно, Лен сложил было листок пополам, но развернул его снова и в порыве вдохновения присовокупил:

«Должен еще сообщить, что стройка, на которой я работаю, находится прямо напротив дома лавочника Конопика. Негодяя, который вас погубил. Вот какой случай».

Лен вдруг шумно вскочил, точно его подбросило. Заводила в компании пьянчужек у стойки умолк, подозрительно уставившись на Лена сквозь табачный дым. Чтобы сгладить неловкость, Лен нагнулся за шапкой и прикурил от горящего газа сигарету.

Усевшись, он перечитал последнюю строчку письма.

— Да, уж случай, так случай! — прошептал он безотчетно и даже оглянулся посмотреть, кто это сказал. Волна крови, подкинувшая его со скамьи, постепенно опала. Лен хватил разом вторую стопку и, обжегшись, задышал ртом, как делают начинающие алкоголики.

Не в силах отвести глаза от слова «случай», он взял карандаш и для выразительности подчеркнул его. Все, хватит — Лен сложил листок так, что «Собор св. Марка» оказался внутри, куда Лен сунул и закладку из папиросной бумаги.

Все еще взбудораженный, он начал думать о том, что, вернувшись в Прагу, все делает наоборот, будто что-то или кто-то более сильный руководит им и толкает его против воли.

Глубоко затянувшись сигаретой, Лен задумчиво смотрел перед собой. Дверь погребка за кем-то захлопнулась, всколыхнув клубы дыма; в них ему вдруг почудилась лысая голова Конопика, какой он увидел ее впервые, склонившуюся над счетами. Да так почудилась, будто Конопик и в самом деле вошел в кабачок. Лена аж пот прошиб. Этот лысый череп был в заговоре против него, он тоже был частью роковой круговерти, и потому наваждение испугало Лена вдвойне, ведь с самого полудня он и не вспоминал о Конопике.

От ярости у Лена перехватило дыхание. Он всегда был крепок задним умом. Только теперь все для него связалось в единую цепь. И вспомнились ему скрипучие ступени, вскрик Маржки, ее короткий смешок…

Страшные мысли потянулись одна за другой. Его больше всего удивляло, что он беспомощно барахтается в них уже вторые сутки, утопая в отчаянном позоре, унижении, жалости и злобе. Ужас обуял его, сознавшего, что с ним приключилось страшное несчастье, ни конца, ни края которому не видно. Мысленно перебирая события, Лен снова и снова бередил открытую рану; как ни прикоснись к душе — все болело.

Рука замерла над строкой со словами «сорок пять золотых», и он уже было хотел скомкать письмо, но поди ж ты, «Собор св. Марка» остановил его. Лену так хотелось послать Маржке этот неумелый, но старательный рисунок!

Посмотри, чего ты лишилась, скажет ей оборотная сторона письма; я бы рассказал тебе о Тироле, о Роверето и Тренто, и мы помечтали бы на набережной, облокотившись в ночном парке на перила…

Ему снова вспомнилась маленькая Маринка, которая вечерами, бывало, забиралась к нему на колени, ноющие после работы.

Лен понял, как ненасытно жаждет он Маржки. Он боялся признаться себе в этом, но волнение было столь сильным, что он опять почувствовал, как немеют губы, сводит горло. В худших случаях такое состояние всегда заканчивалось бесслезным рыданьем, воем скорее от злости, чем от отчаяния.

Лен быстро расплатился и вышел в ночь.

Следующим вечером он сидел за тем же столом, только что побывав на улочке за цейхгаузом, где молча вручил Маржке письмо и тотчас убежал.

И на третий вечер он сходил к ней вопреки заверению, что, пока не накопит денег, нечего и встречаться. Какие уж там заверенья!

И так шло из вечера в вечер.

Может быть, это было гадко, но он себя больше не упрекал. Понятно, Лен сгорел бы со стыда, если бы кто-нибудь из его товарищей застал его выглядывающим из-за угла в темный проулок, но страдание опустошило его, и он уже не рассуждал, по-мужски ли он поступает. Правда, в первые вечера после этих посещений, скитаясь по улицам, пока не стемнеет, или возвращаясь из погребка, он чуть не выл от унижения, но с тех пор, как Липрцай уличил его в пристрастии к спиртному, Лену было уже все равно, страдает ли его честь от посещений подозрительной улочки за цейхгаузом.

Хватило нескольких вечеров за рюмкой, чтобы прояснились две вещи. Во-первых, совесть можно успокоить только решительным поступком, совершенно достаточным для того, чтобы заткнуть ей глотку; во-вторых, он должен вызволить Маржку из заведения. Лен долго думал, что сделать сначала, а что потом, прикинув, что и первое и второе во всяком случае нужно отложить до зимы, когда дом пана Конопика будет подведен под крышу, иначе где взять денег, если не заработать на стройке? Он больше не сомневался, что сначала надо накопить денег, потом свершить возмездие…

Все наконец определилось в его голове, и теперь, когда перед глазами мелькало видение — череп Конопика, — рука Лена сама тянулась к обвязанному бечевкой отвесу, увесистой гирьке, которую он постоянно носил в нагрудном кармане.

Десятки планов осуществления кровавой мести он строил и отвергал один за другим, сидя в погребке, в облаке табачного дыма, и глядя на пламя вспыхивавшего искрами газа. Он теперь думал только о «деле», все остальное было пущено побоку. «Дело» надо было сделать чисто, чтобы никто не заподозрил его, Лена. И однажды ему пришло на ум такое простое решение, что ломать голову больше не стоило.

Сразу прекратилось давление чуждой силы, которая то подталкивала его сзади, то тащила за собой. Лен даже назначил окончательный срок, и мучения сменились относительным покоем. Подумать — это уже наполовину сделать, но до срока надо было потерпеть, ничем не выдав себя.

Вечер за вечером он брел на улочку за цейхгаузом, но к Маржке даже не притрагивался. Да и на порог притона не ступал, стараясь держаться подальше. На третий или четвертый вечер Маржка перестала печалиться, а узнав, что ее ждет, даже разговорилась. Но Лен, помнивший, как однажды нестерпимо горел на ладони след ее руки, до поры до времени избегал каких бы то ни было ласк, представляя себе, как в один прекрасный день они уйдут отсюда, держась за руки.

На сей счет и у Маржки сомнений не было, ведь об этом он подробно писал ей на листочках из блокнота, похожих на самодельные открытки с видами Роверето: «Палаццо, а теперь казармы».

И ниже мелкими буковками: «Мы были тут размещены последние девять месяцев».

На разговоры времени у них не было; встречаясь, они только обменивались письмами, если, конечно, Маржка удосуживалась написать.

В первом письме, написанном после заверения, что он ее выкупит, Маржка предлагала «вместе уйти из жизни». Потом ограничилась мольбой помочь ей «уйти из бренного мира, и, не жертвуя собою, убить ее собственной рукой». Наконец, она стала просить его лишь присутствовать в момент, когда «одна несчастная девушка покончит с собой».

Поначалу Маржкины письма раздражали Лена, наверное, по его бедности душевной. Однажды, когда она написала, что «в минуту, когда эти строчки окажутся у вас в руках, ваша Маржка будет лежать в собственной комнатке хладным трупом», он вообще засомневался, верить ли ей. Страстные фразы в ее письмах сбивали его с толку, он понятия не имел, что Маржка заимствовала их из книжонок, имевших хождение в ее среде. Лен думал, что таким слогом пишутся все любовные письма, с трудом припоминая, что девушки всегда пишут о чем-нибудь печальном безо всякой причины.

Труднее пришлось Лену, когда Маржка вдруг перестала вести речь о смерти и начала устно и письменно зазывать его к себе наверх «всего на один поцелуй». Сколько раз ему пришлось отбиваться от ухватистых Маржкиных рук! А ведь он жаждал ее каждой жилкой, и когда Маржке кончиком пальца удавалось коснуться его плеча, след ее прикосновения жег его весь вечер. Пустынная даже в погожие дни улочка казалась ему теперь огненным рвом.

Стоило Лену на стройке подумать о Маржке, его обдавало адским жаром желания, и голова шла кругом.

Впервые почувствовав вожделение, Лен испугался этой мерзости в себе, поддался ей на мгновение и с тех пор не мог избыть борьбы с ней. С каждым днем она заполоняла его все больше, и наступил день, когда у него не было иной мысли, кроме как отдать себя ей на растерзание.

Временами его охватывала такая ярость, что, будь это возможно, он все строение поднял бы на своих плечах на целый этаж. Работал как одержимый, только кости трещали. Ему теперь было мало того, что он вкалывает за двоих — за себя и за Липрцая; ему казалось, бешеной работой он приближает срок своего возмездия, мысль о котором обосновалась в его голове так же прочно, как эта тщательно вымеренная отвесом стена, возводимая на тысячу лет.

Лен слабо разбирался в понятиях «нравственность» и «безнравственность», но месть пану Конопику за то, что погубил Маржку и старого Криштофа, и была для Лена его моралью, его законом чести. Впрочем, высокого значения этого слова он тоже не знал. В его среде быть «человеком чести» означало попросту никому не спускать обид, и Лен скорее сам бы погиб, чем простил вину пану Конопику.

Любые мысли о Маржке до тех пор, пока он не отомстит за нее и за Криштофа, Лен считал подлостью, почти соучастием в преступлении пана Конопика. Так уж все уложилось в мозгу Лена за его низким, твердым лбом и было понято им скорее сердцем, чем умом.

Как же трудно было совладать с грешными помыслами!

И все же он превозмог себя, разом покончив и с ночными хождениями на улочку за цейхгаузом, и с выпивкой. Когда по стройке разнеслась весть, что пан мастер ищет человека с чутким сном на место ночного сторожа (а до сих пор за ней, забыв сон, приглядывал сам хозяин), вызвался Лен, хотя мастер только головой покачал: «Ну, коли вы сами хотите…» А рабочие так и вовсе не разговаривали с ним несколько дней кряду, ибо уважающий себя каменщик сроду не согласится на должность, подходящую разве что поденщику.

Лену это было безразлично, сам он ни с кем особенно не вступал в разговоры, а благодаря ночным дежурствам ему удалось хоть немного поправить дела. Получал он теперь на целых шестьдесят геллеров больше и смог в первую же субботу купить себе новую рубашку. Деньги же, заработанные на стройке, он почти не расходовал — берег для Маржки. Его солдатская рубаха еще послужила бы, да стирать ее самому стало уже негде. До сих пор он делал это по воскресеньям на плотине у Подола, когда купался, однако наступили холода, строительство третьего этажа завершали в конце сентября. На корье в сарае трактира «У короля брабантского», что стоял на берегу реки, тоже не удавалось теперь ночевать — у полового на таких пташек был цепкий глаз. И теперь Лен спал на стройке, в кирпичной сторожке. Белье ему стирала жена рассыльного из дома напротив.

По вечерам Лен зажигал три красные сигнальные лампы и выстаивал под лесами, пугая прохожих вспыхивавшим в темноте огоньком сигареты. Дымил он как печная труба, напугав однажды даже хозяина, когда тот, возвращаясь домой, увидел только впалые щеки «привидения», озаренные сигаретой. В конце концов Конопик перестал желать Лену доброй ночи, поскольку тот никогда не отвечал.

Обычно Лен коротал вахту, глядя на улицу. С крыш тихо сползала густая тьма. В глазах у него метались цветные круги, в ушах звенело. Круги уходили в воронку, в узком горлышке которой горела лампа. Это пан Конопик сверял счета. Лен цепенел, глаза его застилало туманом, и он уже не различал ничего, кроме зеленого абажура да круглого, голого, хрупкого черепа Конопика. Хрупкости этой он, конечно, видеть никак не мог, но ощущал реально до дурноты. Он до боли в пальцах сжимал спрятанную в нагрудном кармане свинцовую гирьку, а потом, с трудом разжав их, лез в шапку за новой сигаретой.

Часами Лен мог стоять, опершись о сырую стену под лесами, скрытый штабелем кирпичей, глядя перед собой на несуществующий холм с лампой на вершине. Когда лампа горела, он будто слеп. И долгое время не видел ничего, кроме кругов в ободе вьющихся лиловых змеек. И Лен щупал воздух и старательно моргал, чтобы прогнать наваждение.

ГЛАВА 5

— Эй, девчонка синеока,

Не сиди ты у потока,

Не ходи туда! —

то Маречек, музыкальная душа и поклонник маэстро, под неутомимые скрипичные экзерсисы которого работала вся стройка, распевал во все горло, сидя на верхней перекладине лестницы, с которой слезал обычно, «как батрак с повети на гумно», а именно спиной к лестнице вопреки распространенному среди каменщиков правилу.

Он вторил виртуозу, игравшему песенку о синеокой девице в блестящей, головокружительной обработке. И, восхищенный искусством, не идущим, конечно, ни в какое сравнение с его чириканьем на флейте, Маречек продолжал:

— Там вада вьянам кражатца, жаль тваях ачаи, дявяца…[14]

Тут он смолк, сознав вдруг всю пошлость коверканья этой песенки, излюбленного занятия подвыпивших гуляк.

— Слезай, а то сейчас на голову наступлю! — обратился он к Лену, стоявшему на перекладине как раз под ним.

Но Лен не слышал. Словно прикованный к лестнице, он глядел вниз, минуя перекладины лестницы, пролеты двух этажей, щели между балками и досками. Взгляд шел за пучком ярких солнечных лучей, до самого низу пронзивших леса. Сияющая линейка нижним концом упиралась в предмет, блестящий, точно отполированная слоновая кость, обозначив полоску, по которой его следовало рассечь. Хозяин вытер лысину платком, прикрыл от Лена светлую черту, на миг она засветилась снова и исчезла совсем.

— Ей-богу, ведь наступлю!.. — повторил Маречек и шутки ради, конечно, легонько коснулся ногой макушки Лена.

Лен вздрогнул и спрыгнул с лестницы на леса. Испуганный, побледневший, закрыл глаза от ужаса, схватился рукой за голову там, где к ней прикоснулась подошва.

— Ты уж не серчай, кто бы подумал, что у тебя на лесах голова закружится, — винился Маречек. — С чего это у тебя? С перепою, что ли, с недосыпу, с брюха пустого, а может, от всего вместе?

— Да ладно… — забурчал Лен, — чего там…

Но шапку все же снял и прижал ладонь к темени, будто его и правда невесть как стукнули. И только потом открыл глаза и глубоко вздохнул.

— Двигай давай вниз! Под ручки тебя, что ли, вести? — засмеялся снизу каменщик, который первым заговорил с ним с тех пор, как Лен пошел в сторожа. Сверху Лен не сразу его разглядел.

Он собрался с силами, чтобы и в самом деле не опозориться, не закачаться. Маречек, конечно же, не мог знать, что произошло с Леном, когда он коснулся ногой его головы как раз в том месте, которое солнечный лучик высветил на черепе пана Конопика.

— Фердик, куда, паршивец, лезешь? — крикнул обомлевший Маречек краснощекому крепышу-ученику, норовившему с лесов заглянуть в окно скрипача, откуда доносились флажолеты и пиццикато «Девицы синеокой».

Схватив паренька за уши, Маречек потряс его как следует, приговаривая:

— Запоминай, как он выводит, вот на масленицу соберем оркестр в Хлостиках, чтобы сыграл не хуже нам на потеху. Так-то, чтоб знал!

Но Фердик, хоть бы что, так и остался стоять с разинутым ртом, не отводя глаз от окна, и только прутиком ритмично размахивал в такт мелодии.

По каменным, уже установленным внизу ступеням Лен спускался за Маречеком.

Внизу шел возбужденный разговор, в котором выделялся голос Липрцая. Непонятно было, о чем там, в кружке рабочих, вещает старик в своем грубом, колом стоящем на нем фартуке, но его всегда слушали.

— Ондрей, Ондре-е-ей! — ораторствовал старикан. — Выздоровел, Ондреюшка! Ай да молодчина!

И старик с чувством потряс руку рослому, сильному мужчине с болезненно-одутловатым лицом, который даже слегка качнулся от рукопожатия тщедушного Липрцая. Бедняга только улыбался да головой кивал, растерянно переводя взгляд с одного лица на другое. По-видимому, ему неловко было стоять среди толпы любопытных, готовых в понедельничном расположении духа хоть кого поднять на смех.

Незнакомец кашлянул от смущения и сделал шаг в сторону. Его сильно качнуло, и маленький дед-курилка, сам едва державшийся на ногах, хотел подстраховать его трясущимися, оплетенными лиловыми жилами руками — рот у него от усердия скривился, трубка подскочила вверх… Все это, должно быть, выглядело очень смешно, если ваше дело сторона.

Каменщики и впрямь прыснули со смеху, не удержался и Маречек.

— Над чем смеетесь, братцы, — тоном проповедника завел Липрцай. — Не до смеху, когда пальцы обморозишь. Ондрей-то еще в прошлом году стоял здесь на лесах, порядочный был каменщик, кто знает, может, и сейчас бы работал с нами, если б не беда такая. Вы гляньте на него, бедолагу, ведь это ж муки-то все какие!

Воодушевленный тем, что его слушают, дед-курилка продолжал бы и дальше в том же духе, но интерес у весельчаков поубавился, как только стало ясно, что незнакомец — такой же каменщик, как они. Те, кто хохотал громче всех, первыми же и замолчали, поняв, что, и верно, не до смеху. Народ побрел обедать. А старый Липрцай в разоблачительном запале тыкал им вслед трубкой:

— Эх, мужики! Ведь с каждым может случиться…

Последний каменщик обернулся и, склонившись к деду, стоявшему за фартуком, как за щитом, сказал ему с расстановкой:

— Поди-ка ты, дед… сядь себе где-нибудь и сиди… Сам ты обмороженный, с головы до пят!

Чтобы глуховатый Липрцай лучше понял его, рабочий сунул себе в ноздри два пальца и пошевелил кончиком носа прямо у дедова лица.

Обидная шутка на стройке была понятна всем без слов.

Остальные уже поспешали на обед быстрее обычного, чертыхаясь про себя, что так неловко вышло с калекой; совестно было им, здоровенным детинам, что оплошали с убогим. Толпа отошла уже далеко от стройки, но слово ни у кого не шло с языка. Многие думали о своем будущем, тяжкие это были думы. Рабочие-трудяги вообще с неохотой смотрят на то, что напоминает им о старости и немощи. Потому-то вовсе не по грубости нрава осмеяли они Липрцая, разрядив здоровый организм; потому-то и торопились уйти, узрев такого каменщика.

Кашпар Лен не сводил с него глаз.

Теперь он заметил, что незнакомец приволок за собой плетеную детскую коляску. Опираясь о ее кузов, он тяжело переступал с ноги на ногу, будто увязая в болоте. Коротышка Липрцай что-то ласково бормотал ему, то и дело махал рукой вслед «бестолочам», но хромому было не до этого.

Тогда Липрцай, чтобы сохранить достоинство, еще раз дружески потряс его руку, выбил трубку, хотя в той не было даже пепла, и, неловко, сплюнув — так, что пришлось еще и утереться, — потрусил за уходящими.

Незнакомец остался один, и Лен перехватил его страдальческий взгляд, устремленный куда-то под леса. То, что Лен там увидел, заставило его подойти поближе к окну первого этажа, куда и смотрел незнакомец.

Первое, что бросилось Лену в глаза, были большие, темные, сверкающие глазища, зыркнувшие на него так хищно и сердито, что он даже испугался. Из полумрака за кучей цемента на него глядела женщина, которую он прежде не видал на стройке. Впрочем, Лен тотчас догадался, что это новенькая работница, только сегодня принятая и приставленная к бочкам на замес раствора.

На руках у нее возлежали два младенца, сосущих налитые, безо всякого стеснения выставленные наружу груди. Черноволосые сосунки жадно тянули молоко из живительных источников, и мать чуть не ежеминутно отрывала от груди их цепкие, больно впившиеся пальчики.

У нее была необыкновенно нежная кожа и черные как смоль волосы, выбивавшиеся из-под съехавшего на затылок платка. И на волосах, и на сросшихся, толщиной в палец, бровях лежала известковая пудра; покрывала она и все лицо женщины, которое от этого было белее, чем ее обнаженная грудь. Известкой были припорошены и ресницы.

Жестким, укоризненным взглядом женщина ответила на вопросительно-жалобный взгляд мужчины. Раздраженно завертела головой, возможно, оттого, что платок, сползая, тер ей шею, а потом и вовсе отвернулась с недовольным видом.

Мужчина, вероятно, не понял ее.

Он склонился над коляской, приподнял с одного краю детское одеяльце и начал было отвязывать от прутьев кузова большой кувшин.

— Оставь ты, — рассердилась кормящая. — Я сама потом поем.

Конечно же, темой их диалога были два обеда — матери и двойняшек, и в роли кухарки выступал отец семейства. На слова жены он хотел было что-то ответить, поднял руку, но она безвольно упала, и он лишь грустно покачал головой.

— Все одно разлил бы, — продолжала женщина совсем тихо, чтобы не услышал ненароком кто чужой. — На что ты теперь годен, бедолага… Вот уж не думала, что люди здесь такие злые… Хорошо еще, не сожрали нас с потрохами… Вот беда-то!.. Корми теперь твоих детей с калекой в придачу… О господи! — Голос у нее дрогнул, но от плача она удержалась.

Каждое ее слово больно ранило мужа, замершего возле коляски.

А она, в раздражении дробя слова на слоги, продолжала:

— Ну нет, хватит! Девчонок от груди отнимаю — перебьетесь дома на укропной воде. И нечего тебе ходить сюда больше, сраму не оберешься!

Тут она осеклась и испуганно, беспомощно уставилась прямо перед собою, голову втянула в плечи, рот широко раскрыла, показав ослепительно белые зубы, задергала подбородком, пытаясь спустить платок на обнаженную грудь.

Перед ней стоял сам пан Конопик.

Лен был в ужасе — он оказался совсем рядом и хорошо видел глазки торговца, сощуренные за темными стеклами очков, капельки пота на его висках. Он все ниже склонялся над работницей, а она все больше сжималась в комок, и Лен заметил, что двойной подбородок Конопика отвис вместе с дряблыми щеками и толстыми губами, будто в них жир с затылка перетек.

— Так, так… Бог в помощь, — проблеял Конопик. — А то я никак не пойму — сколько у вас деток, один ли, двое… Издали я не больно-то вижу…

— Благодарствуйте, хозяин! — ответила работница, нахохлившись под известковой пудрой.

— Вы, стало быть, и есть Кабоуркова? — блеял Конопик. — Сразу, значит, втроем прибыли к нам на стройку… Слава господу, у вас есть чем кормить ваших букашечек! Смотрите только, не простудитесь. В теньке-то по нынешним временам уже холодновато…

Конопик потянулся к ней руками, от простуды уберечь хотел, что ли, но Кабоуркова, все это время сидевшая сгорбившись, уперлась ногами в землю и резко отодвинулась назад вместе с детьми, лежавшими у нее на коленях.

С конусовидной крышки бочки просыпалось немного цемента, не больше, чем умещается на лопате, но Конопик так испугался, что отпрянул шага на два. Ермолка слетела у него с головы, и он сослепу не мог понять, куда.

Стал шарить чуть не по земле.

От резкого движения матери сосок выскользнул из ротика одной малышки, и она громко заверещала, а вслед за ней вторая, да еще надсадней.

— Ах ты, черт! — бормотал Конопик в поисках ермолки, но в следующую минуту ему подал ее Лен. Толстяк распрямился и, спустив окуляры на кончик носа, приблизил глаза аккурат к подбородку долговязого Лена, глядя на него из-под очков.

Второй раз Кашпар так близко видел двустволку водянистых, мутных, жалких глаз этого мерзавца. Минуты не прошло, как Конопик взял у Лена шапку, но Кашпару это время показалось вечностью. Он видел свое: сквозь редкие, слипшиеся волосики Конопика, зачесанные кверху, светилась зарубка от удара раскаленным солнечным лучом…

Конопик, на ходу поправляя очки, бросил взгляд на хромого Кабоурека. Через минуту-другую над дверью дома звякнул колокольчик, и торговец скрылся в лавке.

Лен почувствовал облегчение, пальцы правой руки, сжимавшие отвес в нагрудном кармане, распрямились. Но голова все еще кружилась, и Лен знал, что произошло бы, задержись Конопик хоть на мгновенье…

— Ух, бабонька, имеется у вас, чем их попотчевать! А этот, гляди-кось, стоит, слюни распустил!

Голос, прозвучавший прямо над головой Лена, привел его в чувство. На лесах сидел рыжий поденщик и жевал с набитым ртом.

— Ха, — добавил рыжий, избегая взгляда Лена. — Если б он один, а то, мамашка дорогая, их таких пруд пруди, которые б вас одними зенками сожрали!

Лену казалось, его окатили помоями.

— У тебя, мамашка, своя правда, — продолжал остряк. — Да только закрой свой буфетик до следующего раза… А не то сейчас упаду и разобьюсь. Ой, держите меня! Ха-ха!

Смех у рыжего был деланный, он скорее выговорил свое «ха-ха», чем засмеялся.

Тем временем Лен обошел большую кучу песка, сваленную на углу, и, оказавшись на солнечной ее стороне, рухнул на нее как подкошенный, чтобы вздремнуть часок вместо обеда. Ел он теперь только вечером.

«Эй, добрый малый…» — ему показалось, откуда-то издалека слышит он прозвище, приставшее к нему в первый же день с легкой руки старика Липрцая.

Развеселая песенка скрипача о синеокой девчонке долетала со стороны притихшей стройплощадки. И только-только горе его задремало вместе с ним, как далекая веселая музыка разбудила прежнюю муку.

Солнце било в лицо; октябрьские денечки стояли ясные, чистые, «что воротничок священника», как говорил дед-курилка; песок под Леном был влажный, теплый, лежишь себе как на печи…

…И снится Лену, что он в Роверето… Воскресным днем он, солдатик, гуляет по городу… Останавливается перед красным полотнищем палатки торговки фруктами… Та продает одни арбузы, и все до единого разрезаны на аппетитные алые дольки… Голодный Лен жадно рассматривает красные срезы, точно усыпанные крупным сахаром, сверкающим на сочной мякоти… В кармане у Лена целых двадцать три золотых, но… это уже не его деньги… А до чего ж хочется отведать арбуза!

Вдруг — что за напасть! — прямо перед ним черные, страшные глаза торговки. «А этот, гляди-кось, стоит, слюни распустил!» — визжит она…

Задремавший было Лен приподнялся на локтях.

Огляделся, очнувшись: всюду тихо, даже скрипка умолкла. Разве что где-то позади, по другую сторону кучи, слышны приглушенные шаги, да прямо перед ним мягко падают на землю капли с хлипкого стыка временного водопровода.

Все спокойно…

Лену хорошо знакомо такое вот внезапное пробуждение из полудремы; днем ли, ночью ли — мысль о том, что он уже вернулся со службы в Прагу, неизменно будила его.

Лен снова опускается на песок и почти сразу засыпает. Последнее, что мелькает перед погружением в полную тьму, — широко раскрытый рот Кабоурковой и ее красивые, белые как сахар зубы, когда она, суетливо двигая подбородком, пытается прикрыть грудь платком…

Проснулся Лен уже стоя на ногах — так быстро пришлось вскочить: кто-то больно ударил его по голени. У Лена аж дыханье сперло от неожиданности. Ученик Ферда, неловко перепрыгнув через него, бежал куда-то, рыдая так громко, будто его поколотили.

— Кто это тебя, Ферда? — крикнул Лен, но тут же поправился: — Что случилось?

— Господи! — вопил Ферда, захлебываясь слезами, — дед-курилка с лесов свалился, помрет теперь, наверное!

Он прокричал еще что-то про доктора и исчез.

Под лесами у дверного проема чернела толпа. Пестрые пальто, куртки валили с улицы; покрытая известковой пылью серая спецовка с трудом протиснулась между ними, бойко отвоевывая свои хозяйские права. В разноголосом шуме выделялись крики мастера. Заметив Лена, он пробасил:

— А вы где были? Ведь вы тут и сторожем тоже, чтоб вас…

— Да, уж, конечно, он бы его поймал. Прямо к себе в объятья! — таким же зычным голосом ответил за Лена один из рабочих. — А то, что там на этаже всего-то три до́стки, и они перекочевывают с этажа на этаж — это вам, видно, невдомек!

Мастер орал скорее от ужаса, нежели в сердцах — заорешь тут, когда такая беда. Прибежавшие с улицы зеваки, жаждя кровавого зрелища, точно голодный зверь добычи, крутили головами, тянули шеи, лихорадочно стараясь просунуться между впереди стоящими.

Их праздное любопытство возмутило Лена; не привыкший держать в себе злость, он не стал дожидаться указки мастера и, не долго думая, с ходу пошел на толпу. Схватил за шиворот одного, отшвырнул второго, третьего… Многие бросились бежать, так и не увидев главного.

Один из зевак, щеголь в цилиндре, на голову превосходивший других ростом, никак не мог оторваться от зрелища, открывавшегося на земле в центре толпы. Лена, соображавшего не слишком быстро, этот с иголочки одетый пан, жадно ловивший взглядом происходившее на земле, раздражал особенно сильно.

Лен решительно схватил франта за руку и оттолкнул в сторону, так, что тот ударился о сваю лесов. Цилиндр слетел у него с головы.

На какое-то мгновение Лен растерялся при виде поверженной элегантности: напомаженные волосы растрепались, нарумяненное лицо побледнело. Этого мига франту хватило, чтобы собраться с духом; но когда, нацепив на нос пенсне, он увидел перед собой такого громилу, как Лен, безграничная ярость на его лице сразу уступила место холодному высокомерию.

— Ну?.. — шепотом спросил чуть оробевший Лен. Но вид у Кашпара, судя по всему, был по-прежнему внушительный, и молодой щеголь, не спеша стряхнув пыль с цилиндра, водрузил его на голову и проговорил непередаваемо надменным тоном:

— Вот те ну — баранки гну… А что, если я врач, а?..

И ушел.

Лену некогда было вникать в суть бестолковой реплики; надо было браться за работу и не думать, что происходит сейчас там, за спинами каменщиков. Лен страх как боялся увидеть то, что отражалось на посеревших лицах рабочих. Ему, конечно, было невыносимо жаль деда-курилку, однако охотнее всего он сейчас убежал бы куда-нибудь подальше.

С улицы донеслось еще несколько ругательств, кто-то без злого умысла, просто в знак протеста, кинул камень — наверное, какой-нибудь наглый зевака из тех, что способны помочь делу разве что зырканьем и всегда вызывают подозрение у сторожей. Терпение Лена лопнуло.

Но только он рванулся, чтобы поймать хулигана, как в лавке напротив звякнул колокольчик, и хозяин тихим, вкрадчивым шагом вышел на тротуар. Ну уж нет, разбитую голову деда-курилки и то не так тошно видеть, как этот череп…

Лен повернул обратно.

Толпа под лесами уже поредела, упорядочилась, успокоилась. Слышались чьи-то полудетские рыдания. Кто-либо из стоящих в самом центре то и дело склонялся над несчастным. Издали казалось, все собрались здесь только для того, чтобы безуспешно успокаивать чьего-то плачущего ребенка.

Последним распрямился человек в красной фуражке, с которым Лен познакомился в первый вечер своего возвращения в Прагу, — рассыльный Цверенц.

По-видимому, Цверенц и прикрикнул на плачущего, ибо рыдания перешли в обиженные стоны, а сам Цверенц, перестаравшись, с растерянной улыбкой оглядывался по сторонам, словно извинялся за свою неуместную настырность.

Тут Лен увидел голову деда-курилки.

Она покоилась на коленях у Кабоурковой, посиневшая, почти цвета фартука. На лице деда, насколько позволяла видеть повязка, сооруженная Кабоурковой из платка, застыло непривычное, скорее всего, уже безжизненное выражение, еще более жуткое из-за отвалившейся челюсти.

Некоторую видимость жизни придавало Липрцаю упрямое положение поставленной на локоть правой руки, будто отвергавшей заботу, которую проявляли о нем люди. Впрочем, Лен догадался, что это не что иное, как застывший оборонительный жест деда-курилки, последний в роковой борьбе за жизнь, с бедой грозной и уже неодолимой.

Тут и там слышалось, что Липрцай сорвался с лесов. Вот только неясно было, с третьего или с четвертого этажа.

Увидел теперь Лен и того, кто плакал. Перед разбившимся Липрцаем стоял на коленях подросток, совсем еще мальчик. Больно было смотреть, как дрожащими руками он судорожно ощупывал тело покойного. Каждое новое прикосновение подтверждало прискорбный факт и усиливало плач парнишки. В ту минуту, когда подошел Лен, рыданья перешли в стоны и вопли.

Что паренек был слеп — это понимал каждый зрячий. И теперь Лен понял, чего боялись Цверенц и все остальные: что руки мальчика доберутся до головы деда. Так и случилось сразу после того, как Цверенц оставил его в покое.

Слепой — тот самый внучек Липрцая, о котором старик рассказывал Лену в первый день знакомства, — насторожился, почувствовав под руками что-то влажное; пальцами пошел, пошел по струйке, пока не нащупал разбитую голову. Руки его замерли и тут же взметнулись вверх.

Паренек сжал виски ладонями, отвернулся и рухнул в грубый дедушкин фартук, теперь особенно нелепый, похожий на огромный панцирь для маленького безжизненного тела.

Глухо звучали рыданья, и чем глуше они становились, тем больше терзали сердца.

— Сил никаких нет смотреть, — сказал кто-то, всхлипывая. — Надо бы увести его отсюда.

— Говорят почему-то, что он слепой… — сказал другой рабочий.

— Потому что не видит ничего, али не понял ты, болван? — огрызнулся в ответ третий, явно облегчая собственные муки.

Во время этой сцены у Лена перехватило дыхание, ребра заныли. Он чувствовал невыразимую жалость к своему погибшему напарнику и его внучку.

«Мне по лесам больше не…» — припомнились Лену слова старика и тот восторг, с каким Липрцай описывал синие глаза своего внука. Да где же они синие, удивился Лен, когда паренек обернулся, горюя над непоправимой бедой…

Появился доктор, старый седой пан, который издали махнул рукой — мол, моя помощь здесь уже не нужна.

Он подошел к группе рабочих. Тишину нарушали одни только сдавленные рыдания слепого.

Постояв молча, доктор тихо сказал:

— Уведите-ка парнишку!

Рабочие медлили. Тогда рассыльный Цверенц решил, видимо, что самое время ему, официальному лицу в красной фуражке с номером, проявить готовность, бесстрашие, а если нужно, то и непреклонность.

Вцепившись в паренька, точно в куклу, он поднял его с земли. Отчаянно рванувшись из железных объятий, подросток упал на колени, но Цверенц снова схватил его и резким движением, даже с каким-то стуком поставил на ноги.

— Ну что вы так уж на него набросились? Не надо… — сипло сказал Трунечек.

С видом искушенного в подобных делах человека Цверенц в ответ снисходительно покачал головой, не выпуская паренька из рук. Может, так оно было и лучше.

Меж тем доктор осматривал безжизненное тело деда-курилки. Приложил ему руку к сердцу и продержал ее довольно долго. Привычно раздвинул веко умершего — открылся вытаращенный, остекленевший зрачок. Глаз так и остался открытым, и все вздрогнули — так сурово старик Липрцай никогда ни на кого и при жизни-то не смотрел двумя глазами, не то что одним.

— Надо бы положить его повыше, — сказал доктор.

Протянулись четыре пары рук, и деда-курилку понесли в глубь строения. Старательный рассыльный тоже было рванулся с места, чтобы помочь, и паренек выскользнул, наконец, из его объятий. Слепой мгновенно нащупал краешек дедова фартука и, вцепившись в него, пошел за рабочими. Больше ему никто не мешал.

Толпа услышала перебранку между мастером и рабочим, у которого достало смелости сказать мастеру про «три до́стки», кочующие с этажа на этаж по лесам. Правда, теперь возмущался мастер, а рабочий больше помалкивал. Он стоял как вкопанный и отрицательно мотал головой, — вот и все, что осталось от его неистовых жестов.

— Вы вообще не имели права брать его на работу… Ведь он на ходу рассыпался…

— Вот и делай после этого добро людям, — отвечал мастер. — Скажите еще, что это я убил старика…

— Да кто вы, пан мастер, такой, чтоб о нашем брате судить? — Складная речь рабочего ставила мастера в тупик.

— А чего его туда, наверх, понесло? — старался достойно возразить он. — В обеденный перерыв там никого не должно быть. Так за каким лешим?..

— Видать, бутылку свою наверху забыл, — вмешался в разговор рыжий поденщик. — Уж я-то видел… Да это и всяк подтвердит. Он уже с утра был хорош, все слыхали, чего он тут молол!

— А вас кто спрашивает? Идите, тачку свою грузите! Дорвались тут, понимаете, до слова! Я б вам сказал пару ласковых (рабочий красноречивыми жестами правой руки дал понять, какие именно «ласковые слова» он имеет в виду), уж вы-то над покойным вдоволь поиздевались…

— Ну вот, как на собрании — так он меня «товарищем» величает, а как на стройке — так «пару ласковых»!

— И вовсе не в бутылке дело, — подала вдруг голос Кабоуркова. Она все еще сидела на земле, и окружающие начисто забыли о ней. Чтобы лучше слышать, толпа расступилась, только сейчас поняв, что она-то и есть самый непосредственный свидетель.

Кабоуркова, женщина молодая, пригожая, не чета прочим «кухаркам», мешавшим в бочках раствор, поняла, что час ее пробил, и, шумно утерев нос, решилась:

— Господи Иисусе на небеси! Уж и не знаю, люди добрые, встану ли сама-то на ноги после такого! — причитала она высоким голосом опытной плакальщицы. — Век не забыть, как он бахнулся, будто тюк сена с чердака… Аж косточки захрустели…

— Косточки косточками, бабонька, вы только успокойтесь. Мы тут все на взводе. Лучше скажите, не видали, что он делал там, наверху? С чего убился-то? — перебил ее Трунечек.

— А как же, все видала, все знаю… Мой муж детей домой повез, поплелся, бедолага. И вот гляжу я, шагах в двадцати отсюда останавливает его старик Липрцай. Довольный такой, аж издалека видно. Мы уж с ним, со стариком-то, сколько знакомы! Они с моим когда-то вместе в Вельварах на пивоварне работали. И весельчак же он был!.. Ну, гляжу, жмет моему руку, а потом ка-ак ко мне обернулся — я аж обомлела. С ума, думаю, сошел, что ли: на носу-то у него очки, круглые, огромадные, с черными такими стеклами. Я делаю вид, что не замечаю, жду, что дальше будет. Подходит он и говорит: «Дак куда же вы подевали своих пищалок… прошу прощения, своих девчушек? Я, вон, окуляры приобрел, чтоб разглядеть их, пискущек, во всех подробностях!» Я говорю: «Вам бы все только шуточки… А чтой-то очки на вас больно страшные…»

Кабоуркова уже давно поднялась с земли; от недавнего выражения ужаса на лице не осталось и следа. Похоже, и рассказывать про Липрцая ей было совсем не грустно. Да и слушатели приободрились, жадно ловя каждое слово, и по глазам их было видно, что увлечены они не столько рассказом, сколько самой рассказчицей.

Немного помолчав, Кабоуркова быстро обвела взглядом черных, сверкающих из-под сросшихся бровей глаз окружавших ее мужчин и продолжила:

— …Я бы сказала, что он мне ответил, да язык не повернется… Прости ему господь бог этот грех… Да он и сам, горемыка, понял, что не то ляпнул. Снял очки и говорит любезно-разлюбезно, он это умел: «Милая мамочка, я купил их в подарок внуку. Он у меня в приюте для слепых, его сегодня на всю зиму домой отпускают, к концу рабочего дня он зайдет за мной на стройку… Очки эти обошлись мне в два золотых, хотя просили за них все двадцать. Пойду-ка, спрячу покупку в пальто…» Закурлыкал он чего-то, замурлыкал себе под нос и полез наверх…

— Ну да, — перебил ее рассыльный Цверенц, — я так и знал! Это внук виноват в его смерти, и больше никто, я вам точно говорю. Верно, черт меня тогда попутал!.. Иду я, значит, с обеда и вижу на углу Блатской двух слепых, приютских, — они же всегда парами ходят. Оба стучат палочками, еле прутся, как клячи заезженные…

Кто-то хихикнул и тут же умолк; всем хотелось узнать, что было дальше.

— Стоят они, значит, на углу, прядут ушами… Барышню какую-то останавливают — простите, говорят, сударь… Я не разобрал, кто из них спросил. Простите, говорят, сударь, мы случайно не на Блатской? Ну, я ведь такой человек — и за деньги услужу, и задаром посоветую. Подхожу: «Чего, молодые люди, ищите?» Тот, который постарше и, видно, поопытнее, указывает мне на товарища, мол, у него тут где-то на стройке родственник работает. Стройка, говорю, на этой улице только одна, отсюда до нее рукой подать. Взял я нашего за рукав и повел, а второго как ветром сдуло, я и ахнуть не успел. Пришли мы на стройку, я и говорю слепому: «Звать-то как твоего родственничка?» Но пацан уже сам скумекал, голову задрал да как завопит: «Дедуля‑я!» Старик сверху высунулся и радостно так кричит: «Тондик!»… И вот тут-то так, солдатиком, и полетел прямо вниз… Не будь я сам свидетель — ни за что б не поверил!

Цверенц сплюнул в пыль и посерьезнел:

— А как летел — глаза б мои не видели… Сперва затылком о сваю тукнулся, на втором этаже доски лесов зацепил, перекувырнулся напоследок и грохнулся оземь… Уж как кричал — отродясь я такого не слыхивал, разве внучок его только горластее…

— Вовсе это не дед кричал, — призналась Кабоуркова, — он и не пикнул… Это я со страху орала, он ведь прямо перед носом у меня бухнулся!

— Вы говорите, видели, как он упал? — перехватил нить разговора тот самый рассудительный рабочий, что пререкался с мастером и осадил рыжего. — С какого же этажа?

— Да вон оттуда, с третьего, из балконной двери, — пояснил Цверенц.

— Ну вот, теперь мы знаем все, что требовалось. Пальто Липрцай обычно оставлял на четвертом; куда он шел — наверх или вниз — выяснится, когда мы посмотрим, лежат ли очки в кармане пальто. Когда слепой окликнул его, он то ли от неожиданности оступился, то ли от радости позабыл, что впереди ни балкона нет, ни досок… Будь на третьем леса, как на четвертом, быть бы ему сейчас живу… Все, этого достаточно. Эх вы, рассыльный фирмы «Экспресс» номер семьдесят четыре! И не надо говорить, что в смерти старика повинен мальчонка; тогда мы и вас запишем в виноватые — ведь именно вы привели сюда слепого.

— Да говорю же вам — черт попутал! Э‑э, ладно, с вами тут до вечера простоишь зазря!

— Ох, бренно все в этом мире, — вздохнула Кабоуркова.

Где-то далеко один раз пробили башенные часы — точно золотая монета упала на дно гигантского бокала.

— Время! — с чувством исключительного превосходства объявил мастер.

Толпа рабочих мало-помалу рассасывалась по местам. Шли мимо штабелей, на которых лежал мертвый дед-курилка. Лежал в полумраке, на фоне шершавой, неоштукатуренной стены из красного кирпича; из-под шапки, прикрывающей его лицо, виднелась только седая щетина небритого подбородка. Тело старика будто совсем усохло, еще меньше казался он теперь, уснувший на вечные времена. В ногах Липрцая стоял слепой внук; его рыдания сотрясали стены, эхом отдаваясь по пустым углам.

Между тем Лен, точно оцепенев, все еще стоял перед Кабоурковой, не в силах отвести от нее глаз. Это было так странно, что и Кабоуркова недоуменно молчала. Когда пауза чересчур затянулась, Лен протянул руку к ее груди, указав на большое пятно крови, оставшееся после мертвого Липрцая.

Кабоуркова была вовсе не брезглива, что и доказала, первой позаботившись об умирающем. Но вид Лена заставил ее содрогнуться, она схватилась за пятно на кацавейке и оттянула его как можно дальше от тела.

А Лена уже и след простыл. Он единственный из всех не задержался у покойника, хотя никто не мешал ему, и даже уши заткнул, чтобы не слышать душераздирающих рыданий слепого.

К бочке с раствором Лен подошел как во сне. Каменщики молча готовились к работе. По хмурым лицам было видно, что все думают об одном и том же.

Только Трунечек гнул свое — надевая фартук, он проговорил своим сиплым голосом:

— Вот увидите, где один — там еще двое… Запомните: когда на стройке один рабочий разбивается насмерть, жди второго, а за ним и третьего… Уж никак не меньше трех…

Слова эти вывели Лена из полуобморочного состояния, будто его кто по имени окликнул. Он-то хорошо знал, кто будет вторым…

Рыдания слепого доносились снизу как со дна колодца.

ГЛАВА 6

Вторым покойником чуть не оказался сам Кашпар Лен!

На стройке царило всеобщее уныние, а у Лена настроение было еще мрачней, чем у остальных. Все рабочие — а трудилось их тут уже порядочно, так что мастеру грешно было сетовать, будто «вяжут дом как чулок», — глубоко переживали смерть Липрцая, особенно потому, что рассудительный рабочий, споривший с мастером, слишком громко настаивал, что причиной несчастья послужило единственно отсутствие заграждения или лесов в проеме третьего этажа, откуда упал Липрцай. Коутный — так его звали — был каменотесом, и, принося каждую новую ступень для установки ее на лестнице, не забывал произносить гневные, бунтарские речи. Это был бесконечно длинный некролог по Липрцаю, удручавший всех тем сильнее, что Коутный говорил мощно и гладко, как оратор с трибуны. Всем, конечно, было жаль Липрцая, но еще досадней было то, что своей кончиной он заставил их взглянуть на истинное положение дел — кто знает, что ждет их в старости, одряхлевших, изнуренных трудом, не нашедших себе тихой жизни и покойного занятия…

Не унимался и Трунечек. Он приводил все новые примеры того, как всякий раз после гибели на стройке одного рабочего за ним следовали еще двое… Хриплые предсказания Трунечека настолько раздражали каменщиков, что вскоре они решительно потребовали от «треклятого сыча» попридержать язык.

Стройка оглашалась окриками, бранью, проклятиями; в воздухе так и мелькали мастерки да молотки. И лишь когда часа через два прибыла полицейская комиссия, каменщики притихли. Молча прислушивались они к словам Коутного, который громко заявлял внизу, что «перед панами не станет помалкивать в тряпочку», как пророчил кто-то на лесах. Он стоял на своем и добился-таки, чтобы в качестве свидетеля допросили рассыльного Цверенца. Когда же Коутный, возбужденный победой, вернулся наверх, едва не случилась драка…

За пальтишком покойного на четвертый этаж отправляли ученика Ферду, и он ни за что ни про что только что получил от Трунечека подзатыльник. Трунечек орал, что старикова одежонка — гадость, а он, Ферда, теми же руками к нему, Трунечеку, прикоснулся… Подзатыльник вышел не очень увесистым, но Коутный, войдя в раж, раскричался на Трунечека, да еще занес над его головой кулак. Разве каменщики спустят такое каменотесу! И не сдобровать бы Коутному, если б он не поостыл немного, умея осадить себя, когда дело принимало опасный оборот.

Вместо ответного подзатыльника Коутный взял Трунечека за подбородок и помотал им пренебрежительно. Трунечек смирился, и дело закончилось тихо-мирно. Правда, расходясь, они обменивались по-ребячески нелепыми угрозами вроде «Ладно, ты меня еще узнаешь» или «Ох и врезал бы я тебе», что даже слушать было как-то неловко.

Как бы там ни было, оба вдруг переменились: Коутный не произносил больше умных речей, Трунечек — не вспоминал историй о несчастных случаях. Все притихли, однако печать жуткого происшествия продолжала лежать на лицах. За работу принялись с остервенением, высвобождая энергию, скопившуюся скорее в тоске, чем в злобе.

Вдруг снизу раздался пронзительный крик Кабоурковой:

— Несут!

Побросав работу, каменщики проводили сверху взглядами плетеные носилки, в которых старого Липрцая тащили прочь в сопровождении полицейского. Слепой внук деда-курилки мужественно шел рядом, быстро постукивая перед собой палочкой — точно так, как рассказывал Цверенц.

Процессия скрылась за углом, и каменщики вернулись на места. Работали молча. Время от времени кто-либо из них, сощурясь, бросал взгляд на соседа, и тот в ответ лишь опускал уголки рта. Пожать плечами в этом случае было бы чересчур.

Чей-то молоток ударил по кирпичу так, что он разлетелся на куски.

Потом тишина воцарилась надолго. От людей не исходило ни звука, лишь руки сновали в беспрестанном движении, кирпич за кирпичом из ладони в ладонь, точно по ступенькам, ведущим к вершине, которая поднималась все выше…

Лен, до глубины души потрясенный гибелью старого каменщика, был теперь занят главным образом собой, пребывая в странном, дотоле неведомом ему возбуждении. Попроси его кто-нибудь описать сейчас, что он чувствовал, он сказал бы, испуг после внезапного пробуждения. Лен еще толком не пришел в себя с той минуты, как побежавший за доктором Ферда больно задел его ногой. Все виделось ему как сквозь сон, но никогда прежде Лен не испытывал такого волнения. Ему даже не стоялось на месте — то и дело переступал он с ноги на ногу и, стоило остановиться, начинал задыхаться, грудь его вздымалась, как это бывало с ним весной, когда он первый раз заходил в холодную воду.

Мысли были ясные, но как будто не его. Когда Липрцая уносили со стройки, он, к примеру, подметил, что груз, лежащий на пружинистой поверхности, утяжеляет походку несущих его людей; что слепой, который прежде вел себя буйно, теперь шагает спокойно, внимательно ко всему прислушиваясь, не плача больше и не вздыхая. Впрочем, иначе он просто не поспел бы за остальными. Когда же процессия свернула за угол, Кашпару показалось, будто угол неожиданно обрел страдальческий вид, словно незримая печаль осенила его да так и осела на камне.

Тоской, безысходной тоской веяло от всего, что являлось взору Лена. Посеревшее небо, казалось, вот-вот расплачется; уныло глядели фасады и крыши домов, освещенные вечерним заревом осеннего солнца. В окне мансарды, где находилась мастерская фотографа, развевалась длинная серо-зеленая занавеска, издалека казавшаяся почти черной, напоминая прощальные взмахи руки.

Тут Лену вдруг померещилось, что Маржка где-то там, внизу, среди груды камней, что она всего лишь червяк, извивающийся под самым большим, самым тяжелым камнем… Образ этот больно кольнул Лена, обжег ему сердце, и снова, уже в третий раз перехватило дыханье, будто он окунулся в ледяную воду.

Чтобы не упасть, Лен переступил с ноги на ногу и немного пришел в себя.

Наклонившись вперед, чтобы укрепить кирпич с внешней стороны, он увидел внизу, на земле, Кабоуркову. Лен наверняка не заметил бы ее за лесами, если бы не белые рукава рубашки, едва доходившие до локтей ее смуглых рук. Кабоуркова застирывала под краном свою кацавейку, то расправляла ее, то недовольно терла снова, пока наконец не вывесила сушить на коленце водопроводной трубы. По мокрому пятну на кацавейке Лен, конечно, сразу догадался, что Кабоуркова отстирывала кровь деда-курилки…

Вот она еще раз сняла ее с трубы и выжала, туго скрутив винтом. Все это Лен отчетливо видел с высоты четвертого этажа, ибо стоял один из тех погожих осенних дней, когда на расстоянии километра невооруженным глазом разглядишь гребешки студеных волн у влтавской плотины и даже оброненную кем-то булавку на мостовой улицы, погруженной в загадочный полусвет, струящийся с ясного, безоблачного неба.

Лен засмотрелся на ладную, гибкую фигуру Кабоурковой. Росту она была высоченного, с большой, тяжелой, странной для ее стройной фигуры грудью кормящей матери, перевязанной шерстяным платком. Ее длинные руки в вечернем свете казались такими смуглыми, что к запястью истончались на нет, поражая хрупкостью. Лен вспомнил, как сегодня в полдень она обнимала ими двух младенцев, и проникся к ней особым сочувствием. Выстиранный платок тоже сушился на трубе, и Лен увидел, что ее длинные, черные как смоль волосы, разделенные посредине пробором, небрежно подколоты шпильками; выбившиеся короткие пряди трепал тот же порывистый ветерок, от которого колыхалась занавеска в окне, подпрыгивал клочок бумаги на мостовой…

— Это ж надо такую на раствор поставить, — донесся чей-то голос, нарушив долгое молчание, и тут же растаял в вышине. — Она, верно, думает, если у самой одни мослы, то не надобно и густого раствора делать. Ведь он совсем не вяжет…

Понятное дело, говоривший, как и Лен, глазел вниз.

— Ладно тебе, — отозвался другой голос, — она только пришла, а хлебнула сегодня больше всех…

— Брось ты, ей, поди, все хоть бы хны… Небось, лавочника какого дочка, таскалась с папой-мамой по ярмаркам… калеку своего зимой по дороге подобрала…

Тут рабочие принялись судачить о Кабоурковой, до чего в другой раз уважающие себя каменщики никогда бы не опустились, не стали бы перемывать косточки какой-то там поденщице!..

Откуда ни возьмись вынырнул рыжий:

— Я что, я ничего, меня хоть и не спрашивают… Но пан Зматлик не знает, а говорит. Баба эта родом из Налжиц, от нас дотуда часа три ходьбы. Никакого калеку по дороге она не подбирала, Кабоурека мы как облупленного знаем. И не муж он ей вовсе, и ноги у него не обморожены. До тех пор, пока она его не окрутила, был он добрый каменщик. Так ведь она ж наполовину цыганка, мать ее сбежала когда-то из дому с цыганом, а когда вернулась в Налжицы, то принесла в подоле… Ее и принесла, вот эту. Хе, Кабоурек… Он раз надрался на праздник и пригласил ее танцевать да с тех пор как присох… Двойняшки же… хм-ха-ха… Если вы думаете, что они от хромого Кабоурека, то и я, считай, родной его сынишка!

Никто из рабочих даже не усмехнулся, до того всем стало неловко, хоть и не такое слыхивали. Рыжий же, решив, что они усомнились в правдивости его слов, продолжил:

— Ей-богу, кто ж этого не знает — у Кабоурека с ногами уже года два дело швах, и вовсе он их не отморозил, а просто сиганул один раз в известь, а когда его оттуда вытащили, он уже обварился по пояс… Вот как дело-то было!..

Тут терпение у Трунечека лопнуло, и он ткнул пальцем в пустую тачку рыжего:

— Я гляжу, вы уже разгрузились…

Рыжий понял намек, но прежде чем направиться за очередной партией кирпича, ввернул-таки:

— И в известь-то он с горя прыгнул, все потому как без памяти в нее врюхался!

— Язык бы вам укоротить! — заметил рабочий, которого рыжий назвал Зматликом.

— Ты чего это с ним в разговоры пускаешься, с подносчиком-то? — рассердился Трунечек.

— Бога побойся, Трунечек, это ты сам с ним первый заговорил!

— Я?! Ни в коем разе!

— А кто его только что грузиться отсылал?

Каменщики подняли головы с ребячьим злорадством, которое овладевает порой, особенно после больших потрясений, даже зрелыми людьми, явно желающими хоть на чем-то отвести душу. В эту минуту Прага встретила сумерки: солнечный диск, едва взобравшись на вершину холма, тут же закатился над городом, словно фитиль лампы прикрутили. В считанные секунды лица рабочих стали похожи на известковые маски, все вокруг потемнело, приобретя четкие контуры. С неподдельным изумлением люди оглядывали друг друга. Раздался звук падающих на дно звонких монет — одна, две, три, четыре… Бой башенных курантов настраивал на воскресный лад.

— Деньги дают! — крикнул снизу рыжий поденщик, не упускавший случая повторить свою излюбленную шутку, и, хотя рабочие теперь немного сторонились его, ей они неизменно смеялись. Раньше по окончании работы всегда кричали «Время!», но с той поры, как вышли на уровень, откуда был слышен бой башенных часов, подавали иной знак — «Деньги дают!». Рабочие посы́пали вниз как по тревоге. Спустившись, сбавили темп, молча минуя первый этаж, где еще недавно лежал на штабелях Липрцай.

Лен шел последним, однако именно ему выпало наступить на нечто твердое, вдавленное в песок ничем не застланного пола. Лен нагнулся и поднял… трубку деда-курилки! Он вздрогнул, а может, и ойкнул — двое-трое рабочих тотчас обернулись и признали трубку покойного, которую едва ли кто видел когда-нибудь зажженной. Находка, стала целым событием, кое-кто из каменщиков даже возвратился, и вещица, доставлявшая Липрцаю немало блаженных минут, пошла гулять по рукам. Никто не проронил ни слова, пока трубка снова не очутилась у Лена. Он бережно поставил ее в угол на подоконник.

— А старик-то… — начал было Трунечек, да замолчал.

Трубка пролежала на окне до самой весны, пока дело не дошло до штукатурных работ. Обнаружившие ее штукатуры были люди новые, и навряд ли кто из них догадывался, что это за реликвия.

На следующий день в обеденный перерыв Лен стоял под лесами. Дождь лил всю ночь и все утро. Вода так и струилась по лесам, на смесь песка и раствора гулко падали крупные, с кулак, капли, выдалбливая в одних и тех же местах «оспины».

Словечки «кулак», «оспины» придумал рыжий, на это он был мастак, особенно в непогоду, когда простаивал и зарабатывал денежки, «не особо крутя задом». Вот и сегодня он уже доставил кирпичи каменщикам, работавшим внутри строения — «Пожалте, кофейные брикеты от Франка и К°!». Они единственные трудились сегодня после обеда, всех остальных мастер в полдень распустил. Потому и шутник нынче сидел без дела внизу, под лесами, на перевернутой вверх дном тачке, то прочищая глаз от попавшей туда цементной пыли, то ловя с лесов «кулаки» пальцами босых ног, выставленных под дождь.

В такую погоду на песке не поспишь, и Лен дремал стоя. Искусству этому, коим в совершенстве владеют ночные бабочки и совы, он обучился за время ночных дежурств. Можно было бы прилечь на штабеля на место покойного Липрцая, и Лен уже снял было верхние доски, но так и не решился. Встал он, по обыкновению, в уголок, замер, точно курица на насесте, и, смежив веки, наблюдал, как бьет ключом жизнь, не замечая его душевных мук. Глаз примечал то одно, то другое, но мысль ворочалась туго, ни в чем не находя бальзама на душевные раны.

Впрочем, в последнее время Лен испытывал такое чувство, будто уже вся душа охвачена огнем, и языки пламени вот-вот прорвутся наружу — в такие-то моменты и спирало у него дыхание. Сказалось и вчерашнее потрясение, хотя он, все еще тоскуя, уже отдавал себе отчет в том, что происходит вокруг. Он заметил, с каким интересом поглядывают строители на статную Кабоуркову, хоть и стояла она в грязи, да и лопата в руках ее не красила. Теперь, стоя неподалеку, Лен рассмотрел, что черные, как вороново крыло, волосы Кабоурковой сплошь заплетены в тонюсенькие косички, собранные даже не в жгуты, а, Лен бы сказал, в ремни. Вспомнилось: кто-то говорил ему, что заключенные в тюрьмах плетут ремешки из волос… И ему вдруг почему-то пришли на ум и лавочницы, и цыганки, и их дочки, которые часто именно так заплетают волосы…

А может, она и платок-то спускает на шею специально, чтобы покрасоваться; может, потому и вертится так бойко на стройных ногах, обутых в грубые деревянные башмаки, в отяжелевшей от следов известки и раствора кургузой юбке, видно, доставшейся ей по наследству от коротышки-предшественницы.

Сегодня из-за непогоды на Кабоурковой было ярко-лиловое пальтецо, которое не давало покоя глазам Лена, хотя в сознании, замутненном дремотой, все виделось сквозь пелену. Со вчерашнего дня он с трудом сдерживался, чтобы не броситься с кулаками на очередного прохожего, пялящегося из-под зонтика на красивое, покрытое оливковым загаром лицо Кабоурковой. И не потому, что она охотно отвечала на эти взгляды, а просто от неодолимого желания кого-нибудь ударить…

Впрочем, не кого-нибудь, а того единственного, который стоял сейчас по другую сторону улицы за стеклянной дверью в своей ермолке, любуясь сквозь ливневые потоки будущим домом, строительство которого близилось к концу. Сегодня из-за дождя он даже не заглянул на стройку, хотя прежде в каждый обеденный перерыв навещал будущую лавку, осматривая растущее не по дням, а по часам доходное место. Лен точно знал, когда пан Конопик в последний раз явится посмотреть на работу каменщиков, до той же поры мучиться Лену от ужасного зуда в руках всякий раз, как только представит себе…

Как же опротивела ему болтовня рыжего, пытающегося обратить на себя внимание Кабоурковой! Лен едва успевал следить за тем, что молол поденщик и что отвечала ему работница. Рыжий говорил, что если уж «крутить задом», так только на танцульках, что плясать он может хоть до утра, объяснял, что кирпичи называет «кофейными брикетами», потому что кофе продают в красной упаковке… Судя по всему, они с Кабоурковой поладили.

Слушая поденщика, она благодарно смеялась своим низким, почти мужским голосом, а когда он заверил ее, что способен развлекать дам хоть целый день, даже подзадорила его:

— Так за чем же дело стало!

Беззастенчиво нахохотавшись — будто Лена неподалеку и вовсе не было, — она нагнулась до земли почти не сгибая колен и достала со дна бочки, в которой разводила известку, горшок с похлебкой, где он разогревался обычным на стройках способом — в кусках извести, политых водой. Ловко пришлепнув белую размягшую лепешку к горшку и нисколько при этом не обжегшись, распрямилась она кряхтя и тяжело вздыхая.

Следующая сцена привела Лена в состояние крайнего негодования.

Кабоуркова заохала, схватилась за поясницу, обтянув большую грудь, и пожаловалась рыжему:

— Ох, не разогнуться! Кто бы знал, как все болит, спину жжет… Девчонки, небось, ревут сейчас дома, молока-то у меня вон сколько пришло, так и стреляет…

Она провела по груди кончиками пальцев исцарапанных рук.

— Так ведь я их уже пять месяцев кормлю, хватит, поди? Сколько можно — за двоих вкалывать да еще детей сиськой кормить! Нет такого закона! Так и на Ольшаны[15] угодить недолго!.. Боже милостивый, — через минуту-другую прибавила она и повела глазами в сторону Лена, но отчего-то не решилась взглянуть на него.

Под лесами никого, кроме них троих, не было — она, рыжий да Лен. Ливень отрезал их от всего мира. В мутном, белом от извести ручейке, бегущем со стройплощадки на улицу, неслись крупные, с яйцо, пузыри.

Скуластое лицо рыжего расплылось в улыбке, он нахально повернулся к Лену, видимо, замышляя что-то ему на удивленье, даме на потеху.

Поденщик счел ноги вымытыми, поочередно отер их о штанины полотняных брюк и, подцепив стоптанные башмаки большими пальцами ног, наконец встал. Сделав пару шагов, он комично споткнулся и начал выковыривать из утоптанной земли предмет, который якобы чуть не послужил причиной его падения. Это было довольно большое полено, врытое корой вверх, невдалеке виднелось второе такое же: раньше здесь стояли штабеля бревен. Рыжий не поленился выкорчевать оба. По его виду можно было подумать, что замышлял он нечто неслыханное.

Сонливость у Лена как рукой сняло, и теперь ни одно движение рыжего не ускользало от его взгляда. Лена трясло от злости, он даже не задавался вопросом отчего, понимая только, что вся она сосредоточилась на коренастом рыжаке и что растет с каждым вдохом. Лену казалось, что злость родилась не в нем, что взялась она невесть откуда, вихрем летит по улицам, и, как доберется до него, до Лена, сорвет с места, и, не спрашивая на то его воли, швырнет на рыжего. Каждой мышцей чувствовал он приближение неподвластной ему, захватывающей его стихии.

Тем временем рыжий схватил оба полена и, уложив их половчее на руки, словно грудных детей, стал изображать няньку. Баюкая деревянных «крошек», он все ближе подходил к Кабоурковой. Уголки его рта были скорбно опущены, он сочувственно качал головой.

Лен держался до последнего, но когда Кабоуркова, смекнув в чем дело, захихикала, хоть и негромко и даже стыдливо, уткнувшись в сбившийся на шею платок, а рыжий, почуяв успех, стал изображать детский плач, плаксивый дуэт двух заглушающих друг друга малышей, склоняясь то к одному, то к другому «младенцу», и Кабоуркова аж по бедрам себя хлопнула от восторга, — Лен не стерпел и бросился на поденщика.

Рыжий ждал этого. Ему, поднаторевшему в драках, хватило лишь одного гортанного возгласа Лена, одной зловещей искры в его глазах, чтобы понять — противник готов на все. Рыжий не медлил ни секунды, чуя, что это дорого ему обойдется.

Одна из сосновых «двойняшек» полетела в Лена, угодила прямо в лоб. Тупая боль оглушила его. Но удержать Лена, который был на две головы выше рыжего, не могла уже никакая сила. Руки его сдавили горло противника, и, надо сказать, вовремя: рыжий было занес над ним, как дубину, второе полено. Оно шмякнулось о землю, а следом, прямо на него, грянулся навзничь поденщик.

Лен-великан, распираемый недюжинной силой, с ловкостью жнеца, вяжущего в поле снопы, ухватил одной пятерней и правую, и левую руки рыжего, а свободной ладонью стал хлестать его по щекам. Кабоуркова, схватившись за голову, присела на корточки. Удары сыпались один за другим. Лен бил без устали, не помня себя от гнева. Рыжий в ярости скалил зубы, пытаясь вывернуться. Когда же он смирился, кровоточащие губы его покорно обмякли, а на глаза, широко раскрытые от смертельного страха, навернулись слезы, Лен смилостивился.

— Ради всего святого, опомнитесь! Ведь так и убить недолго! — взмолилась Кабоуркова, взяв Лена за плечо. — Господи, ну и вид у вас! — добавила она, когда Лен поднял на нее глаза.

Он с трудом встал, но еще тяжелее пришлось рыжему. Сперва он долго стоял на коленях, прикрывая локтем разбитое в кровь лицо. До сей минуты стычка проходила без единого звука, но вдруг рыжий громко всхлипнул, заглушив плач рукавом. Потом еще и еще; его согбенная спина затряслась в немом рыданье. Он еле поднялся и побрел прочь, сдавленно мыча в рукав. Миновал забор стройки и исчез из виду.

Сам не зная почему, из какого-то внутреннего побуждения, Лен пошел за ним, но, дойдя до крайней опоры лесов, остановился и, прислонившись к ней, отдышался.

Что-то страшное происходило с ним. С каждым ударом сердца мир чрезвычайно плотно сжимался в одну маленькую точку, столь тяжелую и пронзительную, что Лен физически ощущал ее; точка сверлила голову, въедалась в мякоть мозга. Сжатие обозримого пространства длилось не более секунды, а затем окружавшие Лена предметы стали рассыпаться на части с каждым ударом пульса, пока он не расслышал пронзительный свист, точно в ушах у него отчаянно запиликали сверчки. Лен растерялся, изумившись неожиданному, небывалому прежде состоянию. Но страха не было — изможденный, обессиленный Лен не способен был поддаться ему. Страх зашевелился, когда припадок пошел на убыль, мысли в голове прояснились, и он снова услышал шум дождя.

Ступая длинными ногами по глинистому месиву стройки, Лен вышел на мостовую. Рыжий в зипуне, в сапогах с заправленными в них штанинами, с палкой и красным узелком в руке уходил, как в субботу после выплаты жалованья. Увидев его, Лен очнулся и осознал, что произошло. Самый кончик носа зачесался, будто на него села муха. Лен хотел смахнуть ее и… выпачкал пальцы в крови. Пощупал лоб — рассеченная кожа свисала на переносицу лоскутом. Свежая рана отозвалась жгучей болью. С трудом Лен припоминал — да он ли кувыркался с рыжим тут, под лесами? В углу валялись стоптанные башмаки, брошенные поденщиком.

Кабоуркова молча копошилась у бочки с известью, на сей раз надвинув платок на самые глаза.

Лен забрался к себе в сторожку и рухнул на нары. От нестерпимой боли искры посыпались из глаз. Он стиснул зубы.

ГЛАВА 7

…Гигантские большой и указательный пальцы заполняли все пространство, больно касались лба, безжалостно отдирали клочок кожи… Лен отчетливо слышал собственный хрип, но не в силах был даже пошелохнуться. И опять, еще глубже, впивались когти чудовищной лапы в его лоб, в его мозг. Лен понимал, что спит, но отчетливо слышал свои стоны, свое горестное «ох!», хрипло исторгнутое гортанью.

Когти не знали пощады, а боль была невыносима. Наконец они замерли в развороченной ране. Лена словно кто-то дернул за веревочку, — он сел и обхватил голову руками — только что чудовищные пальцы сорвали с его лба лоскут кожи и утащили с собой. Лену чудилось, будто огромная ручища, исчезая в открытой двери, глухо стукнулась о дощатую створку.

Он тяжко вздохнул и окончательно проснулся.

Уже почти стемнело, на стройке давно воцарилась полная тишина. С часу дня никто не работал. Лен был уверен в этом, иначе мастер давно вышвырнул бы его из сторожки, поскольку даже в обед ему не полагалось прикорнуть на нарах.

Дождь барабанил по доскам, шумно колотил по песку, булькал в бочках. Путь говорливого ручейка, выбравшего удобное русло, пролег по полу сторожки. За дощатыми стенами капли бормотали: «Я… ты… он… тут… там…» — «Здесь!» — подтверждала всякий раз самая тяжелая.

Надо было взять лопату, прорыть водоотводные канавки. Но Лен не шелохнулся. Несмотря на боль, давно на душе не было так легко. Теперь, когда он сидел, боль отпустила. Лен попытался зевнуть, но не смог — так распухло лицо. Вскочив с нар, он подошел к двери и, схватив осколок зеркала, убедился в этом воочию.

Ну и видок!.. Было отчего испугаться, однако Лен скорее удивился. Вот уж не ждал увидеть себя таким! Правая рука, не пощадившая рыжего, ныла, и Лен удовлетворенно подумал, что рыжий выглядит сейчас не лучше. С той лишь разницей, что у Лена больше пострадали нос да лоб, а у того — щеки, наверняка изменив его облик до неузнаваемости.

Но чего уж, конечно, не было на лице рыжего — так это бурых, запекшихся потеков крови, хлынувшей вчера со лба Лена, «разукрашенного», как говорят драчуны, поленом. Да иначе и быть не могло, одно дело — удары, нанесенные рукой, другое — поленом… Глядя в осколок зеркала, Лен удостоверился, что меж бровей у него сплошное месиво, нечто вроде мясного фарша; издали могло показаться, что лоб украшает большая печать, на которую пошло немало красного сургуча…

А, ладно! Как бы там ни было, именно он, Лен, вышел победителем, кто знает, вернется ли рыжий вообще. Лен рассчитался с ним, да, рассчитался! Черт возьми, да что же это — и улыбнуться не улыбнешься, такая боль! Стиснуть зубы! Только нагнешься, чтобы в темноте получше разглядеть себя в зеркале, кровь приливает к лицу, пульсирует под отекшей, блестящей кожей.

Тут Лен, вдруг свечкой выпрямившись у порога, спросил себя: почему же он все-таки кинулся на рыжего, почему они так сцепились? Первым ударил рыжий… Но ведь это Лен набросился на него… Отчего?

На другой стороне улицы фонарщик зажег фонарь и пошел дальше. В голове же Лена была непроглядная темень. Уж не повредило ли полено и его рассудок?

…Почему же все-таки так произошло?

Стояла тишина; Лен даже не заметил, что дождь уже кончился. Иссякая, едва журчал из-под сторожки ручеек, и он отчетливо услышал, как где-то там, на улице, задребезжало под жердью фонарщика стекло очередного фонаря. Лен вдруг вспомнил, что он, сторож, обязан на ночь зажигать на стройке лампочки.

С размаху разбив осколок стекла о штабель кирпичей, он пошел зажигать три сигнальные лампы.

…То ли после дождя так парило, то ли разливался по телу жар…

Боже, ноги едва идут, подкашиваются на каждом шагу, в локте что-то похрустывает. Неужели одним ударом можно так изувечить человека?

Радостно вспыхнула первая лампа, и Лену показалось, что на стройке появилось еще одно живое существо. Красный огонек благодарно грел ему душу. А через минуту горела уже и вторая, третья… Лен нагнулся к фитилю, а когда распрямился, в глаза ему выстрелил сноп искр — то не лампа взорвалась, это прилила к лицу кровь. А когда он прозрел, его так и обдало жаром: у дверей сторожки стояла Кабоуркова.

— Привет, — сказала она, спрыгнув с порога, как девчонка.

Только по голосу узнал он ее, и не мудрено. Лен уставился на Кабоуркову как на чудо. Неужто это та самая работница? Ни известковой коросты, ни лохмотьев, в которых она еще сегодня мешала раствор. Кабоуркова припарадилась. Голову ее украшал белый платок, не то что куцая косынка, вечно сбившаяся на затылок и похожая на ощипанную курицу, примостившуюся на копне волос. Голубая жакетка ладно сидела на ней. Одному богу известно, как ей удалось затянуть талию, подчеркнув точеную, словно кегля, фигуру. Две верхние пуговицы были расстегнуты, на груди выглядывала бахрома рыжего шерстяного платка.

Нимало не смущаясь, будто она бывала здесь не раз, Кабоуркова подобрала черную юбку, под которой зашуршала еще одна, накрахмаленная, и уселась на пороге сторожки, упершись каблуками высоких шнурованных ботинок в землю, а носки задрав кверху. Икры у нее были крепкие, широкие, и чем выше, тем больше расходилась шнуровка, плотно охватывая ногу.

— А я-то вас ищу… Уж и не чаяла живым увидеть! — бойко проговорила она, стараясь, как видно угодить Лену и речами, и всем своим нарядным видом.

— Вот, проведать пришла, — добавила она, пытливо глядя на него, но, видя, что он никак не придет в себя, позвала:

— Может, все-таки присядете рядышком!..

И, подоткнув юбку под широкое бедро, чтобы освободить ему место, заключила:

— Во-о-о!..

Такое кокетство обязывало Лена к ответной доверительности. Не слишком опытный в обращении с дамами, он все же понимал, что значит, когда женщина вот так приходит к мужчине. Кабоуркова явно намекала, что можно обойтись без околичностей, и с самого начала держалась так, будто все условности уже позади.

Чуть поколебавшись, Лен сел рядом, смутно догадываясь, чем это чревато. Все последствия, возможно, просто не укладывались у него в голове.

— Что, что? — встрепенулась Кабоуркова, хотя Лен не издал ни звука. Этим вопросом она упрекала его в молчании и пыталась расшевелить. Но Лен так и не раскрыл рта. Они сидели среди штабелей кирпича, груд песка и цемента, точно на краю света, и никто ничего не узнал бы о них, если бы вдруг сама луна, пролетев тучу насквозь, не уселась бы на ее краешке, явно заинтересовавшись, что Лен будет делать дальше. А Лен внимательно следил, как она быстро плыла в синеватой дымке, пока, выйдя из тучи, не засияла во всей своей красе.

Заискрились бусинки дождевых капель, собравшихся в продольной трещине сваи. Фонарь напротив мерцал теперь впустую — эта сторона, застыв в лунном свете, не хотела иметь ничего общего с той, теневой. Опорные балки лесов казались выше; ночью их обременяли уже не доски, а густые фиолетовые тени. Все сущее зачарованно глядело на луну, под которой плыло редкое облако, будто рыбак тянул сеть сноровистыми руками. Искрились капли дождя, светились глаза молодой женщины возле Лена — и, взглянув на нее исподлобья через плечо, он вдруг понял, как она молода.

Платок у Кабоурковой сбился на затылок. Смуглый лоб украшала узкая, волнистая черная ленточка, терявшаяся сзади в черных как смоль волосах, где начиналась коса. Белки черных глаз на загорелом лице светились словно фарфоровые.

«Цыганка!..» — мелькнуло в голове Лена.

Однако времени на размышление она ему не дала.

— Хоть бы «добрый вечер» сказали, что ли, раз уж я к вам заскочила… Шла мимо, дай, думаю, зайду… Тут неподалеку магазин, а мне к завтраку купить надо кое-что…

— Добрый вечер! — сипло выговорил Лен, едва ворочая сухим языком. Кабоуркова удивленно повернулась к нему.

— Боже ты мой, ну и отделал он вас, сукин сын! — неожиданно взвизгнула она. — И все из-за меня. Не дал, не дал меня лешему этому в обиду…

Она попыталась обнять Лена за шею.

— Войтех, дорогой!..

Лен все еще был в странном оглушенном состоянии и, скорее всего, разрешил бы ей обнять себя, но, услышав незнакомое имя, насторожился и, поймав ее руки на своих плечах, спросил:

— Это кто это — Войтех?!

— Ты разве не Войтех? А как же тебя звать-то? — удивилась Кабоуркова, не снимая рук с его плеч.

— Кашпар меня зовут, — вконец смутился Лен.

— Кашпар??? — переспросила Кабоуркова. — Каш… — поперхнувшись, она аж навзничь упала, беззвучно трясясь от смеха. Зубы ее сверкали в лунном свете, как кубики сахара. Успокоившись было, она попробовала еще раз назвать его по имени: «Каш…» и снова закатилась в беззвучном приступе.

Лену показалось, что на самом деле ей было вовсе не смешно, что ей надо было как-то отвлечь его мысли от Войтеха, заставить забыть о недоразумении.

— Так кто это — Войтех? — полюбопытствовал он.

Вопреки его ожиданиям, Кабоуркова запираться не стала, простодушно признавшись:

— Оговорилась я… Знавала я когда-то одного Войтеха, солодильщика с пивоваренного завода, уж и не помню где. Мы там солодильню надстраивали…

Она замолчала, уставившись в грязь перед собой. Выпростала юбку, зажала ее между коленями; задрав ботинки носками вверх, постучала ими друг о друга и, откинув голову, залюбовалась ими. И повернулась к Лену. Глаза ее были так близко, что он различал каждый волосок в сросшихся бровях. Признавшись, она тем самым покаялась, и Лен читал в ее взгляде мольбу об отпущении грехов.

В сознании тугодума зашевелилась догадка, что ответную улыбку она может расценить как приглашение к новым грехам, в которых ему, скорее всего, достанется роль Войтеха, и он сурово нахмурился.

И Кабоуркова уже не улыбалась. Она вздыхала глубоко, тихо, прерывисто, исподлобья глядя на Лена. Ему показалось, что с каждым маленьким судорожным вздохом шарики воздуха еще и еще округляют ее шею под узелком платка, съехавшего на плечи и лежавшего теперь под волосами на воротнике, отделанном смушкой.

Поняв, что вздохами ничего не добиться, Кабоуркова снова перевела взгляд на носки высоких ботинок, выдав себя лишь насмешливым покачиванием головы.

Для Лена уже не было загадкой, почему он бросился на рыжего, почему так безжалостно избил его, почему Кабоуркова пришла к нему сегодня. В ее глазах он был победителем в драке, причиной которой она невольно явилась. В первые мгновения Лену льстил ее приход как признание его неоспоримой победы, ибо, если бы он потерпел поражение, Кабоуркова наверняка искала бы не его, а поденщика, во всяком случае, не пришла бы сегодня. Потом он понял, что этот визит — недвусмысленное предложение. Вот почему Кабоуркова держалась так, будто они старые добрые знакомые. И Войтеха-то вспомнила, чтоб Лен знал наперед, что да как!..

Никогда еще женщина не предлагала ему себя так откровенно, так запросто.

Повисла пауза. Лен разглядывал свою вечернюю гостью. Она отвернулась, и лица он совершенно не видел. При каждом ее движении юбки шуршали, темные волосы источали дурманящий аромат. Тепло ее шеи, опустившейся на его плечо, он ощутил уже без неприязни, чуть ли не с блаженством. Почувствовал, что грудь распирает нечто неведомое. Лен сдался.

— А как вас зовут? — спросил он хрипло и осекся: в горле пересохло, запершило, язык онемел.

Кабоуркова навалилась на него пышной грудью.

На вопрос она уже не ответила. Тишина была полная; лишь где-то за стеной упала большая капля, подтвердившая: «Здесь!», но только одна-единственная… Лена била дрожь, и он не чувствовал в себе сил обнять эту женщину. То, что случилось потом, оглушило его. Последнее, что он видел, были сахарные зубы цыганки, а потом только фарфоровые белки ее широко раскрытых глаз. Губы ее прижались к его губам.

Впервые женщина поцеловала Лена, и он едва не потерял сознание.

Спасла невыносимая боль, сменив неведомую ранее сладость. Не только губы, но и лоб, нос, щеки — все это была одна сплошная живая рана, занывшая скорее от прилива крови, нежели от поцелуев. Лен тщетно пытался расцепить руки цыганки. Навалившись, она опрокинула его навзничь, и он услышал, как стукнули оземь ее локти. Лен почти задыхался и вдруг почувствовал языком ее яростно стиснутые зубы. Это придало ему сил в борьбе, он мертвой хваткой сжал ее руки; объятья сразу ослабли.

Лен вскочил.

— А все же… парень… по-бо-ро-ла я… те-бя!..

Не помня себя от потрясения, Лен удивленно смотрел на лежавшую перед ним, изнуренную борьбой женщину. Лицо ее в ярком лунном свете было искажено от боли. Она ощупывала руки, целы ли. Изломанные в напряжении губы обнажили зубы до основания, грудь часто вздымалась. Такой страшной гримасы Лен еще никогда не видал, даже рыжий сегодня не ощеривался на него так, когда Лен бил его наотмашь.

Кабоуркова приподнялась на локтях:

— Ты-ы!..

Она вдруг взвилась как бешеная и бросилась на Лена.

Он увернулся, схватил с земли шапку, согнувшись, проскочил под ее руками и в два прыжка оказался на улице. Без передыху перебежал на другую сторону и только там, спохватившись, замедлил шаг, чтобы не привлекать лишнего внимания.

В отношении женщин Кашпар Лен был совершеннейшим ребенком, и сцена, в которой он только что участвовал, не вызвала в нем ничего, кроме стыда. Смутили его и бесцеремонные притязания Кабоурковой, и прыть, с которой он от нее припустил. Но более всего угнетало то, что женщина взяла над ним верх. И ведь она, несомненно, гордилась этим, как иной мужчина гордится победой над женщиной. Кто знает, что было бы, если бы последовала еще одна атака!

Муку от женщин Лен принял второй раз в жизни. Однажды — от Маржки… Лен вспомнил, как он, вернувшись из Тироля, сцепился с ней, найдя ее в публичном доме. Как страшно, отчаянно сопротивлялась она, не желая показывать ему глаз! Вспомнил беспорядочные прикосновения ее голых плеч и колен, ее голову, ткнувшуюся ему в ноги с такой силой, что он едва устоял.

В душе Лена словно кто-то жалобно вскрикнул. Перед глазами возникла хрупкая фигурка Маринки, еще совсем маленькой девочки, принесшей старику Криштофу злополучный обед, разрыдавшейся тогда так горько, что сердце Лена разрывалось на части!

Лен отчетливо слышал детский плач возле самого уха… Нет, это не плач, это хрип, рвущийся у него из груди, он просто запыхался, летя как оголтелый. А ребенок плакал где-то в его душе, и он вспоминал, как из голубых детских глаз Маринки по огрубевшим на солнышке щекам текли потоки слез.

Как он мог! Как мог забыть о том, что пообещал ночью на Влтаве старому Криштофу!

Будто нарочно именно сейчас ощутил он весь ужас неоплаченного долга. Видно, полено основательно встряхнуло его мозг, раз зловещий план вдруг вспомнился сам собой, грозно и неотвратимо, ибо честью поклялся он осуществить его. Не видя ничего вокруг, Лен шел и шел, изнемогая под бременем тяжких дум, и на него неотступно глазели две пары глаз: голубые, полные слез — Маринки, и сердитые — Криштофа. Вот так же сурово смотрел он на Лена, когда тот остановил его занесенную над Маринкой руку; Криштоф еще раскричался на него, чтоб не встревал, а малышка заверещала пуще прежнего. Лен отчетливо слышал оба голоса, отца и дочери, точно перенесся назад, во времена, когда жил у них на правах члена семьи. Он в долгу перед ними, мертвым Криштофом и живой Маржкой. Покойный настойчиво спрашивал у него сейчас, почему Лен позволяет маленькой плакать, почему бросил ее… В один миг кончилось все, затих звон в ушах — Лен ощутил под рукой холодный мокрый металл парапета, за который схватился, когда закружилась голова.

Погасли в темноте глаза Криштофа и Маржки; перед Леном была река, по которой в лунном свете быстро плыли вниз по течению призрачные облачка тумана. Лена знобило, зубы стучали, рана на лбу адски ныла. Он стоял на набережной, и фонари по другую сторону улицы подозрительно приглядывались к нему, гадая, что он будет делать.

Да, именно здесь, при свете тех же фонарей, однажды ночью страдалец Криштоф, собрав последние силы, перемахнул через эту последнюю в жизни преграду, чтобы утопить свой позор в реке, по которой сегодня туман стелется так густо, что даже рыбье око луны не отражается на ее поверхности.

Лен повернул голову в сторону староместских кварталов, настолько преображенных лунным сиянием, что скудный свет фонарей едва ли был различим на стенах старинных домов.

Материя города не умолкла совсем. С наступленьем темноты дневной гул затих, и теперь был слышен не находящий полного выхода, постоянный, сплошной вздох; тихий-тихий, он замирал лишь под утро. Это было единое слитное дыхание тысяч пражан.

Лен расслышал в нем мольбу. Он узнал этот вздох, этот стон, вспомнив первую ночь по возвращении в Прагу, заломленные в отчаянии руки.

Не выдержав, Лен напрямик пересек площадь и припустил к притону, затерявшемуся в темном лабиринте улочек.

На набережной было пустынно, а случайные прохожие, встретившиеся ему в парке, очевидно, решили, что он вор, бегущий от преследователей. Лен и в самом деле несся как сумасшедший, тревожная мысль подгоняла его, и за спиной точно выросли крылья. Лену, ни разу в жизни не приблизившемуся к женщине с желанием испытать ее женскую суть, но понимавшему, чего именно требуют клиенты от Маржки, теперь казалось, что цыганка с ее домогательствами посягала на нерушимый союз, заключенный им с дочерью старого приятеля, который должен был войти в полную силу тотчас же по выполнении условий, отказаться от которых он уже не имел права. И самое важное из них он считал своим священным долгом перед памятью несчастного Криштофа.

Тяжело дыша, Лен добежал до угла, откуда обычно вел свою мучительную разведку, и, свернув, точно обезумевший помчался дальше. Там, где брусчатка отражала в большой луже свет невидимого фонаря, нога у него подвернулась, и он растянулся во весь рост.

Молодая женщина, стоявшая в освещенных дверях притона, вскрикнула и захихикала, не скрывая злорадства.

Лен тотчас вскочил на ноги и, как всегда, возбуждаемый неприглядными картинами, теснящимися в его голове, в один прыжок очутился на лестнице, сам еще не зная, чего он хочет, зачем пришел.

Вид у него был таков, что девица снова вскрикнула, но теперь уже пронзительно, отчаянно…

…Лен вернулся глубокой ночью, изрядно под хмельком, ковыляя на свет трех сигнальных ламп. Ему не верилось, что он уже дома — столько времени проплутал он по улицам, столько стен оббил коленками. Луна давно стояла на другой стороне, и Блатская улица утопала во тьме.

Мысли в голове Лена путались, он ничего не помнил и не ощущал, даже тоски — она не в силах была проникнуть в его мозг сквозь пары алкоголя. Тяжело и безудержно прорыдав всю дорогу, он умолк только теперь, очутившись рядом со своими красными огоньками.

Откуда-то из темноты, мрачнее которой были разве что его мысли, на Лена нахлынула неслыханная ярость, о которой он знал одно — что основание для нее более, чем веское. Возле ворот соседнего дома чернела железная дверь лавки Конопика. Лен занес руку и со всей силы ударил по металлической обшивке. Он бил и бил своей свинцовой гирей, зажатой в руке, замахиваясь уже автоматически и не замечая, что после первого удара брякнулся на колени.

Лен колотил по двери с такой силой, что грохот огласил тихую улочку, и остановился лишь тогда, когда занемело плечо и задеревенела от усталости рука.

Подняться на ноги не было сил. На четвереньках переполз он слякотную мостовую, не сразу найдя среди кирпичных штабелей вход в сторожку. Перелезая через порог, он услышал, как в доме напротив раскрылось окно, и, руководствуясь инстинктом сторожа и рабским страхом, овладел собой и притих. Когда ругань у него за спиной смолкла и окно захлопнулось, Лен уже взбирался на нары.

Попытка была безуспешной, он лишь стянул на землю убогое одеяло из конского волоса. Попробовал завернуться в него, но уснул прежде, чем ему это удалось.

Перед глазами все поплыло, полетело в бездонную пропасть, увлекая его за собой. Гул постепенно стих, падение прекратилось.

В наступившей тишине Лена вдруг разбудил звук, похожий на шуршание складываемой пополам бумаги. Это капля воды за стеной последний раз сказала: «Здесь!»

Лен рухнул на спину и в лихорадочном бреду забылся тяжелым пьяным сном.

ГЛАВА 8

На другой день каменщики, растормошив Лена, поставили его на ноги, объяснив «разукрашенность» его лица состоянием, в котором он пребывал накануне.

Мастер хоть и полагал, что пьющих сторожей самих надо сторожить, счел, что за неделю Лена никто не утащит, а там уж и расчет — каменщики увольнялись до самой весны. В этом сезоне им оставалось только настелить кровлю, а плотников с материалом ждали уже сегодня к обеду.

«Добрый малый» (прозвище так и закрепилось за Леном после гибели Липрцая) слушал разговоры молча, даже когда хватились рыжего. Лен и сам не знал, что с ним. Еле-еле, отяжелевшими ногами взошел он на леса и, принявшись за работу, с трудом попытался вспомнить, что было вчера.

Напился он до умопомрачения из-за того, что Маржки на месте не было; он узнал, что она отсутствует не первый день, но никто не пожелал объяснить ему, где она и что с ней, и он едва не угодил в каталажку, перевернув в борделе все вверх дном под визг девиц. Спасло его лишь отчаянное бегство.

Даже под страхом смерти не вспомнил бы он всех подробностей, но что точно осталось в памяти — так это пронзительный свист хозяина заведения, которого Лен за шиворот выволок на улицу, дабы тот проводил его к Маржке — он во всю мочь дунул в свисток, и Лен, зная, что полицейские не замедлят явиться по этому знаку, поспешил бесследно скрыться. К счастью, это ему удалось, выручили длинные ноги. Ведь ему ни в коем случае нельзя было попадать сейчас полицейским на заметку.

Вдогонку сыпались угрозы, но какие именно, вспоминать пришлось долго и упорно. Наконец картина восстановилась. Хозяин притона кричал, что отлично запомнил Лена — еще бы не запомнить разбитое в кровь лицо! — что он разыщет его хоть на краю света и уже выяснил, где он работает… На лесах четвертого этажа холодный, колючий ветерок был особенно ощутим. Мурашки побежали по спине; Лен поежился. Ведь если его уведут прямо со стройки, все пропало, и ему никогда не осуществить план, который дороже собственной жизни, дороже Маржки…

Маржки?!

Лен махнул рукой — что она ему теперь, коли могла вот так исчезнуть, даже весточки не подав.

— Может, не сумела… Может, у нее адреса нет… — сказал Лен самому себе так громко, что работавший по соседству каменщик обернулся.

— Да-а, здорово она тебя, старина, приворожила! Видать, бабенка хоть куда! — добродушно подтрунил рабочий, серьезно добавив: — Не раскисай, парень! Не дело так по бабе кручиниться, не по-мужски это!

Но Лен не слушал; его поразила столь же новая для него, сколь и безысходная догадка, что Маржка не написала потому, что он не назвал ей адрес.

Лен с трудом свел обрывки мыслей к единому знаменателю, стараясь связать и упорядочить их, но свести концы с концами не смог. Он таращился на рабочего, и страх сквозил в его застывшем взгляде из-под разбитого, обезображенного черной коростой лба.

— Ты бы хоть пошел умылся, что ль, — бросил каменщик, поняв, что увещевания бесполезны. От взгляда Лена ему стало как-то не по себе.

Вздрогнув, Лен остервенело сжал молоток и принялся за работу. Хватило его не надолго, вскоре он опять замер, тупо уставившись в кирпич перед собой.

Каменщики толкали друг дружку локтями, тыча на Лена большими пальцами через плечо.

— Хе-хе-хе! — слышал он за спиной приглушенный хохоток.

Казалось, он на что-то решился.

Задумчиво отложив молоток в сторону, он стал спускаться вниз.

— С перепою… — рассудил сосед.

Лен и в самом деле хотел умыться, хотя для этого незачем было спускаться с лесов, вода была и на этаже. Сойдя вниз, Лен остановился перед бочкой Кабоурковой и задумался. Позабыл, зачем шел.

Едва завидев его, она надвинула платок чуть ли не на глаза. На то у нее были свои причины. Из бочки валил густой дым. Дробя в нем шипящие куски извести, Кабоуркова ждала, не сомневаясь, что Лен пришел сюда не из праздного любопытства.

Но тот стоял и молчал, не заметив даже, как она стрельнула по нему взглядом из-под платка. Он никак не мог разобраться в мыслях, спутавшихся от неожиданного открытия, что Маржка попросту не знает его адреса. На этом мысли его застопорились. Он не знал, ни что с ним теперь будет, ни где ему найти Маржку, когда он сделает главное дело своей жизни.

— Кашпа-а-ар! — донеслось сверху.

— Кашпа-а-ар! — передразнила цыганка и так же тихо, как вчера, засмеялась.

Так и не совладав с хаосом в голове, Лен пошел наверх. Поднимаясь по лестнице, он столкнулся с мастером.

— Ключи! — сердито буркнул тот, протягивая руку. — Где ключи?! — зарычал он, видя, что Лен стоит как вкопанный, отрешенно глядя ему в лицо. — Да что же это такое в самом деле! — уже беззлобно добавил он и, задрав Лену руку, деловито сунул свою на карман. Ключи были там. — С луны свалились? — успокоившись, сказал он. — Кстати, вы где шлялись сегодня ночью? У заказчика чуть дверь не разнесли, а вам хоть бы хны! Кабы не последняя неделя, я бы вас тут же рассчитал! Ладно, ступайте, ключи от склада я оставляю у себя.

Лен, казалось, был безучастен ко всему.

Увидев, что он вернулся, так и не умывшись, рабочие лишь переглянулись и оставили Лена в покое. Он еще не раз и не два удивил их, и они объясняли его странности простой причиной, не заслуживающей внимания, сочтя, что Лен превратился в законченного, отпетого забулдыгу, одного из тех, кто время от времени бросает пагубную привычку, чтобы потом предаться ей с еще большим рвением…

Причуды Лена они толковали как происки зеленого змия. Они уж старались не замечать, как он замирает над кладкой, глядя перед собой остекленевшими глазами. Он вызывал у них чувство презрения, присущее каждому сознательному рабочему, достаточно просвещенному, чтобы видеть в пьянстве один из самых страшных пороков, ведущих к губительному концу.

Каменщики аж рты раскрыли, когда Лен ни с того ни с сего вдруг вынул из нагрудного кармана замызганную газету, развернул ее и выложил на кирпичи четыре десятки. Несколько раз пересчитав их, спрятал в карман, сел на кладку и, обхватив голову руками, разрыдался, не стесняясь свидетелей. Никто не знал, в чем дело, но все сошлись во мнении: не иначе как спятил.

Пожалуй, в чем-то они были правы, вот только о причинах не догадывался никто.

Теперь каменщики окончательно поставили на нем крест. Шли последние дни работы. Отношения между Леном и другими рабочими и прежде не были особо доверительными, а после «припадка» они и вовсе списали его в конченые бродяги, с какими уважающий себя каменщик словом не обмолвится.

Впрочем, возможно, что и при желании никто не выудил бы из него и словечка. Лен ходил по стройке сомнамбулой, хотя по глазам его можно было понять: есть все-таки нечто на белом свете, способное взволновать его, но именно это и составляет его великую тайну.

Были еще две причины, по которым каменщики стали пренебрегать Леном.

Они уже раз простили ему поступление на службу ночным сторожем. Теперь их сословное самолюбие было глубоко уязвлено его связью с Кабоурковой. Слух, что ночами она «помогает ему сторожить», разнесся по стройке на следующий же день после ее визита в сторожку. Презрение каменщиков к Лену достигло предела. Когда один из самых словоохотливых позволил себе ехидно спросить, меняются ли они с Кабоурковой каждый час или как там у них заведено, на него набросилась целая группа убежденных молчальников, ни о чем, кроме работы, не помышляющих спесивцев, которые на любой стройке, в любом цеху являют собой блюстителей законов своего сословия.

Лен остался перед остряком в долгу, хотя опять же никто так и не понял — вызван ли его равнодушный вид неуважением к сотоварищам или же он просто не расслышал коварного вопроса.

И наконец сама внешность Лена стала вызывать брезгливость. Рана на лбу затянулась, но лицо превратилось в красную, блестящую, отечную маску, словно он перенес сильный ожог. Вне сомнений, драка не прошла Лену даром, его часто лихорадило. Особенно это было заметно во время работы, но никто не выказывал ему ни сострадания, ни даже отвращения, когда во избавление от неприятного соседства советуют сходить к доктору.

Травма, о происхождении которой знала одна Кабоуркова, не заслуживала профессионального уважения каменщиков, ибо, как считали товарищи, являлась видимым следствием нравственного падения.

Что же касается Кабоурковой, то она, казалось, ничего не замечала, а может, видела все, но тем не менее оставалась преданной Лену. Правда, были свидетели того, как самые нежные ее чувства к нему встречали явный отпор — суждения основывались на наблюдении за ними во время рабочего дня. Рыжий впоследствии объяснил, что дочь цыгана всякий раз выбирала самых дурных мужиков, все они тиранили ее, а ежели кто начинал обходиться с ней по-человечески, то быстро надоедал ей.

В голове Лена она не заняла мало-мальски прочного места, ибо не застила в его глазах Маржку, не подавила в нем намерения отомстить за нее. А ведь и такое могло случиться. Но в душе Лена, потерявшего надежду встретиться с дочерью Криштофа, с удвоенной силой жила жажда мести.

Она не давала ему покоя. Месть можно было осуществить в любой день, но Лену или мешали свидетели, или он не хотел нарушать какого-то первоначального, им самим установленного срока. А может, он решил все отложить на самый последний день, дабы насладиться сполна. И преодоление ежедневного искуса стало доставлять ему истинное удовольствие.

Отныне в полдень он не спускался с лесов, отдыхая наверху. Впрочем, закрыв глаза, он лишь прикидывался спящим. В одной из досок он проделал дыру, которую тщательно маскировал специально подогнанной дощечкой. Ровно в двенадцать, когда все уходили обедать, Кашпар ложился у дыры и, уже привычным движением сдвинув дощечку, устремлял свой взгляд вниз. В полумраке недостроенного здания вырисовывались поперечные доски нижних этажей, но с этого места дом просматривался сплошь до самого подвала. Песок, щебень, мусор, осколки усеивали дно фундамента, и одним концом в этот сор глубоко уходила старая, прочная, изъезженная доска, наклонный мосток, по которому рыжий поденщик скатил уже, верно не одну сотню тачек с кирпичом.

Ежедневно в обеденный перерыв на этой доске неизменно появлялся пан Конопик. Он оглядывал свои будущие владения, и в воображении его все вставало на свои места. Потирая руки, он, наверное, представлял себя стоящим за новеньким, шикарным прилавком перед богатыми клиентами. Обыкновенно Конопик, придя сюда, снимал шелковую ермолку и вытирал потную плешь, будто только что обслужил толпу покупателей — точно как в своей старой конуре, где давал деньги в рост, жульничал, копя на будущий дом.

Доска-мосток лежала точнехонько под вырезанной Леном дырой.

В полдень, когда стихали шаги рабочих и стройка замирала, Лен залегал у дыры и напряженно прислушивался: ни один, даже едва различимый шум не ускользал от его слуха — ни далекая песенка, ни стук двери в соседнем доме, от которого у него однажды даже в ушах зазвенело.

Время от времени на той стороне улицы звонил дверной колокольчик у входа в лавку, и Лен по звуку различал — Конопик идет или нет. Он поджидал его и прислушивался: у Конопика звонок звенел всегда резко, решительно; когда он выходил на порог, колокольчик, казалось, чудом оставался на месте, смолкая лишь после того, как дверь лавки с треском захлопывалась.

В эту минуту кровь в ушах Лена переставала шуметь, ему казалось, что он на пороге небытия. Тело деревенело, и, если бы пришлось встать, вряд ли у него на это хватило бы сил. Оцепенение проходило, как только на изъезженную доску в подвале ложилась тень Конопика. Лена начинало трясти, он доставал из нагрудного кармана свинцовый отвес на бечевке и сжимая ее двумя пальцами, примеривался. Рука дрожать переставала.

Отвес служил в данном случае чем-то вроде мушки ружья, с той лишь разницей, что добыча сама подставлялась под него. Дыхание, а может, и само сердце у Лена замирало. В дыру, отчасти заполненную теперь отвесом, были видны лишь руки пана Конопика. Сперва лавочник неизменно потирал их, потом снимал ермолку и отирал с лысины пот. Все как обычно, без исключений. На минуту-две лысый череп пана Конопика оказался прямо под смертоносным грузиком.

И тогда Кашпар все внизу видел в темно-зеленой дымке, только лысина его жертвы, казалось, светилась совсем рядом, на расстоянии вытянутой руки.

Эти мгновения дурманили Лена, мертвили душу. Он становился бесплотным, чувствуя только кончики большого и указательного пальцев, которые бечевка жгла, точно раскаленный провод, и подвешенная на ней гирька становилась средоточием его воли. Мысль о том, что достаточно разжать пальцы, и все, наконец, будет кончено, искус решиться на это прямо сейчас, немедля, истощали Кашпара. Когда критический момент проходил и Конопик оказывался вне опасной зоны, на Лена откуда-то изнутри накатывало удушье, с которым он не сразу справлялся.

Он судорожно стискивал обжигающую пальцы бечевку, прикидывая по времени, как бы отвес не упал на лысину Конопика раньше или позже, чем следовало.

Накануне решающего события Лен перерезал бечевку, чтобы проверить, не мешает ли что-нибудь падению отвеса. После такой «репетиции» убийства пальцы его онемели, он никак не мог разомкнуть их и напугался, что их парализовало и он не сможет довести задуманное до конца.

Но во время второй пробы рука была тверда и послушна.

Ни о чем, кроме покушения, Лен теперь не думал и представлял себе мельчайшие подробности настолько четко, что смог бы совершить его даже с закрытыми глазами. Однажды вечером, поднявшись украдкой на четвертый этаж, он еще раз прикинул что да как, в полной темноте убедился в надежности избранного орудия, положив в качестве цели кирпич на то место куда обычно вставал Конопик. Теперь он не сомневался в успехе.

Изнуренный от перевозбуждения, Лен обессилел так, что едва переставлял ноги, и его нетвердая поступь только укрепила рабочих во мнении о беспробудном пьянстве Лена. В работе он теперь отставал от других, был неловок, словно ученик, инструмент валился у него из рук, кирпичи он брал вяло, клал их неровно. А уж частые приступы удушья, незамечаемые за ним ранее, были для каменщиков самым явным признаком того, сколь далеко зашла его неуемная страсть к спиртному.

Кожа да кости остались от Лена, красное, изуродованное коростой лицо не выражало ничего. Если кто и обращался к нему, то ответа не получал, Лен лишь хлопал вытаращенными глазами, благо, веки были целы.

Товарищи старались избегать его взглядов, обходить стороной. А потом и вовсе перестали замечать, но Лен ничего не видел…

— Животное! — поставил ему окончательный диагноз Маречек, который терпел Лена до последнего. И все согласились с ним.

ЧАСТЬ 2

ГЛАВА 1

Процесс над Леном, как писали газетчики из зала суда, стал подлинной сенсацией.

Прошло немало времени, прежде чем Кашпар Лен предстал перед судом присяжных. Предъявленное ему обвинение было столь уязвимо, что после допроса очередного свидетеля Главный прокурор, казалось, вот-вот пойдет на попятную; однако председатель был тем более убежден в виновности, чем менее доказуемой оказывалась она в ходе следствия, и обвинитель едва удерживался от шага, который виделся ему почти неотвратимым.

Одно было совершенно ясно: если кто и убил Конопика, то либо Кашпар Лен, либо Фердинанд Фучик, семнадцатилетний ученик каменщика. В момент преднамеренного убийства или несчастного случая только они двое находились на лесах четвертого этажа и по неосторожности или злому умыслу могли отправить на тот свет Индржиха Конопика.

Вскоре было неопровержимо доказано, что Фердинанд Фучик быть убийцей никак не мог, не имея возможности скинуть вниз кирпич, который, упав с довольно большой высоты, так проломил череп Индржиха Конопика, что смерть от паралича мозга последовала спустя всего несколько секунд. Местонахождение вышеупомянутого Фердинанда Фучика в момент насильственного лишения жизни Индржиха Конопика оказалось слишком удаленным от той точки, с которой упал или был сброшен кирпич, повлекший за собой неизбежную проникающую травму лобной и теменной костей и прилегающих мягких тканей пострадавшего Индржиха Конопика и послужившую таким образом причиной его смерти. Свидетели показали, что в момент убийства Фердинанд Фучик сидел на стропиле почти на самом верху законченной части крыши; он пребывал в состоянии сильного душевного волнения и плакал, что, как выяснилось позже, не имело никакого отношения к обстоятельствам смерти Индржиха Конопика. Если бы вышеупомянутый Фердинанд Фучик был убийцей, он никак не мог оказаться на указанном месте за то время, пока свидетели Антонин Трглый, поденщик, и Ружена Кабоуркова, известница, взбежали по лестнице наверх с целью выяснения, что именно произошло и кто явился виновником падения кирпича, умертвившего Индржиха Конопика. Посему предлагалось в дальнейшем Фердинанда Фучика допрашивать исключительно в качестве свидетеля.

Виновность же Лена в обвинительном акте доказывалась лишь тем обстоятельством, что, если причиной падения кирпича, повлекшего за собой смерть Индржиха Конопика, не мог быть вышеназванный Фердинанд Фучик, следовательно, вся вина ложится на обвиняемого Кашпара Лена. Последний был обнаружен на лесах в состоянии полного беспамятства, которое позднее было квалифицировано как сильное отравление спиртным. Согласно показаниям всех рабочих, занятых на строительстве дома номер 6004, на протяжении последних десяти дней Кашпар Лен пребывал в состоянии почти беспробудного опьянения, хотя прежде слыл работником старательным, сознательным и благонадежным, так что ему даже доверили ночное дежурство. Лишь после смерти его приятеля и напарника Липрцая было замечено, что поведение Кашпара резко изменилось, и он ежедневно появлялся на стройке в нетрезвом виде.

Итак, на основании того, что обвиняемый стал чрезмерно употреблять спиртные напитки после несчастья постигшего вышеупомянутого Антонина Липрцая, с которым поддерживал исключительно дружеские отношения, можно было сделать вывод, что даже при отсутствии должного образования ничего не сведущий в науках Лен, не читающий книжек и не якшающийся с социалистами, тем не менее считал Индржиха Конопика, заказчика, хозяина будущего дома, не косвенным, а прямым виновником гибели Антонина Липрцая.

В этом пункте обвинение пошло дальше. В акте говорилось о так называемом классовом сознании, порочно основанном на заблуждениях, и под конец с железной логикой утверждалось, что обвиняемый пошел на преступление, руководствуясь ложным душевным порывом, зиждящимся на типичном фанатизме «народного мстителя», испытывающего классовую ненависть к так называемому «кровососу-работодателю»; в этом смысле на обвиняемого несомненно повлияло подстрекательство со стороны известного рабочего агитатора Коутного, вступившего в конфликт с мастером, а тем самым косвенно — и с работодателем, ибо Коутный ставил смерть Антонина Липрцая в прямую зависимость от нехватки досок на лесах. Убеждение в том, что причина смерти Антонина Липрцая действительно заключена в подобном недосмотре, укрепилось в обвиняемом еще более, после того как во время посещения стройки комиссией мастер полностью признал факт недостаточного обеспечения лесов досками, возложив при этом всю ответственность на заказчика, или хозяина будущего дома, Индржиха Конопика. Осуждение этим лицам, чья причастность к делу рассматривается в настоящее время в апелляционном порядке, высказали все рабочие, занятые на возведении дома, что еще более утвердило обвиняемого в правомерности его фанатичного замысла.

То, что обвиняемый был способен пойти на преступление, со всей очевидностью вытекает из его характера. Кашпар Лен характеризовался всеми свидетелями и вообще всеми знающими его людьми как человек скрытный, неразговорчивый, озлобленный, вспыльчивый и чрезвычайно мстительный, способный затеять драку по малозначительному поводу или вовсе без оного. Агрессивность его натуры проявилась на стройке в первый же день, когда он грубо обошелся с поденщиком.

Далее следовало описание подробностей «сей грубости», несомненно, бросающей на Лена тень. С той поры Леном завладела сильная, не поддающаяся объяснению ненависть к вышеупомянутому лицу, новая вспышка которой произошла второго ноября, когда обвиняемый, находясь наедине с «ненавистным ему человеком», воспользовался случаем и напал на него врасплох. По времени данное событие совпадает с периодом крайней возбужденности обвиняемого, что, однако, не может служить оправданием его поведения и не снимает ответственности. Заболевание же, установленное у обвиняемого после ареста и проявляющееся в рожистом воспалении (Erysipelas), а также перелом носовой кости, возникший в результате мер защиты его противника второго ноября, конечно, не могли лишить обвиняемого рассудка настолько, чтобы он полностью потерял власть над собой. Во всяком случае, уже двенадцатого ноября, когда Индржих Конопик был умерщвлен в результате падения кирпича с высоты четвертого этажа, обвиняемый находился в удовлетворительном состоянии и, согласно диагнозу медицинских экспертов, ни о каком приступе невменяемости не могло быть и речи.

Однако самым веским доказательством идентичности обвиняемого с убийцей послужили результаты местного расследования и в особенности тот факт, что Кашпар Лен был найден на лесах возле отверстия, замаскированного обломком доски и находящегося точно над тем местом, где в момент падения кирпича стоял ныне покойный Индржих Конопик.

Правда, обвинение, охотно прибегавшее к своему излюбленному словечку «следовательно», в этом пункте оказалось наиболее уязвимым. Дело в том, что обвиняемый Кашпар Лен был найден у вышеупомянутого отверстия в состоянии полного беспамятства, которое и полицейскими, и больничным врачом было сразу же квалифицировано как типичное следствие внезапного алкогольного отравления, называемое комой, состояние крайне тяжелое и грозящее летальным исходом не только по причине указанного отравления, но и в результате последовавшего за ним воспаления легких с дальнейшим рецидивом в форме туберкулезного инфильтрата верхушек легких.

Несмотря на оригинальный ход мысли обвинителя, основанный, главным образом, на физическом законе, гласящем, что ни один предмет не может прийти в движение без воздействия внешней силы, следовательно, и кирпич, орудие убийства, не мог сам по себе сдвинуться с места и упасть в отверстие (для чего нужно было еще снять маскировочную доску), ему не удалось со всей очевидностью доказать, что человек, пребывающий в состоянии, в коем находился обнаруженный непосредственно после инкриминируемого ему деяния Кашпар Лен, способен осуществить столь сложную цепь операций, коей является сдвигание крышки-доски, сбрасывание смертоносного кирпича и последующее задвигание доски. «Способен — не способен» — все крутилось вокруг этой дилеммы, в том числе, прежде всего, возможное признание Лена убийцей и подтверждение «злоумышления», какового закон требует при квалификации преднамеренного убийства, к чему и подводило обвинение.

Лишь один из двух медицинских экспертов согласился с категоричным выводом обвинителя, в то время как другой отрицал, что обвиняемый лишь после сложной череды произведенных операций мгновенно впал в глубокий обморок, схожий с паралитическим, в коем и был найден.

Итак, один эксперт давал показания в пользу прокурора, другой — в пользу защитника.

Прокурор равнодушно следил за их полемикой и цитированием авторитетов судебной казуистики, полагаясь на убедительность морального доказательства вины обвиняемого; тем более, что в этом его поддерживали обе стороны.

Ведь Лен в начале следствия симулировал сумасшествие и на любой вопрос следователя отвечал: пана Конопика убило либо солнце, либо вода.

— Солнечный луч хватил его по лбу, — заявил он во время первого допроса, произведенного в тюремной больнице, лишь только позволило его самочувствие.

Когда же следователь, истинный мастер своего дела, потребовал, чтобы «им» Лен больше такого не говорил, разъяснив, что от солнца можно погибнуть или в результате ожога, или от солнечного удара, о чем в ноябре не может быть и речи, не говоря уже о том, что солнечные лучи не разбивают черепов, Лен с трудом заставил себя пошевелить мозгами, глаза, поднятые к потолку, часто заморгали, кисть исхудалой руки судорожно сжала одеяло. Наконец синюшные губы зашевелились:

— Ну, тогда пана Конопика долбанула дождевая капля…

Немного погодя добавил:

— Здесь!

И точно указал пальцем, куда именно.

В ответ на правомерное замечание пана следователя, что и это невозможно хотя бы по причине незначительности ее веса, Лен сказал:

— Она ж была с кулак.

После этого следователь, конечно же, не сомневался, что подследственный водит его за нос, и счел необходимым сделать ему строгое предупреждение.

— Ну, тогда это был кофейный брикет фирмы Франка! — заявил Лен с упрямым недовольством тяжелобольных, желающих, чтобы их наконец оставили в покое.

Больше следователь не добился от него ни слова, но то обстоятельство, что Кашпар Лен, будучи уже ходячим, настаивал на сей бессмыслице на каждом допросе, навело обвинение на догадку о симуляции, столь замечательно подтвержденную схожими отзывами экспертов, пристально наблюдавших за поведением больного.

Обвинитель необычайно ловко использовал против Лена этот самый очевидный из всех косвенных доказательств факт:

— Совершенно ясно, я бы даже сказал, ясно как божий день, что раз подсудимый симулирует сумасшествие и свою полную непричастность к несчастью, у него на то имеются веские основания, точнее, корыстная причина, а именно — сознание своей вины. Заключение экспертизы, как вы убедитесь дальше, единодушно: подсудимый весьма слабо развит в интеллектуальном отношении, однако находится в полном душевном здравии и рассудок его ничем не замутнен. Со своей стороны, я бы назвал его логику весьма четкой, даже изощренной, и чем абсурднее показания подсудимого, тем они изощреннее!

Таков был главный козырь прокурора во время судебного разбирательства.

Председатель обратился к Лену:

— Вы слышали обвинение? Что вы можете сказать по этому поводу?

— Чист перед Богом и перед людьми! — ответил Лен, явно забыв, что он не на исповеди.

Председатель задал ему следующий вопрос:

— Может быть, вы расскажете все, как было?

Лен пробубнил что-то о кофейном брикете фирмы Франка.

Молодой обвинитель, видя в упорстве Лена доказательство его вины, которым он еще неоднократно намеревался воспользоваться, в запале продолжил:

— Разве не очевидно каждому, кто следил за выводами обвинительного акта, разве не очевидно, что… когда… Допустим, подсудимый все время пробыл в состоянии полного беспамятства и не знал, что произошло внизу… Тогда почему же, спрашивается, очнувшись, он не только не удивился, оказавшись в предварительном заключении, но и четко понял вопрос следователя и дал на него, на первый взгляд, бессмысленный, но, по его замыслу, логичный ответ?

Тут он чуть язык не прикусил, заметив, как с лиц присяжных вмиг сошло доброжелательное выражение, произведенное его первым выступлением, и понял, что впал в логику, абсолютно недопустимую на начальном этапе разбирательства, дав в руки присяжному поверенному отличный козырь.

Присяжный поверенный ex offo[16], старый опытный адвокат доктор Рыба не счел даже нужным подняться и лишь протестующе отмахнулся, вполголоса заявив, что считает утверждение неправомерным, ибо нельзя установить, когда именно осознал подсудимый, где он находится и по какой причине оказался в камере; вполне возможно, наконец, что он не знал об этом даже к началу первого допроса. Со своей стороны он, как защитник, считает необходимым опереться в данном случае на свидетельские показания тюремного врача и содержащихся в тюрьме заключенных, если обвинитель будет настаивать на своем. Сам же он намерен высказаться по этому поводу в заключение своей адвокатской речи. Однако уже сейчас решительно протестует против излишне запальчивых выступлении обвинения с целью оказания нажима на дальнейший ход дела.

Возникла короткая, резкая перебранка между двумя знатоками уголовного права, во время которой присяжному поверенному удалось привести обвинителя в растерянность утверждением, что, с одной стороны, обвинение основывается на установленном судебными экспертами полном душевном здравии подсудимого, а с другой — отказывает ему в способности оценить ситуацию, в которой он очутился, и, одновременно добиваясь от него этого, наделяет хитроумием, говоря о быстрых, изощренных ответах подсудимого, которые на самом деле совершенно абсурдны и свидетельствуют о его безумии, в чем он, защитник, нисколько не сомневается и не усомнится впредь, каков бы ни был конечный итог разбирательства.

На сей раз адвокат держал речь стоя. Выразив свое мнение обычным для него монотонным голосом (снискавшее ему славу пламенное красноречие он всегда оставлял для заключительного слова), он ребром руки рассек воздух по диагонали сверху вниз, словно бы разрубая речь противника, и, побагровев, выкрикнул:

— Dixi![17]

Этот жест адвоката никогда не оставался без внимания. Обычно после того, как седовласый доктор Рыба, получивший за свой импозантный вид прозвище «Рыба-кит», выкрикивал свое «Dixi!» и, сверкая крупным бриллиантом на мизинце, рассекал ладонью воздух, не только противник не решался спорить с ним дальше, но и само слушанье дела прерывалось, потому бывалый председатель и на этот раз был вынужден приложить немало труда, чтобы продолжить слушанье дела.

Софизмы защитника были выслушаны и приняты скамьей присяжных за основополагающие, что обвинитель сразу понял по единообразному выражению лиц, если, конечно, они не спали…

Между тем Лен вел себя так, будто дело его совершенно не касалось. Он пребывал в полном равнодушии, пропуская вопросы председателя мимо ушей. Полицейскому, сидевшему подле него, всякий раз приходилось подталкивать его локтем, чтобы он встал, а потом еще и дергать за край арестантского халата, чтобы сел.

Несчастного уже облачили в серую хламиду осужденных, хотя юридического основания на то не было: однако собственная одежда арестанта, в которой его доставили в тюрьму, имела слишком плачевный вид, недостойный того, чтобы предстать в ней перед уважаемым судом присяжных.

Когда после показаний первого свидетеля Лену дали слово, он лишь пожал плечами. Сперва председатель воспринял это как ответ, но когда подсудимый и во второй, и в третий раз предупредил его вопросы тем же быстрым и безразличным пожатием угловатых плеч, судья не стерпел и громко потребовал от Лена отвечать на вопросы.

— Ничего похожего на правду! — каждый раз хрипел Лен, с трудом исторгая слова из гортани.

Еще больше вознегодовал председатель, когда Лен после показаний очередного свидетеля вообще не стал дожидаться вопроса и, прежде чем судья открыл рот, хрипло повторил:

— Ничего похожего на правду!

В сердцах председатель стукнул карандашом по лежавшему перед ним акту, и, обладай уничтожающий взгляд судьи юридической силой, приговор Лену был бы вынесен без промедления.

Глаза прокурора и председателя встретились; они поняли друг друга: «Да-да, явная симуляция!»

Правда, пока общее мнение было им в тягость, так как непонятно было, что думают остальные. Оба были убеждены, что и доктор Рыба-кит разделяет его, но голова защитника, упорно склоненная над бумагами и словно усыпанная серебристыми хлопьями снега, не давала этому никакого подтверждения. Не сомневался председатель и в том, что схожее мнение имеют оба присяжных с правом голоса.

Многое зависело от настроения, царившего на скамье присяжных заседателей.

Когда после первого возгласа подсудимого присяжные замерли, словно в немой сцене, и кто-то из двенадцати глухо покашлял, явно в знак протеста, прокурор понял, что они до сих пор не прониклись логикой обвинения.

Председательствующий, судья, известный своим неподкупным беспристрастием, разумеется, не вправе был даже мизинцем левой руки указать, в какую сторону он хотел бы склонить чашу весов правосудия. Молодой же обвинитель, товарищ прокурора, обязанный быть откровенно заинтересованным в вынесении приговора, явно нервничал.

Он весь извелся, видя, что столь очевидная вещь, как косвенное доказательство виновности подсудимого, до сих пор кем-то не понята, и кто-то еще может сомневаться в том, что Индржих Конопик умер насильственной смертью, от руки убийцы, и убийца этот не кто иной, как подсудимый Кашпар Лен.

Каждому свидетелю, дающему показания, он задавал целенаправленные вопросы, желая хоть чуточку склонить чашу весов в свою сторону, однако доктор Рыба с завидным спокойствием встречными вопросами снимал с весов то, что подкидывал на них обвинитель, или же двумя-тремя словами нейтрализовал впечатление, произведенное на присяжных каким-нибудь очередным хитрым замечанием прокурора. На лице молодого обвинителя была написана нескрываемая досада, почти непозволительная перед лицом цвета юриспруденции, поспешившего явиться на любопытное дело.

Длинный ряд стульев, отведенных для опрошенных свидетелей, был почти полон, но ничто не изменилось в головах тех, кто призван был решить вопрос о виновности подсудимого. Неопределенность витала в воздухе, и по лицам присяжных было видно, что предъявленное подсудимому обвинение они по-прежнему считают голословным и ни один из пунктов, вынесенных на слушание, не принят ими до сих пор как доказательство вины.

Оба ряда присяжных, столь не похожих друг на друга по внешнему виду, возрасту, темпераменту, объединяла равнодушная расслабленность; да и публика подустала, не находя в происходящем ничего захватывающего. Лбы присяжных были наморщены, но ни на одном прокурор не видел характерно насупленных бровей, выдающих понимание и сосредоточенность.

Свидетельские показания были скучны и однообразны. Задаваемые вопросы касались характера подсудимого, его отношений с погибшим Липрцаем, злополучного пристрастия Лена к спиртному, особенно после смерти старика. Свидетелей настойчиво выспрашивали, насколько подсудимый прислушивался к речам, направленным против представителей имущих классов вообще и Индржиха Конопика в частности.

В пятый, восьмой, десятый раз выслушивали присяжные одни и те же истории, начиная днем, когда на стройке появился «добрый малый» — молодой демобилизованный солдат, долговязый Кашпар Лен, и до того момента, когда пан Конопик в последний раз пришел взглянуть на свою будущую лавку, а Лен был обнаружен на лесах в беспамятстве.

— Антонин Трглый! — громко вызвал распорядитель.

— Минуточку… Прошу прощения, — вмешался председатель. — Сегодня утром было доложено, что тридцатишестилетний поденщик Антонин Трглый не может явиться в суд по той печальной причине, что его уже нет в живых. Сегодняшней ночью он задохнулся у жаровни на стройке номер 6004, то есть в доме убитого Индржиха Конопика. Во время ночного дежурства он, очевидно, зашел погреться в сушильню, обогреваемую коксом, по неосмотрительности уснул там и за свое легкомыслие поплатился жизнью…

Помолчав, председатель продолжил:

— В интересах нашего дела до́лжно сожалеть об этом несчастном случае тем более, что… что‑о‑о… погибший поденщик, наряду со свидетельницей Руженой Кабоурковой, был человеком, непосредственно видевшим подсудимого сразу же после инкриминируемого ему деяния… Показания умершего будут зачитаны позже, а сейчас мы выслушаем Ружену Кабоуркову.

При этих словах председатель вопрошающе покосился на прокурора, молча кивнувшего в знак согласия.

Шум, с которым публика восприняла известие о внезапной кончине рыжего поденщика, перешел в оживленный гомон, как только прозвучало имя свидетельницы, которая, по сообщениям утренних газет, являлась любовницей подсудимого.

— Ружена Кабоуркова! — вызвал распорядитель, стоящий в дверях лицом к свидетелям. И прежде, чем свидетельница предстала перед судом, из коридора донесся скрип ее башмаков…

ГЛАВА 2

Маржка Криштофова употребила все свое старание, чтобы попасть на слушание дела Лена. Она прочла о нем в журнальчике, валявшемся в их заведении, в рубрике «Из зала суда. Дела присяжных на неделю». Три месяца назад в том же журнальчике ей бросился в глаза жуткий заголовок:

«УБИТ НА СТРОИТЕЛЬСТВЕ СОБСТВЕННОГО ДОМА.

НЕСЧАСТНЫЙ СЛУЧАЙ ИЛИ ПРЕСТУПЛЕНИЕ?»

Маржке было яснее ясного, что на суд ее никто не отпустит, но она твердо знала, что должна быть там во что бы то ни стало, даже ценой собственной жизни. За Маржкой присматривали не так строго, как за остальными «барышнями», поскольку она слыла «чистой флегмой». На ней не висели долги, как на других, ведь это было всего лишь второе место ее работы; кроме того, свои обязанности она «принимала как должное», никогда не рыдала, не билась головой о стенку, в отличие, скажем, от Малышки — новенькой, совсем юной девчонки, которую днем запирали в комнате хозяйки, а на ночь насильно спаивали. Однако сбежать в ядовито-желтом, куцем платьице в обтяжку было неприлично, а выходные наряды висели под замком.

Но Маржка всех обхитрила.

Вечером, когда «барышни» шли по коридору на ужин, она одним цепким движением коснулась тяжелого шерстяного платка, перекинутого через спинку стула, на котором обычно восседала по ночам привратница, рослая, сильная старуха, «домашний полицай». В руке у Маржки оказалась большая английская булавка — вещь для побега, безусловно, необходимая.

Другой столь же нужный атрибут побега Маржка давно припрятала в укромном местечке. Это была хорошенькая маленькая шляпка, принадлежавшая Малышке. Маржка присвоила ее под шумок, когда владелице было не до шляпки, не говоря уже об остальных.

Случилось это в день появления Малышки в притоне, в тот самый момент, когда девочка вдруг поняла, где она: достаточно было разок взглянуть на Маржкин наряд. Глаза ее широко раскрылись, из груди вырвался крик «Um Gottes willen!»[18], и она, едва поднявшись по лестнице, отпрянула назад.

Хозяин вмиг настиг Малышку, одной рукой сорвал с ее головы шляпку, другой заткнул рот, из которого готов был исторгнуться пронзительный вопль, и Малышка лишь заскулила под его ладонью. Шляпка мешала хозяину, и он швырнул ее в открытую дверь на Маржкин диван.

Маржка спрятала голову под одеяло, чтобы не слышать оглушительного визга новенькой, которую хозяин хлестал кнутом за то, что она в кровь исцарапала и покусала его. Когда все стихло, Маржка высунула голову из-под одеяла, увидела черную шляпку с клоком выдранных Малышкиных волос, и ее осенило. Она подбежала к узенькому оконцу, за которым висела пустая птичья клетка — кто знает, как долго болталась она там, над крошечным, с пятачок, двориком, а может, о ней и вообще никто не знал, кроме Маржки.

Кокетливая полудетская шляпка Малышки, аккуратно сложенная, пролежала на клетке недели три, и никому даже в голову не пришло ее разыскивать.

В тот день, когда Маржка собиралась сбежать, чтобы попасть на завтрашнее заседание суда, она с самого утра носила ее при себе, спрятав на груди; кроме того, — кто бы мог подумать! — на талии она плотным руликом свернула старенькую юбку из тонкой шерсти, которую хозяйка милостиво оставила ей, хотя и следила строго, чтобы ни у одной из «барышень» не осталось ничего, в чем можно было бы ночью отойти от заведения хотя бы на десять шагов.

Итак, шляпка да булавка с платка привратницы — и Маржка была почти готова к побегу. Дело было за малым — не хватало одной вещицы, без которой она вместо свободы сразу бы угодила под хозяйский кнут, а уж его-то «барышни» боялись пуще подзатыльников.

Настала пора решительных действий.

Ночью между девицами началась привычная перебранка — кому выходить в последнюю, самую тяжелую получасовую ночную смену: с двух часов стоять у дверей, заманивая клиентов. Участь эта по обыкновению выпала Маржке, уступавшей подружкам своими прелестями и кое-какими другими достоинствами. В заведении ей дали звучное имя Эллинка, но между собой запросто звали Кадушкой. В ту ночь хозяйка за строптивость наградила ее не только бранью, не преминув обозвать Кадушкой, но и звонкой оплеухой.

Маржке только того и надо было. Ради пощечины она, собственно, и заартачилась, зато теперь была уверена, что никто не помешает ей осуществить замысел.

Она отправилась на «рабочее место» между входными дверями, ведущими на улицу, и внутренними стеклянными. Их разделяло несколько ступенек и площадка, где стояло кресло злющей привратницы, которую девицы между собой звали Мегерой, а в присутствии хозяйки — Барышней Кларой.

— На работу пора, а она приклеилась задом к стулу и точит лясы, аж отсюда слышно, — примерно так комментировала Мегера все происходящее в заведении.

И горе было той, которая дерзнула бы ответить старухе, ибо она тут же разражалась шквалом непотребных, гнусных ругательств, каждое из которых даже на бывалых барышень действовало словно их ножом резали.

Эти омерзительные слова по причине своей беспощадной меткости стойко бытуют в подобной среде, передаваясь из поколения в поколение. Но произносить их вслух позволяла себе только Мегера, много лет назад пришедшая сюда такой же юной, как Маржка, и теперь отводившая душу на молодых, полных сил товарках, оскорблять которых ей доставляло особое удовольствие.

В тот день Барышня Клара была чрезмерно зла.

Тщетные поиски пропавшей булавки вывели ее из себя. Маржка рассчитывала лишь на то, что в поздний час старуху, погрузившуюся в воспоминания об удовольствиях, когда-то выпадавших и на ее долю, непременно сморит сон.

Если Барышня Клара не задремлет до четверти третьего, пиши пропало — Маржке не удастся заполучить крайне необходимую вещицу, без которой ни днем, ни ночью ей и шагу не сделать по улицам Праги, и побег ее будет бессмысленным…

Маржка стояла, вперившись в руки привратницы, сжимавшие надетый на голову платок под самым подбородком, там, где обычно красовалась огромная английская булавка. Злобные глаза Мегеры так и сверкали, а глотка сипло изрыгала проклятья.

Время неслось стремительно; Маржка готова была лететь вслед за ним и в приоткрытую дверь даже видела, куда именно — прямо, потом направо, в сторону Летной — там ее ждало спасение…

Было холодно, но Маржку, одетую довольно легко, обдавало жаром. От досады слезы наворачивались на глаза, и она собрала все свои силы, чтобы не взвыть от тоски и отчаяния.

Уж так желчно ругалась Барышня Клара, что Маржке казалось — стены вторят ее змеиному шипу…

Маржка высунулась на улицу, присмотрев в сумерках, за какой угол лучше свернуть к центру города, к мосту, ведущему на другой берег.

Воображение, правда, отказало ей в подробностях доставки Лена в тюрьму, где он сейчас сидел, страдая от бессонницы и с тоской размышляя о загубленной из-за Маржки жизни, однако оно помогло ей перенестись к нему, броситься бедняге на шею и зарыдать у него на груди.

Немая горечь отчаяния пронзила ее в самое сердце, голова бешено заработала, мысли так и теснились — вдруг на нее нашло озарение.

Теперь она знала, что делать.

Маржка притворилась, что учуяла на пороге гостя, приоткрыла дверь пошире и, высунувшись, проговорила обычное приветствие. Сцена была сыграна мастерски — Барышня Клара тотчас умолкла, вытянув шею и сделавшись похожей на черепаху: маленькая уродливая головка торчала из платка, как из панциря.

Маржка, не теряя ни секунды, с кулаками обрушилась на привратницу, сорвала с головы платок и изо всех сил столкнула ее со стула; Барышня Клара покатилась по ступенькам лестницы, стуча локтями и коленями.

А Маржка тем временем уже бежала по улице.

Она летела словно ветер, закутавшись в мегерин платок, и теперь никто не углядел бы и краешка ее ядовито-желтого платья.

Она успела свернуть за второй угол, когда услышала вопль Барышни Клары, которой, видимо, удалось подняться на ноги, хотя с возрастом они все чаще отказывали ей. Эхо безлюдных улиц вторило ее сиплому вою.

Маржка припустила пуще прежнего, неслышно отталкиваясь от земли носками мягких туфелек — мышь не смогла бы бежать тише.

Вдруг воздух прорезал долгий свист, повторившийся еще раз. Сомнений не было — это хозяин!

Именно так он вызывал патрульных, когда в заведении случалось нечто из ряда вон выходящее. Он и сам служил в полиции, и горе было патрульным, замешкайся они хоть на минуту… Хозяйка хвасталась, что такие свистки есть только у ее мужа да еще у нескольких важных особ.

Ноги у Маржки чуть было не подкосились, но мысль о хозяйском кнуте вернула ей силы. Ах, лучше уж головой в реку, чем к нему в лапы! Если на какую-либо из «барышень» поступала жалоба, то все, едва завидев хозяина, с визгом кидались наверх, в свои комнатки, и лишь несчастная жертва, извиваясь у его ног, ради всего святого умоляла сжалиться над ней.

Но все знали, что истязание доставляет ему непомерное наслаждение.

Маржку словно подхлестнуло что-то, и она понеслась как сумасшедшая. Когда она выбежала с последней улицы на шоссе под Летной, свист, до сих пор преследовавший ее по пятам, раздался где-то впереди, со стороны Карлина. Маржка успокоилась, сообразив, что из ночной тишины, с той стороны реки донесся до нее негромкий, убаюкивающий паровозный гудок…

Она облегченно вздохнула и… как сквозь землю провалилась!

Дело в том, что еще со времен озорного детства, когда ей и ее сверстникам принадлежала вся Малая Страна, Маржка знала о находящемся возле шоссе выходе туннеля сточных вод. Наверху туннель закрывался решеткой, а нижним концом уходил куда-то в чахлый ольшаник. Маржка шмыгнула в кусты так же ловко, как в детстве, когда воображала себя Альцеской, возлюбленной отважного пирата Вальдштейна, с дружиной которого они собирались в этой подземной пещере. Они были в ту пору настоящей разбойничьей шайкой, жившей добычей из корзин, выставленных возле лавок малостранских торговцев. Их разбойничьи налеты совершались до тех пор, пока полицейские однажды не нагрянули на дымок разведенного в «пещере» костра, на котором Маржка жарила на всю компанию пойманную в реке рыбу. Пришлось ей испытать на себе всю тяжесть отцовской руки. С тех пор и шести лет не минуло…

Сейчас Маржке было не до воспоминаний детства, которые вовсе не казались ей преступными, ибо другого детства она не знала.

Маржка не ощущала ничего, кроме животного страха перед поимкой, ужаса перед неведомым — что-то будет?..

Прошло много времени, прежде чем она собралась с духом и стала приводить себя в порядок. Дно старого туннеля пересохло, и при первом же движении ее руки камешки с грохотом посыпались вниз.

И все же Маржке удалось выпростать из-под пояса черную юбку и расправить ее поверх желтой юбчонки; потом она вынула из-за пазухи Малышкину шляпку и надежно укрепила ее на взбитых волосах. Английской булавкой, отколотой от сорочки, застегнула под самым подбородком платок Барышни Клары.

Все было готово.

Впрочем, не все!

В кармане лежали четки, маленькие, стертые, щербатые, доставшиеся ей в наследство от умирающей матери. Маржка пообещала ей, что никогда не расстанется с ними и каждый вечер будет отсчитывать по ним молитвы.

Даже если вечер наступал для нее в три часа утра, она не забывала о своем обещании, тем более, что уцелела лишь половина «зерен».

Скорчившись в туннеле, Маржка молилась, перебирая четки, и тихонько плакала от страха: ей то и дело казалось, что тут кто-то есть. Порой становилось так жутко, что она, не выдержав, протягивала вперед руку, ощупывая темноту — ей мерещилось, что рядом маячит незнакомое лицо…

Но выйти из убежища было еще страшнее. Мысли ее зашли в тупик. Как быть дальше? Как попасть на ту сторону реки? Ведь хозяин наверняка уже предупредил полицейских, охраняющих мост. Как она не подумала об этом раньше!

Возвращаться же по Малой Стране к Каменному мосту она не согласилась бы ни за что на свете — уж там-то хозяин самолично поджидает ее!

Маржка плакала и молилась. Она уж и со счету сбилась, сколько раз поцеловала крестик на четках, сколько молитв по ним отсчитала.

Где-то время бежало как вода в стремнине, но рядом с Маржкой оно явно топталось на месте — она не имела ни малейшего понятия, в часах ли, в минутах ли измеряется срок ее пребывания в темном туннеле. Ей казалось, что она сидит тут бесконечно давно. И вдруг ее напугало другое — а что, если снаружи уже совсем рассвело и кто-нибудь приметит, как она вылезает из туннеля?

Земля задрожала от грохота, шум быстро нарастал, сводчатый потолок туннеля загудел, и, когда Маржке показалось, что он вот-вот рухнет, она сообразила, что гул исходит откуда-то сверху, с дороги.

Когда над головой снова прогрохотало и дважды раздалось слабое звяканье, Маржка поняла, в чем ее спасение!

Она напряглась до боли в висках, чтобы не пропустить приближение нового «землетрясения», и, когда почувствовала нарастающий гул, приготовилась к выходу из убежища.

Наверху загрохотало — и Маржка спрыгнула в ольшаник.

Надо сказать, вовремя. Следом за ней туда же выскочил шустрый парень с перекинутым через плечо пакетом из черной бумаги, в какую заворачивают сахар.

— Вот те на! Эх, кабы раньше знать, какая красотка ночевала рядом! А я-то, осёл, сидел как смиренник!

И он попытался обнять Маржку.

Возможно, ему и удалось бы увлечь ее обратно в туннель, если бы из густых сумерек не показался трамвай. Он сбавил ход, металлическая решетка звякнула, и с подножки соскочил здоровенный машинист в синей форме. Одним ударом он отправил охальника в канаву…

Трамвай еще только подъезжал к пустынной остановке, а Маржка уже сидела на передней его площадке. Останавливаться машинист не стал, по привычке дернул звонок, и трамвай понесся вперед.

— Странно как-то мы сегодня первого пассажира подобрали, — засмеялся кондуктор. — Гляжу я на тебя, Йозеф, просто диву даюсь…

— Ничего, поработаешь с мое на этом маршруте, перестанешь удивляться! — ответил ему машинист. — По доброй воле на него никого не переводят.

Кондуктор, переброшенный сюда с одной из самых безлюдных линий, пропустил намек машиниста мимо ушей и, заметив, как судорожно сжимает Маржка в руке четки и платок, весьма вежливо обратился к ней:

— С предрождественской заутрени, милая барышня, или на литургию?

Напуганной до смерти Маржке вовсе не надо было притворяться.

Стараясь унять мелкую невольную дрожь, она бойко возразила:

— Во время поста таких богослужений не бывает!

Этот ответ помог ей войти в роль.

— В таком случае, куда же мы едем? Билет полный или докуда?

Маржку словно ножом кольнуло — она и думать забыла, что за проезд надо платить. Деньги-то у нее были, оставалось достать их так, чтобы никто не заметил, где она их прячет.

Отвернувшись к стенке, Маржка сунула руку под юбку и попыталась выудить из чулка кошелечек, съехавший почти до щиколотки. Кондуктор, усмехаясь, следил за ней, и Маржка, стараясь отвлечь его внимание, затараторила:

— Я еду в Карлин, в костел святой Людмилы. Она моя покровительница. Сегодня у меня день рождения, и священник на исповеди наказал мне пойти туда причаститься. Правда, велел идти пешком…

Слова эти вырвались у Маржки сами собой, она даже не придумала эту историю, вспомнив, что такое наставление однажды получила ее подруга.

— А вы, барышня, видать, не городская, — проговорил кондуктор. — Во-он ведь куда денежки-то запрятали!

— …Но честно сказать, я не знаю, где находится этот костел, — продолжала врать Маржка.

— До Карлина билет по полной стоимости, сделаете пересадку, — пояснял кондуктор, давая ей сдачу с кроны, составлявшей все ее состояние. — Я гляжу, к пудре вы в Праге уже привыкли… — пошутил он, легонько проведя пальцем по обеим ее щекам.

— Оставь ее в покое, она только что с исповеди! — не оборачиваясь, заметил машинист.

— Ей не мешало бы еще разок исповедаться, — съязвил кондуктор, поспешив на свое место — трамвай подъезжал к остановке.

Когда машина снова тронулась, водитель, спаситель Маржки, бросил ей через плечо:

— А вы еще собирались идти пешком!

Ответа не последовало, но, хотя он на него и не рассчитывал, все же оглянулся.

Маржка спала, уронив голову набок.

Когда ей пора уже было делать пересадку, машинист разбудил ее. Испуганная Маржка спросонья вскочила, но тотчас же постаралась взять себя в руки.

Пересев на другой трамвай, она доехала до Карлина, но на ее вопрос, где тут костел святой Людмилы, над ней только посмеялись и отправили на Винограды.

Последней ее ясной мыслью было то, что, заговаривая кондуктора с машинистом, она ляпнула про костел святой Людмилы явную глупость, и теперь старалась понять: а может, они умышленно не подали виду, что раскусили ее?..

Мысль эта сбила Маржку с толку, голова у нее пошла кругом, и тяжелая сонливость уже не отпускала ее. Она сопротивлялась ей, убеждая себя в том, что задуманное она должна выполнить во что бы то ни стало.

Полусонная, она снова села в трамвай и, повинуясь логике собственного вранья, поехала в обратную сторону на Винограды. Инстинкт подсказывал ей, что в трамвае она недосягаема для сыщиков, которые, как ей казалось, преследовали ее целым отрядом.

В действительности же никому не было до нее дела. Ни один пассажир не обратил внимания на жалко одетую девушку, ревностно скрывающую свою коренастую фигуру под тяжелым платком и нацепившую крошечную смешную шляпку на дорогую пышную прическу с выбеленными по моде прядями волос.

Маржке казалось, с момента ее побега прошло не менее месяца. Она следила, чтобы никто не заметил глубокого выреза под платком и голубых ажурных чулок, бывших, по ее мнению, слишком откровенными знаками отличия ее профессии. А уж пуще всего она стыдилась матерчатых вышитых туфелек, в которых принято ходить разве что по их заведению…

Изо всех сил она боролась со сном, пытаясь вспомнить, какая такая светлая мысль озарила ее сегодня ночью, открыв ей глаза на что-то очень важное, главное в ее жизни? У нее тогда в суете не хватило ума постигнуть ее, и она оставила ее до лучших времен и более подходящей обстановки.

Но тщетно — Маржка была слишком издергана, обессилена, измождена.

Она сидела в виноградском костеле и широко открытыми глазами смотрела, как на алтаре подпрыгивают огоньки свечей. Искорки слились в язычки, и вдруг все шесть свечек разом подмигнули нашей грешнице, сидевшей на последней скамье.

Загудел орган, стены храма расступились, протянули к ней свои ладони, Маржкина голова опустилась на них, и сквозь пальцы полились ее горючие слезы.

Вдруг желанная мысль пришла сама собой, разлившись в душе щемящей теплотой…

…Когда сегодня в два часа ночи Маржка стояла у дверей своей тюрьмы и, отчаявшись вырваться на свободу, представляла себе, как однажды бросится Лену на шею, она вдруг ощутила умиротворение и прилив сил: «Я — девица легкого поведения. Он — арестант. Значит, мы ровня!..»

Почувствовав непередаваемое блаженство от этой мысли, Маржка решила вернуться к ней в более спокойный момент.

От страхов, которых она натерпелась в темном туннеле, все приятные мысли из головы улетучились. Теперь же, в костеле, из облака, сотканного торжественными звуками органа, явилась белоснежная рука и подала ей ключик к разгадке тайны ее жизни. Маржке казалось, что все это происходит на самом деле.

Эта «падшая» девушка даже в мыслях не употребляла вульгарных слов, привычных для ее профессии, пользуясь снисходительными словечками, принятыми между «барышнями»; так и Лена у нее язык не поворачивался назвать убийцей; однако во все возвышенные слова она вкладывала несколько иной смысл, нежели какая-нибудь благопристойная девушка или матрона, вознесшаяся на недосягаемую высоту над болотом Маржкиной жизни.

На душе у Маржки было не менее печально и торжественно, чем у героини классической трагедии в момент, когда ее возлюбленный, проявляя трогательное мужество, доказывает, что достоин ее любви, и тем самым скрепляет союз двух любящих благородных сердец для жизни земной и загробной…

Поэтому-то Маржка ничуть не стыдилась ни своего положения падшей женщины, ни того, что Лен угодил из-за нее в тюрьму; плечи ее содрогались от слез умиления и радости, рожденной звучащими в ее душе гордыми словами:

«Мы достойны друг друга!»

Где-то над ее головой, заполняя храм, звучала молитва, голос пел, а Маржка плакала навзрыд, судорожно прикрывая рот платочком с четками, чтобы не завопить именно сейчас, когда она вдруг почувствовала в своих руках силу, с которой обняла бы Лена, будь он рядом.

Неожиданно Маржка разрыдалась так громко, что голос, певший молитву в пустынном храме, умолк. Инстинкт скитальца, обреченного судьбой на вечное изгнание, подсказал ей, что набожная певица, сидевшая где-то впереди, обернулась…

…Литургия давно закончилась. Кто-то вдруг похлопал Маржку по спине. Очнувшись после глубокого сна, она вскочила с лавки. В глаза ударил солнечный свет, льющийся из церковных врат. Маржка вышла из храма, сбежала по лестнице вниз и попыталась успокоиться. Тот же инстинкт подсказывал ей, что следует вести себя как можно непринужденнее. Остановив ученика пекаря с коробом, она купила две булочки. Мимо шел полицейский, не обращая на Маржку никакого внимания. Но она была убеждена, что именно намеренной покупкой булочек отвела от себя подозрения.

— Дай-ка еще одну, чертенок! — беззаботно, как веселая служанка, крикнула она разносчику и, покосившись на полицейского, откусила большой кусок.

— Тебе сколько раз говорить, чтоб ты мне на глаза не попадался! — напустился полицейский на мальчишку. — А ежели мастер твой чего не досчитается?..

Что сказал он еще, Маржка уже не слышала. Она поспешила к подходившему трамваю и вскочила в свое надежное убежище. Уже стоя на площадке, заметила, что полицейский посмотрел ей вслед, и взгляд его, насколько было видно издалека, показался ей озадаченным, а поворот головы под каской с большими перьями — настороженным.

Сердце у нее екнуло, но тут звякнул колокольчик, и трамвай тронулся к Карловой площади, куда и держала путь Маржка.

Привратник долго не хотел пускать ее наверх, в зал суда.

— Двоюродного брата судят! — взмолилась Маржка, брякнув первое, что пришло на ум, и слова ее возымели действие.

— Вообще-то приказано глупых девчонок не пускать, но брат есть брат… — нехотя согласился привратник, не сводя глаз с больших желтых цветов, вышитых на Маржкиных туфельках. Можно подумать, именно они убедили его в том, что она сказала ему сущую правду…

ГЛАВА 3

Маржка успела в зал суда почти к началу заседания — зачитывали обвинительный акт. Еще идя по коридору, она, затаив дыхание, прислушивалась: не слышен ли голос Лена, отстаивающего свою невиновность, молящего о помиловании? В зал входила съежившись, ожидая вещей невиданных и неслыханных.

Ничего такого здесь не было.

Правда, залитый солнцем зал был битком набит — и партер, и боковые ряды, и места на возвышении. Публика сидела довольно спокойно; для костела она была слишком светской, для учебного заведения — слишком старой, для театра — слишком сдержанной…

Впрочем, больше всего это все-таки походило на спектакль. Три судьи сидели лицом к залу, облаченные в мантии, как у священников; казалось, каждый из них старается выглядеть скучнее своих соседей. Испуганная Маржка подумала, что чем строже их вид, тем, наверное, большее удовольствие получают зрители, а это волнует судей не в последнюю очередь.

Молодой мужчина болезненного вида зачитывал акт; сидевшие на возвышении, глядя в свои бумаги, следили за излагаемым, переворачивая лист за листом одновременно с обвинителем.

Ничто не могло заглушить безмерный, тоскливый страх Маржки, хотя она изо всех сил пыталась войти в суть дела, с облегчением заметив, что Лена в зале нет…

Да как же это, господи, ведь он должен тут быть!

Маржка услышала кашель — этот голос она узнала бы из тысячи других. Неужели это Лен стоит к ней спиной — узкая, вытянутая, наголо бритая голова, оттопыренные уши, словно вырезанные из белой бумаги, шея, состоящая из двух жил с желобком посредине, широкие, угловатые, будто деревянные, плечи?..

Он стоял перед судьями спиной к Маржке, возвышаясь между двумя солдатами; лопатки выпирали из-под халата. Лен снова закашлялся, развеяв последние ее сомнения.

Странно было видеть его здесь; ведь только что она мечтала о нем под звуки органа, она беззаветно, чисто по-женски преданная ему и содрогавшаяся при одной лишь мысли о том, что связывает ее с Леном.

Чувство жалости к нему исчезло, преданность сменилась печалью, и гордость вдруг захлестнула Маржку: только теперь она поняла, почему в газетных репортажах Лена называли то «героем печальной драмы», то «главным героем завтрашнего процесса». Он стоял на возвышении и был в центре внимания тех, кто собрался здесь исключительно ради него. Все они сидели невеселые, озабоченные. Иногда зал вставал, и это, так же как горящие свечи, напоминало Маржке чтение Евангелия в костеле.

После оглашения обвинительного акта слово дали Лену. Лен отвечал скупо, явно ничего не боясь и не придавая происходящему ровно никакого значения.

Из обвинительного акта Маржка не поняла ничего. То, что Лена обвиняют в преднамеренном убийстве, не было для нее новостью, но, как она успела заметить, никто не посмел сказать ему это в глаза. Выясняли все больше, был он пьян или нет.

Если последнее обстоятельство было важнее убийства, то, наверное, дела складывались неплохо. Маржка поняла это из реплик знатоков, облокотившихся рядом с нею на барьер. Сама она прямо-таки висела на нем, закутавшись в платок Барышни Клары, и все никак не могла дожевать кусок булки, оказавшийся у нее во рту из страха перед полицейским.

Ее бедно одетый, но с достоинством ведущий себя сосед сказал:

— Убил, не убил — раз сам не признался, оправдают, пожалуй.

Страх у Маржки как рукой сняло. Она наглядеться не могла на своего Лена, все в нем казалось ей удивительным: и его глухой голос — в ее представлении таким обладали только настоящие мужчины, знавшие толк в жизни, бесстрашные, внушающие почтение рыцари, — и его выступающие скулы, и впалые виски — все это придавало ему вид истинного «героя печальной драмы».

На Маржку нашел сладкий, пьянящий дурман, как после дрянной, но все же соблазнительной выпивки. Она вдруг поняла, что сделанное ею ночью открытие — «мы достойны друг друга» — имеет еще один смысл. Если Лен герой, то она, Маржка, — героиня!

С каким удивлением вытаращились бы на нее присутствующие, и без того напряженно следящие за процессом, узнав, что среди них стоит виновница, «отверженная обществом, чудесная девушка, из-за которой поставлена на карту жизнь молодого, симпатичного рабочего»!

У Маржки голова пошла кругом от предчувствия славы. Ее одолело непреодолимое желание, хорошо знакомое людям, оказавшимся на дне жизни, — желание бросить в лицо вызов презирающим их, пренебрегающим ими и тем самым подняться над ними. Как хотела она встать сейчас рядом с Леном, «героем нынешнего процесса», чтобы на них смотрели как на соучастников!..

Вот было бы разговоров в притоне «блондинки-пятитонки», как называли завсегдатаи хозяйку заведения, из которого убежала Маржка! Кто бы мог подумать такое об Эллинке-Кадушке! Впрочем, переполох там, наверное, уже начался.

Конечно, Маржка понимала: все закончится успешно, если никто не узнает то, что знает только она и Лен. Возникни у кого-нибудь догадка — все пропало! А если Маржка сама каким-либо образом посодействует разоблачению преступника, страшно представить себе, какими проклятьями будут осыпать ее в темных углах города, где собираются отбросы общества, к которым принадлежали и Маржка, и Лен.

— Ничего похожего на правду! — в очередной раз повторил подсудимый в ответ на вопрос председателя.

— Только бы он больше ничего не говорил — тогда ни один волосок не упадет с его головы! — объяснял Маржкин сосед окружающим.

— Голову на отсечение — он угробил лавочника кирпичом! — возразил ему кто-то вполголоса.

— О-о, вполне возможно, то же самое утверждает прокурор… Но ведь доказать надо, вот в чем дело!

— Именно! А они ему это и на том свете не докажут! — вмешался в разговор третий.

Речи эти были бальзамом на Маржкину душу. Она повисла на локтях, давно не чувствуя под собой ног, и старалась не шевелиться. Спина тупо ныла, и каждое движение отдавалось резкой болью в затылке. Она уже и моргала-то еле-еле, веки будто приросли к глазам и никак не закрывались из-за жгучей боли. А если бы закрылись — Маржка бы тотчас уснула…

Силы были на исходе; наступали минуты, когда она теряла способность различать что-либо вокруг, а очнувшись, никак не могла понять, где она, и не кричала лишь потому, что тупо приказывала себе держаться как можно спокойнее, дабы не выдать себя и Лена.

Крайне ослабев по непонятным ей причинам, Маржка невероятно страдала от напряженной борьбы с непослушным телом; она старалась не распускаться, а кровь горячо ударяла ей в щеки, сбивая дыхание.

В ушах звонили колокола — все другие звуки сливались в монотонный шум, утомлявший слух. Маржка различала в нем только кашель Лена. И видела два огонька — для приведения к присяге очередной свидетельницы были зажжены новые свечи. В конце концов тело ее омертвело; облокотившись на барьер, она повисла, вытянувшись в струну, и, если бы ее попросили отойти в сторону, она бы просто не смогла отцепиться от него.

Из бесконечно долгого полуобморока ее вывел взрыв неудержимого хохота. Маржка пришла в себя ровно настолько, чтобы различить плавно кружащиеся перед ней предметы, которые постепенно приобрели устойчивое положение.

И, прежде чем она снова впала в полубессознательное состояние, рядом раздался голос всезнающего соседа, подробно комментировавшего процесс:

— Это та самая, любовница его! Может, услышим что-нибудь новенькое!

Испуг искоркой вспыхнул в Маржкиной голове, она насторожилась и, как всякий затравленный человек в момент крайней опасности, почувствовала прилив сил.

Маржка сразу догадалась, что сосед имел в виду не ее, а особу, представшую ныне перед судьями, и поняла, почему первый же ответ свидетельницы вызвал смех в зале.

Это была высокая, стройная, ярко одетая женщина; вертлявой походкой она вышла из комнаты, отведенной для свидетелей, покачивая бедрами, подошла прямо к судейскому столу и встала перед председателем, перенеся всю тяжесть тела на одну ногу, отчего бедро другой резко выдалось вбок.

— Целую ручки, милостивые паны! Вы уж меня извините, но мне вам сказать нечего, кроме того, что он, прошу прощения, ничего такого не делал!

Легонько хлопнув ладонью по столу, она отошла.

Зал покатился со смеху. Смеялись коронные судьи, за исключением председателя, которого положение обязывало сохранять непроницаемый вид; смеялся весь присутствующий юридический мир, за исключением доктора Рыбы, который вообще никогда себе этого не позволял; смеялись присяжные, и, наконец, дружно, безудержно хохотала публика.

Настроение поднялось, собрание несколько оживилось. Свидетельница недоуменно повернула голову в зал — присутствующие затихли. Возможно, их удивило выражение ее смуглого лица, перечеркнутого поперек черными, сросшимися бровями, но главное — всем хотелось поскорее услышать, что скажет председатель.

Судья же, опытный специалист по уголовным делам, заметив огромные серебряные серьги, выскользнувшие из-под ослепительно-белого шелкового платочка, съехавшего на затылок, тотчас смекнул, что перед ним самая настоящая цыганка. Спокойно, неторопливо он стал объяснять ей, что на суде разрешается говорить только с позволения председателя. Свидетельница перебила его:

— Так ведь это же не он сделал!

Тут председатель рассердился, строго наказал публике не смеяться и прикрикнул на свидетельницу, погрозив ей пальцем.

Однако публика не успокаивалась, и вконец раздосадованный судья после очередного взрыва хохота официально заявил, что прикажет очистить зал суда, ежели условие его хоть как-то будет нарушено.

А похохотать в самом деле было над чем.

Взять хотя бы то, что фамилия свидетельницы оказалась вовсе не Кабоуркова, а Даниэлова, по отцу-цыгану, и что она, имея шестерых детей, до сих пор не замужем.

Веселясь, публика проявила себя весьма остроумным и тонким наблюдателем. По смущению, с которым свидетельница подтвердила эти факты своей биографии, по ее взгляду, украдкой брошенному в сторону подсудимого, даже непосвященные поняли, как она опасается, что ее прошлое не безразлично для подсудимого.

Смуглое лицо свидетельницы потемнело еще больше — возможно, румянец залил ее щеки — так ведь и момент был щекотливый, особенно когда она в свое оправдание и на потеху сидящим в зале знатокам психологии пыталась объяснить необычайную щедрость своего чрева тем, что у нее «трижды рождались двойняшки».

Несомненно, тем самым она хотела подчеркнуть, что грехи ее не исчисляются количеством отпрысков. Зал грохнул так, что председатель, видя полную обоснованность такой реакции, не счел ее святотатством и промолчал.

Ведь даже прокурор, эта воплощенная строгость карающего закона, не утерпел и усмехнулся.

Правда, на самом деле причиной тому послужило иное обстоятельство: даровитый представитель оскорбленного правосудия, взглянув на Лена, заметил то, на что наверняка не обратил бы внимания никто другой. Подсудимый использовал каждую паузу между вопросами и ответами, чтобы громко, демонстративно покашлять. Во всяком случае, прокурор видел в этом убедительное доказательство того, что он весьма ловкий симулянт…

И что же? После признания о двойняшках, когда все потонуло в шуме и хохоте, подсудимый продолжал кашлять глубоко, надсадно. Прокурор заключил, что это, видимо, очередной изощренный ход симулянта, надрывающегося «напрасно», ибо в таком гаме подсудимому трудно рассчитывать на внимание к себе, к своей тяжелой болезни, в которую прокурор, несмотря на заверения экспертов, по-прежнему не верил.

Вдруг в голове его мелькнула оригинальная догадка, и, с дозволения председателя, он не преминул ее высказать:

— Свидетель Кабоуркова, вы сообщили нам, что не замужем и имеете шестерых детей. Все ли они… Сколько… Я хотел спросить, они что, все от одного отца?..

Не успел он договорить, как поднялся доктор Рыба. Стол качнулся под напором грузного защитника, потом еще и еще раз по мере того, как присяжный поверенный все громче протестовал против подобных вопросов, считая, что свидетельница находится под охраной закона и не обязана отвечать на вопросы, способные так или иначе скомпрометировать ее лично в глазах общественности.

Тщетно председатель поднимал руку, пытаясь осадить доктора Рыбу — тот замолк, лишь выпалив свое категоричное «Dixi!», и только тогда уселся в кресло.

Стараясь быть как можно более снисходительным, председатель сдержанно заметил, что из прежних показаний известно об интимной связи обвиняемого и свидетельницы, и последняя — в интересах разбирательства — может высказаться по этому поводу, впрочем, право решать, отвечать ли на вопрос, остается за ней…

Ни председатель, ни прокурор не заметили, что защитник уже исключил возможность постановки вопроса о количестве отцов, вернее, ответа на него.

Почтенный судья, совершенно растерявшись после бурного выступления доктора Рыбы, мысленно упрекал себя в некоторой робости по отношению к этому одиознейшему из адвокатов, утешаясь лишь тем, что до сих пор ни одному из коллег не удавалось дать Рыбе должный отпор, авторитетный и энергичный.

Занятый своими мыслями, он нечетко сформулировал следующий вопрос к свидетельнице, и она поняла, что ее спрашивают, чем ей импонировал подсудимый.

— Все дело в том, сударь, — ответила Кабоуркова, — что мы с ним одного роста!

Зал в очередной раз взорвался и, едва стихнув, снова разразился смехом, когда свидетельница, бросив взгляд на трясущихся от хохота присяжных, прибавила с бесконечно наглым кокетством:

— Ну да, а что тут такого?

Смешавшись, председатель на какое-то время приуныл, но, подняв голову и взглянув в сияющие глаза прокурора, успокоился, решив, что ответ пошел в пользу обвинения. Слушание дела было продолжено.

Вечером того же дня ответ Кабоурковой, сиречь Даниэловой, имел новый успех. Во время кадрили в клубе, где собирались сливки общества, прокурор, галантно передав партнершу, даму своего сердца, младшему заседателю, как того требовала фигура, сказал ему:

— Все дело в том, сударь, что мы с нею одного роста!

На что молодой советник, развеселившись, жеманно качнул головой и, подражая цыганке, ответил:

— Ну да, а что тут такого?

Шутка пришлась к месту, ибо прокурор и его невеста действительно были совершенно одинакового роста, но никто никогда не осмелился бы сказать об этом вслух!

…Маржку Криштофову слова свидетельницы ранили в самое сердце. Она-то едва доставала Лену до плеча!

Непередаваемая горечь отравила ей душу; не произнеси свидетельница этих слов, Маржка, возможно, посочувствовала бы этой рослой, энергичной, загорелой женщине, будь она даже на голову выше Лена. Но для Маржки бессмысленное, на первый взгляд, замечание Кабоурковой имело особое значение, оно задело ее, считавшую себя единственной ровней Лену, и, пока зал хохотал до упаду, Маржка едва сдерживала себя, чтобы не закричать.

Ее обдало горячей волной стыда вслед за разочарованием, которое можно было объяснить только ее детской наивностью, нередко присущей женщинам ее положения, умственные способности которых остаются порой до странности неразвитыми.

Сказать, что она была свергнута с седьмого неба, значило бы, пожалуй, надругаться над чувствами благородных девиц, хотя и в мире отверженных такое падение не менее болезненно. Во всяком случае, для Маржки здесь, в суде, решался вопрос жизни и смерти, и единственным чувством, владевшим ею с той минуты, была неукротимая ярость, так и норовившая вырваться криком, воплем…

Маржка изо всех сил прижимала к губам скомканный платочек. О нет, не то поразило ее в самое сердце, что соперница заняла место, по праву принадлежавшее лишь ей, Маржке, но то, что причиной любви Лена и Кабоурковой послужил всего-то одинаковый рост!

Между тем собрание продолжало тешиться над матерью трех пар двойняшек от неизвестного числа отцов. Каждое слово Кабоурковой вызывало приступ безудержного смеха, доходившего до исступления в момент, когда цыганка укоризненно оборачивалась в зал. Публика как с цепи сорвалась, и председателю не оставалось уже ничего другого, как прикрикнуть на нее.

Момент был в высшей степени серьезный: Кабоуркову только что привели к присяге. После сердитого окрика зал мгновенно затих, но не прошло и минуты, как снова разразился хохотом: когда распорядитель погасил одну свечу, свидетельница, подъюлив, услужливо задула вторую…

Понуждаемая к связному изложению событий рокового дня, Кабоуркова, наконец, сосредоточилась и повела рассказ, не опуская ни одной детали.

Она подтвердила показанное предыдущими свидетелями: в тот день Лен не пошел с каменщиками в трактир, оставшись праздновать окончание работ на стройке с поденщиками, среди которых вдруг оказался и Трглый — явился за деньгами «и еще кое за чем», да так и остался посидеть, посудачить с дружками.

Самое смешное, что и отмечать-то было нечем — поденщиков пан Конопик угостить не пожелал, и они, рассевшись под лесами, «зырили только друг на друга и черт те что болтали».

— «Черт те что» — это как надо понимать?

— Ну, приставали к Трглому и к пану Лену, говорили, чего бы вам, ослам, не померяться силами… Лен пусть будет социалистом, раз у него рожа красная, а Трглый сойдет за народника, поскольку у него физиономия сине-бело-красная… Я им говорю, оставьте Лена в покое, сами, говорю, знаете, он не в себе, не ровен час случится несчастье!..

— …он не в себе, не ровен час случится несчастье, — повторил председатель, давая тем самым секретарю знак занести эти слова в протокол.

— Ну, и что дальше?

— А они говорят…

— Подождите, — перебил председатель, — с чего же у них были такие лица? Может быть, эти, как вы сказали, ослы накануне подрались?

Тогда Кабоуркова, которую судья называл теперь Даниэловой, рассказала, как паясничал с поленьями рыжий поденщик, изображая мамашу с двойняшками…

При всяком упоминании о двойняшках публика благодарно смеялась; и тем искреннее, чем чаще вспоминала их свидетельница. Да и сама история с рыжим доставила слушателям массу удовольствия.

Увлеченно рассказывая о рыцарском поступке Лена, Кабоуркова не умолчала и о том, каким образом он одержал свою геройскую победу.

— …бросился на рыжего и стал бить его по лицу… — диктовал председатель.

Все до единого удары, нанесенные Трглому Леном, были занесены в протокол.

— Итак, вернемся к тому, что произошло в день выплаты. Что же ответил подсудимый Лен, когда его стали подстрекать к драке с поденщиком Трглым?

— Да ничего такого, сударь. Он пошел к себе в сторожку, лег на нары и так скрипел зубами — аж на улице слышно было.

— От злости?

— Нет, видать, от боли. Он ведь накануне всю ночь маялся…

— Откуда вы знаете, что было ночью?

Свидетельница промолчала.

— Хорошо, я вам помогу. Мы уже слышали, что домой после работы вы заходили только «для близиру» (председатель с явным пренебрежением в голосе употреблял иногда подобные выражения, неизбежные при допросе «простых людей») и с наступлением темноты возвращались на стройку… Верно?

Вместо ответа свидетельница, закинув руку за голову, двумя пальцами надвинула на лоб съехавший платок.

— Ну так как же?

Через минуту-другую раздался ее низкий, приглушенный голос:

— Без меня, сударь, он бы наверное совсем погиб. Трясло его как в лихорадке, а нос разбитый, бывало, ныл так, что он скулил всю ночь напролет, как щенок. Жалко ведь его было…

— А того калеку, с которым вы жили, который детей вам на стройку кормить привозил, готовил вам дома еду — его вам было не жалко?

— Боже милостивый! Да он доволен тем, что имеет… Его и в Праге-то уже не было… Он с детьми живет сейчас у своей матери в деревне. Сам уехал, и детей увез не спросивши… Я вечером прихожу — ни его, ни детей… Да я ему с каждой пятерки два с полтиной посылаю, и что-то он мне их пока ни разу не вернул…

— Боже ты мой! — громко ужаснулся такой простоте нравов один из присяжных.

Не стерпел и прокурор. Он дал понять, что сомневается в правдивости показаний, презрительно и брезгливо фыркнув, как лошадь.

Звук этот долетел до защитника — ведь смешок, по сути, предназначался ему. Зная, что прокурор в эту минуту глядит на него, доктор Рыба, тяжело подняв веки, уставил свои черные, пронзительные зрачки на молодого противника, и тот сразу пожалел, что столь опрометчиво выдал себя.

— Свидетель Даниэлова, продолжайте. Расскажите, что произошло дальше. Значит, рабочие послушали вас и не стали стравливать двух драчунов?

— Вроде так. Потом Трглый сказал, что нечего сидеть тут всухую, что в лавке у пана Конопика полно бутылок, и он сейчас сбегает и выпросит парочку промочить горло. Принес штуки четыре, что ли. Ну, мы удивились, конечно; надо знать пана Конопика… Стали расспрашиваь Трглого, как это он так ловко…

— Дальше, дальше!..

— Выпили мы, развеселились, стали вспоминать то да се… Ни у кого и в мыслях ничего не было… Трглый рассказывал, как еще сапожником ходил в Вену на заработки, у него там знакомая вдова жила, на которой он вроде собирался жениться… Тащил он с собой в мешке штук двадцать колодок; в одном трактире, в Веселье, бродячие музыканты ему на этих колодках сыграли, а он все равно чуть с тоски не сдох, на следующий день взял да и спалил все колодки, а на костре сварил кнедлики со сливами…

— Не отвлекайтесь, а то мы упустим главное… Когда подсудимый вышел из сторожки и поднялся на леса?

— Ну вот, сами же просили говорить только правду, я вам правду и говорю!.. Пан Лен вышел, когда мы запели, незадолго до прихода пана Конопика. Пан Трглый стал пану Конопику кланяться, желать ему, чтоб в новом доме сто лет жил-поживал, добра наживал… А как будете переезжать, говорит, на четыре бутылки меньше добра тащить придется…

— Ну, а потом?

— А потом мы все трижды пожелали пану Конопику крепкого здоровья…

— Когда вы лично узнали, что пан Конопик получил смертельное ранение?

— Значит, так. Пить мы уже все выпили… Пан Трглый встал и сказал, что полезет наверх… Я пошла за ним…

— А вы-то зачем?

— Трглый сказал, что не простит пану Лену обиды. Вот я и пошла, чтобы он не натворил делов… Кроме того, у пана Лена при себе были деньги, не то сорок, не то пятьдесят золотых, я и за них тоже испугалась…

— Почему вы за них испугались?

На смуглом лице Кабоурковой-Даниэловой проступил румянец. Она немного подумала и, понизив голос, призналась:

— По той простой причине, что на деньги эти мы с паном Леном собирались поехать в Тироль на заработки, как закончим работу здесь…

Присяжный, громко помянувший боженьку, хлопнул себя по ляжкам и обвел заседателей выразительным взглядом. Зал больше не смеялся, а гудел как растревоженный улей.

— Пан Трглый полез первый. Я его тяну за куртку, прошу не дурить и не лазать наверх… А тут заглянула в проем — чем там пан Конопик занимается, уж больно ему было невтерпеж, чтоб дом скорей достроили, вот он все и бегал на стройку, смотрел, смех один… Гляжу, стоит на доске. Заметил, что я за ним наблюдаю, заморгал так сердито-сердито и голову в плечи спрятал… Вдруг вижу — лысину ему сверху припорошило… Я еще Трглому говорю — наверное, Ферда балует, а пан Конопик уж и сам голову задрал, глядит, кто это там хулиганит. И тут его ровно красным платком кто по голове хлестнул… Упал он, а рядом кирпич бухнулся о доску… Ну и зрелище, скажу я вам, жуть одна… Он ведь еще на четвереньки встал, будто хотел сказать: «Э‑э, да ладно, что уж там!», но рухнул и тут же кончился. Я ору, конечно… Боже ты мой, ору, кровь!!! А Трглый и говорит: «Это дело рук вашего «доброго малого» Лена, а чьих же еще!»

