Сергей Иванович Зверев

Танки в спину не стреляют

© Зверев С.И., 2022

© Оформление. ООО «Издательство «Эксмо», 2023

Глава 1

Все окружающее, казалось, вдруг перевернулось, поменялось местами, слилось в одно снеговое пятно. Где земля?! Вместо нее – бескрайнее снежное поле. Блестит что-то в белом вихре перед фюзеляжем «По-2». То ли звезды, то ли огни на дороге – в таком снегопаде и не разобрать. Земля и небо смешались, так что теперь ни пилот, ни штурман не понимали, где летит самолет. Остается лишь ориентироваться на внутреннее чутье: в биплане не задуманы приборы для слепого полета в снежном буране. Даже не различить самый верный ориентир реку Сож – серебристую ленту скрыл снежный вихрь.

– Мы за линией фронта, – сказала штурман 46-го авиационного гвардейского полка. Она определила, что пересекли линию фронта, по времени полета.

Летчица кивнула в ответ. И снова штурман засекла время, еще двенадцать километров от линии фронта до цели.

– Боевой курс!

Девушка за штурвалом точно опустила легкий самолет на нужную высоту, отключила мотор. Самолет пикировал в полной тишине, слышался только негромкий шелест воздуха под крыльями. Именно поэтому немцы называют их авиаотряд «ночными ведьмами»: атакуют всегда в темноте, ночью, без звука, не страшась артиллерии и огня. Только тихий шорох, словно ведьмина метла шуршит.

– Огонь!

Освободившись от четырех бомб, «По-2» взмыл вверх. Сразу загудели моторы, самолет стал разворачиваться – цель уничтожена, можно возвращаться на аэродром. Но яркий луч прожектора осветил самолет с летчицей и штурманом, в ту же секунду заухали немецкие зенитки, затянув все вокруг черным дымом.

– Тоня, бери больше вправо! Ах! – Штурман вскрикнула и дернулась от жгучей боли в боку. Сотни трассирующих пуль жалили с левого фланга крыло самолета, словно огненные пчелы. Взрывы, хлопки со всех сторон. Легкий штурмовик закрутился, протаранил черно-оранжевую стену из выстрелов, вывернул в сторону, накренился вниз и со свистом исчез за черными верхушками высоких деревьев.

По бортам захлестали еловые лапы, все ниже и ниже – 400 метров, 200, 100! Биплан, как легкая лодка, вонзился острым носом в сплетение веток двух накренившихся старых сосен. Винт закрутил вокруг себя мохнатые еловые лапы, расшвыривая снег во все стороны, захрипел и затих.

– Эй, штурман! Приземлились, получилось. Дина, ты что молчишь?! – Летчице казалось, что она кричит изо всех сил. Но она шептала еле слышно, ворочалась, пытаясь повернуться назад к штурману.

Не по размеру огромная стеганая ватная куртка становилась все тяжелее от каждого движения, набухая от пульсирующей из ран крови. Девушка застонала от запоздалого ощущения пронзительной боли в бедре и левом боку, попыталась вылезти из кабины, но рухнула назад. Усиливающаяся слабость лишила ее равновесия, руки перестали слушаться, а перед глазами сгустилась темнота. Словно через толстый слой ваты она услышала скрип снега под обувью человека. Тоненькая фигурка в огромном тяжелом пальто спешила по сугробам, то и дело проваливаясь в сугробы. Девушка в темном пуховом платке подобралась поближе к повисшему между стволов самолету. Она покрутилась внизу – слишком высоко. Сбросила неудобные валенки и полезла вверх, цепляясь окоченевшими пальцами за мерзлые ветки.

Летчица услышала над ухом чье-то дыхание:

– Вы слышите меня? Вы ранены, у вас кровь. Я из партизанского отряда, связная, Оля, Оля Воробьева. Я сейчас побегу за нашими ребятами в партизанское укрытие. Слышите? Вы держитесь! Мы спасем вас! Два часа, потерпите два часа, и я приведу помощь!

– Стой, – еле слышный шепот остановил партизанку. – Скажи, передай, что мы выполнили задание. Гвардии младший лейтенант Высоцкая и младший лейтенант Полунина.

Голова в шлеме бессильно легла на борт кабины, стукнувшись очками о металлическую раму. Оля коснулась холодеющей щеки молодой женщины:

– Очнитесь, нет, не умирайте. Потерпите! Я приведу, приведу помощь!

Ольга, тихо всхлипывая, шагнула на крыло, цепляясь за край кабины. Вторая девушка тоже мертва. Со стороны казалось, что она просто закрыла на секунду глаза и откинула на спинку кресла голову в летном шлеме. Широкие брови, тонкие черты лица – настоящая спящая красавица. Но Ольга, сунув руку за отворот куртки, еле сдержала крик от ощущения липкой, еще теплой крови, пропитавшей одежду. Комсомольский билет, красноармейская книжка разбухли и начали сворачиваться под бурыми разводами. Девушка из партизанского отряда забрала документы у штурмана и летчицы, бросила прощальный взгляд на их застывшие тела и пообещала:

– Я вернусь! Я расскажу всем про ваш подвиг и про вашу геройскую гибель! Мы… – Голос ее не слушался, срывался от слез. – Похороним вас как героев. Спите спокойно, боевые подруги!

Оля с трудом слезла с дерева. Холод сделал тело непослушным, деревянным. Девушка спрятала за пазуху пропитанные кровью документы отважных летчиц и зашагала через лес. Она не замечала, как на щеках застывают на ходу льдистые дорожки из слез, за годы войны привыкла, что иногда плачет беззвучно. Сколько уже длится война! Третий год она является связной в партизанском отряде, доставляет важные сведения из города, оккупированного немцами, к партизанскому укрытию в глубине лесных топей и возвращается обратно. Проносит в огромном пальто лекарства, шифровки, патроны, продукты. А немцы никак не уходят из города, хоть в партизанском штабе и говорят каждый день о наступлении Красной армии на силы вермахта. Советский Союз уже уверен в своей победе над Гитлером, Левитан по радио ежедневно докладывает об успешных боях по освобождению Украины и Белоруссии. Наши войска расширяют плацдарм на правом берегу Днепра, отвоевывая в тяжелых боях каждый километр земли. От того Оле было еще печальнее: бедные девчонки-летчицы не успели дождаться окончательного разгрома фашистских сил. Поэтому она торопилась изо всех сил, чтобы вернуться в город до рассвета и спрятать документы девушек в тайнике. Ночью, как только дежурные на блокпостах потеряют бдительность, связная прошмыгнет мимо них через проход по старому кладбищу, а оттуда двинется в глубину леса. Через четыре часа хода по незаметной тропе она окажется в партизанском отряде, расположившемся в землянках. У партизан есть радиоточка для передачи информации, и тогда в штабе узнают о героической смерти экипажа «По-2».

Связная отважно выполняла каждое задание партизанского соединения, пробираясь через лес в бурю или под дождем. И каждый раз Ольга думала о том, что сведения, которые она собирает и передает партизанам, помогут воинам Красной армии одержать победу над вражескими захватчиками. И тогда в ее город войдет армия освободителей с танками впереди. И в одном из танков будет ее жених, лейтенант, командир танка Алексей Соколов.

Вдруг в предрассветной тишине раздались автоматные очереди и лай собак. Ольга в тревоге застыла, прислушиваясь к крикам поодаль. Девушка уже почти дошла до второстепенной дороги, ведущей из города до старого кладбища, со своего места она видела перекошенную оградку, что шла вдоль заброшенных могил. Обычно в этой части пригорода было тихо в любое время суток. Ни жителей города, ни немецких оккупантов не интересовала грунтовая дорога, что тянулась пять километров, уходя в лес. Раньше по ней на гужевых повозках перевозили в город срубленные стволы деревьев, чтобы заготавливать дрова, но после авианалетов из-за огромных рытвин и размокшей глинистой почвы пользоваться дорогой было невозможно. Да и немецкая охрана выпускала из городка только с письменного разрешения коменданта. А сейчас по дороге передвигались толпы людей: брели старики в наспех надетых полушубках; шли женщины, прижимавшие к себе грудничков; тащились замерзшие, отчаянно плакавшие дети. Вокруг толпы в несколько тысяч человек двигалось кольцо из рядовых с автоматами в руках. За колонной следовал строй из фашистов. У них на поводках захлебывались от лая овчарки, чтобы никто из пленников не смог убежать под защиту леса.