— Это дело рук подсудимого Лена, а чьих же еще, — продиктовал секретарю председатель.

Кабоуркова всполошилась не столько от того, что судья повторил ее слова, сколько из-за шума, который вызвали в зале ее показания. Она взглянула на председателя, потом на Лена, сидевшего отрешенно, словно никого вокруг него не было, и наконец повернулась к присяжным так резко, что белый платочек снова съехал у нее на затылок. Однако под их взглядами она вся съежилась, потупилась…

Тем временем между прокурором и присяжным состоялась немая беседа.

Сверкая глазами на доктора Рыбу, обвинитель раскинул перед собой на столе сжатые в кулаки руки, что означало:

«Ну-с, что теперь скажете, уважаемый пан защитник!»

Казалось, кустики седых, серебристых волос пошевелились на макушке доктора Рыбы, черные глаза сощурились, а полные губы сложились в горькую ухмылку, предупреждающую:

«Плохо же вы меня знаете, милостивый государь! Именно эти показания свидетельницы, которые вы рассчитываете использовать против подсудимого, помогут мне нанести сокрушительный удар по обвинению. «Dixi!»

И правая рука доктора в миниатюре изобразила знаменитый жест.

«Недаром говорят, что взгляд у него гипнотический», — подумалось прокурору, впервые столкнувшемуся сегодня с доктором Рыбой в деле, и он опустил глаза.

«Итак, сорок или пятьдесят золотых… — размышлял про себя доктор. — Нет, такими деньгами в Тироль ее не заманишь, даже если его отпустят на все четыре стороны…»

О прокуроре он уже не думал.

Допрос Кабоурковой-Даниэловой стал апофеозом процесса. Она оказалась единственным свидетелем, которого — особенно к концу дня — зал слушал затаив дыхание.

Ее рассказ о том, как она безуспешно пыталась удержать Трглого, как тот, оказавшись наверху, набросился на Лена и стал трясти его, как она вырвала Лена из его рук, как Лен без памяти рухнул на леса, — сопровождаемый оживленной жестикуляцией, вернул ей расположение слушателей и прежде всего присяжных, которые мало-помалу стали склоняться к своей исходной позиции, а именно: в момент совершения убийства Лен пребывал в невменяемом состоянии и физически не был способен на преступление.

Доктор Рыба, знаменитый физиогномист, после допроса главной свидетельницы прочел на лицах присяжных:

«Мы вернулись к тому же, от чего ушли!..»

Этот вывод витал в зале — каждому было ясно, какого мнения придерживается сосед, хотя вслух никто не высказывался.

Так рухнула последняя надежда обвинения.

Свидетельница закончила свои показания тем, как спускали вниз находившегося без сознания Лена. Председатель поспешил задать подсудимому вопрос:

— Правда это или нет?

Лен поднялся, вытянувшись во весь рост, некоторое время постоял молча, не двигаясь, потом безучастно махнул огромной, чуть не с лопату ладонью и снова сел.

Жест его был красноречивее всяких слов, и сам председатель, признав тщетность своего коварства, поколебался в виновности подсудимого.

Прокурор же был по-прежнему убежден, что Лен просто дошлый симулянт, тем более, что спустя некоторое время послышался его кашель.

Кабоуркова к тому времени уже сидела в ряду допрошенных свидетелей и поправляла непокорный платочек.

Оставалось заслушать еще Фердинанда Фучика, которого рабочие нашли сразу же по происшествии на стропиле кровли, где он плакал навзрыд, прижимая к груди шапку.

С ним председатель разобрался довольно быстро. Ранее уже было доказано, что он не мог быть убийцей, ибо находился слишком далеко от места преступления. Более того, на основании показаний Фердинанда Фучика и других свидетелей было установлено, что и наблюдать Лена в критический момент он не мог, а потому никаких подробностей о действиях последнего не знает.

— Объясните, зачем вы залезли на крышу? И чем можете объяснить душевное волнение, в коем застали вас товарищи?

Фердик раз уже исповедовался следователю, и повторяться ему было неловко. Пришлось ему, однако, преодолевая чрезмерное для его семнадцати лет смущение, снова рассказать о скрипаче, замечательном маэстро, который все лето, отворив окно, играл для каменщиков. Однажды окно не открылось. Фердик прознал, что музыкант захворал и к нему вызывали доктора. Пролежал он долго, но говорили, что уже пошел на поправку… В тот самый, последний ясный день лета окно наконец распахнулось. То-то обрадовался Фердик, что снова услышит «Лючию»! Ах, как умел играть ее скрипач!.. Покойный скрипач… Но Фердик понял это не сразу. Все утро из раскрытого окна не доносилось ни звука, и он решился заглянуть в него с крыши. Забравшись на стропило, он увидел в комнате музыканта горящие свечи, скрипку в темном флере на стене… Не может быть, думал он, надо убедиться собственными глазами. Фердик привстал и насколько мог вытянул шею, увидел желтые сложенные руки и крестик в них… Дальше заглянуть не удалось…

Высокий голос паренька, совсем еще мальчишки, задрожал и сорвался. У председателя вопросов к нему не было.

А на вопрос доктора Рыбы, участливо полюбопытствовавшего, не музыкант ли сам свидетель и не играет ли он на скрипке, разволновавшийся Фердик лишь утвердительно кивнул головой. Председатель метнул сердитый взгляд на присяжного поверенного, допустившего самоуправство, однако уперся в лысое, покрытое белой щетиной темя защитника…

Подобные адвокатские «штучки», принижающие, по мнению судьи, солидность процесса, были не чем иным, как маленькими хитростями коварного защитника, и почти всегда достигали своей цели. Казалось бы, ничего не значащий для дела ответ Фердинанда Фучика снял напряжение в зале; многие облегченно вздохнули, а Трунечек у всех на виду потрепал севшего рядом с ним Фердика по затылку, шепнув на ухо:

— Молодец, Ферда! Правильно сделал!

Хотя что он правильно сделал, было неясно.

Все как-то воспрянули духом, сочтя, что подсудимый фактически спасен, ибо заключительная часть разбирательства явно сулила благоприятный исход. Публика тешила себя надеждой, что теперь-то уж присяжные наверняка оправдают хворого работягу.

Между тем Маржка Криштофова в полуобмороке потеряла счет времени. После выступления Кабоурковой она почти не понимала, что происходит в зале. Бездонное горе поглотило остатки здравого смысла. Она была столь ошеломлена услышанным и увиденным, что ничего больше ни слышать, ни знать не желала.

То ли от холода, то ли от усталости, то ли от жалости к себе Маржку била мелкая дрожь, подбородок дрожал так, что зуб на зуб не попадал. Дай себе волю — залилась бы она горючими слезами, не отступавшими от горла…

Перед глазами все плыло большими мутными пятнами: самое большое и темное — публика в зале, а поменьше и посветлее — судейские, и там сплошное мельтешенье, но разглядеть что-либо Маржка была не в состоянии, глаза не повиновались ей, точно разленились вконец, и не то что сосредоточиться — поворачиваться не желали…

Кто-то монотонным голосом зачитывал нескончаемые протоколы, в которых Маржка не разбирала ни слова.

Если она и думала о чем-то сейчас, спросонок, до ряби в глазах уставившись в пестрое марево, так это о том, чтобы происходящее тут никогда не кончалось и она могла помереть прямо здесь, не сходя с места.

Когда в начале заседания сосед уверял, что Лена признают невиновным, если он не наговорит лишнего, в голове у Маржки мелькнула мысль дождаться этого момента, выбежать в зал и при всем честном народе броситься ему на шею.

А теперь что ей делать, коли он завел подружку «одного с ним роста» и собирается ехать с ней в Тироль на деньги, скопленные с таким трудом, чтобы выкупить ее, Маржку!

У Маржки от напряжения свело щеки, застучало в висках.

Что ж, у нее нет иного выхода, как последовать за отцом… На том свете обретет она тишину и покой… Вот только бы кончились эти разговоры…

Вдруг отчаявшейся Маржке стало до боли жалко себя, пелена застила глаза, нахлынувшие слезы обожгли веки, зато на душе полегчало, путаные мысли исчезли. Маржка подумала, что такая уж у нее, видно, судьба, и простила всех и каждого, и особенно горячо Лена… Скорее, надо еще найти его глазами… Где-то там его широкая спина, оттопыренные уши…

Тщетно она пыталась сосредоточиться, взгляд ее застыл, и Маржка услышала напоследок только кашель Лена, а потом… потом вдруг заснула — стоя, с открытыми глазами!

Это было для нее привычным делом. Сотни раз она, обессиленная, спала так во время «ночных вахт», впадая почти в полное беспамятство и ощущая лишь неизбывное желание спать и одновременно необходимость устоять на ногах.

Подчас Маржка не просыпалась даже на окрик, приходилось трясти ее за плечи, чтобы увести с «вахты», а порой ее могли разбудить только хозяйкин визг «Кадушка‑а!» да увесистая пощечина…

В зале уже закончили читать протоколы, гражданскую и военную характеристики Лена, результаты анатомо-патологического вскрытия, заключения экспертов о физическом и душевном состоянии подсудимого.

Прокурор произнес речь, изобилующую хитроумными юридическими формулировками, где Маржка не поняла ни слова. Не прониклась она и речью доктора Рыбы, наглядно продемонстрировавшего, что в здоровом теле обретается… громоподобный глас! Тот самый, что снискал ему, наряду с огненным темпераментом, славу защитника. Красноречие знаменитого адвоката заводило в тупик самых опытных юристов. Они прямо-таки тушевались под обстрелом софизмов и парадоксов, которыми доктор Рыба щедро сдабривал сухую юриспруденцию.

Доктор Рыба отлично знал о производимом эффекте, но виду не подавал. Логика порой начисто отсутствовала в его речах, он возмещал ее пламенной убежденностью в правоте, и тогда его мощная грудь вздымалась, брызги пота так и летели с серебристой щетки волос, когда он в волнении проводил по ним правой рукой. Но более всего он восхищал окружающих черными, исступленно сверкающими глазами и энергическими движениями квадратной головы.

Газетные репортеры писали о «гипнотическом воздействии его личности», верно подмечая его неизменное магнетическое влияние на присяжных. В своих речах он никогда не злоупотреблял так называемыми «ударами ниже пояса», не ставил под сомнение правомерность вопросов присяжных с точки зрения свода законов. Последний служил в его пухлых руках лишь вспомогательным средством, которым он в запале хлопал об стол, желая доказать свою правоту.

Опровергая обвинение, он, как правило, ограничивался мелкими колкостями, демонстрируя легкое пренебрежение к букве закона. Выступал, как говорится, с широким размахом, снисходя до мелочей лишь будучи убежденным в полной победе. Насмешки его были едки, и, найдя для противника подходящую дубинку, что было для него проще простого, он бил ею без устали, пока несчастный не сдавался — и тут уж Рыба разносил его в пух и прах…

Особую слабость адвокат питал к эффектным концовкам.

Добивая прокурора, и без того уже им битого, побледневшего от злости, он остановился на фразе поденщика Трглого «Это дело рук вашего «доброго малого» Лена, а чьих же еще», на основании которой прокурор построил существеннейшую часть обвинения.

Молодой обвинитель прямо-таки подскочил в кресле, когда доктор Рыба с невинной улыбкой, мимоходом, как бы в доказательство относительности юридических мнений, заявил, что вывод прокурора и вывод поденщика, как известно, охваченного смертельной ненавистью к подсудимому, совершенно идентичны, причем покойный свидетель имеет перед прокурором то большое преимущество, что «университетов не кончал».

И прежде, чем противник опомнился, Рыба перешел к заключительной части своей речи.

Для затравки он, как обычно, пустил в ход излюбленный прием, применяемый им всякий раз в уголовных процессах: снимая с подзащитного тяжкое бремя вины, он распределял его по плечам тех, кто непосредственно окружал обвиняемого, и они выходили у него соучастниками преступления. Ведь все они, по словам защитника, так или иначе формировали причины преступления, за которое вынужден расплачиваться одиночка, оказавшийся орудием случая в цепи событий, скованной железной логикой, и лишь пойманным за руку исполнителем последнего в этой цепи поступка, называемого преступлением. Не будь эта случайность связана со всеми предшествующими обстоятельствами и явлениями неизбежностью деяния (даже зачатия — да-да, господа, это самое точное слово!), сама по себе она бы ничего не значила…

Развив таким образом свою теорию, доктор Рыба приступил к «данному, конкретному случаю», вернувшись «к жалким обломкам обвинения, опровергнутого всем ходом нынешнего разбирательства».

Он выразил убеждение в том, что никогда еще речь адвоката не была столь излишней, как в этом деле, и попросил присяжных извинить его за то, что во исполнение долга он принужден доказывать им, «людям зрелым и отнюдь не глупым», столь очевидную вещь, как невиновность подсудимого!

Даже в голову не может прийти, говорил он, что среди заседателей есть хоть один человек, все еще сомневающийся в невиновности Кашпара Лена, не говоря уже о том, что большинство в этом сомневаться никак не может!

— Если же допустить, что таковой имеется, я позволю себе кое-что сказать господам заседателям. Если здоровая человеческая логика может быть настолько коварна, что способна гипотетически реконструировать умышленное убийство, исходя лишь из посылки, что ни один предмет не приходит в движение сам собой (а на этом зиждется весь доказательный материал обвинения), а также на основании слов пьяного, впоследствии умершего поденщика, тогда, господа присяжные заседатели, и вы, представляющие здесь в определенном смысле окружение подсудимого, несете ответственность за это убийство, факт которого я, разумеется, не допускаю и которое я, конечно же, отрицаю. Тогда виноваты мы все, общими усилиями придумавшие это преступление, разработавшие его до мельчайших деталей, — все, не исключая ни уважаемых коронных судей, ни меня самого, ибо и я виновен, коль скоро мое красноречие оказалось недостаточно убедительным!

Доктор Рыба закончил тираду во всю мощь голосовых связок («она пронеслась над залом неукротимым шквалом», — писал на другой день один репортер в своей газете) и в таком волнении, что это возымело действие на тех, кто впервые лицезрел гениального защитника. В паузе, пока возбужденно раскрасневшийся адвокат пил воду, напоминая лицом японские маски седовласых старцев из красного дерева, прокурор тихо, но очень внятно заметил председателю:

— Das ist doch zu stark! (Однако, это уже слишком!)

— Es kommt noch starker!.. (То ли еще будет!..) — так же, вполголоса ответил ему судья, не впервые сталкивающийся с доктором Рыбой.

Адвокат продолжил громоподобным голосом:

— Многоуважаемые господа присяжные заседатели! До тех пор, пока юридическая наука не поднимется на уровень современных знаний, хотя бы смежных с медициной, пока юристы не поймут, что их задача — не определение наказания за уголовные преступления, но предотвращение их на основе широких социальных реформ; суд присяжных призван решать вопросы не столько виновности, сколько наказания за преступление, квалифицируемое нашим устаревшим сводом законов как уголовное. А именно: своим вердиктом присяжные в силах предотвращать абсурд, коим иногда является наказание, уничтожающее наказуемого морально и физически, тем самым добавляющее к уже совершенному убийству еще одно. Даже если вы, господа, не согласитесь с наказанием, предлагаемым обвинением, но все же признаете виновность подсудимого Кашпара Лена, вы взвалите на себя тягчайшую ответственность, потому что своим вердиктом обречете подсудимого (виновность которого я, разумеется, отрицаю) скорее всего на пожизненное заключение, поскольку уверен, что вот этот морально изничтоженный человек, здоровье которого, несомненно, в корне подточено тяжелой болезнью, уже ведет борьбу со смертью, в то время как вы тут решаете, жить ему или умереть… Да-да, со смертью, господа, которая ждет нас всех (!) и, будучи предусмотренной нашим на целый век отставшим уголовным кодексом, может быть ускорена с вашего соизволения. Не забывайте, господа, что исконным назначением суда присяжных было defensio per patriam, то есть охрана подсудимого родиной, отечеством его… судом присяжных, состоящим из его защитников…

— Позволю себе обратить внимание пана защитника, — раздраженно перебил его председатель, — что поучать присяжных заседателей относительно их прав и обязанностей — моя прерогатива, к тому же я не потерплю столь пренебрежительного отношения к действующему законодательству. Впредь прошу иметь это в виду!

Оборванный на полуслове, доктор Рыба смотрел на председателя с выражением явного, с трудом сдерживаемого отвращения.

Тишина нетерпеливого ожидания, нарушаемая лишь кашлем подсудимого, грозила вот-вот взорваться — это понимал каждый, кто знал темперамент доктора Рыбы.

Присяжный поверенный изо всех сил хлопнул по столу уголовным кодексом, который все это время держал в руке; удар эхом отозвался где-то в углу, но… тут произошло нечто такое, что навсегда лишило слушателей надежды узнать, что же на этот раз собирался сказать доктор Рыба.

В зале суда неожиданно раздался нечеловеческий вопль, жуткий, неестественный, отвратительный визг. Зал вздрогнул.

Первым вскочил Лен.

Ему одному был знаком этот голос. Сколько раз он слышал его, исторгаемый в страшном отчаянии из тщедушной, сведенной судорогой от ужаса детской груди, когда покойный Криштоф заносил над головой Маринки тяжелую руку, сулившую яростные, бесчисленные удары…

Публика пришла в крайнее возбуждение и возмущенно оглядывалась туда, в глубину зала, откуда доносились крики:

— Боже, боже ты мой! Господа хорошие… Пресвятая богородица!.. Он это, он его уби-ил! Господи-и‑и!..

Последнее слово вылилось в долгий истерический вой. Судорожно, с беззастенчивым упорством рыдала бесстыдно напудренная женщина, вызывавшая все большее раздражение у публики.

Многие повскакивали с мест, но и поверх голов были видны две обнаженные, заломленные в отчаянии руки особы, желавшей, чтобы ее видели и слышали все.

Это была Маржка.

Ее жалобные вопли не стихали ни на секунду:

— Он, он это сделал, люди добрые!.. Мне ли не знать!.. Господи‑и, договорились мы, что он его убьет!..

Когда слов Маржке не хватало, она просто завывала на разные лады. Возмущение публики не знало границ, особенно раздражал ее бесконечный, бессмысленный визг. Люди понимали только одно: появилась новая свидетельница, и этого уже было достаточно, чтобы привести толпу в негодование, поскольку еще задолго до вердикта присяжных публика решила дело подсудимого в его пользу, и потому была оскорблена, что кто-то ни с того ни с сего хочет снова подвергнуть угрозе жизнь человека, уже было избежавшего страшной участи.

Ведь этот человек был такой же отверженный, как и они; многие пришли на процесс с урчащими от голода желудками, чтобы своими глазами увидеть драму, в которой решалась судьба непридуманного героя из их жизни. Мгновенно вспыхнувшая ненависть к Маржке, такой же девчонке из толпы, объяснялась еще и тем, что она-то, «ихняя», способна была навлечь на Лена страшную беду, сделать то, что не удалось «панам». Зрелище было удивительное даже для видавших виды юристов.

Весь зал повернулся к ней, лица выстроились в большой полукруг, в центре которого торчало жалкое, напудренное, полудетское личико Маржки-Кадушки, искаженное страдальческой гримасой; смешная рыжая шляпка на растрепанных волосах сбилась набок… Невыносимо было смотреть на эти муки, только и оправдывавшие ее пронзительный крик. Толпа сердито загудела, будто ей вдруг передалось переполнявшее Маржку возбуждение.

Отвратительная толстая старуха крикнула Маржке «Заткнись!», добавив самое грубое словцо, какое только есть для обозначения сорта женщин, к которому обе, несомненно, принадлежали.

Негодующий председатель, не обладавший голосом доктора Рыбы, буквально надрывался, пытаясь усмирить взбудораженную толпу, но его не слышали и не слушались. Присяжные заседатели с правом голоса, привыкшие к священному трепету публики перед судейской мантией, такого еще не видывали.

Вероятно, недостойная сцена продолжалась бы дольше, но тут рядом с рыдающей Маржкой вынырнул распорядитель. Он оторвал ее сцепленные руки от барьера и куда-то повел. Маржка уткнулась головой ему в грудь и, не подхвати он ее вовремя, наверняка рухнула бы на пол. Так и не расцепив рук, она шла и скулила как заведенная.

Публика с нескрываемым облегчением следила, как ее выводят из зала, более того, когда за дверью визг наконец утих, раздались смешки. Наступила разрядка, и теперь публика расслабленно шумела как в театре после пощекотавшей нервы картины.

Прокурор отметил, что Лен снова раскашлялся.

Увидев, что распорядитель подошел к председателю с поручением, прокурор встал и отошел в сторону, уже у двери услышав, что председатель прерывает слушание дела на четверть часа. Встал размяться и присяжный поверенный.

Когда суд удалился, в зале поднялся невообразимый шум.

Никто не мог понять, почему Маржка вдруг разразилась истерикой, в конце концов, по уверению многих, она присутствовала в зале с самого начала заседания.

Правда, стоявшие рядом с ней видели, как к этой поначалу не слишком приметной девице, все клевавшей носом, подошел какой-то мужчина, «не то отец, не то дядя», хотя вряд ли, уж очень он был «прилично одет».

Он было схватил ее за руку, но она заверещала так, словно ей нож к горлу приставили. И незнакомец тут же как сквозь землю провалился.

Кое-кто из подозрительных завсегдатаев уверял, что он служит в полиции; один тощий мужичонка, который все прижимал к груди руку, придерживая, как выяснилось, почти оторванный верхний карман своего «элегантного» пальто, припомнил даже, как его зовут. По его словам, это был тайный осведомитель Орштайн.

Другой тип с физиономией, не менее интересной для Ломброзо[19], знал Орштайна лучше — он процедил соседу сквозь зубы, что тот «брал» его дважды: «На святого Яна у святого Витта, а где второй раз, лучше промолчу…»

— Да, он это был, Орштайн! — подтвердил тощий с оторванным карманом.

Исчезнувший незнакомец был не кто иной, как Маржкин хозяин. Замешкайся она сегодня утром под Летной — не уйти бы ей от него. Пришлось ему довольствоваться рецидивистом, тем самым, что просидел с Маржкой в туннеле, даже не зная об этом. Сговорились быстро: хозяин пообещал не доносить на него в полицию, а за это выведал, что девчонка только что уехала на трамвае. Маржкин преследователь дважды объехал Прагу, трижды теряя след, пока, наконец, не получил точные сведения от полицейского, видевшего, как Маржка покупала булки. Установить номер трамвая и название остановки, на которой она сошла, не составляло труда. Но на Карловой площади след обрывался. Четырежды хозяин возвращался сюда ни с чем. И, наконец, профессиональный нюх привел его в суд, было это уже под вечер, когда, казалось бы, надежды найти беглянку уже не было.

Ох, и ругал же он себя за свое нетерпение! Не вцепись он по привычке в Маржку так сразу, недолго думая, — вел бы ее сейчас назад как миленькую! А то ведь заорала так, что ему самому пришлось убраться восвояси…

Он так и не понял, какое Маржка имеет отношение к процессу, улизнув раньше, чем она успела его разоблачить (ибо трепетал перед полицейским начальством, не терпевшим, чтобы его агенты ввязывались в громкие скандалы), и, найдя в зале укромное место подальше от Маржки, стал наблюдать, чем кончится дело.

Прошло пятнадцать минут перерыва, на исходе были следующие пятнадцать. Волнение в зале улеглось, публика шумела лишь от нетерпения.

Тем временем прокурор с присяжным поверенным веселились; все началось с того, что они завели в перерыве любезнейшую беседу, внезапно прервавшуюся раскатистым смехом доктора Рыбы, перекрывшим все шумы в зале. Дело в том, что прокурор, которому язвительности было не занимать, допекал адвоката: дескать, что же это он в своей речи не вспомнил о сорока золотых подсудимого — ведь тогда можно было бы приписать суду не просто убийство, а убийство с целью грабежа, и речь его приобрела бы особый блеск. Сложенные на животе руки доктора Рыбы так и подпрыгивали от хохота, он комично благодарил противника за идею, которой «не преминет воспользоваться в следующий раз…».

Дверь распахнулась — вошли судьи.

Воцарилась тишина, лишь доктор Рыба хохотнул еще пару раз.

Председатель возобновил слушание дела сообщением о том, что появилась новая свидетельница, которую, он считает, необходимо допросить сейчас же. И да простит его пан присяжный поверенный, но слушание дела продолжается.

Доктор Рыба растерянно высказал свой протест, в тщетности которого, впрочем, не сомневался.

Ввели свидетельницу.

Комкая в руках платочек, перевитый четками, потупившаяся Маржка робко, шажок за шажком, подошла к столу. По разводам на платке Барышни Клары было понятно, что Маржку за кулисами судебного театра умывали и утирали; бросались в глаза ее смертельная бледность и скованность, неестественность движений.

В полной тишине она отвечала на вопросы, касающиеся ее лично, едва шевеля губами — казалось, жужжание мухи и то заглушит ее.

— Итак, официантка в доме терпимости, — продиктовал председатель секретарю.

Публика зашикала, газетчики навострили перья.

Вопреки протесту присяжного поверенного свидетельница была приведена к присяге. Не слушаясь подсказки, Маржка вместо традиционной клятвы забубнила сквозь слезы:

— Я, бедная грешница, исповедуюсь Богу всемогущему…

Доктор Рыба немедленно потребовал занести ее слова в протокол как доказательство особого душевного состояния свидетельницы.

— Расскажите нам все по порядку, как на исповеди, только говорите громче, все-таки мы не в церкви, — проговорил председатель, стараясь быть помягче. — Вы с подсудимым знакомы довольно коротко. Где же вы познакомились?

И Маржка начала свой рассказ, если можно назвать его таковым, ибо председателю приходилось вытягивать из нее каждое слово, к тому же обильно смоченное слезами.

Как ни странно, эта сцена, пожалуй, самая забавная из всех разыгравшихся сегодня в зале, положила конец разгулу публики, еще минуту назад глумившейся над Маржкой.

Первый же смешок был оборван возмущенным «Тсс!» в самом центре зала, состоявшего теперь сплошь из лиц, исполненных любопытства и вынужденного участия.

Нельзя сказать, чтобы Маржкин вид являл утеху взору. Дрожала она, точно школьница перед строгим учителем, всхлипывая как ребенок, в ужасе ждущий неминуемой порки.

Ее поведение никак не вязалось с образом толстушки-официантки из заведения, столь громко названного председателем, с ее пышной, замысловатой, утратившей первоначальный вид прической. Всем казалось, что она нарочно вздрагивает после каждого вопроса, как от удара по голове, всхлипывает и отвечает судье дрожащим голоском, чтобы вызвать к себе сочувствие, хотя только что совершила предательство.

Разве кто-нибудь догадывался, какими угрызениями совести терзалась бедная Маржка, решившаяся на отчаянный шаг исключительно из страха перед хозяйским кнутом, от которого она готова была бежать куда угодно.

Пока судья спрашивал ее о вещах второстепенных, незначительных, она отвечала односложно, но четко. Однако чем ближе подбирался он к сути дела, тем растеряннее мямлила что-то Маржка и наконец умолкла совсем.

Давить на нее было бесполезно; Маржка молчала, дрожа, точно перед прыжком в пропасть.

— Ну вот, — с деланным разочарованием проговорил председатель, — вы сами вызвались облегчить свою совесть и вдруг испугались! Подумайте хорошенько: теперь запираться не имеет смысла — ведь вы уже признались, что намерения подсудимого были вам известны.

Запрокинув голову, Маржка с силой прижала платочек к глазам и стала тереть их кулаками. Плечи ее сотрясались в немом рыданье.

Зал смотрел только на Маржку.

Председатель ждал.

Маржка вывернула платочек на сухую сторону, и все решили, что она так и будет утирать безудержные слезы. Но Маржка, задыхаясь, неестественным, срывающимся голосом закричала что было сил:

— Боже всемогущий! Почему ты не покарал его?! Он обесчестил меня, на панель отправил, отца в гроб вогнал, маменька с горя ума решилась!..

Надо было видеть Маржку! Она раскраснелась, шея напряглась, надулась, жилы налились кровью, обозначились на висках. Казалось, ее круглое лицо раздалось, распухшие губы едва смыкались, когда она заголосила:

— Было это, было… Поймал он батюшку моего, так ведь мы тогда уже три дня ничего не ели… Отец взял молоток и выбил несколько кирпичей из сарая в кладовую. Жратвы там было битком!.. На третью ночь пан Конопик нас подкараулил, когда отец уже хотел заложить дыру кирпичами; схватил его за руку, петлю накинул, узлом затянул да и привязал к скобе у себя в кладовой. Батюшка как ни старался — видит, не вырваться ему, так и торчал, привязанный, по самое плечо утянутый в дыру… Тут уж я взмолилась, отпустите, мол, отца родимого, а пан Конопик и говорит: «А‑а, и ты тут тоже… — будто не знал. — А ну, — говорит, — поди сюда, в кладовку, и сама отвяжи папочку… Иди, иди, — говорит, — а не то сейчас дворника кликну…» Батюшка заплакал: «Иди, иди, доченька…» Я пошла. А зачем пан Конопик меня заманивал, узнала, когда затащил он меня в лавку… И меня, и отца отпустил только под утро… Я сама сунула батюшке молоток в руку, чтоб он ему, гаду, череп проломил. От матушки мы, конечно, все в тайне держали, ни-ни. Но отец не мог решиться, только веревку в руки взял и сказал, что повесится… Первый раз в жизни ласкал он меня тогда и целовал… Может, все бы так тихо и кончилось, но пан Конопик в полдень такой шум поднял, как будто только что обнаружил пропажу, дворника позвал, показал ему свежую кладку, а нас заставлял подписать бумагу, что мы своровали у него товару на тысячу сто двадцать восемь золотых[20]. Отец как запустит ему молотком в голову, жаль, мимо… Все забегали, заорали, батюшка полицейских дожидаться не стал и побежал к цепному мостику, это там рядом… Увидели мы его уже потом, когда его выловили… Под ногтями у него был песок, а тело все побитое такое — видать, еще за жизнь боролся… Соседи нас стали извергами считать, и пан Конопик вышвырнул нас с матерью на улицу… Получил он теперь свое! Так его, гада, кирпичом его!.. Это Лен… Он как из армии пришел, сам меня разыскал, и я ему все-все рассказала…

Маржка злорадно засмеялась. До сей минуты весь ее рассказ состоял из горьких, душераздирающих восклицаний, все более агрессивных, пока она наконец не поняла, что есть предел ее силам, однако остановиться уже не могла, заполняла паузы между фразами рыданьями и воем и, закончив, разразилась жутким смехом, естественным в состоянии изнуряющего возбуждения.

Смех был противный, дробный, истеричный, казалось, кто-то щекочет ее, и по своей воле ей не успокоиться. Лицо ее изменилось до неузнаваемости, щеки побагровели, глаза только что не вылезли из орбит, шея напряглась еще больше и, казалось, вот-вот лопнет.

Вдруг Маржка, всплеснув руками, отбросила в сторону свой платочек и, трясясь от беззвучного смеха, как зашедшийся в истерике ребенок, вцепилась в платок возле самого горла, сорвала булавку — платок упал наземь, и она, оставшись в одном бесстыдном ядовито-желтом платье с огромным декольте, бухнулась на колени, ухватившись за край стола.

Маржка явно задыхалась, но никому не приходило в голову, что ей нужна срочная помощь. Какая-то элегантная дама, панически визжа, стала пробиваться к выходу, за ней потянулись другие приличные дамы. Те, у кого нервы были покрепче, вскакивали на стулья. В глазах у всех был неподдельный ужас.

Маржка по-прежнему стояла на коленях, лбом уткнувшись в стол. Вместо хриплого дыханья теперь слышались звуки, вовсе не похожие на человеческие — каждый выдох звучал как вой. Никому больше не казалось, что она прикидывается.

Первым опомнился доктор Рыба. Он бросился к Маржке, но не успел даже нагнуться — его опередил распорядитель, получивший знак от председателя.

Все произошло очень быстро. Три-четыре человека засуетились вокруг Маржки, тощий мужичонка с оторванным карманом оказался газетчиком. И даже присяжный, так бурно поминавший Христа во время рассказа Маржки, уже был на полпути к ней.

Свидетельница Криштофова не в силах была подняться на ноги. Распорядитель, ухватив ее за талию, поволок из зала.

— В приемную, и быстро врача! — крикнул вслед председатель, одним взглядом удостоверившись, что медицинские эксперты давным-давно удалились.

Прокурор вскочил: несчастную пронесли совсем рядом, и он увидел незабываемое: ее глаза, казалось бы, погасшие на багровом, одутловатом лице, покрытом смертельной испариной, вдруг ожили, узрев Лена. Неописуемый, животный ужас сверкнул в них. И, если бы не омертвели ее измученные, искусанные губы, она закричала бы на этот раз еще громче. Но вдруг густая белая пена, такая странная на ее пунцовых щеках, повалила у нее изо рта…

Прокурору, натуре утонченной, все это было отвратительно. Вернувшись к столу с бумагами, он еще краем глаза успел увидеть, как она слабо пыталась высвободиться из рук распорядителя, отталкивала по-детски пухлыми ручками, смешно растопырив локти; с растрепанной головы свисала жалкая двухцветная косичка…

Когда ее вынесли, прокурор с облегчением вздохнул.

Он пописывал стихи и даже печатал их, разумеется, под псевдонимом, и неприглядная суета не могла не покоробить его душу…

К судебному действу его вернул несколько изменившийся кашель подсудимого.

На протяжении всей сцены с Маржкой Лен казался совершенно безучастным. Однажды только, услышав первый ее крик, он вытаращил глаза, никаких других признаков удивления роковому повороту дела не выказал, да и вряд ли кто-нибудь обратил бы на них внимание. А если бы и нашелся такой наблюдательный человек, он заметил бы, что с той минуты, как Маржка исчезла за дверью, Лен был далек от происходящего. Но таких в зале не оказалось…

Кашпар Лен был бледен как смерть, точно она уселась с ним рядышком на скамье подсудимых. Его сверкающие глаза были устремлены на одного из судей, обратившегося к нему:

— То, что вы действительно совершили инкриминируемое вам преступление…

— Встаньте, подсудимый, с вами судья говорит! — перебил коллегу председатель.

Лен встал во весь свой рост, ссутулил угловатые плечи и, переведя дыхание, судорожно глотнул.

— Подойдите ближе!

Лен потупился и не сразу сделал нужные пару шагов, давшихся ему с видимым трудом.

— Итак, после показаний свидетельницы Криштофовой вы уже, конечно, не станете отрицать, что совершили убийство, — продолжил заседатель, известный своими атаками врасплох. — И все-таки: почему вы использовали в качестве орудия убийства кирпич, а не свинцовый отвес, как было обговорено с вашей подругой?

Лен молчал.

— Ну так я вам скажу: отвес принадлежал лично вам, и никто не усомнился бы, что вы и есть убийца! Разве не так?

Лен не издал ни звука, лишь глаза его сверкали, проясняясь все больше — казалось, судья снимает и снимает с его плеч страшную тяжесть.

— Это еще не все. Из тех же соображений, чтобы иметь алиби, вы достигли состояния опьянения, в котором вас и нашли и о котором мы слышали тут столько ученых мнений. Бутылку, найденную возле вас, вы выпили либо перед самым убийством, либо сразу после него. Ну, так прав я или нет?!

Желая придать сказанному больший вес, судья ткнул вниз указательным пальцем одной, потом другой руки и замолчал, торжествующе глядя на подсудимого.

И не было в мире более пристального взгляда, чем противостоящий ему взгляд горящих, широко раскрытых глаз подсудимого.

Лен явно готовился что-то сказать — собираясь с силами, часто дышал, делал судорожные глотки, поднимая плечи, точно хотел помочь себе.

Губы его раскрылись, блеснули зубы, придав мертвенно-бледному лицу подобие улыбки.

Лен уже хотел было заговорить, как вдруг его огромная, исхудавшая в плеть рука взметнулась вверх и шлепком закрыла широко раскрытый рот.

Это не помогло — меж пальцев потекли тонкие алые струйки, закапав на бумаги, на которых решалась его судьба.

Лен вовсе не желал этого и изо всей силы зажимал рот пятерней, но это не помогало.

Вся рука была в крови, будто он раздавил горсть спелой черешни.

Еще один приступ — и исторгнутая кровь залила арестантский халат.

Лен качнулся, попятился и… упал навзничь. Голова свесилась со ступеньки, глухо стукнувшись об пол.

Без слез и криков Кабоуркова подбежала к Лену, приподняла ему голову…

Так Кашпар Лен сократил грозивший затянуться процесс.

(1908)

ТУРБИНА

Роман

Перевод Н. Аросевой

ЧАСТЬ ПЕРВАЯ

1

Новогоднее богослужение Лейба Блюмендуфта

Лейб Блюмендуфт сидел перед облупленным зеркалом в комнатушке одной из лучших еврейских гостиниц для правоверных существовавшего еще тогда старого Йозефова[21] и тщательно занимался своими пейсами.

Только совсем не так, как обычно, а даже совершенно в противоположном смысле.

Обычно он с величайшим усердием старался как можно круче закрутить их, меж тем как сегодня он прилагал все силы к тому, чтобы выпрямить эти тоненькие висячие прядки и приклеить их к темени, обритому наголо.

Тщетно!

Скорее стальной штопор смог бы он вытянуть в прямую линию; упрямые ритуальные кольца волос на его висках всякий раз скручивались в первоначальное положение с живостью перерезанного червя. Как ни намачивал их Лейб, ничто не помогало, только затягивало процедуру, в неизменном отрицательном результате которой Лейб сам был до того уверен, что улыбался своим действиям сочувственно и снисходительно.

Если и удавалось ему распрямить намоченные пейсы и приклеить к темени яичным белком из стоявшей перед ним мисочки, он все равно знал наверняка — продержатся они недолго. Не успеет он обуть — на босу ногу — свои сапоги с высокими голенищами, почти без каблуков, сегодня начищенные до блеска, — как пейсы снова вернутся на места, предписанные им законом отцов.

Лейб сам подивился тому, как ему удалось усмехнуться с надменной иронией в лицо глупому бедному еврею, который пялился на него из облупленного зеркала: ибо Лейб перед зеркалом и Лейб в зеркале были совершенно разные евреи, и тому, в зеркале, ничуть не помогало, что он тоже усмехался не менее иронично.

Однако, как ни усмехался Лейб, пришлось ему поверить, что все попытки укрыть пейсы под шапкой — не что иное, как суета сует и всяческая суета.

Но Лейб Блюмендуфт перед зеркалом обязан был доказать это Лейбу Блюмендуфту в зеркале (хотя заранее ему было известно, чем это кончится) — и сделать это прежде, чем Блюмендуфт в зеркале согласится на то, что проделывает Блюмендуфт перед зеркалом, впрочем, не без колебаний и глубоких вздохов.

Схватив со стола приготовленные ножницы и другой рукой оттянув локон у левого виска как можно дальше, Лейб Блюмендуфт перед зеркалом приложил к нему острия, закрыл глаза — и отстриг! С закрытыми же глазами отстриг Лейб и второй пейс.

Еще несколько секунд он не решался открыть глаза, чтобы увидеть итог своего святотатственного и кощунственного деяния, каковым он преступил завет, гласящий: «да не коснутся ножницы волос твоих и бороды твоей». Открыв же наконец глаза, он увидел, что у Лейба в зеркале замерла на тонких губах ироническая усмешка, а щеки его, обычно желтушные, как бы потемнели от румянца: ибо только теперь Лейб в зеркале вспомнил, что нынче шабес[22], следовательно, тяжесть греха удесятеряется, — и Лейб посмеялся в лицо Лейбу за то, что дал такую промашку.

И все же рука его заметно дрожала, когда он подравнивал ножницами остатки пейсов, пока они не стали походить на модные аристократические полубачки. Так Лейб Блюмендуфт обманул сам себя, и обман этот был вызван железной необходимостью, чтоб потом не говорили «эс зай дамальс унд дамальс гезеен ворден э польнишер юд бай дер фирма Уллик»[23] — каковые слова Лейб тут же произнес так громко, что сам испугался, и оглянулся, нет ли кого у него за спиной. Конечно, кроме двух резвых котят, играющих у окна на солнцепеке, никого тут не было. Котята катались по полу, сцепившись в клубок, только головки стукались о половицы.

А были это столь породистые зверюшки, что казались чужеродным элементом в грязной этой комнате: парочка персидских котят редкой красоты, настоящая драгоценность для знатоков. Один котенок сильнее стукнулся головкой об пол, и тотчас раздались хищное урчанье другого борца и горестный писк первого.

Лейб вскочил, разнял котят. Но даже когда он поднял их за шиворот, чтобы разглядеть, не повредили ли они друг дружку, котята все еще махали лапками, стараясь поцарапать друг дружку, и глаза их метали молнии.

Это весьма успокоило Лейба, ибо если б одна из этих четырех звездочек, жмурившихся от солнца, оказалась поврежденной — пара потеряла бы ценность. А сегодня он должен передать их во всей нетронутой красе тому, кому они предназначались; для удачи сегодняшнего дела Лейба — обстоятельство весьма важное.

Однако надо было кончать подготовку собственной персоны для того же самого дела. И Лейб исполнил это с успехом, впервые сегодня преобразив ортодоксального польского еврея в еврея пражского, прохладного к вере. Закончив, он улыбнулся сам себе с изрядной долей гордости, ибо, если прищуриться, его можно было принять издали за одного из тех пражских соплеменников, которые считали себя благородными — каковое мнение польские парии того же племени пародировали с неподражаемой иронией, какую только можно выразить на смеси пражского «высокого немецкого языка» с презираемым жаргоном, сказав к примеру: «айне гезельшафт — эзой форнем»[24].

Превращение было столь совершенным, что Лейб перед зеркалом при виде господина Блюмендуфта в зеркале не удержался, поклонился с учтивой улыбкой, из чистого злорадства пожелал ему «Шоно товол», то есть Нового года, ибо в тот день был не только «шабес», но и Новый год. Господин Блюмендуфт в зеркале ответил таким безмерно презрительным, уничтожающим взглядом, каким взглянул бы на Лейба благородный пражский соплеменник, осмелься Лейб приветствовать его на улице. Столько презрения было в этом взгляде, что у Лейба встопорщились обильно нафабренные усы, и Лейба передернуло, и морозец пробежал по всему телу, к тому же испытывающему неловкость от непривычного ощущения свежей рубашки, купленной вчера.

Мороз и жар обливали Лейба, и бедняга потел, ибо «шпасетле» (шуточки), которыми он пытался заглушить голос совести, драматизируя раздвоение, существующее в каждой еврейской душе и доходящее чуть ли не до реального ощущения двух разных личностей, иронизирующих друг над другом, — не в силах были совсем подавить его ужас перед совершенными сегодня смертными грехами и перед теми, которые он еще готовился совершить. Уже одного того, что в такой великий праздник он оказался не дома, в Бардейове, а в Праге по коммерческим делам, было достаточно, чтобы Господь проклял его душу на долгие века; но то, что он обрезал пейсы в субботу, преступив строгий запрет работать в этот день, когда не разрешено даже пальцем о палец ударить, да еще лишил себя пейсов, причем именно в первый день месяца Тишри — гремело в его душе резкими звуками серебряного шофара, в который трубят по синагогам в течение всего первого дня Нового года, но не радостно, как там, а угрожающе, как трубы вечного проклятия.

И что значит — надо было? Мог ведь сделать это вчера, как сюда приехал! А вчера не решился — да, да, проклятая привычка все откладывать на последний момент, после чего уж и не отложишь…

Совершение столь ужасных грехов было чуть ли не стилем жизни некоторых людей, для которых громоздить грехи — настоящее наслаждение по принципу «будь что будет». Блюмендуфт принадлежал к тем демоническим натурам своей расы, которые, при всем своем религиозном позитивизме, не могут обойтись без высшего наслаждения, когда сама душа, так сказать, покрывается гусиной кожей; наслаждения, состоящего в потребности бросить вызов Господу (чье имя, впрочем, да будет благословенно).

И Лейб упивался собственным мистическим ужасом, весьма явственно отраженным в глазах, пылавших на его желтушном лице в зеркале, когда он думал о мучениях, предстоящих ему за отлично продуманное предприятие, за его замечательный план, «энормес гешефт, граузес реббах»[25]. Ибо все, что делалось — должно было делаться, если он хотел добиться удачи, получить ту желанную прибыль, в которой не признается даже верховному раввину в Яссах, хотя тот всегда снимал с его души эту самую гусиную кожу, когда Блюмендуфт к нему обращался.

Ни за что не признается, поклянется чем угодно, хотя бы ему грозило провалиться сквозь землю, ибо уже сейчас вся кровь его вскипает при помышлении о громадных процентах, какие берет ясский раввин. Нет, не признается, хотя обмануть святого мужа — величайший из грехов, как утверждают все святые мужи.

Нет, Блюмендуфт не какой-нибудь «неббих» (дурачок), чтоб позволить так обирать себя вездесущими казначеями Господа (да будет благословенно его имя), и так-то у него, у Лейба, поднимается вся желчь, как подумает о безбожных деньгах, в которые ему обойдется этот Фрей, проклятый горбун, пусть бы у него вместо горба росли камни в животе и крыжовник в носу[26].

Размышляя столь мудро, Блюмендуфт оделся, как подобает представителю благородной пражской общины, и с сожалением уложил обратно в коробку цилиндр, впопыхах взятый вчера напрокат у старьевщика: он вспомнил, что во время сегодняшнего похода могут возникнуть моменты, когда подобный «шабесдекель», впрочем, весьма гармонировавший с костюмом, скорее повредит, чем принесет пользу.

«Ох, эти накладные расходы!» — вздохнул Лейб, потому что завтра ему придется заплатить за прокат цилиндра 1 крону 25 геллеров.

Наступил самый важный, главнейший момент приготовления к походу.

Из плоского ящика, похожего на те, какие возят с собой коммивояжеры-торговцы картинами, Лейб, с невероятной бережностью, извлек объемистый фолиант и, развернув бесчисленные слои шелковой бумаги, явил свету роскошный старинный переплет с золотым тиснением и обрезом. В этой грязной норе такой предмет можно было сравнить с драгоценной дарохранительницей в логове разбойников; одним словом, вещь в высшей степени благородного вида. Господин Блюмендуфт дрожащими руками, стараясь даже кончиками пальцев не касаться ее страниц, вложил меж ними две зеленые ленточки с серебряными висюльками на концах, изображающими шестиконечную звезду Израиля. Потом он уложил книгу в новый зеленый картонный футляр с напечатанными на нем десятью заповедями. Книга, помещенная в футляр так, что ленточки пришлись к открытой его стороне, ничем теперь не отличалась от молитвенников ортодоксального семейства, передаваемых из поколения в поколение. Блюмендуфт еще проверил такое впечатление, несколько раз обойдя вокруг стола, на котором лежала книга.

Оставалось только надеть сюртук, довольно приличный, чьи глубокие и просторные боковые карманы выдавали, что сюртук сей перешит из субботнего кафтана.

Но именно такие карманы и нужны были сегодня Лейбу Блюмендуфту, что и выяснилось, когда он одного за другим погрузил в них котят, невзирая на их сопротивление и цепляние коготками за материю. Не без труда удалось ему убедить непосед, что всякие протесты тщетны. В конце концов им пришлось согласиться с этим, и лишь изредка тоненькое мяуканье, как бы оборванное, что характерно для чистокровных персидских кошек, раздающееся как бы из глубокого колодца, свидетельствовало о том, что пленники не совсем примирились с судьбой. Дальнейшей их активности препятствовала их собственная пушистая шерстка, мешавшая им ворочаться в Лейбовых карманах.

Одетый и подготовленный таким манером, Блюмендуфт накрыл голову нейтральной мягкой шляпой, сунул под мышку «молитвенник» и спустился по скрипучей деревянной лестнице, не мытой, пожалуй, с тех самых пор, когда четыре нижние ступени ее омыла Влтава, разлившаяся однажды весной до этого самого места.

Плиты в темной арке этого понурого убежища словно еще покрывала грязь, оставленная тогда рекой; грязь эта высохла лишь наполовину, образовав вязкую массу, на которую уже не могла повлиять никакая погода.

Лейб намеревался проскользнуть незамеченным мимо застекленной двери под аркой, ведущей в так называемую привратницкую, но привратник, он же владелец гостиницы, в фуражке городского рассыльного, уже стоял перед своей дверью: пронзительный скрип ступеней оповестил его о том, что кто-то из постояльцев уходит.

Приняв ключи от Блюмендуфта, привратник сверкнул на него белками своих проницательных глаз, и по взгляду этих глаз, а также по легкой усмешке, обозначенной едва заметным вздрагиванием нафабренных остроконечных усов этого таракана, живущего в тесной своей щели, не освещаемой никогда и ничем, даже керосиновой лампой, Блюмендуфт понял, что от привратника не ускользнуло исчезновение пейсов.

Они не обменялись ни словом, и Блюмендуфт поспешил прочь, ибо владелец этого пансионата для правоверных с ритуальной пищей служил также обмывателем трупов в соседней еврейской бане и устроителем похорон, каковая профессия была куда прибыльнее, чем содержание гостиницы; но из-за этого никогда нельзя было с уверенностью сказать, чист или нечист в смысле Моисеевой веры этот человек в данное время.

Тем не менее его гостиница всегда была полна постояльцев того сословия, к которому принадлежал и Блюмендуфт, хотя в маленьких кофейнях Йозефова и среди конкурентов заведение это называли «кашеме» (вертеп).

Только когда Блюмендуфт открыл ворота, под арку проник слабый дневной свет, скудный уже и в узкой улочке. В этом свете стал виден тесный, в несколько квадратных метров, дворик, словно взятый с картины Шиканедра «Убийство в доме»[27].

Блюмендуфт с грохотом захлопнул ворота — только потому, что это очень злило Шефкеса, владельца-привратника, — и двинулся своей дорогой.

«Вас верн де лайт фор дих денкен?»[28] — соображал Лейб, стараясь по возможности оставаться в тени и не выходить на яркое сентябрьское солнце, столь редкостное в этом чернейшем из городов — Праге.

«А что им думать? — шли дальше его рассуждения. — Если меня встретят наши, подумают: ай, ай, какой-то бедный иностранец еврей, но правоверный, который дома у себя, конечно, платит в синагоге за сиденье, а тут будет рад, если ему позволят постоять за скамьями. И он не только иностранец, он еще, бедняга, не очень здоров на вид, «э лаус ис им юбер де лебер гекрохен, верн зе загн»[29]. Конечно, иностранец, ни у одного пражского еврея нет уже таких больших молитвенников, или они оставляют их в храме. Знали бы они, что за молитвенник несет под мышкой Лейб Блюмендуфт! Такой это молитвенник, что заслуживает этот Лейб, чтоб Господь толп поверг его наземь и покарал скорой смертью за то, что он притворяется набожным, чтобы без помех пронести по Праге ворованный товар! Пфу — почему ворованный? Видит бог, просто взял на время! Однако и за это он мог быть наказан ударом молнии и похоронен в Праге без пейсов!»

От такой возможности Лейба обдало холодом, и он прибавил шагу, бормоча три волшебных слова: «Фюнефциг таузенд гульден! Фюнефциг! Райнгевоннен!»[30]

Блюмендуфт старался отогнать ужас всякими юмористическими представлениями.

«Теперь наши люди думают — ага, вот господин Блюмендуфт идет в старую Новую синагогу, нет, так он туда не попадет, уж не собрался ли он в Новоместскую или Виноградскую — дацу ис’р дох цу шебиг[31], нет, наверное, он идет в Либеньскую молельню к себе равным. И пока они будут ломать себе голову, в которую из синагог направляется Лейб Блюмендуфт или, может, из которой он уже возвращается — Лейб Блюмендуфт идет совсем не туда и принимает все меры к тому, чтоб никто не понял, куда именно. Кому до этого дело? Да и что ему делать в синагоге мит цвай юнге катцен ин ден ташен, ви айне трехтиге катц, готт др герехте![32] Теперь, кажется, эти дьявольские котята основательно меня обмочили, котик с одного бока, кошечка с другого!..»

Размышляя так и беседуя сам с собой с целью увести свою совесть от страшной мысли, как бы Господь (да будет благословенно его имя) не разгадал обмана с его стороны, Лейб прошел множество улиц Старого и Нового Места и двинулся по улице Поржичи, откуда прошел под виадуком Северо-западного вокзала на Набережную улицу в районе Карлин. Здесь он добрался почти до конца набережной и спустился по тропинке к рукаву Влтавы. Берег был безлюден — куда большее оживление царило на воде. Здоровенные грузчики сбрасывали через голову мешки с зерном в трюм большого лабского судна, вокруг него качалось несколько лодок с рыбаками. Напрасно смотрел Лейб на воду — солнце било по ней со всей силой и яркие вспышки слепили больные глаза Лейба, он видел только черные резкие силуэты лодок и людей в них, а лиц разглядеть не мог. Множество искр выскакивало на пылающей серебром глади — лопались пузырьки болотного газа.

Лейб уже довольно долго стоял так, ничего не различая, и эти минуты были самими неприятными во всей его экспедиции; стало быть, надо сделать так, чтоб заметили его самого.

Он покашлял как можно громче — и сам испугался эха, отраженного от стены зернохранилища с таким звуком, как если бы по стене ударили исполинской ладонью.

Однако, заслышав этот звук, один из рыбаков тотчас свернул удочку и в несколько гребков подвел свою лодку к берегу, где стоял Лейб.

— Кошки есть? — спросил он.

Однако Лейб, хоть и знал, что его спросят о кошках — таков был условленный пароль, — замешкался с ответом, ибо не знал чешского языка, а тем более прибрежного арго.

Человек в лодке это понял.

— Хабен зи ди мяу, ди коц? — перевел он свой вопрос на «немецкий».

— Яволь[33], — отозвался Блюмендуфт и, перекладывая книгу из одной руки в другую, вытащил из карманов попеременно обоих котят, причем поднял повыше, чтоб их хорошо разглядели, ибо это обстоятельство могло иметь значение.

— Тогда залезайте, поедем! — и рыбак весьма наглядно показал на лодку.

Посадка на это плавучее средство произошла не совсем гладко — лодчонка была утлая, неустойчивая, так что прежде, чем Лейб уселся, лоб его покрылся испариной.

Рыбак взялся за весла, и лодка двинулась против течения.

— Вацлав, ты этих кошек не топи! — крикнул издалека один из бездельников с удочками. — Я бы взял их себе, детишкам!

— Ладно тебе, Винцек, эти слишком малы, чтоб их изжарить, и можешь успокоить свое сердце — котят в воду не бросят, они для нашего кошачьего барина с верхотуры, а молодой хозяин ими брезгует, потому и везем с реки!

— Вас хат’р гзагт, ун вас хабн зи гзагт?[34] — тотчас с любопытством спросил Блюмендуфт.

— Фресн виль эр ди коц[35], — сердито бросил Вацлав и поднял правое весло, чтобы левым направить лодку в узкую протоку между высокими берегами, укрепленными фашинами, почерневшими от времени досками и косо вогнанными сваями.

Вацлав был здоровенный старик, из тех приречных жителей пражской, и главным образом штваницкой[36] части Влтавы, славе которых со временем положила конец регуляция реки в черте города, перекрыв насыпью важнейшую область их сложной деятельности между Приматорским, Коронным островами и правым берегом реки.

Но в описываемую пору Вацлав, по профессии ночной сторож на фабрике Уллика, еще был полным хозяином над лабиринтом влтавских рукавов в этих местах, прославившись по всей округе как знаменитый ловец лососевых рыб и — что еще более почетно — как первейший охотник на выдр.

Но уже сложили на острове Штванице кучи камня, приготовленного для строительства твердого ложа реки, текущей пока средь мягких песчаных берегов.

2

Отшельник под крышей «придворной» фабрики

Проплыв с четверть часика по протоке, похожей на ручей, лодка Вацлава со своим грузом вошла в довольно просторную лагуну у Коронного острова и повернула к левому берегу его. Тропинка чистой воды в ряске — вода тут была совершенно неподвижна — привела лодку к забору из толстых досок, до половины побелевших от высохшей болотной грязи, отмечавшей уровень, до которого в разлив поднимается река; забор этот покосился под напором густых кустов, сбегавших к реке. А за забором поднимались высокие раскидистые ольхи, чьи корявые корни, обнажившиеся там, где вода подмыла землю, скрепляли сыпучие берега этого острова, возникшего за четыре сотни лет от речных наносов.

С места, где причалила лодка, было уже слышно пыхтенье движка, работавшего на газе; а когда Вацлав отодвинул часть забора, образующую как бы створку примитивной калитки, и вместе с Лейбом поднялся наверх, — оба очутились на заднем дворе, вернее, на складе под открытым небом для всевозможного хлама, имеющего отношения к «придворной» фабрике фирмы «К. Уллик и Комп».

Главное здание фабрики было до того старое, что приспособление его под промышленные цели казалось чуть ли не дерзким неуважением к старине. В непосредственном соседстве с огромной железной, окрашенной в красный цвет, крышей с куполом и торчащим над ним шпилем — указание на то, что некогда это строение было барским домом с башенкой, — нахально дышала выхлопная труба газового двигателя. Труба эта была явной насмешкой над старинной кичливостью купола в форме луковицы, хитроумно сложенного из восьми широких полотен и посаженного на широкую четырехугольную башенку.

Части стен, видневшиеся из-за деревьев, которые вряд ли были моложе самого здания, приняли под воздействием веков тот неподдельный золотисто-коричневый тон, какой вызывает горячее восхищение любителей пражской старины, ностальгическую любовь ко всему невосполнимому, подверженному, однако, пускай медленной, но неумолимой гибели.

Здесь алчность нового времени с особенной наглядностью сталкивалась с благородством древности. Если фабрику девятнадцатого века отделяла от барского гнезда шестнадцатого необозримость времени, то пространственно они очутились в самом тесном соседстве и даже проникали одна через другую. Труба прошла сквозь башенку до самого купола, так что корыстная наглость современности пыхтела — пфу-пфу-пфу — прямо в лицо почтенной древности. Стена здания, обращенная внутрь острова, была — за исключением верхнего этажа — закрыта пристроенными позднее и окрашенными в серый цвет просторными галереями из железных конструкций — в них, видимо, размещались мастерские, — и на одном конце этих галерей юрко сновал подъемник, спуская с пятого этажа ящики с готовой продукцией.

Это было как кощунство, ежедневным повторением низведенное до простого греха. И не рухнул барочный купол, не разошлась солидная кладка стен — по крайней мере, не больше, чем на незначительную трещину, тонкой чертой прошедшую от крыши через все окна; эта трещина обозначила степень оседания тяжелого строения, произошедшего, быть может, тотчас по окончании строительства, а может быть, и позже, но никак не повлияла на многовековую жизнь здания.

Казалось, благородная дама в золотисто-коричневом бархате сознательно не замечает приставшего к ней нахального рабочего в серой, хоть и новой, прозодежде. Большое квадратное окно в самом широком месте крыши, по-прежнему безразличное к ближайшему окружению, с неотвратимой пристальностью устремляло свой взор за реку, на Летненский холм.

В слепящем сентябрьском солнце, сиявшем в то роскошное утро, широкие тени делались глубже и резче выступали ярко освещенные контуры предметов. Это сияние смягчало смуглоту старых стен, прорисовывая грани светлым золотом — как на некоторых дешевых открытках с памятниками архитектуры.

Вацлав с великими предосторожностями провел Лейба в сад, окружавший фабрику с этой стороны, у входа дал ему знак подождать, сам же заглянул за угол.

— Старик на месте? — спросил он у кладовщика, наблюдавшего за погрузкой товара.

— Что ты, он нынче в торговой палате, — был ответ.

«Вот и славно», — подумал Вацлав, и камень свалился у него с сердца. Он поторопил Лейба подняться по железной винтовой лестнице на углу здания — тут не грозила опасность нежелательной встречи, раз шефа не было дома: никто из работавших на фабрике не смел пользоваться этой лестницей.

Вацлав нервничал, а Лейб моргал глазами, горевшими, как у ночного хищника, вышедшего на охоту средь бела дня. На пятом этаже винтовая лестница, соединенная с каждым из предыдущих этажей, кончилась, и оба вошли в коридор.

Отсюда, уже в полной уверенности, что их никто не застигнет, они попали на главную лестницу и, поднявшись на несколько ступеней, очутились перед старинной деревянной решеткой весьма искусной резьбы. Синее муаровое полотнище с другой стороны решетки закрывало вид на внутреннее помещение. Решетка была снабжена прекрасной, хотя и простой по форме, дверной ручкой ренессансного стиля, отполированной ладонями многих поколений до серебристого блеска и стертой до зернистой структуры металла, как оно бывает на древних кованых изделиях. И сам замок был отличной старой работы.

Но в притолоке был укрыт электрический звонок, о котором знали только посвященные; даже Вацлаву пришлось на ощупь искать кнопку, чтобы позвонить.

Не сразу за решеткой послышался осторожный шорох. Вацлав, зная, что это означает, с обычной своей угрюмостью бросил:

— Это тот шмуль, кошатник!

Ответом был сухой гулкий кашель, свидетельствующий об отлично резонирующей грудной клетке; немного погодя решетка отворилась, причем ручка двери не щелкнула — видимо, ее назначение, как и старого замка, было чисто декоративным.

В проеме, ведущем в очень темную прихожую, появилась голова старца — краски лица его были совсем свежими, юношескими, зато пышные, волнистые, длинные волосы и очень длинная, разделенная надвое и в конце тонкая, как вуаль, борода были совершенно белыми, хотя, возможно, и не седыми.

Требовалось некоторое усилие, чтоб преодолеть оптический обман, будто эта освещенная голова одна, без тела, парит во тьме прихожей — тут сознательно прибегли к известному трюку салонных фокусов: голова, принадлежавшая, по-видимому, очень красивому старику, была несколько откинута назад с невероятной надменностью, подчеркнутой еще и полуприкрытыми веками; этот явно продуманный живой образ слишком долго являл себя взорам пришедших, чтоб это не бросалось в глаза. Причем Лейбу пришло в голову, что волнистость этих великолепных волос и бороды была скорее всего произведением… парикмахерских щипцов.

«Э мешуггер керл»[37], — подумал Блюмендуфт, видевший это зрелище не в первый раз.

Наконец голова ожила, причем оживление ее началось с глаз, которые с безмерной гордостью, даже, можно сказать, грозно уставились на пришедших, и не без эффекта, потому что глаза были большие, черные, огненные; затем на свет вынырнули руки старца, а вскоре различима стала и вся фигура, прежде незаметная в этой «камере обскуре», ибо ее облекала черная бархатная сутана, и стены прихожей были обтянуты той же материей.

Щелкнул выключатель, открылась следующая дверь, и в прихожую из просторного зала хлынул яркий дневной свет, положив конец всякому волшебству и всей комедии.

Впрочем, не совсем: актер остался в костюме — черной бархатной мантии с длинными разрезными наподобие крыльев рукавами, спускающимися до полу вровень с подолом; из-под этих крыльев высовывались руки в тесных рукавах черного атласа; на голове красовалась парчовая шапочка — в общем, одеяние члена Совета Ста былой Венецианской республики.

Не требовалось никакого психолога, чтобы угадать, к чему вся эта задрапированная черным комедия. Голова с роскошной шевелюрой была несколько запрокинута назад и слишком низко сидела на плечах; тут даже не очень внимательное око распознало бы, что венчает она пускай немного, однако все же изуродованное тело. Эту неправильность телосложения и призвана была скрыть пышная тога. Зато невозможно было представить себе более прекрасную голову! Теперь, при полном свете дня, стало ясно, что мнимые седины — в сущности, просто волосы того великолепного светлого оттенка, который прямо-таки светится на гребне волны и темнеет чуть ли не до черноты в низшей ее точке — если только волосы хотя бы слегка пропитаны жиром.

Лицо этого человека было румяным ровно настолько, чтобы гармонировать со светлыми волосами, и отличалось таким благородством черт, что тем явственнее становилась жестокая шутка природы, создавшей столь декоративную голову ценой искривленной шеи.

Армин Фрей ответил судьбе тем, что принял эту шутку и намеренно выделил все, что было в нем красивого, доведя изощренность своей внешности до того, что и жилище свое он обставил в стиле раннего Возрождения.

— Шайнен гутн морген, херр кайзерлихер рат[38], — очень низко поклонился Блюмендуфт.

— Императорский советник в этом доме — единственно глава фирмы «Карл Уллик и Комп», мой шурин; меня же зовут Армин Фрей, и я — частное лицо, в лучшем случае частный коллекционер антиквариатов, — возразил хозяин по-немецки, держась с величайшим достоинством.

— Слушаюсь, господин императорский советник, — смиренно проговорил Лейб Блюмендуфт.

— Господин Блюмендуфт, вы принесли?..

— Эпес шайнес[39], — думаю, вы меня не выгоните!

С этими словами Лейб положил мнимый молитвенник на кожаное кресло и ловкими движениями вытащил из карманов котят.

Он держал их за загривки, а котята шипели и отважно выворачивали головки, стремясь укусить пальцы державших их рук, и растопыривали свои лапки с выпущенными коготками.

Едва увидев их, Армин побледнел и мгновенно освободил их из рук еврея. Котята тотчас прильнули к бархатной мантии Армина и принялись страстно тереться головками о его грудь.

Армин посмотрел на свет глазки одного из них и теперь уже покраснел от радости.

— Сколько? — тотчас шепотом спросил он Блюмендуфта.

Тот в замешательстве развел руками.

Армин обернулся к Вацлаву, который с великим интересом ждал, какую цену назовет этот кошатник, и сказал:

— Ступайте-ка наверх, раз уж вы тут, да соскребите с купола голубиный помет, а то слыхал я сегодня утром, как кто-то во дворе очень громко грозил перестрелять всех моих голубей. Да смотрите, не уроните с крыши скребок, как в прошлый раз!

Вацлав послушался, хоть и с неохотой, поднялся по угловой лесенке — единственной, ведущей на чердак. Армин запер за ним люк на ключ и так поспешно вернулся к Блюмендуфту, что нечаянно сдернул тяжелый турецкий ковер, висевший на перилах лесенки, снабженных такой же резьбой, что и на входной решетке.

Отбросив котят в стороны, он с жадностью подбежал к футляру с фолиантом — глаз специалиста уже по золотому обрезу узнал, что книга эта никак не может быть еврейским молитвенником, хотя бы и висела на ленточках звезда Соломона.

Но дрожащие пальцы его не сумели высвободить книгу из футляра, и сделать это пришлось самому Блюмендуфту.

Когда Армин увидел книгу целиком, глаза его вспыхнули, он торопливо забрал ее у Блюмендуфта, чьи распухшие пальцы с трауром под ногтями на фоне роскошного переплета с золотыми бурбонскими лилиями действительно являли кощунственный вид.

Двух-трех секунд было Армину достаточно, чтобы осмотреть кожаный корешок; затем он быстро раскрыл книгу, чтобы взглянуть на титульный лист, и розовое лицо его побагровело, губы прошептали:

— Ну конечно! Как же иначе! Я не ошибся!

В его глазах, глубокая чернота которых так странно сочеталась с белыми ресницами, разыгралась быстрая смена выражений — так бывает во время сильной грозы, когда молнии бьют с разных сторон.

Безмерное удовлетворение только что сделанным открытием перешло в ликование, отчего его и так-то выпуклая грудь расширилась настолько, что взрыв был неминуем.

И пароксизм этот разрядился таким возбужденным смехом, что Лейб Блюмендуфт, для которого мужская истерия не была вещью незнакомой, отступил шага на два.

А Армин повалился на подушки кресла в судорожном припадке смеха, завершившемся таким удушьем, что глаза его выкатились от кашля из орбит.

Наконец он стих, стал вытирать глаза, подстанывая: «Ой-ой-ой!», словно такое безудержное веселье причиняло ему физическую боль.

— Постойте, Блюмендуфт, постойте — сейчас вы тоже будете смеяться, дайте мне встать… Только сядьте куда-нибудь, чтоб не свалиться с ног… Вон возьмите тот стул, да, тот — вшей у вас нынче нету? Знаю, что нет и никогда не было, не божитесь. Но прежде, чем сесть, повернитесь ко мне спиной… да повернитесь же, говорю! А как я сосчитаю до трех, поворачивайтесь обратно!

Лейб послушался, и Армин стал очень медленно считать.

— Раз! — по голосу его можно было догадаться, что он наклонился. — Два! — что-то ударилось об стол за спиной Блюмендуфта. — Еще не пора! — сказал Фрей, возясь с чем-то. — Вот теперь — три!

Блюмендуфт поворачивался очень медленно, подозрительно подглядывая, не хочет ли этот господин сыграть злую шутку над бедным евреем; но едва взор его коснулся стола, как Лейб так и оцепенел.

— Готт дер герехте, гелобт зай зайн наме![40]

На столе, рядышком с книгой, которую он принес, лежала другая, в точности такая, совершенно такая же, а Лейб Блюмендуфт в этом разбирался, ибо был ничуть не меньшим знатоком, чем Армин Фрей; ему казалось, книга раздвоилась!

Но он не засмеялся, как предсказывал господин Фрей, ему было не до смеха, потому что обе книги, лежавшие перед ним, являли собой ценность в 180 000 франков, каждая по 90 000! И если содержание обеих было одинаковым — а оно было таковым, в этом Блюмендуфт не сомневался, — тогда здесь лежали два экземпляра «Устава ордена Святого Духа», основанного королем Генрихом III в 1578 году, то есть как раз те два экземпляра, которых не хватало до полного количества в сорок два экземпляра, которые канцлер ордена, по велению короля, приказал отпечатать и переплести для первых сорока двух рыцарей ордена с того же 1578 года. Сорок один экземпляр находился теперь в надежных руках; сорок первый из этих известных, установленных экземпляров, переплетенных самым знаменитым мастером из династии французских королевских переплетчиков, Эве, Лейб Блюмендуфт привез вчера в Прагу, а сегодня принес сюда, к господину Фрею. Тот же, заставив Лейба отвернуться и сосчитав до трех, положил рядом с этим сорок первым — сорок второй, только еще разыскиваемый экземпляр! Ведь не сбросил же его сюда с чердака Вацлав, не такой Блюмендуфт дурак, чтоб такое подумать!

Он все сравнивал взглядом оба драгоценных, драгоценнейших издания. Оба переплетены в оранжевый левантийский марокен, покрытый параллельными рядами золотых «фанфар», то есть тиснений, повторяющихся через ряд: один ряд — геральдические королевские линии, второй — языки пламени Святого Духа; в каждом углу вензель Генриха III, большое «Н», перекрещенное двойным греческим ипсилоном или латинским игреком, а в середине гербы Бурбонского и Лотарингского дома с коронками, окруженные цепью Великого магистра ордена под бурбонской короной, и наконец — симметрично четыре виньетки Святого Духа, в овальных рамках голубь с сиянием, спускающийся с расступившихся облаков; причем знаки Святого Духа мельче, чем королевские.

Лейб Блюмендуфт, чья профессиональная опытность в этих вещах была в равной степени известна в «торговых» кругах как Лондона, так и Парижа и Рима, все сличал оба переплета, как бы перенося взглядом лилию на лилию, язык пламени на язык пламени, пересчитывая мельчайшие веточки лавра под гербами. Идентичность форм тиснения была несомненной.

Которую из книг переплетал Никола́ Эве в шестнадцатом веке, а которую — Армин Фрей в 187* году? И если один из переплетов изготовлен Фреем, то как же он это сделал, если заказ из Дублина поступил всего месяц тому назад, а у Фрея только и было, что фотография оригинала да размеры? За этот месяц в лучшем случае можно было только успеть приготовить голые доски с марокеном, который, правда, умел имитировать так, что и не отличишь от подлинного левантийского марокена шестнадцатого века, и пропитать водоотталкивающим составом единственный человек в мире — господин Армин Фрей из Праги?

Морозец охватил Лейба Блюмендуфта; от сосредоточенности у него вздулись на висках вены, глубокую тишину нарушало лишь неутомимое «кх-кх-кх» выхлопной трубы над крышей.

Международный жулик, правда, ни в малейшей степени не умел оценить художественную прелесть, значение орнамента, царственное величие библиофильской редкости XVI века; зато он инстинктивно и безошибочно определял ее подлинность, и его искушенное око перебегало с переплета на переплет, изучая линии тиснения, легкую как бы прозрачность марокена — следствие прикосновений человеческих рук за эти столетия, — а Лейб все еще не мог угадать, который из экземпляров подлинный, а который фальшивка; который он принес с собой, а который нашел здесь.

Но вот взор его, чуть косящий от перенапряжения, поднялся на Армина с таким выражением ненавистного восхищения и сомнений, что Армин все понял.

— Альзо, вас загн зе, херр Блюмендуфт?[41] — начал он, подражая жаргону еврея. — Который же из них подлинный «Устав ордена Святого Духа», который держал в руках король Генрих? Эй-эй, только не нюхать, по запаху-то даже Вацлав узнал бы новую книгу! — И Армин обеими ладонями прижал книги к столу.

Опять воцарилась тишина, только скребок Вацлава, счищавшего голубиный помет с крыши, пронзительно скрежетал.

А Фрей, можно сказать, большими глотками пил торжество художника, какое может доставить только один вид искусства, ибо для осуществления его необходимо в сущности преступление; Фрей наслаждался мастерским обманом.

Но это был еще не самый венец его торжества.

После долгих колебаний Блюмендуфт положил наконец руку на одну из книг со словами:

— Дас зан де рехтиген![42]

— Фальш, фальш![43] — закричал Армин.

Тут уж Лейб не совладал с собой и хищным зверем кинулся к книгам.

— Стоп! — повелительным жестом остановил его Фрей. — Стало быть, вы утверждаете, что это ваш, а тот — мой экземпляр. Хорошо. К вашему сведению, как раз наоборот. Вот какой вы конессер![44] Осрамились, Блюмендуфт! А ведь вам известно, что одна книга подлинная, а другая подделка!

И Армин разразился резким смехом, который взбесил Блюмендуфта — тот уже и не пытался скрыть своего бешенства. Он смотрел на Армина, едва владея собой, ничего не понимая, разве только, что произошло чудо, и этот бородатый калека с бархатными колдовскими глазами, в бархатной мантии, все-таки — чародей!

А Армин необузданно смеялся в глаза ему; чуть ли не подскакивая от хохота, он открыл тумбочку и вынул оттуда странные вещички — инструменты, нужные для переплетного дела, особенно формочки для тиснения. Он протянул Блюмендуфту одну формочку, потом вторую: первую для оттиска королевской лилии, вторую — для языка пламени.

— Я сойду с ума, если вы не скажете, откуда они у вас — вы же должны были только еще сделать их по оригиналу, который я принес!

— Lieber Blumenduft[45], — уже без смеха ответил Армин. — Открою вам тайну, только вы должны обещать, что никогда никому не скажете.

— Гот хаб мих зелиг[46], — побожился Лейб. — Сдохнуть мне на этом месте!

— Так вот: эти железки у меня уже пятнадцать лет.

— Если они у вас пятнадцать лет, тогда вы, господин императорский советник, — мошенник, какого свет не видел, и значит…

Армин с величайшим торжеством кивнул головой:

— Давайте, давайте, смелее!

— Значит, вы сделали не только этот поддельный переплет, но и этот подлинный шестнадцатого века!

— Вот именно, — совершенно спокойно ответил Армин. — Пятнадцать лет назад, когда я был в Париже, причем — по экземпляру из Национальной библиотеки.

— Шуфт, гаунер, ганеф![47] — взорвался Блюмендуфт, весь красный от ярости, брызгая слюной, как благородный скакун на бегу. — Вы разорили нас, потому что мы заплатили за этот «Устав» до пятидесяти тысяч франков, а вы теперь говорите, что сделали его сами пятнадцать лет назад!

— Это доказывает, что в торговых делах самые большие мошенники — вы, торговцы. Я за этот шедевр получил от господина Дюпанлу всего сорок семь с половиной дукатов, ровно столько, сколько было выдано королевской казной в 1578 году мастеру Никола Эве за все сорок два экземпляра; сумму эту я назвал сам исключительно из уважения к бессмертному мастеру своего искусства.

— Но вы ошибаетесь, если думаете обмануть нас: у нас есть подтверждение библиотекаря Национальной библиотеки в Париже, а также директора Музея надписей и печатей, что это подлинное издание «Устава Святого Духа», и переплет — подлинный, от мастера Эве!

— Так чего ж вам еще, братец мой? Если это так, тем легче вы добудете подтверждение, что и этот, совсем новенький, сорок второй и последний по счету экземпляр — тоже произведение мастерской Никола Эве!

Блюмендуфт осекся, и лицо его, вздувшееся от дикой ярости, опало.

— Вот тут вы правы, абр а ганеф зенен зе дох![48]

— Ну вот, наконец-то разумная речь. Надеюсь, вы не откажетесь также заплатить мне и за этого «ганефа».

— Вы что — хотите поднять цену?!

— Ничего я не хочу, кроме двадцати тысяч крон сверх цены переплета, которые вы мне заплатите за ваше единственное словечко «ганеф».

— Вольн зе мех умбринген?[49]

— Шрайн зе них зо, одр их ласс зе наусверфн![50] — ответил, подчеркивая жаргон, Фрей — он божественно забавлялся этой сценой. — И вообще говорите поменьше. Пускай накладные расходы и все прочее, включая рекламу в Америке, обойдутся вам в девяносто тысяч — мистер Пирпойнт Морган заплатит вам за оба фолианта в три раза больше, и это будет вашей чистой прибылью, Лейб Блюмендуфт!

— Как, вы даже знаете, кто покупатель? Ну, вы все-таки…

— Осторожней, господин Блюмендуфт, каждое новое бранное слово будет вам стоить пять тысяч крон, беру так дешево, чтоб не лишать вас смелости.

Блюмендуфт, скрипнув зубами, выговорил:

— Одним словом — сколько хотите за свою работу?

— Двадцать тысяч, да за «ганефа» еще двадцать.

Блюмендуфт задохнулся.

— Зе верн унс руинирен![51] — прохрипел он.

— Фирму «Блюмендуфт и Лейб»? Да ведь я-то знаю, кроме этих двух, нет у вас компаньонов, а уж эти связаны друг с дружкой, как тело с душой. Не хотите? Ладно, забирайте свой «Устав» номер один, а со второго я сорву свой переплет, минутное дело!

И Армин схватил длинный нож для разрезания больших листов бумаги.

Отуманенным, отчаянным взором следил Блюмендуфт за действиями своего заклятого врага, который отлично понимал психологию своего сообщника, знал, что Блюмендуфт, которому все эти переговоры доставляли наслаждение, причем наслаждение страстное, еще и длит это наслаждение, медля вмешаться, тем самым подвергая труд Армина опасности уничтожения; а это для него, Блюмендуфта, в самом деле означало бы потерю огромной прибыли.

Но и Блюмендуфт знал, что Фрей никогда не приведет в исполнение свою угрозу; и все же, когда Армин схватил книгу и широко размахнулся ножом, Лейб закричал с таким пронзительным подвизгиванием, что стекла задребезжали:

— Хальтн зе айн, зе нарр![52] — и вытащил туго набитый бумажник откуда-то, где, быть может, укрывался некий внутренний, относительно чистый человек.

Медленно пересчитывая, Лейб стал выкладывать на стол бумажку за бумажкой, провожая каждую душераздирающим вздохом.

— Ишь, какой густой шкурой оброс этот Блюмендуфт! — поддразнивал его Фрей. — Прямо как лиса зимой! В шабес, да еще в Новый год, деньги считает! Причем три четверти этих кровных бросает на ветер, а небось где-нибудь в животе своем смеется над глупым гоем, который так продешевил! Но я дам вам в придачу совет, Лейб. На двадцать второй странице книги, которую я для вас переплел, отсутствует дырочка от книжного червя, который прогрыз все остальные страницы, весь том, оставив нетронутой только одну, двадцать вторую. Как станет мистер Пирпойнт Морган листать свое новое приобретение, наткнется на двадцать вторую страницу — что скажет тогда мистер Пирпойнт Морган? «Хорошо, — скажет он, — но отчего же этому червю не по вкусу оказалась именно двадцать вторая страница, что он ее не тронул?» Гм, подумает мистер Пирпойнт Морган, возьмет лупу и станет вглядываться, вглядываться… А наглядевшись, скажет мистер Пирпойнт Морган: «Ей-богу, лист-то старый, как и остальной велин, да буквы на нем не старые и, ей-богу, — скажет он, — печать не такая, как на остальных страницах, нет, буквы выведены тростниковым пером». И скажет этот мистер: «Том не комплектен; а я его покупал как комплектный». Тут позовет он профессора из Бостона и профессора из Филадельфии, и на господина Блюмендуфта выпишут ордер на арест. Я-то сразу это заметил и мог исправить, у меня есть все калибры для имитации дырок от червей, но, подумал я, подожди, придет господин Блюмендуфт, и ты ему покажешь, как небрежно работают в Лондоне!

— Да отсохни у вас рука от плеча и донизу, если б вы так поступили! — вскипел Блюмендуфт. — Вас зенен зе мешугге, херр кайзерлихер рат?![53]! Из того, что вы сказали, видно, что вы ни вот настолечко не разбираетесь в деле. Именно этот лист — боже, скольких трудов стоил он брату Шмулю! — и есть доказательство подлинности остальных. Мы показываем мистеру Моргану этот лист, что в нем нет дырки, и он подписывает заявление, что ему это известно. Тем больше он поверит, что остальные страницы подлинные, поверит нашей честности в делах! Что же вы молчите, господин Фрей?

— Ай, Блюмендуфт! Все-таки девочки доведут вас до тюрьмы. Вон вы уже пожелтели от них, как лимон; оставили бы их в покое, по крайней мере, когда делаете большой гешефт — вы ведь из тех, кому любовь действует на мозги. Работать с вами опасно! Вы ненадежны!

Блюмендуфт воззрился на бархатного чернокнижника, небрежно развалившегося в итальянском кресле, и во взгляде его отражалась искренняя опаска и нетерпение — что же последует из речей Фрея.

— Да, по тому, что вы сказали, я вижу, что книгу печатали у вас в Бардейове. Честь и слава вашему брату Шмулю, он и меня обманул. Однако в этой страховке путем декларирования одного поддельного листа есть загвоздка. Не спросит ли вас мистер Пирпойнт Морган: как же тогда этот честно признанный фальшивый лист попал в издание шестнадцатого века? Вот то-то!

Блюмендуфт, до сих пор слушавший с открытым ртом, теперь закрыл его и, оставив деньги на столе, взволнованно зашагал от стены к стене просторного помещения, вздыхая и дергая себя за куцые пейсики. Иногда, для разнообразия, он ломал руки так, что суставы трещали, и все приговаривал:

— Ях вер мир ди орен аб унд ди ауген аусерайссен![54]

Фрей же отыскал в своем образцово содержащемся инструментарии элегантный футляр, в котором, как в швейцарской готовальне, лежали обернутые в шелк коротенькие тоненькие стальные трубочки, раскрыл книгу на злополучной странице и стал с величайшей осторожностью пробовать, какую из трубочек можно было бы легко ввести в червоточинки соседних страниц. Подобрав соответствующий калибр, он, просунув ту же трубочку через червоточину, слегка выдавил ее абрис на нетронутом листе, наметив таким образом с точностью до волоска нужное место; затем он вложил под двадцать вторую страницу тонкую стальную пластинку, с одной стороны обтянутую сукном, и, терпеливо вращая трубочку, в пять минут вырезал острым ее краем круглую дырочку на двадцать второй странице, которая, как проверили оба знатока, и местом и размерами пришлась точно к остальным червоточинам. Естественно, что в полном томе, через все страницы сразу, можно куда легче и надежнее имитировать ход червя.

— Безупречно! — с горестным вздохом произнес Блюмендуфт, гулко ударив себя по лбу.

— Вот этим орудием было бы эффективнее, — протянул ему Армин увесистый молоточек, — разве что вы изберете более ритуальный способ самоубийства!

С этими словами он подал еврею длинный обоюдоострый нож.

Пока Блюмендуфт произносил по адресу своего мучителя многословное, занявшее целые полминуты, страшное проклятие, тот ловко пересчитал деньги, сгреб их со стола и погрузил в недра своей мантии. И не успел Блюмендуфт отдышаться, как оба фолианта уже были обернуты шелковой бумагой; уложить их в картонный футляр помогал уже и сам Лейб, выказав сноровку и бережность, необходимую в обращении со столь драгоценным товаром.

Затем открыли люк в потолке, позвали Вацлава, который, судя по тому, что он не сразу откликнулся — «сейчас, сейчас!» — видимо, уснул там наверху, и Фрей обратился к своему гостю с приветливым словом:

— Ну, Лейб, здесь вам больше нечего делать. Привет вашей «кале», да имейте дело лишь с одной, и примите мой совет: раньше, чем через полгода, не производите никаких торговых операций с «Уставом Святого Духа», и каждый день дважды перелистывайте его, чтобы запах выветрился.

Но ему так и не удалось «доехать» Лейба своими шуточками — из пылающих глаз еврея уже не исчезало выражение ужаса, с каким он смотрел на Армина, словно видел перед собой воплощенного Вельзевула или Бельфегора. Ибо Лейб не мог отвязаться от представления обо всем том ужасном, что могло произойти с ним, если б Фрей не обнаружил изъяна в подделке.

— Э гшайтр манн[55], — молвил Лейб уже на лестнице, — величайшая похвала, какую только может высказать сын Израиля о ком бы то ни было, похвала куда более высокая, чем определение «э герехт манн»[56]. Но тут снова открылась решетчатая дверь, и Армин, вручив Вацлаву конверт, сказал:

— Как пойдете обратно, Вацлав, передайте это барышне Тинде — я прошу ее зайти ко мне в час дня.

После всего этого Армин тщательно запер вход в свою отшельническую келью и, поймав обоих котят, доставленных Блюмендуфтом — который в своем ошеломлении забыл поставить их в счет, конечно, ненадолго, Армин слишком хорошо знал своего поставщика, — и поднялся с ними через люк на так называемый чердак. Это было помещение, представляющее внутренность почти правильного куба, построенное из балок и досок внутри купола и разделенное перегородками на четыре части. Большие окна в каждой из четырех сторон куба давали много света; помещение это служило второй великой страсти Армина — разведению ангорских кошек.

Голубятня же, занимавшая, впрочем, самую малую часть в сердце отшельника фирмы «Уллик и Комп.», помещалась под самым коньком купола — туда вела уже только приставная лесенка.

Котята с таким удовольствием нежились в объятиях Армина, свернувшись в клубочек, что ему пришлось силой приподнять их головки, чтоб хорошенько разглядеть важнейшие признаки породы.

Да, все верно!

Зрачки котят сузились до того, что образовали черточку с волосок толщиной, и открылась вся радужная оболочка; тут с особенной отчетливостью проступила ее изумрудная зелень, опалесцирующая всеми цветами радуги. «Les vrais yeux pers de madame de Fayel»[57], — мысленно процитировал Армин строчку из Лафонтена.

Не оставалось сомнений — оба зверька происходили по прямой линии от чистой персидской расы, завезенной в шестнадцатом веке в Италию Пьетро да Лавалем; их глаза были тому неопровержимым доказательством, если бы кто-нибудь не удовлетворился окрасом — желтоватым, с коричными полосками, — и шерсткой, нежнее гагачьего пуха.

Пальцы Армина задрожали от радости, когда расшалившийся котенок, лежа на спинке в его руках и помахивая пышным хвостиком, перекатывал свои вспыхивающие изумрудом глаза, словно желал хорошенько разглядеть своего нового хозяина.

Иметь пару настоящих «лавалек» — да это куда больше, чем владеть поддельным переплетом!

— Ишь, какой хитрый безобразник! — проговорил Армин и, зачарованный насмешливо-озорным взглядом кошачьего детеныша, поднес его мордочку к губам — и поцеловал бы, если б в ту же секунду…

В ту же секунду прогретый солнцем воздух сентябрьского утра прорезал высокий мужской выкрик:

— Эй — ррраз!

И тотчас раздался глухой удар, похожий на холостой выстрел из пушки.

Не так силен был сам звук, как последовавшее за ним сотрясение.

Армин ощутил его скорее костями, позвоночником, чем слухом, а для этого надо было, чтоб сначала содрогнулись ребра и хребет всего здания.

Так оно и было.

Отшвырнув своих новых любимцев, Армин застыл с раскинутыми руками и, закрыв глаза, ждал нового удара.

Но его не последовало.

Лишь по-прежнему пыхтела выхлопная труба.

Армин как можно дальше высунулся из окна.

3

Фабрика и ее шеф

Фабрика бумажных изделий фирмы «К. Уллик и Комп., императорско-королевские поставщики двора» была одним из довольно крупных предприятий, промышленных или ремесленных, какие во множестве возникли по берегам Влтавы между старыми мельницами. По большей части производство этих предприятий зависело от потребления, или усиленной эксплуатации, водной силы. Некоторые мастерские с небольшим персоналом обосновались на стороне острова, обращенной к правому берегу реки и отделенной от него неширокой, зато глубокой протокой с быстрой и чистой водой. Через протоку был перекинут мостик, соединяющий мастерские с жилыми домами, стоящими уже на главном берегу и образующими почти непрерывный уличный ряд.

С этой улицы вид на протоку открывался только через арку под господским домом семейства Уллик, воздвигнутым в самом наивном причудливо-мещанском стиле. Архитектура этого здания напоминала изделие кондитера, которому вздумалось бы сочинить монументальный торт. Миленький вид дома не портили даже несоразмерно большие буквы, составляющие название фирмы, железные, густо позолоченные, соединенные между собой ажурным орнаментом и укрепленные на гребне шиферной крыши. К сожалению, размашистые спиральные узоры этого ажурного орнамента отчасти закрывали герб «придворного поставщика», грифоны на котором выглядели как-то слишком уж мрачно. Быть может, их раздражала элегантная непринужденность фонтанчика, что целыми днями, а то и ночью, играл резиновым мячиком; фонтанчик же находился в садике размером в несколько пядей, усыпанном таким желтым песочком, как будто его специально окрасили. Через середину садика вела дорога, проходившая затем под домовой аркой к мостику и далее к фабрике; коммуникация не очень практичная, ибо под аркой не проехать было даже грузовой телеге, так что сколько-нибудь объемистые грузы (а их довольно часто возили с фабрики) приходилось доставлять к улице на ручных тележках. В силу этой причины миленький домик-торт был настоящей занозой для нынешнего шефа фирмы, тем более, что теперь надо было тем же путем доставлять к фабрике еще и строительные материалы.

Поэтому в течение дня на висках пана Уллика набухал порядочный узор из вен, весьма чувствительный барометр его настроения, и его элегантное, обычно шепотом произносимое «сапристи»[58] звучало порой как резкое, лишенное всякой утонченности, проклятие.

Так бывало особенно в тех случаях, когда пан шеф присутствовал при прибытии фабричной, украшенной гербом «придворного поставщика», разводами, золотом и лаком, тележки с плоским низким кузовом, которую рабочие вручную толкали на остров, через мостик, к фабрике и здесь сгружали с нее восьмиметровую, окованную железом и заостренную на конце сваю, каких требовалось полсотни штук, чтобы укрепить ими небольшое углубление в протоке для установки там… турбины!

Ох, эта турбина, сапристи!

Если б кто собрался с духом и спросил пана Карла Уллика, председателя Общества книгоиздателей, императорского советника, советника палаты (то есть члена Торговой палаты), городского советника и пр., и пр., — кто ему дороже, обожаемая ли, увы, уже без малого четверть века тому назад рожденная дочь Тинда (не говоря уж о младшей дочери Мане, которая только что сдала трудный экзамен по медицине) — или нерожденная пока Турбина, вряд ли пан советник ответил бы сразу.

Он задумался бы, походил бы по своему кабинетику — боже, какое все маленькое в роскошном доме его предшественника! — и пришел бы к твердому выводу, что и Тинда, и Турбина дороги ему в равной мере; то есть, вернее, одна ему дорога в интересах другой, ибо и строит он одну ради другой.

Дело в том, что императорский советник давно смирился с мыслью, что преемником его будет не сын, младший из его детей, по имени Боудя (Богумил) Уллик, который, кстати, обнаруживал весьма мало способностей к делу; и давно уже в сердце своем Карл Уллик санкционировал прагматический принцип преемственности, который ничего не изменит в репутации фирмы и в ее превосходно звучащем названии — в этом пункте своих мыслей пан советник всегда вздыхал, — даже если главой ее станет зять шефа, супруг дочери Тинды. Был бы порядочный человек, способный продолжить традиции рода Уллик. Впрочем — какого рода? Ведь это только нынешняя фирма стала улликовской, ибо — сколько раз род, владеющий «Папиркой»[59] (традиционное просторечное название фабрики), менял имя и кровь! Всегда во втором, в лучшем случае в третьем поколении находилась дочь, наследовавшая дело, ибо сыновья «Папирки» деградировали. В доме императорского советника было два живых примера: шурин Армин и сын Боудя; глубокий вздох пана Карла Уллика относился к обоим.

Зато отцы были превосходны, а следовательно, и дочери, ибо дочери шли в отцов. Так и получалось, что с давних времен в «Папирке» в сущности бытовал матриархат при «принцах-консортах», выступавших как бы на гастролях. Мужские наследники фамилий угасали, умирая или — чаще — покидая «Папирку» для далекого мира, где они раньше или позже исчезали после не слишком славной, обычно первой же главы самостоятельной жизни, как правило стоившей родному дому значительной части унаследованного капитала. Случалось, правда, что они и возвращались.

Вот — как Армин Фрей.

Императорский советник Уллик отлично знал историю «Папирки», на наследнице которой сам женился четверть века назад — точно так же, как его тесть и бывший шеф, его предшественник и по фабричной конторе в роли главного бухгалтера. Теперь в конторе сидит прокурист[60] да пяток служащих, но, конечно, ни один из них…

Подойдя к окну, императорский советник махнул рукой. По-видимому, традиция превращения главных бухгалтеров в потомственных шефов «Папирки» на нем и прервется, хотя именно режим, установленный обоими, то есть тестем Фреем и самим Улликом, и поднял фирму на ее теперешнюю высоту.

Тесть Фрей сделал пристройку к старому зданию и установил в ней двигатель, работающий на газе; сам же Уллик до того повысил доходность предприятия, что подобного примера не было в области переплетного и бумажного дела. Он проделал это столь превосходно, что, видимо, достиг уже предела в развитии производства и доходности, возможных в этой области. В сущности, теперь требуется много усилий, чтобы удержать фабрику на этом уровне. Не только усилий, но и капиталов…

Впрочем, даже если конъюнктура в производстве молитвенников — основной продукции фирмы, спрос на которую уже ослабевал под влиянием пропаганды социал-демократов, — и впредь пойдет на убыль, найдутся и иные возможности развиваться…

Взор пана советника, машинально следивший за игрой фонтанчика с мячом, теперь оживился, и он стал наблюдать за ней уже сознательно и даже напряженно.

Было что-то от человеческого энергичного темперамента в этом неутомимом, прямо-таки упорном движении тонкой, но не сильной струйки воды, бьющей из трубочки, в том, как она вновь и вновь подхватывала мячик и возносила его на кудрявом своем пенном темени, едва он пытался от нее ускользнуть, и обвивалась вокруг него, только что узлом не завязывалась, а мячик, вертясь на струйке, разбрызгивал воду во все стороны, и опять взлетал вверх, где напор воды вертел его как хотел, прежде чем отбросить прочь. Но напрасно! — мячик всегда падал в воронкообразную: сетку и скатывался к отверстию, запирая струйку, — и сизифова эта игра начиналась сызнова.

Этот фонтанчик был не только символом предполагаемых «иных возможностей» развития фирмы, но связан был с ними столь тесно, что упоминался даже в юридических документах и устных спорах, уже годы и годы ведомых императорским советником с владельцами обеих мельниц, расположенных выше по течению, о праве пользования отводным каналом, пересекающим владения Уллика. Ибо в этом канале было установлено небольшое, в хорошем еще состоянии, хотя и очень старое водяное колесо, быть может, единственное, оставшееся на всей реке в черте города.

И существовала насмешливая, всеми заинтересованными сторонами распространяемая, при каждом судебном разбирательстве пережевываемая легенда, будто главной, если не единственной работой этого водяного колеса является приводить в движение фонтанчик с мячом перед улликовским домом. Конечно, дело обстояло не совсем так: колесо поднимало воду и для дома, и для фабрики, и для обширного цветочного и огородного хозяйства, расположенного на острове; в таких условиях не грех было воспользоваться этой же силой и для фонтанчика, а не носить ее ведрами в бак на чердаке.

Конечно, и тесть пана Уллика мог вместо газового двигателя пользоваться работой этого колеса во времена, когда еще ни одному адвокату не приходило в голову оспаривать право «Папирки» на пользование силой воды; но легкий газовый мотор был лучше в техническом отношении.

Впрочем, не так уж неправы были те, кто утверждал, будто колесо работает на фонтанчик; и если поверенному Уллика удавалось доказать, что сколько стои́т «Папирка», всегда на нее работало колесо, сначала для чулочного и красильного производства, а потом и бумажного, — все же случались недолгие периоды, когда колесо гнало воду только для фонтанчика. И этого было достаточно для доказательства того, что и тогда колесо не простаивало.

Императорский советник выигрывал процессы и был убежден, что выиграет даже в последней инстанции, но противная сторона предложила полюбовную сделку и отказалась от своей жалобы с тем, чтобы Уллик взял на себя половину судебных расходов. И по совету поверенного Уллик это предложение принял.

Но половина расходов, отнесенная на счет Уллика, оказалась столь значительной, что совладелец его, Армин Фрей, объявил, что спорный канал впредь будет именоваться «Пактолом»; императорский советник согласился с этим, когда ему объяснили, что так назывался золотоносный ручей Креза.

«Но золото это потечет к нам обратно в тысячекратном размере», — заявил тогда императорский советник. И полгода спустя, когда он принес из канцелярии наместника лицензию на установку в спорном канале турбины, он, этот серьезный господин, всегда и при всех обстоятельствах избегавший слишком шумных проявлений чувств, так громко воскликнул: «Дело сделано!», что возглас сей разнесся по всей фабрике.

Между тем никто толком не знал, в чем это дело заключается, ибо все переговоры вершились в глубочайшем секрете; однако само загадочное слово «турбина», произнесенное теперь вслух, было принято семьей и всей фабрикой с ликованием, с великой радостью, пускай и несколько неопределенной. Не уверенные, до каких пределов следует этой радости распространиться, люди только угадывали, что дело будет из ряда вон выходящим.

Мало кто знал, что такое турбина. Но шум, произведенный на реке известием о предстоящей ее установке — особенно на двух мельницах выше по течению, — поднялся такой, такое значение приобрели грядущие события, подготовляемые в «Папирке», что представления, связанные с одним только названием нового агрегата, получили в воображении людей прямо-таки личностный характер. Уже сейчас турбине отводилась роль доброй волшебницы: вот она явится и все перевернет к величайшему благополучию фирмы.

Однажды шеф, находясь в редком для него хорошем настроении, несмотря на сплетение вен на висках, показал служащим конторы планы и чертежи, объясняя, что такое турбина. Закончил он сообщением, что энергия, вырабатываемая новым двигателем, будет равняться ста восьмидесяти лошадиным силам, и прокурист невольно воскликнул:

— А что нам делать со ста восемьюдесятью лошадиными силами?

Пан Уллик победно усмехнулся и ответил:

— Конечно, на печатание картинок Святой горы или девы Марии, да на молитвенники, которые еще нам заказаны, этих сил многовато, тут справился бы и наш старый моторчик… Но теперь, когда дело сделано, могу сообщить вам, что мы вскоре начнем строить цех по изготовлению полуфабрикатов для деревообрабатывающей промышленности, а там, глядишь, и фабрику роялей! Коммандитное товарищество уже составлено, сегодня пришло утверждение, и держать это в секрете больше нет нужды. Сапристи, господа, еще одно: при комплектовании нового персонала служащих прежде всего будут приняты во внимание наши теперешние сотрудники. Мое почтенье!

С этими словами пан Уллик вышел, оставив контору в великом волнении, даже в восторге. Разделял ли его старый прокурист, служивший в конторе еще в те поры, когда ее возглавлял нынешний шеф фирмы, неизвестно. Он все стоял перед своей конторкой, попеременно лаская пальцами мочки своих ушей. Когда его одолевала озабоченность, он мог битый час обирать таким образом пух, росший по краям его ушных раковин. В последнее время можно было только дивиться тому, что он не обобрал весь пух дочиста.

А с паном Улликом, вышедшим во двор, случилось нечто странное.

Обычно те, кто живет возле фабрик, настолько привыкают к их шуму, что уже и не слышат его; но теперь пан Уллик вдруг ясно различил выхлопы газового мотора, который весело чихал на все окружающее, да и на весь мир вообще. Уллик вдруг расслышал его так отчетливо, что даже поднял голову — и тут ему почудилось в этих выхлопах какое-то насмешливое злорадство, причем не к окружающему и не к миру вообще, а именно к этому двору и к этому пожилому, хотя и весьма импозантному господину в черном сюртуке, ослепительно белом жилете с двойной часовой цепочкой, в клетчатых брюках и желтых ботинках, то есть к тройному советнику и к будущему президенту компании…

«Чихай, чихай, миленький, недолго тебе чихать!» — подумал троекратный советник, и по телу его прошла легкая вибрация — такая же, как тогда, в Германии, куда он ездил приглядеться к водяным турбинам; тогда запустили махину в триста лошадиных сил, и вся фабрика запела, заиграла в унисон с нею, словно лес под ветром.

А еще вспомнил пан Уллик те четыре сотни, которые ему пришлось заплатить вчера мерзавцу редактору местного листка, чтобы тот не помещал статейку, принесенную им на просмотр пану советнику.

В этой статье некий специалист и мастер ядовитой словесности в немногих, но вполне достаточных фразах писал о новых предприятиях владельца «Папирки», а особенно о турбине, о предшествовавшем всему этому процессе, и кончал предсказанием, что ни из установки турбины, ни из предприятий, спекулятивно связанных с нею, ничего не выйдет, и намекал, что владелец лицензии желал только поставить всех перед совершившимся фактом и повыгоднее продать свое мнимое, пускай и подтвержденное процессом, право пользования каналом вкупе с ценной лицензией — когда будут выкупать права пользователей водой при скорой уже регуляции Влтавы в черте города. И будто бы владелец «Папирки», своевременно осведомленный, и процесс-то против владельцев мельниц начал исключительно в спекулятивных целях, только для того, чтоб от них избавиться.

И как этот борзописец додумался до вещей, которые тебе и во сне не приснятся, засев в самых дальних и глубоких уголках мозга, измученного повседневными заботами!..

Впрочем, идея этого — до́лжно признать, действительно специалиста, — не так уж плоха, только выводы из нее он сделал неправильные. Совсем напротив! Именно ввиду возможного выкупа прав пользователей воды турбину и новое предприятие необходимо пустить как можно скорее!

Не прошло и двух месяцев, и настал день, когда от приготовлений приступили к делу.

Сегодня! Сегодня!

Сегодня с одиннадцатым часом обрушится первый удар копра по первой свае, которую вобьют в дно протоки. Свая уже установлена на месте, подпертая кольями, и в ознаменование столь великого события всему персоналу и рабочим фабрики дано освобождение от работ на целый час перед полуднем.

Вот уже рабочие несут стойку для копра, канат с веревками свисает с нее словно плети — за эти веревки будут подтягивать бабу; еще утром пришлось вернуть канат канатчику, который забыл снабдить его железным ушком, за которое прицепят двухсоткилограммовую бабу.

Этот недосмотр, вызвавший необходимость исправления, очень неприятно подействовал на старшего рабочего, человека старого и полного суеверий, верящего в дурные приметы и неблагоприятные обстоятельства; он настойчиво требовал отложить работу со сваями на завтра, ибо при такого рода предзнаменованиях сегодня они, хоть разорвись, а не забьют сваю ни на пядь.

Но десятник, инженер, а главное — производитель работ стояли на том, что начать следует обязательно сегодня же; для императорского советника это было до того важно, что он лично пошел встречать посланного к канатчику и сам потом привел его к месту работы уже с исправленным канатом.

Итак, снова перекинули канат через верх стойки — высоченной треноги, одна нога которой стояла наискось, служа одновременно «желобом», то есть направляющей для бабы — болванки, похожей на гигантское лошадиное копыто; баба прицеплена к канату за новое ушко, повторена церемония — хлебнуть «на счастье» из огромного кувшина (в первый-то раз никакого «счастья» не вышло), рабочие поднялись на помост и встали кружком — их было десять человек, — старший рабочий прокричал ненужное наставление, сопроводив его взмахом руки, чтоб указать ритм работ, и наконец гаркнул во все горло:

— Эй!..

Десять пар рук, зажав в кулаках веревки, вскинулись как можно выше.

— Ррраз!

Десять тел согнулись разом как можно ниже, как бы в глубоком поклоне, и тотчас резко выпрямились.

Железная двухсоткилограммовая болванка взлетела как перышко, даже канат над нею пошел волнами, и тотчас яростно рухнула на голову сваи.

Все рабочие разом откинулись назад, поддернулось несколько наиболее усердных рук — но на том все и кончилось; не последовало ни второго «эй», ни второго «рррраз».

Опытный старший рабочий сразу все понял: удар прозвучал слишком глухо, болванка не приникла к верхушке сваи, а подскочила, все деревянное сооружение содрогнулось — мгновенно, однако достаточно выразительно.

— Ну что я говорил? — обратился старший рабочий к прорабу, к инженеру и к самому пану советнику с довольно-таки угрюмым торжеством.

С метром в руках он наклонился, чтобы измерить, намного ли ушла свая в грунт.

— Три сантиметра, — объявил он. — На камень наткнулась. Об эту кость зубы сломаем.

— Да чего там! Продолжайте работу — если до вечера не углубимся хоть на метр, завтра поставим паровую машину.

— Сапристи, сапристи! — сказал пан Уллик. — Только не останавливайте работу, господа.

Кучка рабочих недовольно загудела — установка паровой машины означала бы для них потерю заработка.

И тут произошло нечто до того неожиданное, что все разом подняли головы, и первым — пан советник, причем лицо его покрылось краской, а на висках вздулись вены. Потому что откуда-то сверху раздался голос, громкий, как труба глашатая.

— Негодяи, мерзавцы, подлецы! — слышалось четко, как если бы кричавший стоял тут рядом. — Бог проклянет вас, если вы осмелитесь ударить еще раз, варвары!

Из квадратного окна в высокой крыше, очерченного белыми рамами, высунулась голова с белыми развевающимися волосами и бородой, вздрагивавшей на каждом слове.

— Святотатцы, вы совершаете кощунство, я запрещаю вам подкапывать у меня почву под ногами! Горе вам, трижды горе!

Кричавший придерживался за раму одной рукой, другая же, простертая далеко из окна, так что свисал длинный черный рукав, грозила кулаком.

Еще один угрожающий взмах, потом рука легла на раму рядом с другой; и долго еще, словно окаменев, смотрела эта голова на «варваров», после чего медленно скрылась.

— Комедиант! — прошипел пан советник и, обратившись к прокуристу пану Чурде, добавил, едва владея собой: — Все-таки придется мне запереть этого ненормального в сумасшедший дом!

Впервые с тех пор, как пан Уллик стал шефом Чурды, упоминал он об Армине; но пан Чурда только погладил сначала одно, потом другое ухо и промолчал, поняв, что сказанное предназначалось не столько ему, сколько окружающим.

— А ведь это святой Иван с небес предостерегает нас! — бросил один из рабочих.

Было много народного пражского юмора в намеке на белую бороду Фрея, и слова эти мигом были подхвачены.

Услыхала их и Лиза, работница цеха, где склеивали бумажные пакетики, хохотушка, способная смеяться без всякого повода; теперь она повторила эти слова, словно из пистолета выстрелила.

— Святой Иван! — пробежало по толпе работниц, среди которых Армин пользовался совершенно определенной репутацией, и они захохотали, толкая друг дружку под бока.

Все это слышал императорский советник; он еще раз взглянул наверх с укором и болью, хотя и знал, что никого больше не увидит. Со вздохом обернулся он к окружающим — опять уже корректный, элегантно-сдержанный, как всегда, троекратный советник. Одному лишь инженеру сказал он вполголоса, как бы извиняясь:

— Вот, пан инженер, теперь сами видите, на что он способен, какое мне удовольствие…

Слова совершенно, впрочем, излишние, потому что всем было известно, что под крышей «Папирки» живет чудак, скандалист, оригинал — или просто «псих», — а инженер прекрасно знал скандальную хронику своего мирка.

И тем не менее все почувствовали еще бо́льшую неловкость.

— Ну что же, господа, что будем делать? — нетерпеливо спросил императорский советник.

В анналах «Папирки» запечатлено, что нетерпению пана советника предстояло новое испытание, на сей раз в лице человека в темно-синем мундире с серебряными пуговицами, который так незаметно очутился на сцене, словно вынырнул из реки. Темно-синий человек почтительно снял фуражку с высоким серебряным околышем и кокардой с гербом королевского города Праги и протянул пану Уллику официальную бумагу.

Рассыльные магистрата вовсе не были непривычным явлением на фабрике, но этот был не из служителей магистрата и посему удостоился отчужденно-вопросительного взгляда пана советника, который принял бумагу с прочувствованным «гм» и начал читать. Читал он долго, и по мере того, как глаза его скользили по строчкам, лицо его прямо-таки на глазах вспухало и багровело.

— Ну что, пан инженер, — воспользовался паузой старший рабочий, махнув рукой, — болванка села на место, можно продолжать, да только разобьем мы ее. Второй удар нам покажет, не погнется ли. Ну-ка, ребята!

— Стоп! — скомандовал тут императорский советник. — Стоп! Пока отставить! Хорошенький сюрприз, — обратился он к инженеру, протянув ему бумагу и одним движением головы сбросив пенсне, после чего очень громко произнес свое «сапристи» и даже ногой топнул, но тотчас взял себя в руки.

— Какого черта! — захорохорился инженер. — Как может магистрат запрещать строительство, когда у меня на руках лицензия наместничества, нельзя же так сразу все отменять по одному лишь ходатайству Общества охраны памятников старины! Ведь мы ничем пока и не повредили этому памятнику! — Инженер поднял взгляд на стену «Папирки», сложенную из коричневых каменных кубов, и, сплюнув, добавил еще: — Тьфу, черт!

— Потише, потише, — призвал его пан Уллик к большей сдержанности. — По решению консервационных властей[61], это ходатайство имеет силу немедленно приостанавливать работы. Как видите, назначена новая комиссия.

— Ну конечно, и главный советник по делам строительства — почетный член этих «консерваторов», еще бы! Да это же орган не для разрешения строительства, а для запрещения — как только на пути попадается какая-нибудь старая развалюха!

— Пан Гурка, сбегайте на Поржич за фиакром, пусть едет навстречу мне к башне святого Петра! — высоким тоном приказал пан Уллик младшему конторщику, и того как ветром сдуло. — А вы, любезнейший, передайте господину магистратному советнику мою просьбу подождать меня, я сейчас у него буду!

Это относилось уже к рассыльному, который принял повеление с очень учтивым «слушаюсь» и удалился.

Но сам Уллик так быстро пошел прочь, что еще на мостике обогнал рассыльного — он уже не считал нужным разыгрывать перед персоналом возмущение, с которым он, пускай не без труда, все же справляется; теперь он принял вид человека авторитетного, способного навести порядок не только на собственном предприятии.

— А, черт! — еще раз выругался инженер и, сдвинув шляпу на другое ухо, внезапно решил: — Пан советник, я с вами!

По энергичному жесту старшо́го рабочие оставили свои веревки, и они закачались над помостом, как плети; двухсоткилограммовая болванка замерла на своем месте — она-то и была победителем, ибо на сегодня все ограничилось единственным ее ударом.

— Многое я перевидал на своем веку, но такого начала у меня еще не бывало, — проворчал производитель работ.

— Это святой Иван нас сглазил, — подхватил один из рабочих. — Впервые видел я привидение среди бела дня…

— Не говорил я, что нынче вобьем не больше, чем на пядь? — засмеялся старший рабочий. — Я не суеверный, но в приметы верю!

Это, однако, не утешило производителя работ. Да и все остальные, особенно рабочие у каната, разошлись недовольные.

Тяжелая баба так и осталась там, куда упала — на верхушке сваи, словно хотела сказать строптиво: «Раз ударила — и будет с меня!»

Прежде чем упал второй удар, протекли целые месяцы…

4

Тинда, Маня, Боудя

Уперев локти в стол, обхватив подбородок большими пальцами, а указательные подняв к уголкам губ и прижав остальные к ладоням, Тинда Улликова очень сосредоточенно разглядывала свою сестру Маню, сидевшую за столом напротив.

Маня этого не замечала, целиком погрузившись в чтение какой-то иллюстрированной книги, которую держала за своей тарелкой.

Сестры весьма разнились друг от друга и внешностью, и одеждой. Старшая, Тинда, только что встала и была еще в роскошном кружевном дезабилье, прозрачном, с ажурными строчками, где только было возможно. Маня же, медичка, уже вернулась к обеду из клиники и была одета, как всегда, в свой неизменный темно-зеленый костюм дамского сукна с мужским воротничком, и даже не таким уж ослепительно белым.

Маня была смуглянка с оливковым оттенком кожи; ее густые черные волосы, плотно прилегавшие к голове, как перышки ворона, были коротко, по-мужски подстрижены — студенткам некогда заниматься прической. Это отлично гармонировало с ее здоровой худобой. В то время, как Тинда…

Ах, Тинда!

— Послушай, Тиндинька, — нарушила молчание тетушка Вашрлова, дальняя родственница, жившая в семье Уллик, — дева уже в летах, но отнюдь не кисло-сладкая и видом вовсе не напоминавшая этакого капрала в юбке при особе Тинды (Маня, хоть и младшая, будучи медичкой, обходилась без гарде-дамы[62]). — Что я тебе скажу, Тиндинька, только ты на меня опять не рассердись… Когда ты сидишь вот так… конечно, непринужденность тебе очень к лицу, но ты не должна обижаться на старую тетку, которая присматривает за тобой с детства, была б жива твоя мамочка, она бы тоже тебе сказала, — но так, как ты сидишь сейчас, ты и везде так садишься. Повторяю, тебе это к лицу, но только дома, в семейном кругу, или к примеру во время визитов близких людей, но ты ведь садишься так и в театральной ложе, даже в церкви. Вчера, на венчании Фрозины Мецловой, позади нас сидела пани надворная советница Муковская, и она сказала так громко, что я не могла не расслышать: «Как неприлично сидит эта барышня Тинда Улликова», — и барышней она назвала тебя только потому, что заметила, что я слушаю, а то назвала бы тебя просто по имени… Впрочем, Муковская может позволить себе любую вольность, ведь она всегда так грациозна. Пан советник Муковский в ответ пробурчал что-то вроде того, что эта грация то ли слишком «definitiv»[63], то ли «infinitiv»[64], не разобрала…

— Наверное, она сказала «cum gratia ad infinitivum»[65], — бросила Маня от своей книги.

— И я прямо-таки греховно рассердилась, несмотря на святое место, — продолжала тетушка. — Их «грации» уже двадцать восемь, а она еще дома сидит!

— А ты верно пересказала, тетушка, что говорили Муковские про Тинду! — засмеялся Боудя; в ожидании обеда, сегодня почему-то запаздывающего, он просматривал спортивный журнал — тоже, так сказать, чтение по специальности.

— Ты этого не понимаешь, Богумилек, а я знаю свои обязанности в этом доме и всегда исполняла их так, как и обещала твоей мамочке за день перед тем, как раздался твой первый плач, а ее последний вздох. Я старалась заменить вам мать, как могла, но всегда скажу — попала я к вам, как наседка к утятам, разбежались вы от меня все трое не туда, куда я-то хотела — ну, о тебе я ни слова, сын принадлежит отцу; Манечка теперь тоже отрезанный ломоть, а ведь это ты должен был бы сдавать экзамены, а не она… И вот сижу я на месте матери самой красивой под солнцем девицы, из лучшей семьи, а ее называют «infinitiv», но ведь это «unbestimmte Art»[66], как мы учили, а «infini» означает «бесконечный», однако никакая грация не бывает бесконечной…

— Этого и говорить нет нужды, тетя, это по тебе и слепой увидит! — сострил Боудя.

— Невежа, — спокойно произнесла тетушка Рези Вашрлова и, вытащив спицу из своего вязанья, почесала ею в затылке.

Тетя Рези была довольно миниатюрным созданием, однако не чуралась резкого слова, да и вовсе не обязана была сносить все — хлеб свой она ела вовсе не из милости, как какая-нибудь компаньонка, и средства имела самостоятельные — ее небольшой капиталец был вложен в фабрику. Ее деньги, да и сама она останутся здесь до тех пор, пока ей будет угодно. Но порой ей уже начинало надоедать…

Тинда ни единым движением бровей не показала, что тема ее интересует; она только запрокинула голову и стала целовать свои сцепленные пальцы раскрытыми губами — даже язычок чуть высунула.

Ее невозмутимость явно раздражала Боудю.

— Ох, наша Тинда! — насмешливо заговорил он. — Недавно стоял я в партере, когда Тинда вошла в ложу с Ярским и оставалась в ней до конца. Мальчишки бинокль друг другу передавали — разглядеть ее. Несколько таких, из богемы, оказались совсем рядом со мной. «Которая, которая?» — все спрашивал один скульптор. «Да вон та буланка в третьем кресле второго ряда», — ответил ему художник.

— Буланка?! И ты стерпел, что так могли выразиться о твоей сестре?! — возмутилась тетка.

— А что такого? Так нынче вся молодежь говорит о девчонках, — Боудя все больше впадал в жаргон лошадников. — Вон наша Маня будет вороная, а милостивая тетушка — сивка…

Тетка подняла очки на лоб, посмотрела на Боудю, поморгав — это было у нее выражением крайнего презрения, — и снова опустила голову к вязанью, промолвив:

— Я уже тебе раз сказала сегодня!

— «Руки — прямо орнамент, ладони, как две пальметты, — сказал еще скульптор, — предплечья — классическая редкость, у плеч они тоньше, к локтю расширяются, это от тенниса». «Дай-ка, дай-ка, — говорит художник и вырывает у него бинокль. — Невероятно, какие волосы!.. Да это — шлем, сплетенный из серебряных ленточек, которые на изгибах отливают чернью… Если только она их не красит, я хотел бы их писать!» Сидел бы этот художник с нами за обедом — если только обед сегодня будет, — мог бы воочию убедиться…

Тинда замерла.

— …что у нашей Тинды такая же соломенная поросль, как на голове, растет и под мышками, — закончил Боудя.

Тинда шевельнула просвечивающими сквозь тюль обнаженными руками, как бы опуская их, но не завершила движения.

Боудя расхохотался.

— Ты не только невежа, но и негодный бесстыдник, — с неизменным хладнокровием произнесла тетушка.

— А тебе, Маня, мало медицины в университете, ты ее еще и к обеду таскаешь? — заговорила Тинда голосом, который можно было сравнить со звуками флейты, обладай они такой глубиной — удивительно, как можно такой голос растрачивать на обыденные разговоры! От него так и трепещет сердце… — Я вот смотрю на эту картинку издали, и мне чуть ли не дурно становится, опять какие-то гадкие внутренности!

— Если тебе нравится, что тебя называют Тиндой, так и зовись себе на здоровье Тиндой, а меня Маней не называй, я женщина серьезной профессии и не люблю всякие гаремные, если не хуже, прозвища…

— Называй ее Маниллой! — крикнул Боудя.

— «Боудя» — тоже красиво, — хмыкнула Маня.

— Что ты хочешь, это спортивный псевдоним, тут уж иначе не скажешь, — возразил Боудя. — К тому же это разом и имя, и фамилия — старик лишил бы меня наследства, если б я играл в футбол под фамилией Уллик!

— Это во-первых, — продолжала свою мысль Маня, — а во-вторых, эта книга — не по медицине, а по физике, и схема тут изображает внутренности не человека, а водяной турбины.

— Такой, какую устанавливает папа? — радостно вскричала Тинда.

— Да, я привыкла осведомляться о вещах…

— Боже мой, дай мне скорее, погляжу, какой у меня вид! — возликовала Тинда и единым пружинистым движением выхватила книгу у сестры, рассмеявшись при этом высоким переливчатым смехом. — Однако не скажу, чтоб Альбина Колчова сильно мне польстила!

Тетушка Вашрлова перестала вязать, едва было произнесено слово «турбина», и теперь как бы нанизывала присутствующих на свой острый взгляд через толстые очки. Взгляд этот дольше прочих покоился на Тинде.

— Какие утомительные глупости ты городишь!

— Ну да, это же мой портрет! — ответила Тинда, поднося книгу к самому носу тетки. — Ничего не поделаешь, так сказала Альбина Колчова!

— Тинда, не строй дурочку из старой тетки!

— Нет, нет, правда — обе Колчовы заявили, что даже не покажутся на благотворительном базаре, если там будет палатка «улликовской турбины», то есть моя. Вот она, эта турбина! Пожалуйста, смотрите сами!

— Неужели они так сказали? Какая наглость! И ты к этому так легко относишься? Тот, кто говорит о ком-либо презрительные глупости, доказывает только собственную неполноценность — помни это! Ну, и чем кончилось? Ты отказалась выступать в Академии? И о таких вещах ты говоришь только сегодня! Как эти дочери мельника смеют подобным образом отзываться о тебе!

— Нет, милая тетушка, мне и в голову не приходило отказываться от Академии. Напротив, я отказалась участвовать в благотворительном базаре и не поддалась на уговоры, хотя мне предложили отличное удовлетворение: молодой Колча вышел из комитета. А знаешь, что я сказала надворному советнику Муковскому, который опасался за успех концерта в Академии и твердил, что без меня он его себе не представляет? Я сказала: «Я тоже!» А он вытаращил на меня глаза и заявил, что я божественна. На это я возразила, что я не божественная, а только умная и не позволю испортить свой величайший триумф из-за того, что могут намолоть два мельничных жернова, — при этих словах Тинда засмеялась, но и покраснела тоже. — А Муковский поцеловал мне руку, и это видело все семейство Колча, прекрасно зная, о чем мы говорим. Муковский отвесил мне такой поклон, что пыль взметнулась, и в ту же минуту все дамы на корте узнали, что благотворительный базар состоится без… улликовской «Турбины», — Тинда опять засмеялась и покраснела. — Зато в Академии она петь будет!

— И ты воображаешь, что это триумф? Да это настоящее поражение!

— Не бойся, тетушка, мы с доктором Муковским были не одни, с нами стояла Мальва Фафрова, она Колчовых терпеть не может и уж позаботится о том, чтобы каждое мое слово попало, куда надо.

— «Мельничные жернова» — это недурно, — проговорила тетушка, перед внутренним взором которой в тот момент встали во всей их щедрой полноте фигуры барышень Колчовых, дочерей владельца одной из мельниц, что выше «Папирки».

— Мальва? Это что за имя? — поинтересовалась Маня. — У Фафры одна дочь, и зовут ее, насколько мне известно, Антониной.

— Вот видишь, Манечка, до чего ты отстала со своей учебой, мало среди девушек бываешь, — начала объяснять Тинда. — Тоня Фафрова — Мальва с нынешней пасхи, с костюмированного бала, который устраивала Матица; на этом балу учитель Никишек преподнес ей сборничек стихов «Бальный букет нашим дамам», надписав на нем: «Моей благородной мальве». Он сам придумал для нее костюм мальвы и приготовил ей такой сюрприз. За это он схлопотал отставку, и это перед самой помолвкой! Так что, возможно, эта самая мальва засохнет на корню.

— Тинда! — ужаснулась Маня. — И это наше лучшее общество, это вы называете бонтоном?! Думаю, даже работницы с нашей «Папирки»…

— Ты права, Маня, так оно и есть. И я завидую тебе, что ты вырвалась из этого общества, хотя дома тебе не очень-то облегчили такой шаг, — вдруг серьезно заговорила Тинда. — Думаешь, мне с ними хорошо? Но я… Знаешь, Манечка, что сказала мне вчера пани Майнау? «Барышня Тини, три года вы ходите ко мне, и сегодня я обязана сказать вам, что вы даром потратите деньги, если будете продолжать…» Тут у меня екнуло сердце и слезы выступили…

— Не могла она сказать тебе это два года назад? — возмутился Боудя.

— Я тоже так подумала, но пани Майнау имела в виду другое, — продолжала Тинда. — «Я уже ничему не смогу научить вас, вы умеете больше, чем я сама когда-либо умела или слышала, сегодня ваш голос — самый большой феномен на всем континенте, в вашем горле более, чем половина регистра рояля, вы — контральто и сопрано с одинаковым правом, вы вторая Агуяри[67], я вам этого еще никогда не говорила». Тут она перешла на ты: «Не забывай — ведь это величайшая награда! — как станешь самой прославленной певицей в мире, не забывай, что старая Майнау подарила тебе всю верхнюю квинту, это я добавила тебе за три года!» И моя милая старушка расплакалась и обняла меня — а так она ни с кем еще не обращалась. «Никогда не одевайся слишком тепло, каждый день пой хотя бы по тридцать упражнений сольфеджио по Майнау, совсем оставь занятия спортом или хотя бы не усердствуй в нем — да что ты, с твоим дыханием, будешь петь до семидесяти, за все три года ты ни разу не охрипла, я в жизни не видела ни капельки пота, и когда ты поешь форте — у тебя все косточки поют и колени вибрируют». И она сказала мне еще кое-что, но это я оставлю про себя.

Тинда говорила с возрастающим одушевлением, и глаза ее разгорались все ярче. В волнении она даже встала, затеребила кружевную накидку, затем слегка перевела дух и, начиная пианиссимо с самого низкого тона, пропела все свои гаммы до фортиссимо на самой верхней ноте, тотчас снова перешла на пианиссимо и стаккато, довела снова до самого глубокого, низкого тона, протянув его форте, насколько хватило воздуху в груди; при этом она даже ни чуточки не покраснела.

Словно радуга, словно плавный взлет звуковых цветов, нематериальный, и все же тяжелее радуги, взвился голос Тинды, больший, чем она сама и ее силы, — больший, чем объем комнаты от пола до потолка, существовавший, казалось, вне самой певицы до такой степени, что источник звука обозначало только то, как с каждым изменением ноты изменялось и положение ее губ.

Не прекращая петь, Тинда обошла столовую, слегка покачивая в такт прелестной своей головой тем изящным движением, каким шелкопряд окутывает себя своей паутинкой, — и на последней фермате остановилась за спиной Мани; рот ее, исторгающий звук, был округлен, как на маске трагедии.

Все трое не отрывали от нее глаз; Маня запрокинула голову, чтобы видеть сестру, тетка смотрела с изумлением, несколько хмурым, зато с жесткого лица Боуди исчезла без следа его обычная циническая насмешливость — на какую-то минуту он явно был покорен волшебством прекраснейшего комизма, заключающегося в том, что из девичьей груди с такой естественной легкостью льется по-мужски звучный колокольный звук.

На одном дыхании, без всяких усилий Тинда подняла свой голос снова до самой верхней ноты и снова опустила его до самых низов.

Маня встала, приложила ухо к левой стороне груди сестры и сказала:

— Беспримерное сердце — бьется не столько учащенно, сколько свободно!

Тинда обняла ее, звучно чмокнула в щеку и снова пошла по комнате, запев грустнейшую на свете контральтовую арию «Inflammatus» из Дворжаковой «Stabat mater»[68], доказывая тем самым, что великолепный ее орган все-таки по преимуществу — альт.

Она не пропела и двух тактов, как тетушка Вашрлова, возмущенная, сложила свое вязание, воткнула в него спицы и энергично произнесла:

— Если ты собираешься стать певицей, а твоя сестра — врачом, то мне у вас делать нечего — таким гарде-дама только мешает; коли так, придется мне отказаться от места!

Она хотела сказать это полушутливо, а прозвучало горько — видимо, старой даме действительно было неприятно.

— Тетушка, даже черт не знает, что бог даст, — возразил Боудя. — Если б Тинда захотела, могла бы еще до наступления зимы выйти замуж по-княжески: инженер Моур вернулся из Америки…

Тинда, которой величие и скорбь страстной мелодии ничуть не мешали посмеиваться над жалобами тетки, оборвала пение, едва было произнесено имя инженера Моура.

— Да, да, — продолжал ее брат, — и говорят, он стал богаче еще на миллиончик, заработал будто бы за этот год в Америке кучу денег. Какую-то новую компанию основал для эксплуатации своего нового изобретения.

Тинде досадно было, что ее смутило это имя; в памяти ее оно было связано не с таким уж большим интересом, чтоб прерывать из-за него пение — а вот же прервала!

— Тебе бы еще покраснеть, Тина, — пошутила серьезная медичка. — Это означало бы более счастливый гороскоп для несчастного чешского Эдисона, чем тот, с которым он уехал год назад!

— Тише, папа идет, — глянула Тинда в окно и села на свое место.

— Вот если б я вздумал опоздать к обеду на целый час — что бы тут началось! — проворчал Боудя.

— Богумил, еще словечко в таком тоне о папочке, и будешь иметь дело со мной! — вполголоса пригрозила брату Маня, сверкнув глазами.

— А что такое? — чуть ли не жалобно отозвался тот, краснея, это он-то, прославленный вратарь команды «Прага»!

— Сам знаешь, и молчи!

Это прозвучало еще строже, и брат ответил не словами, а взглядом, переводя его потом с некоторой неуверенностью на Тинду и на тетку, как бы говоря: «Маня что-то против меня затаила».

Но тут уже вошел отец семейства.

Мрачная туча из-подо лба, сплетение вен на висках, как куски штукатурки, готовой обвалиться, обычное приветствие звучит хрипло, — видимо, сегодня он уже много и громко говорил.

— Целую руки, — пропели обе дочери, а сын пробурчал что-то нечленораздельное — и только после того, как отец хлестнул его взглядом.

Подали суп; и хотя над тарелками поднимался ясно видный пар, пан советник, в возбуждении мыслей, неосторожно обжег себе язык, дернулся, и ложка стукнула его по зубам. Боудя, заметив это, хихикнул.

Пан советник швырнул ложку на стол.

— Тысячу раз тебе говорил! — вскипел он. — Не являйся к столу в спортивном костюме! Да рубашку перемени, если хочешь обедать со мной! От лошадей, и от тех приятнее пахнет, чем от вас, футболистов, и ваших тренировочных… — под конец он совсем осип.

— Но позволь… — начал было Боудя.

— Не позволю ничего неприличного! — уже срывающимся голосом крикнул Уллик-старший.

— Боудя, ни слова, слышишь, что — я — говорю?! — вскричала Маня, вскакивая из-за стола.

— Но позволь, — повторил Боудя, — еще и ты будешь меня шпынять!

— Забирай свою тарелку — выход вон там! — уже без крику, но твердо сказала Маня, указывая брату на дверь.

— Ну, знаете, это уж слишком, — чуть ли не шепотом проворчал укрощенный Боудя, с очень глупым видом обведя глазами всех за столом, после чего в самом деле взял свою тарелку, ложку и покорно вышел, как бы подталкиваемый взглядом Мани.

— Сапристи! — вздохнул отец, и напряжение разрядилось.

Маня не впервые демонстрировала свое умение укрощать брата. Никто, кроме нее, не мог с ним справиться, и меньше всех — отец.

— Все бы ничего, если б только не были они такие зловредные, — уже спокойно заговорил Уллик, и все отлично поняли, кого он имел в виду: Боудю и Армина.

— Кстати, — снова вспыхнул пан советник, — я требую и настрого приказываю немедленно прекратить всякие сношения с Армином… как с главным неприятелем нашего дома и нашей фирмы. Сегодня утром прислано запрещение устанавливать турбину, основанием послужил протест друзей старой Праги, и знаете, кто первым подписал этот протест? Господин Армин Фрей! Что за человек! Сперва он, как совладелец «Папирки», подписывает ходатайство о разрешении поставить турбину, а потом протестует! Я указал на это главному советнику по делам строительства — я только что из магистрата, — и он сам обратил внимание пана Фрея на такое противоречие. И знаете, что ему ответил ваш дядя через своего поверенного? Потому что сам-то он, как вам известно, никуда не выходит… Он ответил, что как человек прогрессивный и как промышленник он обязан идти в ногу со временем и потому подписал просьбу насчет турбины; но как человек искусства и образованный защитник культуры он обязан протестовать против разрушения архитектурных памятников, а «Папирка», прежде снабжавшая водой частные огороды — ныне давно застроенные, — затем бывшая бумажной фабрикой и так далее, заслуживает скорее монографии о себе как о ценном памятнике, а не уничтожения, которое будет неизбежным, если не в момент установки турбины, то вследствие ее, сразу или постепенно, в результате работы тяжелого механизма. Я уверен — он сам и составил этот протест! И главный советник по строительству согласился с ним: если, мол, возник такой конфликт, то он, в интересах обеих сторон, вправе обратиться за решением к инстанциям, для того и предназначенным, и подчинится этому решению. Тьфу! В результате — новая комиссия…

Пан советник, несмотря на небольшие затруднения астматического характера, говорил почти без передышки сиплым, срывающимся голосом, причем обращался непосредственно к Мане, дочери, обожаемой в семье, а при посторонних оставляемой в тени. Тинду отец, разумеется, обожал и на людях — она была заведомой его любимицей.

— Действительно, эти господа заходят далеко, — бросила Маня как-то вообще, лишь бы успокоить отца.

— Да еще как! — подхватил Уллик. — Что ты скажешь на такой довод в протесте любителей пражской старины: будто бы вследствие вращения турбины на поверхности реки образуется слишком сильная рябь — и исчезнет отражение противоположного холма и острова с его деревьями! Нет, это уж слишком. За то, чтобы поверхность реки оставалась гладкой и кто-то мог любоваться отражениями — меня заставляют платить ценою двух сотен лошадиных сил! С ума сойти!

И корректный императорский советник Уллик так стукнул по столу, что зазвенели приборы и подскочила солонка.

Тинда только теперь соизволила отреагировать на гнев отца грациозным, полувопросительным и даже укоризненным движением головы и взглядом, который самым лучшим образом выразил словечки: «Да ну?»

Этого было достаточно — пан советник моментально утих, как бы подчеркивая, кто из дочерей имеет на него большее влияние. Он даже рассмеялся, припомнив, какой вид был сегодня у Армина, когда он высунул со своей голубятни бороду и проклял всех собравшихся — точно святой Иван, ха-ха-ха! Сапристи!

Оказалось, что никто в семье ничего об этом не знает, и это подало папочке повод упрекнуть старшую доченьку в том, что она в качестве «крестной матери» не явилась к первому удару по свае, а ведь обещала вчера.

А Тинда проспала.

В конце концов крестины в общем-то получились, только совсем не так, как предполагалось…

Узнав, что Тинда получила прозвище «Турбина», папенька никак не желал обратить это в шутку и очень рассердился. Когда же Тинда, чтоб успокоить его, высказала удивление — как это слова «каких-то девчонок с мельницы» могут его сердить, отец с горечью возразил, что девчонки с мельницы с таким же правом могут говорить и о девчонках с «Папирки»: неприятность от этого ничуть не меньше.

И снова набрякли вены у него на висках. Сердито проглотив несколько кусков, он вдруг вернулся к прежней теме:

— Нет, чтоб одновременно хотеть и не хотеть чего-нибудь — на это даже всемогущий господь неспособен! Ходатайствовать о чем-то перед властями, а потом перед другими властями против этого же протестовать — так поступать может только умалишенный Армин. Этого достаточно, чтоб учредить над ним опеку, а не хватит этого — подействует его довод о том, что испортятся отражения на воде! Нет, я все-таки посажу в сумасшедший дом этого свихнувшегося!

— Папочка, — мягко произнесла Тинда.

— Да! Меня предали в собственном доме, в собственной семье! «Папочка» — как жалобно ты это сказала! Мы-то знаем, почему, милая Тиндинька! Думаешь, мне не известно, что дядя Армин доплачивает за тебя пани Майнау, хотя вы пытались меня убедить, будто весь ее гонорар — только то, что ей посылаю я! Нечто подобное вы хотели устроить и с абонементом в Национальном театре, когда я из соображений экономии… Только уж это-то не так легко было бы скрыть от отца! Не правда ли? И вы думаете, все это уладится, стоит только мяукнуть «папочка»! — Красавица Тинда смотрела на отца в совершенной растерянности. — А не все ли равно Армину, покупать всякий раз по два билета или сразу целый абонемент? Тем более, он — совладелец фирмы, следовательно, обязан участвовать в расходах по представительству!

И пан советник замолчал, кусая губы.

— Папочка, — соловьем пророкотала Тинда, прижавшись лбом к виску отца — надежный компресс, с помощью которого она всегда усмиряла даже самое большое его возбуждение.

При этом она поцеловала его в губы, и он вернул ей поцелуй, нежно, как возлюбленной.

Открылась дверь, и на пороге появился сторож Вацлав с крайне смущенным видом, как бы извиняясь за то, что осмелился войти в святая святых хозяев.

— Милостивый пан Фрей кланяется младшей барышне! — Вацлав поставил на стол нечто необычайной формы, завернутое в бумагу, и вышел.

Маня вскочила в порыве радости и, сняв обертку, открыла ящичек красного дерева, при виде которого так вскрикнула, что все вздрогнули. Руки ее тряслись, когда она миниатюрным ключиком отпирала высокий ящичек, а увидев наконец его содержимое, вздохнула с таким блаженством, какое мог выразить только средневековый пиетист, открывая домашний алтарь с золотой статуэткой Мадонны. Право, Маня готова была благоговейно преклонить колена!

Ибо в ящичке действительно находилось некое божество желтого металла, и имя его с неподдельным восхищением сорвалось с Маниных губ:

— Бинокуляр! Да с револьвером, с восемью окулярами и конденсатором Аббе…

Это звучало как молитва, каждое слово будто повышало и без того безмерную радость барышни докторантки.

Да, это был роскошный бинокулярный микроскоп, самый крупный прибор своего рода, обожаемый и недостижимый идеал Мани — ибо работа с простым микроскопом, для одного глаза, вызывала у нее невыносимую мигрень. Теперь она сможет спокойно продолжить свои гистологические исследования, в области которых уже сейчас, студенткой, приобрела звучное имя.

Но вслед за первым порывом радости она вдруг побледнела, виновато глянула на отца, и на глазах у нее выступили слезы.

Слезы — у нее, у Мани!

Они с отцом без слов поняли друг друга — да и к чему объясняться? Полгода обещал пан советник исполнить самое заветное желание дочери-медички, а именно — дать ей две тысячи марок после того, как старый ее микроскоп продали, а деньги за него исчезли в отцовском сейфе; в последний раз отец обещал купить ей бинокуляр к рождеству — и вот дядя Армин опередил его.

Пан советник печально кивнул головой и опустил глаза.

Тогда Маня бросилась к двери и громко позвала Вацлава. Все поняли, что она хочет при всех отослать обратно подарок дяди, — и все знали, что Вацлава она не дозовется, потому что тот уже далеко. Но еще знали все, что если б она хотела, то могла послать кого-нибудь из слуг; понимали — она этого не сделает. Порыв Мани ограничился двумя шагами к двери, после чего она вернулась к столу, хотя отец ни словом ее не удерживал. Он только покачал головой, и губы его сложились в ироническую улыбку.

Что бы ей подбежать к нему, прижаться головой к голове, как это столь неотразимо умеет делать Тинда?

Тинда? О, ей это не только дозволено, но она и вправе это делать: ведь для выступления на концерте в пользу летних лагерей молодежи отец подарил ей нитку жемчуга, которая, обняв ее шею, будет вызывать вопрос, что ослепительнее: жемчуг или шея барышни Тинды Улликовой?

Даря старшей дочери колье, отец оговорился, что не забыл и о младшей: микроскоп, который он посулил ей к именинам, будет стоить столько же, что и жемчуг; однако подарок к именинам Мани оказался куда более дешевым, и ей пришлось удовлетвориться обещанием получить микроскоп к рождеству.

Нехорошая мысль зародилась у Мани: не пошла ли выручка от продажи старого микроскопа на жемчуга для ее роскошной сестры?

Она остро глянула на отца, и встретила его не менее острый взгляд. И очень легко угадала заключавшийся в этом взгляде вопрос: «Каким образом дядя Армин узнал о твоей жаркой мечте?»

Но оба опустили глаза к тарелкам шпината с яйцом, ибо и сегодня стол советника Уллика не отличался роскошью.

Наступило столь тягостное молчание, что тетушка Рези решилась его нарушить; но сказала она только:

— Ах, этот дядя!

Обед закончился в полной тишине.

Боудя, вернувшийся в столовую следом за Вацлавом, но так и оставшийся стоять в дверях после его ухода, подумал: «У дяди Армина опять завелись деньги, и, верно, большие!»

Мысль пана советника была почти та же: «У шурина есть деньги — и откуда он берет столько?»

А душу медички Мани наполняло блаженство при мысли о цифре 2000: новый микроскоп увеличивает в две тысячи раз, по одному за каждую марку!

«Ну вот, а мне дядя прислал только десять крон», — сказала про себя Тинда, забыв о тех сотнях, какие дядя ежемесячно приплачивал за ее уроки у пани Майнау.

5

«Фортепианное трио» Рудольфа Важки

Юный композитор Рудольф Важка был так некрасив, что девушки оборачивались ему вслед. Они и называли его между собой уродом, причем кто-нибудь добавлял: «Он хоть и некрасив, но привлекателен», или: «Зато он не такой противный, как всякие красавчики». «Некрасив, но не безобразен, — решила про себя рассудительная Тинда Улликова, — ибо не возбуждает отвращения».

Мнение Тинды было довольно важным, ибо она сама решала, кого пригласить к себе репетитором; это придало бы ее занятиям более серьезное значение: уроки у пани Майнау брали и другие юные дамы из лучших семей, но ни у кого из них не было домашнего репетитора!

Рудольф Важка был избран и предназначен для этой роли отчасти по предопределению, отчасти по случаю. На генеральной репетиции концерта в пользу летних лагерей он сел за рояль, чтобы аккомпанировать солистам, а следовательно, и Тинде. Она похвалила игру молодого человека дирижеру, и тот ответил, что в этом нет ничего удивительного, так как, хотя рояль не главная специальность Важки, — он закончил по классу композиции, — он тем не менее считается одним из лучших пианистов Консерватории.

— Парень просто обескуражен, — добавил дирижер. — Пока он учился, получал стипендию и мог держать дома рояль, а теперь у него не хватает денег, чтобы взять инструмент напрокат… Бедняга, такой талант — ведь только потому, что его сочинения носят слишком прогрессивный и самостоятельный характер, он и не получил первой премии. Кто предоставил бы ему возможность играть на хорошем инструменте, оказал бы услугу искусству.

Это и решило дело. Тетя Рези, внимательно оглядев Важку через лорнет, одобрила решение Тинды:

— Отчего же — мне он не противен, а тебя не скомпрометирует. И в конце концов…

Тетушка не договорила, что в конце концов им это ничего не будет стоить, потому что Важка готов был работать с великолепной Тиндой только за то, что после занятий с ней в его распоряжение отдавали прекрасный инструмент.

Когда Важке, через дирижера, предложили такой вариант, он побледнел и тотчас согласился. В музыкальных кругах Карлина, где Тинда была признанной певицей — центр музыкальной Праги был для нее закрыт вследствие дамской политики, неблагосклонной к ее внешности и слишком быстрым успехам, — такое предложение было сочтено даже меценатством, выгодно рисовавшим обе стороны.

По виду Рудольфа Важки, всегда хмурого и молчаливого, никто не мог бы вообразить, как он был счастлив. Это угадал бы лишь настоящий знаток человеческих душ, заметив, как вспыхнули глубоко посаженные глаза молодого композитора еще на генеральной репетиции, когда после прелюдии вступила Тинда, до того мягко, что Важка поежился, — так отозвалась его музыкальная душа на родственное ей богатство души певицы.

До этого он как-то не обращал на нее внимания; все время, пока Тинда пела, он не поднимал глаза от нот и только в конце робко взглянул на нее — и побледнел. И этот быстрый взор не ускользнул тогда от Тинды.

Для Важки это было решающим. Ему показалось — она так же прекрасна, как ее голос — для него, музыканта, вообще не было сомнений в том, что каждая женщина выглядит так, как звучит ее голос.

С этой минуты началось идолопоклонство Рудольфа Важки.

Однако много времени прошло прежде, чем идол заметил своего раба. Как водится у всех божеств, недвижно устремивших очи в вечность, это божество тоже обходило вниманием своего жреца sub speciale aeternitatis[69], хотя все же не вечно.

Однажды во время занятий — знаменитый рояль Улликов фирмы Бёзендорфер переставили из ее так называемого будуара в столовую, — итак, при исполнении простого этюда случилось такое, чего Тинда в жизни не могла себе представить.

Ее полнозвучный органный голос поднимался по хроматическим извивам совершенно спокойно, ибо спокойствие — первое условие упражнений для голоса; и вдруг, при переходе на горловой регистр, именно тут, Важка брякнул локтями по клавишам, разбив всякую гармонию, уткнул лицо в ладони, и вздрагивания его головы свидетельствовали о том, что происходят они от рыданий.

Это было так внезапно, что в первый момент Тинда испугалась, но тотчас и сообразила, в чем дело. Она приблизилась к молодому репетитору и положила ему руку на голову.

Эффект, произведенный этим прикосновением, был столь силен, что Важка чуть ли не гневно, чуть ли не с яростью дернулся, чтоб стряхнуть ее руки, которые как-то, помимо ее воли, уже очутились на его плечах. Однако Тинда Улликова разбиралась в чувствах мужчин моложе тридцати и отлично поняла, что это — проявление не неприязни, а ошеломленности от слишком внезапного счастья, в которой задохнулся протест этого молодого факира любви. Сверхчеловеческая сдержанность музыкальной души прорвалась; так иной раз лопается драгоценное стекло, если вблизи от него раздастся звук, настроенный на разрушительную для него волну. Вполне возможно, что Важка и устыдился невольного своего движения, но гнев — о нет, гневом то не было!

Поэтому Тинда нисколько не обиделась и не отняла пальцев от его головы, напротив, провела ими по его жестким волосам, как бы расчесав их на пять проборов.

Мало есть более изощчренных ласк, и в области безмолвной эротики такая ласка имеет определенное значение. Обычно она означает сожаление, внушенное необходимостью отвергнуть страсть мужчины по причинам, не зависящим от женщины. Тинда, старше Важки года на два, пошла дальше.

— Это — как у Якеша, только наоборот, — сказала девушка. — В его «Старой песне» у рояля плачет она, а не он.

В неутолимой жажде видеть, что сейчас с ним происходит, Тинда своими прекрасными руками отвела худые пальцы пианиста от его лица — он сейчас был слаб, как ребенок, — и увидела его измученные глаза, вопреки ее ожиданиям — сухие, но смотревшие на нее с такой неистовой мольбой, что она ужаснулась.

— Этого… этого больше никогда… не надо! — сказала она его несчастным глазам с самой сладостной и притом грустной нежностью, на какую только была способна.

И оборвала, испугавшись, но и обрадовавшись: с таким большим, таким жгучим пламенем, что вырвалось из этого горнила, она еще не игрывала…

На первый взгляд юноша дал себя укротить, словно послушная овечка, — он только вздохнул и сам тотчас снова заиграл аккомпанемент; но потом, когда он встал, чтобы уйти, — зашатался.

Укротительница львов на благотворительных базарах, теннисных кортах и балах не встречалась еще с таким непритворным проявлением подавленного неодолимого чувства — и когда Важка стал прощаться, она не сдержалась, протянула ему руку так, как ее подают для поцелуя. Это она-то, прежде как бы не замечавшая его, полностью игнорируя его присутствие, — разве что ответит ледяным тоном на его приветствие да бросит несколько слов к делу!

— Ну, что же вы? — подбодрила она медлившего репетитора.

А он глянул на нее с невыразимо печальным предостережением и взял ее руку в свои, только на клавишах ловкие, пальцы.

— Да не так! — Тинда легким взмахом отстранила его руку. — Вот так! — и сама приложила свою руку к его губам.

Он едва осмелился запечатлеть на ней поцелуй, но Тинда так прижала ее, что губам его стало больно.

Важка ушел, опьянев до немоты, и три дня после этого не являлся.

— А, значит, вы не совсем на нас рассердились! — встретила его Тинда, когда он пришел снова, и опять поднесла ему руку для поцелуя.

Теперь он поцеловал ее, как верующий целует святыню, очарованный грациозностью движений этой руки, прекрасной, словно оживший орнамент. Много еще было восхитительных вариантов изощренного кокетства, с каким Тинда впоследствии встречала и отпускала его: то даст поцеловать только кончики пальцев, то тыльную сторону ладони, то саму ладонь, а один раз подставила ему то местечко выше ладони, где у нее были три розовато-беленьких бугорка, протканных тоненькими голубыми жилочками. Кисть ее соединялась с предплечьем довольно крупным суставом, но именно это придавало особую красоту ее руке: то был как бы акцент в общем ритме ее формы.

Тинда заметила, как осунулся репетитор, и по искаженным чертам его лица угадала великую его любовь — он любил ее во сто раз больше, чем все прочие знакомые ей мужчины вместе взятые.

Но — кто знает? Был среди них один — и он вспомнился сейчас Тинде особенно живо, — который, если говорить о страсти…

Ну и бог с ним! Она, Тинда, любит только свое искусство, а мужчины — мужчины всего лишь развлекают ее. Она забавляется ими, как сейчас забавляется Рудольфом Важкой.

— Ну, а теперь за работу, и будем благоразумны! — весело вскричала она, тихонько добавив: — Оба…

Тихонько — чтобы он не слышал; но он услышал.

Он понял ее замысел и решительно ударил по клавишам; перед ним стояли ноты с тем самым упражнением. Критическое место он проиграл без трепета — и все же, как ни злился на себя, погиб безвозвратно. Все было кончено и решено за три дня его отсутствия; в начале четвертого он еще клялся себе, что не пойдет к Улликам, — и вот он здесь…

Тинда точно знала, что с ним творится; она стала позади него и так легко пела сложнейшую колоратуру, на таком свободном дыхании, что он чувствовал, как от этого дыхания шевелятся его жестковатые, но не густые волосы, сквозь которые просвечивала кожа.

— Не так громко, — недовольно произнесла Тинда, постучав его по плечу.

Он поправился на стуле, а в ее поющем голосе прозвучал смешок.

И больше ни словечка ни о чем, кроме игры и пения, никаких намеков, выходящих за пределы, допустимые между певицей и аккомпаниатором.

Случалось, правда, что когда он по ошибке перевертывал по две страницы сразу, она шлепала его по руке, причем скорее символически; но и это едва ощутимое прикосновение вызывало в нем новый порыв безрассудной страсти. Она, эта страсть, вспыхивала в его глазах, словно искра, разрядившая напряжение, которое он ощущал всем своим позвоночником; это напряжение излучало тело Тинды, стоявшей так близко позади него, что едва не касалась его спины. А слух Важки был непосредственным, опытным наблюдателем того, как работает ее органный голос, в волшебную чистоту, мощь, огромный диапазон и сладостность которого он, в сущности, и был, главным образом, влюблен.

Важка слышал дыхание ее здоровых легких, слышал сквозь пианиссимо заключительной ферматы равномерное биение ее сердца.

С таким железным упорством, так добросовестно и тщательно соблюдать все требования, приказы и советы знаменитой своей учительницы могла только певица с самыми серьезными намерениями — и Рудольф Важка, этот целомудренный факир своей любви, считал своим долгом всячески помогать наиболее полному развитию драгоценного музыкального инструмента в ее благородном горле, этого великолепнейшего, ярчайшего vox humana[70], какой он когда-либо слышал.

Разучивая оперные арии, Тинда становилась в изгибе рояля, как можно ближе к поднятой крышке, чтобы, преодолевая самое сильное фортиссимо инструмента, выработать в себе динамику драматической певицы, торжествующей над оркестром.

В такие минуты она действительно забывала весь мир, себя самое и, вдохновленная собственным пением, зажигалась собственным искусством, как факел на ветру; ее губы, то округляясь, то растягиваясь или сужаясь, были как бы клапаном для того жара, который плавил металл в ее горле, глаза пылали вдохновением, словно очи прорицательницы или менады.

Она увлекала Важку прежде всего как художника — и когда утихали молнии ее голоса и громы из-под его пальцев, бедный репетитор устремлял на нее взор, пьяный от изумления.

В первые мгновения она и не видела его; лишь когда с глаз ее спадал золотой туман восторга, она прозревала и могла уже замечать обыденные вещи. Тогда она счастливо улыбалась восхищению художника и говорила ему с нежнейшим оттенком:

— Ах ты, уродец!

А он принимал этого «уродца» всерьез и думал, что она, только что вернувшаяся из царства высочайшей красоты, просто констатирует свое первое впечатление от здешнего мира.

«Что он некрасив, в этом нет ни малейшего сомнения», — сказала себе Тинда и сегодня, отдыхая в своем «будуаре» на кушетке, или, как ее называли кухонные дамы, «шепталке», каковое просторечное название подхватили затем и дамы семейства, хотя достаточно бегло говорили по-французски.

Но почему-то образ некрасивого Рудольфа Важки часто посещает барышню Тинду. Впрочем, сейчас это неудивительно — ведь он играет на рояле в соседней столовой. Тинда ясно представляет себе его голову, склоненную над клавиатурой, его рыжие волосы того темного оттенка, какой не сразу бросается в глаза, а при известном освещении кажется каштановым. Но у Важки и глаза рыжеватые, и в темной их глубине вспыхивает порой красная искорка.

Порой — то есть, когда того захочется Тинде; она с каким-то жадным упоением любит вызывать эти сполохи потаенной, но грозной даже энергии, перед непредсказуемыми поворотами которой следует держаться настороже; похоже на отверстие в дне кратера, которое иногда раскаляется в доказательство того, что там, в недрах, клокочет вулкан.

Вулкан! Этот бедняк, который четыре года упражнялся в двух видах искусства — в сочинении музыки и в голодании, который и теперь-то занимается и тем, и другим с такой трогательной виртуозностью!

Но что за удивительную вещь играет он сегодня? Наверняка что-то собственное, заветное. Тинда уже знает его талант, такой оригинальный, такой особенный, ибо — бог свидетель! — Важка настоящий художник, да, и потому известного рода дружба с ним допустима, — конечно, при соблюдении должного расстояния между ними — ведь Тинде вовсе не хочется его потерять. А его любовь — в любви к ней этого бедного парня нет для нее ничего унизительного.

Тинда села на своей кушетке.

Что это сегодня с Важкой?

Мотив хорошо знаком Тинде — это же просто вариации на ее упражнение, на то самое; нет, Важка не импровизирует, он играет законченное произведение — как оригинально это адажио с арпеджо, расходящееся минорными аккордами…

Она не могла долее выдержать!

Вмиг подлетела к двери, распахнула рывком с резким вопросом:

— Господи, Важка, что вы играете?!

Между ними — вернее, у нее с ним — принят был такой несколько развязный тон.

Целования руки на сей раз не было, Тинда лишь на лету подала ему свою. Важка не отвечал — она сама уже увидела на рояле рукописную партитуру на три голоса.

— Что это? — взяла она ноты. — «Трио для скрипки, виолончели и фортепиано, опус 3. Сочинил и с глубоким почтением и восхищением посвятил барышне Тинде Улликовой Рудольф Важка», — вслух прочитала она. — Вы? Смотрите, какой тайный грешник! А кто вам это разрешил? — она ткнула пальцем в посвящение.

— Я хотел просить разрешения у милостивой барышни после того, как она прослушает эту вещицу, конечно, я не имел права заранее писать посвящение — ведь без вашего разрешения это и не напечатают.

— Напечатают? Господи, Важка, о чем вы толкуете? — вскричала пораженная Тинда — такой долгой речи она от своего репетитора еще не слыхивала. — Разве у вас есть издатель?

— Издатель — Академия, вчера я узнал, что мое «Трио» удостоено первой премии за этот год.

— Но это же великолепно, это чудесно, вас надо поздравить! Я и сама рада, как ваш искренний друг. Вот видите, я всегда вам говорила — не теряйте мужества, искусство требует, во-первых, труда, во-вторых, труда, и в-третьих, опять-таки труда, а потом уж потекут денежки, еще денежки и опять денежки: так говорит пани Майнау. И — благоразумия!

Тут она вздохнула, как если бы последнего-то ей больше всего и не хватало. Однако взгляд ее потеплел, жесты оживились — но то был интерес не женщины, а артистки.

— Трудно будет слушать, если это трио, где мы возьмем виолончелиста и скрипача?

— Все же я немного сыграю вам…

— Погодите, быть может, нам удастся вместе…

И Тинда так стремительно опустилась на второй табурет, что он вплотную подъехал к стулу Важки.

Хорошая музыкантша, она быстро нашла в нотах мелодию, — Важка удивился, до чего легко читала она партию виолончели в разных ключах; сам он все силы отдавал фортепианной партии и лишь изредка показывал ей место, которое следовало акцентировать.

Разбирая первую часть — в ней ведущей была виолончель, — Тинда потянулась к басовым клавишам и сбила руки Важки — пришлось прервать игру. Эту малую паузу заполнил смешок Тинды — сухой, но какой-то лихорадочный; тотчас они двинулись дальше. Тинда была совершенно захвачена этой музыкой.

Сыграли первую, довольно трудную часть — не обошлось, конечно, без запинок и повторений, которые делались молча или по односложной, торопливой просьбе Тинды; некоторые пассажи свидетельствовали не только о ее стремлении как можно глубже понять сочинение, но и о ее глубокой музыкальной интеллигентности, какой Важка и не предполагал у этой доморощенной певицы.

Он испытал безмерное счастье, когда они закончили первую часть и Тинда левой своей рукой нашла его правую, накрыла ее и пожала раз и еще раз.

Как бы в ответ на такое признание осчастливленный композитор проиграл несколько тактов первой части в нужном, несколько более быстром темпе, чтобы прояснилось заключенное в ней упоение отчаянием, стремительно нарастающим вплоть до самого страстного звучания безнадежности в конце части.

— Знаю, знаю, — проговорила Тинда, глянув на него разгоревшимися глазами. — Дальше, дальше!

И она сама заиграла начало адажио.

Ее лицо, ее виски и лоб глубоко порозовели и, со своими светлыми волосами, она стала похожа на разрумянившуюся после танца красавицу с пудреной головой времен рококо.

Эта перемена в ее внешности наполнила Важку блаженнейшим трепетом.

Первые три такта адажио были точным повторением начала того упражнения Тинды, во время которого в душе Важки рухнуло факирство его любви; эти три такта начинала скрипка без сопровождения, затем к ней присоединялась, как в фуге, ведя ту же мелодию, виолончель, а еще несколько погодя вступало и фортепиано.

Смычковые просто пересказывали тему, развитую для дуэта, но партия фортепиано звучала как символ веры Рудольфовой души; это было такое богатое, такое гимническое признание, что Тинда, не прерывая игры, обратила на него сияющий взор:

— Вот вы какой, Важка? А вы знаете, что это великолепно?!

Позже, когда все звуки обрели страстное полнозвучие, она, играя, перекричала рояль:

— Божественная кантилена! А еще говорят, композиторы уже исчерпали все богатство мелодий… Поздравляю, пан Важка!

От этого «пана» Важку обдало холодом — он-то ожидал, что такой выплеск из его сердца удостоится чего-то большего с ее стороны, во всяком случае чего-то менее отстраненного. Неужели не понимает, что это — прямое обращение к ней? Истолкование его недавнего рыдания без слез, когда она утешала его, словно сентиментального мальчишку?!

Как созвучно тому, что он сейчас испытывает, то бездонное разочарование, которым захлебывается рояль в тихой минорной парафразе темы!..

Тинда внезапно бросила играть и положила руку ему на плечо.

— Постойте, — тихо сказала она. — Ведь скрипичная партия — это песня… Я спою! Сначала.

И она запела партию скрипки, конечно, без слов — ведь их и не было; она вела мелодию одним своим гибким сопрано, светлым, как перламутровая внутренность жемчужницы, и сияющим, как солнце, когда оно просвечивает сквозь зеленоватую тончайшую пластинку золота; несколько тактов виолончели Тинда изобразила уже своим контральто.

Важка утопал в блаженстве — созданное им оказалось таким прекрасным! И сам он играл так, что партия рояля звучала куда лучше, чем он себе представлял, сочиняя эту музыку.

Нет сомнения — теперь-то Тинда поняла!

Души обоих, музыканта и певицы, витали где-то у пределов нездешнего мира, зная только одна другую, и ничего больше. Не могло быть более страстного и целомудренного слияния, чем в этих отвлеченных высотах, единственной материальностью которых был звук.

Но вот оба вернулись на землю.

Она — бледная, с увлажненными глазами, с лицом, еще более похорошевшим от упоения музыкой. И она понятия не имела, как случилось, что она держит его за руки и пристально вглядывается в его слегка вспотевшее, смугло-красное лицо, цветом своим напоминающее лицо подносчика кирпичей.

— Вы?! — вскричала она, не помня себя. — Да как же вас по имени?!

Глубоко разочарованный таким вопросом в такой момент, Важка не сразу смог ответить и только смотрел на нее. Но руки ее, держащие его холодные пальцы, были горячи, ее пышная грудь вздымалась от учащенного дыхания.

И спрашивала Тинда совершенно серьезно — и он наконец ответил.

— Значит, Рудольф… За это вы заслуживаете…

И, наклонив к нему свою прелестную головку, она медленно приблизила райские свои уста к его толстым темно-красным губам — быть может, казавшимся еще толще оттого, что слишком коротким был его нос.

Бедный уродец долго не понимал, что задумала прекрасная Тинда, а когда опомнился, было поздно — она уже сама его поцеловала.

Раздавленный огромностью этого дара — до сей поры он не вкушал еще сладости женских губ, — Важка молниеносно загладил свою мешкотность: он рванул ее к себе на грудь и вернул поцелуй, да с такой силой, что запрокинулась ее голова.

Тинда вскрикнула, когда он ее отпустил, и закрыла свои губы ладонью, словно поранила их.

Впервые обжег ее огонь, с которым она играла.

И, широко открыв глаза, потрясенная, уставилась она на Рудольфа.

А он более чем когда-либо напоминал ей известную китайскую маску, какие выставляют в витринах чайных магазинов, — маску джинна, служителя зла. Тинда поняла, что этот огонь опаснее для нее, чем она воображала, и придется ей хорошенько беречься, как бы не сгореть в нем.

Нет, не надо ей было делать того, что она сделала, ах, не надо…

К счастью, дверь тихонько отворилась, и появился Вацлав.

— Милостивый пан Фрей велел спросить, не забыла ли барышня…

Напоминание дяди пришлось весьма кстати. По знаку Тинды Вацлав открыл окна столовой, выходящие на «Папирку», — то было первое условие для исполнения желания дяди.

Затем Тинда вынула из шкафчика ноты и равнодушно поставила их на рояль: «Колыбельную» из оперы «Поцелуй», одну из трех песен, которые Армин просил всегда петь для него, присылая за каждую по пятерке.

Тинда спела эту песню под аккомпанемент Важки, и откуда-то сверху донеслись аплодисменты: дядя Армин благодарил ее из своей кельи под крышей «Папирки».

До третьей части «Трио» Важки так и не дошло. Едва Тинда отпела дядин репертуар, она без слов, не попрощавшись, взялась за ручку двери и, бросив Важке короткий, но многозначительный взгляд, скрылась в своей комнате.

Он долго размышлял над этим взглядом, который, казалось, говорил, что если раньше Тинда в чем-то ошибалась, то теперь она понимает его лучше. Более того — быть может, этим взглядом она просила прощения за то, что обращалась с ним, как с влюбленным юнцом, и обещала никогда впредь не недооценивать его мужественности?

Пение для дяди Армина длилось без малого полчаса, и все же, когда Тинда уходила, на ее щеках все еще пылал густой румянец смущения.

Да что тут размышлять, все скоро объяснится!

Главное — в душе Важки гудел орга́н, всеми своими регистрами вознося к небу победный гимн и сотрясая душу до самых дальних уголков. Ему уже трудно было вспомнить собственные страстно-блаженные фантазии, когда он мечтал о том невозможном, что испытал теперь на самом деле. Как далеко отставали эти мечты от сегодняшней действительности!

Ах, а он-то понятия не имел, насколько же больше, чем от слияния душ, о котором говорила средняя часть его сочинения, испытываешь наслаждение от… слияния губ!

Для него, до той поры абсолютно чистого мужчины, поцелуй этот был откровением и благовещением, столь ошеломительным, что только теперь вспомнил он, до чего бестолково себя держал.

Нет, их сегодняшняя помолвка не может закончиться безмолвно; и слово, которое ей следовало услышать от него в тот миг, когда она покраснела от смущения, отрекаясь от своего превосходства над ним, должно прозвучать еще сегодня.

Не будет ничего легче: нет сомнения, что Тинда, как всегда в хорошую погоду, отправится на теннисный корт.

Обычно он поджидал ее, прячась где-нибудь, чтобы хоть издали проводить глазами. Но сегодня другое дело; их отношения изменились; после того, что произошло между ними сегодня, он вправе будет заговорить с ней — конечно, на приличном удалении от фабрики.

Важка встал в свое обычное укрытие — за большим зеленым табачным киоском, оклеенным плакатами, на поперечной улице; с этого места он мог даже сосчитать, сколько раз взлетает и падает на фонтанчике шаловливый мячик, кажущийся отсюда с горошину величиной.

И вот появилась Тинда. В белом теннисном костюме.

Костюм этот действовал на бедняка Важку весьма удручающе: всякий раз, как Тинда появлялась в нем, расстояние между его и ее положением в обществе казалось ему просто непреодолимым, и никогда он не чувствовал этого с такой остротой, как сегодня.

Но сегодня эта девушка его поцеловала — сама! — так какая же еще преграда могла между ними оставаться? Он выйдет из укрытия, заговорит с ней, воспользуется своим правом!

Однако по мере приближения ослепительной белой фигуры, исполненной горделивой надменности, особенно заметной на улице, Важка все дальше отступал в свой переулок; и Тинда прошла мимо.

Преодолевая проклятую застенчивость, Важка заставил себя принять твердое решение: он знает другую дорогу к корту, он обгонит Тинду, встретит ее в городском саду на границе Карлина и здесь, на дорожках среди кустов, отважится…

Он бросился со всех ног, но когда, запыхавшись, подбежал к саду, понял, что место встречи выбрано весьма неподходяще. Ибо здесь, в городском саду, служившем — если не считать детской площадки для игр — просто проходом с одной улицы на другую, слонялся некий молодой человек, совершенно Важке не знакомый, но, кажется, уже виденный им когда-то. Важка ни за что на свете не желал, чтобы этот человек стал свидетелем его встречи с Тиндой, последствия которой были для него пока неисповедимы.

Этот молодой человек, видимо, имел какое-то отношение к Улликам, точнее к «Папирке», ибо Важка припомнил, что не раз видел, как он проходил через мостик к самой фабрике. Но вряд ли он был служащим «Папирки» — те не одеваются так шикарно по будням; и потом, почему бы ему тогда приходить и уходить поспешно, словно украдкой, словно стыдясь чего-то?

И вот теперь этот юноша разгуливает по дорожкам городского сада, цилиндр сдвинут на затылок, руки в карманах; Важка едва успел спрятаться за кустами, так быстро обернулся этот знакомый незнакомец.

Успел — пока его не заметила и Тинда!

Потому что — о ужас!

Это ее поджидал шеголеватый молодой человек, вот она сама бежит к нему, светясь дружелюбием, поскорей перехватила ракетку в левую руку, чтоб с сердечностью протянуть ему правую!

А он-то!

Молодой человек вырос чуть ли не на голову, выпрямился, вплотную подошел к Тинде и так стремительно схватил ее руку, что это могло быть оправдано только очень близким знакомством.

Условленное свидание!

Молодой человек что-то с жаром говорил Тинде. Над ее бровями — Важка, скрытый кустами, отлично видит ее лицо, — мелькнула тень неудовольствия, но тотчас зазвенел ее смех; словно ампирные часы с нежным звоночком отбили четверть и пошли тикать дальше — так и она все что-то щебечет…

Шикарный юноша быстро огляделся по сторонам и мгновенно наклонился к лицу Тинды.

Она отпрянула — и страшно сверкнули ее повелительные очи, она смерила нахала с головы до пят; а потом подняла взор — хотела увидеть, какое впечатление произвел на него отказ от поцелуя; но взор этот обратился к юноше с величайшей нежностью, как бы вознаграждая за отказ.

Они стояли так близко друг к другу, как только могут стоять влюбленные; Тинда все щебетала что-то ласковое, потом отступила, жестом руки пригвоздила его к месту — и торопливо пошла прочь. Еще оглянулась, дважды кивнула — и вот уже белая фигурка, облитая сентябрьским солнцем, вышла из сада, исчезла.

Тот, кого она покинула, еще постоял, сунув руки в карман короткого американского пальто, сбив цилиндр на затылок, — и двинулся, в противоположную сторону.

А Рудольф Важка долго еще торчал в кустах со своим «Трио» под мышкой и бередил себе душу, подробно перебирая в памяти то, что сейчас разыгралось перед ним. Он не мог понять, что это было. Все стоял у него перед глазами молодой атлет во всей свой американизированной щеголеватости, этакий плечистый Кротон[71], которого и четверым не сдвинуть с места. Все виделись музыканту выступающие на чисто выбритом лице надбровья — нередкая деталь таких геркулесовских физиономий. Первобытная сила этого молодца со стремительными движениями, конечно, оправдывала восхищенную, любовную нежность, какую Тинда вложила в свой взгляд…

Эпизод не занял и четверти минуты, но свидетель ее еще добрых полчаса не уходил со сцены.

6

Любовь абстрактная и конкретная

Маленькое окошко — такое маленькое, что было в нем только четыре квадратных стеклышка, зато чистых, но, увы, не таких прозрачных, как хрусталь. Ибо если даже хрустальное стекло в течение десятков лет ежедневно, да по нескольку раз, особенно зимой, протирать грубым сапожницким фартуком, то и оно бы, наверное, покрылось густой сеткой царапин, тоненьких, как волосок, впрочем, различимых только под прямыми лучами солнца.

Сегодня солнце освещает это окошко сбоку, но фантастическое сплетение царапинок на стекле видно до последней линии, и это придает мягкость картинке, как бы вырезанной окошком из внешней реальности. Потому что из-за этой тончайшей сетки противоположный берег реки видится размытым, представляется некоей туманной бесконечностью, а река — если дать чуточку разыграться фантазии — кажется морем.

Окошко расположено довольно низко над гладью реки, а так как зеленоватые волны, взбиваемые валом ближней, не видной отсюда, мельницы, быстро проносятся мимо, то Маня, приходя сюда, всякий раз очень легко могла вообразить, будто мастерская сапожника, освещаемая маленьким окошком, — каюта большого морского парохода, плывущего к своей пристани.

И представлениям этим вовсе не мешала старая, седая, очкастая голова мастера Мартина Зоуплны у окна, который автоматическими движениями, в два темпа, делал свою работу: раз — мастер выловил из ящика сапожный гвоздь, два — одним ударом вогнал его в подошву.

Маня слегка прищурила глаза — и вот река остановилась, а мастерская поплыла вместе с мастером Зоуплной, с его инструментами и с ней, Маней, и с пани Зоуплновой, которая так кашляла и все же без конца нянчила тяжеленького Арноштека, мальчишечку — ровесника Манечки Улликовой; Арноштек еще не ходил, хотя Манечка уже бегала, как ртутный шарик, когда случалось ей заходить сюда со служанкой.

Это было давно, двадцать лет назад, а за последние десять — пятнадцать Маня сюда не показывала носа — с той самой поры, как — дочь богатого фабриканта, барышня — перестала носить детские ботиночки. Мастер Зоуплна был всего лишь «холодным сапожником», он только чинил обувь. Впрочем, для жителей окрестностей церкви св. Петра он был нужнее, чем тот, кто шьет новую.

Но и после того, как пан Уллик стал «придворным поставщиком», мастеру Зоуплне доставались время от времени заказы с «Папирки», по большей части — от слуг. Однако и футбольные бутсы молодого хозяина частенько валялись под табуреткой Зоуплны, не считая привинчивания коньков для молодых хозяек и так далее. За последние несколько месяцев даже сам старый хозяин иной раз, вспомнив о Зоуплне, поручал ему подкинуть подметки.

Барышня Маня приходит сюда уже второй раз — первый был полтора месяца назад, и тогда дело обстояло куда хуже, чем сегодня, даже просто очень плохо: «пан доктор» лежал в больнице.

Кто такой «пан доктор»? — Да не кто иной, как бывший Арноштек, ныне доктор философии[72]; его отец, холодный сапожник, только так и обращается к сыну — «пан доктор», хотя, естественно, на «ты».

— Пан доктор уже неделю как дома, получшало ему. Лежит, правда, на канапейке, да это он всегда как с прогулки вернется, а так уже совсем здоров, и цвет лица прежний, только б ел побольше, чтоб тела набрать, — говорит мастер Зоуплна. — Воспаление в легких, оно изрядно подкашивает человека, ладно еще, натура у пана доктора моя, кабы в покойницу пошел, не вынес бы такой горячки.

Все это мастер Зоуплна объяснял барышне Мане через дверь из мастерской в жилую комнатенку. Впрочем, двери-то не было, ее давно сняли, так что мастер говорил просто через дверной проем.

Сегодня мастер Зоуплна с изумлением узнал, что и барышне Улликовой предстоят докторские экзамены; а услышав, что его «пан доктор» и барышня Маня заново познакомились уже чуть ли не пять лет назад, впервые нарушил двухтактное движение головой, от ящика с гвоздями к молотку, качнув ее в третьем темпе. При этом он вскинул на барышню свои очки и протянул:

— Да ну?

После чего долго смотрел в окно, а вернувшись к работе, добавил:

— Вот оно как, а я-то ничего и не знал.

— Мы возобновили знакомство с паном доктором еще на выпускных экзаменах в гимназии, — заговорила Маня весело и громко: старик был туговат на ухо. — И письменную по математике делали вместе, сидели рядом, и когда я начала плавать, он меня спас, подбросил маленькую такую записочку с логарифмами, я ведь про логарифмы узнала только на выпускных экзаменах, вот вам и последствия домашнего учения, не умела я ими пользоваться… Все мальчики готовы были за меня в огонь и в воду, да мне-то нужны были только эти логарифмы…

— Хм-хм, — изобразил смешок старый Зоуплна.

— И я без них наверняка провалилась бы, правда? — это Маня обращалась уже к «пану доктору».

— Нууу, — протянул молодой Зоуплна, не пояснив, что он хочет этим сказать: сейчас он больше следил за своим отцом, чем смотрел на Маню; наступила пауза.

Сапожник, повернув подошвой кверху изящную дамскую туфельку, с видом знатока оглядел то место, на котором отсутствовал каблук.

— Кабы, барышня, вы нарочно сделали, и то не глаже оторвалось бы. Это могло случиться разве на решетке над канавой, а то и на трамвайных рельсах, но скорей на канаве: не то вы каблучок-то принесли бы.

— На решетке канавы, — слишком тихо промолвила барышня, заведомо солгав.

И покраснела, и ножку свою в одном чулке спрятала под стул: ей вдруг стало стыдно. К счастью, старый Зоуплна и не подозревал, насколько он близок был к правде и даже просто прав, предположив умышленное отторжение каблука.

Да, Маня сделала это умышленно, чтобы иметь предлог заглянуть к Зоуплнам и узнать о здоровье молодого доктора, в которого была влюблена.

Наступило молчание, Маня в смущении смотрела в окно. Стоило ей на мгновение перевести взгляд на черную раму — и вот уже река остановилась, а они поплыли.

— О чем ты думаешь? — спросил вполголоса выздоравливающий со своей кушетки, и тихий голос его был так же нежен, как и его взгляд, в чем Маня тотчас и убедилась. Впрочем, она и до этого чувствовала, что он на нее смотрит.

— Не сердишься, что я пришла? — так же тихо, каким-то размягченным тоном отозвалась Маня — та самая Маня, которая никогда не плакала.

— Сержусь? — Сколько жара было в его шепоте! — Просто я испугался, увидев тебя здесь…

Он провел рукой полукруг, и это движение довольно точно прокомментировало словечко «здесь».

Здесь, в этой дыре, разделенной на две половины проемом, в этой дыре, куда вела из сеней скрипучая дверь, зимой и летом обитая разбухшим соломенным тюфяком, здесь, у этих двух окон — через одно из них старый Зоуплна иногда вылавливал к ужину рыбу на удочку, Маня отлично знала эту традицию; а если смотреть через второе, выходящее на улицу, то можно было видеть только ноги прохожих, от колен и вниз.

«Боже мой, да где же тут кровать? Наверное, эта кушетка служит постелью обоим!» — подумала Маня.

На самой кушетке спит «пан доктор», а для его старого отца выдвигают из-под нее нижний ящик; сквозь щель виднеется что-то светлое в этой темноватой комнате.

Бедный «пан доктор» явно стыдился. Стыдился за такое «здесь» — он, этот славный, гордый юноша, который не только никого ни о чем не просил, но и ни от кого ничего не принимал, этот возвышенный сын математики — увы, самой бедной матери из всех наук.

По странному совпадению одна и та же мысль пришла всем троим одновременно, ибо старик громко вздохнул:

— Ох-ох-ох, кабы сын выбрал медицину заместо барышни, а барышня математику… это ведь барское учение, в самый раз для дам!

Маня долго подбирала слова для ответа.

— Всюду, где ты, — тихонько промолвила она, — там и мое небо!

— Не оглядывайся на отца, а то привлечешь его внимание, просто говори тихо, он ведь слышит только глазами! — с усталым видом, уже без всякой нежности, посоветовал «пан доктор».

— И если б что, я, ни секунды не задумываясь, переехала бы хоть сюда, к тебе, навсегда!

— Какая жалость, что отец этого не слышит! — злым смехом рассмеялся доктор, причем его воспаленное горло два раза издало хрип. — А ведь ты совсем об этом не думала, когда только что смотрела в окно — потому что улыбалась…

— Я думала о тех трех минутах, в течение которых мы оба были по-настоящему в небе, ты и я — я думала о Юпитере.

Арношт снова захрипел, и когда Маня, несмотря на сумеречный свет, разглядела его лицо, заметила, что он сильно растроган.

— Не слишком ли много ты разговариваешь, Арно? — спросила она.

Юпитер — для обоих это имя символизировало самую памятную минуту из всех, что они пережили вместе.

Случилось это в более счастливое или, по крайней мере, более обещающее для молодого Зоуплны время, еще до того, как он своей гордостью испортил собственную карьеру; тогда он еще пользовался благосклонностью хозяина обсерватории при высшей технической школе, где застрял на первой академической ступени в звании приват-доцента.

С самого начала отношения между ним и Маней были просто студенческим товариществом, находившим свое выражение в совместном хождении в университет и обратно, в пределы, над которыми господствовала башня церкви св. Петра. Длилось это значительно больше года, и встречи их поначалу были довольно редки и случайны, а для Мани, как ей казалось, — иного она и в мыслях бы не допустила, — вполне безразличны. Но однажды она поймала себя на том, что поджидает Арношта, и что если она ходит к университету кружным путем, то делает это ради него.

Целых три года после окончания гимназии их отношения оставались на стадии, которую передовые и самостоятельные подружки Мани формулировали так: «мы не прочь сойтись, а можем и обойтись». Слишком хорошими студентами были оба, чтобы что-нибудь изменилось в этих отношениях. Но вот как-то раз, когда медичка Маня зря прождала философа Арношта, вторая половина этой формулы, насчет «обойтись», показалась ей несколько сомнительной — и совсем неверной, когда он не появился ни на второй, ни на третий день, ни даже целую неделю.

Впрочем, тогда они еще не достигли той стадии, чтобы Мане обламывать себе каблуки на ближайшей решетке над канавой для предлога навестить Арношта дома. А причина его отсутствия была той же, что и сегодня: он болел.

О том, что тогдашняя его болезнь была не слишком серьезной, Маня довольно легко и как бы между прочим выведала у Бабины, их кухарки и постоянной клиентки мастера Зоуплны, сказавшей: «Приболел малость».

А между тем студент философского факультета Зоуплна был самым важным и почти единственным предметом ее размышлений в течение всей недели; но неделя прошла, и формула «можем обойтись» снова начала обретать свое значение, хотя что-то кольнуло у Манечки в сердце, когда она впервые пошла в университет не привычной дорогой, через Староместскую площадь к Долгому проспекту, а другой.

«Что мне до мальчишки?» — думала Маня, прибегнув к жаргону передовых девиц, но в глубине ее души что-то просило прощения у печального философа за этого самого «мальчишку».

Несколько дней она держалась твердого намерения не занимать головы ничем, кроме учебы; ей слишком было известно, что любовные чувства — величайший враг учащейся женщины, а ей хотелось быть достойной того почтения и доверия, с которыми на нее и еще на нескольких вольнослушательниц университета смотрело все тогдашнее феминистское движение, как на exemplo ad viros[73]…

Однако в один предвечерний час — дело было в ноябре — вышла Маня из анатомички, а над Карловой площадью стояла вечерняя заря, полная такой меланхолии, что девушка не сумела отогнать от себя образ башен Тынского храма, облитых закатом, и скорее побежала на Староместскую площадь, чтоб не пропустить это мимолетное явление.

Когда она добежала, на башнях Тынского храма лежал уже лишь слабенький красноватый отсвет, но в остальном она не ошиблась: перед витриной большого антикварного магазина стоял сын сапожника, печальный философ. Маня хорошо знала его расписание: он возвращался с семинара по математике, а она-то чуть не промчалась мимо!

«Кто знает, сколько дней он тут простаивал!» — подумала Маня с легким трепетом жаркого раскаяния и стала рядом, тихо проговорив:

— Добрый вечер, коллега!

Они пожали руки — ее рука чуть дрогнула, когда она увидела его лицо, но она справилась с собой и ничем не дала понять, что испугалась; но именно это мгновение и определило поворот в их отношениях.

Они не сделали и трех шагов по направлению к дому, как Маня уже знала: она неотделима от него до скончания жизни.

Даже отдаленным намеком они не касались подобных тем, но обыденность их разговора восполняла горячность тона, особенно у Мани, потому что Арношт ни на шаг не покидал укреплений, воздвигнутых гордостью пролетарского сына при общении с представительницей привилегированного класса, более того — с дочерью непосредственного носителя угнетения, столь остро ощущаемого и им самим, и его отцом.

Он уже здоров?

Сравнительно — ему, безусловно, лучше.

Мане и в голову не приходило, что она страшно унижает себя; в сущности, то, что она делала, можно было назвать кратким и точным выражением «бегать за ним», но Маня была бесконечно выше подобных соображений.

Сам характер их отношений определял эту возвышенность. Ибо, если души их витали в сферах, где они прогуливались в тесном объятии, то тела их здесь, на земле, сохраняли между собой расстояние в два шага — ровно такое, чтобы можно было слышать друг друга.

И разговор их был не чем иным, как философским диспутом, если только можно назвать диспутом изъявления взаимного согласия по самым тонким проблемам человеческого мышления.

Приятель Мани имел абсолютно самостоятельные воззрения любомудра, она же принимала их не только с радостью, но даже, быстрым своим интуитивным домыслом, опережала его выводы и аналогии, и не было для нее высшего наслаждения, чем когда ее дилетантское мнение принималось этим блестящим философом, несмотря на молодость уже известным в научных кругах, за полноценную монету. Случалось, что какое-нибудь ее высказывание давало им тему на все время прогулки до башни св. Петра, обычной точки их расставания; а иной раз они за таким разговором простаивали на этом месте дольше, чем длился весь их путь.

Вполне возможно, что кое-кто считал их перипатетиками в любви, которые никак не могут оторваться друг от друга; на самом деле они были анахоретами духовных высот, доступных лишь чистейшим. Правда, в этих возвышенных пределах, отделенных от будней земной юдоли густой завесой облаков, души обоих нередко доверчиво льнули друг к другу — и о таких минутах Маня, засыпая, вспоминала с наслаждением, с каким вспоминают чудесное местечко в книге или личный успех в коллоквиуме.

В ту пору и тот, и другая отвергли бы мысль об эротическом характере их отношений с пренебрежительной улыбкой, для чего достаточно было чуть сморщить нос и на миг опустить уголки губ — именно такой гримасой Арношт выражал свое отрицательное мнение по поводу любой попытки поставить любовь выше физиологии.

Но той вечерней зарей они так долго стояли у башни св. Петра, что и не заметили, как зажглись уличные фонари; и лишь когда их беседу прервал бой часов с башни, возвещая о наступлении слишком позднего времени и о необходимости расстаться наконец, Маня сказала, протягивая Арношту руку:

— Смотрите, не болейте мне больше, коллега!

От такого невероятного выражения брови Арношта двинулись было вверх, но изумление его уже в зародыше погасил теплый тон, какой Маня инстинктивно нашла для своих слов. Этот искренний тон слишком выдавал звучание некоей струны; чтобы не пробудить отклика и с его стороны. Но он сказал только:

— Благодарю!

И они разошлись.

«Не болейте мне!» Кто когда обращался к нему так за все время, что Арношт живет на свете? Даже родной отец так не говорил! И именно на словечке «мне» голос Мани легко, но вполне явственно дрогнул…

«Dativus sumpaticus»[74], — сказал себе Арношт Зоуплна.

Впервые с тех пор, как он встречается с барышней Улликовой, возникло между ними что-то из области чувств, и следует признать — чувств весьма искренних.

Но — желательно ли это? Ему, Арношту Зоуплне, который сегодня впервые, и притом несколько раз, запутывался в объяснениях, даваемых внимательной ученице? И всякий раз это случалось только потому, что взгляды их встречались…

Кто же в этом виноват?

Да он сам — его собственное любопытство. Как только Маня подала ему руку, он по тону ее, совсем не такому безличному и объективному, как обычно, почувствовал, что параллельно с цепочкой отвлеченных мыслей, обсуждаемых ими, идет еще один строй мыслей, заслоняя спокойное развитие ее выводов, слушать которые прежде доставляло ему такую радость!

Арношт тогда невольно сделал то, что прежде ему и в голову не приходило, — заглянул ей в глаза, чтоб понять, отчего она сегодня какая-то другая. И увидел, что взгляд ее такой же влажный и теплый, как тон ее голоса.

И вот теперь: «Не болейте мне!»

Principius obsta![75]

Да, с самого начала необходимо противиться подобным соблазнам, они рассеивают мысль, грозят лишить покоя, да уже и лишают — вон уже более получаса он занят этим вопросом, когда обычно-то, едва разойдутся, он уж и не помнит о существовании барышни Улликовой!

И на другой вечер барышня Улликова не нашла печального философа у витрины антиквара на Староместской площади.

Пошла туда на третий вечер — и в третий вечер его там не было.

На четвертый вечер щеки Мани обжег румянец, когда она поймала себя на том, что идет к Староместской площади; и она свернула с полдороги и пошла домой через Вацлавскую.

Он умышленно избегает ее, нет сомнения.

С того времени барышня Улликова ходила домой через Вацлавскую площадь.

Протекли два месяца, и покой их был очень полезен Мане: она блестяще сдала практику.

Но однажды, в конце января, в парке, вырос перед ней как из-под земли печальный философ Арношт Зоуплна.

— Добрый вечер, коллега! — сказал он, протягивая ей руку.

Непонятно было, что выражает такое обращение к студенту в юбке — иронию или педантство; но он всегда приветствовал ее этими словами.

И тотчас заговорил, начав с того места, на каком они остановились два месяца назад, словно виделись только вчера. Маня остереглась хоть словечком упомянуть о двухмесячной разлуке, не спрашивала даже, как он себя чувствовал, что делал — трансцендентальное знакомство сблизило их еще не настолько, чтобы интересоваться обыденными делами друг друга.

Так что сохранялась фикция, будто новой своей встречей они обязаны случайности. Зато заметно изменился характер этих встреч: с того дня они сходились уже не у витрины антиквара на Староместской площади, а на Вацлавской, причем инициатором ежедневных прогулок, заканчивавшихся у башни св. Петра, был теперь Арношт; он всегда приходил первым, а если его не было на месте вовремя, Маня уже никогда не ждала его.

Они встречались даже летом — Маня не могла покинуть Прагу из-за своих занятий. Пока что ее вполне удовлетворяло возобновление их встреч, чуть ли не мещански регулярных — ей приятно было думать, что доктору Зоуплне пришлось-таки выследить ее новый путь к дому.

И была она счастлива, счастлива совершенно, счастливее, чем возлюбленная самого страстного поклонника, — и это несмотря на то, что наиболее серьезным и почти исключительным предметом их бесед в ту пору было… Непознаваемое, ignorabimus[76] которого блестящий математик Зоуплна отстаивал с горячим энтузиазмом. Он высмеивал обычные утверждения позитивистов о невозможности представить себе бесконечность и четко доказывал пораженной Мане, что именно метод, с помощью которого эмпиризм исключает бесконечность из сферы представлений человеческой мысли, как раз и доказывает невозможность представления о конечности пространства и времени — представления, от которого не в силах избавиться традиционное мышление, само себе внушившее ошибочный постулат. Такой же, по его выражению, «аутосуггестивной ошибкой спекулятивной философии» он считал навязчивую каузальность, причинность, это непременное свойство человеческого мышления. Стоя перед барышней с «Папирки» у башни св. Петра, «пан доктор» с бравурной легкостью решил загадку существования вселенной, попросту отрицая, что это загадка. Он говорил:

— Как можно спрашивать, почему существует нечто, когда невозможность ничего — позвольте мне склонять слово «ничто», иначе ничего не поймешь, — когда невозможность ничего категорически очевидна! Возможно ли ничто? Вот видите! Было ли оно когда-либо возможно? Поэтому ясно, что всегда было нечто, без начала! Как можно спрашивать, почему это нечто — такое, а не иное, не противоположное? Ибо нечто может быть только единственным, и лишь однажды тем же самым нечто. Это ведь так просто, так очевидно, что я удивляюсь, право, удивляюсь…

Тут доктор Арношт Зоуплна замолчал, глядя в глаза Мане, пылавшие счастливым, возбужденным жаром, — все то же восторженное приятие его мыслей, без которого он уже не мог обойтись несмотря на два месяца перерыва. Сегодня глаза ее сверкали особенно ярко…

— Я убежден, — продолжал Арношт, словно вещая с кафедры, — что поучительнее всех слов было бы заглянуть в обсерватории в глубины звездного неба; по крайней мере, я бы включил в изучение философии как непременную дисциплину практическую астрономию.

— О, как бы мне этого хотелось, хоть раз в жизни — но разве это возможно для медика? Я почти жалею, что не записалась на факультет философии.

— Вы правда хотите? Нет ничего легче. Я ведь — адъюнкт при обсерватории технической школы, и я там теперь один, надворного советника нет в Праге — приходите туда завтра, как стемнеет, вы же знаете, где это, Манина под Смиховом, улица Коперника… или лучше пойдемте вместе… Хотя нет, я должен там кое-что приготовить. Если будет такая же чудесная ночь, какая, по-видимому, предстоит сегодня, вы увидите великолепное зрелище. Вам знаком этот господин?

Неприятным образом отрезвленная от радостного своего состояния — которое она, впрочем, остереглась показать приятелю в полной мере, — Маня оглянулась: где же «этот господин», который якобы знаком с ней? Но пан доктор со смехом (а он так редко смеялся!) показал ей куда-то вверх:

— Вон же он, прямо над башней, и смотрит на вас! Не видите, нет? А ведь это — владетельная особа первой величины! Ну же, коллега!

Пристыженная тем, что не сразу поняла, Маня воскликнула:

— Ах — Юпитер!

— Ну да, Юпитер. Завтра вы окажете ему честь представиться лично. Все прекрасно сходится — нынче ведь двадцать первое августа, как нарочно! До свидания завтра у Юпитера наверху, коллега. Вот вам моя визитная карточка — этого достаточно, чтобы вас пропустили, служителя я уведомлю.

Маня так обрадовалась, что не могла найти слов. Только сжала обеими ладонями его руку с визитной карточкой, но тотчас и отпустила, испугавшись, как бы он не догадался, что творится в ее душе.

Ибо энергичная Маня Улликова, этот бунтарский дух семьи, гордая беглянка из душной атмосферы флиртующего общества, эта даже в мыслях своих целомудренная Маня, единым взглядам замораживавшая на устах своих коллег любое дерзкое слово еще до того, как они открывали рот, эта «мизандра»[77] (словечко, изобретенное на факультете специально для нее), Маня Улликова, которая умела выдержать и сломить любопытный взгляд любого мужчины, так что он никогда более не осмеливался поднять на нее глаза, — эта Маня должна была сознаться себе, что банальнейшая фраза из романов, смертельно ее оскорблявшая — «он был ее божеством», — полностью отвечает теперь ее состоянию.

А божество свернуло за угол и скрылось в жалком прибрежном переулке, где был его дом, не подозревая, что Маня все стоит и смотрит ему вслед, та самая барышня Улликова, которая никому, ни старому, ни молодому, никогда не подавала даже кончиков пальцев, а сегодня ласково сжала в ладонях его худую, изящную руку с покровительственной визитной карточкой, да сразу и выпустила, опасаясь, как бы он сам ее не вырвал!

Фикция простой дружбы по интересу, по очарованности ослепительным духовным богатством, которого оба были совладельцами, не устояла даже перед Маней. Правда, влюбилась она сперва именно в его дух, но потом полюбила голос его больше, чем слова, — быть может, потому, что они произносились этим голосом, — его глаза больше, чем дух, — конечно, потому, что они полны были одухотворения, — и его бледное лицо больше, чем это одухотворение, которое иногда окрашивало его лицо румянцем, и это самое «иногда» были счастливейшие моменты в ее жизни.

Разумеется, возвышенный образ его мыслей отвечал серьезности натуры; и все же, как сладостна его сегодняшняя причуда, как редкостна — и от этого сколько в ней солнца! Соизволило ли божество заметить, что несмотря на университетское образование и стриженые волосы роль просто коллеги исчерпана, и Маня уже не может играть ее дальше!

До поздней ночи лежа в постели без сна, она не отрывала взгляда от золотой звезды в небе — какое счастье, свидание у Юпитера! — и все думала об этих страшно важных вещах.

С каким-то внутренним трепетом осознала она всю комичность своего положения. Бежала ведь от своего мира, от так называемого «лучшего общества» Праги из отвращения к его сильной половине и с громким, насмешливым, слышным и в семье, и в кругу знакомых «Никогда!» — примкнула к рядам самостоятельных женщин, которые тоже стригут волосы и слагают клятвы отречения… И, хотя она всегда честно хранила знамя идеи, надо же было именно там встретить мужчину, перед которым трепещет, потому что это самое «никогда» зависит теперь уже единственно от него…

Проблема эта изрядно унижала Маню — то есть ей, феминистке Улликовой, было очень жалко Манечку Улликову, которой предстоит, по-видимому, много страдать, потому что ей неизбежно придется навести в этом деле порядок.

Когда она дошла до этого пункта своих мыслей, в которых женщина крайней, и не только теоретической, прогрессивности спорила с женщиной-ретроградкой, и даже — увы, она не могла не сознаться, — с женщиной влюбленной, — тут-то и прозрела Манечка, каким образом прогрессистка может прийти на помощь сердцу ретроградки — или уж навсегда заставить его онеметь!

Если полное равенство обоих полов не пустые слова, если самой последовательной прогрессистке не следует отрекаться от себя, то есть от женщины, то даже в собственном лагере ее не смогут упрекнуть за то, что в деле между нею и доктором Зоуплной она возьмет инициативу на себя.

Да, она, Маня Улликова, студентка пятого курса, в сущности, уже докторант медицины, — не такой человек, чтобы позволить кому-нибудь или чему-нибудь диктовать ей.

С этим она и уснула. Верх взяла современная женщина — это всегда удавалось Мане, когда она была наедине с собой.

Но женщине отсталой разрешено было, прежде чем уснуть, еще раз взглянуть на Юпитер. Для этого ей пришлось далеко наклониться из кровати — ее звезда тем временем ушла за оконную раму.

С этим же Маня и проснулась и целый день упорно работала, не допуская никаких личных мыслей, кроме одной: как бы вечером не испортилась погода!

А вечер и впрямь выдался редким даже для августа.

Маня была рада, что перебралась через реку еще при полном свете солнца, потому что обсерватория высшей технической школы действительно оказалась «где-то там на горючих камнях», как выразился один прохожий на Смихове, у которого она спросила дорогу. На улице, где первым и единственным нумерованным зданием был Институт астрономии, кроме него, да еще названий на плане города, не было ничего. Зато панорама, открывшаяся с высокого Коширжского холма, приводила на память незабываемые голубые поэмы о Праге, ибо голубизны в этой панораме было больше, чем в небе, что обусловливалось определенной дистанцией, возможной только с этого места.

Закатное солнце уже вносило в эту голубую живопись немного багрянца, слегка окрасившего волшебно-прозрачную дымку над Прагой, и такая гармония была в сочетании этих двух тонов, что Маня совсем разнежилась, даже почувствовала некую росу на ресницах…

И сразу вспыхнула: застыдилась собственной размягченности перед ликом Праги, тронувшим ее до слез. И сказала себе, что этого никогда бы не произошло, если б душа ее не была инфицирована ослабляющими чувствами.

Медицинское выражение она употребила невольно, и это вернуло Маню Мане — она встрепенулась: сегодня она будет действовать как мужчина!

Новое в ту пору здание обсерватории, воздвигнутое на самом выгодном месте пражских окрестностей, господствующем над всем городом, имело такой вид, будто строители покинули его лишь сегодня утром. Земля вокруг еще не успела зазеленеть травкой, новые стены несли на себе окраску песчаной зернистой почвы. Положение здания на холме не вызывало необходимости возводить его высоким, и трезвый облик его, с двумя обсервационными куполами, сидящими на низких павильонах, напоминал бы нечто восточное по своей уединенности, если бы не было в нем столько стекла и железа, как правило, отличающих здания современных научных институтов.

Маня вошла в раскрытые железные ворота, и ее встретил яростный лай огромной псины, посаженной у входа на длинную цепь.

Очень не скоро прибежал человек без пиджака и, приставив лопату к ограде, поспешил навстречу даме; но за стеклянной стеной мелькнула тень, вышла на террасу и оказалась доктором Зоуплной.

То был уже не вчерашний веселый приятель, даже не друг детства, а представитель своего учреждения, назначенный для приема посетителя.

Ни разу не назвал он Маню коллегой, напротив, холодно и церемонно поклонившись и вымолвив «извольте войти», в дальнейшем избегал прямого обращения; но, что еще более повергло Маню в недоумние — Арношт, вопреки своей привычке, ни словом не намекнул на вчерашний разговор, который, в сущности, и дал ему повод пригласить ее.

Даже когда они вошли внутрь здания, пан доктор не снял маски отчужденности и тотчас приступил к сухим ученым объяснениям, не отличавшимся от тех, которыми, несомненно, угощали всех посетителей, любопытствующих взглянуть на новую обсерваторию.

Маня слишком хорошо знала своего приятеля, чтобы понять — его сегодняшнее поведение есть обычная для него попытка загладить вчерашнюю несомненную… если не вспышку чувств, то, по крайней мере, оттепель, растопившую его безличностную холодность, чего он не сумел скрыть.

Арношт так хорошо вжился в роль равнодушного ученого лектора, что смог унять даже легкую дрожь смущения, которую, конечно, все же ощутил из-за своего нелепого поведения. И он снова обрел абсолютную уверенность, его зоркие глаза перестали избегать Маниного взгляда, и вообще он держался так, что если бы с ними был кто-то третий, тот не усомнился бы, что эти двое видятся впервые, и заметил бы лишь один недостаток в их корректном общении — то, что они не представились друг другу формально.

Маня тщетно молила добрую свою судьбу не дать ей хоть чем-то обнаружить происходящее в ее душе. Но едва к ней пришло это опасение, она вспыхнула, а зная, как в таких случаях выглядит ее оливково-смуглое лицо, покрылась еще более густым румянцем. Только самые простодушные, самые наивные — и самые утонченные женщины богатой души краснеют оттого, что покраснели.

Однако Маня тотчас овладела собой, когда Арношт на минутку умолк: ага, ее румянец и его вывел из равновесия!

Ее вдруг охватило четкое ощущение, что это их последнее свидание в жизни, и иначе быть не может, только так, как того желает он сам. И страшно захотелось Мане воспользоваться этой паузой в его лекции, чтобы вставить: «Простите великодушно, я забыла представиться — меня зовут…»

Она ни минуты не поколебалась бы поступить так, если б перед ней был какой-нибудь молодой человек ее круга и равного с ней положения в обществе; но теперь она сказала только:

— Да, я слушаю…

Это мигом заставило доктора Зоуплну опомниться, и он продолжал объяснения, но уже не отваживался смотреть на Маню. То был опять печальный философ, и в голосе его звучала глубокая грусть. Даже гид, проводящий посетителей по средневековому застенку, не мог более мрачным тоном рассказывать о страшных орудиях пыток, чем молодой адъюнкт, демонстрирующий инструменты и аппараты обсерватории.

Нет, долее Маня не вынесет такого неслыханного обращения! Уж не хочет ли он напоследок дать понять, до чего неприятна ему досадная обязанность служить любезными разъяснениями даме, которую он сам же опрометчиво пригласил в минуту слабости?

Гордая дочь Уллика разгневалась на сына сапожника, которого еще вчера считала своим божеством. Жалко и стыдно ей было.

А доктор Зоуплна, введя ее в ротонду, где установлен был большой телескоп, меж тем говорил:

— Благодаря меценату инженеру Моуру наша новая обсерватория имеет самый мощный рефрактор во всей Австро-Венгрии после венского. Этому обстоятельству, в сущности, и обязана обсерватория своим возникновением. Моур выкупил рефрактор у наследников частного астронома в Массачусетсе в Америке и подарил его высшей технической школе как благодарный ее выпускник. Тогда-то, можно даже сказать, как бы вокруг этого дара — чтобы было куда его поместить, — и построили нашу обсерваторию. В знак благодарности к дарителю здесь установлен его бронзовый бюст.

Только теперь ему удалось нашарить выключатель электрического освещения, и мощный рефрактор, чей черный силуэт пронзал наискось пространство под куполом — воплощенный символ энергии, устремленной от земных пределов к надзвездным, — засверкал многочисленными рычагами своего подвижного механизма.

Одна неожиданность за другой заставили Маню забыть смущение, а когда над головой ее внезапно раскрылся купол, и в вырезе его появилась широкая полоса густо-синего неба, усеянного серебряными еще звездами, — морозец пробежал у Мани по спине: ей казалось, что она попала в прекрасный, дотоле неведомый храм. Усилия Зоуплны, которыми он привел в движение крышу купола, совершенно от нее ускользнули.

Последовавший тотчас за этим обряд богослужения сразу лишил идола, помещенного в середине зала, всякой монументальности, главным условием которой есть покой.

С тихим шорохом весь купол повернулся вместе с полосой неба, по которому звезды, казалось, летели, как серебряные и золотые песчинки через сито, затем труба огромного телескопа до смешного быстрым движением повернулась в ту же сторону — таинственный идол этого храма оказался всего лишь двигательным механизмом. Все это производили загадочные манипуляции Арношта, казавшиеся совершенно дезориентированной гостье просто повелениями.

— Прежде всего посмотрим на Юпитер, — ему, как крупнейшей планете Солнечной системы, надлежит быть первым, — объективным тоном проговорил пан доктор. — Впрочем, сначала нужно его найти, — добавил он и, склоняясь к рефрактору, продолжал объяснения: — Этой цели служит малый телескоп, укрепленный вот здесь, возле окуляра рефрактора. — Под его руками, ворочавшими разные рычаги, телескоп немного отклонился в одну, потом в другую сторону. — Так… Вот он, Юпитер, во всем своем величии, со всеми своими четырьмя лунами. Теперь только сфокусировать и пустить в ход часовой механизм, который поведет телескоп за звездой с надлежащей коррекцией, и можно начать наблюдение. Прошу!

Он указал на кресло перед окуляром рефрактора.

Маня села, и едва заглянула в окуляр — все ее возбуждение утихло; быть может, справиться с ним ей помогло и то, что глаза ее теперь нашли укрытие. Поразительное зрелище — огромный диск Юпитера, этой невероятно увеличенной точки на небосводе, — на долгое время полностью захватило ее.

— Среднее расстояние Юпитера от Солнца составляет сто четыре миллиона семьсот тысяч миль, — продолжал доктор Зоуплна со страдальческим оттенком в голосе, совсем близко от ее уха: он все еще смотрел в малый телескоп.

Маня, пропуская мимо ушей ученую лекцию, принялась самостоятельно изучать планету, представшую ее взору в возвышенном и трагическом немотстве со своими темными поперечными полосами, со своей раскаленностью, притушенной земной атмосферой.

Девушка ощутила нечто вроде космической тоски земного создания, столь резко приближенного на половину расстояния от Земли до крупнейшей планеты Солнечной системы. Однажды она уже испытала нечто подобное, и разом вспомнилось ей, когда это было.

Как-то, совсем еще маленьким ребенком, она вместе с няней смотрела ночью из своей детской комнаты в мансарде их сазавской виллы на большой, но далекий пожар; тогда она безутешно расплакалась…

В эту минуту Арношт — кажется, впервые сегодня, — прямо обратился к ней:

— Заметили вы в северо-западной четверти диска Юпитера крошечную, совершенно круглую черную точку? Словно мушка на щеке красавицы! — В голосе доктора обозначилась улыбка. — Это тень одной из четырех лун Юпитера. В том месте, куда она падает, наблюдалось бы солнечное затмение. Сама же луна, отбрасывающая эту тень, находится справа от Юпитера в виде большой яркой звезды, и приблизительно через три минуты с секундами она наползет на диск и вскоре исчезнет на его фоне. Это самое интересное, а сегодня и единственное зрелище, которое я могу с некоторой надеждой на успех показать вам. — Новая попытка улыбнуться. — Соблаговолите следить, я буду считать…

И наступила полная тишина, только тяжелый маятник часового механизма отщелкивал секунды.

Маня, привыкшая к работе с микроскопом, сразу отыскала упомянутые подробности, и зрелище того, как черная тень на лике Юпитера, продвигаясь налево, тянет за собой из черной космической ночи светлую свою плоть, а та все ближе подплывает к мягко сияющему краю планеты, поглотило ее своим необычайно напряженным воздействием.

— Минута, — проговорил доктор Зоуплна.

У Мани кровь стала подниматься к голове.

Ей казалось — она избранная очевидица невероятно важного небесного действа, хотя Арношт, гораздо тише, чем прежде, рассказывая о времени обращения спутников Юпитера, пояснил, что это интересное явление — самое обычное для Юпитера, ибо повторяется примерно тридцать раз в месяц.

«Но то, что вижу я своими глазами с такого далекого и высокого места над Прагой, происходит только раз, и никогда больше не повторится!» — подумала Маня.

— Две! — сказал Зоуплна.

Сердце Мани сильно заколотилось — так бывало с ней в минуты нарастающего волнения; спутник Юпитера, явственно для глаза, движением куда более заметным, чем движение минутной стрелки, приближался к краю огненного диска.

— А пятно, темно-красное эллипсовидное пятно, которого сейчас коснулась тень…

— Доктор! — перебила его Маня и тотчас поправилась: — Пан доктор!

Зоуплна сразу замолчал, потом неуверенно откликнулся:

— Да?..

Следя за тонкой черной полоской, еще отделявшей планету от ее луны, Маня с неподдельным стеснением в груди спросила:

— Разве совсем уж исключено, что движение небесных тел предопределяет судьбы людей, нас, земных жителей?

Молчание.

Потом Арношт сердито произнес:

— Удивляюсь, как образованный человек, докторант медицины, может задавать подобный вопрос астроному девятнадцатого века!

— В данном случае спрашивает женщина, — грустно возразила девушка.

Пауза.

— И эта женщина, — страстно заговорила она, — убедит этого астронома, что в промежуток между тем мгновением, когда коснутся друг друга эти два небесных тела, и тем, когда малое полностью утонет в большом…

— …что случится примерно через полминуты…

— …решится судьба двух людей, которые вместе наблюдают этот феномен — по крайней мере, судьба одного из них… И вот настало первое из этих мгновений…

— Три! — совершенно спокойно произнес Зоуплна.

«Так-так-так», — отстукивал часовой механизм, вмонтированный в цоколь, на котором установлен рефрактор инженера Моура.

В этот миг спутник соприкоснулся со своим властелином — и величайшая планета Солнечной системы вдруг как бы обрела физиономию, гротескное, ужасное, насмешливое лицо с маленькими глазками, одним черным — тень, — другим сверкающим и грозно выпученным — сама Луна I.

Целых пятьдесят секунд Юпитер всасывал и наконец всосал в себя свою Луну; теперь оба его ока, черное и сверкающее, смотрели до глупости спокойно и медленно ползли влево.

— Решилось! — вскричала Маня и, смеясь каким-то ненатуральным смехом, быстро встала.

Мимо Зоуплны, выпрямившегося от малого телескопа, она прошла к стене, где стоял бронзовый бюст мецената с золотой подписью. Узнала претендента на руку своей блестящей сестры, отвергнутого в прошлом году.

— А, наш инженер Моур! — голос ее уже снова звучал твердо.

— Барышня Улликова! — заговорил вдруг адъюнкт Института астрономии, остававшийся возле телескопа. — Вы обманулись — вы ошиблись. Мгновение встречи Юпитера со своей Луной номер один — которое, кстати, наблюдали в Одессе час назад, в Вене восемь минут назад и будут наблюдать в Париже через сорок восемь минут, — вовсе не решило судьбу двух людей, следивших за этой встречей в Праге, — он показал пальцем на себя и на Маню. — Потому что, насколько мне известно — по крайней мере, насколько я был в том убежден, и, думаю, имел для этого основание, — судьба эта решена уже давно.

«Так-так-так», — подтвердил часовой механизм.

Наступило долгое молчание.

Такой же долгой была и внутренняя борьба доктора Зоуплны.

— Барышня Улликова, — теперь молодой ученый заговорил тоном, каким говорят с кафедры, то есть самым торжественным, на какой он только был способен. — Конечно, я имею право говорить только о себе и могу сказать, что вы мне… Что вы мне так дороги… так дороги, как собственная жизнь, и еще дороже. Я хочу сказать — почти так же, как моя наука, и если точнее выразить мои чувства, то должен признать — жизнь моя без науки и без вас лишилась бы всякой притягательности для меня.

Маня стояла как изваяние; электрическая лампочка за спиной Арношта озаряла кончики его волос, его доцентские бачки просвечивались до последнего волоска, но лица его Маня не видела. Оно было в полном затмении.

Она чувствовала, что теперь-то уж надо что-то сказать, — а язык был словно каменный.

Доктор Зоуплна предупредил ее:

— Чему я все-таки удивляюсь, — он близоруко посмотрел на ногти левой руки и решительно поднял голову, — и о чем не колеблюсь заявить: такое признание с моей стороны стало просто необходимым, поскольку вы, барышня Улликова, не заметили моих чувств к вам, не угадали их, не оценили. Это, как мне кажется, обеднило наши отношения, отняло у них тончайшее очарование. Я, правда, как и прежде, не могу без вас обойтись, но мы спустились с эфирных высот — он показал на отверстие купола.

— …от Юпитера, — не без горечи подхватила Маня. — По крайней мере, мы отпраздновали нашу помолвку перед лицом Юпитера, в эфирных сферах. Послушай, Арношт, я впервые говорю тебе «ты», но поверь, делаю это так просто, словно этому «ты» уже четыре года. Послушай же — то, что ты мне сейчас сказал, конечно, очень сильно. Чувств твоих к себе я не угадала, потому что — скажем по-ученому — демонстрировал ты их слишком деликатно. Но ты ведь давно уверен, что вправе считать: барышня Улликова тебя боготворит, и любовь ее заполняла эти четыре или пять лет нашего знакомства необузданными взрывами. И это прекрасно! Пусть так; то, что произошло между нами этим вечером, было железной необходимостью, иначе я задохнулась бы в наших «эфирных сферах». Можешь быть уверен — в наших отношениях не изменится ничего, кроме того, что мы перейдем на «ты», и впредь будь любезен предлагать мне руку, когда мы ходим вдвоем. И пока — довольно об этом предмете, пойдем!

— Но мы еще не все видели из тех величавых явлений, которые показывает нам звездное небо в такую чудесную погоду…

— Откровенно говоря, у меня нет охоты задерживаться под одной крышей с моей более счастливой соперницей, по крайней мере, сегодня. Я еще должна привыкать к ней и привыкать постепенно. Может быть, когда-нибудь мы с ней еще встретимся, с наукой, которая тебе чуть ли не дороже, чем Улликова!

И они ушли.

С этого момента руководство взяла на себя Маня, причем буквально: выйдя на улицу, именно она предложила ему руку, и он продел свою под ее локоть. С тех пор они всегда ходили только так. Если в отвлеченных сферах его дух был водителем ее духа, то на земных путях дело обстояло наоборот. У других пар, если муж опирается на руку жены, то это, по законам рыцарства, считается неприличным. В данном же случае то было лишь следствием факта, что мужской элемент олицетворяла мужеподобная женщина, каковой считала себя Маня, хотя и была она самой женственной женщиной под солнцем. Только просто женственные женщины руководятся понятием мужского идеала, повелевающим презирать мужчину, хоть сколько-нибудь отступающего от стадного представления о таком идеале — но не самые женственные из женщин. И только между последними встречаются редкостные женские сердца, способные стать материнскими для будущих отцов своих детей, когда в том возникает необходимость.

Эта-то необходимость, в сущности, и привела сегодня Маню к отцу ее приват-доцента, которого она пыталась ободрить жаркими воспоминаниями об их решающем свидании у Юпитера.

Старый Зоуплна, откинув голову, чтобы лучше было видеть, заканчивал работу над Маниным каблучком.

— Чего там, — продолжал старик свои рассуждения, — все это было б не так страшно, кабы Эрнест[78] унаследовал мою натуру…

И он поверх очков поглядел на сына, лежавшего на кушетке, а затем кольнул взглядом и барышню.

— Ну вот, барышня, туфелька ваша готова, только уж не извольте больше цепляться каблуком за решетку канавы.

Маня — она сидела на трехногой табуретке — старалась так надеть починенную туфлю, чтоб укрыться от взоров свидетелей этой процедуры. Поэтому она все ерзала, ерзала на табуретке, притопывала ножкой — и вдруг, в момент, когда она воображала, будто этого никто не видит, выхватила с кушетки что-то светлое и поспешно сунула себе в карман.

Затем она окончательно обулась, заплатила — старый сапожник заломил такую цену, что даже Маня обратила на это внимание, несмотря на то, что была занята своими мыслями, — пожала руку «пану доктору», вслух пожелала ему поскорее выздоравливать, а шепотом добавила:

— Значит, завтра!

Сбитая с толку удивленными глазами старика, подала руку и ему, еще пуще растерявшись от его удивленного взгляда.

— Ах ты, леший побери!

Когда за Маней захлопнулась обитая тюфяком дверь, старый Зоуплна потянулся за своей трубкой и, зажигая ее, произнес:

— Ты, Эрнестек, послушай-ка… гм! Только не дивись, что я тебя спрошу-то… Где твой платок?

Арношт в недоумении сдвинул брови.

— Ну да, носовой платочек-то, шнупфтихль![79]

Арношт приподнялся, глянул через плечо в изголовье кушетки.

— Да нет, не ищи; правильно, там он и был, а теперь нету — его девчонка вытащила да с собой унесла!

Теперь брови Арношта взлетели вверх.

— Ага, гляжу, а она его в кармашек…

Довольно долго отец и сын безмолвно глядели друг на друга, потом Арношт попросил:

— Батя, сделайте милость, не курите так часто, у меня в горле першит…

Старик стрелой кинулся в угол — ставить трубку на место.

Тем временем Маня спешила домой. Едва войдя, она бросила на кушетку пальто и невзрачную шляпку и глубоко, глубоко задумалась. Прошлась по комнате, гневно захлопнула окно, через которое доносились сладостные звуки «Колыбельной» — Тинда пела для дяди.

Мыслями горькими, как полынь, терзала Маня свое сердце, и если б кто-нибудь увидел сейчас ее глаза, удивился бы — почему же в них ни слезинки?

Потом она очень глубоко вздохнула, успокаивая самое себя, вынула из ящика письменного стола мелкую миску, налила в нее дистиллированной воды и медленно вытащила из кармана носовой платок Арношта. Затем, приготовив свой новый микроскоп, подарок дяди, принялась за работу — какой до той поры, пожалуй, не совершала еще ни одна влюбленная для своего любимого.

7

Сенсационное решение доктора медицины Марии Улликовой

Примерно полчаса спустя Маня постучалась в домашний кабинет императорского советника и, когда никто не отозвался, постучала еще раз и вошла.

Императорский советник имел обыкновение с шумом оборачиваться в своем кресле, особенно если кто-нибудь осмеливался войти к нему, не дождавшись его звучного «Войдите!».

На сей раз он не просто обернулся, а даже вскочил с кресла.

Десять лет никто из семьи не заходил к нему в кабинет, и меньше всего он ожидал увидеть здесь свою дочь-студентку, по адресу которой иной раз шутил, что это у него просто квартирантка и нахлебница. Действительно, ни в каком другом качестве он дочери не видел, чему, впрочем, способствовал холод, установившийся между ними с тех пор, как ей удалось «пробить стену лбом», как называла тетушка ее победу над отцом, противившимся обучению дочери медицине.

— Ты — здесь?! — чуть ли не гневно воскликнул он. — Видно, очень уж важное дело привело тебя к отцу — сдается мне, лет пять прошло с тех пор, как мы в последний раз беседовали с тобой наедине!

— Папочка! — горячо заговорила дочь. — В последний раз это было, когда я просила тебя купить микроскоп, да и тогда-то я осмелилась на это вопреки твоему запрещению — ведь пять лет назад, помнишь, ты распорядился, чтобы я не смела показываться тебе на глаза. И приходила я к тебе действительно только по крайней необходимости.

— Упрекаешь? — прошипел пан советник.

— Нет, папочка, я пришла со смирением, как и подобает дочери, тем более — тем более, что сейчас мне в известной мере нужна твоя снисходительность.

Но именно слово «снисходительность» прозвучало с вызовом — такова уж была особенность Мани.

— Так что же тебе нужно? — досадливо осведомился отец и принялся расхаживать по комнате.

— Я прошу внести таксу за диплом.

— Ну что ж, об этом можно поговорить, сапристи — то есть, напротив, я хотел сказать — поздравляю, милая дочь… Ты этого хотела, а впрочем, нет ничего позорного в том, что дочери получают дипломы, хотя кредит это не повышает. Поздравляю — поцелуй же меня! Вот так, а деньги тебе выдаст прокурист.

— А как только я получу диплом, так сразу… выйду замуж, папочка!

Пан советник остановился, потом резким шагом подошел к Мане и уставился на ее крепко сжатые и оттого сделавшиеся совсем тонкими губы. В глаза дочери отец смотреть не решился — по крайней мере, в эту минуту.

— Вот как, — молвил он наконец. — И так разговаривает в семье Улликов дочь с отцом, да еще о подобных делах?! Может быть, пан жених ждет за дверью, во фраке и белых перчатках, а твои слова — только введение? Вот уж верно эмансипация, именно это я хочу сказать прежде всего; а помнишь свой главный аргумент, когда ты добивалась моего разрешения поступить в университет?

Маня густо покраснела.

— Ага, помнишь! «Я никогда не выйду замуж», — сказала ты, когда я возразил, что девушки из приличных семей поступают учиться в тех случаях, когда у них нет приданого, и тогда не избежать слухов о некредитоспособности фирмы. Только по этой причине, то есть по той, какую ты тогда привела, я и дал согласие! — Гневный тон его заметно смягчился, и от Мани не ускользнуло, что глаза отца, обычно строгие, стараются не встречаться с ее глазами. — И в конце концов, сапристи, отец ведь тоже как-никак инстанция, у которой в подобных делах хорошо воспитанные дети нашего круга просят разрешения, как мне кажется!

Пауза.

— Послушай, папочка! — Маня опять нашла теплую интонацию. — Если бы я стала просить твоего позволения, я поступила бы лицемерно.

— ?

— Да, лицемерно, потому что все равно сделала бы то, что решила, и это так же верно, как бог надо мной, а я твоя дочь.

— А если бы я прямо запретил?

— Думаю, это не помешало бы мне поступить по-своему.

Пан советник гневно помолчал, потом с каким-то жалобным оттенком бросил:

— Ну конечно, не помешало бы, ха-ха-ха! — Он невесело засмеялся. — Ведь вчера или позавчера доченьке исполнилось двадцать пять, не забудем об этом, сапристи! Да, мы стареем, дети нас перерастают, до сих пор они были своевольными, теперь становятся своеправными. Так, так!

Он опять заходил по комнате, жестикулируя правой рукой. Молчал и только укоризненно и испытующе поглядывал на строптиво сжатые губы дочери. Вроде совсем присмирел.

Но внезапно остановился перед нею, как бы невольно, как бы наткнувшись на нее в темноте, и, хмуро глядя в окно, на игру фонтанчика с мячом, бросил:

— И кто же он, мой будущий зять?

— Доктор Зоуплна, доцент Института техники и преподаватель реального училища в Карлине.

— Зоу… Зоуплна? А ведь я уже не раз слышал это имя, и читал — редкая фамилия, ее не забудешь… Сапристи, да ведь она написана на дощечке, на нашей же улице! Слушай, Маня, — пан советник, сжав кулак, чуть ли не с угрожающим видом приблизился к дочери. — Если это сын того старого сапожника… Маня! — вскричал он и тотчас опустился на кушетку в приступе неистового, хотя и притворного смеха.

— Ну конечно, мог ли я хоть минуту сомневаться, в противном случае комедия была бы неполной — ха-ха-ха! Как жаль, что сам этот юноша не сапожник, а то вступил бы в фирму, и мы могли бы, с нашей-то турбиной, основать обувное производство! Ха-ха-ха, сапристи, да я лопну со смеха! Ты отлично меня позабавила!

Маня стояла, точно пылающий факел, она чувствовала, как горит ее лицо, — и прекрасно понимала, в чем дело.

Этот старый человек, трясущийся перед нею на кушетке в притворном смехе, вытирающий воображаемые слезы невеселого веселья, болтающий вздор, — симулировал; и если б она его не остановила, он так бы и болтал и хихикал до темноты, лишь бы уклониться от неизбежного заключительного слова.

Но Маня была беспощадна.

— А я еще не сказала тебе самое смешное, — заговорила она твердым голосом.

— Эх-хи… — досмеивался пан советник, вытирая стекла пенсне.

— Если ты не дашь мне своего благословения на брак с сыном сапожника, — безжалостно продолжала дочь, — то, надеюсь, не откажешь, по крайней мере, выплатить мое… приданое.

Отец вскочил с кушетки и выпрямился перед Маней со всей горделивостью старого щеголя и императорского советника; с этого момента то были уже не отец и дочь, а шеф фирмы «Уллик и Комп.» и деловой, далеко не желанный партнер.

И именно с этого момента Маня начала жалеть отца.

Он окинул ее отчужденным взглядом, надел на нос пенсне и дошел в своем комедиантстве до того, что предложил ей сесть.

— Прошу!

После чего продолжал ледяным тоном:

— Если вы, барышня, начали такой разговор, то отношения наши устроятся вполне ясно и строго по-деловому; я со своей стороны ничего не имею против. Я не могу — простите, не перебивайте меня, — я и не подумаю хоть как-то отрицать абсолютную справедливость вашего требования относительно выплаты вам вашей доли наследства вашей упокоившейся в бозе матушки. Говоря коммерческим языком, вы являетесь компаньоном фирмы, и до сих пор вы сидели тихо, а теперь, черт меня побери — извините! — теперь вдруг заговорили и ни с того ни с сего требуете вернуть ваш вклад. Мое положение как главы фирмы в данном вопросе несколько затруднено тем, что я не защищен условленными сроками выплаты, и вы можете даже через суд принудить меня к немедленному исполнению вашей претензии. В то время, когда фирма ищет новый приток капитала, изымать свою часть — довольно жестоко, сапристи!

Вот до чего договорился пан советник, но тут ему не хватило дыхания, пенсне свалилось с носа, но не упало — помешали губы дочери, крепко прижавшиеся к отцовским.

Пока он говорил, Маню уже несколько раз поднимало со стула, и в конце концов она бросилась на шею отца столь стремительно, что даже словечко «Папочка!» не договорила. И поцелуй свой она прервала только для того, чтобы едва слышно прошептать:

— Папочка, у тебя нет денег, правда?

И тотчас, чтобы он не мог ответить, зажала ему ладонью рот. Потому пан советник и не отвечал, лишь несколько раз скорбно кивнул головой, и этого было Мане достаточно.

Она разжала объятия и схватилась за голову.

— Мои двадцать тысяч! — совсем банально вскричала она. — Пропали!

— Не совсем, — возразил отец, но следующие его слова погасили в глазах дочери вспыхнувшую было искорку надежды. — Не совсем, потому что кое-что поглотило твое образование.

Теперь уже Маня заходила по комнате.

— Что же мне делать, как быть? Если б ты мог дать хоть две тысячи!

— Прямо сразу?

Она заломила руки.

— А почему, Маня, разве это так срочно? А, Маня? — пан советник попытался придать суровость своему тону.

Дочь ответила ему таким презрительным взглядом, что как бы перечеркнула всю свою только что высказанную нежность.

— Значит, так, папочка, — голос ее снова звучал твердо. — В разрешении твоем я не нуждаюсь, денег ты не даешь, так что мы зайдем только за твоим благословением, если только от него будет какой-то прок.

Жалость опять коснулась ее сердца при виде старого отца, такого понурого за своим столом; но тут перед ее внутренним взором встали клубы сигарного дыма и образ четырех человек вокруг стола, освещенного сверху; один из этих четырех был ее отец. На столе лежали три кучки денег, самая большая в середине — папина. Но она быстро таяла и наконец растаяла совсем. Тогда Маня была еще малышкой, и мама, постоянно болевшая, отправила ее на прогулку с папой в роли ангела-хранителя. Но папа вместо прогулки зашел с нею в кафе, и тут-то маленькая Маня впервые увидела интересную игру на кучки денег, при которой выигрывал тот, кто сильнее ударит картами об стол, как она тогда полагала. Тогда ей тоже жалко стало папочку за то, что ему редко удавалось выиграть, а позднее она рассердилась на него за это — впрочем, еще не так сильно, как сейчас.

И все же, прежде чем уйти, она наклонилась и поцеловала руку отца, как бы исправляя свою рассеянность при входе. Он грустно посмотрел на нее, его плечи и губы как-то шевельнулись, видимо, в ожидании, что она поцелует его и в лицо.

Ах, нет… этого она уже не сделала. И в двери не оглянулась.

Выйдя из дому, Маня прошла под аркой к мостику; тут она остановилась, постояла немного — но мысли об Арноште побудили ее двинуться дальше и подняться по винтовой лестнице в мансарду «Папирки».

Уже с последнего пролета лестницы стало слышно — в келье дяди Армина как-то непривычно оживленно. Уже и то бросилось в глаза, что дверь в его жилище стояла настежь, а по сердитым выкрикам дяди Маня поняла, что он кого-то выгоняет.

— Ступай, пожалуйста, извини меня! — кричал Армин дрожащим от гнева голосом. — Больше не дам, в тебя, как в прорву, к утру у тебя и полушки не останется!

Выгоняемым, разумеется, мог быть только Боудя.

С лестницы Маня хорошо видела всю сцену. Ее брат стоял посреди большой комнаты и, казалось, от души забавлялся видом расшумевшегося дяди.

— А спорим, дядюшка, дашь! Дашь выкуп, если не хочешь просто.

С этими словами Боудя нагнулся, но не успел и выпрямиться, как дядя в тревоге закричал:

— Оставь котенка!

Боудя с торжествующим видом поднял руку, в которой, схваченный за шиворот, извивался, шипя и выпуская коготки, котенок.

— Прибавь еще одну, или эта падаль полетит в реку, прямо через окно полетит!

И Боудя закружил котенка над головой, так что не оставалось сомнения — свою угрозу он выполнит.

Но в этот миг звякнул металл, и Боудя вскрикнул от боли и ярости: дядя выхватил из стойки у стены длинную рапиру с шариком на конце — то был учебный клинок — и молниеносно ударил племянника по руке. Котенок был отброшен и упал на ковер на все четыре лапки.

А дядю охватило романтическое возбуждение. Он выхватил вторую рапиру и бросил ее к ногам племянника:

— Защищайся, негодяй!

Затем, отсалютовав рапирой и притопнув по всем правилам фехтовального искусства, Армин завел левую руку за спину, и шарик на конце его рапиры уперся в жилет племянника в том месте, где между ребрами была мягкая плоть.

Боудя охнул и тотчас получил третий удар.

— Туше! — в великой радости воскликнул дядя и изготовился к новому выпаду.

Боудя заторопился: с ловкостью крайнего нападающего он уклонился от следующего удара и кинулся к двери — и все же не успел: дядина рапира свистнула в воздухе и ткнула племянника точно в то место, в которое была нацелена.

Боудя стрелой вылетел за дверь, дядя — за ним, но у порога запутался в своей длинной мантии и растянулся во весь рост.

Верзила Боудя оглянулся, озорно захохотал, но все же помог дяде подняться на ноги — и убежал, показав по дороге язык Мане.

Армин встал на пороге в позе победителя, уперев конец рапиры в пол у ноги, и громко воскликнул:

— Войдите, прекрасная Улликовна, то есть, я хотел сказать, менее прекрасная из дщерей Уллика; что вовсе не должно сколько-нибудь принизить ваши личные прелести, но лишь дать понять, что существует еще одна дщерь Уллика, более прекрасная, хотя и не душою, в каковой области вам безусловно принадлежит пальма первенства. Чем может служить вам старый горбун, брат усопшей вашей пани матушки? Если вы явились благодарить меня за мой милостивый дар, о племянница, то вы пришли испортить мне радость, ибо подарок сей отнюдь не дар любви, но дар ненависти, причем никоим образом не к вам, но к вашему отцу. А здорово он взъярился, а? Да говори же, лягушонок!

— Целую руку, дяденька, — сказала Маня.

— А я тебе — ногу! Ну как? Когда Вацлав — надеюсь, он застал вас за обедом, — принес этот вымоленный у Асклепия цейссовский аппарат, в котором бессердечный твой отец столь упорно тебе отказывал, покупая меж тем жемчуга для Тинды, — что тогда изрек уважаемый глава фирмы, принадлежать к которой я почитаю для себя честью? Ругался, а?

— Дядя, он не сказал ни слова. Наверное, это было ему не по душе, но ведь папа никогда не даст заметить…

— Умолкни! С твоей стороны, конечно, хорошо, что ты не выдаешь своего родителя, но я знаю все! Даже здесь было слышно: «Калека, горбун, сумасшедший!»

— Дядя, клянусь честью…

— Твоей честью? Что ж, твоей чести верю, твоя честь на этой фабрике, кажись, только и осталась. Но ей-богу, я слышал все эти слова даже здесь. Как бы не прошибся пан императорский советник, как бы ему самому не очутиться в Новоместской башне прежде, чем я попаду под опеку!

— В таком случае до свиданья, дядя, не подобает мне слушать такие речи. Он мой отец, и я как его дочь…

— В этом не сомневайся, твоя мать, а моя сестра была добродетельна…

— Дядя!

У Мани даже голос сорвался.

— Ну и дочка, гляньте, чуть глаза мне не выцарапала за то, что я похвалил ее маму! — несколько утихомирился Армин.

Маня прятала лицо в ладонях — она сгорала от стыда.

Армин помолчал, потом, явно не поняв движение ее мыслей, взорвался снова:

— А зачем он сокрушает мое гнездо, зачем ведет подкоп под донжон родового замка, который неминуемо рухнет, если Уллик настоит на своем?! Уже от первого удара бабы трехсотлетняя «Папирка» дрогнула по всем четырем углам, и штукатурка обвалилась в камине. Посмотри сама и передай это твоему благородному отцу!

Армин приподнял ковер с ламбрекенами, прикрывавший стену под окном, и показал большой лист бумаги того сорта, что клеят под обоями.

— Два года тому, — печально стал он объяснять, — когда у меня впервые зародилось подозрение насчет прочности «Папирки», я установил, что внешние трещины в стене, пускай еще очень тонкие, проходят насквозь; тогда я наклеил этот лист и каждый день отворачивал ковер — и за два года на бумаге не появилось ни пятнышка; только сегодня! Достаточно было одного удара по свае, и бумага порвалась. Взгляни сама.

Рапирой, которую он все еще держал в руках, дядя провел по листу кривую линию. Любопытство и испуг заставили Маню опуститься на колени, чтоб приглядеться поближе.

На коричневатом листе выступила светлая зигзагообразная черта, на первый взгляд не похожая на разрыв, так тонка она была, но ясно различимые растянутые волоконца бумажной структуры, еще связывавшие лист, так что разрыв был как бы не доведен до конца, не оставляли никакого сомнения.

Сила удара по свае, отозвавшаяся сотрясением стен массивного здания, была огромной, но пока она только надорвала бумагу, дала лишь намек на то, что должно последовать.

— Почему же тогда ты не только согласился, но даже подписал ходатайство об установке турбины?

Фрей сложил руки, как бы умоляя:

— А скажи, зачем я это сделал! Понимаешь, не люблю я показываться на людях, потому и отдалился ото всех; когда назначили комиссию, я и домой-то их не повел, чтобы показать им это место. И все же я надеялся, что комиссия подаст правильное суждение о стабильности моей любимой «Папирки» — да, да, так оно и было, потому я и подписал, чтобы заставить дать отзыв экспертов о состоянии здания, а вовсе не по рассеянности, как утверждает пан императорский советник!

С лица Армина сошла какая-то стыдливая напряженность, и было это так явно, что Маня подумала — а не изобрел ли дядя такое объяснение своих нелогичных действий только сейчас?

— И когда установку турбины все-таки разрешили, я успокоился, — продолжал он. — Днем. Но ночью, ночью-то, Манечка!

Прекрасные очи кривошеего красавца затуманились ужасом, однако он тотчас как бы стряхнул его с себя и растерянно улыбнулся племяннице.

— Что скажешь? Только никому ни слова, слышишь? Я сразу узнаю, если ты проболтаешься, ты ведь первый человек, кому я доверился, и…

Он не договорил, заходил по просторному помещению, задумавшись так глубоко, словно совсем забыл о своей гостье.

Долго ходил он так, а Маня, еще не поднявшись с колен, с искренним участием следила за дядей, за тем, как он вышагивает, погруженный в неведомые глубины своей души, прикасаясь кончиками пальцев к углам и граням мебели, попадающейся ему на пути, а то и протягивая руку в пустоту.

Наконец он снова заговорил, начиная с того самого места, на котором оборвал, но на сей раз — таинственным шепотом:

— …и я убежден, что оба мы, «Папирка» и я, погибнем в один и тот же час. И случится это не днем, а ночью, но — в один и тот же час!

Он остановился на середине комнаты — гротескный красавец, похожий на древнего друида, только без арфы и венка, со своей пышной шевелюрой и бородой, с головой, посаженной без шеи прямо на бархатную мантию, с широко открытыми глазами, устремленными в бесконечный ужас «одного и того же часа». Но вот он взмахнул рапирой и, в третий раз грозным тоном произнеся: «В один и тот же час!» — так сильно махнул своим оружием, что тонкий клинок прогнулся.

Свистящий, ни на что не похожий звук, произведенный этим взмахом, так напугал Маню, что у нее кровь заледенела; хотя она хорошо знала причуды дяди, этого комедианта, — сейчас ей почудилось, будто то прошумели исполинские крыла Рока.

Тотчас устыдившись своего мгновенного страха, Маня поспешила подняться с колен — ее коленопреклоненная поза усугубляла смехотворность ситуации в глазах доктора медицины.

Дядя, который словно только сейчас вспомнил о ней, очнулся, поставил рапиру на место, убрал и вторую, затем подошел к племяннице и ласковым тоном осведомился:

— Что же ты принесла мне, малышка? Садись да рассказывай. Как этот молодчик Богумил отсюда вылетел, а? Не обращай внимания на мои речи, доченька, до обеда я вполне нормален, как вы называете, а вот после — за себя не отвечаю, такой уж я веселый меланхолик. Только когда Тинда поет для меня, смягчается моя печаль и возрастает веселость, но Тинда меньше пятерки с меня не берет. Ты хоть заходишь иногда проведать отшельника-дядю. Ну, дядя ждет, говори же!

Спрошенная прямо о причине своего прихода, Маня ощутила неловкость и смущение перед дядей, который делается ненормальным во второй половине дня.

— Ну, ну, неужели тебя надо ободрять, Манечка? Хочешь поблагодарить меня за княжеский подарок, верно? Ну, с этим делом покончено. Или хочешь его вернуть?

Маня вспыхнула жарким румянцем, в ее широко открытых глазах отразилось изумление.

И Фрей, в котором сочетались маньяк, ребенок, шарлатан и художник, тотчас понял, что подошел очень близко к правде, не догадываясь только еще, в каком смысле.

— Значит, хочешь вернуть мне микроскоп, да? Он выполнил свою задачу, а других для него нет? — продолжал он расспросы.

— Дядя! — ахнула Маня, испуганная его проницательностью.

— И вместо него тебе больше хочется денег, да? — отважился дядя довершить удачную свою догадку. — А пан советник «Сапристи» тебе не дает?

Он с наслаждением наблюдал, как нарастает ее изумление.

— Потому что у него нету денег, да?

— Дядя, ты меня пугаешь!

Она действительно уже дрожала.

Фрей мог, конечно, извлечь выгоду из своего успеха, но его удовольствия носили более утонченный характер.

— А я где-то слышал, или читал, или это мои собственные выводы — что ученые женщины в десять раз скептичнее ученых мужчин, — сказал он. — Уж не приписываешь ли ты мне сверхъестественной силы? Какую-то роль играет тут интуиция, это неоспоримо, но случайность, быстрота логических комбинаций — вот главное в искусстве ясновидения и в прошлом, и в будущем. Посмотри, я могу комбинировать и дальше в этом же направлении: если для такой усердной студентки медицины и есть что-то выше науки, то это может быть только…

— Дядя, я убегу!

— В таком случае смело могу предсказать, что ты не достигнешь цели своего посещения, и ты дурочка, что не дала мне выговорить последнее слово, ибо оно облегчило бы тебе остальное признание, которое так тебе тяжело… Ну же! Позволишь выговорить это слово?

Маня, спрятав лицо в ладони, кивнула.

— Так вот, эта более могучая сила называется любовью!

Маня притихла.

— А теперь рассказывай, любезная племянница! — с шутливой торжественностью попросил Армин. — А то, понимаешь, долгие пророчества изнуряют пророка!

Маня, опустив руки на колени, стала рассказывать о годах своей любви без любви, и ее дядя-чародей все поддакивал: «Знаю, знаю», — хотя неизвестно, знал ли он действительно или нет.

Рассказ Мани повел дядю на обсерваторию, и тут он перебил ее восторженное описание неземной обстановки:

— Это ты и у меня могла увидеть, в чердачном окне и у меня стоит хороший аппарат, правда, земной, а что до Юпитера — дешевые фокусы!

Когда же повествование дошло до сцены у рефрактора, дядя оживился и в конце концов рассмеялся:

— Вот это да! Поднимается в обсерваторию с астрологом и там сама составляет его гороскоп! Отлично, Манечка, это совершенно в духе времени, что призналась-то ему ты! Вот к чему ведет симбиоз, то есть, пардон, коэдукация[80]. Надеюсь, это не возмутило твоего деревянного Галилео Галилея!

Колкость дяди Маня пропустила мимо ушей.

— Сегодня же вечером я сделаю ему предложение, — твердо заявила она, — и очень прошу тебя пожелать мне удачи!

— Сделаю, что смогу, чтобы твой брак осуществился — полагаю, тут правильнее будет слово «женитьба», чем «замужество», коли невеста столь бестрепетно идет в огонь!

— Слово, дядя! — и Маня подставила ему правую ладонь.

Дядя беспечно и демонстративно шлепнул по ней.

— Спасибо — теперь ты дал мне слово, а уж о его-то слове я позабочусь!

— Позволь, позволь, какое такое слово? — Армин попытался выдернуть свою руку, но тщетно — Маня держала ее с мужской силой.

— Хорошо, что я не выпустила твою руку, милый дядя, а то ты еще отрекся бы от своего слова — у меня ведь тоже есть немножко интуиции!

— Перехитрила ты меня, лягушонок… Но это тебе припомнится! — Руку свою он, однако, оставил в ее. — Продолжай!

И вот, пока она продолжала рассказывать, этот нелюдим, этот мизантроп взял своей левой рукой ее другую руку; в этот самый момент она описывала дяде, как ставила первый свой диагноз с помощью его подарка.

— И что ты установила? — тихо спросил он. — Твои опасения подтвердились?

Маня молча кивнула.

— Если сейчас это не совсем так, то необходимо срочно что-то предпринимать, — не сразу объяснила она.

— И это что-то — брак, Мария? — очень серьезно спросил чудак в бархатной робе. — Разве фтизиков лечат браком, а, доктор в юбке?

— Дядя, не додумывай до конца эту мысль или хотя бы не договаривай! — Маня порывисто приложила ладонь к его губам. — Мое намерение свято — я хочу его спасти.

Бледный сидел Фрей перед своей племянницей, широко раскрыв на нее прекрасные свои глаза. Два-три раза он даже закрывал их, силясь понять, постичь эту девушку.

Вдруг безобразная фривольная гримаса исказила его рот так резко, что дрогнули висячие белые усы.

— Жаль, что нельзя с помощью брака выпрямить искривленный позвоночник, — безжалостно проговорил он. — Чего бы я только не дал…

— Этого ты не должен был говорить, дядя! — выдохнула Маня.

— Да, что это я хотел сказать? — совсем обыденным тоном заговорил Фрей. — Все понимаю. И тебе досталось от меня уже немало слов, причем некоторые из них я вообще не должен был произносить, в особенности то, которое налагает на меня обязательство, — и Армин непритворно вздохнул.

Он встал, подошел к своему секретеру в стиле Людовика XIV — превосходной подделке, как и вся мебель Фрея; пристрастие к имитациям всякого рода, тем более горячее, чем удачнее они были исполнены, составляло изрядную долю его чудачества.

— Поскольку я никогда не нарушаю однажды заключенные сделки, то оставь мой подарок у себя и сохрани его в память устроителя твоего счастья; а вот и денежный эквивалент на дальнейшее упрочение такового.

Это было сказано с иронией, которой Армин Фрей мстил за собственную растроганность. Он протянул Мане две тысячные купюры из своего сегодняшнего дохода.

Маня рванулась было к нему в жарком порыве, но дядя прикрикнул:

— Я уже сказал, благодарность мне не нужна! И на твоем месте я брал бы, пока твой сумасшедший дядя дает!

Маня взяла деньги и двинулась к выходу, но Армин остановил ее:

— Послушай, Маня, если, так кинувшись ко мне, ты хотела меня поцеловать, то я ничего не имею против. Наоборот, если б ты решилась, я счел бы это великим доказательством твоей любви к ловцу планет. Колеблешься? Раздумала, что ли?

А Маня чуть не пожалела, что не раздумала, потому что Армин поцеловал ее так, что она рада была, когда это кончилось.

— Прошу тебя, — задыхаясь, сказал он, — будь так добра, не выцарапай мне глаза, подумай, ведь твой поцелуй обошелся мне в четыре тысячи!

Таков был отшельник из «Папирки» — циник из принципа, отделаться от которого, причем как можно скорее, было выгодно даже тогда, когда он осыпает милостями.

Две тысячные банкноты, что уносила Маня, составляли все ее земное имущество.

Бежала она так, словно земля под ногами у нее горела. Дома набросила на себя наспех кое-какую одежку и, простоволосая, выскочила на улицу.

Появление такой примечательной фигуры, как стриженая студентка, не вызывало удивления в прибрежных улочках, зато на остановке трамвая, с подножки которого Маня чуть ли не силой стащила доктора Зоуплну, она произвела почти сенсацию. Подоспела она в самую последнюю минуту, словно точно рассчитала. О, она правильно предположила, что Арношт воспользуется первой же ночью после выписки из больницы, чтобы провести ее в обсерватории с Маниной соперницей!

Совсем запыхавшись, она буквально потащила Арношта в скверик при городском музее, в темный уголок под деревьями; несколько прохожих проводили их веселыми, понимающими взглядами.

Арношта пугала ее страстность, ее пылающее лицо и горящие глаза, заметные даже в сумраке.

Маня обхватила обеими руками его руку повыше локтя — такая маленькая рядом с ним — и с жаром начала упрашивать:

— Не езди туда, Арношт, хотя бы сегодня еще не езди!

Он от удивления слова не мог вымолвить, не мог даже освободиться от ее маленьких, но сильных рук. Никогда еще ничего подобного с ним не случалось, он и предположить не мог, что такое может случиться. Большой, серьезной должна быть причина, погнавшая ее за ним, — ее, несмотря на все, хорошо воспитанную светскую девушку.

Запинаясь, он попытался выяснить, почему ему не надо ехать в обсерваторию, пробормотал какие-то слова о своих обязанностях. Речь его прерывалась от сухости в горле.

— Вот именно потому! — сказала Маня, когда он раскашлялся.

— Да что ты, это пустяки, этак я никогда не выберусь… Не останавливайся, на нас смотрят…

И Арношт двинулся к выходу из скверика.

— Подумай, по ночам теперь холодно, а купол наполовину раскрыт! Подожди, пока совсем выздоровеешь! — просила Маня, добавив в конце: — Арношт!

Таким жарким, таким умоляющим тоном было произнесено его имя, что Зоуплна остановился. Пытливо посмотрел на нее, но уловил только выражение женского упрямства, окрашенного заметным смущением.

— Не понимаю тебя, Мария, — проговорил он. — Такой я тебя не знал. Взять хотя бы твое появление в нашем бедном доме… Поспешность, с какой ты прибежала сюда, весь твой облик — все это так непривычно, что я удивляюсь. Хочу лишь подчеркнуть, что подавление чувствительности — повторяю, именно чувствительности, я не сказал чувства, и прошу четко различать эти два понятия, — подавление чувствительности с обеих сторон до сих пор было основой счастливых отношений между нами, двумя людьми, нашедшими друг друга не потому, что искали, а потому, что пересеклись их пути к высшему смыслу жизни, каким для нас обоих является наука; и с тех пор пути эти идут рядом, даже соприкасаясь, и это ни с чем не сравнимое благо, отнять которое не может ничто…

— А если… — Маня помедлила, как бы не решаясь говорить дальше. — Если я прибежала к тебе с очень важным сообщением, которое нельзя откладывать на завтра?

— Нельзя откладывать? Что же это за сообщение?

— Должна признаться, я неточно выбрала слово, следовало сказать не сообщение, а… предложение, — заключила она совсем тихо, но тотчас поправилась и ясно, громко повторила: — Да, предложение!

Довольно долго они шли молча, прежде чем Зоуплна робко осведомился:

— Что же это за предложение?

Теперь долго молчала уже Маня.

— Послушай, мой милый, и суди меня снисходительно, — заговорила она наконец. — Я нахожусь в ситуации, в какой, пожалуй, редко оказывается женщина, а тем более девушка моего… нашего круга, и если я правильно оцениваю свое положение, то должна признать, что ни одна женщина еще не попадала в такое и вряд ли когда попадет. Короче, Арношт, я пришла предложить тебе свою руку.

Ничто не выдавало того, что происходит в душе Зоуплны, — он только резко ускорил шаг. И через какое-то время произнес очень спокойно и отчужденно:

— Должен сознаться, я совсем не подготовлен к такого рода предложению и вынужден добавить — о браке я пока и не помышляю!

Снова долгая пауза.

— Послушай, Арношт, — нарушила молчание Маня. — Помнишь, ты сказал мне в августе, когда я была у тебя там, наверху, в обсерватории. Ты сказал тогда, что я тебе так же дорога, как собственная твоя жизнь, — и почти так же, как твоя наука…

— Да, я это сказал, и стою на том — наука для меня выше, чем жизнь и чем ты. Поэтому сегодня я обязательно поеду в обсерваторию…

— Поскольку я, кажется, проиграла состязание со своей более счастливой соперницей, наукой, как… как возлюбленная, другими словами, речь пошла теперь о более простом состязании — между наукой и твоей жизнью, то я спрашиваю тебя, отнесешься ли ты серьезно к моему предложению как…

— Как кого?

— Как врача!

— То есть ты, как врач, утверждаешь, что моя жизнь в опасности? — со спокойствием философа уточнил Зоуплна.

— Видишь ли, при известных условиях ей может грозить опасность — я говорю как врач, и мой долг сказать тебе это. Но как женщина, любящая тебя таким, каков ты есть, без всякой надежды, что ты станешь другим, я говорю, что спасу тебя для моей более счастливой соперницы — если ты на мне женишься!

Зоуплна молчал. Тогда снова заговорила Маня.

— Не думай, что этим я хочу вознаградить тебя за то, что ты на мне женишься; просто, когда я стану твоей женой, я получу возможность…

— Мария, — теперь доктор Зоуплна говорил уже как человек, то есть простой смертный. — Мария, теперь я понял, зачем ты сегодня вытащила и унесла мой платок!

— Заметил, значит?

— Куда мне — это отец видел.

— Я сделала это только потому, что не могла добиться полного обследования в больнице.

— Стало быть, я приговорен?

— Мой милый, если б ты был приговорен, я не предлагала бы тебе руку. Понимаешь ты теперь, насколько сложно мое положение — ведь не считаешь же ты меня совсем уж бесстыдной, Арношт! Убедись сам!

И она притянула его сопротивляющуюся ладонь к своему лицу: оно обжигало, словно у нее сильная горячка.

— Теперь ты поймешь, что я скорее сгорела бы от стыда, чем предложила бы тебе брак по иным причинам, кроме…

— Кроме каких?

— Кроме тех, что тогда я получу возможность дать тебе лучшие условия жизни, чем ты имеешь сейчас, — ведь домишко, в котором ты живешь со своим батюшкой… Я еще в детстве слыхала, как хвалится пан Зоуплна, что прямо из окошка частенько ловил рыбу вам на ужин, и каждый год Влтава заливает вас весной, а то и осенью тоже, и я не видела у вас ни одной кровати, а кто готовит вам еду? Я слышала у нас на кухне — то твой отец, то ты сам, приват-доцент Института техники!.. А я была бы всегда рядом, ухаживала бы за тобой, сама моя профессия предназначает меня для этого…

На последних словах мужество изменило ей, голос ее дрогнул, Маня как бы всхлипнула и умолкла. А может быть, это был с ее стороны протест против прозаичности слов, к которой ее принудил Арношт.

Бог весть, куда они забрели в сгущавшейся темноте; шагали уже не по улице, а, так сказать, по ущелью меж двух невысоких стен, которые словно что-то выперло изнутри, они осели и совсем потемнели от старости, за исключением тех мест, где отставшая штукатурка вспучилась, а то и вовсе отвалилась. Кое-где в этих стенах были прорублены ворота, и редкие фонари, еще керосиновые в этих закоулках Праги, тускло освещали покосившиеся доски, выбеленные и отшлифованные дождями и солнцем, да кучки речного наноса перед ними, которые, видимо, приходилось всякий раз убирать, чтобы отворить эти ворота, — если только их когда-либо открывали.

В одних воротах доски расселись, образовав широкую щель, и в эту щель глянуло небо, еще светлое в непостижимой закатной дали, и словно окинуло быстрым глазом проходящую мимо парочку. Потом они приблизились к очередному фонарю, и в конусе света мелькнула эмансипированная головка барышни Улликовой с плотно прилегающими волосами, похожими на оперенье ворона; на затылке эти черные волосики как бы стекали в ложбинку на шее.

Когда они снова углубились в темноту, доктор Зоуплна, шагавший позади Мани, обрел наконец дар слова:

— Ты сказала, Мария, если б я был приговорен, то ты и не заговаривала бы со мной о браке?

— Да!

— Стой, Мария! — почти выкрикнул он.

Она остановилась, повернулась к нему. В отсвете фонаря видно было, как пылает ее смугло-оливковое лицо, на котором особенно ярко выступали белки глаз.

— Поцелуй меня в губы! — голос его сорвался.

Маня приподнялась на цыпочки, обняла его за шею, притянула к себе его голову и поцеловала долгим, бесконечным, многозначительным поцелуем — словно оторваться не могла.

То был их первый поцелуй, скорее некий эксперимент, чем доказательство любви. Потом Мария, совсем задохнувшись, спросила:

— Ну, глупый мальчик, веришь мне теперь?

Вопрос показывал, что она поняла тайную причину его просьбы.

— Меня упрекнут, — он не сказал «упрекнули бы», — что я ухватился за твое приданое, как голодный за кусок хлеба!

— Те, кто мог бы тебя упрекнуть, пускай успокоятся: мое приданое пока вложено в отцовское предприятие — ведь я его компаньон.

— И как я могу расстаться с отцом, он без меня погибнет — старик привязан ко мне, как душа к телу…

— Ты с ним не расстанешься, просто переедешь во второй этаж дома, что напротив вашего, я видела там объявление о сдаче квартиры, и у меня есть немного денег, чтобы открыть практику.

Так щебетала Маня, радуясь успеху своего предложения; потом она вывела жениха из прибрежных закоулков на улицу, на которой стояли предприятия обоих отцов счастливой новой четы.

В тот день доктор Зоуплна уже не пошел в свою любимую обсерваторию — и никогда больше не ходил туда.

8

Ноктюрн

Вацлав Незмара-сын сидел на бревнах; бревна эти от века валялись на берегу острова «Папирки» со стороны главного русла Влтавы.

Теперь никто бы не узнал известного всей улице щеголя: Вацлав кутался в старый отцовский кожух, как всегда, когда заменял своего отца, ночного сторожа с фабрики. Это случалось частенько, когда старый Вацлав удалялся за пределы фабричной территории с целью подработать.

Законная и официальная нива трудов старшего Незмары, фабричная насыпь, служила одновременно исходной точкой и опорой для деятельности этого влтавского земноводного. С помощью лодки он добывал большую часть своих доходов, причем не только рыбной ловлей, как разрешенной, так и запрещенной, но и прочими промыслами в пределах, на которые распространялись неписаные законы прибрежного права. На веру принимаемые условия этого негласного кодекса исключали прямое воровство, но не браконьерство и не сбыт предметов, обычно подлежащих акцизному обложению.

Через лагуны островов, скрытые нависавшими над водой кустами, старый Незмара провез немало грузов сомнительного происхождения и назначения, доставив их прямо с реки к многочисленным задним калиткам и дверцам прибрежных домов за пределами акцизной черты; регуляция реки давно уже смела все эти домишки с лица земли.

И все же главным источником доходов старого Незмары была влтавская рыба.

Вацлав считался главным и самым знаменитым рыболовом всей нижней, подпражской, части реки и заслужил репутацию довольно состоятельного старика, которому вовсе бы и ни к чему работать сторожем на фабрике, если б эта профессия не была тесно связана с речным пиратством. Было наверняка известно, что сын его Вацлав, студент, несколько, правда, застрявший в учебном заведении, тоже стоит старику немалых денег.

Этот сын и сидел теперь на бревнах, уткнув голову в ладони и вглядываясь в зеленый заречный холм Летну. Зеленым-то он, правда, уже и днем не был — поздняя осень оголила деревья и кусты, — а ночью и вовсе казался темным, чуть ли не черным, словно огромная туча опустилась на Летну, поглотив все звезды первой величины с неба и оставив их только внизу, — густая россыпь огоньков мерцала в роще на холме, и было их так же много, как фонарей на дорожках парка. От огоньков, расположенных еще ниже и светивших ярче прочих, к реке протянулись клинки пламенных мечей, и эти живые остроконечные языки пламени, казалось, пляшут на мелких волнах. Отсветы же более удаленных фонарей тонули в черных недрах вод. Праздному воображению они могли показаться огненными сваями, вбитыми в дно реки и подпирающими противоположный холмистый берег, а то еще — золотой колоннадой подводного дворца русалки Влтавы и ее подруг; или — основой из золотых нитей, по которым, словно на ткацком стане, снует челнок, роль которого могли исполнять ярко освещенные трамваи, проезжавшие по набережной в обе стороны.

Эти бесчисленные искристые очи противоположного берега, стреловидными лучами пронзавшие черноту реки, виделись молодому Вацлаву Незмаре какими-то любопытными, лишь притворяющимися безразличными существами; достаточно было ему слегка прищуриться — и из каждой искорки выскакивал тройной отблеск, и все эти тройные иглы били прямиком сюда, через реку, к нему; а если прикрыть глаза еще больше, они вонзались ему прямо в грудь.

С возгласом «Эх!» молодой Незмара откинулся навзничь на бревна.

Теперь над ним был беззвездный свод небес, скупо озаряемый снизу огнями Праги; и юноша целиком отдался чувству, теснившему ему грудь, — оно-то и положило его на обе лопатки.

Издалека донесся вскрик гармошки: это отец, старый Вацлав, играет королю новокрещенцев, новоявленному Яну Лейденскому — Армину Фрею, который отправлялся на лодке в «Мюнстер», в один из трактиров на Штванице, из тех, в которые днем не заглядывают его ночные завсегдатаи. По изменениям звука гармошки, которой отец его владел мастерски, молодой Незмара точно угадывал движение лодки.

Фрей совершал такие экспедиции в свои сомнительные владения по меньшей мере раз в неделю, если только не оставался совершенно без денег. Об этих экспедициях молодой Незмара мало что знал, хотя ни одна не обходилась без его отца, непременного телохранителя Армина.

А вылазки эти были, вероятно, чертовски экстравагантны, если старый Вацлав, в остальном обращавшийся с сыном как с товарищем, только отмахивался, намекая, что лучше и не спрашивать.

Гармошка смолкла, и молодой Незмара бесповоротно превратился в жертву барышни Тинды.

Ему чудилось — она сейчас с ним, тут, на бревнах, ночью — так ведь и было один-единственный раз, если не против ее воли, то во всяком случае помимо нее.

Случилось это летним вечером, в жарком июле нынешнего года; на ясном небе стояла полная луна, словно люстра, спущенная с высот, и обливала реку тяжелым своим сиянием. Было часов одиннадцать, как и сейчас, но безмолвная сегодня Прага тогда была оживлена: дело происходило в воскресенье.

На реке купались служанки, истерически хохоча в притворном испуге, и голоса их далеко разносились по воде. Хохот и крики становились все громче, и вдруг словно примолкли — а вот и совсем стихли. И в эту тишину внезапно врезался отчаянный крик ужаса — так кричать могла только женщина в несомненной смертельной опасности. Кровь заледенела в жилах Вацлава, когда он узнал голос — такой голос был у единственной на свете женщины, у барышни Тинды. Оцепенение молодого человека длилось лишь миг, и вот он вскочил и бросился к реке.

По опыту парня, выросшего на берегу, он тотчас понял, что кричавшая не тонет: крик разносился по поверхности, а не ушел под воду. И девушки не звали на помощь, хотя тоже закричали как обезумевшие, но казалось, они скорее кого-то ругают.

Вацлав лишь после осознал, что все понял в ту же минуту, ибо одни девицы кричали барышне прыгать в воду, а другие проклинали кого-то последними словами: стало быть, это было нападение.

Молодой Незмара мчался стрелой, на бегу поднял какую-то палку и, достигнув самой низкой части островной насыпи, спрыгнул на плот, привязанный к берегу, пробежал, балансируя, по нему и, собрав все силы, перескочил на плот, проплывающий мимо; промахнулся, только руками шлепнул по бревнам, но тотчас выбрался из воды, успев даже подхватить свою палку, которую выронил при неудачном прыжке. Теперь крики Тинды зазвучали глухо, словно ей зажимали рот.

Еще две секунды, и палка Незмара обломилась о чью-то голову, видно, трухлявая была, хотя этого хватило, чтобы ошеломить нападавшего — но перед Вацлавом вырос второй. В лунном свете сверкнуло что-то, как будто нож, но уже и второй нападавший был повержен.

Тинда сидела на плоту, сжавшись в комочек, как всякая женщина, которой нечем прикрыть наготу, кроме собственных рук и ног; от всей ее одежды, что была на ней до того, как она подверглась нападению, остались лишь рваные мокрые лоскутья.

Она тихонько всхлипывала, как ребенок, который плачет, стиснув зубы, и когда Незмара наклонился к ней, сжалась еще больше. По-видимому, ему не оставалось ничего другого, как унести ее на руках — и он коснулся ее плеч.

Тинда сильно вздрогнула, сделала судорожное движение, как если бы хотела кинуться в воду, — и оказалась на четвереньках, сотрясаемая крупной дрожью.

Вацлаву пришлось взять ее на руки и унести, да и пора было — плот, на котором все происходило, уже удалялся от острова с возрастающей скоростью, его чело уже приблизилось к плотине, увлекаемое течением. Вацлав, со своей ношей в руках, соскочил в воду, в этом месте довольно мелкую, и пошел к берегу. А плот, увеличивая скорость, стремился к проходу в плотине, и на бревнах его, скользивших мимо, Вацлав разглядел обоих своих противников — один лежал как мертвый, второй полз на коленях, прижимая руки к животу — характерное движение человека, которого ударили ногой в это место. Позже Вацлав узнал, что этого парня пришлось увезти в больницу.

На плоту находилось еще три человека, но у тех полны руки были работы — удерживать плот, чтобы он не рассыпался, ударившись о тело плотины, не дойдя до пропускных ворот; этим и объясняется, что в критическую минуту никто из них не двинулся на помощь своим.

Совсем близко у своего уха Вацлав слышал детский плач Тинды, прерываемый стуком зубов, — и чувствовал, что между ее кожей и его ладонями нет ничего.

Он счел наиболее разумным поставить ее на ноги, но она еще крепче ухватилась за его шею, дав понять, что лучше ей укрыться в его объятии, прижавшись к нему как можно теснее. Пришлось нести ее дальше, другого выхода не было, потому что девушек, с которыми Тинда вышла купаться в жаркую ночь, давно и след простыл.

Вацлав донес Тинду до кучи бревен на берегу, и тут, заметив брошенный здесь старый кожух, Тинда спрыгнула с рук своего спасителя и мигом вся, до головы, закуталась в эту грубую одежку.

Только тут к ней вернулся дар слова.

А молодого Незмару вдруг охватила несказанная, никогда еще не испытанная им нежность, смешанная с удивительным, счастливым сочувствием спасителя к спасенной — и он подступил к Тинде, съежившейся под кожухом и плачущей, но теперь уже без зубовного стука.

— Да вы не обращайте внимания, барышня… — начал он не очень-то удачно — и получил неожиданный отпор.

— Уходите, уходите! — со злостью и мукой закричала Тинда. — Заклинаю вас, уйдите, уйдите отсюда, говорю вам!

Ее раздражение возрастало оттого, что он, в недоумении продолжал стоять столбом. И все же он наконец удалился, словно был виновником, а не спасителем.

«Не очень-то жаркая благодарность, ведь меня и ножом могли полоснуть», — думал молодой Незмара, глядя издали, как прибежала служанка в одной рубашке, принесла не то плащ, не то халат и помогла Тинде накинуть его на себя, после чего обе исчезли.

Дрожа всем телом, как только что дрожала Тинда, Вацлав уставился на реку — и десять, сто раз разыгрывалась перед его глазами вся сцена, занявшая едва ли минуту, но давшая пищу для воспоминаний на целую жизнь.

Не бог весть какое значение придавал он своему подвигу; хотя, конечно, его расправа с негодяями плотовщиками была самым захватывающим эпизодом из всех, случавшихся с ним на Влтаве; в подобных схватках говорят мало, а выходит без урона лишь тот, кто ударит первым, да покрепче.

Пускай ему предстоит стать инженером — слеплен-то он из того же теста, что и эти мерзавцы, получившие свое; и вмешался Незмара отнюдь не из рыцарских побуждений, а из ярости сына преданного слуги дома, родившегося в «Папирке».

О том, что это в сущности был поединок мужчин из-за женщины, действие атавистическое, как схватка троглодитов, Вацлав подумал только, когда вспомнил белую обнаженную фигурку, скорчившуюся на плоту в лунном сиянии.

Сейчас он видел Тинду в ее страшном унижении куда яснее, чем наяву, — по крайней мере, он только теперь разглядел то, что, в волнении тех минут, от него ускользнуло. И он таращил глаза до боли в уголках век, чтоб полнее охватить взглядом сцену, которую с тех пор легче прочих вызывал в памяти. Бессчетно раз мысленно брал он на руки Тинду, в одной красной косынке на волосах, а она сначала сопротивлялась, а потом прижималась к нему как можно теснее, укрываясь от его же глаз; снова и снова переносил он ее на берег и видел, как она закутывается в отцовский кожух, до которого ей, однако, пришлось пробежать три шага.

Вспоминая эти три шага, Вацлав чуть ли не до крови искусал себе пальцы; сцену освещала только луна, но именно при таком освещении тем четче врезался образ Тинды в его зрительную память. И тогда Вацлав понял великий гнев Тинды, с каким она кричала на него.

Для этого юного Милона Карлинского атлетического клуба, установившего последний рекорд в тяжелой атлетике, у которого от постоянных тренировок выступили мышцы даже на лбу, женщины до сих пор были ничем. Он избегал их, подчиняясь первейшему правилу своего трудоемкого спорта.

Дочерей фабриканта Уллика он знал достаточно, чтобы здороваться с ними, — и здоровался с демонстративной гордостью человека низшего круга, над которой так часто зубоскалили и насмехались, особенно над уличным шиком его костюма, который он, впрочем, нередко сменял на старый кожух отца-сторожа. О барышнях же Вацлав знал разве только, что одна блондинка, а другая брюнетка, и что блондинка старше него, и она-то и есть та певица, чей голос иногда слышался по всему острову; правда, ее вокальные упражнения не имели никакой цены в глазах Вацлава, абсолютно лишенного слуха.

И вот теперь он многое узнал о барышне Тинде, а тем самым о ней как о женщине; то был психологический момент, вызывавший навязчивое представление, жертвой которого и стал этот девственный тяжелоатлет.

Осознав ошеломляющую разницу между ее роскошными, шелестящими, ароматными туалетами, ее великолепными, всегда белыми шляпами — и этой нагой фигурой, подбегавшей к старому кожуху, когда луна вычертила всю пластику мышц ее тела, Вацлав задохнулся от хищного счастья узнать оборотную сторону этой медали; он испытывал нечто вроде чувства собственности на нее и не без злорадства вспоминал о том, как надменно и небрежно отвечала она на его приветствия.

Какой контраст между этим демонстративным холодом и нежным теплом ее грудей, прижатых к его горлу, когда он держал ее на руках! Как по-детски плакала она на его плече, дрожа от ужаса и стыда!

Любая из этих подробностей, которыми он вновь и вновь упивался, служила неопровержимым доказательством того, что на этом не могло все кончиться, что неизбежно какое-то продолжение.

Теперь, размышлял молодой Незмара под утро той сумасшедшей ночи, теперь последует лишь одно: барышня Тинда — уж как она там преодолеет девичий стыд, это ее дело, — расскажет обо всем отцу, и тот сделает все, что нужно, чтобы напомнить ему, Вацлаву, в чем состоит его долг. Таково ведь обыкновение в их кругах!

Быть может, императорский советник призовет Вацлава к себе в кабинет, сначала поблагодарит за героическое спасение дочери в обстановке, щекотливость которой нет нужды объяснять. Необходимо, однако, указать ему, молодому Незмаре, на некое обязательство, которого он, правда, на себя не брал, но которое, после его рыцарского поступка, становится его естественным долгом. Ибо, вырвав барышню из рук бесчестных злодеев, он, Незмара, застал ее — конечно, без всякого умысла, — в таком виде, что она скомпрометирована. Это уж точно, и притом скомпрометирована именно им, Вацлавом Незмарой, сапристи! А посему нет нужды напоминать ему, порядочному молодому человеку, чего от него ожидают…

С этой воображаемой речью пана Уллика и уснул молодой Незмара на своих бревнах, уткнувшись лицом в отцовский кожух и вдыхая следы сладкого аромата тела Тинды.

Ничего подобного, естественно, на деле не произошло; ни словечка! Вообще не было ничего, что хоть как-то относилось бы к страшному событию той ночи. Разве что одна из служанок, участниц ночного купанья Тинды, пробегавшая по двору мимо Вацлава, прыснула в кулак и умчалась, озорно оглянувшись. А за аркой его поджидала горничная и торопливо прошептала:

— Никому ни слова, пан Незмара, если что — так барышня просто тонула, и вы ее вытащили!

Тинду он не видел несколько дней. Настала дождливая погода, и он не мог бы с ней встретиться, даже если б нарочно ее выслеживал.

В конце концов он прибегнул и к этому средству, сам не зная, зачем. Наверное, чтобы отомстить, как думал он раньше.

Но вот увидел ее наконец, поздоровался — а она поблагодарила совсем по-старому, и смотрела мимо! На лице ее — ни намека на румянец, зато сам молодой атлет — он это чувствовал — густо покраснел от нежданного разочарования.

И еще три-четыре раза барышне удавался такой отчужденный вид.

Незмара, охваченный горячкой, подстерегал ее на дорогах, коварно появлялся сбоку, из-за угла, так что ей волей-неволей приходилось замечать его. Взгляд ее выражал в таких случаях крайнее неудовольствие. Но однажды по лицу молодого человека, багровому от смущения, которое он силился одолеть, Тинда прочитала нечто такое, что тотчас изменила свое поведение. Не ответив на его привет, она подала ему руку — дело было в скверике, по дороге к теннисному корту, — и бросила:

— Рада видеть вас, пан… пан Вацлав!

Ударь она его по лицу своей белой ручкой, затянутой в тончайшую нитяную перчатку, не могла бы оскорбить глубже, чем назвав его служебным именем отца-сторожа.

— Моя фамилия — Незмара, барышня Улликова! — прохрипел Вацлав.

— Вот как! Но вы же не обиделись на то, что я назвала вас по имени, мы ведь выросли по соседству! — произнесла она так легко, словно они беседовали еще только вчера, а не вообще впервые за все время, что росли рядом; только она — в доме-торте окнами на улицу, а он — среди хлама на задах фабрики. Впрочем, он догадался — Вацлавом она назвала его просто потому, что действительно не знала его фамилии.

Тинда смотрела ему в глаза прямым твердым взглядом, к какому прибегала только наедине с кем-либо и от какого кровь бросалась в лицо даже куда более обстрелянным молодым людям.

А так как в жилах карлинского рекордсмена крови было больше, чем у любого другого, и был он вовсе не обстрелян, то лицо его на глазах заливала густая краска.

Тинда не могла оторвать взгляда от единственной части его лица — ото лба.

У Вацлава была бычья шея — но и лоб бычий! Его перерезали три параллельные — не морщины, а толстые складки кожи, которые дружно прогибались над переносицей, образуя довольно глубокую ямку на этом лбу, выпуклом не от формы лобной кости, а от мышечной массы. Это углубление казалось Тинде признаком чего-то бычьего в лице атлета, что в сочетании с твердым подбородком и широкими ноздрями производило впечатление чего-то дерзкого и одновременно чрезвычайно притягательного: Незмара, со своим упрямо-энергичным лицом, был красив. И только потому, что Тинда при случайных встречах всегда смотрела мимо него, она и не разглядела всего этого.

— Меня, например, вы спокойно могли бы назвать Тиндой, и я бы не обиделась — отчего же? — продолжала она сладким голоском, не спуская взгляда с его побагровевшего лба и следя за игрой складок на этом лбу.

Ах, этих слов оказалось достаточно, чтобы продеть кольцо в ноздри быка!

— Знаете что, проводите меня немножко, но только до виадука, чтоб на перекрестке нас не видели вместе, а то сплетни пойдут! — флейтой разливалась Тинда, но молодой Незмара все молчал, словно кто-то сдавил ему горло.

Тогда Тинда вдруг стала серьезной:

— Я рада вас видеть — должна же я поблагодарить вас за то, что вы никому ничего не сказали, — о, я знаю, вы никому не говорили о том случае, ведь если б вы не молчали, слухов был бы полон город, вы не представляете, как люди рады впутать меня в какой-нибудь скандал…

Молодой Незмара чувствовал, что затмение, омрачавшее с той ночи его мозг, переходит теперь и на глаза.

Дело в том, что рукава платья Тинды были еще тоньше, чем ее перчатки, они были прозрачны как стекло и совсем не скрывали ее несравненных рук, тонких у плеч и лишь у локтя обретающих пышность; но Вацлав видел нечто в том же стиле и во всей ее фигуре, и в форме ее голеней — поэтому голова у него закружилась, чему способствовал и явственный аромат, исходивший от нее, причем — это он хорошо знал, — источаемый отнюдь не искусственными благовониями.

— Как вы могли подумать, барышня, как вы только могли! — пробормотал он, сам себя не слыша.

— Ах, если б на вашем месте был кто-нибудь другой, он уже давно раззвонил бы обо всем, что видел, — защебетала Тинда. — Но скажите мне, зачем вы носите летом цилиндр, ведь это вовсе не шик, да еще такая духота — но в остальном вы очень элегантны… Прошу вас, снимите его, ну пожалуйста, только на то время, что вы идете со мной, можете держать цилиндр в руке. И мне станет легче, когда я увижу, что вам уже не так жарко…

Незмара послушно снял цилиндр, сам не зная, зачем, и не догадываясь, что это просто ее хитрость — она хотела увидеть его темно-рыжие кудри, густые, как каракуль, и такие же короткие. Ибо таково было ее воспоминание о той ночи. Теперь, увидев их при свете дня, она подумала, что они никогда и не вырастают длиннее. И ничуть не удивилась бы, если б из курчавой массы вдруг высунулись рожки — и вдруг ощутила в пальцах потребность зарыться в эту кудрявую шерсть и нащупать их.

Все это Тинда замечала и обдумывала, пока щебетала весенним жаворонком. Губы произносили ничего не значащие слова, с которыми в ее кругах принято обращаться к молодым мужчинам, — о том, куда поедет на лето знакомое семейство (совершенно неведомое Вацлаву), и что они, Улликовы, наверняка останутся в Праге, ехать без папочки невозможно, да они и не хотят, а у папы уже теперь столько хлопот с этой турбиной, а дальше будет еще больше, так что он ни на шаг не может удалиться от Праги. Все это Тинда говорила так, словно «Папирка» с ее делами была едва известна Вацлаву понаслышке.

— Ну вот, а теперь я должна откланяться, — сказала Тинда, когда они дошли до виадука и, слегка присев, будто делала книксен перед человеком лучшего общества, добавила: — И до свидания!

Вацлав молча поклонился, и она поплыла прочь в своих шелестящих белых юбках; но тут же вернулась.

— Еще словечко! Прошу вас, пан Незмара — если вы не хотите, чтобы я называла вас иначе, — раз уж вы до сих пор ничего никому не говорили, как я надеюсь, более того, как я убеждена, то вы и впредь оставите все про себя; знаю, вы человек слова, и не станете болтать, просто я хотела попросить, чтоб и между нами никогда не было об этом разговора, ладно? Я никогда не забуду, что вы для меня сделали, и никогда больше не полезу на плот в темноте!

Говорила она просительно-ласковым тоном, какой подобает девицам только моложе восемнадцати лет, но молодой Незмара пришел в восторг и с грустным восхищением смотрел вслед уходящей барышне.

А она шагала так быстро, словно спасалась от чего-то; юбка теннисного костюма так и билась вокруг ее коленей.

«Конечно, — думал сын сторожа, — она спешит подальше уйти даже от того воздуха, которым мы дышали вместе, хочет поскорей попасть к своим, на корт… Ясно! Я заставил ее побыть со мной, и она согласилась только из опасения, как бы я ее не выдал…»

На самом деле Тинда шла так быстро просто потому, что такой бодрый широкий шаг весьма выгодно выделял ее высокую фигуру, и потому еще, что знала — молодой атлет так и будет смотреть ей вслед, пока она не скроется из его глаз.

И когда она скрылась, он вздохнул так бурно, что кто-то из прохожих оглянулся; Вацлав был болен любовью, как мальчишка в переходном возрасте, и чуть не плакал, ревнуя Тинду даже к теннису.

Впрочем, после этого первого свидания были и дальнейшие, и они многое изменили.

Наступила чудесная погода, и Тинда, для великолепного сложения которой этот спорт, теннис, был словно нарочно изобретен, регулярно появлялась на корте. И часть ее пути от Поржичских ворот до виадука принадлежала Вацлаву — он всегда поджидал ее в скверике у музея.

Поначалу это выглядело так, будто принцесса из «Тысячи и одной ночи», проходя по царскому саду, сворачивала в кусты, чтобы там вознаградить раба — которого обычно и не замечают, — за то, что он знает, да не скажет ничего, что́ бы ее компрометировало; однако вскоре эти отклонения от привычного маршрута, эти тайные встречи удивительным образом приобрели для Тинды какую-то не изведанную прежде прелесть. Главное, нельзя было представить себе ничего более романтического, чем такая, недопустимая в глазах света, тайна.

Кроме как в этом скверике, полностью оккупированном няньками с детьми, где никогда не появлялся никто из ее общества, кроме как на этой, тогда еще не замощенной дорожке, идущей мимо обветшалых, ныне давно снесенных хибарок, куда не ступала нога прилично одетого человека, Вацлав не смел обнаруживать свое знакомство с Тиндой — под страхом того, что больше он ее никогда не увидит и не услышит от нее ни словечка.

Было что-то совсем новенькое для нее в том, как под напором страсти прерывалось дыхание этого могучего парня, когда она рассказывала ему о своих поклонниках с корта, об интригах ревнивых соперниц и о бессильной злобе врагинь ее успехов в карлинском клубе; или в том, как его губы наливались кровью, так что он едва мог пролепетать пару слов, когда она случайно прикоснется локтем к его рукаву, облекавшему каменное, а вернее сказать — железное плечо, потому что ведь камень не так-то легко раскалить.

Да, раскалить; ибо если Тинде дано было поджаривать мужчин на их собственном огне, то делала она это с превеликим удовольствием. Но ни у кого из них пламя не взвивалось так высоко, и никто не корчился в этом пламени так мучительно, как молодой Незмара.

И то сказать — с ним одним пережила она тогдашний ужас на Влтаве…

Об этом эпизоде, следуя уговору, они никогда не упоминали, но, встречаясь, оба не имели ни единой мысли, которая бы не касалась той ночи, и каждый знал, что другой думает о том же.

Тинду глубоко удивляло, что она в состоянии прямо смотреть в глаза Вацлаву, отлично зная, что он и сейчас видит ее, одетую одним лишь лунным светом.

А Вацлав чувствовал, что стыдиться-то надлежит ему, ибо именно он был предметом ее неукротимого любопытства, а не наоборот. И он краснел под ее изучающим взглядом, для которого его глаза, вероятно, были слишком малыми отверстиями, чтобы она могла заглянуть к нему внутрь. Поэтому при каждом его слове Тинда разглядывала его то с одной, то с другой стороны, вгоняя в замешательство.

Раз как-то — в эту минуту он рассказывал ей о тяжелой атлетике и отвечал на множество вопросов, касающихся этого его великого увлечения, — она вдруг прервала его. Он удивленно оглянулся, — что это с ней? — ибо почувствовал, как она большим и указательным пальцами, словно циркулем, обмеривает его бицепс, брезгливо отставляя при этом остальные пальцы. У нее вырвалось какое-то нечленораздельное междометие, весьма похожее на восклицание отвращения, — не хватало только, чтоб ее передернуло! И даже Вацлаву, парню не очень-то быстро соображающему, стало ясно, что все это она проделала как бы помимо своей воли.

Он двинул плечом, Тинда в смущении быстро встала со скамейки и чуть ли не обратилась в бегство.

В другой раз, при разговоре, она долго не отрывала взгляда от его кулака и, как бы продолжая жестикулировать своей прелестной ручкой, начала сопровождать свои слова прикосновениями пальчиков к его костяшкам, а кончив говорить, положила на его кулак легкую свою ладошку в ожидании ответа. Но когда он, запинаясь, стал отвечать, она убрала свою ладонь и легонько шлепнула его по руке, словно была недовольна допущенной интимностью. Но он-то отлично понял — это она наказывала ту… бестию, что слишком живо шевельнулась в нем.

И, однако, Тинде очень нравилось убеждаться в том, что бестия эта никогда не спит.

При таком диалоге чувств безразлично, что говорят уста, да и трудно было бы вести с Незмарой, пускай будущим инженером-механиком, какой-либо разговор, который поднимался бы выше вечной темы — спорта или чего-либо в этом же роде.

Но об одной вещи Тинда не допускала и намека — о его чувстве к ней. При первой же его попытке она заявила:

— Прошу покорно пана не говорить лишнего!

Она обращалась к нему в третьем лице — таков был обычай среди молодежи ее класса в общении не с родственниками, но с очень близкими знакомыми.

На возражение Вацлава, что это кажется ему не таким уж лишним, Тинда ответила вопросом:

— А знает пан, когда он производит наихудшее впечатление?

— ?

— Когда он разыгрывает серьезного претендента, который прямо от меня устремится к императорскому советнику просить моей руки… У вас, верно, хватит ума не удивляться, если подобный визит к моему отцу будет прерван намного раньше, чем вы бы предполагали, сапристи!

Она снова перешла на «вы», что было безошибочным признаком надвигающегося холода, который легко может усилиться.

— Лишнее… — пробормотал устрашенный атлет.

— Да, лишнее! Я ведь не безмозглая и не слепая, чтобы не видеть, что вы в меня влюблены!

— А вы, барышня?

— Слушайте, Вацлик, — Тинда употребила изобретенное ею ласкательное имя, которое ей очень нравилось, ибо тогда в моде было коверканье имен (а слово «Вацлик» звучало в ее устах как «ослик»). — Не думает ли пан, что я тут же брошусь ему на шею? Такое могло бы случиться лишь раз, и больше я уже не пришла бы!

— Но я… Я, барышня… ничего не могу с собой поделать, сказать «люблю, обожаю» — и того мало, я просто погибаю и наверняка погибну, меня пожирает, я и понятия не имел, что можно в самом деле гореть!..

— Ну, если хотите, признание за признание. Вы для меня очень милый, более того, очень интересный молодой человек — пока не заговариваете о любви, как все прочие зануды. Ради этого не стала бы я сюда являться, чтобы посидеть с вами на скамеечке! Буду уж искренна до конца: вы, интересный молодой человек, занимаете меня как тип, какого я до сих пор не знала, и хотя я хожу мимо вас двадцать четыре года — вам ведь столько? — но до сих пор вас не замечала, потому что никогда не смотрела на вас сознательно, пока вы меня не заставили…

— Я, барышня?!

— Не перебивайте меня и слушайте, что я честно скажу вам, раз уж решила быть честной… Хотя нет, сегодня я не истрачу всю свою откровенность, а то не останется на другой раз, а этот другой раз будет, если вы, Вацлик, возьметесь за ум… До сих пор беседы с паном были нетрудными, легкими, а теперь они становятся… как бы это выразить… немножко тяжелее, труднее, и если я в один прекрасный день пойму, что они мне не по силам, — в этом сквере меня больше не увидят!

— Тинда!.. — беспомощно пробормотал Незмара, хрустнув сцепленными пальцами.

— Вот-вот, это именно тот тон, какой скорее всего утвердит меня в таком решении. Продолжайте в том же духе, Вацлик, и Тинда в один прекрасный день найдет, что у нее отпало всякое желание взглянуть, не сидит ли в сквере у музея некий весьма интересный, отчасти знакомый ей молодой человек. И было бы жаль — теперь такая хорошая погода… А то как начнет лить неделю подряд, и конец всей красоте, включая теннис…

Прекрасная Тинда глубоко вздохнула.

— Что ж, ничего не поделаешь, — помолчав, заговорила она. — Пойдемте, если пан желает проводить меня до виадука, — как знать, сколько еще нам так ходить!

И ладонь ее, изогнувшись от желания, поднялась над его сомкнутыми пальцами и не удержалась, шлепнула по ним.

Тинда встала, но Вацлав, не поднимаясь с места, ошеломленный подобным истолкованием их отношений, смотрел до того жалобно, что она могла бы и пожалеть его. Но именно таких моментов в своих платонических авантюрах и жаждала Тинда и с наслаждением их смаковала.

— У-у! — ее передернуло. — Страсть, неистовство — это не для меня! Уж это верный путь к пристани безнадежности. Шевелитесь же, несчастный, — если, конечно, пан хочет. Но только до виадука, дальше ни-ни!

Вацлав подчинился и тяжелым шагом последовал за ней.

— Барышня Улликова! — воззвал через некоторое время этот молчаливый тяжелодум, и голос его был хриплым. («Ого!» — подумала барышня Улликова.)

— Да?

— Вы говорили про откровенность… что не будете тратить ее всю, чтоб и на другой раз осталось… правда?

— Совершенно верно! — упрямым голоском подтвердила она.

— А когда-нибудь выскажете остаток-то?

— Да, и притом — когда вы того захотите… только не сегодня, теперь уже нет времени, — прозвучал насмешливый ответ, но потом Тинда вернулась к обычному своему тону и защебетала: — Только, милый Вацлик, предупреждаю: то будет наш последний разговор на этом свете!

— Ладно, — Незмара почти задыхался, словно страдал от тяжкой раны. — Разрешите, милостивая барышня, со всем почтением откланяться!

— Так вы не проводите меня до виадука?

— Нет! Мне надо отвыкать.

— Как угодно! — пропела речитативом Тинда и, помахав ему ручкой из-под зонтика, — довольно неспортивный предмет в сочетании с теннисной ракеткой, — быстро пошла прочь.

Отойдя подальше, она произнесла вслух:

— Ого!

Это «ого» относилось к последнему взгляду Вацлава, который она еще успела уловить. Было в этом взгляде нечто, напоминающее слишком высоко взметнувшееся пламя — о такой огонь очень легко обжечься. Через такой не прыгают умные девушки. Но именно поэтому Тинда оглянулась.

Вацлав, разумеется, стоял на месте и смотрел ей вслед.

— Завтра в этот же час, при хорошей погоде! — бросила она через плечо.

Он не ответил.

Он только смотрел, как она бодро, быстро удаляется большими шагами, как бьется белая юбка вокруг ее сильных икр над тонкими, но крепкими щиколотками, и с легкостью дополнял сей архитектурный мотив представлениями обо всех прочих деталях ее фигуры.

Она еще раз оглянулась у выхода из сквера, и Незмара сделал движение, словно хотел ее догнать, но барышня Улликова свернула не направо, в улицу, по которой порядочной девушке действительно не подобало ходить одной, а налево, в те пределы, где сын фабричного сторожа рядом с нею был немыслим.

Вацлава охватило чувство безмерного сожаления, вызванного его собственными словами о необходимости отвыкать; но поздно было раздумывать, поздно догонять и просить прощения…

Он поспешно двинулся к другому выходу из сквера, но увидел оттуда только, как Тинда вплывает на Королевский проспект.

А ночью — словно Тинда наворожила — хлынул ливень, один из частых затяжных дождей того года, на целые недели превращавших человечество в земноводных. Молодому Незмаре не удавалось увидеть Тинду даже на улице, где он мог бы в лучшем случае разве поздороваться с ней, а она, по старой своей методе, могла его просто не заметить, словно и не сиживала с ним в сквере у музея.

И все же каждый божий день безумец являлся в сквер к трем часам, пускай под зонтиком; Тинда не пришла ни в первый ясный день, ни в следующий, хотя погода опять установилась прекрасная.

Такова была история любви Вацлава Незмары вплоть до трех часов вчерашнего дня.

А тогда, едва пробило четверть четвертого, первый рекордсмен карлинского Атлетического клуба решил, что не позволит дольше своему сердцу увядать, и большими шагами направился к дому Инвалидов — где-то там находился Тиндин корт. Тем самым он преступил один из строжайших ее запретов, за что полагалось суровое наказание — до смерти не видеть Тинды. Но Незмара был уверен, что и так все пропало, исполнилось пророчество Тинды о том, что свиданиям их пришел конец, — и пошел.

Пошел, потому что не мог иначе; шел, как пес, несмотря на угрозу повелительницы задать ему порку, — и, как пес, простоял всю игру за проволочной сеткой, чуть ли не поскуливая в собачьей своей преданности, чуть ли не виляя хвостом всякий раз, как Тинде удавался особенно хлесткий драйв.

Так, глазея, и простоял он всю игру, над которой, как и подобало тяжелоатлету, прежде только насмехался; теперь же он понял слова одного из клубных приятелей, что лаун-теннис, в сущности, не что иное, как модернизированный рынок рабынь; что же касается спортивного смысла, то это в лучшем случае «демонстрация своих прелестей в движении».

Поначалу Вацлав старался спрятаться от Тинды в толпе зевак, которых всегда собиралось много по причине новизны этого вида спорта. Заметив, что она все-таки его углядела, он перестал скрываться, а после игры, уже в сумерках как завороженный пошел позади их компании, держась поодаль, у стен домов, и считая, сколько раз она на него оглянется.

Пускай видит — он уже ко всему готов!

Последствия сказались на следующий день, то есть сегодня. Тинда примчалась в сквер за несколько минут до трех часов, и Вацлав тотчас угадал, что спешка ее притворна.

Краткий курс Тиндиного кокетства ознакомил Вацлава со всеми приемами женского искусства флирта. И он понял, еще раньше, чем она это сказала, просто по торопливым движениям ее плеч и беспокойству ног, что «сегодня у нас только минутка времени, он должен ее простить».

Сказав именно это, она тотчас и продолжила:

— Ну и вид был вчера у Вацлика, просто ужас, в этом цилиндре летом, я уже несколько раз ему говорила… что ж, бывают различия, которые не переступишь!

Почему он молчит, не спрашивает, какие различия?

Тинда нерешительно глянула на него и с возрастающей поспешностью заговорила сама:

— Вчера вы вогнали меня в такое волнение, что я уж до конца плохо играла, а ведь это была последняя игра в этом году, все удивлялись, не сглазил ли меня кто, а меня именно сглазили… а кто? — никто не знал, а остальное я доскажу вам завтра, если будет хорошая погода и если смогу… Сегодня у нас собрание насчет концерта в Академии, да, в Академии… И не провожайте меня сегодня, кто раз отказался меня проводить, когда я предлагала, с тем я уже никогда ходить не буду. Так что пока!

Тинда тараторила без передышки, чтобы не дать ему вставить хоть слово, — вся в белом, розовая, слегка разгоряченная спешкой, но тем более привлекательная. Лицо ее притворно смеялось, а глаза не отрывались от губ Вацлава — чтобы успеть умчаться прежде, чем на этих губах со знакомой медлительностью родится слово.

— Простите, барышня, — удалось-таки ему вставить, — я прошу вас только исполнить ваше обещание!

— Какое обещание? — она нахмурилась уже в неподдельном гневе, потому что Вацлав ухватил ее пальчики своей тяжелой лапой и не отпускал. — Да пустите же!

— Вы обещали мне остаток откровенности…

— Сейчас не выйдет, некогда!

— А вы сказали — когда только мне будет угодно.

Тинда помолчала; ручка ее, тщетно пытавшаяся высвободиться, оставила эту попытку. Девушка посмотрела на Вацлава таким пронизывающим взглядом, словно хотела напугать его, и медленно проговорила:

— Приходите вечером, в одиннадцать часов, к моему окну, если уж вам так нужно; но, как я сказала, это будет последний наш разговор!

И шелковые пальчики ее, лежавшие теперь в его ладони без сопротивления, легонько пожали ее. Тинда еще кивнула, как бы со значением, и убежала.

Вацлав прямо-таки слышал, как бьются ее коленки о крахмальную юбку. Он стоял в полном ошеломлении — этим всегда заканчивались его разговоры с Тиндой.

«Ага, значит, она заметила, что я провел ночь под ее окном», — подумал он. И впрямь, не могла же она не расслышать тихий стук, на который он наконец-то отважился прошлой ночью!

И вот теперь сидит Вацлав Незмара на бревнах, уткнув лицо в ладони, и подробно разбирает все, что было у него до сих пор с барышней Улликовой; и одна-единственная мысль гвоздит в его мозгу: одиннадцать часов!

Эту мысль подтвердил поезд, промчавшийся над Штваницей со свистом, почти оглушающим в тишине пасмурной ночи. Словно будильником, вырвал этот звук Незмару из мрачных дум — он ждал именно этого знака, и вот чуть не пропустил.

Вацлав вскочил и, как человек, пробудившийся от глубокого сна, широко раскрытыми глазами глянул на противоположный берег.

Действительно — было уже одиннадцать: стоглазый Летненский холм закрывал одно сверкающее око за другим.

Вацлав нерешительно двинулся в темноте к зданию фабрики, обошел его, но на мостик всходить не стал, перебрался, как гимнаст, по заграждению, пересекавшему рукав Влтавы, — так он поступал всякий раз, когда хотел укрыться от невольных или любопытных свидетелей.

И — чего не случалось с ним даже, когда он поднимал самые тяжелые штанги, — сердце его заколотилось где-то в горле: он увидел над собою окно Тинды, единственно освещенное во всем заднем фасаде дома.

Широкий прямоугольник окна был защищен барочной решеткой, ее волнистые прутья соединялись наверху гнутыми поперечинами; такие решетки были вставлены во всех окнах высокого первого этажа. Красивый узор решетки четко выделялся на фоне красноватого света, источник которого находился в глубине комнаты.

С того места, где очутился Вацлав, едва виднелась только лепнина потолочного карниза, переходящего в стены закругленно, без острых углов — тоже стиль барокко. Окно Тинды было открыто — октябрьский вечер, как иногда случается, был таким теплым, что вполне оправдывал легкий туалет Тинды, промелькнувшей мимо окна с лампой в руке. Она была не более одета, чем девушка с известной картины Манеса «Серенада». Правда, заметив, что она не одна, Тинда тотчас погасила лампу, и да послужит это ей смягчающим обстоятельством; и если тут не было музыкантов, как на картине Манеса, зато была решетка. Тинда в белом своем одеянии походила на некую святую, не совсем, впрочем, защищенную от злоумышленников.

И эта святая заговорила — не шепотом, но пониженным голосом, о котором Важка утверждал, что он звучал бы как пианиссимо флейты, если б флейта звучала на терцию ниже.

Тяжелодумный атлет даже не поздоровался. Тинда же произнесла с ненавистью:

— Хорошо, хоть на отцовскую службу вы не надеваете цилиндр. Рассердились? — прибавила она, когда Вацлав промолчал. — Мне-то все равно, и так я разговариваю с вами в последний раз!

— Ну, что же вы? — начала она снова после очередной паузы. — Онемели? Что это с паном? Я приглашала его не для того, чтобы вести монолог, Вацлик! Так сердитесь вы или нет?

— Нет! — ответил Незмара, но так беззвучно, что ему пришлось повторить это словечко, для чего, однако, прежде надо было проглотить первое «нет».

— Как видно, пан инженер-механик не расположен разговаривать, — продолжала Тинда с неприятной неласковостью светских женщин, не имеющей, по-видимому, иной цели, как только ранить и унижать. — Давайте же сразу приступим к делу, чтоб не задерживать вас. Вы ведь пришли выслушать остаток моей откровенности, не правда ли?.. Пожалуйста, произнесите же хоть что-нибудь, иначе я захлопну окно и пойду спать!

— Да, барышня, я пришел… — выдавил из себя Незмара.

— Незачем объявлять об этом так громко! Да подойдите же ближе, сюда, ко мне… Ну же! Я знаю, вы можете, если захотите!

Незмара так и обомлел — стало быть, она знает, она знала!

Он уцепился руками за решетку и, упираясь ступнями в деревянные планки, по которым вился дикий виноград, подтянулся так, чтоб лицо его приходилось на уровне окна.

Тинда тоже приблизила голову к самой решетке и сказала совсем тихо:

— Вот так хорошо. Для того, что́ я имею вам сказать, между нами должна быть решетка — и еще темнота, чтобы вы не видели моего лица; и сказать все это можно только тихо-тихо, а после того, как это будет сказано, я уже не смогу глядеть вам в глаза при свете дня. Поэтому я не могла сказать это там, в сквере, и поэтому не приходила десять дней… и поэтому мы никогда больше не увидимся… после того, как я скажу это тебе!

— Тинда! — прошептал Незмара, оглушенный этим «тебе» и совсем не понимающий, как оно сочетается с остальными ее словами.

— Ну да, Тинда! — насмешничала девушка. — Вот и все, на что ты способен! Но я, милый мальчик, влюбилась вовсе не в твои духовные достоинства: это я начинаю выдавать остаток своей откровенности…

Она шептала ему почти на ухо, и последние слова произнесла с жаром. Просунув руку сквозь решетку, нашла его короткие кудри и стала перебирать их.

— Потому что люблю тебя… неужели не понял, я так тебя люблю, что ты и не поймешь, так люблю, как никогда и думать не думала, что это возможно, и сама себе боюсь в этом признаться, и плакать готова, когда говорю тебе это… Неужели ты и впрямь не понял?!

— И… и потому между нами конец? — У Незмары зуб на зуб не попадал от счастья и отчаяния; вне себя, он так прижался к кованым прутьям, что расцарапал лицо.

— Да, потому что я никогда не буду твоей, понимаешь? Наша любовь безнадежна! Абсолютно!

— Но почему?! Потому что я сын вашего сторожа? Но через полгода я стану инженером, и если вы любите меня так, что это просто невозможно, что вы готовы плакать, когда говорите мне об этом…

Молодой Незмара просто ликовал, он просто задыхался от счастья.

— Не так громко, Вацлик! — напомнила ему Тинда.

— Если все это так, — Вацлав понизил голос до шепота, — то я не понимаю, ради чего нам отказываться от счастья, ведь если я, уже с дипломом, приду просить руки барышни Улликовой…

— Руки? Вот она! — перебила его Тинда, как можно дальше просовывая свою руку сквозь решетку.

Рука эта, обнаженная по плечо, светилась в темноте белизной.

— Бери, пока даю, — сказала Тинда с горькой циничностью, которая нередко проблескивала в ее речах и раньше.

Незмара понял, прижался губами к теплой округлости в том месте, где рука сужалась, под самым плечом, и целовал, целовал, куда только попадал губами, и ласкался, приникая лицом к этой руке, которая вдруг согнулась в локте — Тинда обняла Вацлава и поцеловала его… как несколько часов назад целовала своего аккомпаниатора Важку.

— Ну вот, это и все, что я могу для тебя сделать, и ты никогда не должен и не осмелишься ожидать большего, даже если бы осуществилось невозможное и заранее исключенное — то есть, если бы я стала твоей женой! Я вся — твоя, но никогда тебе не будет принадлежать больше того, что проходит через эту решетку: мои губы и руки!

Она просунула сквозь прутья и вторую руку и сомкнула свое объятие вокруг его шеи.

— Целуй же больше, ведь это в первый и в последний раз!.. Как, ты плачешь? Я люблю тебя за то, что ты сильный и мужественный… Лучше посмейся над нашей трагикомедией, которую следовало бы озаглавить «Ромео, Джульетта и препятствия»… И назови меня хоть разочек на «ты», а то обижусь, что ты не ответил на мое «ты»!

— Но скажи же, почему… почему мы не можем никогда принадлежать друг другу? Какое за этим проклятие?..

Тинда убрала руки, закуталась в белый тюль — ей пришлось поднять с полу накидку, соскользнувшую с плеч, так что в течение каких-то секунд на ней было надето даже меньше, чем на влюбленной с картины Манеса «Серенада». И ответила она не сразу; помолчав и зябко съежившись под накидкой — хотя и эта зябкость была притворной, — она проговорила:

— Тут не столько проклятие, сколько клятва.

— Клятва? Кому?

— Я скажу, Вацлик, но это будет последним словом между нами.

— Даже такой ценой хочу знать, — процедил сквозь стиснутые зубы молодой Незмара; и не успел он тотчас же отказаться от своих слов, как Тинда наклонилась к нему:

— Это клятва, какую приносят монахини, вступая в монастырь, когда они обязуются вечно хранить чистоту. Я должна была поклясться в этом моей учительнице пения, пани Майнау! Чтобы не лишиться голоса.

С этими словами она отступила в темноту и быстро, беззвучно закрыла окно.

ЧАСТЬ ВТОРАЯ

КАРЬЕРА БАРЫШНИ ТИНДЫ

1

Серенада Тамерлана

Армин Фрей, негласный совладелец фирмы «Уллик и Комп.», сидел в своем продуваемом ветрами жилище под крышей «Папирки» и немилосердно мерз, ибо великолепный камин в рыцарском зале был всего лишь имитацией — как и вся мебель, впрочем, весьма стильная, но до последней планочки поддельная.

Стиль был для Армина всем, и он предпочитал сносить дикий холод, сидя у поддельных огромных поленьев в камине, по виду обгорелых, как в камине на театральной сцене или в витрине магазина, торгующего американскими печками, чем сделать два шага, открыть дверцы роскошного, на вид очень ценного шкафа в стиле Ренессанса, и повернуть вентиль центрального отопления, скрытый в недрах упомянутого роскошного предмета обстановки.

Чуточку тепла давала, правда, выхлопная труба фабричного двигателя, проходящая через жилище Фрея в углу у окна и пронзавшая помещение от паркетного пола до лепного потолка. Снобизм Фрея кое-как мирился с этой трубой, ибо он сумел найти весьма своеобразное решение для этого неустранимого предмета: раскрасив трубу и позолотив ее обводы, он использовал ее, как ось шикарного стояка для оружия. Когда двигатель работал, труба грела летом слишком сильно, зимой же очень слабо.

Сегодня же, когда на дворе все так и звенело от мороза, труба не давала тепла вовсе: в последние дни фабричный мотор простаивал чаще обычного. Печатать картинки для летней ярмарки давно закончили, а для производства бумажных пакетов и галантереи достаточно было резальных станков с ручным приводом.

Надо сказать, что прокурист «Папирки» вздыхал теперь куда больше обычного, потому что даже выработка бумажных пакетиков, в последнее время самое выгодное дело фабрики, начала сокращаться.

Однако Армин Фрей никоим образом не обременял свою пышноволосую голову подобными производственными заботами, и даже вряд ли знал о них, а если б и знал, то сейчас ему некогда было ими заниматься: он так глубоко погрузился в чтение, что, оторвавшись на секунду в порыве негодования, не сразу мог понять, зачем дует себе на пальцы; но тут же махнул рукой и, не меняя удивленно-негодующего выражения, схватил английский словарь, с помощью которого довольно медленно разбирал статью в журнале «The bibliophil»[81], издаваемом «для любителей античной и современной книги».

Содержание этого ежемесячника, превосходное оформление которого одно уже заставляло трепетать сердце любого книголюба, давно не захватывало Армина так, как сегодня. Сердце пана Фрея подпрыгнуло сразу, едва он высвободил номер журнала из картонной почтовой трубочки, развернул его и узрел великолепную, в трех красках, иллюстрацию. От этого зрелища сердце Армина прямо-таки возликовало. Он представил мысленно поздравительный адрес, направленный Пражской ассоциацией производителей украшений из чешских гранатов — австро-германской торговой палате в Лондоне в благодарность за успешный сбыт в Англии этого прекрасного товара. Ибо переплет и доски этого адреса по собственным эскизам изготовил не кто иной, как Армин Фрей, что и значилось до последней буковки под иллюстрацией, отпечатанной на картоне в виде особого художественного приложения к номеру; автор этой красоты наглядеться не мог на собственное имя в окружении английских слов. Он прямо проглотил сопровождающий текст — если можно сказать «проглотил» об орешках, которые приходится разгрызать один за другим при помощи словаря.

Текста, как это водится у англичан, было не так уж много — репродукция переплета говорила сама за себя. В тексте только перечислялись материалы, использованные художником, и похвала ему была весьма лаконична; сообщалось только, что этот новейший образчик пражского искусства книгопроизводства, уже давно обратившего на себя внимание, произвел в Лондоне, то есть на родине современного художественного переплета, такую сенсацию, что издатели журнала решили воспроизвести этот адрес на отдельном вкладыше, хотя и колебались некоторое время, не отнести ли сей продукт скорее к изделиям ювелирного искусства — так много в нем было употреблено драгоценных камней. В конце концов, однако, пришли к выводу, что как бы там ни было, переплет этот — настоящее сокровище искусства в области оформления книг в самом высоком смысле. Армину Фрею, которого нелегко было ошеломить никакими сюрпризами, с трудом удалось подавить ликующую радость, когда он увидел и, конечно же, тотчас узнал в приложении к «Библиофилу» свое произведение. Потом он старался читать о себе как о постороннем человеке, а дочитав, вспыхнул факелом, и так велико было его волнение, что он должен был встать и пройтись по комнате. Шагая от окна к окну, он искал глазами привычную панораму реки и островов, но увы, стекла за ночь заросли серебристыми ледяными цветами, а Армину, в его ликовании, требовались более широкие просторы. Он взял нож и стал соскребать иней с дребезжащих стекол.

Снаружи все завалил сверкающий, ослепительный снег. Его было так много, и так он был глубок, что, казалось, совсем задавил землю, будто выпал весь, разом: если б сыпал постепенно, вряд ли могло бы его напа́дать столько даже за самую долгую ночь; но с другой стороны, только при постепенном наслоении, только очень тщательно можно было нанести такие сугробики на каждую, самую тонкую веточку или так налепить снежный карниз за оконной рамой, острый, как нож, повисший под пропастью.

Конечно же, такие чудеса могла сотворить только метель и грянувший после нее мороз: вчера еще шумную реку сковал теперь черный лед, на нем не было и следа снега, хотя вокруг реки его навалило столько, что можно было разглядеть под ним лишь самые нижние части предметов.

По своей многолетней привычке опаздывать сильные морозы посетили в тот год Прагу лишь в начале января.

Итак, Фрей ходил от окна к массивному пюпитру, на котором он разложил журнал с прекрасной репродукцией своего переплета, и снова возвращался к окну, словно для того, чтобы подкрепить отличное настроение радостной картиной зимы. С каким-то удовлетворением наблюдал он за конькобежцами — несмотря на ранний час, их высыпала на лед целая толпа, — и ему доставляло необъяснимую радость, что, напрягая слух, он мог расслышать даже характерный скрип коньков по льду, хотя каток был так далеко, что люди отсюда казались не крупнее комаров.

Армин, которому обычно становилось тоскливо при виде оживления на катке — ведь сам он никогда не испытал таких радостей, — сегодня смотрел на конькобежцев без зависти и даже насвистывал что-то, наслаждаясь своим триумфом в собственном ограниченном мирке.

Все происходившее вокруг было словно простенькой мелодией, в то время как в глубине его души гремела звучная доминанта радости. Он весело потер руки, на сей раз не от холода, а от тепла, согревшего его душу.

Он должен был произвести над собой некоторое насилие, чтобы заставить себя просмотреть остальное содержание толстого журнала. Улыбаясь самому себе, он машинально перелистывал страницы, как вдруг взгляд его наткнулся на заголовок заметки, настолько привлекший его интерес, что он и свистеть перестал.

«НАЙДЕН СОРОК ВТОРОЙ И ПОСЛЕДНИЙ ЭКЗЕМПЛЯР УСТАВА ОРДЕНА СВЯТОГО ДУХА?» —

спрашивал заголовок, и вопрос этот заставил Армина плюхнуться в кресло перед пюпитром.

«Частная библиотека редких изданий, принадлежащая мистеру Алфреду Стаунтону, новоиспеченному миллионеру из Филадельфии, пополнилась на днях редчайшим фолиантом — сорок вторым и последним экземпляром, считавшимся до сих пор утерянным, подлинного «Устава» французского ордена рыцарей Святого Духа. Книга, в подлинном переплете мастера Эве, отлично сохранилась, что дает право считать такое приобретение первоклассным. Этим же объясняется и исключительная, достойная Пирпойнта Моргана, цена, уплаченная за нее, которая ввергнет в меланхолию и потрясение многих наших библиофилов. «Устав» был продан за 80 000 долларов. Однако в кругах английских специалистов ходят слухи относительно обстоятельств этой сделки, которые, как нас уверяют, могут превратить ее в сенсацию мирового значения. Если мы не ошибаемся, то у нас еще будет повод вернуться к этому вопросу».

Вот что было написано в заметке, и этого оказалось достаточно, чтобы и Армин Фрей был «ввергнут в потрясение».

Он швырнул словарь на стол и обеими руками вцепился в собственные волосы.

— Проклятый Лейб Блюмендуфт, что он опять натворил своими грязными лапами?! — стенал пан Фрей, снова шагая по комнате, но теперь уже куда стремительнее.

О том, что Блюмендуфт натворил нечто предосудительное, свидетельствовали уже огромные деньги, которые он сорвал за «Устав», а еще — неопределенные, но весьма многозначительные иронические выражения в заметке — «первоклассное приобретение», «сенсация мирового значения»… Это же прямо-таки насмешка над американским конкурирующим рынком!

Армин Фрей очень четко почувствовал себя жертвой блюмендуфтовских махинаций. Блюмендуфт продал книгу за цену, вдвое превышающую ту, которую он называл здесь, в Праге, и процент от которой он, по уговору, уплатил Фрею. И потом — имя покупателя, до сих пор совершенно не известное в кругах коллекционеров! Блюмендуфт продал «Устав» совсем не тому, о ком говорил!

— Прожженный плут! — скрипел зубами Армин прямо в лицо Блюмендуфта, вставшее перед ним сейчас совершенно явственно, со своими двумя горбинками на орлином носу, самыми светлыми точками на смугло-бледной физиономии бардейовского фактора.

В ответ на брань лицо Блюмендуфта ухмыльнулось, и Армин даже расслышал ответ, словно произнесенный наяву: «Зельбст анер, унд вас фор анер!»[82] Армин не сразу нашел, что возразить на это, и лицо Блюмендуфта исчезло, изобразив на прощанье самую злорадную гримасу. Фрей вернулся к окну уже совсем в другом настроении. Теперь он рад был бы заглушить гремевшую в нем неумолчную доминанту подавленности хотя бы и простенькой мелодией окружающего мира.

Взгляд его залетел к берегу острова, где двое могучих мужчин — старый и молодой Незмары — напряженно над чем-то трудились.

«Кажется, они поднимают что-то лебедкой, — что бы это могло быть? Еще вчера на том месте ничего такого не было, или просто скрывалось под снегом?» — старался догадаться Фрей, а в душе все звучало: «Лейб Блюмендуфт! Лейб Блюмендуфт! Лейб Блюмендуфт!»

Оба Незмары, крутя ручки лебедки, поочередно наклонялись и выпрямлялись, и как следствие этих поклонов с реки к высокому берегу, по наклонным балкам, поднималось нечто интересное; постепенно взору явилась спортивная лодка — большая, необычного вида. Армин схватил огромный бинокль, помнивший, вероятно, времена первых образцов подобных инструментов, и через его стекла без труда различил большие золотые буквы на борту лодки: «Тинда».

Армин все понял.

Значит, это и есть та самая моторная лодка, которую инженер Моур привез из Америки, чтобы сегодня торжественно подарить ее барышне Тинде ко дню ее рождения.

А в мозгу Армина все гвоздило: «Клятый «Библиофил» что-то знает или угадывает, иначе не обещал бы вернуться к этому вопросу! Лейб, Лейб! Проклятый Лейб!»

Подарок неутомимого, в этом году вновь пытавшего счастье поклонника Тинды должен был стать сюрпризом, и сегодня Моур собирался впервые прокатить по Влтаве обеих Тинд — лодку и ее владелицу. Вчера, как стемнело, лодку доставили к острову «Папирки» и спрятали под высоким берегом. С этой новостью еще вчера приходил к Армину старый Незмара, главный помощник в этом предприятии. Лодку следовало до самого утра скрывать от Тинды, поэтому ее оставили на воде, и вот теперь она вмерзла в лед, так что пришлось вырубать ее из ледяного плена, чтобы поднять на берег. Лодка была тяжелая, и оба Незмары все медленнее, все прерывистее вращали ручки лебедки и не прекращали работы, видимо, только потому, что каждому стыдно было обнаружить усталость перед другим.

А вот в объективе Фрея показалась и барышня Тинда — в шубке, с коньками в руке. Чтобы лучше ее разглядеть, дядя даже окошко открыл, невзирая на мороз.

Племянница его, разгоряченная, с глазами, искрящимися любопытством и ожиданием, разумеется, уже все угадала, а чего не угадала, ей наверняка рассказал старый Незмара, аккуратно скалывавший льдинки с обводов лодки.

Вот Тинда всплеснула руками, радуясь сюрпризу, приподняла брезент, закрывавший мотор — и глаза ее вспыхнули, как у женщины, открывшей футляр с новым дорогим украшением.

Тинда начала оживленно жестикулировать, видимо, рассказывала что-то; описала муфтой широкий круг, объявший полсвета, потом лицо ее омрачилось, и дядя понял — племянница огорчена тем, что река замерзла, и катанья на лодке не будет.

«Чертова девчонка! Красавица-то какая!» — подумал Фрей, и тут бинокль прямо-таки подскочил в его руках, до того поразил его жест прекрасной племянницы: ручка Тинды, казавшаяся еще миниатюрнее оттого, что высовывалась из меховой муфты, вдруг ткнула молодого Незмару в подбородок, да так сильно, что у того голова дернулась.

Совершенно неожиданно! Только оглянулась на старого Незмару — тот в это время нагнулся к днищу лодки, — да метнула глазом в сторону фабрики.

— А я все вижу, девочка! — вслух проговорил Армин. — Вижу и смотрю, как дуралей!

Меж тем Тинда очень нежно говорила что-то молодому Незмаре, а тот стоял с видом упрямым и строптивым.

— Парень букой глядит, — заметил Фрей. — Но Тиндинька-то, гляньте! — добавил он, когда девушка повелительно протянула «парню» руку для поцелуя. — Ну, такие сцены я видывал не раз, это становится банальным…

Однако «бука» не желал подчиняться, хотя явно несколько смягчился.

— Н-да, это не начало, а продолжение, — рассудил пан Фрей. — И старый бездельник Вацлав играет им на руку, то-то не вылезает из-под лодки.

Теперь Тинда одним движением стянула перчатку, и у пана Фрея глаза на лоб полезли при виде той горячности, даже алчности, с какой молодой Незмара поцеловал ручку барышни Улликовой.

— А ты разбираешься в деле, паренек, — пробормотал Армин. — Тоже не любишь есть апельсины кожуре, как и я!

Он рассмеялся своему сравнению — и скрытой за ним реминисценции.

Но внезапно у него перехватило дыхание, и рука с биноклем опустилась.

«Блюмендуфт продал в Америку не новый поддельный «Устав», за которым приезжал ко мне три месяца назад, а старый, взятый им на время в лондонской библиотеке для образца!» — сказало вдруг что-то в его мозгу.

Армин отложил бинокль и снова заходил по комнате.

Ни на мгновение, даже когда он притворялся перед самим собой, будто чрезвычайно заинтригован кокетством племянницы с сыном сторожа, его не покидали прилипчивые мысли о Блюмендуфте. Теперь он додумывал их до конца.

Нет сомнения — Блюмендуфт поступил именно так; всегда, когда Фрея посещали такого рода интуитивные озарения, справедливость их впоследствии полностью подтверждалась.

И пан Фрей заскользил прямиком в меланхолию, и углубился в нее уже довольно далеко, хотя все еще не знал, чем может кончиться, если Лейб на самом деле продал экземпляр из лондонской библиотеки, который считался в мире библиофилов несомненным подлинником — сам-то Фрей отлично знал, что и это такая же подделка. Но, боже правый, в таком случае Лейб отослал новую подделку в Лондон вместо мнимого оригинала!

Стоит этому обнаружиться, в научном мире поднимется такой скандал, равного какому еще не бывало!

Но в этом случае — до чего же идиотски поступил Лейб, ведь он, как специалист, обязан был подумать о том, что едва на свет вынырнет вновь открытый экземпляр столь редкостного издания, все владельцы прежних бесспорных экземпляров немедленно бросятся проверять их подлинность! И что, если при ревизии лондонской библиотеки откроют обман?!

Лейб, конечно, не признается, что за крупную сумму давал драгоценную собственность лондонской библиотеки для мошеннических махинаций. Но не встрянет ли в это дело мистер Прэдли, известный эксперт по изданиям времен Генриха, Мазарини, Кольбера?.. Тот самый мистер Прэдли, который двенадцать лет назад объявил изделие Фрея бесспорным подлинником мастера Эве?

А может, и заметку-то в «Библиофил» написал тот же мистер Прэдли, и, отстаивая подлинность одного экземпляра «Устава», но доказывая поддельность другого, знаменитый ученый вступит на почву научного ристалища, в результате чего окажется, что автором обоих экземпляров является один и тот же несравненный художник, сиречь Армин Фрей… Тогда… Но тогда, конечно, это имя покроется славой и обойдет весь мир, все регионы и страны, где только существует печать, ибо ни одна газета не захочет обойтись без сообщения о фальсификаторе, который водил за нос величайшего специалиста своего дела и времени…

В душе Армина Фрея шевельнулось что-то вроде геростратовской жажды славы, от которой вынужден отказаться любой художник-имитатор, промышляющий античным искусством, чтобы удовлетворить спрос любителей древности. Если честолюбие такого художника превысит прочие его свойства, скажем, его «совесть» — ведь каждый хороший фальсификатор обязательно имеет «совесть» — то он поддастся искушению и публично признается в подделке, тем более, если первое его изделие признано всеми академиями и всей специальной литературой мира несомненным оригиналом.

Когда меланхолия пана Фрея достигла этого пункта, он был вырван из дум и разом возвращен к действительности, причем таким образом, который заставил благородного фальсификатора забыть о всякой честной и нечестной славе, добытой собственным искусством и мошенническим подражанием чужому.

Что же случилось?

Да ничего — только на лестнице, ведущей к ренессансному царству Фрея, мяукнула кошка, а вернее его кот Тамерлан, великолепнейший представитель ангорской породы.

Утром, когда старый Вацлав принес завтрак, Тамерлан попался ему под ноги и проследовал за ним к двери, ласкаясь к своему кормильцу. В дверях оба — Вацлав и Тамерлан — остановились, не позовет ли хозяин; хозяин не позвал, и для обоих это было знаком, что Тамерлану разрешается погулять, а Вацлаву — выпустить его.

Тамерлан, мощная зверюга цвета желтого вина, которого хозяин называл «el monstruoso ingenio»[83] никогда не предпринимал далеких прогулок, даже не покидал лестницы; он спускался только до верхней мастерской, садился там на ступеньку и принюхивался, вытягивая шею и поматывая головой. По-видимому, он был большим приятелем рабочих, особенно девушек: они всякий раз окружали его, восхищались им и заговаривали с ним. А он на каждое слово отвечал глубоким ворчанием, выпрашивая ласки, и для этой цели как можно дальше вытягивал шею, и весь вытягивался, но ни за что на свете не спускался с последней ступеньки на площадку. Если ему приходилось долго ждать, чтоб его погладили, он издавал глухое мяуканье, не столько слышимое, сколько видимое, тряся мордой и наеживая усы. Когда же его гладили, он с ума сходил от радости, он просто плясал на своей ступеньке, стараясь поскорее подсунуть голову под ласкающую руку.

Работницы тоже рады были развлечься, они возбужденно смеялись, шутили с ним, как с парнем.

«Ах ты, баловень, прямо ухажер, да ты хуже своего хозяина!» Или: «Что, пан Фрей, поди, опять соскучился, что ты к нему девчонок заманиваешь?» И они звали друг дружку: «Иди-ка сюда, Барушка, погладь его, тебя он еще не знает, не бойся, он не царапается и не кусается, он на девушек выдрессирован!»

Громкий хохот посвященных и самых озорных работниц был откликом на такие шуточки, и вообще они до того забавлялись красивым животным, что старый Незмара, работавший на резальном станке — когда было что резать, — строго окликал их, призывая вернуться к делу.

«Ах, да замолчите, пан Вацлав, вы-то ведь ничуть не лучше этого котищи!» — парировала Лиза, с которой Вацлав не любил связываться — к тому же она отлично знала, что говорит.

Оставшись в одиночестве, Тамерлан потрется то одним, то другим боком о грань ступеньки и взбежит наверх — не с кошачьей, а с собачьей повадкой. И сядет там, перед резной деревянной решеткой с синим занавесом, облизывая свою взлохмаченную шубку.

Решив затем, что всюду хорошо, а дома лучше, кот рвался домой, пуская в ход когти и даже зубы. Так он поступал всегда, хотя и зря старался; тем более напрасны были его усилия сегодня, когда хозяин его был сокрушен сенсационными материалами лондонского журнала для любителей старинной и современной книги.

В конце концов Тамерлан понял тщетность своих настояний и притих. Но не надолго: вскоре он заорал, причем «душераздирающе».

Следует признать, что когда Тамерлан постарается, он может очень хорошо мяукать, и над его пассажами дружно захохотала вся мастерская.

— Я думала, это барышня Тинда! — воскликнула дерзкая Кача, и товарки ответили новым, еще более неудержимым взрывом смеха: сравнение было довольно удачным, ибо голос Тамерлана решительно напоминал низкое сопрано, мягкое, глубокое и лирически страстное.

— А ей-богу, Кача права, котище распевает получше барышни Турбины! — сказала одна из самых молодых работниц.

— Молчи! — прикрикнула на нее Кача. — Хочешь вылететь с работы?

— Ну и подумаешь, — парировала та.

Тамерлан снова запел, еще более страстно, и в восходящих, словно от подвала до чердака, звуках его голоса заключалось на сей раз безысходное отчаяние; мастерская опять захихикала.

Но это был принужденный, неестественный, уже раздраженный смех; все девицы почему-то густо покраснели и, переглядываясь, приходили в еще большее смущение.

Тамерлан заорал в третий раз, и хотя в этом третьем крике было еще больше чувства, никто уже не стал смеяться.

Старый Незмара выпрямился у своего станка и, не оборачиваясь, неуверенным тоном произнес:

— Слушать противно… Жофка, слетай наверх, позвони в дверь!

Все обернулись в тот угол, где сидела за работой Жофка. Эта рослая, на голову выше соседок, девчонка была еще молода, но, видимо, уже не промах. Глаза ее редко кто видел — она всегда держала их опущенными, не подняла их и сейчас, когда все взоры обратились к ней.

— Не ходи, Жофка, — предостерегла ее Кача. — Скажи старому Незмаре, пускай сам идет!

При том, что всем работницам была понятна ситуация, слова Качи показались смешными, однако никто не засмеялся, все напряженно ждали, пойдет ли Жофка. Все бросили работу, дальние даже привстали, чтобы видеть, как она поступит.

В обычном рабочем темпе Жофка взяла правой рукой стопку пакетиков из общей кучи, подравняла их, постучав ими об стол, и пальцами левой руки, словно перебирая струны арфы, пересчитала пакетики по десять штук; насчитав пять десятков, положила их к уже пересчитанным, заложила бумажкой целую сотню и лишь после этого встала, такая хрупкая, и прошла через всю мастерскую к выходу.

В первый и в последний раз показала она товаркам свои глаза, бросив им явно вызывающий взгляд, и тут все увидели, что глаза эти, правда, голубые, как небо, но столь же дерзкие, как ее острые, воинственно устремленные вперед груди, ясно различимые даже под зимней одеждой.

Взгляд Жофки разозлил девушек; за одним столом злобно захихикали, из другого угла ответили короткой, но очень язвительной насмешкой, тотчас, впрочем, заглушенной уголком фартука. Одна из ветеранок, давно уже безразличная ко всему, не удержалась от возгласа:

— Такой лягушонок, а сколько дерзости!

— Ступай, ступай, не слушай, кто отговаривает! — у самых дверей бросила в лицо Жофке рябенькая Лиза.

Кача встала и последовала за Жофкой. И не спускала с нее глаз, пока та поднималась по ступенькам вызывающей походкой очень молодых и при этом весьма уже искушенных девиц; Жофка наклонилась к Тамерлану, встретившему ее довольным мурлыканьем, взяла его на руки, и он, безмерно счастливый, разлегся у нее на плече, свесив голову чуть ли не до ее лопатки.

Жофка позвонила.

Кача не стала дожидаться дальнейшего, чтобы ее не увидели сверху, и вернулась в мастерскую.

— Эта девка знает, куда идет, — вполголоса сказала она соседке и, когда та не ответила, сплюнула: — Тьфу!

— Чего плюешься? — отозвалась теперь соседка, та самая ветеранка, которая назвала Жофку лягушонком. — Это, правда, было давно, но ты и сама туда хаживала!

— Хаживала, только в первый-то раз не знала, на что иду. Вот в чем разница.

— Может быть; возможно, ты была глупее, чем все мы тут. И если эта знает, на что идет, то скажу тебе — она уже не вернется, по крайней мере, сюда, к нам. Эта будет считать другие бумажки, не пакетики!

2

День рождения Тинды

Желание барышни Тинды, чтобы молодой Незмара проводил ее на каток, тот исполнил с энтузиазмом. В сущности, то был первый раз за целых три месяца, что он снова оказался с нею с глазу на глаз, без всякой решетки между ними. Впрочем, таких зарешеченных ноктюрнов было не так-то много, тем более в последнее время, когда Тинда совершенно оправданно могла ссылаться на опасность застудить свой знаменитый орган пения — у открытого-то окна, холодными ночами! Но даже и в ту пору, когда ночи были еще приемлемо теплыми, сколько опасений высказывала она, как бы кто не узнал об их свиданиях! Пока барышня Маня жила дома и тетушка еще не съехала от них после замужества младшей племянницы, Вацлав Незмара вполне понимал эти опасения — но теперь-то кто мог узнать? Служанки в кухне, окна которой выходили на эту же сторону? Да все они были скорее наперсницами барышни Тинды, чем предательницами, и, верно, даже под пыткой не выдали бы обожаемую свою повелительницу. У старого Уллика полна голова была совсем других забот, да и комнаты его приходились с другой стороны дома; а молодой Уллик — тот являлся домой лишь под утро.

А между тем именно он, этот Боудя, нередко, сам того не подозревая, клал конец счастливым — ах, таким счастливым! — минутам, а вернее сказать, часам, невыразимого блаженства Вацлава. Правда, для того, чтобы обнаружить их свидания, от Боуди требовался куда более тонкий слух, когда он прокрадывался домой далеко заполночь, стараясь не разбудить отца. Только он, этот Боудя, и внушал страх — Вацлав Незмара не желал унижаться перед ним не только потому, что был сыном сторожа, но главным образом по той причине, что оба были членами соперничавших спортивных клубов и, в сущности, смертельно ненавидели друг друга, ибо успехи Вацлава всегда означали посрамление Боуди и наоборот, и от этой истины никуда не уйдешь: молодой Незмара выступал теперь вратарем команды демократического карлинского «Рапида», в то время как молодой Уллик был главным и основным нападающим команды аристократического новоместского «Патриция».

Великим, даже эпохальным событием сезона в пражском спортивном мире явилось то, что Вацлав Незмара, уже в течение трех лет обладатель рекорда Чехии в тяжелой атлетике, сменил карьеру штангиста на футбол, неожиданно для всех заняв место в воротах «Рапида». Произошло это действительно неожиданно, без каких бы то ни было предварительных тренировок с целью рекламы, а по мнению Боуди — даже с умышленным сокрытием такого рода подготовки; и случилось это на ежегодном матче «Рапид» — «Патриций». Тогда Незмара заменил неявившегося вратаря «Рапида». Смех, которым Олимп знатоков, собравшихся на крыше клуба, встретил появление этого толстошеего Геракла в роли крылоногого Гермеса, стал бы уже совсем гомерическим, если б Вацлав не взял первый же штрафной, проведенный Боудей и грозивший неизбежным голом. Монументальные лапищи Незмары схватили летящий мяч таким точным и безошибочным движением, каким челюсти щипцов хватают орех. Именно такое цветистое сравнение употребил спортивный обозреватель, добавив еще, что удивительно, как мяч не треснул подобно ореху в столь железных тисках.

Разумеется, потрясающий успех Незмары публика встретила громовым воплем, поднявшимся до небес; а потом восхищение новым вратарем «Рапида» нарастало с каждой минутой и было тем неистовее, что в первом тайме игра шла преимущественно на половине «Рапида», что дало возможность Незмаре показать невиданное искусство, резко отличавшееся от привычной для публики сольной пляски вратарей в критические минуты.

Все время, пока противник наседал на его ворота, Незмара стоял в позе классического борца перед приемом, то есть недвижно, как изваяние, с опущенными руками, и делал одно лишь движение — если нужно, то и прыжок, — в тот самый момент, когда к нему летел мяч, безошибочно угадывая этот момент и столь же безошибочно ловя мяч.

Такая экономия движения и несокрушимое хладнокровие поражали публику тем более, чем нервознее действовал «Патриций» и его несравненный центрфорвард Боудя, которого только спортивная этика капитана команды спасла от ужасающего морального фиаско. Когда обе команды еще только вышли на поле, «патриции» почему-то сгрудились вокруг своего форварда, а тот возбужденно шептал капитану, что не станет играть при таком вратаре противника, потому что этот парень — сын их фабричного сторожа. «Патриции» вполне понимали такую позицию, ее разделял и сам капитан, но он сказал, что «просто» не осмелится заявить судьям отвод, и не потому, что болельщики «Рапида» «просто» разнесут весь клуб, но «просто» потому, что «патриции», по традиции своей, «не узнаю́т никого из противников» и отказываются играть только с теми, кто дисквалифицирован лигой. Эпизод так и остался клубным секретом, капитан дал знак арбитру, и арбитр дал свисток.

После первого тайма у обеих команд значилось по нулю, хотя «Патриций» добрых полчаса осаждал ворота «Рапида». Когда команды менялись полями, «патриции» многозначительно переглядывались — кроме пунцового Боуди, который так пристально рассматривал траву на поле, что капитан вынужден был попросить его не так уж явно ронять себя в глазах публики.

Все напрасно — судьба распорядилась, чтобы «патриции» так и остались на нуле, зато сами схлопотали два гола! Неслыханно! «Патриции» уходили с поля как в воду опущенные, а стадион трещал от неистовства публики — даже приверженцы «Патриция» хлопали и бешено стучали ногами. Необузданнее всех вела себя Тинда, она стояла на веранде и перегибалась через перила все ниже и ниже по мере приближения «рапидовцев» с Незмарой во главе, триумфально шествовавших в сопровождении зрителей, хлынувших на футбольное поле. И кричала Тинда так, что привлекала внимание, и прямо-таки демонстративно выкрикивала имя победоносного вратаря, а это было предательством и впечатление производило сильное. Но такова уж она была, Тинда, ей дела не было ни до каких сильных впечатлений, кроме тех, какие она сама стремилась произвести.

Капитану «Патриция» пришлось употребить весь свой авторитет, чтобы утихомирить Боудю и помешать ему нарушить клубное гостеприимство. Поверженный центрфорвард очень громко ругал не команду «Рапида», а Атлетический клуб, породивший Незмару; нетрудно было понять его намеки на «клуб мясницких и колбасных подмастерьев, угольщиков и грузчиков Карлина, а главное — фабричных сторожей»; однако Незмара то ли не понимал, то ли не слышал, и новые его товарищи вполне одобряли такое поведение — сенсационный триумф их команды был слишком значителен и велик, чтобы его могли умалить злопыхательства каких-то там «патрициев».

Заносчивость отпрысков патрицианских семейств Нового Места была сегодня чувствительно наказана, и этот факт не могло изменить то обстоятельство, что «Рапид» явился на поле «Патриция» с новым вратарем. Еще больше пикантности заключалось в таком обороте дел для «Патриция», всегда счастливого и умеющего дипломатически избегать возможного поражения, когда выяснилось, в каком социальном противостоянии находятся побежденный форвард Боудя Уллик, сын «придворного поставщика», и победитель — Вацлав Незмара, сын сторожа на фабрике его отца!

Все это, конечно, чувствовал и сам Незмара. И чтобы уклониться от встреч с молодым хозяином, он теперь уезжал с острова и возвращался в жалкую хибарку, стиснутую фабричными сараями, в которой жил со своим отцом, на лодке по реке. Но как-то раз они нечаянно столкнулись в городе: сын и помощник сторожа, как обычно, снял шляпу перед сыном человека, который мог выгнать его отца с работы в любой выплатной день. А молодой «патриций», обычно отвечавший прикосновением руки к полям своей шляпы, если бывал в хорошем настроении, или хотя бы небрежно брошенным «сервус»[84], — на сей раз прошел мимо Вацлава словно лунатик, устремив взоры в пространство…

С того раза Вацлав не только перестал избегать молодого хозяина, но даже прямо ловил его, чтобы… не поздороваться и показать, что он тоже отлично умеет не видеть, если постарается.

А что Вацлав старался, ясно было по тому, как он багровел под своим цилиндром, и, сжимая кулаки в карманах, широко расставлял локти, и не уступал дороги, так что молодому хозяину нередко приходилось описывать элегантную дугу — доказательство того, что он все-таки видит, хоть и не смотрит. И вместо «сервус» Боудя произносил теперь словечко «соцан»[85] — правда, не совсем при встрече, а чуточку погодя, когда они уже разминутся, и так осторожно, чтоб Незмара не расслышал. Ибо одно помышление о лапищах рапидского вратаря вызывало у Боуди мурашки за ушами, по крайней мере, пока уши эти находились в радиусе действия Вацлава.

Других последствий выступление Незмары в роли вратаря «Рапида» не имело, и опасаться было нечего, ибо старый Незмара, очевидец сыновнего торжества, после матча самоуверенно махнул рукой и сказал:

— Не бойся, малыш, ни молодой, ни старый не могут нам ничего сделать!

А в таком вопросе на папеньку можно было положиться.

Да и что Вацлаву до неприязни Боуди, когда приязнь его сестры…

Ах, Тинда!

Сколь пламенной была она в тот вечер!

Ее обнаженные руки вырвались навстречу ему сквозь решетку, подобные двум языкам белого пламени, каким пылала и вся Тинда.

И когда она заговорила, было в ее голосе что-то вроде всхлипа ребенка, получившего долгожданный подарок — ведь первая вспышка радости бывает так похожа на рыдание!

— Вашичек, что же ты так долго не приходил?!

Не успел он ответить, как ее горячие руки обвились вокруг его шеи, и подарен ему был такой поцелуй, о возможности какого ему еще и не снилось. Поцелуй того сорта, о каком без преувеличения можно сказать, что он выпивает всю душу, — и вцепившийся в прутья решетки Вацлав, этот закаленный спортсмен, вынужден был ловить воздух ноздрями, а у Тинды бурно вздымались плечи еще долго после этой ферматы в песне без слов и мелодии.

Вообще тот вечер…

Никогда еще Вацлав с такой болью и с таким блаженством не чувствовал, что решетка на окне Тинды есть преграда между его адом и раем. Если бы он знал историю о рыцаре, который осаждал замок прекрасной вдовы, чтобы с бою добыть ее руку, но сам попал в плен и, посаженный в железную клетку на башне, должен был смотреть на свою даму, которая ежедневно представала перед ним во всей своей красоте и без единого покрова, — Вацлав наверняка сравнил бы свою участь с уделом того рыцаря. Ибо, если не считать решетки, покровов на Тинде в тот вечер тоже было очень мало.

Прежде ему иной раз приходило на ум, что он попросту предмет извращенной забавы довольно безнравственной девы, удобным образом ограждавшей свою полуневинность железной решеткой, предоставляя ему ровно столько наслаждения, сколько эта решетка позволяла. Но в тот вечер он знал твердо — не будь этих кованых прутьев, их ночь закончилась бы с пением жаворонка — вернее, воробья, поскольку иных певчих птиц в пределах «Папирки» не водилось.

Прежде Тинда, случалось, мучила его вспышками невероятной нежности, в последний момент отступая от его жадных рук; сегодня она лежала грудью на подоконнике, совершенно истомленная желанием, и обнимала его за шею, и жаркое дыхание рвалось из ее полуоткрытых губ, такое невыразимо сладостное и благовонное, что не сравнить его ни с какими ароматами цветов, а он впитывал его с еще большей алчностью, чем ее страстные слова, сегодня лишенные всякой фривольности, до которой обычно она бывала охотница. И сегодня она совсем не сопротивлялась его жадным рукам.

Кто знает, долго ли продолжалось бы это единоборство, если б не вмешалась полная луна, врагиня влюбленных. Она выкатилась из плотных облаков столь внезапно и ударила лучами в стену виллы столь резко, что Вацлаву оставалось лишь позорно бежать. Очнулся он уже только в своем убежище, не зная даже, сколько длилось его опьянение; губы его пылали, на шее, которую так долго обнимали горячие руки Тинды, он ощутил вдруг холод.

В пролетарском парне заговорило некое сожалительное удивление тем, какая разница между ласками, познанными им в доступных объятиях, и любовью принцесс, чье дыхание благовонно, принцесс в роскошном ночном уборе с рукавами, спускающимися до полу и предназначенными только для того, чтобы обнажать закрытое.

Потом в мозгу его молнией блеснуло:

«Патриций» — «Рапид» 0:2!

Ну да, вот в чем секрет жаркой нежности барышни Улликовой, которая до сих пор дразнила его, этого льва за решеткой, отнимала свои ручки, тогда как сегодня полностью отдавала их ему на съедение!

Вацлав, конечно же, разглядел Тинду на веранде клуба в окружении всей аристократической компании «Патриция» и с надлежащим чувством отметил про себя ее демонстративную овацию, явно адресованную ему; потому-то и был он уверен, что сегодня она явится к «испанской серенаде», как она это называла, ссылаясь на обычай испанских красавиц принимать своих поклонников наедине не иначе, как за «железной дуэньей», сиречь решеткой.

Все это произошло в разгар спортивного сезона, отсюда и новая вспышка чувства, и неожиданная благосклонность Тинды — она словно хотела вознаградить Вацлава за все его страдания.

А страдал молодой Незмара ужасно; он не смотрел на любовь как на флирт, о котором забываешь на другой день. И вовсе непостижимым было ему старание Тинды положить конец этой нелепой интриге.

Она же, испуганная бурным кипением его чересчур жаркой крови, совершенно всерьез считала, что первое же их ночное свидание будет, как она сказала, и последним.

Но Незмара не пропускал ни одной ночи, чтобы убедиться — она действительно больше не придет. Тинда не подходила к окну целую неделю.

Но как-то в воскресенье по дороге в церковь она повстречала его на главном проспекте и мгновенно, по отчаянному выражению его глаз, безошибочно разгадала его намерение преградить ей путь. Ей достаточно было нахмурить гордый лоб и тихо, со злостью, бросить: «Это что такое?!» — и Вацлав прошел мимо.

Но ночью после этого она подошла к окну, будто бы из сострадания к его измученному виду, и обращалась к нему на «вы», нежным голоском просила образумиться — пускай он не думает, это необходимо не только ему, но и ей. Она не давала ему слова вставить, разговор был короткий и почти угрожающий, и через минуту она закрыла окно. Но Вацлав по слуху понял, что она не отняла руки от шпингалета, и не успел он ничего подумать, как окно снова открылось, и Тинда просунула меж прутьев решетки свою руку, светившуюся белизной даже в темноте, — но только для поцелуя.

— А теперь прощай, умный мой мальчик, прощай по-настоящему, и навсегда!

Будто бы! С тех пор молодой Незмара не пропускал ни одного дежурства, и упорство, которым он славился в спорте, увенчало его розами и тут, хотя — как всегда, да иначе и быть не могло, — розами пустоцветными. С каждой последующей проповедью, взывающей к его разуму, Вацлав тем вернее терял его, чем методичнее уговаривала его Тинда.

В ночь, последовавшую после его триумфа в воротах «Рапида», он лишился разума окончательно.

День же, наставший непосредственно после этой ночи, принес великий триумф уже для Тинды, как в обществе, так и в искусстве, ибо на сцену певческой Академии ее вывел собственной рукой инженер Моур, знаменитый чешско-американский изобретатель и миллионер, а по слухам в кругах, считавших себя весьма осведомленными, даже миллиардер. Или, как, видимо, по праву, утверждалось в других кругах, еще более осведомленных, миллионером Моур был в прошлом году, и только этой зимой, после реализации грандиозных операций в Чикаго, стал миллиардером уже фактически.

Моур, о котором один велеречивый пражский фельетонист писал, что это подлинный Мидас («за исключением ушей», добавлял в скобках фельетонист, ибо в этом отношении дело у Моура обстоит прямо наоборот, и «мы были свидетелями, что рубин калифорнийского бургундского вовсе не хрустел золотом в зубах нашего гостя»), — Моур обращал в золото все, к чему он прикасался в Праге, или, по крайней мере, придавал всему солидную позолоту; доказательством служили его невероятные дары для блага нации и в поддержку наук и искусства, от рефрактора для новой обсерватории до его последнего намерения построить колоссальный стадион на Летной («каковое намерение обнародуется здесь впервые, но отнюдь не преждевременно, вместе с просьбой к славному дарителю простить нас за это»!). Так вот, Моур, этот живой идол Праги, одетый с нью-йоркской элегантностью, ставший средоточием, осью и основой общества, этот повелитель чудес, герой достоверных и недостоверных легенд — этот Моур в самом деле приехал в Карлин на своем автомобиле американской марки, одном из первых в Праге, чтобы в артистической уборной позади концертного зала, держа в левой руке огромный букет орхидей — не столько изящный, сколько дорогой, — предложить свою правую, согнутую в локте руку барышне Тинде Улликовой.

Чем дал ей вкусить неслыханное торжество: пять секунд длилась в уборной гробовая тишина, пока Тинда колебалась положить свои пальчики на предплечье набоба, что она наконец сделала после того, как он произнес:

— Барышня Улликова, это, увы, еще не ступени алтаря, привести к которому я предлагаю вам руку, а всего лишь ступени «damned»[86] концертного помоста. Но вы знаете — достаточно одного вашего слова, и я прибуду точно в назначенный вами час, чтобы сделать вас миссис Моур!