Ольга не видела всей картины происходящего, слишком далеко она была от дороги. Но по человеческим крикам, топоту тысяч ног, от которого гудела земля, поняла, что происходит что-то страшное.

И люди в толпе нервничали, изыскивая возможность сбежать из этой колонны смерти. Изможденная женщина с котомкой с трудом несла мальчика лет десяти, шатаясь под тяжестью своего груза. Она с мольбой повернулась к охраннику, показывая обвисшего без сознания ребенка.

– Господин, пожалейте, можно я оставлю ребенка в городе? Умоляю, он болен! Он в бреду! У него тиф! Ему нужны лекарства! Я не могу нести его, у меня нету сил. – Она замедлила шаг перед крупным солдатом в длинной шинели.

Тот не ругался и не кричал, лишь внимательно следил за каждым движением идущих людей. Но он не успел ей ответить, подскочивший разъяренный офицер огрел огромным суком несчастную женщину по спине:

– Молчать, не разговаривать!

От удара та рухнула прямо под ноги солдату, выронив сына. Мальчика, обмякшего и бессильного, подхватили чужие руки, а на упавшую пленницу обрушились новые удары. Движение застопорилось, женский голос гневно выкрикнул:

– Остановитесь, что вы делаете! Вы убьете ее! Вы – звери!

Немецкий офицер вытащил маузер и выстрелил в голову лежащей на земле женщины. По взмаху перчатки подбежал переводчик-полицай и стал громко переводить слова своего начальника:

– Кто посмеет бежать, будет расстрелян. Кто посмеет сказать хоть слово, будет расстрелян. Кто отстанет, будет расстрелян.

Лейтенант выдернул из толпы старика, трясущегося от холода, скрюченного и безропотного. Одним ударом тяжелого сука он отправил немощное тело в канаву у дороги, вторым ударом добил несчастного. Торжествующе повернулся к обомлевшей толпе.

– Чего встали, свиньи! Вперед, быстрее!

Воспользовавшись заминкой, два мальчугана рука об руку бросились петлять между деревьями. Подальше от хрипов собак и трупов на обочине.

– Герр офицер, смотрите, беглецы! – Полицай указал на удаляющиеся фигурки.

– Взять их! Спустите собак! Вперед!

И тут толпа с криками бросилась бежать от дороги. Люди рассыпались по кустам, прячась за каждую кочку. Они уже поняли, что впереди ждет верная смерть и надо спасаться любой ценой.

– Назад! – Охранники открыли огонь по убегающим.

– Собак, спускайте собак! Боевой цепью по лесу! – Унтер-лейтенант метался по дороге, выкрикивая приказы.

Рядовые бросились за беглыми пленными, поливая автоматными очередями все пространство вокруг, не давая людям поднять голову или спастись в чаще леса. Ольга в растерянности застыла за кустом, не зная, в какую сторону ей бежать. Дернулась всем телом назад, но на скрип снега обернулись двое мальчишек, залегшие в ямки. При виде Ольги они с криками бросились ей навстречу:

– Помогите, спрячьте нас! Они хотят убить нас!

– Тише, тише! – зашептала девушка, пытаясь успокоить детей.

Но те были слишком малы и напуганы, чтобы соблюдать осторожность. И их крики сразу же услышала охрана, невысокий солдат уже прицелился из автомата и выкрикнул:

– Выходите! Возвращайтесь на дорогу!

– Прошу вас! – Оля отодвинула плачущих мальчиков за спину, прикрывая их от выстрелов. – Отпустите, не надо нас убивать.

– Иди на дорогу обратно, или я выстрелю. – Дуло автомата показало на отрезок грунтовки, куда сгоняли пленных.

Деваться было некуда, она взяла мальчишек за руки и повела обратно к пятачку, где снова собирались люди. Часть беглецов застрелили, оставив лежать вдоль дорожных канав. Остальных выстроили и под конвоем повели дальше. Младший из мальчишек был так слаб, что Оле пришлось пристроить его себе на закорки. Сама худенькая и невысокая, она с трудом тащила ребенка, чувствуя спиной, как тот горит лихорадкой и со стоном мечется. Девушка попыталась спросить у старшего мальчика, давно ли заболел его брат, и тут же получила удар прикладом по плечу. «Упасть и притвориться мертвой, а потом отправиться к партизанам, рассказать, что всех из города куда-то увезли. На железку, наверное, ведут, чтобы отправить в концлагерь. Надо бежать, спасаться», – мысли у Ольги кружились в лихорадке, ей хотелось броситься прочь, только бы не брести покорно со всеми по разбитой дороге. Но она никак не могла решиться на побег, ведь это значило бросить двух доверчиво прилипших к ней малышей. Наконец их остановили и начали загонять в большие грузовики с брезентовыми бортами. Солдаты безжалостно расстреливали в упор тех, кто не мог сам подняться. Хрупкая девушка покачнулась и, не выдержав веса ребенка, рухнула прямо лицом в грязь у колес. Под дружный гогот солдат один из рядовых передернул затвор, остальные подбадривали его:

– Давай, Вальтер, застрели русскую дуру с ее щенками.

Молоденький, лет восемнадцати солдат, по виду совсем новобранец, неуверенно топтался, медленно поднимая автомат. Чья-то крепкая рука схватила Ольгу за воротник, потянула наверх, чтобы она смогла перевалиться через борт машины. Пуля, выпущенная Вальтером, ободрала кожу на виске, прошла мимо и оставила прореху в брезенте. Внутри машины Оля прижала мальчиков к себе, рухнула в свободный угол, выплевывая изо рта дорожную грязь. Но тихий женский голос ее остановил:

– Не утирайся, девонька, ходи лучше чумазой, чтобы фрицы не снасильничали.

Борт с грохотом захлопнулся, машина резво поехала по ямам и буграм лесной дороги. Ольга спросила в темноту:

– Куда нас везут?

– Не знаем, согнали всех и в чем были погнали. Даже детишек не пожалели, – ответили ей из темноты.

Ей ничего видно не было, но, судя по тесноте, в кузове расположились несколько десятков женщин с детьми. Пленницы все еще опасались разговаривать, обмениваясь короткими фразами, стараясь угадать направление движения по тем ориентирам, что были видны в пулевое отверстие в брезенте. Во время первой же остановки разговоры и вовсе затихли. Опять снаружи раздались крики и выстрелы, брезент распахнулся, и в толпу упала новая жертва с разбитым в кровь лицом. Женщины потеснились, давая ей возможность сесть. Но пленниц становилось все больше и больше. Люди в машине стояли, тесно прижавшись друг к другу, а немецкая охрана прикладами и пинками отправляла в кузов еще партии людей. Ребра хрустели от натиска общей массы тел, Оля с хрипом хватала ртом воздух, пытаясь хоть как-то вдохнуть. Машина снова тронулась, набирая скорость. В голове у девушки все плыло, в глазах были огненные круги, но она не выпускала ни на секунду детскую ладошку, а второго ребенка прижимала к плечу.

– Вы откуда прибыли? – Голос у спрашивающей был сдавленным до хрипа.

Ей ответил такой же еле слышный, задавленный теснотой полустон-полухрип:

– С Озаричей мы, Домановичский район.

Ольга из последних сил потянулась вверх всем телом, дернулась в попытке глотнуть воздуха и потеряла сознание, так и оставшись стоять, зажатая столбиком между людьми.

Глава 2

Черное поле засыпало снегом, колючий ветер пробирался и холодил даже через толщу ватной куртки. Но они стояли у своих «тридцатьчетверок», вытянувшись в струнку, внимательно слушая каждое слово человека с генеральскими погонами. Зычный голос командующего 1-й танковой армии, генерала Сапунова, разносился эхом по площадке, где торжественно выстроились почти сто боевых машин со своими экипажами. Танковая бригада, три батальона отважных танкистов на маневренных бронированных машинах. Советские танки «Т-34», ставшие кошмаром для армии Гитлера. Еще в начале войны фашисты даже не знали названия нового среднего танка СССР, презрительно поглядывали на легкие железные коробочки, что с удивительной ловкостью лавировали по полю, пересеченной местности и даже в лесном массиве. Но когда во время ожесточенного сопротивления Красной армии выяснилось, что почти никакой противотанковый арсенал не пробивает броню нового изобретения «Иванов», вот тогда им пришлось заучить название машины «Т-34», которая с каждым боем обрастала все большим количеством легенд.

Главнокомандующий Рабоче-крестьянской Красной армии Иосиф Сталин во время представления в Кремле нового гусеничного оружия недаром назвал его «ласточкой наших бронетанковых сил». Простой в ремонте в полевых условиях, с мощной пушкой, работающий на доступном дизельном топливе танк под управлением отважных экипажей творил во время сражений чудеса. Поэтому несколько заводов в Нижнем Новгороде, Челябинске, Омске и Нижнем Тагиле работали несколько лет на полную мощность, отправляя эшелоны с сотнями новых «Т-34» на фронт.

Алексей Соколов, который с первого дня войны стал командиром легендарного «Т-34», сейчас при звуках генеральского голоса чувствовал радостный озноб. Он был горд, как и каждый в этом строю, стать частью 1-й танковой армии Белорусского фронта. Более того, он гордился тем, что его и экипаж откомандировали в героическую 1-ю гвардейскую танковую бригаду. А еще отметили за их последнюю вылазку в тыл фашистов невероятной честью: сегодня во время строевого смотра пулеметчик-радист экипажа, с которым Соколов сражается против врага бок о бок в одном танке практически с первого дня войны, младший сержант Омаев держит в руках боевое знамя.

– Танкисты! С сегодняшнего дня вам предстоит сражаться за Родину под командованием гвардии полковника Тенселя. Герой Советского Союза, отважный полководец, герой. Вы становитесь частью мощной силы – армии легендарных советских танков! Ваш командир поведет вас к победе над проклятыми захватчиками нашей страны!

Вперед шагнул крупный мужчина в светлой папахе и шинели, темноволосый, с пышными усами на округлом лице. Полковник Тенсель Борис Абрамович снял головной убор, обнажив кудри с густой проседью, тяжело опустился на одно колено перед знаменем, задубевшим от крови погибших рядовых и офицеров, и прижал его край к губам. Командир поднялся на ноги, обвел строй пытливым взглядом, его теплые карие глаза словно заглянули в душу каждому танкисту на импровизированном плацу.

– Бойцы, танкисты! Немцы убили всю мою семью! Я знаю, что у каждого из вас есть такой же тяжелый груз на душе. Я клянусь, что мы разобьем армию Гитлера, прогоним с нашей земли и отомстим за смерть каждого советского человека. Клянусь, что приведу 1-ю танковую ударную бригаду в Берлин!

Его речь, словно пламя, зажгла внутри людей надежду и укрепила веру, что они одержат победу в кровопролитной войне! Ответом комбригу был радостный крик тысячи голосов, что поддержали его русским мощным: «Ура! За Родину!»

* * *

В натопленной землянке опорного пункта Руслан Омаев, захлебываясь от гордости, пересказывал в который раз, как полковник давал клятву на знамени, что было в руках у молодого ефрейтора. Вокруг гудели взбудораженные танкисты, хоть и видели они все своими глазами, но до сих пор были потрясены до глубины души поступком комбрига.

– И чего ты, испужався, шо тебе сейчас командыр по шапке даст при хенерале? – расспрашивал чеченца коренастый парнишка с забавным украинским говором.

– Не по шапке, подумал, может, форма у меня не в порядке или знамя косо держу. Что сейчас командир замечание сделает при всей бригаде, – сморщился Руслан от закипающей обиды.

Парень, выросший в горах Кавказа, был горяч и бурно реагировал даже на безобидные шутки.

– А он раз и на ноху припав, у мине аж рот открывси, – не унимался парнишка.

Он до сих пор был в своих воспоминаниях там, на поле, среди выстроившихся танков, замерших в торжественную минуту экипажей. Где над белым, засыпанным свежим снегом полем развевалось алое знамя с отметинами от пуль и следами пролитой крови бойцов Красной армии – символ их воинской доблести и отваги. Наводчик экипажа лейтенанта Соколова, высокий и могучий сибиряк Василий Иванович Логунов поддержал разговор:

– Усы у полковника знатные и взгляд орлиный, ну вылитый Буденный. Я его в Москве видел, он после финской в награждении участвовал. Сегодня нашего комбрига увидел и сразу Семена Михайловича вспомнил, такой же орел! – Он повернулся к водителю их танка, пожилому мужчине, сержанту Бабенко, который после недавнего ранения был в тугом корсете из бинтов. – Сема, а тебе как наш комбриг глянулся, скажи же, бравый вояка?

Но сержант даже не услышал его вопроса, до того ушел в свои мысли. Семен Михайлович вздрогнул, когда боевой товарищ легонько хлопнул его по плечу:

– Ты чего загрустил, Семен? Ребра ломит? Так давай прими лекарство, у меня стекляшка, полная спирта, берег как раз, если занеможится кто. Сразу как рукой снимет боль. И спать завалишься, пока в наступление не отправили, – предложил Логунов.

– Да нет, это я так. Душевные терзания, – сказал смущенно Бабенко и махнул ладонью.

Среди бравых танкистов, крепких бойцов, пожилой водитель «Т-34» выделялся мягкими, интеллигентными манерами, спокойным нравом. Экипаж любил его не только за виртуозное управление «тридцатьчетверкой», все-таки Бабенко всю жизнь проработал испытателем на Харьковском станкостроительном заводе и чувствовал машину нутром, но и за отеческую заботу об остальных членах их боевого экипажа. Воевали танкисты бок о бок в тесном «Т-34» почти с самого начала войны, прикипели друг к другу душой. Особенно Семен Михайлович, который так и не обзавелся семьей за долгую жизнь, внимательно следил за тем, чтобы доставался и котелок с горячей кашей, и местечко под сухим брезентом младшим членам экипажа: наводчику Николаю Бочкину и радисту Руслану Омаеву. По званию старший лейтенант Алексей Соколов был, конечно, старше мехвода, но из-за разницы в возрасте Семен Михайлович опекал и своего командира, так как знал, что тот, часто увлекшись размышлениями над картами местности, мог забыть о еде и отдыхе. Вот и сейчас Алексей оторвал затуманенный взгляд от топографической карты:

– Семен Михайлович, может быть, все-таки в госпиталь? Врач ведь сказал – вам надо пару недель, чтобы восстановиться. Вид у вас действительно не боевой.

– Да полегчает. – Бабенко тяжело вздохнул.

– Или вы из-за Зверобоя переживаете? Я тоже вот смотрю, в какую сторону начнется наступление, всего сто двадцать километров до места, где мы его сохранили. Не переживайте, до конца месяца отобьем назад наш танк, ремонтники его подлатают, и снова в строй встанем. А пока будем ездить на новой машине, завтра эшелон прибывает прямиком с завода.

Любимую машину под номером 007, танк «Т-34», на котором они прошли много километров и выдержали десятки атак германских войск, пришлось оставить во время последней операции в тайном укрытии на территории, оккупированной немцами. Все члены экипажа переживали из-за потери машины. Танк, которому дали имя Зверобой – в честь любимого литературного героя Коли Бочкина, поклонника книг Фенимора Купера, – стал для них полноправным боевым товарищем. Зверобой был их домом и надежным укрытием от вражеских снарядов. И решение оставить танк в холодном окопе, замаскировав брезентом и ветками, далось командиру нелегко. Но для спасения тысяч людских жизней пришлось им на время распрощаться с верной «тридцатьчетверкой». И теперь танкисты рвались на передовую, как можно быстрее в бой, чтобы отвоевать обратно своего бронированного товарища.

– Из-за танка тоже. – Семен Михайлович не знал, как начать разговор. Но и носить в себе мучительную тайну не было сил, да и без разрешения командира не решить ему свою проблему. – Я еще из-за женщины одной расстроен.