Это слышал весь свет, и барышня Колчова, и остальные участники хора, и надворный советник Муковский, единственный благожелатель Тинды. Он уступил Моуру свое давнее право сопровождать ее, причем с таким глубоким поклоном, как если бы уступал это право самому наместнику императора. И все увидели, как обычно бледный чешско-американский инженер побледнел еще больше и, приняв еще более упрямый вид, повел прекрасную певицу, топая громче обычного, чем он всегда компенсировал свой небольшой рост.

Все девы смешанного хора «Лютня» онемели, и только неукротимая Альбина Колчова не упустила случая съязвить:

— Одно слово — Турбина!

При этом она покрутила нижней частью туловища, довольно удачно имитируя походку Тинды, действительно несколько вертлявую.

Было замечено, что барышня Тинда — хотя она охотно выходила на бесчисленные вызовы неистово аплодирующей публики, безмерно взволнованной вестью, что на концерте присутствует чешско-американский меценат, и выходила всякий раз в сопровождении миллиардера, который топал и хмурился как сто чертей, и сам безобразный, как черт, причем ясно было, что девяносто процентов оваций относятся именно к нему — очень было замечено, что барышня Тинда не спела ни одной нотки на бис, но, как это водится у знаменитых примадонн, уехала тотчас по исполнении своего номера. А ведь обычно она всегда становилась в ряды хора и пела вместе со всеми…

Но она уехала на машине своего обожателя, салон которой освещался электрической лампочкой; Моур довез ее до самой «Папирки». Так барышня Турбина показала всем своим соперницам по «Лютне» дистанцию, отделявшую ее от них, оставив их пребывать в этом отдалении — особенно обеих Колчовых, чьи длинные носы вытянулись еще больше. Это им за то, что в завтрашнем благотворительном базаре старшая Улликова не будет принимать участие!

Остальной концерт не стоил ничего. «Лютня» фальшивила все больше при исполнении каждого нового номера.

А все из-за внезапного отбытия Тинды, которое произошло не без инцидентов. Уходила она сквозь плотные шпалеры публики, хлынувшей в антракте в вестибюль и возбужденной слухом, что американец провожает Тинду домой. То были шпалеры триумфа, причем двух сортов: неподвижная в вестибюле и весьма подвижная на лестнице, ибо многие бросились сопровождать знатную парочку до самого автомобиля.

Увидев это столпотворение, Незмара побежал в гардероб за своим цилиндром и поспел на лестницу, когда та была уже забита любопытными, жаждавшими до последнего мгновения насладиться событием. И случилось так, что Вацлав оказался вплотную позади родственниц солистки, считавших своим святейшим долгом произвести демонстрацию против интриг барышень Колчовых. И тут Вацлаву довелось выслушать весьма поучительный разговор.

— Я так и подумала, когда впервые увидела его бюст, что Шарапатка ему польстил, — говорила доктор Маня своему жениху доктору Зоуплне, подразумевая скульптурный портрет Моура в обсерватории. — А в этом не было нужды. Художественная ценность вещи была бы куда выше, если б скульптор сумел верно уловить угрюмое выражение энергии в чертах этого… этого богача. У него, правда, сильно развиты челюсти, однако это доказывает, что такое строение черепа — не всегда признак дегенерации. Этот маленький человек велик, если правда то, что о нем рассказывают, о том, что он уже совершил и что еще собирается сделать. Человек всегда прекрасен, если обладает недюжинным духом!

И Маня взглянула на своего возлюбленного «коллегу», тоже обладавшего недюжинным духом.

— Вот видишь, Манечка, — затараторила бывшая тетушка Вашрлова, стоявшая на ступеньку выше за спиной племянницы. — Видно, так уж было написано в книге судеб, чтобы мне первой из нашего дома выйти замуж — теперь и вам, девушкам, легче будет пристроиться. Едва я пошла под венец — глядь, и у тебя уже было оглашение, а если сегодняшняя галантность инженера Моура не завершится обыкновенной свадьбой, то, значит, я ничего не понимаю.

Интересное зрелище представляла бывшая тетушка Вашрлова, а ныне пани Папаушеггова, супруга директора департамента вспомоществований, каковую должность он получил как офицер военного казначейства, вышедший на пенсию. Поразительная метаморфоза этой немолодой гарде-дамы, ныне новобрачной, готовой дружить со своими племянницами под девизом «между нами, девушками», была, пожалуй, слишком стремительной, особенно если вспомнить ее былой ужас перед скандалами; этот ужас она преодолела до того даже, что усвоила небрежный жаргон дам из лучшего пражского общества. И где только могла, она выискивала случай встретиться со своими бывшими подопечными — пан императорский советник настрого запретил ей переступать порог дома, представительницей которого она была столько лет. Еще бы — ведь ему пришлось выплатить ей наличными ее капиталец, причем немедленно! Этого потребовал офицер военного казначейства пан Папаушегг[87] — ее старая и вообще первая любовь, заявившая о своих правах тотчас, как только выслужила почетную капитуляцию.

— Не скажу, однако, чтобы из нас трех самый шикарный вид был у Тиндиньки! — добавила тетушка Рези, поскольку Маня молчала. Кого же тетушка Рези считала «самым шикарным», сказал ее выразительный взгляд, каким она одарила своего супруга, мужчину цветущих лет и не менее цветущих усов, этого венца мужской красы, достичь которого можно лишь рациональным пестованием этой растительности с тем, чтобы наиболее мужественная часть ее произрастала, собственно, уже на середине щек.

— Тысяча миллионов! — довольно внятно воскликнул сей муж, ныне директор департамента вспомоществований.

— Не надо ругаться, Бертик, — кротко заметила тетушка.

— Я не ругаюсь, я говорю — тысяча миллионов у этого сморчка! — с достоинством возразил пан Папаушегг, жуя свой ус.

— А я думала, у тебя опять в колено вступило, — начала было тетушка Рези, да осеклась. — Господи у кого это тысяча миллионов?!

Тотчас, однако, смекнув, кого имел в виду пан супруг, она наклонилась к Мане:

— Слыхала — говорят, у инженера Моура тысяча миллионов! Да нет, не верю, это невозможно… В прошлом году называли несколько миллионов, и то твой папочка говорил, что молва преувеличивает — хорошо, если у него найдется столько сотен тысяч, сколько считают миллионов. Тысяча миллионов долларов — сколько же это будет крон?

— Пять тысяч миллионов, — сказал Папаушегг.

— Не полных, — вмешался доктор Зоуплна. — Всего лишь четыре тысячи девятьсот тридцать пять миллионов сто тысяч крон.

— Благодарю покорно… О господи, вот денег-то! От одного представления дух захватывает! — жалобно проговорила пани Папаушеггова. — Да если б тут была хоть тридцатая доля правды, и то Тинда была бы одержима бесом гордыни и неразумия, если б и в этом году капризничала!

— Вы судите так потому, тетушка, что вам самой удалось основательно устроиться! — съязвила Маня — иной раз она не могла сдержать свой язычок, да и вообще смотрела на тетку несколько свысока по весьма субъективным причинам.

— Да чего тут капризничать, когда в приданое за ней только и дают, что бельишко!

Маня спустилась еще на две ступеньки и лишь тогда, обернувшись к тетке, возразила пониженным голосом:

— Доктор Зоуплна уже знает, что и я получу не более того, и тебе, милая тетушка, уже не расстроить мою свадьбу — но если ты будешь говорить так громко, это может достичь ушей инженера Моура, и он чего доброго раздумает… раз наши тетки забирают из фирмы тысячи!

Манечка явно насмехалась, и это тем более распалило тетку, рассерженную уже и тем, что ей не удалось побудить племянницу ответить на ее дружеское обращение.

— Эти тетки забрали только то, что им принадлежало! — раздраженно парировала она.

Вацлав Незмара, все время следовавший за обоими кавалерами этих дам, конца диалога уже не расслышал. Толпа в вестибюле поредела.

Неповоротливое и смятенное воображение штангиста занято было, еще когда он сидел в зале, неожиданным появлением Моура об руку с Тиндой. Вацлав слыхал, конечно, это имя, знал о меценатстве Моура, но, не читая в газетах ничего, кроме спортивной рубрики, не был осведомлен подробнее. Тем не менее он понял, что возбуждение публики и восторги ее относятся куда больше к этому человеку, чем к певице, чьим кавалером тот предстал. И над всеми мыслями Вацлава преобладала одна: «Где я уже видел этого человека?!»

Теперь на лестнице, подслушав разговор Тиндиных родственниц, Вацлав, не умевший поднять груз воспоминаний жимом, вдруг сделал это рывком.

Ну да, это он! В бродячем паноптикуме Вацлав видел инженера Моура среди восковых фигур, от которых долго не мог оторвать взора. Ну конечно же, та горилла — это он и есть! Только здесь, сегодня, черные волосы на плоском черепе гладко причесаны, лицо выбрито до блеска — и у восковой человекообразной обезьяны не было монокля под мощными надбровными дугами. Зато подбородок, выдвинутый вперед, словно закругленный балкон — подбородок тот же у обоих!

И еще кое-что, клянусь богом!

Эти резкие, вызывающие движения головы, склонявшейся то к левому, то к правому плечу, словно внутри у Моура был всажен часовой механизм… Когда он вышел на сцену, сходство его с обезьяной было столь разительным, что Вацлав теперь засмеялся. Правда, эта элегантная горилла со сверкающими бриллиантовыми пуговицами манишки, в лакированных туфлях на нижних конечностях несла в левой руке не камень, а шапокляк; зато правой рукой обе держали прекрасную женщину: та, что в паноптикуме, тащила ее, обнаженную, бесчувственную, зажав под мышкой — а у этой, на концертном помосте, на черном рукаве фрака покоилась женская ручка в белой перчатке; но точно так же, как и восковая горилла, инженер Моур скалил мощные зубы, грозя каждому, кто отважился бы вырвать у него добычу.

Несмотря на всю свою институтскую ученость, Вацлав Незмара оставался примитивным сыном влтавского пирата и понятия не имел, что фигуры ярмарочного паноптикума были опошленной, упрощенной подделкой под некий шедевр ваятельского искусства; но яростный ужас, поразивший его тогда перед чудовищем, похитившим дочь человеческую, стал отныне постоянным лейтмотивом, когда он мысленно соединял чудовище Моура с барышней Тиндой.

И хотя была эта горилла на голову ниже барышни — она бесповоротно увлекала Тинду в свои джунгли…

Потому что после того славного и знаменательного выступления об руку с американцем Тинда уже не показывалась Вацлаву. Греховные ноктюрны — пожалуй, более греховные, чем они были бы, когда бы их не разделяла решетка, — прекратились; окно Тинды оставалось закрытым, немым, игнорируя все упрямые попытки обожателя, даже когда он пытался заявить о себе бесстыдными камешками. В конце концов Вацлав узнал от Фанды, кухонной девицы, что Тинда перебралась в комнату Мани, выходившую окнами на фасад дома; а сюда сын сторожа являться не осмеливался, ибо по соседству находились и окна императорского советника.

Тут-то и наступили для несчастного атлета дни и ночи чернейшей меланхолии.

Возможность застигнуть барышню Тинду на улице была исключена: нога ее теперь не касалась тротуара, ибо автомобиль инженера Моура был в полном ее распоряжении, ожидая лишь знака повелительницы.

Вообще с того момента, как инженер Моур завладел ею в чисто американском стиле, ворвавшись без приглашения с букетом орхидей в артистическую уборную, — он один мог себе это позволить, — Тинду считали если еще не официально объявленной, то все же признанной его невестой.

Всего лишь невестой — но не менее того.

«Мельница» Колчовых пыталась, правда, пустить в обращение всевозможные сплетни, но тщетно. Надворный советник Муковский, объявивший, что готов не сходя с места выпить любой яд в подтверждение абсолютной безупречности своей питомицы, не терпел никаких подозрений, никаких подмигиваний на ее счет. А барышня Фафрова, по прозванию Мальва, преданнейшая из подруг Тинды — и в ту пору, в сущности, бесплатная компаньонка, сопровождавшая ее в катании по Праге на автомобиле Моура, — клялась, что нельзя себе представить ничего более идеального, чем то безграничное и прямо-таки церемонно-торжественное почтение, с каким инженер Моур относится к барышне Улликовой: что же касается мгновений, проведенных ими наедине, то их можно на пальцах пересчитать. Кстати, барышня Фафрова решительно опровергла слух, будто бы Моур подарил Тинде автомобиль — напротив, та тотчас отказалась принять такой подарок, едва Моур об этом заикнулся. Правда, она пользуется его машиной, но, кроме цветов, не принимает никаких подношений.

«Блажен, кто верует», — якобы заметила по этому поводу старшая Колчова, за истинность каковых слов, однако, поручиться нельзя; зато вполне можно поручиться за высказывание тетушки Папаушегговой, что для Тинды, да и для всей «Папирки», довольно оскорбительно уже одно то, что подобные слухи вообще могли возникнуть и даже, наперекор всему, вновь появляются то там, то тут.

Круги, в которых циркулировали эти слухи, были, однако, так же далеки от Вацлава Незмары, как закулисные дела аристократического «Патриция» от демократического «Рапида»; Вацлав верил широко распространившейся легенде, согласно которой официальное обручение Тинды отложено на конец сезона, и будто бы это условие выставила она сама.

К тому же автомобиль, мимо которого всякий раз, возвращаясь в родную хибарку на острове, проходил Вацлав, являл собой неопровержимый факт и доказательства, через которые не переступишь. Зато у него было дело, не терпящее отлагательств, а именно — тренировки в «Рапиде», и весьма усиленные: коль скоро он сменил вид спорта, надо было сбросить лишний вес. И он занимался этим тяжким трудом, стиснув зубы; в остальном же он ходил в состоянии какой-то задавленности желаний, намеренно притупляя душу обилием горячего пота и обливаний, в которые вгонял его тренер.

Однажды положение Вацлава подверглось авторитетной критике, которую, к сожалению, невозможно воспроизвести в иных выражениях, чем она была высказана. Критиком был его родной отец, обратившийся как-то к сыну, когда тот сидел на бревнах с книгой в руке, бездумно таращась на противоположный берег: помимо прочего Вацлав решил заняться и учебой, хотя сильно отстал в черчении.

— А ты, Вена, вроде меняешься! Все растешь, — заметил отец.

— А! — отозвался сын и уткнулся в книгу.

— Был ты, прости меня, теленком — а нынче? Нынче ты просто осел!

Старый Незмара с умышленной мешкотностью снимал с рогатины вершу; еще медлительнее зажег он свою трубку, а сын все молчал. Тогда старик насмешливо сдернул с головы кепчонку.

— Слышь, Вена, я верно говорю!

Только когда о дно лодки брякнула цепь и шест стукнулся о камни берега, молодой Незмара поднял голову:

— Это вы мне говорите как отец?

— Счастье твое, что я уже на воде! — крикнул старый, отталкиваясь шестом, — он и впрямь успел выплыть на середину речного рукава.

Вацлав догадался, что отец знает, как обстоят дела — недаром у него рысьи глаза, видящие даже в кромешной тьме; но сказанное им сейчас — несмотря на колебание — доказывало осведомленность старика в том, что дела эти обстоят не важно. Этих нескольких отцовских слов было достаточно, чтобы Вацлав взял себя в руки, он снова стал ездить в город по реке и больше не ходил через фабричную территорию, не подстерегал за углом, только бы увидеть, как барышня садится в автомобиль. И вообще держался крепко.

Этим объяснялись и первые слова Тинды, обращенные к нему, когда она сегодня, вдень своего рождения, вышла утром с коньками на реку, скованную внезапным морозом, и вроде бы нечаянно остановилась у импровизированного причала своей моторной лодки.

Сперва Тинда разыграла любопытство, спросила, что это за лодка — хотя давно знала от предательницы Мальвы, какой подарок готовит ей Моур. Старый Незмара начал было выкручиваться, — мол, один господин арендовал это место для своей моторки, но барышня показала на надпись: почему же тогда лодка называется «Тинда»?

На это старый Незмара с горячностью заявил, что не мог же он оставить лодку под берегом, как хотел пан инженер, этак ее льдом разорвет; больше старик ничего сказать не пожелал. Тинда подступила к его сыну и голоском, перед которым не устоял бы даже неукрощенный лев, хотя бы и столь же лишенный слуха, спросила:

— А что же это, молодой человек, с некоторых пор вас совсем не видно? Прежде вы хоть мелькали изредка, а теперь, когда я сама к вам подошла, даже не поздороваетесь?

— Покорнейше целую ручки, милостивая барышня! — отозвался Вацлав, утрируя подобострастие последнего из служителей.

Тинда сделала вид, будто не заметила насмешки пролетарского сына в цилиндре — Вацлав надел его даже для возни с лодкой, — и, протягивая ему руку, бросила:

— Это просто так говорят, а вы поцелуйте-ка на деле!

Вацлав стоял, словно в землю врос, только глаза его зловеще вперились в нее.

— Ах да! — И Тинда, сняв перчатку, подставила ему обнаженную руку.

И Вацлав Незмара, как пес, который хочет зарычать, но вместо этого вдруг заскулил, покорно приблизился и поцеловал эту белоснежную миниатюрность, которая так охотно коллекционировала поцелуи и была главным инструментом кокетства Тинды.

Старик, скрывшийся под днищем лодки, что-то проворчал.

Маска твердости слетела с лица Вацлава — он был укрощен.

— И если у вас нет более важного дела — бегите за коньками и проводите меня на каток!

Вацлав убежал и прибежал с поспешностью тяжелоатлета, недавно занявшегося легкой атлетикой.

Некоторое время спустя старый Незмара выглянул из-под лодки: по льду речного рукава удалялся от острова его Вена об руку с милостивой барышней. И старик забормотал, с нарастающей выразительностью повторяя словечки, какие он в последнее время не раз отпускал по адресу сына.

А молодой Незмара, спустившись на лед, сильно топнул ногой и громко сказал:

— Выдержит! — это чтобы отец его еще расслышал.

— Чтоб так, за одну ночь, река замерзла и стала как железная плита — прямо чудо природы, даже шуги не было! — с мнимым безразличием подхватила Тинда, тоже дитя влтавских берегов. — Это возможно только при таком жутком морозе и при таком состоянии воды!

Вацлав слушал, не понимая — он собрал весь свой интеллект, чтобы сообразить, с чего это она после явного отчуждения вдруг пригласила его кататься на коньках?

— Так когда же вы покончите дельце с этим американцем? — вырвалось у него нечаянно и в таком тоне, словно разговаривал он с фабричной девчонкой.

— Тсс! — отозвалась барышня Улликова. — Да ты что! Больно мне нужно! Я его и в дедушки-то не хочу, а в мужья — да ни за всю Америку! — но прозвучали Эти слова как-то неуверенно, хотя она тоже подражала манере речи прибрежных жителей. — А если серьезно, Вацлик, то этот господин нужен мне чрезвычайно: если уж он не поможет мне поступить в труппу Национального театра, то все было напрасно, и Вацлик, конечно, не станет портить мне дело!

— Ясно, я не пойду в Национальный и не скажу там — господа, не принимайте эту барышню, — ответил Вацлав с тем пренебрежительным оттенком, на какой осмеливался только, если не глядел на Тинду.

— Конечно, нет, но своей неуместной ревностью!

— Откуда мне знать, как я поступлю? — Вацлав словно рассуждал сам с собой. — Знаю только, что все это уже просто невыносимо и должно как-то кончиться!

Он стоял, руки в карманах, цилиндр на затылке, а на лице — хмурая озабоченность человека, который не в состоянии поручиться за себя в дальнейшем.

Они были одни посреди замерзшей реки. Поэтому Тинда протянула просительным тоном:

— Вацличек!

И, обхватив пальчиками его массивный подбородок с глубокой ямочкой, совсем по-детски пыталась повернуть его голову к себе. А ему доставляло несказанное блаженство сопротивляться и уступать. Тинда поняла это по его взгляду, растроганному и печальному, когда он наконец-то глянул на нее. Тут она сделала то, что первым долгом строго себе запретила, когда вызвала его на прогулку под предлогом катанья на коньках: ущипнув его довольно чувствительно за подбородок, пригнула к себе его голову и влепила в его губы один из тех виртуозных полуневинных поцелуев crescendo и diminuendo[88], которые лишили бы Вацлава рассудка, будь он у него даже куда мощнее, чем на самом деле. Да и ее глаза увлажнились от нежности — все-таки она любила его больше, чем сама себе соглашалась признаться.

— Боже, какой у вас вид! — поторопилась она положить конец интимности.

— Это от тренировок, — буркнул Вацлав. — Кстати, наш тренер в клубе говорит, что для спортсмена полезнее несчастная любовь, чем хоть немножко да счастливая…

Ее поцелуй оставил сладость на его губах, а подбородок горел, так сильно она его ущипнула.

— Когда Моур сделает свое дело, Моур может уходить, — задумчиво перефразировала Тинда известную поговорку о мавре. — И разве моя-то любовь счастливее, пан Незмара?

— Другими словами — пан Моур остается в резерве на всякий случай…

— Впрочем, несчастная любовь полезнее не только в спорте, но и в искусстве… И потом… Давайте говорить правду! Кто из вас, господа, будет в резерве, элегантный чемпион корта или воспетый всеми спортивными обозревателями вратарь? И если кто-нибудь из вас имеет на душе еще что-нибудь или выскажет…

— Вот как! Хороши штучки! Значит, неправда то, что у нас говорят — будто теннис просто средство, превосходное для одной цели — для замужества? И богатые молодчики «Патриция» — они что, из воска?

Тинда промолчала. Как раз сегодня она задумала повести Вацлава, как дикого зубра, за кольцо, продетое в ноздри — а вышло-то, что именно он объяснил ей ее собственное положение куда яснее, чем это могла сделать она сама.

А положение ее в глазах людей ее круга было вот каким: в пражском спортивном мире не было, правда, недостатка в «партиях», да сама-то она не была «партией», если понимать под этим словом стремление соединиться в браке.

Тинда уже не была «партией»; с каких пор? Этот вопрос заслуживал отдельного размышления. Маня вот как-то сумела выбраться из такого положения…

Незмара тоже молчал, не отрывая подозрительного взгляда от ее опущенных век. Наверное, теперь она уже на самом деле думает разойтись с ним, если заговорила о столь благоразумно-практических вещах!

— Конечно, тут уж ничего другого не остается, — решился продолжить свою мысль Вацлав, — кроме как подыскать богатого дедушку или, лучше сказать, американского дядюшку!

И он громко рассмеялся, полагая, что был остроумен.

Тинда вспыхнула, устыдившись самое себя.

«Как?! — укорила она себя мысленно. — Разве я продажная девка? Я ведь артистка — или Майнау ошиблась? Искусство — вот моя «партия»! Как могла я хоть на мгновение забыть об этом?!»

— А помните, барышня? — спросил Незмара, показывая на реку.

Тинда огляделась. Они стояли возле самого дальнего выступа острова, значительная часть которого затоплялась в половодье. Сейчас река скована льдом, на выступе лежат высокие сугробы, и все же Тинда моментально припомнила сцену, разыгравшуюся в этом месте как-то ночью минувшим летом.

Она покраснела, посмотрела прямо в глаза Вацлава разгоревшимся взглядом и сказала:

— Дедушка ли, дядюшка или еще кто, а должна признать, что инженер Моур честно, как и подобает мужчине, соблюдает договор, однажды заключенный!

— Ай-яй-яй, — довольно бесстыдно отозвался Незмара, полагая, что с помощью такого тона одержит верх. — Значит, был уговор, и по рукам ударили!

Тинда вместо ответа села прямо на снег в своей шубке искусственного каракуля и стала прикручивать к ботинкам коньки.

— И на каток вовсе незачем ходить, — как бы про себя проговорила она. — Лед на Влтаве нынче повсюду прочный да гладкий…

Наступил, как говорится, психологический момент.

Вацлав колом торчал над Тиндой, ему и в голову не пришло нагнуться и помочь ей.

Молчание было довольно долгим.

— Хахх! — презрительно бросил потом Вацлав, все еще считая себя хозяином положения. — Договоры! Какие договоры? Я вот никому словечком не обмолвился, и не скажу… скорее язык проглочу!

Тинда — ни слова; только топнула левой ногой, к которой уже прикрепила конек.

— «Или еще кто»! — передразнил он Тинду, внимательным оком знатока наблюдая за тем, как она привязывает второй конек. — И вы, барышня, верите в его миллионы, а то даже в миллиард? — спросил он, потому, что Тинда упорно молчала. — Да, конечно, верите, — ответил он сам себе. — Не то — какие уж там договоры!

Тинда по-прежнему молчала. Он наконец нагнулся, чтобы помочь ей, хотя она, в сущности, была уже готова.

— Руки прочь! — крикнула она так повелительно, что Незмара вздрогнул и выпрямился.

Она даже не приняла его руки — сама встала на лед.

Издали закричал что-то старый Незмара.

В любое другое время его громовое «Вена-а‑а!» — отозвалось бы эхом от противоположного высокого берега, но сегодня оно заглохло в снежных перинах. Тотчас после крика раздался свист сквозь пальцы, уже с большим эффектом разрезавший воздух.

Старый Незмара, такой маленький издали, сбежал на лед и принялся семафорить руками, призывая их срочно вернуться. А на берегу появилась еще одна фигурка, словно вырезанная из черной бумаги и приклеенная к белой.

Едва Тинда увидела эту фигурку, как стрелой помчалась к острову, не сказав ни слова.

Молодой Незмара тоже, несмотря на расстояние, тотчас узнал, кто там стоит, хотя видел этого человека лишь один раз на концерте в «Лютне»: человекообразная обезьяна! Она утопала в огромной шубе, отчего руки ее казались еще длиннее, а ноги короче.

3

Карьера барышни Тинды начинается многообещающе

Пробегая по возможности изящнее эти триста метров к острову, Тинда отдала бы бог весть что, лишь бы знать — пошел ли молодой Незмара дальше, к катку, или — дуралей! — следует за нею. Но ни за что на свете не стала бы она оглядываться: Моур не спускает с нее глаз!

Но вот она уже перед ним и мгновенно улавливает движение его глаз — поверх ее плеча, за спину ей, к ее спутнику. Впрочем, в следующий миг Моур уже всем своим существом обратился к ней; однако от чуткой Тинды не ускользнуло, что Моуру пришлось призвать на помощь всю свою американскую галантность, чтобы поклониться ей с обычной церемонностью.

— Мистер Моур! — удерживая равновесие, Тинда взмахнула обеими руками и лишь затем протянула ему правую для крепкого shake hand[89]. — Так-то вы держите слово?! Вы же знаете нерушимое условие нашего договора — никаких подарков! Да еще таких дорогих и необычных, что вся Прага явится глазеть, — хотя, как видите, сами боги не желают, чтобы вашим подарком пользовались. И вообще, я ни за что не сяду в эту лодку!

— Мисс Уллик! — улыбнулся американец, причем от уголков его глаз веером побежали к вискам морщинки (в этом состояли и улыбка его, и смех, и хохот). — Не будем говорить об этом. Наш договор гласит, что вы не принимаете от меня подарков, но я-то имею право дарить! Можете не принимать — в таком случае моторка останется у причала как моя собственность. Полагаю, вы назначите не слишком высокую арендную плату за стоянку с проходом к берегу.

Как обычно, он говорил едва шевеля губами и не разжимая зубов, что всегда наполняло Тинду — не ужасом, не отвращением, но каким-то неприятным чувством.

— А что означает надпись «Тинда»? — настаивала она. — Всему свету известно, что это мое имя!

— Весь свет не может мне запретить назвать мою лодку так, как мне нравится, дарлинг!

— Но я не хочу! — Тинда притопнула ножкой, как капризный ребенок, забыв, что стоит на коньках.

— Ах! — негромко вскричал Моур и протянул свои длинные руки — если б Тинда не ухватилась за них, ее не спас бы от падения даже изящный выгиб тела.

— Олл райт, — продолжал инженер, держа ее за руки. — Я велю пока что закрыть чем-нибудь надпись. Но меня всегда удивляло, как это вы, пражане, вечно ждете, что скажет свет.

И он характерным своим движением дернул голову влево, устремив взгляд через плечо Тинды. Она же на сей раз не удержалась и сделала то, чего не должна была делать: оглянулась в том же направлении.

Так и есть: Вацлав не двинулся ни вперед, ни назад, а так и торчал там, где его покинула Тинда, словно кол, вбитый в землю. Стоял в живописно-вызывающей позе…

— Хе! — бросил инженер Моур. — Your sweetheart[90] там замерзнет! — и он оскалил свои необычайно короткие зубы цвета старой слоновой кости; но Моур вовсе не смеялся.

— Что еще за «свитхарт»? — не поняв английского слова, грубо выговорила Тинда и, отняв у американца свои руки, смерила его с головы до пят, на что, право же, понадобилось не много времени. — Вацлав, позовите сына! — приказала она старому Незмаре. — Видно, катанья сегодня не будет.

Старый Вацлав стоял в сторонке, загипнотизированный присутствием Моура, — таких глазеющих вацлавов бывали сотни всюду, где появлялся популярный набоб; теперь старик встрепенулся, сунул в рот два пальца и издал такой свист, что, пожалуй, на самих Градчанах отозвалось. Даже фабричный свисток не мог свистеть громче старого Незмары — но это, пожалуй, было единственное, в чем он отличался. Итак, свистнув, Вацлав пронзительно заорал: «Вали сюда!», причем весь побагровел, а для наглядности сделал руками и всем туловищем такое движение, как если бы хотел приподнять горизонт. В этом, правда, не было надобности, так как сын его уже шагал к острову; но пусть этот американец рот разинет, как у нас на реке кричать могут!

— Пардон, мисс, — сказал Моур, — если вы желаете кататься на коньках — олл райт! Я не стал бы отвлекать вас от этого занятия, но директор и дирижер Национального театра в таком случае прождали бы напрасно, — с этими словами Моур вытащил часы.

— Директор… и дирижер?! — выдохнула Тинда.

— Да, сегодня в десять утра они хотели вас слушать — если только сдержат слово, данное мне.

— И это вы говорите только сейчас?! Господи Иисусе!

— Я мог сказать вам это уже три дня назад, но решил, что это будет другим моим подарком ко дню вашего рождения — на тот случай, если вы откажетесь от первого.

— А если б меня дома не было, если б вы меня не застали?

— Клянусь богом, барышня, тогда эти два господина не имели бы чести видеть вас сегодня.

— Что же мы еще разговариваем? — всплеснула руками Тинда и тотчас, снова поскользнувшись, повалилась на руки Моура, вскричав с неподдельным жаром. — До смерти не забуду этого, пан инженер, до смерти, слышите?! И большое спасибо за поздравление и букет, — спохватившись, добавила она. — Идемте же!

В приливе необузданной эйфории, поразившей даже самого Моура, Тинда собралась идти прямо на коньках, а заметив это неудобство, нетерпеливо крикнула старому Незмаре:

— Ну же, Вацлав! Коньки, скорей…

А тот уже брякнулся на колени.

— Скорее же, господи! — это относилось к молодому Незмаре, который неторопливо приближался самой торжественной поступью. От окрика Тинды он остановился и вытаращил на нее глаза.

— Ну, скоро вы?! — это прозвучало резче, чем удар хлыста.

Тинда все поставила на этот свой тон — и выиграла! Не ошиблась. Наследственное рабское чувство пронзило молодого Незмару так же, как и старого, и он столь же поспешно преклонил колена у второго конька повелительницы. Инженер Моур не мог более сомневаться в том, что мнимый кавалер барышни — всего лишь домашний слуга, как и его отец. Но на физиономии набоба не отразилось ничего — он просто внимательно рассматривал кепчонку одного коленопреклоненного Незмары и цилиндр другого.

— Который же теперь час? — раздраженно осведомилась Тинда.

Не отрывая взгляда от молодого Незмары, Моур снова вытащил из недр огромной шубы массивные платиновые часы на платиновой же цепочке и, поднеся их к глазам барышни — цепочка была достаточно длинной, — отщелкнул крышку; но Тинда все равно не сумела распознать, который час, потому что самой длинной стрелкой была секундная, бешено скачущая по кругу в доказательство того, что американизм ведет счет на секунды; часы на циферблате обозначались крошечными бриллиантами, минуты — рубинами. Но более всего сбивало Тинду с толку звонкое тиканье, отсчитывающее четверти секунд, — оно смолкло лишь после того, как крышку захлопнули. Цепочка, снабженная пружинкой, втянула часы обратно в глубины инженеровой шубы.

Моур медленно поднял голову — и одновременно встал с колен молодой Незмара, как будто с земли его поднял взгляд инженера. Было что-то петушиное в том, как они стояли теперь, нос к носу, глаза в глаза. Но не успели бы вы и до трех сосчитать, как атлетическая поза Вацлава начала никнуть, как бумага перед огнем, рука его потянулась к цилиндру, он поклонился весьма учтиво и пробормотал:

— Студент факультета механики Вацлав Незмара!

— Винцент Моур, — ответил сквозь зубы набоб и добавил совершенно незаинтересованным тоном, — надеюсь, мистер, вы по специальности своей умеете нечто большее, чем привязывать и отвязывать коньки дамам, и я буду рад оказаться вам в чем-либо полезным. Ваш адрес?

Такова была обычная у Моура формула знакомства, и если он хранил все адреса, данные ему, то обладал справочником на половину населения королевского города Праги. Эта формула была тем более восхитительной, что Моур никого не пропускал и каждый адрес записывал собственноручно. Таким образом в его руках находился список счастливейших под солнцем и до смерти преданных ему людей, включая и тех, чьи адреса он порой записывал и по второму разу.

Момент был чуть ли не благоговейный; по лицу старого сторожа, мявшего в руке свою кепчонку, гуляли волны неисповедимого счастья; стоя за спиной благодетеля, он подавал сыну самые настойчивые и совершенно непонятные знаки, не прекратив сигналов, даже когда сын, приподняв цилиндр, замер в позе кучера, ожидающего приказа.

— Ну, ну, — сказал Моур и, взяв руку Вацлава, посадил его шляпу ему на голову.

После чего таким любезным тоном, каким только возможно говорить сквозь зубы, он произнес:

— Вы доставите мне большую радость, если посетите меня нынче вечером. Сегодня я торжественно открываю свой пражский home[91] и рад буду видеть вас у себя; вот мой адрес.

Он подал Вацлаву листок плотной белой бумаги, на котором золотым тиснением изображен был новый cottage[92] Моура, а под ним стояло несколько строчек, из которых верхняя гласила: «Служит пропуском».

Старый Вацлав всем телом кинулся к руке Моура но тот произвел ловкий полуоборот, и старик промахнулся. То был обычный прием популярного американца против покушений лобызать ему руку, которым он столь часто подвергался, что выработал в себе мгновенную реакцию.

Тинда постучала каблучком об землю — от нетерпения, а еще пуще от недовольства, ибо приглашение молодого Незмары на вечернее торжество было прямой и крайне неожиданной противоположностью всему тому, что было ее целью с сегодняшнего утра, а именно — по возможности предотвращать всякую встречу Моура с молодым Незмарой.

— А коньки-то? — Тинда носком ботинка показала на них Вацлаву. — Тоже мне рыцарь!

Слово «рыцарь» она произнесла с презрением, понятным всем.

С поразительной ловкостью, прежде чем Вацлав успел что-либо сообразить, Моур нагнулся и поднял Тиндины «галифаксы».

— Рыцарь я не столь прекрасный, однако дозвольте одному мне исполнять рыцарские обязанности по отношению к вашей особе! — с достоинством произнес Моур, дернувшись всем телом.

Затем он подал руку старому Незмаре, обалдевшему до того, что инженеру пришлось самому взять его руку и сильно встряхнуть. Подал он руку и молодому, однако тут уж никакого «встряхивания» не получилось. Моурово «shake»[93] было общеизвестным, но тут нашла коса на камень. В молодом Вацлаве вдруг проснулся примитивный спортсмен, и счастье еще, что он держался только в обороне, просто покраснел слегка а инженер слегка побледнел; больше ничего особенного не произошло.

— Вы первый человек в Чехии, который пожал мне руку, это хороший знак, — с кислой миной проговорил Моур.

Потом он помог Тинде взобраться на высокий откос берега, и оба скрылись из виду.

— Ох, и безмозглый ты, Веноуш! — всплеснул руками старый Незмара перед носом сына, который так и стоял в позе, в которой оставил его американец. — Ты ему даже «храни вас бог» не сказал! Стоишь тут, скособочился, будто шар бросил да смотришь, сколько кеглей повалится, даже рта не раскрыл! Студент, мол, Вацлав Незмара, а дальше — ни гугу! Хорош студент, да кабы такое счастье привалило кому другому, уж тот бы плюнул на все мячи да штанги, а сдал бы экзамены, коли ему с такой протекцией подфартило…

4

Проба голоса

В автомобиле уже сидела барышня Тонча Фафрова по прозвищу Мальва — непременная участница всех выездов Тинды, особенно в обществе Моура. Инженер заранее послал машину за ней, а Тонча была всегда готова, как пожарный.

Пока Моур отдавал какие-то распоряжения шоферу, Тинда тихонько спросила подругу:

— Слушай, что такое «свитхарт»?

— Sweetheart? Это значит — любимец, а что?

— Гм, гм, — предостерегающее покашляла Тинда: как бы Моур не услышал.

Шофер стал заводить мотор, а Моур, усевшись напротив барышень, с достоинством проговорил:

— Мисс Уллик, полагаю, я могу рассчитывать на ваше признание, что я исполняю условия нашего обоюдного договора как честный коммерсант и даже более того — ибо, играя на понижение, я взрываю мину за миной в пользу повышения!

«Ууииии!» — взвыл автомобиль с самых низких до самых высоких нот и двинулся по улочке.

Тонча толкнула локтем Тинду:

— Видишь? — и показала головой направо.

— Стоп! — крикнул шоферу Моур.

Автомобиль, дернувшись, затормозил так резко, что даже подскочил, останавливаясь.

— Вы что-то хотели, уважаемые дамы? — Моур привстал от любопытства и посмотрел вокруг. — Что случилось?

Тинда, по уши красная, сидела с широко раскрытыми глазами, в которых как бы отразились неприятные знаки вопроса, а Тонча хранила молчание. Однако жесткий взгляд американца заставил ее заговорить.

— Я только хотела показать Тинде новую вывеску на их улице, которая, конечно, ее удивит…

— Где, простите? — категорическим тоном вопросил Моур.

Тонча с виноватым видом, не поднимая руки с колен, показала пальчиком направо.

— Да вот же, вывеска нашей Манечки! — нетерпеливо и открыто махнула Тинда рукой в сторону домика, самого низенького в ряду остальных, и попыталась улыбнуться своей наивно-смущенной улыбкой.

Над частной «фирмой» сапожных дел мастера Фердинанда Зоуплны, такой старой, что на ней был еще нарисован бидермейеровский[94] сапог с висящими ушками, обведенный желтой краской, сверкала новизной и лаком железная вывеска, являвшая взору прохожих стоящую на полумесяце деву Марию, благословенную в женах, и надпись, различимую издалека:

ДОКТОР МЕДИЦИНЫ МАРИЯ УЛЛИК-ЗОУПЛНОВА,АКУШЕРКА, 2‑Й ЭТАЖ

— Олл райт, — вымолвил мистер Моур, — все в порядке, кроме того, что в этой резиденции третий этаж отсутствует. Эта дама ваша сестра? — спросил он Тинду. — Ах да, помню, это та, что изучала медицину. Как я мог забыть об этом, когда у вас одна только сестра! Она вышла замуж?

— Это было не такое уж событие… для общества мистер, Моур, хотя я-то лично… — и Тинда покраснела на сей раз искренне и густо.

Мистер Моур полез из автомобиля.

— Но этак мы опоздаем в театр! — ахнула Тинда.

— Все упущенное следует наверстывать — наверстаем и время, — возразил инженер и направился к «резиденции» доктора Уллик-Зоуплновой.

— Акушерка! — горестно вскричала Тинда, когда барышни остались одни. — Я многое могу вынести, но это… это уж чересчур!

— Клубу передовых женщин нужна была акушерка, но Манечка не согласилась взять это место — говорит, уж коли устраивать демонстрацию, то как следует! — объяснила Тонча.

— Хорошо, но клуб восставал против того, что Мане не дали разрешения на врачебную практику, а Маня восстает против семьи! Что будет, как узнает отец! Но хотелось бы мне знать, что там делает инженер?

— Американца этим не шокируешь. Знаешь, Тинда, он прекрасный человек; хоть и небольшого росточка, а никто из здешних ему и по щиколотку не вырос, и если он не очень молод, то и старости в нем не заметно, и хотя он на первый взгляд не так уж пригож, зато у него есть стиль, как у настоящего человека дела, и сто́ит он дюжину дюжин наших так называемых самых прогрессивных, среднепрогрессивных и малопрогрессивных мужчин, так что тебе завидует весь наш женский свет, прогрессивный и непрогрессивный. Но одно в нем внушает страх, Тинда!

— А именно?

— Его ревность, Тинда!

— Она безгранична, да? — засмеялась Тинда. — Но чем сильнее он ревнует, тем большее бесправие чинит надо мной, потому что я не давала ему права ни на какую ревность, Тонча! Еще нет! Он до сих пор считает наши отношения чисто коммерческими, и если б я хотела выразиться в этом духе, то сказала бы, что принимаю его ухаживание, но ничем ему за это не обязана. Только в одном-единственном случае получит он мое слово.

— Знаю я, в каком именно случае, и знаю — ты считаешь его исключенным, чего и я бы тебе пожелала, Тинда, в интересах твоей артистической карьеры.

— Господи, уже без четверти десять, а его еще нет — да что ему там от этой повитухи надо?! — позволила себе вульгарность Тинда. — И потом — мне холодно! — она потопала по полу машины.

— Вопрос лишь в том, действительно ли интересы твоей артистической карьеры как оперной певицы — подлинные твои интересы, Тинда.

— Ах, Тонча, я знаю, что ты сдала с отличием государственные экзамены по французскому языку, но ты заслуживаешь награды и за красноречие!

— Послушай, я хочу знать — считаешь ты меня своей подругой или нет?

— А я бы хотела знать… не союзница ли ты Моура, не приставлена ли ко мне сторожем?

— Погоди, Тинда, так мы никогда не узнаем того, что хотим узнать, — хладнокровно возразила барышня Фафрова, ничуть не обидевшись. — Не путай ты нити моей мысли, уклоняясь от темы. Ты держишь в огне две железки и утверждаешь при этом, что первая из них для тебя важнее…

— Иисусе Христе, я сгораю от нетерпения! — жалобно воскликнула Тинда, быстро зажигая и гася электрическую лампочку, от чего салон озарялся как бы молниями.

— Я же утверждаю, что вторая железка будет тебе весьма полезной, особенно если первая остынет, и полагаю, что и твое мнение на сей счет не отличается от моего!

— Стало быть, вы, передовые женщины, и мысли читать умеете!

— У меня есть доказательство.

— Любопытно!

Если б это было не так, ты не прекратила бы свои флирты на теннисном корте, милочка! Кадет Студеный принял это до того серьезно, что готов был в самом деле стреляться, и ты это знаешь. Живописец Штабль, как всегда, когда, терпел поражение, взял в долг на две бутылки бургундского и выпил их в один присест, кассир Штерба переехал в другой район, откуда ему гораздо дальше до работы, а вот Жблунька объявил, что даже это не заставит его встать на голову. А все потому, что на горизонте вынырнул инженер Моур!

— Нудная ты, Тонча!

— Уж это всегда так: девушка, у которой нет поклонников или в лучшем случае есть один, да и тот учитель в школе, кажется нудной той львице, у которой по десятку обожателей на каждый коготь, если считать только передние лапы.

— Нет, Тонча, ты не нудная, ты — прелесть!

— Еще бы. Но мы или уморим себя нудностью или съедим друг друга от восхищения нашей прелестью прежде, чем достигнем цели, а достичь ее можно только искренностью, а посему я и хотела искренне предупредить тебя: Моур ревнив! — Тут Тонча так широко раскрыла глаза, что видны стали белки вокруг радужной оболочки. — Ревнив, как Отелло, и он не потерпит… Одним словом, милая Тинда, нам никогда не представится возможность ковать ту вторую железку, если ты дашь ему повод…

— А ты добросовестно раздуваешь огонь — могу засвидетельствовать это перед Моуром. Сдается даже, в этой второй железке ты заинтересована больше, чем я!

— Да, я заинтересована, милая Тинда, — бесстрашно парировала Мальва. — В противном случае я вряд ли находила бы особое удовольствие в том, чтобы по два раза на дню появляться в твоей тени; и если б ты была так же откровенна, как я, мы могли бы договориться.

С этими словами барышня Фафрова, не поднимая руки с колен, раскрыла свою ладонь, столь экономным образом предлагая подруге скрепить пакт рукопожатием. Но Тинда и пальцем не пошевелила.

— Судя по тому, что говорит инженер Моур… — начала было Тонча.

— Господи, что же он говорит?! — Тинда оживилась, обеими ладонями обхватила руку Тончи.

— Тсс, он возвращается, — бросила та (громкий топот Моура, всякий раз заставлявший подозревать, что таким способом он старается компенсировать недостаток роста, уже раздался в сенях зоуплновской «резиденции»), и, прижав к колену три соединенные руки, шепотом Тонча добавила: — Договорились.

Но на пороге дома — после соревнования в вежливости с инженером Моуром, которого она во что бы то ни стало желала пропустить вперед, — взорам обеих приятельниц предстала тетушка Рези со своим лорнетом, через который она принялась методически изучать обстановку. Лишь после длительного изучения тетушке будто удалось наконец узнать свою племянницу, и она бросилась к автомобилю, издавая нечленораздельные возгласы восторга. Искушенное ухо барышни Фафровой тотчас уловило плаксивый оттенок этих возгласов, равно как и фальшивое отчаяние многолетней пестуньи, которую оторвали от дорогой питомицы и лишили возможности встречаться с нею даже случайно. Действительно, после своей интересной свадьбы тетушка виделась с Тиндой только по поводу второго, полускандального — Маниного — бракосочетания, которое опять заставило говорить о фирме «Уллик и Комп.». Сейчас тетушка Рези явно не имела ничего против небольшого раута прямо здесь, на тротуаре.

От такого намерения ее не отвратило бы даже учтиво-холодное Тиндино «целую ручку, тетушка»; но, расхвалив приятность езды на машине — «право, Тиндинька, как должны тебе завидовать все дамы» и т. д., — пани Папаушеггова прямо спросила, сколько мест в автомобиле, внушив Тонче подозрение, что пани директорша желает прокатиться с ними. Не исключено, что нечто подобное пришло в голову и прекрасной племяннице, ибо нет сомнения, что именно взгляд Тинды и легкий наклон ее корпуса вперед побудили мистера Моура произнести, как всегда, чревовещательно: «Forward!»[95] Скрипнул рычаг скоростей, и машина тронулась.

Но даже за те секунды, что мистер Моур подносил два пальца к своей канадской шапке бобрового меха, а обе барышни прощались с тетушкой своим «целую руку», та успела-таки вставить сенсационное сообщение, правда, состоящее всего лишь из нескольких слогов, зато чрезвычайно важное. Первые два слога этого сообщения прозвучали громко:

— Маня…

Последующие слоги не прозвучали вообще, ни громко, ни шепотом, ни даже одним дыханием, но были изображены мимикой, впрочем весьма выразительной, ибо в этом приняли участие и нос тетушки, и глаза ее, и брови. Этой беззвучной мимики было вполне достаточно, чтобы обе барышни поняли ее смысл: «…в положении».

Надо полагать, что волнение обеих приятельниц, особенно сильное у Тинды, было достаточно заметным, чтобы отвлечь внимание многочисленных зевак, сгрудившихся при виде автомобиля у окон, от несколько неделикатной по отношению к тетушке поспешности отъезда:

— Бедная Маня! — не удержалась Тинда.

— А что случилось? — спросил мистер Моур, и его подбородок заходил по дуге, ибо он поворачивал голову от одной барышни к другой.

— Позволительно ли спросить, мистер, что вы делали там наверху? — перебила Тинда вопросом вопрос.

Доблестная Мальва никогда не упускала случая выказать свое, хотя и весьма ограниченное, знание английского языка; и она, покраснев до корней волос, успела ответить:

— Her sister is in the family way[96].

— А! — сказал инженер, но тотчас опомнился. — Я пригласил на сегодняшний вечер вашу сестру, миссис Зоуплну, и ее супруга, мистера Зоуплна. Я не ошибся, он действительно работает ассистентом в моей обсерватории, весьма проворный парень.

— А пани Папаушеггову вы тоже позвали? Я разглядела у нее в руке два пригласительных билета, — молвила Тинда.

— Yes[97]. Если это та дама, от которой мы только что отъехали, то я пригласил и ее с мужем — каждому полагается отдельный билет. Весьма почтенная дама.

— Нас будет много вечером?

— Да, сегодня у меня будет очень много гостей.

Спустя некоторое время, значительно понизив голос, — верный признак внутреннего жара — американец сказал:

— Мисс Тинда Уллик, сегодня вам предстоят два испытания — одно утром, на роль оперной примадонны, второе вечером, на роль миссис Моур.

Мысли Тинды витали бог знает где, и теперь она удивленно воззрилась на Моура; тут-то мысли ее разом вернулись на землю, как стая голубей к голубятне, взор ее стал осмысленным, и она спросила:

— Как это понимать, мистер Моур?

— При испытании на роль примадонны должны стараться понравиться вы — при экзамене на роль миссис Моур мы оба должны стараться понравиться друг другу.

— Пан инженер! — вскричала Тинда. — Значит, вы уже наперед знаете, что утром я провалюсь, раз предлагаете мне вечером вступительный экзамен на роль вашей жены? Знаете, не очень-то это деликатно, разве что по американским понятиям… Держать экзамен на хозяйку дома!

— О, прошу прощения, — Моур не терпел нападок на Америку. — При лондонском дворе репетировали даже похороны королевы Виктории, естественно, без трупа.

— Вы очень любезны, мистер, — сухо сказала Тинда. — Если я провалюсь в театре, то вечерний экзамен в вашей резиденции обойдется и без моего трупа. Вы так уверены, что я не добьюсь успеха?

— Простите, мисс, — заокеанский претендент на руку Тинды еще более понизил голос, — я имел в виду предложить вам свою руку только на вечер, чтобы вы… чтобы вы сами рассудили, не выгоднее ли для вас сразу занять должность… он сделал паузу и, ужасно сморщив нос, снял шапку и с силой ткнул пальцем в свои прилизанные волосы, — вернее, кресло властительницы дома, где есть одно лишь такое кресло, вместо того, чтобы вступать в борьбу за одно из кресел в доме, где много властительниц, и все кресла уже заняты.

— Пожалуйста, мистер Моур, ни слова больше об этом, — ласково попросила Тинда. — Сдержите свое слово до конца и не давайте повода заподозрить вас в том, что вы собираетесь изменить хоть одну буковку в этом слове; если же все выйдет так, как вы того желаете, тогда уж и я сдержу свое слово, и тоже до последней буковки. Но прежде я должна выступить не только перед директором и дирижером, но еще и на публике, с ансамблем.

Тинда поднялась с места — автомобиль уже остановился перед Национальным театром, и шофер подбежал к дверце. Тогда рывком встал и Моур, энергически восполняя недостаток роста повелительными движениями подбородка. Что-то большое, синее выскочило из вестибюля театра столь стремительно, что лишь когда оно остановилось у дверцы и перехватило ее у шофера, распознали фигуру швейцара. Справа и слева по тротуару приподнялось несколько головных уборов — разом, как будто по команде — так уж всегда происходит при встрече со знаменитой особой, чья значительность несомненна. Только одна роскошная меховая шапка помедлила, чтобы произвести сей обряд соло, причем улыбчиво-сладкая мимика мощного лица, украшенного буйными волосяными завесами, выразила глубокое чувство. Исполнив обряд, шапку водрузили обратно на эту гриву. Моур, стоя на приступке автомобиля, раскланивался на все стороны, затем, ткнув пальцем в направлении сольной шапки, соскочил на тротуар и двинулся к ее владельцу. Тот тоже кинулся навстречу Моуру. Казалось, оба торопятся обнять друг друга, они даже воздели уже руки, но последовало только очень церемонное приветствие с обоюдными бурными изъявлениями полного счастья. Всем было известно, что эти двое давно знакомы по Америке и что прославленный тенор, после турне по чешским поселениям в Северо-Американских Соединенных штатах возвращался на том же пароходе, что и Моур.

Выход обеих барышень из автомобиля получился довольно бесславным, другими словами, совершенно незамеченным — перед ними едва расступились. В руках Моура появились уже знакомые нам билеты из плотной бумаги, один был предложен прославленному тенору, но тот вытащил откуда-то изнутри шубы другой экземпляр, видимо, присланный по почте; тогда Моур без всякого замешательства освободился от ненужного билета, попросту сунув его в руку ближайшему из зевак. Еще три или четыре билета были розданы прочим солистам оперы, которых прославленный тенор Дёудера поспешил представить набобу.

То есть так полагала Тинда; но когда она со ступенек подъезда обернулась к замешкавшемуся кавалеру, то увидела — тот, вынув новую пачку билетов, толстую, как колода игральных карт, раздает их всем, кто протягивал за ними руку.

Но вот инженер Моур потопал вслед за дамами и, сверкая золотыми зубами, произнес:

— Сегодня вечером у меня будет очень много народу!

Поднимаясь по лестнице, барышня Тинда как-то сникла, заговорила шепотом, а перед дверью с надписью «Дирекция» перекрестилась. Всю открытую часть ее нежного лица залил румянец.

В комнате для ожидающих приема, самой безрадостной во всей Праге, все, на чем можно было сидеть, оказалось занятым. Служитель, по причине хронической болезни печени похожий на индийского факира, покашлял в знак приветствия вошедшей компании и коварно улыбнулся, подумав — куда же приткнутся новые посетители? Второй раз он покашлял с самым равнодушным видом, когда низенький американец разделся и, гордо подняв голову, понес шубу к вешалке, прямо под носом у факира в ливрее земских служителей. Да, Моуру пришлось самому обслужить себя и своих дам, после чего он, энергично вздернув подбородок, вручил факиру свою визитную карточку таким агрессивным боксерским жестом, что факир, по имени пан Харват, поспешил ее принять.

— Инженер Моур из Чикаго! — громко оповестил о себе набоб.

— А я знаю пана, — ответил Харват, уже обретший равновесие. — Пан тут не в первый раз нынче.

Хотя Моур, американский гражданин, был в Чикаго одним из лидеров демократов, от такого ответа Харвата он чуть ли не подскочил, но раз уж сорвался с места, останавливаться не стал, а кинулся к большому плану зрительного, зала, висевшему на стенке; коротко изучив его, Моур вынул бумажник, а из бумажника синюю купюру.

Некая пара глаз явственно разгорелась при этом в сумраке приемной, но Моур подошел к двум очень молодым и очень элегантным господам, сидевшим в тесном ряду ожидающих на диване, занимавшем в длину целую стену; эти двое были погружены в дружескую беседу, но именно к ним и обратился Моур со следующими торжественными словами:

— Уважаемые господа! Я только что прочитал, что два самых дорогих кресла в этом театре стоят столько-то и столько-то. Полагаю, ваш: места на этом диване будут не намного дороже, а посему и позволю себе предложить вам за них приблизительно ту же цену, чтобы усадить этих двух дам. Прошу вас, разделите эти деньги между собой.

И он протянул им купюру.

Один из юношей, уязвленный уроком, преподанным американцем, вскочил было как на пружине, пробормотав «пожалуйста», но его товарищ одной рукой отдернул его на место, а другой схватил синюю бумажку, которую Моур еще не выпустил из рук, — от зоркого глаза молодого человека не ускользнуло, что купюра сия уже готова была вернуться в бумажник американца; таким образом возникла как бы мертвая точка, грозившая разрывом купюры, продлись она несколько дольше. Но вот денежный знак в целости и сохранности очутился во владении элегантного молодого человека, и его «пожалуйста» имело уже совсем иной оттенок, чем у его товарища. Но теперь и он вскочил как на пружине, потянул за собой приятеля с возгласом «Пошли!». И оба, промчавшись через комнату, мигом надели свои пальто и шляпы и исчезли.

В гробовой тишине, хранимой ошеломленными присутствующими, Тинда с Тончей заняли освободившиеся места; инженер по-прежнему оставался без места. Пан Харват покашлял с великой горечью и сказал:

— А здорово вы разделались с этими двумя, пан инженер, они вам этого до смерти не забудут. Вы не знаете, что за шайка эти сборщики! — Этим словом пан Харват обозначил вовсе не сборщиков лотерейных денег, а устроителей «трупп», то есть бродячих актеров без ангажемента, которые под видом сбора доброхотных даяний среди коллег явились за подачкой к директору Национального театра.

В этот момент с дивана вскочил еще один, отнюдь не элегантный юноша и с очень почтительным видом предложил свое место Моуру.

— Thank you[98], — буркнул американец, а все сидевшие на диване захохотали.

Смех этот словно острием пронзил неэлегантного юношу, который только теперь понял, сколь подозрительна его услужливость; но он был далек от того, в чем его заподозрили, ибо то был юноша честный, молодой драматург, пьеса которого еще два года назад была «в принципе» принята к постановке, но уже четырежды возвращалась для переработки. Он едва не уронил эту свою злополучную рукопись, спасаясь бегством из приемной.

— А вот моего места никто не откупит, — с раздраженным покашливанием заметил пан Харват, — хотя оно одно из самых дешевых в театре, я бы отдал его за сорок пять монет в месяц да вместе с униформой!

— Не окажете ли вы мне любезность передать директору мою визитную карточку?

— Да что вы, пан инженер, этак я лишусь места совершенно задаром, — возразил Харват с нарочитой циничностью, которая явно раздражала Моура. — Нет, пан инженер, да если б сюда явился сам ваш президент Розевельт[99], я и то не мог бы ему услужить — сегодня пришлось бы ждать даже Богу-отцу!

— Кто же сейчас у директора, господи Иисусе? — раздался из угла тонкий, похожий на звуки гобоя, голос популярного комического тенора.

То был славный старичок со свежим, как у восемнадцатилетнего юноши, цветом лица и невероятно комическим карминно-красным ротиком, сморщенным словно стянутый резинкой мешочек.

— Там сама Божиславка! — ответил Харват.

— Ну, знаете, не зря ваша фамилия Харват, вы и есть злой хорват! — сладко, как птичий манок, прощебетал комический тенор. — Что же вы нам сразу-то не сказали?!

— А у меня строгий приказ — отвечать только когда меня спрашивают!

— Здорово придумано, — подал голос актер Местек. — Мы тут сидим как миленькие, а он хоть бы словечко!

— Знаете, пан Местек, — Харват почему-то сразу перестал кашлять, — у меня тут, в ожидалке, роли подлиннее чем у вас на сцене, у вас-то они не больше собачонки!

Дело в том, что Местек исполнял исключительно «собачек», то есть мелкие эпизодические роли, и играл их несравненно, действительно гениально, причем последовательно и упорно отказывался от больших ролей; поэтому присутствующие наградили остроумие Харвата взрывом смеха — и Местек хохотал громче всех.

— Ну коли там Божиславка, — сладко пропел комический тенор, — то я ухожу. Не то тут и до пенсии прождешь, а я еще не хочу на пенсию. Пойдемте со мной, заглянем-ка лучше в кондитерскую! — предложил он своей соседке, смазливенькой хористке.

— Господи, да с удовольствием! — тотчас согласилась та.

— Мое почтенье, ваша милость! — уходя, с жизнерадостной дерзостью крикнул тенор американцу. — Да здравствует мистер Моур!

Инженер всполошился, не зная, как это принять, но тотчас, схватившись за нагрудный карман, выбежал вслед за старым веселым тенором. Моур вернулся через минуту, и по удовлетворенному оскалу его золотых зубов можно было догадаться, что он ошеломил тенора отнюдь не боксерским приемом, а приглашением на сегодняшнее торжество по случаю открытия своей пражской резиденции.

— А я знала, что там Божиславка, она меня на лестнице обогнала, — заговорила необычайно приятным старческим, но звучным голосом импозантная матрона на ролях престарелых матерей. — Я сегодня совершенно свободна, могла бы состряпать что-нибудь вкусненькое, а вот нарочно сижу здесь, из любопытства: выйдет ли Божиславка еще сегодня? Такая уж я ребячливая!

— А послушайте, милостивая пани, как она там бушует уже битый час! — сказал Харват, помахав руками. — Только будьте потише!

В самом деле, если прислушаться, можно было расслышать напоенный злобой мощный женский голос, голос певицы, звучащий серебряной трубой; страстные эти выкрики способны были наповал убить всякое возражение.

— Я-то давно это слышу, — заявил Местек. — Только думал, репетируют Дездемону на четвертом этаже — сегодня ведь идет «Отелло» Верди.

— Отменено — она прислала справку от врача, а потом и сама явилась показать, до чего больна; и заметьте, все это происходит за тремя дверьми, сидят-то они в комнате секретаря! — доверительно сообщил Харват.

Шум в дирекции, приближаясь, становился громче.

Инженер Моур, подскакивавший на своем месте наподобие воздушного шара, который ветер хочет сорвать с привязи — что доставляло соседям чувствительное неудобство, — не мог долее сдерживаться.

— Пан Харват, это уж чересчур — мы назначены на десять часов, а теперь уже двадцать минут одиннадцатого. Если вы не доложите о нас, мы войдем без доклада!

Харват, держась за ручку директорской двери, обитой толстой изоляцией, сделал легкий жест в сторону американца, который означал не столько «Отвяжись», сколько «Слушай!».

Все навострили уши и стали прислушиваться с выражением величайшего удовольствия; и если кому приходило в голову сравнить голос пани Богуславской с серебряной трубой, то теперь он сказал бы: о нет, это скорее меч архангела, и горе тому, кто вызовет гнев героической обладательницы этого страшного оружия!

Треск-треск-треск! Меч обрушился на чьи-то невидимые латы за самой дверью — тут-то и настало время Харвата: он нажал на ручку, и дверь открылась.

— …и баста! — крикнула пани Богуславская на самой высокой ноте своего регистра и тучей вынеслась в приемную.

То, что последовало, заполнило ближайшие десять секунд. Все разом: вскочили, все спины согнулись, раскрылись все уста, хором скандируя «целую ручки, милостивая пани!», причем столь дружно, что порадовался бы покойный режиссер Коллар, весьма следивший за тем, чтобы тексты в массовых сценах звучали согласно, как возгласы верующих во время литаний.

Затем воцарилась мертвая тишина, нарушаемая лишь звоном целой коллекции подвесок к браслетам примадонны Богуславской, дворянки герба Змай; недаром утверждали, вполне правдоподобно, что на этой даме больше побрякушек, чем камня в символическом изваянии Оперы на балюстраде театра. Позванивала и черная накидка из бисера, наброшенная поверх оранжевой робы примадонны, когда Харват помогал ей надеть драгоценную шубу, просторную, как юрта киргизского бая.

Затем мертвую тишину нарушили несколько басистых слов американца, обращенных к примадонне, да шлепок пригласительного билета об пол — примадонна совершенно недвусмысленно швырнула билет под ноги Моуру, кинув при этом на него такой взгляд, что можно было поклясться — никто еще и никогда не мерил его с головы до ног столь выразительно и быстро.

Мелким, но весьма явственным доказательством настроения дворянки герба Змай было то, что, выходя, она чуть ли не вырвала ручку двери, которую учтиво распахнул перед ней Харват, чтобы затем хорошенько хлопнуть ею.

Все это, с видом подобострастно-снисходительного Тартюфа, наблюдал немолодой, упитанный, длиннобородый мужчина, стоявший на пороге директорского кабинета; страдальческое выражение его глаз могло быть, конечно, притворным, но никак не струйки пота на его лбу. В глубине кабинета шагом паралитика расхаживал еще один господин, сжав голову руками — видимо, он только что уберег ее от покушения.

Когда носительница герба Змай скрылась из глаз, вспотевший господин подошел к инженеру Моуру, очень тихо с ним поздоровался и с доверительной вежливостью попросил:

— Соблаговолите подняться с дамами на четвертый этаж, в малый репетиционный зал справа, пианист уже ждет там; а мы придем вслед за вами — просто чтобы это не было похоже на целое шествие.

Барышня Улликова в уголке, кажется, тихо плакала в платочек, а барышня Фафрова ее утешала. Моур нисколько тому не удивился, он понял, что Тинда догадалась, до чего тесно связана только что отгремевшая бурная сцена с ее артистической карьерой. Моур ничего не рассказывал ей о том, сколько препятствий и интриг Божиславки он уже нейтрализовал, но Тинда была отлично осведомлена еще пани Майнау, восхищенной столь страстным соперничеством прославленной оперной львицы с ее, пани Майнау, ученицей. Она говаривала: «Представляешь, Тинда, у этой женщины гостиная сверху донизу обита одними шелковыми лентами с венков — репсовые и муаровые она выкидывала! А на этажерке у нее три тома толщиной с Библию — сплошь вырезки из газет, рецензии на всех языках мира! Правда, когда певица ведет летопись своей славы, стало быть, и лет ей немало; но если она боится тебя, всего лишь ученицу, то это для тебя большая честь. А ты не бойся ничего, ты — феномен и втройне перепоешь даже такой оркестр, какой у нее в горле. И она это знает. Если твой американец погорит здесь, мы с тобой поедем в другое место, пускай мне придется на старости лет укладывать чемоданы. Потому что ты будешь дурой, если сдержишь слово, данное ему, это уж точно».

Перед тем, как войти в малый репетиционный зал, Тинда перекрестилась уже троекратно, но, перекрестись она трижды три раза, все равно не справилась бы с ошеломленностью, поразившей ее, когда она вошла. Ибо молодой человек, стоявший у окна напротив двери, быстро обернулся, и, хотя против света обрисовался только его силуэт, Тинда, по рыжеватому отсвету его негустых волос ежиком, моментально узнала «уродца» Рудольфа Важку, автора «Трио для скрипки, виолончели и фортепиано, в знак глубокого уважения и восхищения посвященного барышне Улликовой», за которое он был награжден премией Академии и головокружительным поцелуем барышни.

С того памятного дня, когда он принял эту вторую награду, он больше не показывался. Словно в воду канул. И вот — вынырнул здесь, в малом репетиционном зале!

На какие-то секунды у обоих перехватило дыхание; по тому, как Важка слегка пошатнулся, стало ясно, что и он не имел ни малейшего представления о том, с кем он тут встретится. Их обоюдное волнение так бросалось в глаза, что инженер Моур, энергично двигая подбородком, подозрительно перевел глаза с одного на другую и обратно.

Рудольф Важка, опираясь пальцами на крышку рояля, обошел инструмент и сел на стул перед клавиатурой. Теперь на его лицо падал полный свет.

Не оставалось сомнений — бывший репетитор Тинды будет аккомпанировать ей на сегодняшней пробе.

5

Супруг-подкидыш

— Все-таки это, пожалуй, несколько преждевременно, — сказал доктор Зоуплна, в домашних туфлях и в старом сюртуке входя в так называемый кабинет своей супруги, доктора М. Уллик-Зоуплновой, которая с подавленным видом сидела за письменным столом, так сильно прижимая к глазам платочек, что пальцы ее прогнулись.

Манечка только фыркнула в платочек, и это был весь ее ответ на реплику мужа. Горе было таким искренним, что задрожали коротенькие прядки ее черных волос, сбегавшие в ложбинку на затылке — как они напоминали Арношту их обручение во время прогулки между высокими заборами!

Арношту довольно долго пришлось топтаться вокруг нее, прежде чем в ней одержала верх женщина, и эта женщина спросила размокшими от слез словами:

— Что именно кажется тебе преждевременным?

— Ну, все это бельишко, пеленки…

Последовавшие два всхлипа прозвучали как-то неубедительно, и третьего не последовало. Воцарилась полная тишина, но вот доктор медицины вскочила совершенно как непритворно рассерженная женщина и без единого слова сорвала со спинок стульев, приставленных к печке, один-два-три-четыре-пять сушившихся платочков; шестым она как раз утирала слезы и на шестом стуле сидела; как видно, и того и другого было в ее приданом по полудюжине.

С той же стремительностью Маня подошла к окну и, снова впадая в тон неподдельного сожаления, проговорила:

— Все я могла предполагать, Арношт, только не то, что ты сделаешься циником. Я знала тебя идеалистом!

— Сама виновата, — парировал Арношт. — Кто отвратил меня от звездных миров и повернул к земному?

Маня вздохнула — прерывисто, словно спускала свой вздох по ступенькам.

— Дразнишься?! — и новый поток слез.

— И не думаю, милая Манечка, — с веселой жестокостью ответствовал Арношт. — Хочу только обратить твое внимание, что слезами-то можно ведь и пересолить сладкую твою тайну. Поразительно, как даже самая рассудительная женщина теряет разум именно тогда, когда он больше всего ей нужен!

— И так говорит человек, некогда посвящавший меня в музыку сфер! — запричитала Маня, прижимая платочек к глазам, а локти к подоконнику.

— Подожди, Маня, вот подойдут твои сроки, тогда и узнаешь настоящую музыку — земную, человеческую.

— Хоть бы не насмехался! И я вовсе не хотела!

— Я не насмехаюсь, Маня, а смеюсь, и могу сказать — давно мне не было так славно, как сегодня.

Тут один глазок Мани выглянул из-под платочка, как бы на разведку — точно так же наивно, как это бывает у маленьких девочек в самом разгаре неутешного плача.

— Только — можно ли тебе верить? — продолжал Арношт. — Было бы забавно, если б не подтвердился диагноз, который ты сама себе поставила, ха-ха!

Теперь выглянул и второй Манин глазок; она потянула носом воздух:

— Ты что — куришь? Господи, Арношт!

Такое отклонение от темы не имело никакой связи с предыдущим, однако было не лишено смысла. Впрочем, если Маня хотела таким образом отвести внимание от намека на свой ошибочный диагноз, то ей это не удалось. Напротив!

— Что поделаешь, Манечка — надо: курю даже сигарки. Так порекомендовал мне профессор Бенеш, а то я…

— Что «а то»?

— Слишком толстею.

— Он говорит, что ты толстеешь, и ты ему веришь?

— Если б так говорил он один, я, быть может, и не поверил бы; но есть еще один непререкаемый авторитет…

— Сейчас весь факультет призовешь в свидетели!

— Да нет, авторитет этот находится скорее у подножия факультета: тоже женщина, только без диплома. Одним словом, это пани Петрачкова, служительница при самых точных контрольных весах, какие я только знаю. Она-то и установила безошибочно, что за последний месяц я опять прибавил полтора килограмма.

Оба супруга вовсе не на эти темы хотели бы говорить, особенно пани доктор; предмет сей был ей неприятен, ибо напоминал о том, как она ошиблась, когда рассматривала платок Арношта под микроскопом, о ее неверном диагнозе, на котором она настаивала с крайним упорством, вгоняя бывшего астронома прямо-таки в ипохондрию. Но все прочие обстоятельства и прежде всего здоровый вид Арношта свидетельствовали о противном, и Маня нашла последнее прибежище в утверждении, что у мужа — fthisis florens[100]. Профессор Бенеш, тщательно освидетельствовав ее Арношта, просил ей передать: «Да, это — florens usque ad saecula[101]. С той поры в характере Арношта произошел полный переворот, идеалист превратился в циника, доставляя Мане немало трудных минут, и тогда она предпочитала уводить речь в сторону.

Так было и сегодня.

— Что это у тебя под сюртуком, что стоишь, как знак вопроса? — круто отвернувшись от окна, спросила она голосом, из которого уже испарились последние слезы.

Арношт действительно стоял как-то скособочившись и поддерживал рукой что-то продолговатое, скрытое под сюртуком. Теперь он постучал по этому чему-то, судя по звуку — стеклянному, и ответил:

— Ах, пани доктор, это у меня так затвердела печень!

Черные глаза Мани сверкнули чуть ли не с ненавистью, и Арношт, поняв, что пересолил, вытащил из-под полы продолговатый предмет.

Это была доска массивного, отлично отшлифованного стекла; на черном фоне сияли золотые буквы:

ДОКТОР ФИЛОСОФИИ АРНОШТ ЗОУПЛНА, ПРИСЯЖНЫЙ РЕВИЗОР ТОРГОВЫХ КНИГ, УТВЕРЖДЕННЫЙ ИМП.-КОР. НАМЕСТНИКОМ ПОСЛЕ СДАЧИ ГОСУДАРСТВЕННОГО ЭКЗАМЕНА, ПРЕДЛАГАЕТ СВОИ УСЛУГИ ПОЧТЕННЫМ АКЦИОНЕРНЫМ И ПРОЧИМ КОММЕРЧЕСКИМ ОБЩЕСТВАМ, ПРОМЬШЛЕННЫМ И КРЕДИТНЫМ ПРЕДПРИЯТИЯМ, СОЮЗАМ, ФОНДАМ И ПР.

— Что это такое? — в замешательстве осведомилась Маня.

— Это? Я бы сказал, — «фирма», сиречь вывеска, а четыре отверстия по ее углам как будто означают, что ее прикрепят вот этими четырьмя элегантными розетками к соответствующему месту, то есть ниже вывесок сапожника Зоуплны и повивальной бабки доктора М. Уллик-Зоуплновой; и если я правильно информирован, то произойдет это не далее как завтра, в утренние часы.

Он положил доску на стол и вставил во все четыре отверстия по блестящему латунному шурупу с узорной головкой. Маня склонилась над доской с меланхолическим видом.

— Прекрасно! — вскричал Арношт.

— Ты о чем?

— Да вот — ждал, а теперь констатирую, что слезы твои иссякли, иначе уж какая-нибудь из этих столь обильных сегодня жемчужин разбилась бы о мою вывеску!

— Не ехидничай!

— Знаю, ты предпочитаешь в унынии предаваться мыслям о неразумности земной жизни…

— Арношт, тебя словно подменили, ты уже не тот спутник по незабываемым прогулкам, когда мы возвращались после лекций, и души наши парили высоко…

— Очень может быть, что я, так сказать, супруг-подкидыш — вот был, бы совершенно новенький, оригинальный сюжет для комедии… Как жаль, что нет у меня таланта драматурга!..

— Но где твой былой полет, когда ты так поднимался над обыденностью?.. Если ты вполне здоров — в этом вопросе я умываю руки, — то я скорей ожидала бы, что ты вернешься к своей благородной любви, к любимой науке, без которой тебе и жизни нет…

— А видишь — не вернулся. Неземная любовь не терпит земных соперниц. Однажды она призывала меня, но когда я ответил ей отказом в любви, с просьбой отпустить меня ради наших былых отношений — она ни минуты не колебалась…

— Вместо профессора университета — бухгалтерский ревизор!

— Самое фатальное, что именно ты упрекаешь меня в том, что моя жизнь пошла не так…

— Понимаю — это ты упрекаешь, не я! Ну что ж, если ты считаешь, что твоя жизнь пошла не так, мы можем…

— Ну же — что мы можем?

— Можем, Арношт… разойтись.

Доктор Зоуплна, удобно развалившийся на диване, захохотал весьма нецивилизованно во все горло и вскричал:

— Как легко ты навлекаешь на себя тяжкие подозрения!

Все присущее Мане чувство собственного достоинства сосредоточилось теперь в ее глазах.

— Да, да, — продолжал ее муж, — я подозреваю тебя в том, что ты хочешь осуществить на практике новейшую феминистскую теорию, согласно которой женщина не должна требовать от мужчины ничего, кроме ребенка, а как только получит его, вправе выставить мужчину за порог!

— Ты меня оскорбляешь!

— Нет? Тогда я рад. И полагаю, ты склонишься к моему мнению: не расходиться, а только еще больше сблизиться. Потому что ни ты, ни я не виноваты в том, что жизнь пошла не так, как нам бы хотелось. Просто это была ошибка, которую не исправишь. Подумать только, какая могла быть прекрасная, возвышенная жизнь, если б я харкал кровью не из-за воспаленных миндалин, а действительно от туберкулеза! Сколь роскошны были бы наши вечера, когда бы ты, вернувшись усталой после врачебной практики, нежной ручкой касалась бы моих пылающих висков, а я лежал бы, погребенный под перинами! И вдруг бы при всех этих обстоятельствах обнаружилось то, что обнаружила ты сегодня! Ах, какой прекрасный меланхолический роман ускользнул от нас! Вместо убывания — всестороннее прибывание, одного меня прибавляется по полтора килограмма в месяц, фу, как нехорошо! Не говоря уже о том, что ожидает тебя — не дергайся, Манечка! Вот как иронизирует над людьми жестокая жизнь, как она превращает в карикатуру, перечеркивает прекраснейшие планы и замыслы! Взять к примеру твою участь: сдается, акушерское твое искусство понадобится тебе самой, и будешь ты единственной своей пациенткой. А я-то, бывший идеалист, как я опустился! В самый решительный момент, когда мне следовало хранить свои идеалы в абсолютной чистоте — я их отбрасываю подальше и делаюсь присяжным ревизором торговых книг, причем в тот самый момент, когда наш последний грош грозит смениться круглым нулем. Какое отрезвление от глупых иллюзий!

Говоря так, Арношт выкладывал на стеклянную доску одну банкноту за другой, пока не покрыл всю надпись. Тогда он сказал:

— Не так уж много для счастья, но все же побольше, чем месячное жалованье учителя — а тут заработок ревизора за три дня. Боюсь, обстоятельства заставят меня отказаться от преподавания в гимназии: побочного занятия они там не потерпят.

Арношт стал пересчитывать деньги, Маня тоже взглядом считала их, не зная, как это принять. Последние слова Арношта звучали с такой горечью — как должна она это понимать? Право, нелегко разобраться в том, что он думает на самом деле… Но тут Арношт с глубоким вздохом добавил:

— Вот уж не думал, право, что сделаюсь когда-нибудь бухгалтерским ревизором, но еще меньше — что стану отцом!

Маня заломила руки.

— Отцом! Слышишь, Маня — отцом!

Выкрик этот был настолько иной интонации, что Маня оглянулась.

— Маня! — вскричал Арношт, широко раскрывая объятия и громко смеясь от полноты души.

Вот теперь она его поняла!

Птицей перелетела через всю комнату, села к нему на колени — не могла иначе, хотя никогда прежде этого не делала, — и стремительно бросилась в его раскрытые объятия.

Никогда еще нежность их не проявлялась так бурно.

— Сделала меня счастливейшим человеком под солнцем, а плачет из-за этого с утра до вечера! — шептал Арношт — боялся слишком громко выразить свое волнение.

— А когда мы поженились — ты не был счастлив?

— Если честно — был! Хотя только в известной, пускай значительной мере, но и с немалыми оговорками, милая Маня. Не раздумывая, я довольно эгоистично принял твою жертву, а когда это совершилось, ощутил некоторое teadium vitae[102], — скажем какое-то неудобство, и сам себе стал достаточно мерзок. Довольно сложная нравственная проблема, и она еще больше запуталась, когда кризис миновал и выяснилось, что жертву-то принес именно я! Погоди, Маня, не дергайся! Заранее допускаю — нельзя говорить о жертве, если жертвующий догадывается об этом лишь три месяца спустя. Но я говорю уже не об этом — куда неприятнее была неоспоримо комическая сторона этого… этой истории.

— Эту сторону целиком отношу на свой счет! — сказала Маня, пряча разрумянившееся лицо под мышкой старого мужниного сюртука.

— Все это уже прошло, только не так-то скоро от меня отлипло. Думаю, необычная, или, скажем, оригинальная судьба — вроде очень тесной одежды, причем никто не подозревает, как сильно она жмет. И вот, чтобы сделать свою судьбу более банальной, обычной, я и взял ее в свои руки, из овечки божьей превратился в энергичного мужчину, и в этом — подлинная твоя заслуга!

Наступило молчание — и вдруг Арношт подхватил жену и рывком посадил ее прямо, так что она даже немножко испугалась потерять равновесие.

— Одно могло бы меня сейчас по-настоящему опечалить — это если б ты ошиблась относительно своего положения…

Маня слезла с его колен, намочила полотенце и тщательно стерла с лица и лба всю пудру, потом подвела мужа к окну:

— Посмотри на меня хорошенько! Ничего не видишь?

Взяв зеркало и глядясь в него, она очертила пальцем свой лоб и скулы:

— Вот здесь!

Он присмотрелся — и действительно разглядел на указанных местах пятна чуть более темной кожи с четкими границами — будто границы государств на картах.

— Безошибочное доказательство, которое только сегодня стало явным: я беременна уже более двух месяцев, и у меня будет ужасный вид.

Что-то подсказало Арношту, что ему следует расцеловать лицо и лоб жены, но он этого не сделал, углядев еще другие изменения, хотя и едва заметные.

То, что у Мани слегка распух и покраснел носик, могло объясняться сегодняшним пролитием слез; но чуть вздутые и обметанные губы, и все лицо такое опухшее, словно она долго силилась удержать дыхание, а главное — незнакомое, страдальческое выражение глаз — все это свидетельствовало о том, что беспощадная природа вопреки протестам своего создания действует неумолимо.

Глубокое и при этом вполне объективное сострадание к будущей матери вошло в сердце Арношта, и он ясно почувствовал трагикомичность пуховки в руках жены, с помощью которой та тщилась скрыть следы этой деятельности.

— Мария! — вдруг вскричал Арношт, да так, что Маня испугалась. — Мария, не смей…

Он не договорил, зашагал по комнате.

Маня, застыв с пуховкой в руке, провожала его взглядом.

Трижды измерив шагами комнату, Арношт подошел к ней и, только теперь преодолев брезгливое чувство к физиологическим изменениям в ее лице, расцеловал ее и сказал уже куда мягче:

— Знаю, ты не способна на что-либо подобное, но хочу иметь уверенность: поклянись…

И снова оборвал.

— Слушай, я совершенно тебя не понимаю — ты сошел с ума, если подозреваешь меня в неверности! — едва слышно прошептала Маня.

— Да нет, но… достаточно ли ты любишь того, маленького?

— Клянусь! — торжественно произнесла Маня и даже подняла как в присяге три пальца. Помолчав немного, добавила: — Этого ты никогда не должен был говорить, Арношт, и никогда не думать того, что ты думаешь, потому что я ведь знаю, что ты думаешь.

И, прижав к сердцу обе руки, она разразилась таким бурным потоком горестных жалоб, что Арношт, поддавшись пафосу минуты, упал к ее ногам.

— Прости! Прости! — восклицал он — ничего более банального не могло прийти ему в голову.

Маня не спешила прощать; тогда он поднялся, проворчав:

— Я ведь не знаю, какого мнения по этому вопросу придерживаетесь вы, феминистки.

— Арношт! Оставь феминисток в покое! Я лишена права на это почетное звание и скоро… скоро не смогу им показаться даже издали!

Но голос ее уже опять звучал светло, горе ушло — быть может, потому что иссякли слезы. Арношт поспешил этим воспользоваться.

— А пока можешь — будем показываться! Одевайся и пойдем!

— Куда это, на ночь глядя?

— Куда же, как не на открытие новой резиденции мистера Моура! Он даже лично заезжал пригласить нас, а в таком случае не пойти — значило бы оскорбить его. Тем более, что с минуты на минуту явится пани Папаушеггова — или ты забыла, что вы обещали друг другу?

— Ей-богу, понятия об этом не имею!

— Вернее, это она обещала, но ты не отказалась, значит, она наверняка придет.

— Боже, что же мне надеть?! — всполошилась доктор Уллик-Зоуплнова.

— До сих пор, когда мы куда-нибудь выходили, ты надевала свое свадебное и всегда радовалась, какое это практичное платье, можно надевать на прогулку, в гости, в театр, на концерт…

Все это Арношт говорил уже через открытую дверь из своей комнаты, а Маня, под его небрежные слова, под стук фаянсового кувшина, плеск воды в тазу и наконец заключительный зевок, вдруг вспомнила самоубийственную шутку Арношта насчет «супруга-подкидыша»; напрасно старалась она связать в своем представлении воедино два облика Арношта — теперешний и тогдашний; ведь всего каких-нибудь три месяца назад они прогуливались по Долгому проспекту, тщательно остерегаясь задеть друг друга даже локтем, меж тем как души их, давно обрученные, соединялись в пределах куда более высоких, чем башня святого Петра…

И показалось ей теперь, будто что-то у нее отнято; прерывистый вздох вырвался из ее груди, а мысль вернулась к последнему сюжету их сегодняшнего долгого разговора. Как была, в одной сорочке, корсете и высоких чулочках, Маня появилась на пороге мужниной комнаты.

— Хочу тебе еще только сказать, Арношт, такими подозрениями и такими речами, как сегодня, ты повредишь мне и маленькому больше, чем что-либо другое…

— Тема закрыта, Маня! — вскричал Арношт, уже вполне успокоившийся. — И все договорено. Видала образцовую грудную клетку? — Он, раздетый, чтобы умыться, похлопал себя по груди. — Профессор Бенеш именно так и назвал ее при первом же осмотре. Ты, конечно, не могла видеть сей образец грудной клетки, пока не вышла за меня.

Он засмеялся несколько принужденно, а вздохнул искренне.

Маню задели слова о том, чего она не могла видеть до замужества, — и вдруг, устыдившись собственной почти полной наготы, она убежала к себе.

Тишина воцарилась в доме; только снизу явственно доносились удары молотка старого Зоуплны. Манин слух уже настолько изощрился, что она различала, когда свекор вбивает гвозди, а когда протягивает дратву. И казалось ей — старик неумолимо подбивает ее идеальное восприятие жизни очень толстой кожаной подметкой, которую не порвешь.

Звонок. Маня торопливо нырнула в нижнюю юбку, из комнаты Арношта донесся хруст крахмальной манишки.

— Не ходи, Маня, я сам открою!

Пришла тетушка Рези со своим супругом директором.

— А я уж хотела позвонить еще раз, — зажурчала пани директорша, явившаяся в девически-смелом наряде, — но муж сказал, что дважды звонить к молодоженам неловко, приличнее подождать… Ах, миленькие, как же у вас тут тепло, прямо как в бане! В зимнее время, говорю, нет ничего лучше этих старых пражских лачуг; благо тем, кто не обязан иметь представительскую квартиру, как государственные служащие! Нет ничего практичнее такой печки, выходящей сразу на две комнаты; вид не очень парадный, зато экономно. Конечно, летом я бы не хотела тут жить, ни за что! Пан директор, извольте пройти к пану доктору — господа к господам, дамы к дамам! Ступай, ступай!

Призыв сей был весьма уместен, ибо пан директор никакими силами не желал выпустить из своих лап ручку Мани и без конца шутил с едва допустимой развязностью, намекая на ее тайну, которая уже больше не тайна; при этом каждый волосок его чудовищных усов так и топорщился от удовольствия. Жене пришлось собственными руками вытолкать его к Арношту, но он успел еще сказать, до чего ему досадно, что в этом смысле дама не может заразиться от другой дамы…

— Что с него возьмешь — ротмистр до гробовой доски! — вздохнула тетушка Рези с неподражаемой аффектацией, хотя муж ее никогда ротмистром не был.

И тут потоком полились ее рассуждения о предстоящем торжестве — к нему пани директорша выказала особый интерес. Ей чрезвычайно было любопытно, какими сюрпризами одарит хозяин гостей под конец и какая идея ляжет в основу угощения, — в своем журнале тетушка вычитала, что американские миллиардеры только так и поступают. Недавно один из них якобы велел поднести каждой даме по вееру, усеянному жемчугом и драгоценными каменьями, мужчины же получили при прощании по великолепной трости с набалдашником слоновой кости и золотым кованым узором.

На это пан директор департамента вспомоществований объявил, ссылаясь на достоверные известия, что мог бы открыть, чем думает поразить сегодня дам американский богач. Никто этими словами пана Папаушегга не заинтересовался, кроме его собственной супруги, и на ее прямой вопрос он ответил, что каждая дама, по предъявлении пригласительного билета, получит по красивой баночке драгоценного туалетного средства под названием «Крем гурий»[103]. После чего воцарилась полная тишина. Маня слушала, нахмурив лоб, и это куда красноречивее обнаруживало ее неудовольствие, чем любой словесный протест. Пан директор не мог, правда, видеть эту мимику из соседней комнаты, хотя дверь была открыта, зато это видела пани директорша, что и подвигло ее попросить супруга «оставить это, понятно?! Потому что такие слова годятся скорее для мужской компании в казино, чем для дамского будуара!». На это пан директор, возразив: «почему же» и «как раз наоборот», — принялся пространно пересказывать гнусный французский анекдот о короле Милане и о том, что с ним случилось, когда он незаметно взял «Крем гурий» с туалетного стола одной знаменитой парижской куртизанки и намазал себе губы, отчего они у него срослись.

После первых же слов непристойного дядюшки Манечка встала и почти демонстративно закрыла дверь. Пан директор, вообразив, что это сделала его жена, еще подбавил остроумия, что вышло еще хуже, потому что через проем, в котором стояла печь, было слышно каждое слово. Выражение неудовольствия на лице Мани перешло в гримасу ужаса, однако пани директорша подметила, что при грубой концовке анекдота что-то блеснуло на молодом лице племянницы, — ее нос и уголки губ сложились в явную улыбку. Но тут Арношт захохотал гулко, как и полагается обладателю образцовой грудной клетки, и Маня снова нахмурилась с сострадательным презрением.

— Тас хаст ту абр турхкфирт, ман херт алес турхн офн![104] — произнесла тетушка на пражско-немецком жаргоне.

— Ладно, голову мне за это не оторвут, — парировал пан Папаушегг, который никогда не отвечал жене по-немецки. — Ты не девочка, а что касается твоей милой племянницы, то — слыхала бы ты, о чем говорят между собой доктора, когда они одни! А сегодняшний презент для мужчин не менее остроумен, — и он собрался продолжать свои рассказни.

— Постойте, пан директор, это мы оставим до того времени, когда будем с вами наедине, хотя бы в трамвае, — прервал забавника Зоуплна, угадав недовольство Мани, хотя та не произнесла ни слова.

Супруги Зоуплна завершили свой туалет, Маня надела «роскошную» шубку искусственного каракуля, Арношт влез в свое тяжелое пальто, несколько уже потертое у рукавов и петель.

Мороз стоял сильнее, чем прошлой ночью, и снег под ногами так и визжал, пищал и скрипел.

Черное небо было все в золотых точечках, все звездочки дрожали, так что страшно становилось — вдруг сорвутся…

Когда дошли до башни св. Петра, Маня, взглянув наверх, жалобно протянула:

— Где-то теперь Юпитер?

Арношт, не отрывая глаз от тропки в снегу, помолчал, потом резко отозвался:

— А шут его возьми… по мне, хоть бы его украли!

Он просто выкрикнул эти слова.

6

Резиденция мистера Джона Моура

Трамвай уже мчал по мосту, унося всю компанию, когда пани директорше пришел на ум вопрос:

— Что это сегодня дают у Шванды, что столько народу собирается?

— Думается, милостивая пани, из тех, кого мы везем, вряд ли хоть одна душа норовит туда, — отозвался кондуктор, пробивая щипчиками ее билет. — Нынче там вечер актерской ассоциации, а это не для наших пассажиров — больно мало интеллигентны с виду!

Пани Папаушеггова протянула было кондуктору монетку на чай, но после такого отзыва — хотя мнение кондуктора могло быть вполне объективным — монетка так и не сменила своего владельца. А пани директорша, имея полную возможность доказать свою принадлежность к интеллигентной публике, ценящей вечера актерской ассоциации превыше всего, тоже не вышла, однако, у театра Шванды, как не вышел никто из пассажиров, и трамвай повернул за угол завода Рингхоффера. Кондуктор, давая сигнал отправления, прокомментировал это обстоятельство многозначительным взглядом, обращенным к милостивой пани. Но та не успела даже разгневаться, ибо во внезапном озарении обратилась к мужу:

— Послушай, да ведь всё, что сидит и стоит в вагоне, едет на американский вечер!

Так оно и было.

Трамвай дотащился до конечной остановки, наша компания вышла последней. Кондуктор, вынув из кармана пригласительный билет Моура, сказал:

— Милостивая, не желаете ли пропуск в эту резиденцию?

— Благодарю, — раздраженно отрезала та. — У нас есть — получили от самого пана инженера.

— Да ведь и я тоже, милостивая. Жаль, одним гостем меньше будет — мне-то некогда!

— О господи, люди! — всплеснула руками пани директорша. — Уже кондукторы предлагают пропуск в резиденцию, словно на какую выставку!

Это действительно наводило на размышления, и вся компания с тревогой наблюдала, как подъезжает следующий трамвай, тоже набитый до отказа, а снизу, из-за поворота, скрипел третий, и уже издалека можно было разглядеть, что и он полон.

Маня, дуя себе на пальцы и притопывая ногами, сказала:

— Лучше всего нам сесть да уехать обратно!

Но тут черноту ночи прорезала ярко-желтая молния, сопровождаемая пронзительным свистом: над крутым откосом холма, у подножия которого стояли наши знакомые, взлетела так называемая «поющая» ракета гигантской величины, озарив на мгновение ослепительные сугробы и темные очертания строений на холме. В ярком свете ракеты открылись силуэты людей, с трудом поднимающихся вверх; когда же она погасла в вышине, снег снова поголубел, а цепочка людей, тянущихся на холм, сделалась черной — доказательство ее вещественности, а не светового эффекта.

Но в наступившей темноте осталась в вышине большая освещенная полоса, расстояние до которой нелегко было определить. Лишь когда глаза привыкли к черноте ночи, стало понятно, что это — невероятных размеров окно, тем более внушительное, что состояло оно из единого монолитного стекла, не прочерченного никакими рамами.

— Да сюда тысячи вколочены! — воскликнул пан директор. — Ну что ж, пойдемте, коли приехали, сдается, предстоит такой спектакль, каких не много увидишь!

К небу то и дело со свистом взлетали ракеты.

Все четверо двинулись, словно завороженные этим окном — оно не сияло, а было как бы насыщено потоком холодного света, растекающегося в ночь. На две трети огромное стекло было затянуто ледяным налетом, зернисто поблескивающим по краям. Когда наша компания поднялась достаточно высоко на холм, то разглядела за заиндевевшими стеклами тень дирижера, трудившегося изо всех сил. Сама музыка не была слышна снаружи, ее заглушал гвалт перед входом, медленно всасывающим в себя гостей; образовалась поэтому неподвижная толпа, настроенная очень весело, отчего и мороз ей был нипочем. Люди живо развлекались спором между полицейским и пиротехником, как видно, большим пройдохой. Блюститель порядка, чья каска была увенчана султаном из перьев, требовал прекратить пуск ракет, поскольку «на это торжество по пригласительным билетам никакого фейерверка заявлено не было, а следовательно, он не разрешен».

Мастер огненной забавы, называя полицейского «паном инспектором», почтительнейше объяснял ему, что он после первой же ракеты доложил хозяину о запрете, тот сейчас же связался с американским консульством, и там ему сказали — продолжать фейерверк. Полицейский грозил арестовать нарушителя — что было довольно трудно осуществить, ибо как ни длинна была рука закона, она все же не могла дотянуться через ограду, в воротах которой столпилась сотня людей. Да и вообще «пусть пан инспектор хорошенько подумает, прежде чем тронуть гражданина Соединенных Штатов Америки на американской территории», причем пиротехник показал на задубевший от мороза звездно-полосатый флаг над своей головой. Когда же полицейский высказал прямое подозрение, что данный американец — родом из Вршовиц[105], то получил в ответ, что он не из Вршовиц, и не из Праги вообще, а из Пльзени, только не здешней, а из той, что в «Чикэго». И, приподнявшись на цыпочки, он поверх голов теснившихся гостей окликнул исполинского негра, проверявшего билеты у входа, и выпустил целый залп скоропалительных слов на языке янки. Черный колосс, одетый в дорогую шубу и шапку, пожалуй, не менее дорогостоящую, чем шапка его хозяина, издал гортанный возглас величайшего презрения, после чего, подняв голову и отыскав взглядом полицейского, обрушил на него с невероятной скоростью целый поток английских фраз, сопровождая их мимикой и жестами, причем горящие его глаза так и сверлили противника, а оскаленные зубы были как свежая пена на взбитых сливках в чашке с шоколадом. Затем он вернулся к своим обязанностям, встречая каждый пропуск однообразным «please[106] сквозь киноварные губы.

А уроженец чикагской Пльзени бросил полицейскому на чистейшем пражском жаргоне:

— Так-то вот, пан инспектор!

Толпа начала проявлять явное неодобрение по поводу столь неуважительного отношения к представителю органа порядка, что не помешало американскому мастеру огненной забавы продолжить:

— Так что, пан инспектор, у нас тут остались две «рахетли», мы их разом и фукнем, чтоб уж за один ответ!

— Именем закона!..

Не успел страж закона договорить сакраментальную формулу, как обе шутихи взлетели разом, а дерзкий пиротехник не преминул добавить:

— Стало быть, последние две я выпалил именем закона!

Такой образчик американского нахальства неминуемо вызвал бы надлежащий отпор со стороны публики, ибо только уж самые несерьезные элементы ее приняли шуточку чикагского плута со смехом, — если б всеобщее внимание не было отвлечено новым неожиданным эффектом.

Покончив с ракетами, американец включил мощный рефлектор, чей резкий свет мгновенно вырвал из тьмы фасад резиденции мистера Моура; эффект получился ошеломляющий.

Белоснежное, сверкающее позолотой, поистине американской архитектуры здание чешско-американского богача, с выступающими ренессансными деталями в духе янки, грани которых были подчеркнуты широкими полосами позолоты и просто кричали с портала романского стиля с арками, выкрашенными попеременно красной и серебряной краской и сужавшимися внутрь, — такой была эта резиденция.

Несмотря на ошеломляющий эффект, картина эта не лишена была завораживающей привлекательности благодаря контрасту между теплым желтоватым светом множества лампочек, горевших в портале, и голубовато-белым освещением фасада.

— Если б сейчас заиграл оркестрион, знаете, музыкальный ящик, я бы ничуть не удивился, — молвил пан Папаушегг.

Но произошло нечто иное: колоссальный негр в дорогих мехах отпустил какому-то человеку оплеуху — как бы мимоходом, однако достаточную, чтоб тот вылетел из рядов гостей. То ли билет его был не в порядке, а может, человек этот хотел пролезть вообще без билета, — ясно было одно, что оплеуху он получил за дело. Этот плохо одетый человек, в спортивной шапочке и шарфе, ругаясь последними словами, скрылся в темноте. Но доктора Зоуплну оплеуха возмутила — не только своей грубостью, но, главное, тем, что черный поднял руку на белого; это задело его как-то инстинктивно и было тем неприятнее, что он невольно подумал: в Штатах этот негр никогда не осмелился бы ударить белого… К тому же доктор чувствовал, что так же думало большинство очевидцев этой сцены, однако никто ни слова не сказал, да и сам он, доктор философии Арношт Зоуплна, удержал язык за зубами. И никакого облегчения не принесла ему та резкость — кстати, оставленная совершенно без внимания, — с какой он сунул свой билет в ладонь черного человека, причем успел еще заметить, что ладонь эта такая же белая, как щека побитого.

С ощущением, что ему далеко еще до того, чтоб быть последовательным демократом, доктор Зоуплна со своими родственниками вошел в дом. Уже в вестибюле (потолок в тосканской манере разделен на квадраты, бронзовые статуи, символизирующие Европу, Америку и Свободу) стало заметно, что в доме царит температура, повышенная во всех смыслах.

О том, что настроение публики достигло уже довольно высокой точки, свидетельствовал сильный шум, доносившийся из-за стеклянных дверей: там поминутно взрывалось хоровое и громовое «гип-гип ура!».

От криков дребезжали стекла двери, косяки которой сходились наверху под углом (стиль ампир) и как бы подпирали собой большого североамериканского орла. Двери эти неустанно открывали и закрывали два грума.

А сам зал?

Он был так велик, что осветить его надлежащим образом в состоянии были только две дуговые лампы, подвешенные между двумя рядами длинных знамен, то ли шелковых, то ли из материи, очень похожей на шелк; они придавали залу весьма импозантный вид. Знамена были: чешское, австрийское, венгерское и североамериканское. Следует еще отметить, что свет от дуговых ламп то усиливался, то несколько тускнел в силу нестабильности тогдашних электрических устройств.

Несмотря на движение, гул, а то и рев, временами все же можно было расслышать нежное чириканье музыки, наполнявшей зал и, как ни удивительно, неумолкавшей. Вскоре обнаружился и источник ее, когда грянуло форте, звучавшее так, будто кто-то ритмично хлопал по исполинскому кошелю, полному звенящих ключей. Играл большой оркестр, помещенный на эстраде между колонн, под монументальным, монолитным, во всю торцовую стену, окном. На противоположной стене такое же пространство занимала огромная стенная роспись на какой-то мифологический сюжет.

Прочие украшения трудно было разглядеть сразу, хотя из всех углов загадочно поблескивал чужеродный, назойливый, надменный орнамент золотисто-зеленоватых, красноватых и синеватых оттенков.

— Ничего не могу с собой поделать, — заявил пан Папаушегг, — но как смотрю на эти арки под потолком, вспоминаю американские печи, что топятся углем…

Доктор Зоуплна промолчал. Ему, совершенно подавленному этим сборищем людей, явно, хотя и временно, свихнувшихся, все тут было дико. И он обрадовался, когда пан Папаушегг сразу нашел места для всех четверых и незамедлительно усадил свою компанию.

Гости размещались за длинными рядами столов, словно поставленных для чудовищного банкета; пан директор направился к ряду у самой стены, где сидело еще не так много гостей. Но едва все четверо уселись, к нему обратился один из сидевших напротив и раздраженно бросил:

— Занято!

— Зачем же говорить об этом, уважаемый, когда это и так видно? — и пан директор очень вежливо привстал. — Если вы хотите иметь удовольствие узнать, кем именно заняты эти места, могу сообщить: доктор медицины пани Уллик-Зоуплнова, пани Тереза Папаушеггова, моя супруга, доктор философии Зоуплна и я. директор департамента вспомоществований, р-р-ротмистр Папаушегг!

Раздражительный господин несколько смешался, глянул на двух-трех своих товарищей, как бы спрашивая у них совета, после чего тоном, который был лишь бледной тенью его первоначальной наглости, заявил:

— Ну, так сказать может кто угодно!

Только на это он и отважился.

— Вот этого я никому бы не посоветовал, — гласил ответ пана директора, по-прежнему самого вежливого тона, — ибо, узнай я, что кто-то выдает себя за ротмистра Папаушегга, я оторвал бы ему уши. И если я не беру себе на память ваши, то скажите спасибо, что все мы тут в гостях и я не захватил промокашки.

Наступила пауза.

— А вот мои уши вы не оторвете, ручаюсь, пан ротмистр, — раздался тоненький голосок, принадлежавший долговязому сотоварищу первого нахала.

Пан директор с самым любезным видом посмотрел сначала на одно, потом на другое ухо противника и молвил приветливейшим тоном:

— Но почему же нет? У меня, правда, недостаточно велики карманы, но я могу нанизать ваши уши на веревочку, как парочку куропаток!

Маня схватила мужа за локоть и сделала ему большие глаза, он ответил ей тем же.

Долговязый с тоненьким голоском не сразу нашелся, что ответить, а пока он медлил, кто-то со стороны предостерегающе крикнул:

— Прекрати, Паноха, понял?!

Маня и тетушка Рези наклонились посмотреть, кто это сказал, — так и есть, это был Боудя, он сидел на три-четыре места дальше.

Боудя встал с досадой, обошел стол, поцеловал руки дамам («целую руку, тетушка! Здорово, Маня!» и поздоровался с обоими мужчинами так, чтоб товарищам ему стали ясны их родственные отношения. Ему, несомненно, весьма не понравился инцидент, неприятность которого, к счастью, была смягчена тем, что оркестр как раз замолчал и весь стол приветствовал это демонстративным «гип-гип ура!».

Под эти крики произошло взаимное представление с самой изысканной корректностью и в тем более возвышенной манере, чем большее смущение приходилось преодолевать обеим сторонам. Причем манеры были выказаны более элегантные, чем слова, похожие на некое благосклонное бормотание, почти невнятное, где слышалось что-то вроде «неприятное недоразумение», «извинительная опрометчивость» и тому подобное; все подали друг другу руки, за исключением Панохи и Папаушегга. Паноха представился художником-живописцем; оберегатель якобы занятых мест оказался архитектором, подающим надежды и известным в кругах специалистов строительного дела тем, что несколько лет назад удостоился почетного звания; в числе других, представлявшихся нашей компании, были знаменитый «прирожденный драматург», отец еще не родившихся драм, затем литератор, занимающий прочное, хотя и скромное положение в обществе, усердный переводчик с фламандского и так далее — все эти имена Манечка где-то когда-то слышала.

Тетушка Рези, присмотревшись хорошенько, углядела в ближайшем соседстве — на расстоянии, достаточном, чтобы расслышать слова, что и доказало вмешательство Боуди, — все смокинги «патрициев», представлявших собой несомненно самые нежные сливки, если пропустить сегодняшнее общество через какой-нибудь сепаратор.

Именно такая мысль пришла в голову тетушке. Меж тем в зале царило сильное возбуждение, какое было бы понятно разве после полуночи; ритмичное хоровое «гип-гип ура» сотрясало стены, причем столь неутомимо, что становилась явной намеренность этого рева. То было не прославление, то была демонстрация!

Тетушка Рези наклонилась к Боуде и нежно сказала ему:

— Я всегда считала тебя величайшим в Праге шалопаем, но сегодня ты вел себя как настоящий кавалер!

— Спасибо, тетя, — ответил Боудя, — хотя тем самым ты как бы отрицаешь мое первенство, однако я надеюсь отстоять его!

Это было как бы легким предисловием к разговору, истинный предмет которого тетушка, вооружившись лорнетом, уже некоторое время не упускала из виду.

— Слушай, о чем толкует твой дядя с этим диким художником? Только что едва не подрались, а теперь беседуют, словно век знакомы! А вот оба вышли из-за стола, как… как…

О, Боудя прекрасно понимал, о чем они толковали и для чего удалились. Паноха незаметно кивнул Папаушеггу и встал; немного погодя, чтоб не привлекать внимания, поднялся за ним и «ротмистр».

С места, где сидела тетушка, их было хорошо видно; они стояли почти посередине зала и, по видимости, старались превзойти друг друга в остроумной беседе.

— Да это, тетушка, он рассказывает дяде о своей картине, — объяснил тетке Боудя. — Видишь, напротив, на стене — это он расписал.

Похоже было, что Боудя недалек от правды.

Сойдясь с Папаушеггом на середине зала, Паноха сказал следующее:

— Ваш племянник, пан ротмистр, вообще-то шалопай, но неплохой парень, прервал нашу беседу на самом интересном месте.

— Весьма сожалею об этом, — отозвался пан директор с выражением особой любезности. — Но, полагаю, ничто не мешает нам продолжить ее; если не ошибаюсь, слово было за вами.

— Прекрасно; вы изволили выразиться, что при известных обстоятельствах хотели бы оставить себе на память мои уши, пан ротмистр!

— Я по-прежнему горю желанием пополнить коллекцию моих охотничьих трофеев таким блистательным экспонатом!

— Гм! — художник оглядел пана директора с правой и с левой стороны точно так же, как недавно осматривал его тот. — А мне вот нравятся ваши усы, хотя они отчасти искусственного происхождения, а это — обман; к тому же их краска линяет хе-хе-хе!

— Прошу вас, сделаем вид, будто рассматриваем эту ужасную мазню на стене, ха-ха-ха, — предложил пан директор, прямо-таки чувствуя спиной лорнет супруги.

— Очень лестно — мазня-то моя! Нет, я во что бы то ни стало должен завладеть вашими усами, хе-хе!

— О, пардон! Если б я мог предположить… Мне тем более досадна моя опрометчивая оценка, что это — ваша последняя картина, последняя вообще, если только фехтовальщик вы не лучший, чем художник, ха-ха!

— Кажется, мы отвлеклись от темы, — бледнея, возразил Паноха. — Где вас могут увидеть мои друзья?

— У меня на службе, сударь, завтра утром, — и пан директор назвал адрес. — Их будут ждать мои друзья.

На том они и разошлись, но Паноха к столу уже не вернулся.

— Что изображает это произведение? — осведомилась тетушка, когда муж ее подошел к своему месту.

— Да я не помню, как он это назвал.

— Картина называется «Греко-римская борьба»! — услужливо объяснил Боудя.

— Тетушка, дай мне на минутку свой лорнет! — очень живо попросила Маня и, получив его, стала разглядывать картину.

На ней была изображена просторная лужайка в лесу; из-за деревьев с большим вниманием следили за происходящим дикие женки и лешие. А на лужайке вила боролась с козлоногом, и борьба явно близилась к завершению, о чем свидетельствовала поза Амура, который, со свистком во рту, чуть не распластался на земле в ожидании того момента, когда ее коснутся лопатки вилы. Греко-римская борьба… сюжет, возникший на основе современного спортивного увлечения!

— Бедняжка, — сказала Маня, возвращая оптический инструмент тетке, которая тотчас впилась взглядом в картину.

— Конечно, бедняжка, — с сентиментальным оттенком проговорила тетка. — Такова уж наша женская судьба — почти всех…

Боудя прыснул, сдерживая смех, тетушка нахмурила брови.

— Маня не это имеет в виду, — сказал он. — Ей жалко Луизы Лонской, которая застрелилась, когда Паноха выставил в Рудольфинуме[107] свою картину — того же сюжета и названия, но меньшего формата. Здесь, на этой фреске, которая куда больше, уже не виден первоначальный замысел. Ведь на той картине вила была точным портретом Луизы, а у козлоногого было лицо самого Панохи: она его отвергла, и он так отомстил ей. Она была учительницей городской школы… Скандал вышел огромный, картину пришлось убрать с выставки.

— Негодяй, — буркнул пан директор.

— А Моур увидел его картину и велел намалевать здесь. Мне-то фреска принципиально не нравится, хотя бы потому, что в ней нет внутренней правды: в греко-римской, или классической, борьбе воспрещается пускать в ход зубы и ногти. Впрочем, женщина до тех пор клонится назад, пока не оказывается на спине…

— Боудя! — таким знакомым ему строгим тоном оборвала брата Маня, и он стушевался.

— Послушайте, друзья, — заговорил вдруг доктор Зоуплна, который до сих пор сидел как бы в оцепенении. — Куда мы попали? Сидим словно в зале ожидания на вокзале, будто возвращаемся с прогулки сильно под хмельком… Пришли на торжественное открытие резиденции мистера Моура, а хозяина до сих пор не видим!

Сравнение с вокзалом было довольно удачно — поток новых гостей все не иссякал, пришедшие разбивались по столам под мертвенно-белым светом дуговых ламп. Лица, лица — изумленные, ошеломленные, но и разочарованные тоже.

— Если так продлится до девяти часов, мы и шевельнуться не сможем, уже и сейчас-то тут тысячи четыре! — высказался пан Папаушегг.

— Откуда? Приглашенных, правда, целых две тысячи, поистине американский размах, неслыханный для пражских домашних суаре — но цифра установлена путем простой калькуляции: хозяин заказал зал на две тысячи персон, и нынешний вечер, — вроде испытания на прочность, сдержал ли архитектор слово. Я это знаю совершенно точно, господа, я печатал приглашения и первое получил сам, едва оно было оттиснуто; рекомендуюсь — Бенеш Бенда, владелец типографии!

По излюбленному пражскому обычаю, говоривший представился лишь в конце своей речи.

Впечатление он произвел такое, как если бы упал с неба, хотя сидел тут с самого начала, пуская клубы дыма из большой, отлично обкуренной трубки, изображавшей прекрасную, но совершенно голую, хотя и в туфельках и прическе, девицу; все это было вырезано из пенки, и живот девицы был безжалостно проткнут превосходным янтарным мундштуком. Невзирая на столь горестный удел, девица улыбалась счастливейшей улыбкой.

До сих пор никто не обращал внимания на Бенеша Бенду, хотя некоторое время переговаривались поверх его головы; когда пан директор департамента вспомоществований и его спутники тоже стали называть себя, печатник махнул рукой:

— Да знаю, я ведь уже сидел тут, когда ваши милости подошли. Я вообще был тут первым, — продолжал он, обрадованный возможностью поговорить, — и рассмотрел всю обстановку.

— Здесь, право, очень красиво, только не слишком уютно, — заметила пани директорша. — И хоть бы перестали эти господа орать «ура»! Я этого долго не выдержу!

Действительно, едва оркестр замолкал, «господа» разражались громовым «гип-гип ура!», сопровождая его оглушительными хлопками, и не прерывали этого занятия, пока снова не вступал оркестр. Во всем этом угадывался явный умысел.

— Что вы, пани, это еще ничего, — возразил пан Бенда. — Не сравнить с тем, что было вначале. Ох, прямо попущение божие, в сущности, славненький скандальчик. Эти молодые люди заявились сюда гурьбой за полчаса до назначенного времени и первое, что они сделали, — съели весь буфет. Да подчистую, словно саранча, так что в буфете ни крошки не осталось. К появлению первых гостей буфет был как выметен. Я их знаю, это озорники из пивной Шаршля, я туда каждый день хожу пивком побаловаться; эти ребята из «Союза отсталых», не слыхали? Незадачливые кандидаты на жизнь, на бессмертие, на сдачу государственных экзаменов. Они были первой компанией пана Моура, когда он впервые приезжал в Прагу. Долго они над ним потешались, пока он не уразумел, что его водят за нос. А это произошло на вечере, который Моур устраивал в честь литераторов. «Отсталые» привели туда самых выдающихся «представителей» чешской литературы, за столом оказался почти весь современный чешский Парнас, если только он заслуживал этого названия, как выразился на другой день журнал «По́друг», который и раскрыл все дело. Ужин уже был на столе, когда прибежал еще один запыхавшийся гость, которого после некоторого смущенного молчания представили хозяину как Подлипского. Если припомнить, что между сотрапезниками был уже и Яблонский[108] и даже Хмеленский, вряд ли есть надобность добавлять, что ни один из гостей не имел права на прославленное имя, под которым принимал угощение от пронырливого чехо-американца, — так писал тогда «По́друг». Моур так и не простил «Отсталым» этого блефа — впрочем, они никогда ничем иным и не занимались. Между ними и Моуром возникла вражда, без особенных, правда, последствий, поскольку Моур вскоре попал в другие круги общества. И вот теперь, два года спустя, «Отсталым» представился случай отплатить ему. Паноха, постоянный посетитель пивной Шаршля, знакомый с «Отсталыми», должен к Новому году получить от Моура гонорар за свою «Греко-римскую борьбу», но Моур поставил выплату денег в зависимость от той оценки, которую ему дадут специалисты сегодня вечером, и разъяренный Паноха привел на его голову «Отсталых». При той легкости, с какой раздавались билеты, нетрудно было достать их для ребят. Вчера они с восторгом составили заговор и поклялись голодать с утра, чтобы атака на буфет имела полный успех; под честным словом уговорились не оставлять ничего. Расчет на то, что Моур в некоторых случаях бывает скрягой, оказался верным, и вот за четверть часа разграбили весь буфет…

— Буфет, рассчитанный на две тысячи человек? — удивился пан директор.

— Это-то и забавно, я даже нарочно пошел посмотреть. Конечно, для более узкого круга, для сотни избранных, Моур устроил отдельный банкет во внутренних покоях — поэтому-то, как изволите видеть, в передней части зала еще не заняты места. Как только публика, подошедшая к тому времени, увидела, что грабят буфет, — все бросились помогать, но все равно теперь уже никто не смоет с Моура сплетню, что сотня гостей съела у него то, что он наготовил на две тысячи. Так что первая атака оказалась успешной. «Отсталые» одержали верх, но во второй схватке победила Америка.

Пан Бенда, разгоревшись от собственной общительности, продолжал:

— Когда «Отсталые» покончили с припасами, они начали орать свое «гип-гип», только не «ура», а — «гип-гип пива!». Тут-то и наступил великий момент для Моура, который остерегался показать в зале хоть кончик носа, и без того едва заметного. Пива — ни капли! — сказал он себе и разослал официантов с большими кружками американского дринка вместо пива. «Отсталые», почитавшие шаршлёвское пиво самым крепким напитком на свете, насосались вволю, и уже полчаса спустя наступил ожидаемый Моуром эффект.

Пан Бенда откинулся к стене и обратился к Папаушеггу с такими словами:

— Гляньте незаметно туда, влево, под стол, там валяются трое величайших «Отсталых» — это у них такая классификация, — не говоря о тех, кто ушел совсем, кое-как подпираемый товарищами. Это было безусловное поражение. «Отсталые» посрамлены, и вместо «гип-гип пива» снова орут теперь «гип-гип ура». Но на сей раз это у них демонстрация против оркестра, которому покровительствует Моур, потому-то и играет для него даром. Моур обожает барабаны! Однако сейчас орут уже не «Отсталые», а другая публика, воображающая, что это чисто американский клич, и надрывают они глотки просто потехи ради.

— В общем, хороший балаган, как я и предсказывал, — заключил пан директор; мысль о стычке с Панохой тревожила его, как заноза, от которой не избавишься: по справедливости он должен был сознаться, что сам виноват, заранее настроившись задирать. — Впрочем, должен сказать, я совсем не понимаю этого вашего миллиардера!

— Ну-ну-ну, насчет миллиарда — не совсем так, — возразил пан Бенда. — Хорошо, если у него найдется миллион, но миллиончик долларов, господа — тоже неплохо в наших условиях!

Оглядевшись вокруг — тем временем ближайшие друзья Панохи последовали его примеру и скрылись на английский манер, — пан Бенда продолжал, доверительно понизив голос:

— Знаете, ваша милость, в действительности его фамилия не Моур, а Казимоур, и никакой он не американец, а родился тут, в Праге, на Смихове[109], хотя не любит, чтоб об этом поминали, — да и мало кому это известно. Но я его хорошо знаю, — мы с ним вместе работали на предприятии, которое теперь принадлежит мне. Двадцать лет назад я был литографом, он механиком, оба бедняки, но сегодня нам незачем стыдиться этого, даже и мне… Казимоур был светлая голова и человек предприимчивый. Однажды он по секрету сказал мне, что изобрел одну штуку. Я спросил, какую, и тут он вытаскивает из кармана — мы сидели в пивной, — новый чулок. Женский голубой чулок с белым кантом, а под кантом белые буквы: «Мария». Спрячь скорее, говорю, чтоб люди не видели, как мы женские чулки показываем, — простите, пани! — А он из другого кармана вытаскивает клубок голубой пряжи, словно бы в белых пятнышках, и говорит: «Из таких ниток вяжут чулки с именем Мария». Я говорю: «А какая тебе от этого прибыль, дурачина?!» «Увидишь через месяц, — отвечает, — а впрочем, запьем это дело и не будем больше о нем говорить». Спустя месяц показывает мне пять тысяч — их ему заплатила за этот патент одна крупная пражская красильня, которая вскоре заработала на этом кучу денег; земский школьный совет одобрил это в качестве рекомендуемого товара для женских школ, а держалось-то все изобретение на том, что из ниток, окрашенных таким образом, можно было вязать чулки с любыми именами по индивидуальному заказу! Казимоур сказал себе: Чехия и вся Европа малы для меня, и уехал в Америку…

— Прошу, дамы и господа! — прервал его возглас, раздавшийся над головами компании.

Между столами пробиралась целая процессия официантов с тарелками, составленными башенкой и наполненными изрядными порциями холодных закусок, каждую тарелку прикрывала салфеточка шелковой бумаги.

— Мистер Моур просит угощаться! — возглашал первый официант, одетый как американский стюард.

— В этом весь Моур-американец, — сказал пан Бенда. — Ручаюсь головой, когда разграбили буфет, он скупил по телефону все запасы смиховских колбасников и тем нанес «Отсталым» окончательный удар.

— Ха-ха! — язвительно захохотал Боудя. — Ради холодной закуски нечего было влезать в смокинги!

Тем не менее он с аппетитом принялся за еду.

В кучке «патрициев» послышались того же рода насмешки; сморщив нос, они показывали друг другу пальцами на бумажные салфетки, известный путешественник по Италии начал есть кусок ветчины, как едят спагетти, на него шикнули — короче, все шутили, но никто не отказывался: в этот поздний час у всех пробудился здоровый аппетит.

— В Америке Моуру повезло с самого начала, — продолжал свой рассказ Бенда. — За что ни брался, все получалось отлично, и первым его успехом было изобретение автоматического объявления станций на железных дорогах: как только поезд отъезжал от одной станции, в каждом купе выскакивала табличка с названием следующей. Это ввели на всех американских дорогах. Подобный же принцип Моур применил и для туристских поездов: под окнами бежал транспарант с названиями достопримечательностей, мимо которых шел поезд, вроде объяснительного текста под иллюстрацией. Но целый поток долларов принесло ему гениальное изобретение средства доставки промышленных материалов, как, например, угля, руды и готовых изделий, на недалекие расстояния, например, через реку; это изобретение работает почти исключительно на собственной тяге, по принципу маятника — весьма экономное устройство, особенно если переправа идет с обеих сторон; в случае нехватки силы, скажем, если с той стороны идут пустые емкости, включается электрическое реле, восполняя эту нехватку…

— Чепуха, — пробормотал доктор Зоуплна и, положив рядом с тарелкой записную книжку, начал выводить какие-то математические формулы, в конце поставил большое «Q» и знак вопроса, нахмурился, зачеркнул все и спрятал записную книжку.

А Бенда продолжал:

— Я в этом не разбираюсь, продаю, за что купил, причем у самого Моура. Еще он придумал вещь, по-моему, очень нужную для машинистов, вагоновожатых и шоферов, а именно стекло, которое не запотевает и не обледеневает, что весьма важно, чтоб хорошо видеть дорогу. Но верхом изобретательности было его последнее средство против сильной жары — для его эксплуатации он сколотил в прошлом году в Чикаго целое акционерное общество. Они устанавливают на плоских чикагских крышах калориферы, или как там называются солнечные паровые котлы с зеркалами; эти котлы соединены с устройством, которое пускает через трубы дождь, тем более сильный, чем сильнее движитель, то есть жара. Помимо этого солнце еще приводит в движение систему больших ветряков, смягчающих зной искусственным ветром. Акционерное общество находится в Чикаго, а в некоторых других городах будут открыты его филиалы. Впрочем, деятельность общества должна начаться только в этому году, но, по-моему, дело тут несколько… — он сделал паузу, — …несколько сомнительное, иначе зачем было Моуру продавать все свои акции и снимать с себя обязанности президента? — Еще одна пауза. — И почему-то американский и английский консулы — я это точно знаю — не приняли приглашение на сегодняшний вечер; возможно, тут есть связь. Но заработал Моур на этом большие деньги, так что вполне возможно, что у него есть несколько миллионов, может быть, с десяток, но он об этом никогда слова не проронит.

Оглушительный, превосходящий все прежнее, рев «гип-гип ура!» прервал речь пана Бенды. Вся публика, грохоча стульями, встала и, яростно аплодируя, обернулась к возвышению под «Греко-римской борьбой».

— А вот и сам Казимоур, со всем своим штабом или двором! — молвил Бенда, тоже вставая, и хлопая, и крича.

Не удержался от этого и доктор Зоуплна, вспомнив, какую ценность привез Моур из Америки. И когда дамы в зале начали махать платочками, продемонстрировали свои платки и Маня с тетушкой Рези.

Это был настоящий ураган небольшого размера, так что мистер Моур мог бы ощутить нечто вроде дуновения со своей второй, заокеанской родины.

Во главе компании избранных, которых он угощал во внутренних помещениях, — ничуть не обижая гостей второго разряда, — мистер Моур прошел по эстраде; его быстрые движения были на сей раз еще более резкими, его поклоны казались скорее энергическими кивками, чем изъявлениями благодарности за громоподобное приветствие.

И вся его блистательная дружина продефилировала по эстраде, с которой два выхода вели в жилые покои «резиденции», — продефилировала, сильно смахивая на свадебную процессию, ибо, покинув накрытые столы, выстроилась парами и в таком же порядке приближалась теперь к прочим гостям. А прекрасная дама впереди, ведомая двумя кавалерами — императорским советником Улликом с одной стороны и мистером Моуром с другой, была не кем иным, как барышней Тиндой в роскошном уборе и с огромным букетом: она вполне могла сойти за невесту.

Да так оно и было. Ибо пан Бенда с уверенностью сказал тетушке Рези:

— Та молодая красивая дама впереди — его невеста.

В этом же была убеждена вся публика, и восторги ее объяснялись отчасти именно этим обстоятельством. Зал был поражен невиданной, исключительной красотой, какую излучал весь облик Тинды. Она в самом деле лучилась, ибо ослепительные плечи ее, выступавшие из щедро открытого платья, светились каким-то глубинным сиянием, подчеркивая роскошь ее белых рук, изящно сужающихся кверху, слегка утолщающихся к локтю и далее переходящих в хрупкие запястья; пропорции, правда, не совсем классические, зато тем более привлекательные, что бюст ее был очерчен лишь намеком, но ровно таким намеком, какого достаточно, чтобы красота женского тела высветила и прелесть ее головки: поразительное свидетельство того, что очарование тела совершенной красавицы складывается по тем же законам стиля, что и красота лица.

Тинда ничего не надела на шею, не было у нее и серег, никакого украшения в ее серебристо-светлых волосах, что придавало ее облику ту чарующую самобытность, какую мы находим в естественности цветка; с этим гармонировала и простота прически, собравшей волосы греческим узлом. Туалет Тинды отличался изысканностью: белая роба с черной креповой накидкой и черной плиссированной отделкой из газа. Когда она повернулась лицом к залу, в черном лифе стал виден узкий, чуть ли не до пояса идущий вырез.

Она была так прекрасна, что вызывала чувство безнадежности.

— Просто сказка! — прошептала в восхищении тетушка Рези. — Хотя я и недолюбливаю ее…

— Что же она не надела свое колье, или у нее уже нет того жемчуга? — вздохнула Манечка, вспомнив старую обиду.

— Да, роскошная сбруя у буланки! — вставил Боудя.

— Молодой человек, как можно так говорить о даме! — одернул его пан Бенда.

— Да ведь она моя сестра, — возразил молодой человек.

— О, это… это другое дело, — пробормотал пан Бенда и с некоторой робостью обвел глазами прочих родственников невесты Моура. — Не сердитесь…

— А старый-то Уллик как разоделся, сапристи! — озорно крикнул Боудя. — Дело в том, что это мой папка, — тут же объяснил он владельцу типографии. — Но черт меня побери, если там не… ей-богу! — и Уллик младший разразился таким неудержимым смехом, что упал на стул.

— Как ты себя ведешь, Боудя, опомнись, не затевай скандал! — прикрикнула на него Маня.

— Нет, но это помереть можно, не видишь, кто в этой свадьбе выступает дружками? Вацлав, сын нашего сторожа, и Важка, тот пианист, что ходил к нам репетировать с Тиндой, — вон они спускаются в зал… Они-то как сюда попали? Нет, по мне это уж слишком, не стану я тут изображать плебс! Официант, счет!

— За все уплачено, ваша милость, — с гримасой понимания отозвался официант, махнув салфеткой.

— Бедный императорский советник, — проворчал Боудя, уткнув подбородок в ладони, сложенные на столе. — Мне его жалко!

— Действительно, бедный папа, — Маня подсела к брату, шепнула ему: — Если ко всему прочему не он оплатил туалет Тинды…

От этой мысли на смуглом ее лице выступил густой румянец.

— Господи, этого еще недоставало! — еще тише отозвался Боудя.

— Видно, папенька хорошенько тряхнул мошной, туалет-то шит в Париже, издалека видать, — произнесла тетушка Рези, потом, наклонившись к уху Мани, тихо прибавила: — Если только не тряхнул мошной другой кто-нибудь!

Маня перевела такой измученный взгляд на сына сапожника, что тот ласково осведомился:

— Что с тобой, милая?

— Тссс, мистер Моур говорит! — предупредил кто-то.

Публика уже снова стояла на ногах и слушала, храня гробовую тишину, что требовало довольно больших усилий, ибо хотя Моур говорил очень медленно, понять его, как ни странно, было трудновато: речь его была смесью чешского и английского, причем чешские слова он произносил тихо, английские же чуть не выкрикивал. Насколько можно было разобрать, мистер Моур благодарил гостей — ladies and gentlemen[110] — за участие в торжественном вечере, знаменующем начало нового этапа его жизни, ибо он навсегда говорит «farewell»[111] прежней отчизне и возвращается на родину отцов, ставшую его «love at first sign», любовью с первого взгляда, едва он узрел ее снова. Поскольку оратор сам перевел последнее выражение, то свита его, занимавшая вместе с ним передний стол, поняла это в переносном смысле, и наступил некий психологический момент: все стоявшие за его столом разом опустили головы, а те, кого намек касался непосредственно, густо покраснели и смущенно заулыбались под нерешительными взглядами соседей. В конце концов и за этим столом вспыхнули горячие аплодисменты; воздержались только мисс Тинда Уллик и ее отец, который начал было хлопать, да тотчас и перестал, сообразив неуместность такого проявления восторга по поводу этого места в речи своего предполагаемого зятя. Пани Майнау тоже вовремя спохватилась — ведь ее намерения были прямо противоположны намерениям американца. Ее кавалер, которого она под свою ответственность привела с собой, чтобы он послушал феноменальный голос Тинды, был старый ее приятель еще со времен ее процветания на оперных сценах северной Германии, а ныне прославленный референт весьма прогрессивного и уважаемого журнала, выходящего в столице Германской империи, — доктор Принц; этот последний получал от речи Моура замечательное удовольствие и, хотя не понял ни слова, крикнул:

— Браво!

Что касается молодого Незмары и Важки, то они видели и слышали одну только Тинду.

Доктор Зоуплна отказался от всякой попытки понять, что происходит там, впереди, да и уследить за этим. Уже какое-то время его внимание полностью поглощал разговор двух пожилых господ, явно не принадлежавших ни к «Отсталым», ни к «патрициям» и попавших сюда бог весть по какой случайности, быть может, в качестве представителей какого-нибудь философического кружка. Старший из них, седой, выжатый жизнью, тощий человек, довольно громко говорил своему коллеге:

— Свобода воли? Послушайте, разве вы не знаете, что это — одна из величайших бессмыслиц и заблуждений человеческого мозга? Существует только воля, а она несвободна, ибо подчинена неумолимым устремлениям природы непрерывно воспроизводиться — настоящий перпетуум мобиле, остановить который невозможно. Знаете ли вы, жалкое человеческое существо, в каком случае еще можно было бы толковать о свободе воли? Лишь в том, если б до вашего рождения вас спросили, хотите ли вы — по свободному решению вашему — получить эту самую жизнь или нет. Самая могучая воля, воля к жизни, не зависит от свободного индивидуального решения, ни один человек еще не начал жить по собственной воле, а лишь помимо нее!

— Тссс, тише! — с разных сторон пытались утихомирить отрицателя свободы воли, но напрасно — он был туг на ухо. Коллега же его, видимо, вовсе не желал, чтобы он замолчал, ибо, склонившись к отрицателю, сказал ему в ухо:

— А как же самоубийство?

Тугоухий отрицатель чуть не подскочил от возмущения.

— Не говорите мне о самоубийстве! — Он с таким пылом набросился на оппонента, словно намеревался отговорить его от желания тут же покончить с собой. — Нашли проявление свободной воли! А вы уверены, что самоубийца отверг жизнь по свободной воле?! Именно он-то и поступил по принуждению! Хо-хо!

К нему подошел главный официант и, постучав по плечу, указал поверх голов толпы на торжественное событие, вершащееся впереди зала.

— Ах, отстаньте! — окрысился на официанта тугоухий мудрец; разгоряченный любимыми мыслями, он явно утратил всякое представление о том, где находится, и продолжал рассуждать. — Впрочем, решительно все равно, от чего самоубийца умер — все мы обречены от чего-то да помереть, и с биологической точки зрения самоубийство такой же смертельный недуг, как туберкулез; чахоточный и самоубийца погибают от неспособности жить… и оба — неохотно!

Любомудр умолк и усмехнулся, устремив взор на противоположную стену.

Доктору Зоуплне очень важно было выслушать эти сентенции, впоследствии он часто вспоминал об этом разговоре, и в свое время сказанное о чахоточном и самоубийце пришлось ему весьма кстати.

И теперь, в новой резиденции Моура, он глубоко задумался над этими словами и совершенно не слышал, что еще говорил Моур своему непосредственному окружению и о чем более удаленное окружение только догадывалось, — а именно о том, как счастливо заживет он среди нас; не уловил Зоуплна и намеки Моура на некое «золотое сокровище», «gold hoarded», и что, «by Yove»[112], он честно разделит прибыль от него с обществом во благо ему («гип-гип ура!»); не слышал Зоуплна и успешного завершения спича, в котором американец выразил надежду, что у домашнего своего очага, освященного ныне, у которого он рассчитывает жить не всегда одиноко (пауза), он часто будет видеть сегодняшних своих гостей.

Эти заключительные намеки были столь прозрачны, что барышня Тинда, стоявшая между Моуром и отцом, закусила губки и покрылась румянцем, более темным, чем ее волосы; это не ускользнуло от императорского советника, который краем глаза наблюдал за дочерью, причем веки его заметно дрожали.

Перед началом спича и в продолжение его к пивным стаканам на все столы поставили бокалы для шампанского, и со всех концов доносились хлопки вылетевших пробок, клокотанье и шипенье искристого вина; кому не досталось бокала, тому наливали прямо в стаканы.

Когда очередь дошла до Боуди Уллика, он без стеснения развернул салфетку, в которой официант держал бутылку, и прочитал этикетку.

— Ну нет, — сказал он, прикрыв ладонью свой стакан. — Это пражская марка, а господа за главным столом пьют настоящее сухое, я отсюда вижу; тогда уж предпочитаю смиховское пивко!

По его примеру все «патриции» отказались от шампанского — элегантный, хотя и безмолвный протест против того, что их причислили ко второму разряду гостей. Мистер Моур, без сомнения, догадался, что это протест, когда после провозглашенного им тоста в честь Праги, жителем которой он стал, «патриции» подошли к нему чокаться пивом; однако он ничем не выразил, что заметил это.

После Моура говорил заместитель приматора; под шумные клики одобрения он благодарил «предыдущего оратора» и, приветствуя его вступление в число пражских граждан, возвысив голос, объявил, что решением сегодняшнего заседания муниципалитета ему присвоено звание почетного гражданина этого города. (Замечательно! Слава! Бурные овации!) Далее заместитель приматора поднял тост в честь нового почетного гражданина — но ни словом не упомянул о том, что предложение назвать его именем улицу, на которой, кроме новой обсерватории, стояла теперь и новая резиденция Моура, было отклонено большинством.

Во время речи заместителя приматора к Моуру непрерывным потоком подходили желающие чокнуться с новоиспеченным почетным гражданином; среди них замечен был и художник Паноха; замечено было и то, как Моур, при виде его, поставил свой бокал на стол и протянул Панохе конверт, который автор «Греко-римской борьбы» схватил весьма поспешно. Мистер Моур мог уделить художнику только одно это мгновение, так как к нему уже подходил Бенеш Бенда, и Моур, с возгласом «my olg fellow!»[113] (инженер нынче так и сыпал английскими словечками) протянул к типографу обе руки и приветствовал его особенно горячо.

Пан Бенда, возвращаясь к своему столу, заметил, что Паноха поспешил удостовериться в содержании конверта. По тому, с каким сердцем художник сплюнул, каким вызывающим жестом зажег сигару и еще в зале нахлобучил на голову шляпу, пан Бенда рассудил, что Паноха не добился полного триумфа над расчетливым американцем. Художник демонстративно покинул зал, и с ним ушла вся его группа.

За отсутствием гардероба гости вешали верхнее платье на спинки стульев, и тем, кто уходит, одеваться пришлось тут же, в зале. Несмотря на это шумный уход Панохи с приятелями не вызвал никакой сенсации, тем более, что общее веселье еще более возросло после тоста заместителя приматора, и к нему тоже потянулись желающие чокнуться, так что все вообще перемешалось.

Образовались группки гостей, весело болтающих с бокалами или стаканами в руках, мало кто вернулся на свое место. Как говорится, лед был сломан и установилась непринужденная, теплая атмосфера.

Боудя, который то и дело вскакивал и, поднимаясь на цыпочки, следил за всем, что делалось за главным столом, вдруг рухнул на стул в припадке деланно-неудержимого хохота:

— Маня, видела, как императорский советник чокается с незмаровским Веной?! И Вена сам к нему подошел!

Для Мани это тоже было непривычное зрелище — она посмотрела в ту сторону, куда указывал брат, но увидела уже только Вацлава, склонившегося в низком поклоне, которым сын сторожа, видимо, искупал свою чрезмерную дерзость по отношению к кормильцу — пускай только наполовину — своего отца.

Императорский советник, бесспорно самый элегантный и декоративный из всех наличных пожилых господ, понес свою импозантную, несколько полную фигуру, затянутую в белый жилет и так называемый «императорский» сюртук, к кружку, состоявшему из трех дам и двух кавалеров. Это были барышня Тинда, барышня Фафрова, пани Майнау, пан Важка и референт музыкального журнала из Германии, знаток и любитель чешской музыки, доктор Принц.

— Собирайся, дорогая, мы едем домой, — обратился к дочери императорский советник.

— Wa?.. — изумилась коротенькая полнокровная пани Майнау, до того задыхавшаяся в своем бархате, что у нее уже не хватило сил на конечное «s». — Wa sagt der Herr Vater?[114]

У нее была самая нелепая прическа, какую только возможно придумать для старой дамы, страдающей тиком, — торчавший в ее волосах султан из страусовых перьев непрестанно дрожал, а сейчас он затрепыхался еще сильнее.

— Ты это серьезно, папа? Сейчас, когда здесь самое веселье?

— Смотрел я сейчас на тебя и видел, как тебе весело, сапристи! Едем!

— Но это айнфох[115] невозможно! — разгорячилась пани Майнау. — Доктор Принц вам не мальчик, чтоб из него дурачка строить, Herr kaiserlicher Rat! Вы-то что скажете, доктор? — по-немецки обратилась она к Принцу. — Из самой Германии приехали послушать мой самый славный феномен, какой я когда-либо открывала, а этот Rabenvater von einem angehenden Theatervater[116] хочет ее увезти!

— Konnten wir uns helfen?[117] — флегматично ответствовал доктор Принц. — Скажем, что сожалеем, что в Праге люди действительно невежливы, да и пойдем спать — пора уже. Завтра в Национальном дают оперу Сметаны! Что ж, откланяемся, — и он зевнул.

— Aber davon kann keine Rede sein![118] — воскликнула пани Майнау. — Ох и нехороший у тебя папа! — накинулась она на Тинду. — Was sagen Sie dazu?[119] — Это относилось уже к Важке, на лице которого отразилась обманутая надежда, — хотя сегодня он уже слышал пение Тинды и аккомпанировал ей.

В конце концов пани Майнау кинулась за помощью к Моуру.

— Папочка, голубчик, — запела Тинда самым своим чарующим пианиссимо мелодию, которую хранила только для отца. — Ты ведь не можешь на самом деле хотеть этого! Ведь от этого, быть может, зависит мое будущее, если только оно у меня есть… И потом, не могу я уйти отсюда, пока из театра не дадут знать, что там решили обо мне, сюда позвонят по телефону, когда совещание в театре закончится, пани Майнау все уже устроила, один человек дежурит у телефона, а я не засну всю ночь, если не узнаю… Конечно, голубчик, папочка, мне здесь не нравится, но…

Тинда упрашивала отца, прильнув к его жилетке — как то любят делать красавицы со своими еще не старыми отцами, лаская их на людях так, как втайне ласкают любовников. Императорский советник только глазами моргал — и никогда еще не видел он свою дочь такой прекрасной.

И стало ему страшно жаль ее; а так как она сразу это поняла, то оба замолчали.

Если бы пан советник поддался искушению минуты, он ласково упрекнул бы дочь примерно такими словами:

«Опять роскошный туалет! Выглядишь ты в нем, правда, настоящей княгиней, ты великолепна — но как подумаю о счете портнихи, мороз пробирает, сапристи!»

Что бы она ответила?

Пожалуй — ничего по существу, или нечто такое, чтоб оставить отца в этом заблуждении; может быть, покраснела бы — а то, и не краснея, призналась бы, что платье это доставил сегодня утром рассыльный, исчезнув чуть ли прежде, чем появился; что в комнату к ней принесли эту роскошь в тот самый момент, когда она в полном отчаянии сидела над своим белым платьицем, освеженным бантиком ради сегодняшнего вечера, — в этом платье она уже пять раз пела на концертах и в Академии; что только уговоры и подстрекательства сидевшей у нее барышни Фафровой заставили ее примерить эту поэму из китайского шелка и еще какой-то ткани, которую не умели назвать ни она сама, ни Тонча; и что, увидев себя в зеркале, она уже ни за что на свете не согласилась бы надеть свои жалкие тряпки. В конце концов, обе общими усилиями разобрали каракули на парижской картонке, означающие адрес мистера Моура, и у нее гора свалилась с плеч, тем более, что и барышня Фафрова заехала за нею вечером тоже в бальном уборе, правда, пражского происхождения, но таком великолепном, что бедной Мальве никогда бы и не приснилось нечто подобное.

Вот что должна была бы рассказать Тинда отцу, если б хотела честно признаться, но в этом-то и заключалась опасность, которой отец ее желал избежать, а потому и оставил без внимания то, что заметил — или угадал — весь свет, особенно его искушенная дамская половина.

Вот почему пан императорский советник и поставщик двора не только не заговорил на эту тему, но даже не осмелился додумать ее до конца, ибо если бы он, не терпящий даже, чтобы Боудя выступал в футбольной команде под своей фамилией, додумал все до конца, то там, в этом конце, прочитал бы слово:

«Содерж…»

Нет! Он даже мысленно недочитал его.

— Послушай, — вместо этого спросил он дочь, — как сюда попал сын нашего Вацлава? Да еще к этому столу, в узкий круг избранных?

Пану советнику не надо было далеко отводить взор от лица дочери, чтобы узреть пламя, бьющее из очей молодого Незмары, который с такой неистовой силой пожирал взглядом Тинду, что вынужден был опереться на стол. Таким красноречивым был этот взгляд, что Вена, заметив наблюдение за собой, опустил голову, как грешник, захваченный врасплох.

Тинда же, пожав плечами, ответила отцу:

— Он встретился утром с Моуром на острове, когда тот заехал за мной, и Моур дал ему пригласительный билет — он ведь раздавал их, как миссионер святые образки. Удивляюсь, что не дал и старому Незмаре. Зато здесь наверняка присутствует тетушка Рези и, кто знает, может, и Маня со своим: когда мы проезжали мимо их дома, Моур велел остановиться и нарочно поднялся к ним, чтобы пригласить.

При имени своей второй дочери советник явно испугался, но тотчас, поднявшись на цыпочки, стал внимательно разглядывать зал в поисках Мани, о существовании которой совершенно забыл; и от этого ему тоже вдруг стало чего-то жаль, так жаль!

Именно в этот момент Боудя замахал платком, чтобы привлечь внимание отца; пан советник ответил ему несколькими элегантными жестами, а Тинда произвела над своей головой какие-то круговые пассы, которые могли быть поняты, как «идите сюда, к нам!».

Маня, вероятно, так их и поняла, потому что двинулась вперед, чуть не опрокинув стол, затем шагнула в сторону, чтобы стол обойти, но натолкнулась на мужа, который взял ее под локоток со словами:

— Нет, дорогая!

Арношт имел полное право не забывать, как отнесся пан советник к его отцу, сапожнику, да и к нему самому, во время венчания в церкви. Старому Зоуплне он вообще не подал руки, а молодому протянул один палец.

И Маня подавила порыв своего сердца, за которое кто-то будто тянул ее туда, к отцу и сестре, но, оказывается, не так уж сильно. Да оттуда уже и перестали звать их; к императорскому советнику подошел Моур и отвел его в сторону, а Тинда заговорила со своей учительницей.

Что говорил Уллику мистер Моур, не слышал никто даже из близстоящих. А говорил он вот что:

— Bless me[120], пан советник, вы рассердились на меня за то, что я не хочу подписываться на акции вашего общества «Турбина», вернее, не хочу подписываться сразу? Рассердились, рассердились, иначе с чего бы вам так rapid[121] покидать мой праздник? Сэр Уллик! Я в акциях разбираюсь, я их покупаю или продаю, как мороженое мясо; если они с запашком — не беру, напротив, в таком случае я сам от них избавляюсь. Скажу вам честно, пан советник, ваши Turbinashares[122], по-моему, очень плохо заморожены, upon my word[123].

— Сударь! — воскликнул императорский советник и прикоснулся к пальцам американца, обхватившим его локоть, словно хотел отстранить их.

Но Моур крепко держал его за локоть.

— Be damned, пан советник! Остерегитесь — на нас смотрят, и если вы сделаете то, что задумали, если уедете сейчас с мисс Тинда, — завтра, быть может, ваши акции упадут ниже паритета. В Америке так наверняка бы и случилось. Но и в Праге завтра же на бирже узнают, что мистер Моур и мистер Уллик разошлись из-за того, что Моур не захотел подписаться… Сто акций по пятисот — неплохие деньги, very well your honour![124] В вашем сейфе их лежит вдвое больше, и это составляет вашу личную долю, как владельца «Папирки»…

— Черт возьми, откуда вы это знаете?!

— Dear sir[125], — утешающим тоном возразил Моур. — Потому-то вы здесь такие плохие дельцы, что вам не хватает хладнокровия. Знаю я или нет — если б я и не знал, то вы сейчас мне сами это подтвердили. Итак, у вас на сто тысяч акций «Турбины», олл райт. Если б я хотел жениться из-за денег и просил бы руки мисс Уллик, и вы давали бы их ей в приданое — о, знаю, до этого еще a long talk[126], — но если б вы предложили мне сто акций «Турбины», в приданое, то, god damn[127], парочки из нас не вышло бы — если б я хотел жениться ради денег.

Пан советник издал какой-то ржущий звук, но такой тихий, что его услышал один Моур.

— Но такой уж я cockney[128], — продолжал он, — что женюсь не на деньгах, а потому и куплю у вас сотню акций по тому курсу, по какому они будут цениться в день моей свадьбы с мисс Уллик, но об этом никто не будет знать, потому что вы переведете их на имя дочери как ее приданое…

— Мистер Моур! — совсем убитый, произнес Уллик. — Вы покупаете мою дочь!

Тот смерил будущего тестя презрительно-насмешливым взглядом, на какой только был способен.

— Я покупаю ваши акции, — возразил он, — а вы их продаете и зарабатываете на них сто процентов, и на другой день после свадьбы я приду в такое хорошее настроение, что даже перепишу на собственный счет еще сотню акций, и вы заработаете еще двадцать процентов, hundred blue devils[129]. И все остальные держатели акций вместе с вами и с «Турбиной» окажутся на солидном фундаменте, когда я войду в правление. И это будет salvation[130] для «Турбины» и для ее президента, а так как я этого не сделаю, если останусь холостяком, то вы больше всего заинтересованы в том, чтобы я женился. Она-то не хочет, наша lovely Tynda[131], а чтобы она захотела, надо захотеть пану императорскому советнику; но он не хочет, чтобы я сейчас или завтра подписался на сотню Turbinashares. Мисс Тинде предпочтительнее быть оперной star[132], чем миссис Моур, и я честно стараюсь помочь ей достичь цели, но при этом у меня свой second thought[133]. Сегодня одна оперная старуха собиралась мне глаза выцарапать, а я готов был ее расцеловать. В театре мисс Уллик петь не будет — разве только один, но последний раз! Это я могу предсказать. Итак, сотня акций в день свадьбы и сотня — на другой день, top[134], мистер Уллик!

Все это Моур цедил сквозь плотно сомкнутую ограду зубов, улыбаясь одними губами и приветливо подергивая головой; пан советник ничего на это не ответил. Только когда Моур отошел от него, самым дружеским и энергичным образом пожав ему руку, Уллик нашел ответ, который и произнес мысленно, обращаясь к самому себе:

«Н-да, мы тут в Праге — тряпичники против вас!»

И, конечно, не уехал.

— …А в том, что я так волновалась во время прослушивания в театре, виноваты только вы, пан Важка! — говорила тем временем барышня Тинда самым сердечным и сладостным тоном, обращаясь к бывшему своему репетитору; она воспользовалась тем, что пани Майнау вместе с доктором Принцем погрузилась в воспоминания и не следила за ученицей.

— Мне и так пришлось собрать все силы, чтоб выплыть, — продолжала Тинда, — а вы еще чуть не утопили меня, в жизни бы не подумала, что вы, такой музыкант, и вдруг споткнетесь на ровном месте, да еще в аккомпанементе… Виртуоз, пианист Консерватории! И, пожалуйста, не сглазьте меня, вы так на меня уставились, что у вас глаза к переносице сбежались!

Последовал такой знакомый Рудольфу короткий смешок, нежный, как цимбальный звук ампирных часов, отбивающих четверть. Тинда глянула через плечо и, заметив, что Моур занят разговором с отцом, снова повернулась к Важке, к этому уродцу с измученным лицом. А поверх его плеча хлестнула взглядом другого рыжеволосого красавца… От Важки, у которого судорогой стянуло губы и сдавило горло, едва она обратилась к нему, не ускользнул этот взгляд. Ему не надо было оборачиваться — он и так знал, кому он адресован, но Тинда понятия об этом не имела. Понял Важка и то, что сказали глаза Тинды счастливцу за его спиной. «Будь умницей!» — как бы вскричал гневно смеющийся, мгновенный взблеск ее глаз, выдавая давние короткие отношения.

— Послушайте, вы онемели? А ведь это мне не следовало бы разговаривать с вами, нехороший вы человек, Важка! Удрали как преступник и чуть ли не полгода не даете о себе знать! И ваше «Трио» издали без посвящения, негодный! Как вы вообще попали в Национальный, скажите на милость? Да я скорей смерти бы ожидала, чем увидеть вас за роялем при моей пробе… Ну же, вымолвите хоть слово, да не смотрите на меня так трагически!

— Я теперь репетирую с солистами оперы, — трепеща, просипел Важка.

— Господи, пан Важка, возьмите себя в руки! — шепнула ему Тинда. — Иначе мне придется откланяться!

— А что «Трио» вышло без посвящения, так это потому, что его третью часть не одобрили и даже не выслушали, — уже более твердым голосом заговорил молодой композитор. — И сегодня утром в театре… Я так растерялся, увидев вас столь неожиданно, я ведь понятия не имел, кто явится на прослушивание… Никто мне не сказал. По-моему, когда вы вошли в репетиционный зал, я лишился и той крохи рассудка, какую спас тем, что тогда… когда мне выпала честь проиграть вам свое «Трио»… больше к вам не показывался, барышня!

Важка даже попытался придать шутливый оттенок своим словам, но под конец голос его сорвался.

— Ах, вы… какой же вы ребенок, Важка! — с чарующей нежностью прошептала Тинда. В этом шепоте едва заметным намеком прозвучало ее контральто. — Что это вам в голову пришло, уж не хотите ли вы сказать, что я лишила вас рассудка!

— Барышня! — с горечью парировал тот. — С того мгновения, как мне было даровано то незабываемое и все же столь несчастливое счастье…

— Несчастливое счастье! Гм, это вы о чем? Ага, поняла! Так вот как вы это восприняли! Да ведь это было не более, чем, так сказать, наградой; быть может я поступила опрометчиво, но я подразумевала некое… некую… я бы сказала, что-то вроде инициации, хотя нет, вы можете неправильно понять… Сознаюсь, я была захвачена, музыка всегда действует на меня сильно, особенно если это кантилена, и счастье это досталось вам как артисту от артистки, как тому, кто подарил мне эту радость, выше которой не знаю; только как артистка артисту, не более, пан Важка! В ту минуту я пожалуй, забыла об одном — о вашей молодости…

Все это Тинда произносила с самой чарующей улыбкой; втыкать раскаленные иглы в сердца тех, кто ею бредил, было ей приятнее всяких воздействий музыки. И голос ее звучал самым глубоким, хотя и тихим флейтовым звуком.

— Я, конечно, сразу почувствовала, что вы приняли мои поцелуи совершенно в ином смысле, и я бы вывела вас из заблуждения, когда бы вы пришли на другой день или вообще как-нибудь заглянули бы к нам. Я бы вам сказала, что могла бы любить вас — и люблю — как композитора, но как возлюбленный вы — не мой идеал…

И, окинув Важку внимательным взглядом, она добавила:

— Нет, ни в коем случае!.. Хотя у меня известная faible[135] к рыжим… В этом могу признаться… Но у вас это уж слишком преувеличено…

До сих пор Рудольф без протеста пил эту чашу с беленой, подслащенной медом, но теперь заикнулся возразить:

— Я знаю, каким должен быть рыжий, чтобы отвечать вашей… вашей faible и сделаться вашим возлюбленным.

— И каким же?

— Да вот он стоит позади меня и не спускает с вас глаз! А вы — вы тоже только на него и смотрите!

— Что вы можете знать о моей слабости к этому человеку, и вообще, откуда вы его знаете? — с некоторым испугом насторожилась Тинда.

— Я видел вас с ним в карлинском сквере в день моего несчастливого счастья…

— Ах-ха, — с облегчением рассмеялась Тинда. — Так вот почему вы больше не приходили! Бедный Вена Незмара, знал бы он, что кто-то считает его моим возлюбленным! Конечно, влюблен он страшно, пожалуй, так же, как и вы, только вы представить себе не можете, насколько его музыка отличается от вашей! Бедняга и не отваживается на большее, чем на такие вот взгляды, за которые вы так ему завидуете, и горе ему, если отважится! Вы, конечно, понятия не имеете, кто он, иначе не высказали бы такой догадки, ну да ладно, неведение не составляет греха… Этот господин, правда, очень еще нескоро, станет инженером, а вообще-то он, к сожалению, сын нашего фабричного сторожа, что вовсе не мешает ему быть идеалом мужчины для пары сотен пражанок всех классов, особенно высших: ведь он теперь вратарь «Патриция» и до сих пор пропустил не больше голов, чем у него пальцев на одной руке. Мальчики в клубе не разговаривают с ним, потому что он сто́ит им массу денег как тайный профессионал, зато мы, девочки, все по нему с ума сходим. Подумать только, из всех нас он боготворит одну меня! Да что я вам рассказываю, бедненький Важка! Нет, право, к нему вы не должны ревновать, даже если б я и подала к тому повод… Моя единственная любовь — опера, и если она будет отвергнута, тогда, бедный мой репетитор, я стану миллионершей, женой вон того симпатичного господина, который совсем загнал в угол императорского советника, моего отца. Вот к нему я вам порекомендую ревность тогда… хотя в тысячу раз охотней разучила бы с вами пятьдесят партий… Давайте же хоть сегодня споем еще вместе, только возьмите себя в руки, да не вздумайте расплакаться, глупенький, на нас смотрят…

Теперь ей надо было мягко расстаться с Важкой, чтобы следом за пани Майнау и доктором Принцем подойти к отцу и узнать у него, положительно ли решен вопрос — оставаться им или уезжать.

К этому времени в зале стоял шум сотен голосов, языки совсем развязались, и никому уже не мешали звуки музыки, производимые усердными оркестрантами. Жесты дирижера были, можно сказать, громче оркестра, но никто уже не обращал внимания на то, что одновременно и музыка играет, и пан Бенда ораторствует перед пятеркой слушателей, распространяясь о mademan’ах[136].

Пан директор Папаушегг, тоже вернувшийся к смиховскому пиву после пражской шампанеи, тщетно пытался привлечь внимание доктора Зоуплны к этому состязанию. Доктор с головой увяз в диспуте с обоими философами; младший из них, невзирая на седины, до сих пор был учителем в местной школе, а старший оказался приватным ученым Йозефом Пелишеком, оригиналом, о котором Зоуплна много слышал, которого даже цитировали в литературе, хотя сам Пелишек не писал ничего, кроме полемик с исказителями его постулатов. Зоуплна, утонув вместе с обоими в бездонной пучине анализа и синтеза, не замечал бега времени, пока не почувствовал прикосновения к своему плечу Маниной ручки, а ее он почувствовал бы даже сквозь стальные латы, как ни нежна она была. Лишь тогда он выплыл из означенных глубин и огляделся.

— Пойдем с нами смотреть! Сейчас покажут жилые апартаменты, — позвала мужа Маня, добавив тихонько: — Чтобы знать, как устроится будущая миссис Моур!

Зоуплна едва не ответил недовольным жестом, к каким он уже постепенно начал привыкать в общении с женой, но тут взор его упал на огромное монолитное окно над оркестром: оно уже все было затянуто инеем, и сквозь иней искристо просвечивал широкий ореол с диском полной луны в центре. Зоуплна поднялся.

Гости потоком хлынули к эстраде, с обеих сторон которой находились двери, ведущие в глубь дома. В этот поток влились и доктор Зоуплна с женой и со всей своей компанией. Слуги направляли шествие к правой двери.

А посреди эстрады, во главе тесного круга избранных, стоял Моур под руку с Тиндой; рядом с ними был императорский советник, он же президент акционерного общества «Турбина» и отец Тинды; выходило так, что все гости как бы дефилировали мимо хозяина дома и его приближенных, и доктор Зоуплна внимательно приглядывался к ним.

Когда они подошли к самым ступеням эстрады, Арношт почувствовал, что какая-то все возрастающая сила теснит его влево, — Маня явно направляла его в ту сторону, увлекая за собой, как медиум на сеансах чтения мыслей; мысли Мани Арношт читал совершенно ясно, но не уступал ей, она же не ослабляла своего напора. Тогда он сказал тихо, но решительно:

— Нет, ни за что!

И супруги Зоуплна прошли как можно правее от центральной группы, к которой так тянулось раненое и плохо зажившее дочернее и сестринское сердечко Мани.

На лестнице, ведущей к внутренним помещениям, была страшная давка. Лестница, хоть и просторная, все же не была рассчитана на прихлынувшую разом толпу в несколько сотен человек, находящихся в крайне приподнятом настроении, да еще одержимых любопытством к новым ошеломительным сюрпризам. По одной лестнице двигались вверх, по другой спускались; между этажами были проемы, через которые оба потока могли видеть друг друга, и в этих проемах взоры ослеплял роскошный лифт, снующий внутри гигантского полого цилиндра, образуемого позолоченной решеткой.

Свет сотен жирандолей, утысячеряясь в зеркалах во все стены, затруднял ориентировку; зрение слепили яркие краски и непривычные архитектурные и декоративные детали в американском стиле; слух поражали английские наименования покоев, выкликаемые чикагским пльзенцем: «Receptionsroom! Parlor! Diningroom»![137] В некоторые комнаты публика не допускалась, вход преграждали толстые шнуры, как на выставках мебели.

На дорожках, очень толстых и мягких, но еще не прикрепленных к ступеням железными прутьями, гости, к собственному развлечению, спотыкались, зато тут они могли вознаградить себя за то, что так долго сносили хвастливую заносчивость Моура, хотя и ощущали ее лишь смутно, все теперь они воспринимали как фарс. В дополнение ко всему большой оркестрион без передышки наяривал «Янки Дудль», и при этих звуках пан Папаушегг обменялся с доктором Зоуплной понимающим взглядом. Наибольшим интересом пользовалась «bedroom for the mistress»[138] на верхнем этаже. В распахнутых настежь дверях любопытные прямо лежали на плечах друг у друга, подобно пчелам в пору роения; особенно таращились дамы, налезая друг на дружку, словно разглядывали клад в Бланицкой пещере[139]. У стены напротив двери стояло ложе, по роскоши не уступающее государственному кораблю Венецианской республики, так называемому Буцентавру.

— Так вот где будет почивать наша Тинда! — не преминула высказаться пани Папаушеггова. — Подойди ближе, Манечка, посмотри.

А Манечке провалиться хотелось от этих слов, сказанных при всей глазеющей толпе, и она оглянулась, ища защиты у мужа.

Но тот бесследно исчез.

Пробиться сквозь толпу, стеснившуюся в ущелье лестницы, он никак не мог, разве что поднялся еще выше, но выше-то уже ничего не было, кроме чердака!

Маня выбралась из давки, разыскивая Арношта. В самом деле, он стоял на самой верхней, уже не освещенной площадке — едва различимый силуэт на фоне черной железной двери — и глядел в большое окно, сквозь замерзшее стекло которого пробивался лунный свет.

Что он здесь делает?

Арношт стирал со стекла налет инея, пышного, как мех, снежная пыль сыпалась из-под его руки; в конце концов, он вынул ножик и стал соскребать лед, но тщетно — очистить стекло ему не удавалось.

Тогда, не раздумывая, он нащупал шпингалет и рывком растворил форточку — осторожно, как вор в чужом доме… Или ему стало дурно? Но нет — вот он оперся локтем на раму форточки, ладонью подпер голову и смотрит туда, в лунную ночь… Это его любимая поза у окна, когда его что-то гнетет, чего не выскажешь словами. А голова его клонится, клонится, и, соскользнув с ладони, медленно возвращается на прежнее место; и опять склоняется, и снова ложится на ладонь… Такое особенное, одному ему присущее движение, когда глубоко угнетенный чем-то Арношт думает, что его никто не видит.

Он же простудится так! Морозное дыхание достигает даже ее, Мани!

— Арношт! — вполголоса окликнула она его.

Напрасно — он не слышит.

Она потихоньку поднялась к нему. Арношт ничему не внимает.

Маня хочет положить ему руку на плечо — и замирает, выглянув в форточку.

Открылась панорама, двухцветная, как знамя: верх темно-синий, низ ослепительно белый: там небо, на котором сияние луны, невидимой с того места, погасило все звезды; тут — сверкающая белизна снега, озаренного сказочно ярким сегодня лунным сиянием.

Линия гребня далекого длинного холма была бы почти строго горизонтальной, если бы ее не нарушали контуры зданий. Ах, осенило Маню, да они ей знакомы!

Ну да, конечно, именно в той стороне и должна находиться обсерватория высшей технической школы!

Купол, очертания которого сделал неправильными наметенный снег, от вершины донизу рассечен черным зияющим вырезом. И вдруг обозначилось едва заметное движение купола, от этого стало как-то жутко даже. Черный вырез переместился, обвалилась часть снежного карниза, рассыпалась в прах — такой ясной была ночь…

А Арношт, не чувствуя, что за спиной у него стоит Маня, его земная любовь, ради которой он покинул ту, надземную, не прекращает мучительного движения головой!

— Арношт! Пойдем… домой! — сказала Маня голосом, который сама не узнала.

Он даже не вздрогнул, тотчас послушался и дал увести себя вниз, в зал, куда они спустились с последними любопытными, жаждавшими осмотреть жилые помещения мистера Моура.

— Где же вы от нас отстали, где замешкались? — все спрашивала тетушка Рези.

Маня, не отвечая, надевала свою псевдокаракулевую шубку; Зоуплна стоял уже в пальто.

— Уходите, когда самое интересное впереди?! Подождите, ведь Тинда будет петь! Мы отсюда не двинемся! — запротестовала пани Папаушеггова.

— Мне нехорошо, — ответила Маня, и по ее страдальческому виду этому можно было поверить.

— Понятно! Понятно! — изрек неисправимый дядюшка Папаушегг, пожимая им руки на прощанье.

7

Второй знаменательный шаг в артистической карьере барышни Улликовой

Отливом публики, осматривающей внутренние помещения, воспользовались, чтобы проветрить прокуренный зал, до самого высокого потолка наполненный испорченным воздухом. Теперь тут стало очень свежо, даже слишком; дамы, чтобы согреться, снимали верхнее платье со спинок стульев и со столов. Это неудобство доставило Моуру лишний повод торжествовать, дав ему еще один козырь против архитектора, который не явился на праздник открытия им самим построенного здания из-за несогласия относительно размеров гонорара. Теперь у Моура была еще одна претензия к нему для судебного процесса: злополучный архитектор забыл о гардеробной!

Тинда тоже озябла, и мгновенно позади нее на эстраде появился огромный негр с пелериной из лебяжьего пуха в руках; чернокожий ухмылялся во все свои обширные ноздри и скалил великолепные зубы глядя на белую женщину, замерзшую до того, что волны дрожи ходили у нее по обнаженной спине. Но в тот момент, когда черный колосс, такой смешной в коротенькой курточке грума, готов был накинуть пелерину на плечи барышни, подскочил Вацлав Незмара и выхватил пелерину из его лап до того внезапно, что остолбеневший негр так и остался стоять с поднятыми руками. Но тут перед Вацлавом словно из-под земли вырос мистер Моур, и стоило ему лишь слегка протянуть руки, как молодой Незмара с низким поклоном тотчас отдал ему свою добычу, после чего американец укрыл плечи Тинды с преувеличенной галантностью, смахивающей на религиозный обряд. При этом он что-то говорил ей из-за ее плеча и казалось, будто он своими выступающими челюстями жует это плечо.

Сценка эта, в которой и впрямь было нечто клоунское, вызвала взрыв веселья в кружке «патрициев», стоявших под эстрадой у ног Тинды — они подошли сюда, чтобы воздать дань восхищения «прекраснейшему цветку в дамском букете своего клуба». Именно так выразился говоривший от имени импровизированной депутации «Патриция» молодой пивовар — тот самый, о котором сегодня утром Мальва донесла Тинде, что он и не подумает становиться на голову из-за ее брака с американцем. Этот молодой человек вообще имел привычку выражаться возвышенно, иной раз даже цветисто. Он питал склонность к литературе, и в вечернем издании влиятельной газеты, частью акций которой владел его отец, опубликовал уже несколько светских «фельетончиков».

Все «патриции», как и подобает воспитанным молодым людям, деликатно посмеялись в одобрение мистеру Моуру и в посрамление совсем растерявшегося Вены, этого защитника «святая святых» клуба — так назывались ворота в выспренней «футболистике», — которому не удалось отстоять «лебяжье руно, отнятое у черного чудовища», — продолжал импровизировать литературный пивовар.

Веселье, вызванное этим комическим эпизодом, еще усилилось, когда выяснилось, что Тинда и понятия не имела о том, какая борьба за пелерину разыгралась у нее за спиной. Это обстоятельство вдохновило «патрициев» на дальнейшие остроты: как забавно испугался этот Пятница со своими «ластами», увидев «ракетки» нашего Вены (спортивное имя молодого Незмары), и так далее, и тому подобное. Однако шуточки разом прекратились, и уж если это произошло с Тиндой, чей гибкий клинок в словесном фехтовании стоил дюжины рапир «патрициев», значит, причина была веской. Состязанию в остроумии положил конец сам изобретатель сравнения с «ластами» и «ракетками», глянув невзначай на руки мистера Моура и, к счастью, проглотив очередное сравнение. Наступившей паузой воспользовался Вена, чтоб ответить своему обидчику, назвавшему его руки «ракетками». И с оттенком, который ему не было нужды скрывать, он произнес:

— Хорошо сказано, челаэк!

Но и это бонмо осталось без внимания, ибо последовало угрожающее молчание, и больше никто ничего изречь не отважился; лишь кто-то из «патрициев» засмеялся легким смешком, словно ребенок во сне. Лицо мистера Моура, выражавшее заинтересованность, презрительно нахмурилось, Тинда вздохнула.

А тут подоспела и разрядка.

Негр вместе с пиротехником, уроженцем чикагской Пльзени, — тот появился на эстраде, как был при своих закулисных трудах, без пиджака и жилета, с засученными рукавами рубашки, открывавшими густую татуировку на его предплечьях, — передвинули рояль на передний план. Это побудило оратора «патрициев» заявить: «Не будем долее задерживать господ, ибо там, куда приближается искусство, спорт пасует». Тинда в ответ поклонилась каждому «патрицию» в отдельности.

Откланялись и они с большим волнением и шумом и отправились к своим местам, как группа львов, исполнивших свои номера на манеже и возвращающихся в клетки.

Какое-то время к роялю никто не подходил, ибо прежде, чем начнется пение, дамам полагалось подать чай с кексом, а господам — американские ликеры и коктейли; вместе с выступлением барышни Улликовой это составляло последний номер программы.

Пан директор Папаушегг выбрал виски с содовой, Боудя — джин; когда оба получили выбранное, пан директор не удержался и осторожно заглянул под стол слева от себя. Но ни под столом, ни за ним «Отсталых» уже не было. Их выдуло во время проветривания. Плохую службу сослужило им то, что они начали с american drinks[140], в то время как ими следует в лучшем случае заканчивать, мудро заявил пан Бенда; тут он отхлебнул коктейля и сильно закашлялся, отчего не скоро смог изречь предостерегающе и утверждающе:

— Вот так! Именно так!

Дамам на пользу пошел горячий чай, они снова стали снимать теплые одежды, и первой — Тинда. Это предвещало самый блистательный и вообще великолепнейший момент всего праздника, как подумал оратор «патрициев», безмерно сожалея, что сидит слишком далеко от главного стола и не может эту мысль высказать. Температура в зале повысилась еще и оттого, что центральное отопление вдруг задышало с невероятной силой.

Шорохи, жужжание, гул — целая гамма звуков от тихого гудения улья до грохота мельничных жерновов опять стала нарастать в зале, — гости будто забыли о том, что им еще предстояло; и снова шум улегся, внезапно, словно отрезанный.

Тинда, ведомая хозяином дома, — он топал как можно параднее, — появилась возле рояля.

Публика, храня гробовую тишину, дала им дойти до края помоста, но когда Моур принял из рук Тинды букет и отступил назад, все восторги, до сих пор потрясавшие зал, показались игрушкой в сравнении с тем, что поднялось сейчас.

«Патриции» показали, на что они способны при желании. Несколько ложное, а говоря светским языком, довольно сомнительное положение барышни Улликовой, в силу которого ей уже долгое время невозможно было появляться в роли «прекраснейшего цветка в дамском букете клуба», нисколько не умерило, а напротив, даже усилило демонстративные овации «патрицианских» юношей, которые знали, черт возьми, как отнестись к Тинде, когда она выступает в роли артистки. Им было тем легче проявить к ней такое отношение, что весь остальной «дамский букет клуба» блистал сегодня отсутствием. Наличные дамы принадлежали отнюдь не к высшим кругам общества, хотя наличные господа достойностью своей придавали празднеству характер чуть ли не официальный.

Первый поклон Тинды, благодарившей за аплодисменты, был адресован «патрициям», и был он до того сдержанно-корректным и притом явным, настолько отличался он от озорного интермеццо с теми же господами четверть часа тому назад, что явился как бы безмолвным отречением Тинды от всякой прежней короткости с ними. Одним словом — «Турбина отходит на дистанцию», как выразился кто-то из «патрициев», употребив спортивный термин и — впервые за весь вечер — прозвище Тинды.

После этого «патриции» угомонились.

Зато тем восторженнее гремели нескончаемые рукоплескания прочей публики, и Тинда не успевала раскланиваться за столь жаркую встречу. Наконец, развернув ноты, она сама подала знак прекратить овации.