Бедного сержанта словно кипятком окатило от смущения, ему казалось, что все разговоры в землянке затихли от его признания. Он заговорил быстро, стараясь не показать, насколько смущен:

– Перед тем как мы получили задание и отправились за линию фронта, я познакомился со служащей из банно-прачечного отряда Нелей, певицей, и передал ей через нашего Николая письмо. Не просто письмо… с предложением руки и сердца. И она ответила, что согласна, через Колю передала. А сейчас мы получили распределение в новую бригаду, и получается, будто я обманул бедную женщину, пропал – и с концами. А наше расположение всего километрах в двадцати до деревни, где штаб расквартирован. Вот мучаюсь, увидеться бы с ней и выполнить обещание.

– Но, Семен Михайлович, так ведь загсы не работают, – удивился Соколов. – Война все-таки, не до того.

– Да, конечно, вы правы, Алексей Иванович, я даже не подумал об этом, – поник Бабенко и снова с тоской уставился на языки огня, лизавшие поленья в походной печурке.

Брезентовый полог, служивший защитой от ветров и холода, откинулся. Показалось курносое лицо.

– Здравия желаю, товарищи танкисты! Кто тут из экипажа старшего лейтенанта Соколова? К командиру бригады вызывают, – сказал ординарец и тут же шагнул внутрь, протянул озябшие руки к огню. – Ух, озяб, мороз крепчает. – Давайте собирайтесь, я провожу к его окопу да побегу дальше ротных собирать на совещание.

Танкисты захлопотали, поправляя ремни, воротнички, проверяя, не разлохматились ли волосы. Перед новым командиром хотелось им выглядеть опрятными, как и велит бойцам воинский устав. Тем более прибыли они в распоряжение батальона сегодня утром, на попутке, без боевой машины. Не хочется произвести впечатление никудышных танкистов, которые мало того что без танка остались, так еще и за собой не следят.

Гуськом, следом за ординарцем, экипаж ступил в ход между траншеями, потом поднялся наверх. Чтобы при бомбардировке снаряд не уничтожил всех бойцов одним ударом, временные жилища окопали по всем правилам, на расстоянии двадцать метров друг от друга, соединив неглубокими траншеями для сообщения и протяжки кабеля до места расположения командира. Рядом с его землянкой оборудовали радиоузел.

В синеватом сумраке ночи звезды тускло освещали белое поле, танки и полевые позиции не были видны под маскировочными сетками. С тяжелым гудением над полем завис «Хеншель-126», немецкий самолет-разведчик.

– Вот фриц поганый, – выругался ординарец и, пригнувшись, побежал к следующему укрытию в земле. Внизу дождался танкистов и сплюнул в сторону разведчика люфтваффе. – Так и липнет, значит, бомбами скоро обсыпят или из пушек начнут палить немцы. Чуют свою смерть, мечутся. Эх, только бы городок наш не заметил.

Ветерок донес аромат махорки, наверху мелькнул огонек козьей ножки, и ординарец рявкнул в темноту:

– Ну-ка, кто там с махрой балуется, светомаскировку нарушает?! Не видишь, надоедливый «костыль» над головой мотается. Марш в траншею, или сейчас на гауптвахту прямиком зашагаешь, накуришься там вдоволь.

От сурового тона помощника комбрига нарушитель закашлялся и мгновенно погасил самокрутку. Грозный ординарец затопал мягкими валенками по вырубленным ступенькам вниз, где из бревен в накат было сооружено временное пристанище для опорного пункта командования танковой бригады.

– Товарищ полковник, по вашему приказанию экипаж танка ноль-ноль-семь прибыл, командир отделения старший лейтенант Соколов!

– Давай-ка, Соколов, заходите, поближе подходите к свету. Хочу рассмотреть героев. – Полковник поднес свечку почти к лицам танкистов, осветил прибывших. Расплылся в улыбке при виде знакомого лица. – И знаменосец мой тут. Давайте представляйтесь как положено, звание, кто есть кто!

– Старшина Логунов! – гаркнул во весь голос силач Логунов, из-за высокого роста ему приходилось стоять с опущенной головой в низком жилище.

– Ефрейтор Бочкин, – вслед за ним отрапортовал и Николай, который был Логунову не только боевым товарищем по танку, земляком из сибирской деревни под Омском, но и названным сыном. Поэтому он всегда тотчас же норовил повторить все за приемным отцом.

– Младший сержант Омаев, – лихо вскинул руку к пилотке Руслан, польщенный личным вниманием командира танковой бригады.

– Сержант Бабенко. – Голос водителя звучал совсем тихо, после пробежки и прыжков каждое усилие вызывало у него мучительную боль в отбитых немцами боках.

– Ну что ж, экипаж «Т-34» под командованием старшего лейтенанта Соколова, – голос комбрига вдруг зазвучал торжественно, – за проявленную доблесть во время военной операции, за выполнение воинского долга вы награждаетесь медалью «За отвагу»!

Тенсель вытащил из чемоданчика, лежащего на суконном одеяле, пять светлых кругов на серых лентах, лично приколол каждому на грудь и пожал руку.

– Молодцы, ребята! Благодаря таким отважным бойцам, как вы, мы гоним с нашей земли проклятого Гитлера! Рад, что будете служить в моей бригаде.

Растерявшись от неожиданной награды, они топтались, переглядываясь друг с другом, но Тенсель уже посуровел, сдвинул густые брови.

– Соколов остается на совещание командиров роты. Для вас, товарищ Логунов, новый приказ. С экипажем сейчас к полигону, там у самого края стоит «КВ» с номером сорок три. У него после обстрела пушку заклинило, как тягач его будем использовать, если кто в грязи застрянет. Но это позже. Сейчас возьмете на борт пять парней покрепче и двигайтесь на север километров пять-семь как можно быстрее. Разведка воздушная прошла, жди теперь «Юнкерсы». Ваша задача – доставить отряд на открытую местность, квадрат А-28 подойдет. – Полковник поднес свечу к карте. – Уходите как можно дальше от полигона, на данной местности обустройте несколько костров, также оборудуйте огневую точку для пулемета с трассерами. Надо приманить немецкие воздушные силы на ложные наземные цели, отвлечь от замаскированного полигона. Задача ясна? Постреляйте, пошумите, но сами из укрытия не высовывайтесь. Ни один из личного состава не должен погибнуть, понял, старшина?

– Так точно, товарищ полковник, есть организовать выезд отряда прикрытия!

– Выполняйте! Ординарца моего возьмите, Тимофеева, он вам покажет, где ребята помоложе, успел уже с личным составом познакомиться.

Абрам Матвеевич кивнул командиру танкового отделения, и танкисты отправились к выходу. Наверху уже раздавался топот ног, ординарец собрал ротных командиров на совещание в землянке командира бригады.

Выйдя из землянки, Логунов, всегда собранный и спокойный, приказал:

– Семен, ты обратно в укрытие. И не возражай, рычаги у «КВ» тягать тебе сейчас не под силу. Танк сейчас, считай, как трактор будет служить, так что ты остаешься в лагере. Омаев с Тимофеевым – на сбор отряда. Руслан, захвати трассеры, топоры, бензин для розжига. И если найдешь, то захвати ракетницу. Света от нее много, пригодится. Николай со мной, заводить «КВ». Скорее всего, он промерз от холода, надо кипятка набрать в нашей землянке, прогнать по системе. Вперед, ребята, через полчаса выдвигаемся.

Темные фигуры разошлись в разные стороны окопных ходов выполнять каждый свою часть работы.

В землянке стало тесно от множества людей, которые заполнили все пространство. Но Тенсель с радостью смотрел на офицерский состав танковой бригады – уже скоро он поведет их в бой и покажет немцам всю мощь русских танков. Опытные и совсем еще юные командиры подразделений, всего два батальона из 65 машин «Т-34», в каждом по три роты. Восемь боевых офицеров, с которыми он уже воевал, а кого-то увидел впервые.