Рудольф Важка — он уже сидел за роялем, причем никто не заметил, когда и как он появился, — смешался до того, что нажал на клавишу «ля», как если бы собирался аккомпанировать скрипке. Тинда глянула на него с божественной улыбкой, на какую только была способна; впрочем, ошибка Важки позабавила одних только знатоков музыки. Тут Тинда заметила, что крышка рояля опущена, и возложила на ее край свои пальчики, будто собираясь открыть не тяжелую крышку, а легкую бонбоньерку. Важка вскочил, поднял и подпер крышку; Тинда воспользовалась этим, чтобы шепнуть ему:

— Пожалуйста, возьмите себя в руки, а форте играйте фортиссимо, и педалируйте!

Она встала в изгибе рояля, и Важка заиграл сопровождение, как играл несчетно раз в «Папирке».

Едва раздались первые аккорды, доктора Принца что-то будто кольнуло.

— Was will sie damit? Что она хочет?.. — почти не понижая голоса, обратился он к пани Майнау. — Это же «Лоэнгрин», ария Ортруды из второго действия с низвергнутыми богами, неужели осмелится? Интересно…

— Moderieren Sie sich doch ein bisschen, Doktor! Приглушите хоть немного свой голос, доктор, и подождите! — ответила наставница Тинды. — Мы еще научим вас удивляться в нашей Праге!

Тинда запела.

Когда она кончила, ответом ей была глубокая тишина всего зала.

Старый доктор Принц тоже оцепенело сидел несколько минут, но потом вдруг сорвался с места, и, не глядя на зрителей, словно был один на один с Тиндой, споткнувшись на ступеньках, взбежал на эстраду, наступил ей на шлейф, раздумывая, сжал ладонями ее лицо и поцеловал в лоб — раз, и другой, и третий, все в невероятной спешке.

До этого момента аудитория сидела не дыша, но теперь восторг ее разразился бешеным ураганом, громоподобной бурей, какую только в силах произвести несколько сотен людей, орущих, топающих ногами, даже стучащих кулаками по столам…

Под этот грохот доктор Принц говорил Тинде:

— Mein liebes und schones Kind![141] Не могу вам сказать ничего больше того, что вы подарили мне один из прекраснейших вечеров в моей стареющей жизни. Первым впечатлением, которое вы на меня произвели, было то, что вы — чудо природы; но нет! Вы — божье чудо, ибо того сверхъестественного, что есть в вашем голосе, вы добились беспримерным усердием и воистину божьей милостью своего феноменального таланта. Когда я вернусь на родину и буду рассказывать и писать о вас — никто мне не поверит! Я весь захвачен, и я еще раз благодарю вас!

И старый господин поцеловал Тинде обе руки и пожал их от всего сердца. Тинда с трудом понимала, что он ей говорит, однако угадала, что это нечто в высшей степени похвальное, и ответила просто:

— Ich danke Ihnen vom Herzen, Herr Doktor![142]

Сияя от радости, вернулся доктор Принц на свое место рядом с пани Майнау. Увидев же, что эта дама, которая много лет назад срывала громкие триумфы на оперных сценах Германии и оборвала свою карьеру в зените славы, внезапно и необъяснимым образом потеряв голос, — увидев, что она с трудом сдерживает плач, от чего сотрясались страусовые перья на ее макушке, обнял старую преподавательницу и расцеловал ее в обе щеки и в губы.

И оба подумали, что это — не первые их поцелуи, ибо о первых у них сохранились весьма определенные воспоминания.

Взрыв восторга со стороны такого человека, как доктор Принц, был встречен новыми аплодисментами за столом Моура, а это заново наэлектризовало публику. В самом деле, казалось, выражениям восхищения не будет конца. Впрочем, заметно было, что аудитория, состоящая преимущественно из мужчин, помимо искусства певицы восторгалась также и ее красотой и грацией, с какой она кланялась, кланялась, кланялась, похожая в своем оригинальном туалете на букет белоснежных азалий в изящной вазе.

— Я бы ничуть не удивился, если б это чудо вокала вдруг запело на два голоса! — говорил своей соседке доктор Принц. — Петь и Эльзу, и Ортруду… Гм! Впрочем, это скорее артистический фокус, чем искусство, — и все же это грандиозно, до абсурда грандиозно! Помимо головного, грудного у этой девицы есть кажется, еще и брюшной регистр, в ее диапазоне чуть ли не две трети клавиатуры… Для такого голоса надо специально сочинять музыку! И подумать только, что я чуть было не отказался приехать!

— Я знала, достаточно было напомнить вам о былых временах…

— Meine arme Maynau[143], — произнес доктор Принц, нежно поглядывая на следы слез, проложивших две дорожки в рисовой пудре на ее щеках.

Тут шумные приветствия смолкли — певица решила петь еще и, раскрыв нотную папку, вынула ноты и поставила их перед Важкой.

— Только, ради бога, не свалитесь со стула! — тихонько бросила она ему через плечо.

Важка, разумеется, глубоко взволновался — он с первого взгляда узнал свое творение, и это подтверждало заглавие:

«ИЗ ГЛУБИНЫ СЕРДЦА»

ПЕСНЯ. СЛОВА НА МУЗЫКУ РУД. ВАЖКИ

СОЧИНИЛ АНТ. НИКИШЕК

Пальцы Рудольфа, переворачивающие страницы, дрожали более чем заметно. То была средняя часть его «Трио», отмеченного академической премией, здесь ничто не было изменено, только партию скрипки и виолончели вывели в одну линию, а ниже написали слова.

— Господи, Важка, ну, прошу вас! Если не решаетесь, то у меня тут есть «Вечерняя песня», только будет очень жаль — вашу музыку я пою замечательно, тогда-то и услышите, что вы создали…

— Дайте мне минутку опомниться…

— Я, конечно, могла бы показать вам это заранее, но я только в последний момент… видите ли, мне должна была аккомпанировать пани Майнау, она сама и переписывала ноты, и автор текста тоже тут — учитель Никишек, жених барышни Фафровой. Если никак не соберетесь, вас заменит пани Майнау, только мне этого не хотелось бы, она страшно акцентирует ритм…

— Ни за что на свете, барышня, я никому не уступлю этого места! — с жаром воскликнул счастливый композитор.

— Тогда — начали! — шепнула Тинда и встала в позицию.

Ропот удовлетворения пробежал по залу, кое-где захлопали.

— Вот теперь — внимание, доктор! — сказала пани Майнау. — Ваше желание сейчас исполнится, услышите нечто, созданное специально для нее.

Рудольф заиграл вступление к адажио, но не доиграл. Ибо в тот момент, когда надо было вступать Тинде, грохнул ужасающий удар, так что подскочил не только пианист, но и все, кто сидел в зале. Звук был похож на пушечный выстрел, произведенный в непосредственной близости. Стало слышно, как у подъезда забили копытами испуганные лошади. Детонация прозвучала очень резко и до того чуждо, непривычно, что никто не мог понять причину.

Все обернулись к выходу, от испуга гости просто оцепенели.

Но вот уже начали раздаваться женские голоса, поспешно и громко требовавшие поскорей уходить отсюда: это предвещало панику. Тут кто-то показал наверх, затем поднялось еще несколько рук, голоса зазвучали спокойнее, хотя и удивленно, — и вскоре всем стало ясно, что случилось.

Через огромное монолитное стекло окна над эстрадой, от верхней до нижней рамы протянулась зигзагообразная трещина; ярко высвеченная луной, уже ушедшей за пределы окна, трещина была похожа на молнию, на росчерк судьбы, перечеркнувшей все это праздничное безумство.

— Гляньте-ка, должно быть, знатный мороз на дворе, коли треснуло такое стекло! — сказала пани Папаушеггова. — Поди, несколько сотен к черту пошло…

— Скажите лучше — несколько тысяч, милостивая пани, — возразил пан Бенда. — И не обязательно от одного мороза; если такое стекло плохо закрепить, скажем, перетянуть с одной стороны, то достаточно бывает небольшого охлаждения, и беда тут как тут.

Слышались и другие объяснения, в них недостатка не было. Но все равно — впечатление оставалось тягостным, чудилось что-то роковое, словно некое «мене, текел, фарес» зияло с перечеркнутого наискось окна.

Настроение упало, оно совершенно сломалось, веселье улетучилось, никто больше не садился. И, словно опасаясь, что теперь home мистера Моура пойдет рушиться и дальше, все разом заспешили, словно сговорившись, начали одеваться, уходить, и первый пример подали гости за главным столом. Хозяин прощался за руку с друзьями, пожимая плечами по поводу фатального случая, преждевременно прервавшего праздничную программу. И каждому, кто подходил к нему, чтобы откланяться, он повторял свое искреннее сожаление. Отбыла и барышня Фафрова; поскольку с Тиндой оставался ее отец, Мальва предпочла уехать со своим учителишкой, столько раз бросаемым ею и вновь обретаемым Никишеком.

Тинда бесследно скрылась.

Она сидела теперь в задней комнате, в так называемой «drawingroom»[144], куда бежала сразу после страшного грохота, и пани Майнау обнаружила ее здесь, стучащую зубами, и не могла слова от нее добиться. Утешала она ее насильно, чуть ли не с бранью, настаивая, чтобы Тинда допела программу. Но вот вошел сюда совершенно убитый Важка и на вопрос Майнау, что делается в зале, сообщил, что публика разъезжается гуртом. Тут пани Майнау взъелась на него: это он во всем виноват, сохрани он присутствие духа, не подскакивал бы как сумасшедший, а спокойно продолжал бы играть! Тинда опамятовалась бы и допела бы до конца, как богиня!

Но Тинда возразила на это, что не смогла бы издать ни звука, горло у нее перехватило. У нее зуб на зуб не попадал, как в жару, и вдруг хлынули слезы, она бросилась в объятия пани Майнау и расплакалась, причитая в отчаянии:

— Увидите, милостивая пани, это плохо кончится, это было дурное предзнаменование!

Увидев слезы дочери, пан Уллик успокоился: теперь уже нечего опасаться одного из тех нервных припадков, во время которых — он знал — Тинда способна на что угодно. Слезы разрядили напряжение, как ливень разряжает тучи, грозящие градом, и катастрофы не будет.

В наступившей тишине внезапно закричал телефонный звонок.

Рука пани Майнау, поглаживавшая Тинду по волосам, замерла, голова девушки поднялась с груди наставницы, и обе с испугом переглянулись.

Да, они совершенно забыли о том, чего с таким нетерпением ждали весь вечер!

Императорский советник подбежал к телефону — «Алло!» — и ответил в трубку:

— Да, подождите немного, сейчас он будет… Вот, подходит уже! — Он передал трубку Моуру, который только что вошел с доктором Принцем. — Пана Моура спрашивают из театра.

— Сейчас кончился спектакль, — пробормотал про себя Важка, имевший полное право разделять общее напряжение.

Моур поспешно подсел к аппарату, и не менее стремительно пани Майнау кинулась к отводной трубке.

— Олл райт, — сказал в аппарат Моур. — Говорят, хорошо, что застали меня, — объяснил он присутствующим, после чего отвечал уже только в телефон, односложно, через паузы, и как бы про себя.

— Yes-yes-yes… — Пауза. — Damned! — Пауза. — God bless you! — Пауза. — Impossible![145]

Никто, конечно, ничего не мог понять по этим репликам, зато лицо пани Майнау становилось все красноречивее и грознее. Голова старой учительницы пения, с ее страусовым султаном, затряслась, глаза выкатились до крайних пределов, затем она отшвырнула отводную трубку, через которую слышала весь разговор, подошла прямиком к доктору Принцу и с пылом театральной ветеранки выругалась:

— Verfluchte Bande![146] Знаете, что они предлагают?! Место в женском хоре! В женском хоре — ей, моей Тинде, второй Агуяри!

Тинда только приподнялась, всплеснула руками, сжала свои виски и бессильно опустилась снова на кушетку.

— Что вы сказали?! — взорвался доктор Принц. — Возможно ли такое оскорбление?! Кто это там говорит? Сам директор? Ну, я ему выложу свое мнение, увидите!

И, словно он был тут у себя, словно и телефон был его, доктор оттеснил Моура, едва пробормотав извинение, и сам взял трубку.

С первых же его слов стало ясно, что между Принцем и человеком на другом конце провода существуют давнее знакомство и приятельские отношения. Доктор очень вежливо и пространно поздоровался, сообщил, как поживает, сам осведомился о том же, высказал большое удовольствие по какому-то поводу и, видимо, на вопрос о причине приезда в Прагу, ответил:[147]

— Да, я приехал по двум причинам, прежде всего — послушать завтра оперу Сметаны, которого еще не знаю, и заранее рад… Спасибо. Конечно… Рассчитываю на это и благодарю… Благодарю… Весьма обязан. А потом я приехал еще для того, чтобы повидать свою старую приятельницу, милую Майнау… знаете? Ну, конечно… А ты молчи! (Это было сказано мимо трубки, в сторону Майнау.) Хотел послушать ее феноменальную ученицу. Фрейлен… фрейлен…

— Уллик! — шепотом подсказала Майнау.

— Уллик… Да, я только что слышал ее здесь, в приватном концерте, и, узнав, что вы у телефона, поспешил поздравить вас. Конечно, я знал, что у вас в Праге, в вашей катаральной Праге, что весьма примечательно, объявился поразительный голосовой материал… Как? Да, но то, что я сегодня слышал — просто сказочно, поверьте, господин директор, за всю свою долгую жизнь и многолетнюю деятельность, посвященную божественной музыке, не много было у меня часов столь восторженной радости, как сегодня… Что‑о‑о? Алло! Да, Ортруда из «Лоэнгрина», низверженные боги… Заверяю вас, дорогой директор, подобного я еще не встречал, сколько живу на свете. Вы же знаете, я в этих делах тертый калач, меня трудно чем-нибудь поразить — многих я слышал, таких, кто имел на это право… Алло! Кто это там вмешивается? А, мое почтенье, господин дирижер… Да, такое впечатление, что сегодня мне, пожалуй, не уснуть, и как вернусь в гостиницу, сяду и напишу статью об этом в «Альгемайне Музикцайтунг», чтоб утром же отправить срочным письмом, — и это главная причина того, что я с вами говорю. Дело в заключительной фразе моей статьи. У меня в запасе великолепная! Если я напишу: «И этой молодой певице в тот же вечер предложили место в женском хоре пражской оперы», это возымеет действие! Но не могу же я так написать, если это не будет подтверждено авторитетно… Алло, алло! Что там, ушли эти господа?.. Да, да, и я подпишу статью полным своим именем: доктор Алоиз Принц. И дам голову на отсечение, в следующем же сезоне эта дама будет петь в Байрейте! Вы знаете, какие у меня там связи!.. Ах, но не могу ли я хоть написать, что ходят такие слухи? Даже и этого нельзя? А, еще не окончательно? Как жаль — вы, господа, лишаете меня замечательной концовки… Ну, ладно, отложу статью до завтра, заодно и о «Далиборе» напишу. Но мне приятно было бы закончить мою статью другой концовкой, а именно, что эта барышня в самом скором времени выступит у вас на сцене, к которой я, впрочем, питаю самое искреннее и горячее уважение. До свиданья!

— Чудесно! Ну и мастер же вы, Принц! — возликовала пани Майнау, протягивая доктору обе руки с видом, который, быть может, много-много лет назад и оказывал на доктора сильное воздействие.

Это она, видимо, и сама почувствовала — и выдвинула впереди себя Тинду: благодарить. А та, хоть и держалась с поразительным достоинством, вместо слов благодарности жалобно сморщила губы: при всем ее светском воспитании случались у нее такие… неотразимо ребяческие моменты.

Не устоял и старый господин.

— Ну-ну-ну, — сказал он и, медленно наклонясь, вдруг поцеловал Тинду в губы, но так легонько, что вроде бы и поцелуя-то не было.

Майнау захлопала в ладоши, Моур заморгал, впрочем, он спокойно мог бы закрыть на это глаза, ведь Принц, несомненно, был лет на пятнадцать старше него, то есть достаточно старым человеком.

А пани Майнау себя не помнила от восторга и вовсе не скрывала этого.

— Доктор, надо вам знать, ту же самую Ортруду она пела утром на прослушивании в театре! — кричала она своему другу, пылая гневным торжеством. — Вот какие дела, что скажете?!

— Однако уже очень поздно, сапристи, — заметил императорский советник. — Пора и по домам!

Действительно, все теперь торопились одеться; обернувшись, советник увидел свою дочь, с ног до головы закутанную в котиковое манто, — эту роскошную вещь он видел впервые!

— Вы еще не победили, мистер Моур, — произнесла Тинда, подавая ему руку с той надменностью, какую он у нее любил, хотя и знал, что надменность эта деланная. Целуя ей руки — ибо он захватил обе, — да по нескольку раз, пользуясь привилегией вероятного жениха, он, с галантностью, превышающей его привычные манеры, ответил:

— Ваша победа означает мое поражение, ваше поражение повергнет меня к вашим ногам, мисс Уллик! Но мы с вами победим общими силами, — тихо бросил он Уллику. — Да здравствует «Турбина»!

— А вы не показывайтесь мне больше на глаза, — молвила Тинда Рудольфу Важке, словно пригвоздив его к стене. — Сегодня утром вы помогли похоронить меня!

Все двинулись к выходу; хозяин провел их к задним дверям, негр освещал им путь трехсвечным канделябром; последним вышел Рудольф Важка.

Уллик с дочерью сели в автомобиль, пани Майнау с доктором Принцем — в фиакр. Молодому композитору пришлось бы идти пешком, если б старая учительница пения не позвала его из чувства коллегиальности подсесть к ним.

Моур, вернувшись в drawningroom, застал в обществе своего второго телохранителя, уроженца чикагской Пльзени, Вену Незмару. Сын сторожа не решался зайти сюда за своим пальто, пока тут находился верховный властитель «Папирки».

— А! Вы еще здесь? — очень приветливо обратился к нему американец. — Пан… Пан…

— Вацлав Незмара, студент факультета механики, — пробормотал Вена.

— Очень рад, что застал вас, я весь вечер хотел поговорить с вами.

Наморщив лоб, он принялся, громко топая, расхаживать по комнате; наконец, внезапно остановившись перед Вацлавом, он выдвинул свой подбородок и почти выкрикнул:

— Могу ли я просить вас посетить меня завтра в полдень? Полагаю, мы договоримся! Good bye![148]

Он круто повернулся и ушел.

Вацлав Незмара-младший и правда был последним из гостей американца; в зале, освещенном уже одной только лампой, не было ни души. Чикагский пльзенец отнесся к нему по-приятельски — он был ярый болельщик футбола и видел Вену в игре.

После тяжелой, занявшей почти полчаса, езды по заснеженным улицам автомобиль с Улликом и Тиндой добрался наконец до цели, но тут оказалось, что подъехать к самому дому нет никакой возможности, прибрежную улицу загромоздила огромная грузовая платформа. Ее чудовищные очертания, казалось, вспухали и шатались, так же, как и тени от нее на стенах домов: это оттого, что вокруг нее ходили люди с фонарями, держа их низко, у самого снега.

А на невероятно широкой и длинной платформе, огороженной массивными боковинами, лежал колоссальный металлический цилиндр, воронкообразно расширявшийся на одном конце; к платформе его крепили толстые цепи, затянутые рычагами. Шесть гнедых тяжеловозов кладрубской породы были впряжены в платформу, их гривы светлыми пятнами выделялись в темноте. От ноздрей их поднимались столбы пара; устало переступая своими колоннообразными мохнатыми ногами, они пробивали снег до самой мостовой. С товарной станции Западной железной дороги тащили они этот груз целых десять часов!

Громоздкая махина прибыла, как видно, совсем недавно, и едва пан советник ее увидел, как чуть не выскочил из автомобиля, не дожидаясь, пока шофер подведет машину к тротуару. И рука Уллика заметно дрожала, когда он помогал выйти дочери.

— Посмотри, Тинда, турбину привезли! — сказал своей любимице президент акционерного общества «Турбина».

И та, и другая прибыли одновременно… Историческая встреча!

— Турбина! Турбина!

Уллик дважды повторил это слово, но каждый раз с иным чувством: сначала — как страстно влюбленный, который спешит на первое свидание, взывая к сладостной возлюбленной, потом — с ноткой разочарования оттого, что возлюбленная все-таки непоправимо опоздала.

В самом деле: турбина прибыла, с одной стороны, поздно, а с другой, собственно, преждевременно.

Бетонное ложе для нее давно было подготовлено, ибо после трехнедельных переговоров сопротивление магистрата было сломлено решительным окриком из канцелярии наместничества; наряжено было новое пробное вбивание свай в рабочем рукаве реки, чем блестящим образом подтверждалось «водное право» «Папирки». Надлежащими измерениями, а также расчетами на бумаге было доказано, что прочность старой башни не пострадает ни в малейшей мере и всякое дальнейшее оседание ее исключено. Общество по спасению памятников Старой Праги полностью провалилось со своими возражениями, когда эксперт консервационного ведомства — чьи суждения, естественно, нередко расходились с мнениями общества, — назвал старые части промышленного здания фирмы «Уллик и Комп.» не имеющими никакой ценности в архитектурном отношении, и, стало быть, нечего сожалеть и об исчезновении отражений на речной глади, которые разобьет рябь, поднятая турбиной.

Зато заграничная фирма, долженствовавшая поставить турбину с полным оборудованием, немало медлила, пока заказчиком был один Уллик; фирма проявила охоту лишь после того, как новый заказ прислало организовавшееся тем временем акционерное общество «Турбина», акции которого распродавались бы, конечно, куда успешнее, если б оно было создано тремя месяцами раньше. И вот турбина доставлена, но опять-таки слишком рано: об установке ее можно будет думать только, когда сойдут весенние полые воды, хотя такая задержка означает потерю капитала, а он так необходим!

Все эти мысли пролетели в измученной голове императорского советника, ожидавшего прибытие турбины, согласно сообщению поставщика, только завтра днем.

Вот она лежит тут, громадная, словно отлитый и выкованный из металла рок, такая гнетуще-тяжкая… Да она и будет судьбой пана советника до последней точки, будет ли она судьбой и барышни Тинды, его послушной дочери?!

Послушной? О, лишь в определенной мере и до известных пределов!

Всю дорогу домой Тинде пришлось выслушивать настойчивые разъяснения и упорные уговоры отца, который судьбу ее и будущее самым тесным образом связывал с «Турбиной», сиречь со своим акционерным обществом, и детально доказывал, что само существование этого общества, равно как и ее президента, зависит от того, отдаст ли она, Тинда, руку мистеру Моуру, причем сейчас же, не мешкая, без отговорок, условий и взбалмошных артистических амбиций. Слыхала ведь сегодня, какая борьба ждет ее в самом начале пути в искусстве, недаром получила такое блестящее предложение — поступить в хористки! Пан советник задним числом взъярился от такого оскорбления, нанесенного дочери, и стал разжигать ее честолюбие описанием того, какое положение в обществе она займет, став супругой миллионера, сапристи! Этот видный представитель пражской буржуазии находил достаточно лапидарных слов для такого описания. Назвав ее даже умной девушкой, он изложил ей финансовый план, обговоренный с американцем сегодня вечером, упирая на то, что только от нее зависит помочь «Папирке» и всему их роду вновь обрести былой блеск. Тут Тинда ощутила на себе парижский туалет и роскошную шубу, словно они были сотканы из жгучей-крапивы; измученным голосом попросила папочку не терзать ее, она-де сама не знает, где ее голова после сегодняшнего вечера.

И она зевнула со стоном, тотчас преобразив этот сложный звук в слова:

— Если б он хоть зубы-то раздвигал, когда говорит, один бог ведает, как этот человек ест, и руки у него до колен!

Но тут же она опомнилась и сама возмутилась пошлостью своих слов, попросила отца не принимать их всерьез, не думать, что только это она и имеет против брака с Моуром, а под конец воскликнула:

— Никогда, никогда! Не прежде, чем мне дадут выступить в Национальном в роли Марженки, или Эльзы, или Ортруды! И только, если я провалюсь… — она постучала «на счастье» костяшками пальцев, переняв эту примету от Майнау, и закончила чуть не плача: — Папочка, оставь меня сейчас в покое, у меня глаза жжет, так хочется спать и реветь!

Она устремила непонимающий взгляд на железное чудище, разинувшее на нее из темноты свою воронкообразную пасть, словно хотело проглотить ее. Но нет! Такая мысль уже не вместилась в ее голову, переполненную впечатлениями дня; эта бедная голова попросту закружилась бы, помедли Тинда здесь: внезапно ее охватила страшная слабость, ноги ее не держали.

Оставив отца на произвол судьбы, пробравшись между цепями, канатами и людьми, метавшимися как на пожаре, Тинда дотащилась до дому. По дороге ее чуть не сбил с ног Вацлав Незмара-старший, который примчался, размахивая фонарем и крича во всю глотку:

— Не выпрягать! Не выпрягать!

Все это шло как бы мимо Тинды. С трудом поднялась она по ступенькам подъезда, и последнее ее сознательное действие в тот день было — разбудить в кухне Качу, свою горничную. И заснула Тинда, можно сказать, у нее на руках, пока та ее раздевала.

А вот папочка добрался до постели далеко заполночь. После Вацлововой команды не распрягать только и началась главная суматоха.

Вообще оказалось, что хозяином положения и чуть ли не главнокомандующим сделался старый сторож. Это он, когда пришло сообщение, что турбину везут, заставил управляющего задержать всех рабочих сверхурочно; это он вышел встретить турбину на полпути от станции и, застав ее на одной из остановок, когда лошадям давали передохнуть, убедился, что сделал правильно; и он на свой риск лично уведомил инженера, что тому необходимо присутствовать при доставке турбины.

К счастью, инженер принадлежал к тем интеллигентам своего профиля, которые в состоянии оценить практическую смекалку, как правило, присущую людям типа старого Незмары, и не прогнал его, а выслушал его доводы относительно необходимости явиться ему, инженеру, вечером к «Папирке». Главным доводом было то, что турбина на добрых три четверти метра шире, чем проезд под аркой улликовской виллы, и чтобы доставить ее на остров с этой стороны, пришлось бы… снести половину дома.

— Что вы там толкуете, отец? — возразил было инженер, но тотчас в уме его возникли все расчеты, очень хорошо ему знакомые, как автору всего плана. Он взял папку с чертежами, вынул один и, поглядев в него, с величайшим хладнокровием сказал:

— Да, я отлично знаю, разница, правда, не так велика, она составляет всего сорок сантиметров, что, однако, не меняет дела: если везти турбину с этой стороны, дом пришлось бы ломать. Только не воображайте, дорогой мой, что вы один об этом догадались! — Инженер раскатисто рассмеялся. — Турбину мы можем доставить только по настилу через рукав реки, настилу во всю его длину, равную шестидесяти метрам, а это учтено в смете…

— Знаю, знаю, милостивый пан, я и не собираюсь быть умнее пана инженера, — словно утешая маленького ребенка, проговорил старый сторож. — А что вы скажете, если я сэкономлю вам пять тысяч, в какие обойдется настил?

— Ну, знаете! — взорвался было инженер — подрядчик стройки; но, сдержавшись и как бы стыдясь, он все-таки ответил: — Тогда я дал бы вам пять сотен…

— А не напишите ли вы это на бумажке?

— Слушайте, старик, я вас вышвырну!

— Никого не надо вышвыривать, пан инженер, а напишите просто на бумажке: коли не придется строить настил, Вацлав Незмара получит от меня пятьсот крон!

Это было уже слишком!

Инженер встал, прошелся по своему кабинету, смерил взглядом этого сторожа, у которого из-под теплой куртки высовывался синий фартук, и, стыдясь самого себя и своей науки, произнес дрогнувшим голосом:

— Разве что в шутку сделаю по-вашему, Вацлав!

— Да что вы, пан инженер, я не шуткую! — нараспев, на манер прибрежных жителей, возразил Вацлав. — Вы только напишите это на канцелярском листке, да подпишите и печаткой прихлопните!

Качая головой над собственной сговорчивостью, инженер исполнил желание сторожа, и тот, внимательно прочитав и убрав в сумку инженерову расписку, самым торжественным тоном проговорил:

— Так чтоб вы знали, пан инженер, настил-то уже стоит и простоит до утра, за двадцать четыре часа ручаюсь, а вот дальше не решусь…

Инженер стоял, словно с луны свалился, даже рот открыл совершенно не по-инженерски.

— Еще не скумекали, пан инженер? А я ведь достаточно сказал. Довезем лошадьми турбину по льду до места, там ее сгрузим, и сделаем мы это еще нынче ночью. Вот видите, пан инженер, река-то словно нарочно так глубоко промерзла, как и за двадцать лет не бывало. А со льда на берег уж подымем как-нибудь эти полсотни центнеров…

Инженер, непритворно пораженный, еще некоторое время молча взирал на Вацлава, потом выхватил свои часы из кармашка, глянул на них, распахнул дверь в соседнее помещение конторы и крикнул:

— Пан Кршемен! Как можно скорее — к бригадиру! Пускай явится к девяти часам с теми двадцатью рабочими, что заказаны на завтра для «Папирки», — сгружать турбину будем еще сегодня! Да пусть поторопятся и придут обязательно, сгружать будем хотя бы и после полуночи! Плата тройная!

Пан Кршемен, хорошо зная своего шефа, уже кинулся к двери, но Вацлав Незмара поймал его за полу:

— Один монументик, пан ассистент, будьте добреньки, подпишите мне эту бумажку как свидетель!

Кршемен прочитал, посмотрел на шефа.

— Подписывайте и бегите! — поторопил его тот. — Ну, пан Вацлав, если все у нас выйдет, как вы говорите, то деньги вы получите еще сегодня: вот, я уже теперь откладываю их в портмоне!

— Не сумлевайтесь, пан инженер, они еще нынче перейдут из вашего кошелечка в мой!

— А теперь — пошли, — решительно сказал инженер. — Надо все как следует осмотреть.

Уже выйдя на улицу, он засомневался:

— А удержит ли лед все двести центнеров, считая с платформой и лошадьми?

— Нынче-то, милостивый пан?! — победно вскричал старый Незмара. — Нынче возьму вот самое «Папирку», да скажу — выбирайте ей место, и не в рукаве, а на самой Влтаве, где хотите, и там я вам эту «Папирку» поставлю, и лед не хрустнет, а уж в рукаве-то тем более. Там промерзло на верных два с половиной метра, до самого дна.

— А если лошади будут скользить по льду?

И это сомнение играючи рассеял старый сторож: на льду надрубят насечки, и кони пойдут как по мостовой. И еще на десятки других сомнений нашел Вацлав неопровержимые возражения, так что в конце концов инженер похлопал его по плечу и похвалил за сообразительность.

— Это что, — гордо сказал Вацлав. — Как я простой человек, то и кумекаю маленько, и, боже ты мой, кабы у нашего Вены была батькина башка! А вот чего нельзя забывать, пан инженер, надо, чтобы было вдосталь чаю, да покрепче, с ромом, для людей-то, чтоб не выдохлись на таком морозе, только давайте им не до работы, а уж на роздыхе…

Императорский советник подоспел к тому знаменательному моменту, когда идея старого сторожа должна была осуществиться.

Но для этого следовало прежде разгрызть самый твердый орешек — сопротивление возчиков, которые во что бы то ни стало желали распрягать: с какой стати им отвечать, коли лошади провалятся под лед? Только когда инженер взял всю ответственность и весь риск на себя, они согласились, — не без содействия, однако, некоего шуршащего аргумента, переданного в их жесткие ладони.

Накормили коней и тронулись; но прежде пришлось еще переспорить императорского советника, который опасался за целость турбины; дело чуть не кончилось ссорой, но советник умолк, едва инженер заявил, что если ему не будут ставить палки в колеса, он пустит турбину по меньшей мере на месяц, а то и на три месяца скорее, — это уж будет зависеть от силы и сроков разлива реки.

Уллик не уходил домой, пока не сгрузили турбину.

Это, правда, прошло не так гладко, как говорил Незмара: дорогу по льду пришлось выстелить досками; но к полуночи турбина лежала у подножия «Папирки».

Едва отзвучало последнее «Эй, раз!», как старый Незмара, почесывая в затылке, протянул к инженеру свободную ладонь:

— Осмелюсь, значит, попросить свое, пан инженер…

— Да, да, я бы и так не забыл, — инженер неторопливо вынул пять сотенных бумажек и положил их на протянутую ладонь, не удержавшись от замечания: — Ну, пан Вацлав, так легко вы еще не зарабатывали эдакую кучу денег!

— А сами-то, милостивый пан, еще легче заработали пять тысчонок! — весьма удачно парировал тот.

Только теперь императорский советник узнал, что способ доставки турбины по льду изобретен Незмарой, и ему ничего не оставалось, как тоже обратиться к своему кошельку.

— Это нам на пиво, ребята! — вскричал Незмара, размахивая двадцатикроновой бумажкой советника. — Пошли все, и пить будем до утра!

И «ребята», знакомые Незмары по строительным работам на «Папирке», дружно закричали ему славу.

Армин Фрей, отшельник под крышей «Папирки», разумеется, слышал грохот и гвалт внизу, длившийся с десяти до двенадцати ночи. Долго он не мог себе объяснить, что означают эти бегающие по потолку пятна света и тени и зачем при полной луне вообще нужно столько света, столько беготни с фонарями во всех направлениях?

У него, однако, были другие дела на его верхотуре, чтобы глазеть из окна. Тем более, что лежал он на жесткой кушетке в стиле Генриха IV, плотно укутавшись атласным одеялом, и не хотелось ему ступать на ковер, через который от плит пола проникал неприятнейший холод. На кровати же его (того же стиля) лежал гость, чье глубокое, здоровое дыхание свидетельствовало о крепком сне.

Но когда снаружи раздались хлопанье кнутов и перезвон бубенцов на конской сбруе, Армин Фрей сел, желая увериться, что это не обман слуха: ведь здесь никогда не бывало не только лошадей и повозок — не было даже местечка для них. Правда, Армина тотчас озарила догадка, что лошади пришли по льду, и при первом же «Эй, раз!» он, по этому проклятому кличу, который так часто слышал прошлой осенью, сразу понял, в чем дело, и это подтвердил страх, кольнувший его прямо в сердце.

Армин тихонько встал, сунул ноги в фетровые туфли, плотно завернулся в одеяло и голову накрыл теплой шапкой. Осторожно открыл он форточку большого окна и выглянул.

Луна ярко светила на колоссальный металлический цилиндр; поблескивали срезы на тех местах, на которых в дальнейшем смонтируют прочие части машины. Больше Армин ничего не увидел, но понял: вот он, его рок, железный, могучий, давящий, вот это чудище, турбина, перед которой он испытывает неопределенный, но безграничный ужас!

Позвоночник его пронзил отголосок сотрясения, которое он ощутил, когда первая баба ударила по свае, чтобы вбить ее в основание «Папирки».

«Эй, раз!» — раздалось снова, и последовал шум, с каким продвигают на пядь тяжелый железный груз по дереву; звякнула упавшая цепь, и Фрей быстро закрыл форточку.

Только не слышать, только как-нибудь оглушить себя, голову под подушку…

Подошел к кровати — вот оно лежит, его забвение, его оглушенность; голова глубоко ушла в подушку, высоко дышит грудь…

Армин вздрогнул от холода и перестал колебаться.

Едва он лег, вокруг его шеи обвилась полная рука, причем женщина, которой эта рука принадлежала, даже не проснулась. Лишь на миг прервалось ее ровное дыхание.

Он последовал ее примеру, и женщина тихонько засмеялась во сне, продолжая спокойно спать. По всему этому Армин уразумел, что она не впервые спит не одна, — зато он перестал слышать то, что происходило снаружи.

ЧАСТЬ ТРЕТЬЯ

ТУРБИНА ПУЩЕНА

1

Майская ночь на «Папирке»

Вена Незмара поднял правую ступню до уровня левого колена и всем весом, со всей резкостью бывшего штангиста ударил каблуком по цепи, и она распалась в том самом звене, на которое он и нацелился.

Еще бы! Не учить же его отпирать без ключа цепь, за которую привязана лодка! Тут, конечно, нужна сноровка, но главное дело — найти подходящий камень с острой гранью, чтобы подложить его под цепь, и потом уже пара пустяков разбить ее другим камнем, а не удастся с одного раза — к тому же такая процедура слишком заметна, — тогда Вена бьет каблуком.

Если бы его и заметил за этим занятием какой-нибудь стражник — что из того? Лодка-то отцова! Просто сегодня Вене ни к чему задержки да остановки в том деле, что он задумал.

«Куда мог подеваться старик?» — недоумевал он, ступая в лодку привычным длинным шагом опытного влтавского пирата. Отец наверняка в городе, раз привязал свою плоскодонку у частного причала Незмаров, настолько удаленном от «Папирки», что он никогда не оставил бы ее там на ночь. Дела же его в городе были такого характера, что он не мог проходить через фабричные ворота: там висел список работавших на «Папирке» и строгое запрещение входить посторонним. Приближалось время старому Незмаре приступать к обязанностям ночного сторожа, и если бы он вздумал выйти через эти ворота, ему могли задать весьма неприятный вопрос: «Куда собрался, Вацлав?» — или «пан Вацлав», смотря по тому, кто спрашивал бы. На такой вопрос старый Незмара, пожалуй, ни разу в жизни еще не отвечал по правде.

Видно, придется сегодня Вене заменять отца на сторожевом посту — чего он не делал уже целых полгода, с тех пор, как — да, да! — стал личным секретарем мистера Моура!

Но с тех же пор и вход ему на территорию «Папирки» был строго запрещен…

Вена нашел шест в обычном месте — в канализационной трубе — и оттолкнулся от берега. Тогда он положил шест на дно и сам улегся — как был, в старом своем спортивном костюме, — закинул руки за голову.

Старик лопнет от ярости, когда вернется и не найдет лодки…

Но Вена, пустив плоскодонку по течению, предался совершенно иным мыслям; для того, чтобы исполнить обязанности ночного сторожа, было еще слишком светло.

Лежа навзничь на дне лодки, он видел только небо, затянутое темно-серыми тучами; правда, обратив взор направо, он мог разглядеть верхнюю грань набережной, высокой в этом месте и укрепленной камнями, за нею насыпь железнодорожного полотна и крыши складов, таких печальных и хмурых в сумерках. С левой стороны в лодку заглядывали нависшие с острова кусты да верхушки деревьев.

Начало мая уже набросило легкую дымку юной зелени на голые прутья, заполнив пустоты меж ними и как бы соединив их в единую массу, от чего кусты приобрели то выражение, которое не замечается днем, но вечером выступает совершенно явственно: выражение то мрачности, то удивления, то даже как бы какого-то испуга. Это знает всякий, кто умеет смотреть на кусты в медленно спускающейся темноте.

Вена смотреть умел, и очень хорошо, с самого раннего детства. Он помнил вечера, когда деревья на островах, недовольные обоими Незмарами, качали головами и шумно сердились на них, а у них были основательные причины держаться с лодкой в тени берега и стараться не плеснуть веслами, искусство, которое осваивают у реки те, кому оно пригодится ночью.

Конечно же, это ветер шумел в вершинах деревьев, но маленький Вена предпочитал воображать, что деревья сердятся; так же хорошо он знал, что это сверчки трещат в кустах, но ему нравилось думать, будто сами кусты напевают ему колыбельную, пока он лежит на корме лодки и смотрит на звезды, а отец, ругаясь, вытряхивает вершу.

Всех знает на берегу молодой Незмара, старых и молодых, тех, кто с малых лет рос вместе с ним.

Но пропади они пропадом, все эти воспоминания, сегодня ему надо думать о другом…

О чем?

Хотя бы о том предмете, до которого ему нетрудно дотронуться, протянув ногу. Там лежит камень, привязанный веревкой к корме, он служит якорем, чтобы удить с лодки. Он, Вена, еще сегодня может привязать этот камень себе на шею да броситься головой в омут, ему хорошо известно, где это место… гм! Никто и знать не будет, куда он девался, — кроме отца, который догадается, когда из Клецан доставят лодку, узнав ее по надписи «Вацлав Незмара, Папирка, Прага — Карлин», которую Вена собственноручно вывел на борту.

И наверняка так будет лучше для него! Тьфу, какой позор! Как может он, у кого в жизни не бывало сентиментальных мыслей, дойти до такой идеи!

Однако нельзя сказать, чтобы сегодня у Вены не было к тому причин.

Вспомнить только, что случилось сегодня между тремя и пятью часами дня, особенно за последние пятнадцать минут! В жизни не бывало у него такого страстного желания провалиться сквозь землю, как именно в эти четверть часа — а ведь в воду-то провалиться куда легче!

Вена прямо корчился от стыда, вспоминая эти четверть часа позора, да и вообще весь сегодняшний матч, в котором «Патриций» проиграл Кубок благотворительности, ради завоевания которого Вену-то и ангажировали!

Был бы он физически послабее — сдохнуть бы ему на месте от такого скандала! Именно этого и пожелал ему капитан «Патриция» Коутный, который всегда умел выразиться так, что у провинившегося только что кожа не слезала. Выговорил он это пожелание вполне хладнокровно, как было у него в обычае, но самое худшее было в том, что никто и глазом не моргнул, не то чтобы засмеяться.

Футболисты «Патриция» переодевались молча, никто даже взгляда не кинул на вратаря: это и было самое страшное, и Вена не выдержал, успел лишь натянуть брюки да старую куртку и бежал, предпочитая риск застать еще часть публики на стадионе; сегодня эта публика показала ему, фавориту, как она обходится со своими любимцами, когда разочаруется в них.

Как его встречали — и как провожали после игры!

Когда команда «Патриция» выходила на поле, Вена из хитрости шел последним, чем добился, что при его появлении овации усилились, превратившись — сегодня это можно было утверждать — в настоящий ураган. Зато когда «патриции» с поля уходили, Вена рад был скрыться первым от урагана, когда громом гремело явственное: «Вене — позор! Позооор, Вена!» То орали болельщики «Патриция», и в этих криках было возмущение некорректным поведением вратаря. Ибо по вине Незмары «Патриций» проиграл его бывшей команде 4: 3!

Впрочем, подозрение патрицианского лагеря, будто Вена пошел на предательство ради прежних своих товарищей, было полностью опровергнуто тотчас после конца матча: форвард «Рапида» не мог скрыть радости по поводу нечаянного триумфа и невольно громче, чем нужно, окликнул бывшего своего вратаря:

— Здоро́во, Вена, много нынче нахватал, а?!

— Здорово, Вена! — публика тотчас переняла этот клич и повторила его тысячью голосов.

«Вена», спортивное имя молодого Незмары, до нынешнего дня — гордости «Патриция», вдруг обрело значение позорной клички, а когда носитель его, поддавшись злополучному побуждению, демонстративно поклонился — что было совершенно не принято в спорте даже в ответ на похвалы, — тут-то и произошло самое унизительное: публика из обоих лагерей разразилась гомерическим хохотом.

Да еще захлопала!

Ярясь в душе, Вена бегом преодолел последние пятнадцать шагов до раздевалки…

— Вот уж верно, что «Вена»! — крикнул кто-то с веранды.

Остаток дня Вацлав проходил за чертой города, стиснув зубы и кулаки.

И во всем была виновата — она!

Да, одна Тинда.

То, что она вытворяла, было, в сущности, просто скандалом. Даже зрители, сидевшие ближе к веранде, задирали к ней головы. Вообще по тому, как расположилась на веранде клубная элита, можно было понять, что Тинда занимает особое положение в этом обществе, признанной королевой коего она некогда слыла. Но если так было до сих пор, то теперь стало явно, что — за исключением барышни Фафровой — весь дамский эскадрон ее покинул, или она сама его покинула, или была изгнана — не грубой силой, конечно, но куда более действенными светскими средствами, впрочем, еще далекими от настоящего бойкота.

Все патрицианские дамы сидели кучкой на левой стороне веранды. Тинда со своей неразлучной Мальвой занимала место на крайнем правом крыле. Поскольку же мужчины почти исключительно держались этих двух дам — или, по крайней мере, к ним тяготели, — то на одной стороне веранды было светло от дамских нарядов, на другой — темно от костюмов мужчин, и лишь два ярких пятна разнообразили эту картину — платья Тинды Улликовой и Тончи Фафровой. Тинда была прямо-таки в вызывающе открытом наряде. Что еще можно было заметить издали, так это демонстративную тишину на дамском крыле и чуть ли не столь же демонстративное оживление на Тиндином. Чем веселее тут, тем холоднее там; этим, пожалуй, оправдывается укор, в последнее время часто обращаемый к Тинде: в какой бы компании она ни оказалась, от нее одной больше шуму, чем от всех остальных вместе взятых. Положим, укор сей не совсем справедлив: шум-то производили мужчины — вот как и теперь.

Ибо барышня Улликова пользовалась всеми привилегиями модной дамы в обоих смыслах слова, то есть не только как дама, задающая тон в модах, но и как дама, сама находящаяся в моде. После своего выступления на празднестве у Моура она одевалась только в туалеты из Парижа, а кто эти туалеты оплачивал, было, как говорится, секретом полишинеля. Удивительно, однако, что возмущение этим обстоятельством было почти незаметно, вернее, оно не вело к последствиям, в силу которых барышню следовало бы отлучить от общества; этому препятствовало положение всесильного Моура. Но, с другой стороны, барышне не совсем и прощалось. Вообще проблема подобного рода встала перед пражским обществом впервые. И решена она была вот как.

Если мы упомянули о былом господстве Тинды над дамами северо-восточной Праги, то для более точного определения ее теперешнего положения следует добавить, что то была королева, которой дамы хотя и не отказывали в надлежащих почестях, — в этом смысле господство Тинды распространилось даже на всю Прагу, — но которая впала в немилость у дамского двора; причем немилость эту не выказывали явно, она была понятна только ей самой и дамам, да еще глазам, не страдающим куриной слепотой.

О, не будь мистер Моур признанным королем всего региона, о котором речь, все было бы иначе! А так борьба велась средствами тихими со стороны дамства, шумными со стороны Тинды, вот как сейчас; ее оживленная беседа с «патрициями», почти совсем покинувшими кружок «патрицианок», воспринималась ими как победа Тинды, о которой нельзя было определенно сказать — невеста ли она, любовница ли Моура или же будущая оперная дива, протежируемая всемогущим Моуром. То есть всем было известно, что Тинда не любовница его, это знали даже барышни Колчовы, хотя и не допускали этого; того же мнения, то есть, что это не исключено, придерживалось и большинство дам.

Одним словом, положение в обществе Тинды Улликовой было неопределенным, и если в свое время, в семейном кругу, тетушка Рези говаривала, что презрительная грубость, сказанная кем-либо о других, — надежнейший признак его собственного уровня, то что бы она сказала теперь, когда прозвище «Турбина», изобретенное для Тинды девицами Колчовыми, сделалось общераспространенным? Теперь только и слышишь «Турбина» да «Турбина», особенно с тех пор, как в газетах стали появляться рекламные объявления акционерного общества «Турбина», занимающие полполосы!

«Вон она, Турбина!» — можно было услышать, или еще так: «Кто эти две дамы в левой ложе у самой сцены?» — «Да вы что, с луны свалились? Это же Тинда с Тончей, а господин позади них — чешско-американский миллионер Моур, известный финансист и меценат!»

Мужчины решили сложную проблему Тинды куда проще и естественней. Они поняли и приняли ее особое положение как положение начинающей актрисы, а так как им было яснее ясного, что это положение со временем может смениться положением невесты мистера Моура, то в массе своей мужчины из общества сделались придворными льстецами Тинды в самом изысканном и галантном смысле, где бы она ни появлялась.

Это было заметно особенно сегодня, когда самый популярный и в делах общества весьма осведомленный журналист опубликовал к завтрашнему выступлению барышни Улликовой на сцене Национального театра одну из самых своих остроумных «бесед», в которой очень деликатно, но и весьма прозрачно намекнул на уговор между мистером Моуром и юной дебютанткой, сняв тем самым запрет с разглашения этого, как он выразился, «самого современного и наиболее драматического романа новейшего времени, — чье преимущество перед написанным и состоит в том, что он разыгрывается у нас на глазах».

Как это было пикантно, и для автора, и для читателей «Беседы» — иметь возможность и право приблизиться к обоим героям, к этому «гениальному чешскому изобретателю и финансовому гению, этому удивительному и поистине грандиозному воплощению «американского дядюшки» чешского народа, который вернулся из Нового Света на родину за… тетушкой», — писал остроумный «собеседник», присовокупляя, что «завтрашний вечер решит нечто большее, чем судьбу артистических лавров самой очаровательной пражанки нашего века и счастия чешского Креза с золотым сердцем: решится еще и то, получит ли постоянное гражданство в Чехии, в Праге состояние, равное, по уверениям посвященных, по меньшей мере трети всех чешских капиталов в чешских кредитных учреждениях!»

За этим следовало еще несколько тонких намеков на благородство мистера Моура, который всеми силами, всем своим влиянием старается воплотить этот замысел в жизнь, а также на импонирующий духовный облик молодой дамы, которая, «в конфликте долга (?) актрисы или супруги миллиардера (?) принимает не такое решение, какое приняли бы тысячи завидующих ей (?) девиц[149], но предоставляет решение самой судьбе». Завтрашний приговор судьбы станет, несомненно, событием, равное которому вряд ли случалось или случится за целые десятилетия существования пражского общества».

«Собеседник» этот, хоть и был признанным любимцем дам, не завоевал для Тинды сердца не то что тысяч, но даже и тех трех десятков «завидующих ей девиц», которые сидели неподалеку от нее на веранде спортивного клуба «Патриций» во время финального матча на Кубок благотворительности, презентованный мистером Моуром.

Ничто не указывало на то, что Тинда замечает это, или что это как-то ее затрагивает, или что она сознает героическую роль, отведенную ей в сем литературном произведении. Весело, не экономя драгоценный металл своего голоса — в упомянутой «беседе» металл этот, в изящной антитезе, противопоставлялся драгоценному металлу, коим обладает Моур, — она отвечала молодым и старым «патрициям», заключавшим пари с мистером Моуром об исходе завтрашнего вечера, причем американец предлагал невероятно высокие ставки против себя самого, что и молодым, и старым «патрициям» казалось необыкновенно «американиш» (тоже словечко из сегодняшней «Беседы»).

Тем временем на поле решалась судьба матча.

Словно общей грудью, общей глоткой публика ахнула так, что дрогнула ограда стадиона: первый мяч затрепетал в сетке ворот «Патриция»; невероятно, но вратарь «захлопнул свои ласты», когда мяч уже пролетел мимо.

После этого общего вопля наступила глубокая тишина, попытки зааплодировать со стороны болельщиков противника не были поддержаны; необъяснимая случайность этого начального успеха «Рапида» слишком била в глаза.

— Куда зенки подевал? — прошипел, пробегая мимо Вены, хавбек «Патриция». — Проворонить такой гол! Ты словно нарочно, ей-богу!

Раздался хорошо слышный обрывок высокого смеха Тинды — тогда в Праге входил в моду «высокий смех», — и Вену охватило морозом. Он скрипнул зубами и решил собрать все свои силы и умение.

Но в первом тайме он пропустил еще два гола, во втором — еще один, а всего четыре; то есть ровно столько, сколько раз противник бил по его воротам.

Как это случилось? Как это могло случиться?

Так вопрошал себя Вена, лежа навзничь на дне лодки, медленно скользившей по ленивому в этих местах течению.

Ответом были только две большие слезы, скатившиеся у него по лицу, — у него, который, кроме как от давних отеческих, правда, чуть не сворачивавших голову, подзатыльников, в жизни не плакал ни от чего, а тем более от причин, так сказать, чисто моральных.

Тут-то Вена и понял, до чего плохо его дело, и рассудил, что ничего иного ему не остается, кроме — камень на шею, да в омут, и поделом! Как собаке — а он сегодня играл хуже собаки и сорвал верную победу в матче на Кубок благотворительности. Нет, он обязан так поступить, чтоб не видеть завтрашних газет со злорадствующими спортивными рубриками…

Но сделает он это не раньше, чем еще раз повидает Тинду и не выскажет ей в глаза, что в его гибели виновата она одна.

Да, одна она, хотя Вена и не мог объяснить, почему; чтобы найти ответ, он должен был сесть.

Потому что смеялась над ним; при каждом голе так страшно смеялась, а когда он взглянул на веранду, сделала вид, будто и понятия не имеет о том, что идет игра на Кубок Моуровой благотворительности; или потому, что она совсем не смотрела на него, а в этом он должен был признаться себе, если хотел быть честным. Прежде глаз с него не спускала, хотя бы битва за мяч шла далеко от него, на половине соперника, а он горел нетерпением, чтобы борьба перекинулась сюда, к нему, чтобы он мог еще и еще раз доказать неприкосновенность своих ворот и слышать ее громкое, перекрывающее весь шум «Отлично, Вена!».

Если б он был честен сам с собой, если б умел понять себя, признал бы, что в моменты самого страшного своего унижения и глубочайшего позора его охватила страстная тоска по ней, именно тогда, когда она навеки исчезла в неоглядных далях, когда он, изгой, отверженный, утратил под ногами даже ту пядь земли в воротах «Патриция», стоя на которой как бы приближен был к ее касте.

Теперь все кончено; он не может даже вернуться к мистеру Моуру, к обязанностям его личного секретаря; конец урокам английского языка, который он так усердно изучал по приказу американца, чтобы последовать за ним в Америку, как тот ему обещал, и быть постоянно вблизи от Тинды, если б она стала женой Моура. Всему конец, и собственно — к чему еще медлить на земле! В самом деле, не остается ничего иного…

Вена встрепенулся, схватил шест, повернул плоскодонку и поспешно поплыл обратно, уже в полной темноте, под защитой высоких берегов острова.

Позади него, на базилике в Карлине, прозвонили вечерню; Вена повернул лодку направо, в лагуны, проплыл по самой узкой протоке, над омутом, который будет местом его упокоения. Он уже так примирился с этой мыслью, что даже не почувствовал озноба. Здесь он будет хорошо укрыт, вряд ли его найдут, даже если им придет в голову искать его здесь, и пускай спортивные обозреватели пишут завтра, что хотят.

Когда он выбрался из протоки на реку, пришлось выждать немного, прежде чем плыть дальше. Облака над Страговом поредели, сквозь них пробилось еще столько бледного света, что его отразили все окна на фасаде Града, в то время как склоны холмов на противоположной стороне уже совсем утонули в ночном мраке.

Отсюда, с простора реки, более светлой, чем сам источник света на западе, еще четко различались все окружающие детали, от плотины, словно прочертившей тушью линию поперек реки, до кустиков травы на высоком берегу «Папирки». Но длилось это недолго — запад ослабел, угас, фасад Града, только что окинутый светом, потемнел и исчез из виду, и наступила такая темнота, глубже которой не могла бы пожелать себе и полночь.

Но тренированному глазу Вены хватило последних мгновений света, чтобы заметить единственное живое существо на всем видимом пространстве: то был его собственный родитель, сидевший в укрытии под берегом, там, где должен был причалить Вена, если не хотел, чтоб его видел кто-либо из обитателей «Папирки». Отец поджидал его.

В данном случае лучше было Вене продолжать плыть, будто никакого старика там и нету, и изобразить крайнее удивление при встрече.

Однако старый Незмара не дал ему для этого времени. Не успел Вена приблизиться на расстояние окрика, как уже расслышал тихую брань родителя. Первыми словами, которые он четко разобрал, были:

— Эй ты, слива зеленая! Думаешь, не видел я, как ты по течению ползешь? Да в мешке у меня сигарки и сахарин, потому и не мог я тебя окликнуть, а как шел восьмой час, то пришлось мне вернуться на Коронную, влезть в воду и перейти вброд, чтоб вовремя на работу явиться. Ну, чего не причаливаешь, голова?

Вена действительно колебался и подплывал к берегу как можно медленнее; едва старик дотянулся до носа лодки и в руках у него звякнул обрывок цепи, как тотчас прогремело его зловещее: «Мор те в глотку!» — самое страшное из его проклятий, к какому он прибегал лишь в самые критические моменты.

Он так резко дернул лодку, что наполовину вытащил ее на песок, и готов был уже накинуться на сына, да вдруг подумал — если парень отколол какую-нибудь мерзкую шутку с контрабандой и сознательно поставил отца под угрозу опоздания, значит, есть у него серьезная причина для такого образа действий.

— Тебе чего тут надо? — шепотом спросил он сына, так они переговаривались во время экспедиций, при которых лучше всего было обходиться без свидетелей. — Хочешь лишить меня куска хлеба, знаешь ведь, милостивый пан запретил тебе появляться на «Папирке», не то выгонит меня с позором?

— Нынче мне необходимо тут быть, хотя бы мне руку отрубили!

Болезненный тон Вацлава приоткрыл старику частицу того, что делалось в душе сына.

— А и напортачил ты нынче, Вена, я прямо удрал от сраму. Позор-то тебе кричали, да это и на меня падало, знают ведь, что ты мой сын!

— Батя, не говорите так, такого сраму вам больше не будет, на поле меня больше не увидят, клянусь вам!

— Сказал бы я тебе, в чем причина, кабы тебя черти не брали, стоит об этом заикнуться. Я, понимаешь, все время примечал за тобой, так что и могу сказать, где твои гляделки были, когда вам пенальти вкатили: наверх ты пялился, на веранду, на роскошное панство, господи Иисусе, а мяч-то у тебя промеж ног и пролетел.

Старый Незмара говорил со злобной насмешкой, как мог бы говорить болельщик «Патриция» бывшему «сухому» вратарю; и Вена, заключив из этого, какую ненависть должны питать к нему его друзья, когда-то столь им восхищавшиеся, еще пуще ожесточился сам против себя, и прыжок в омут показался ему уже осуществленным делом.

— Эта клятая Турбина еще принесет тебе беду, милый мой, для такой павы ты, прости, слишком большой обормот! Так чего же тебе тут-то надо, неужто к ней наладился? Отравиться мне, коли это не так!

Вена молчал.

— Тогда я, как бог свят, соберу все силенки, что еще остались у меня от каторжной жизни, да так тебя стукну по-отечески напоследок, что больше в жизни не запросишь!

— Да ведь я в последний раз поговорю с ней, хочу высказать ей свое мнение, а там — баста, до самой смерти и не взгляну на нее, а коли я соврал — можете еще раз отравиться, батя!

Старик промолчал, только испытующе поглядел в лицо сына — напрасно: даже на таком близком расстоянии они уже не могли видеть глаз друг друга. Но старый Незмара насквозь знал своего Вену и был уверен, если тот так решил, то это тверже камня.

— Только долго с ней не возжайся, коли уж иначе нельзя, выложи ей свое мнение прямо, да скажи, что ты ей равен перед господом богом; кто родом из Голебоуце, тот знает, что пан императорский советник — сын объездчика, а вот женился же на дочери хозяина «Папирки», а ты — сын сторожа, не так уж далеко друг от друга… И знай еще — теперь-то могу тебе открыть — запрещение, чтоб ноги твоей здесь не было, исходит от нее самой, так и скажи ей на прощанье, этой… Турбине!

Вена знал — причем от барышни Фафровой — что дело обстоит не совсем так, но одно запрещение, касающееся его, действительно исходило от Тинды: она потребовала от мистера Моура, чтоб ему никогда больше не приходило в голову сажать своего секретаря четвертым спутником в автомобиль, когда в нем едет она. Это Вацлав тоже узнал от Мальвы, которая предавала всех и вся.

Тинда, как более сообразительная, разгадала истинные намерения Моура относительно Вены, который, как и старый Незмара, воображал, будто набоб из личного расположения причислил молодого атлета к своему двору, а в сущности, к обслуживающему персоналу. И именно Моур заставил императорского советника полностью отказать Вене от дома. В автомобиль Моур сажал его как подопытного кролика, чтобы по его и Тиндиному поведению понять их отношения; с «Папирки» же он удалил Вацлава, как удаляют волка, чьим клыкам нельзя доверять. Впрочем, американец очень точно знал о предсказании пани Майнау и был совершенно спокоен на сей счет.

Однако сейчас Вене некогда было думать обо всем этом. Он осторожно пробирался по неровной насыпи острова — в этом месте он не очень хорошо ориентировался. Теперь тут провели канал во всю длину острова, и устье его выходило к самой плотине. Армин назвал этот канал «Пактолом», поглотившим множество золота. Слева от башни «Папирки» смутно белели стены нового фабричного здания, за башней, над берегом, притулился во мраке массивный машинный зал — спальня турбины с маленькой буквы.

Все различалось неясно, крыши строений сливались в единую черную массу с небом, казавшимся очень низким, и душно было под ним в тот вечер, даже как будто парило — или так только казалось Вене?

Засев в углу, образуемом машинным залом и башней, он со всей сосредоточенностью измученной души уставился на узорную решетку, выделявшуюся на фоне тускло освещенной комнаты Тинды. Вена правильно рассудил, что на лето — а главное потому, что его уже нет на «Папирке», — она снова переберется в прежнюю свою спальню.

На темных индигово-красных обоях четко рисовались прутья решетки и соединяющие их сверху скобы, а между ними проглядывала желтоватая белизна потолка, все такое знакомое для Вены, правда, только снаружи…

Верный сторож «Папирки» вернулся с вестью, что все спокойно, можно без опаски пройти даже по мостику.

— Мальчик, не ходи туда! — вдруг сказал старый Незмара. — Послушай меня, нельзя этого делать, эта женщина, как увидит тебя, подымет крик на всю фабрику, и оба мы попадемся — слушай, пойдем, я тебя отвезу… — и он схватил сопротивляющегося сына за рукав.

Вена вырвался, в три прыжка перенесся через мостик, и вот он уже схватился руками за решетку, подтянулся к окну.

Камня, на который он, бывало, становился, уже не было, но то, что он увидел в окне, заставило его несколько раз подпрыгивать, подтягиваясь руками; потом, расцарапавшись о шероховатости стены, он нашел другой камень кубической формы и с немалыми усилиями подкатил его под окно.

Теперь он устроился удобно.

Сердце его отчаянно забилось, как уже было с ним однажды — его тренированное сердце, не ускорявшее ударов даже при подъеме самого тяжелого веса…

Окно было распахнуто настежь. Комнату слабо освещал ночник у разостланной кровати Тинды, белая дверь в индигово-красной стене напротив окна стояла приотворенной в заднее помещение, залитое ярким светом. По стенам этого заднего помещения, блестящим от лака, метались быстрые тени чьих-то рук — это могли быть только руки Тинды.

Потом тени рук упали, на стене осталась только тень головы, запрокинутой назад.

Вацлав сразу догадался, что она делает: из-за створки двери показались распущенные волосы и ее лицо в профиль, обращенное кверху, так что волосы, ее платиново-светлые волосы как бы стекали с затылка длинной, пышной, густой волной; Тинда трясла их, встряхивала, пока, видно, у нее не закружилась голова, тогда она выпрямилась так резко, что даже пошатнулась. При этом об пол стукнула туфелька — а то, что разглядел из-за двери Вена, подтвердило его догадку: на барышне Улликовой не было ничего, кроме домашних туфелек…

Помещение за приотворенной дверью была — да! — была ванная!

Тинда опять скрылась за дверью, но ушла не так далеко вглубь — видны были тени ее рук, кругообразно двигающиеся вокруг головы.

Вена слышал таинственный шорох гребенки в ее сверкающих волосах, таких длинных, что приходилось перекидывать их через плечо и встряхивать, чтобы расчесать.

Возможно, мужчина рыцарственного воспитания и благородной души счел бы на месте Вены ниже своего нравственного уровня продолжать наблюдения, какие, напротив, доставляют удовольствие фривольным распутникам. Но Вацлав Незмара-младший был, как нам известно, воспитан далеко не в рыцарском духе, однако не был он и фривольного образа мыслей; правда, в его любви к Тинде, увы, было очень мало духовного, все же он ощущал эту любовь исключительно как страдание, порой невыносимое. И теперь, если б даже хотел, не мог бежать: его пальцы слишком судорожно вцепились в решетку.

Каковы же были его действия?

С малых лет этот выходец из низов, этот выбившийся из колеи пролетарий, в сущности, стоял за оградой, отделявшей его от людей высшей касты, и, прижимая лицо к щелям забора, пялил глаза на рай, из которого изгнан без надежды когда-либо попасть туда — вот как сегодня, этой майской ночью. Со временем, правда, когда несколько ленивый ум его дошел до, скажем, сословного сознания, развилось в нем и хмуро-ироническое отношение к этому раю.

Но встреча с Тиндой снова убедила его, что там — настоящий рай, и не может быть худшего несчастья, чем изгнание из него — вернее, чем его недоступность; одним словом, если он часто твердил себе, что барышня Улликова прекрасна до отчаяния, то сегодня ночью, увидев всю ее красоту, по сути, второй раз в жизни, бедный малый был близок к слезам.

Тинда вышла из ванной в спальню, и прежде чем она накинула на себя пеньюар, висевший за дверью, Вена на какое-то мгновение увидел ее всю — как в известной балладе смертный увидел изваяние богини Нейт в Саисе без покровов — и едва не упал бездыханный. Сердце его сделало в этот миг такой скачок, что надвое разделился его шепотный вскрик:

— Тин-да!

Она приглушенно ахнула и, не успев погасить свечу, стоявшую на ночном столике, сбросила ее на пол.

Наступила гробовая тишина. Казалось, она длится бесконечно, потом у самого окна послышался шепот Тинды:

— Кто тут?

И еще раз:

— Кто тут?

— Я, Вена! — едва слышно, одним дыханием ответил молодой Незмара.

— Ну, это уж чересчур… Если вы тотчас не уйдете, я закричу, что в доме воры! — вполголоса пригрозила Тинда и добавила уже в полный голос. — Слышите?!

Это было сказано со злостью — ее испуг от неожиданного появления Вацлава, когда она-то считала, что давно от него отделалась, и опасения насчет того, что у него на уме, были сильнее, чем мысль о том, в каком виде он ее застал.

Ничего этого Вацлав, однако, не замечал — он слышал только, что она его прогоняет.

— Тин-да! — простонал он снова из такой глубины души, что она поняла — лучше обращаться осторожнее с этим человеком, чтобы тревога не поднялась уже по его вине. Поэтому она прикрыла свое отступление от угроз совсем тихим:

— Это трусливо и бессовестно, захватить меня врасплох, я вся горю от стыда! Прошу вас, если вы хоть немного меня любите, уходите скорей!

А в его глазах еще стояла она, какой он увидел ее на мгновение перед тем, как погасла свеча, ее слова «я вся горю» разожгли в нем особенно возбуждающие представления.

— Тинда, это уж напоследок, прежде чем я уйду из жизни! — невнятно, словно губы его разом вспухли, бормотал он.

Тинде известно было такое состояние, когда у мужчин, в остальном людей трезвых, внезапно отказывает служить язык; тогда они просто не знают, что несут, и все, что они говорят — неправда. Однако намек Вацлава на самоубийство заставил ее быть еще осторожнее; опасность, которой она так боялась — что этот сын сторожа может сильно ее скомпрометировать, — в данном случае была весьма вероятной.

— Зачем же это делать, дурачок?

Ее ласковый шепот раздавался теперь над самым ухом Вены: Тинда прижалась грудью к нижней, выгнутой наружу, части решетки. Ее теплое дыхание овеяло ему лицо, он ощутил сладостную свежесть, исходящую от ее тела.

— Так бередить себе и мне раны, которые давно — постой-ка! Ну да, зажили еще в середине лета! — продолжала Тинда. — Ты никак не можешь смириться с судьбой? Бедный мой Вашичек!

С этим нежнейшим обращением, каким она, бывало, осчастливливала его, Тинда просунула сквозь прутья свои губы для поцелуя, который был тем слаще, что не мог быть полным из-за чугунной препоны. Ладонью она поддерживала затылок молодого Незмары, как делала всегда, чтобы повторить поцелуй.

Ну вот, он ничего не потерял, она опять — вся его, насколько позволяет решетка; так было и в последний раз.

— Нет, сегодня — нет! — сказала она, подавляя смешок, и обеими руками поймала его алчные руки, прорвавшиеся через решетку.

Еще один поцелуй был ему подарен, после чего Тинда настоятельно попросила его удалиться.

— Хватит, хватит. Мне надо выспаться к завтрашнему, и холодно мне, надо быть благоразумными!

Однако Вена не собирался быть благоразумным, а так как Тинде не удалось вытолкнуть его руки за пределы решетки, то она увернулась от них, откинув стан.

Теперь он совсем ничего не видел, разве что смутно белевший на ней пеньюар; белизна эта несколько расходилась посередине, и Тинда странным образом не спешила запахнуться — впрочем, ее совершенно скрывала темнота.

Тут ей пришло желание проверить его сумасбродную мысль о самоубийстве, поверить в которое она, конечно, и не думала. И она решила поддразнить Незмару.

— Прощай, Вашичек, прощай, Вацлик, прощай, Веноушек! Ну, ступайте же, господин личный секретарь! — Засмеявшись своим переливчатым, хотя и совсем тихим смехом, она продолжала: — Не забывайте, вам ведь сегодня надо еще уйти из жизни, постарайтесь же вылететь из нее с такой же элегантностью, с какой сегодня пролетали мячи в ваши ворота! Да, милый Вена, нынче вы на славу поссорились с «Патрицием», слышали бы вы, что об этом говорили старики из клубного совета!

— Во всем виновата ты! — скрипнул зубами Вацлав.

— Прежде всего извольте отвыкать от этого «ты», милостивый государь, вам это разрешается еще только в течение пяти минут, я уже дрожу от холода, а что касается моей вины в проигрыше «Патриция», то не думаете же вы, пан Незмара…

Тинда осеклась.

Осеклась от внезапного испуга. Если он действительно собирается покончить с собой — чему Тинда не верила, — то она чуть было не посоветовала ему сделать именно то, чего в данном случае опасалась, а может, он уже и сделал это!

— Не бойся… не бойтесь ничего, барышня Улликова, на такую подлость я не способен и компрометировать вас не стану — я покончу с жизнью, не оставив никаких записок, а пришел я сюда только для того, чтобы самому сказать вам то, что сказал.

Две тени и два голоса — больше ничего; хотя Тинда не видела его лица и не могла найти в нем подтверждения его слов — достаточно было их непритворно-серьезного ритма, чтобы она вдруг поверила в замысел Вацлава, над которым до сих пор так жестоко смеялась, раздражая собственные нервы.

— Правда? — спросила она тоном наивной четырнадцатилетней девочки и грустно продолжала. — Иногда это лучшее, что может сделать человек: уйти, запереть за собой дверь, а ключ бросить в реку. Ты сегодня, Веноуш, я завтра — потому что никто не поручится, что я не проиграю с треском против этой польки Богуславской. Не можешь ли ты отложить это дело на сутки, чтобы нам уйти вместе?

Ее тонкие пальцы перебирали короткие, тугие кудри Вацлава у самых корешков.

— То есть в том случае, если мы будем достаточно безрассудными — ведь тут надо совсем потерять разум! А если завтра меня ждет успех, большой, решающий, покоряющий успех — тогда мне будет безразлично, кто что подумает, и ты спокойно можешь оставить записку, что поступил так из-за меня или что я тому причиной — о господи! Тогда я буду принадлежать искусству, а оно — мне. Если же я завтра провалюсь — буду принадлежать Моуру, но прежде — тебе, слышишь? Полагаю, я стою того, чтобы прожить на двадцать четыре часа дольше — ради меня. А после будут еще двадцать четыре года или сколько там! Если ты мог быть секретарем у мистера Моура, почему бы тебе не стать секретарем у миссис Моур?

Тут Тинда прибегла к одной из своих сводящих с ума ласк — поцеловав Вацлава в ухо, она захватила губами его мочку и на миг прикусила.

И тогда произошло нечто ужасное.

Перенапряженные нервы Вацлава не выдержали, он схватил ее свирепым рывком, просунув свои могучие руки как можно дальше через решетку. В тот же миг в Тинде, вероятно, пробудилась природная госпожа над этим фабричным парнем или сработал инстинкт самосохранения, который именно у таких рафинированных полудев избирает самый последний момент для внезапного пароксизма целомудрия, — а может быть, в ней вскипела ярость от назойливости этого непонятливого упрямца, а то и все вместе — одним словом, сквозь решетку вырвался маленький крепкий кулачок и уперся ему в лицо.

Возможно, кулачок этот вела распространившаяся тогда в обществе склонность к насилию, — результат первых увлечений пражан спортивной борьбой.

Но Тинда ударила тура — и тот повел себя, как раненый тур.

Вацлав выдернул свои руки из решетки — чугунные прутья скрипнули, сверху посыпалась штукатурка. Он рванул решетку, она выпала — Вацлав вырвал ее из гнезда так легко, будто просто отворил окно. Решетка со стуком упала наземь.

Из комнаты донесся слабый вскрик, и он еще не отзвучал, как Вацлав встал коленями на подоконник и спрыгнул в комнату.

Старый Незмара, стороживший на берегу острова, услышал шум и тремя прыжками перенесся через мостик — поздно!

Осторожно приблизившись к месту действия, он увидел решетку на земле, ужаснулся — но остерегся не только закричать, но даже сделать какое-нибудь неловкое движение.

Он был до того ошеломлен, что вынужден был пощупать своими руками, чтобы убедиться — решетки нет на окне; он шарил по раме, как слепой, запутавшийся в паутине… И не сразу отважился заглянуть внутрь. Ничего он не увидел, кроме трех ярких полос света, обрисовавших полуоткрытую дверь в освещенную ванную.

Напряженно прислушивался злополучный отец… и если услышал что-то, то отнюдь не те звуки, которые свидетельствовали бы о том, что там убивают. Тем не менее он заломил руки, схватился за голову и бросился прочь.

Клементина Улликова расплачивалась за свое условное — и к тому же обманное — обещание Вацлаву безусловным, полным и немедленным его исполнением.

В этот поздний час вся «Папирка» пребывала уже в глубоком покое и мраке, ни один огонек не выдавал, что кто-то еще бодрствует. Только в верхнем окне старой башни, у Армина Фрея, мерцал задумчивый светильник.

Армин Фрей, тоже очень задумчивый, сидел при светильнике, но не один. За тем же столом — прекрасной имитацией стиля Генриха IV — сидела неразлучная подружка его, Жофка, преданнее собаки, которая давно сдохла бы от всего, что ей приходилось выносить от хозяина. Жофка победила простой, несокрушимой стойкостью и тем, что была вернее тени: она не покидала хозяина даже в полной темноте.

Победой своей над бархатным отшельником она была обязана тому, что не отходила от него с той минуты, как принесла прошлой зимой его любимого заблудившегося кота.

Жофка попросту не ушла. Осталась в тот день на обед — против этого Армин еще не слишком возражал; но когда короткий январский день стал клониться к концу, а Жофка и не собиралась удалиться, пан Фрей кликнул через окно Незмару-старшего, едва лишь углядел его во дворе.

Старый Незмара явился и тотчас приступил к самым радикальным мерам по удалению Жофки, другими словами, попытался вышвырнуть ее вон. Не тут-то было! Славная девица расцарапала его до крови, а когда старик попробовал действовать решительнее, прокусила ему мизинец не хуже дикой кошки.

Вацлав изготовился было к рукопашной, как с мужиком в драке, но тут Армин прекратил военные действия, и дело на сегодня закончилось тем, что вместо одного ужина Вацлав принес два.

На следующий день утром, когда Жофка проснулась и оделась, Армин снова — и столь же тщетно — пытался всучить ей чек на золотой фонд Австро-Венгерского банка, отвергнутый вчера; затем, после вторичного совещания с Незмарой, были принесены два завтрака и последовала новая попытка сторожа удалить Жофку силой, предпринятая теперь более хитроумно, с бережением от ногтей и зубов девицы: Незмара напал на нее сзади, перекрестив на ее груди ее собственные руки и продев одну из них поверх другой, так что она оказалась совершенно беззащитной. Жофку, связанную собственными руками, можно было теперь выдворить играючи, при этом Армину досталась задача только открыть дверь. Но едва он это сделал, Жофка завизжала так, что Армин поспешил дверь захлопнуть: эхо Жофкина визга прокатилось по всей лестнице, от чердака до погреба. Счастье, что на фабрике еще не начали работу! Скандал завершился двумя обедами — для Армина и для Жофки.

На мирные доводы Армина, что не может же она оставаться тут вечно, Жофка отвечала упорным молчанием и не соблазнилась даже отступными, размеры которых все повышались. Ее попросили подумать: что скажут у нее дома? — Она просто ответила: «Ничего». Если она вернется домой, отец изобьет ее до полусмерти и вышвырнет на мороз; а не вернется — никто про нее и не спросит.

— Которая из нас не явится домой на ночь, той уже никогда нельзя возвращаться, — созналась Жофка прямо-таки с трагическим простодушием.

Спрошенная о том, сколько же их, ответила — семь девчонок; а на следующий вопрос — сколько из них уже не смеют вернуться домой, заявила, что она будет третьей. Только сестры ее вовсе не дурные, обе замужем.

При этом сообщении Армина зазнобило.

А кто ее отец?

Комендант процессий.

Что такое «комендант процессий»?

Это тот, который шествует впереди креста на похоронах по первому разряду, с белыми перьями на шляпе, перевязью и шпагой на боку; остальные называются «факультанты», и шляпы у них без перьев. Ее отец на похоронах поважнее священника, только денег таких не получает, а священник да, нешто это справедливо?!

Размышляя над услышанным, Армин стремительно расхаживал по комнате.

А когда похорон не случается, отец ходит в академию и ничего там не делает, только стои́т, а получает за это иной раз больше, чем за похороны, только стоять-то потруднее, чем любая работа, приходится отдыхать каждые полчаса, а вот сапожнику отдыхать от работы нет надобности. После классов отец ходит к пекарю дрова колоть, чтоб тело поддержать.

Конечно, думал Армин, ее две старшие сестры тоже остались на ночь у какого-нибудь холостяка и никуда уже от него не трогались, пока их не взяли в жены; видимо, именно таким образом выходят замуж девицы…

— Как ваша фамилия, Жофка?

С застенчивым видом она ответила: Печуликова.

…девицы семейства Печулика, коменданта процессий, — продолжал размышлять Армин. Не исключено, что и эта Жофка… Тут Армин сам себя мысленно оборвал. Что ж, если это и так, то нельзя отрицать — она удачно начала осуществлять свой план. Вчера и сегодня утром — выволочка, попытка насильственного выдворения — и вот уже дружеская беседа, и это самое верное доказательство поражения Армина.

Отец и ее хотел приспособить «стоять» в академии, но пан ректор прогнал ее, даже раздеться ей не пришлось — мол, слишком тоща для своего роста…

Не прекращая ходьбы, Армин одним глазом убедился, что ректор прав, но это не смущало эстета Армина, он не был поклонником классических канонов женской красоты. И вообще он смотрел на женщин отнюдь не глазом художника и признался себе, что в этом смысле ни одна женщина еще не нравилась ему так, как эта Жофка… как бишь ее? — да, Печуликова.

А все ее невероятно синие глаза, темно-русые волосы и лоб, пускай низкий, зато белый, абсолютно лишенный веснушек, и еще… как бы это сказать? — да, известное своеобразие черт, что Армин ценил превыше всего.

Почему он, к примеру, разговаривая с ней, не может оторвать взгляда от ее губ? Кому-нибудь ее губы могли показаться толстоватыми, а он, Армин, без конца любуется глубокими ямочками в их уголках. Такой рисунок губ придает лицу Жофки детское выражение, а тут еще неправдоподобная, глубокая синева ее глаз, как бы озаряющая все лицо.

Однако дочери коменданта процессий, разумеется, нельзя тут оставаться. Вот она сидит перед зеркалом (в стиле Генриха IV) и гребешком Армина тщательно укладывает волосы в сложную воскресную прическу…

У Армина уже возник план, как избавиться от гостьи, пускай только покончит с прической, которая получается неважно за неимением щипцов, как она сама посетовала. И едва она вколола последнюю шпильку, Армин подбежал к стояку с оружием, выдернул шпагу и, приставив ее к груди Жофки, сделав страшное лицо, взревел:

— Вон! Прочь, негодная, прочь!

Поза несомненно удалась ему — даже у самого морозец пробежал по спине. Жофка, правда, испугалась неожиданности, встала со стула и попятилась, выкатив синие глаза на своего предполагаемого убийцу, но вдруг скрестила руки на животе и присела, вся скорчившись от неудержимого, неуемного… хохота! И, захлебываясь смехом, с трудом выговорила, что в грудь-то ладно, это она еще выдержит, а вот в живот — ой, мамочки, только не это, она ужасно боится щекотки!

К великому счастью Армина, Жофка приняла этот выпад за шутку, и Армин был достаточно умен, чтобы тоже засмеяться.

В тот день дело кончилось опять-таки двумя обедами и двумя ужинами, наступило утро третьего дня… и Армин так никогда и не избавился от Жофки, хотя ежеутренне повторял попытки.

Удивительно, что старый Незмара, всегда справлявшийся с чем угодно, в сем случае оказался совершенно беспомощным. Единственный его совет — взять Жофку Печуликову измором — быть может, и привел бы к цели, если б Армин проявил достаточную стойкость. Но поздно вечером он приказал Незмаре раздобыть еды для изголодавшейся Жофки, которая в тот день не получила ни завтрака, ни обеда и с утра до вечера просидела за ширмой у окна.

Она еще заставила себя упрашивать!

Во-первых, чтоб вылезла из своего укрытия, во-вторых, чтоб принялась за ветчину…

После этого попытки выжить ее голодом не повторялись. Зато Армин поколачивал ее — а она хватала его руку и целовала… Так бывало по утрам, когда Армин испытывал к ней совершенно иные чувства, чем вечером, — но Жофка не уходила. Один раз он так ударил ее шпагой, снабженной на конце предохранительным шариком, что сам испугался: какое-то время она не могла ни подняться с колен, ни вздохнуть, и такая боль была в ее закрытых глазах и открытом рте, да еще слезы величиной с горошину — прямо замученный ребенок! — что жестокому стало стыдно.

Но она не ушла.

На другое утро, когда он готовился к новой попытке выгнать Жофку и уже приступил к делу практически, Жофка вынула из-под подушки и протянула Фрею толстую розгу, которую нашла где-то.

— Этим так же больно, и даже больнее, зато хоть синяков не будет, и в мякоть этим не ткнешь!

При этом ее детское лицо выражало такую искреннюю, такую преданную мольбу, что Армин Фрей едва не заплакал.

— Прости! — вскричал он и… и поцеловал Жофку Печуликову, поцеловал впервые за все четырнадцать дней, что она провела у него.

Она приняла этот поцелуй с прекрасной улыбкой высшего блаженства, обняла его искривленную шею, прижалась к его искривленной груди с таким прерывистым вздохом, что такого он не слыхивал даже в минуты…

С необузданностью двухлетнего ребенка, тянущегося к ложке меда, Жофка протянула Армину свои губы — но не прижала их к его губам.

Армин понял, — она не осмеливается его поцеловать, и стал ждать, что будет дальше.

А дальше она зажмурила свои невероятно синие глаза и все-таки впечатала поцелуй на предназначенное к тому место.

И тогда эта фабричная девчонка не сумела — и не захотела — сдерживаться долее и плакала в объятиях Армина, как сумасшедшая.

Наконец она стихла.

Затем встрепенулась и закончила одевание — к уходу.

Вот теперь она уйдет, когда добилась, чего хотела, что желала все это время. Теперь она стала обращаться к Армину в третьем лице и называть его «милостивый пан», хотя ночами, случалось, говорила ему «ты». Армин пропустил мимо ушей такую безвкусицу — в другое время, вероятно, невыносимую для него — и схватил ее за руки: пускай снимет салоп и платок, никуда она не пойдет, останется тут!

На это Жофка: достаточно одного его слова, и она уйдет и до самой смерти не покажется ему на глаза, потому что он теперь так ласков с ней, и она не хочет дождаться, чтоб он опять стал на нее злиться. От него зависит сказать словечко, и она уйдет, причем тем путем, какой ему будет угоден.

С этими словами она показала на дверь — сюда, и на окно — или сюда. Не верит? Хочет увидеть?

Она схватилась за шпингалет…

Что Армин не велел ей поступить так, видно из того, что сегодня, майской ночью, оба сидят вместе за столом. Армин был уверен — стоило ему тогда, в январе, сказать «да», и она делом подтвердила бы пословицу о том, что из великой любви и в окошко бросишься. Но так как он этого слова не сказал, то никто не вправе сомневаться, что она так и поступила бы.

Пан Фрей и без того убедился в ее любви, хотя она казалась ему величайшим чудом; но он верил в него именно потому, что оно невероятно.

Он — и любовь женщины!

И вот эта невероятность перестала быть невероятностью, дни счастья наступили и для него — и длится это уже полгода, — хотя он-то считал такое счастье абсолютно исключенным для себя.

Знал ли он вообще когда-либо женскую любовь?

Даже любви родной матери он не познал — та в лучшем случае могла мимоходом погладить по головке невзрачного своего сынишку, и все…

Помнит ли он хоть раз, чтоб мать поцеловала его? По собственному побуждению?

Нет у Армина такого воспоминания. Кто знает, любила ли она его вообще: ведь у нее была еще одна причина не любить его. Уже одно его рождение стоило ей здоровья, и всю жизнь она потом хворала и рано умерла.

А прочие женщины, которых было у него так много — целовала ли его хоть одна по собственному желанию?

Никогда. Никогда.

Быть может, потому, что он сам никогда этого не делал.

Одним словом, до сих пор ни одна женщина не отдавала ему того, чего нельзя купить: сердца. А ведь только от сердца идут настоящие поцелуи!

Теперь он счастлив, безмерно счастлив, он нашел редчайшее сокровище, какое даже форменным красавцам не всегда удается найти: женское сердце. И он понимал, почему эта дикая кошка, которая теперь так блаженно мурлычет у него под рукой, оборонялась зубами и ногтями, лишь бы не покидать его!

И Фрей, полгода назад чуть голову себе не сломавший, придумывая, как бы выдворить эту Жофку Печуликову, теперь не желал даже отпускать ее одну из страха, что однажды она не вернется, что вмешается его зять, императорский советник, — и даже ревновал свою подружку.

Жофка, заметив это, и не выходила никуда. В конце концов Армин принял великое решение — начал выезжать с нею. Чтобы не встречаться с персоналом «Папирки», это делалось в нерабочее время, а во избежание встреч с семейством Уллика, отправлялись почти всегда на лодке старого Незмары; на набережной их ждал извозчик.

Но даже когда они ехали в пролетке, фантастическое одеяние Армина, его выразительная голова с длинной шевелюрой и бородой цвета Тиндиных волос привлекали слишком большое внимание. Тогда Фрей для таких прогулок стал надевать более традиционные брюки и сюртук и готов был даже, чтоб умерить сенсационность своего появления с девицей, одетой как барышня, пожертвовать своим волосяным украшением — но против этого весьма резко восстала Жофка, если только можно было, в применении к ней, говорить о резкости. Армин сохранил таким образом свои пышные и декоративные заросли и был этому тем более рад, что они отчасти маскировали несовершенство его сложения.

Вообще в обители отшельника под крышей «Папирки» пошла совсем другая жизнь и даже — что особенно поразительно — в нравственном отношении. Прекратились выезды Фрея с Незмарой-старшим в «царство новокрещенцев», на частые «свадьбы Яна Лейденского, короля Мюнстерского», которого изображал сам Армин; теперь он с отвращением вспоминал об этих оргиях в заднем помещении прибрежного трактира самой сомнительной репутации.

Не последнюю по значению перемену к лучшему в жизни Армина внесла работа женских рук, в которой здесь поистине давно нуждались. Никто бы не поверил, какие кучи мусора выгребла Жофка из закоулков «исторического зала» и из-под громоздкой мебели; кучи эти потом выносил Незмара.

Нижнее белье Армина просто молило о милости. И милость была оказана с энтузиазмом и в полной мере. Жофка почла делом своей чести доказать, что прежде поступления на «Папирку» она работала швеей на фабрике белья. И хотя ее требование доставить швейную машинку было отклонено — все же небольшой, в три дверцы, шкафчик (в стиле Генриха IV), не украшенный никакой росписью, зато запирающийся, а посему прекрасно подходивший на роль комода, вскоре заполнился и новой и починенной свежестью. Жофка наделала несколько вмятин, привинчивая свои штопальные машинки к столу (стиль Генриха IV) — эта прекрасная имитация отличалась от дубовых оригиналов мягкостью материала, — зато в носках пана Фрея, пострадавших больше всего, не осталось ни одной дырочки.

Но наиболее полезной оказалась Жофка в переплетном деле, проявив понятливость и сноровку; при том что заказы на художественное исполнение, поступавшие к Армину даже из-за границы, оплачивались очень высоко, такая помощница была ему весьма кстати.

Жофка Печуликова сделала Армина совсем другим человеком, возведя его в ранг божества; стильное жилище его приобрело вид святыни при усердном и глубоко верующем причетнике. Часто, особенно когда она занималась шитьем, тихая, как мышка, Армин взглядывал на нее, смотрел в ее большие, пылающие синевой глаза, устремленные на него до того неподвижно, что ей приходилось встряхиваться, чтобы принять обыденное выражение. Если уж это не признак глубокого обожания, то что же тогда?!

Порой ее упорные взгляды, казалось, силились что-то вытянуть из него, он ощущал их на себе такими настойчивыми, что невозможно было не взглянуть на нее в ответ. Так было и сегодня, когда они сидели за столом теплой майской ночью. Армин должен был посмотреть на нее, он не мог иначе; отрывая взгляд от журнала, он отметил пальцем то место, на котором остановился, — английский текст давался ему с трудом. Но на сей раз он не улыбнулся Жофке, разрешая подбежать, обнять себя и сесть к нему на колени.

Каждый молча вернулся к своему делу — Жофка к протертой пятке на его носке, Армин к «Библиофилу», где была напечатана статья, в высшей степени для него интересная.

«От редакции», — гласил ее заголовок, набранный броским шрифтом, а ниже говорилось:

«В январском номере мы поместили под заголовком «Найден сорок второй и последний экземпляр Устава ордена Св. Духа?» заметку о новом приобретении американского коллекционера из Филадельфии, которому посчастливилось за невероятную цену в 80.000 долларов купить сорок второй экземпляр этого Устава. Затем мы получили комментарий к этой заметке от весьма уважаемого эксперта, который и приводим без сокращений».

А комментарий уважаемого эксперта оказался поистине сокрушительным. Эксперт писал, что, воодушевленный вестью о новом сенсационном открытии и еще более сенсационной цене, уплаченной за него, он не пожалел денег, чтобы отправиться за океан, и с каждой милей пути сомнения, возникшие у него еще дома, все возрастали. Однако сомнения эти оказались излишними в том смысле, что охотно предъявленное ему мистером Стаунтоном драгоценное издание было безусловно подлинным, так что и высокая стоимость его могла быть вполне оправданной — если бы это действительно был сорок второй и последний экземпляр. Но дело-то в том, что это — сорок первый и предпоследний экземпляр, и предыдущий владелец его, разумеется, очень удивится, узнав, что его собственность оказалась в других руках. Ибо не подлежит сомнению, что этот джентльмен, в свое время уплативший за свой экземпляр двадцать тысяч, не продал бы его и за восемьдесят, да еще с уверениями, будто это и есть последний, неизвестный доселе оттиск знаменитого Устава. Автор комментария не скрыл своего мнения от мистера Стаунтона, и тот сам с поразительным хладнокровием высказал догадку, что, стало быть, экземпляр, лежащий перед ним, был украден у прежнего владельца, и автор комментария, отдавая должное сообразительности мистера Стаунтона, заявил, что догадка его весьма правдоподобна. Мистер Стаунтон поступил не только хладнокровно, но и поистине замечательно: он тотчас отдал нужные распоряжения и на другой же день, вместе с автором комментария, выехал в Лондон — естественно, захватив с собой свой экземпляр Устава. Они вместе посетили лорда Кенсли, который не хотел верить своим ушам, а затем и глазам, но вынужден был признать истину, с первого взгляда узнав в предъявленном экземпляре свою собственность. Затем, уже втроем, они тотчас отправились в библиотеку и были весьма поражены — за исключением автора комментария, — найдя в застекленной витрине, на месте, которое полагали опустевшим, «Устав ордена Св. Духа», несомненно сорок второй по счету, если только он подлинный. Но автору комментария достаточно было беглого осмотра, чтобы понять, в чем дело: он держал в руках подделку, которая, если рассматривать ее как копию, была произведением гениального мастера, единственного в мире; сказанное относится только к переплету, ибо печать самого текста выполнена не так безупречно. Зато переплет — великолепная работа, неотличимая от оригинала Эве, и была бы принята за оригинал, если б не опечатки, коими изобилует текст. Сравнение двух экземпляров тотчас убедило в этом обоих коллекционеров. Тут было явное мошенничество. Подлинный экземпляр украли, а на его место поставили в витрину фальшивый. Автор комментария, правда, сразу понял, кто выполнил эту мастерскую, высокохудожественную работу, но он решил еще раз проверить себя — нюхом. И он не ошибся. Дал понюхать переплет обоим коллекционерам, у которых от такого предложения вытянулись лица. На вопрос, чем пахнет переплет, оба ответили, что — новизной; на второй вопрос — а чем еще? — лорд Кенсли, подумав немного, заявил: «Кошачьими экскрементами». Мистер Стаунтон тотчас присоединился к этому мнению. Автор комментария поздравил обоих с прекрасным обонянием и объяснил им, что «этот запах — безошибочная «фабричная марка» фальсификатора, который пропитывает марокен своих «античных» переплетов составом, основным компонентом которого является именно названный материал; этим он придает своим переплетам не только вид, который не отличишь от старинных изделий, но и запах, сохраняющийся годами».

— Сесиль Террье! — вскричал Армин, дойдя до этого места в статье. — Писал не кто иной, как мой однокашник по Парижской академии переплетного искусства, единственный, кому я доверился!

«Когда секретарь лорда Кенсли составил обо всем этом краткий протокол, — заключала статья, — мистер Стаунтон предложил лорду вернуть ему его собственность, если получит взамен эту замечательную подделку. Однако лорд Кенсли высказал мнение, что оба экземпляра должны быть отданы на некоторое время в депозит суда, и немедленно велел арестовать хранителя своих коллекций».

Редакция присовокупила к статье несколько слов о том, что сообщение ее уважаемого корреспондента несомненно произведет надлежащую сенсацию в кругах знатоков и побудит многих коллекционеров привести свои носы в соприкосновение с переплетами их раритетов.

На сегодня пан Армин Фрей был сыт «Библиофилом», до того сыт, что поднялся из-за стола с громким вздохом; на что Тамерлан ответил характерным своим ворчаньем, каким отзывался на всякое движение хозяина, где бы ни был. С тех пор как Тамерлан привел сюда Жофку, он был с нею неразлучен.

Армин же бросил на кота, своего соучастника в выработке марокена, пустой взгляд и в глубокой задумчивости начал прохаживаться по комнате.

— Хозяин нас не видит, Тамерьянчик! — сказала Жофка. — Он уже и не взглянет на нас!

Но Армин продолжал шагать из угла в угол, посвистывая, что он имел обыкновение делать только в состоянии крайней озабоченности.

Разоблачение мошенничества Блюмендуфта не так уж угнетало его; против возможного и даже вероятного судебного преследования он был достаточно защищен заявлением, подписанным Блюмендуфтом, заказчиком на изготовление переплета: Блюмендуфт сим объявлял и свидетельствовал, что пан Армин Фрей согласился выполнить эту художественную работу только под честное слово, что ею не воспользуются в каких-либо незаконных махинациях; если же это случится, то пан Фрей имеет право публично выступить против того, кто злоупотребит его доверием. Армина больше расстраивало то, что сообщение лондонского журнала обойдет весь мир и выгодным сделкам с Блюмендуфтом придет конец…

Но пуще всего его удручала собственная страшная оплошность: он не проверил текста Устава! Опечатки, указанные в статье Террье, были впрямь ужасающи. В какое бы отчаяние и бешенство ни пришел Блюмендуфт, его порадует оплошность Фрея, хотя ошибки-то были сделаны при наборе текста в Бардейове.

«Э гшайтр манн, — скалилась из темного угла бородатая маска Блюмендуфта, — дырочки от червяка поправляет, а ошибок не видит!»

И все же в этом деле — которое ему и на ум не приходило считать уголовным — триумф остается на его, Армина, стороне. И он совсем по-детски радовался, как изничтожит Сесиля Террье, этого короля экспертов в области библиофилии.

Стало быть — никаких причин унывать! Скорее напротив — близок момент, когда его, Армина, гениальное искусство засияет перед библиофильским миром полным блеском. Покажет он Сесилю Террье, почем фунт изюму!

Он признается, что переплет мнимого сорок второго экземпляра Устава — действительно его, Армина, произведение, но докажет также, что этот переплет такой же поддельный, как и на экземпляре лорда Кенсли, ибо и тот вышел из его, Армина, рук! Мсье Террье признал тот переплет подлинным только потому, что текст там был подлинным: его счастливым образом нашли в макулатуре на чердаке государственной типографии и по счастливой случайности продали старьевщику, не имея представления о его музейной ценности; подлинный текст был, разумеется, без опечаток. Тем самым нижеподписавшийся — Армин уже сидел за столом и строчил ответ «Библиофилу» на французском языке — разоблачает некомпетентность эксперта Террье и выдает его с головой всему библиофильскому миру. Сам нижеподписавшийся никогда не заявлял, что переплет — подлинный; напротив, в его руках находится документ, который дает ему право обнародовать имя заказчика в случае, если бы тот выступил с таким утверждением приватно или публично. Чтобы очистить себя от всякого подозрения в соучастии в этом мошенничестве, он воспользуется теперь этим правом и назовет заказчика. Это…

Тут Армин оставил пробел, чтобы заполнить его позднее.

Желая избавить всех коллекционеров старинных книг от обнюхивания переплетов и предупредить злоупотребление его произведениями после его смерти, он, Армин Фрей, приводит список всех сделанных им копий, пока что только исполненных в марокене, который он действительно изготовляет способом, указанным мсье Террье и известным ему лишь потому, что во времена обучения в Париже он был в тесных дружеских отношениях с нижеподписавшимся.

Составление списка Армин отложил на завтра. Радость от предвкушения скандала, который он произведет в кругах книголюбов, была безмерной. Это было какое-то двойное наслаждение с геростратовским привкусом: наслаждение самим действием, а затем — злорадным его разоблачением.

В конце концов он может перестать зарабатывать деньги таким путем — достаточно накопил для себя одного, а понадобится и — на двоих.

Только теперь Армин заметил, что Жофка тоже занялась писанием, да с таким усердием, что и лобик морщила, и губки языком облизывала.

Ну да, он ведь пропустил мимо ушей, как она недавно сказала Тамерлану:

— Что делает хозяин, будем делать и мы, Тамерьянчик!

И умный кот, всегда отзывавшийся на свое имя, ответил одобрительным ворчаньем.

Жофка писала, вздыхая, словно тащила тяжелый воз, и не замечала, что за нею наблюдают. По крайней мере, не подавала виду, что замечает.

Писала она карандашом, видимо, очень твердым, потому что то и дело смачивала его, сунув под язык.

— Что ты пишешь, Жофка?

— Милому письмо! — ответила та без смущения и даже с какой-то хвастливой напевностью.

— Как это — милому?

— Ну так, милому… отставку даю.

— И это только теперь?! А до сих пор он у тебя был?!

— А когда ж еще и писать-то? До сих-то пор меня тут знай гнали!

Пан Фрей насторожился.

Впервые за полгода, что они живут вместе, услышал он от своей Жофки неприкрытое проявление утилитаризма, первую тривиальность. И тон ее был совсем другой, строптивый — Армину подумалось, что он слышит в ее тоне нечто от интонации служанки, которая, желая укрепить свое положение, завуалированно грозит уходом. Попытка Жофки внести ясность в их отношениях была естественной, но Армин расстроился. Он прекрасно понимал, что он у нее не первый, — однако делить ее с кем-то… Одна мысль об этом…

Но когда?! У нее и возможности-то не было!

— Слушай, Жофка, а когда ты с ним в последний раз разговаривала, с этим человеком?

Ее так обидел этот вопрос, что она скривила губы.

— Прошу прощеньица, не думает же пан, что я такая… С тех пор как я тут, и в глаза-то его не видала!

Обычно Жофка обращалась к Армину на «вы» и только в случае недоразумений переходила на третье лицо — это должно было подчеркнуть ее подчиненное положение.

— Покажи, что написала — дай сюда!

— Нет, это частная корреспонденция, на это у вас нету права! — и ее синие глаза строптиво блеснули.

— Давай, говорю, сюда, не то покажу я тебе, есть ли у меня право на твои частные каракули!

Письмо «милому» было мгновенно скомкано, но в следующий же миг Армин ухватил Жофкин кулачок с зажатой в нем бумажкой. Он во что бы то ни стало должен прочитать, что она писала, — и он словно железными тисками сжимал ее пухленькую ручку, но, вероятно, с такой же жестокостью схватила его самого за горло… ревность!

Да, он ревновал эту… эту девку, которая — проклятье! — была ему дороже всех принцесс в мире!

Армин безжалостно стал отгибать ей палец за пальцем, хотя она стонала, как, бывало, под его ударами, какими он в свое время надеялся прогнать ее от себя.

Жофка довольно чувствительно прижала зубы к тыльной стороне его ладони, но укусить не посмела. Она сопротивлялась до последнего, но в конце концов Армин вытащил из-под ее мизинчика скомканную бумажку.

Охваченная необычным для себя негодованием, Жофка удалилась за ширму у окна.

Письмо гласило:

«Дарагой Франтишек! Был ты у меня, был, да уж и нету. Што думаеш, или не вериш? Стало быть надо перистать писать тебе тогда поди повериш. Дарагой Фанинька, не жди более от меня письма только это вот оно последнее што поделаеш между нами конец навеки. Передал ты мине через Анужку што хочеш женится я теперь еще замуш не собераюся. Дарагой Фанинка тебе нечиго прощать я супротив тибе ничем не провенилася буть уверин коли я тогда не пришла и коли уж полгода не прихожу с тех пор со мной много чево случилося и коли б мы поженилис так ты бы упрекал миня и не хотел бы простить так што ничего болше через Анужку не перидавай я ей сказала што до смерти не буду сней разговаривать если ищо заговорит об етом Мине ето никчему ивсе у мине есть жеву как барыня уже сичас а может господи исусе и нивестой стану а коли никогда не буду лучче вводу чем обратно…»

На этом письмо обрывалось.

Ах, Жофка Печуликова! Лучше б ты никогда не писала, а уж «коли» писала, так тщательно скрыла бы письмо от пана Фрея, ибо ты и понятия не имеешь, до чего близка была ты к тому, чтобы стать «господи исусе нивестой», и как далеко отодвинулась эта твоя мечта, когда «жених» прочитал твое письмо! И когда он перечитал его вторично, мечта эта отодвинулась еще дальше…

Армин начал перечитывать в третий раз — но это он уже только притворялся, что читает, ибо он безошибочно чувствовал, что пара синих глаз подстерегает каждое его движение. На самом же деле Армин раздумывал, как ему держаться и что сказать; ему вдруг стало ясно, что все это — задуманная комедия, рассчитанная на то, чтобы письмо попало ему в руки, с этой самой «нивестой». Он, правда, подумал было, что наивность интриги обезоруживает; но, сделав сухой глоток — а Жофка и это подметила, — он ощутил себя так, словно проглотил нечто очень похожее на отвращение; простота терпима лишь до тех пор, пока не берет перо в руки.

Все это заставило Армина деланно зевнуть, и, зевая, он спросил — неожиданно для себя и для Жофки:

— А что, старый Вацлав — тебе дядя или другой какой родственник?

Спрашивал он без всякой задней мысли, просто под влиянием мгновенного побуждения.

Жофка ожидала совсем не этого и ответила не сразу:

— Седьмая вода на киселе…

И еще немного погодя:

— Он ничего не знает.

Армин усмехнулся своей нечаянной догадке и тому, что Жофка ее подтвердила. Положив письмо на стол, он сказал:

— Хорошенько обдумай, как быть с письмом, — завтра мы о нем еще поговорим.

И он поспешил погасить свет, чтобы им обоим уже не видеть друг друга, но успел еще разглядеть, как она строптиво надула губы.

В темноте Армина осадили примирительные, снисходительные к Жофке мысли. В сущности, Армин хлопотал о себе и, засыпая, все думал, как бы устроить так, чтобы все снова стало по-прежнему, как если бы письмецо к «дарагому Фанинке» — фи! — никогда не было написано.

Уже одно то, что эти проблемы совершенно отодвинули на задний план аферу с «Уставом Св. Духа», свидетельствовало о важности их для всей судьбы Армина. И чем больше он старался сосредоточить мысли на «Библиофиле», тем больше занимал его вопрос: каким же способом убедиться в истинном характере Жофкина отношения к нему?

Он и не подозревал, как скоро представится ему для этого — да какой еще! — случай.

2

Дебют турбины

Вена лежал в большом кресле в гостиной павильона «Патриция» при стадионе и, откинув голову на спинку, спал глубоким, крепким сном, когда спящий делает по десять вдохов в минуту и только по этим вдохам можно судить, что он еще не умер.

Тем не менее он вскочил как встрепанный, едва к нему притронулся клубный служитель, которого Вена просил разбудить себя в девять часов.

Не сразу сообразив, где он находится, молодой Незмара вытаращил глаза и накинулся на служителя:

— В чем дело?!

— Да ни в чем, только сейчас пробьет девять, — ответил тот.

Но Вена все еще не очнулся и таращился на служителя так, что тот усомнился — слышал ли его голкипер «Патриция». Однако постепенно ясное сознание вернулось к Вене, и он прозрел.

Во сне он до последнего мгновения разговаривал с отцом, который все твердил ему, как это удачно, что решетки на окнах крепятся только на скобах, на которых прежде висели ставни; они с отцом снимали и снова вешали одну решетку за другой, и отец говорил, что в сарае у него есть немного извести, он подмешает к ней малость песку, и к утру они все приведут в такой вид, что никто ничего и не заметит. И будто отец все гудел ему в уши: «Не беспокойся, не ломай себе головы, с этой выдрой ты разделался как надо!» Такими словами действительно, наяву, простился с Веной старый Незмара, высадив сегодня под утро сына на набережной, а сам отплыл обратно к «Папирке». Тогда Вена с трудом удержался, чтобы не сбросить старика в воду за такие слова — но ведь отец же! А во сне он соглашался с ним, и они все плавали по реке, охотясь на выдр, только Вена, сидевший на руле, плохо вел лодку — так было и наяву сегодня под утро. Потому что старик взял весельную лодку хозяина, она быстроходнее, и на ней легче подплыть под прикрытие прибрежных кустов, чем на плоскодонке, которую отталкивают шестом. В результате они чуть не угодили в стремнину над плотиной.

Удивительно, что во сне Вена совершенно не помнил о том, что произошло ночью в промежуток между его приездом и отъездом. Зато теперь, когда он проснулся, воспоминание об этом свирепо сдавило ему горло, и он стал срывать с себя спортивный костюм, тот самый, в котором вчера убежал после матча.

В душевую он прямо-таки ворвался. Душ смыл с его темени свинцовый груз сна, и холерик Вена начал наконец медленно, зато логично размышлять о главных событиях ночи.

Он припомнил страшную ярость, охватившую его, когда он почувствовал удар кулаком между глаз. Если б его ударил мужчина, он с такой же яростью вырвал бы решетку и бросился на врага, чтобы тот кровью своей смыл оскорбление, нанесенное пролетарскому парню. Его изначальным побуждением был слепой, смертоносный гнев, и, обуянный этим гневом, он схватил несчастную, которая пала ему на руки как подкошенная — и в тот же миг куда исчезли его гнев и ярость!

Ничего больше он не помнит, только жалкий, жалобно сдавленный вскрик ее, похожий на короткое рыданье, а потом — потом эта гордая, жестокая Тинда, которая с такой бессердечностью упивалась его страданием, сделала все, чтобы поражение ее стало полным, а его триумф — абсолютным.

То было не событие — то было откровение; и то, как она прощалась с ним под утро, больше, чем что-либо иное, убеждало его в полной перемене ее чувств к нему, вернее, в непритворном подтверждении ее подлинных к нему чувств.

То было горнило такого жара, о возможности какого он прежде и понятия не имел. Все его мечты, когда он, заменяя отца, сиживал ночами на бревнах и считал звезды на небе, все его представления о счастье с Тиндой были превзойдены в такой мере, что он устыдился их убогости.

Вспоминая об этом, он вдохнул столько воздуху, сколько вмещали его легкие, и задержал дыхание, насколько мог. Иначе он захлебнулся бы огромностью пережитого; и он цепенел от этой огромности, и сидел, не способный ни на что другое — оцепеневшая жертва неумолимого желания, которое одно только и было бесспорным победителем. Даже рука его замерла, когда он, желая поправить галстук перед зеркалом, уставился на собственное отражение, как на совершенно чужое, непривычно испуганное лицо.

Ему пришлось основательно встряхнуться, чтоб закончить переодевание в обычный свой костюм, со вчерашнего вечера висевший в клубном шкафу, ибо в десять часов начиналась его служба у мистера Моура, а отсюда до его резиденции путь был немалый.

На первом же углу что-то вдруг остановило его — два слова с доски объявлений словно крикнули ему: стоп! То было видное издалека, жирно напечатанное на театральной афише имя, отделенное тремя звездочками от списка прочих исполнителей:

* * *

В РОЛИ ЭЛЬЗЫ ВЫСТУПИТ В ДЕБЮТЕ

М-ЛЬ КЛЕМЕНТИНА УЛЛИКОВА

Вацлав так и пристыл к месту, едва не окаменев. Мозг его, обычно медлительный, на сей раз мгновенно представил ему роковое значение этих немногих слов. Они означали… погибель Тинды, о чем никто, даже и она сама, не вспомнил, а между тем этот мистер Моур…

Да, Моур, ибо роль этой личности во всем деле прямо-таки катастрофична, ведь он знает тайну Тинды, знает заклятие, наложенное на нее пани Майнау, грозящее бедой, если она нарушит обет весталки! И узнал все это Моур не от кого иного, как от личного своего секретаря Вацлава Незмары! Это случилось как-то вечером, когда Моур посвящал Вацлава в секреты смешивания американских коктейлей, расспрашивая при этом о делах на «Папирке». И Вацлав, разобиженный тем, что ему запретили появляться на острове — тогда он относил этот запрет на счет Тинды, — рассказал, что знал, и, слово за слово, выболтал легенду о предостережении Тиндиной наставницы. Он поступил так в приступе малодушия, исполненный рабского желания услужить хозяину в его ухаживании за Тиндой… И бог весть что бы он еще раззвонил тогда, если б Моур не огорошил его вопросом, откуда он все это знает. Тут-то Вена и понял, куда клонит его повелитель, и вывернулся, придумав байку о своем знакомстве с горничной Тинды, которой та открылась в минуту откровенности.

Но если сегодня вечером Тинда в самом деле… если действительно исполнится угроза пани Майнау, о которой Вацлав с Тиндой столько раз говорили во время ночных свиданий, — тогда Моур сразу поймет, как обстоит дело с его условно-нареченной, и расстроится брак, который должен был спасти акционерное общество «Турбина» и от которого вообще так много зависит!

Тем лучше для тебя, — заключил свои размышления молодой Незмара, — потому что тогда Тинда уже бесспорно твоя, как оно и следует по твоему, да и по ее разумению!

Под таким выводом Вена должен бы подписаться обеими руками — а он что-то не торопится. Он прекрасно знал, что на таком договоре с судьбой должна стоять еще одна подпись — барышни Улликовой, — а этого никогда не будет…

Самое правильное было бы ему, сыну фабричного сторожа, исполнить свой первоначальный замысел, ради которого и увел он вчера отцовскую плоскодонку; лежал бы теперь с камнем на шее на дне омута — в который Тинда скорее сама бросится, чем согласится на то, о чем Вацлав и думать не смеет, даже после того, что произошло прошлой ночью.

Если быть честным с самим собой, то вот истинный смысл его торжества: унижение! Даже если удастся примирить божеские законы с человеческими, столь тяжко нарушенными!

Глубоко удрученный мыслями о том, что делается сейчас в душе Тинды, несомненно занятой теми же вопросами, Вацлав приблизился к дому Моура. А так как после сегодняшнего всплеска хищной своей страсти он любил Тинду больше, чем когда бы то ни было, то и чувствовал себя величайшим негодяем во всех отношениях. На этом он и покончил с рефлексиями, прежде чем предстать пред лицом своего господина и повелителя.

Еще на пороге ему пришла мысль, принесшая облегчение: да ведь Тинда и знать не знает, что он, негодяй, выдал ее тайну!

Негр Джим, его наставник в английском языке, сказал, что мистер Моур уже ждет его.

Мистер Моур находился явно в немилостивом расположении духа, даже руки своему секретарю не подал, что обычно проделывал неукоснительно, и глаз не поднял от бумаг и чертежей, которые по его эскизам выполнил Вацлав, мастер черчения, проводя за этим занятием большую часть рабочего времени. А сегодня он даже выговор схлопотал — вещь у Моура неслыханная!

Помнит ли мистер Незмара, что при обсуждении условий служебных отношений между ними он согласился проводить ночи дома, то есть в своем служебном помещении?

Вена помнит.

Тогда мистер Моур заявил, что в третий раз он этого не потерпит, ибо контроль над контактами своего секретаря, которого он собирается сделать поверенным важных коммерческих секретов, является обязательным условием. Он надеется, что оклад секретаря находится в надлежащем соответствии с таким условием.

— Конечно, — пробормотал секретарь.

— Well! В десять часов мы поедем на торжественное открытие новых производственных помещений акционерного общества «Турбина», которое я собираюсь возглавить. Сюртук и цилиндр.

Вена поклонился и пошел одеться, как приказано.

— Charity caup match[150] прошел безобразно! — бросил Моур, впервые, но лишь на мгновение повернувшись лицом к секретарю, уже стоявшему у порога; поворот этот был произведен более резким, чем обычно, рывком подбородка, и в морщине, глубоко врезавшейся между злыми его глазами, засел испепеляющий гнев.

Мистер Моур явно не ждал ответа на последнее свое замечание, и Вена вышел, удивляясь тому, что, даже когда проснулся в клубном кресле, ни разу не вспомнил о своем позоре, который еще вчера считал величайшим несчастьем в жизни. Точно так же поразила его весть о пуске турбины, хотя и об этом он знал еще вчера…

Пока ехали в машине, Вацлаву пришлось употребить немало усилий, чтобы скрыть свое волнение от Моура, который не спускал с него глаз, а Вена не смел даже взглянуть на него. То, что за ним наблюдали и тщательно его изучали, он чувствовал лишь по тому, как ерзал на сиденье и откашливался Моур.

За все время езды тот не промолвил ни слова.

Увижу ли я ее?!

Появится ли она на торжестве, на котором должна играть роль крестной матери?

Да жива ли она еще?!

Даже такой вопрос задавал себе молодой Незмара, не в силах избавиться от чувств, какие испытывает обвиняемый, когда следователь ведет его к месту преступления.

И если жива — как-то перенесет утрату роскошного инструмента своего искусства?

Судя по экипажам, стоящим в узкой улице перед «Папиркой», большинство господ уже собралось, и будущий президент акционерного общества «Турбина» явился одним из последних, если не самым последним. Его секретарь следовал за ним, весь погруженный в себя; он, казалось, все более и более замедляет шаг. Вдруг он совсем остановился, не в состоянии сдвинуться с места: какое внезапное счастье, какое нечаянное блаженное освобождение от душевных мук! Ибо ликующий звук победной фанфары, золотой, как это солнечное утро, вырвавшийся из открытого окна навстречу Моуру и Вене, был — голос Тинды!

Она пела свои упражнения, как каждое утро; начала и закончила свое парадное сольфеджио во весь диапазон своего контральто-сопрано, от пианиссимо до фортиссимо, вверх на одном вздохе и на другом — вниз. И так три раза подряд, даже карнизы старых домов на противоположной стороне отозвались эхом. Соловьиная трель и серебряный звон трубы — и еще откуда-то издалека долетело с опозданием дребезжанье какой-то жестяной вывески.

Тинда умолкла — мистер Моур зааплодировал, не удержался и Вена, захлопал не менее шумно. Мистер Моур оскалил зубы на такую дерзость, а какое проклятье пробормотали его губы, этого секретарь не разобрал.

Барышня Улликова показалась в окне, но лишь на секунду, так что ее едва успели разглядеть.

Поднимаясь по лестнице, встретили императорского советника — он был в новом «императорском» сюртуке и весь сиял торжеством: осуществлялась его давнишняя мечта!

Он приветствовал мистера Моура счастливым, растроганно-размягченным тоном сановника-юбиляра, неутомимого в импровизации спичей и благодарственных речей, и даже — к немалому удивлению американца — обнял и расцеловал его. Мистер Моур принял это с недоумением, но не сопротивлялся.

Для его секретаря у императорского советника не нашлось даже взгляда.

Столовая на втором этаже виллы полнилась говором.

В ту минуту, когда Моур с Улликом входили в дверь, барышня Улликова, в самом приятном расположении духа — и в чудесном костюме цвета бледных маков, — просила гостей любезно извинить ее за то, что она лишь теперь приступила к обязанностям хозяйки дома, но в этом виновата не она, а ее дражайшая тиранка и преподавательница пани Майнау, которую она имеет честь представить господам. Несмотря на все ее, Тинды, просьбы, пани Майнау осталась непреклонной и не позволила ей пропустить ежеутреннее упражнение.

Тинда решительно не видела ни мистера Моура, ни его секретаря и упорно продолжала повествовать о пани Майнау господам — членам правления общества, представителям прогрессивных промышленников, корпораций и официальных учреждений — и принимала их комплименты. Но постепенно тема эта исчерпала себя, возникла даже некоторая натянутость — господа, отдавая дань галантности, соглашались с Тиндой, стояли к ней лицом, а глаза их уже обращались к самой важной сегодня особе, каковой безусловно был мистер Моур.

Примечательно, как таял кружок возле Тинды, как составлявшие его господа постепенно собирались вокруг Моура; вскоре с Тиндой и с пани Майнау, естественной противницей Моура, осталась только самая младшая часть конторского персонала фирмы «Уллик и Комп.».

Наконец стало уже невозможно затягивать долее этот неловкий — и при светской искушенности Тинды необъяснимый — момент, и она с самой лучезарной из своих улыбок обратилась с приветствием к американцу и приняла его «good morning, miss» с таким ослепительным сиянием своей милости, что этот своеобразный немолодой холостяк так и замер в блаженстве.

Да, милость Тинды несомненно адресовалась ему, зато густой румянец, тотчас вспыхнувший на ее лице, относился уже к личному секретарю, Вацлаву Незмаре, хотя помимо этого барышня не уделила ему ни малейшего внимания, ни намека на приветствие. Мистеру Моуру стоило большого труда удержаться и не оглянуться на него, чтобы разгадать, о чем говорит — или что договаривает — такой пожар на щеках его невесты.

Но тому, что творилось с молодым Незмарой, поразилась пани Майнау — она-то в таких вещах разбиралась. Она и прежде не раз перехватывала взгляды этого молодого человека, прикованные к Тинде, — когда он воображал, что его никто не видит, — но того, что вспыхивало в его глазах сейчас, старая учительница попросту ужаснулась и положила для себя впредь тщательно следить за обоими, за ним и за Тиндой. Ибо с такой хищной неукротимостью смотрит мужчина на женщину, только если он уже укротил ее — или если твердо уверен, что добьется этого.

Мистер Моур, обнажив в оскале все свои зубы вплоть до коренных, осведомился, как мисс Тинда провела последнюю ночь перед решающим днем в своей жизни — перед днем, который и он считает для себя решающим; пламя на щеках барышни погасло столь же мгновенно, как и вспыхнуло: она страшно побледнела. Кажется, мисс не совсем здорова?

Но Тинда ответила взрывом самого беспечного смеха, переливающегося пышными каскадами, намеренно открывая все возможности своего голоса — Тинда хотела убедить и себя, и Моура в совершенной свежести его, которая и впрямь была поразительна.

— Я так хорошо спала, что пани Майнау пришлось будить меня, когда она пришла в девять часов!

— Что-то говорит мне, — вымолвил мистер Моур, — что я обязательно выиграю в этом споре за мое счастье. Вы этого боитесь, мисс Тинда, вы страшно нервничаете, вы покраснели и побледнели, увидев меня; лучше всех смеется тот, кто смеется последним.

— Не расстраивайте мою Тинду, lieber Mister, не то я заберу ее у вас и вы увидите ее только после сегодняшнего спектакля. Заверяю вас, никогда еще не была она до такой степени в голосе, как сегодня, ее Эльза будет великолепной! Приготовьтесь к такому ее торжеству, от которого краснеть и бледнеть будете вы!

С этими словами пани Майнау подбежала к столу и так энергично постучала на счастье, что дрогнул букет в вазе, стоящий посреди обильных блюд с угощением. Тинда слушала ее отповедь Моуру, широко раскрыв удивленные глаза, — и вдруг, из самой глубины груди, вытянула серебряной флейтой своей тихую руладу и молниеносными терциями подняла ее на головокружительную высоту.

Моур внимательно смотрел в ее раскрытый рот, словно мог видеть, как развертывается узор ее голоса; он не переменил позы и после того, как Тинда смолкла; а она вдруг зарыдала и засмеялась одновременно.

— Was machst du da, meine[151] девочка! — ужаснулась пани Майнау. — Прекрати истерику, не то все погубишь!

До этого момента Моур не спускал с нее глаз, но тут он, дернув подбородком, оглянулся на своего секретаря, которого даже это не вывело из оцепенения, с каким он уставился на Тинду.

Поклонившись ей резким кивком, Моур отошел к господам, окружившим императорского советника, о чем-то горячо толковавшего.

— Du schandlusterner Amerikaner, du![152] — бросила ему вслед пани Майнау так громко, что он легко мог расслышать.

Среди собравшихся началось оживление — императорский советник пригласил господ слегка перекусить на скорую руку, причем просил любезно извинить его за скромность угощения — это только закуска, чтобы придать вкус вину, приготовленному в машинном зале. Прошу, господа, садитесь; речи и тосты будут произнесены позже, перед нашей милой турбиной!

— Которая пока спит, — дополнил Моур, — но мы ее разбудим. Sacred tourbine![153]

— Разбудим влтавской водичкой, — подхватил инженер, автор проекта.

— И увидите, она пойдет ей на пользу, пан инженер, ведь это будет первая турбина, что выпьет влтавской! — продолжил тему надворный советник Муковский, тоже член правления.

— То есть первая в Праге, — уточнил инженер.

— Турбине влтавскую, нам — шампанское! — вставил Уллик.

— Видел, видел я батареи, запасенные в машинном зале! — радостно вскричал кто-то из акционеров, и в таком же несерьезном тоне пошел дальнейший разговор.

Настроение было отличным, а незначительная заминка — не хватило стула для личного секретаря Моура — была довольно быстро устранена. Уллик крикнул что-то в открытую дверь, и через несколько минут — видно, лишний стул нашелся не сразу — старый Незмара принес его.

— Туда, для молодого человека, — распорядился императорский советник с непоколебимым выражением сеньора, показав на Незмару-младшего.

Старик, с услужливым смирением в лице, столь же непоколебимым, подошел к сыну и спросил его так, словно в жизни не встречал раньше «молодого пана»:

— Где изволите сесть, молодой пан?

Все это происходило с такой непритворной серьезностью, что служащие фирмы на нижнем конце стола, развеселившиеся было по поводу сей комической сценки, тотчас смолкли, вдруг усомнившись в том, узнал ли вообще старый Незмара молодого — так искренне держался старый пират. Да и сын его не обнаруживал признаков того, что знает человека, принесшего для него стул.

Остальные, занятые разговорами, не заметили этой интермедии — кроме Моура; когда Уллик указал старому Незмаре на противоположный конец стола, где поместились второстепенные особы, американец объявил, что место его секретаря — рядом с ним.

И старый Незмара, в своем синем халате с желтыми пуговицами — нечто вроде униформы обслуживающего персонала мистера Моура, — с высоко подпоясанным белым фартуком, понес стул для сына к указанному месту с непередаваемой важностью, тем более гротескной, что стул-то был убогий, видимо, из невзрачного кухонного гарнитура. Низкий поклон, с каким старик подставил стул сыну, и то, что сын при этом как бы вовсе не видел отца, было так потешно, что служащие засмеялись уже громко. Но еле заметная морщинка на челе императорского советника мгновенно пресекла такое неприличие.

Короткий этот эпизод, жгучая ирония которого была понятна только служащим «Папирки», задел Вену очень глубоко, о чем свидетельствовала его физиономия, принявшая то особое ненавидящее и вместе с тем покорное выражение, какое бывает у людей, подвергающихся издевательствам за их социальную, национальную или религиозную принадлежность. Эту физиономию Вена показал императорскому советнику, и тот его понял — по губам Уллика скользнула усмешка, которую Вена волен был принять за некое подтверждение невыразимой комичности ситуации.

Отец его тоже кинул ему от дверей красноречивую улыбку, и Вена тотчас понял ее, и сам засмеялся в ответ отцу довольно громко и покачал головой; два униженных пролетария давали понять друг другу: «Не они с нами, а мы с ними сыграли удачную комедию собственной потехи ради!»

Так с помощью одной только мимики, в одну минуту разыгралась социальная если не борьба, то во всяком случае полемика, и Вена ощутил себя в ней победителем.

«А знали бы вы, ребята, что было нынче ночью!» — мысленно обратился он к служащим «Папирки», ибо понял уже, что ночное событие и впрямь лучше принимать как триумф и месть пролетария, которого ударили по лицу, чем как преступление.

К насыщению Вена приступил с великолепным аппетитом; вкусные куски, так и таявшие у него на языке — он и назвать-то их не умел, ибо впервые в жизни ел паштет из гусиной печенки, — были у него вообще первой едой со вчерашнего полудня.

С этой минуты он начал смотреть на вещи через розовые очки, и главным принципом его позиции сделался юмор; под этим углом смотрел он теперь и на Тинду: в конце концов, их роман был юмореской, и плохую службу сослужила ей решетка, которую она поставила между ним и собой.

К счастью — слышите, как барышня Тинда, тихонько беседуя с Моуром, то и дело напевает, привлекая внимание всей компании? Катастрофы с ее голосом не произошло, так с какой же стати мне покаянно утыкаться подбородком в грудь?

О чем же говорит с Моуром Тинда?

— Я убеждена, что выиграю, и единственная моя просьба к вам — доиграйте до конца роль безупречного кавалера, пока не решится моя судьба, и не лишайте меня необходимого спокойствия, не усугубляйте моей тревоги и волнения, которые вы все еще не можете себе объяснить, хотя они так понятны. То, что я сейчас всплакнула, объясните тоже моим волнением! Правда, если быть совсем честной, эти слезы были отчасти от радости, что я в такой хорошей форме. И вы ошибаетесь, мистер Моур, в своих предположениях: я стану вашей без слез, без жалоб и никогда не дам вам заметить, что некогда я предпочитала карьеру артистки тому счастью, какое, как вы уверяете, вы мне готовите. Это я могу вам обещать. Но обещаю также, что прежде сделаю все для своей победы и постараюсь, чтобы она стала наиболее полной… О, все силы употреблю!

Эта рассудительная речь, предназначенная исключительно для ушей мистера Моура, обрадовала и Вену — он чувствовал, как растягиваются в улыбке его губы. Он смеялся над трагизмом своего приключения с Тиндой… И она увидела его улыбку — в эту минуту Моур склонил голову, чтобы поцеловать ей руку, — увидела впервые сегодня, и глаза ее встретились с глазами молодого Незмары — тоже впервые за этот день…

Этот взгляд Тинды растопил последние остатки трагизма — в нем не было ни обвинения, как он опасался, ни прощения, которого он жаждал, зато вспыхнула в нем такая страсть, подобно беззвучной молнии, предвестнице страшной бури, еще скрытой за горизонтом; этот обнаженный взгляд говорил: «Помню, заново переживаю…» Вацлав думал, что нужно много ночей, чтобы глаза женщины стали такими — и вот оказалось: достаточно одной!

С завтраком из трех холодных блюд покончили быстро, и все отправились в машинный зал. Мистер Моур предложил руку барышне Улликовой и повел ее во главе процессии сначала в новое фабричное здание на острове, несущее на крыше колоссальные буквы:

«ТУРБИНА» АКЦИОНЕРНОЕ ОБЩЕСТВО ПО ПЕРЕРАБОТКЕ ДЕРЕВА, ИЗГОТОВЛЕНИЮ ПАРКЕТНЫХ ПЛИТ, А ТАКЖЕ СПЕЦИАЛИЗИРОВАННОМУ ПРОИЗВОДСТВУ РОЯЛЕЙ АМЕРИКАНСКОЙ МАРКИ «ХАРВЕЙ»

Огромные размеры букв наводили на размышления: ведь самое отдаленное место, с которого их можно было прочитать, были окна виллы пана Уллика!

На это обстоятельство и указал Муковский, получив от инженера-проектировщика ответ, что это — симметрии ради, поскольку на другой стороне, обращенной к реке, помещена точно такая же надпись.

В первом новом цехе акционеры увидели то, что им самим было известно, а именно что станков для производства американских роялей еще нет, и существует сомнение — заказаны ли они уже в Америке; до сих пор было неизвестно, возьмет ли фирма «Харвей» сборку на себя или рискнет предоставить это акционерному обществу, ограничившись поставкой калифорнийских резонансных досок. Переговоры об этом идут, заверил временный председатель общества, пан Уллик. В действительности же производство роялей зависело от капиталовложений со стороны будущего президента общества, мистера Моура.

Зато второй цех, предназначенный для изготовления полуфабрикатов из дерева, был уже полностью оборудован, и у станков, в зажимах которых лежали бревна, доски, щепа мягкого и твердого дерева, подлежащие обработке круговыми и ленточными пилами, стругальными, сверлильными, точильными резцами и фрезами, стояли, готовые начать работу, рабочие в синих халатах с желтыми пуговицами, как у старого Незмары; рабочие приветствовали господ хозяев, а те благожелательно благодарили их, расспрашивая о станках и прочих подробностях.

Дольше всего господа пробыли в паркетном цехе, единственном производящем готовый товар. Здесь императорский советник произнес особенно пространную и прочувствованную речь, пояснив, что они находятся в самом многообещающем и прибыльном, вернее, в одном из самых многообещающих и прибыльных филиалов нашей милой «Турбины»; на это пан Муковский, второй по значению после Уллика акционер, довольно громко бросил:

— Да уж, хотелось бы!..

— А теперь, господа, — с пафосом, на ходу, разглагольствовал императорский советник, — ознакомившись и с электрическим оборудованием нашего предприятия, мы подходим к порогу главной его святыни, в которую мы позволили себе впрячь нашу сребропенную Влтаву, дабы она служила нам, служила нашей прогрессивной промышленности, пользующейся новейшими достижениями техники и пробивающей, подобно первопроходцу, новые пути для нашей родины. Вам известно, господа, какие препятствия пришлось нам преодолеть — препятствия, воздвигнутые перед нами, современными пионерами промышленности, поборниками реакции — не хочу уточнять, кем именно. И если я сейчас упоминаю об этом, то не для того, чтобы нескромным образом указать на свои заслуги, хотя то был самый тяжкий период в моей жизни, прежде чем мне удалось отправить этих господ… катиться колесом! (Отлично! Одинокий возглас: «Мельничным колесом!» Смех.) Лишь когда победа над этими, так сказать, вредными влияниями стала полной, приблизилась возможность основать нашу «Турбину», акционерное общество по переработке дерева с ограниченной ответственностью, преследуя сим двойную цель — которую, собравшись здесь столь дружно, мы можем уже открыть, господа! Первая цель — положить конец бессмысленному расточению миллионов, которые сбрасывает наша сребропенная Влтава по рукаву, протекающему через наше землевладение; вторая же цель — заставить ту же сребропенную Влтаву через тот же рукав направлять те же миллионы в кассу нашей «Турбины»! (Превосходно! Прекрасно! Аплодисменты, голос: «Достаточно ли касса велика?» Долго не умолкающее веселье.) Теперь, господа, когда мы стоим перед, так сказать, покоем, в котором наша драгоценная, ничего не подозревающая турбина еще дремлет, как остроумно заметил мистер Моур, ожидая пробуждения, — скажем еще, сколько потребовалось усилий, прежде чем удалось пробудить и затем сохранить в каждом из нас хоть немного той добродетели, коей так не хватает нашим людям — а именно предприимчивости, господа, сапристи! И конечно же, господа, здесь, у этого порога, я не могу удержаться от просьбы к вам милостиво позволить мне выразить мое личное удовлетворение тем, что я нахожусь у самой цели всех моих трудов, начало которых восходит к тем временам, когда я еще служил счетоводом на старом, славном в ту пору, предприятии моего тестя Фрея. Чтобы пустить в ход турбину, это мощное сердце нашего одноименного общества по переработке дерева с ограниченной ответственностью; не требуется ничего более, чем переступить через этот порог и одним поворотом крана открыть путь воде — и во все агрегаты турбины вольется жизнь! Сделаем же это, господа!

Присутствующие наградили императорского советника искренними одобрительными рукоплесканиями; он открыл дверь — и первым в машинный зал ступил будущий президент общества об руку с будущей своей супругой — а всем было известно, что только от нее самой зависит стать ею.

В машинном зале, довольно просторном, хотя и низком, украшенном хвойными гирляндами ради торжественного дня — хотя официальное открытие должно было состояться завтра, в присутствии комиссии, — взорам вошедших предстало необычное зрелище.

Все, конечно, сразу разглядели маховое колесо — большое, массивное, лежащее горизонтально, оно венчало собою, на высоте человеческого роста, весь внушительный механизм; его блестящие зубцы сцеплялись с зубцами вертикального приводного колеса. Акционеры разглядели также, что главное — маховое колесо насажено на вертикальный вал, толщиной с колонну, уходящий в каменный пол, и догадались, что рабочее колесо, вращающее этот вал, находится где-то глубоко под полом и тоже, по-видимому, лежит горизонтально. Дальше этого осведомленность господ, в большинстве людей пожилых, не шла, а воображение отказывало напрочь. По виду устройство турбины было очень простым — но так только казалось, ибо все детали ее скрывались под металлическим панцирем, чьи гигантские выпуклости придавали ей циклопический вид. Весь внушительный облик турбины и органическая гармония ее сочленений вполне заслуживали большого венка из цветов, перевитых красно-белыми лентами, который был водружен на маховое колесо. Букет цветов был прикреплен и к малому колесику, поворачивающему кран, причем ленты букета так обвивали это колесико, что пустить турбину в ход можно было, только развязав их.

— Пан главный инженер будет так любезен дать нам краткое пояснение работы турбины! — объявил императорский советник.

— Милостивые дамы и многоуважаемые господа! — начал тот. — Турбина, которую мы видим, относится к так называемым реактивным турбинам и является изобретением — усовершенствованным нами — гениального инженера Фрэнсиса…

До сих мест объяснения инженера были ясны, как стекло, но стекло это вскоре замутилось, когда он перешел на специальную терминологию, описывая внутреннее устройство, шестерни и прочее, расположенное глубоко под полом и под водой. Инженер водил зрителей от самой турбины к синим копиям чертежей, висевшим на стене под стеклом, показывающим механизм в разрезе, — и бесплодно. Под конец за инженером следовали только три действительно заинтересованных человека, остальные разбились на группки со своими собственными ораторами и слушателями.

Но потом речь инженера снова стала понятной и интересной, ибо он возгласил:

— А теперь, господа, поднимем бокалы!

На этот симпатичный призыв все поспешили откликнуться — на столе в несколько рядов выстроились тонкостенные бокалы, похожие на стеклянные цветы, их быстро разобрали — ведь на акционерных предприятиях каждый акционер не только гость, но и хозяин, и тут не бывает никакого стеснения, даже проформы ради.

Стрельнули под потолок пробки, заклокотало содержимое златогорлых бутылок, каковой звук многим из присутствующих был приятнее соловьиных трелей. С бокалами в руках все окружили турбину, а инженер продолжал:

— Пока что во внутренность нашей турбины не проникло еще ни капли влтавской воды — как только смонтировали клапан, кран тотчас завернули и запломбировали, и не только из соображений безопасности, но и для того, чтобы оставить приоритет сегодняшнему торжеству. Вот я своими руками снимаю пломбу с законной гордостью техника, которому довелось пустить в ход первую турбину в нашем городе. (Отлично! Аплодировать, правда, невозможно — у каждого свободна лишь одна рука.) Кран еще связан более легкими и поэтичными узами, чем прозаическая веревка, и задача развязать эти узы и отвернуть кран предоставлена прекрасным, чистым девичьим рукам той, которую все мы уважаем и почитаем безмерно, — рукам дочери нашего дражайшего временного президента и, в сущности, основателя нашего акционерного общества. Прошу барышню Улликову приступить к исполнению этой задачи, но прежде произвести обряд крещения!

Минута напряженной тишины и общего внимания, сосредоточенного на Тинде.

Для нее же, предоставленной самой себе, пока произносились все эти речи, и погруженной в свои мысли, призыв этот был неожиданным — под влиянием более сильных впечатлений Тинда совсем забыла о том, что назначена крестной матерью. Инженер — то ли по наитию удачливого устроителя, то ли невольно вспомнив прозвище, изобретенное для Тинды барышнями Колчовыми, — выдумал еще и обряд крещения.

Бедная крестная хоть и старалась всеми силами справиться с собой, была явно испугана; ее «девичьи руки» дрожали, когда она развязывала белую ленту на колесе крана. Инженер взял освобожденный из-под ленты букет и с низким поклоном подал его Тинде — этой подробности он придал особое значение. Затем он принес большой золотой, или позолоченный, кубок, специально раздобытый для этой цели, собственноручно наполнил его шампанским — так что пена перелилась через край — и энергичным взмахом руки показал Тинде, как надо выплеснуть содержимое кубка на тело турбины.

Тинда подняла кубок дрожащей рукой, постояла так — и вот уже шампанское, пенясь, шлепнулось на массивные выпуклости агрегата.

— Имя! Какое имя даете?! — выкрикнул какой-то шутник.

— Турбина — какое же еще? — отозвался его сосед, но тут его предостерегающе ткнул под ребра надворный советник Муковский — ему эта выдумка инженера показалась неудачной и безвкусной.

Тем временем инженер отобрал у Тинды букет: ее «чистым девичьим рукам» предстояло еще повернуть колесо крана, тем самым пустив турбину в ход.

— Поверните налево, — вполголоса подсказал он.

Но Тинда не смогла повернуть колесо даже и налево и растерянно посмотрела на своего инструктора. Он уговорил ее попробовать еще раз — и опять ничего не вышло; тогда к ней быстро подошел мистер Моур и, обхватив длинными руками оба запястья барышни, помог ей под шутливые и ободряющие крики присутствующих.

Водяной демон, притаившийся глубоко под ногами тех, кому он должен был служить, освобожденный ныне от оков, застонал, словно бичуемый плетьми, завыл тонким голосом — и заработал. Турбина начала вращаться, зубцы вошли в зубцы, приводной ремень, толщиной с доску, хлопнул и пошел, полетел, сбегая с большого колеса на малое.

Но турбина не сделала и полутора оборотов — за это время инженер успел только с поклоном вернуть Тинде ее букет, — как вой водяного демона в тесной подводной камере перешел в скрипучий скрежет, пронзавший до костей; весь машинный зал содрогался от этого скрежета, и эти содрогания передавались в ноги, в позвоночник, в череп присутствующих, вызывая противные мурашки.

Оглушительно, прерывисто скрежетал металл, маховое колесо двигалось рывками, адски воя при вращении и стеная при задержках. Окна задребезжали, затряслись так сильно, что очертания рам расплылись, как расплывается в глазах язычок вибрирующего камертона.

Этот ужас длился с четверть минуты, когда вбежал какой-то встревоженный человек и, завернув кран, прекратил доступ воде. Ужас рисовался на лицах присутствующих, они примолкли и только испуганным шепотом спрашивали друг у друга, что это было.

Инженер тоже тихо заговорил с человеком, остановившим турбину — это был механик заграничной фирмы, поставившей турбину, которая и была собрана под его руководством. Совещание их было серьезным и кратким и закончилось тем, что механик открыл люк в дощатой части пола, закрывавший ход в подпол. В люк нырнул не только сам механик, но и инженер. По железным скобам, вбитым в каменные стенки, они спустились до самой воды.

Пока оба возились там, настроение участников прерванного торжества несколько улучшилось. Начало тому положил акционер-шутник, попытавшийся острить — мол, крестная мать слишком сильно отвернула кран, — но никого не рассмешил. Не удалось это сделать и мистеру Моуру, который, оскалив зубы, постучал своей эбеновой тростью в пол со словами:

— А у крестницы-то тоже изрядный голос, правда, мисс Тинда?

— Что вы такое говорите, мистер Моур? — отозвалась та, чуть не плача.

— Что ты делаешь, хочешь простудиться?! — строго прикрикнула на нее пани Майнау. — Отойди сейчас же от этой ядовитой дыры, а лучше и вовсе уйдем отсюда, у меня до сих пор кожа вся в пупырышках, как терка! С того пожара, когда горел театр на Виденке, не пугалась я так, как теперь, — и она принялась было рассказывать о катастрофе, которой была очевидицей, да вдруг умолкла и пристально посмотрела на свою ученицу: в глазах Тинды стояли слезы. Пани Майнау в полной панике схватила ее за руку:

— Was machst du? — повторила она. — Не вздумай реветь, не то прямо сейчас можешь отказаться от выступления, только этого не хватало, ей-богу!

— Это уже второе… второе зловещее знамение! — жалобно, как ребенок, всхлипнула Тинда. — Прошлой зимой, когда лопнуло окно, и теперь вот это!

— Господа! — снова подал голос акционер-шутник, впрочем, заподозренный в том, что был лазутчиком неприятельского стана. — Господа, что же мы бродим с этими бокалами, как со свечками, ведь шампанское согреется у нас в руках — выпьем за турбину, может, она придет в себя, услышав этот тост! Слава, господа!

Никто, правда, не поддержал клича «Слава!», но пить стали все, кое-кто даже чокнулся.

Императорский советник — он стоял рядом с Муковским над открытым люком — с горечью глянул на акционеров. Произнести здравицу в честь пуска турбины надлежало ему самому.

Наконец инженер в измазанном фраке и с грязью на лакировках вынырнул из люка, за ним вылез механик с большой масленкой в руках.

— Я знал, что это пустяки, просто надводный подшипник был недостаточно смазан — наверное, забилась автоматическая подача масла, мы пока обошлись масленкой, — доложил инженер императорскому советнику. — Теперь, думаю, дело пойдет на лад.

— Ничего не пойдет! — раздался вдруг энергичный голос человека, который сегодня еще слова не промолвил. — Тут принципиальная ошибка, вам следовало установить горизонтальную турбину с всасывающей трубой над плотиной! Предупреждаю — оставьте дальнейшие попытки, машина плохо рассчитана или плохо сделана и собрана — если только дело не в самом притоке воды!

Говорил не кто иной, как личный секретарь мистера Моура. Горе Тинды, истинную причину которого понимал он один, придало ему мужества высказать свое мнение; впоследствии оно часто фигурировало на судебном процессе акционерного общества «Турбина», предъявившего заграничной фирме иск о компенсации потерь.

А сейчас ответом молодому Незмаре был только повелительный взгляд инженера, смерившего его с ног до головы, как бы с недостижимых высот, — хотя позже, стоя перед следователем, он не раз вспоминал это предостережение сына сторожа.

Инженер снова подошел к крану и повернул колесо.

О том, что последовало, очевидцы помнят лишь как-то смутно. Никто из них, правда, никогда не испытал землетрясения, но все были согласны в том, что оно, видимо, так и ощущается — словно сдвинулась, дернулась из-под ног почва — прежде всего это почувствовали именно ноги; всех мгновенно охватило безумное желание как можно скорее спастись из этого помещения, которое как бы закачалось до самого основания. Однако эти колебания — следствие сотрясения вертикального вала турбины — очень скоро прекратились. Окна уже не дребезжали — они визжали на высоких нотах в железных рамах, и, можно сказать, счастье, что паника была недолгой, ибо завершил все это оглушительный треск — страшное мгновенье! Перетруженный вал переломился, и целый фонтан воды выхлестнуло на пол машинного зала.

Но к этому моменту участники торжества были уже снаружи, где столкнулись с толпой рабочих, убегавших из старого здания «Папирки» — там начала валиться штукатурка с потолка. О силе сотрясений, передавшихся всему, что окружало турбинный зал, можно судить хотя бы по тому, что в одном из окон первого этажа улликовской виллы, стоящей как-никак на другом берегу узкого, правда, рукава реки, на глазах у свидетелей вывалилась решетка…

При таких обстоятельствах нечего удивляться, что участники сорванного торжества поторопились покинуть арену неудачного пуска, который, ввиду катастрофических последствий, следовало счесть большим несчастьем.

Катастрофические последствия начали сказываться уже на заседании правления общества, собравшегося немедленно в кабинете нынешнего его президента. Проходило это заседание чрезвычайно бурно, до того даже, что мистер Моур, взбешенный донельзя, уехал, не дожидаясь какого-либо решения, чем поставил под сомнение свое намерение приобрести — на определенных, официально неоглашаемых, но известных в кругах акционеров, условиях — примерно в десять раз больше акций, чем он уже имел.

Вследствие этого буря, до сих пор обращенная против инженера-проектировщика, которому согласно договору грозил весьма солидный штраф, после отбытия Моура обрушилась на президента Уллика. Ему ставили в вину выбор заграничного завода, изготовившего турбину. Защищаться от этого обвинения было трудно, и правление разошлось в весьма возбужденном состоянии и при заметном недостатке сдержанности в словесных выражениях по адресу президента, полчаса назад столь обожаемого; решено было созвать назавтра чрезвычайное собрание пайщиков, каковое, впрочем, могло состояться сейчас же, поскольку все пайщики в полном составе собрались на улице перед виллой Уллика, поджидая членов правления.

3

Счеты А. Фрея с К. Улликом

Императорский советник остался в своем кабинете наедине с собой и со своим отчаянием, о чем говорило уже одно то, что сидел он, обхватив голову руками.

У него поистине были все основания отчаиваться.

Ибо если прочие акционеры по закону несли материальную ответственность только в размере стоимости приобретенных ими акций, то Уллик поручился всем своим имуществом, отписав его как цену за землевладение на острове «Папирки», предоставленное, включая и водное право, в пользование обществу. Единственное, что здесь не принадлежало ни ему, ни обществу, была старая башня, выделенная его шурину Армину Фрею в качестве отступного за его долю в фирме «Уллик и Комп.». В сущности, эта фирма оказалась арендатором у бывшего компаньона, А. Фрея. Жилой дом на берегу оставался еще в собственности Уллика с преимущественным правом купли обществом «Турбина» — это было сделано на случай такого расцвета, который позволил бы Уллику выстроить новый, более импозантный дом.

В данную минуту ни во что так мало не верил пан Уллик, как в осуществление этой мечты; поломка турбины уже сейчас стала предметом разговоров в промышленных кругах Праги, и только экзотичность акций общества «Турбина» спасала от опубликования точных цифр, которые показали бы их падение. Спасение зависело теперь только от того, купит ли мистер Моур, как он условно обещал, остаток акций, хранящихся в сейфе общества.

Странное поведение Моура, его поспешный уход с заседания взбудораженного правления под каким-то ничтожным предлогом никак не подтверждали его намерение сдержать свое слово, обусловленное неудачей Тинды на вечернем спектакле. Императорскому советнику, правда, известны были интриги Моура, который не побрезговал ради этого стыкнуться с Богуславской-Змай, но в его глазах эти интриги были лучшим доказательством искренности американца. Однако в минуту глубокого сокрушения пану Уллику пришло в голову, что борьба за успех дочери на оперной сцене, особенно если она завершится согласно замыслу Моура, может означать только скандал. И он вдруг подумал, что двух скандалов, связанных с его именем, причем за один день — все-таки многовато. И он нажал кнопку электрического звонка, проведенного на кухню.

Он как следует, без прикрас, объяснит ситуацию своей любимой балованной дочери, убедит ее, что только она в состоянии спасти положение, отказавшись от выступления после сегодняшних бурных событий. Если же и это на нее не подействует, он будет беспощаден к ней и отцовской властью запретит выступать — хотя от такого шага мистер Моур всегда настоятельно его отговаривал. В самом крайнем случае он напомнит Тинде о ее матери — это всегда приводило к желанному результату.

Но горничная Тинды, срочно посланная за своей госпожой, вернулась с сообщением, что пани Майнау увезла барышню тотчас после этой суматохи, а милостивому пану велено передать, что в полдень у барышни будет еще одна репетиция на главной сцене.

Императорский советник только рукой махнул, и когда кухонная русалка удалилась, он снова предался своему отчаянию.

А тут — словно у него мало было оснований отчаиваться — постучался человек, добавивший еще одно.

— Войдите, — сказал советник, и в кабинет вошел прокурист.

— Что там еще? — с вполне оправданной досадой встретил его Уллик и, пристально посмотрев в глаза верного своего помощника, вскочил с неожиданной резвостью. — Что случилось?!

— Вексель, — хмуро ответил прокурист.

— Какой еще вексель? Мы же все уплатили к десяти часам! — растерянно вскричал советник.

— Этот… — прокурист сделал паузу. — Этот не числится в наших книгах, и вообще он — не от фирмы!

— Пан прокурист! — в голосе Уллика появились угрожающие нотки.

Старый служащий перестал теребить мочку своего уха, с которой обирал пух, и с жестом беспредельной преданности пояснил:

— Нет, это частный вексель, личный — пана шефа…

— На какую сумму?

Не сразу и еще более хмуро прокурист признался:

— На четыре тысячи крон.

— А сколько осталось в кассе после сегодняшней выплаты?

— Около четырехсот, пан советник.

— Сапристи!

Императорский советник по привычке зашагал из угла в угол.

Так вот почему Боудя сегодня не показывался!

Эту совершенно второстепенную мысль, объяснявшую отсутствие сына, отец перебил другой, куда более серьезной, а именно — мыслью о подделке подписи; впрочем, честно говоря, это не так еще терзало бы сердце отца, если б не сумма: четыре тысячи!

Необходимо было придумать, где взять эти деньги!

— Кто? — спросил он.

— Самый грязный в Праге ростовщик. Грограунер.

— Пан прокурист, вы забыли, что ваш шеф не водит дел с грязными ростовщиками!

Прокурист поклонился с горестной улыбкой.

Советник еще дважды измерил шагами комнату, потом сказал:

— Пускай подождет полчаса!

Прокурист вышел, за ним отправился и его шеф — к бывшему компаньону, к шурину своему Армину Фрею.

Никто не в состоянии описать то невероятное усилие, каким Уллик заставил себя пойти к человеку, с которым не разговаривал уже четверть века. Мысли его так были заняты этой настоятельной и проклятой необходимостью, что даже самое примечательное из того, что встретилось ему на пути, не задело его, как до́лжно.

Поднимаясь по лестнице старой «Папирки», безлюдной теперь — был обеденный перерыв, — он лишь на минуту остановился в дверях цеха, в котором, как верещали работницы в панике, обвалился потолок. Все столы, все лежащие на них неоконченные работы и пол покрыты были кусками серой известки, а подняв глаза к потолку, Уллик увидел, что на нем не осталось ни кусочка штукатурки; печально смотрели на хозяина обнаженные потолочины, впервые за два с половиной столетия снова увидевшие белый свет…

То был единственный во всей «Папирке» не сводчатый, а плоский потолок, одновременно служивший полом для жилища Армина, до которого оставался уже только один пролет лестницы. Уллик остановился перед таинственным входом в это обиталище и подумал, что никогда еще он не переступал этого порога. Припомнил и причину этого, как бы мгновенно обозрев все двадцать пять лет упорной ненависти между ним и Армином, такой упорной, что, раздумывай он еще секунду, — вряд ли позвонил бы в эту дверь, хотя фальшивый вексель, выданный Боудей, наносил ему несопоставимо более тяжкий удар, чем даже поломка турбины.

Звонить ему пришлось три раза, прежде чем внутри послышался легкий шорох, словно мышка пробежала, и кто-то с величайшей осторожностью приоткрыл было дверь за синим занавесом, да тут же снова затворил ее и скрылся внутрь.

Это была Жофка Печуликова.

Прошло еще довольно много времени, и за деревянной решеткой раздались очень энергичные шаги; синяя завеса отдернулась, и показалась голова Армина с ее добела светлыми кудрями.

Армин вопросительно нахмурил брови, и в глазах его отразилось изумление.

— С кем имею честь? — спросил он зятя.

— Императорский советник Уллик, — ответил тот столь церемонно, как если бы в самом деле в жизни не встречался с Армином.

— Если вы пришли посетить пана Армина Фрея, то, к величайшему своему сожалению, должен вам сообщить, что его нет дома и когда он будет для вас — совершенно мне не известно.

Пан советник приподнял за хвостик свою феску, молча поклонился и медленно пошел прочь.

Этого Армин никак не хотел, уход зятя лишал его триумфа. И он крикнул вслед уходящему:

— Но если ты пришел проведать своего умирающего шурина, то не мешкай! — И он поспешно открыл решетку, чтоб Уллик и впрямь не ушел.

Не ошибся советник, уверенный, что в Армине победит страсть к эффекту; он вошел с таким видом, будто действительно явился навестить смертельно больного.

— Иди погляди на результаты своих трудов, на гибель «Папирки»! — продолжая декламировать, Армин подвел Уллика к окну в противоположном углу и, приподняв коврик с ламбрекенами, молча указал ему на стену.

Пан советник, никогда не веривший тому, чего опасался Фрей, даже не глянув туда, произнес:

— А больше тебе нечего показывать — и это после двадцати пяти лет, что мы не виделись?

Тон его был жалостливым — тем суровее держался Армин.

— После этих двадцати пяти лет я должен бы указать тебе на дверь! — вскричал он. — Но я сделаю это не раньше, чем докажу, что ты этого заслуживаешь!

— Армин! — Уллик выпрямился перед шурином со всем своим достоинством. — Не шути со мной!

— Отнюдь, — возразил тот. — Момент, когда мы встретились впервые за четверть века, чтобы снова — и в последний раз — поговорить друг с другом, слишком серьезен, к тому же у меня нет ни времени, ни охоты шутить — мне нужно другое.

— А именно?

— Свести с тобой счеты, пан императорский советник!

— Я пришел к тебе с лучшими намерениями, а ты начинаешь ссору!

— До ваших намерений мы еще дойдем, пан советник. А пока подобьем итог… Извольте же посмотреть! — Армин провел пальцем по стене зигзаг — от подоконника до полу.

— Ха! — засмеялся Уллик. — Чего тут смотреть! Трещина с волосок в штукатурке!

— Простите, — возразил Армин, — с волосок эта трещинка была час назад, пока вы не пустили вашу турбину, а теперь в нее войдет кусок картона, как мы сейчас и убедимся; а может, она и еще шире.

Армин взял со стола полоску плотной бумаги и всунул ее в трещину. Бумага вошла беспрепятственно и даже совсем ушла в стену — Армин придерживал ее уже только ногтями за самый краешек.

— Если б эта полоска была такой же длины, какой толщины стена, пан советник, вы могли бы вытащить ее с другой стороны! — уже без злобы, почти приветливо объяснил Армин. — Это доказывает, что треснула вся стена. О, я-то знаю толк в трещинах «Папирки», пан императорский советник! Эта — первая сквозная; все прежние, возникшие в ходе строительства, были пустяковыми и не увеличивались. Но эта час назад была шириной с волосок, в нее не входила даже тонкая бумага, а через два часа в нее с легкостью войдет вот этот нож!

И Армин взял со стола свой нож для переплетных работ, тонкий, как лист бумаги.

— Затем трещина обозначится и в нижних этажах, — мечтательно продолжал он, — и к утру рухнет старая «Папирка» Фреев! Твои разрушительные труды будут завершены!

Долгий вздох, словно испуганного ребенка, дал знать, что в комнате находится третье живое существо. Уллик перевел глаза на ширму в углу и разглядел под нею босые женские ступни. Он тотчас догадался, кому эти ступни принадлежат, — в доме все давно знали о Жофке.

Армин помолчал, прикрыв глаза как бы от утомления, но вдруг широко открыл их и страшным голосом, с диким выражением на лице, вскричал:

— Мерзавец!

Его длинная борода вздрогнула трижды по числу слогов, после чего он так опасно взмахнул ножом, что Уллик невольно отшатнулся.

— Не бойся, Карл! — опять уже приветливым тоном заговорил Армин. — Мне было бы, правда, очень приятно всадить в тебя нож за все, что ты мне причинил, но такая месть была бы слишком краткой — к тому же я избавил бы тебя от того, что ты заслужил, — а заслужил ты такой конец, какой сам себе уготовил!

Нож вырвался из рук Армина и, пролетев по всей комнате, стукнулся черенком об дверцы буфета (в стиле Генриха IV).

— Да, да, оседает южная стена «Папирки», — с меланхолической напевностью продолжал Армин, словно последний из могикан, поющий предсмертную песнь. — Оседает — и ляжет на машинный зал акционерного общества, которое подкопало ее фундамент, и с нею погибнет основатель ее и весь его род!

— Послушай, Армин, — севшим голосом проговорил советник, — ты городишь чепуху, сам же ты своим заявлением заставил образовать смешанную комиссию, которая, тщательно исследовав старое здание, объявила, что всякая опасность от строительства новой фабрики исключена, — а такая комиссия обманывать не станет.

— Да ты и сам ей не поверил — то-то сразу после нее застраховал «Папирку» на большую сумму!

— Это в любом случае был мой долг как шефа фирмы, и совладельца предприятия, и отца семейства — и раз ты не возобновил страховку…

— Да, я этого не сделал, потому что судьба «Папирки» — моя судьба! И я никуда отсюда не уйду!

Уллик внимательно посмотрел на шурина — и живо вспомнились ему припадки, случавшиеся с Армином в молодости; врачи определяли их как известного рода эпилепсию без потери памяти. Он совершенно забыл о цели своего прихода.

— Поверь я хоть единому слову из твоих фантазий — я велел бы вывести тебя отсюда силой! — сказал он.

— А так как не веришь, то и не сделаешь этого, — парировал Армин и засмеялся — не то как ребенок, не то как юродивый. — Однако, дорогой зятек, моя гибель точно так же неизбежна, как и твоя! Ты уже и в эту минуту все равно что мертв!

— Но позволь!..

— А нет? Как ты переживешь свое банкротство? Ну-ну, не сверли меня взглядом, будто не знаешь, что сегодня к трем часам тебе придется официально объявить о приостановке платежей! Да ведь ты пришел ко мне просить четыре тысячи, чтоб уплатить по фальшивому векселю, который выдал твой миленький сыночек, — вот они, твои лучшие намерения, с которыми ты, говоришь, явился ко мне!

— Откуда ты знаешь?!

— Я многое знаю, о чем ты, да и другие понятия не имеют. Но эту причину нетрудно было угадать. Твои дети, когда им приходится туго, прибегают ко мне за помощью — так и твой молодец Боудя приходил ко мне вчера. Что ж, я отказал ему; я рассудил; что хотя парень-то мне симпатичен, но если я дам ему денег, то не придет его отец, а мне надо было, чтобы он пришел. Видишь ли, четыре тысячи у меня есть — гм, гм… И если бы было десять таких шалопаев и каждый из них подделал бы вексель на четыре тысячи — я мог бы сделать тебе и такой заем!

Из глубоких недр своей сутаны Армин извлек — не бумажник, а чуть ли не портфель, явно имитацию какого-нибудь старинного кошеля. Когда он вытаскивал этот объемистый предмет, вместе с ним вывернулся наизнанку и карман, словно кошель был к нему пришит.

— Ах, вечно забываю! — пробормотал Армин и, повернув стерженек в замке кошеля, освободил металлический крючочек, вцепившийся в ткань.

Из кошеля он вынул тщательно увернутый в фольгу сверточек, оказавшийся пачкой новеньких банкнот. Армин отделил от нее четыре бумажки, остальные опять аккуратно обернул фольгой, положил в кошель, а кошель в карман, не забыв повернуть стерженек, чтобы снова зацепить крючочком ткань.

— Там у меня еще сорок шесть таких же, — похлопал Армин по карману. — А вот эти четыре — для уплаты по замечательному векселю, преступно изготовленному наследником твоего честного имени. Но прежде позволь мне небольшое отступление. Если я их тебе дам — что вполне возможно, — чем это будет? Да не чем иным, как оплатой за услуги, которые ты столько раз оказывал мне четверть века назад, когда я вернулся из Парижа, — оказывал из родственных чувств. Твой тесть держал на запоре не только сейф, но и карман, особенно когда заходила речь о карманных деньгах для твоего шурина. К счастью, у меня был ты, и ты охотно давал мне взаймы, а когда мой тебе долг достиг немалых размеров, ты вдруг проиграл в карты сумму, в два раза превышающую этот долг. Карточные долги надо платить, мне пришлось возвращать тебе деньги срочно и без промедления. Помнишь? Да? Прости, что я для собственного удовольствия освежаю в памяти те события — они так напоминают нам о временах нашей тесной дружбы, более того — братства, о временах наших общих кутежей — ах, где то золотое времечко! Помочь делу было нетрудно, не было ничего легче, чем выплатить мне вперед разом трехмесячное жалованье, когда наш общий хозяин, твой тесть, а мой отец, был на курорте. Все складывалось хорошо, к концу карловарского сезона мой долг в отцовскую кассу будет возмещен сам собою. Но когда наступило первое июня, ты забыл об этом и выписал мне так называемое жалованье без вычетов. Я обязан был тебе напомнить, да, конечно, — но таков уж мой безответственный характер: я сделал вид, будто ничего не знаю… Ведь уже тогда ни одна женщина не любила меня даром, и я благословлял твою забывчивость, особенно по первым числам июля и августа. Но за неделю до первого сентября я проклял ее, узнав, что забывчивость твоя была непритворной, ты в самом деле накрепко забыл об этом деле — по крайней мере, так ты клялся и твердил, что к возвращению старика деньги должны быть внесены в кассу до последнего гроша, иначе мы знали, что нас ждет. Я-то этого не избежал, когда Грограунер, тот самый ростовщик, который ждет тебя сейчас внизу с этими четырьмя бумажками, представил к оплате вексель моего изготовления — помнишь, сколько бланков я перепортил, прежде чем ты признал подпись старого Фрея безупречной? Старика от этого разбил такой паралич, что он вплоть до своей смерти, последовавшей очень скоро, ничего уже не мог подписать, — даже под своим завещанием, которым он определял мне дочернюю долю, а тебя объявлял шефом предприятия, он поставил крестик левой рукой. Тебя, видишь, не хватил кондрашка от того, что твой сын подделал вексель, только в этом я и обманулся. Потому что — скажу к твоему успокоению — это я указал Боуде на Грограунера, и я одобрил подделку твоей подписи. Смотри, как все повторяется…

Армин замолчал, желая убедиться, какое воздействие оказал на зятя его монолог; он явно получал удовольствие — и что больше всего раздражало, так это принятый им тон меланхолической сентиментальности, подобающий воспоминаниям о счастливой молодости. Императорский советник принял такой же меланхолический вид, ибо от доброго расположения духа этого свихнувшегося зависело, даст он денег или нет…

— Видите, пан императорский советник, — снова заговорил Армин. — Вы отняли у меня отцовское наследство, первородство, фабрику, положение ее хозяина, звание советника — императорского, торговой палаты, магистратного… Все это я охотно простил бы вам, удовлетворением мне послужило бы то, что вы основательнейшим образом разорили фирму. Но вы разрушили мою «Папирку», подкопали почву под моими ногами, разорили мое гнездо, в котором мне было так хорошо с моим тогдашним позором и уродством, — Армин показал на свою искривленную шею и грудную клетку, — так хорошо, что без этого убежища мне невозможно жить и что я погибну с ним, а потому, — Армин закричал теперь во все горло, — катись ко всем чертям, а Грограунеру скажи, что был у меня, и я посылаю ему привет — негодяю через мерзавца!

Тут императорский советник обрел свой обычный темперамент и столь же громогласно крикнул:

— Если так, я засажу мальчишку в тюрьму, а тебя в сумасшедший дом, сапристи!

— Ну, парня в тюрьму ты не засадишь — коли не заплатишь, он застрелится. Вчера он дал мне честное слово так поступить, и я дал ему денег на револьвер; а что касается меня, то я рухну вместе с «Папиркой» нынче в полночь и буду сожалеть лишь об одном — что не увижу, как тебя ведут в тюрьму за уголовное преступление, сапристи!

К такой ненависти, какой дышали слова Армина, к такому гневу, отравленному безмерной злобой, Уллик не был подготовлен; он шагнул к Армину, по всей видимости, хотел сказать нечто в высшей степени важное, но тот, бледный, как мертвец, взял его за локоть и таинственно прошептал:

— Слушай… Слышишь? Стены цитадели королевского замка, в котором я родился, а ты в него вошел через женитьбу — расседаются все дальше, неумолимо, неотвратимо!

Императорский советник ничего не слышал, да и не прислушивался. Без единого слова, только хрустнув сцепленными пальцами — было мгновение, когда он готов был еще упрашивать шурина, — Уллик бросился к выходу, Армин за ним: никто, кроме самого хозяина, не мог отпереть дверь и, следовательно, покинуть его жилье. И когда Армин отпер — причем Уллик от нетерпения даже стал трясти деревянную решетку, — он схватил зятя за рукав и, крепко держа вырывающегося родственника, проговорил уже совершенно другим тоном:

— Вот деньги, Уллик! — И сунул ему скомканные купюры. — Это не из любви к тебе, сам понимаешь, но парень — представитель мужской линии на «Папирке», такой же отверженный и лишенный наследства, как мы… Его, пожалуй, ждет моя судьба, и потому он мне симпатичен… Бери, пока даю. И еще одно, — тут тон Армина сделался уже совершенно доверительно-дружеским. — То, что я наговорил там о гибели «Папирки» и расседающихся стенах, разумеется, чепуха, это предназначалось для ушей девчонки, которая живет у меня — она пряталась за ширмой и не пропустила ни слова. Я уже полгода не могу от нее избавиться, но теперь она наверняка ждет, чтобы ты ушел, и тогда задаст отсюда стрекача!

Армин говорил об этом с видом скрытого озорства, как об удачной веселой выходке, и сопровождал свои слова оживленной жестикуляцией; под конец он пригнул книзу правую руку Уллика, которую тот любезно ему протянул. Уллик мог объяснять себе все это, как хотел.

Растерянно буркнув «прощай», пан советник поспешил оставить как можно больше ступеней между собой и шурином, а тот еще долго стоял на верхней и смеялся смехом более неприятным, чем брань.

«Совсем спятил», — думал пан советник, торопясь отдать деньги Грограунеру.

Его обуревала двойная ярость — во-первых, на себя: зачем ни словом не ответил Армину на все его жалобы и обвинения, но если бы он так поступил, возможно, не было бы у него теперь в кармане четырех тысяч; а во-вторых, на сына, и он уже дождаться не мог, чтобы излить на голову Боуди эту ярость, как только его увидит.

«Да, спятил окончательно», — мысленно повторил Уллик, вспомнив, что Армин отдал ему четыре тысячи без всякой расписки. Да, голова у него не в порядке, это видно уже по тому, что он носит при себе пятьдесят тысяч… Хорош был бы глава фирмы, этот Армин…

«Но сегодня у него в кармане сорок шесть тысяч, и те четыре, что у тебя, — тоже его!» — ответил какой-то внутренний голос на третий порыв ярости, вспыхнувший было в нем.

Армин, вернувшись в свою комнату, застал Жофку Печуликову поспешно обувающейся. Не уделив ей ни малейшего внимания, он снова принялся за работу, прерванную появлением зятя. Надо было как можно тщательнее подчистить то место в переписанной уже набело полемике с Террье, которую он собирался отправить в «Библиофил», — то место, где он называет имя Лейба Блюмендуфта. Армина жег стыд оттого, что он хоть на минуту мог серьезно подумать об этом и даже осуществить.

Вместо фразы, где значилось имя соучастника его фальсификации, он вписал другую: хотя соглашение между ними и дает ему, Фрею, право обнародовать имя своего неверного заказчика, вернее, посредника между ним и заказчиками, видимо использовавшими его имитацию в мошеннических целях, о которых он, Фрей, и не помышлял, он тем не менее отказывается от этого права по той причине, что не мог бы доказать этого при судебном разбирательстве; ибо, судя по всему, положение его, Фрея, таково, что сам он вскоре предстанет перед более высоким судией, чем все земные арбитры.

Тем временем Жофка, уже надевшая ботинки и вся упарившаяся от спешки, подошла к Армину и со страхом еле-еле пробормотала:

— Это правда, милостивый пан, что все развалится?

Обращение «милостивый пан» означало, как мы уже знаем, первый этап разрыва, дальше которого до сих пор никогда еще не заходило.

— Или вы так только сказали при пане Уллике? — добавила Жофка, поскольку Армин не отвечал.

Никогда еще не было у нее таких больших глаз.

— Развалится, и это так же верно, как то, что я тут сижу и разговариваю с тобой; как то, что меня зовут Армин Фрей, а тебя Жофка Печуликова.

— Господи, не может быть! И — нынче ночью?!

— Может, ночью, а может, под утро, кто знает.

Армин поднял нож, валявшийся на полу под буфетом (стиль Генриха IV), и всунул его в трещину — нож без всякого труда проник в нее до половины.

— А может, и через несколько часов, если дальше пойдет так быстро.

— Но что вы хотите рухнуть вместе с домом — это ведь вы только так сказали, для пана Уллика, правда?

— Нет, Жофка. Что бы то ни было, я отсюда не уйду.

— Иисусе Христе! — завопила девушка самым натуральным тоном. — Я тебя тут не оставлю!

И, раскинув руки, она бросилась к Фрею, но была остановлена его протянутыми вперед ладонями, что и предотвратило их первое объятие средь бела дня.

Жофкино «тебя» тоже было узурпацией ночных привилегий.

— Ну и ладно! — вскричала она, яростно сбросила ботинки, швырнула их в угол, уселась и взяла с подоконника свое вязанье. — Тогда я тоже отсюда не двинусь, будь что будет.

«Ага! — подумал Армин. — Не поверила!»

А вслух, с подчеркнутой насмешкой, бросил:

— Ах, если б все это было так же верно, как это! Но прежде надо снести на почту заказное письмо.

— Пускай снесет Вацлав, — буркнула Жофка и нажала кнопку звонка к сторожу.

— Пойдешь ты! — повысил голос Армин, рассерженный ее строптивостью.

— Если пойду я, то заверну в полицию, мол, тут дом рушится, а один жилец не желает выходить!

Явился Вацлав — Жофка даже не пошла открыть ему дверь; поздоровался — ему не ответили; старик поставил на стол обед, как всегда принесенный из трактира в знакомых судках на ремне; Жофка не двинулась с места.

Вацлав посмотрел на одну, на другого, переступил с ноги на ногу и разразился речью:

— Слыхали бы вы, пан Армин, нашего Вену нынче утром, как он осадил господ-то, мол, не такую поставили турбину, надо бы грузонтальную.

Армин жестом остановил его разглагольствование, но старый сторож, несколько понизив голос, все-таки добавил еще:

— А только он сказал им это куда как здорово да громко!

Армин вручил ему письмо с наклеенной уже маркой и велел сдать на почту заказным.

— А когда мне за посудой зайти, барышня, чтоб ужин принесть? — осведомился Вацлав.

— Мы нынче вряд ли будем ужинать, — раздраженно и насмешливо ответила Жофка. — Нам, вишь, некогда будет… Мы тут уже с утра разваливаемся, а к вечеру слетим в реку со всем барахлом! — И она засмеялась смехом примитивнейшей актрисы-любительницы, в роли которой написано: «Ха-ха-ха».

Вацлав — ему известны были фантазии Армина насчет трещин в стене, и он относил их на счет слабоумия «молодого пана», которого знал с колыбели, — тоже засмеялся, однако заметил:

— А вообще тряхнуло изрядно, даже у милостивой барышни с окна решетка выпала!

Жофка ужаснулась, но испуг ее несколько смягчило хихиканье старого влтавского пирата; так, хихикая, он и удалился. И на сей раз Жофка пошла открыть ему дверь.

— Ты, девка, не поддавайся, — сказал ей в дверях Вацлав. — Он, видать, хочет выжить тебя, вот и пугает.

— Еще учить меня будете, дядечка! — И Жофка весело махнула рукой.

Вернувшись, она села в свой угол и снова принялась вязать чулок.

Армин оторвал кусок клейкой ленты, послюнил ее и налепил поперек черной ломаной линии под подоконником. После чего улегся на кушетку, хотя на столе стоял обед и Жофка ждала, когда он попросит ее накрыть на стол. Он только раз поднял голову, чтобы спросить:

— А письмецо любезному-то не отправила?

Молчание. Лишь немного погодя прозвучало Жофкино, брошенное со злостью:

— Нет!

— Вот и хорошо, — одобрил Армин. — Собирайся и дуй к нему. И будьте счастливы оба. Даю вам свое благословение. А вот здесь — то, что я тебе должен за все, — он ткнул пальцем в конверт на столе.

Жофка, помолчав, возразила:

— Нет у меня никакого любезного, кроме тебя, и коли не суждено мне тебя получить, так пускай меня черт возьмет с тобой вместе!

Она проговорила это жестким, строптивым тоном на жаргоне, каким изъяснялись на ее родной улице. Но именно потому, что говорила она натуральным своим языком, без заученных выражений, было ясно — она сказала правду.

Это очень точно почувствовал Армин — и, вздохнув, именно по этой причине внезапно ощутил невыносимую гнусность своего образа жизни.

Тем не менее он скоро заснул, ибо большую часть ночи провел без сна, а в одиннадцать утра был разбужен ужасающим содроганием турбины, после чего, правда, поспал еще немного.

Нетронутый обед стоял на столе.

Жофка, упрямо выпятив нижнюю губу, вязала чулок. Но всякий раз, набирая петли на спицу, поглядывала на клейкую ленту, пересекавшую трещину в стене — до нее было рукой подать.

Стало так темно, что она уже не видела петель. Свернула вязанье, сколола спицей с клубком и в последний раз глянула на трещину. Презрительно рассмеялась.

На клейкой ленте — никаких изменений.

Жофка встала, тихонечко, как мышка, подкралась к столу. Заклеен ли конверт, который он положил для нее?

Не заклеен.

А что в нем — вернее, сколько?

В конверте лежали две тысячных банкноты. Стало быть, у него осталось еще сорок четыре!

Она положила конверт на место — и вскрикнула от испуга.

Армин, которого она полагала спящим, смотрел на нее широко открытыми глазами. Она замерла — и вдруг закричала, завизжала даже от ужаса.

Потому что по комнате пронесся вздох, как если бы тут был кто-то третий; такой вздох, что и Армин поднялся встревоженно…

4

Дебют Турбины

Никто не упомнит такого столпотворения, какое наблюдалось в Национальном театре и вокруг него в вечер накануне св. Иоанна в 18** году. Задолго до открытия перед порталом театра теснилась такая толпа желающих попасть на галерку, что билетеры за стеклянными, запертыми еще дверьми только плечами пожимали — им было ясно, что даже на стоячие места не войдет и половина жаждущих. Кресла были закуплены еще утром, не говоря о более дорогих местах — вокруг них царил такой ажиотаж, какого не припомнят в Праге.

Весь музыкальный мир этого города был на ногах.

Давали «Лоэнгрина», и на сегодня все абонементы были аннулированы, хотя владельцам их предоставлялось преимущественное право приобретения билетов, но только до вчерашнего вечера — и не было ни одного, кто не воспользовался бы этим правом. Оставшиеся места в ложах, в партере, в бенуаре и в первом ярусе были уже ранним утром раскуплены большими партиями, в партер вообще не осталось билетов — их приобрел для своих членов клуб «Патриций», как только утром открылись кассы.

Для высшей тысячи пражан борьба за «Лоэнгрина», вернее, за то, чтобы послушать Эльзу-Тинду, была уже позади, тысяче же более низкого и самого низкого ранга она еще предстояла — и о том, что борьба будет жестокой, свидетельствовали фигуры блюстителей порядка, темнеющие за стеклами дверей рядом с билетерами.

Наконец в вестибюле вспыхнул свет, и пришлось немедленно открыть двери, иначе можно было опасаться, что толпа выдавит стекла.

Итак, двери распахнулись, и поток людей хлынул внутрь, тотчас рассеченный фигурами полицейских и билетеров, направлявших толпу вправо и влево, к обеим кассам, где билеты продавались уже только на галереи. Разделившись на два рукава, люди кинулись к «своим» кассам по линии наименьшего сопротивления, чтобы замереть в неподвижности в тесном проходе между перилами у касс, где образовалась такая давка, совладать с которой было выше человеческих сил.

Однако, разумеется, никаких эксцессов не было: театральная публика — даже галерочная — ведет себя в толчее по возможности прилично, только она не в силах сопротивляться собственному напору и фанатичному стремлению оказаться первым у кассы, а потом у перил галерки, что и заставляет каждого из них рваться вперед. С поразительной быстротой публика по давно заведенному обычаю была процежена через узкий коридорчик между перилами и окошечками обеих касс, и за десять минут вестибюль опустел на спокойные четверть часика после того, как на кассах выставили щитки с сакраментальной надписью: «Все билеты проданы».

И топот толпы, гнавшей вверх по лестницам, ведущим к верхним ярусам, уже умолк, когда неторопливо начала появляться так называемая «благородная» публика.

Ей не было нужды врываться в вестибюль, ее дамам не приходилось мчаться с развевающимися концами шалей за плечами, наперегонки устремляясь к перилам на «Олимпе» — нет более издевательского обозначения для галерки, чем это, — и одним духом взлетать на пятый-шестой этаж; нет, милостивые дамы высших классов — и низших рядов — могут занимать свои места вполне спокойно и без всяких неудобств.

Публика же «Олимпа», вынужденная драться за места, и есть, в сущности, творец успеха, который лишь тогда кажется полным — или хотя бы по возможности полным — не только директору театра, но и зрителям первого ряда в партере, когда они в антракте, повернувшись спиной к сцене, убеждаются, что и в самом верхнем ряду галерки, тридцать третьем по счету, яблоку негде упасть.

Так было и сегодня, когда давали «Лоэнгрина» с пробным выступлением барышни Клементины Улликовой в роли Эльзы — величайшая сенсация в конце театрального сезона, в мае 18** года, о которой с тех пор вспоминали при каждой репризе этой оперы.

Сегодня в зрительном зале любопытных было больше, чем когда бы то ни было, и, вопреки обычаю, предметом их самых пристальных наблюдений были именно высоты театра, расположенные чуть ли не выше люстр; посвященные знали, что там, на этих высотах, и следует искать истинный аккумулятор сегодняшнего электрического заряда, ощущаемого ими во всех членах.

Поддались любопытству даже ложи — в них то и дело кто-нибудь вставал и, вывернув шею, посылал взгляды в пределы, которых обычно и видеть-то не мог. Сегодня в этих пределах зрителей были целые тучи, и можно было ожидать оттуда грозы и грома, который, глядишь, кого-нибудь и убьет…

Вообще весь зал был охвачен лихорадочным возбуждением, шум усиливался, люди переговаривались через головы соседей, через три ряда, из лож одной стороны, забыв о бонтоне, обменивались мнениями с ложами противоположной, балкон при помощи жестикуляции поддерживал непрерывную связь с партером…

Молодой композитор, он же критик, а помимо этих малоприбыльных профессий еще и капиталист — что позволяло ему один акт сидеть в своем служебном кресле, а второй в абонированной им ложе, — имел слабость очень громко разговаривать в антрактах, излагая свои взгляды широкой публике; сегодня он тщетно старался эпатировать буржуа этим своим излюбленным способом: нынче всякий отважился рассуждать так же умно, как он, и все говорили громко.

Взволнованность, возбужденность, нередко предшествующие взрыву возмущения, были всеобщими. Шум нарастал, обрывки лихорадочного, звучащего как-то злорадно женского смеха, свидетельствующие о значительной дозе истерии в сегодняшнем настроении публики, носились в воздухе, душном еще до начала увертюры; и вдруг, словно по сигналу, шум начал утихать — и совсем оборвался после второго сигнала, только экзальтированный голос композитора-критика продолжал вести соло.

В переднюю ложу с правой стороны, самую близкую к сцене, вошло одно из главных лиц драмы, какая должна была параллельно с действием оперы разыграться сегодня. То был безукоризненно элегантный невысокий мужчина, недостаток роста и молодости которого восполнял купленный за деньги внешний блеск; блеск этот отнюдь не оскорбляет чувства, если в нем присутствует вкус, а в данном случае вкус был налицо — если не считать бриллиантовых пуговиц на манишке, коих величина до некоторой степени превышала меру, допустимую даже для величайшего богатства. Однако эта несколько устрашающая роскошь довольно привлекательным образом гармонировала с энергичным обликом этого человека, мужественного несмотря на малый рост. Весь внешний вид его словно предостерегал, что шутить с ним не рекомендуется, а необычайно резкие движения головы этого холерического низкорослого силача — вправо, влево, вверх и вниз, придававшие ему нечто птичье, — казалось, выискивали того, кто желал бы над ним подшутить.

Он подошел к балюстраде ложи и встал, явно наслаждаясь сознанием, что его внезапное появление заставило всех умолкнуть.

Он импонировал публике.

Но лишь до тех пор, пока не начал раскланиваться во все стороны, благодаря за бессчетные приветствия, коротко и резко склоняя голову; при этом он оперся на балюстраду обеими руками, показав их непомерную длину: согнутые под углом локти его поднялись чуть ли не на уровень плеч, и птичье в нем превратилось в обезьянье.

Это сообщило ему неотразимо-гротескный вид, но никому и в голову не пришло засмеяться — если бы кто и попытался, достаточно было шепнуть такому, что это — мистер Моур, и человек перестал бы смеяться и удивляться длине Моуровых рук.

Нечто похожее на смех прозвучало с мест в партере, занятых «патрициями», но смех относился не к Моуру, а к сопровождающему его человеку, чей мощный силуэт мелькнул в недрах ложи, а еще более к тому, что человек не решился выходить из этих недр, что, впрочем, было понятно: он не хотел показываться членам своего клуба, позорным образом лишив его вчера футбольных лавров.

Вена Незмара прятал в кармане все газетные статьи об этом событии. По их убийственно-ехидному и единодушно язвительному тону он только и понял в полной мере, что он натворил. И он молча сидел в углу ложи, предаваясь мрачному унынию, вызванному такой информацией, — унынию едва ли не более тяжкому, чем была его «tristitia»[154] прошлой ночи.

Третьей в Моуровой ложе была барышня Тонча Фафрова — ее худощавой прелести все еще необычайно к лицу был туалет, обновленный на торжественном открытии Моуровой резиденции. Она вошла немного позднее обоих мужчин, и публика заметила, как она что-то по секрету говорит американцу.

Тонча докладывала о Тинде, от которой только что пришла. То обстоятельство, что Моур, вопреки первоначальному намерению, не отвез Тинду в театр лично, а только прислал за ней автомобиль, не произвело на барышню ни малейшего впечатления, — добросовестно докладывала Мальва; о таких глупостях в такие минуты она-де вовсе не думает. Что же касается другого плана Моура, желавшего отвезти Тинду в театр на моторке по реке, через все три плотины (план этот не мог осуществиться из-за поломки мотора, случившегося еще весной во время пробного плавания, и никто в Праге не умел его починить), то на сей счет барышня Улликова выразилась такими словами, которые никто не заставит барышню Фафрову повторить при мистере Моуре.

Все это Тонча рассказывала по-английски, не опасаясь Незмары, который до сих пор не выкарабкался из лабиринта простейших предложений на этом языке.

Мистер Моур, никогда при разговоре не разжимавший зубов, а сегодня стиснувший губы так крепко, что усилия, прилагаемые к этому, были совершенно четко заметны при полной и тщательной выбритости вокруг них, ответил барышне Фафровой каким-то междометием, при котором не было нужды открывать рот.

И еще раз восхищенно смолкла сегодня публика, когда в свою ложу, прямо напротив Моуровой, вошла пани Богуславская-Змай в своем черном атласе, резко подчеркивавшем снежную белизну ее плеч и ее декоративную голову над ослепительным, роскошным — ах, слишком обнаженным — бюстом.

Как только она подошла к балюстраде ложи — а подошла она сегодня в полном одиночестве, — обнаружилась вся ее обширная телесность с поистине изобильнейшими прелестями; ибо если пани Богуславская принадлежала к числу самых выдающихся на континенте оперных певиц, то мощное телосложение делало ее и самой весомой среди них.

Едва ее узрела «стоячая» публика на галерее, как разразились оглушительные рукоплескания и восторженные крики, мгновенно подхваченные всем залом — от третьего ряда партера и до последнего на самом верху.

Хотя не могло быть наименьшего сомнения, что Богуславская знает, что овация относится исключительно к ней, певица, полнокровно-итальянского происхождения, несмотря на славянскую фамилию, приобретенную в браке, — делала вид, будто ничего не замечает. Она спокойно приставила к глазам лорнет и узнала своего визави, мистера Моура, который кланялся ей отрывистыми кивками головы.

С того январского дня, когда она швырнула ему под ноги и растоптала его пригласительный билет, многое изменилось в их отношениях.

Пани Богуславская поблагодарила Моура тремя типичными для нее плавными поклонами, производимыми, в сущности, одним ее массивным бюстом, в то время как голова ее отклонялась назад.

Затем, вооружившись лорнетом, она обежала глазами ложи и партер, ничем не показывая, что слышит бурную овацию в ее честь верхних ярусов.

Эта овация показалась «патрициям» в партере чересчур долгой, терпение их перекипело через край и зашипело, словно брызнув на раскаленную плиту. Это шипение, очень явственное, только пуще развязало бурю в ярусах. Сквозь залпы рукоплесканий стали прорываться пронзительные крики:

— О-у-а-а-а-а-о-а!.. — что означало: Бо-гу-славска-я-Змай-о-ва!

— Ага, вот оно и начинается, — говорили зрители партера, оборачиваясь к галерке и устремляя на нее бинокли.

Расслышав свое имя, пани Богуславская весьма искусно испугалась и в волнении подняла взгляд на своих не столько фанатичных, сколько фанатизированных почитателей в верхних рядах.

То, что разразилось теперь, было, в сравнении с предыдущим, словно гроза над самой головой в сравнении с грозой вдалеке. Крики «о‑у-а‑а!» отражались от стен, а когда чествуемая дива привела в благодарственное движение свой бюст, можно было только тому дивиться, что нарисованные на потолке музы не отбросили свои атрибуты с символами и не зааплодировали — ибо они одни не принимали участия в овации.

Упорная оппозиция партера привела к тому, что в овацию включился теперь и бенуар, понятия не имевший о демонстрации, пока она не началась. Это возмутило тех партерных зрителей, которые до сих пор молча сносили гвалт. Пока галерка одна приветствовала свою царицу, этим зрителям было безразлично — но теперь?! Что себе позволяют эти проклятые кресла бенуара? — И нескончаемое протяжное шиканье охватило весь партер.

Тут мгновенно и балконы ощутили свою солидарную связь с партером и присоединились к нему, так что теперь одни только ложи оставались безучастными; презрительно опустив уголки губ или сморщив рты в нейтральной усмешке, наблюдали они за битвой. Только двум ложам происходящее не было безразличным: директорской и правления театра.

Как только в партере зашикали, пани Богуславская разыграла настоящую сольную мимическую сценку. Как бы благословляя, простерла она над партером свои руки, что взяли белизну от снега, плотность от мрамора, объемы же от склонности к полноте, выложила на балюстраду ложи свой бюст — предмет безумного обожания самых молодых и самых старых мужчин — и обратила к верхним пределам свое очаровательное лицо, природную прелесть коего обогатило искусство. Ее мимика выразительнейшим образом изображала страдание; ее большие черные очи и крошечный, как бы взятый у ребенка и перенесенный на ее широкое лицо, всегда ярко-карминовый ротик были словно нарочно для этого созданы.

Сыграв мимическую картинку трогательного страдания, она сложила свои прекрасные руки и поднесла их к подбородочку с жаркой мольбой, подтверждая ее просительным качанием головы. О чем же она молила?

По всей видимости — о том, чтобы демонстранты, вызвавшие шипящее недовольство лучшей части публики, ради божьего мира образумились и прекратили шум; или она жаловалась им на несправедливость, допущенную по отношению к ней, и просила отомстить за себя?

Галерка, видимо, поняла ее мимику именно так и удвоила усердие, даже учетверила его, и тогда пани «О‑у-а‑а!» отрицательно покачала головой, давая знать, что ее не так поняли.

Затем ее большие, очи, сиявшие триумфом, обратились вниз, на партер, и примадонна, пожимая могучими белыми плечами, показала, что бессильна остановить бурю и приносит за это извинение, после чего, рухнув в кресло, укрылась от взоров и верхней и нижней публики; ее торжество и победа галерки достигли апогея; партер, бенуар и балконы приняли ее исчезновение за сигнал, и шиканье мгновенно прекратилось.

— Die giftige italiensche sattgefressene Riesenschlange[155], можно было подумать — а вот же сколотила такую колоссальную клаку! Но хотела бы я видеть старого осла, который оплатил все это, — потому что плачено-то не из ее кармана, голову прозакладываю!

Эти слова, произнесенные вполголоса над самым ухом мистера Моура — а произнес их не кто иной, как пани Майнау, — отнюдь не испугали и даже не потревожили американца, хотя тот и понятия не имел, что учительница Тинды прокралась в ложу незваная, — четвертое кресло в ложе предназначалось для императорского советника Уллика.

— Удавы не ядовиты, милостивая пани, — это было все, что, тоже по-немецки, возразил ей Моур; старость осла он не отрицал.

— Aber sattgefressene ist sie[156], стояла на своем пани Майнау. — Бедная моя девочка, так божественно пела нынче на репетиции! — У старой учительницы и впрямь выступили слезы на глазах. — Но теперь я сама посоветовала бы ей отказаться в последнюю минуту, как того требовал сегодня ее злой отец, второй старый осел — может, и он тут руку приложил! Только вечером он догадался, что может получиться, и так струсил, что не осмелился явиться в театр, а то бы и я не решилась, но надеюсь, меня отсюда не выгонят! Подумайте, эта банда отвела мне место на втором балконе! И к моей Тинде меня не допустили! Когда я сказала, кто я такая, этот болван в фуражке ответил: «Тем более!» Но пусть! Ясно одно — она сегодня будет петь как херувим, на репетиции она была великолепна, она всегда в голосе, а нынче особенно. Будет метать бисер… перед кем не надо. В сущности, для нее ничего еще не потеряно. А может, она укротит этих бестий, как только откроет рот… Да ведь то, что происходит, в сущности, величайший триумф для нее и для меня, если эта баба сочла ее равной соперницей, ведь это только доказывает мою правоту… И обо всем напишет «Альгемайне дойче Музикцайтунг», это сделает ради меня доктор Принц… А все же скажу: чтоб он заживо сгнил до костей, тот старый осел, который все это подстроил!

Страусовые перья трепетали на голове пани Майнау, на руках ее звякали подвески к браслетам — и по всему, что она говорила, Моур понял: именно для того она и явилась в его ложу, чтобы высказаться!

— Ну да, — бранчливо продолжала достойная учительница пения, — Богуславская тоже поет обе партии не скажу, чтобы плохо, но Тинде лучше дается Ортруда, потому-то ей и не дали ее, и это — интриги Богуславской! Она не так боится Тинды в роли Эльзы. Только пускай никто не думает, что если эта баба одержит верх, то Тинде конец! Мы с доктором Принцем уж позаботимся о ней — в Германии!

Во все время долгого монолога старой учительницы пения яростная овация верхних ярусов не прекращалась, напротив, казалось, эти люди поклялись не успокаиваться до полуночи.

Все мужчины партера уже стояли спиной к сцене, теперь начали подниматься и дамы, и наступил редкостный в театральных анналах момент: бледный и злой партер стоял под неумолимым обвалом рукоплесканий лицом к лицу с галеркой…

Но вот кто-то в партере громко произнес слово «скандал», и тогда директор понял, что далее медлить нельзя, и дал знак гасить свет в зале; дирижер уже сидел на своем месте.

Едва стемнело, демонстрация прекратилась разом, как отрезанная — слышны были только беззастенчиво-громкие комментарии к событию дня композитора-критика.

Но прежде чем приступить к увертюре, дирижер должен был еще выждать, пока закончится обязательный ритуал — рассаживание на места владельцев абонементов.

Ибо у абонентов этого театра существовала непреклонная традиция, с течением времени превратившаяся в неискоренимую их прерогативу: они ни за что не займут своих мест, пока в зале не погасят огни. И это они соблюдают неукоснительно, по всей видимости получая неизъяснимое наслаждение, какое только может доставить посещение театра.

Собравшись в кучки, ждут они перед входами, пренебрегая всеми звонками и призывами билетеров: «Займите ваши места, господа!» — и хранят полную неподвижность. Лишь когда стемнеет, господа врываются в зал с шутками и смехом. Вероятно, их ублажает злорадное сознание, что они разбивают уже сосредоточенное настроение прочей публики, или возможность изводить соседей, заставляя их встать, — а может быть, в этом сказывается стремление завсегдатаев подчеркнуть свое отличие от других зрителей или похвалиться умением находить свои места в темноте, а возможно, все это вместе, или вообще ничего из перечисленного. В последнем случае затруднительно найти причину такой особенности постоянных абонентов.

Но вот улеглось и это движение, дирижер постучал палочкой по пульту, подождал еще немного, чтобы говор господ абонентов утих хотя бы до такой степени, чтобы слышно было начало увертюры, палочка поднялась и упала, флейты и скрипки издали первые протяжные ноты «Лоэнгрина».

У Рудольфа Важки — ради дебюта Тинды он выговорил себе право писать рецензию для музыкального ежемесячника, для которого порой пописывал, — при этих невыразимо сладостных и тем не менее выразительных звуках сжалось сердце, а когда, четыре такта спустя, мелодию повели уже одни скрипки, у этого безумца увлажнились глаза — хотя как музыкант он был кем угодно, только не поклонником Вагнера.

Но сжавшееся сердце сказало ему, что влага на глазах вызвана скорее неизвестностью относительно судьбы Эльзы с «Папирки», чем известной ему участью Эльзы Брабантской. Милый Важка невыразимо страдал, пока длилось буйство звуков, предшествующее началу действия; как человек театра и отличный знаток закулисных дел, он понимал, что́ ждет Тинду — после всего, что происходило в зале, судьба ее решена и ничто ей не поможет, даже если она будет петь, как сама муза пения, как пела на обеих репетициях с оркестром, особенно на сегодняшней.

Важка твердо решил, что никакие низости многоглавой гидры, публики, не омрачат для него священных минут, когда его душа сольется со звуками из сладостных уст Тинды, и он уже мысленно подбирал слова, какими опишет в рецензии ее искусство и отомстит за унижение, которому могут подвергнуть Тинду. Но вероятнее всего, первые же звуки ее голоса принесут ей полный триумф.

Отыграли трубы и фаготы, из-под патетического фортиссимо всех духовых и смычковых начали проступать мягкие звуки золотого утра на Шельде под Антверпеном, увертюра завершилась пианиссимо флейт и скрипок — и занавес поднялся.

Первая картина первого действия прошла при общем невнимании публики, беспокойство которой перекинулось на сцену. Там воцарилась рассеянность, которую с трудом преодолевал дирижер; таково влияние публики, если она недостаточно уважительна к актерам и их искусству. По залу пробегали шепотки, прерываемые энергичными «Тссс!» — короче, все было объято возбужденным ожиданием того, что будет, когда на сцене появится Эльза-Тинда.

Саженной длины речитативы короля Генриха Птицелова, страстные обвинения и жалобы графа Тельрамунда на брабантскую наследницу были выслушаны как неизбежное зло; напряжение возрастало с каждым тактом и грозило взрывом, особенно когда началась сцена суда и глашатай поднял свой голос:

«Эльза, явись на суд!»

Тут у иного зрителя перехватило дыхание, особенно у тех, кто был знаком с партитурой — ибо дирижеру пришлось сделать паузу перед выходом Эльзы: она все не появлялась — и не появилась даже тогда, когда мужской хор подхватил:

«О, вот она, идет на суд…»

Лишь после реплики хора «О, каким сияешь ты величием!» Тинда-Эльза появилась на заднем плане.

«Проклятый ассистент, знает ведь, что новенькая!» — подумал Важка.

Явление Тинды было таким захватывающим, что партер, балконы и даже ложи энергично, но деликатно-краткими аплодисментами тотчас объявили себя ее сторонниками, без малейшего возражения верхних сфер, которые ведь просто выполняли команду своих руководителей. Они щадили соперницу Богуславской во время ее мимического выступления, ибо главный скандал был задуман только по окончании первого акта.

Судьба Эльзы, идущей на суд под ужасным обвинением, удивительным образом перекликалась с судьбой исполнительницы, и Тинда играла точно по сценарию: «Эльза медлит некоторое время на заднем плане, затем очень медленно, с великим стыдом выходит вперед». Но Тинда вложила в эти действия собственное, поразительно искреннее толкование.

Никогда еще удрученность брабантской принцессы и ее унижение не передавались столь правдиво. Приближаясь к дубу, под которым восседали судьи, Эльза вынуждена была опереться на руки брабантских графов и дворян, а став перед королем, она едва держалась на ногах. Не могло быть ничего естественнее в отчаянном ее положении, чем трижды повторенное безмолвное подтверждение: да, она именно та, кого судят, да, она подлежит королевскому суду, да, она знает, в чем ее обвиняют. На вопрос короля, не отвергает ли она обвинение, Тинда ответила лишь отрицающим вздохом, сопроводив его мастерским жестом преодоленной слабости. Король спросил:

«Ты, значит, сознаешься?» — и Тинда посмотрела печально — да, с невыразимой печалью, но не «перед собой», а с отчаянной мольбой на дирижера, и длился этот взгляд не предписанные сценарием «восемь четвертей анданте», а так долго, что духовые инструменты успели доиграть вступление к ее каденции «О, мой брат!»

Но и тогда из горла ее, будто стянутого судорогой, не вырвалось ни звука — несмотря на выразительные знаки дирижера.

Тот пожал плечами, и когда хор — «тихо, про себя», — пропел «Как странно она держится, не правда ль?», он даже улыбнулся: это вполне могло отнестись и к поведению исполнительницы.

В этот самый момент Рудольф Важка, сидевший в группке журналистов, встал и, наступая им на ноги, выбрался в проход. Тут он остановился еще, весь дрожа, чтобы дождаться реплики короля: «Говори же, Эльза! Что можешь ты мне объявить теперь?», после которой сценарий Вагнера предписывает «молчание, полное ожидания».

Но король Генрих и все саксонские, тюрингенские и брабантские графы и дворяне с дворянками, рыцари, воины и оруженосцы вместе с Рудольфом Важкой могли бы ждать до утра, а то и вовсе до конца десятого века, в первой половине которого происходил суд под дубом на берегу Шельды, — и то не дождались бы того ми-бемоль Эльзы, к которому столь настойчиво побуждали ее два такта гобоев и с которого начинается ее рассказ о «тяжких рыданиях в одиночестве», о мучениях и стонах, с такой силой поднимающихся к небу… Ибо Тинда стояла как завороженная, с выражением безграничного ужаса в глазах, прикованных к дирижеру, а когда тот еще раз махнул ей палочкой, она упала, словно подкошенная этой волшебной палочкой, на руки графа Тельрамунда.

Судьба бедной Тинды свершилась; пани Майнау предсказала верно.

Важка успел еще услышать, как яростно стучит по пульту дирижер, но занавеса, поспешно опущенного над этой горестной картиной, он уже не увидел. Он выбежал из зала.

В ложе Моура пани Майнау выкрикнула грубое слово, каким обзывают проституток, да так громко, что это неминуемо привлекло бы внимание соседних лож, если б у кого-нибудь было на это время — но все были заняты совсем другим.

Когда занавес опустился, в зрительном зале на несколько секунд воцарилась глубокая тишина, тотчас сменившаяся целым вихрем голосов.

Моур оглянуться не успел, как дамы со страусовыми перьями и звенящими подвесками и след простыл — чему американец был рад, ибо и сам собирался попросить ее выйти вон, хотя ее последнее слово довольно точно выражало его собственное мнение.

Но мистер Моур не просто оглянулся — он всем телом отвернулся от зала, даже встал и с любопытством подошел к своему секретарю, сидевшему в самом темном углу ложи в позе, вызывающей подозрение.

Подозрение оказалось вполне оправданным.

Кандидат в инженеры Вацлав Незмара спал богатырским сном. Наклонившись к нему, Моур явственно расслышал глубокое, ровное дыхание, сопровождаемое громким храпом.

Длинные верхние конечности Моура поднялись, как бы готовясь схватить Вену за горло, и скрюченные пальцы американца какое-то время висели над головой жертвы.

Но мистер Моур, видимо, удовлетворился этой мимикой; опустив свои щупальца, он тряхнул спящего не сильнее, чем было необходимо, чтобы разбудить его с первой попытки.

Вена вылетел из кресла и встал, как для старта.

— Ступайте выспитесь, дарлинг, только в мой дом уже не ходите, ваши вещи я отошлю на «Папирку», — холодно проговорил мистер Моур.

Вена, не сказав ни «а», ни «б», вышел из ложи, как лунатик, но прежде, чем он закрыл за собой дверь, Моур тихо добавил:

— Условленную плату получите завтра!

И Вена удалился без единого слова, едва оглянувшись через плечо. Он не имел ни малейшего понятия о том, что дело Тинды обернулось совсем не так, как ожидали. И счел себя уволенным за то, что заснул на службе. Это было ему, однако, решительно безразлично, у него не было иного желания, кроме как выспаться. Самым соблазнительным для него сейчас было представление об отцовском тулупе на соломенной подстилке в родном сарае на задах «Папирки».

В пустом карлинском трамвае Вена свалился на сиденье в углу и заснул прежде, чем доехали до следующей остановки.

А мистер Моур уселся на его место в ложе — показываться на переднем крае он что-то не осмеливался. Там осталась одна барышня Фафрова, и она одна догадывалась, что творится сейчас под бриллиантами Моуровой манишки. Ведь она всеми силами способствовала именно этому, передавая ему всякий раз все, что знала; но и для нее только сейчас начало проясняться главное событие дня.

А зал снова разом стих.

На авансцену вышел режиссер и сообщил, что барышню Клементину Улликову постигло внезапное и серьезное недомогание, так что она не в состоянии исполнить роль Эльзы. Однако, по просьбе дирекции, пани Богуславская-Змай, присутствующая в театре, с обычным для нее самоотвержением согласилась заменить ее. Дирекция надеется, что такая жертва прославленной певицы будет встречена уважаемой публикой с удовлетворением и благодарностью.

Ответом были дружные громовые аплодисменты всего зала. И ладони многорукого «Патриция» приняли в этом активнейшее участие.

5

Договор между Жофкой Печуликовой и Армином Фреем

Еще больше, чем вздоха кого-то третьего, Жофка — а бесспорно, и Армин тоже — испугалась кошек, которые, услышав этот до мозга костей пробирающий стон, вскочили с кресла, в продавленной ложбинке которого лежали, свернувшись в клубок, и с диким, неслыханным у кошек воем в смятении заметались по комнате. Тамерлан взобрался на окно, влез по раме на самый верх и, держась всеми четырьмя лапами, истошно завопил.

В тот же миг за окном заплескались крылья всей голубиной стаи — птицы спасались из голубятни, и это теперь-то, в полной темноте! Голуби никогда так не поступают, даже если к ним проникнет куница…

Армин сразу понял, кто это так ужасно застонал. И нашел подтверждение в углу, откуда раздался стон: клейкая лента, которая должна была показать, не расширяется ли трещина, порвалась надвое, и под окном насыпалась из трещины кучка тонкой, как мука, пыли.

Не было сомнений — стон исходил из недр самой «Папирки»!

Армин молча встал и быстро, словно приняв какое-то решение, вышел в сени. За ним — Жофка, вне себя от ужаса. Едва он открыл дверь, кот Тамерлан, вскарабкавшийся тем временем на потолок, тяжело свалился оттуда на все четыре лапы и, со взъерошенной шерстью, стуча когтями по полу, огромными скачками вылетел из-под ног Жофки и — в дверь; остальные три кошки бросились за ним, и вся стайка, кувыркаясь, слетела вниз по лестнице. Жофка надсадно закричала.

— Не ори, девка! Что угодно, только не ори! — страшным голосом прикрикнул Армин не столько на Жофку, сколько на трусливое существо внутри самого себя. Он зажег спичку и, наклонившись, увидел и здесь, в углу, примыкающему к той же стене, трещину напротив первой; здесь не было окна, и трещина прошла от пола до потолка, причем наверху она была значительно шире.

Отбросив погасшую спичку, Армин вернулся в комнату и зажег электрический свет.

При виде его серьезного, даже какого-то торжественного лица Жофка заскулила не своим голосом. Но Армин, уже не обращая на нее внимания, произнес тревожно вздрагивающим голосом, какой бывает даже у бесстрашных мужчин при пожаре, наводнении или другой непосредственной опасности:

— Собирай, Жофка, что у тебя есть и что успеешь, и беги отсюда как можно скорее. Да не по главной лестнице, а по винтовой, она надежнее! На, возьми это, да торопись, теперь все пойдет быстро! — И он придвинул к ней конверт с деньгами, лежавший на столе.

Жофка не шевельнулась; она стояла, вытаращив полные слез глаза, зубы ее явственно выбивали дробь, отчего прерывистым становился протяжный жалостный вой, рвавшийся из ее горла. По виду ее нельзя было сказать, поняла ли она распоряжение Армина.

— Не слышишь, что говорю? Скорее прочь отсюда, не то погибнешь! — И он тряхнул ее, чтобы она очнулась и поняла положение.

А она, как будто его руки причинили ей сильную боль, заплакала навзрыд с детским упрямством и бросилась в его объятия, словно момент для этого был самым подходящим; вцепилась в его плечо:

— Без тебя не уйду!

Только эти слова и можно было разобрать под непрерывный лязг ее зубов и монотонный вой. Она соскользнула на пол, обняла его ноги, но тотчас выпрямилась и, не вставая с колен, вскрикнула пронзительно, как капризный ребенок, — видно, что-то страшное послышалось ей со стороны окна, — после чего продолжала выть.

Армин, сделав над собой усилие, разом вернул себе самообладание и рассудительность. В голове его вспыхнуло воспоминание о вчерашнем вечере, когда Жофка писала письмо, а он размышлял о своих отношениях с женщинами, и он подумал: «Быть может, эта Жофка — единственная, которая ради меня самого…»

Если и был подходящий момент испытать ее, то именно теперь, когда она вне себя от ужаса. Если он убедится, что для него возможно на свете счастье, и сделает это быстро — успеет еще бежать с ней отсюда за этим счастьем!

Он поднял ее, крепко обнял, поцеловал в губы и молвил с жаром:

— Беги же, дорогая моя девочка, гибель приближается с каждой минутой, жалко ведь, если погибнешь, такая молодая и хорошенькая — кто-нибудь еще будет счастлив с тобой. Уходи скорей и не забывай Армина Фрея, горбуна с «Папирки»! — И он опять пододвинул к ней конверт.

Жофка на него и не взглянула.

Она стала дергать Армина, схватила его за рукав и, постанывая от усилий, потащила к двери — он даже, подчиняясь ей, сделал несколько шагов. Нечеловеческая сила, с какой она увлекала его за собой, почти убедила его в том, что Жофка не притворяется. Но Армину нужно было еще большее доказательство. И, бросившись на кушетку, он заявил:

— В моей судьбе написано, что я погибну с «Папиркой», вместе с нею рухну в пропасть, как есть! Ты же, Жофка, беги и помни! Скорее, в любую минуту будет поздно!

Теперь притворялся он, ибо с уверенностью в ее любви в нем возрастала любовь к жизни. Неважно, кто она такая. Простая девка? Ну и что! Она единственная, кто его любит!

— Я боюсь одна, на лестнице темно, проводи меня, а потом хочешь, возвращайся! — молвила Жофка.

«Наивная хитрость! — решил Армин. — Едва мы окажемся внизу, она уже не пустит меня наверх!»

— Ты отлично знаешь, где выключатель, сто раз бегала вниз-вверх! Спасайся, пока возможно, а меня предоставь моей судьбе! — А сам не мог дождаться мгновения, когда встряхнется, возьмет ее за руку и скажет: «Пойдем!»

— Армин! — впервые назвала она его по имени. — Господом богом прошу, ради Христа — пойдем! Ой, мамочки, бежим! — В ее крике, в словах, привычных для девиц ее круга, слышалось подлинное отчаяние. — Ой, мне ужасти как страшно!

И она разревелась безутешно, как маленькая, всхлипывая и захлебываясь. Но скоро она подавила плач и кинулась к Армину, вцепилась в его запястье и так завопила, что лестница отозвалась эхом на этот вопль. Глаза ее вышли из орбит, на висках набрякли вены, у нее поистине был вид безумной.

Еще последнее испытание, и если она его выдержит — он будет принадлежать ей до самой смерти, он на руках вынесет ее отсюда, если понадобится…

Армин приподнялся на кушетке, сел, изображая крайний испуг.

— Слышала? — спросил ее голосом, от какого самому стало жутко. — Слышишь? — и показал на пол.

В эту минуту, правда, не слышно было ничего, но Армин, прислушавшись еще, поспешно вскочил, сунул конверт ей в руки, схватил ее за плечи, повернул и подтолкнул к выходу:

— Скорей же, скорей, не мешкай и не думай обо мне! Моя судьба решена бесповоротно. Но и ты оглянуться не успеешь, как погибнешь! Спасайся!

— Да тут мало, на двоих-то! — сорвалось вдруг у Жофки с совершенно иным оттенком — совсем не того ожидал Армин.

Он даже не сразу понял — чего мало; но дрожащая ее рука держала конверт…

— Ах! — вырвалось у него. — Денег тебе мало на двоих!

В голове его промелькнуло — она ведь видела, как он показывал свои деньги Уллику… И Армин мгновенно отрезвел.

— Значит, все-таки у тебя кто-то есть? Значит, ты зря отпиралась! Но того, что в конверте — а ты уже знаешь, что там такое, — достаточно, чтоб завести счастливую семью, так что оба молитесь за меня всю вашу жизнь!

Он уже насмехался, совсем забыв о грозной ситуации.

— И вовсе не поэтому, — с поразительным хладнокровием возразила Жофка, — а потому, как я уже на третьем месяце!

И она положила руку себе на живот.

— Женщина, поклянись! — вскричал Армин, бессознательно сжимая ее руки в своих, словно в тисках.

Чтобы исполнить его требование, Жофке пришлось силой выдернуть свою правую руку, и она подняла в клятве три дрожащих пальца.

— Что же ты вчера ничего не сказала?!

— Потому что вчера я еще не была уверена, только сейчас знаю точно!

Она говорила спокойно, изо всех сил подавляя волнение, и это удалось ей настолько, что зубы ее перестали стучать, хотя подбородок дрожал по-прежнему. Армин смотрел на нее в глубоком изумлении.

— Если это так, тогда… — Он помолчал, а потом сказал и сделал совсем не то, что собирался: — Тогда — на, возьми.

И, вынув из кармана кошель со всем своим состоянием, протянул его Жофке.

Но и она поступила совсем не так, как он ожидал. Она приняла кошель — правда, со слезами — и, подав ему руку, заторопилась уходить.

Это окончательно сбило Фрея с толку, хотя он и не понимал почему. Он не догадывался, что так и не сумел постичь душу Жофки, да и вообще ошибся в психологии женщин ее типа и рода — хотя сколько их прошло через его руки! Он не верил, что она может повести себя именно так, когда убедится в непоколебимости его решения; Армин понятия не имел, что в жизни такого сердца могут случаться моменты, когда оно в силах расстаться с самым дорогим человеком, приговоренным к смерти, — расстаться с болью, в горе — но и с покорностью судьбе.

Армина совершенно поставило в тупик то обстоятельство, что в поведении Жофки напрочь исчезла слезливая крикливость, вызванная непритворным ужасом, и что вопрос — жить им или умереть, — принял теперь почти характер торга.

Впрочем, он должен был себе признаться, что преувеличил опасность, чтобы напугать Жофку, и она, по-видимому, это разгадала. Сколько уже минут прошло, а не случилось ничего такого, что предвещало бы непосредственную гибель.

Но не в этом был выход для его желаний и надежд.

— Постой, Жофка, — по видимости спокойно остановил он ее. — Никто ведь тебе не поверит, что ты получила эти деньги честным способом, я дам тебе письменное подтверждение… Знаешь что, изложу-ка я свою последнюю волю, завещание сделаю — сядь пока!

Жофка села — в самом деле села! — на стул. Армин опустился на кушетку возле стола, взял лист бумаги, оставшийся от его сегодняшних трудов, и начал писать.

«Я, нижеподписавшийся, Армин Фрей, мастер переплетных дел и художник, в ожидании своей близкой и добровольной смерти, но в полном сознании и при здравом рассудке, завещаю и одновременно передаю моей любовнице Жофии Печуликовой, бывшей работнице фабрики «К. Уллик и Комп.», а ныне моей хозяйке, а также ребенку, которого она носит под сердцем от меня, сумму в сорок шесть тысяч крон».

Написав эти числа, он вдруг вспомнил, как загорелся в ее глазах огонек удовлетворенной алчности, когда он протягивал ей свой кошель. Какое же у нее выражение теперь, когда на нее никто не смотрит?

Он внезапно поднял голову и посмотрел на нее.

Жофка не следила за тем, что он пишет — она следила за его лицом с пристальным вниманием, и из глаз ее катились слезы, оставляя влажные бороздки на ее щеках, покрытых, словно персик, легким пушком. Таким взглядом, такими глазами смотрят на безвозвратно погибшего, умирающего человека.

«Если чему суждено случиться, так именно теперь», — вдруг подумалось Армину; все тело его ощутило готовность к действиям, и тут…

Глухой гул прокатился от основания дома до самого верха, затем тотчас — словно пистолетный выстрел, и от угла комнаты до ног Жофки расселся пол, так внезапно, что она отскочила прямо со стулом.

Трещина в полу, ломаясь под прямыми углами соответственно паркетным плитам, была похожа на молнию; под плитами обнажилось белое деревянное перекрытие, но прежде, чем трещина достигла ног Жофки, что-то еще резко треснуло в полу, щелкнуло, зашуршало… Тут уж Жофка перестала колебаться, она и сообразить-то ничего не успела, вскрикнула — не только не своим, но и вообще нечеловеческим голосом, рванулась с места и помчалась к двери, словно несла ее какая-то невидимая сила. Ей и впрямь казалось, будто ноги не поспевают за ее стремлением, у дверей она споткнулась, гулко ударилась коленом о косяк, сломя голову слетела с лестницы — и крик ее ужаса был слышен еще, когда она уже бежала по мостику.

Армин, оставшись один, всплеснул руками и разразился самым горьким смехом, каким когда-либо смеялся в жизни; счастливым смех у него, пожалуй, никогда не был, все равно, смеялся ли он над другими или над собой. На сей раз он испытывал к осмеянному, то есть к самому себе, жгуче-горькое, жальливое сострадание: в первый раз поверил в женскую любовь — и впервые обманулся в женщине…

Зачем только он подверг Жофку такому сверхчеловеческому испытанию?! Не доводил бы до такой крайности — успел бы спастись вместе с ней, и еще долгие годы мог быть счастлив с нею и со своим ребенком…

Гром господень — со своим ребенком!

Ну да, это так, Жофка уносит с собой его ребенка! Какой же он зверь, что отпускает их без надежды свидеться, что же не бежит за ними?!

Быть может, есть еще время, хоть и очень мало, а он сидит тут и, словно для забавы, наблюдает, как большие массы, раскалываясь, увлекают за собой более мелкие, как медленно, медленно расщепляются они с едва слышным шорохом, как время от времени раздается сухой громкий звук, словно некий великан кряхтит под непосильным бременем…

А Армин загадывает: если вот эта трещина подойдет к носку моего ботинка раньше, чем я досчитаю до ста — значит, ребенок под сердцем у Жофки — не моя кровь; и когда получается так, как он загадал, он отодвигает ногу подальше и снова считает до ста в отчаянной надежде, что уж на этот-то раз…

Армин считает с бешеной скоростью, чтобы на сей раз трещина не догнала его, потому что если он успеет досчитать до ста — он спасется вслед за своим ребенком!

Вдруг он прервал безумную игру, провел ладонью по лбу, за которым таился ненормальный мозг; усилием воли преодолел головокружительное, щекочущее в горле — и стягивающее горло, затрудняя дыхание, наслаждение, доставляемое ему тем, что вот он стоит лицом к лицу со стремительно нарастающей опасностью, стоит до последнего мгновения, когда еще можно будет избежать ее… Но что это?!

Откуда-то сверху донеслось до него жалобное мяуканье, тоненький, совсем еще детский кошачий голосок — Армин узнал бы его среди тысяч: то была Фатиме, единственная оставшаяся у него из помета от тех персидских «лавалек», что принес ему в прошлом году Лейб Блюмендуфт. Ее родители и братья с сестрами погибли от жестоких холодов этой зимы, выжила одна Фатиме.

Жалобное мяуканье раздавалось вновь и вновь откуда-то с непонятной высоты. Куда она забилась, почему не убежала с остальными? Фатиме всегда сторонилась прочих кошек, словно цыганская принцесса, и это теперь обернулось ей во зло.

Армину немыслимо было оставить здесь это лицемерное созданьице с опалесцирующими глазками и пушистой, как гагачий пух, шерсткой — единственную в Праге «лавальку». Забралась, конечно, на чердак и теперь сидит у люка, просит, чтобы ее впустили.

Но Фатиме была не на чердаке. Когда Армин позвал ее по имени — а на это она всегда отзывалась, где бы ни находилась, — ее радостное мяуканье ответило… с крыши.

Слуховое окошко под самым шпилем на куполе было открыто. Армин просунул в него голову и сразу, несмотря на серые сумерки, еще стоящие здесь, обнаружил беглянку. Котенок сидел на самом верху купола, куда только смог взобраться; едва увидев хозяина, мяукнул удовлетворенно и замурлыкал, уверенный, что хозяин обязательно ему поможет.

Армин заговорил с ним самым сладким голосом, подзывая к себе. Фатиме переступила всеми четырьмя лапками и ответила мяуканьем — мол, я бы и рада, да очень боюсь двинуться с места. Даже мордочка у нее задрожала, как подбородок у Жофки — у Фатиме так было всегда, когда она подкарауливала птичку или вообще ожидала что-то для себя приятное. Но с места она не двинулась.

Армин совсем вылез из слухового окошка, — оно было вырезано в верхней, почти горизонтальной части купола и открывалось наружу — и сел на его край. Сколько раз сиживал он тут, наблюдая за голубями, гоняя стаю… Каждый шов красной железной крыши был ему знаком, старым знакомцем был и жестяной флюгер на шпиле, вырезы в котором делали его похожим на полоротую рожицу, и эта рожица всегда смотрела на Армина светлым глазком так же злорадно, с таким же ехидным любопытством, как и теперь.

Армин всеми средствами старался подманить Фатиме, протягивал к ней руку, а она к нему — шею, но между ними все еще оставалось расстояние в какие-нибудь два фута. Фатиме громко мурлыкала в подтверждение своей несокрушимой уверенности, что хозяин освободит ее — но не двигалась.

Что было делать?

Просунуть бы через окошко лестницу, зацепить перекладиной за шпиль — тогда он, пожалуй, добрался бы до беглянки; но одного взгляда на ширину лестницы было достаточно, чтобы Армин отказался от этой мысли. Он вытащил из-под стропил крыши флажок, которым гонял голубей, и протянул его древком к котенку. Фатиме, мурлыча, обнюхала древко и, оскалив зубы, мяукнула с нежным и горьким упреком, как бы говоря: «Если это все, что ты можешь для меня сделать, то я погибла!»

Армина охватило безграничное, жаркое сострадание к кошачьему детенышу, чьи просьбы по-настоящему раздирали ему сердце. Но он не знал, как ему помочь.

Флюгер, насмешливо скрипнув, повернулся вокруг своей оси, ветер вспушил длинную шерстку персианки. Фатиме поморгала глазками и замяукала с таким отчаянием, будто звала на помощь уже кого-нибудь другого.

А снизу доносился сильный свистящий шум, словно кипела вся река — то бушевало рабочее колесо турбины, оторванное от вала, и его невозможно было остановить.

Стремительно приближающаяся опасность ударила по всем чувствам Армина: вот, он покинул собственное дитя и ломает себе голову, как спасти животное… Если он хочет спасти отца своего ребенка, надо сейчас же, не медля…

Но Армин, как он часто поступал в своей жизни, и в этот последний момент действовал наперекор велению разума.

Он схватился за откинутую раму окошка, уперся сначала одной, а потом и другой ногой в его край и вытянулся всем телом к котенку, лежа уже на куполе. Дотянулся до его мордочки — котенок даже ласково потерся головой о его пальцы, — но ухватить его за загривок он уже не смог, как ни тянулся.

И подпрыгнул тогда Армин Фрей — ему действительно удалось ухватить Фатиме — и больше он ее уже не выпускал.

Но у него оставалась свободной одна только левая рука, и он промахнулся, стараясь уцепиться за железную крышу там, где выгиб ее был всего круче, ноги его наткнулись на выступ желоба, Армина перевернуло, и он стремглав полетел в бездну.

Так, совершенно неожиданным путем, покинул он навсегда свою келью под крышей «Папирки».

6

Конец Турбины

Рудольф Важка вышел из театра на набережную совсем убитый. Такой исход выступления Тинды ему и в страшном сне не мог присниться. Важка был уверен, что голос ее, ее пение будут великолепны, хотя бы она и провалилась как актриса — он судил так по репетициям, не пропустив ни одной. Но Тинда не издала ни звука — Тинда, у которой голоса и дыхания хватило бы и на Эльзу, и на Ортруду, вместе взятых, что она и доказала, когда он ей аккомпанировал, что слышал своими ушами, видел своими глазами!

А ведь еще днем, когда Тинда репетировала, говорят, Богуславская, запершись в своей уборной, в ярости разорвала зубами платок, слушая ее! Это было уже более, чем просто успехом; и Важку глубоко огорчало, он страшно досадовал на заносчивую, такую уверенную в себе Клементину Улликову за то, что в решающий момент у нее сдали нервы. Хотя, в сущности, дивиться тут было нечему. Противостоять публике, обработанной и терроризированной таким образом, — тут нужны были нервы, закаленные не одной жаркой баней на сцене; если же такая западня уготована дебютантке — как легко она в нее попадает!

Важка горевал о провале Тинды прежде всего как музыкант, как художник, который до сих пор не испытывал большего счастья, чем от ее пения; ведь ему довелось так близко слышать ее дыхание, когда она творила величайшую красоту, какую он когда-либо узнал, — красоту своего голоса.

Впрочем — конечно…

Конечно, в самом тайнике его души все еще тлел уголек, вспыхнувший в тот незабываемый час и, видимо, уже неугасимый: Рудольф не умел засыпать его пеплом горчайшего разочарования, на которое так щедра была безжалостная Тиндина жестокость!

Но, бог ты мой, он все же ужасно жалел ее, эту светловолосую Тинду-Эльзу, которая, словно подкошенная, упала в объятия Тельрамунда. Эта картина все стояла у него перед глазами — и все ближе подводила его к артистическому входу в театр. Тут он из первых уст узнает, что с ней.

Важка пробрался за кулисы как раз к концу первого акта оперы — акт повторили со второй картины — и стал свидетелем неслыханного триумфа Богуславской. Публика, вне себя от восторга, вызывала ее без конца и не могла насытиться видом этой дивы, выходившей на поклоны с огромным венком в руках, обвитым единственной широкой лентой — звездно-полосатым флагом Соединенных Штатов Америки. Этот венок был главной пикантностью вечера, назавтра о нем упомянули все газеты. А устно, еще в антрактах, передавали слух, будто первоначально на венке красовалась еще одна лента, красно-белая, и якобы даритель сорвал ее собственными руками, так как на ней большими буквами написано было имя барышни Улликовой. Легенду услышал за кулисами и Важка, но не этого жаждал он услышать. Впрочем, о состоянии бедной Тинды и спрашивать было нечего: в разгар суеты перед началом второго, значительно запоздавшего действия, забегали в поисках экипажа для барышни, уже настолько оправившейся благодаря героическим усилиям театрального врача, что можно было подумать о перевозке ее для дальнейшего лечения домой; и чем скорее, тем лучше будет удалить ее из обстановки, где она перенесла такое потрясение, еще усугубленное встречей с ее разъяренной учительницей, которую доктору пришлось чуть ли не в грубой форме просить покинуть помещение.

Как это уж бывает, второпях не нашлось никого, чтобы заказать экипаж, а когда наконец кто-то отправился за ним, то и вернулся с вестью, что ни фиакра, ни пролетки нигде не видно. Оказалось вдруг, что заботы о Тинде — самое последнее дело.

Важка, огорченный таким невниманием к ней, предложил сам сбегать за экипажем — а его-то как раз и собирались об этом просить, ибо он мешает тут так же, как и эта падучая барышня. Полчаса спустя под локоть ему продели бессильную руку Тинды, и он увел ее, прямо в костюме Эльзы — в нем она и из дому приехала, — и усадил в закрытую карету, которую предпочел фиакру по чисто личным мотивам. Только театральный парик с толстенными косами цвета соломы оставила Тинда в своей уборной.

Театральный врач просил Важку не оставлять барышню, пока не передаст ее с рук на руки отцу — она все еще в сильном шоке. На это распоряжение врача и сослался Важка, когда Тинда, умоляюще сложив руки, заклинала отпустить ее одну.

И еще в карете она так просила его об этом, так сжимала руки, что суставы хрустели, а он все пытался заговаривать с ней, то ли чтобы отвлечь ее мысли, то ли по иной какой причине.

Ничто не указывало на то, что барышня в страшном своем возбуждении узнала в провожатом человека, когда-то аккомпанировавшего ей. Тинда все твердила: «Богом прошу вас, сударь», — а о чем просит, не говорила, но и так было ясно, что просит она его замолчать. Важка исполнил эту просьбу — он расслышал ее; Тинда так охрипла, что это был уже не хрип, а какое-то сипенье… Она не могла произнести и трех слов, чтобы не раскашляться, как в жесточайшей ангине.

Тогда он предоставил Тинду ее горю, которому она предавалась со всей своей необузданностью. Откинувшись в угол жалкой наемной кареты, она так сильно прижала к глазам пальцы, что те прогнулись. И когда на долгом этом, печальном пути в карету заглядывал свет уличных фонарей, Важке казалось, что сквозь ее прекрасные тонкие пальцы пробиваются слезы.

Он сокрушенно молчал и смотрел на нее, как фанатически верующий смотрит на божество, обманувшее его ожидания в первый же раз, когда он наверняка ждал чуда.

В сущности, Рудольф Важка стал свидетелем ошеломляющего, невероятного: он видел, как, отчаявшись, плачет Тинда Улликова. И как плачет! Беспомощно, безутешно, судорожно, так, что грудь и плечи ее ходят ходуном.

Он был удручен — и до известной степени разочарован.

А затем нахлынули новые неожиданные события, в силу которых Рудольф Важка до самой смерти своей не мог забыть той поездки с Тиндой.

Начать с того, что улица перед «Папиркой» была перекрыта кордоном солдат и полицейских!

Карету пропустили через этот кордон лишь после долгих переговоров, но даже тогда вызванный начальник полицейского участка никак не хотел позволить Тинде выйти из кареты. Пускай она хоть тысячу раз живет здесь — в дом нельзя, все обитатели виллы и прочих строений эвакуированы, помещения освобождены ввиду опасности, угрожающей жизни и имуществу…

Тинда отсутствующим взглядом широко раскрытых глаз уставилась на лужи, вытекавшие из-под арки виллы, и явно была не в состоянии сосредоточить мысли на главном.

Потом она перевела рассеянный, ничего не понимающий взгляд на пожарного, который гасил свой факел о мостовую; полицейскому чиновнику пришлось дважды объяснять ей, что башня за виллой, на острове, обвалилась, то есть не вся, а лишь передняя ее стена, сверху донизу, и существуют обоснованные опасения, что остальные стены рухнут тоже. Тут взгляд Тинды стал будто бы осмысленнее, и первые ее слова были:

— А папа?! Ради бога, он жив, невредим?!

Она уже даже не сипела — шептала без голоса.

Чиновник заверил ее, что с императорским советником не случилось никакой беды. Но таким странным было реагирование этой перевозбужденной шепчущей дамы в костюме древнегерманской принцессы, что для ее успокоения пришлось послать за паном Улликом.

И он явился — в высоких рыбацких бахилах, сохраняя даже в таких — особенно в таких — серьезных, катастрофических обстоятельствах вид несокрушимого достоинства. Правда, при виде дочери он несколько оттаял.

— Да, да, доченька, конец нашей старой «Папирке», и новый машинный зал разрушен, похоронен под обломками башни, они засыпали всю протоку. — Он показал на вытекавшую воду как на главную примету катастрофы. — Но вода сойдет, как только уровень в протоке снизится…

Императорский советник говорил, как самые простые люди, которые даже в наиболее грозные моменты видят и замечают только внешнее и второстепенное. Но вот он стер мизинцем что-то в уголке глаза и, с жаром целуя дочь, дважды громко потянул носом; показав на груду мебели и вещей, сложенных прямо на улице перед самой виллой — кстати сказать, весьма неразумно, ибо здесь все эти вещи подверглись бы полному уничтожению, если б рухнула вилла, — и покачал головой, способный выговорить одно только слово:

— Нищие!

Да и это слово перебило его рыдание — вернее сказать, рыданьице.

— А дядя? — прошептала Тинда.

— Бедный дядя Армин! — всхлипнул императорский советник. — Мы его ищем, но думаю, так и не найдем — во всяком случае, в уцелевшей части башни его нет. Вацлав с сыном обыскали все этажи, и задняя лестница не обрушилась, и везде горит свет, а дяди нет и следа — быть может, он в развалинах или под ними… Но, доченька, дорогая моя, не думай об этом, тебе нельзя сюда, пан Важка будет так любезен, проводит тебя к Манечке, — впервые со дня свадьбы младшей дочери Уллик выговорил ее имя. — Здесь тебе оставаться нельзя, а за меня не бойся, коллега инженер Набелек ручается, что больше не сдвинется ни один кирпич, хотя лучше бы меня сразу убило одним из них… Но этого не случится, я поберегусь, сапристи! Чтоб не говорили, будто старый Уллик уклонился от ответственности за случившееся и за все последствия!

Слушала его Тинда или нет, понимала — не понимала?

Словно окаменев, стояла она в белоснежной ризе Эльзы Брабантской, подпоясанной тяжелым кованым поясом, а на плечах — модная бальная пелеринка лебяжьего пуха, и, прижав ко рту ладонь, смотрела поверх крыши виллы на верхушки вековых раскидистых деревьев на острове, почти переросших даже купол «Папирки»; листву деревьев озаряли снизу факелы. Ветер, усилившийся с темнотой, раскачивал деревья в темпе адажио, и они показывали попеременно то серебристую изнанку листьев, то их сочно-зеленый верх, и делали это так же добросовестно при свете факелов, как и при свете вечерней зари, а тень купола металась по их верхушкам оттого, что люди с факелами метались по острову. Из-за виллы прозвучал сигнал пожарной трубы, и императорский советник заканчивал свою речь, успокаивая Тинду и всех, кто мог его слышать.

— Этого не будет! И не бойся за папу — там, сзади, находится инженер Набелек, и советник наместничества, и надворный советник, и оба правительственных советника. Прости, мне пора возвращаться к работам, а ты попроси Маню приютить тебя на ночь.

С этими словами императорский советник отошел к прочим советникам, к месту личной своей и семейной катастрофы — с тем же достоинством, с каким, бывало, возвращался на важное совещание после того, как отлучался на минутку, вызванный по какому-нибудь делу.

Тинда послушалась, как машина, и ушла, сопровождаемая Рудольфом Важкой, которому сама же и указывала дорогу, поскольку он, естественно, не знал, где живет ее сестра.

Так, покорно, словно лунатик, дошла она до жилища Зоуплны, не заговаривая со своим провожатым — только перед самой дверью дома бросила ему машинальное «спасибо».

Он пожал протянутую ему руку, но проводил ее еще вверх по лестнице до самой квартиры доктора — чего Тинда не замечала, а может быть, и не сознавала.

Проводив Тинду, Важка отправился в центр города и всю ночь проходил по улицам, стараясь избыть страшные впечатления этого вечера — впечатления от обеих катастроф, очевидцем которых он был.

Тинда же не нашла покоя даже у сестры — там не могли быть рады никому, хотя бы и самому дорогому гостю. Ибо в это самое время появилось на свет существо, дороже кого бы то ни было, маленький голенький мальчишечка, и мало этого — как уверял призванный к месту действия врач, в пути был еще кто-то, не сестричка ли?

В этих обстоятельствах доктор Зоуплна, сходивший с ума от страха и радости, не мог, не в состоянии был уделить Тинде хотя бы полминуты.

— Знаю, знаю! Все знаю! — торопливо забормотал он прежде, чем Тинда произнесла хоть слово. — Но ради всего на свете, говорите тише, Манечка ничего не знает, ничегошеньки, и нельзя, чтоб узнала… К счастью, роды уже начались, когда это случилось, когда от грохота дрогнул весь околоток св. Петра — в это время у нее были сильные схватки, и ей было не до того…

Арношт решительно не замечал странного одеяния свояченицы и понятия не имел о ее собственном несчастье. Тотчас после этих слов старый Зоуплна увел Тинду к тетушке Рези, которая вместе с мужем как раз вернулась из театра и встретила племянницу раскрытыми объятиями и плаксивыми возгласами:

— Несчастное дитя, бедная моя Тиндочка! Какая беда приключилась с тобой!

Но бедная Тинда не пала в эти раскрытые объятия: прежде чем тетка добежала до нее, она, как стояла, так и рухнула на колени, словно подрубленная, проползла на коленях еще два шага — и свалилась всем телом на бок, потеряв сознание. И это, по мнению тетушки, благодетельное бесчувствие длилось почти четырнадцать недель… Дядю Папаушегга срочно, еще ночью, услали за доктором.

* * *

Четырнадцать недель — это добрых четверть года, а за четверть года много чего может произойти. Организм акционерного общества «Турбина» оказался не таким крепким, как организм Тинды — он не прожил и двух месяцев после роковой ночи. В конце июля императорский советник Уллик, первый и последний президент общества, покидал навсегда виллу на «Папирке» — вскоре после публичной распродажи имущества, уцелевшего от панического выноса вещей из дома. Лучше всего сохранился Тиндин «Бёзендорфер», причем именно потому, что его оставили на месте. Рояль сравнительно дешево приобрел композитор Рудольф Важка; да он купил бы его за любую цену, ибо взял взаймы для этой цели в три раза большую сумму.

Выручка от аукциона была единственным активом бывшего «поставщика двора», а ныне всего лишь императорского советника Уллика. Ибо обстановка его жилого дома — это было все, что он сохранил после двойного банкротства, свалившегося на его голову: во-первых, как шефа и единоличного теперь владельца фирмы «К. Уллик и Комп.» (энергичный доктор Зоуплна сумел вовремя изъять из актива фирмы долю своей жены), а во-вторых, как главного и самого крупного акционера «Турбины», вложившего в ее акции все свое состояние.

Старый Незмара с радостью малого ребенка ждал момента, когда хозяин пойдет прочь из дома; он уже с полудня закуривал трубку за трубкой, предвкушая сатисфакцию: пройдет пан советник в последний раз мимо и застанет его, Незмару, с дымящейся трубкой в зубах, а ведь сколько гонял его за это во времена своего тиранства! И если пан советник набросится на него, как бывало — «Вацлав, что я вижу! Сапристи!» — тогда-то он, старый Незмара, и выскажет ему свое мнение!

На тот случай, если пан советник не обратит на него внимания, припас старый Незмара парочку ехидных слов и уж не упустит случая куснуть хозяина на прощанье за все, что вынес от него за тридцать пять лет рабской службы…

«Дозвольте, прошу прощеньица, пан императорский советник! — скажет он, остановив бывшего хозяина прямо на пороге. — Осмелюсь спросить, помнит ли пан, как прошлой зимой он на меня злобился и обещал выбросить без разговоров, коли на «Папирке» застигнут моего Вену? А вот ведь как дело-то обернулось: кто навсегда уходит с «Папирки»? Сам пан советник! А кто остается? Да старый Незмара и молодой Незмара, его сын! Не в обиду будь вам сказано, пан советник!»

Дело в том, что комиссия по ликвидации утвердила старого Незмару сторожем зданий, насыпи и разного хлама, оставленного тут.

И в самом деле, когда Уллик, отправив из дому, с наказом ждать его у ворот, рассыльного с небольшим, но элегантным чемоданом, в котором было сложено все, что ему еще принадлежало, — кстати, за этим рассыльным в последний раз сбегал все тот же Вацлав, — совершил прощальный обход по бывшему своему владению, старый Незмара по обязанности сторожа следовал за ним по пятам, отчаянно дымя. А пан советник и не думал этого замечать!

Он весь был поглощен сосредоточенным осмотром разных уголков и закоулков бывшего своего царства. Дольше всего он постоял перед обрушившимся фасадом старой башни. Хмурый взгляд его пробегал по всем пяти этажам в открывшихся внутренностях «Папирки»; цехи, склад, контора — все в них еще стоит на прежних местах, даже отсюда, снизу, можно на отрывном календаре разглядеть цифру «16».

Инженер Набелек был прав: кроме передней стены, будто аккуратно спиленной, ни один кирпич не сдвинулся с места. Казалось, кто-то сделал разрез через все здание — за исключением крыши, оставшейся целой.

Пан Уллик не решился напоследок поднять глаза к квадратному окну, выделявшемуся на покатости крыши белыми рамами — а вдруг из него высунется голова с белой развевающейся шевелюрой и бородой, выкрикивая проклятье: «Горе вам, трижды горе!» — как было в тот день, когда на сваю пал первый удар.

Морозцем охватило Уллика при воспоминании о том, как он в последний раз видел волосы и бороду шурина — при опознании его трупа, найденного лишь на третий день после катастрофы. Сначала думали, что Фрей лежит на дне протоки, засыпанной обвалившейся стеной; императорский советник, знавший, что шурин до последнего момента имел при себе в старинном сафьяновом кошеле не меньше сорока шести тысяч, объявил награду в четыреста крон тому, кто найдет его тело.

Рабочие, занятые разборкой развалин, старались вовсю; но сразу после объявления о награде к императорскому советнику явился старый Незмара и, с разрешения пана, спросил при свидетелях, что получит человек, который, может, и не найдет сам труп, зато укажет место, где его можно найти?

Получив заверение, что этому человеку выплатят всю премию целиком, старый сторож молвил:

— Что ж, ладно! А помнят ли господа, как турбина с таким грохотом крутилась до вечера, а потом, когда обрушилась башня, вдруг разом остановилась!

Инженер — предварительное расследование причин катастрофы пока очистило его от всякой вины, поскольку такой причиной несомненно были ошибки в самой конструкции машины, поставленной заграничной фирмой, — инженер тотчас понял, куда клонит старик, и постучал себя пальцем по лбу.

— Послушайте, умник, как могло туда попасть что-либо еще, кроме воды? Гляньте на этот фильтр! — Он показал на проволочную сетку, опущенную до самого дна протоки. — Тогда уж он должен был свалиться точно в узкое пространство между фильтром и телом турбины!

— А может, так и было, — возразил Незмара. — Сверху-то он наверняка упал, коли наверху его нет. А коли ничего не могло попасть в турбину через эту сетку, то, прошу прощеньица, что же тогда остановило ее? Да чего долго рассуждать, возьмем да посмотрим!

Старик скинул верхнее платье и, захватив шест, спустился из машинного зала, сильно поврежденного упавшей стеной, в камеру турбины. Когда он вылез обратно, первые его слова были:

— А это что?!

«Это» был длинный белый волос, намотавшийся на шест; он мог произрасти лишь в единственной на свете бороде.

Началась лихорадочная работа — надо было убрать верхнюю, отломившуюся часть турбины — и к полуночи открылись уже все волосы и борода Армина Фрея; их пришлось очень осторожно высвобождать из зубцов шестерни; лицо же его, разумеется, было в таком состоянии, что узнать его было невозможно.

— Схватился с ней, со сволочью, врукопашную, и здорово же она его отделала! — пробормотал старый Незмара.

Рабочие кивнули с серьезным видом — но когда в сведенной предсмертной судорогой руке мертвеца нашли утонувшего котенка, они засмеялись — что с них взять! Они ведь не читали Аристотеля, который требовал от комического «приятных впечатлений» и «безобидного смещения смысла». Жуткий контраст не затронул чувствительности рабочих по той простой причине, что она не числилась в инвентаре их духовных мощностей.

Событие это еще пуще прославило Вацлава Незмару во всем околотке св. Петра, и он получил-таки свои четыреста крон, что и было главным для старого влтавского пирата.

Для императорского же советника главным был сафьяновый кошель с сорока шестью тысячами — и однако его не нашли на теле Армина Фрея…

Тут пана советника осенило: ведь до последней минуты в обществе покойного шурина находилась «та девица»! Да, ведь именно Жофка, убегая опрометью из башни, воплями своими подняла первую тревогу еще до того, как рухнула стена; а помчалась она прямиком в полицию.

Велел наш императорский советник призвать Жофку Печуликову. Той и в голову не пришло отрицать, что деньги у нее, она даже показала сберегательную книжку, на которую их положила, однако предъявила также и завещание пана Фрея, которое признали законным и действительным, хотя и не сразу. К тому времени, как закончилась канитель с выплатой налога на наследство, по Жофкиной фигуре уже совершенно ясно стал заметен ее будущий сонаследник.

Старый Незмара, разумеется, не сказал императорскому советнику, что это он со своим Веной отыскал сей важный документ в жилище пана Фрея и отнес родственнице…

«Проклял нас Армин, проклял! — мысленно твердил пан Уллик. — Зато и сам погиб в этой борьбе…» Тут он вздохнул и опечалился — глубоко и надолго.

— А что я скажу, пан советник, — осмелился заговорить старый Незмара, пуская дым изо рта и сплевывая в воду. — Счастье еще, что рухнуло-то вечером, после окончания работ, и не пришлось нам откапывать заживо погребенных!

Но императорский советник не услышал этих слов и не стал задерживаться долее. Он бросил последний взгляд на символ его разбитых надежд — на сломанный вал турбины, прислоненный к стене нового фабричного здания…

«Знамо дело, все строит из себя важного пана! — подумал старый сторож. — Эх, милый мой, ты и понятия не имеешь, сколько я мог бы тебе порассказать! А забавно было бы, расскажи я тебе историю этой самой решетки под окном милостивой барышни Тинды!»

Императорский советник обнажил голову, словно уходит с кладбища, и двинулся прочь.

Тут-то и наступил драматический момент для старого Вацлава! Он затянулся трубкой, сплюнул и начал:

— С вашего разрешения, пан советник, прошу прощеньица, коли осмелюсь…

— Ладно, ладно, — перебил его бывший хозяин, — много говорить нечего, знаете ведь, не люблю лишних слов, вот вам мелочь — если б мне больше повезло, позаботился бы о вас получше…

С этими словами он подал сторожу монету в десять крон. Незмара приставил к ноге длинную свою трубку, как ружье, и покорно поблагодарил. Даже побежал вперед открыть калитку пану советнику.

А тот остановился еще в калитке, чтобы бросить прощальный взгляд на свою виллу, в которую впервые вошел тридцать лет назад молодым счетоводом… И побледнел императорский советник: на крыше сидел жестянщик, сбивая золотые буквы обанкротившейся «фирмы». Он успел уже снять большую букву «К» перед фамилией «Уллик». Приводилась в исполнение казнь фирмы, вычеркнутой из списка коммерческих предприятий…

Что-то защекотало в носу императорского советника — нет, нет, не слезы, напротив, он легко засмеялся. И легко — лишившись всего, он стал даже как-то бодрее — шагнул прямо на клумбу перед виллой и вынул из проволочной корзинки мячик, так и лежавший там с тех пор, как фонтанчик навсегда прекратил свою неутомимую игру с ним. Уллик спрятал мячик в карман, но карман сильно оттопырился, тогда он открыл чемодан, который держал рассыльный, и втиснул мячик туда. Порадовался, что такая мысль пришла ему в голову — никакая другая памятная вещица с «Папирки» не была бы ему приятнее. Сколько раз наблюдал он из окна домашнего кабинета за шаловливой, лукавой игрой мячика со струйкой воды, которой он все время мешал вырваться прямо вверх, не боясь быть отброшенным…

Насвистывая мотивчик из «Трапезундской принцессы», шагнул императорский советник через некогда свой порог — банкрот, хотя и не злостный, но все же банкрот…

С угла еще раз оглянулся — жестянщик на крыше принялся уже за букву «У».

Уллик перестал насвистывать, подумав, что он — последний носитель этой фамилии, по крайней мере в Праге; последний потому, что от наследника этого имени пришло сегодня письмо из Нью-Йорка, извещавшее о том, что после бурного плавания он благополучно высадился на берег.

Крах акционерного общества «Турбина» произошел в значительной мере еще и оттого, что мистер Моур не выполнил своего обещания и не выкупил условленное количество акций. Правда, обещание это было дано под известным условием; однако, в силу изменившихся обстоятельств, исполнение этого условия зависело теперь исключительно от самого Моура, а он не сделал к тому никаких шагов. И вскоре не осталось ни малейших сомнений относительно того, какие шаги он сделал бы, даже если б Тинда осталась здоровой: на третий день после ее злополучного выступления в опере Моур поспешно и навсегда покинул Прагу — вместе с барышней Фафровой.

Да, да, с той самой Мальвой, и посвященные уверяют, будто барышня Фафрова уже не покидала Моура с того вагнеровского вечера; а бесстыдные сплетники распустили слух, будто нареченный жених Тончи Фафровой, учитель Никишек, ездил за беглецами в самый Триест, где и вызвал мистера Моура на дуэль по-американски, вследствие чего должен будет теперь застрелиться.

Для полноты картины следует добавить, что в Карлинский приход никогда не поступало никаких известий, по которым можно было бы судить, что отношения между барышней Фафровой и мистером Моуром как-то узаконены.

Мистер Моур потому переехал в Триест, что рассчитывал здесь скорее, чем в Праге, достичь своей цели, а именно продажи своего изобретения, запатентованного во всех странах мира и предлагающего способ спасения подводных лодок, потерявших способность своими силами всплыть на поверхность. Моур думал добиться этой цели через посредство влиятельных пражских знакомств, однако в Праге его попытки, основанные на абсолютно ошибочной информации, ни к чему не привели. То ли мистеру Моуру не удалось завязать таких знакомств, то ли влияние их оказалось совершенно никудышным. Еще он сетовал на то, что в Праге ему не предоставили такого положения в обществе, на какое он по справедливости претендовал…

Так или иначе, известно лишь одно: когда в конце недели императорский советник, распираемый разнообразными вопросами коммерческого, а также личного характера, подъехал к его резиденции, то застал там только двух телохранителей мистера Моура — чикагского пльзенца и элегантного негра, занятых привязыванием к двуколке нескольких громоздких сундуков. От них-то и узнал пан советник, что эти их труды завершают вывоз всего движимого имущества американца; на вопрос пана советника — куда именно? — они охотно, но несколько насмешливо ответили: в Триест. От дальнейших расспросов пан советник воздержался, заметив, что слуги становятся дерзкими. Он отправил в Триест письмо — от имени акционерного общества и от своего личного, — на что получил лаконичный ответ, на английском языке, из которого, с помощью своего конторщика, уразумел, что мистер Моур считает себя слишком хорошим, чтобы сделаться компаньоном сломанных турбин — или что-то в этом роде, ибо конторщик переводил с трудом. «Вот оно как, а о Тинде — ни слова!» — подумал в полном отчаянии пан советник — скандал с этой Тончей Фафровой стал уже достоянием широкой гласности.

С мистером Моуром было покончено во всех отношениях — Прага так никогда и не простила ему чисто американскую манеру, с какой он ее покинул. Манера эта сочтена всеми более неприличной, чем английская, а так как надежды «Турбины» были не единственными обманутыми им надеждами, то в Праге осталось после него нечто большее, чем несколько недобрых слов. Его так называемую резиденцию со всем оборудованием арендовал большой ресторан, который, как водится, поначалу давал великолепную прибыль.

Естественно, что когда Тинда оправилась от своей более чем трехмесячной нервной горячки и, восстановив власть над своим выздоровевшим рассудком, узнала, что, кроме Рудольфа Важки, никто о ней не осведомлялся — она уже и не упоминала о мистере Моуре.

О том, что молодой Незмара целыми днями ходил под окнами больной — она лежала у тетушки Рези, — отдавая этому занятию все время, проведенное не на реке, никто Тинде не сказал, хотя тетушка отлично видела Вацлава и частенько глубоко над этим задумывалась. Они с Манечкой каждый день разговаривали о том, что опять он был тут, опять ходил внизу этот американский секретарь…

Вена, конечно же, встретился бы с Тиндой, когда она стала выходить посидеть в сквере, если б в это же самое время сам не слег, постигнутый странным несчастным случаем.

Как-то сидел молодой Незмара в лодке, неподвижным взором уставившись на поплавок, как вдруг его что-то ударило — с плота, мчавшегося к воротам плотины. Удар сбросил Вену с лодки, как перышко — он даже вскрикнуть не успел. Еще бы — багром по голове! Но Вена не утонул, хотя пришлось ему очень плохо, ведь он даже кричать не мог. Он только старался удержаться на поверхности. В пятидесяти метрах ниже, на другой лодке, сидел его отец, расправляя леску. Увидев своего родителя, Вена протянул к нему руки — и лишился сознания не прежде, чем отец вытащил его в свою плоскодонку. Вена настолько еще владел собой, что показал на плот. Отцу и не требовалось ничего больше, он тотчас понял, что произошло, и успел еще заметить название фирмы, выведенное на задних бревнах плота. Узнал он и людей на плоту. Лишь после этого он принялся смывать кровь с головы сына, а тот поминутно терял сознание, несмотря на все мольбы отца: «Вена, бога ради, очнись!»

Думал тогда старый Незмара, что не довезет до дому сына живым. К счастью, Новак, близкий дружок старика, удивший рыбу немного ниже по течению, услыхал его причитания и поспешил подплыть. С его-то помощью и вынес старик Вену на берег и уложил в своей лачуге. Оставив дружка возле раненого, старый Незмара помчался за доктором, но по дороге заглянул еще в полицейский участок — и в тот же вечер все три плотовщика были арестованы в Либени. Двух сразу отпустили, потому что третий сознался, что это он «тюкнул багром молодого пана», но нечаянно. Как «перекладывал весло» (рулевое) у самой плотины, сдвинул с места багор, тот чуть в воду не ухнул, тогда он подхватил багор веслом, да так неудачно, что «этот малый и схлопотал раза́ по башке».

Ранение Вены было признано тяжелым, и виновника оставили под арестом до того, как устроить ему очную ставку с потерпевшим, что могло быть сделано лишь три дня спустя — тревожить Вену раньше опасались. Опытному следователю, по некоторым признакам судя, было ясно, что пострадавший и виновник видятся не впервые — тем не менее оба категорически это отрицали. Плотовщик и ходил и стоял сильно скособочившись, спрошенный же следователем — отчего это? — ответил, что это у него с малых лет, так как он долгое время «отпихивался боком», то есть работал шестом на плоскодонке. Следователь задумался, не применить ли ему обычную свою хитрость и не пригласить ли обоих ко взаимному прощению, ибо он знал, что парни этого сословия никогда не прощают друг другу, если между ними «что-то есть»; но, вспомнив, что один из «парней» — будущий инженер, отказался от этой мысли.

Итак, ни один не пожелал наговаривать на другого, и скособоченного плотовщика засадили в кутузку на три недели — за тяжкое телесное повреждение, нанесенное по легкомысленной неосторожности.

Вена же отвалялся в больнице пять недель. И как нарочно, в тот самый день, когда старый Незмара вел сына домой, встретилась им… свадьба барышни Тинды с Рудольфом Важкой. Впрочем, случайность эта была не совсем случайна, как могло бы показаться: старый Незмара умышленно — и с полным успехом — подготовил такое жестокое лечение для своего Вены; но коварство старика прошло незамеченным, потому что свадьба отправлялась из дома доктора Зоуплны, где после выздоровления жила Тинда. Для многообещающего композитора партия эта была не так уж плоха: благодаря отлично составленной доктором Зоуплной претензии — доктор служил теперь страховым агентом в пражском филиале одной из крупнейших мировых страховых компаний, — доля Тинды была выделена из имущества ответчика Уллика и полностью ей выплачена.

Перемена в фортуне императорского советника никоим образом не уменьшила участия общественности в Тиндиной свадьбе. Скорее напротив! Башня св. Петра, пожалуй, не увидела бы у своего подножия большего столпотворения, даже если бы вместо скромного, но сияющего Важки топал к алтарю сам мистер Моур, способный сиять разве что своими бриллиантами, в лучшем случае — зубами.

Явился — вернее сказать, явилась, — кому только было не лень, чтобы поглазеть на такое первоклассное зрелище (понимай в смысле издевательском, что было заметно уже по внешнему виду собравшейся публики). В иных обстоятельствах свадьба барышни с «Папирки» стала бы демонстрацией летних дамских мод и при оглашении, и при поздравительном обряде после венчания; другими словами, ради торжественного случая принарядились бы и зрители.

Когда выходила замуж Маня, никаких торжеств не было: венчались чуть ли не тайно, без приглашенных, в шесть утра; и потом эта студентка ничего не представляла, тогда как Тинда!.. Конечно, в последнее время ее положение в обществе пошатнулось, как заявила надворная советница Муковская у входа в церковь, «но все поправила бы свадьба с американцем, тогда бы мы не пришли сюда с базарными кошелками в руках, не правда ли, пани аптекарша?»

Пани аптекарша обозрела окружающих и изрекла:

— Право, мы словно сговорились!

— Хотел бы я знать, ходят ли в Париже к церкви Мадлен люди из haute volee[157] на свадьбы с рыночными корзинками! — проговорил сам надворный советник Муковский, с этого года уже — пенсионер.

— Но позволь, ведь эта свадьба — не haute volee, — возразила его супруга.

— Смотрите, пани советница! — затараторила аптекарша. — Девицы Колчовы прибежали, как были, в передниках, ну, это уж похоже на демонстрацию!

— Как были? Поверьте, пани аптекарша, эти переднички с кармашками у них — парадные, из приданого; вырядиться так стоило им большего труда, чем если б они пришли просто в шляпках и без муки́ в волосах!

— Зато они внесли настоящее веселье! Не помню более веселой свадьбы, даже в мясопуст! Посмотрите на девиц из певческого союза!..

— Все это умышленно, хотя они, быть может, и не сговаривались. Если б Тинда выходила за американца, они сгорали бы от зависти, а так как жених всего лишь бедный музыкант, то сгорают они от злорадного нетерпения… Видно, хотят придать этой свадьбе чуточку скандалезного привкуса…

— Щекочут их, что ли, этих молодых? Это уж просто неприлично! А еще говорят — haute volee… Да разве гусыням взлететь высоко! — надворный советник Муковский был возмущен всерьез.

И было чем возмущаться.

Девицы давились пискливым истерическим смешком — не гусыни, а ласточки, сбившиеся в стаю перед отлетом; целой стайкой они прихлынули к входу в церковь — не было сомнения, свадьбу Тинды эта компания принимает как забавную шутку.

По улице, мощенной редким булыжником, прикатил первый фиакр со свадебными гостями: тетушка Папаушеггова с супругом!

Когда маленькая фигурка тетушки выпрямилась в фиакре — оранжевая соломенная шляпа с пионами и белыми атласными лентами, черное шелковое платье со шлейфом (!) — младшая Колчова вскрикнула так, что тетушка на мгновение замерла, чтобы смерить дерзкую с ног до головы одним из своих взглядов, перенятых от Медузы, затем, подобрав шлейф левой рукой, величественно прошествовала к церкви.

Младшей Колчовой следовало благодарить бога за то, что не окаменела на месте, но ей стало так не по себе от ядовитого взгляда тетушки, что она удалилась вместе с сестрой.

С их уходом выветрился и весь юмор девичьего мирка, специально накопленный к этой свадьбе, и теперь девушки в глубоком молчании встретили невесту, довольно объемистые формы которой окутывало целое облако белоснежных покровов. Останься тут насмешница Колчова, наверняка услышали бы люди ее сдавленный ехидный смешок при виде того, как перекосился фиакр на одну сторону, когда Тинда ступила на подножку. Барышни из «Лютни», напротив, с немым изумлением глядели на эту Тинду, так страшно отличавшуюся от стройной красавицы, что пела когда-то с ними вместе…

Оба Незмары подоспели, когда свадьба уже выходила из церкви. Вена, апатичный, как бывают иногда выздоравливающие, прошел было мимо, но отец привлек его внимание:

— Глянь-ка, наша барышня Тинда замуж выходит!

Новобрачные как раз показались на паперти.

— Что? Что ты сказал? — Вена дважды повторил вопрос. — Это? Это — Тинда?!

То, что вершилось после этого в его душе, было очень похоже на пробуждение от чудесного сна, на возвращение к действительности, которую следует принимать такой, какова она есть. Одним словом, то было самое совершенное разочарование, какого только мог пожелать сыну старый Незмара, пускай в его словарном запасе и не было такого выражения.

Если бы Тинда не встала после нервной горячки, сына сторожа охватило бы неотступное, гложущее, глубокое горе; мертвая, она продолжала бы жить в его сердце — но эта, нынешняя, живая Тинда совсем убила в нем ту Тинду, а если и не совсем, то еще того хуже: она убивала ту ежедневно. Потому что всякий раз, когда Вена, сидя в лодке или на бревнах, вспоминал то, что было, когда вставал перед ним образ Тинды самых интимных минут — рядом тотчас возникала фигура сегодняшней, с ее расплывшимися формами, какими одарило ее здоровье после болезни, вернувшееся в десятикратном размере, — и все сладостные реминисценции Вены разлетались как дым.

Окончательный переворот в чувствах Вены, сделавший неприятными даже воспоминания, проявился особым образом. Когда Незмары остались единственными обитателями «Папирки», Вена, воспользовавшись отсутствием отца, перебрался в бывшую Тиндину спальню и поставил свою кровать на то самое место, где некогда стояло ее ложе. Теперь же, после свадьбы Тинды, он снова стал ночевать в родной лачуге. Старик, заметив это, проворчал:

— Багром-то чуть не убило парня, зато, кажись, выбило ее из его башки!

Это оказалось к лучшему во всех отношениях: Вена начал наконец-то уделять внимание и другим вещам, кроме поплавка, и когда отец увидел у него в руках старые записи лекций — понял: все вернулось на правильный путь; лишним подтверждением чему было возвращение Вены к тяжелой атлетике от легкой.

А Рудольф Важка был на семьдесят седьмом небе, ибо хотя внешность Тинды претерпела метаморфозу — так сказать, от образа цветка к образу весьма округленного плода, — голос ее, этот феноменальный орган, вернулся к ней с восстановлением здоровья во всей полноте и свежести, и пани Майнау высказывала свое изумление этим обстоятельством в самых энергичных выражениях театрального жаргона. Но когда она намекнула на необходимость лечиться от ожирения, прежде чем возобновить попытки попасть на оперную сцену — Тинда наотрез отвергла самую мысль о сцене и повторяла эту свою резолюцию всякий раз, как кто-либо предлагал ей карьеру оперной певицы, а это случалось нередко после ее новых триумфов в концертах и ораториях.

— Посмотрите, как выглядит Богуславская в роли Маргариты! — отвечала Тинда на все уговоры. — А я ведь вдвое моложе…

«…но уже сегодня такая же!» — это дополнение Тинда оставляла про себя после того, как ей несколько раз на это возразили.

Она удовольствовалась славой замечательной исполнительницы песен и ораторий, без которой не могло обойтись ни одно сколько-нибудь выдающееся мероприятие такого рода. И именно песня вырвалась из ее груди, когда впервые после болезни она поддалась наконец на многодневные уговоры и заманивания Рудольфа Важки, который погожими деньками сиживал с нею, выздоравливающей, в городском сквере у музея — в том самом, где он когда-то увидел ее с молодым Незмарой. Однако ему и в голову не приходило вспоминать об этом случае.

Если добавить, что песня, которую она впервые запела после болезни, была сочинением Рудольфа Важки, посвященным ей же, никого, пожалуй, не удивит, что счастливый композитор пал к ее ногам — и поднялся с колен ее признанным женихом!

Свадьба, разумеется, ограничилась самым узким кругом, расширить который было попросту невозможно. Тетушка с дядюшкой Папаушеггом, чьи усы стали еще пышнее, поскольку живописец Паноха так и не обстриг их, зато и сам не лишился уха — если требуется, упомянем, что на следующее же утро после вызова на дуэль оба накрепко забыли об этом… Далее присутствовали: императорский советник, невеста с женихом, да шестым — доктор Зоуплна, всего народу на три фиакра. Доктор Манечка не могла оставить дом, связанная своими сынишками-близнецами, которых нельзя было тащить в церковь.

Старого Зоуплну все утро тщетно уламывали сноха с сестрой, и лишь когда за ним явился сам императорский советник, старик согласился прийти к обеду — чем наконец и выдернута была заноза, целый год торчавшая в сердце старого сапожника.

Императорский советник был воплощением прекрасного настроения. Жилось ему теперь отлично, как он поминутно всех уверял, причем даже тогда — и особенно тогда, — когда его никто об этом не спрашивал, и делал это с упорством, выдававшим его опасения, что ему не поверят. Теперешнее его занятие — он сделался местным агентом по продаже изделий бумажной промышленности — заставляло его постоянно быть на ногах, а это поддерживало его здоровье и помогало соблюдать стройность. Для хранения наличности он уже не нуждался в несгораемом шкафе, и весь его торговый баланс сводился к единственному принципу розничных агентов: «Зарабатываю на все, что мне нужно, одни открытки с видами приносят мне достаточно на сигары и пиво!» При этом он даже не сознавал всего пафоса дистанции между прежним и нынешним «императорским советником Сапристи», как его именовали теперь, причем даже в глаза…

Все это ничуть его не удручало, напротив, он был только благодарен такой превосходной рекламе, ибо в торговых делах знакомство — это все, а императорский советник Сапристи стал в Праге широко известной фигурой, пользующейся уважением как жертва несчастья. Не будь этого несчастья — быть бы ему нынче миллионером…

Самой большой ошибкой было, по его мнению, то, что из коммандитного товарищества сделали акционерное общество!

На свадьбе старшей дочери он совершенно примирился со своим зятем доктором Зоуплной и его отцом и весьма пространно разглагольствовал о том, что гора с горой не сходится, но близким людям весьма желательно сойтись в доброй воле и дружестве.

К тому времени свадебные гости уже несколько захмелели, и доктор Зоуплна, этот некогда заклятый враг всякого, даже самого незначительного проявления мещанства, тоже поднял бокал за здоровье обоих дедушек, которых поздравил с тем, как им повезло: не придется им, как бывает в других семьях, ревновать друг друга, ибо на каждого из них приходится по одному внучку на выбор. Тост этот вызвал сердечный отклик в семейном кружке, императорский советник пошутил, что «пан отец», сиречь старый Зоуплна, до сих пор владел обоими внучатами, а теперь придется ему уступить пятьдесят процентов; старый Зоуплна, тронутый сердечностью императорского советника, стал ему возражать, и все заговорили наперебой, как уж водится на свадьбах или крестинах в разгар веселья.

Манечка смотрела на своего мужа сквозь сигарный дым и вдруг поняла, что удивляется — как это он, обычно упрямый отрицатель всех наркотических средств, ярый антиалкоголик, курит теперь одну сигару за другой, пьет, как заведенный, и, розовый; развеселый, обменивается плоскими банальностями с прочими четырьмя мужчинами, столь же блаженно наслаждающимися табачным дымом и пивными испарениями, как и он. Ей стоило известных усилий увидеть в нем былого своего провожатого на пути из университета, когда души их блуждали по надзвездным высотам, тесно прильнув друг к другу, в то время как сами они внизу, на земле, соблюдали между собой должное расстояние. Вспоминались ей первые месяцы брачной жизни, когда Арношт еще явно сожалел о прошлом и частенько устремлял взоры в направлении его астрономической Каабы в Коширжах. Теперь он и думать о ней перестал, и Маня, размышляя об этом, сочла нужным решить вопрос, который из двух Арноштов ей милее — тот, прежний, или этот, нынешний; однако решение этого вопроса она отложила на будущее.

Потом задумчивый взор ее упал на Тинду, тоже глубоко погруженную в мечтательность, в которой после болезни она пребывала большую часть дня; отмечая про себя, как постепенно слабеет работа маленьких губок одного из младенцев над ее соском — второй малыш уже заснул, — Маня подумала, что четверть года назад сестра причесывала свои серебристо-светлые волосы совершенно иначе, чем теперь, когда щеки ее сделались значительно шире висков. Завтра Тинда приступит к исполнению своих окончательных в жизни обязанностей — супруги владельца музыкальной школы, в которой вместе с мужем составит весь преподавательский персонал.

Вообще все три дамы как-то примолкли под шумный говор мужчин; притихла и тетушка Рези, внимательно вглядываясь в лица своих племянниц, которым она так много лет заменяла мать.

Но вот замолчали и мужчины.

Дядюшка Папаушегг, собираясь произнести тост, постучал ножом по стакану, хотя тишина была полная.

В это время заснуло дитя на коленях Мани, отвалилось от груди, как насосавшаяся пиявка. Маня встала, унесла его в другую комнату, положила к братику в колыбельку. Затем, постояв в нерешительности, доктор медицины Мария Уллик-Зоуплнова в охотку зевнула… Уснула бы стоя!

Быть может, именно в этот момент старый влтавский пират Вацлав Незмара пробудился от дремоты, которой предавался, сидя в лодке, удерживаемой на месте камнем вместо якоря. В руках Вацлав держал удочку, но заботился он только об одном — как бы согнуть спину так, чтобы как можно полнее подставить ее солнцу, палящему с заката. Поистине примечательно, что теперь, когда у него пошло такое блаженное житье, какое только в силах себе представить ночной сторож, — житье без контрольных часов, на которых нужно было бы отмечаться каждый час, — он дремал с наслаждением, доныне неизведанным. Тем более, в такую погоду, как сегодня, когда самому глупому карасю не придет на ум соблазниться наживкой, а рыбаку выдергивать удочку, если леска натянется, а тем более менять приманку. Но дрема эта была, разумеется, как у кота, чаще всего с полуоткрытыми глазами, от которых не ускользнет даже самое незаметное шевеление вокруг; но с другой стороны, очнуться от такой дремы стоит немалых усилий. Именно в таком состоянии и находился старый Вацлав.

Сквозь эту дрему он уже довольно долго наблюдал за каким-то человеком на Карлинской набережной, который все время делал нечто вроде плавательных движений, как будто собирался прыгнуть в воду. Дремлющим разумом старый Незмара понимал, что такого быть не может, поскольку человек этот был одет, и даже слишком тепло одет по нынешней жаре, да и вообще, кому втемяшится в голову бросаться в воду, не говоря о том, что это запрещено. Или этот чудак, размахивающий руками, как ощипанный гусь крыльями, собирается взлететь?

Ах, чтоб тебя двадцать семь раз перевернуло! Да ведь эти «гимнастические упражнения» незнакомца адресованы ему, Незмаре!

Теперь уже и слух его очнулся от прострации, и он расслышал ужасно громкий, отражающийся от всех стен на набережной, кашель — сигнал Лейба Блюмендуфта!

Незмара бросил удочку и изо всех сил погреб к Лейбу — и чуть весла не упустил, вдруг испугавшись собственной мысли: он-то поспешал по привычке, чтоб поскорее угодить пану Армину, который ждет не дождется этого Блюмендуфта… Право, старик перекрестился бы, если б руки не были заняты веслами. Только теперь старый Незмара окончательно очухался от проклятой дремоты на солнцепеке. И подумал: «Ну постой же, полячишка, сыграю я с тобой штуку!»

— Кошки есть?! — крикнул он старый пароль, но ему и не было нужды представляться таким образом: Блюмендуфт сразу его узнал.

— Ис’р Фрей ц’хаузе унд цу шпрехен?[158]— поспешно спросил он.

— Яволь! — ответил Вацлав, и они поплыли.

— Быстрее! Быстрее! — подгонял его Лейб, меча взоры по набережной, но ни на земле, ни на воде не было никакого соглядатая — они были одни на реке, две возвышенные души.

Все же Лейб испустил громкий вздох облегчения, когда они заплыли в лагуну между островами, и засыпал Вацлава торопливыми расспросами, которые тот понимал тем меньше, чем явственнее был польский акцент еврея.

— Тссс! — шикнул старик на гостя, а так как не мог приложить палец к губам, то просто зыркнул глазами вправо-влево, как если бы в кустах притаились толпы шпионов.

Блюмендуфт понял, сделал испуганные глаза, пригнулся и всю дальнейшую дорогу даже не пикнул.

Причалили с величайшими предосторожностями и под непрерывное «тссс!» Вацлава, который, высоко поднимая ноги, пошел по песку на цыпочках, все время оборачиваясь и тщательно следя, чтобы и Блюмендуфт принимал такие же меры для соблюдения тишины. И тот принимал, хотя ему становилось уже трудно дышать оттого, что он подавлял громкие вздохи.

Прячась по возможности за деревьями и постройками, они добрались до винтовой лестницы, ведшей в башню с черного хода. Здесь ничто не изменилось с той поры, как Лейб побывал тут напоследок; все его расспросы умирали, не родившись, ибо Вацлав страшно выпучивал на него глаза при каждом малейшем скрипе песка под его ногами.

А старому пирату большого труда стоило удержаться от хохота при мысли, что заори он во всю глотку, и то никого не дозовется.

Наконец они очутились у входа в бывшую келью Армина; Незмара еще раз выразительной мимикой призвал перепуганного и измученного Лейба к осторожности, после чего открыл и решетку, и дверь. Тотчас сквозняком в дверь затянуло синий занавес, раздув его наподобие паруса, причем с таким угрожающим хлопаньем, что Лейб отшатнулся.

Поздно! Незмара помог ему переступить через порог.

— Яй-вай! — во всю мочь вскрикнул бедный Лейб, очутившись перед пустотой, наполненной светом дня, зияющей на месте противоположной стены, открывая широкий вид на крыши и донося до слуха веселые отголоски шумной жизни города. — Яй-вай!

Побледнев, как мертвец, Лейб закрыл глаза и привалился к стене позади себя. Его полураскрытые губы испускали какое-то детское скуление, которого по-настоящему испугался теперь уже Незмара.

Нечленораздельные, гундосые, дрожащие вопли Лейба не прекращались, его растопыренные пальцы шарили по стене вслепую — глаз он так и не открыл. И на каждую попытку Незмары дотронуться до него Лейб отвечал взмахом руки и криком:

— Ях вер шрайн![159]

Шуточка-то вышла несколько сильнее, чем ожидал Незмара, и он долго не мог сообразить, как теперь вывести отсюда Лейба. Но тут пальцы еврея нащупали дверной косяк — и никакая ласка или ящерица не исчезает так мгновенно, как исчез Лейб! Слышен был только грохот его грубых башмаков, когда он опрометью ринулся вниз по лестнице.

Мокрого, как мышь, трясущегося всем телом, догнал его Незмара уже далеко от рухнувшей башни; Лейб озирал ее издалека, вне себя от ужаса. Но вот по лицу его распространилось несказанно блаженное выражение, и он, раскинув руки, вскричал:

— Готт др герехте, гелойбт зай дайн наме![160]

Видимо, он благодарил бога за спасение от ужасов и опасностей, только что им пережитых. Он уже догадался, что случилось.

Затем с уст его сорвался вопрос, и Незмара понял, что он осведомляется о пане Фрее. Собрав все свое знание немецкого языка, Вацлав промолвил:

— Дерзауфт, конц унд кор, торт унтн ин воср![161]

— Нохмальс зай гелойбт дайн наме![162] — страстно воскликнул Лейб, подняв голову к небесам; но выражение необузданной радости внезапно погасло, он с изумлением оглянулся на Незмару и произнес глухо, с сильным нажимом:

— Э гшайтер манн вор эр[163].

И из глаз еврея покатились слезы, крупные, как горошины. Искренне и безутешно рыдая, дошел он до железных ворот, через которые Незмара выпустил его на улицу. Тут Лейб утер слезы ладонью, поскольку платка не имел, и совершил неслыханное — подарил Незмару монету в одну крону, после чего удалился не спеша, ибо скрываться уже не было причины. Между ними ни слова больше не было сказано о катастрофе, о ее причине, о фирме или о чем-либо подобном — и ни тот, ни другой этому не удивились.

Незмара смотрел вслед Блюмендуфту, пока тот не скрылся из виду. И, возвращаясь восвояси, подумал: «Если его слезы были по пану Армину, то это единственные, пролитые по нему!»

Но чего он не мог понять, так это почему Лейб благодарил бога за смерть Армина и при этом безутешно плакал над ним…

(1916)

НОВЕЛЛЫ

ФЕЛЬДФЕБЕЛЬ ЛЕМАНИНСКИЙ

Перевод А. Севастьяновой

За «столом философов», как прозвали компанию завсегдатаев трактира «Н‑ская беседа», никогда не игравшую в карты, разгорелся, по обыкновению, бурный спор.

— А я уверяю, что сам институт смертной казни есть несправедливость, которую человечество вершит себе же во вред! — кричал Лепарж, вечный нештатный профессор, постукивая пешкой по шахматной доске, точно желая припечатать каждое свое слово.

— Это всего лишь красивые слова, не более, — возразил его постоянный партнер по шахматам, с которым они только что закончили очередную партию и мнение коего, как правило, оказывалось противным мнению Лепаржа.

Практиковал он в городе и на фабрике и был последним отпрыском местной династии лекарей, родоначальники которой, вероятно, обыкновенные цирюльники, испокон веку заполоняли городское кладбище.

— Вот если б вам довелось видеть столько смертей, как мне, столько невинно загубленных душ, просто из-за людской корысти…

Спор с переменным успехом длился, пожалуй, уже более получаса, и посетители «Беседы» склонялись то на одну, то на другую сторону. Профессор Лепарж упрямо твердил, что человеческое общество не имеет никакого права к одному совершенному убийству, или даже к нескольким, присовокуплять еще одно, казня преступника; он отстаивал свою максималистскую позицию резко, почти оскорбительно для противника. Д‑р Штепка, напротив, сохраняя спокойствие, утверждал обратное, а именно: жизнь одного индивидуума не представляет никакой ценности; в случае же если действия его угрожают жизни других, то от него попросту следует избавиться или даже в интересах общества истребить весь род убийцы, ибо склонность к кровавым преступлениям передается по наследству.

Присутствующие с интересом ждали развязки, понимая, что д‑р Штепка умышленно столь категоричен в суждениях, дабы спровоцировать раздраженного Лепаржа на еще более абсурдные аргументы и логические несуразицы к вящему удовольствию собравшихся. Лепарж в конце концов рискнул заявить, что вообще не существует категории вины, а следовательно, не может быть и никакого наказания; значит, преступление — это попросту несчастный случай и ничего более.

И тут произошло непредвиденное. С дальнего конца стола, где изо дня в день сиживал бывший владелец аптеки, которой вот уже лет двадцать управлял его сын, с треском щелкнувшей розги упала подшивка газет, и за ней все увидели старое пергаментное лицо аптекаря и его глаза, увеличенные толстыми стеклами очков. Обычно он никогда не вмешивался в разговоры, которые велись в «Беседе», и, пожалуй, был единственным, кто читал в трактире газеты. А если же ему случалось увлечься спором, то всегда говорил по существу. При первом же его слове все умолкли и приготовились слушать.

— Когда моему отцу перевалило за пятьдесят, отправил он меня повидать свет, — как обычно без предисловий, начал аптекарь, — и перво-наперво решил я побывать в России, где мой дядя служил полковым лекарем и начальником гарнизонного лазарета в крепости Н., что в русской Польше. Как встретил меня дядя, что да как у нас с ним сложилось, это к делу не относится. Важно одно — в службе он был настоящим деспотом; все перед ним трепетали; да, признаюсь, и мне самому дядино общество не доставляло особого удовольствия, а задержался в Н. я на целых четырнадцать дней лишь из-за беспрецедентного по своей жестокости случая.

В крепостном лазарете лежал приговоренный к смертной казни фельдфебель Леманинский. Он сперва стрелял в полковника, потом хотел убить себя. Продал часы, купил двуствольный револьвер, выпил водки, а когда полковник вошел в полковую канцелярию, выстрелил в него, попав в сухожилие руки между большим и указательным пальцами, и, хотя в револьвере оставалась всего одна пуля, полковник с адъютантом в панике бросились наутек. Обоих за это выгнали из армии, фельдфебеля же Леманинского (его на полу нашли, ибо последнюю пулю он в себя выпустил) поместили в лазарет и довольно долго лечили. Когда рана наконец-то зарубцевалась, — а пуля прошла меж ребер и застряла в спине, у позвоночника, кстати сказать, такой игрушкой вряд ли кого убить можно было, — у Леманинского начался плеврит. Его кое-как выходили, он предстал перед судом, спустя два часа был приговорен к пороху и свинцу, и на другой же день собирались фельдфебеля расстрелять. Но, когда его вели в камеру, он через окно в коридоре выбросился на булыжную мостовую и сломал себе обе ноги. Минуло полгода, пока Леманинский наконец встал на ноги, однако теперь у него началось кровохарканье. Дала себя знать старая болезнь — где-то на маневрах он схватил чахотку, вот и был откомандирован на службу в полковую канцелярию, пока не получшает.

Леманинскому не получшало, и по рапорту того самого полковника его намеревались списать из полка. Потому-то он и пошел на убийство, да еще из-за болезни, в ней он тоже винил полковника, ведь по его приказу тогда на учениях пришлось ему переходить реку вброд. Когда начал Леманинский харкать кровью, в полку вздохнули с облегчением, а больше всего восемь стрелков, что были наряжены сослужить последнюю службу своему товарищу. Но те в полку, кои полагали, будто фельдфебель Леманинский, дважды покушавшийся на жизнь и выживший, избежит расстрела по причине так называемой естественной смерти, глубоко заблуждались.

У его ложа ежедневно созывался консилиум, точно занемог сам генерал. Чем только Леманинского не лечили, даже поили вином, стимулируя работу желудка, словом, шла отчаянная борьба со смертью, из когтей которой его во что бы то ни стало хотели вырвать, чтобы потом смерти же отдать. Руководил лечением новый полковник, ему же регулярно подавался рапорт о состоянии здоровья фельдфебеля. Бедняга, однако, чах на глазах и, казалось, вот-вот протянет ноги, как вдруг здоровье его пошло на поправку. В этом была заслуга моего дядюшки, именно он придумал средство (да и как не придумать, ежели тебе изо дня в день приказывают) снова поставить Леманинского на ноги, чтобы тот сумел пройти двадцать шагов из камеры в угол двора, где еще девять месяцев назад стены обшили тесом, чтобы во время экзекуции пули рикошетом не достались тому, кому предназначены не были. Короче, Леманинскому постоянно внушали, будто дела его складываются благоприятно, что его помилуют, и пусть даже отправят в Сибирь — волшебное слово «помилование» для человека, дважды покушавшегося на собственную жизнь, оказалось средством столь чудодейственным, что он стал выздоравливать. Как раз когда я приехал в Н., Леманинский начал вставать и ходил уже без костылей. Однажды вечером караул, приставленный к его лазаретному ложу, где он в течение девяти месяцев боролся со смертью, отвел его на первый этаж, в камеру с зарешеченными окнами, глядевшими на двор, прямо на тот самый угол, обшитый тесом. К нему приставили двух солдат с примкнутыми штыками, двое других встали у дверей снаружи. Затем в камеру пришли надзиратель и капитан-аудитор[164], и они зачитали приговор, согласно которому Леманинский через двенадцать часов будет расстрелян. Последнее, что в тот вечер видел фельдфебель из окна камеры, — это как солдаты ссыпали в угол, обшитый тесом, свежие белые опилки.

А на другой день, на рассвете, Леманинского расстреляли. Я видел эту казнь и не забуду ее до скончания жизни. Крошечный, как всюду в военных крепостных укреплениях, двор был с трех сторон обнесен высокими стенами, а с четвертой — низким забором с воротами. Через эти ворота и просматривался весь крепостной вал с мощным козырьком и огромным каменным щитом, на котором расправил крылья царский орел. Верхушка вала желтела первой зеленью, а над ней вдали, за срезом вала маячил голубоватый контур дальнего холма с ветряной мельницей. Воздух был так чист, что все отчетливо видели, как вращаются крылья мельницы. По всему плацу офицеры стояли вразброс, кучками, разговаривая меж собой вполголоса; в одном углу собрались сержанты роты, где служил Леманинский, все, однако, старались держаться подальше от угла, обшитого тесом. Подул свежий ветерок, на желто-зеленой траве на верхушке вала робко улыбнулось восходящее солнце, и залился трелью уносящийся ввысь жаворонок. В эту секунду из-за люнета, опоясывающего вал, послышались звуки барабана, топот солдатских шагов, и в то же мгновение зазвякал похоронный колокол. Ворота крепости распахнулись, и на плац вступила сотня Леманинского, возглавляемая офицером верхом. Офицеры отдали честь, раздались две команды, и сотня рассредоточилась квадратом, открытым к месту казни. Затем от нее отделился отряд, который сам по себе образовал подвижное каре, в центре него оказались аудитор и надзиратель, которые направились к дверям камеры Леманинского, откуда вывели осужденного.

Леманинский был человеком высоким, и, несмотря на то что он грузно повис на локтях поддерживающего его священника, голова его заметно возвышалась над беретом святого отца. Фуражка глубоко надвинулась ему на глаза, воротник кителя сильно отставал от шеи; он тяжело дышал и дважды на этом коротком отрезке пути караулу пришлось остановиться в ожидании, пока он, расстегивая пуговицы на впалой груди, переводил дух, сверкая при этом белыми зубами из-под черных, точно уголь, усов. Когда осужденный поравнялся со своей сотней, сержанты откозыряли ему, а Леманинский помахал им на прощанье рукой. Затем его поставили перед сотней и зачитали приговор. При этом он судорожно заглатывал воздух открытым ртом, высоко поднимая бороду и обнажая кадык на исхудалой шее.

После того как приговор был произнесен, надзиратель откозырял, то же вслед за ним проделал и осужденный, охрана тем временем отошла в сторону. Приговоренный к расстрелу фельдфебель стоял теперь между надзирателем и священником, которые поддерживали его с обеих сторон, и было заметно, что он сам пытается стоять ровно и уже не противится ничему, кроме своей болезни, своего телесного недуга; он лишь раскрывал и закрывал рот при каждом вдохе и выдохе.

Офицер на лошади спросил осужденного, есть ли у него какое-либо последнее желание. Леманинский ответил бурным приступом кашля, который сотряс его тело, точно вихрь березку. Пока он кашлял, священник поднес к его губам платок: на белой материи проступило большое красное пятно.

Все понимали, что казнь совершается над умирающим человеком.

Леманинский же, когда кашель утих, поразительно звучным голосом, который у хронических отдается эхом в огромных кавернах, произнес, что хотел бы попрощаться с офицерами своей сотни.

И хотя те уже отошли за линию, ибо все было готово, командир скомандовал им выдвинуться вперед и подойти к фельдфебелю. Когда они приблизились и, встав перед ним навытяжку, точно перед генералом, уставившись на него не моргая, Леманинский по очереди вгляделся в каждую пару впившихся в него глаз.

Вдруг подле меня кто-то надрывно всхлипнул, я оглянулся — на скамейке у стены сидел аудитор с золотыми эполетами и плакал навзрыд, закрыв лицо руками без перчаток, так что слезы текли между пальнами. Да и все лица вокруг были бледными, как в свете бенгальского огня.

Офицеры тем временем снова отошли за линию, а Леманинский изъявил еще одно желание — попросил сигарету. Слышно было каждое слово, такая стояла тишина.

— Федя, — по-польски взмолился офицер на лошади, — не терзай ни себя, ни нас.

— Как богу будет угодно, — четко выговорил Леманинский, после чего священник с надзирателем поставили его на колени в опилки. Пока священник усердно заверял его в существовании загробной жизни, а надзиратель завязывал глаза косынкой, он дышал, хватая воздух открытым ртом. Надзиратель отошел, захватив фуражку стоящего на коленях смертника, а священник все шептал что-то в самое ухо Леманинского, складывая его руки крестом на груди.

Уже и священник собрался было отойти в сторону, как вдруг тишину нарушил звучный голос фельдфебеля:

— Ведь сюда будут стрелять! — и он опустил руки.

Вот уже офицер махнул платком, подавая священнику знак отойти в сторону, и четыре дула нацелились в голову и в грудь, и командир поднял вверх шашку, готовясь дать солдатам сигнал общей команды, — как вдруг Леманинский поднял руку и сдвинул с глаз на лоб черную повязку, уставившись прямо в дуло, нацеленное на него, затем, зажав нос большим и указательным пальцами, смачно высморкался, по привычке пастухов-литвинов, потом спокойно отер пальцы о штаны, снова надвинул повязку на глаза и упер руки в бедра…

Шашка офицера пошла вниз — грянул залп.

Клуб дыма разметал в воздухе клочья, похожие на лоскуты меха, и Леманинский мешком свалился наземь, будто солдаты рубанули прикладами по чучелу, которое едва удерживало равновесие. Он и распрямиться не успел, так и лежал теперь скрючившись, поджав под себя ноги. И четверти секунды не жил.

Послышались два-три растерянных вскрика. Кого-то из солдат нарядили за плащом, через минуту он вернулся и накрыл тело казненного, но сперва ногой запахнул еще дымящийся китель на его груди.

Потом скомандовали «на молитву», священник, по русскому обычаю, сказал краткую речь. Офицер развернул к сотне свою лошадь и собрался было отдать команду, но пошатнулся — едва успели подхватить. Сотню пришлось увести с плаца другому офицеру.

В углу, обшитом тесом, остался только плащ, из-под которого торчали длинные ступни ног Леманинского. Возле него поставили часовых.

Когда к убитому подошел мой дядя, надзиратель приподнял плащ и заметил:

— Прекрасно сработано, ваше благородие, отлично стреляли, молодцы!

И в самом деле. Одна из пуль проломила череп да так, будто лоскут кожи свесили с края стола, другая засела в скуле, и в маленьком отверстии виднелись звездочки раскрошенных костей, третья раздробила ключицу, а четвертая, опалившая китель, угодила прямо в сердце.

Я вышел на улицу и в ужасе смахнул с ботинок мелкие опилки, прилипшие на месте казни. У лазарета на валу горько пахло пороховой гарью. Не помня себя от негодования, я выбежал за стены крепости.

Роса на траве сверкала в лучах солнца, встающего из-за холма. С переливчатыми трелями возвращался из лазоревой прогулки жаворонок, наверняка тот самый, что улетел за вал, когда выводили на казнь Леманинского…[165]

Аптекарь умолк, и никто не проронил ни слова, на лицах многих присутствующих застыли напряжение и скорбь, даже картежники, прекратив игру, сидели молча.

Какое-то время стояла робкая тишина, которую внезапно нарушил голос профессора Лепаржа:

— Ваш случай вовсе не доказывает правомерность смертной казни!

Старый аптекарь решил нацепить на нос очки, при словах профессора руки его на мгновение застыли у самого лица; бросив на Лепаржа острый сверлящий взгляд, он взял со стола газеты и, по обыкновению, погрузился в чтение. Отчаянный спорщик Лепарж так и не понял, что же собственно хотел доказать аптекарь своим повествованием.

(1897)

ЭКСПЕРИМЕНТ

Перевод Т. Николаевой

Прошлым летом случилось мне однажды не без горечи припомнить сладчайшего из циников — Генриха Гейне. На память пришла строка из его «Книги Песен», с меланхолическим пафосом повествующая о страшных муках, едва не сломивших поэта. Он все же вытерпел их, но «не спрашивайте, как». Мужественный страдалец сочинил эти стихи отнюдь не в своей «матрацной могиле»[166], но на гамбургском балу, и муки, которые доводили его до отчаяния, не имели ничего общего с сердечными, ибо причиной их были слишком тесные штиблеты.

Мои тогдашние туфли, навеявшие подобные реминисценции, вовсе не жали, а, напротив, являли собой насмешку над впору подогнанной обувью и были товаром фабричного производства. Поначалу я преспокойно шагал в них в гору по дороге, ведущей к густому лесу, но когда подъем стал круче, я вынужден был воздать должную похвалу изобретательности испанских инквизиторов, и в частности их гениальной идее испанского сапога, ибо сполна постиг смысл древней заповеди пыточного права: вытерпевший дыбу оговорит себя, как только ноги его охватят голенища испанских сапог. Мои фабричные туфли были, правда, со шнурками и без голенищ, однако могли бы занять достойное место в музее орудий пыток, что под туристическим павильоном на Петршине, если учесть, во что превратили они мои легкоуязвимые ступни и пятки.

Именно тогда я впервые вынужден был вернуться полпути и отказаться от покорения здешнего Эвереста, вершины столь любимых мною гор. Весьма логично, что когда я шел под гору, тяжесть пытки приняли на себя пальцы ног, и, выйдя на шоссе, я от боли готов был на стенку лезть, ощущая себя грешником, осужденным средневековыми инквизиторами на хождение по раскаленным лемехам.

Впору было хоть на руках идти, и когда я все же дополз до дому, то не расплакался от жалости к себе лишь потому, что не переставая стонал от боли.

Мой хозяин, лесник Вавера — я обосновался в дальнем лесничестве на самом стыке чешской и немецкой цивилизаций, — поморщился, глядя на мои пятки, и проронил весьма сочувственное «хм!», что означало крайнюю степень сострадания, заметив, что лучшее средство в таких случаях — оленье сало, на худой конец косулье. Он порылся в своих запасах и принес его. «Фью-фью!» — присвистнул Вавера, глядя, как я осторожно смазываю самый болезненный волдырь, в котором, как в ватерпасе, бегал пузырек воздуха.

— А знаете, Вавера, отчего я так пострадал? Да оттого, что воловья обувь — это вам не козловая…

Вавера подобрал мою туфлю, со знанием дела пощупал подъем и сочувственно заявил:

— Истинная правда!

Ему нравился тот современный чеканный чешский язык, который вошел в моду после переворота[167].

Благодаря Ваверову снадобью к утру от волдырей не осталось и следа, но потертости ног вспухли и воспалились, что привело меня в полное уныние.

Уж не смазывает ли Вавера свои «ланкастеры»[168] после чистки тем же косульим салом, подумал я, ибо в таком случае сало далеко не стерильно, а к полудню твердо решил обратиться к доктору.

Для осуществления этого намерения, однако, надо было три часа идти пешком, о чем не могло быть и речи, или же выдержать час езды, если б нашлась подвода.

Вавера высмеял меня сперва за то, что я намерен обратиться к доктору по сущему пустяку, а еще пуще за мысль о подводе — да, «истинная правда», что внизу, в деревне, мол, «имеется целый ряд подвод», но «надо со всей откровенностью заявить», что, задумай я воспользоваться одной из них «с целью передвижения», мне придется запрячь в подводу коров и «перемещаться на коровах»… Подумав немного, этот новоявленный юморист добавил:

— Да и к чему ехать в город, если доктор живет в десяти минутах ходьбы от нас!

— Скажите где, умоляю!

— На Шоуфаровой лесопилке, брат Шоуфарки, — ответил Вавера. — Хотя — что он есть, что нет его… с тех пор, как он не практикует.

— Шоуфарова лесопилка? Что-то не слыхал о такой. Где это?

— А вон там — через гряду перевалить, и вниз, как к Боршову идти. — Широким махом назад Вавера описал кончиком трубки порядочную дугу в сторону Шоуфаровой лесопилки и ближайшего горного кряжа на немецкой стороне, поросшего густым лесом.

«Hic sunt leones»[169] — так было отмечено это место на моей карте — немецкий край!

Хоть это совсем рядом, я там никогда не был, да и не тянуло меня туда…

— Он что, немец, этот врач?

— Не столько он, сколько Шоуфарка, сестра его. Но он хуже немца: выгонит всякого, кто по-городскому одет, примет — и то не всегда — только здешнего жителя, к тому же самого бедного, не важно, чех он или немец… Крейцера не возьмет, но я все равно не пошел бы к этому нелюдиму.

— Он, наверное, в годах? — поинтересовался я.

— Трудно сказать, я его сроду не видел так близко, как, к примеру, вас, пан профессор. Он, конечно, в годах, но, может, помоложе пана профессора, — сказал Вавера, окинув меня оценивающим взглядом, отнюдь не желая польстить мне.

— Доктор тут вроде как на пенсии. В саду у них дети малые бегают; вдова Шоуфарка, старуха, разве что теткой им приходится, но есть на лесопилке женщина, вроде годящаяся им в матери, хоть и выглядит слишком молодо — правда, издали.

— Он, выходит, женат?

В ответ на этот вопрос подбоченившийся было Вавера на минуту поднес левую руку к высоко вскинутым бровям и бессильно уронил ее, издав суховатый смешок — «хе!».

И тут же последовало объяснение:

— О свадьбе на лесопилке никто не слышал и видать ее не видывал, но деток там уже не меньше двух, однако и крестин никаких не было — не очень-то хозяин в ладах с попами да с властями.

— А может молодую хозяйку он с собой привез…

— То-то и оно, что она тут жила еще до того, как он перебрался сюда на жительство. — Вавера умел выражаться не только чеканно, но и деликатно.

— Загляну-ка я к ним, пожалуй!

— Попытаться можно, — пожал плечами Вавера, — но нелюдим он редкостный.

Судя по всему, доктор этот — довольно странный жук, не исключено, что редкой породы, а поскольку я по профессии энтомолог, и, не хвастая, признаюсь, страстный, и поскольку я изучил, определил и классифицировал уже порядочное количество «жуков» среди человеческих особей, то тут же возмечтал познать и сей загадочный экземпляр.

Мы вышли вместе с Ваверой, который как раз направлялся в обход по лесничеству. Я пошел в шлепанцах, едва справляясь с умеренным andante[170].

На вершине гряды за межевыми столбами вдруг оборвались лесопосадки восьмидесятилетней давности — владения Ваверы, простиравшиеся по северному склону.

Перед нами к югу спускался ухоженный подлесок.

— Эти рождественские елочки — территория лесопилки, — пояснил Вавера, — полоска-то всего деревцев в сорок, а ходят за ними словно за олеандрами… Только проку от них мало. А какие поля тут испокон веку были — овес да картофель, но как вышел срок аренды — доктор взял и насадил елей. Раньше-то в ту сторону вела от нас широкая дорога, так доктор обузил ее до тропки, теперь по ней только что с тачкой и проедешь. Понятное дело, наш-то граф не мог такого стерпеть, вот и судятся, сколько стоит этот лесок… Ну, я бы еще проводил пана профессора, однако на чужую территорию — ха-ха-ха! — с ружьем на плече и шагу не сделаю!

— Ничего, как услышу — пойду на звук пилы.

— Где там! — Вавера чиркнул спичкой и только после того, как зажег и хорошенько раскурил свеженабитую деревянную трубку, продолжил:

— Заглянул бы сюда пан профессор этак годика три-четыре назад — тогда у Шоуфаров работа кипела вовсю, пилили доски на гробы для военных госпиталей в округе до самой Праги. Это когда пан доктор еще у себя дома нарасхват был. Но задолго до переворота у Шоуфаров перестали пилить. Да и нечего было: загорелись там как-то раз опилки, все штабеля досок до самой реки выгорели. Не будь липы, что прикрыла дом — и тому бы не сдобровать… Да вы, пан профессор, не заблудитесь. Прямо по дорожке вниз, вон туда, где из-за последнего рядка деревцев прямо на нас выглядывает окошко.

Вавера указал на тропинку, бежавшую посреди лесочка длинным прямым коридором со всей строгостью чаровницы-недотроги и сходившуюся в одной точке там, внизу, где Вавера углядел окно.

А я, как ни пялил глаза, все равно окна не увидел.

Облачко табачного дыма, оставленное лесником, уже рассеялось, когда я начал спускаться вниз.

Это выглядело очень торжественно.

Я ковылял меж строгих рядов юных, одетых в зелень красавиц, изящным застывшим жестом протягивавших друг дружке руки, но лишь их зеленые платьица, фасоном напоминавшие парадные одежды придворных корейских танцовщиц, соприкасались каймами — прелестные елочки, как на подбор, стоящие каждая на своем, только ей отведенном месте, словно гимнастки «Сокола» на слете.

Я понял суть Ваверовой иронии насчет разведения олеандров — ему казалось, что подлесок рождественских елочек пестуется в знак протеста графу, признававшему исключительно солидное хвойное хозяйство.

С первого же взгляда было ясно, что елочки высаживал скорее садовник, чем лесник, — недоставало лишь ограды и посыпанных песком дорожек. Ничего этого здесь не было, зато сеть канавок, защищавших склон от губительных ливней, была густа и аккуратна, во всем чувствовалась забота, которая не терпит ни одной сухой веточки, тем более лишайника или паутины.

Тропинка, поросшая чуть поникшей лесной травой, казалась истинным бальзамом для моих истерзанных ног.

Наконец и я разглядел окно, смотрящее на лесной коридор; само строение было настолько мрачным, что еловая зелень вырисовывалась на его стенах светлым узором.

Внизу горная речка шумно спорила со своим каменистым руслом, и одновременно с ее ропотом доносился до меня терпкий аромат садовых цветов.

Сад нарочито обращал на себя внимание зеркальными шарами, украшавшими его и бросавшими в лес ослепительные отблески; но вот из-за трехметровых деревьев, из-под огромной липы, вынырнул настоящий лесной дом, хотя и одноэтажный, зато по-хозяйски обширный, сверху донизу обшитый тесом, почерневшим от времени.

Он стоял за речкой и вместе с неогороженным садом являл собой утеху взору.

Некоторое время я любовался видом, открывшимся с лесной тропы, затем шагнул через ров на проселочную дорогу, выбегающую прямо из-под рощицы, но едва я подошел к речушке и загляделся на ее бурное течение, мне тотчас почудилось, что дом с садом на другом берегу стремительно понеслись прочь — настолько сильным оказался обман зрения, вызванный потоком диких волн. Пришлось зажмуриться, чтобы «остановить» берега и заставить течь реку.

И тут выяснилось, что шум, который я принял за эхо быстрины, — отголосок второго ее рукава, скрытого от глаз густым ольшаником; Шоуфарова усадьба раскинулась на мысу или даже на настоящем острове, омываемом двумя сходящимися ниже потоками.

Пожар, о котором рассказывал Вавера, оставил по себе зримые следы. Сгоревшая лесопильня стояла когда-то на самом мысу, разрезающем поток на два рукава, о чем свидетельствовали обуглившиеся остатки деревянных столбов, черневшие тут и там меж стеблей высокого коровяка, разросшегося так, что на ум приходила мысль о стремлении хозяев замаскировать пожарище.

Огромная липа, защитница дома, напоминала о печальном событии: обгоревшие ветви были спилены на треть кроны, а уцелевшая часть почти лежала на крыше дома, свесившись по другую его сторону — ни дать ни взять памятник герою, прикрывшему друга собственным телом.

У самых стен дома раскинулся большой сад, пылающий яркими красками пионов, китайских лилий, крокусов, дышащий ароматом резеды; властно, торжественно покачивались над этим благодатным уголком земли большие оливы, шелестевшие неторопливо, в свободном ритме, который задавали заросли ольхи — ее листочки то и дело дружно показывали свой серебристый испод.

Было ветрено, и поминутно ослепительно вспыхивали на солнце зеркальные шары, чтобы тут же потухнуть, точно световая реклама.

Стоило опустить взор к воде — и тотчас весь остров снова мчался вверх против течения…

Но как же все-таки попасть к Шоуфаровым?

Тщетно осматривался я по сторонам в поисках разгадки — ни брода, ни мостка.

Из-за живой изгороди маленьких елочек, окружавших сад, раздалось отрывистое, точно выстрелы, тявканье, а вслед за ним на берег с яростным лаем вылетела огромная овчарка; с того берега она настороженно следила за каждым моим движением, омерзительно рыча и лая.

Это продолжалось довольно долго, пока за изгородью не показалась сухонькая, тщедушная фигурка в платке, повязанном странным, на наш взгляд, образом — так когда-то в этих краях носили платки немки, оставляя на виду мочки ушей с длинными позвякивающими серьгами.

— Was wollnsten han?[171] — в ее вопросе слышалось раздражение.

В этот момент за хвойной изгородью возникла фигура высокого бородатого мужчины в широкополой грубой соломенной шляпе; лицо под ее полями помрачнело так же явно, как неожиданно засветились на солнце, вышедшем из-за тучки, засученные рукава белоснежной рубашки.

В руках он держал пилу настолько своеобразной формы, что ее никак нельзя было принять за садовый инструмент — видимо, это была хирургическая пила для ампутации конечностей, которую хирург осквернял, срезая сухие ветки в изгороди.

Он переступил с ноги на ногу — высокая фигура его сразу стала ниже, и я его тотчас узнал: среди моих знакомых так хромать мог только один человек…

— Я не практикую! — сказал он по-чешски (а как же иначе) громоподобным голосом, памятным мне бог весть с каких времен. — Извольте обратиться к доктору Фохнеру в Боршов… Прощайте!

— Видно, у меня нет другого выхода… Но прежде чем уйти, позвольте передать вам привет из Праги — от пана Шкиза и пана Валата из «Гартманки», пан доктор Слаба!

Соломенная шляпа на том берегу подскочила, чуть не слетев с головы, руки с пилой опустились, и глаза мои встретились с глазами доктора Слабы, вытаращенными на меня с гневным изумлением — в точности так, как это бывало в кафе «Гартманка» за партией тарока.

— То есть как? — начал было он свою речь, обуреваемый яростью, и я не менее трех раз был смерен взглядом с головы до ног.

Взрыва не последовало, лава ушла обратно в кратер — такое редко, но все же случалось с доктором Слабой.

Слегка поостыв, он весьма неохотно бросил:

— Подождите минутку… Жулик!!!

Не успев соотнести оскорбление со своей скромной особой, я понял, что оно служило кличкой собаке, по-прежнему исходившей лаем и метавшейся так, что, казалось, вот-вот перепрыгнет она через речку и бросится на назойливого чужака.

Услышав свою кличку, овчарка мгновенно стихла и подползла к руке хозяина, тот схватил ее за ошейник и поволок к будке.

— Wieda was![172] — проворчала старуха в серьгах и вновь склонилась над газоном.

Привязав брехуна, доктор Слаба не спеша двинулся вдоль берега и, оглянувшись на меня еще раза три, скрылся в череде высоких кустов, откуда показалась доска с перильцами, движимая лебедкой, о чем свидетельствовал скрип; край ее опустился на мой берег, и загадка перехода на остров решилась сама собой.

Мосток служил и ключом к разгадке натуры этого филомизантропа, который не пускал по нему городских за редким исключением, коим сегодня оказался я — единственный человек во всей округе, знавший и понимавший причины чудачеств доктора Слабы и, может быть, единственный на свете еще помнивший о нем, хотя лет десять назад вся Прага не менее двух недель напряженно следила за «делом доктора Слабы» — когда он после смерти своей жены продал клинику и укатил в Америку.

Все эти годы я не вспоминал о той трагедии, что так же естественно, как не держать постоянно в памяти мысль о смерти, и уж никак не ожидал встретить в здешних дремучих лесах своего давнишнего партнера по ежедневным партиям тарока в «Гартманке».

Но именно та последняя партия, которой суждено было стать и прощальной, запомнилась мне навсегда, и я лишь сейчас понял, сколь бестактно было передавать доктору Слабе «приветы от Шкиза и Валата».

Однако приглашение с той стороны все же последовало:

— Прошу!

И вот я уже ковылял по мостку, переходя на остров доктора Слабы и стараясь не обращать внимания на жгучую боль в ногах.

Слаба словно бы не заметил протянутой ему руки, целиком сосредоточившись на моем лице, — интересно, узнал он меня или нет.

Не могу сказать, чтобы такое внимание мне льстило, и если бы доктор не убрал мостка, я наверняка поддался бы единственному желанию — вернуться туда, откуда пришел.

— На что жалуетесь? — спросил этот врач поневоле, умышленно пропустив вежливое «вы», и, метнув взгляд на мои шлепанцы и пятки, обвязанные носовыми платками, сурово нахмурил мохнатые брови.

Не дожидаясь ответа, он снова впился в мое лицо взглядом, который я ощущал физически.

— Стер ноги, да так, что еле стою, пан доктор, — кротко бросил я.

— Пойдемте, — кивнул доктор Слаба, а когда я посторонился, чтобы пропустить его вперед, пальцем указал мне дорогу так решительно, что оставалось лишь повиноваться.

Хоть это и мелочь, признаюсь: страдания мои удвоились из-за того, что я хромал на глазах врача, также страдавшего хромотой, однако неизлечимой.

У дома рвался с цепи Жулик и, ворча, скалил на меня клыки. Впрочем, хватило одного взгляда хозяина, чтобы пес мигом влетел в будку, с разгону стукнувшись головой о ее заднюю стенку.

— Сюда! — произнес Слаба, когда мы вошли в прихожую, вымощенную кирпичом, и указал на одну из трех дверей.

В эту минуту средняя дверь распахнулась; выбежал крепенький мальчуган, столь же быстро за нею и скрывшийся. Я успел отметить лишь воинственную раскраску лица на манер дакотского вождя, «вооруженного» огромным блином, с которого капала «краска» — черничное варенье.

Дверь осталась приоткрытой, из нее, едва держась на ножках, выкатилась совсем маленькая девочка; ничуть не испугавшись чужака, она преодолела порог с невыразимой грацией годовалой малютки и засеменила к отцу, протягивая ручки-крылышки:

— На… На…

Слаба взял малышку на руки, приник лицом к ее тельцу, два раза подбросил высоко над головой и отнес назад в комнату.

Девочка запищала, затянула жалобную мелодию горького разочарования, и тотчас в щелке двери, чуть повыше дверной ручки, объявилось новое лицо — второй девочки. Или почти девочки — столь юной матери, что, став ею дважды, она все еще не утратила обаяния ранней юности.

Меж бровей острым углом наметилась морщинка упрека, но при виде гостя тут же разгладилась, и лицо ее вспыхнуло словно маков цвет, а в глазах незабудкой промелькнула улыбка.

Но не мне предназначалась она, а доктору Слабе — взглядом она прощала его и одновременно просила прошения и, понимающе моргнув, сказала больше, чем любые слова.

Скрывшись за дверью, она заворковала, точно горлица, закатилась смехом — услышь ее Леош Яначек, быть ее напеву в нотной тетради композитора.

Малышка тотчас же успокоилась.

Я стоял, немало досадуя на то, что позволил себе вторгнуться на остров счастья, и винил себя, что стал причиной пусть короткого, но разлада. Более того, пораздумав с полминуты и взвесив все обстоятельства, я пришел в ужас от собственной бесцеремонности.

Доктор все еще хмурился, явно давая понять, что мое появление в доме вовсе не обрадовало его.

Просторная комната, куда мы вошли, судя по всему, считалась кабинетом, хотя все тут свидетельствовало о том, что хозяин работает вне этих стен, как и вообще вне дома.

О духовной жизни хозяина напоминала разве что библиотека, но здесь обитал явно не врач, а скорее лесник, садовник, охотник и рыболов, ну и, разумеется, птицелов: по стенам висели многочисленные клетки с пернатыми пленниками, во всех углах пели птицы и притом не было ни следа той вони, которую обыкновенно принуждены терпеть орнитологи.

Окна, впрочем, были распахнуты настежь.

Громоздкая старинная, патриархально-патрицианская мебель сохранилась еще со времен густых дубрав в здешних краях: дубом были обшиты и стены кабинета. На всем — от огромных кресел-качалок, стоящих в углу, и до великолепных гаммеровских ружей и современных рыбацких снастей — лежал отпечаток неколебимого, переходящего из поколения в поколение богатства.

У меня было достаточно времени, чтобы внимательно осмотреться; доктор пока еще не произнес ни слова, откинув крышку старинного умывальника, он с тщанием заправского хирурга мыл руки щеткой.

Я был обескуражен его лаконичными бессловесными командами: он указал мне на кушетку в стиле не в меру витиеватого ампира, похожую на корабль, стоящий на ножках, а когда я сел и сбросил шлепанцы, он властно и нетерпеливо повертел в воздухе пальцем:

— Развязать!

Должно быть, ему показалось, что я жду, когда он собственноручно снимет мои жалкие повязки. И без того замешкавшись, я безропотно подчинился его команде. Крепко взяв меня за плечо, он почти силой уложил меня на кушетку, а затем ловким движением поднял туда мои ноги; его раздраженное безмолвие и в самом деле переходило все границы.

Он видел лишь мои изуродованные ступни, сам же я как таковой служил к ним приложением… Не сказал бы, что он излишне осторожничал во время осмотра, этот хромой красавец, у которого даже в лице была некая добротность — лоб Иова Отрикольского, густая широкая каштановая борода, сбрызнутая посередке серебряной пеной седины.

Я так и шипел от боли, особенно при смазывании натертых мест йодом. Скорее бы выбраться отсюда! И вовсе не из-за боли!

Когда Слаба, согнувшись, сидел передо мной со своей прядкой над лысеющим лбом — как у святого Петра с картины Манеса, — я вспоминал ту минуту, когда вот так же склоненного я видел его в последний раз, — минуту, ужасную для всех ее переживших, а для доктора Слабы едва ли не самую страшную в его жизни.

Тогда еще не было этой одинокой прядки и голову доктора украшала густая, волосок к волоску, шевелюра.

…Это произошло однажды вечером лет десять назад, когда в кафе прибежала первая его жена, столь же юная, как и нынешняя; вбежала так стремительно, что наш игральный столик вздрогнул, и впопыхах, почти насильно сунув ему какое-то письмо, еще поспешнее, точно безумная, обняла и расцеловала его, а затем на глазах у всех проглотила большую красную пастилку сулемы, применяемой в клиниках как противомикробное средство, — быстродействующий ртутный яд!

В то мгновение никто из нас не понял, что за лакомство она отведала; все произошло молниеносно, Слаба даже не сумел подняться; но едва он, точно дикий зверь, кинулся к ней, я сообразил: случилось нечто страшное, хотя в ту минуту еще непонятное.

Между доктором и его женой завязалась отчаянная борьба, и кое-кто из посетителей — а к началу вечернего концерта популярное кафе всегда было переполнено — бросился молодой даме на помощь в полной уверенности, что муж намеревается задушить ее.

На первый взгляд так оно и выглядело.

Большим пальцем правой руки он изо всех сил давил ей на горловую впадину так, что глаза у нее лезли из орбит, а пальцами левой старался проникнуть как можно глубже в глотку, чтобы вызвать спасительную рвоту.

Никто из присутствующих не понял его намерений.

Один из завсегдатаев кафе, синьор Альберти, атлетически сложенный учитель фехтования в одном из клубов нашего предместья, с размаху обрушил удар на плечо доктора, освободив тем самым жертву от его цепких рук. Доктор Слаба с пронзительным криком «Пустите, она же отравилась!» резко ткнул фехтовальщика локтем в мощную грудь, но было уже поздно: ничто не помешало несчастной с победным упорством довершить роковой глоток (до конца дней моих не изгладится в памяти ни одна деталь этого страшного зрелища); лицо ее сковала гримаса — никогда бы не подумал, что можно, не издавая ни звука, так широко, на разрыв, раскрыть рот; судорожно прижав к животу руки, она скорчилась и упала как подкошенная.

С криком «Жестокость, зверство — вот это что!» фехтовальщик тряс несчастного доктора. Думаю, я был свидетелем редчайшего состояния человеческой психики. Огромный детина, либо не расслышав, что крикнул доктор, либо осознав свою ошибку, упорствовал с еще большей яростью, дабы все-таки настоять на своем. Либо, войдя в раж, он уже не мог остановиться, тем более что всеобщее безумие охватило присутствовавших в кафе мужчин. Пока дамы визжали, кавалеры с кулаками кинулись в самую гущу толпы, явно намереваясь линчевать доктора Слабу, но вовсе не вызволить его из железных лап атлета.

В самый критический момент доктору Слабе удалось-таки вырваться из рук мучителя; до предела сжавшись, он, точно мощная пружина, боднул противника головой в живот так, что тот отлетел на плюшевый диван у самой стены.

Несчастный доктор Слаба оправился, хромая, почти с ходу подхватил жену, корчившуюся на полу, и кинулся в кухню. У стойки он столкнулся с хозяином кафе — тот, расставив руки, пытался преградить ему путь, но, видя тщетность своих усилий, стал, по крайней мере, успокаивать публику, потрясая сцепленными в замок руками:

— Господа… Помилуйте, господа…

В кафе воцарилось гробовое молчание: все поняли, что произошло.

Говорили шепотом, и все взгляды устремились на фехтовальщика, удрученного постыдным поражением от хромого, увечного человека, к тому же с помощью рядового приема, столь излюбленного в обычной драке… Один из его сотрапезников-учеников стоял перед ним, растолковывая что-то вполголоса.

— Come?[173] Эта дама отравилась? — в ужасе вскочил фехтовальщик, поняв наконец, какую ошибку он совершил. — Ах!.. — прибавил он, стукнув себя по лбу ладонью.

Теперь меня уже не покидала мысль о том, что его грубая оплошность и досадное вмешательство не позволили доктору Слабе спасти жизнь жене, если это вообще было возможно.

Кроме того, в памяти завсегдатаев — сужу по себе — всплыл эпизод недельной давности, в котором фехтовальщик тоже сыграл роль, не оставшуюся незамеченной.

Неделю назад, уходя домой со своей женой (или любовницей? Слаба так и не представил ее мне) — которая ежедневно, за исключением двух-трех последних вечеров, приходила за ним в кафе и настоятельно пыталась увести домой, — хромой доктор, проходя мимо стола фехтовальщиков, вдруг замер на мгновение, а затем в ярости обрушился на сидящую за столом компанию.

Даже издали я видел, сколь гневно сошлись его отрикольские брови. Мало того, что выражение лица у него было весьма угрожающее, он вел себя почти неприлично, в то время как вышколенные молодые люди демонстративно выказывали профессиональную сдержанность, подобающую при решении так называемых «вопросов чести».

Доктор распалялся все больше, пока сам синьор Альберти не поднялся и с преувеличенной любезностью не подошел к нему вплотную.

Казалось, стычка неминуема, пусть и вполне пристойная на вид, но чреватая серьезным поединком чести… Доктор Слаба, дрожа от возмущения, видимо, только что высказал свои претензии. На лице элегантного, плечистого и широкогрудого итальянца отразились сперва удивление, потом ирония; затем он попытался объяснить что-то доктору, размахивая руками столь выразительно, что в жестах его читалась скрытая насмешка, и в конце своей речи он смерил беднягу доктора с головы до ног презрительным взглядом и задержал его на укороченной ноге Слабы.

После чего лишь развел руками, недоуменно пожав плечами.

Оскорбление было столь очевидным, что доктор, переступив с ноги на ногу, слегка покачнулся, словно подтверждая нечто брошенное ему в лицо синьором Альберти, и захромал к двери, где его ждала жена.

Что сказали друг другу соперники, я так и не узнал, однако причина раздора стала известна всем завсегдатаям кафе: поговаривали, что в тот момент, когда хромой доктор со своей хрупкой спутницей проходил мимо стола Альберти, кто-то нарочито громко бросил:

— Тоненькая, словно коврижка, и, наверное, такая же сладкая!

Ни одно сравнение не могло более точно выразить особый цвет лица смуглой сильфиды, чем это, достаточно вульгарное; новый сорт печенья к чаю, только что вошедшего в моду в Праге, пользовался огромным спросом, и эта легкомысленная метафора передавалась из уст в уста всеми завсегдатаями кафе.

Слышалась в ней и хрупкость облика молоденькой докторши, которая и в самом деле была на редкость тоненькой, но, клянусь богом, это лишь подчеркивало ее своеобразное очарование, порой просто неодолимое. Для писаной красавицы она была чересчур естественной, в чем и заключалась ее привлекательность; этот тип красоты обладает безыскусной соблазнительностью, присущей ему, словно аромат цветку, а прелесть его отличается от кокетства так же, как естественный аромат от запаха духов.

Сама того не желая, она привлекала взоры молодых и пожилых мужчин, являясь в кафе ежевечерней сенсацией, однако нельзя отрицать, будто она не замечала их взгляды, напротив, они настораживали ее, и она тут же начинала просить мужа:

— Ну пойдем же домой!

В конце концов кто же возьмется утверждать, что разбирается в женщинах!

И на другой день после сцены между доктором и фехтовальщиком стройная брюнетка пришла, позванивая многочисленными — по тогдашней моде — браслетами, и, по обыкновению, остановилась у нашего игрального стола. Доктор, увидев ее, тотчас вскочил и тихонько шепнул ей что-то на ухо, так что даже я не расслышал; однако эти слова произвели на нее сильное впечатление, судя по разочарованному виду, с каким она их выслушала.

Хотя она не возразила ни словом, доктор вслух прибавил:

— Я же сказал тебе!

И она удалилась еще поспешнее, чем пришла, после чего, не появлялась в кафе всю неделю…

И вот теперь из кухни доносился жалобно-просительный голос доктора.

— Юленька! Юленька!

Но в ответ слышались нечеловеческие звуки, какие могут издавать лишь голосовые связки, пожираемые страшной кислотой.

Но довольно; остается добавить, что через полчаса санитарная машина увезла в больницу доктора Слабу и его жену, скончавшуюся по дороге.

Бедная «коврижка»! И, хотя вся Прага целую неделю только и говорила об этом случае, газеты о нем ни словом не обмолвились. Что ж, бывает такое — по особой просьбе…

Я удивился, однако, тому, что даже в некрологах, печатавшихся тогда в Праге еженедельно, имени супруги доктора Слабы я не нашел.

Сам он в кафе больше не появлялся, в течение недели продал свою клинику и исчез из Праги, по слухам — уехал в Америку…

Эта забытая история неожиданно всплыла с мельчайшими подробностями, пока доктор занимался мной; моментальной вспышкой выступило из мрака то, что роковым образом не вспомнилось четверть часа назад.

Прочь отсюда — я страстно желал поскорее закончить вынужденный визит и вырваться на волю.

Лучше бы доктор Слаба не узнал меня!

Наконец он встал, открыл дверь и крикнул в прихожую:

— Катл!

В доме царил строгий порядок — служанка немедленно явилась; доктор, стоя в дверях, отдал распоряжение и принялся расхаживать по комнате, чуть слышно насвистывая, словно забыв о моем существовании; остановившись у клетки с черным дроздом, он покормил его червяками.

Все это действовало на меня столь угнетающе, что я не отваживался даже встать или сесть, но прежде чем решимость вернулась ко мне, вошла Катл, старая угловатая служанка с «грудью-брюшком» — если определять с точки зрения моей науки о насекомых, — неся большой фаянсовый кувшин для умывания с ледяной водой, набранной из речки.

Благодатное воздействие ее я тотчас почувствовал на больных ногах.

Доктор приподнял меня за плечо, насыпал в кувшин уксусно-кислого алюминия, сделал примочки и перевязку. Остаток порошка он завернул в бумагу и подал мне со словами:

— То же самое делайте дома!

Это была самая длинная фраза, которую он произнес, обращаясь ко мне.

На вопрос, сколько я должен, доктор все так же презрительно махнул рукой и повернулся ко мне спиной; распахнув задрапированные зеленой тканью дверцы книжного шкафа, он что-то вынул оттуда и в раздражении швырнул на стол — по его поверхности с шелестом рассыпалась совершенно новенькая колода карт для игры в тарок. Точно таким же образом на столе появились две дощечки и мел, после чего Слаба подал мне знак сесть напротив.

Я молча повиновался, приняв его способ общения. Он испытующе посмотрел на меня, вздохнул и, не обговорив условий — словно мы только вчера сыграли последнюю партию, — перетасовал колоду; сдача выпала ему — он дал мне снять, раздал карты, и началась партия тарока, самая примечательная в моей жизни.

Ей суждено было остаться недоигранной.

Даже первая взятка не состоялась. Когда я сделал снос, партнер не последовал моему примеру; он несколько раз испытующе взглянул на меня, но потом разложил карты веером на столе и, усилием воли растопив лед в голосе, произнес:

— Не думайте, что я не узнал вас, пан профессор, ведь я прекрасно помню наши партии в карты несколько лет назад.

Он помолчал, разглядывая кончики ногтей, и тихо добавил:

— Десять лет назад!

Что касается меня, то я с большим удовольствием сыграл бы, и не только потому, что мне пришли хорошие карты. Я нетерпеливо переставлял их по мастям с помощью большого пальца, как всякий виртуоз тарока, но доктор не соблазнился.

Напротив, собрав свои карты, он хлопнул ими по столу, и мне не оставалось ничего другого, как сделать то же самое.

Затем доктор Слаба громко и почти торжественно сказал:

— Я кое-что сообщу вам, пан профессор, с этой целью я и привел вас сюда: Юленька не была мне ни женой, ни любовницей, я даже пальцем до нее не дотронулся — в эротическом смысле.

— Но, пан доктор… — воскликнул я, ошеломленный не столько смыслом сказанного, сколько тем, что он завел разговор о Юленьке. Вид у меня наверняка был глупейший.

— Вы не желаете меня выслушать? — раздраженно отозвался доктор. — Конечно, вы вправе заявить, что вас это вовсе не касается, ну и что? Вы вынудили меня принять вас — я заставлю вас выслушать мою исповедь. Конечно, я мог бы отказать вам, что и собирался сделать в первую минуту. Но уверяю вас: мое признание гораздо мучительнее для меня, чем для вас, и в какой-то мере оно намного болезненнее смазывания йодом открытой раны, но, поверьте, мне оно более необходимо, чем мое лечение — вам. А посему прошу вас: выслушайте меня — пусть хоть один из свидетелей того страшного вечера узнает, как обстояло дело в действительности. Я всегда придерживался мнения, что каждый порядочный мужчина отвечает лишь перед судом собственной совести и никому не обязан давать отчет в своих поступках, но…

Доктор Слаба явно растерялся, правая рука его нервно постукивала мелом о доску.

— …но бывают случаи, когда и такому человеку, пусть даже спустя десять лет, важно услышать мнение другого… другого джентльмена, в особенности если речь идет не о правомерности его поступков, а о том, насколько он был справедлив, ничего не предпринимая, хотя на то имелись веские причины… Таков и мой случай!

Он помолчал.

— Рассказывайте, пан доктор! — сказал я немного погодя, будто давая разрешение, хотя сам буквально сгорал от нетерпения.

Он ждал этих слов.

— Вот и хорошо! — ответил он, придвинул ко мне коробочку с отличными американскими сигаретами «Anargyros deities» и любезно поднес зажженную спичку.

РАССКАЗ ДОКТОРА СВАТОПЛУКА СЛАБЫ

— Сказав вначале, — продолжал доктор Слаба, — что Юлия не была моей женой, как все думали (мне не представился случай опровергнуть молву), что она не была даже моей любовницей (клянусь честью, ведь весь рассказ еще впереди), сегодня, после десятилетних раздумий, я утверждаю, что ни первое, ни, может, даже второе не было исключено. Более того, молва была близка к истине, хотя в тот роковой вечер я был еще очень далек от принятия окончательного решения, которое зависело, я бы сказал, от исхода одного психологического эксперимента, впрочем неудавшегося…

Я познакомился с Юлией за полгода до того, как она проглотила пастилку сулемы, раствора которой вполне хватило бы, чтобы отравить весь персонал моей клиники.

Юлия была — не знаю, как бы это сказать поточнее, — моей воспитанницей или подопечной, что-то вроде этого, во всяком случае, никак уж не пациенткой; я наблюдал ее скорее профилактически, хотя и это не совсем так, поскольку она ни разу не болела, и я, скорее, оберегал ее от инфекций.

Обстоятельства нашей первой встречи довольно-таки будничные, необыкновенные только тем, что они произошли именно с нами.

Это случилось вскоре после того, как я открыл и оборудовал клинику.

Однажды в майский полдень я возвращался с обеда из одного ресторанчика на Вацлавской площади и под балюстрадой Музея, у самого фонтана приметил весьма странную картину.

Одетая в поношенное, знавшее лучшие времена платье, мать трогательно расставалась с дочкой — столько нежности и боли было в этом прощанье, что оно было бы уместным на вокзале перед отъездом на другой конец Европы, а еще более — в порту перед отплытием в Америку, куда любящая мамаша вынуждена послать обожаемую дочку одну-одинешеньку, или, скажем, у ворот монастыря, куда юная дева удаляется навсегда, и им уже не суждено свидеться на этом свете…

Я подумал — да это просто картина, выхваченная из анналов человеческого горя и нищеты, под которой недостает текста!

И я немедленно составил его сам: мать, конечно, вдова, которая когда-то по бедности отдала дочь на воспитание богатым бездетным супругам, а теперь имеет право видеть ее лишь раз в год. Это подсказывала мне и гораздо более приличная одежда девушки, и ее, похоже, испуганное отчуждение, мешавшее быть столь же искренней в проявлении своих чувств.

В материнском отчаянии было нечто душераздирающее.

Несчастная, обиженная судьбой женщина заливалась горючими слезами, гладила по щекам дочку, которой смела лишь коснуться, снова и снова целовала ее в губки и не могла от нее оторваться, пока наконец истово не перекрестила ее лоб, губы и грудь и, поцеловав еще раз, произнесла срывающимся голосом:

— Иди же, голубка моя, да благословит тебя господь!

Они уже было разошлись, как вдруг мать закричала истошным голосом:

— Юленька, постой, подожди! Еще хоть разочек!

Сойдя с тротуара, она догнала дочку и еще раз перекрестила.

Когда Юленька обернулась и я вгляделся в испуганное смуглое личико, в душе у меня что-то защемило.

Эту девушку я уже где-то видел, и не раз!

Напрасно напрягал я память — понимая, что разгадка скрыта в сфере подсознательных ощущений, в области чувств и эмоций. Ей так и не суждено было пробиться на свет божий из темноты подсознания, и я, отбросив зародившееся предположение как ошибочное, сказал себе: «Вздор! Эти две женщины наверняка пражанки, а я провел семь последних лет на чужбине — в парижских, лондонских и берлинских клиниках. И потом, семь лет назад Юленька была в лучшем случае девятилетней девчонкой!»

Но все-таки я едва удержался, чтобы не пойти вслед за ней: неповторимая легкость ее торопливой походки при неброскости форм (которые придают столько очарования шагу молоденьких девушек) — вы ведь помните, что Юленька была необычайно стройна, — вновь подтвердила отринутое мною предположение: я и в самом деле ее уже видел, притом не однажды.

Я взял себя в руки и, несмотря на обилие ждавших меня дел, остался стоять у фонтана, под балюстрадой Музея как зачарованный, пока она не смешалась с толпой прохожих внизу, на левой стороне тротуара.

Наконец я повернулся, чтобы пойти по своим делам — и что же? Кто же, вы думаете, стоял возле меня?

Безутешная маменька!

Еще мгновение — и у меня с уст сорвался бы вопрос, который мог все объяснить, но странный взгляд этой… этой пани поостерег меня.

От ее трагической скорби на лице не осталось и следа, однако в долгом взгляде, которым она окинула меня, было столько нескрываемой гордости за красавицу-дочь, столько благодарности за мое восхищение ею, что это неприятно задело меня и даже вызвало брезгливость.

Я пошел прочь, досадуя на то, что я, солидный тридцатипятилетний мужчина, позволил себе в присутствии матери засмотреться на девушку похотливым — якобы похотливым — взглядом! И мать это обстоятельство не иначе как радовало!

С противоречивыми, дотоле несвойственными мне чувствами я поспешил по своим делам — в тот день мне предстояло договориться о закупке двадцати тюфяков для своей клиники и много прочих забот.

Я напрочь позабыл об этом эпизоде и даже во сне не мог предположить, что он в тот же день еще раз настоятельно всплывет перед глазами и разрешится самым удивительным образом.

Я возвращался домой довольно поздно, плотно отужинав в винном погребке.

И хотя к клинике «На Барвинке» проще было идти нижней дорогой по набережной, мне захотелось подняться в гору, чтобы насладиться прекрасной майской ночью, и я, как дитя, радовался тому, что, налюбовавшись вволю Прагой, залитой светом полной луны, и серебристыми речными порогами, я, отворив верхнюю калитку в высокой ограде Барвинки, войду в ее роскошный сад.

В свое время именно сад настолько очаровал меня, что я, не колеблясь, купил этот участок, будто специально предназначенный для лечебного заведения. Мой преемник, который, кстати, обанкротился, поделил Барвинку на строительные участки и тем самым блистательно вышел из финансовых затруднений. Теперь там, кажется, выстроено пять роскошных вилл.

Впрочем, это уже совсем иная глава моей жизни…

Вернемся к Юленьке.

Надеюсь, вы догадались, что в тот вечер я вновь встретил ее…

Именно так!

Меж обоих садов, Барвинкой и Штейнкой, обнесенных высокими оградами, пролегает — по крайней мере, при мне пролегала — нахоженная тропа; едва ли вы бывали в тех местах, многие коренные пражане даже и не знают об этой глухомани.

Итак, насладившись сверху чарующим видом подлунной Праги, я пошел вниз по тропинке. Не слишком широкая, она была хорошо освещена — полная луна, как рыбий глаз, высоко стояла над ней.

Хотя я вовсе не из трусливых, однако все же держался освещенной стороны, ибо другая тонула в непроглядном мраке. Я как раз поравнялся с последним опорным столбом ограды, где тропа на повороте уже пошире и, заворачивая, переходит в мостовую с узким тротуарчиком.

И тут из-за столба, из кромешной тьмы послышались зазывы ночных пташек, одинаково звучащие на всех языках мира из уст коварных дев панели, — деликатное покашливание. Здесь, на одной из самых глухих пражских окраин?

Вероятно, то была либо отслужившая свое опытная жрица любви, безнадежно проигравшая конкуренткам на всех прочих полях сражений, либо совсем юная «продавщица мирты», пытающаяся найти рынок сбыта подальше от края пропасти, — один из двух наиболее прискорбных случаев такого рода патологии в человеческом обществе.

В свое время я был крупным специалистом по этой части женского вопроса, изучал его во всех больших городах, где учился, и даже написал о проституции хотя и не слишком толстую, но, должен заметить, довольно часто цитируемую в серьезной, то есть научной, литературе брошюру.

Остановился я, смею вас уверить, из чисто профессионального любопытства — впрочем, верите вы мне или нет, это дела не меняет — и со всеми предосторожностями, предполагая появление притаившегося сутенера, этакого торговца из цеха Вульгиваги[174], паразитирующего на женском несчастье и всегда околачивающегося неподалеку.

Она явно была начинающей, так как сразу на свет не вышла.

Пришлось позвать ее:

— Эй! Да покажись хоть!

Усталой, вялой походкой девчонки, простоявшей на панели часов десять кряду, она вышла из темноты на свет луны.

Я тотчас узнал ее!

— Это была Юленька?! — в изумлении прервал я рассказ доктора, хотя после его намеков ясно было, что никто иной на сцене появиться не мог.

— Именно она, — подтвердил доктор Слаба, — вы и сами догадались бы, но меня этот сюрприз просто сразил.

И хотя сначала меня охватила досада: как это я, профессионал, изучавший психологию сестер ордена Венеры, позволил себе так обмануться, сбить себя с толку благословлением матери-мегеры, и не понял тогда, в полдень, на что она свою Юленьку толкает? Меня бросило в жар.

Не оттого, что я узнал в девице Юленьку, встреченную у балюстрады Музея, но прежде всего потому, что в мгновение ока понял, кто она, эта Юленька, хотя до сего дня ни разу в жизни не видел ее. Я мог сейчас же назвать ее по фамилии и чуть было не сделал этого, но вовремя опомнился. Она, конечно же, опрометью кинулась бы прочь.

Я избрал проверенную тактику ученого, желающего не испугать, но вызвать искреннее доверие исследуемого объекта, тем более необходимую, если намереваешься спасти его, выяснив, впрочем, возможно ли еще спасение.

Надобно заметить, что Юленька пока не проронила ни слова, а у опытных девиц на каждый случай припасена расхожая фраза.

Я грубо взял ее за подбородок и повернул лицом к свету.

Она дрожала всем телом, я чувствовал, как подрагивает под моими пальцами ее подбородок — признак либо добрый, либо, напротив, совсем худой…

Она вытаращила от испуга глаза, а рукой в новенькой, с иголочки, перчатке, настолько не по размеру, что кончики пальцев удлинялись пустыми кожаными ноготками, попыталась схватить меня за руку, но промахнулась.

Все это довольно важные детали психологического эксперимента.

Она явно была начинающей; вопрос состоял лишь в том, выражает ли ее поведение принципиальное сопротивление, ломаемое затем жестокой необходимостью, или простой испуг. Но вот на лице ее появилась улыбка или, вернее, подобие улыбки, которое и выдало ее с головой.

Ее небольшие, но искрящиеся черные глаза вспыхнули и тотчас спрятались за полусомкнутыми веками и, обрамленные густыми ресницами, превратились в двух мелких, симметричных, живых… головастиков! Сравнение, признаюсь, не слишком поэтичное, но, заверяю вас, самое подходящее. На ее личике заиграло не менее пяти очень хорошо знакомых мне ямочек: по две на щеках, пятая на подбородке; их число и расположение в точности соответствовало оригиналу — да, это была неотразимо потешная и вместе с тем прекрасная улыбка ее отца!

И смуглая кожа — тоже его.

— Одна, две, три, четыре, пять, — считал я, нежно касаясь каждой ямочки поочередно.

На Юленькином лице заиграло неудержимое, при иных обстоятельствах, возможно, очаровательное озорство. Пять раз кряду она в шутку пыталась схватить губами мой палец, проявляя настоящее, уже не боязливое, но соблазняющее кокетство.

У меня не оставалось сомнений в том, что ее следует отнести к категории женщин, самой природой предназначенных для падения.

Более всего меня интересовало, пошла ли она по их пути, или у нее все еще впереди.

Это я узнаю очень скоро.

И как заправский повеса — простите мне это слово — я взял ее под руку.

— Ну что ж, пошли!

— Здесь так пахнет — голова кружится!.. — срывающимся голоском произнесла Юленька свою первую фразу.

Ей и в самом деле было дурно, я чувствовал, как она дрожит и еле передвигает ноги.

Она явно находилась на грани изнурения.

Жесткая необходимость прозвучала в ее словах еще раз.

— У вас дома найдется что-нибудь поесть? — пискнул этот птенец.

— Наверняка что-нибудь да найдется, милочка! — отозвался я.

Она прижала к себе мою руку и поволокла меня вперед.

Когда же, сделав шагов десять, я остановился, она удивилась.

— Мы пришли, — сухо бросил я.

— Куда? — с непередаваемым оттенком в голосе спросила она.

Юленька просто не заметила калитки в темной садовой ограде, которую я отворил в мгновение ока. В темень сада ворвался лунный свет, явив взору царство роскоши, прежде всего купу великолепных магнолий, неожиданно дружно расцветших не в жаркий полдень, а, вероятно, только к ночи, — это были нежно-белые «юланки». Нет прекраснее зрелища, чем вид магнолий при свете луны.

А молоденькие черешенки, словно в белом дыму сбегающие вниз с пригорка, а лужайки майских цветов с их буйством красок! Я отнюдь не мечтатель, но каждый раз, открывая ясной ночью калитку своего сказочного сада, затопленного волшебным лунным светом, я представлял себе, что вот-вот увижу тут хоровод фей из «Сна в летнюю ночь», а если потороплюсь, то наверняка примечу и ножку последней вилы, исчезающей в кустах; сад же в своей призрачной красоте глядит на пришельца как ни в чем не бывало, и лишь из дальнего уголка доносится тихий смех…

Сегодня я привел сюда весьма сомнительную фею; чарующий вид сада так поразил ее, что она не осмеливалась войти.

Я слегка подтолкнул ее вперед и тотчас повернул в замке ключ — теперь ей от меня не убежать!

Как можно более непринужденно я сказал:

— Вот мы и пришли, барышня Юлия Занятая!

Слова эти были для нее словно нож острый, разве что кровь не пролилась. Она бросилась назад к калитке, да так и осталась стоять возле нее как пригвожденная. Черты ее лица перекосились от ужаса.

Судорожно глотнув, Юленька, набравшись смелости, заговорила:

— Умоляю вас, ради бога, отпустите меня сейчас же! — И сунула, глупенькая, палец в замочную скважину, будто он мог заменить ключ.

— Не пущу, потому что я знал вашего отца, Юленька!

— Что это у вас за шутки, да вы наверняка обознались, меня иначе зовут, а это имя я отродясь не слышала!

Все вы одинаковые, подумал я.

— Нет, милая барышня, зовут вас Юлия Занятая, это имя вы получили по отцу, а я знавал доктора Юлиуса Занятого!

— Вот и нет, зовут меня Тонча, а до фамилии моей вам дела нет. И вообще, за кого вы меня принимаете, я совсем не такая, как вы думаете!

Да, все они совершенно одинаковые!

— Знаете что, Юленька, — настаивал я, — выслушайте меня внимательно. Если вы не та, за кого я вас с полным правом принял, то есть еще не успели таковой стать, считайте, что вам повезло и вы, может быть, вовремя попали в мои руки. Я сделаю все, что в моих силах, чтобы спасти вас! Я обязан сделать это в память о вашем отце, который был когда-то моим ближайшим другом…

Минута ее строптивого молчания полностью соответствовала тому типу поведения, о котором она и понятия не имела.

— …о докторе медицины Юлиусе Занятом, — выдержав паузу, закончил я, акцентируя каждый слог.

— Если вы не отпустите меня, я закричу!

— А вот этого вы не сделаете, Юленька, — возразил я, — ведь в лучшем случае вы привлечете внимание полицейского патруля и не сможете объяснить ему, что попали в мой сад не иначе как по доброй воле или по желанию, если вам так больше нравится, и вдобавок непременно подтвердится документами то, от чего вы тщетно отрекаетесь, а именно — что вы дочь покойного доктора медицины Юлиуса Занятого.

Она все еще смотрела на меня точно на убийцу и, словно дикая кошка, попавшая в капкан, не отходила от калитки. Имя отца всякий раз заставляло ее вздрагивать, как от удара.

— А ведь маменька сегодня в полдень затем и перекрестила вас дважды, чтобы хохлатые[175] вас не задержали, — добавил я, намеренно употребив жаргонное словно.

Я ожидал какого-либо проявления изумления по поводу того, что и это мне известно, но ничего подобного не произошло, она лишь молча заломила руки, отступила от калитки и, качнувшись, села прямо на траву, уже покрывшуюся росой. Прижав к глазам ладони, зашлась в тихом надрывном плаче — и этот типичный признак профессии не заставил себя долго ждать.

Итак, я мог в точности определить, насколько она успела освоить ремесло. Следующий ход, самый страшный, — выяснение, есть ли у нее справка из полиции, — уже подстерегал ее.

Она продолжала тихо всхлипывать — все лучше, чем истерика.

Возможно, что сегодня она впервые ступила на скользкий путь, и тогда будущее ее рисовалось вполне лучезарным. Следовало уточнить эту деталь.

— Юленька, — я вновь обратился к ней по возможности пылко и погладил ее по голове.

Она вздрогнула, будто я ударил ее, и… без чувств рухнула на газон.

Только этого мне не хватало!

Я кликнул сторожа, который тотчас явился — похоже, ему не пришлось бежать издалека. Велел ему разбудить жену и сказать, чтобы принесла в кабинет еду, а лишившуюся чувств Юленьку отнес туда сам.

Привести ее в себя не составило труда, поскольку она еще не была законченной истеричкой.

Я внимательно наблюдал, какое впечатление произведет на нее мой кабинет.

Похоже, никакого — по-видимому, она ни разу не была в таком заведении или же, возможно, в ее состоянии восприятие притупилось. Зато сильнейшее впечатление произвел на нее хлеб с маслом, в жизни не видел я столь голодного человека; добавлю, что, несмотря на жадность к еде, у нее не было сил самой отрезать себе кусок хлеба, пришлось это сделать сторожихе — справедливости ради признаюсь, что сие зрелище глубоко меня взволновало.

Ничего на свете, кроме еды, не трогало в эти минуты Юленьку, явившую прямо-таки животную прожорливость, и, когда она умяла второй ломоть, я за ее спиной подал сторожихе знак унести еду, ибо в подобных случаях следует остерегаться переедания. Юленька проводила уносимую буханку хлеба невыразимо жалобным взглядом.

Я поставил перед ней рюмку крепкого вина; отхлебнув глоток, она смерила меня злобным взглядом.

Насытившись, Юленька, стремительно вскочив со стула, снова приняла вид дикой кошки, попавшей в западню.

— Куда это мы собрались? — спросил я.

— Домой! Сию минуту отпустите меня! — выкрикнула она тоном, не допускающим возражений, но тут же сникла и взмолилась, судорожно сцепив пальцы рук: — Умоляю вас, отпустите меня, очень вас прошу!

О, если бы я тогда послушался ее!

Но в тот момент ни я, ни она не подозревали, что она выпрашивает себе помилование.

Я был одержим миссией спасителя.

— Юленька, позвольте сказать вам еще кое-что, а там уж, ежели захотите домой, я тотчас открою калитку и выпущу вас на набережную, и тогда самое лучшее, что вы можете сделать — это броситься в воду!

Она пробурчала, что поступит так, как ей заблагорассудится, и что никому до этого нет дела, а если я не отпущу ее, устроит скандал и весь дом поднимет на ноги.

Положение было весьма критическим, роль уличной девицы она сыграла превосходно.