– Товарищи офицеры, сейчас ознакомлю с приказом командования. После совещания командиры батальонов и рот ознакомятся со сформированным списочным составом подразделений. Перед нами поставлена задача: действуя в передовом отряде армии, прорвать оборону противника в северо-западном направлении. Линия Белорусского фронта сейчас в 20 километрах от железнодорожного полотна. Нам предстоит сбить заслоны противника и занять три важных плацдарма, чтобы обеспечить дальнейшее продвижение Красной армии.

Соколов, внешне невозмутимый, про себя ликовал. Наступление пройдет в направлении реки Сож, возле которой они оставили в огромном аппареле верного Зверобоя. Они смогут освободить своего друга и вернуть его к жизни. Поскорее бы в наступление!

* * *

Тем временем его экипаж уже мчался на заведенном «КВ» по окраине лесного массива. В танке Василий Иванович ловко двигал рычагами, пока Бочкин, высунувшись из люка, смотрел, чтобы машина не сбилась с маршрута. Смотреть приходилось во все глаза, включать фары было запрещено для соблюдения режима светомаскировки. Тяжелый танк то и дело продавливал хрупкий наст, ныряя в темноте носом в ямки, которые были не видны среди сугробов.

Омаев с уважением посматривал на приятеля, который превосходно разбирался в карте – провел машину точно по краю поля, вывел на лесную дорогу, а теперь сосредоточенно высматривает поворот к нужному квадрату. Сам же он придерживал на броне тяжелый пулемет и булькающую канистру с бензином. Рядом, на теплом от работы двигателя брезенте, примостились несколько человек, которых вызвал Тимофеев для выполнения задания комбрига.

– Это командир ваш? Молодой такой. – Сосед справа попытался завязать разговор с Русланом. – Наш вот опытный, Афанасьев, всему научил меня, а то я раньше трактор водил, а тут танк. Только дерется больно: чуть что не так, подзатыльник отвешивает, а где и сапогом наподдаст сверху. Но по делу все, справедливый. Да и я уже приладился, с закрытыми глазами по полю могу проехать.

– Зачем с закрытыми? – удивился чеченец. Лица своего случайного собеседника он не видел, но по голосу определил, что тот совсем еще молодой, лет двадцать, чуть младше самого Руслана.

– Да не мог я раньше смотреть, как танк веду прямо гусеницами по мертвым. Вот и закрывал, а он меня за это и сапогом по шее да по спине, – бесхитростно сказал парнишка.

Они оба замолчали, каждый навидался смерти и своих солдат, и чужих, постепенно привыкая сдерживать крик и гнев от такого зрелища. Ужасы войны, близкая смерть во всем ее уродстве стали ежедневной рутиной. Для того чтобы люди не сошли с ума, приходилось молодым людям загонять глубоко внутрь бурю эмоций.

«КВ» остановился, и Руслан прошептал Коле, не дожидаясь появления Логунова:

– Пойдем обойдем поле, надо наметить несколько огневых позиций. Будем давать очередь и перетаскивать пулемет как можно быстрее, чтоб сбить самолеты с толку.

Бочкин охотно подставил плечо под тяжелые станины, и парни бодро зашагали по сугробам, выглядывая ямку или овражек, где можно будет укрыться. Остальные отправились с топорами сооружать костры, чтобы запалить их как можно быстрее. Наверху небо уже наполнялось характерным гудением от шума летящих штурмовиков с прикрепленными под брюхом авиабомбами. Василий Иванович протиснул надсадно воющий танк прямо между кольцом из елей, изрядно ободрав деревьям бока. Но времени на поиск укрытия для танка получше уже нет, «Юнкерсы» быстро приближаются. Логунов со всех ног бросился бежать по следам парней, огибая полянку.

Вдруг из черной пелены показалась черная тень самолета, взвыли сирены. «Сейчас бомбанет, не успел я. Подвел командира», – мелькнуло в голове у Василия. Жуткий вой нарастал с каждой секундой, специальная сирена в виде винта на левой стойке самолета начинала жутко стонать при увеличении скорости, чтобы летчик мог узнать по высоте звука скорость пикировки. Это знал и Бочкин, который с ужасом выкрикнул, глядя на кружащийся в воздухе «Юнкерс»: «Там, дядь Вася!» Одним движением он выдернул из-за ремня сигнальную ракетницу у Руслана и послал вверх трассер с длинным ярким хвостом. Ракета прочертила плавную дугу по левому флангу зависшего «Юнкерса», вспыхнув прямо под крылом. Немецкий летчик сразу среагировал, снова набрал высоту и направил самолет к месту, откуда был выстрел. Он свалился на крыло и круто бросился вниз по ложному ориентиру.

– Бежим! – Руслан с пулеметом на плече потащил Кольку как можно дальше, к черному пролому в сотне метров от них.

Это их спасение, на таком расстоянии будет лишь легкая контузия и их не настигнет осколочное пекло. От самолета отделились два черных кружка и начали стремительно падать, а бомбардировщик, выходя из пике, стал набирать высоту.

Бочкин и Омаев только добежали до крутого оврага под стон сирены, как грохнул страшный взрыв. Вверх поднялась волна земли вперемешку со снегом. Ударной волной парней ударило по ногам так, что они кубарем скатились по плотному снегу, словно с горки, машинально упираясь ногами, чтобы замедлить падение. От жутких ударов вздрагивала земля, бомба пробуравила ее на несколько метров в глубину, оставляя огромные обугленные края, осыпая осколками все живое вокруг в радиусе километра. «Юнкерс Ю-87», «штука», сбросив смертельный груз, ушел за пелену облаков. Молодые танкисты с трудом поднялись, откашливаясь и выплевывая снег, набившийся в глаза, нос и рот. Дыхание сорвалось до хрипа от смрада сгоревшей начинки бомбы, внутренности вибрировали, тело горело огнем, будто после драки.

Логунов с трудом открыл глаза, в ушах звенело после взрыва, весь мир вокруг качался, то и дело ускользая из-под ног. Он попытался встать, но никак не мог совладать с разбегающимися конечностями. Но это было полбеды, плохо было то, что он провалил операцию, подставил Кольку с Русланом! Кто-то из них выстрелил из ракетницы, чтобы отвлечь пилота бомбардировщика от танка, и тот направил бомбы прямо в мальчишек. Коля с Русланом приняли удар на себя. Ему хотелось завыть от отчаяния.

Небо снова глухо зашумело, воздух завибрировал – новые «Юнкерсы» несли следующие бомбы. В висках заныло от тягучего тоскливого свиста пикировщиков. Но тут вспыхнула и заклубилась черным дымом полоса в лесном массиве, куда отправились остальные члены отряда, согласно приказу командира отряда. Танкисты облили бензином и подожгли кучу сырого валежника. Мерзлые ветки еле тлели, исходя больше удушливыми клубами дыма с оранжевыми проблесками пламени, но этого хватило. Привлеченные светом огня «Юнкерсы» ушли от полянки и начали кружить над новой целью, то и дело исчезая в черном слое облаков, чтобы набрать высоту перед пикированием. Сейчас будет новый удар, и опять земля заходит ходуном.

От ярости Логунов позабыл про осторожность и задание полковника Тенселя. Шатаясь, он бросился бежать назад к «КВ». Он должен отомстить за своих ребят, заставить молчащий танк стрелять! Внутри машины башнер на ощупь нашел бронейбойный снаряд в боезапасе, загнал его в казенник и прижался лицом к нарамнику прицела. Вот начал нарастать жуткий вой, самолет стал делать вертикальный спуск для сброса бомбы. Василий навел прицел на черный столб дыма, над которым снижалась немецкая «штука», интуитивно нашел нужную высоту, задрав танковую пушку максимально высоко, и нажал спуск. Пушка сработала. Выстрел! Танковый снаряд попал точно в брюхо снижающегося бомбардировщика, отчего тот вспыхнул огромным огненным шаром, разлетелся в стороны черно-оранжевыми осколками и с воем рухнул, накрыв собой маленькое костровище.