— И вот так-то вы ведете себя с клиентами? — насмешливо спросил я.

Дикая кошка свернулась в клубок, готовясь вцепиться мне в горло, но удовольствовалась тем, что метнула на меня самый ненавидящий взгляд, на какой только была способна. И снова вошла в роль юной, глубоко обиженной барышни.

Словно не было нашей странной встречи и я не застиг ее в ожидании клиента, она с невинным видом и логикой заправской проститутки отчаянно защищалась, твердя, что она вовсе не та, за кого я ее принимаю, и клянясь, что до сих пор не имела дела ни с одним мужчиной.

— Ну, а со мной?

Помолчав, она тихо промолвила:

— Вы первый… Я и пошла с вами только потому, что есть очень хотела… А если бы вас не встретила, то уже была бы там…

Она, не стесняясь, зарыдала.

— Где — там? — пытался выяснить я.

— Там, куда вы меня посылаете… Я и сама уже собиралась… вниз головой… — продолжала она, всхлипывая, но уже без слез, что было весьма подозрительным.

Быть может, Юленька говорила правду, впрочем, скорее всего лгала.

— Ну-ну, никуда бы вы не делись, знаю я таких девочек, — уничижительно возразил я.

— Так отпустите меня и увидите! — разозлившись не на шутку, она, уже стоя в дверях, так и сверлила меня ненавидящим взглядом.

Я хлопнул ладонью по металлической поверхности кресла, являющегося непременной принадлежностью гинекологического кабинета.

— Хотите рано или поздно угодить сюда? — закричал я.

Вопрос произвел на нее должное впечатление.

Открыв рот, она с испугом уставилась на незнакомую конструкцию, поблескивавшую еще не истертым металлом.

Заикаясь и даже тряся при этом головой, Юленька выговорила:

— Б-б-боже мой, п‑п-пан д‑доктор!

Ага, разглядела, сообразила наконец-то, где находится, и страх перед возможным несчастьем, вероятно, лишь предугадываемым, а потому еще более ужасным, парализовал ее.

Я взял ее за плечико, усадил за стол. Она покорилась безропотно и лишь жалобно повизгивая, точно подстреленный заяц.

Стоило мне приблизиться, как она выпускала вперед кулачки, словно вот-вот должно было случиться то, чего в глубине души она так боялась.

Я нарочно делал вид, что ничего не замечаю, и, расхаживая туда-сюда по кабинету, решил изменить тактику.

— Любая девушка, — начал я, — в детстве потерявшая отца и встретившая человека, могущего о нем многое рассказать, на вашем месте умоляла бы об этом, вы же пальцем не пошевелили!

На самом деле это было не совсем так — любое упоминание об отце действовало на нее, точно удар хлыста, вот и теперь, упав грудью на стол так, что рюмка с вином покачнулась, Юленька сжала дрожащую голову, словно хотела раздавить ее.

В жизни человека бывают минуты, когда он сам себе не рад и готов хоть сквозь землю провалиться.

— Вы знали своего отца?

Я не понял, что означал ее кивок головой, но мне стало ясно, что я попал в самую точку, безжалостно ткнул пинцетом в обнаженный нерв.

— Видите ли, барышня Юлия, урожденная Занятая, — продолжил я в том же духе, — должен вам сказать, что вы как две капли воды похожи на своего папеньку, и я везде и всюду сразу узнал бы вас… Существовали тысячи иных возможностей нашей встречи, не исключено даже, что я стал бы разыскивать семью покойного друга, которого любил как мало кого на этом свете… Да-да, я бы так и поступил, будь у меня побольше свободного времени. Но, полагаю, пришел бы, к несчастью, слишком поздно, ибо сожалеть уже было бы не о чем. Однако судьба распорядилась иначе. И случайность эта столь поразительна, что перестает быть случайностью…

Я помолчал, встав подле нее, трепещущей в глубоком раскаянии, и лишь минуту спустя заговорил снова:

— Знаете ли вы, Юленька, что впервые я увидел вас сегодня у Музея, когда мамаша благословляла вас, однако по прошествии стольких лет никак не мог взять в толк, кого вы мне напоминаете. Видимо, для того ваш отец послал мне вас еще раз, почти в полночь, и показал ваше освещенное луной личико, чтобы улыбнуться мне вашими глазами. Он направил вас к моему порогу с безмолвной просьбой спасти вас, которую, того не желая, вы выразили сами. Я исполню ее во что бы то ни стало, Юленька!

Идея только что пришла мне в голову, и этот миг показался мне столь счастливым, что даже захотелось остановить его…

Впрочем, стремясь повлиять на Юленьку силой внушения, я сам отчасти поддался ему, однако вовремя понял это и оградил себя от самовнушения, дабы не уверовать в сказанное, хотя впоследствии еще не раз руководствовался придуманным. Я не склонен к оккультизму и не верю в телепатию, но все же не могу не признать, что если и случаются послания с того света, то я получил одно из них — иначе невозможно осмыслить это чрезвычайное стечение обстоятельств…

Итак, ко мне в дом попала совсем юная девушка, едва не ступившая на путь, где ей была уготована самая страшная судьба, какая только может ожидать женщину. Я был свидетелем ее первого шага на этом пути и воспрепятствовал ее неизбежному концу. Возможно — хоть и мало вероятно, — что она была еще девственницей.

В научной литературе подобные случаи описаны как крайне редкие.

Мы все еще подходим к этой социальной проблеме чисто теоретически, более полагаясь на коллективные выводы, а в составлении анамнеза, то есть психопатической предыстории болезни, — на показания падших, по сути своей зачастую изолгавшихся женщин.

Я ощутил нечто вроде чистой радости первооткрывателя, подобной той, какую испытывает анатом, случайно уловивший момент разрыва Граафова пузырька — фолликула — и создавший препарат семенных желез, — недаром Гиртль[176] описывает этот опыт почти поэтическим слогом.

Как естествоиспытатель, вы поймете меня.

Размышляя на эту тему, я некоторое время прохаживался по комнате, пока не остановился возле Юленьки — девушки, которую я мог спасти не только от позора, но, возможно, и от самого физического падения.

Надо было ковать железо, пока горячо.

— Ваш отец, Юленька… — начал было я, но тут же умолк, ибо Юленька уже ничего не слышала, вздохи ее сменились глубоким, ровным дыханием — уткнув лоб в ладони, она уснула в этом неловком положении.

Рюмка перед ней была пуста…

Я взял ее за плечики и попытался устроить поудобнее.

Бормоча спросонок что-то невразумительное, она довольно энергично сопротивлялась, клоня голову вперед, но не просыпалась.

Я даже не могу выразить словами, как жаль мне было это несчастное дитя человеческое.

Я осторожно взял ее на руки и уложил на кушетку. Но она и теперь не проснулась, забывшись в чистом детском сне, крепком и, я бы сказал, далеком от понятий добра и зла, хотя ровное дыхание порой прерывалось судорожным всхлипом. Это свидетельствовало о том, что диафрагма у нее была в возбужденном состоянии и что бедняжка плакала даже во сне.

Пусть поспит, подумал я.

Окна первого этажа моего дома были зарешечены, как во всех пригородах, которые Прага постепенно вбирала в себя. Потому побег был исключен. Заперев дверь в коридор, я ушел в свою комнату.

Был ровно час ночи.

Доктор Слаба прервал свой рассказ, поднялся, снял со стены фотографию и подал ее мне. Это был пожелтевший от времени снимок гимназического выпуска девяностых годов — венок юных наивных лиц вокруг группы умудренных жизнью, благоразумных наставников во главе с вершителем ученических и профессорских судеб.

— Вот это он! — Слаба указал на самое юное и наивное лицо одного из учеников. — Юлиус Занятый.

Мог бы не объяснять — это была вылитая Юленька, «сладкая коврижка», только в форменной курточке со шнуровкой и стоячим воротничком, подвязанным гимназическим галстуком.

— Он пришел к нам во второй класс, когда его отца перевели по службе в наш город, — продолжал доктор Слаба, — и закончил гимназию в восемнадцать лет, а поскольку мы все были верзилы-переростки (ведь нам, чтобы учиться, пришлось дождаться основания гимназии), Юлинек стал всеобщим любимцем, нашим «сыном полка». Все, кому он улыбался пятью своими ямочками, были счастливы, за исключением его соперника, первого ученика. Впрочем, аттестатом Юлинек ни разу не превзошел его, да и не стремился к этому. Его вечно подводили оценки по поведению и закону божьему. Повеса он был первоклассный — разумеется, в невинно-мещанском, школярском смысле этого слова, — что совершенно обескураживало законоучителя. Потому-то по поведению он получал всего лишь «похвально», и учительский совет, противясь попыткам святого отца снижать на балл — в соответствии с тогдашними правилами — оценки по всем остальным предметам, выставлял ему по ним высшее «превосходно», что предложил однажды учитель математики Држевогрыз, чтобы в итоге Занятый имел все «отлично».

А ведь именно в математике Юлиус безусловно превосходил первого ученика. На выпускном письменном экзамене он единственный из класса нашел решение самой трудной задачи, и круглый отличник вынужден был списать у него так же, как и мы все.

Это был памятный триумф Юлинека, обеспечившего бедняге отличнику твердое первенство! Мы же стали еще больше восхищаться Юлинеком, готовы были носить его на руках, что́ торжественно продемонстрировали после выпускных экзаменов. В университете мы ждали от него чуда, однако он разочаровал нас. Ему единственному катастрофически не повезло, судьба обошлась с ним чересчур жестоко. Первой и главной его ошибкой было то, что он выбрал вместо математики медицину. Во-вторых, не так уж не прав оказался законоучитель, еще в седьмом классе напророчивший Юлиусу, что женщины однажды погубят его. Так и случилось. История некрасивая, и я рассказываю ее лишь для полноты картины, чтобы вы все поняли до конца. Доктором Юлиус все же стал, но к тому времени мы уже давным-давно закончили университет. Потом он женился на дочери квартирной хозяйки, и причина его женитьбы — самое щекотливое обстоятельство во всей этой истории. Словом, его вынудили сделать этот шаг: уже второй раз его связь грозила обернуться так называемыми непоправимыми последствиями. В первый раз обошлось без них по собственному желанию женщины, во второй — сам Юлиус предложил тот же выход… Однако она воспротивилась и настаивала, чтобы теперь, став доктором, он на ней женился. Несчастный Юлинек согласился. Поговаривали даже, что ему угрожали доносом, пока он тянул время… Признаюсь, эта история никоим образом не красит моего друга, однако следует принять ее во внимание, чтобы разобраться по справедливости. Для нас, друзей, Юлинек так и остался горемыкой невезучим, которого мы всегда жалели, и, как оказалось, не напрасно. Года через два после этой проклятой женитьбы Занятый умер — спился… Я к тому времени уже давно работал за границей.

Однако этим трагедия не закончилась. Весьма примечательную подробность я узнал утром следующего дня, после той первой ночи, которую Юленька провела под моей крышей, — услышал из ее собственных уст.

Шел уже восьмой час, а в кабинете стояла полная тишина, хотя я в своей комнате не стеснял себя в движениях, производя, вероятно, достаточно шуму.

Неужто она все-таки бежала каким-нибудь невероятным образом?

Я намеренно с силой хватаюсь за ручку, приотворяю дверь и громко кричу:

— Юленька!

Ни звука.

Я заглядываю в комнату. Она все еще спит на кушетке глубоким сном…

Так спят люди физически обессиленные; со стороны видно, что мышцы их полностью расслаблены: нижняя челюсть у Юленьки отвисла, рот широко открыт, голова безвольно покоится на плече, спина словно приклеена к кушетке, руки свисают по обе ее стороны, ноги вытянулись в струнку, где там колени — не угадать… И только на лбу даже во сне прорезались морщинки.

Я склонился над ней — дыхание глубокое, не больше пятнадцати вдохов в минуту. Такой сон как одну из форм крайнего расстройства сознания и отсутствия реакции на окружающее мы, медики, называем сопором.

Не знаю, интересны ли вам эти детали, но мне кажется, что они очень важны, поскольку довольно точно характеризуют ее состояние, уверяю вас!

Выйти из сопора бывает порой очень тяжело.

Так было и с Юленькой — она очнулась только тогда, когда я попытался усадить ее.

Безвольное тело дернулось, она, с превеликим трудом преодолевая сопротивление век, открыла глаза, вытаращилась на меня и пролепетала:

— Господи… Боже мой…

Ужас, застывший в ее глазах, слышался и в этих трех словах.

Понятно, она не в силах была сообразить, где она, кто с ней, что приключилось вчера, словом, никак не могла прийти в себя.

— Юлька! — грозно крикнул я, чтобы привести ее в чувство.

Она подскочила точно ужаленная; сдвинувшись на самый краешек кушетки, приняла оборонительную позу. И только потом отерла ладонью слюну с уголков губ и с подбородка.

Глаза ее обретали нормальное выражение, лицо искривила строптивая гримаса.

Вчерашняя дикая кошка!

Передернув губами, она тихо, с невыразимой надменностью промолвила:

— За то, что вчера вы дали мне два куска хлеба с маслом, я вовсе не обязана быть вашей Юлькой.

— Что?! — возмутился я.

Она выставила локоть, ожидая удара. Естественно, его не последовало, и она с настороженной решимостью уселась поудобнее, поджав под себя ногу.

Ребенок, да и только!

Поколупав пальцем штукатурку на стене, Юленька едва прошептала:

— А вот то!

Присмирела кошка, не царапается больше, подумал было я, но ошибся: она снова выпустила коготки.

Теперь уже и носик ее наморщился, выражая крайнее пренебрежение, когда она, набравшись смелости, сказала чуть громче:

— Хромуша несчастный!

И смерила меня взглядом, уперев его в мою увечную ногу.

От злости лицо ее налилось кровью. Выспалась, отплатила мне…

Я был начисто обезоружен.

На минуту — но только на минуту — руки у меня так и зачесались схватить девчонку за шиворот и вышвырнуть на улицу, хотя подобные прозвища давно не трогали меня. В детстве, правда, меня так часто обзывали, стараясь обидеть, но в гимназии именно это прозвище стало nom de guerre[177] и отпускалось безо всякого злого умысла, а порой даже в приливе неловкой нежности, и я нисколько не обижался.

А тут некое тщедушное существо вдруг спутало мои планы! В растерянности я зашагал по комнате, хромая при этом еще больше.

Я точно определил ее психологическое состояние: дикая ненависть, желание укусить побольнее… Не так ли ведут себя насекомые, рвущиеся на волю?

Она хотела, чтобы я оставил ее в покое.

— Ну что ж, тогда собирайтесь и отправляйтесь домой к любезной маменьке, матери… или куда угодно, хоть ко всем чертям!

Я отворил ей дверь в сад:

— Уйдете, как пришли — через садовую калитку.

К моему удивлению, она осталась сидеть на краю кушетки и, отколупывая пальцем штукатурку, вполголоса произнесла:

— У меня нет матери. Мама умерла при родах. Вчера со мной была тетушка!

Это для меня было новостью… Значит, и ее мать расплатилась за свою вину жизнью! Таким образом, положение Юленьки представилось мне совсем в ином свете — вырвать ее из теткиных когтей гораздо проще.

— Почему вы мне вчера сразу этого не сказали, Юленька? — спросил я, уже забыв о нанесенном мне оскорблении.

— А потому, что незачем вам это знать, и потому, что вас это, собственно, не касается, — все еще еле слышно отвечала она. — Впрочем, какая разница…

После каждой фразы ее детские губы дергались, словно тетива лука, пустившего стрелу.

— Эх-хе! — вырвался у нее горький смешок.

Затем, подобрав с кушетки тоненькую накидку, в которой вчера пришла, она накинула ее на плечи и, обронив «Прощайте!», направилась к двери.

— Подождите минутку, барышня Занятая, — сказал я, — взгляните-ка… — и я снял со стены гимназическую фотографию.

Но удержать ее было не так-то просто, она уже стояла у порога, когда я все же успел плечом навалиться на дверь.

— Выпустите меня, — злобно проворчала она.

Но я не слушал ее.

— Узнаете ли вы среди этих лиц своего отца?

Мельком взглянув на снимок, не выпуская дверной ручки, Юленька едко заметила:

— Да ведь тут мальчишки одни, ха-ха! — съязвила она, однако ручку оставила в покое. — Как я узнаю его, если совсем не помню?

— Вот он, — показал я. — Мой лучший друг!

— Ну и что, — отрезала она, пальцем отодвигая снимок в сторону, — ведь он не хотел, чтобы я родилась!

Я был потрясен.

Для тебя же лучше было бы, глупенькая, подумал я.

— Для меня же лучше было бы, — выговорила Юленька, словно прочитав мои мысли. У меня мороз пошел по коже. Мы вышли в сад.

Я бы, конечно, мог вывести ее низом на набережную, но предпочел кружной путь через сад Барвинки, раскинувшийся почти до вершины холма, хотя уже терял какую-либо надежду помочь ей.

— А может, завтрака подождете? — попробовал я оттянуть ее уход — так мне было жаль ее.

С минуту она колебалась, потом решительно заявила:

— Поперек горла мне ваши разносолы, сами подави́тесь…

Грубость эту она процедила сквозь зубы, скорее, прошипела.

— Несчастное дитя, — пожалел я ее, — ведь вы еще так молоды!

Скользнув по мне неприязненным взглядом, она ничего не сказала, только губами пошевелила и, прибавив шагу, решительно вышла на крутую тропу, неожиданно обогнав меня.

Идя за ней, я не мог разглядеть выражение ее лица, не мог понять, что происходит с ней, хотя она все оглядывалась по сторонам, словно ей не давали покоя роскошные клумбы, высаженные террасами. Начинался летний день, душный уже с первых ранних часов, и мой сад, привыкший к палящему солнцу, столь безжалостному сегодня, изнывал под его лучами, источая пряный, дурманящий аромат.

Юленька поглядывала то направо, то налево, но вот внимание ее привлек большой шмель, неутомимый ухажер Флоры, выбиравшийся из чашечки большого колокольчика, — он легко взмыл ввысь, скользнув по воздушной волне, и мигом исчез из виду.

Юленька проводила его взглядом, и я почувствовал черные точки ее глаз на себе — она обернулась и изрекла:

— На десять мужчин в мире приходится двенадцать женщин, значит, две могут принадлежать всем! То-то же!

По всей видимости, это был ответ на мое восклицание о несчастном дитяти. Расхожая догма продажных женщин, в том или ином виде хорошо известная исследователям этого вопроса.

— Так, так, — прикрикнул я ей вслед. — И одной из них непременно должна стать Юлия Занятая, дочь доктора медицины и моего лучшего друга!

— Ну и что! — отрезала было она, но голос изменил ей, и она лишь подернула угловатыми, еще не округлившимися плечиками подростка.

Между «то-то же!» и «ну и что!» заключалась вся жизненная философия этой девушки. Она была фаталисткой, то есть принадлежала к лучшим представительницам древнего ремесла.

Без сомнений, она уже зашла в своей профессии гораздо дальше, чем я предполагал и чем она сама думает. И коль это так — она как уникальный случай уже не представляет для меня сугубо научного интереса, а потому — бог с тобой, Юленька!

Я, женский врач, не опасаясь сплетен, мог вывести девушку из дому на улицу, но я повел ее через сад, лелея надежду, что его цветущее буйство окажет на нее благотворное действие.

Но я обманулся в своих надеждах: злясь на то, что идет по пути, проделанному ею вчера, и не одна, а с провожатым, она сделалась непроницаемой и, казалось, взлетела бы на горку, словно на крыльях, не будь откос столь крут.

Она явно стремилась поскорее выбраться отсюда на волю.

И вдруг мне до слез стало жалко беднягу доктора Занятого, ее отца, — получалось, что я не выполнил его завещания, ниспосланного мне с того света, и не спас его дочь, с которой он неспроста дважды свел меня. Несмотря на свойственный мне скептицизм, я таки поддался самогипнозу…

Мной обуревали негожие для профессионала сантименты.

— Мой дорогой друг! — зашептал я.

Вдруг мною овладело странное психологическое состояние.

Те же самые слова я два дня назад слышал в опере «Далибор», которую после долгого перерыва давали в Национальном театре.

Мне вспомнилась тема из арии Далибора, обращенная к Зденеку, и я стал насвистывать мотив.

Это задело Юленьку. Она повела плечами, восприняв свист как, демонстративное проявление равнодушия к ней, и потому, гордо вскинув голову, фыркнула в доказательство своего пренебрежения: мол, как бы ты ни старался — ты враг мой, и я ненавижу тебя…

Ах, так!

И я засвистел от души, в полную силу.

Она судорожно дернулась, словно резкий свист болью отозвался в ее позвоночнике.

Диагноз был мне совершенно ясен: звуковая гиперестезия — повышенная кожная чувствительность, в данном случае к музыке.

Мы уже поднялись на последнюю, самую узкую террасу, где росли купы магнолий, распустившихся вчера, и с самого пышного цветка на наших глазах осыпались первые снежно-белые лепестки — этот миг мне не забыть до самой смерти, ибо, видя, сколь чутко внимает она красоте, я громко запел арию о верности Зденека. Запел, уверяю вас, неплохо, вполне профессионально — ведь если бы не мой физический недостаток, я стал бы скорее всего тенором, а не гинекологом…

В эту минуту по моему лицу, видимо, пробежала тень усмешки, едва не погубившая все дело.

Доктор Слаба, прервав повествование, бросил на меня серьезный, явно обиженный взгляд.

— Ничуть не удивлюсь, — довольно сдержанно произнес он, — если вам это покажется неправдоподобным, смешным, а может, и пошлым — ведь вы не знаете, как действует музыка на нервную систему, многие специалисты даже строят на этом свою методу лечения…

— Я не нахожу в вашем рассказе ничего смешного, доктор, напротив, слушаю вас затаив дыхание, — возразил я, поняв, почему он счел нужным углубиться в детали.

— Ах, оставьте, — Слаба едва сдерживал себя от гнева.

Он даже встал со стула, быстро, взволнованно проковылял к окну, будто на улице происходило что-то важное, и вернулся за стол, хотя ярость на лице его, которую он пытался скрыть, поспешив к окну, еще давала себя знать приливом крови.

Слаба замялся, снова метнул на меня раздраженный взгляд и, мне показалось, уже пожалел, что решился на исповедь.

— Ну, будь что будет — коль исповедоваться, так до конца и без лишних деталей, — продолжил он. — Короче говоря, песнь Далибора произвела на Юленьку потрясающее впечатление. Первые же такты захватили ее — она ссутулилась, голова ее поникла и уткнулась в калитку. К концу мелодии Юленька, преобразившись, кинулась ко мне с такой горячностью, что я на секунду растерялся.

Она упала к моим ногам и обхватила мои колени так страстно, что я… как бы вам сказать… я дрогнул. Я вынужден был силой разнять ее руки, чтобы устоять на ногах. Тогда она стала осыпать поцелуями мои руки, бормоча одни и те же слова, которые я с трудом разбирал:

— Ради бога… ради бога… ради бога… умоляю вас… простите меня…

Ее экзальтация столь разительно отличалась от прежней вызывающей дерзости, что не поверить в ее искренность было невозможно; притворство в данном случае исключалось, как и истерика, клинические признаки которой слишком хорошо мне известны.

Взрыв этот, видимо, назревал давно, с первого ее фырканья носом и подергивания губ, хотя она всячески пыталась подавить в себе благородные порывы. Я исчерпал все средства, чтобы вызвать эту желанную реакцию, и теперь испытывал нечто вроде триумфа, словно после удавшейся операции. Ведь все, о чем я вам до сих пор рассказывал, было, собственно, началом чисто научного, экспериментального лечения ее психики.

Успокоить ее и впрямь оказалось не так-то просто, слишком бурной была реакция.

Поверите ли, что еще большее, практически уже максимальное действие на нее оказал… нет, не дружеский разговор, а завтрак — ах, с какой же радостью она наконец позволила себя уговорить.

Сперва она вынудила меня принять ее глубокие извинения за то, что она «была так груба, о боже мой!», потом снова попыталась уйти, но мне все-таки удалось внушить ей, что она слишком возбуждена, что ей необходимо отдохнуть, и в конце концов она согласилась вернуться в сад, в беседку, где в хорошую погоду я по обыкновению завтракал. Я послал Неколу, сторожа, садовника и привратника в одном лице, замечательного старика, деликатного, как слуга парижского вивье, вниз за завтраком, велев передать жене, что у меня гостья. Впрочем, удрученная Юленька пропустила мои распоряжения мимо ушей и была не на шутку удивлена, когда ей тоже подали чашку кофе.

— Нет, нет, господи, не надо! — лепетала она, жеманничая, представляясь передо мной благовоспитанной барышней.

Было нечто трогательное и жалкое в этом жеманстве, ибо ее и вправду от чего-то коробило… Я только теперь задумался над этимологией этого слова, глядя на Юленьку, которая, как говорили в старину, губки коробом гнула, словно ребенок, не знающий, плакать ему или смеяться.

Позавтракав, она опять заявила, что теперь-то уж точно пойдет, да-да, непременно, во что бы то ни стало она должна уйти…

Наступил ответственный момент: движимый самыми благими намерениями, я позволил себе прибегнуть к невинному трюку.

Многозначительно кивнув ей, я вывел ее из тени беседки на яркий свет.

Юленька повиновалась беспрекословно, от строптивости не осталось и следа.

С самым серьезным видом я провел известное медицинское обследование реакции зрачков, заставив ее поочередно закрывать и резко открывать глаза.

Юленька разволновалась, но в тревоге своей не отважилась и пикнуть, чего я и добивался.

— Где живет твоя тетя, Юленька? — стал допытываться я.

Извольте заметить: я сказал твоя тетя, стало быть, обратился к ней на «ты»!

Чуть слышно пролепетала она что-то, я разобрал адрес, но прикрикнул:

— Говори громче!

Она старательно повторила адрес своей тети.

— А теперь слушай меня внимательно, Юлия! — обратился я к ней как можно торжественнее, выделяя каждый слог. — Возьми-ка ключ от верхней калитки. Где она, ты знаешь…

Она послушалась.

— Садись вон туда, в угол, в плетеное кресло. Я сейчас уйду, а ты будешь ждать, пока я не вернусь, сколько бы времени я ни отсутствовал… Поняла?

— Да, — едва прошевелила она губами.

— Запоминай как следует. Ключ у тебя. Где калитка, ты знаешь. Можешь уйти, когда захочешь! Но если уйдешь, не дождавшись меня, станешь такой, какой хочет видеть тебя твоя добрая тетушка. А если дождешься — ты спасена.

Я четко выговаривал слова и, припечатывая каждое, похлопывал ее по плечу. Она молча таращила на меня глаза так, что они, как говорится, вылезли на лоб, а белки их, еще хуже, разве что не выскочили из орбит.

Я указал ей на кресло в углу беседки, она смиренно уселась в него, сжимая в руке ключ, а я без лишних слов удалился.

Поясню: ключ этот играл особую роль; в медицинской практике такого рода — как правило, неблагодарной, ибо пациенты лечатся не по своей воле, — бывало, что врачи попадали под следствие за насилие над свободой личности.

Осторожность никогда не помешает.

Мои дальнейшие действия были подчинены тщательно продуманному накануне вечером плану.

Я поехал к начальнику отдела, называемого «полицией нравов», давнишнему своему приятелю, добросовестному чиновнику и сердобольному человеку. Выяснилось, что Юлия Занятая в полицейских списках не числится, и достаточно было мне вкратце пояснить суть дела, как я уже направлялся в сопровождении компетентного агента полиции с визитом к Юленькиной тете, прачке.

Она стояла у корыта в немыслимо убогой каморке с одним оконцем, выходившим во дворик древнейшей части Вышеграда. Латунная крышка швейной машинки, стоявшей возле окна, подсказывала, чем Юленька подрабатывала до сих пор.

Услышав вопрос полицейского агента, где в данный момент находится ее племянница, она словно окаменела, уронив руки в корыто, и якобы никак не могла взять в толк, «чего угодно господам», но когда агент показал удостоверение, разразился гром и камни заговорили — но я опущу эту часть, хотя разговор со старухой был короткий.

Ей было сказано все без обиняков и предоставлено право выбора: либо обсудить дело на месте, либо в полицейском участке. Тут она перестала тереть руки, якобы покрывшиеся мурашками от известия, что Юленька «из таких», а когда агент напомнил ей, что́ ожидает матерей ли, теток ли, толкающих девушек на панель, стенания «о я, несчастная!» мигом прекратились, и прачка сама повела нас к опекуну, чтобы обговорить дело, ради которого мы пришли.

Опекуна — человека почтенного, но запойного алкоголика — мы отыскали на одном из подскальских дворов сидящим верхом на верстачной доске. Когда до него дошло, что́ случилось и в какую историю его втравили, он готов был прямо-таки на месте рубануть свою сестру настригом, но не достал и гонтом, которым замахнулся было над ее спиной. На наши предложения он с готовностью отвечал «ну да, господа», «само собой», «безо всякого», посему сговорились мы с ним довольно быстро и, покинув клоаку, снова оказались среди людей. После кое-каких минимальных формальностей я стал обладателем свидетельства, удостоверяющего меня как новоявленного опекуна несовершеннолетней Юлии Занятой.

Домой я вернулся в полдень и нашел Юленьку в садовой беседке Барвинки сидящей с ключом в руке на том же самом месте, где оставил утром, все с такими же вытаращенными глазами.

От Неколы я уже знал, что она даже с места не сдвинулась.

Почему? То ли подчинилась мне по доброй воле, то ли — что не исключено — впала в состояние гипноза.

Я до сих пор не уверен ни в том, ни в другом, скажу только, что намеренно не гипнотизировал ее, ибо вообще не любитель этой методы, тем более что в данном случае мне было важно, чтобы она приняла решение добровольно, но именно то, на которое я рассчитывал: сидеть в беседке, пока я не вернусь.

Поймите меня правильно, профессор, преднамеренного гипноза не было, но подчас гипноз подсознательный оказывается сильнее, чем целенаправленный, тем более если он движим каким-либо личным интересом.

А такой интерес, признаюсь, у меня был…

Да, был, хотя в ту пору еще не осознанный, но в сущности своей достаточно сильный, чтобы мотивировать мои действия. Когда впоследствии он оказался фактором решающим, я понял, что зашел слишком далеко.

Доктор Слаба снова замолчал и, закрыв глаза ладонями, глубоко погрузился в собственные мысли, — может быть, пытался в чем-то переубедить себя.

— Так вот, чтобы быть честным до конца, — продолжил он наконец, — я должен сознаться, что мое отношение к Юленьке было небезупречно, более того, меня можно уличить в обмане. Ключ, который она держала в руке вплоть до моего возвращения, был вовсе не от садовой калитки…

С той поры она поселилась у меня.

Доктор Слаба вдруг потерялся, утратив объективность, с коей до сих пор излагал свою необычную историю. Взгляд его стал рассеянным. Сперва он рассматривал собственные ногти, потом обвел глазами комнату, словно в ней, кроме меня, находился еще кто-нибудь: я уловил в его взоре лаконичную, стыдливую просьбу самому догадаться, какого рода интерес испытывал он к Юлии.

Он не мог не заметить, что я все понял, ибо развел руками и хлопнул себя по ляжкам, как бы желая сказать «ну что тут поделаешь!» или «так уж вышло!», и мы, по обоюдному согласию, обошли молчанием интимную часть его исповеди или, по крайней мере, ее начало.

— Теперь остается чуть подробнее поведать о самом несчастье, — с грустью продолжил Слаба.

— Маэстро Альберти?! — не удержавшись, воскликнул я.

— Фехтовальщик? Упаси господь! — возразил Слаба, махнув рукой. — Он к той истории не имел никакого отношения и был привлечен к делу лишь как один из свидетелей в полицейском расследовании Юленькиного самоубийства… Все складывалось совершенно иначе. Я бы сказал, Альберти имел к нему такое же отношение, как и его компания, как и все завсегдатаи кафе, переполненного пожилыми и молодыми мужчинами, как и сотни, а может, и тысячи представителей сильного пола, упоенных, очарованных Юленькиной прелестью, ее красотой du diable[178], каковую я, будучи ныне садовником, сравнил бы с очарованием какой-нибудь редкой орхидеи, которой вовсе и не нужно быть идеально прекрасной, то есть прекрасной в общепринятом смысле этого слова.

Знайте же, что я водил ее по вполне определенным, обоснованным причинам не только в кафе, но и в оперу, и на всевозможные концерты, зная о ее совершенно исключительной восприимчивости к музыке.

Дождавшись очередного представления «Далибора», я повел Юленьку в Национальный театр. До этого она никогда не была в большом театре, а может, и в театре вообще.

Утомившись от впечатлений, как малый ребенок, Юленька говорила исключительно шепотом, и отдельные фразы, которые она обронила в антракте, были трогательно примитивными. Стушевавшись в новой для нее обстановке, она ничего не поняла бы в происходящем на сцене, не разъясняй я ей по ходу содержание оперы. О наивности ее тогдашнего восприятия спектакля свидетельствовал, помню, такой вопрос: разве в те давние времена и король, и вообще все пражане только пели?..

Образование ее было в зачаточном состоянии, интеллект — в растительном…

Но вы бы видели ее глаза!

Я не предполагал, что они могут стать такими огромными и блестящими. Искорки пылкого восхищения, вспыхнувшие в них в тот вечер, поселились там навечно.

Она на самом деле воспринимала музыку с особой чувствительностью, однако в истерическое состояние никогда более не впадала.

Что обезоруживало, так это ее безграничное, подчас робкое изумление, что во тьме ее прежней жизни вдруг распахнулись двери, ведущие в бескрайние просторы царства света и звуков.

Потрясенная, не похожая на себя прежнюю, она говорила не иначе как шепотом.

В остальном Юленька принимала перемены в своей жизни и мое гостеприимство как нечто должное, не задаваясь вопросами, как, что и почему. Я совершенно уверен, что до самой своей смерти она не испытывала ни малейшего побуждения выказывать мне благодарность хотя бы за то, что я, к примеру, одевал и обувал ее как даму, да и мне в голову не приходило требовать от нее проявления подобных чувств, поскольку я производил эксперимент, по крайней мере сначала, и преследовал четко поставленную цель. Юленька была для меня объектом научного исследования, на которое, ради достижения результата, средств не жалеют.

За ней ухаживали не меньше, чем за китайской розой в моем саду, и она была столь же прекрасна, но в отличие от цветка сознавала свою красоту…

Она не задумывалась над тем, что в жизни ее не только произошли явные перемены, но и образовалась глубокая пропасть между настоящим и прошлым, которое Юленька, казалось, смертельно ненавидела, как и свою тетку. Впрочем, ей удавалось избегать какого-либо общения и встреч с тетушкой, хотя такая возможность представлялась. Раз в неделю та приходила в клинику стирать больничное белье — я позаботился об этом, чтобы побольше узнать о прошлом Юленьки.

Конкретные вопросы, а тем более допросы эксперимент исключал, ибо при этом экспериментатор, как правило, сталкивается с заведомой ложью.

Невозможна была и очная ставка: когда однажды старуха-мегера сама явилась спросить «милостивого пана, не шалит ли Юлька», племянница, бросив уборку кабинета и приемной (это входило в круг ее основных обязанностей), убежала в сад (она следила и за садом) и вернулась лишь через час с заплаканными глазами.

На все мои настоятельные вопросы, отчего она так ведет себя, Юленька только фыркала и строила плаксивые гримасы — не знаю, как еще описать подвижную мимику ее лица.

Для меня же в той стадии эксперимента не было ничего важнее анамнеза, то есть сведений об условиях жизни пациентки, резвившейся и хлопотавшей возле меня, как это бывает с пациентами, уже не нуждающимися в лечении, но находящимися в клинике на реабилитации и как объекты дальнейшего наблюдения.

Что же касается девиц такого сорта (относительно ее «сорта» я вскоре убедился в обратном), то статистика свидетельствует: задолго до того, как они полностью посвящают себя известному ремеслу (а я встретился с Юлькой именно в такой момент), они привержены ему, говоря по-научному, спорадически, то есть от случая к случаю.

Но даже самый невинный намек на возлюбленного, на какую-либо прошлую интимную связь оскорблял Юленьку, вызывая у нее настоящий пароксизм стыдливости. Можно подумать, это я вытащил на свет божий афоризм о двенадцати женщинах на десять мужчин, две из которых общедоступны.

В эти минуты она умолкала, лицо ее, столь смуглое, что она походила на гавайку, заливал румянец, который спускался по шее на грудь и, видимо, ниже, чем позволял видеть вырез платья — может быть, она краснела вся, с головы до пят.

— Так как же, Юленька? — повторял я свой вопрос. — Ведь в этом еще нет ничего дурного.

Тогда она, наоборот, бледнела, смуглость кожи становилась более явной. Вскинув голову, она рассерженно трясла ею, шепча:

— Никак!

Нет, она упорно молчала, лишь мышцы лица подрагивали от сильных внутренних переживаний.

О том, насколько она была стыдлива, я еще расскажу вам, и вы будете потрясены.

Но тогда, с высоты своих научных познаний, я думал: «лжешь, милая девочка!» и упорно сомневался в ее физическом целомудрии.

Я считал, что девушка столь броской, соблазнительной наружности не могла остаться незамеченной, нетронутой в среде, где ее не только не берегли, но и всячески толкали к распутству.

Надо сказать, что и в новом окружении она производила очевидный, настоящий, вульгарно выражаясь, фурор.

Я нарочно водил ее по заведениям, где было полным-полно молодых мужчин, и следил за ее реакцией. Именно потому, дорогой мой, вам порой дьявольски везло в игре. Ведь вы частенько выигрывали даже с никудышными картами, пока я не спускал с нее глаз.

Я отлично знал, что происходит за моей спиной: взоры всех посетителей кафе были устремлены на Юленьку.

Когда она появлялась и подсаживалась к нам, самая оживленная беседа замирала. Юленьку пожирали взглядами, полными греховного желания и одновременно трепета, без коего ни один из парней и взглянуть на нее не смел.

Знаменательно, что откровенно наглые взгляды были редкостью.

Но нечто вроде трепетного страха выражало и лицо несчастной Юленьки. Обычно сперва она сидела с опущенной головой, и ресницы прикрытых век почти касались щек, потом веки, словно нехотя, приподымались, и она — невольно или сознательно — кокетливым кивком начинала отвечать на знаки всеобщего внимания.

Как я уже отметил, в кивке ее, в нахмуренных бровках был неподдельный испуг и даже упрек зевакам, — но тем не менее!

В такие моменты ее тоскливый взгляд частенько встречался с моим, и что же? Она неизменно чувствовала себя застигнутой врасплох, словно на месте преступления.

Оттого и следовали ее вечные просьбы:

— Ну пойдемте же домой!

Как-то при этом Юленька, набравшись смелости, положила свою руку на мою.

Тогда-то я и запретил ей приходить за мной в кафе, но она не послушалась и, как вы знаете, по-прежнему каждый вечер появлялась там. В остальном мое слово было для нее заповедью божьей.

К тому времени столь же хитроумное, сколь и безуспешное расследование Юленькиного прошлого потеряло всякий смысл.

Все выяснилось само собой.

Впрочем… об этой деликатной главе моей исповеди вы узнаете чуть позже. И тогда поймете, что экспериментальная психология для врача может иметь последствия не менее опасные, чем лечение рентгеном.

Сказав, что Юленька нуждалась в моих указаниях, я был не совсем точен, честнее было бы сказать, что она не всегда следовала им — так же как и заповедям божьим…

Дабы поточнее определить ее отношение ко мне, следует снова обратиться к царству Флоры, царству цветов, в котором встречается известное, но мало изученное явление — гелиотропизм, то есть способность цветов принимать определенное положение под воздействием солнечного света. Самое активное в этом отношении растение, цветок которого следует за светилом круглые сутки, даже когда оно за тучей, получило от солнца свое название.

Ну, а Юленька превзошла даже подсолнух, — она неотступно следовала за мною по пятам.

И совсем перестала повиноваться.

Я мог десятки раз твердить ей, что уборка моего кабинета и приемной должна производиться исключительно в мое отсутствие.

Раздосадованная, она выслушивала меня, но на следующий день снова вкрадывалась ко мне, как мышка, — легонький нажим на дверную ручку я слышал прежде замочного щелчка — и принималась вытирать пыль, с предельной осторожностью перекладывая с места на место книги и прочие предметы.

Если я прогонял ее, через полчаса она снова, уже босиком, неслышно проскальзывала в мой кабинет, специально оставив дверь приотворенной.

Я уже упомянул, что, несмотря на врожденную утонченность натуры, духовно она была совершенно неразвита, интеллект ее был инфантилен, однако именно девушки такого склада бывают наиболее эротичными и легко становятся жертвами первого встречного.

Они без разбору, интуитивно, бегут на ловца. Подозрения мои усилились.

Вообще первые, юные, еще полудетские увлечения женщин носят подчас налет нимфомании, и этим объясняется их неразборчивая любовь к стариками уродам, вовсе таковой не заслуживающим.

Поэтому в данном случае, если я и стал первой любовью Юленьки, не следовало принимать ее чувства всерьез.

Другое дело, что для моего эксперимента это было крайне нежелательно, ибо после неминуемого разочарования страсть спасенной к спасителю оборачивается противоположностью и безнадежным падением на самое дно.

Вот почему я непременно должен был воспрепятствовать этой любви, беспощадно, в зародыше развеяв Юленькины мечты.

И вот однажды, застав у себя тихо сновавшую Юленьку, я как следует отчитал ее и прогнал уже второй раз за день.

То, что произошло дальше, должно было случиться давно.

Мило сморщив носик, она вышла. Я собственноручно отворил ей дверь, кажется, даже легонько подтолкнул в плечико.

Едва я избавился от нее, дверь тут же открылась, показалось ее смуглое личико, посиневшее, как в первый вечер, от ненависти. Губы искривились.

— Что я, дура какая, не понимаю, что-ли? — заикаясь, прошептала она и, прибегая к грубейшему жаргону, пояснила: — Тут дело в одном малюсеньком таком…

Нет, никогда в жизни я не смогу повторить слова́, которые она выплюнула мне в лицо, прежде чем убежать.

Казалось, меня облили грязью из зловонной канавы, текущей по самой узкой улочке пражской Субуры[179].

Дверь захлопнулась, я облегченно вздохнул, но вдруг отчетливо представил себе Юленьку на самом дне убогого человеческого существования — там, где даже не решился бы искать ее. Она оказалась столь хитра, что изначально разгадала мои тщательно скрываемые от нее расчеты, но виду не подавала, пока не пришло ее время.

И то, что месть свою она облекла в максимально доступную ей грубую форму, заставило меня задуматься.

И наивность, и утонченность ее сказались в этом.

Она отлично поняла, как важно мне было вытащить ее из грязи, как радовал меня ее стыд за прошлое, ее явное старание не употреблять скверных выражений, и вдруг — такая сальность!

Нет, никаких сомнений больше не было: самой судьбой она была предназначена к бесстыдству, и страстность, толкающая ее к этому, была заложена в ней с рождения…

Будь что будет, думал я, однако больше всего меня угнетало, что она раскусила меня! С наивной, но совершенно замечательной прозорливостью, также врожденной, она угадала то, в чем я сам себе не решался признаться.

Да возможно ли, чтобы я опустился до уровня дилетантов, походя затесавшихся в практическое изучение этой темной стороны феминизма и подозреваемых почти всеми авторами специальных трудов в самых обыкновенных извращениях?!

Есть ли во мне, кроме сугубо научного интереса к уникальному случаю, кроме добровольного обязательства во имя памяти покойного друга, еще нечто, что можно было бы назвать ревностью к Юленькиному прошлому? Неужели я перестал видеть в ней обычную пациентку, гордо надеяться на ее спасение как на выдаюшийся результат своей методы, тем более что речь идет о Магдалине перед ее первым неизбежным падением?

Я ни в чем не убедил себя и не опроверг, однако понял, что надо быть осмотрительным и, во избежание пугающих меня последствий, держать Юленьку на расстоянии, пока не поздно. Я не впервые задумывался над этим — в конце концов, не может же девчонка вечно жить у меня!

Меж тем Юленька уже несколько дней избегала меня и, соблюдая крайнюю осторожность, заходила в мои комнаты не раньше, чем я покидал их, и лишь тогда бралась за свое обычное занятие; я же остерегался входить, пока она там прибиралась.

В течение последующих трех дней нам ни разу не довелось встретиться, а ведь прежде раз десять на дню она с пылающим личиком прошмыгивала мимо меня в коридорах, склонив голову, чтобы проскочить быстрее и потом подсматривать за мной в узкую щелку приоткрытой двери, в которую впопыхах влетала; причем этой неслыханно примитивной кокетке было чрезвычайно важно, чтобы я заметил ее — сотни мелочей убеждали меня в том.

Теперь же она как сквозь землю провалилась — ее было не видно и не слышно, хотя прежде пением ее полнился дом.

Она пела звонко, голосом вовсе не гибким и неизменно гортанным, пела чисто, но одну и ту же вскоре надоевшую мне арию из сцены в тюрьме, да еще без слов, сплошное «ля-ля-ля»…

Но однажды, возвращаясь домой, я еще в саду услышал, как Юленька во весь голос, не стесняя себя, распевает в приемной так, что на всех этажах слышно.

Войдя в дом, я со всей строгостью сделал ей замечание тоном, избранным мною отныне для разговоров с нею.

Пусть поет, пропалывая клумбы в саду, но не здесь, в клинике, где лежат тяжелобольные — накануне к нам действительно поступили первые две пациентки.

Юленька в ответ ни гугу, лишь глаза сощурила, носом фыркнула, губы скривила — и подняла веник, выпавший у нее из рук.

Но едва я вышел в коридор, она расхохоталась — впервые после того случая она смеялась в голос, давая мне понять, что именно я — объект ее явной насмешки.

Сбитый с толку, я потащился наверх — мне казалось, я просто-напросто потерял в ее глазах какой-либо авторитет.

И еще мне показалось…

А что, если это создание возьмет надо мной верх? Возможно, опасность и минует меня, но все-таки похоже, что Юлия стремится к превосходству, пусть не из корыстных соображений, но повинуясь чистому инстинкту. Но что же она замышляет, если вообще способна мыслить?

Что именно — я узнал рано утром на следующий же день. Я сидел за письменным столом и просматривал свежие научные журналы, как вдруг услышал в приемной знакомый звук — Юлия тихонько щелкнула дверной ручкой.

На этот раз она довольно долго не решалась отворить дверь, и мне пришлось напрячь слух, чтобы определить, вошла ли она. Юленька поступала вопреки моему запрету, однако я сделал вид, что ничегошеньки не слышу, хотя мои барабанные перепонки заныли от напряжения.

С минуту она стояла не шелохнувшись, затем с превеликой осторожностью, точно воришка, вскрывающий замок, заперла дверь в коридор. Удивительно! Что она задумала?

И вновь ни звука, ни шороха, по которому я мог бы догадаться, что происходит за моей спиной… Вдруг раздается металлическое звяканье, привычное для моего слуха — его издает в ординаторской только один предмет.

Никакой самой буйной фантазии не под силу представить, что выкинула эта девица.

Я-то мгновенно сообразил, в чем дело, однако убедиться воочию недоставало смелости.

Я замер, я вел себя еще тише, чем Юленька, а она, посчитав, что пауза чересчур затянулась, слегка покашляла — в точности так, как в ту лунную ночь в темном проулке меж садами.

Наконец я оглядываюсь — и вижу ее широко раскинутые голые ножки, свисающие с подколенных подставок гинекологического кресла, в туфельках на босу ногу.

Вот так возлежала она на кресле, которое мы, циники, в своем кругу называем «катафалком невинности», ибо восходящие на него давно лишились таковой, хотя бывают единичные, весьма редкие случаи, когда речь идет о том, чтобы в судебном порядке удостоверить если не целомудренность, то хотя бы физическую девственность той, которая отважилась в защиту своей чести вынести эти муки ада.

В одно мгновенье я понял, что и Юленька решилась на это.

Не скрою: сначала у меня было непреодолимое желание согнать ее с кресла и вышвырнуть вон из кабинета, но один только взгляд на ее судорожно дергающиеся губы вынудил меня как врача выполнить эту немую, но столь красноречивую просьбу.

Маленькая деталь: пока я медлил, это дитя напряженным рывком продвинулось вперед по креслу, не прикрывая ничего, кроме глаз. Сие движение было не чем иным, как настойчивой мольбой прекратить наконец ее добровольные мучения.

Мне понадобилось не более двух секунд.

Конечно, она была девственна, словно вчера родилась, да иначе она и не отважилась бы на этот шаг.

Схватив кепку, я выбежал из дому и долго бродил по саду, разрываемый чувствами, которые принято называть противоречивыми.

Случившаяся процедура основательно выбила меня из колеи, хотя была одной из самых будничных в моей медицинской практике. Еще с полчаса лицо у меня пылало, и я знал отчего: произошла в некотором смысле перемена мест. Не я выступал в качестве объективного, незаинтересованного эксперта, выдающего после осмотра заверенную справку, но Юлия, представившая доказательство ad meos oculos[180], подстроила ловушку, в которую я нечаянно попался.

Мне определенно не следовало устраивать осмотр, я должен был поверить Юленьке хотя бы потому, что она решилась принести мне в жертву свою стыдливость.

Но может, она ничем и не жертвовала ради меня за неимением последней? И не есть ли тогда содеянное еще одним свидетельством ее предназначения от рождения?..

Беспокойно расхаживая по саду, я очутился у верхней ограды перед большим, пышно расцветшим кустом диких роз, без которых не может обойтись ни один уважающий себя садовник. Шиповник источал сильный, сладкий запах настоявшегося нектара.

Я в задумчивости сорвал бутон, по привычке подышал на его острый кончик — некоторые дикие розочки очень податливы на этот известный прием.

Бутон тотчас раскрылся, обнажив свое нутро — нежные тычинки и пестик, прижавшиеся друг к другу; чашечка цветка, однако, мгновенно закрылась, точно глазки младенца, который, проснувшись, тут же засыпает снова, так и не вкусив прелести жизни.

Поразмыслив над бутоном, подвернувшимся так кстати, я еще более утвердился в своем первоначальном мнении о духовной жизни Юленьки.

Душа ее, подобно цветку, вела растительное существование, далекое от понятий добра и зла; бесстыдство ее было целомудрием розы, и в обращении с ней не следовало забывать об этом.

Ну что ж, в конце концов результат был налицо, — мой первоначальный диагноз полностью подтвердился.

И все было бы более или менее в порядке, если бы не два обстоятельства — искорки торжества в глазах Юленьки и три слова, с которыми она слезла с кресла, прежде чем я сбежал:

— Ну, что теперь?

В переводе с языка цветов они означали: «Что еще мешает тебе сорвать меня?»

Впоследствии я все чаще читал на ее лице этот вопрос.

Тлеющие угольки в ее глазах разгорелись, запылали невыносимым для меня победоносным и одновременно наивным огнем. Она никогда не была словоохотлива, в наших беседах во время прогулок обходилась обычно парой слов, а теперь и вовсе замолчала. Именно тогда произошел известный вам случай, когда ее публично сравнили с коврижкой, и я запретил ей приходить в кафе.

Мою холодность она принимала безропотно, даже без фырканья, а когда я поручил уборку комнат другой помощнице — их в моем заведении хватало, — полное торжество засветилось в ее взгляде.

Теперь она уже не заглядывала в мой кабинет, хотя я был убежден, что рано или поздно она появится с обычными своими условностями. Однако во всем доме не было двери, выйдя из которой я не столкнулся бы с ней; не было коридора, в котором она не попалась бы мне навстречу или не обогнала бы меня на лету.

И притом — ни слова, ни словечка. С того памятного события слова стали лишними. Ее прежде столь подвижное лицо походило теперь на маску сфинкса, тайну которого разгадать было, впрочем, нетрудно.

Лишь вскинутые кверху брови выдавали порой ее удивление: отчего же ее немой, но все более настойчивый вопрос остается без ответа? Так ветерок нет-нет да и взволнует на миг водную гладь, намекнув, что по ней еще могут ходить волны. Появлялись и тут же исчезали пять Юленькиных ямочек — бог свидетель: эта девчонка издевалась надо мной!

Теперь не она передо мной, а я перед нею опускал глаза.

Больше так продолжаться не могло, надо было что-то предпринимать, и мой план — что и как — наконец созрел.

Как-то днем я велел передать Юлии, что она пойдет со мной. Юленька принарядилась и, даже не спросив, куда мы идем, зашагала рядом, глядя на меня лучистыми, счастливыми глазами.

О цели прогулки она узнала, когда мы оказались в школе пения, довольно известной на нашей окраине. Как хмурилась она, когда владелица школы, директриса и учительница в одном лице, попросила ее спеть под рояль гамму — ля-ля-ля; как морщился ее лобик по мере того, как экзаменаторша восторгалась ее голосовыми данными, а уж когда мы, записавшись в школу, уходили, Юленька была сама строптивость.

По пути домой случилось нечто для меня неожиданное, объяснявшее натуру ее лучше, чем самая доверительная беседа.

Она шла почти рядом, по обыкновению чуть приотстав от меня, и я вдруг почувствовал прикосновение к моему локтю. Меня будто током ударило.

Я испытал не испуг, скорее, шок и непроизвольно прижал к себе локоть.

Она еще дважды попыталась взять меня под руку, но тщетно.

Нет так нет — Юленька даже не пикнула, и мы продолжали путь.

Не то что даме — закадычному другу никогда не предлагал я опереться на мою руку. Я всячески избегал этого из-за очевидного различия в ритме ходьбы.

Но в данном случае дело было не только в моей щепетильности, а в том, что во мне вспыхнуло ответное чувство к Юленьке, о глубине которого я могу судить лишь теперь.

Да, видно, пробил мой час…

Посему назавтра я повел удрученную Юленьку по адресам, чтобы подыскать ей квартиру.

Я не сказал ей об этом, и она была послушна, как собачонка. В первом же доме, поняв, в чем дело, даже бровью не повела, лишь сникла, и глаза ее погасли.

С обхода мы вернулись ни с чем, и, прежде чем расстаться, я четко и кратко растолковал ей, зловеще насупившейся, что переезд необходим, поскольку ни в клинике, ни в квартире сторожа, где она спала и ела, заниматься музыкой невозможно, а обучить пению и игре на фортепиано без домашних репетиций никак нельзя, вот почему ей нужна квартира с инструментом.

Уставившись куда-то на тот берег реки, Юленька страдальчески вздохнула, прошелестела свое «благодарю», даже не удостоив меня взглядом, взбежала по трем каменным ступенькам и исчезла в доме.

Результат новой методы, с помощью которой я охлаждал ее горячую голову, заключался в том, что я… терял свою собственную!

Я готов был на все, чтобы остаться в трезвом уме, и заранее обдумывал, как воспрепятствовать ее проискам.

Назавтра утром в ординаторской тихонько защелкала ручка, но я был предусмотрителен, и двери не поддались. Прошло довольно много времени, прежде чем ручку оставили в покое. С минуту стояла тишина, потом раздался громкий стук, ручку снова задергали.

Наконец Юленька постучала просительно-робко, но все было напрасно. Дверь словно вздохнула, освободившись от тяжести налегавшего на нее тела.

Так я и не узнал, что ей было от меня нужно, и буду сожалеть об этом до самой смерти.

Быть может, она надеялась отговорить меня выселять ее из Барвинки. Но открой я ей, она тут же кинулась бы мне на шею, дав волю чувствам. Чего еще я мог ждать от нее, натуры импульсивной, неуправляемой, если в последнее время она так и пожирала меня глазами, замирая при моем появлении.

Юленька должна покинуть мой дом — иного выхода я не видел.

Но этому не суждено было случиться, и виной тому стал deus ex machina[181], который появился у нас на следующее утро, к началу первого же приемного часа.

Войдя, он робким голосом справился обо мне у жены привратника, в обязанности которой входила и запись посетителей.

Спустя минуту перед моим столом возник пышноволосый румяный красавец, которого я никогда не видел, и поприветствовал меня:

— Многоуважаемый дядюшка!..

Я сразу понял, что появление его отнюдь не случайно — о возможном визите какого-то дальнего родственника мне сообщали еще до отпуска. Конечно же, я напрочь забыл об этом.

Едва оправившись от изумления, я закрыл рот, зато он открыл свой во всю ширь, обрушив на меня поток слов:

— Мое обращение к вам, досточтимый дядюшка, может показаться вам неожиданным или даже странным, однако оно небеспричинно. Прежде всего, позвольте представиться: докторант Индржих Слаба.

— Прошу, — я указал ему на стул.

Красавец уселся и дал волю своему красноречию.

Он весьма подробно изложил сложную генеалогию своей ветви, ведущей род от двоюродного брата моего деда, улыбаясь значительно и блаженно и думая, вероятно, что каждый очередной названный им Слаба — счастливое для меня открытие. Распутав наконец сложную разветвленную сеть, он умолк, опустив долу сияющие голубые глаза и обводя щепотью пальцев контур шляпы, лежавшей у него на коленях.

Я молча наблюдал за этим милым, вконец растерявшимся человеком.

Он напоминал мне красну девицу — эдакий тип смазливого красавчика, ненавистный мужчинам и обожаемый женщинами именно потому, что, напяль он женское платье, никто и не признал бы в нем парня. От прелестной златокудрой блондинки его отличали разве что две полоски усов, словно нарисованные намоченным в золотистой бронзе пальцем. Золотом отливала и его смешная в своем немыслимом великолепии шевелюра; бог ты мой — даже брови и ресницы у него были золотыми!

Бедняга немного не рассчитал — красноречие его быстро иссякло, он сидел точно проглотив язык, вероятно не совсем понимая, почему я сразу не обнял его и не расцеловал горячо.

Он все еще разглядывал свою шляпу так, будто видел ее впервые.

— Ну и? — холодно проронил я, хотя цель его визита не оставляла у меня никаких сомнений.

От ужаса он весь съежился.

— Маменька шлет вам нижайший поклон… — пролепетал юноша и сунул руку в нагрудный карман.

Понимая, что за сим последует, я протянул руку.

Путь маменькиного послания до моей руки был на удивление нерешительным, однако, прочитав его, я перестал удивляться.

Пани Слабова, вдова налогового инспектора из Средней Чехии, исписала мелким почерком три страницы, поясняя мне степень нашего родства (впрочем, это уже сделал ее сын); затем следовал абзац о провидении божьем, благодаря которому ей в руки попала газета с сообщением об открытии в Праге моей клиники. В конце она слезно молила позаботиться о ее сыне, которому надо держать последний экзамен на звание дипломированного врача, а если уж из этого ничего не выйдет, то, может, я хоть время от времени, как истинный благодетель, буду подкармливать его — в клинике это можно сделать без особого убытка… И так далее, и так далее, как умеют писать матери, борясь за благо своих детенышей.

Особого внимания заслуживал тот абзац письма, где пани Слабова просила присмотреть за ее единственным отпрыском «по причине того, что девицы не дают ему покоя».

Сколько же материнской гордости было в этих строках!

Письмо меня тронуло, но если докторант Слаба уже в тот же день отобедал и отужинал с нами, стал ежедневно столоваться в моем доме, а потом и вовсе переселился в Барвинку по моему приглашению, то вовсе не по причине нашего с ним родства, а главным образом благодаря его золоченым усикам, бровям, гриве и неотразимым манерам.

Не было на свете человека счастливее, чем он.

Мне пришлось встать, чтобы оградить себя от его бурной благодарности. Увидев, что я пошатнулся — так бывает, когда я резко поднимаюсь с места, — он тем более бросился ко мне и, наверное, подхватил бы меня на руки, заметив мою немощь, но я остановил его жестом и словом:

— Пустяки, это у меня per varus!

Так звучит медицинское название небольшюго изъяна моей правой ступни, но милейший Индржик взглянул на меня с таким недоумением, словно я заговорил по-латыни с подручным каменщика, а вовсе не с медиком накануне последнего экзамена. Он явно понятия не имел, что такое рез per varus.

К его нескрываемому удовольствию, на мое решение это не повлияло. Тем более что третий, заключительный экзамен он собирался сдавать вторично, ибо однажды уже, к сожалению, безнадежно провалился, в чем и признался мне после небольшого нажима с моей стороны.

На ужин я позвал Юленьку, хотя до сих пор она ни разу не ела со мной за одним столом.

Она и была главной причиной, по которой я принял Индржиха в свой дом…

Дойдя в своем повествовании до этого места, доктор Сватоплук Слаба умолк, задумавшись глубоко и надолго, и, казалось, забыл о моем существовании.

Он сидел, уставившись в стол, но на самом деле взор его был обращен внутрь себя.

Горная речка по-прежнему шумела за окном, но ветер почти утих, а солнце, еще в полную силу, раскаленным горнилом стоявшее на западе, проглядывало в обширный синий промежуток, чистый от облаков, и высвечивало через окно квадрат на противоположной стене, в котором столь отчетливо рисовался силуэт склоненной головы рассказчика, что даже хохолок святого Петра был ясно различим.

Точно так и тень ветки чахлой лиственницы отпечатывалась на стене каждой своей иголочкой; утихающий свежий ветерок чуть качал ее — казалось, что она постукивает тень Слабы по голове, словно желая вывести его из тяжкого раздумья.

Тоскливая пауза затянулась, и мне не оставалось ничего другого, как самому попытаться нарушить ее.

Я поднялся и сказал что-то о позднем времени, ведя дело к тому, чтобы откланяться.

Он взглянул на меня страдальчески, а поскольку я уже не садился, тоже встал и, не обращая внимания на мои слова, продолжил рассказ:

…Моя, радостно было примчавшаяся воспитанница, увидев неожиданного гостя, так и застыла в дверях, словно громом пораженная. Я не спускал с нее глаз, ибо мне было очень важно, как она поведет себя в момент их первой встречи.

Трижды кряду сошлись над переносицей две глубокие складки, в глазах взметнулось пламя ненависти, челюсть выдвинулась — так сильно она сжала зубы; дикая кошка, да и только.

С первого взгляда — такая злоба!

В природе часто происходят такие столкновения особей двух извечно враждующих видов. Это захватывающее зрелище. В данном случае хищником была Юленька, ягненком — Индржих.

И в самом деле: едва он увидел Юленьку, кончик носа у этого красавчика как-то по-бараньи округлился, а ноздри затрепетали. Необычайно изящным кивком головы он откинул назад волосы так, что они рассыпались, и впору было удивиться — отчего ж не зазвенели эти нити золотого металла?

В отчаянии своем Юленька смерила робкого Индржиха с головы до ног столь жестким взглядом, что впечатление, на которое он рассчитывал, развеялось в пух и прах.

С дежурной вежливостью, перенятой у медицинских сестер, она обратилась ко мне:

— Изволили звать, пан директор?

— Поужинаешь с нами, Юленька, — сказал я, чрезвычайно довольный ею, и познакомил молодых людей друг с дружкой. Поклон пана Индржиха Слабы был безупречно учтив, но Юленька, кажется, не обратила на него никакого внимания.

— С чего это вдруг? — непонимающе прошептала она, не решаясь подойти к столу.

Я строго кивнул ей головой, пальцем указав на стул — жест, которому она мгновенно подчинялась.

Она уселась — как раз напротив Индржиха Слабы…

Злость так и кипела в ней — ненаигранная, неподдельная.

Индржих Слаба для нее попросту не существовал, она презирала его зримо, демонстративно, и у меня больше не было сомнений в том, что его появление и присутствие за ужином дают ей возможность выразить то, чем жила она все эти дни.

Кроме того первого, обдающего ледяным презрением взгляда, она больше не удостоила юношу ни единым.

Мне казалось, я вижу Юленьку насквозь: она давала понять, что ей нет дела до прекрасных молодцев вроде розовощекого Индржиха с его небесно-голубыми очами и золотыми ресницами, что если я, уже имея доказательство ее невинности, все еще в чем-то сомневаюсь, теперь могу убедиться, что подобные щеголи-соблазнители не угрожают ее нравственности.

Разумеется, ход ее мыслей был проще — движимая одним инстинктом, она вмиг и безошибочно разгадала цель подстроенной мною встречи.

Как и следовало ожидать, Юленька с первого взгляда очаровала Индржиха. У него даже руки задрожали от волнения и растерянности, а нарочитая изысканность манер сыграла для него роковую роль.

Только я объяснил ему, что Юленька приходится мне родственницей со стороны матери, и поинтересовался, нравится ли она ему, как из-под его рук с тарелки выскользнуло свиное ребрышко, отлетев довольно далеко. Ни дать ни взять — гусек-скакунок из сказки Андерсена о прыгунах, претендующих на руку принцессы.

Ребрышко едва не упало Юленьке наколени. Она поймала его и протянула гостю, даже не взглянув на несчастного.

Залившись краской до ушей, Индржих произнес «покорнейше благодарю» и принял «скакунка».

Юленька прыснула со смеху над этим «покорнейше», причмокнув, облизала большой палец и как ни в чем не бывало уткнулась в свою тарелку.

Ей и невдомек было, что она-то повела себя еще неприличней, хотя я подозреваю, что озорница причмокнула столь звонко, чтобы выставить Индржиха в самом комичном свете.

Сдается мне, эта небольшая сценка послужила причиной тому, что они с тех пор при мне слова доброго друг дружке не сказали, да и в мое отсутствие тоже, насколько мне известно.

Уж я-то об этом позаботился.

После ужина, когда Юленька, не простившись, ушла к Неколовым, я задержал Индржиха, чтобы еще раз благосклонно, но строго поговорить с ним и, главным образом, выяснить, как следует понимать замечание его матери о девицах, не дающих ему покоя: то ли они осаждают его, то ли он неравнодушен к женскому полу; впрочем, я не сомневался, что верно и то и другое.

Индржих был неприятно удивлен, услышав, что маменька написала нечто подобное, и, залившись краской от смущения, — как легко краснел этот юноша! — пролепетал, что мамаша, наверное, имеет в виду директорскую дочку, с которой он играл дома в гимназическом театре.

— А-а, это как у Челаковского…[182] Учительская дочка Кача… — съехидничал я. — Понятное дело: первый любовник в гимназическом театре — всегда последний в науке!

Индржих стоял передо мной с виноватым видом.

Первый любовник! Только этого недоставало в его блестящей характеристике!

— Что ж, попробую заняться вами, пан племянник! — примирительно заключил я, — но сразу же предупреждаю: если, живя у меня, вы станете заниматься чем-либо еще, кроме учебы, и, главное, если здешние девицы, будь то персонал лечебницы или какая-нибудь иная девушка, не будут давать вам покоя, вылетите отсюда в два счета!

— Ну что вы, дядюшка! — покорно склонился он.

— Какая-нибудь иная девушка — надеюсь, вы меня поняли? — повторил я. — Я имею в виду прежде всего Юлию: кроме как за этим столом, она для вас не существует!

— Вы имеете в виду эту барышню! — радостно вскричал мой Индржих. — Да никогда в жизни, клянусь честью! Даже если бы мы остались последней парой на всем белом свете… конечно, я не имею в виду никого обидеть…

— Рад слышать это. Ну, ступайте. Будете писать домой — передайте поклон маменьке.

Я очень досадовал на себя: не следовало бы мне предостерегать его насчет Юленьки и уж тем более повторять предупреждение. Как опытный физиономист — по крайней мере, тогда я еще считал себя таковым — я приметил, что нижние его веки напряглись, когда я вторично упомянул о Юленьке, и понял: он подозревает меня.

Вот почему его заверения прозвучали излишне патетично. О нет, он вовсе не ягненочек, каким показался мне сначала!

— Кроме того, — уже тверже сказал Индржих, — я обручен с дочкой директора, но маменька пока не должна знать об этом!..

Неколова тоже получила от меня соответствующие указания относительно Юлии.

Казалось, все устроилось как нельзя лучше, и неприязнь между Индржихом и Юлией росла, как того требовал мой умысел.

Это можно было заметить по поведению обоих.

За столом безупречный юноша выказывал по отношению к очаровательной девушке прямо-таки образцовое небрежение, глядя поверх ее головы.

Зато Юлия не спускала с него глаз.

Индржих блистал непринужденным весельем, предназначавшимся только мне, и глазки Юленьки извергали злобную ревность от той любезности, с какой я принимал знаки внимания от студента, учившегося с каждым днем все прилежнее, чтобы по вечерам похвастать передо мной новыми знаниями, исключительно для меня же приобретенными.

Это был типичный второгодник, изо всех сил старавшийся наверстать упущенное.

Бедняжка Юленька чувствовала себя с нами неловко, совместные ужины превратились для нее в сущую муку. Уже на третий день она дождалась меня, чтобы спросить, когда же она переедет, отважившись при этом на ласку, какой я не ждал от нее.

Взяв мою руку, она поглаживала ее обеими ладошками — прием этот, называемый фрикцией, есть не что иное, как уловка, рассчитанная на чувствительность нервных окончаний мужчины, от которого женщина во что бы то ни стало хочет добиться своего. Разумеется, я немедля положил конец телячьим нежностям и строго ответил, что придется подождать месяца три, пока найдется отдельная однокомнатная квартира.

В глазах ее метнулось такое отчаяние, что я, не удержавшись, коснулся пальцем ее подбородка. Но тут же пожалел об этом, видя, как блаженство разливается по ее личику.

Я велел ей идти к себе, поскольку она застыла возле меня, как изваяние.

Потом Юленька озадачила меня, поймав в коридоре: пообещала сбежать, если я буду заставлять ее ужинать вместе с нами.

Она сердилась не на шутку и с трудом выговаривала слова, лицо исказилось в злобе, мне показалось, что и глаза ее стали косить, и даже уши зашевелились.

— Сбегу, сбегу — и все! — Ее «с‑с» слюной брызнуло мне в лицо.

Огорошенный таким взрывом ненависти, я вгляделся в нее.

В жизни не приходилось мне видеть ничего подобного.

Она была почти невменяема.

Да, эксперимент с красавчиком Индржихом удался на славу и завершился в пользу Юленьки!

— Будь по-твоему! — сказал я. — Не хочешь — не ходи, ешь, как раньше, в кухне!

Я повернулся и ушел — только так я и мог поступить, потому что если бы я подбодрил ее жестом, выдержка изменила бы мне… Видите, я ничего от вас не утаиваю.

Ведь взгляд ее сулил именно такой исход дела.

Но кто бы вы думали в тот же вечер пришел на наш ужин? Юленька!

Ее точно подменили, видимо, нечто произошло между нею и Индржихом — что-то радостное для ликующей Юленьки и безжалостно-постыдное для Индржиха…

В глазах ее больше не было прежней ревнивой ненависти к велеречивому пришельцу. Она беспомощно молчала, и если я обращался к ней с незначительным вопросом, отвечала неразборчиво, двумя-тремя словами, переполненная затаенной, сушившей горло злобой.

Зато Индржиху Юленька смеялась прямо в глаза, по поводу и без оного…

В фиалковых очах златокудрого красавца металась то растерянность, то тревога, во всяком случае, нечто большее, чем простое возмущение неприличным поведением нашей дамы.

— Что с тобой сегодня, Юленька? — спросил я ее.

— Ах, ничего, досточтимый дядюшка, — едва отдышавшись, отвечала она. — Разве мне запрещено смеяться? Просто, мне сегодня весело, глубокоуважаемый дядюшка!

Никогда она меня так не называла.

Это она Индржиха передразнивала.

Ямочки так и играли на лице Юленьки, глаза, ехидно сощуренные на юношу, смыкались в презрительные узкие щелочки.

Юленька торжествовала, и я повернулся к Индржиху, чтобы увидеть, что написано на его лице.

Да-а, тут было чему удивиться!

Я уж не говорю о его вытаращенных глазах, которыми он явно подавал какой-то знак, но руки! Молитвенно сложив их, он умолял Юленьку молчать о чем-то известном им двоим, но, поймав мой взгляд, принялся потирать их как ни в чем не бывало.

И засмеялся — натужно и противно.

— Прохладно сегодня, а? — сказал я, хотя вечер был душный и все окна были раскрыты настежь.

Оба потупили взоры, их немой спектакль закончился, а вслед за ним — и ужин.

Только я встал из-за стола, как Юленька стремглав вылетела из комнаты, за нею неторопливо вышел Индржих, бросив на меня с порога скорее любопытствующий, чем провинившийся взгляд.

Эге, подумал я, эксперимент-то не закончен, напротив, он вступил в новую, еще более интересную стадию.

Боялся ли Индржих чего-то, просил ли Юлию решиться на что-то?

Достаточно было одного моего слова, чтобы задержать Индржиха, и тогда я, быть может, узнал бы их тайну, но мне не хотелось прямым вмешательством губить многообещающий эксперимент.

На следующий день, в пятницу утром, мне, как и следовало ожидать, все было объяснено…

Я только что подготовил госпитализацию одной тяжелой больной, которую должен был лично доставить с другого конца Праги, и санитарная машина уже ждала меня возле дома, как вдруг в коридоре первого этажа раздался взволнованный Юленькин голос — она искала «пана директора»…

Не застав меня внизу, она взбежала наверх; я — скорее за ней, чтобы отчитать за шум, но, увидев ее, промолчал.

Еще не отдышавшись, она издавала нечленораздельные звуки, как выяснилось позднее, распираемая торжеством.

— Что с тобой, Юлия? — спросил я.

— Он… — и грудь ее взволнованно вздымалась.

— Кто — он?

— Пан Слаба…

— Индржих? Что такое? В чем дело?

— Еще вчера… а сегодня… опять…

Мы спустились вниз. Я взял ее за руку, втащил в приемную, развернул лицом к себе и молча поглядел в глаза со всей строгостью, на какую только был способен.

— Покою мне не дает, так и ходит по пятам…

— Что?! — возопил я. — Ты не лжешь? Быть того не может!

Она поняла, что я ей не верю. Переменилась в лице, хлопнула по столу свернутыми в трубочку нотами, села на кушетку и, прижав ладони к глазам, принялась изображать рыданья.

— Это случилось, здесь, в клинике? — допытывался я, хотя знал, что мне тут же доложили бы — и об этом я тоже позаботился.

Она отрицательно замотала головой, утерла платочком и без того сухие глаза и продолжила:

— Здесь-то, в доме, он со мной даже не здоровается, а сам уже целую неделю поджидает меня, когда я хожу на пение и обратно, глаза на меня пялит и тащится как хвост. Вчера как вышла я от пани Горновой — он у самых дверей торчит, осмелел, значит. И давай подлизываться. — мол, пан директор запретил мне за тобой в доме ухаживать, так ведь не на улице же… И как он это «пан директор» сказал — сразу стало видно, насмехается…

Она помолчала, рассчитывая, что последнее обстоятельство — скорее всего плод ее воображения — возымеет надо мной свое действие.

— Быстрее, Юлия, у меня мало времени, — поторопил я ее, хотя ничто в тот момент не интересовало меня больше этого рассказа.

— Но я прогнала его, прогнала, — затараторила Юленька, — уж не буду рассказывать как; а сегодня опять он меня ждал, спросил, не сержусь ли на вчерашнее, — я аж взбеленилась: сержусь, говорю, так что не подходи лучше, а он меня хвать за руку и ну умолять: уж так он вчера перепугался, что я все вам расскажу, уж так он просил, чтоб я вам ничего не говорила, а то я ему всю жизнь испорчу… Тогда я сказала, что не собиралась жаловаться, но раз он такой настырный, сейчас же пойду к вам и все как есть выложу…

Юленька жаловалась искренне, как ребенок; стараясь погасить в себе ненасытную жажду мести, она лишь распаляла ее.

— Ну погоди же, — сказал я и вытащил рецептурную книжечку. Немного подумав, вырвал бланк, и именно это помогло мне прийти в состояние надлежащей ярости.

Я написал Слабе записку, в которой категорически предупреждал: если к вечеру он не уберется из моего дома — я оборву ему уши и собственноручно вышвырну вон. Правда, в тот же конверт я вложил банкноту, способную утешить любого повесу.

К написанному я добавил, что прилагаю то-то и то-то — на первое время.

— Я ему сама передам, когда он вернется, — сказала за спиной Юленька, прочитавшая письмо через мое плечо.

— Не вздумай! Это совершенно неприлично! — рассердился я на нее, хотя подобное проявление мстительной ненависти к нему, по правде сказать, грело мне душу.

И я подумал: эксперимент по симбиозу Юлии с Индржихом удался как нельзя лучше.

— Ну, дядюшка, — шутливо ныла она, только что не погладив меня по лицу, — я быстро, ведь так хочется посмотреть, какую он скорчит мину…

— Ладно, будь по-твоему, — и я без сомнений вручил ей письмо для Индржиха Слабы.

В глазах Юленьки вспыхнуло торжество, она упоенно вздохнула и, чуть поколебавшись, робко приникла к моей груди. Лишь ее ладони разъединяли нас…

Я застыл как каменный, опустив руки, и она не решилась обнять меня за шею. Испытание длилось недолго. В ярости дикой кошкой отскочила она к двери.

— Если не увидимся здесь — встретимся в кафе, — сказал я ей на прощанье.

Невыразимым счастьем заиграли на ее лице все пять ямочек, по две на щеках и одна на подбородке — напоследок…

Мои слова значили для нее восстановление наших отношений.

Я, уже опаздывая, поспешил на другой конец Праги за пациенткой.

Юленьку я увидел вечером в кафе… Впрочем, вы же были там и знаете, что случилось…

Доктор Сватоплук Слаба совсем умолк.

Мы шли по саду в сгущавшихся сумерках — он провожал меня к импровизированному мостку.

По пути мы то и дело останавливались, собственно, первым остановился я.

— Пан доктор, откровенно говоря, я теперь знаю немногим больше, чем раньше… — проронил я, как бы между прочим, стараясь скрыть любопытство: хватит ли у него мужества довести рассказ до конца?

— М-м-м… — доктор постарался улыбнуться, хотя муки совести он испытывал неимоверные. — При желании вы бы и сами могли догадаться… Впрочем, вы правы: мое признание было бы неполным, слушайте же дальше.

…Я привез новую пациентку, устроил ее, подготовил все необходимое для завтрашней операции и стал разыскивать Юлию.

Жена привратника вытаращила глаза и, выпятив губу, покачала головой:

— Разве барышня дома? По-моему, она еще не вернулась. Вы не знаете, кто-нибудь видел барышню Юлию? — обратилась она к спешившей мимо сестре милосердия.

— Я не видала! — ответила та.

Ничего толком не сказали и на кухне. Приоткрыв стеклянную дверь, Неколова оглядела сад.

С утра целый день моросило, и в саду Юленьке делать было нечего.

— И в комнате никого, — добавила привратница, разглаживая ладонями фартук из вощеного полотна. — Нет ее дома! Не извольте беспокоиться, мимо меня мышь не проскользнет, а уж барышню я бы заметила, если бы она вернулась!

Я махнул рукой — действительно, она наверное давно ждет меня в кафе.

Однако и там ее не было… Она прибежала лишь час спустя — чтобы отравиться у меня на глазах… А когда я прикинул, сколько времени она провела у Индржиха Слабы, получилось два с половиной часа… Два с половиной часа!.. а… а… — ха-ха… а…

Доктор засмеялся жутковатым, отрывистым смехом, и мне стало не по себе.

— Так закончился мой эксперимент, — продолжал Слаба. — По моим подсчетам, на визит к Индржиху ей требовалось не более получаса, поэтому именно эти два с половиной часа — самое примечательное во всей истории… Впрочем, я ведь располагаю собственноручным свидетельством Юленьки — вот ее письмо, которое она вручила мне, прежде чем умереть…

Доктор Слаба вынул бумажник и извлек из него небольшой листок бумаги.

Повертев его, он сказал:

— Письмо написано карандашом, а сейчас уже так стемнело, что вы вряд ли что-нибудь разберете. — И, вложив листок обратно в бумажник, он сунул его в нагрудный карман.

— В конце концов, даже к лучшему, что тут ничего не разглядишь, — добавил он, — нацарапано карандашом… да еще ужасным почерком, с массой орфографических ошибок и таким убогим языком… это умалило бы добрую память о несчастной девушке в ваших глазах… Я сказал «добрую память»? Именно так, во всяком случае, для меня память о ней имеет единственное истолкование…

Его рассуждения были в значительной степени пустыми. Мне казалось, он старался скрыть свое нетерпение прочесть в моих глазах осуждение или поддержку. Но я понял. «Что ты скажешь об этом, что, а?» — спрашивали его глаза, в то время как губы произносили нечто совсем иное.

— А впрочем, письмо короткое, — продолжил доктор Слаба, — ничего в нем нет особенного, никаких особых признаний и заверений. Да Юленька и не владела высоким стилем. Начинается оно сухо, подробным описанием того, как она постучала в дверь, как пан Слаба открыл ее, и Юленька сунула письмо в щелку. «Моя единственная ошибка, — пишет она дальше, — была в том, что я спросила его, будет ли ответ. Он распахнул дверь, порвал письмо и сказал: «Я отвечу прямо сейчас, входите, барышня!». И втащил меня к себе. Я не смогла убежать, потому что руки и ноги мои одеревенели, я ни вдохнуть, ни выдохнуть не могла, не то что крикнуть…» Она не пишет, что произошло между ними, и заканчивает письмо буквально так: «Сначала я сразу хотела броситься в реку, как вы однажды посоветовали мне, но мне так хотелось еще раз повидать вас! Прощайте навсегда. С совершеннейшим почтением искренне ваша Юлия Занятая». Интересно, что вот это «с совершеннейшим почтением» вписано над строкой позже и вставлено галочкой. А в самом конце она сделала приписку: «Пришлось немножко переделать. Пожалуйста, не сердитесь на меня, но другого выхода для меня нет. Благодарная за все Ю….»

Прихрамывая возле меня, доктор то и дело останавливался, чтобы оттянуть мой уход. Наконец, он взял меня за локоть и развернул к себе.

То была немая просьба ответить наконец на вопрос: «Так что же вы в конце концов думаете по этому поводу?»

Мне было что сказать, но я хотел сделать это в самом конце визита, а до импровизированного мостка было еще довольно далеко.

Я перевел разговор на Индржиха, поинтересовавшись, что с ним сталось.

Как и следовало ожидать, вопрос пришелся не по душе доктору Слабе. Он трижды всплеснул руками, будто отмахиваясь. Но потом все-таки ответил:

— Даже не спрашивайте!.. Несчастный… Я был настолько уверен, что он удерет в тот же день и я никогда его больше не увижу, что даже не спрашивал о нем. На следующее утро мне доложили, что он лежит в своей комнате больной. Я бегу наверх и застаю его без сознания в страшной горячке. Во время осмотра я обнаружил на его груди чудовищные следы уколов, а вскрытый термостат в лаборатории подтвердил страшную догадку: он ввел себе огромную дозу препарата, тщательно приготовленного мною из разных культур gonococc Neisseri для испытаний на человеке. Индржих хорошо знал, как я боялся впервые применить препарат, как старался всячески снизить его вирулентность, знал, что на успех в будущем можно рассчитывать лишь после клинического анализа реакции первого испытуемого. Я не мог иначе истолковать его поступок, и мое мнение впоследствии подтвердилось: это было самопожертвование, вынесенный самому себе приговор; своего рода расчетливое самоубийство, дававшее надежду выжить. В обоих случаях своим героизмом он искупал подлость по отношению к Юлии и одновременно делал вклад в мои исследования, в мою науку. Он долго хворал, жизнь его висела на волоске, и это вполне можно считать искуплением, не говоря уже о том, что с тех пор он хромает на обе ноги, как это случается у детей после воспаления двигательного центра коры головного мозга, исследованного Берингом[183]. Боюсь даже, поражен не один двигательный центр… Право, ему не откажешь в том, что он доблестно послужил науке, избавив ее от меня: я уничтожил всю свою лабораторию и отказался от какой-либо практики.

Мы подошли к мостку.

После слов доктора, столь же горьких, сколь и циничных, я решил вовсе промолчать и протянул руку на прощанье.

— Позвольте, — возразил Слаба, — все это я рассказывал вам не для того, чтобы вы пожали мне руку и откланялись. Согласитесь, моя исповедь потребовала от меня кое-каких усилий, а ведь люди исповедуются затем, чтобы получить отпущение грехов. К тому же у меня есть средство выудить у вас это отпущение — я попросту не пущу вас на ту сторону…

Жалкая шутка отчаявшегося человека.

— Стало быть, исповедуясь, вы тем самым признаете свою вину, любезный доктор? — спросил я со всей серьезностью.

— Любезный профессор, — тем же тоном возразил доктор Слаба, — я ждал от вас этого вопроса, и, смею заверить, именно он был истинной целью моей исповеди, к вам обращенной! Я, милостивый государь, вижу вину прежде всего в злом умысле, а у меня его не было. Впрочем, где нет вины умышленной, может случиться еще роковая ошибка… Вот в этом я себя виню, и только в этом. Мой эксперимент был такой роковой ошибкой и, уверяю вас, тем горше, тем мучительнее угрызения совести, ибо подобная ошибка — промах интеллекта, в то время как недобрый поступок — изъян души. Поверьте мне, я из тех, кого просчет ума удручает больше чем сердечная злоба — в этом мораль моей истории, Терзаемый этими муками, я приговорил себя к изгнанию, и потому я здесь. А Индржиху написал дарственную — ему перешло мое состояние в Праге… Теперь надеюсь, вы признаете, что мое покаяние было искренним и действенным: он богат теперь, а я беден, живу в глуши на теткиных хлебах…

— Ну, такой жизни в глуши можно лишь позавидовать, пан доктор, — заметил я, — если не ошибаюсь, на райском острове вы обрели и семейное счастье…

— Ах, это совершенно другая история… С моей тетей жила ее внучка. В первый год моего пребывания здесь я вовсе не замечал ее, впрочем, как и тетю. Но однажды зимой, перед самым рождеством, к нам с гор спустился один местный житель, из тех, что живут там, в лесах, у черта на куличках. Скорее, говорит, скорее в горы, внучке совсем плохо! С чего это ей плохо, спросила тетка, но старик плечами пожал так, что она сразу поняла, в чем дело. А кто с ней остался, спрашивает. Никого, одна с козой, сказал старик — подобный ответ не редкость в краю лесных хуторов. Времени на раздумья не было; тетя сказала, что пойдет с нами. Тут ее внучка Маркета запротестовала: не пущу, говорит, тебя, бабушка, сама пойду, тем более что Грета — моя подружка… Тетя перекрестилась и стала вслух читать «Богородице дево, радуйся», шнуруя Маркете ботинок, второй девушка сама обувала; потом тетя закутала ее в толстый шерстяной платок и благословила.

Мы пошли. Я тетю предупреждал, что Маркете хоть и восемнадцать, но она девица еще, стоит ли брать ее с собой, на что получил ответ, который в первый — но только в первый! — момент просто потряс меня: «Ежели одной восемнадцатилетней девице суждено стать матерью, другой пусть это послужит уроком!» Как бы там ни было, мне был нужен ассистент, поэтому я не стал более сопротивляться… Увы, старания наши оказались напрасны: когда мы добрались до места, в живых осталась одна коза, уже упомянутая дедом. Несчастная же Грета умерла от эклампсии[184], так и не разродившись. Маркете путешествие не прошло даром — вниз я тащил ее на спине, и до самой весны она пролежала с тяжелым воспалением легких. Имейте в виду, что три часа ходьбы в горы летом — все равно, что один зимой по сугробам. Уже на вершине Маркету трясла лихорадка, добавьте еще и переживания… Выздоравливала она долго, а когда поправилась и совсем окрепла, моя благоразумная тетя как-то поймала меня в саду, чтобы поговорить о важном деле. Разговор закончился решительным ее заявлением: «Und I will tos net! Fohr holt wieda wech, Svatopluk!»[185] Она меня и до сих пор Сватоплуком называет, не иначе. Я согласился, что лучше мне уехать отсюда навсегда. Маркета не должна была знать о моем отъезде, и мы решили, что ночью я исчезну… В лесу за рекой один ствол показался мне подозрительно толстым, вдруг из-за него показалась… Маркета! Подслушав наш разговор, она перешла речку вброд повыше острова и направилась мне навстречу. Об этом нетрудно было догадаться, так как она вымокла по пояс. Я не раздумывая схватил ее в охапку и отнес назад, домой: дело хоть-и происходило в июне, ночи все же стояли прохладные, и, не помоги я, ей пришлось бы снова лезть по пояс в воду… С тех пор я здесь и осел и рассчитываю прожить тут до самой смерти…

— От души желаю вам этого и надеюсь, до самой смерти вы будете счастливы, — сказал я доктору и, не одолев искушения, спросил: — А что же, тень Юленьки с пятью ямочками на лице так ни разу и не потревожила вашего счастья?

— Бога ради! — отступил доктор во тьму. — Ведь я целых полдня только и говорю что о ней лишь затем, чтобы вы сказали свое слово и освободили меня от ее тени!

— Вот уж не знаю, дано ли мне это… — возразил я, помолчав, ибо последнее слово в деле, где я был высшим судией, надлежало взвесить очень тщательно…

Вдруг я почувствовал неодолимое желание встать на защиту отвергнутой, несчастной Юлии Занятой и без всяких околичностей выпалил:

— Если бы в роковой день Юлией не овладел Индржих, вы сделали бы это в тот же вечер, любезный доктор! Но этого не произошло, о чем вы будете сожалеть до самой смерти, ибо именно такова была конечная цель вашего «психофизического эксперимента»! Ну, пора и честь знать… Прощайте!

Ни звука не проронил в ответ доктор Слаба! Схватив мосток за перильца, он молча перекинул его через речку в такой ярости, что только лебедка взвыла.

Мой собеседник, безусловно, признал правоту моих слов, ибо не только руки мне не подал, но и на прощанье мое ответил не сразу.

Я молча перешел по мостку на другую сторону и только тогда услышал вслед:

— Прощайте!

Мосток заскрипел, но медленно, степенно.

Меж низкими откосами над речным руслом быстро поднималась полная луна — ясная, лишенная фантастического ореола и вовсе не кажущаяся огромной, как обычно в облаках тумана, заволакивающих восток.

Когда я по пути к своему охотничьему домику поднялся на вершину горы, луна прочно заняла свое место, но ветер никак не успокаивался, хоть и вымел с неба клочья облаков все до единого, точно не желал оставлять на ее лике ни одной мечтательной черточки; трезвым взглядом окидывала луна остроконечный лес, стройными рядами тянувшийся к острову доктора Слабы.

Я остановился передохнуть.

В тот вечер мне явно недоставало романтики — не иначе как откровенный, подробный рассказ доктора безжалостно развеял ее. А ведь как романтично я был настроен в полдень, спускаясь вниз!

Мне было чего-то безумно жаль… Не чего-то, а кого-то, как ни странно, довольно быстро понял я: Юленьку Занятую, тень, застилающую доктору Слабе его нынешнее счастье…

В этот миг в долину словно упала и застыла светящаяся капля: далеко внизу, в конце прямой лесной тропинки вспыхнул огонек, обозначив строгий прямоугольник окна.

Это у доктора Слабы… Что-то поделывает он сейчас? Кухня после ужина, наверное, уже опустела, и он сидит в кабинете один или со своей Маркетой, говорящей по-чешски, как все местные немки, с характерной певучей интонацией, заимствованной из немецкого языка, даже если чешский освоили вполне бегло, а о немецком уже и думать забыли… Здесь частенько такое случается.

А может, он в одиночестве раздумывает над тем, что я сказал ему на прощанье?

Впрочем, могу ли я быть уверенным, что открыл ему глаза на нечто абсолютно неведомое?

В лучшем случае я дал понять, что знаю его тайну, которую он, возможно, тщательно скрывает от себя самого, отрицая даже возможность моего предположения.

Чем дальше, тем азартнее защищал я мысленно бедную Юленьку, сравнивая ее со счастливицей Маркетой, хотя история Маркеты была куда как романтичнее и казалась просто райской идиллией.

Долго простоял я наверху, не в силах оторваться от светящегося там, внизу, прямоугольника; мне хотелось дойти до самой сути истории, рассказанной доктором.

Кто знает, не отдает ли он в сокровенной глубине своей души предпочтение мертвой, а не живой? Почему он так пространно говорил о Юлии и так скупо — о Маркете?

О, я хорошо знаю, что он жаждал услышать от меня: «Успокойтесь, доктор, вы ни в чем не виновны!» Недаром он пытался внушить мне мысль о «просчетах ума», делая вид, будто сведение вины к «ошибке интеллекта» и было бы для него наивысшим осуждением!

Как же я радовался, что не попался на эту удочку! Тень Юлии Занятой не должна исчезнуть с островного рая доктора Слабы! Это было бы жестокой несправедливостью по отношению к ней — пусть бедняжка получит хоть малое удовлетворение, даже если ей уже не суждено узнать об этом…

Я все стоял, зачарованный огоньком в окне доктора Слабы, и чувствовал, что не во всем справедлив к нему, что необходимо и ему найти какое-то оправдание, какое-нибудь смягчающее вину обстоятельство.

И оно не замедлило озарить меня.

Не поступлюсь ни честью, ни совестью, назвав его: это физическая ущербность доктора, его pes varus. Ведь недаром же он столько раз упоминал о ней в своем рассказе, идя на определенное самоуничижение!

Дважды он решился на самобичевание: когда упомянул о метком прозвище, брошенном ему в лицо Юленькой, и когда описывал свою первую встречу с Индржихом.

В самом деле — как, бывает, читаем мы между строк, так полезно порой слышать между слов…

Потянув еще немного за пойманную мною нить, я завязал на ее конце последний узелок.

Только для того, чтобы испытать Юленьку до конца, задумал он свой роковой эксперимент с красавцем Индржихом, лишь потому бежал от Маркеты, прежде чем принять дар ее любви!

И мне открылась причина несомненного злорадства доктора, когда он рассказывал о физическом увечье Индржиха, которого сам же озолотил. Месть ревнивца — вот что стояло за его словами!

Только я пришел к этому выводу, как огонек внизу, в окне доктора Слабы, потух и тотчас засветился снова — будто подмигнул, подтвердив правильность догадки.

Кто-то прошел между лампой и окном, не иначе как сам Слаба.

И снова, и еще раз…

Прихрамывая, расхаживал он по своей комнате взад и вперед там, далеко внизу, и можно было сосчитать, сколько шагов он сделает, прежде чем снова заслонит свет — даже на таком расстоянии было видно, с какой стороны он подходит к нему.

И мне принадлежала немалая заслуга в том, что именно такие картины разворачивались передо мной на сцене жизни.

Он ходит, он раздумывает… Есть о чем!

Больше я с доктором Слабой не виделся — через три дня отпуск мой кончился, и я уехал.

В дорогу на всякий случай надел старые разношенные ботинки, дабы не было повода вспоминать великого лирика.

Но, видно, на роду мне было написано еще раз повстречаться с доктором.

Это произошло в нынешнем мае, при обстоятельствах еще более удивительных, чем прошлогодним летом, и в таком месте, где я менее всего мог ждать этой встречи — в священных стенах кафедрального собора святого Микулаша в Праге.

Я не впервые был там свидетелем на свадьбе очередной из моих любимых племянниц — они выходили замуж одна за другой, представая в соборе перед ликом Учителя Яна Гуса, точнее, перед его головой — не слишком удачной копией с работы мастера Шалоуна[186].

В то прекрасное майское утро в костеле был большой наплыв свадебных процессий — если б речь шла о менее серьезном деле, я сказал бы, что их выстроилась целая очередь; площадь за костелом была забита автомобилями, в них ждали невесты, блистающие креповым великолепием, их подружки и чинные, одетые в черное господа.

В храме — как известно, не таком уж просторном — одновременно теснилось не менее трех нетерпеливых свадебных процессий; благодаря похвальной расторопности служителей движение в храмовом приделе напоминало полонез счастливых пар, радостью в глазах сопровождал их и стар, и млад.

Наконец дошла очередь до нас, и, когда наша свадьба двинулась к боковому выходу — главный был закрыт, — нам пришлось пробираться сквозь четвертую свадебную процессию, которая в сегодняшнем наплыве к чехословацкому Гименею успела дойти лишь до порога храма божьего и тут покамест остановилась.

В узком, длинном проеме дверей, выходящих на перекресток за ратушей, стоящая на пороге пара, залитая солнечными лучами, выглядела довольно традиционно, правда, казалось, что невесту к алтарю ведет отец.

Задержавшись в толчее, я рассмотрел их подробнее — невеста была в ходском наряде!

Вот вам один из примеров мещанской безвкусицы, подумал я, в последние три года Прагу прямо-таки заполонила мода на псевдонациональные костюмы!

Впрочем, не стоило торопиться с выводами.

Нечто весьма естественное, не поддающееся логическому словесному выражению, — может, и строгое наличие всех деталей костюма, и полное отсутствие кокетства, короче, неподдельный деревенский стиль, который сразу бросается в глаза, — свидетельствовало о том, что не только наряд невесты, но и сама она доподлинно из Ходского края, причем загадка усложнялась, ибо характерная деталь подсказывала, что уже не девушкой идет она под венец.

Если у юной невесты на голове непременно должен быть традиционный чепец, эта была в маленьком, по-бабьи повязанном платочке, один конец которого с огненным цветком висел спереди; голубая бархатная жилетка с подложными плечами была расстегнута, чтобы виден был дивной красоты шелковый платок, прикрывавший грудь, но и его великолепие затмевал фартук, играющий всеми цветами радуги — глаз не оторвать!

Ах! Фартук в этом наряде был вовсе не случаен и по другой причине: он скрывал то, что заставило поторопиться новобрачных в Прагу; да ведь и жилетка была расстегнута потому, что уже не сходилась на груди…

Необычная пара подвинулась, уступая нам дорогу, и этого было достаточно, чтобы я понял, что к чему.

Мужчина рядом с невестой-ходкой переступил с ноги на ногу, сильно качнувшись корпусом…

Сначала я было засомневался, поскольку другая наиболее характерная примета Слабы — буйный водопад бороды и усов, сбрызнутых седой пеной, — начисто отсутствовала: он был гладко выбрит; но третья особая примета — хохолок святого Петра на лбу — подсказывала, что я не ошибся.

Я понял, что он узнал меня раньше, чем я его, и протянул было руку, но он, воспользовавшись моим замешательством, поспешно повел невесту в храм. Впрочем, еще одно доказательство того, что это был доктор Слаба со своей Маркетой, не замедлило предстать предо мною воочию.

Откуда-то из-за спин вынырнула фигура третьего участника свадьбы (больше их вообще не было) — бравого охотника в парадной, с иголочки, форме лесничего.

Едва заметив меня, он рассыпался в приветствиях, совсем как у себя дома в горах:

— Мое почтение, пан профессор! Господи ты боже мой, вот это встреча! Не собираетесь ли в наши края?

Судя по всему, Вавера, мой лесной страж из Шумавы, был приглашен свидетелем.

Его грохочущий голос привлекал всеобщее внимание, точно щупальцами схватил он мою правую руку.

Но мне пришлось как можно скорее расстаться с ним — я ни на минуту не мог отлучиться от своих, дабы не нарушить торжественный обряд нашего шествия вниз по лестнице.

Однако на фотографии, запечатлевшей это зрелище на паперти, где каждая свадебная процессия становится добычей фотографа с его snapshot[187], чрезвычайно удачно схвачена плутовская улыбка Ваверы, которой он без слов ответил на мой вопрос «Это что же-то такое?» Его роскошные усы торчат, как стрелки на часах, показывающих десять минут десятого, — так способен усмехаться только Вавера!

Я понял, почему доктор Слаба решил узаконить свой союз с Маркетой, благословленный небом в третий раз, в самой Праге: ведь Пльзень был совсем рядом, а положение невесты слишком бросалось в глаза, и без того люди в горах наговорятся вдоволь. Но какого зрелища они лишились!

Как только нас сфотографировали, пришлось уступить место на лестнице пятой свадебной процессии, которая, выстроившись внизу, поджидала своей очереди.

— Не переведется народ чешский… — брат нашего жениха шутливо вспомнил за моей спиной пророчество княжны Либуши…

На третий день я получил письмо, написанное неловкой Ваверовой рукой, образцово-вычурным слогом одолевшим чешский язык «после переворота».

Вот его содержание:

«Достославный пан профессор!

Со всей откровенностью признаюсь Вам, сколь велико было мое изумление, когда волею судьбы довелось нам встретиться на ступенях чехословацкой святыни. Если изволите помнить, я сообщал Вам в свое время что п. д‑р С. не связан со своей Маркетой священными узами брака. Вы изволили засомневаться, я же не имея особого желания распространяться на эту тему, оставил ее до лучших времен. Должен также признаться, что когда ко мне, находящемуся в полном неведении, пришел самолично п. д‑р и спросил: «Пан старший лесничий (под Новый год я получил от пана графа повышение! — Примеч. автора.), не соизволите ли быть у меня на свадьбе свидетелем?» — я был потрясен, особенно если учесть, что п. д‑р С. до сих пор строил из себя черт-те что и обходил меня стороной, лишь бы избежать встречи. Как я должен был поступить? Целый ряд обстоятельств не позволил мне уклониться от выполнения его просьбы. В частности, не случайно выбор пал на меня, тем более что свадьба должна была состояться в Праге (здесь это было бы неприлично!), ибо, как посетовал жених, в округе до сих пор нет костела гуситской церкви. Да только шила в мешке не утаишь! Истинная причина заключалась в положении Маркеты, уже очень заметном. Я заказал себе новую парадную форму, что от меня и требовалось. Прислали за нами дрожки из Горшова, а поскольку там было всего два места, я пристроился на боковом сиденье, ни дать ни взять — личный телохранитель! Это ж умора! Видел бы меня пан граф! В остальном дело обошлось как нельзя лучше: насегодня приехали — назавтра отбыли. От станции я уж решил пешком пойти, а пан д‑р оскорбился. Намедни трубку прислал, говорит, шведская, да только враки все это — годится она разве что для форсу. Об остальном поговорим, если летом заглянете в наши края.

С глубоким почтением и с надеждой на скорую встречу

Ваш Йозеф Вавера, граф. ст. лесничий.

P. S. Вы, конечно, понимаете, что сначала пришлось старуху похоронить, а потом уж свадьбу сыграть. Она бы ни за что не позволила ехать в Прагу».

(1922)

КТО КОГО…

Перевод Л. Ермиловой

Б. Ловричу

Двух вагоновожатых, Коштяла и Завазела, в один и тот же день, одним и тем же рапортом перевели с трамвая на ремонт путей. Коштяла, чуть ли не самого ловкого среди городских вагоновожатых, — в наказание, а Завазела, почитай, самого нерасторопного, — из-за глухоты.

С ними уже никакого сладу не было, ни с тем, ни с другим. Завазела в последнее время не то что звонком либо свистком — пушкой нельзя было прошибить; а намедни, когда он проволок одного землекопа из Гейчина за вагоном, заставив бедолагу шагов тридцать проскакать на одной ноге, пассажиры чуть не вытрясли Завазела из пальто, пока не вынудили его остановиться.

Это было последней каплей.

С путешественником тем не случилось, правда, ничего страшного, разве что довелось ему воротиться шагов на тридцать за своим деревянным башмаком, потерянным в этом марш-броске, но ведь могло и случиться, не уцепись он за дверки. Пострадал только Завазел: его оправдания, что, мол, кому ж это взбредет на ум в деревянных башмаках, с мотыгой и лопатой на плече прыгать в трамвай, хоть и были признаны справедливыми, но ничего не дали, от перевода в ремонтники не спасли. Кто не слышит грома, пока в него не ударит, тот на электрической конке не может работать, сказали ему.

Коштяла же к падению привело прежнее его ремесло солодовника. Он толковал что-то о ревматизме в ногах, заработанном в варочном цехе солодовни, так или иначе, ремесло ему стало не по нутру, и когда по протекции старого хозяина подвернулось место на трамвае, он ухватился за него обеими руками. Но что ему оказалось невмоготу, так это расстаться со жбаном. Пиво для солодовников, почитай, и завтрак, и обед, и ужин, и, улучив минутку, Коштял выбирался в пивоварню. Прежние дружки привечали его, да и старый хозяин ничего не имел против — Коштял, состоявший тут раньше старшим солодовником, ходил сюда на правах жениха хозяйской кухарки, а хозяин ведь и с местом ему посодействовал только затем, чтобы тот мог жениться на Бетушке.

Место Коштял получил, да вот на Бетушке не женился, и чем дальше, тем ясней становилось, что мужем и женой этим двум не бывать. Не надумал он насчет женитьбы и тогда, когда Бетушка оказалась в таких обстоятельствах, какие заставили бы поторопиться любого порядочного жениха, кому небезразлична честь невесты.

Хозяйская Бета, прежде сладкая утеха для глаза, теперь скорей огорчала своим видом, а потом и вовсе превратилась в срамотище, уже и подсобницы на пивной дробине подталкивали друг дружку локтями и перемигивались, стоило Бете туда заявиться — а надобно сказать, все женщины с пивоварни подсобляли там для приработка.

— Раздобрела чуть не втрое противу прежнего, — сказала ехидная Кудакталка. Так сильно Бета раздалась.

Когда же мастер, будучи блюстителем пивоваренных нравов, в один из приходов Коштяла заговорил об этом деле, тот, одним духом опорожнив кружку, обсосал нижней губой пену с пышных своих усов, заботливо и раздумчиво закрутил их и уж потом сказал:

— Слушай, мастер, чтоб ты знал, что к чему, и втемяшил тем, кто тебе про то наговорил, так я тебе скажу, что эту груду ворошил[188] не я!

Хоть шутка была отменно соленой, подмастерья на нее — ни гугу, не отозвались они и тогда, когда Коштял добавил:

— Эту груду ворошил кто-то другой!

Но когда он намерился уходить, и все поняли, что насовсем, каждый подал ему руку.

— С богом!

Но, видать, не с легким сердцем ушел, иначе с чего бы он и потом, выпивая свою стопочку, точно так же обсасывал губой и закручивал свои усы, как и тогда, когда мочил их в жбане с пивом.

Только вот пивной жбан хоть и крупная вещь, зато последствия имеет самые незначительные, а стопочка мала, да последствия от нее крупные. Из жбана он никогда не перебирал, стопочкой же — завсегда!

Правда, мужчина он был крепкий, и в глаза это сразу не бросалось, но контролеры почему-то таких, как он, недолюбливали. Поскольку движение начиналось задолго до шести, «похмельных» вроде Коштяла случалось немало, но все они старались не зарываться. А вот перегарный дух от Коштяла контролеры не прощали, и все из-за твердолобого его упрямства в стычках или, выражаясь языком профессиональным, «задержках». Поводов хватало хоть отбавляй, но всякий раз почему-то так складывалось, что правда была на стороне Коштяла. Если контролер обнаруживал безбилетного пассажира и поднимал шум, Коштял божился, что билет ему давал, на том стоял и пассажир, но штраф все-таки платил, а Коштял получал замечание, вдобавок еще и за то, что промашка случилась в полупустом вагоне. Но потом пассажир, обшарив карманы, билет все-таки находил. И тут уже Коштял устраивал в отместку скандал. Он был прав, но ведь и контролер действовал согласно предписаниям.

— Вы слишком много говорите, друг мой, — сказал ему как-то контролер, за плечами которого были четыре класса с латынью. — И исходил от вас отнюдь не спиритус санктус, а… дьявольщина!

Соскочил как-то ролик: по правилам вправлять его должен кондуктор прицепного вагона, если он там есть.

А в прицепной вагон как раз набились погребальщики, ехавшие с каких-то пышных похорон, в головном же было пусто, но Коштял и не думал заменить напарника. Оба уперлись, и трамвай так и не двинулся с места, пока кондуктор не обслужил билетами всех погребальщиков. Дальше последовали свара, рапорт, и Коштял, хотя и не нарушил правил, получил нагоняй за нетоварищеское поведение, тем более выяснилось, что все то время он сидел сложа руки, а это и вовсе выглядело чуть не преступлением.

— Каждый пусть занимается своим делом, я и так весь день ишачил, на ногах не держусь, — защищался Коштял.

— Допустим, — отрезал в ответ контролер, — но обычно вы на ногах не держитесь совсем по другой причине.

Такие случаи исчислялись десятками, и пристало ли Коштялу пенять на то, что сослуживцы его любили не больше, чем начальство?

Но если контролеры Коштяла не жаловали, то совсем по-другому относились к нему кондукторши, то бишь жены кондукторов. Когда они везли мужьям обед, почти все старались ехать с Коштялом, пусть даже, чтобы подсесть к мужу, пришлось бы пропустить два трамвая. И если супруг удивлялся, почему это жена не поджидала его, как обычно, у церкви, та отговаривалась, мол, у Коштяла были места, да и обедать он все равно станет не раньше, чем приедет на стоянку к белильне, а она уже тут как тут, сидит и ждет на меже.

Иногда к Коштялу пристраивались сразу три женушки, и даже самая невинная из них безо всяких угрызений совести подсаживалась в его трамвай, когда муж как раз ехал во встречном, а третья присоединялась к двум первым за компанию. На самом деле всех троих приманили туда Коштяловы усы. Но что особенно способствовало его успеху, так это равнодушие к женщинам, хотя он и не прочь был позубоскалить с ними. Адонис он был своеобразный, его самолюбие вполне удовлетворялось тем, что женщины липли к нему как мухи к меду, но он был не из тех, кто готов отдать себя мухам на съедение.

Женщины всегда шалабольничали с ним, и ему приходилось чуть ли не силой шугать их с площадки — сами-то они не торопились слезать даже у белильни, пригородной стоянки в лугах, где трамвайщики частенько задерживались минут на пяток сверх положенных им на обед пятнадцати.

Коштял вел свой трамвай строго по расписанию, и у него единственного с этим было все в порядке, тютелька в тютельку. По сему поводу даже случались свары, потому что Коштял так наседал на опаздывающего, что на следующую, а то и на третью станцию они прибывали впритык.

Из-за своего норова он наконец и сломал себе шею. Произошло это на стрелке у парка; трамвай, с которым ему надо было разъехаться, остановился, пропуская его вперед — вразрез с предписанием! Коштял не поехал, со злорадным хладнокровием выжидая, когда же противоположная сторона вспомнит о соответствующем правиле. Противоположная сторона в лице Перотека, любимчика трамвайного начальства, звонила и могла звонить до светопреставления; Коштял так с места и не тронулся. Затянулось это надолго: Перотек в исступлении звонил, предоставляя Коштялу возможность живот от смеха надорвать. Сверху и снизу уже выстраивалась за ними очередь, и тут из глубины парка, вдоволь насмотревшись на это вопиющее безобразие, выступил контролер.

Он сразу стал унимать петухов, но подход у него к каждому был свой. Перотеку он выговорил так, будто благодарность ему вынес, а вот на Коштяла, хоть и признал его правоту, напустился, дескать, никакой беды не случилось бы, проскочи он первым, тем более что Перотек новичок, и Коштял знает об этом.

Как тут было Коштялу стерпеть; в ответ он отрезал, что, мол, все служебные предписания, получается, коту под хвост, раз тот, кто их добросовестно блюдет, получает нахлобучку, а тот, кто нарушает, в пай-мальчиках ходит.

На это контролер пообещал ему о котах поговорить в другом месте, и тут Коштял, вконец утратив от гнева и похмелья благоразумие, брякнул самое что ни на есть ужасное:

— Ну еще бы, господин хороший!

Киоскерша в парке, вязавшая на пороге чулок, подметальщик, да и все подъехавшие вагоновожатые, исключая Перотека — тоже чеха, хоть и всего лишь из Полички, — покатились со смеху, но тут же посерьезнели, потому как сказать «господин хороший» было самым страшным оскорблением, какое в Моравии могли нанести чеху из королевства, а контролер Форманек был как раз оттуда.

Но если ганак[189] хотел сделать это оскорбление особенно ядовитым, то он говорил не просто «хороший», но демонстративно на чешский лад мяукнув: «хороши-ий» или даже: «золото-ой мой господин хороши-ий». Так вот передразнивали чехов из королевства, вкладывая в это страстный протест моравских ревнителей против чешского якобы криводушия, сказывающегося в подобных выражениях. Самыми же «господами распрекрасными» почитались чехи, засевшие на должностях, какие пристало занимать мораванам.

Такая издевка попала контролеру Форманеку не в бровь, а в глаз. Он словно язык проглотил и сразу же, развернувшись на каблуках, ушел прочь.

Эти племенные препирательства — обычно они начинались шуткой о святом Яне Непомуцком, которого чехи утопили (чтобы иметь возможность вполовину дешевле въезжать в Прагу, — уточнялось при этом), или о последнем из рода Пршемысловичей, которого мораване убили в Оломоуцком замке, или же вопросом-ловушкой, отчего это каждая собака в Моравии приседает, завидев чеха из королевства (из уважения, считали чехи, тогда как мораване были другого, охального мнения), а заканчивались перебранкой с нешуточным исходом — строго преследовались среди служащих, с наказанием зачинщиков, и как раз тот самый «господин хороший» оказался последней каплей в провинностях Коштяла, переполнившей чашу терпения, в результате чего Коштял в один из дней — получилось так, что вместе с Завазелом, — отправился из депо в Гейчин, ремонтировать пути на пригородном участке.

Было это на день святого Марка, солнце сияло как по заказу. Дружные всходы озимых уже подросли и струились под расчесывающим их ветром, а тот торжественно полоскал заодно и красные хоругви гейчинского крестного хода, живописно обвивая их вокруг древок.

Небесные высоты были усеяны жаворонками так густо, насколько это не мешало им состязаться, кто дальше всех взлетит и громче всех споет, при этом высотные и певческие их рекорды были выше всяческих похвал. Жаворонки взлетали дугообразно, словно прыгали с одной ступени божия престола на другую, пока не исчезали один за другим в лазури, а вслед за ними и игристый их щебет, так что вскорости слышен он был лишь одному Господу.

Можно предположить, что молитвенному гимну жаворонков об урожае и спасении от градобития небожитель внимал благосклоннее, чем блеянию паствы, которая пела литании всем святым, вторя тому самому гейчинскому землекопу, — сильно хромая, самозабвенно суетился он в толпе; впрочем, жители Гейчина вообще не знали меры и даже при обычных крестных ходах поспешали так, словно им предстояло паломничество по крайности в Мариацель. Преподобному отцу то и дело приходилось растопыривать руки, сдерживая напор прихожан.

Завазел не слышал ни восторженного щебета пернатых, ни непрестанных монотонных воззывов неоперенных певцов, осаждавших литаниями всех святых вкупе и каждого в отдельности, причем на последние молитвы возлагались особые надежды; и хотя Завазел ловил не слухом, а, по обыкновению глухих, раскрытым ртом, лицо его выражало полное блаженство.

А как же иначе? Перевод по службе был для него освобождением от ужаса и тоски, которые всегда были с ним бок о бок в трамвае; по натуре покорливый, из тех, что идут на поводу у судьбы, он никогда бы не осмелился подать рапорт о служебной непригодности, а теперь, когда им распорядились без его участия, чувствовал себя на седьмом небе оттого, что случилось это не чересчур поздно. Взгляд его, которым он следил за прискоками охромевшего землекопа, туманился благодарностью, ведь тот не позволил так запросто отдавить себе конечности колесами, прыгал на одной ноге до тех пор, пока Завазела общими усилиями не растормошили прежде, чем случилась беда.

Но что скажет дома его баба? Уж конечно, прознает, а надо сказать, жена была единственным человеком, которого Завазел слышал сразу и безо вся кого напряжения — так она умела заставить себя понять.

Зато Коштял бранился за двоих, да так громко, что гейчинцы оглядывались. Завазел, само собой, ничего этого не замечал. Наконец Коштял наклонился и прокричал ему в ухо:

— Тридцать крон, ето ить пятнадцать рейнских золотых, чтоб ты знал! Вот что у нас оттяпали! Али ты уже не пьешь?

— И то сказать, тридцать крон, — отозвался спокойно Завазел. — Да ты что, я — и не пью?

— Дак тебе наплевать, раз ты говоришь об этом запросто, бытто здороваисси?

Завазел развел руками и испустил вздох, в глубине которого не приходилось сомневаться.

— Небось схлопочешь от хозяйки, она тебя, грят, и без того поколачивает почем зря!

Коштял не был бы Коштялом, не подпусти он шпильку.

— Да ето я ей поддаю, черт побери! — вскинулся Завазел, но только так, для видимости.

Но от Коштяла попробуй отвяжись, он был из тех брюзгачей, которые чем им хуже, тем они ехиднее.

— Сказывают, она во-она какая! — Коштял, раскинув руки, обозначил поразительную чрезмерность женщины, о которой знал только понаслышке. Ей ни в жизнь не приходило в голову возить мужу обед, да и возможности такой не было, потому как весь день доводилось сидеть на Верхней площади у зеленного лотка.

— Да отвяжись ты, не бубни! — попросил пощады Завазел.

— Чего тебе переживать, — гнул свое Коштял, — и женат, и хозяйка у тебя такая, что на руках может носить, оно, конечно, если захочет, да ишо и прирабатывает, а я-то холостой, мне и за жилье плати, и за харч, и за бельишко, почесть шестьдесят крон набегает, а тут не было печали, черти накачали — людям на смех еще торчи на путях, рельсы обпиливай!

— Ась? Ты о чем? — спрашивал тугоухий Завазел.

— Пропади все пропадом! — злобился Коштял. — Рельсы, говорю, будем обпиливать. Я ж сквозь землю провалюсь, ежели мене там наши с пивоварни увидят. Эх, чего делать?

— Слушай-ко, Коштял, — Завазел вдруг настроился на утешительный лад. — Слышь, коли к нам судьба, — а главное, моя Мариша, — буде милостива, может ишо подфартить. У тебе на тридцатку мене, у мене на тридцатку мене, а тебе за фатеру надоти платить шестьдесят. А ежли сделать так: ты перебересси к нам и будешь платить за все про все тридцатку? И твоя убыль останется у тебе в кармане, и я бы получил тож на тож!

— Ага, как в той припевке: «Дай мне, бабка, яблоко, буде у нас поровну!» Кабы и твоя Мариша того же захотела, верховодит-то она!

— Да что впустую балабонить, айда к нам, там и поглядим! — уговаривал Завазел; он ни капли не сомневался, что Мариша вытолкает их с Коштялом и с этой их затеей взашей, но ему важнее было всего не показываться ей на глаза со своей новостью в одиночку.

Коштял помалкивал и усмехался, вроде бы соглашаясь, и раз уж вплоть до обеда оба были свободны, то и пошли себе дальше уже молча; у Завазела с каждым шагом сердце все больше замирало и совсем ушло в пятки, когда они очутились на месте, у слободского домика, стоявшего при дороге. Коштял отрешенно улыбался.

— Ее ишо дома нет, — малодушно понизив голос, предположил Завазел, но не успел договорить, как послышалось громыханье колес, и из-за поворота дороги, скрытого домами и палисадниками, выкатилась тележка. В нее был запряжен огромный барбос. Он мчался наперегонки с ветром, как только может мчаться голодный пес домой, к полной лоханке хлебова; вместительные плоские короба для овощей подпрыгивали на тележке, грозясь свалиться на дорогу.

Коштял быстро повернул голову в ту сторону, и взгляд Завазела невольно последовал за ним.

— Вона, едет! — выдохнул он.

Рослая, широкая и вообще каких-то незаурядных очертаний особа женского пола в дикой злобе натягивала постромки, напрасно стараясь обуздать пса. Ее зычный голос разносился окрест, брань из нее вылетала ровно из мужика, вперемежку, как ни странно, с детскими всхлипами — в такой ярости она была.

Размахнувшись кнутом, она так сильно хлестнула собаку, что у той, наверное, лопнула шкура. Пес остановился как вкопанный, проглотил высунутый язык, скукожился и, пока его били, не двигался с места. Но с последним ударом снова рванул вперед, да так, что Завазелова за ним поспеть не смогла. Она сделала два-три прыжка и выпустила постромки, радуясь, что пес не успел поволочь ее за собой. Зверюга же гнал так, что уже позабыл о тележке и, выбрав самый короткий путь, через кучу гравия, тележку хоть и не опрокинул, зато вывалил всю коробейную кладь в дорожную пыль. Последний короб еще вертляво катился по дороге, а со двора, куда влетел пес с тележкой, уже слышалось чавканье: пес наконец добрался до своей лоханки, к которой мчался от самого города.

Коштял между тем не терял времени зря; как пришпоренный бросился он на помощь, сложил короба один на другой, как тарелки, и, подсунув ладонь, единым махом, с ловкостью пивоварского мастерового, навыкшего грузить бидоны на фуры, держась лишь за хватки, водрузил всю стопу на голову и таким манером пронес весь вываленный груз шагов двадцать, с места катастрофы во двор.

Завазелка вылупила на него глаза, да и он отвечал ей тем же, благо при ближайшем рассмотрении она того стоила. Была она из той редкостной породы женщин, о которых этнографы шутят, что такая красавица на всю деревню бывает одна, потому как остальным пришлось на нее сложиться, отдавая каждая свое что ни на есть лучшее.

Всего в ней было много, но ничего лишнего и тем более слишком уж лишнего. Но особенно в ней привлекало то, что при всей дюжести она отличалась удивительной стройностью и цветущей женственностью и ничем не напоминала тот обычный тип деревенской бабы, который формируется уже годам к тридцати. Для этого у нее была довольно изящная, гордо посаженная головка, и хоть плечи и бедра, пожалуй, широковаты, зато руки и ступни просто крошечные — это у зеленщицы-то!

Коштял, конечно, не разглядел таких примечательностей, да и вряд ли был способен на это. Но и увиденное им было не абы что.

Завазелка сорвала с головы платок, само собой, красный, и, вытирая им пылающее лицо, костерила собаку:

— Ну и умыкала мене треклятая песища, дьявол экой! Утресь ему жранки не дала, дак тепере прямо лоханку слопать горазд!

Не остыв еще, она кричала во всю глотку, как заправский горлохват — молва, знать, не обманывала.

Но уж кокеткой она не была, это точно! Иначе не стала б снимать платок, открывая взлохмаченную, растрепанную копну волос, черных как смоль, закрученных на затылке в тугой узел.

Восхитившись спервоначалу Коштяловой ловкостью, она больше почти не обращала на него внимания, хотя все, что говорила, предназначалось для его ушей — ведь не для глухого же муженька! — и говорилось так, словно знала она Коштяла давным-давно. Видать, ей хватало того, что на нем была форма трамвайщика, такая же, как у ее хозяина. Завазелова была из тех полнокровных женщин, у которых уста и ланиты прямо-таки пышут. Она рделась пуще своего платка и не успевала стереть пот, как на щеках и на шее снова переливались капельки, что малюсенькие зеркальца.

— Совсем щеня, да ишо и от живодера, невтерпеж ему, — сказала она рассудительно и только тут удосужилась как следует к Коштялу приглядеться. Глаза ее смотрели, а уста спрашивали:

— Так вы и хрестов день думаете провести в транвае? Вам бы самое место тепере в молебственном шествии!

— Мы оба два, пани Завазелова, откатали ужо свое на транваях! — ответил Коштял.

— Вот так новость, и ето мой мужик прихватил вас в помочь, чтоб вы мене о том сказали? А вы кто таков будете и кого ж переехали, что вас тоже выгнали?

— Коштялом зовут, — оробело промямлил мужнин товарищ.

— Ну погодь, мы еще парой слов перемолвимся в другом месте! — громыхнула Завазелова мужу в ухо, а он только зажмурился, как тот пес, когда его били.

Однако ж Коштялово имя Мариша мимо ушей не пропустила.

— Вы случаем у етих акцинеров не работали?

— Точно, было такое дело.

— Дак вы тот самый! — протянула Завазелка раздумчиво. И живо добавила: — Значит, вас турнули из-за женщин. Ну что ж, по мне, так не диво.

Видать, она наслышалась о нем, и то сказать — не в одиночку ведь на рынке сидела.

Коштял заглянул в ее немилостивые насмешливые глаза, задержался взглядом на усиках в три-четыре волоска, росших в углах пунцового рта, — на висках ее тоже курчавились завитки, закрывавшие скулы, — потом обстоятельно рассмотрел две параллельные, тонкие, как ниточка, неглубокие складки, окольцовывающие шею, и с донельзя скорбным видом сказал:

— Ишо чего, из-за баб! Да мне на них начхать! — И для пущей убедительности сплюнул.

— Хитер! — засмеялась Завазелка. — Зарекался кот мышей ловить.

Но глаза их вели совсем другой разговор, нежели уста. Коштял перво-наперво осмотрел ее, как бы составляя опись внешности, и вывод, к которому пришел, выразился у него очень просто. Одним оком. Медленно прищуривал он свой глаз, пока тот совсем не прикрылся, лицо соответственно осклабилось, точно у фавна, но тотчас приобрело выражение умиленное, растроганное, даже с каким-то вызывающим жалость налетом смиренности, — словом, пустил в ход мимику, давно проверенную своим безотказным действием на женщин.

Брови Завазелки раз и другой сошлись на переносице, она видела его насквозь и изумлялась. Коштял облизнул нижней губой свои усы словно после смачного глотка, но тут же снова засерьезничал.

— А обче-то наши дела, мои с Завазелом, не так уж плохи…

И он пустился в пространные объяснения, мол, их и не уволили вовсе, а только перевели, а его совсем не из-за баб, а за то, что язык распустил, когда контролер к нему пристал. Он честно и мужественно признался, зачем пожаловал сюда с Завазелом, но в свое оправдание упомянул и о том, что была это Завазелова идея, а не его, с ее помощью они рассчитывали возместить друг другу убытки от такого перевода.

— Пресвятая матерь! — запричитала Завазелова пригожая молодка, услышав о тридцати кронах: и что, дескать, ее благоверный себе думает!

Но Коштял сразу же унял ее.

— Гм-м, затея ета не моя, а евойная, нет так нет, коли так, прощевайте!

— Ну, на неделю-другую ишо куды ни шло!

Бросила она это чуть слышно, но когда Коштял, уже уходя, обернулся, глядь, в Завазелке, о которой говорили — кровь с молоком, осталась, похоже, в эту минуту одна лишь кровь. Пылала она еще сильнее, чем когда вернулась из города.

Коштял перебрался еще до полудня. Принес свои пожитки на ремне, увязанные в зеленую рогожу из солодовни.

Больше всего тому, как гладко все сошло, дивился сам новоиспеченный его хозяин. Рот открывал, словно карп, шире обыкновенного.

А после обеда они вместе уже шлифовали рельсы. Это была самая паскудная из всех путейских работ. Двое рабочих стоят друг против друга, обеими руками ухватив рукоятку тяги с приделанным к ней снизу напильником — тяжеленным, да еще с грузилом, — им-то и шлифуется рельс по мере того, как рабочие перетягивают его на себя туда-сюда. Напильник, само собой, движется под действием собственного могучего веса, но оттого-то и силу надо прикладывать немалую, чтобы поддерживать постоянное его скольжение. Такое выравнивание рельсов проводится время от времени на старых путях, где в местах рельсовых соединений происходит расстыковка.

При этой работе до предела выкладываются все до единого суставы и мускулы, и оба живых мотора сей простой машины по сравнению с металлической ее частью находятся в невыгодном положении, поскольку двигательная сила убывает, а груз остается все тот же; глядишь, рельс и на миллиметр не стерся, а каждая жилка, как говорят о том сами рабочие, так и требует: «Хватит!» И это «хватит» — приказ до того беспрекословный, что его не отменит никакой другой, будь он даже начертан на небесах.

Особенно тяжело приходится новичкам — не легче, чем галерникам, и когда вечером Завазел со своим постояльцем уселись к плетеной миске с горкой картошек, не елось им, и не потому, что сыты были. Оба, дивясь, признались, что из-за болей под лопатками не могут и пальцем шевельнуть, и пришлось им ждать, пока Мариша не почистит картохи, ну, а макать их в масло они уже кое-как приспособились.

Она сама вызвалась и, право слово, услуживала с материнской заботой. Особенно прочувствовал это Коштял, было отчего засовеститься солодовнику, шутя ворочавшему в бродильне пудами. Каждое едва уловимое прикосновение ее ладони, мимолетно отдыхавшей на его руке, ощущалось им с учетверенной силой и трогало в душе струну, о которой он и не подозревал. Коштял, понятно, по сю пору вовсе не вел жизнь святого Алоиса, разве что перед покаянием, но присутствие рядом этой пышной женщины с девичьей головкой, маленькими ручками и ножками и юной статью отзывалось в нем чем-то совсем уж нежданным и негаданным.

Будь он, конечно, лирическим поэтом, яснее ясного понял бы, что это за чувство, но и без того отчетливо ощущал теперь стыд за прежние свои любовные делишки и, кажется, все бы отдал, лишь бы ничего такого и в помине не было.

Видать, на первых порах жена приятеля в его понимании была на положении святой, но вряд ли он обозначал это как-то для себя; зато все жилки в нем явственно дрожали, словно телеграфные провода на ветру, хотя сам он был совершенно далек от мыслей и тем паче от желаний, которые прежде возбуждала в нем любая, мало-мальски стоящая того женщина.

Каждому мужчине хотя бы раз в жизни встречается женщина, перед которой он говорит себе: «На колени, братец!» Коштялу ничего подобного в голову не приходило, но все же эта красивая и притом чересчур уж горлопанистая зеленщица казалась ему таким совершенным олицетворением женственности, что он почитал уже за счастье дышать с ней одним воздухом, напоенным запахом сельдерея, петрушки и особенно последних яблок, с весны увядающих кучей в подвале. А может, дело тут было и в умении Завазеловой властвовать, за что товарки по рынку дразнили ее Марией Терезией.

И вот, не успел он оглянуться, как стал для нее не только подданным, но и прямо-таки батраком. Поначалу Коштял чувствовал себя обязанным помогать по дому, в подвале и, конечно же, на огороде. С молчаливой готовностью откликнулся он на ее немую просьбу, и сам хорошо понимая, что нельзя же и вправду за «какую-то тридцатку» кормить такого детину, как он; зато с тем большим правом мог теперь поглубже зачерпывать из общей миски.

И он так старался, что когда прошли две недели испытательного срока, Завазелка ничем не выказала своего несогласия оставить все как было. Скорее у него могли найтись на то причины, ему ведь доставалось больше, чем собственному ее мужу, от этого законченного лодыря не было никакого проку, один только вред — к последнему Завазелка причисляла и помятую траву под сливами у забора, где тот любил поваляться, вернувшись со службы. Со временем оба привыкли к своей каторжной работе, но Коштял, хоть и приходил такой же разбитый, как и Завазел, вечером брался за лейку и кропил ею до тех пор, пока не слышал от Завазелки: «Ну, хватит ужо!», а когда она говорила: «Э‑э, нет! Сюда надоти ишо ведерок шесть, не мене!» — он приносил десяток. Не то что попервоначалу, когда он старался поскорей отделаться; теперь она сама, наломавшись вместе с ним как следует, окликала его: «Может, будет ужо, Коштял?»

И хотя тот видел, что к его положению ломовой лошади привык даже и Завазел, которому была от этого прямая выгода, взбунтоваться ему и в голову не приходило. Мариша ведь тянула лямку с ним наравне, хотя тоже возвращалась из города еле живая, а потом… а потом не было для Коштяла большей услады, чем видеть, как ее молочно-белая кожа в мгновенье ока, стоит ей только склониться над грядкой, заливается густым румянцем — и наоборот, бледнеет, когда, разогнувшись, она бранит Завазела, храпящего на весь сад: «Нет, вы слышите его, лежебока етакого?» И кожа ее, над которой и солнце было не властно, снова светилась молочной белизной. И как же красили ее смоляные волосы, брови и усики! Влажные мелкие пряди ее волос, вьюнками цеплявшиеся за стянутый на затылке девичий узел, вызывали в нем даже какое-то щемящее чувство, долго поначалу непонятное, пока он наконец не решил для себя: он жалеет, что Завазелова жена принадлежит не ему.

Но пришла минута, когда сожаление это разгорелось пожаром, превратилось в желание обладать ею во что бы то ни стало.

Такую перемену в образе мыслей Коштяла, которому Завазелка казалась прежде просто неприкосновенной, вызвал случай, можно сказать, мелкий, а может, и серьезный, но по своей нечаянности прямо-таки роковой.

В одно раннее утро — не было, верно, еще и пяти — очищал Коштял подвал от последних, крепко налипших следов зимних припасов и, видать, не сразу услышал, что Мариша уже какое-то время разыскивает его; трубный ее голос разносился по саду: «Ко-штял!»

Он как раз хотел откликнуться, но тут свет в подвале померк: Завазелка присела враскорячку прямо напротив оконца!

Не надо бы этому случиться, и кабы не случилось, оба жили бы и посейчас, Завазел и Коштял…

— Вы здесе, Коштял, али нет? — крикнула она вниз. И тут разглядела в темноте его лицо, выступившую на нем смертельную бледность и испугалась ровно призрака. Не ожидала она увидеть его так близко у окошка. Молниеносно опустилась на колени, да поздно…

Ярость вырвалась из нее пронзительным, аж подскакивающим на высоких нотах ревом:

— Чего не отзываетесь, ишь, уставилси, срамник етакой! Заставляет искать себе в потемках!

Это было только начало, побагровев от гнева, она наговорила ему много всякого, и «срамник» было самое мягкое из того, что ей на язык взбрело. Когда она, встав, уходила от него садом, в запасе у нее еще немало оказалось и такого, из чего Коштял понял: она догадалась, что с ним, хотя вины его в этом не было. Судя по тому, что Коштял так и не узнал, зачем же Завазелка его звала, чего от него хотела, лука или порея, происшествие надобно было оценить как очень серьезное.

Через минуту тележка ее громыхала по дороге в город.

Час спустя оба, Коштял и Завазел, направились, как обычно, к своим рельсам, они были единственной парой, занимавшейся ремонтом путей; для всей трамвайной сети их окружного города двух работников хватало с лихвой, с другой стороны, и они работой были обеспечены на всю жизнь: пока доровняют пути от одного конца до другого, глядь, пора возвращаться таким же манером обратно.

Завазел — его прозывали также Репяшником — в отличие от других тугоухих любивший побалаболить, особенно когда рядом не было жены, поделился этим грустным выводом насчет их совместного будущего со своим приятелем и уже подставил ухо, чтоб услышать ответ.

Но он его не услышал, а увидел: Коштял лишь махнул рукой, отстань, мол, и даже перешел на другую обочину, так что их разделяло теперь во всю свою ширь шоссе, а сделал он это затем, чтобы не влепить ему, не сдержавшись, «разок по морде», если тот еще хоть словом заговорит с ним. Такую бессильную ярость ощутил он вдруг к глухому Маришиному мужу.

Он, Коштял, стреляный воробей из пивоварни, всегда плевал на женщин, а тут вот впервые впал в такое безысходное отчаяние «из-за какой-то бабы».

Завазелу тоже было о чем подумать. Хотя из Маришиной ругани он не понял ни слова, но уже по тем звукам, что пробились к нему через усиливающуюся глухоту, свара показалась ему весьма необычной, вот его всю дорогу и тянуло выспросить у приятеля, из-за чего сыр-бор разгорелся. Наверняка не из-за пустяка, раз Коштял даже говорить с ним не желает, да еще так отмахнулся, будто хотел дать оплеуху.

Если уж доходит до такой свары с квартирной хозяйкой, то кончиться это может одним из двух: либо хозяйка выгонит жильца, либо тот сам уйдет. А если ни то, ни другое, значит, отношения у них не такие, как у хозяйки с постояльцем, то-то и плохо. Так собачиться пристало лишь мужу с женой, им-то ведь разойтись не просто. Завазел, как видим, в своих догадках на шаг-другой опережал Маришу и Коштяла, зато благодаря этому он кстати вспомнил свое удивление в первый же день, когда хозяйка и постоялец так легко столковались между собой, и потом непрестанно, с полудня вплоть до конца работы, ломал голову, что бы это значило.

Вдобавок Коштял все время отмалчивался, разве что по делу пару слов бросит, а этого, учитывая унылое однообразие их занятия, куда как мало. Приятель даже взгляда его избегал, а после обеда продолжалось то же самое.

У Коштяла на лице было написано все, что с ним происходит, и Мариша вечером того же дня, вытирая в саду лопаты травой и поглядывая на него снизу вверх, сказала:

— Чего ето вы на мене уставились, бытто людоед? В прошлом годе был один такой на рынке, цыплят и всякую гадость живьем глотал, дак он тоже так смотрел, как намедни вы на мене!

К щекам ее прилила кровь. Сквозь приоткрытые губы сверкнули две белоснежные дуги, а ничто так не оттеняет алый рот, как сверкание зубов.

Она смеется, нет, она насмехается!

— Смотрите, как бы у вас глаз не лопнул, а то и оба два, — ехидничала она, опираясь локтем о колено. — Помните, что господь наказывал: лучче вырвать себе глаз, вводящий во искушение. А идите-ка вы на всякий случай полоть вперед мене.

Он повиновался, как мальчишка, и даже застыдился, ведь это был не столько приказ, сколько настоящий и откровенный выговор.

Под вечер жара сделалась совсем невыносимой, и Завазелка вышла в коротком платье и босиком. На солнце ее согнутые в коленях ноги отсвечивали снежной белизной, а в тени отливали серебром. Прямо и не верилось, что у простой бабы может быть такая белая кожа.

Но главное — Мариша не сердилась. Он-то думал, что она ему после этого глаза выцарапает, а ее, наоборот, беспокоило, как бы они у него — один либо оба — не лопнули. Нет, она не серчала, даже напротив — если раньше от нее только и слышно было: «Подите туда, принесите то!» — в этот вечер она впервые разговорилась.

Когда из-под слив привычно раздался храп Завазела, речь поневоле зашла о нем, и Мариша сама завела ее. Первая Завазелова жена торговала на рынке у того же лотка, у которого ныне сидит она, вторая его жена. Родом она из Ржевна, есть такая деревушка за Дубом в десяток-другой дворов; было их в семье тринадцать сестер, ее-то и угораздило родиться тринадцатой. Просветленным голосом называла Мариша все их имена, время от времени вспоминая то да се. Хоть и немало их на свет появилось, да в доме никогда много не было, пятеро преставились еще грудными, и шести недель не погревшись материнским теплом; а уцелевшим пришлось уйти в люди раньше, чем школу закончили. «Да и как же иначе, отец работали на кирпичном заводике, матушка глину возили на тачке, что же оставалось делать?» Она рассказывала с улыбкой, словно воспоминания эти были самыми отрадными. Дольше всех дома удержалась она, не сладко ей там жилось. Бывало, так голодали, что прямо хоть глину ешь, а ведь, говорят, дикари за морем и взаправду так делают. Когда ей хотелось есть и она, дитя еще, просила хлебушка, отец со смехом отщипывал кусок глины: «На вот тебе рогалик!» Матушка плакала, ведь, кабы отец все не пропивал, хлеба хватало бы, с тех пор Завазелка это зелье на дух не переносит, дома вдоволь нанюхалась. Но то было еще полбеды, настоящая беда нагрянула с бывшей здешней хозяйкой, Завазеловой первой женой.

— Наша деревенская была, и даже дальняя нам тетка. Ужо совсем плоха стала, еле ходила и приехала в деревню за прислугой. Как только мене увидала — а мы все девки рослы были, как гренадеры, одна к одной, — поедем, грит, Мариша, к нам. А родна матушка мне и сказали: «Поезжай-ко, Мариша, тетеньке жить-то уж недолго осталось, ты с ним поласковей будь, он на тебе потом и женитси, а добра там всякого видимо-невидимо». И правда, добра тута было невпроворот, а как тетенька преставились, дак мы и поженились, ох, боже ты мой!

Она глубоко вздохнула и замолкла, покусывая сочный стебелек спаржи.

Коштял слушал, не веря своим ушам. Если после всего того, что случилось рано утром, не по его, правда, вине, она так легко его простила, то теперь эта ее ласковая и мягкая доверительность — полное отпущение грехов, полная благосклонность, какой она еще ему никогда не выказывала!

Но вскоре ему довелось изумиться еще сильнее.

— А что было до того? — продолжала Мариша так тихо, будто говорила сама собой. — Я была с ним обходительной, как матушка велели, дак ведь не настоль же, чтоб ему удумалось етак руки распушшать! Оборонялась я со всех силушек, от гнева аж ноги подломились. Товда я хвать его поленом по башке — зашатался ажно, так что, может, и правду люди сказывают, мол, оттого и глохлый. Мне и самой невдомек, как это его на транвай взяли, он ужо и тогда туговат был на ухо, зазря только тышшу отнесли с вкладной книжки. Тетенька все сиживали себе изо дня в день на рынке, а мне уж потом поздно было сбегать отсюдова. Было мне товда семнадцать с половиной, а ему тридцать петь.

Мариша говорила так тихо, что Коштял с трудом ее понимал, и в шепоте ее не было привычной клокочущей ярости. На нее нашел неодолимый приступ откровенности, как иногда случается с женщинами, в характере которых навсегда остается что-то детское, — с какой-то горькой сладостью вдруг изливаются они перед другими. Не исключалось и то, чего ожидал многоопытный Коштял: баба, ежели так разоткровенничается, уступит в тот же или на следующий день. Как бы там ни было, ясно одно — Мариша разговаривала с ним как с близким человеком.

В приливе нежности — а он обычно сидел с ней бок о бок на корточках — Коштял не удержался и погладил округлую ее икру.

Мариша вскочила точно ужаленная.

— Что ето вам в голову взбрело, вы… поганец вы этакий! Гляньте-ко на ету руку, много затрещин раздала она мужикам, которые думали о Завазелке не то, что надоти!

Она взглянула в сторону слив и умолкла, глянул туда и Коштял — вот незадача: Завазел, приподнявшись на руках, тянул шею, чтобы разглядеть их сквозь заросли смородины. И тут Мариша вконец испортила дело — она поспешно отсела от Коштяла так, чтобы смородина ее не загораживала, и если уж супруг что-то заподозрил, то теперь мог в своих подозрениях укрепиться.

— А коли не отстанете, то и на вас полено найдется! — шипела Мариша с потемневшим от ярости лицом. И наконец, уже как бы про себя, пробурчала: — Етого мне только не хватало, ишо один мужик, да мне мой-то осточертел!

Коштяла деловитое это суждение почти не удивило, было оно в здешних местах в ходу и уже не единожды спасало честь супружеского ложа. Однако же именно оно натолкнуло его на мысль: «Не будь Завазела, не было б никаких помех».

После того случая Мариша вовсе оседлала Коштяла, даже батраком-поденщиком она не посмела бы так помыкать. Очень по-женски и очень разумно она рассудила, что теперь он весь в ее власти.

Коштялу и впрямь не приходило в голову противиться, он тянул на себе хозяйство усердней, чем тот пес тележку, а если порой и чертыхался, то хозяйка его вроде бы и не слышала. Она обращалась с ним не как с мужчиной, а как с юнцом, который, правда, уже подрос, и следовало с ним чуть попридерживаться — не хватало еще, в самом деле, чтоб она ему тыкала.

Но хуже всего переносил он те лукавые пытки, которым она подвергала его в последнее время с таким видом, будто ничего не происходит.

Мучения его были при этом подобны мукам некоего рыцаря из германской средневековой хроники — тот, посватавшись к прекрасной графине и получив от ворот поворот, осадил ее замок. Во время одной вылазки его захватили в плен, и графиня приказала заточить несчастного в темницу, перегородив ее решеткой на две половины. В одной содержался бедный рыцарь, а в другой была почивальня графини, и всю ночь в ней горели свечи.

И хотя баллада эта была неизвестна обоим, Коштял в полной мере вкусил тех же страданий.

Правда, Мариша не раздевалась при нем, как графиня перед рыцарем, меж ними не было и решетки, но хватало того, что она его не стыдилась, обращалась как с ровней, словом, за мужика вовсе не считала. Летняя жара стояла в том году как в топке, язык лип к гортани, так что вольности в одежде при полевых и нелегких огородных работах были простительны, и даже оскорблением труду считалось не смотреть на это сквозь пальцы, а тем более пялить глаза. Но Завазелке все же не следовало мыться в саду, обнажаясь больше, чем положено при чужих. Правда, делала она это почти ночью, но как раз в полной темноте кожа ее прямо-таки светилась, а было это возле кадки, куда Коштял таскал воду для утренней поливки.

Тем самым она ясно давала понять свое оскорбительное к нему презрение, хотя особого умысла, вроде графининого, в том не было, потому что с Коштялом она обращалась, бог знает отчего, как с последним отребьем.

Распекала его Мариша пуще, чем своего благоверного, а это уже что-то значило, и порой ему казалось, что она вот-вот влепит ему затрещину, как то частенько бывало у нее с мужем.

Он страстно, до дрожи желал, чтобы так оно и случилось, у него даже руки немели при одной мысли о том, что произойдет, когда он ее схватит. Но ничего такого не происходило, зато бранилась она как по нотам, и по поводу этой ее привычки соседи злословили, что собака ихняя, Тигр, ни разу, наверное, не тявкнула, сколько живет у Завазелов, зато уж хозяйку слышно спозаранку, пока не уедет в город и не вернется, до самой ночи.

В среде пивоварской братии, к которой ранее принадлежал Коштял, первейшим и священным законом было приличное обхождение, при малейшем отходе от него работник имел право пойти в контору за расчетом, и потому Коштялу такое обращение стало действовать на нервы, а со временем вконец обрыдло.

Но, возможно, он бы и не сорвался, кабы она не набросилась на него при свидетеле, а им вдобавок оказался фининспектор, давний завсегдатай пивоварни, как назло заявившийся тем вечером в Завазелов огород за редиской. Прекрасная зеленщица любезничала с паном фининспектором и вдруг ни с того ни с сего напустилась на Коштяла, мол, чего торчит как столб, заставляет ждать уважаемого гостя.

У Коштяла руки словно одеревенели, колодезная цепь выскользнула, и бадья глухо бултыхнулась в воду.

Тут его и прорвало, не подбирая выражений, высказался он насчет здешнего своего житья и в еще более резком тоне объявил о том, что будет съезжать.

— И правильно сделаете, а ишо лучше захтре, чем послезахтрева! А то от вас, пан Коштял, почитай, каждый день водкой несет! — с превеликим хладнокровием отрезала Завазелка.

И, повернувшись снова к пану инспектору, стала объяснять ему, дескать, для нее это пуще смерти, все бы, кажись, стерпела, только б на нее перегаром не дышали.

Ничего страшней Коштялу нельзя было сказать. Ведь ежели солодовник пьет водку, значит, это человек пропащий и конченый, ничто его уже не спасет, и нет большего оскорбления меж его собратьев по ремеслу, чем такой попрек, и уж совсем смертельным он будет, если выскажет его женщина, да еще в присутствии «ревизщика» — злейшего недруга пивоваров, один вид которого вызывает у них те же чувства, что вид таракана в сушильне для солода.

Трамвайщик Коштял в душе так и остался солодовником. Немаловажным было и то обстоятельство, что именно Мариша вырвала его из лап греха. Стоило лишь ей в первые же дни сказать: «Не пейте, куманек, а то не уживемся, ну а так-то я к вам, не будь етой водки, со всей душой!» — и Коштял с тех пор капли в рот не взял. А вот на тебе — как раз Мариша оказалась повинной во вторичном его унижении!

Что он смертельно оскорблен, стало ясно в тот же вечер, накануне его ухода. Гордость не позволяла ему признаться себе, что рано или поздно все равно пришлось бы уйти отсюда ни с чем, это и было главной причиной отчаянного его шага. Ученые знатоки эротики, то есть любви земной, открыли, что самым распространенным ее проявлением: у мужчин бывает так называемый фетишизм, неодолимое, навязчивое влечение, умиление какой-то одной стороной, или деталью, или, наконец, особенностью женской внешности. Для Коштяла же, греховной натуре которого любовь небесная вообще была недоступна, Мариша Завазелова оказалась фетишем вся целиком, от черных, как вороново крыло, волос до белоснежных ног, которые она с таким рвением то и дело отмывала.

Он не мог без нее жить, и вывод отсюда следовал очень простой. Если уж покидать ее, так лучше покинуть этот мир вообще.

В тот роковой вечер Мариша, как обычно по субботам, приехала из города затемно, распрягла пса и, стоя у окна с кружкой в руке, вдруг заметила, что Коштял подкрадывается к тележке и над тележкой мелькает новая конопляная постромка, недавно купленная ею, чтобы закреплять лотки и короба.

В темноте она не сразу разглядела, кто украл веревку, но кто же еще мог быть, если не Коштял.

Ни минуты не раздумывая, она поставила кружку на подоконник и кинулась к двери: муж, у которого во всякий большой дождь, а тем более в такой проливной, как сегодня, донимали прострелы в голове, уже залег в кровать и только спросил вдогонку:

— Куда это ты?

Уж сегодня-то поливать не надобно, так куда же ее понесло?

Но Мариша прижала палец к губам, а потом и кулаком погрозила и вьюном выскользнула во двор. Она еще успела услышать, что Коштял одолел последние три ступеньки по лестнице, ведущей к нему на чердак. И хотя дощатая лестница с перилами вела наверх с наружной солнечной стороны, ступеньки немилосердно скрипели на весь дом, когда по ним поднимались. Но все-таки Коштял старался проскользнуть к себе как можно бесшумней.

Мариша, добежав до лестницы, прикинула: чтобы застать его врасплох, надо взобраться немедля. Она сняла тапки и, перескакивая через ступеньку, прямо-таки взлетела наверх и ворвалась в Коштялову каморку.

То, что она увидела в чердачной полутьме, между связками чеснока и лука, на мгновение подкосило у нее колени, но уже в следующую секунду она прыгнула на Коштяла и всей тяжестью своего тела сбила его с перевернутого ящика, на который он влез.

Он как раз просовывал голову в петлю из украденной постромки, накинутой на одну из перекладин под крышей, прямо против чердачного оконца.

Какое-то время они стояли друг против друга, и Коштял, глядя в распахнутые Маришины глаза, с засверкавшими вокруг зрачков белками, рассмотрел наконец, что они у нее не сплошь черные.

Она дышала так глубоко, что плечи ее ходуном ходили.

И вдруг случилось то, что ему и во сне не могло присниться.

Губы ее раскрылись и прошептали: «Ну поди же!»

И сама обняла его горячими руками.

Вот так, не первый и не последний раз в этой жизни, встретились лицом к лицу любовь и смерть, но смерть упорхнула, и Коштял понял, что нет лучшей утешительницы, чем любовь…

Долго ли, коротко ли, скорее долго, думал-думал Завазел, и надумал, что жена его чересчур задержалась. Переполошившись, он вскочил — и прямиком к лестнице! Самому-то ему не слышно было, как скрипят под ним ступеньки, зато услышала Мариша и кубарем скатилась вниз.

Внизу на призбе она с крайне таинственным видом показала постромку и, приложив палец к губам, кивнула через плечо наверх, Завазел понимающе замотал головой и удовлетворился этим объяснением, хотя вряд ли что понял. Но когда в горнице он попытался ее обнять, то в ответ получил затрещину, как это частенько случалось с тех пор, как она переросла его корпуленцией.

— Отыдь, у тебя ж голова болит! — крикнула она ему в ухо, которым он слышал чуть получше.

Впрочем, понять ее не составляло никакого труда.

После истории с постромкой ничего не изменилось, если не считать того, что Коштял все-таки остался, не съехал. Мариша вела себя так, будто между ними ничего не произошло, разве что была еще безжалостнее и помыкала им в работе больше, чем прежде. Коштял очень скоро сообразил, как глубоко он просчитался, понадеявшись получить этак на нее какие-то права.

Она недвусмысленно, яснее ясного дала ему это понять уже вечером следующего дня, когда они с Завазелом вернулись со свой «каторги» и когда Коштял, только и думавший что о вчерашнем, улучил подходящую минуту.

С самого утра заладил дождь, превратясь, пока они возвращались домой, в настоящий ливень. Завазел, склонный к простудам, первым делом поспешил переодеть рубаху. Зато Коштял, хотя тоже вымок до того, что пар от него клубился, к себе наверх не пошел, а, углядев во дворе Маришин возок, одним прыжком очутился у дверцы, ведущей в дровяник под лестницей.

Она и вправду была там, да и где же еще, коль укладывала свои короба и лотки. Не теряя ни секунды, вторым прыжком он уже был рядом, вероломно обхватил ее сзади, так, что через промокшую блузку почувствовал в своих ладонях ее соски, и впился алчными губами в шею.

В то же мгновение она двинула локтями ему под ребра, раз и другой, да так резко, что он аж задохнулся, и, слегка шевельнув своим корпусом, стряхнула его с себя, словно пушинку.

Разъяренной львицей стояла она против него.

— Прими руки! — раздался рык, так хорошо знакомый псу Тигру, что тот по привычке, поджав хвост, сразу забился в угол.

Коштял, заикаясь, что-то промямлил.

— Не желаю, и все тут! — рявкнула она в страшной ярости, неожиданно накатившей на нее.

— А как же вчера, наверху? — совсем уж глупо пробормотал Коштял.

— Вчерась наверху? Он мне ишо напоминать буде! — дико, пуще прежнего, взвизгнула Мариша, но тотчас сбавила голос и уже сокрушенно, с видом кающейся грешницы продолжала: — Была я седни утре в божьем храме. У капуцинов. Преподобный отец Каэтан сперва даже не хотели отпускать мне грехи, тепере, чтоб искупить, надоть идти ажно в Велеград, а там от главных храмовых врат ползти на коленях к главному алтарю. Сраму сколько, ить кажна баба знает, за какой грех такое покаяние. Отец Каэтан сказали мне, что лучше бы уж я дала вам повеситься, ето, мол, все козни дьявола, а вовсе не доброе дело, как я думала.

Коштял стоял окаменев.

— Ну что вы тут торчите, как соляной столб? Чего вам ишо надоти, срамник етакой! Подите-ко лучше повесьтесь!

Коштял и впрямь обратился в соляной столб.

Мариша умолкла, но не совсем. Она издала еще какой-то звук, какое-то неразборчивое протяжное междометие, вырвавшееся глубоко из горла, что-то вроде «Э-эх‑э!», при этом рот у нее широко раскрылся и язык высунулся чуть не до подбородка.

Коштял повернулся и побрел прочь, да нет, скорее уполз, как тот Тигр.

Но вновь настали хорошие времена, а с ними и бесконечная череда ведер и леек, которые нужно было носить из колодца, в иные поры — благодаря близости реки — полного до краев, сейчас же, в июльскую жару, изо дня в день скудеющего. Сдавалось, вода уходит все глубже в земные недра, и Коштялу доводилось туго, да и таскал он ведра теперь один, Мариша и не думала, как раньше, в начале идиллии, помогать ему. Надо было не только начерпать вдоволь воды, но и разнести ведра по всем грядкам и клумбам.

Доставалось ему порядком, особенно, если учесть, что весь день приходилось шлифовать рельсы, но Коштял сносил кабалу, как Иаков, добивающийся Рахили.

Конечно, всякие навещали его мысли, а среди них и такие, от которых ходил он туча тучей. Но туча эта не разражалась ни ливнем, ни молнией. Он был совершенно сбит с толку.

Такое, как у него с Маришей, не выпадало, наверное, и одному из ста, и чем больше ломал он над этим голову, тем больше стыдился себя. Он без оглядки поверил в то, что Мариша ходила на исповедь, и даже удивился бы, не сделай она этого на другое же утро, поверил и тому, что свое прегрешение Мариша оправдывает добрым умыслом — мол, хотелось отвратить его от самоубийства, но чем дальше, тем больше убеждался, что таким образом она сначала понадеялась обмануть себя, потом — отца Каэтана, а вдобавок и самого Господа милосердного. Истинной же подоплекой ее порыва — и тут она, возможно, лукавила даже перед собой — было желание сохранить дешевую рабочую силу, помешать ему уйти. А душу она потом легко отмоет в жаркой бане святого раскаяния. Добавив щепотку доброго умысла.

И все же не покидала его надежда, что греху своему она предалась и душой, и телом.

Такие вот думы точили его, но он таил их в себе и лишь работал как вол.

А что же Мариша? Для нее будто тех роковых трех дней и не было вовсе, будто между ними не произошло ничего такого, о чем бы стоило говорить. Уже на четвертый день она держалась как ни в чем не бывало, была веселой, говорливой, из нее так и сыпались всякие забавные истории про деревню и рынок, толковала и о делах насущных — где что будет сажать, где сеять, и эти хлопоты доставляли ей больше всего веселья.

Стоило ей сказать, что редиску надобно удобрять получше, не то будет пустой, ее тотчас разбирал смех, да такой, что груди тряслись. И все это у него на глазах, и то сказать — ведь ради того и заливалась хохотом, чтоб он поднял голову.

А когда он это делал, смех умолкал, и Коштял ловил ее любопытный взгляд, такой испытующий, будто той встречи на чердаке и в помине не было.

Наверняка все это ее забавляло, наверняка ей хотелось поизмываться!

Она стояла над ним, заправляя в юбку выбившуюся во время работы кофту, из-под которой виднелась полоска кожи, такой же белоснежной, как и в вырезе, идущем от шеи к груди. Иногда, уже к вечеру, она скалывала его булавкой, но Коштялу было от того не легче.

Стиснув зубы, — так, наверное, частенько делал тот рыцарь из древнегерманской хроники, — он изо всех сил держался, чтоб ни единым жестом не выдать себя.

Завазел, пользуясь своей немочью, валялся под сливами и храпел на весь сад. Но когда внизу на грядках начиналась возня больше обычной, он тут же приподымался, стараясь рассмотреть их сквозь кусты. Время от времени и на четвереньки ради удобства приседал, но вскорости снова укладывался, хотя больше при этом храпел, нежели спал, а если и спал, то как заяц, с открытыми глазами…

Наступил Духов день.

В праздник, так уж повелось по выходным, обед варил Коштял, а куховарил он, как и всякий солодовник, лучше любой стряпухи. На сей раз, как обычно по праздникам и воскресеньям, он готовил гуляш, который всегда удавался ему на славу.

— Так постарайтесь, куманек, я ить ворочусь голодная, как Тигр, ужо заране слюнки текут, — сказала поутру Завазелка, запрягая пса в телегу, и разразилась тем нарочитым, словно бы через силу рвущимся смехом, каким она в последние дни частенько его допекала.

Изобразив приступ веселья, она аж за край тележки ухватилась, вроде чтоб не упасть.

Коштял на это никакого внимания, а Завазелка все закатывалась хохотом, доносившимся уже из-за калитки.

Вернулась Мариша около одиннадцати, Коштял крутился у плиты, а она, доедая утренний картофельный суп, разглядывала его.

И снова подхихикивала, но Коштял точно воды в рот набрал.

И вдруг она встала.

— А иди-ко ты лучше в сад, огородник несчастный, огурцы вянут, они и так ноне не боле пальца! Сама здесе все доделаю!

Коштял молча повиновался.

Он уже вышел, когда за ним еще раз приоткрылась дверь и Мариша крикнула вдогонку:

— И вы ишо считаете себе мушшиной? Ха-ха-ха!

Коштял в ответ и не пикнул.

Завазел сидел, упершись ладонями в колени, и только таращился; он начисто ничего не понимал, в последнее время слух у него совсем пропал.

Но спросить не спрашивал!

Отобедав не за столом, а на крыльце, Коштял взбежал к себе в каморку и быстро переоделся во все праздничное. Потом встал наверху на пороге, чего-то выжидая и покручивая в нетерпении ус.

Двери внизу хлопнули, и показалась Мариша с большой подушкой под мышкой.

Завидев ее, Коштял мигом скатился вниз.

— Эй, куманек, куды ето вы?

— Мое дело, хозяйка, — спокойно ответил тот.

— Ваше так ваше, — кивнула она. — Воротиться только не забудьте.

Сказала ровно батраку какому.

— Ворочусь, когда захочу, — так же спокойно ответил он.

Мариша собиралась смерить его взглядом с ног до головы, но глаза ее как уставились в землю, так и замерли, а дуги черных ресниц не дрогнули до тех пор, пока он не ушел. И было в том презрения еще больше.

Коштял быстро вышел на дорогу к городу и, уже оттуда оглянувшись, увидел, что Мариша смотрит на него во все свои черные, даже на таком расстоянии сверкающие глаза.

И была в них не насмешка и язвительность, а что-то совсем другое.

Проследив взглядом, пока она не скрылась за углом дома, Коштял прибавил шагу но в конце улицы, свернув налево к реке, пошел медленнее, озираясь по сторонам.

Нырнув на берегу в ольховые заросли, он стал осторожно, точно хорек, пробираться обратно. На самой крутизне густой ольшаник прикрыл его, и он вскарабкался наверх, не боясь быть замеченным. Наконец он очутился у тына, огораживающего Завазелов сад, и, заглянув снизу сквозь жерди, убедился, что расстояние прикинул правильно. В буйной траве, у самого тына, уложив под голову подушку, лежала Мариша; так лежала она во всякое погожее воскресенье, то был единственный ее послеполуденный отдых за всю трудовую неделю. Место здесь было всегда тенистое, укромное, со стороны реки — крутой склон с непроходимым ольшаником, а от сада закуток этот скрывала от глаз старая кирпичная печь, в ней прежде, когда еще не выкорчевали старые сливы, гнали сливовицу. Место было уединенное, скрытое от людских глаз.

Она так глубоко утопала в траве, что Коштял, сидя на корточках, не видел ничего, кроме черных прядей, выглядывавших из-под платка, которым было прикрыто ее лицо, да еще сквозь траву пятном просвечивало легкое ее платье.

Спит?

Он осторожно привстал, чтобы убедиться в этом, а потом, поставив ногу на жердь, одним прыжком перемахнул через низенькую загородку в сад.

Трава почти приглушила его соскок, но он все же замер, затаив дыхание.

Спит?

Но грудь ее не вздымалась высоко и свободно, как то бывает во сне, а если Мариша не спит, стало быть, знает, что не одна, а если еще не вскочила и не закричала, стало быть, знает, кто тут с нею.

Долго сомневаться она ему не дала.

Ее рука лениво потянулась к платку и стащила его.

Глаза глядели в глаза.

Но ее глаза были глазами хищницы, захваченной в собственном логове; не вскочив еще, она уже напрягла мышцы, не собираясь задешево продавать свою шкуру.

Однако ж Мариша и пальцем не шевельнула, чтобы сменить свою соблазнительную позу, а ведь она-то и заставила Коштяла перескочить через забор.

— Вор! — сказала она грудным голосом, но довольно тихо. — И не стыдно вам через огорожу лазить?

А у него горло перехватило, ни сглотнуть, ни слова сказать, кабы и нашлось какое.

— Убирайтесь, откеле пришли!

Но стоило ему шевельнуться — она тут же вскинулась, опершись на локоть.

…Когда потом, час спустя, он промывал саднящие царапины на шее, ему пришло в голову, что она ведь раз десять могла убежать, но не таков был у нее норов, нет, она выждала, чтоб потом вести себя, точно захваченная в логове хищница.

И коль уж уступила, то после жестокой и честной схватки, это точно; он думал об этом, засовывая в карман воротничок, который уже нельзя было пристегнуть, потому как обе петли были порваны. Но ведь стоило ей крикнуть своим пронзительным, таким знакомым соседям голосом, и к ней сбежались бы на помощь, услышав даже через несколько домов отсюда! Так нет же, не крикнула! Предпочла сводить счеты один на один.

И надо признать, расквиталась она с ним сполна, и нетрудно было догадаться, что не без удовольствия.

Первыми ее словами, уже после схватки, уже в мире и согласии, были:

— Вдруг нас кто видел!

Не «вас», а «нас»!

Он просидел у реки, пока не пришла пора приниматься за поливку.

Мариша вышла уже затемно, старалась по возможности держаться подальше от него и все отводила взгляд на свои грядки и клумбы, будто его в саду и не было.

Коштял, с лейками в обеих руках, нарочно свернул так, чтобы она оказалась у него на пути, и, обходя ее, процедил:

— Так что, мушшина я все-таки али нет?

— Ишо какой! — ответила она безо всякого смущения, даже одобрительно. — Поостерегись, старый на нас зыркает, не гляди туда!

Она испугалась, когда Коштял оглянулся. И, показывая туда-сюда на грядки, дескать, там и тут надо бы полить, — эти обманные жесты она потом частенько пускала в ход при Завазеле для отвода глаз, — сказала:

— Мне уж самой себе совестно было, ить я бегала за тобой боле, чем ты за мной!

Коштял наклонился и полил на ладонь из лейки — у большого пальца она вспухла, двумя подковами отпечатались на ней кровавые следы Маришиных зубов.

— Это уж ты зазря, — буркнул он.

Рана и в самом деле стоила такого укора.

— Вовсе не зазря! Ты бы ишшо в тот раз получил свое, кабы за мной стал волочиться! Думал, я так сразу дамся? Со спехом да с грехом ето не делается, голубок!

Он в изумлении глядел на нее.

Белая как мел, стиснув зубы, аж желваки на скулах вздулись, она смотрела на него своими жгучими глазами с какой-то дикой преданностью.

А из-под слив за ними следил Завазел; он видел, что Коштялу достается, но вот за что — это ему и в страшном сне не привиделось бы.

Изумлению Коштяла не было предела, он ничего не мог понять, но потом все-таки до него дошло. Мариша второе свидание с ним переиграла на первое, чтобы спасти свою женскую честь. У него будто пелена спала с глаз, и изумление уступило место прозрению: да-да, из-за одного только «доброго умысла» уступила Мариша ему тогда наверху…

И лишь теперь, как-то само собой получилось, она перешла с ним на «ты», и он понял, что она принадлежит ему вся, без остатка!

Грех густо окутывал Завазелов дом и сад.

И тот, кто расценил бы историю Флориша Коштяла и Мариши Завазеловой как «проявление любви к ближнему», и тот, кто с сожалением назвал бы ее «победой чувственной любви над душами», жестоко бы ошибся.

Оба любовника — а отрицать предосудительность их связи было бы крайне безнравственно — совершили лишь то, чего не могли не совершить, но в их падении не было почти ничего общего со сходными, казалось бы, падениями других грешников любви из простонародья. Они поддались наплыву низких страстей, и души их не попытались бороться с ними, может быть, оттого, что сами они так низко клонились к черной земле, которую надо было дважды на дню превращать в хлябь, чтоб дала она урожай, но все-таки нельзя утверждать, что не было тормоза на той наклонной плоскости, по которой они скатились в такую пропасть, что уже не могли надеяться на милосердие тех, кто смотрит на человеческие судьбы с точки зрения, так сказать, вечности, не принимая в расчет закономерные, столь человеческие, слишком человеческие случаи.

Коштялу надобно было оказаться между жизнью и смертью, чтобы добиться Мариши, склонив ее к «доброму умыслу» — заповеди христовых братьев-лигворианцев, и она с безотчетной наивностью откликнулась на ее призыв, уступив в том, в чем она, духовная дочь отца Каэтана, была наиболее непреклонна.

Эта ошибка, сохранившая ему жизнь, вынудила потом Маришу изощренно соблазнять его, выискивая возможность по второму разу доказать, что «со спехом да с грехом ето не делается, голубок!»

Так они свели счеты друг с другом, но был в этом треугольнике и третий!

Итак, густо окутал грех Завазелов сад и дом. Самому же хозяину было невдомек, что творится с его женой и товарищем. Он мог храпеть себе во все горло под своими сливами — Мариша и Коштял корпели каждый над своей грядкой, не перекидываясь ни взглядом, ни словечком, а ведь раньше разговоров не чурались, и Завазела это вполне устраивало, хотя он и на расстоянии руки ничего в них не разбирал.

Но тогда он мог по крайности подозревать, теперь же и такой возможности у него не было, и это при том, что между ними явно что-то произошло, иначе с чего бы этакая перемена? Прежде они даже за самой срочной работой выкраивали минутку, а то и другую, чтоб закончить разговор, ныне же и взглядом друг друга не удосуживали, даже когда перекликались с разных концов огорода.

Завазел, конечно, этих окриков не слышал, но улавливал по отрицательному, скажем, взмаху Маришиной руки, причем она даже головы не поднимала, а Коштял говорил куда-то в бок, к забору, и лишь так же, рукой, взмахивал в Маришину сторону.

Наверное, перебрасывались они не очень-то приятными словами, если потом замолкали до самой тьмы и сновали бок о бок, не замечая друг друга.

Да и вообще оба стали вздорными и злобными; стоило Завазелу заговорить с Маришей, как та обрушивалась на него с бранью, а раньше лишь обрывала его. Если прежде она могла хотя бы в ухо ему прокричать, что к чему, то теперь только отмахивалась, не давая себе труда объясниться с ним. И было какое-то неприкрытое криводушие в том, как она старалась поскорее отвязаться от него, даже взглядом своим, прежде вгонявшим Завазела, когда надо, в трепет, теперь избегала его.

С Коштялом поладить было еще труднее. Утром он покидал дом раньше Завазела, а вечером так припускал обратно, что за ним было не угнаться, уж если удавалось догнать его и завести разговор, Коштял переводил его на что-то свое, не давая ему и полслова вставить. Он толковал горячо и с самым дружелюбным видом, но о чем — Завазелу было невдомек. Чувствовалось в этом то же притворство, что и у Мариши, но еще и с усмешкой, издевкой.

Если он приставлял ладонь к уху, то Коштял кричал ему: «Эх ты, балда!» — и, махнув рукой, доставал бутылку, прикладывался сам, а потом передавал Завазелу, на том разговор и кончался.

Но что не ускользнуло от Завазела, так это их смушение, тщательно скрываемое, но оттого еще более заметное. В них обоих! Они его предали!

Теперь он мог положиться единственно на свое зрение, надобно глядеть в оба.

И как-то утром Завазел, преодолев свою лень, встал в половине пятого и босиком вышел в сад.

Они были за домом, и так как тропинка не скрипела, как лестница на чердак, Завазел неслышно, словно дух, подкрался к ним сзади.

Сроду он такой Маришу не видел!

Она заламывала руки, прямо-таки ладони себе выворачивала, и так рыдала-причитала, будто у нее матушка родимая преставилась. И все это перед Коштялом, а тот стоял как в воду опущенный.

Он первым увидел Завазела и передернулся в лице так, что Мариша сразу оглянулась. Она совсем потерялась и пустилась наутек. Коштял же ушел не спеша, но тоже с таким видом, будто его застали на месте преступления. Они вели себя как виноватые, это ясно!

И хуже всего, что сбежали от него…

В кухне, перед уходом в город, он насел на жену с глазу на глаз. Но не добился от нее ни словечка. Мариша и раньше-то ласковым обхождением не отличалась, а тут полоснула его из-под черных своих бровей такой смертельной ненавистью, о которой он и не подозревал. А потом снова напустила на себя страдальческий вид несчастной праведницы и принялась выжимать брошенное белье.

Бог знает сколько слез пролила она в этот день, но даже виски у нее припухли. Она уехала в город, никак не разрешив его мучительных сомнений.

Тогда он подкараулил Коштяла, ухватив для верности, чтоб не сбежал от него, за рукав. Коштял вырывался, догадываясь, о чем пойдет речь.

— Что ето вы там сёдне в саду делали? — вцепился Завазел в неверного своего друга.

Коштял ответил глухому недоуменным жестом, мол, а что бы мы такое могли делать.

Но Завазел решил, что сегодня Коштял так легко от него не отделается. Не отпуская его рукава, он стал орать на него, да так, что люди оглядывались.

Коштял наклонился к его уху и рявкнул:

— Я тебе не могу ето сказать!