Второй «Ю-87» чиркнул крылом по верхушкам сосен и ушел вверх, выйдя из пике. «Сейчас вернется к поляне искать, откуда был выстрел», – догадался Василий. Он лихорадочно крутил ручки настройки прицела, пытаясь по гулу угадать, где сейчас из черного слоя туч появится вражеский самолет. Вдруг темноту над противоположной стороной поля разорвала оранжевая светящаяся линия, со стрекотом заговорил пулемет, выпустив длинную очередь из трассеров.

«Живы! Они живы, снова немца отвлекают!» – заликовал Логунов, еще теснее прижавшись к приборам видения. Он определил в темноте точку прицела в небе, полагаясь больше на слух, чем на зрение, и снова выстрелил. Мимо! Звук двигателя стал затихать, «Юнкерс» уходил все дальше от места сражения. И снова жуткий стонущий вой. Пике перед сбросом бомбы! Была не была! Василий зарядил фугас и прицелился в пустоту, в черные облака, за которыми прибывал тоскливый стон, переходивший в жуткий рев. «Штука» стремительно неслась вниз перед бомбардировкой. В открытый люк ворвался рев сирены. Выстрел! Вой внезапно захлебнулся, перешел в пронзительный свист с хлопками. Бомбардировщик с изломанным крылом, которое по касательной срезал снаряд «КВ», закрутился вокруг своей оси, прочертил в небе кривую черную полосу и рухнул носом вниз, в ели, на расстоянии пары сотен метров от танка. Бомба на брюхе «Ю-87» ухнула, взлетела вверх оранжевым кольцом пламени, опалила и раскрошила деревья вокруг. От взрыва танк загудел, завибрировал так, что Василию показалось, будто его с размаху ударили с двух сторон по голове, а зарево пожара окатило его, будто кипятком, по плечам и спине. Казалось, бомба упала прямо на него своими сотнями килограммов взрывчатки, вдавив в железное днище танка. Ребра стиснуло так, что он не мог даже сделать вдох. Оглушенный от боли Логунов со стоном упал на днище танка и потерял сознание.

Очнулся Василий от ощущения холода, кто-то елозил по лицу снегом и повторял как заведенный:

– Дядь Вась, ну очнись, ну давай. Дядь Вася.

Второй с раздражением прикрикнул:

– Да не тряси ты его, Колька, при контузии нельзя шевелить. Давай лапы руби, надо волокушу делать. И так еле вытащили из танка.

– Отставить ругань, – прохрипел командир отряда.

– Живой! – Бочкин со всей силы обхватил Логунова за плечи.

Командир стряхнул пасынка с себя – не время для чувств. В голове гудело, перед глазами стояла пелена, казалось, что мир вокруг завешан черной вуалью. Он с трудом повернул голову: танк на месте, парни из его отряда замерли с канистрой, Колька и Руслан – с пулеметом. Все ждут приказа командира.

– Будем продолжать приманивать «Юнкерсы».

Логунов тяжело поднялся, земля уходила из-под ног, так что пришлось навалиться на плечо Бочкина. Нельзя проявлять слабость, и так чуть не сгубил этих отчаянных парнишек. Надо исправлять ошибки и готовиться к следующему налету. Он с трудом разлепил губы, чтобы отдать приказ:

– Снимайте сейчас портянки, смачивайте бензином и рассредоточивайтесь по квадратам. Двое, квадрат три, уходят к лесной полосе по южному краю. Еще пара, квадрат два, на противоположную сторону поля. Омаев и вот ты. – Он ткнул пальцем в круглолицего парнишку.

– Рядовой Забельский, – отозвался тот, и Руслан опознал по голосу своего собеседника, что жаловался на строгого командира.

– Омаев и Забельский, квадрат один, на огневую точку у края оврага. Показывается немецкий самолет – по очереди запаливаете фитили и костровища. Сначала работает пулемет с трассерами, потом квадрат второй и далее третий дают световой ориентир для вражеского самолета. Как только обозначили для бомбардировщика цель, сразу покидаете место и ныряете в укрытие. Радиус покрытия осколками до двухсот метров, уходите на это расстояние, чтобы вас не посекло. После того как отработали боевую задачу, смещаетесь на километр южнее относительно леса. И снова по схеме – первый квадрат шлет трассер для имитации цели, после сброса бомбы второй поджигает ложный ориентир, и так далее. Понятно?

– Так точно, – протянул хор голосов.

– Выполняйте. Действуем самостоятельно, не геройствуем. Наша задача – отвлечь противника.

Бочкин дождался, когда бойцы разойдутся каждый в свою сторону, и спросил:

– А мне что делать?

– А мы с тобой, Николай, будем сбивать самолеты. В «КВ» пушка заклинила, а теперь стреляет. В пике летчик не видит, откуда произведен выстрел, поэтому нас не обнаружит, а мы ему уйти обратно за линию фронта не дадим. Только танк брезентом прикрой. И ты наводить будешь по моим целеуказаниям. У меня глаза еще не заработали после ударной волны.

Только пасынку Логунов смог признаться, что после легкой контузии он не в силах навести прицел пушки. Руки мелко дрожали, а картинка перед глазами расплывалась, все предметы превратились в черные мутные силуэты. Такое состояние может продлиться минуты, а может и дни. Только выполнить задание комбрига надо во что бы то ни стало, так велит устав, так велит долг военного.

Командир с трудом захромал в сторону застывшего танка, состояние у него было отвратительное. Бочкин сейчас лучше него справится на посту наводчика. Сейчас стрелок из него не самый меткий.

Колька шел рядом, рассказывая, как они с Русланом улетели от взрыва в овраг.

– А потом «КВ» выстрелил, и я кричу: «Руслану, стреляй! Давай трассер, а то «Юнкерс» бомбу прямо на танк скинет». И он дал! И мы бегом по дну оврага подальше. А он завыл и за деревья завалился, подбил ты два самолета, дядь Вась. Орден за такое дают!

«Ты живой – вот мой главный орден», – усмехнулся про себя Василий Иванович. Еще в самом начале войны, когда он попал с Бочкиным в один танк, опытный командир дал себе зарок, что вернет парнишку домой живым. С его матерью, Любой, Василий встречался перед тем, как началась война и была объявлена мобилизация. Поэтому не просто привык командир к своему заряжающему, а считал его практически родным сыном, оберегая от ходившей всегда неподалеку смерти.

А Колька, радостный от новости, что Василий Иванович не погиб от удара бомбы, трещал без умолка:

– Еще прилетят «Юнкерсы»? Как так получилось-то их подбить, темно же, ничего не видно? Ух, я там в овраге уже думал все, не выбраться нам отсюда.

– По звуку будем ориентироваться и бить вслепую над тем квадратом, который загорится по счету, – объяснил Василий. – Куда-нибудь да попадешь, самолет большой, а любая поломка в воздухе сразу весь летательный аппарат на землю отправит.

Они еще три часа почти до самого рассвета ждали «штуки» со смертельным грузом, но «Юнкерсы» так больше и не решились на новый полет. Несколько часов Логунов провел над люком с биноклем, высматривая в небе черные тени, прислушиваясь к звукам наверху. Внизу Бочкин крутил ручки наводки, засыпая башнера вопросами. Ему очень хотелось тоже сбить самолет, поэтому тренировался парень с азартом, рассчитывая градусы и повороты дула по прицельной сетке.

Когда на востоке посветлел горизонт, Логунов отдал команду подчиненному:

– Собирай ребят обратно, можно возвращаться в ОП. По такому небу они не полетят, побоятся наших зенитчиков.

* * *

Соколов до рассвета не мог найти себе места. Он то и дело выходил из землянки, прислушивался к звукам выстрелов и взрывов севернее танкового полигона, переживал, как справится с заданием Логунов. Чтобы отвлечься, старший лейтенант рассматривал список своей роты, вспоминая вчерашнее знакомство с танкистами и командиром батальона, куда его зачислили вместе с экипажем. Командир батальона, капитан Лавров, совсем еще молодой, чуть за тридцать лет. Легкая щетина, взгляд с прищуром, проворные движения. Он сразу деловито распорядился:

– Товарищ старший лейтенант, вам в роту отрядили самые лучшие экипажи, наш батальон будет передовым отрядом во время прорыва, а ваше отделение – штурмовым. Задачу и общий план наступления комбриг обозначил, жду от вас завтра схему маневров ударной группы. Ваша цель – железнодорожный узел, там множество инженерных сооружений: перегон и товарная подстанция. Утром укомплектуйте роту машинами, боезапасом. Утром же придет разведка с информацией о немецких укреплениях в линии обороны. Днем жду вас с докладом, обсудим намеченный план. Через сутки идем в наступление.

– Есть, товарищ командир. – Соколов сразу представил себе в голове карту местности, которую изучал последние сутки.

А Лавров совсем не по-военному, доверительным тоном вдруг пояснил:

– Там важная ветка, надо ее сохранить, она связывает с половиной Белоруссии. Подумайте, товарищ Соколов, как нам аккуратно захватить этот плацдарм. Я наслышан, что вы хороший тактик, надеюсь, у вас появятся задумки.

– Я подумаю, товарищ капитан, спасибо за доверие. Если не возражаете, переговорю еще сам с разведротой, узнаю все, что требуется, из первых уст. Каждая мелочь важна.

– Конечно, – кивнул Лавров. – Действуйте.

И теперь Алексей мучился из-за того, что время тянулось очень долго. Побыстрее бы уже переговорить с разведкой, что переходила ночью линию фронта, получить технику и снаряды, распределить танковые отделения по позициям, объяснить боевые задачи. Чтобы отвлечься, он уже в который раз уселся рядом с самодельной печкой, от которой падал отсвет от огня, и принялся изучать карту местности. Вот квадрат, о котором говорил капитан Лавров. Небольшой железнодорожный переезд, даже название населенного пункта говорит само за себя – Глушняки, пара домишек и никаких заводов, лесопилок, даже школы нет. Буквально в десяти километрах большой колхоз «Коммунист» с ремонтными мастерскими, школой, больницей, где немцы разместили свои основные силы. Именно туда запланировал нанести основной удар командир танковой бригады, направив батальон из «Т-34» с поддержкой стрелков и мототехники. А роте Соколова достался вот такой ничем не примечательный рубеж, но это лишь для неопытного глаза.

На карте черные параллельные линии железнодорожного полотна сходились со всех сторон возле этой глухой деревеньки на окраине района, сливались в сложнейший транспортный узел, на котором формировались составы для отправки. В отбойниках стояли товарные вагоны с боеприпасами, горючим, провиантом для немецкой армии. Если фашисты решат повредить железнодорожную развязку, то позже Красной армии придется туго. Помимо боев и линии фронта есть еще невидимая работа техников, ремонтников, медиков, связистов. Каждый день из тыла отправляются эшелоны с едой, медикаментами, теплой одеждой, оружием. Без поддержки миллионов мирных граждан, которые работают из последних сил для нужд фронта, для передовой, не было бы победного шествия советских бойцов. Поэтому наступление в районе Глушняков поручили отряду Соколова, именно от него ждали командиры батальона и бригады ведения хитрой тактики боя, чтобы в пылу сражения не были разрушены важные инженерные сооружения, не обескровлена железнодорожная артерия между тылом и передовой. И он крутил карту, мысленно раз за разом прорисовывая танковые маневры.

Когда затихли взрывы и выстрелы, Соколов наконец успокоился, подвинулся поближе к печке, подкинул дровишек и решил дождаться возвращения Логунова с парнями, узнать, как прошла операция по отвлечению бомбардировщиков. Но от тепла и усталости глаза сами собой закрылись, голова опустилась на грудь, и Алексей задремал. Некоторое время спустя он проснулся от взволнованного голоса Бабенко. Тот неловко пытался натянуть ватник, но никак не попадал в рукав из-за тугой перевязки по всему телу.

– Алексей Иванович, проснитесь! Там наши вернулись! Не одни, летчика сбитого притащили.

Они успели как раз к появлению из землянки командира батальона. Лавров с влажными от утреннего умывания волосами и в накинутом на плечи полушубке выскочил на улицу, сощурился от сияющей белизны снега и бросился пожимать руки танкистам, измазанным гарью. На связке еловых лап двое бойцов тащили распластавшегося немецкого летчика. По земле за импровизированными санями тянулся кровавый след – пилот ««Юнкерса» был тяжело ранен. Но самое главное богатство – его планшет с картами – были целы и невредимы. Логунов бережно вытянул его из-за пазухи:

– Товарищ капитан, задание выполнено. Авианалет произошел, в ходе операции личный состав не пострадал. Из танка «КВ» подбиты две единицы немецкой летной техники, взят в плен немецкий летчик. Вот его документы. У танка «КВ» от ударной волны вышли из строя приборы управления, передвигаться на собственном ходу не удалось. Возле машины оставлен дежурный, рядовой Евсин. Командир отряда старшина Логунов!

– Ох, как же вовремя, Логунов, как же к месту эти карты, – потряс комбат тяжелым планшетом немца. И тут же строго уточнил: – Кто сбил самолеты из танковой пушки?

Логунов замялся, а порывистый Омаев выкрикнул из-за его спины:

– Это он, Василий Иванович, два самолета сбил!

– Ну, молодец, Василий Иванович, – снова крепко тряхнул руку старшины Лавров, ничуть не разозлившись на выходку младшего по званию. – Отдыхайте, товарищи. Спасибо вам, вы герои, настоящие герои!

С планшетом он заторопился обратно в землянку, Соколов чуть подождал и последовал за комбатом. В помещении уже сидел командир разведчиков, что ночью делали вылазку за линию фронта, готовя сведения для наступления. Лавров торопливо перелистывал немецкие карты:

– Товарищ старший лейтенант, срочно? – обратился он к Соколову. – Мне сейчас с летчиком разобраться надо. Вы матчасть получили?

– Мехводов отправил и командиров отделений, – кивнул Алексей. – Я, товарищ капитан, по другому вопросу. Знаю немецкий язык, могу переводчиком побыть при допросе. И на карты тоже хотел взглянуть, чтобы позиции на станции более точно запланировать.

– Отлично! Тащи, Соколов, сюда этого летуна, пока не кончился, сейчас вытрясу из него каждый метр вражеских укреплений!

С наступлением утра жизнь в танковом батальоне закипела. БТР с мехводами отправился к железнодорожной станции, чтобы получить новые танки, прибывшие с эшелоном. Отряд Логунова устроился на отдых в землянке, жарко натопив укрытие под землей. Соколов до самого обеда находился у комбата, переводя его вопросы немецкому штурману. Лавров с азартом отмечал каждый пункт с немецкой карты, сравнивая с той схемой, что доставила рота разведки:

– Спроси, спроси еще у него, здесь минные поля? Вот это, где отмечены черные кружки.

Алексей послушно переводил вопросы и ответы. Бегло на немецком он уже говорил в школе в Куйбышеве благодаря своей учительнице, которая была немкой, эмигрировавшей в СССР из Германии, где уже росла тоталитарная диктатура НСДАП (Национал-социалистической немецкой рабочей партии). Школьник Алешка подружился с Максом, сыном учительницы, и болтал с ним каждый день обо всем на свете. Потом в танковой школе к его разговорной речи добавились технические термины и военные понятия, так что теперь из-за правильной речи и поставленного выговора старшего лейтенанта даже сами немцы принимали его за своего.

– Так, ну все, ночью отправим саперов на разминирование, вот на эту высоту зенитчиков с «катюшей», – сказал капитан, довольный итогами допроса. Повернулся к Соколову и с задором ткнул его в плечо кулаком. – Знаешь, как они нашу зенитку называют?

– Не слышал, товарищ капитан.

– А ты спроси, знает ли он, что такое «сталинский орга`н»? – расхохотался Лавров.

Соколов перевел, и офицер в ужасе застонал – в армии Вермахта не понаслышке знали о знаменитом гвардейском миномете «БМ-13», от звука выстрелов которого фрицы даже сходили с ума. От его стона комбат снова зашелся в хохоте:

– Завтра сыграем для вас на «сталинском органе»! Можешь подпевать! – И тут же нахмурил брови: – А это что, вот здесь? На 118-м километре, где линия фронта проходит через лесной массив, на восточном берегу Днепра? Что за постройки или что это такое, не пойму… Минное поле, заграждения… Что это такое, Алексей, переведи!