Завазел аж зашелся в крике:

— Можешь, можешь!

Видя, что от него не избавиться, Коштял закричал ему в ухо:

— Она горевала об тебе, мол, ужо совсем не слышишь, глухой как тетерев, и все хужей и хужей, и что ей с тобой делать… ты, балда!

Этим умиротворяющим ругательством Коштял всегда завершал свой разговор, а дальше, обыкновенно, была предложена бутылка.

Но Завазел отказался, а Коштял, пожав плечами, отхлебнул сам и заторопился в путь. Через минуту он уже на полсотни шагов обогнал Завазела, и тот впал в глубокое раздумье, поняв, что из Коштяла ничего не вытянет.

Недели через три они снова сцепились по дороге на работу, не в пример яростней, и на том шаткой их дружбе навсегда пришел конец.

Основания к этому накапливались сперва медленно, потом обстоятельства все ускоряли беду, пока она наконец не разразилась. Завазел молчал, ибо от всяких речей ему было мало проку, и только высматривал, но то, что видел, было малоутешительным. В саду по-прежнему работали с усердием, как того и требовал сезон, и Завазел тем временем валялся под своими сливами, теперь уже без храпа, широко открытыми глазами следя за обоими.

Держались Мариша с Коштялом подальше друг от друга, гнули спины на парнике или на грядке как проклятые, со стороны казалось, что они и не подозревают о существовании напарника. Даже и не глядели друг на дружку.

Завазел в эти дни вставал первым и ложился последним, но с тем же успехом мог сидеть и на чердачной лестнице хоть с четырех, хоть до полуночи, вместе их застать ему больше не удавалось.

Над садом и над домом сгущалось что-то грозное, что неумолимо приближалось к развязке и ничем, кроме как страшным злом, не могло разрешиться.

Заметнее всего это сказывалось на Марише, она таяла прямо на глазах, но в один прекрасный день вдруг явственно обнаружилось, что худеть-то она худеет, да не во всем теле. А вскоре стало ясно, где и отчего, напротив, прибавляет.

Разве что слепой не приметил бы этого, а поскольку Завазел, в последнее время уже и онемев, слепым-то по крайней мере не был, глаза у него окончательно раскрылись и на смену подозрениям пришла уверенность.

Нет, он не устроил скандала, он заклято немотствовал — пусть ни жена, ни ее полюбовник не догадываются, что он знает; так нужно, чтоб удался его замысел, который в нем к тому времени созрел.

Когда уже сомневаться больше не приходилось, он приступил к делу.

В то утро Завазел приложил все усилия, чтобы Коштял от него не улизнул и чтоб он за ним поспевал. Тот слышал за спиной сиплое дыхание и, ничего хорошего для себя не ожидая, все прибавлял шагу, пока Завазел не схватил его за рукав:

— Эй, Коштял, пожди, поговорить надоти!

Было это на спрямляющей путь тропинке, протоптанной в густой придорожной роще. Коштял остановился и, увидев непривычно свирепое лицо Завазела, понял, что не помешает быть начеку.

Безо всякого вступления разъяренный Завазел бросил ему:

— Мариша с прибылью! От тебя! Не запирайся!

И не успел Коштял не то что возразить, а и рта раскрыть, как Завазел занес руку с чем-то сверкнувшим металлическим блеском.

Коштял безотчетно перехватил его за запястье и, ловко стукнув по кулаку кувшином, который держал в другой руке, заставил выпустить оружие, и оно вывалилось в траву. Оба нагнулись за ним, но солодовник, со всей силой толкнув противника в плечо, отбросил его шага на три, и тот свалился точно куль.

Коштял подошел и стал рассматривать предмет, которым его собирались прикончить: это был старый, но еще не употреблявшийся напильник без насадки, его острие, вставляемое в ручку, было заточено, как шило. Страшное это орудие как нельзя лучше годилось для Завазелова намерения. Скорее всего оно сохранилось у него еще с тех пор, как он слесарничал, пока не пересел на трамвай.

— Твое счастье, что ты напал на меня не со спины, — сказал Коштял, а про себя подумал: «Верней, это мое счастье».

Видно, Завазел не решился казнить его без приговора.

Коштял размахнулся, и напильник, мелькнув в воздухе, прорезал зеленую ряску большой мочажины, гниющей рядом в зарослях.

Это вконец доконало поверженного соперника, и тот от унижения разразился скрежещущими рыданиями, какими плачут обыкновенно глухие.

Коштял подскочил к нему, приподнял и затряс за грудки.

— Закрой рот, балда, и радуйся, что тебя никто не видал! — Он поставил его на ноги и сильным тумаком послал вперед. — И давай топай передо мной, лежебок етакой, не зря ить Мариша кличет тебе: етот мой лежебок.

Завазел повернул к нему свое залитое слезами лицо, он не соображал, что ему говорят, но послушно шел и плакал, как мальчишка, который получил заслуженную взбучку и ему до смерти обидно.

Он так и не понял, что ответил ему Коштял — и ответил ли вообще — на его прямое обвинение насчет Мариши. Но теперь ему стало безразлично, какой был бы ответ. Сомнений не осталось никаких, и самое из всего этого ужасное — что он не смог расквитаться.

Пока человек строит планы мести за смертельное оскорбление, ему невдомек, что толкает его на это ярость и обида, но если ярость сломлена насилием, остается лишь обида, и такая нестерпимая, что неудавшееся убийство кажется ему страшной бедой, бедой неизбывной, ведь только месть могла восстановить жестоко попранную справедливость.

Зато огонь ярости, пригашенный в Завазеле, перекинулся в Коштялову душу, да так вспыхнул, что того даже в жар бросило.

У Коштяла тоже кое-что брезжило в голове, просто искушение либо какая задняя мысль, и вот теперь она быстро созревала в намерение. Прежде он легко отгонял или подавлял ее в себе, а сейчас, после нападения Завазела, зло возобладало в нем, да с такой силой, что его охватило нетерпение. Злонамеренность его была бесхитростной:

«Ах, ты так! Ну дождёсси у мене!»

Потом к этому простому выводу прибавились и другие соображения, до того меткие да смекалистые, что Коштял даже поразился собственной смышлености. Хотя бы из-за хитроумия этого дела жаль будет от него отказаться. Правда, делом это не назовешь, наоборот, соль шутки в том, что он ничего не сделает своему сопернику, да и вообще никому.

Вот именно — шутка, ха-ха-ха!

Не сделает, и тем добьется своего!

Он прямо-таки сгорал от нетерпения — скорей бы уж сделать то, чего вовсе не надо делать!

Как раз сегодняшний день годился по всем статьям.

Было ровно одиннадцать, когда настал удобный момент.

За все утро они и словом не обмолвились, ни незадачливый убивец, ни спасшаяся жертва. Если требовалось по работе, объяснялись взмахом руки. За старшего в их паре был, само собой, Коштял. И стоило ему в случае чего прикрикнуть на Завазела, как у того из-под опущенных век начинали катиться слезы.

Больше всего Завазела унижало то, что Коштял и не думал меняться местами. Ведь если рельсы шлифуются на таком крутом склоне, как сегодня, совсем не все равно, куда толкать десятикилограммовый напильник — вверх или вниз. А Коштял все наваливается и наваливается снизу, откуда вдруг такая доброта? Это что же, за сегодняшнее?

А как он рявкал на Завазела всякий раз, когда тот по своей воле хотел стать снизу! Вот и сейчас…

Да, Коштялу как раз сейчас это было вовсе не с руки. Потому что в этот момент наверху, из-за поворота улицы Крутой показался трамвай; он ехал от вокзала битком набитый пассажирами и с опозданием минут на десять, а то и больше, которые требовалось во что бы то ни стало наверстать. Вниз он поедет по инерции, под действием собственного веса, на этом участке трамваи по инструкции движутся обесточенными, но зато и несутся как стрела. Да еще без тормозов! А что на путях стоят два ремонтника в голубых униформах, это вагоновожатых не смутит. Все трамвайщики привыкли к тому, что дорожники уклоняются от подъезжающих вагонов в самую последнюю минуту, с элегантностью, как бы колеблясь, — в том-то и состоит особый шик, приводящий в трепет неискушенного зрителя: а вдруг не успеют отскочить?

Так все было и на этот раз.

Трамвай стрелой мчался сверху, и чем ближе он надвигался, тем усерднее орудовал Коштял напильником.

Даже если б Завазел и уловил приближение вагонов, он бы не обеспокоился, потому как это дело стоящего снизу — увидев трамвай, вовремя убрать напильник.

Но Коштял, рассчитав все до доли секунды, держался до последнего, пока вагоновожатый не всполошился и не стал трезвонить изо всех сил.

Тормоза взвизгнули так, что задребезжали окна ближних домов, но было уже поздно. Коштял потянул в сторону свою рукоятку, но прежде чем удивленный Завазел последовал его примеру, трамвай — вжик! — остановился, да так, будто оттого, что уткнулся ему в спину.

Звякнула большая фара, и Завазел, раскинув руки, свалился меж рельсов на мостовую.

Он упал не сразу, а как-то замедленно, но замер уж настолько основательно, что не поднялся ни сам, ни с посторонней помощью, и пришлось его поднять, чтоб отвезти в больницу, однако на ноги он так и не встал до самой своей смерти.

Никаких угрызений совести Коштял не испытал, хотя со службы его немедленно уволили, сочтя, что он, алкоголик, непосредственно повинен в несчастье.

Вот те раз! Он уже давно не пьет, тем паче сегодня во рту у него не было ни капли. Обязан был, по-ихнему, предупредить товарища, зная к тому же, что тот глуховат? Дак при чем тут Коштял, если путейное начальство нанимает на службу глухих? Он тянул инструмент со всех сил, даже рукоятку из Завазеловых рук вытащил, да что толку, и крикнул ему, но тоже не подействовало. Какое глуховат, сущее полено! А вообще на крутых участках всегда так работают, много ли сделаешь, если будешь ждать по полминуты, пока трамвай не проедет, да еще когда напильник идет как по маслу и не хватает всего какой-то доли секунды? И так далее, в том же духе.

— Товарищ, говорите? — помрачневшим голосом закончил Коштял свои объяснения перед выпытывающим у него инженером. — Кажный пусть отвечает за себе и ни за кого другого!

Коштял чуть было не сорвался и не выложил пану инженеру, что это был за товарищ и как он у этого «товарища» выбил в роще у Мейчина напильник из рук, не то торчать бы инструменту сейчас в его теле.

Но вовремя опомнился и этот особенно убедительный факт приберег для себя, для «самосуда».

Конечно же, после Завазела на булыжниках Крутой улицы осталась лужа крови, но было бы куда хуже, если б пролилась его собственная — тогда, в роще. «Должон был схлопотать я, ан схлопотал Завазел!»

Самое же главное — Коштял не замарал рук злодейством, он-то, не в пример Завазелу, ничего такого не делал — повторял он про себя как припевку и всякий раз ощущал дикую радость, даже не пытаясь заглушить ее.

Но как посмотрит на случившееся Мариша, когда он ей все расскажет?

Ее еще не было дома, но он понял, что ему не придется рассказывать, лишь только заслышал издали тележку. Ее рыдания разносились широко окрест, и особенно усилились при подъезде к слободе. Завазелка все ж таки знала, как подобает вести себя порядочной жене, если муж у нее попал в такую беду. Ее стенания учинили переполох, женщины повысыпали навстречу, выказывая участие, так что ей приходилось останавливаться у каждого дома, снова и снова, заламывая руки, делиться горем, разражаясь под конец хриплым плачем.

Она добралась домой гораздо позже пса — позабытый, тот сам доволок тележку ко двору.

Однако рыдания ее были искренними, и удостоверяли это ручьи слез, сочившиеся меж пальцев, как вода меж плохо подогнанных бревен на мельничной запруде. Она сидела на опрокинутой тележке, и Коштял не смог бы ее утешить, даже если бы захотел.

Он, правда, ограничился сочувственным жестом, сказав лишь: «На все воля божья!» (на случай, если сквозь штакетник за ними наблюдают); разведя руками, хлопнул себя по бокам и пошел работать.

Если дело сложится так, как он надеется, все это будет его хозяйством. И он поливал, поливал, и сам обливаясь потом, а земля пила сегодня и никак не могла напиться. Он закончил, когда прохладный вечер уже затенял сад и можно было не опасаться, что снова все высохнет; пора идти ужинать, человек он или кто?

Но Мариша сидела на пороге, все еще предаваясь отчаянию на виду у всех, кто мог случаем пройти мимо забора.

— Слышь, Мариша, ты ж сама сказывала, коли не буде тому какого конца, то висеть тебе на той самой постромке, что с моей шеи наверху сняла! Чего товда убиваисси, будто с ума скинулась?

Мариша перестала стенать, отняла платок от черных как ночь, уже сухих глаз, словно шоры с них сняла, и зашныряла опасливым взглядом по улице за забором. Потом проговорила:

— У «Сестер Милосердных» сказали, что до утра не дотянет.

Она встала, вздохнув громко, со стоном, так что напротив наверняка услышали. Вошла в кухню и приступила к своим домашним обязанностям.

Как только они оказались за порогом, она обернулась и сообщила серьезную новость:

— В городе поговаривают, ты, Флориш, в том виноват!

— Погоди, счас расскажу тебе, как оно все вышло!

— И слышать ничего не хочу, а если люди правду бают, я тебе знать не желаю, лучше утоплюся!

— Послушай, Мариша…

— Не трожь! — завопила она так дико, что он не мешкая попятился к двери. Но последнее слово осталось за ним:

— Неча тебе топиться, свяжу-ко я завтре с утра свои пожитки да и пойду куда глаза глядят!

А спустя полчаса он услышал скрип чердачной лестницы, шаги приблизились к каморке и стихли.

Через минуту к нему вошла Мариша.

— Боязно мне там одной-то…

— Ты бы побрился оннако, — как-то октябрьским утром сказал Коштял Завазелу. — Вот те бритва, мыло, ремень, давай скорее, пока вода не остыла.

И сложил ему все это на подоконник у кровати, на которой Завазел вот уже месяц старался сделать то, чего ему не удалось в больнице — умереть. Теперь он лежал дома, из больницы его вернули жене как неизлечимо больного. Но перед тем абсолютно точно установили, какие из позвонков у него повреждены, и еще точнее — насколько глубоко проник в тело металлический корпус разбитой фары; с не меньшей долей уверенности был предсказан безнадежный исход с утешительным выводом: чем скорее смерть освободит калеку от мучений, тем лучше для него.

Да и сам Завазел был того же мнения, и не проходило ни дня, ни часа, чтоб он не говорил об этом, и с такой надеждой и тоской, что не оставалось сомнений — он считает божьим упущением такую жизнь, когда нет даже возможности корчиться от боли, когда самое большое благодеяние, какое только можно ему теперь оказать, — это перевернуть с боку на бок, а оно целиком зависит от Коштяла и его сильных рук.

Размышляя о своих муках, о том, перетерпит ли он эту боль, прежде чем она его доконает, Завазел приходил к выводу, что ему все-таки будет лучше на другом боку, и принимался кричать до тех пор, пока Коштял в огороде его не услышит.

Коштял приходил, брал его, словно дитя, под голову и под коленки и с величайшей осторожностью, чуть ли не с нежностью, перекладывал свою стенающую жертву на другой бок, чтобы часа через два оказать ему эту услугу снова.

Жертва? Да какая же жертва?

Следственной комиссии, навестившей его еще в лазарете, Завазел заявил, что Коштял в его несчастье нисколько не повинен, а виноват он сам, потому как в тот момент крепко о чем-то задумался. На вопрос «О чем?» ответил, что это неважно, что Коштял в последнюю минуту пытался вывести его из задумчивости, но было уже поздно.

Верил ли в это сам Завазел, кто его знает, зато Коштял в конце концов поверил. Ему не приходило в голову, что Завазел отвечал бы иначе, не будь того происшествия в роще.

Все трое были донельзя изнурены ожиданием смерти, которая все не шла, и уже не озадачивались ни тем, что случилось, ни тем, что еще будет.

В душу друг другу они не заглядывали, и никто не мог знать, о чем думает Завазел, у которого будущее стояло, можно сказать, перед глазами всякий раз, как Мариша, вернувшись из города, оказывала ему те услуги, какие Коштялу были несподручны.

И кто ведает, что бы могло произойти, когда Мариша хлопотала над ним со своим прибыльным животом, кабы ему удалось хоть ногой пошевельнуть…

Все вместе, и каждый в отдельности, и один через другого терпели муки адские, но надобно признать, что сиделки Завазеловы обращались с ним, несмотря на все причиняемые его состоянием неудобства, с ангельским терпением.

Больше так продолжаться не могло, а все же продолжалось, хотя всем, особенно Завазелу, было ясно, что дело его конченое, зажился он тут, что Коштял стал уже хозяином и на огороде, и в доме, а скоро станет и «папашей».

У каждого были свои соображения, как это дело поправить, особенно же Коштял — да и Мариша — считал, что так дальше не пойдет. Все попытки снова поместить больного в лазарет кончились ничем, поскольку неизлечимых туда не принимали.

Ко всему прочему туго стало с деньгами, как-никак дважды на неделе заявлялись доктор с санитаром на перевязку! А когда Мариша пошла с книжкой, которую на всякий случай от Коштяла утаила, в городской банк, ей не дали из тех семи с половиной тысяч ни крейцера, потому как вкладчик, ее муж, положил их под девизом — пока его не сообщишь, вклад не выдается. Вечером, оставшись с Завазелом наедине, Мариша вытащила книжку, но он не понимал, что ей от него нужно, как она ни кричала ему в ухо. Только, несмотря на боли, усмехался.

Она показала ему надпись на титульном листке, гласящую, что вклады выдаются исключительно по девизу; он снова усмехнулся и, сказав: «Всему свой срок!» — закрыл глаза.

Могло показаться, что срок этот не заставит себя ждать, ибо днем позже ему заметно похужело, как всегда после перевязки. Коштял, выпроваживая лекаря, воспользовался случаем и спросил, долго ли еще больной протянет.

Лекарь пожал плечами, дескать, трудно судить, кабы не было нагноения, можно бы рассчитывать до весны, ну а так — месяца два, от силы три.

Коштяла и такой срок напугал; а когда врач спросил его, кто он больному, брат либо шурин, ответил:

— Да я так, пан доктор, по старой дружбе!

Рассказывать, с чего началась у них с Завазелом дружба, он не стал, доктор тоже не выспрашивал. Коштял стоял смурной, а поскольку в медицинской прессе как раз обсуждался вопрос о желательности закона, уполномачивающего медиков в совершенно безнадежных и особо мучительных случаях сокращать больному, и тем самым его близким, страшные страдания, доктор упомянул об этом, добавив, что, будь его воля, он бы нисколько не колебался, потому что, должен вас предупредить, самые нестерпимые боли еще впереди, попомните мои слова.

Лекарь ушел, а Коштял вернулся в сад к своей лопате. Копнул пару раз, оперся на черенок. Постояв какое-то время, снова взялся за работу и опять бросил. На этот раз поставил лопату к стенке, уселся на доски и закурил. Но через минуту, отложив трубку рядом с лопатой, пошел в горницу к Завазеловой кровати; вот тут-то он и предложил ему свою бритву со всеми принадлежностями для бритья.

Завазел ничего не расслышал из вкрадчивых его слов, но по вкрадчивым движениям понял, о чем идет речь. Коштял очень наглядно показал ему и намыливание, и бритье, да и какие могут быть сомнения, когда вот она, бритва.

А ведь глупость это несусветная, Коштял прекрасно знает, что от боли он даже на локоть опереться не может!

Но Коштял совсем другое имеет в виду. Страдальческие глаза Завазела долго и в упор глядят в Коштяловы глаза, наполненные таким ласковым выражением, с каким еще никто и никогда не предлагал другому… перерезать себе горло.

И тут Завазел усмехнулся, ему пришло в голову, что среди всех выразительных, призывных жестов Коштялу не хватает самого главного — резкого чирканья пальцем под подбородком.

Эта усмешка привела наконец Коштяла в замешательство, он, вроде бы сдаваясь, пожал плечами.

— Ну как знаешь, я тебя не понуждаю!

Завазел на это вздохнул и сказал:

— Хотя… положь сюдыкось! — И кивнул на подоконник.

Коштял так и сделал и, вернувшись к своей лопате, трудился до самого полудня.

В полдень заглянул к Завазелу — ан нет еще, не побрился. Коштял, поцарапав себя пару раз по щеке и поводив рукой у лица, спросил:

— Ну дак что?

— Тупая, — выдохнул Завазел между двумя стонами, такими надрывными, что казалось, он ждет не дождется конца; тогда Коштял сам навострил ему бритву на ремне, да так, что волос рассекала на лету. Самолично ему это показав, Коштял ласково улыбнулся и пошел по своим делам.

Но Завазел не побрился ни к вечеру, ни в последующие две недели, зато в точности подтвердил предсказание лекаря насчет того, что самые нестерпимые боли еще впереди. Бывали такие приступы, что Коштял предпочитал спать в саду за печью, лишь бы не слышать вопли страдальца, проникающие не то что через потолок в каморку, а и к самым небесам.

А бриться Завазел все-таки не брился. Коштял, правда, не терял надежды, не станет же, в самом деле, человеческое существо терпеть такие муки, какие уготованы этому бедолаге еще по крайней мере месяца на полтора, если у него под рукой бритва, да такая, что волос на лету рассечет.

На четырнадцатый день Завазел все же дал понять, что мысли о вечности ему не чужды, вспомнив безо всяких напоминаний о священнике. Коштял с готовностью пошел за ним, а Завазелка решила по такому случаю остаться дома. Она решила приготовиться к минуте, когда снизойдет Всевышний, и по сему поводу, перед тем как прийти священнику, открылась Коштялу насчет семи тысяч на вкладной книжке и трудностей с их получением.

Когда тот услышал о семи тысячах, волосы у него зашевелились, и было отчего! Его, по всем статьям Завазелова преемника, весть о девизе, дважды повторенная Маришей для ясности, и о том, что умирающий отказывается сообщить его своей жене, возмутила, как человека, которого, если он не примет мер, вот-вот ограбят.

— Ничо себе! — прошептал он; сердце у него екнуло так, что аж голос сорвался.

Они стояли друг против друга у призбы под окном, сквозь которое доносились стоны умирающего, прерываемые лишь для вдохов. Они в самом деле умирал, ибо уже не вопил так заливисто, как еще третьего дня. А они стояли, впившись один в другого широко раскрытыми настороженными глазами, одновременно и говорящими и слушающими, что́ в том и другом подспудно делается такого, чего словами вряд ли передать.

Потом раздался костельников колокольчик — приближался священник, божий посланец. Звук этот зажег в Маришином взгляде искру спасительной мысли.

— Пожди, — прошептала она, — я доверюсь в етом его преподобию!

Коштялу самое время было скрыться за углом, потому что соседи напротив уже преклоняли колени и крестились. Пора было и Марише коленопреклоненной занять свое место на ступеньке у порога.

Священник вошел в калитку, а следом и толпа встретивших его по дороге; почтив поклоном, они потянулись за ним к жилищу умирающего христианина и здесь снова преклонили колени. Священник обернулся и еще раз благословил всех; сопровождаемый Завазелкой, он вошел в дом, и сад опустел.

Мариша, справившись с богобоязненным трепетом, одолевающим в таких случаях всякую верующую душу, набралась духу и заговорила со святым отцом:

— Целую руку, ваше преподобие, осмелюсь попросить вас.

Но священник даже не обернулся — пока в руках у него святой образ, он не смеет вымолвить ни слова мирского. Только положив образ на покрытый белой скатертью стол, меж двух зажженных свечей, он обратился к ней:

— Что у вас на сердце, дочь моя?

Мариша нерешительно оглянулась на костельника, и святой отец выслал того на минуту за дверь, после чего она и открыла духовнику свое сердце. В ответ на его удивленный взгляд — как это, мол, она не боится быть услышанной — Мариша объяснила:

— Дак он ничо не слышит.

Не во всем Мариша открылась, но и того, что сказала, было достаточно.

— Семь сотен из них пошло б на мессу, ваше преподобие!

Была в этом и просьба, и обещание.

Святой отец ничего на сие не сказал, лишь скорбно покивал головой, как бывало, когда доводилось отпускать грехи особо тяжкие, и поскольку беседа их происходила у самых дверей, взялся за ручку и прошел к умирающему.

А Мариша заторопилась во двор, нисколько не сомневаясь, что уладила все наилучшим образом.

Его преподобие примирял Завазела с Господом Богом очень долго, так что Коштял даже подослал к ним Маришу:

— Поди погляди!

Но перед дверью сторожил костельник. Едва он заговорил с нею, как дверь отворилась и показался святой отец, суровым взглядом отсылая Маришу туда, откуда пришла.

Ничего хорошего это не предвещало, и когда его преподобие с самым удрученным видом удалился, не дав оробелой Марише и слова молвить, оба, она и ее полюбовник, ворвались в светлицу; алчность придала им отваги.

— Дак что? — вскричала Мариша уже с порога, но, увидев мужнину голову на подушке, заломила руки и запричитала голосом вопиющим:

— Ради бога, Цирил! Неужли умрешь и ничо мне не скажешь?!

И в самом деле казалось, настал последний его час, подозрительней всего было, что он уже не стонал.

И все-таки, хоть и с усилием, он открыл глаза и проронил:

— Скажу, но только тебе на ухо, чтоб больше никто не слышал!

Мариша наклонилась над ним, а он набрал поглубже воздуха и… плюнул ей в глаза.

Мариша пронзительно вскрикнула в испуге и отпрянула назад.

Коштял, увидев такое дело, подскочил к Завазелу и протянул руку, будто хотел схватить его за горло. Но не решился, лишь нагнулся к нему, чтоб тот мог услышать, и заорал со всей мочи:

— Ну что, будешь говорить, али нет?

И тут он отшатнулся назад, еще резче, чем перед тем Мариша, но не вскрикнул, потому что к его голосовым связкам воздух уже не поступал. Он как-то странно дернулся и попятился, чтоб не упасть навзничь. Но всего-то ему и удалось, бедняге Коштялу, что упасть на руки.

Мариша подскочила к нему, но, углядев кровь, брызжущую из горла так, ровно из него затычку вышибло, кинулась к дверям. Она кричала, выла, вопила, но дальше порога с места сдвинуться не смогла, ни вперед, ни назад.

И вдруг затихла, ужас сковал ее от жуткого зрелища. Коштял сперва молотил вокруг себя руками и ногами, потом только дергал ими, а затем лишь слабо елозил.

Хрипел он страшно, но и хрип затих, а продолжалось все это с полминуты, не больше.

Мариша кинулась к Завазеловой постели, у которой растеклась огромная лужа крови; взглянув на постель, она издала такой пронзительный вопль, какой даже от нее никто б не ожидал: там валялась Коштялова бритва, оброненная Маришиным мужем.

На ее крик Завазел никак не отозвался, хотя она вскрикивала вновь и вновь. Видя, что здесь уже ничем не помочь, она выбежала наконец из дома, беспрерывно издавая все те же чудовищные, раздирающие ее горло и чужие уши вопли.

— Люди, люди, люди-и-и!

Мариша бежала уже где-то по дороге.

Завазел, приподнявшись на локте, не спускал с Коштяла глаз и в таком нестерпимо мучительном положении держался до тех пор, пока тот еще подавал хоть какие-то признаки жизни.

Потом рука под ним подломилась, голова упала на подушку — он тоже был мертв…

(1924)

СТО ГРАММОВ ТЕЛА

Перевод В. Путяты

Посвящается доктору медицины Ф. Буриану[190]

Старуха Реза, испокон веку работавшая кухаркой при пекарне «Могизл и сын» и дослужившаяся до обращения «пани Реза», стояла на кухне у огромного противня и, помешивая большой деревянной ложкой шипящий лук, готовила обед для работников, которые, по давнему пражскому обыкновению, столовались у хозяина. Ее помощница Люцка молча перетирала тарелки к обеду, когда на дощатой, слабо освещенной галерее перед окнами появилась тень высокого мужчины.

Хотя Люцка не оставляла без внимания ни одного человека, попадавшегося ей на глаза, на этот раз у нее не было времени рассмотреть незнакомца. Но, даже мельком взглянув на него, она взвыла, точно фабричная сирена в полдень, и выронила тарелку. Пытаясь ее поймать, беспомощно взмахнула руками, но ужас оказался сильнее, она шлепнула себя по лицу ладонями, и тарелка с треском разбилась о плитки кухонного пола.

На подоконнике зашелестели письма — бросив кипу, незнакомец стал быстро спускаться по лестнице; позвякивали обитые железными пластинками края ступенек, и тут только пани Реза, которая была не из пугливых, отвернулась наконец от плиты. Какое-то время она молча наблюдала за своей помощницей, но, увидев, что та, всхлипывая как малое дитя, оцепенела и, не двигаясь с места, терла кулачками глаза, точно хотела выдавить из них все, что они углядели минуту назад, «пропела»:

— Ну что стоишь, как столб соляной-то?

Ноги у новоявленного «ветхозаветного столба» подкосились, Реза бросила орудовать мешалкой, швырнула ее в сторону и, трижды переступив с ноги на ногу, развернула свое грузное тело к Люцке, заковыляла к ней и еще успела подхватить ее под руки:

— Люцина! — крикнула Реза в одеревеневшее лицо своей товарки, но, заметив, что это не помогает, хорошенько встряхнула ее за плечи и выплеснула на нее с пол-литра воды, оставшейся в кувшине после глажки белья.

Люцина мгновенно опомнилась, облизала воду с губ — лицо ее было совершенно мокрым, капли дрожали на ресницах, превратившихся в густые щеточки, — и что есть мочи заголосила:

— Божетымойгосподи! Ведь это был сам граф Как-к-лиостро!!!

Пани Реза только покачала головой, и без того трясущейся от старости, мол, ну-ну-ну, быть того не может, но, осознав услышанное, всплеснула руками и плюхнулась на лавку, давясь от смеха, который вырывался из нее, словно пар из кипящего чайника. Прямо-таки пунцовой стала Реза, чуть не задохнулась от смеха и даже вынуждена была развязать тесемки чепчика, которым прикрывала остатки волос, смешной звездочкой собиравшиеся на затылке в пучок. Переход от испуга за Люцину к приступу безудержного смеха был таким резким, что она была в состоянии только стонать «ой, не могу…», при этом ее старая, седая, большая голова описывала в воздухе отчетливые равномерные круги.

Постанывая так и тяжело вздыхая, пани Реза постепенно успокоилась, многочисленные ее подбородки, висевшие чуть не до колен, перестали ходить ходуном, и кухарка сокрушенно вымолвила:

— Ей-богу, Люцина, ты меня в гроб когда-нибудь вгонишь… Господи, весь день теперь насмарку, как пить дать! Ну и насмешила ты меня, прощаю тебе даже разбитую тарелку… Но, скажу я тебе, дуреха ты такая, каких у нас тут на кухне еще не водилось! Нет, вы только подумайте, люди добрые! Она и вправду думает, что за ней самолично граф Калиостро явился, которого она вчера в кино видела и в которого втюрилась по уши! Такое и последнему болвану в голову не придет! Нет, больше я с тобой в кино не ходок, то-то ты сегодня всю ночь бредила, металась по койке, чуть на пол не грохнулась!

— Пани Реза, да он это был, он! Вы что, не видели? И на лице та же черная маска, как вчера в кино… А‑а‑а! — и Люцка затряслась от неподдельного ужаса.

— Ох, и влепила б я тебе, всю бы дурь как рукой сняло, помяни мое слово! Да чтоб ты знала, эти люди в кино — чистый обман зрения, тени на полотне. Ты уж лучше молчи, не болтай чепухи, а не то и впрямь получишь!

Люцка в задумчивости подбирала с пола осколки.

Верить кухарке? Не верить?

А Реза вдруг добросердечно зачастила внятным шепотком:

— Глупышка ты эдакая! Мне — да и не знать, кто нам почту приносит! К твоему сведению, это господин Рудольф, сын нашего покойного хозяина, и эта пекарня вместе с домом и остальным богатством достанется ему по наследству, когда он женится на своей троюродной сестре Дольфи. Да чего тебе объяснять, все равно не поймешь… Дурашка ты такая, наказанье ты мое господне! Вода в кране заурчит — ты ноешь, что это плачет замурованный в стене каменщик… Молчи и не перебивай меня! А все этот шалопай Ирка, ученик пекаря: вбил тебе в башку, что приятели в шутку его там замуровали, когда он вздремнул после обеда, а как началась забастовка, о нем и позабыли… Так ведь, вбил? Я что, не помню, как ночью кран заурчал и ты со страху прямо на кровать ко мне прыгнула, у меня потом на боку несколько дней здоровенный синяк красовался… А лестница, которую ты керосином залила? Уж как ты плакала-рыдала, что до конца дней своих придется за нее расплачиваться, опять же слушай больше этого паршивца, он тебя научит!.. Эх ты, ума палата! Помню, пекли сладкий омлет с кремом, так ты на меня накинулась: мол, не дурачьте, крем бывает только обувной, за столом все так и грохнули, старшой чуть было не окочурился со смеху. А тебе хоть бы что, опять поверила Ирке, насмешнику этому, что крем обувной, гуталин то бишь, замешивают на пепле покойничков прямо в крематории… Я, конечно, понимаю, ты у нас дикая, в лесу росла, а месяца в Праге разве хватит, чтобы все сразу уразуметь, да не сержусь я на тебя, чего сердиться-то, так-то ты девка как девка… Оттого-то и обидно, что такая славная девчонка может всерьез подумать, будто граф из кино за ней в пекарню явился… Ну, чего рот-то разинула, расселась тут с веником на полу… Вставай живо и берись за дело!

С минуту Люцка все еще сидела на корточках.

Ее беличьи глазки посверкивали, палец выбивал дробь по широким передним зубам — так она поступала всегда, когда что-то было выше ее разумения. И вид у нее становился вполне сосредоточенным.

Недоверчиво, с обидой в голосе она буркнула:

— Да я же, пани Реза, я же не говорила, что он ради меня приходил… Но что еще я могла о нем подумать, ведь у него на лице точь-в-точь была такая же черная маска, как у того графа в кино? Разве разберешься сразу, что к чему!

— Золотко ты мое, — глубоко вздохнула Реза, — у Рудольфа после войны мало что от лица осталось, потому он и прикрывает его черной тряпицей. Теперь представляешь, каково ему было, когда ты эдак завопила?

— Господи милостивый, как же было удержаться, разве ж я о нем что знала?

А кухарка продолжала:

— Когда он вернулся с войны, на лице у него ничего, кроме глаз, не было. В одном пражском госпитале ему приделали новый нос — из руки повыше локтя кусок вырезали… — И она показала, откуда именно.

Люцка слушала затаив дыхание, как слушают Евангелие, постукивая по зубам уже всеми пальцами обеих рук. Наконец она судорожно, даже с присвистом вздохнула, закатив свои черные глазки под самые брови, застывшие точно от боли; потерла виски. И вдруг, разведя руками, победно рассмеялась:

— Как же, пани Реза, так я вам и поверила! Вам бы только подшутить надо мной, еще про какого-нибудь каменщика замурованного выдумать, но я теперь тоже не лыком шита! Это ж надо такое выдумать — нос, вырезанный из руки! Да где это слыхано?! Сказали бы, из турнепса, я бы еще, может, поверила, а так… Ха-ха-ха! — деланно смеялась Люцка, смахивая на заштатную актрису.

Поверить-то Резе она не поверила, но и не убеждена была, что та говорит неправду. Сверкая беличьими глазами, она замерла с куском угля в руках перед заслонкой, будто забыв подбросить его в плиту.

— Молчи да на ус мотай, болтушка! Вот ведь дурочка ты какая… — как можно ласковее проговорила Реза. — Ясное дело, трудно поверить. Я и сама не верила, когда услыхала. А ведь это, Люцина, святая правда.

Из предосторожности Реза выглянула за одну дверь, за другую и тихонько зашептала:

— Лучше б, конечно, я тебе ничего не говорила, но раз уж начала… Ты только смотри, держи язык за зубами-то!.. Ему и впрямь новый нос сварганили, а вместо хрящика кусок его собственного ребра вставили…

И тут уж, одержимая женским бесом сплетен, кухарка зашушукала, свернув губы трубочкой:

— Я сама вся дрожу, это у раскаленной-то плиты!.. — В доказательство она протянула Люцине обе руки в огромных мурашках, потерла их ладонями повыше локтей, кожа при этом зашуршала, как бумага. — Видишь, истинный крест!

— Божетымойгосподи, Дева Пречистая, святая Анна! — поежившись, снова запричитала Люцка.

И то верно: не будь это все правдой — не было бы мурашек на руках у пани Резы. Люцка цену мурашкам знала и ощущала даже некоторую их приятность. И теперь обе, ужаснувшись чужой беде, испытывали типично женское наслаждение от собственных переживаний.

— Да, чуть не забыла сказать, — с жаром продолжила Реза, — с войны-то он вернулся еще и без руки, поэтому когда ему лицо латали, выкроили, что могли, из оставшейся и прилепили пластырем. А по правилам нужно бы, чтобы рука шесть недель была к лицу привязана — к голове-то что еще приставишь? — пока кусок не приживется, и только тогда его отрезают… В общем, так он и остался уродом. Хуже всего, что Дольфи за него теперь замуж не пойдет, хоть и потеряет часть наследства, на которую полное право имеет по воле хозяина, царство ему небесное. А он тоже хорош гусь был, коли последняя воля у него была эдакая! Постой, как же там, уж больно мудрено… Ага, значит, так… Наш молодой хозяин должен попросить ее руки до того, как ей исполнится двадцать четыре года, а ежели она ему откажет и за год решения своего не изменит или, чего доброго, помрет — он получит в наследство дом и пекарню. Если откажется он сам, его мачеха, хозяйка наша, заплатит ему половину стоимости недвижимости, а Дольфи и вовсе гроши. И тогда весь дом вместе с пекарней и всем капиталом перейдет нашей хозяйке и двум ее детям, что нажила она с покойным. Она и без того миллионерша, не счесть, сколько в войну заработала, в этом она толк знает, баба ока-ян-н-ная… Я хоть все больше у плиты, но все вижу, все знаю! Как-никак сорок пять лет в доме, всех детей перенянчила… Она, как ни крути, ничего не потеряет; даже коли понадобится уступить дело молодым — всего-то и делов, что перебраться с челядью и пожитками на ту сторону улицы, там у нее еще в войну дом куплен, уж она исхитрилась и пекарню там поставила о трех печах. Так что ежели Рудольф и получит наследство целиком, старую-то пекарню, то, считай, на пустом месте начинать придется, да еще конкурентка напротив! А вздумает заполучить свою довоенную долю теперешними деньгами — так ему выгоднее просить Христа ради на улице, всяко больше получит! Бедный, бедный ты мой, бедня-яжечка!

И старая кухарка громко — как-никак от всей души — разрыдалась, слепленный ею кнедлик плюхнулся в горшок, и Реза утерла глаза тыльной стороной ладони.

— А что же Дольфи? — выдохнула потрясенная Люцка.

— А тебе-то что? — рассердилась кухарка. — Делай свое дело и не суй нос куда не следует! Боже милостивый, и перед кем это я, старуха, тут распинаюсь? Перед девчонкой сопливой! Слава богу, ты по дурости своей ничего не упомнишь, а ежели ненароком кому что и брякнешь, то я тебя вот этими самыми руками так брякну, что своих не узнаешь!.. Ну да ладно, полуправда — та же ложь… Дольфи племянницей хозяйке приходится, месяца через три ей аккурат двадцать четыре годочка стукнет, и чем все закончится, известно наперед. Рудольф как вернулся с войны уродом — только и осталось на лице человеческого что глаза! — так невесте и не показывался. А уж как они любили друг друга, я тебе скажу! Дня не проходило, чтоб не виделись, только что не съели друг друга от любви, танцевали всегда только вместе, и горе было тому, кто осмеливался не то что на Дольфи взглянуть, но даже подумать о ней или улыбнуться. Хозяйка наша глаз с них не спускала, все боялась, как бы чего не вышло такого, что обычно исправляют перед алтарем. Да и не мудрено было б: ведь они прямо надышаться друг на друга не могли, и симпатичнее парочки во всем Смихове не было! А им, поди, и в голову не приходило, что я, не переставая, за них Богу молилась… Они даже в письмах друг дружке писали «муженек» да «женушка» — он домой, она ему в армию. Мы уж и умиляться перестали… И вот, представь, после всего такого он возвращается и не только глаз ей не кажет, но вообще знать о себе не дает! Девчонка с горя едва ума не лишилась, ведь и без того больше года о нем ни слуху ни духу! А сюда она не смела заходить — так, вроде, их матери сговорились. Раз поймала она меня, как я с рынка шла, вся в слезах, не пишет, мол, ничего Рудольф, ни разу не приезжал, ни свиданья даже не назначил. Я давай объяснять: война на нем свою отметину поставила, и не где-нибудь, а на лице, не решается он ей на глаза показаться. А она знай свое: слышала, говорит, что с ним беда, все равно люблю, мол, и все, и не брошу, какой бы ни был… Я ей твержу, что у него и руки-то одной нет, а она мне — знаю, знаю, хоть бы и совсем безрукий был, нам и моих рук хватит, главное, чтобы он видел и слышал… Я ей снова: так-то оно так, милая Дольфинка, да только и на лице у него кой-чего недостает… Она и слышать не хочет, достает, недостает — что из того, нам суждено быть мужем и женой, наш брак заключен на небесах; Рудольф, говорит, есть и будет мой, даже если за ним ухаживать придется или на каталке перед собой возить! Милая, говорит, пани Реза, я же не брошу любимого человека только потому, что его лицо на войне изуродовано, и виду никогда не подам, что он не такой, как все… А не придет — сама к нему отправлюсь, пусть тетка говорит, что хочет, ни у кого нет права вмешиваться в нашу жизнь! Я ей тогда и говорю: разве что у меня, ведь я вам обоим счастья желаю, Рудольфа я еще в люльке качала… Но тебе, говорю, Дольфи, не след первой к нему являться, погоди, может, и сам отважится… Тут, видно, кое-что до нее дошло. Неужто, спрашивает, он такой уж урод?.. Я ей ни да ни нет, плечами пожала да про себя подумала: коль так тебе невтерпеж — иди, смотри… И она, бедняжка, на следующий же день и пришла. Я как раз несла к завтраку яйца всмятку — три хозяйке, для детей по два, — гляжу — батюшки мои! — на кушетке в гостиной Дольфи моя, горемычная, сидит! Тетка перед ней и так и сяк, я, мол, тебе ничего советовать не могу, чтобы зря не болтали, будто я из-за собственных детей против вашего брака. Лучше сама пойди посмотри, поднимись к нему, он из комнаты, говорит, почти не выходит, только ступай осторожно, а то услышит — на ключ запрется… Дольфи головой кивнула и не долго думая пошла. Меня ровно толкает кто за ней следом, иди, беги, только-то на секунду забежала я на кухню, да так и не успела ее задержать. Все у меня на виду и разыгралось. Влетела она туда, Рудольф умывался. «Кто там? — спрашивает. — Что нужно?» Эх, да что и говорить, ни за какие деньги не должен он был поворачиваться, раз оказался без тряпицы своей… Дольфинка на цыпочках подкралась, думала, бедняжка, удивить его, глаза ему сзади руками закрыла — мол, догадайся сам, кого к тебе Бог привел. Пусть бы все что угодно делала, только не это! Потому как такой на нее нашел ужас, она как заорет: «Господи помилуй!!!» — и отпрянула, точно за камень раскаленный схватилась. Рудольф обернулся — забыл от неожиданности, что без маски — и это-то Дольфи совсем доконало, уж таким истошным голосом она завопила и — бац на пол! Я едва подоспела ее подхватить, чтобы она голову не расшибла, а когда привела в чувство, Рудольфа уж и след простыл… Дольфинку мы потом домой, к матери, отвезли, и она еще долго не вставала с постели, думали даже, не помешалась ли. Кто знает — где ему начало и где конец-то, здравому разуму? Целыми днями обливалась она горючими слезами, но Рудольфа видеть не желала, да и сам он теперь почти не показывается на свет Божий, сидит все больше в своей каморке… При всем при том она его по-прежнему так любила, пробовала даже отравиться… Тогда-то несчастному Рудольфу малость нос подправили, говорю тебе, хрящика реберного в мякоть добавили… Пяль, пяль на меня глазища свои, гляди только, Люцка, чтоб они у тебя на лоб не вылезли! Все это сущая правда, за что купила, за то и продаю. Но Дольфинке Рудольф даже с носом теперь не нравится, потому как, миленькие вы мои, щек у него вообще нет, одни зубы от уха до уха. Это я собственными глазами видела, и даже мне, старухе, — прости меня, господи! — такого жениха ни за какие мильёны не надо, хоть и люблю я его как родного! А Дольфи от одних фотографий только чуть снова не спятила — ему доктора как что новое прилепят, тут же фотографируют и ей шлют…

Вода, закипевшая в огромном горшке, где варились кнедлики на десять человек работников и прислуги, не дала Резе договорить. Она помешала варево ложкой, и обе хранительницы очага сообща оттащили горшок на край плиты. Люцка снова вся превратилась в слух.

— Что-то теперь будет? — задумчиво произнесла кухарка, но Люцка ни за что не решилась бы ответить на этот вопрос. Реза и ответила себе сама: — Одному Господу Богу известно, миленькая моя! Хотя все в руках у Дольфинки. Ежели выйдет она за Рудольфа, оба, считай, в выигрыше. Она пока ничего не решила, видно, ждет, попросит ли он ее руки; но, по-моему, коль девка в обморок падает, завидев своего жениха, а потом еще две недели с постели не встает, много ума не надо, чтобы понять, чем дело кончится. А Рудольфу тогда останется пустить себе пулю в лоб. Только одно может его спасти: если Дольфи решится сто граммов тела своего пожертвовать, чтобы он на человека стал похож…

— Сто граммов те…ла??? — поперхнулась Люцка.

Видимо, у Резы не было сил продолжать этот жутковатый рассказ стоя, она тяжело опустилась на лавку и, положив руку на стол, несколько раз сжала пальцы в кулак.

— И… и что же она? — от ужаса у Люцки зуб на зуб не попадал.

— Хе, что она… Она, понятное дело, соглашается, но как дело доходит до операции, никак не решится. Эх, мне бы ее годы! Вот и приходится докторам обращаться к другим людям с просьбой пожертвовать эти самые сто граммов. Сперва пять тысяч крон сулили, теперь уже десять, но пока что-то не нашлось охотников. Кровь — ту покупают и продают, а вот тела кусочек… Да и не всякий человек для этого дела подходит. Лучше всего, говорят, девка молодая — кожа должна быть гладкая, для лица ведь, Люценька, не для чего-нибудь… По правде говоря, у Дольфи такой кусочек и взять-то неоткуда, не то что у тебя, негодница! — рассмеялась кухарка и дважды отвесила Люцине по самому мягкому месту — с одной и с другой стороны.

— Мамочки родные! — вскрикнула Люцка, обеими руками схватилась за ягодицы и, брякнувшись на стул, стала егозить по нему, стараясь приглушить жгучую боль.

Еще бы, рука у пани Резы оказалась тяжелой!

Наконец она поднялась, все еще потирая зад и для вящей уверенности поглядывая на него через плечо.

Реза вдруг тихо проворчала:

— Держи только, ради бога, язык за зубами! — Она сознательно понизила голос, ибо на кухню вошла хозяйка, пани Могизлова.

Благодаря мягким туфлям на толстой войлочной подошве, похожим на котурны, Могизлова передвигалась по дому бесшумно и везде, в том числе и на кухне, требовала тишины, как в костеле во время причастия. Она слыла самой нервной булочницей во всей Праге, и, как говаривала Реза, чихни муха на потолке — хозяйку даже это вывело бы из себя.

С тоской глядя припухшими глазами на кухарку, булочница уныло спросила:

— Ну, что у вас тут опять?

— Нет, ничего, сударыня, — кротко и как можно вежливее ответила Реза. — Учу вот Люцку, чтоб зря не болтала, о людях попусту не судила не рядила… Ишь, много вас тут таких — из грязи в князи!

«В иных домах, бывает, слуги потихонечку воруют у хозяев — это вроде как платные грабители… А наша Реза — платная губительница, мне на погибель!» — жаловалась порой хозяйка за спиной кухарки, не отваживаясь открыто отвечать на ее колкости. Еще бы, Реза за словом в карман не лезла, на слово отвечала двумя и многое себе языком позволяла. Обе хорошо знали почему: Реза была беззаветно предана хозяевам, в особенности бедняге Рудольфу. Бывают же такие слуги, верные как собаки!

Но если что было не по ней — поистине лай поднимался в доме!

В такие-то минуты и могли посторонние люди невзначай узнать кое-какие подробности из жизни пани Могизловой, которые та за семью печатями ото всех держала: кухарка была живой историей дома и в стычках с хозяйкой не раз и не два одним залпом выкладывала все, что знала.

Однажды она запросто обратилась к молодой вдове «Милая Юлька!», как обращалась к ней еще при жизни первой жены покойного Могизла, когда эта самая Юлька безропотно посыпала испеченные для господ калачи и пышки сахарной пудрой и еще не превратилась из обыкновенной служанки в хозяйку дома. При этом оказалось, что у страдавшей одышкой Резы — кто бы мог подумать! — дивное меццо-сопрано, которое прекрасно слышно не только в нижнем, но и на всех четырех этажах старинной пекарни «Могизл и сын»!

В другой раз она столь же фамильярно напомнила хозяйке кое-что из ее любовных похождений со старым Могизлом еще при его жене, коснувшись таких подробностей, которые нынешняя владелица пекарни по праву считала самыми что ни на есть интимными.

Сперва кухарка позволила себе лишь намекнуть, весьма недвусмысленно, что ей многое известно. На кухне они были одни, но Реза, зная, что в этом доме и у стен есть уши, была беспощадна.

«Пани Реза, пани Реза, прошу вас, не надо!» — ломая руки, умоляла ее хозяйка, но кухарка, в отместку за умершую первую жену Могизла, непреклонно довершила свою месть.

Поскольку хозяйке не удалось заткнуть Резе рот, она кинулась закрывать хотя бы окна, но тем громче разразилась воспоминаниями Реза, подойдя наконец к самому пикантному моменту и стараясь весь свет оповестить о том, что ни в одной семье еще не бывало, чтобы женщина на шестой неделе после родов и всего через неделю после смерти первой жены будущего супруга объявила о помолвке…

Ей-богу, она добилась бы своего, если бы хозяйка не набросилась на нее и не оттащила, как припортовой буксир трансатлантическое судно, к себе в комнату, где заперлась с ней на ключ.

Силы теперь были равные. Реза, раскрыв от неожиданности рот, прислонилась к двери спиной, ожидая, что последует дальше.

Рассохшийся паркет трещал под ногами хозяйки, стекло и фарфор зазвенели, когда она приблизилась к горке. Могизлова сунула руку в давно неиспользуемую по прямому назначению супницу и вытащила из нее огромных размеров «браслетку», которую Реза, не успев даже глазом моргнуть, тотчас ощутила на запястье. Ни в одном американском детективе не надевают наручников быстрее.

Был это тяжелый, старинной работы браслет, одной своей формой способный поразить воображение простого человека; его разъемная дужка, увитая коралловыми змейками, сходилась на запястье двумя золотыми узорными бляшками. Редкая вещица, об истинной цене которой ни одна, ни другая не имели никакого понятия.

Кухарке браслет показался и вовсе бесценным, поскольку принадлежал прежней хозяйке.

Неожиданный щедрый дар буквально ошеломил Резу, и на глазах ее выступили слезы. Она и представить не могла, что придется когда-нибудь целовать руку этой пройдохе Юльке — и вот, поди ж ты…

Всхлипывая и едва сдерживая слезы, она вернулась на кухню, где вволю наплакалась от нахлынувших воспоминаний о своей первой, горячо любимой хозяйке, а еще более — от злости на самое себя…

С той поры, как старый Могизл привез вторую жену со щитровицкой мельницы (где она дожидалась смерти старой Могизловой и венчания со вдовцом в деревенском костеле), Реза постоянно была готова свести с ней счеты, и теперь, когда Могизл уснул навеки и можно было никого не бояться, кухарка требовала от нее «выплаты по старым векселям». К примеру, не уставала приставать с вопросом, почему Карличек считается десятимесячным младенцем, хотя рот у него давным-давно полон зубов.

Правда, та первая стычка оказалась в своем роде единственной, хотя впоследствии пани Резе довольно часто случалось выходить за рамки дозволенного и напоминать, как сегодня, пани Могизловой о ее отнюдь не княжеском происхождении. И все прекрасно понимали, что для нее, для Резы, все равны, что ни перед кем в долгу она не останется и потому лучше с ней вообще не связываться.

Вот почему и на этот раз пани Могизлова, тяжело вздохнув, лишь проводила кухарку взглядом.

Тут в дверях показался старший пекарь Потач и заголосил с порога:

— Во имя Отца, и Сына, и Святаго Духа, аминь! — И, приблизившись к столу, благоговейно продолжил: — Богородице, Дево, радуйся, благодатная Марие, Господь с Тобою…

— …благословенна Ты в женах и благословен плод чрева Твоего… — подхватила Реза не менее торжественно, не сводя при этом глаз с плиты. Так, вдвоем с Потачем, они и закончили молитву, следуя давно заведенному в пекарне правилу. Двое их тут осталось, таких стариков. Остальная челядь, все больше новички, при теперешней хозяйке не заставшие былого благочестия, томились на галерее, нетерпеливо заглядывая в кухню.

Наконец, едва не выломав дверь и только из приличия поздоровавшись с хозяйкой — не говоря уже о позабытой ими молитве, — они ринулись к столу.

Вполне в духе нашего времени, чем нынче мало кого удивишь…

В тот вечер, улегшись в кровать, Реза никак не могла сомкнуть отяжелевших век, искоса наблюдая за Люциной и ворча, что спать давно пора.

Люцка целый день до самой ночи места себе не находила. Ни с того ни с сего она вдруг застывала на месте, превращаясь то в «соляной столб», то в «уличную тумбу» в зависимости от того, каким словцом награждала ее кухарка, окриками пытавшаяся вывести ее из столбняка.

Один раз Реза даже запустила в Люцку куском угля — в самом деле, сколько можно! Стоит себе как истукан над корзиной со свежим бельем вместо того, чтобы тащить ее в гладильню. «Будка ты трансформаторная, или какая она там… Торчит средь тротуару, люду пешему мешает!»

Судя по всему, пани Реза обладала богатым воображением.

Люцка, прогнувшись, потерла злополучный зад, по которому утром Реза в шутку прошлась пятерней…

Наконец она очнулась и, схватив корзину с бельем бросилась вон из кухни.

Вернулась она из гладильни поздно вечером, когда нельзя было уже и словом перемолвиться, так как хозяйка перебралась из своей комнаты поближе к теплу и, сидя возле плиты, штопала чулки.

В двенадцатом часу ночи Люцка, вдруг что-то решив, задернула оба окна на галерею и рьяно принялась мыться.

«Вот эдак бы полы мыла, негодница, а то вечно у нее грязь по углам!» — подумала про себя Реза, но промолчала, боясь спугнуть Люцку, поведение которой казалось ей все более странным.

Люцка между тем взяла керосиновую лампу, давно оставшуюся без стекла, подкрутила фитилек, чтобы ярче светила, и поставила ее на пол.

Украдкой взглянула в сторону Резы.

Затем, оставшись в одной нижней рубашке, задрала ее до пояса и, перегибаясь назад, точно ивовый прут и так и сяк пыталась увидеть то, чего увидеть так и не смогла, сколько ни пыжилась. Тогда она спустила рубашку сверху почти до колен и предприняла еще одну попытку…

Лицо ее застыло в напряженной гримасе.

Не удовлетворившись и этим осмотром, Люцина сняла со стены зеркало и поставила его на стул, прислонив к спинке.

Наконец-то надежды ее увенчались успехом!

В самый разгар ее увлеченного исследования кто-то снаружи стукнул по оконной раме; стекло задребезжало, рама затрещала. Вскрикнув, Люцка присела на корточки и мигом задула лампу.

Реза хохотала до упаду.

Дверь из хозяйской комнаты отворилась, раздраженный голос спросил:

— Что здесь происходит?

Однако в кухне уже было тихо как в гробу. Дверь со скрипом закрылась. Видимо, хозяйка и не очень-то рассчитывала получить ответ, прекрасно понимая, что после очередного вопроса кухарка у нее в долгу не останется…

Спустя минуту из угла, где стояла койка Резы, послышался громкий шепот:

— Что это ты там разглядывала, бесстыдница? Уж не думаешь ли ты, что я и впрямь подпортила тебе задок? А в окно, как пить дать, Ирка подглядывал! Завтра он у меня попляшет!

Люцка ничего не ответила, лишь всхлипывание, приглушенное подушкой, донеслось до Резы.

И, поворчав еще немного, старуха вскоре затихла.

На следующее утро сомнений не оставалось: с Люцкой творится что-то неладное. Стоя у огромной лохани, она мыла посуду после завтрака, как вдруг получила тычок в спину от Резы:

— Если уж ты наладилась спать, как цапля, то ногу одну подожми, а голову сунь под мышку!

Люцка взглянула на нее сонными глазами и, зашипев, точно от боли, схватилась руками за место пониже спины, которому вчера здорово досталось.

— Мало я тебе отвесила! — заключила Реза и снова с такой щедростью хлопнула Люцку по заду, что та даже пошатнулась. Но и на этот раз ни тени улыбки не промелькнуло на ее лице в ответ на грубые шутки кухарки, таким способом проявлявшей свою любовь.

Люцка упорно молчала. Домыв посуду, она по рассеянности не закрыла кран и даже бровью не повела, когда Реза, приковыляв, сделала это за нее.

Вот тут-то кухарка и впрямь испугалась, пристально посмотрела в глаза Люцины.

Черные, вытаращенные, зрачки вверх-вниз бегают, выдавая отчаянную работу мысли.

— Ты что? — тихо спросила Реза, но в этот миг на подоконник зимой и летом открываемого настежь окна кто-то бросил пачку писем, точь-в-точь как вчера! Люцка обернулась на знакомый звук — и увидела Рудольфа, нижнюю часть лица которого скрывала черная полумаска.

Сегодня он задержался дольше, вызывающе-гордым видом ответил на взгляд Люцки, и, наконец махнув ей рукой, не спеша пошел прочь.

Все это время, потеряв дар речи, Люцина не сводила с него глаз, а поданный ей знак рукой так поразил ее, что она рухнула бы на пол, не окажись сзади табуретки. Она плюхнулась на нее, руки ее упали и безвольно покачивались, голова поникла. Правда, на сей раз обошлось без крика.

— Господи Иисусе! — заголосила Реза над своей товаркой, вложив в эти слова такое сострадание, на которое только была способна. И даже подозрительно шипевшая на противне мука для заправки супа не удержала ее у плиты.

— Очнись, не то помоями окачу! — трясла она Люцину.

Запах подгоревшего жира ударил кухарке в нос, и, удостоверившись, что Люцка не упадет, она вернулась к плите.

— Из-за тебя, непутевая, подгоревшую похлебку подавать придется, — сухо бросила она, окончательно успокоившись. — Если б не шестнадцать ртов, как Бог свят, пришлось бы заново варить!

Люцка молчала, ломая руки до хруста в косточках.

— Так вот, слушай, — строго сказала Реза, — если ты и дальше думаешь дурью маяться, то я быстро приведу тебя в чувство или вышвырну вон, ясно?

— Сама не знаю, что со мной! — рыдала Люцка.

— Я женщина терпеливая, но всякому терпенью приходит конец, — сердилась кухарка.

По-детски заливаясь слезами, ручьем стекавшими по подбородку, Люцка чуть слышно произнесла:

— Вчера вечером… там, за окном… это был не Ирка!

— А кто? Может, сам Господь Бог, прости меня грешную?!

— Пани Реза… Это был он! Он, тот самый… В голосе Люцки слышалось торжество. — Он ведь потом приходил еще раз, к самой постели подошел, разбудил меня…

Реза уставилась на нее из-под очков, которыми пользовалась всегда, когда шинковала морковку и лапшу. Стараясь сохранять спокойствие, она спросила:

— А дверь ему кто открыл? Утром-то она заперта была…

Люцка на провокацию не поддалась.

— Он разбудил меня, — решительно продолжила она, — и спросил: «Это вы Люция Пержинова из Коштетиц?» Я от страху, конечно, ни слова, только головой кивнула. «Я, — говорит, — пришел к вам за тем, без чего мне не жить!» Я бы спросила, за чем же это он пришел-то, да язык у меня как присох, но он понял, о чем я хочу спросить, сдернул свою черную маску и ка‑ак лязгнет зубами… А они у него торчат между ушей… и щек вовсе нет…

— Много ты там увидела! Ночью темень была, хоть глаз выколи! — оборвала ее Реза.

— Да нет же, светло было как днем, сегодня полнолуние! — упрямилась Люцка.

— Какое еще полнолуние, дурочка ты набитая! Луна покамест еще молодая, да если б и налилась — нам-то от этого ни холодно, ни жарко: светит-то в те окна, что выходят во двор… За все сорок лет, что здесь обретаюсь, не припомню, чтобы солнце или луна к нам в кухню заглядывали! Неоткуда им тут взяться! — кипела Реза.

Никакие доводы на Люцину не действовали.

— Вот такая там у него дырища! — она широко растянула пальцами уголки рта. — Он надо мной склонился и пробор… пор… брр…

Пальцы она все еще держала во рту, и разобрать конец фразы было невозможно. Схватившись за виски, она тихо и жалобно запричитала:

— Вот ведь, вот ведь почему он теперь так странно на меня смотрел…

Реза медленно шинковала овощи, не спуская с нее глаз, но после этих слов, сделав машинально пару движений, бросила работу. Приковыляв к Люцке на ее стон «Я прямо не знаю, что теперь делать-то!», кухарка нежно погладила ее по голове, пристроив оную на своей бесформенной груди, разжала ей кулачки, трущие глаза краем передника, и по-матерински промакнула слезы.

— Золотко ты мое, — утешала она Люцину, — так, значит, ты согласна пойти на эту жертву?

Они довольно надолго прильнули друг к другу, пока Люцина, упершись локтями в колени и закрыв руками лицо, наконец не проговорила на одном длинном неровном всхлипе:

— Пойду завтра утром на исповедь, и как скажет священник, так и сделаю! А там видно будет — воля на то Божья или искушение дьявольское!

— Неужто тебя сподобил Дух Святый?! — радостно воскликнула Реза. — Сколько раз я говорила тебе: вступай к нам в третий орден святого Франциска Ассизского! И благодать Божья будет всегда с тобой, и умереть ты сможешь, когда захочешь, и, может быть, попадешь в царство небесное, минуя чистилище, а ради этого стоит решиться, подумай!.. И знаешь что, дорогая моя, золотая девочка, я, конечно, рада, что ты хочешь исповедаться и причаститься, но говорят ведь — лучше идти к мастеру, чем к подмастерью… Иди-ка ты лучше к его преподобию отцу Цириаку из монастыря кларисок, это прямо тут, за углом, — Реза мотнула головой, указывая направление, — а как только туда войдешь, сразу ощутишь такую благодать, будто крылья у тебя выросли. А ежели скажешь священнику, что ему руку просила поцеловать кухарка из дома Могизлов, увидишь, он разберется во всех твоих бедах, как никто другой! Он исповедует только женщин и знает все наши тонкости…

На следующий день, в воскресенье, когда Люцка вернулась к завтраку после святого причастия, даже непосвященному было видно, что с ней произошло нечто совершенно исключительное. Глаза ее сияли прямо-таки неземным светом.

В паузах между поглощением пищи — а ела Люцка всегда много и с аппетитом — она спешила выложить новости:

— «Милая моя сестра во Христе, — сказал мне его преподобие отец Цириак, ну и старичок, я вам доложу! — Святая Церковь в данном случае не может и не имеет права указывать, как вам поступить. Полагайтесь на волю Божию! Я же, как ваш духовный наставник, могу сказать, что даже среди истинно христианских дел, которые предписывает Святое писание, нет подобной жертвы, а значит, и Спаситель, Бог наш Иисус Христос, этого от нас не требует, не вменяет нам в святую обязанность. Но, конечно же, дорогая моя сестра во Христе, если вы решитесь на подобную жертву, вы делом подтвердите, что возлюбили ближнего своего не только как себя самого, но даже больше. Совершив такой поступок, вы добровольно принимаете на себя обет мученичества, чего от вас никто не требует, и ваш поступок явится истинным воплощением заповедей блаженства. И потому, дорогая моя сестра во Христе, вас, наверное, будут чтить, как блаженную Анну… Кстати, как звать вас?» Я ответила, что Люцией, а он тогда: «Вас нужно бы называть Богумилой, ибо то, что вы собираетесь совершить, на самом деле Богу мило…»

— Я надеюсь, ты по простоте душевной не проговорилась, что тебе за муки твои и страдания обещано ни много ни мало десять тысяч? Вот сглупила бы! Священник-то у нас добрый, отзывчивый, но сразу чует, что почем, не меньше десятки ему за исповедь вынь да положь! Неведение, правда, не грех, и потому за него он просто монетой берет или подарочком, ну а ежели полное отпущение требуется, то, ясное дело, недешево это обойдется… Какую, скажем, епитимью наложил он тебе? Иной раз уж так бывает строг: за всякую ерунду заставляет читать все молитвы подряд!

— А я даже «Пресвятую Богородицу» не читала, — растерялась Люцка. — Он мне говорит: «Ваш единственный грех заключается в том, что вы не молитесь вместе со всеми Ангелу Хранителю». Я ему отвечаю: «Ваше преподобие, каждый вечер я читаю «Господь наш, Иисус Христос вошел в сад…», а эта молитва посильнее других и для души полезнее, потому что тот, кто так молится, душу свою спасет. Моя бабушка, пани Смоларжова, говорила, что никакие другие молитвы не нужны, если так молиться каждый день….

— «Господь вошел в сад»? — переспросила Реза. — Что-то не слыхала я такой молитвы…

И тогда Люцка, экстатически вытаращив глаза, начала высоким голосом:

— Господь наш, Иисус Христос, вошел в сад и склонил свою голову на зеленую траву, на студеную росу. И были с ним ученики его, святые апостолы Петр и Павел. Господи наш, спросили они, что ты здесь делаешь? И он ответил: Считаю пять ран своих, которыми наградил меня народ иудейский: две на ногах, две на руках, одна на боку да терновый венец на голове! Идите, Петр и Павел, и скажите всем: кто трижды в день так помолится, тот три души спасет — отцовскую, материнскую и свою собственную, и попадут они в Царство Небесное. Аминь! — прочла она монотонно, не более выразительно, чем дитя малое стучит палочкой по своему барабанчику.

— Чу́дная какая молитва, прелесть просто, — одобрила Реза. — Что ж ты, негодница, до сих пор меня не научила? Тебе-то какая от нее польза — вместо трех раз на дню ты молишься только вечером!

— Зато трижды подряд, пани Реза! — гордо ответила Люцка. — Его преподобию тоже понравилась. Он мне сказал: «Вера твоя исцелила тебя, Богу милая Люция! Молись как хочешь, но помни, что истинное проявление христианской любви превыше всякой молитвы, и потому твой поступок превыше любого, самого искреннего раскаяния! Иди с Богом и принеси ему в жертву свою боль и страдание! Благославляю тебя, Люция Богу милая!» Люция Бо-гу-ми-ла‑я! — повторила Люцка, в экстазе закатив глаза чуть не на потолок.

— Угодной Богу ты станешь, если и вправду решишься, милая девочка…

— Зря сомневаетесь, пани Реза!..

— Отговаривать я тебя, голубка моя, не стану хотя бы потому, что желаю счастья нашему молодому хозяину. Но хватит ли у тебя смелости?

— А я и не боюсь, я все стерплю! И не такое видывала… Вот, глядите!

Задрав юбки, Люцка выставила на табурет ногу, обнажив похожую на бутыль, крепко сбитую икру. Самую широкую ее часть опоясывал тонкий красноватый шрам — вероятно, след очень глубокой и охватывавшей почти всю икру раны.

Кухарка, ловко мявшая крутое, желтое тесто на клецки, шмякнула им о кухонную доску.

— Ну и ну! Это откуда ж у тебя? Во, гляди-ка… — и она выставила руку, показывая свои знаменитые, огромные, что пупыри на терке, мурашки.

— Это меня сестренка моя Филомена наградила в прошлом году… Пшенинцу убираем, а отец и говорит: «Кто из вас первой дойдет до межи, получит в подарок новый платок». Стали мы жать наперегонки. То я впереди, то она, то я, то она… Последнюю охапку я у нее перед самым носом отхватила, не успела наземь положить, как сестрица моя — хрясь! — серпом меня по ноге! Я, говорит, нечаянно… Ну, отец ее вязкой так отодрал, ни одному снопу столько на молотилке не досталось… А я, мамочки родные, от боли намучилась, особенно компрессы с арникой болючие, целая бутылка ушла, пока рана затянулась!

— Хватит, голова прямо кругом идет от твоих рассказов, — оборвала ее Реза.

— Так вот я и говорю: ничегошеньки теперь не боюсь! — похвалялась Люцка. — Хуже будет, если…

Она вдруг умолкла.

На столе лежали куски сырой телячьей вырезки для воскресного гуляша.

— Сколько здесь?

— Килограммов пять, а что?

— А этот кусочек на сто граммов потянет? — прикидывала Люцка, тыча пальцем в довесок.

Она бросила его на весы — ровно сто граммов.

— Гм, вот, значит, на сколько я похудею…

Реза рассмеялась слишком громко и деланно — ясно, было уже не до веселья. Да и у Люцины смех не от сердца шел.

— Вчера мне совсем было не до смеха, — сказала она, — но после исповеди стало так легко, что все нипочем… — старательно закатилась она пуще прежнего…

Когда на следующее утро Реза принесла хозяйке теплую воду для мытья, Могизлова удивленно спросила, а куда же подевалась Люцка? Кухарка ядовито ответила:

— Убежала девчонка; не могу, говорит, жить там, где петь не разрешают и где на христианское приветствие не отвечают по-христиански!..

Впрочем, даже пани Реза вряд ли выдержала бы еще одну ночь подобную той, что сегодня устроила Люцка…

Началось с того, что, едва пробило двенадцать, Люцка прыгнула к Резе в кровать и, перемахнув через кухарку, прижалась к самой стенке. Реза так перепугалась, что не нашла даже, как обычно, едкого словца, а Люцка и подавно молчала. Только зубами от страха клацала.

За дородной спиной своей старшей, по-матерински надежной подруги она быстро успокоилась и уснула. Правда, наутро Реза всыпала ей, сказав, что в следующий раз ляжет лучше с племенной кобылой, чем с дрянной девчонкой, которая ей все бока поотмяла!

Не прошло и дня, как Люцка нанесла ей еще один удар, да такой, что Реза буквально едва на ногах устояла.

Сломя голову влетела Люцка в кухню и на пороге столкнулась с неповоротливой кухаркой, чинно направлявшейся к заутрене. За всю свою жизнь старуха не пропустила в рождественский пост ни одной ранней литургии.

Вцепившись в девушку, чтобы не рухнуть, Реза втащила ее в кухню, тяжко дыша и не в силах выдавить из себя ни слова по двум причинам. Во-первых, от самой Люцки веяло неподдельным ужасом, а во-вторых, удар пришелся аккурат Резе под дых, куда уж тут прикрикнуть на негодницу! Поэтому она молча попыталась выдворить ее за порог.

— Помогите мне, ради бога! — запричитала Люцка еще в кухне, но последние слова: — Я сойду с ума, если… — прокричала уже на лестнице.

Впрочем, не успела она объяснить, из-за чего, собственно, сойдет с ума, как кухарка, заткнув ей рот, втянула ее обратно в кухню. Дверь, только что захлопнутая, широко распахнулась, и яркий свет озарил полутемную комнату.

— Успокойтесь, пани Левова! — защебетала Реза с притворной улыбкой. — Все в порядке, пани Левова!.. Старая сплетница! — ворча, добавила она, когда любопытная дворничиха, часто подменявшая служанок, закрыла за собой дверь, ничего интересного не обнаружив. — Помяни мое слово: хозяйка и носу не успеет высунуть из своих хоро́м — эта ей все выложит!

И тут же набросилась на свою подопечную:

— Кой черт ты заявилась сюда в такую рань? Шести нет…

— Пани Реза, ради всего святого, помогите, иначе я просто с ума сойду, — на новый лад, еще горестнее, затянула Люцка.

— Роток застегни, весь дом перебудишь! А хозяйка ни о чем знать не должна… Я кому вчера говорила — жди, тебе извещенье пришлют, когда и куда явиться!

— Не могу я, не пойду больше в ваши Страшницы, — заныла Люцка, когда они вышли на улицу. — С тех пор как вы пристроили меня к своей сестре, мне так и мерещится, что молодой хозяин ходит за мной по пятам и только и жаждет заполучить то, «без чего ему не жить»… А сегодня ночью прямо наважденье какое-то, сил нет! Он ведь знает, что я решилась, и теперь не успокоится, пока не добьется своего! Ровно упырь, который терзает по ночам простых смертных, пока тело его спит, остывая потихоньку, и остынет навеки, коли вовремя не воротится! А до Страшниц, между прочим, дальше идти, чем сюда, на кухню… Потом просыпается утром, несчастный, и понятия не имеет, ни где он был, ни что с ним приключилось!

— Куда несешься как угорелая?! Не угнаться мне… Посмотрим, как ты побегаешь в шестьдесят семь лет, коли доживешь… Ты позавтракать-то позавтракала? Ведь в пятом часу из Страшниц-то вышла…

— До того ли мне было! Да и как там позавтракаешь? Во всем доме так уксусом воняет, что глаза на лоб лезут, ни о какой еде и думать не хочется! Ни за что на свете в Страшницы не вернусь, пани Реза, я от вас ни на шаг теперь, пани Реза, пока не вызовут на операцию, еще одна такая ночь — и я, пани Реза, под трамвай брошусь или наглотаюсь спичек!

— Как бы они у вас, барышня, поперек горла не встали! — раздался сзади молодой, смешливый голос.

Реза и Люцка обернулись и вынуждены были расступиться, пропуская Ирку, щуплого ученика пекаря, горбившегося под широченным коробом со свежей выпечкой. Парнишка ловко проскочил между кумушками и с хохотом понесся дальше.

— Ох уж этот паршивец! — закипятилась кухарка и крикнула ему вслед: — Эй ты, чучело, дождешься у меня, я из твоей башки всю муку вытрясу!

Однако аромат свежих булочек быстро изменил направление ее мыслей.

— Постой-ка, — не сделав и десяти шагов, остановила она Люцку перед приземистым, одним из самых старых на Смихове зданий с пивной в полуподвальном этаже. За стеклянной дверью, освещенной неярким пламенем коптилки, несколько ступенек вело вниз.

Плутовски выждав, пока старуха приковыляет поближе, Ирка, не став слушать ее увещеваний, распахнул, чертенок, дверь и, сверкая босыми пятками, в спадающих с ног шлепанцах, сбежал по ступенькам, исчезнув в глубине. Кухарка, невзирая на то, что по возрасту ей не пристало играть в пятнашки, ринулась за ним.

Озорным, громким смехом Ирка, совсем еще мальчишка, выразил свое одобрение появившейся вслед за ним в пивной Резе и прямо-таки ворвался в гущу бурно приветствовавших его почтальонов и железнодорожников. Они уже ждали его — он приносил им бо́льшую часть завтрака.

Но даже в этой толпе Ирка не чувствовал себя в полной безопасности и потому, проворно сняв короб с плеч, спрятался за ним, продолжая смеяться, правда, уже не так весело.

Ранние посетители погребка Полачека затихли, увидев, что необъятных размеров старуха, мотая головой, надвигается прямо на них.

— Не намерена я за тобой гоняться, хоть и пора отодрать тебя за уши! Право слово, ежели суждено тебе на виселице болтаться, никуда ты от нее не денешься, балабол, — произнесла Реза вовсе не зло, что, впрочем, отличало обычно всякую ее ругань.

Не тронув Ирку, она взялась за короб, с видом знатока ощупала пару рогаликов покрупнее, называемых потому «жердинами», и, найдя их достаточно упругими, взяла, несмотря на возмущенные возгласы Ирки:

— У меня все сосчитано, пани Реза!

— Цыц, малявка! — хмыкнула кухарка, подавая деньги. — На, держи за работу!

— Утро доброе, пани Реза! — подошел хозяин погребка пан Полачек и, увидав, что кухарка заплатила парню за два рогалика ровно столько, сколько у него платят за один (эта разница и составляла как раз его ежедневный доход), добавил: — У меня каждый рогалик стоит пятьдесят геллеров, уважаемая!

— Кто дорожится — у того товар залежится! — защищалась Реза. — Вы что, не видели, что я рогалики купила, покуда они еще не были ваши, пан Полачек! Их тогда еще до прилавка не донесли, пан Полачек!

— А чем мы хуже? Давай и нам по той же цене! — зашумел кто-то из посетителей, но прежде, чем успели расхватать рогалики за полцены, пан Полачек под всеобщий смех в мгновение ока перенес корзину за стойку.

— Вы меня так по миру пустите, пани Реза! — запротестовал он.

— Можно подумать, убудет вас из-за двух рогаликов! — изгалялась Реза. — Завтра, как пойду к заутрене, верну вам ваши поганые булки!

— Это пани Реза, кухарка наших поставщиков, — объяснил посетителям Полачек.

— Да кто ж ее, холеру языкастую, не знает! — раздалось ему в ответ. — Она ж на рынке любой торговке рот заткнет!

Реза, пропустив замечание мимо ушей, повернулась к выходу и гаркнула сердито — аж голос перехватило:

— Долго тебя еще ждать?!

Посетители невольно обернулись — на самом верху лестницы стояла Люцина, черноглазая пышечка в голубой вязаной кофте и повязанном вокруг головы красно-белом пестром платке, из-под которого, точно виноградные гроздья, свешивались три густых черных завитка — один со лба до самой переносицы, два других по вискам.

— Вот те на-а! — ахнул кто-то из почтарей.

— Смелей, барышня, — зазывал ее Полачек, — никто вас тут не тронет, мы все люди семейные…

Люция, казалось, только и ждала этих слов. Торжественно, с выражением скорбной сосредоточенности на лице спускалась она вниз, своим видом напоминая принесенную в жертву Богу дочь вождя израилева, которая накануне смерти сошла с гор, оплакивая свою, теперь уже никому не нужную девственность… И хотя ни сама Люцина, ни остальные участники завтрака, состоявшего из рогаликов и крепкого ликера, именуемого завсегдатаями просто «чертом», не имели ни малейшего представления о печальной истории дочери Иеффая, трагическое выражение на лице девушки, не скрываемое даже буйным румянцем и, напротив, подчеркиваемое по-детски алыми, обиженно подобранными губками, лишило дара речи этих всякое повидавших в жизни работяг, и все их словечки, уже готовые было сорваться с языка в адрес новоявленной красотки, так и остались невысказанными.

Вообще-то девушки в пивной Полачека не были редкими гостьями: торговые люди, приезжавшие на пражский рынок по збраславскому тракту, останавливались перекусить именно здесь. Но этот случай был совершенно особый и, можно сказать, загадочный. Немало способствовала такому впечатлению и старая добрая приятельница Люцки, печально и сочувственно качавшая головой за ее спиной.

В погребке вдруг стало по-молитвенному тихо.

Ни слова не говоря, кухарка подняла перед носом хозяина два пальца.

— Две рюмки? — переспросил он, берясь за бутылку «черта», которым привык потчевать всех посетителей.

— Давайте, чего там! — видать, и впрямь одолела Резу кручина…

Полачек выставил на стойку две полные рюмки крепкого ликера, небезопасного для новичков.

— Ну, Люцина, пей же! — подтолкнула ее Реза.

Люцка взяла рюмку, целомудренно коснулась ее детскими губами и, запрокинув голову, разом выпила, нет, буквально влила ее в себя.

— Вот это я понимаю! — донесся откуда-то сзади мощный бас, и тотчас заведение Полачека ожило, наполнившись привычным весельем.

Люцина лишь презрительно дернула уголками рта. По сравнению с можжевеловкой, которую дома гнал отец, ликер Полачека показался ей росой, нектаром клеверным, хотя Реза все еще смаковала каждый глоток, причмокивая от удовольствия. На сенокосе в четвертом часу утра, на траве, сплошь покрытой ледяной там, в предгорье, росой, глоток можжевеловки да ломоть хлеба часто служили единственным завтраком, а то и обедом для всей семьи.

— На! — Реза протянула ей рогалик.

Жадность, с которой набросилась на него Люцина, не слишком вязалась с только что произведенным ею впечатлением.

Ирка отсчитал положенное количество булок в корзину Полачека и пошел к выходу, придерживая короб так, чтобы, в случае чего, он защитил его от кухарки.

— Вот видите, барышня, — улыбнулся он, проходя мимо Люцки, — все же рогалик съедобнее будет, чем спички-то, а?

При этом от него не ускользнуло едва заметное движение кухаркиной руки, готовой, наконец, отвесить парню то, что, по ее мнению, давно ему причиталось.

Однако Ирка сделал вид, что понял жест иначе: он схватил Резу за правую руку и принялся изо всех сил трясти ее:

— До свиданья, пани Реза! Счастливо оставаться, целую ручки!

Так весело закончилась история; под всеобщий хохот обе дамы направились к выходу из погребка, где кухарка так неожиданно угостила служанку ох каким завтраком…

— Ты на них не серчай! Путейцы народ такой! А зла тебе не желают, — успокаивала Реза Люцину, впрочем, напрасно: мысли той были заняты совсем другим.

— А я ведь вчера видела Дольфи эту самую… — вдруг сказала Люцка с той скорбной ноткой в голосе, которая появилась у нее после исповеди.

— Да как ты ее видела, ежели и в лицо-то не знаешь? — махнула рукой Реза.

— Да она это была, она! — настаивала Люцка. — Утром вчера иду в Страшницы, а она, видно, за молоком вышла и была во всем домашнем, только боа на шею наброшено…

Люцка поперхнулась — большой кусок рогалика, поглощаемого всухомятку, застрял в горле.

— Смотри зоб кашлем не надорви, а не то этот паршивец, чего доброго, окажется прав!

— …да на голове кисея такая, чисто паутинка, волосы по бокам чуть выбиваются… Точь-в-точь наподобие покрывала для дароносицы в костеле…[191]

— Гм, ежели она к молочнице шла, что напротив казармы, значит, Дольфи… Они там завсегда молоко берут. И вуалетку эту она себе недавно заказала… Так, выходит, Дольфи тебе понравилась?

— Еще бы, прямо копия Лурдской Божьей Матери, я еще поглядела, где у нее там розы в ногах… Вылитая Дева Мария! Я даже подумала: не уйти ли мне в монастырь Лурдской Божьей Матери, если они все-таки поженятся? Кого, как не Ее, нужно прежде всего благодарить…

Тихий голосок Люцки трепетал от блаженства, она едва сдерживала восторженные слезы, и вдруг, сунув в рот остаток рогалика, словно на землю спустилась:

— Вот-те на, пани Реза, вы ж меня обратно в пекарню ведете… Нам разве в эту сторону?

— К заутрене мы уже вряд ли успеем… На, бери еще, — кухарка протянула Люцке надкусанный рогалик.

Та и от него не отказалась.

На углу Реза остановилась.

— Значит, так, — заявила она решительно. — Погуляй-ка по Влтавской улице, вон до того угла и обратно, покуда я кое за кем сбегаю, иначе ты у меня совсем свихнешься, девочка ты моя!

Не меньше получаса бродила Люцка по улице, давно доев рогалик, когда показалась наконец пролетка и, медленно подъехав к ней, остановилась.

Дверцы шумно распахнулись, и из коляски, с трудом нащупав ногой ступеньку, вывалилась Реза.

Люцка еще не успела ничего толком сообразить, как следом показался Рудольф Могизл.

На улице по-прежнему стояла тьма, сквозь которую едва пробивался свет фонаря с пролетки, но кромешно-черной показалась Люции полумаска на лице молодого человека.

Никто не произнес ни слова.

Люцка сделала два шага назад. И тут ее осенило. Она хлопнула себя по бедрам — точь-в-точь как делают у них в деревне девушки, приглашенные на танец, — и, приплясывая, подбежала к Рудольфу, подала ему руку.

Прежде чем она уселась с ним в коляску, пани Реза молча поцеловала ее и трижды перекрестила.

До Резы, провожавшей пролетку, пока сил хватило, донеслось:

— Он сойдет, как дождь на скошенный луг, как капли, орошающие землю…

Впоследствии, вспоминая это утро, Реза неизменно прибавляла:

— Верите ли, уж я-то рядом стояла (иногда она говорила — «сидела») и своими глазами видела, как эта негодница прямо-таки в пляс пустилась — и хлопала в ладоши, и, если не ошибаюсь, громко смеялась…

Достопочтенная сестра Марта, чуть придержав ручку двери, закрыла ее за собой, но низкий, почти мужской голос монахини еще долго разносился по коридору. Ей угодливо вторил голосок сестры Лидмилы (боже упаси назвать ее Людмилой!). Все чаще звучали в их разговоре радостные нотки, наконец длинная рука сестры Марты раскрыла дверь. Марта, пропуская вперед маленькую, с лимонно-желтым морщинистым лицом сестру Лидмилу, все приговаривала:

— Проходите, проходите, сестрица, и сообщите нашей драгоценной овечке радостную весть!

Сестра Лидмила вошла, молитвенно сложив на груди руки, скрытые по монастырскому уставу в широких рукавах ее облачения.

— Слава Отцу, и Сыну, и Святому Духу… — массивное латунное распятие при этом звякнуло на ее длинных, свисающих ниже колен, четках[192].

— И ныне, и присно, и во веки веков, — подхватила «драгоценная овечка» Люцка, а Марта по-монашески торжественно довершила:

— Ами-инь!

И только после этого сестра Лидмила сообщила не дававшую ей покоя новость:

— Ее преподобие, наша мать-настоятельница, — она низко, как будто произносила имя Спасителя, склонила голову, — просила передать достопочтенной сестре Марте, что сегодня в три часа дня она придет осматривать клинику и первым делом заглянет сюда, в шестую палату…

Как и подобает посланницам Божьим, с торжественным видом, придерживая кончиками больших пальцев края широких рукавов, взирали обе монашки, большая и маленькая, на Люцию; выжидая, какое впечатление произведет на нее это известие. Но Люцка, еще вчера лежавшая только на животе, а сегодня уже восседавшая на постели, оставила их слова без видимого внимания.

Тогда сестра Марта, похожая в своем одеянии на гигантского мотылька со сложенными крыльями, эта великанша, с необыкновенной нежностью переносившая, точно перышко, самых тяжелых — в прямом и переносном смысле — больных, стала усиленно подавать Люцине знаки своими большими, навыкате, глазами, казавшимися бледнее цветков цикория. И головой кивала Марта, пытаясь выжать из Люции восторженное слово. Пришлось, однако, пуститься в разъяснения:

— Ее преподобие, наша мать-настоятельница соизволит сегодня навестить нашу милую овечку, специально придет взглянуть на нашу будущую сестричку, чтобы спросить, насколько решение ее окончательно и серьезно… Разве ты не рада, голубка ты моя сизокрылая?

Но Люцина продолжала сидеть с таким видом, будто с ней говорили по-латыни. Тогда уже Лидмила, или, как звали ее тут, «наша Лидмилка», вдруг по-ребячьи засеменила к ней и, отбросив всякую велеречивость, стала уговаривать как можно задушевнее:

— Ну что ты молчишь? Ты ведь рада, Люцинка! Наша мать-настоятельница так стара, что из монастыря зря никуда не выходит, и потому, если она сказала, что желает осмотреть нашу клинику, то намеревается сделать это только ради тебя, Люцинка! И это большая честь! Все предыдущие наши настоятельницы и мизинца ее не стоили, и если она все-таки решит взять новую послушницу, то для девушки лучшего и желать нельзя. Такое внимание что-нибудь да значит!

Сестра Лидмила перешла на сюсюканье:

— А уж какая из нашей Люциночки монахиня получится, а?

Схватив лежавший на кровати белый лиф, приготовленный для новенькой, она накинула его Люцке на голову, словно чепчик, стянув концы под подбородком; другую руку ловко распростерла над Люцкой, прикрыв ее широким рукавом монашеского одеяния, точно накидкой, — и из Люцки действительно получилась настоящая монашенка, и притом очаровательная.

— Чем не невеста… Христова? — пошутила сестра Лидмила, по обыкновению несколько вольно — все давно привыкли к этому, зная, что кощунство ей не свойственно.

Она была особой неопределенного возраста, которой вполне можно было дать и пятьдесят, и тридцать лет. Девственность, видимо, не причиняла ей особых огорчений, как и грудь, которую не было надобности затягивать тугим бинтом, как это приходится делать сестре Марте, истинному ветерану милосердия.

С удивительным усердием и кротостью переносила Марта все тяготы нелегкого послушания, ни разу не отказавшись ни от одного заразного больного, и в полной мере оправдывала звание достопочтенной сестры. Впрочем, на монастырском кладбище покоятся сплошь такие безотказные сестры…

Обе монашки были поистине очарованы прелестным созданием, за которым им по воле случая пришлось ухаживать, и, надо сказать, наивное, по-детски открытое личико Люцины немало тому способствовало. Кроме того, благодаря своей героической жертве и операции, закончившейся успешно, она стала любимицей всей клиники, а ее неслыханное проявление любви к ближнему взволновало монахинь еще и пикантными подробностями, о которых они и думать было забыли под страхом изгнания из монастыря.

Вот и теперь в шестой палате словно бы повеяло атмосферой монастыря кларисок, и обе сестры вдруг почувствовали, как сердца их пронзила та самая стрела, которой Серафим доводил святую Терезу до состояния экстаза, чем и прославил ее на вечные времена.

Лимонное лицо сестры Лидмилы медленно, но верно приближалось к пухленькому личику Люцки, и дело наверняка закончилось бы поцелуем, если бы сестра Марта вовремя не ткнула сестру Лидмилу пальцем в плечо.

Сама Марта уже несколько раз из жалости целовала Люцку, когда видела, что та просто изнемогает от мучений, лежа на животе. Тогда она со всей осторожностью, чтобы не потревожить еще не зажившие раны, брала ее на руки и укладывала на коленях. Коралловые губки маленькой мученицы, пухлые и изящные, как у куколки из нюрнбергского фарфора, так и влекли к поцелую, и устоять перед этим безмолвным призывом было трудно.

Поцелуи сестры Марты Люцина тогда стерпела.

Но теперь, увидев над собой склонившуюся Лидмилу, воспротивилась. Завертела головой, пытаясь высвободиться из-под импровизированного покрова, и монашка, горько вздохнув, оставила ее в покое.

— Обедать сегодня я буду в монастыре, и что же мне передать ее преподобию нашей матери-настоятельнице? — спросила она холодно.

Сперва Люцка даже и не знала, что сказать, но затем решительно произнесла:

— Что я смиренно целую ей руки и с нетерпением жду ее прихода…

— И что мы помолимся за нее еще до обеда, — нараспев, подражая хористам, протянула Марта.

— И да пребудет с тобою Господь! — закончила Лидмила, направляясь в сопровождении сестры Марты к выходу.

— Как мне кажется, — сказала она, закрыв за собою дверь, — Люцина вряд ли уйдет в монастырь. Или, пожалуй, найдет такой, где вместо колокола в порты звонят, как говаривала сестра Целестина из оломоуцкого приюта: она в конце концов вышла-таки замуж за трактирщика…

— Вы заблуждаетесь, дорогая сестра! Еще утром она сказала, что давно выбрала себе монашеское имя Богумила, — возразила Марта.

— Ну, не знаю, не знаю… Не вижу я в глазах ее того желания, с каким она еще вчера говорила о монастыре. Будет жаль, если она передумает, дорогая сестра! Десять тысяч наличными, правда, не от родителей, ну так что? А она вдруг заартачилась, это-то мне и не нравится.

«Заартачиться», по ее мнению, значило надуть губы и упорно молчать, как и вела себя Люцка на протяжении всего разговора.

Монашки в раздумье умолкли.

Первой подала голос Марта:

— Он сегодня принесет ей деньги. После операции они еще не виделись…

— А она-то знает, что он придет?

— Пан главный врач с утра предупредил ее.

— Хотела бы я посмотреть на нее во время свидания…

Монашки опять задумались.

— Просто не знаю, что тут можно придумать, — немного погодя посетовала Марта.

— Вот явится пополудни ее преподобие мать-настоятельница, и все узнаем. И да пребудет…

Они разошлись, кивая друг дружке головами, как принято у монахинь…

— Достопочтенная сестричка! — пропищала со своей постели Люцина, едва Марта вернулась в палату.

— Что, милая моя овечка? — спросила Марта с ангельской кротостью, перед которой не устоять простому смертному, тем более женщине.

Но Люцка, зардевшись, как алый мак, принялась разглядывать ногти на руках и наконец проговорила:

— Не называйте меня больше овечкой. Это мокриц, которые по углам бегают, называют овечками![193] — И ее пухлые губки надулись еще больше.

— Это кто же тебя надоумил? — строго изумилась Марта.

— Пан главный врач…

— А-а… Так вот что он нашептывал тебе утром… Ну, знаешь ли, пан главный врач — тертый калач, и ни для кого не секрет, что он любит подурачиться. А потому запомни, что я тебе скажу, дорогая моя Люцинка, поскольку во всем, что касается нашей веры, я смыслю больше, чем пан главный врач… Барашек — это Иисус Христос, а овечка — овца стада Христова, суженая того Барашка, который про-ща-ет все гре-хи этого мира, дорогая Люцинка! Но овечка — еще не невеста Его!

Стоя в позе оратора посреди комнаты, сестра Марта тщетно пыталась заглянуть в глаза Люцке, которая упрямо продолжала рассматривать ногти.

— Какая разница!

Неужели эти слова прошептали надутые губки «овечки» или Марте показалось?

Нет, вот оно, первое, робкое, но очевидное проявление ее протеста!

Откашлявшись и тем самым избавившись, как ей казалось, от излишней хрипотцы, сестра Марта подошла к Люции, погладила ее по голове и сказала елейным голосом:

— Если вы переменили свое решение, откройтесь мне без утайки! Прежде чем сделать подобный шаг, необходимо все обдумать и взвесить. И потому, если у вас прошло первоначальное желание, не стесняйтесь, скажите сразу, мы тогда успеем предупредить ее преподобие мать-настоятельницу, чтобы зря не приходила сюда. Оградим же ее от непомерных разочарований…

— Но ведь я не сказала «нет»! — крайне неохотно откликнулась Люцка. — Мне только кажется, что я… что я не имею на это право, свершив такой тяжкий грех!..

— Тяжкий грех?!

— За те три месяца, что я тут лежу, не было минуты, чтобы я не проклинала день своего рождения. Да если б я раньше знала, что меня тут ждет, ни за десять тысяч, которых у меня все равно пока нет, ни даже за сорок не согласилась бы на такие муки! Я ведь что думала? Ну, отрежут у меня безболезненно эти несчастные сто граммов, ну, заживет рана, я получу свое и вернусь восвояси. И, само собой, не сомневалась, что все это будут делать женщины… И что же? Женщины меня только усыпляли, хотя до конца ни разу так и не усыпили, я даже слышала, как пан главный врач все причмокивал: «Гляньте-ка, ну и ягодка, я вам скажу!» И неизвестно еще, кто, кроме него, на меня свои глазки пялил, пока на мне и рубашки-то не было… Потом, только я очухалась, говорят — не смей двигаться, не то оба умрете! Какое там двигаться, если меня к шинам привязали! Но самое страшное началось, когда я сообразила, что лежу на подвешенном полотнище, а подо мной, под полотнищем под этим, лежит он, пан Рудольф! Господи Иисусе, три месяца без движения, да еще шестью швами пришитой к мужчине!

— Но это было необходимо, Люция! Перед войной, помню, у одного рабочего на пражском заводе затянуло волосы в станок и сорвало почти всю кожу с головы, так нашлись три девушки-подружки, которые согласились пожертвовать своей кожей. Тогда, правда, ничего не вышло, потому что…

Не поняв, к чему клонит Марта, Люцка перебила ее:

— Так ведь их трое было! А меня одну четырежды резали и каждый раз обещали: «Ну, милая, потерпи, теперь уж точно в последний раз…» А сами?

Люцина рассердилась вконец, а уж себя ей до чего жалко стало! Губы едва слушались ее, дергались помимо воли все сильнее, в конце концов ей пришлось замолчать.

В таком состоянии сестра Марта видела ее впервые.

Однако ей было известно верное средство, как наставить эту заблудшую овечку на путь истинный. Начала она издалека:

— Знаете, Люция, до сих пор я от вас не слышала никаких жалоб. И шептали вы что-то про себя, и вздыхали, и стонали, но ни разу вы не проклинали час своего появления на свет Божий, а теперь-то уж, когда все благополучно обошлось, это и вовсе ни к чему. Зачем, Люциночка, вам брать грех на душу, да к тому же один из самых тяжких! Ибо в нем заключено отчаяние ваше и сомнение в милосердии Божьем, и потому грех ваш будет тяжким вдвойне, ведь сам Господь Бог явил вам безграничное свое милосердие, ниспослав испытание, из которого вы вышли с честью и в полном здравии. Господь Бог вашу жертву принял и помог этому… этому несчастному юноше. Перст Божий указал вам путь, а вы живете в слепоте, если не видите, что перед вами открыты врата Царствия небесного, поскольку через чистилище вы уже прошли на земле. И потому, если бы вам удалось до конца жизни пребывать в святой чистоте и невинности, в любви только к Богу и ближнему, после вашей земной смерти вы присоединились бы прямо к Вечной Славе Господней… А нет на земле более чистой и угодной Богу жизни, чем в нашем монастыре сестер милосердия! Ибо мы возлюбили ближнего не только как самого себя, но даже больше, ночами не спим ради того, кто порой, а может, и вовсе этого не заслуживает!!! Но за мной — мир, надо мной — только Господь Бог, и так будет до той блаженной минуты, когда среди ангелов небесных я услышу наконец голос своего Небесного Суженого: «Приди ко Мне, невеста Моя! Приди ко Мне под венец!»

Последние слова сестра Марта произнесла под стук массивных четок, снятых с пояса. Поцеловав отягощающее их латунное распятие, истинную их жемчужину, единственное мерило веры для аскетических сердец, она опустилась на колени перед окном, чтобы видеть только небо, и обратилась к Богу…

Моление сестры Марты производило весьма сильное впечатление не столько из-за ее зычного голоса, на который, прося смилостивиться, приходили больные из соседних палат, сколько благодаря редкой пылкости и отрешенности. Говорят, учредительница праздника Тела Господня, благословенная Юлиана, аббатиса монастыря в Монкорильоне, столь страстно молебствовала, что даже возносилась над землей. И если сестра Марта не снискала такой благодати, то, конечно, не по своей вине, в молитвах душа ее прямо-таки рвалась к престолу Господню, пребывая в заоблачных далях, но не на нашей бренной земле.

Молитвы сестра Марта читала на разные манеры, никогда не повторяясь. Она с упоением погружалась в аромат своих мистических роз[194], срывая один за другим все сто пятьдесят лепестков и прекрасно понимая, как следует читать пять десятков радостных, столько же горестных и торжественных молитв; перебирая четки, она впадала в экстаз — и, вторя ее голосу, также понижая и повышая его, слово в слово повторяла за ней Люцка!

Впрочем, ее сегодняшний, в сущности, робкий протест показал, что влияние сестры Марты на религиозные чувства маленькой мученицы не столь уж безгранично… При чтении «Хвалы Пресвятой Троице» Люцкин экстаз заметно поубавился. А когда дело дошло до первого десятка молитв во славу Девы Марии, негромкий стон нарушил молебственное состояние самой достопочтенной монахини…

Исходил он, правда, не из уст человеческих — это скрипнула слишком плотно прилегавшая створка ночного столика… Но вот ответ, который Люцина должна была произнести — «…и Матерь Господа Иисуса Христа», — последовал с явным опозданием.

И с тем большим пылом сестра Марта заново начала молитву Пресвятой Богородице, своим устремлением к небесам пытаясь увлечь за собою несознательную, окруженную земными соблазнами душу этого сущего ребенка.

Ничего у нее не вышло.

Вернее, вышло ровным счетом наоборот!

Это Люцка вернула сестру Марту на землю с высот ее упоительного восторга: в венке мистических роз все отчетливее стал ощущаться исключительно земной запах, какой монахини слышат крайне редко.

Он-то и заставил благочестивую сестру тотчас подняться с колен.

Она высилась над Люциной, словно архангел Михаил, пусть без меча огненного, зато в глазах у нее сверкали настоящие молнии!

А Люцке было все равно. Держа в одной руке маленькое зеркальце, другой она неумело пудрила свои фарфоровые, пусть и слишком пунцовые щечки. Так, значит, от пудры исходил этот дерзкий, как сам грех нарушения монашеской чистоты, запах! И где она только ее взяла; где, спрашивается, хранила овечка Божья свои безделушки?

Но и это было еще не все! На голове у Люцки, откуда ни возьмись, оказался белый с ярко-красным узором платок, кокетливым бантиком завязанный на затылке, а на лбу и на висках из-под него игриво выбивались три завитка черных волос.

Метаморфоза свершилась за спиной у Марты, пока та трижды читала «Верую…», один раз «Отче наш» и три — «Богородицу».

А уж вела себя Люцка так, будто находилась в палате одна, не замечая ни того, что нарушила совместное моление, ни того, что достопочтенная сестра Марта склонилась прямо над ней.

Потому тихое, укоризненно-нежное обращение монашки «Люция!» раздалось словно с другого берега пропасти, неожиданно разверзшейся между ними. А в ответ сестра милосердия поймала на себе такой невинно-озорной, но притом совершенно недвусмысленный взгляд черных Люцкиных глаз, что все ей стало ясно.

Тут раздался робкий стук в дверь. Даже самый сильный удар не заставил бы Люцку так вздрогнуть!

— Войдите! — сказала Марта.

На пороге стояла пани Реза, кухарка из пекарни Могизлов!

Хотя Люцка с крайним нетерпением ждала другого визитера, она облегченно вздохнула.

— Слава Отцу, и Сыну, и Святому Духу! Целую вам ручки, достопочтенная сестра! — поздоровалась Реза, давно приверженная ордену.

Сестра Марта успела спрятать руку за спину прежде, чем кухарка коснулась ее, и, как всегда, — а пани Реза бывала здесь не раз — приветствие ограничилось этой странной жестикуляцией.

Реза не замедлила переключиться на Люцину.

— Вот те на! Ты уже сидишь? Господи Иисусе, ровно яблочко наливное… Ах, да что это я? Ты больше похожа на хозяйку мучной лавки после того, как она чихнула над мешком муки… Напудрилась, я гляжу?! Горе ты мое! Ведь медную посуду чистишь — и то пасту растираешь до блеска! А тут лицо все-таки… Или как?

Вынув носовой платок, Реза принялась за Люцку и, не церемонясь, стирала островки пудры с ее лица. Затем она встряхнула платком, будто тряпкой, которой только что собирала пыль. Глаза у нее загорелись, она то кивала головой, то покачивала ею из стороны в сторону, тараторя без умолку:

— Я сейчас от Дольфи, еле дух перевела… Они его ждут сегодня, самое позднее завтра. Рудольфа то бишь. И завтра же последний срок сватовства, ты понимаешь? Вот я и бегала к нему в палату, но он уже сам все знает, что не сегодня завтра дело это надо решить, видать, прямо отсюда к ним поедет… Дольфи прежде захотела на фотографию взглянуть, какой он из себя, Рудольф-то, а он ни в какую; говорит, а что как не поверит, что это он?

Реза то и дело бросала выразительные взгляды на достопочтенную сестру, молча сновавшую по палате, и в конце концов тихо спросила Люцку:

— Что это с ней сегодня? Даже не поздоровалась!

— Уговаривает меня уйти в монастырь, но что-то пока не уговорит никак, — бросила Люцка как бы между прочим.

— Ну?! — только и выговорила Реза по этому поводу и продолжила свое: — Он, понятное дело, на себя, на прежнего, какой до войны был, ну ни капельки не похож, зато даже лучше стал, красивше, ей-богу, красивше…

— Мне-то что, я ведь его вообще никаким не видела, — ввернула Люцка, но глазки у нее так и забегали.

— Люди добрые! — притворно ужаснулась Реза. — Да как же это так? Вы ведь, чай, месяца три в одной постели лежали, хе-хе!

— Ну вот уж это нет! — вмешалась наконец сестра Марта. — Уж до этого дело никак дойти не могло!

— Все почти так оно и было, достопочтенная сестрица! — горько усмехнулась Люцка. — Одно тонкое полотнище нас разделяло… Вы и представить себе не можете, сколько я всего натерпелась!.. Лежу, как пес ободранный… С собак, правда, шкуру живьем не сдирают… — и губки ее надулись, готовые исторгнуть рыдание.

— …Дольфи-то, значит, ждет его не дождется, — продолжила Реза, — да и он готов в любую минуту ехать, но хозяйка уломала его сперва тебя повидать, ну, и заплатить, что обещано… А Дольфи, невеста-то, говорит, чтобы ты, как выйдешь отсюда, к ней приехала, что она тебе, Люцка, купит все, что ни пожелаешь, если, конечно, денег хватит… Я возьми да и спроси, надобно ль мне быть при том, когда пан Рудольф…

Реза говорила все медленней, пока совсем не умолкла. Прищурив глаза, она сосредоточенно смотрела на Люцку, вернее, сквозь нее, куда-то в бесконечную даль… И вдруг спросила, явно застав ее врасплох:

— А ради кого это ты давеча пудрилась, уж не ради ли того молодца, что вот-вот сюда пожалует? Ты гляди, причесалась даже…

Велюровые розы на видавшей виды бархатной шляпке старой кухарки, покачнувшись от резкого движения, угрожающе нависли над Люцкой, смущенно потупившей глаза.

— Ах ты, змея подколодная! — обрушилась на нее Реза.

— Чего это я змея-то? Пусть отдает обещанное, и до самой смерти глаза б мои его не видели! — пробурчала Люцка. — Расквитаемся — и дело с концом…

Добавить что-либо к этим словам пани Реза просто не успела.

Из коридора донесся громкий разговор, кто-то ненароком ткнул носком ботинка в дверь, она распахнулась — и комната наполнилась веселыми мужскими голосами. На пороге мялись врачи, уступая друг другу право первым войти в палату. Наконец, после слов пана директора: «Вы сегодня среди нас главная фигура, пан Могизл!» — вошел тот, кто сопротивлялся больше всех.

Едва заслышав это имя, Люцка с головой зарылась под одеяло, насилу выдохнув:

— Божетымойгосподи!

Все вошедшие в палату гости — а вместе с двумя докторшами их было пятеро — дружно рассмеялись.

Радость витала в воздухе.

В частной клинике доктора Бибикса царил настоящий праздник: впервые удалась пластическая операция по пересадке части тела одного пациента другому; у обоих процесс выздоровления прошел без осложнений. Подобного случая медицина еще не знала, и потому лавры заслуженно принадлежали главному врачу клиники Яну Буру, искусство которого даже отметил один очень известный профессор хирургии, через своего ассистента передавший ему поздравления и пожелания всяческих успехов.

Доктор Бур стоял в окружении своих коллег по клинике, продолжавших обсуждать операцию, хотя, казалось, все дебаты были уже позади. Обсуждение затеял именно ассистент того самого светила от хирургии. Он расхваливал доктора Бура и как прекрасного хирурга, и как своеобразного художника-скульптора, добившегося совершенного эстетического результата при помощи материала, с которым до него никто не работал — живой человеческой плоти. Он сравнивал этот кропотливый, изнурительный труд с английской игрой в составление сложнейшей мозаики «puzzle», а в конце даже пошутил, что не колеблясь доверил бы доктору Буру перекроить собственное лицо, чем вызвал возглас удивления у двух молоденьких врачих, ибо был писаным красавцем. Все вновь рассмеялись, а девушки вспыхнули от смущения. Настроившись на серьезный лад, ассистент подчеркнул, что с точки зрения эстетики результат замечательный, а уж с точки зрения физиологии, как выяснилось во время обследования, он вообще сравним только с чудом.

— Я был просто поражен, — заключил он, — когда обнаружил у пациента совершенно нормальные рефлексы, свидетельствующие о том, что приживленные части полностью иннервированы… Ну, а о методах своей работы счастливый хирург, полагаю, доложит нам в специальном отчете.

— Этот отчет, господин ассистент, — возразил доктор Бур, — явится составной частью моей докторской диссертации…

— Вот и прекрасно… — Ассистента не интересовал больше ни Бур, ни Рудольф, лицо которого только что служило иллюстрацией его речи. Он направился к Люцкиной кровати.

Совместными усилиями директору клиники и сестре Марте удалось заставить Люцину выглянуть из-под одеяла. Попытки более подробного осмотра оказались тщетными, поскольку она судорожно натянула одеяло до самого подбородка.

— Так вот он какой, ангел доброты, пожертвовавший сто граммов тела для восстановления облика этого молодого человека! — солидным тоном произнес ассистент светила.

— Она нисколько не похудела, даже поправилась, как мы сегодня обнаружили, на пять килограммов! — отметил доктор Бур за спиной ассистента.

— Ну, не упрямься, овечка ты наша! Мы ведь все медики… — уговаривал ее доктор Бибикс. — Мы только посмотрим, как у тебя все превосходно зажило!

— Я не хочу-у-у! — защищалась Люцка, чуть не плача от злости и бессилия. Подбородок у нее дрожал, как в лихорадке.

— Ладно, — все так же солидно произнес ассистент. — Чего мы там, собственно, не видели? Достаточно того, что ткани полностью восстановились, раны бесследно затянулись…

— У нашей прелести ни одной ямочки там не осталось, не то что на щечках! — пошутил главный врач.

— Vigro?[195] — поинтересовался ассистент.

— Intacta![196] — уточнил главный врач.

— Редкостный пример отменного здоровья! — похвалил девушку ассистент.

— Полная регенерация всех тканей и функций, — подтвердил доктор Бур. — Я же говорю, прямо ягодка… И ни разу за все время температура не падала ниже минимальной нормы!

— Ну тогда мне ясно, откуда на новых щеках этого бледного юноши такой нежный румянец… Кожу подтатуировали?

— Ни в коем случае, — заверил доктор Бур. — Подойдите сюда, пан Могизл! Поближе, поближе, пожалуйста!

Молодой человек не без смущения выполнил просьбу врача, и ассистент, приметив это, заявил:

— Вы только посмотрите, как способно мучить человека оказанное ему благодеяние, что в данном случае психологически объяснимо… Хотя, уважаемый коллега, я бы все-таки посоветовал вам подтатуировать кожу лица и сделать ее более смуглой, в соответствии с природным цветом кожи этого юноши, сейчас он выглядит неестественно. Но это мое личное мнение, не более.

Отчаянный вопль Люцины заставил врачей вздрогнуть и повернуться к ней. В крике этом, коротком, но словно током ударившем присутствовавших, прозвучал испуг, изумление и горечь отчаяния одновременно.

Нахохлившаяся Люцка, сев на постели, в замешательстве, словно ее холодной водой окатили, не то в восторге, не то в ужасе таращилась на Рудольфа, впервые увидев его в новом обличье. Она протягивала к нему руки, не замечая, что грудь ее при этом обнажилась.

Так и не переведя дух, она вымолвила:

— Нет, нет… не мо-жет быть!.. Это… это не-прав-да! — И по ее побелевшим щекам — весь румянец вмиг сошел — потекли ручейки слез, точно накренил кто-то две до краев налитые рюмки. Она плакала безудержно, как и три месяца назад, когда поднялась на чердак в поисках молодого хозяина. Однако на этот раз не из крайнего к нему сострадания. Напротив, в счастливом порыве она исступленно сложила крестом руки на груди, не заметив, что помешала достопочтенной сестре Марте застегнуть пуговицы на ее рубашке.

Вряд ли Люцка отдавала себе отчет в том, что сейчас с ней происходит.

— Это на самом деле пан Рудольф?! Разве это молодой пан Могизл?! — задыхалась Люцка, ибо грудь ее распирало глубокое волнение.

Она продолжала пожирать его глазами, в которых и радость и гордость за него выражались столь трогательно, что никто из присутствующих не остался равнодушным.

Если бы эту сцену завершить так, как разыграла ее Люцка, то Рудольфу Могизлу следовало бы броситься в объятья девушки. Но он, опустив голову, стоял, точно соляной столб, и ожидать от него, как все поняли, было нечего, поскольку отпрыск славного пражского семейства булочников попал в щекотливое положение.

До сей поры врачи смотрели на него как на некий объект или муляж — так в медицинской педагогической практике называют учебные пособия, имитирующие тело человека и его внутренние органы. Сейчас же они увидели молодого человека, которого словно бы пригвоздили к позорному столбу на глазах у своей спасительницы.

Безусловно, он, впрочем, как и все остальные, молил Бога, чтобы пытка поскорее закончилась.

— Вы бы хоть поблагодарили эту молодую особу! — обратился ассистент к Рудольфу, коснувшись локтем его руки, но тут же отстранился от него, наткнувшись на протез, о котором совершенно забыл.

— Я вам, стало быть, весьма признателен, барышня, — чуть слышно произнес Рудольф Могизл.

Едва подняв на нее глаза — единственное, что осталось у него от прежнего облика, — он тут же отвел их в сторону.

— Не за что, сударь! — прошептала Люцка упавшим голосом.

Молодой человек здоровой рукой достал из нагрудного кармана большой коричневый бумажник, из которого, точно язык из львиной пасти, торчала пачка денег, и, положив его Люции на одеяло, с ловкостью одноруких людей, которую они приобретают удивительно быстро, вынул заранее приготовленные банкноты и стал аккуратно, одну возле другой, раскладывать их на постели. Когда он положил первую — Люцка демонстративно откинулась на подушки и уставилась в потолок, желая, видимо, Самого Всевидящего взять себе в свидетели, что является лишь пассивной жертвой насилия, которое сию минуту должно было свершиться.

Отсчитав девять тысяч, Могизл объявил об этом присутствовавшим.

Тут вмешалась пани Реза, до сих пор молча стоявшая у изножья Люцкиной постели, то кивая головой в знак согласия, то вдруг трясла ею, отрицая все, что сегодня видела и слышала.

— И от меня тыща! Как раз десять наберется! — многозначительно произнесла она, хотя Люцка была совершенно безучастна даже к тому, что уже лежало у нее на коленях.

Голову-то Люцка подняла, может, решила убедиться в правильности предложенной суммы, но снова уронила ее на подушки. Наконец она села, сгребла деньги в кучку и уж теперь-то окончательно улеглась, уставившись в потолок.

— А подпись? — заворчала Реза на Рудольфа, вспомнив про расписку, и сама же достала ее из бумажника хозяина. Сестра Марта подложила для удобства деревянный поднос, на котором Люцина обычно обедала, и та, не колеблясь, расписалась вечным пером пана директора.

Таким образом, финал разыгрался быстро, без лишних эмоций, и отчего-то казалось, что белоснежная постель Люцки забрызгана пятнами новеньких, хрустящих банковских билетов.

Напоследок, когда все уже собрались уходить, доктор Бур подтолкнул молодого Могизла в спину:

— Вы ей хоть руку подайте на прощанье, голубчик!

Рудольф послушно протянул Люции руку.

— Мое почтение, барышня, премного вам благодарен!

Эти слова он произнес как бы в придачу к деньгам, и они вовсе не казались ему столь уж обязательными. Люцка, отвернувшись, нехотя сунула ему в ладонь растопыренные пальчики, давая понять, что не принимает от него благодарности. Однако, когда Рудольф вместе с главным врачом выходил из палаты, она проводила его долгим взглядом.

Достопочтенная монашка вновь опустилась перед окном на колени и — теперь уже в одиночестве — погрузилась в таинство своего молитвословия.

Реза стояла как вкопанная, ревниво наблюдая за Люциной.

У Люцки же из глаз фонтаном брызнули слезы, непохожие на обычные, человеческие, которых за сегодняшний день было пролито в избытке. Плакала она то громко, неукротимо, захлебываясь от гнева, то по-детски жалобно, словно бы сетуя на свою судьбу.

Реза будто того и ждала. Повернувшись, она направилась к выходу, но у самых дверей остановилась, чтобы сказать Люцине то, о чем никак не могла умолчать:

— Поплачь, поплачь, голубушка! Авось поможет, и не будешь так вы…

Старая карга произнесла последнее, грубое слово очень и очень тихо, но достопочтенная сестра Марта не оставила его без внимания и, заткнув уши, громко и протяжно закончила молитву:

— …Молись за нас, грешных, всегда, ныне и в час нашей смерти. Аминь!

Кухарка не обращала на нее никакого внимания:

— Ты просто спятила, голубушка! Я ведь тебя знаю вдоль и поперек и насквозь вижу, о чем ты думаешь. Слыханное ли дело! Выкинь дурацкие мысли из головы и в монастырь ступай! Привыкнешь помаленьку, зато ни себя, ни других не осрамишь! А не пойдешь — как пить дать, каждый пальцем тыкать станет: гляди, гляди, это та самая дура, что булочнику Могизлу кусок собственной задницы продала! — И, хлопнув себя кулаком пониже спины, Реза оттопыренным большим пальцем описала в воздухе полукруг. Жест был достаточно красноречив, и, хоть стояла она уже у двери, но, чтобы не осталось никаких сомнений, Реза еще раз обернулась и презрительно сплюнула:

— Тьфу!

К счастью, на самом пороге она вдруг вспомнила, что принадлежит к третьему монашескому ордену, а сестра Марта — к ордену сестер милосердия, и потому попрощалась как можно любезнее:

— Целую вам ручки, достопочтенная сестра!

Искусственный розовый бутон на ее шляпке уморительно — будто сам по себе — наклонился.

Едва она вышла, необразованная и, по Резиным словам, невыносимо глупая особа, пластом лежавшая на кровати, вдвойне дала волю своим горестным чувствам — Реза, не раздумывая, назвала бы их ревом быка и не преминула бы добавить, какого именно.

Совсем иное дело — чуткая сестра Марта.

Она подошла к Люции и, нежно взяв ее за подбородок, принялась успокаивать:

— Не плачь, милая ты наша овечка! Теперь, я думаю, ты сама убедилась, чего стоит жизнь мирская… Единственное наше пристанище и надежда — глубокая вера в Бога, а единственное чувство, которое мы можем испытывать за нанесенные нам обиды, страдания и несправедливость этого мира, должно проявляться в искренней любви к тем, кто нас обидел. Стоит хоть однажды отказаться от тщетной суеты этого мира, и никогда больше печали и обиды не посетят нас. А уж на том свете наградой за добровольную нищету, чистоту и безграничное послушание матери-настоятельнице будет нам сладостное спокойствие.

Схватив монашку за руку, Люция стала осыпать ее поцелуями:

— Достопочтенная сестра Марта, ради всего Святого, почему так долго не идет ее преподобие мать-настоятельница? Мне больше ничего не надо, мне бы только скорее попасть к вам в монастырь!

— Придет, придет, обязательно придет, и, по нашей обоюдной с достопочтенной сестрой Лидмилой просьбе, охотно исполнит ваше горячее желание. Но поскольку искреннее обращение к Богу — самая надежная помощь во всех благих намерениях, давайте продолжим наши молитвы. Прежде, чем мы сосредоточим внимание на святых таинствах, мы должны очиститься от земных и преходящих мыслей или соблазнов. А таковыми являются, милая наша овечка, вот эти самые деньги! — и белые руки достопочтенной сестры Марты, как две бабочки-капустницы над кочаном, затрепетали над кучкой кредиток.

Но не успели они опуститься, как Люцка, придвинув деньги к себе, заявила:

— Глаза б мои их не видели! — После чего достала спрятанный на груди кожаный мешочек на засаленном шнурке, быстро запихнула в него деньги и снова спрятала.

— Вот и правильно! Ничто не должно пропасть, ведь это твое приданое — приданое невесты Христовой! — кисло заметила сестра Марта.

— Знаю, знаю… Если б не эти деньги… — и она зевнула.

Сестра Марта испытующе посмотрела на нее, но зевок был таким неподдельно-искренним, что в словах Люцки вряд ли стоило искать скрытый смысл, который монашка было заподозрила.

— Богородице Дево, радуйся, благодатная Марие, Господь с Тобою… — завела Марта, на этот раз опустившись на колени возле койки и резко притиснув Люцкину руку к четкам.

Люцина повторила за ней эту, потом еще две других молитвы, снова сладко зевнула и, прежде чем монашка закончила первый десяток, заснула как убитая.

Достопочтенная сестра тихонько молилась возле нее до удара монастырского колокола, оповещавшего об обеде. Взяв деревянный поднос, на котором Люцка подписала роковой документ, она вышла из палаты.

А Люцина, выждав некоторое время, подняла голову и прислушалась.

В коридоре ни звука…

Тогда, дважды или трижды бестолково дернувшись туда-сюда, точно кролик перед тем, как вылезти из норки, она соскочила с постели и стала лихорадочно собираться. Достав из тумбочки чулки, поспешно натянула их; вынула туфли на высоких каблуках и так же быстро обулась; вытащив из шкафа вязаную кофту, надела ее и тут же сбросила, чтобы снять с себя казенную рубашку, ибо идти в ней Люцка не хотела, дабы не обвинили в воровстве. Правда, собственная, уже довольно ветхая, оставалась в клинике.

Ничем больше не смущаясь, она надела обе юбки, кофту и, схватив потертую сумочку, бросилась прочь.

Уже в дверях Люцка вдруг, слава богу, вспомнила, что чуть было не забыла самое главное, о чем только и думала, когда притворялась спящей.

Ей пришлось вернуться, подойти к шкафу возле окна, где среди разных склянок, стоявших на мраморной полке, она выбрала одну побольше с плотной стеклянной крышкой, сунула ее в сумочку и, как мышка, выскользнула в коридор.

Поскольку ее палата находилась на первом этаже, а весь обслуживающий персонал обедал в кухне, да и входная дверь была широко распахнута навстречу чудесному апрельскому дню, Люцине удалось незаметно прошмыгнуть на улицу, где за углом она вскочила в трамвай.

Около часу дня она была уже в Страшницах. Сделав по поселку сотню шагов, Люцка оказалась перед домом, построенным зятем пани Резы специально для производства уксуса.

В доме была только хозяйка, так как сам он отправился развозить товар. Хозяйство у него было довольно большое — доставляя клиентам готовую, разлитую по бутылкам продукцию, он даже запрягал двух собак, и чем больше продавал, тем больше уксуса мог потом изготовить.

— Пустяки, все уже позади, пани Горнова! — успокаивала хозяйку Люцка, свалившаяся как снег на голову. — Вот двадцать крон, принесите мне из деревни что-нибудь поесть!

— Так как… здоровье? Все в порядке? — спросила наконец пани Горнова.

— Да вроде бы… — ответила Люцка, вытащив в доказательство из-за пазухи набитый деньгами мешочек и помахав им у хозяйки перед носом. — Но об этом потом. А сейчас я просто умираю с голоду!

В третий раз пани Горнову не нужно было уговаривать.

Люцка вышла следом. Сердце у нее ёкнуло от радости: в дверях погреба торчал ключ! Хозяйка и полдороги до деревни не успела пройти, как Люцка, отворив дверь, уже спускалась в подпол.

Сундучок ее был на месте, но нижней рубашки — единственной вещи, которая в нем хранилась, — не оказалось. Видно, пани Горнова одолжила ее кому-нибудь, раз Люцка не появлялась целый месяц, и два, и три… Ну нет так нет!

В конце концов, это было не главное, за чем пришла сюда Люцка.

Нужная ей вещь стояла рядом на широком чурбаке. Была это огромная, вмещавшая несколько литров керамическая бутыль, плотно оплетенная, словно вставленная в корзину с двумя ручками. В ней хранилась уксусная кислота, которая и распространяла по всему дому резкий, кислый запах.

Когда Люцка впервые спустилась в подвал, пани Горнова предупредила ее, что с сосудом надо обращаться крайне осмотрительно, а хозяин даже показал многочисленные язвы на руках — следы ожогов. Поэтому они строго-настрого запретили ей прикасаться к бутыли, если — не дай бог! — она окажется в подвале.

А Люцка и не вспоминала о ней до сегодняшнего утра.

Подойдя к бутыли, она с осторожностью отвинтила керамическую крышку — из горлышка со свистом вырвались пары так называемого «ледяного» уксуса, — и ей стало не по себе. Она собралась с силами, взяла плетенку за одну ручку и, наклонив бутыль, отлила в пузырек немного зловонной, едкой жидкости. Тщательно закупорив, спрятала его в сумочку. Больше ей здесь делать было нечего.

Раскашлявшись, она выбежала на воздух и со всех ног бросилась прочь, поскольку с этой минуты не без основания считала себя преступницей!

Деревню она намеренно обогнула стороной, ближе к Бржевнову, чтобы не попасться на глаза пани Горновой. А оттуда уже все дороги вели вниз, к Праге, но Люцка пошла наугад по первой, к несчастью, самой длинной из них, и в Смихове оказалась только к вечеру.

К тому времени молодой Могизл уже успел посвататься к Дольфи, получить отказ и теперь, запершись в своей комнате, размышлял о своей горькой судьбе.

Несмотря на то что он отправился к нареченной в полной уверенности, которую вселила в него Реза, будто Дольфи сгорает от нетерпения и дождаться его не может, а значит — с определенными надеждами, что его новое лицо произведет впечатление, и несмотря на то что именно за ним было последнее слово, он сам сорвал предстоящую свадьбу, сбежав от невесты и нарушив главное условие отцовского завещания, а следовательно, лишился большей части наследства.

Пока он сидел у себя взаперти, пани Реза, без которой Рудольф отказался идти к невесте, подробно рассказывала хозяйке обо всем, что стряслось, прежде в общих чертах, потом обстоятельно:

— Приехали мы, значит, на Шванценбергскую. Пан Рудольф расплатился с извозчиком и к пану Дрозду за цветами пошел, да накупил столько роз, что, ей-богу, в этот таз не уместятся! Что ж, думаю, так и положено, раз парень девку обхаживает… До Дольфиного дома пешком шли, но перед самой лавкой Рудольф говорит: «Нам лучше через другой вход, пани Реза, а то здесь мастерская, работниц много». Я ему — дело, мол, ваше… А, с другой стороны, он вроде и прав: их там теперь четверо вяжут на машинах, но, как ни приду, — ни старые, ни молодые от стульев зады свои оторвать не могут, чтоб ключ в дверях повернуть!.. В лавке, к счастью, никого — хозяева, мол, важных гостей ждут! Ага, думаю, в самый раз поспели, и прямехонько в дальний конец дома — в покои ихние. Но хозяин наш перед самой дверью опять канитель развел. Я ему говорю: «Пан Рудольф, неужто со страху камень на сердце налег?» В дверь-то он постучал, а сам за мою спину — нырк! — и вперед себя толкает… Вот, стало быть, зачем с собою брал! В двери — окошко, занавеска висит батистовая, застиранная такая, но мы все ж разглядели, как Дольфи из-за стола вскочила… Ей-богу, я бы три раза «Отче наш» прочесть успела, пока нам не сказали «Войдите!». Ну, войдите так войдите. Наперед я иду. Поздоровались — опять же я поздоровалась, а молодой пан вроде как воды в рот набрал. Старуха-то, мать Дольфина, рада без ума: «Проходите, проходите, гости дорогие, мы уж и не надеялись…» Раньше, может, действительно и не ждали, и не надеялись, а сегодня-то как раз предпоследний день, сами понимаете, на столе черешневый пирог, здоровущий, что купол святого Микулаша, но скатерть, скажу я вам, вся латаная-перелатаная, это ж стыд какой!.. Зато девка-то вся из себя: руки голые, вырез аж по самые лопатки; по мне — так платье у ней никудышное, подумаешь, маркизет, коленки маленько прикрыты; ну, и чулки ажурные — это можно себе позволить, коль за стеной таких кучу плетут! Но все к лицу, что правда, то правда. Вы же знаете, какая Дольфинка хорошенькая, чертовка! Мамаша тоже, чтоб в грязь лицом не ударить, вся в черном атласе, воротничок белый… Я, значит, к пану поворачиваюсь — куда он, мол, там подевался?.. А он, Боже милостивый, с ноги на ногу переминается, букетом лицо прикрывает! Дай, думаю, руку ему от лица отведу, но тут Дольфи сама к нему — прыг! — и заставила его руку опустить. Поглядела на него, горько так вздохнула, отступила назад и шепчет ему: «Это не вы!..» Поняли, сударыня? На «вы» к нему, хотя, сколько себя помню, они всегда на «ты» были… Мать как гаркнет на нее: «Дольфи!» Ну, и я тоже влезла. «Дольфинка, — говорю, — ведь он теперь во сто раз краше, а что на себя не похож — так это ж свыкнется, не беда!» Но она как баран уперлась, бельмы свои выпучила и ни в какую, а стоит Рудольфу шаг сделать — пятится от него, как от привидения какого… Да‑а, думаю, смотреть-то ты на него смотришь, только взгляд у тебя не тот, не любящий. Ну и парочка! Со стороны глянуть — смех один, а меня мороз по коже подирает… Бедный наш пан то на меня, то на нее глядит, ждет, что надумаем, и уж так мне его жалко стало!.. Но и ему, видать, надоела эта комедия, сколько ж можно; он возьми да и скажи: «Т‑ты знаешь, зачем я пришел, и потому я спрашиваю те… вас, барышня Малиржова, желаете ли вы стать моей женой согласно последней воле моего умершего отца?» С минуту такая тишина стояла, что слышно было, как мухи кашляют. Наконец Дольфи пропищала: «Да!» Бедный пан Рудольф, ясное дело, набрался смелости и хотел было ее обнять, но будь у него даже вместо букета топор, и то, думаю, кончилось бы все куда лучше… Заорала она как резаная, в дальний угол забилась: «Нет, только не целоваться, я не могу!» Рудольф стоит как вкопанный, а старуха давай дочь уламывать: «Ну, чего упрямишься, Дольфи? Можно подумать, ты с ним не целовалась! Стоит ли перед свадьбой такую недотрогу из себя корчить?» Все ждут, что Дольфи скажет. Бубнила, бубнила она что-то себе под нос, а потом уж сказала так сказала: «Раз этого не миновать — выйду я за него, но целоваться с ним вы меня ни за что не заставите!» И в слезы — ровно дитя малое. Ну, думаю, люди добрые, хороша же у них будет брачная ночка!.. Мамаша аж руки заломила, только что не вывернула: «Дольфи, Дольфи, опомнись!..» Чует, что-то еще у дочки на уме крутится. Насели мы на нее — тут же все и выложила: «Никто не заставит меня чужую кожу целовать, которую от какой-то девки взяли, да притом с того самого места!» — «С какого это того самого?» — подивилась старуха. «А вот с такого, — говорит, — спроси свою пани Резу, она тебе объяснит, как мне давеча!» Я ведь ей и правда все выболтала сдуру, ох и сдуру!..

— Как, пани Реза?! — прервала ее хозяйка. — Неужто кожу для его лица взяли с…?

— Ну так а я о чем? — подтвердила Реза догадку своей хозяйки, которая хохотала так, что чуть было не выпала из кресла, и все никак не могла успокоиться.

Реза отнюдь не разделяла ее веселья, горя́, кроме того, нетерпением продолжить свой рассказ.

— Вольно ж вам смеяться, сударыня, но Люцка, бесстыдница наша, десять тысяч крон получила, а денежки-то эти — мои! Я их сорок лет копила, ну, и одолжила вчера Рудольфу. У меня на них вексель есть и облигации, что после смерти его матери остались… Вроде бы чего бояться, но, знаете, в жизни всякое бывает…

— Пани Реза, — голос хозяйки потеплел, — если до свадьбы дело так и не дойдет — один день остался, и бес их знает, что может случиться, да? — так вот, если свадьба расстроится, вот вам моя рука: эти десять тысяч я лично верну вам в тот самый день, когда мы будем расплачиваться с Рудольфом… Ну так, что там было дальше у Малиржовых? Не томите…

Кухарка, пожав протянутую руку — к слову сказать, особых иллюзий насчет хозяйских посулов она не строила, — продолжила:

— Ух, и разозлилась я, когда такое от Дольфи услышала. «Барышня, — говорю, — все только от вас зависело, вы могли бы целовать кожу с собственной задницы!» Я, правда, покрепче выразилась… «И вообще, — говорю, — вам с матерью надо было все заранее обговорить, чтобы не мучить и без того несчастного человека и не разыгрывать тут комедий. От вас, Дольфи, я этого никак не ожидала!» Рудольф совсем пришибленный стоит. Потом зырк-зырк! — на меня да на мамашу Дольфину. «Пани Малиржова, — а ведь раньше тетушкой величал! — пани Малиржова, раз такое дело, свадьбы не будет, и ничего у нас с Адольфиной не получится!» А в руке букет. И все ждут — куда он букет этот денет? Я, грешным делом, думала, швырнет его бывшей невесте в лицо, ан нет — в ящик у печки выкинул. Не успела я обернуться — Рудольфа уж и след простыл! А девчонка-то все бежала за ним в слезах до самых до ворот и кричала: «Рудольф, Рудольф!..»

В самый напряженный момент Резиного повествования в кухне громко хлопнула дверь.

Хозяйка, выслушав такие счастливые для себя новости и облегченно вздохнув, обернулась:

— Кажется, на кухне кто-то есть!

— Видать, дворничиха. Откуда там чужим взяться?

В кухне кто-то намеренно кашлянул.

— Говорю ведь, она!

Дворничиха закашляла настойчивее, и, поскольку этот нарочитый кашель явно преследовал определенную цель, Реза кинулась в кухню.

— Ну что вам невтерпеж?

— Пани Реза, скорее, Люцка уже с полчаса у хозяина в комнате! Поначалу уж так они кричали! А теперь утихло все, я прямо не знаю, что и делать!..

— Как же вы сразу не дали знать, что они там кричат, сокровище вы мое?!

— Только они заперлись, я и прибежала, — оправдывалась дворничиха.

Но махнувшая рукой Реза уже ковыляла наверх так быстро, как только могла, ибо лестница значила для нее то же самое, что Альпы для Ганнибала…

Люцка и вправду была у Рудольфа, но уж, конечно, меньше получаса.

…Осторожно неся в сумочке пробкой наружу пузырек с вонючей жидкостью, она шла к Рудольфу с намерением, которое все больше укреплялось в ней. Если бы только люди, у которых она спрашивала дорогу, могли читать ее мысли…

С каждым шагом дышать становилось все труднее, и чем ближе подходила она к Смихову, тем громче колотилось ее сердце, тем сильнее сжимали его тиски… Невыносимо! Но она должна сделать это. Ах, если бы все в жизни было так ясно и просто, как ее решение… Конечно, Рудольфа ей было жаль, и чем ближе подходила она к дому, тем искреннее сокрушалась. Но и тем быстрее росла в ней уверенность, что правда на ее стороне, что придавало ей решимости. Она очертя голову неслась вперед, даже в боку закололо. С утра ни крошки в рот не брала, и до самой смерти уже не возьмет… Смерть — единственное, что ей осталось!..

Она совершит задуманное, хотя любит Рудольфа больше всего на свете… Еще как любит! Только теперь Люцина поняла, что полюбила его с той минуты, когда впервые подкараулила у дверей чердачной каморки, и сколько потом пролила она горьких слез — слез настоящей, неразделенной любви, всем сердцем страдая оттого, что он такой страшный, несчастный и одинокий. Потому, не задумываясь, отважилась она на помощь. И вот теперь, когда счастье Рудольфа было так близко, Дольфи разбивает его… Ну же, невеста, раз уж так суждено, получай того урода, каким он был раньше!

Что ему стоило сказать Люцке сегодня утром хоть одно нежное словечко! Она бы не подкачала, молча бы приняла… Так нет же, в спину его толкали, чтобы он соизволил ее поблагодарить, руку ей подал! Да Люцке от него, кроме поцелуя в знак благодарности, ничего и не надо было… Ведь то, что он вообще в состоянии целоваться, — как-никак ее заслуга… А теперь Дольфи достанутся тысячи и тысячи поцелуев… Вот что было обиднее всего, потому все, что задумано — свершится!

Мысли о Дольфи не давали покоя Люцке, справедливо считавшей себя истинной причиной ее счастья, но тем мучительнее ныло Люцкино сердце, а в уголках глаз копилась жгучая сухость, такая, что и моргать было больно. Может, поплачь она чуточку — злой умысел вышел бы из души со слезою, но плакать ей если и оставалось, то разве что кровавыми слезами… Пусть лучше плачет Дольфи! И если раньше Люцина, возможно, с радостью благословила бы жениха и невесту — «Дай вам Бог счастья!» — и, скорее всего, пошла бы поглазеть на них в костел, но теперь… Нет, нет и нет!

И она припустила со всех ног, словно боялась, что собственная жалость догонит ее…

Ей повезло и на этот раз: в подъезде дома Могизлов не было ни души. Правда, на лестнице, перед самой дверью в его комнату, она так растерялась, что от страха холодок по спине пробежал.

Сейчас бы взять и сгинуть отсюда!

Нет, именно вопреки собственной слабости она должна свершить задуманное.

Сначала выпьет полпузырька, а остальное плеснет ему в лицо! Если наоборот — невзначай можно вылить на него все сразу, и для себя ничего не останется… Вытащив пузырек из сумочки, Люцка с грустью отметила, что содержимого с лихвой хватит на двоих…

«Сначала выпить, потом плеснуть!» — как заклинание повторяла она. Скорее бы! Перекрестившись, она постучала в дверь.

Никто не отозвался.

В конце концов, Рудольфа могло не быть дома.

На это она никак не рассчитывала… А может, Рудольф все еще у Дольфи, и они вместе празднуют помолвку?.. Люцка решила зайти попозже, чтобы застать его наверняка.

Она уже стала спускаться, когда дверь отворилась: на пороге стоял он.

Ей казалось, сердце молоточком колотится в ребра…

— Это в‑вы, барышня, — приветливо, но очень медленно выговаривая слова, произнес он. Речь все еще давалась ему с видимым трудом, хотя сам он, кажется, был в прекрасном расположении духа. — Ну, проходите, проходите, раз уж вы здесь! Надеюсь, вы ко мне с добрыми вестями?

Рудольф едва узнал ее, да и то по красно-белому платку и черным кудряшкам.

Не сказав ни слова в ответ, Люцка, мрачнее тучи, прошла мимо него в комнату, полную табачного дыма: курил молодой Могизл отчаянно…

— У вас что-нибудь стряслось?

— Да! — отрезала Люцка.

— Ну, и в чем же дело?

Он был с ней ласков, как с маленьким ребенком, только что не сюсюкал, но все это были не те слова, что она желала и надеялась от него услышать.

Не дождавшись ответа, Рудольф как ни в чем не бывало просиял:

— Вы только посмотрите, я снова могу курить! Два с половиной года у меня сигареты во рту не было, а что это такое, знает любой заядлый курильщик. Да я и пить сейчас могу, как все нормальные люди!..

Он с наслаждением затянулся и выпустил дым из носу. Потом, налив в рюмку вина, залпом осушил ее — видно было, что он наловчился это делать…

— Я уже умею произносить эм, пэ, вэ, и доктор Бур обещал, что скоро смогу смеяться!

Люцка наконец осмелилась поднять на Рудольфа глаза. Ах вот как, и ни слова о том, что все это благодаря мне, мне! Вторую такую дуреху только поискать, пронеслось у нее в голове…

Но молодой человек ничтоже сумняшеся болтал с ней, как со старым знакомым.

Однако приметив, что Люцка мрачнеет, повторил вопрос:

— Итак, что же все-таки случилось, дитя мое?

Люцка достала мешочек на шнурке и заносчиво отрезала:

— Никакое я вам не дитя! Говорите это своей невесте!

— М-м-да… С невестой у меня что-то не заладилось…

Люцка, не слушая — будто не желая знать, о чем это он, — одну за другой выкладывала на стол свои тысячи.

— Ну, так чего же вы еще хотите от меня? — рассердившись, спросил Рудольф хозяйским тоном. — Ровно десять тысяч, как было обещано. Или вы сомневаетесь? Одна, две, три, четыре…

— Сосчитаете — и берите их себе! С голоду помирать буду — гроша ломаного от вас не приму!..

— Ничегошеньки не понимаю! Может, у вас не все дома? Десять тысяч крон на дороге не валяются, и, будь я подлец, я бы действительно их забрал, поскольку расписка у меня. Но я не из таких, и потому — забирайте свои деньги и ступайте с богом!..

Теперь он говорил резко, почти срываясь на крик.

— Вот и хорошо! Раз вы так ничего и не поняли, то получайте свое!.. — в ярости крикнула Люцка, однако на последних словах почему-то сникла.

Здоровой рукой Рудольф успел выхватить у нее странный предмет, который она судорожно вертела в руках. Взвизгнув, Люцка вцепилась зубами в его запястье.

Рудольф, не уступив ей в ловкости, увернулся и рассмотрел наконец злополучную вещицу. Он не ошибся, это был пузырек с какой-то жидкостью. Не учтя, что пробка может присохнуть, Люцка потеряла драгоценные секунды…

Прыжок — и она попыталась завладеть заветной склянкой, но Рудольф успел повернуться боком, и Люцина пушинкой отлетела в сторону.

— Это что? — произнес он задумчиво, взболтав пузырек и разглядывая его содержимое на свет. Он принюхался, и если бы у него была вторая рука, наверняка откупорил бы флакон. Правда, все было ясно — едкий, противный запах ударил ему в нос.

— Уксусная кислота, — произнес он совершенно спокойно. Подойдя к остывшей печи, открыл заслонку и бросил туда пузырек.

В один миг — и вправду как перышко на ветру — оказалась Люцина у двери, но Рудольф ногой преградил ей путь и, дважды повернув ключ в замочной скважине, сунул его в карман.

— Может быть, вы объяснитесь? — наступал он на Люцку. — Вы хотели… Это было мне предназначено?..

Люцка, с застывшим в глазах ужасом, отступала к окну, куда-то в угол.

— М-м-да… С утра одна мне сцену закатила, теперь другая… — съязвил Рудольф.

От страха Люцка и вовсе не расслышала, что он сказал, тем более что он снова перешел в наступление:

— Так что, говорить будете или молчать? Зачем вы принесли этот флакон?

— Кричать буду, вот что! — пригрозила Люцка, впрочем, сокрушенно.

Оступать ей было некуда, спиной она уперлась в шкаф.

— Ах так? Ну тогда подождите, я открою окно, тем скорее прибежит полицейский. А если вы будете молчать, я за ним просто пошлю!

Люцка сдалась:

— Половина… для меня… Другая… для вас… — медленно выговаривала она, с трудом подыскивая слова. — Свою половину я собиралась выпить, остальное — выплеснуть вам в лицо…

— Но почему?

— Потому что!

Рудольф подошел к ней почти вплотную, и Люция, защищаясь, руками уперлась ему в грудь.

Странно еще, что она не упала в обморок, когда он приблизил к ней свое лицо, треть которого, не меньше, принадлежала когда-то ей самой…

Руки ее беспомощно опустились, и она изо всех сил сдерживала дыхание, чтобы вздымавшейся от волнения грудью не касаться Рудольфа.

Он глядел на нее в упор, пристально всматриваясь в лицо. Почему-то вспомнилось ему словечко, услышанное утром в разговоре врачей: «Ягодка…» Что справедливо можно было отнести за счет исходившего от нее свежего аромата, глазенок, горевших столь жарким пламенем… Непосредственность Люцки, походившей на девчонку со вздернутым носиком и капризно надутыми губками, напоминала поведение детей, утиравших по обыкновению нос пятерней снизу вверх. Рудольф, не сдержавшись, обнял ее.

— Мне кажется, я уже в состоянии целоваться!

И продемонстрировал свое заново обретенное искусство.

Сперва Люцка скрежетала зубами, потом руки ее взметнулись вверх, обвились вокруг шеи Рудольфа, и, ни разу в жизни не поцеловавшая ни одного мужчину, она показала наконец, на что способна!

Она явно не владела собой и, переведя дух, Рудольфа из объятий не выпустила, давая понять, что ей все еще мало и что одними поцелуями он от нее не отделается.

— Ну, теперь-то ты скажешь, зачем хотела выжечь мне глаза?

— Не глаза… Лицо… Оно же ведь мое, ваше лицо… Я просто не вынесу, если его будет целовать другая!

Говорила она сбивчиво, словно не успевала набрать в легкие воздуху, грудь ее порывисто подымалась и опускалась.

— Да, дорогие мои, с вами просто с ума сойдешь! — Рудольф рассмеялся, захохотал — вино тоже сделало свое дело — и, освободившись от ее объятий, упал в кресло.

Насупившись, Люцка собралась уходить, но он успел поймать ее ноги коленями.

— С утра Дольфи дала мне от ворот поворот, сказала, не будет целовать мое лицо, кожу, неизвестно у кого и откуда взятую… А теперь ты…

— Неизвестно откуда?! — перебила Люцка.

На карту была поставлена ее честь, да что там честь!

— Неизвестно откуда, говорите?

Она взяла его за руку и провела ею по своему телу за спину, под длинную вязаную кофту, не рассчитав, что Рудольф вот так сразу, одним резким движением сам проникнет к многострадальной части ее тела.

Застежки лопнули — и обе юбки упали Рудольфу на колени.

Всего лишь на одно мгновение…

С быстротой молнии Люцка подобрала юбки и прикрылась. Но и этого мгновения было достаточно, чтобы ахнуть: ведь одну рубашку, приютскую, она сняла, а свою-то так и не надела…

С пани Резой случилось то, что случается со всеми, кто пытается высадить незапертую дверь — она едва удержалась на ногах, влетев с разгону в комнату Рудольфа. Еще не войдя в состояние устойчивого равновесия, она успела окинуть комнату взглядом и понять: минута, когда следовало закрыть дверь на ключ, уже позади.

Правда, вид у Люцки был столь смущенный, что Реза почуяла: вряд ли та решилась бы предстать перед ней минуту назад. Залившись румянцем, низко опустив голову в красно-белом узорчатом платке с выбившимися из-под него черными завитками, она вернулась к занятию, от которого оторвала ее Реза…

Реза же, придя в себя от удивления, разразилась бурным хохотом, вложив в него уничижение, на какое только способна сестра третьего монашеского ордена Франциска Ассизского!

Ей даже пришлось сесть!

— Ха-ха-ха-ха! — вырывалось из ее необъятной груди, смех сменился кашлем, но и сквозь него можно было разобрать: — Глядите-ка, она тут себе пирует! Пху-ху, пха-ха!

И все же грусть примешивалась к ее, казалось бы, неуемному веселью.

С другой стороны, следует признать, что ни один человек в мире не оказывался в столь досадном и униженном положении, в какое попала бедная Люцка: у нее был полон рот ветчины; оставшейся у Рудольфа на столе после импровизированного обеда, а она в смущении продолжала откусывать еще и еще и, конечно же, не могла прожевать ни кусочка! Вот это был стыд — о чем-либо другом она и не подумала! Вытаращив глаза, Люцка старалась как можно беззвучнее разжевать ветчину, но ничего у нее не выходило, пришлось прикрыть ладонями рот, тогда дело пошло быстрей…

Да ведь она с утра ничего не ела!

Рудольф сперва словно бы не замечал, что происходит у него в комнате.

Затем вдруг, покраснев как рак, он подошел к кухарке.

— Пани Реза! — начал он торжественно. — Гозвольте представить вам эту девушку — барышню…

Ничто более не могло развеселить старую каргу, и она не преминула подсказать с ехидцей:

— …барышню Люцию?

— Да-да, именно, барышню Люцию, мою невесту, — все так же невозмутимо и серьезно закончил Рудольф.

— Какую еще невесту? Чай, была уж сегодня у вас одна помолвка. Может, вы там и поженились уже…

Ох, и язва же была Реза!

Однако Рудольф преспокойно продолжил:

— Если бы вы не удостоили нас визитом, я бы спустился к вам, чтобы сообщить первой… Но раз уж вы тут — давайте сразу покончим с долгами.

Сбив двумя указательными пальцами в пачку Люцкины деньги, он подал ее Резе:

— Вот наш долг, пани Реза. Как я вам благодарен!

Начисто сраженная новостями, только что не лишившаяся дара речи, прятала кухарка вновь обретенное богатство под старый передник… Вот так, естественным образом, отпала главная причина ее раздражения против Люцки, возникшего, конечно же, только после принесения Люцкой кровавой жертвы.

Тем бы, вероятно, и завершился визит Резы, но Рудольф вздумал все поставить на свои места. Чувствуя себя виноватым перед Люциной, он снова обратился к Резе, стараясь как можно меньше подчеркивать разницу между хозяином и кухаркой:

— И еще кое-что, дорогая Реза! Если бы это была не ты, я бы любого: выставил за дверь без церемоний. Но тебя, Резочка, никогда!

Тут бикфордов шнур мины устаревшей конструкции догорел…

Комично расшаркавшись перед Люциной, сидевшей, закрыв лицо руками так, что только кончик носа выглядывал, Реза сделала несколько не менее смешных книксенов и елейно пропела:

— Ручку целую, барышня!

Взрыв был неминуем. Уперев руки в боки, она добавила:

— Тьфу!!!

И поспешно удалилась, правда, не так быстро, как ей хотелось бы, зато столь тяжелым шагом, что даже рюмки на столе звякнули о бутылку. Правда, учитывая ветхость дома Могизлов, удивляться этому не следовало.

Люцке срочно нужны были иголка с ниткой, дабы пришить оторванные застежки.

Рудольф и в этом ей угодил.

Игла сохранилась у него на клочке солдатской шинели в куче других мелочей, оставшихся от службы в армии…

Когда через полчаса Реза вернулась сообщить им, что хозяйка не намерена терпеть подобные безобразия под крышей собственного дома — «да, да, так и просила передать — под крышей моего дома»! — дверь уже оказалась запертой, и Реза, не достучавшись, поняла, что птенчики благополучно выпорхнули из гнезда…

В это время они действительно были уже на полпути в Страшницы, чтобы забрать Люцкину рубашку — не пропадать же добру!

А в родной дом Рудольф Могизл так и не вернулся. Впрочем, однажды приехал за своим нехитрым скарбом.

Нужно, правда, добавить, что в тот же день булочнице Могизловой привалило счастье.

Вечером в сопровождении матери к ней заявилась Дольфи. В запасе у них после неудачной помолвки оставалось еще полдня, и они примчались как угорелые, решившись, видимо, в последнюю минуту прибрать-таки к рукам то, что чуть не уплыло от них.

Ан нет — было да сплыло…

Время еще не вышло, да только дело поправить было уже не в их власти.

Могизлова долго испытывала их любопытство, говоря о том о сем, но напоследок попотчевала их новостью о пане Рудольфе и служанке Люцине, преподнося многочисленные подробности по ложечке, предварительно посолив, поперчив и основательно заправив, так что ее милые гостьи чуть не задохнулись от обиды и злости.

Хозяйка думала даже позвать Резу, которая могла подтвердить ее слова.

Предложение осталось без внимания, его просто пропустили мимо ушей. После небольшой паузы мать Дольфи затрещала о том, как было сегодня жарко, а потом в ужасе вспомнила, что, когда они шли к Могизлам, вроде бы собиралась гроза, скорее пора домой, чтобы не вымокнуть до нитки на обратном пути.

А Могизлова их и не удерживала.

…Когда доктор Бур, обычно следивший за судьбой своих пациентов, счастливо изменивших внешность благодаря его искусным рукам, узнал, что Рудольф женился на Люцине, он сказал:

— Это самое разумное, что он мог сделать! Ведь вы только подумайте — однорукий пекарь! До конца дней своих он должен Бога благодарить, что она так привязалась к нему. Впрочем, мне понятно почему: ведь она подарила ему часть собственного тела и не могла допустить, чтобы Рудольф достался другой. Бьюсь об заклад — она влюбилась в него, когда он был еще урод уродом, и, если бы понадобилось, пожертвовала бы ради него и рукой… Да, непостижимые существа эти женщины, и тот, кто намерен проникнуть в их тайну, должен считаться с ними. Я убежден, что эти двое совершенно счастливы.

Все это доктор Бур выложил Резе, остановив ее на базарной площади и подробно обо всем расспросив. Поначалу кухарка удивилась, что он вообще запомнил ее, но, подумав с полсекунды, решила, что человеку, однажды ее видевшему, это, вероятно, не составляет труда… Она рассказала доктору все, от «а» до «я», и подтвердила, что молодожены счастливы, «как Адам и Ева, хотя вынуждены трудиться больше, чем изгнанные из рая наши прародители». Хлеб печет Люцка, и в этом-то и состоит их счастье, поскольку ее ржаной хлеб — лучший в округе. Вначале они развозили его на собаках, но теперь обзавелись лошадью и даже наняли работника.

— Так вот и работают себе, куда ж денешься… Мое вам почтение, милостивый пан!

Судя по ее рассказу, ссора между нею и Рудольфом длилась недолго. Зять Резы, торговец уксусом из Страшниц, нашел молодым подходящую пекарню, и с помощью его пса Могизлы каждое утро — до девяти — развозили свои двадцать буханок хлеба. Тысячу двести крон на покупку лошади, когда количество буханок возросло до сорока-пятидесяти штук в день, а то и больше, одолжила им Реза. Ведь денег, доставшихся Рудольфу от мачехи, не хватило даже на нехитрое оборудование пекарни, и за него уплатил зять пани Резы…

(1926)

Примечания

1

Kmen I, 1927, s. 257.

2

См: Moldanova D. K. M. Capek-Chod ve vyvoji ceske prozy. — Ceska literatura, № 3, 1985, s. 223–233; Krivanek V. Nerudovo prozaicke vychodisko a povidkova tvorba K. M. Capka-Choda. — Ceska literatura, № 3, 1985, s. 218–223.

3

См.: Suchomel M. Doslov. — In: Capek-Chod. Jindrove. Praha, 1958, s. 290.

4

Цит. по: Sach J. K. M. Capek-Chod. Vzpominkova mosaika. Ceska Skalice, 1949, s. 52.

5

Sach J. Op. Cit., s. 92.

6

Цит. по кн.: Кузнецова Р. Р. История чешской литературы. М., 1987, с. 151.

7

Мотылева Т. Зарубежный роман сегодня. М., Советский писатель, 1966, с. 217.

8

Capek K. O umeni a kulture. II. Praha, 1985, s. 142.

9

Sach J. Op. cit., s. 7.

10

Маутнер Фриц — немецкий философ-идеалист, писатель, родившийся в Чехии в 1849 г.

11

Чешский народный танец.

12

Музыкант в мансарде играл парафразу Любина на тему из оперы Доницетти; публика хорошо знает эту виртуозную скрипичную пьесу, в которой исполнитель играет тему и аккомпанемент одновременно. (Примеч. автора.)

13

Барышня.

14

Имеется в виду: «Там вода вьюном кружится, жаль твоих очей, девица».

15

Ольшанское кладбище в Праге.

16

Официальный (искаж. лат.).

17

Я сказал, я высказался (лат.).

18

Ради бога! (нем.)

19

Ломброзо Чезаре (1835–1909) — итальянский психиатр и криминалист, родоначальник антропометрического метода, объясняющего причины преступности биологическими особенностями личности.

20

Подлинные сведения. (Примеч. автора.)

21

Старинная часть Праги, населенная в те годы евреями, гетто.

22

Суббота (евр.).

23

«Тогда-то и тогда-то возле фирмы братьев Уллик видели некоего польского еврея» (евр. жарг).

24

«Сброд — хоть и благородный» (евр. жарг.).

25

«Великолепная сделка, исключительный случай» (евр. жарг.).

26

Пожелание врагу, главным образом, из числа соплеменников, мочевых камней в почки и полипов в нос является одним из самых страшных еврейских проклятий. (Примеч. автора.)

27

Шиканедр Якуб (1855–1924) — чешский художник-реалист.

28

«Что подумают о тебе люди?» (евр. жарг.)

29

«Вошь проползла по его печени, — скажут они» (евр. жарг.) — по суеверным представлениям польских евреев, это является причиной болезни печени.

30

Пятьдесят тысяч гульденов! Пятьдесят! Чистой прибыли! (евр. жарг.)

31

Для этого он больно неказист (евр. жарг.).

32

С двумя котятами по карманам, словно беременная кошка, боже праведный! (евр. жарг.).

33

Так точно (нем.).

34

Что он сказал и что вы сказали? (евр. жарг.)

35

Сожрать он хочет кошек (пражск. жарг.).

36

В бумажной книге текст этого примечания отсутствует — примеч. OCR.

37

Сумасшедший тип (евр. жарг.).

38

Счастливого доброго утра, господин императорский советник! (евр. жарг.)

39

Нечто хорошенькое (евр. жарг.)

40

Боже праведный, да будет благословенно имя твое! (евр. жарг.)

41

Ну, что скажете, господин Блюмендуфт? (евр. жарг.)

42

Вот настоящая! (евр. жарг.)

43

Неверно, неверно! (нем.)

44

Знаток (от фр. connaiseur).

45

Дорогой Блюмендуфт (нем.).

46

Побей меня бог (евр. жарг.).

47

Негодяй, мошенник, подлец! (евр. жарг.)

48

И все-таки вы подлец! (евр. жарг.)

49

Хотите меня на тот свет отправить? (евр. жарг.)

50

Не кричите так, не то я велю вас вышвырнуть! (евр. жарг.)

51

Вы нас разорите! (евр. жарг.)

52

Остановитесь, ненормальный! (евр. жарг.)

53

Вы что, рехнулись, господин императорский советник?! (евр. жарг.)

54

Ох, кто бы вырвал мне глаза и уши! (евр. жарг.)

55

Умный человек (евр. жарг.).

56

Справедливый человек (евр. жарг.).

57

Настоящие персидские глаза мадам де Файель (фр.).

58

Междометие, выражающее удивление, недовольство и т. п.

59

От слова «papir» — бумага (чеш.).

60

Лицо, полномочное совершать все финансовые операции предприятия.

61

Учреждение, охраняющее памятники старины.

62

Дама, сопровождающая в целях охраны молодую девушку.

63

Окончательно (лат.).

64

Неопределенное наклонение глагола (лат.).

65

По желанию до бесконечности (лат.).

66

Неопределенное наклонение (нем.).

67

Агуяри Лукреция (1743–1783) — знаменитая итальянская певица.

68

Церковное сочинение для хора и оркестра выдающегося чешского композитора Антонина Дворжака (1841–1904).

69

С точки зрения вечности (лат.).

70

Человеческий голос (лат.).

71

Точнее, Милон Кротонский — знаменитый победитель одной из Олимпиад Древней Греции.

72

Звание доктора тех или иных наук в Европе присваивается всем, кто окончил университет.

73

Мужественный пример (лат.).

74

Дательный симпатии (лат.).

75

Началу сопротивляйся! (лат.)

76

Вторая часть изречения «ignoramus et ignorabimus» — «не знаем и не будем знать» (лат.).

77

«Мужененавистница», по аналогии с «мизогин» — женоненавистник (от греч.).

78

Эрнест — немецкий вариант имени Арношт.

79

Носовой платок (искаж. нем.).

80

Совместное обучение (от лат.).

81

«Библиофил» (англ.).

82

Сам такой, да еще какой! (евр. жарг.)

83

Чудовищный интеллект (исп.).

84

Привет (жарг.).

85

Презрительная кличка социалистов.

86

Проклятого (англ.).

87

Явно онемеченное «Папоушек», т. е. «попугай» (чеш.).

88

Музыкальные термины, означающие нарастание и снижение звучности.

89

Рукопожатия (англ.).

90

Ваш драгоценный (англ.)

91

Дом (англ.).

92

Коттедж, особняк (англ.).

93

Пожатие (англ.).

94

Бидермейер — мещанский стиль в искусстве в 1-й половине XIX в.

95

Вперед! (англ.)

96

Ее сестра ждет ребенка (англ.).

97

Да (англ.).

98

Благодарю (англ.).

99

Простонародно искаженная фамилия президента Теодора Рузвельта.

100

«Цветущий» вид туберкулеза (лат.), т. е. скоротечная чахотка.

101

Цветущий вид на долгий век (лат.).

102

В данном случае — стеснение, неудобство (лат.).

103

Двусмысленность в созвучии слов «hurisky» — гурии (чеш.) и «Hure» — проститутка (нем.).

104

Ну и отличился ты, через печку все слышно (пражск. жарг.).

105

Вршовице — окраинный район Праги.

106

Пожалуйста (англ.).

107

Здание для выставок и концертов в Праге.

108

Яблонский Болеслав — литературный псевдоним популярного в XIX в. поэта-патриота К. Е. Тупого. Многие чешские писатели брали себе подобные псевдонимы. «Отсталые» привели под такими фамилиями своих дружков для потехи над Моуром. (Прим. перев.)

109

Рабочий район Праги.

110

Леди и джентльменов (англ.).

111

Прощай (англ.).

112

Клянусь Юпитером (англ.).

113

Мой старый друг! (англ.)

114

Что это сказал пан отец? (нем.)

115

Просто (пражск. жарг.).

116

Жестокий отец, будущий театральный отец (нем.)

117

Чем мы можем помочь? (нем.)

118

Но об этом не может быть и речи! (нем.)

119

Что вы на это скажете? (нем.)

120

Выражение удивления (англ.).

121

Стремительно (англ.).

122

Акции «Турбины» (англ.).

123

Даю слово (англ.).

124

Очень хорошие, клянусь честью! (англ.)

125

Дорогой сэр (англ.).

126

Долгий разговор (англ.).

127

Проклятье (англ.).

128

Кокни, в данном случае — простак (англ.).

129

Букв.: «сто синих дьяволов» (англ.).

130

Спасение (англ.).

131

Любимая Тинда (англ.).

132

Звезда (англ.).

133

Задняя мысль (англ.).

134

Наивыгоднейшее предложение (англ.).

135

Слабость (фр.).

136

Человек, пробившийся собственными силами (англ.).

137

Приемная! Гостиная! Столовая! (англ.)

138

спальня миссис (англ.)

139

По чешской легенде, в горе Бланик укрыт клад и спят рыцари, которые проснутся, когда родине будет грозить беда.

140

Американские напитки (англ.).

141

Дорогое мое, прекрасное дитя! (нем.)

142

Сердечно благодарю, господин доктор! (нем.)

143

Бедная моя Майнау (нем.).

144

Комната для рисования (англ.).

145

Да, да, да… Проклятие… Слава богу… Невозможно! (англ.)

146

Проклятая банда! (нем.)

147

Разумеется, весь этот разговор доктор Принц вел по-немецки. (Примеч. автора.)

148

До свидания! (англ.)

149

Знаки вопроса, разумеется, поставил не сам автор цитируемой «Беседы» — вписанные карандашом, они были найдены на экземпляре газеты, лежавшей на столике в некоем первоклассном кафе. (Примеч. автора.)

150

Матч на кубок благотворительности (англ.).

151

Что ты делаешь, моя (нем.).

152

Ах ты злорадный американец! (нем.)

153

Благословенная турбина! (англ.)

154

Печаль, грусть (лат.).

155

Ядовитый итальянский обожравшийся удав (нем.).

156

Все равно обожравшийся (нем.).

157

Букв.: «высокого полета», здесь: в смысле «высшее общество. (фр.).

158

Дома ли Фрей и можно ли с ним говорить? (евр. жарг.)

159

Я буду кричать! (евр. жарг.)

160

Боже праведный, хвала имени твоему! (евр. жарг.)

161

Утонул, совсем, там внизу, в воде! (пражск. жарг.)

162

Еще раз хвала имени твоему! (евр. жарг.)

163

Умный человек был (евр. жарг.)

164

Военный чиновник со специальным юридическим образованием, присяжный заседатель (лат.).

165

Случай, здесь рассказанный, произошел на самом деле. Однако не в русской крепости Н., куда автор перенес его по своим соображениям, но в Оломоуце в 1885 г. В качестве репортера автор сам был свидетелем этой смертной казни. (Примеч. автора.)

166

Здесь авто цитирует Г. Гейне, который в трагические годы своей жизни (1848–1858), прикованный болезнью к постели, так называл свое ложе.

167

Имеется в виду образование Чехословацкой республики в 1918 г. после распада Австро-Венгерской монархии.

168

Охотничьи ружья марки «Ланкастер».

169

«Здесь обитают львы» (лат.) — так обозначалась на старых картах неисследованная местность. (Примеч. автора.)

170

Умеренный, медленный темп в музыке.

171

Чего вы хотите? (искаж. нем.)

172

Ну и ну! Опять что-то! (искаж. нем.)

173

Как вы сказали? (ит.)

174

Прозвище Венеры как богини продажных женщин.

175

Полицейские.

176

Гиртль Йозеф (1811—?) — знаменитый германский анатом.

177

Боевой кличкой (исп.).

178

Роковой, дьявольский (лат.).

179

Субура — квартал античного Рима, где жила городская беднота, известная нечистоплотным образом жизни.

180

Моим глазам (лат.).

181

Бог из машины (лат.).

182

Челаковский Ф. Л. (1799–1852) — чешский поэт, фольклорист.

183

Беринг Эмиль Адольф (1854–1917) — немецкий микробиолог, иммунолог; предложил противостолбнячную сыворотку.

184

Бессознательное состояние с припадками судорог во время беременности.

185

Я не хочу этого! Уезжай прочь отсюда, Сватоплук!» (искаж. нем.)

186

Шалоун Ладислав (1870–1946) — чешский скульптор-символист, автор монумента Яну Гусу на Староместской площади в Праге.

187

Вспышка (англ.).

188

На языке солодовников «ворошить груду» — значит перелопачивать на гумне груду проросшего ячменя, иной раз и в сто центнеров весом. Работу эту, очень сложную и ответственную, требующую равномерного распределения слоев и правильного перемешивания зерна, доверяют только опытным работникам. Поведение участвующих в операции может служить предлогом для увольнения. Если старший мастер возьмет лопату из рук солодовника, чтобы показать ему, как это делается, со словами «У нас это делают так!» и не вернет лопату, а воткнет ее в груду, солодовник должен ответить: «Благодарствуйте за науку, пан старший мастер!» — и с тем уволиться. Так бывало когда-то. (Примеч. автора.)

189

Ганак — житель Ганы, этнографической области в Моравии.

190

Достопочтенный пан доктор! Когда в ноябре прошлого года я случайно встретил человека, очень похожего на моего героя, да притом с маской на лице (его зовут совсем не Могизл, он отнюдь не владелец пекарни, даже не сын состоятельных родителей и живет в глухой провинции), я даже не усомнился в том, что никто, кроме Вас, не смог бы придать его лицу те черты, с которыми не стыдно появляться на людях. Мне доводилось слышать о Вашей деятельности и Ваших успехах как «косметолога со скальпелем в руке», но стоило мне увидеть у Вас в клинике фотоальбом, где наглядно представлены результаты Ваших удивительных опытов, моему восхищению не было конца! Особенно сильное потрясение я испытал, сравнивая облик несчастных пациентов до операции и после нее. Как мастерски удается Вам изготовлять носы из реберных хрящей и как искусно исправляете Вы различные дефекты на лицах Ваших пациентов! Когда же я увидел, какую пышную прядь волос вырастили Вы на голове одного бедняги, а потом пересадили ему вместо усов на то место, где до этого не было даже рта, я невольно подумал, что сама природа не могла бы быть столь щедрой по отношению к несчастным, которым Вы даруете новую жизнь своим прямо-таки неземным уменьем. Конечно, я несколько утрирую, но без юмора в Вашем нелегком деле никак не обойтись, ибо он, как известно, всегда сочетает в себе и смех, и слезы, а в данном конкретном случае, как мне кажется, — и чуточку крови. Так или иначе, простите мне, что я по-дилетантски затронул вопросы, в которых сам не компетентен, и вдобавок осмелился рассказать даже о пересадке части тела одного пациента другому. Примите это как скромное проявление моего самого искреннего восхищения Вашим искусством. Ч.‑Х.

191

Люцка имеет в виду так называемый кибор, то есть чашу для хранения Святых Даров, которая по церковным правилам должна быть закрыта специальным белым покрывалом. Когда-то давно наши прабабушки, перестав носить золотые чепцы, даровали их костелам, где из них и кроили покрова с золотой бахромой для кибора. (Примеч. автора.)

192

Четки у сестер состоят из 150 «зерен» и служат для 150-кратного повторения молитвы «Пресвятой Богородице» или чтения 15 других молитв по десяткам. (Примеч. перев.)

193

В чешском языке слово «beruska» имеет несколько значений. Три из них обыгрываются в рассказе: овечка, голубка и мокрица. (Примеч. перев.)

194

В чешском языке слово «ruzenec» образовано от «ruze» — «роза» и обозначает по-русски и «четки» и «венок». (Примеч. перев.)

195

Девушка? (лат.)

196

Девственница! (искаж. лат.)

Content

Карел Матей Чапек-Ход
КАШПАР ЛЕН-МСТИТЕЛЬ

Художественная проза К. М. Чапека-Хода

КАШПАР ЛЕН-МСТИТЕЛЬ Роман Перевод А. Агаркова

ЧАСТЬ 1

ГЛАВА 1

ГЛАВА 2

ГЛАВА 3

ГЛАВА 4

ГЛАВА 5

ГЛАВА 6

ГЛАВА 7

ГЛАВА 8

ЧАСТЬ 2

ГЛАВА 1

ГЛАВА 2

ГЛАВА 3

ТУРБИНА Роман Перевод Н. Аросевой

ЧАСТЬ ПЕРВАЯ

1 Новогоднее богослужение Лейба Блюмендуфта

2 Отшельник под крышей «придворной» фабрики

3 Фабрика и ее шеф

4 Тинда, Маня, Боудя

5 «Фортепианное трио» Рудольфа Важки

6 Любовь абстрактная и конкретная

7 Сенсационное решение доктора медицины Марии Улликовой

8 Ноктюрн

ЧАСТЬ ВТОРАЯ КАРЬЕРА БАРЫШНИ ТИНДЫ

1 Серенада Тамерлана

2 День рождения Тинды

3 Карьера барышни Тинды начинается многообещающе

4 Проба голоса

5 Супруг-подкидыш

6 Резиденция мистера Джона Моура

7 Второй знаменательный шаг в артистической карьере барышни Улликовой

ЧАСТЬ ТРЕТЬЯ ТУРБИНА ПУЩЕНА

1 Майская ночь на «Папирке»

2 Дебют турбины

3 Счеты А. Фрея с К. Улликом

4 Дебют Турбины

5 Договор между Жофкой Печуликовой и Армином Фреем

6 Конец Турбины

НОВЕЛЛЫ

ФЕЛЬДФЕБЕЛЬ ЛЕМАНИНСКИЙ Перевод А. Севастьяновой

ЭКСПЕРИМЕНТ Перевод Т. Николаевой

КТО КОГО… Перевод Л. Ермиловой

СТО ГРАММОВ ТЕЛА Перевод В. Путяты

Примечания