От нового вопроса офицер побледнел еще сильнее, отвернулся в сторону и пробормотал:

– Это лагерь для местного населения.

– Какой еще лагерь, там болота, я же вижу: вокруг минное поле обозначено. Чего ты мне тут сказки рассказываешь!

Капитан близко наклонился к лицу раненого, от ярости у него выступили острые скулы, сжались челюсти.

– Что здесь такое, что еще за лагерь?

Хоть и спрашивал он на русском языке, немец его прекрасно понял. Опустил глаза и забормотал под нос. Алексей переводил его слова, а сам чувствовал, как по спине бежит от ужаса холодок.

– Это лагерь смерти, живой щит вермахта на границе линии фронта. Там нет построек, мирное население за колючей оградой под охраной автоматчиков. Старики, женщины и дети со всей Белоруссии. Их свезли на заболоченные площадки у поселков Дерть, Озарич и Подосинник. Специально устроили живую преграду на передовой, чтобы вы не могли атаковать. Если откроете огонь, то все минные поля вокруг территории, а вместе с ними люди взлетят наверх.

В землянке установилась жуткая давящая тишина. Кошмарная новость о беззащитных людях, которые стали живым заслоном для армии Гитлера, шокировала всех вокруг. Вдруг Лавров взревел и кинулся на пленного:

– Сдохните, звери, вы звери, проклятые уроды. Ненавижу вас!

Он несколько раз ударил кулаком в лицо летчика, так что во все стороны брызнула кровь, выхватил из кобуры личный «ТТ» и приставил кричащему военному ко лбу.

– Дмитрий Федорович, не надо, стойте! – Его руку перехватил разведчик, потащил разъяренного капитана из землянки. – Он нам еще пригодится, сведения нужны для наступления. Давайте на воздух, надо сделать перерыв!

Комбат послушно пошел за ним, не выпуская пистолет из ладони. Лицо его превратилось в каменную маску, искаженное горем и ненавистью. Обратно разведчик вернулся уже один, кивнул Соколову:

– Ты не пугайся, у нашего комбата всю семью в концлагерь угнали, родителей, жену, двоих детей. Не знает до сих пор, что с ними. Вот и не удержался… Давай этого в автомобиль, товарищ капитан его лично в штаб доставит. Поднимет всех на уши, надо как можно быстрее освобождать людей из этого лагеря на болоте.

Алексей в ответ лишь кивнул. Он помог дотащить раненого до машины и забросить внутрь, словно мешок картошки. Лавров, мрачный и задумчивый, вскочил на подножку лендлизовского «Виллиса» и рявкнул: «Трогай!» А Соколов вдруг повернулся к командиру разведроты:

– Товарищ старший лейтенант, как же так? Неужели мы ничего сделать не можем? Ведь там сейчас творится ад, на улице минусовая температура, а там живые люди на болоте, на голой земле, под дулом автоматов… У нас тут землянки, питание, оружие. А они ведь беззащитные совсем. Надо срочно атаковать!

– И взорвать все? Ты же слышал, поля вокруг заминированы. Ты не думай, наш комбат сейчас что-нибудь организует. Он такой, добьется своего. Освободим людей, какие бы подлости немцы нам ни устраивали!

В свою землянку Соколов шел, вздрагивая от ярости. Ему, как и Лаврову, хотелось срочно броситься, ударить, убить, отомстить за страдающих обычных людей. Только для этого надо пробиться через минные поля, вооруженные заслоны, ряды колючей проволоки. И чем быстрее они продумают и начнут наступление на переднем крае немецкой обороны, тем быстрее освободят пленных.

– Товарищ старший лейтенант, а мы вас ждем, хотели узнать, когда в наступление. – Из раздумий его вывело обращение поджарого смуглого парня.

Красная пелена ярости перед глазами исчезла, старший лейтенант узнал в военном с петлицами ефрейтора командира одного из своих отделений с необычной фамилией Христо.

– Да, давайте все в землянку: взводные, командиры отделений. Разбужу Василия Ивановича, и начнем совещание.

Он зашагал торопливо к своему временному жилищу. Внутри разгоралась досада на самого себя: вот так ротный командир, уже подчиненные бегают за ним и просят дать информацию о боевых действиях. Ничего не готово для наступления, а он теряет время даром, злясь на фашистов. Надо ненависть направить в работу и нанести такой удар, чтобы от обороны вермахта не осталось ни одной позиции!

В полутемном укрытии набилось больше десятка людей – взводные, командиры орудий, сонные после короткого отдыха члены командирского экипажа. Соколов подвинул керосиновую лампу поближе к карте, откашлялся. Волнительно – вот так держать речь перед опытными уже, бывалыми танкистами, как отрекомендовал их командир. С другой стороны, хорошо, что он перед ними выступает, может быть, они подскажут новые хитрости при ведении боя.

– Товарищи танкисты, нам поставлена боевая задача атаковать железнодорожный узел у деревни Глушняки, товарная станция магистрали Витебского направления. Там находятся очень важные инженерные сооружения, населения мирного немного, с десяток домов, но возможности для маневров сильно ограничены. Так как в этом месте сходится множество главных, обходных и соединительных железнодорожных линий.

– Давай проще, командир, а то я в таборе вырос, в школе всего три класса отучился, в линиях не силен! – выкрикнул с заднего ряда смуглый Христо.

– А теперь живую лошадь на железного коня сменял! – не удержался, чтобы не сострить, кто-то в заднем ряду.

От шутки привычно грохнула рота танкистов, которые служили вместе уже больше года, и подшучивания над цыганским происхождением Якова Христо давно стали доброй традицией. Но новый командир веселого нрава не оценил, вдруг оглядел всех с тоской и объяснил:

– Товарищи, в лесу, отсюда в ста двадцати километрах, немцы организовали концентрационный лагерь для мирного населения. Лагерь смерти. Там на болоте на голой земле сейчас мучаются тысячи стариков, женщин, ребятишек. Когда мы освободим их, нам понадобится железная дорога, чтобы всех узников доставить в госпитали, привезти лекарства, еду. Поэтому этот железнодорожный узел так важен, там придется очень аккуратно вести обстрел, точечно, чтобы не разрушить пути, стрелочные переводы, отстойники для вагонов.

Низкий мужичок с пшеничного цвета усами и таким же чубом покачал головой:

– Непростая задачка, танк – это не пистолет, чтобы пульками по немцам стрелять.

– Это верно, товарищ… – Алексей смутился, не запомнил всех сразу по фамилиям.

Но тот совсем не растерялся, наоборот, охотно подсказал:

– Старший сержант Рыжиков я, Алексей Николаевич, тезка.

– Да, Алексей Николаевич, вы правы, задача трудная, поэтому я согласую для нашей роты поддержку отрядом стрелков. Первая линия обороны у немцев противотанковая – мины. Ночью саперы расчистят проход, расставят вешки. А дальше начинаются наши маневры, вокруг станции немцы установили ежи с колючей проволокой. Дополнительно возведен забор с вышками для огневых пулеметных точек, он является второй линией обороны, отделяющей станцию от дороги.

– Видать, не зря, – протянул себе под нос круглолицый мужчина, взводный командир Семен Успенский, и кивнул ротному, извиняясь, что не удержался от замечания. Служил старшина давно, но до сих пор не мог избавиться от привычки проговаривать свои действия вслух и частенько, забывшись, бормотал под нос сам себе прямо в эфире во время сеанса связи между экипажами.

– По данным разведки, на станции сейчас на тупиковой ветке стоит состав с цистернами, немцы готовят к перегону топливо для поддержки сил обороны. Еще и поэтому стрелять надо осторожно, при необходимости и лишь по отдельным целям. В первой линии атаки взвод Рыжикова, остальные «Т-34» идут второй линией. После того как все немецкие укрепления будут уничтожены, двойками расходимся вдоль квадрата, заходим с флангов и окружаем противника. Огонь ведем пулеметный, пехота стреляет из скрывающихся огневых точек, я им наметил позиции на разных высотах вокруг станции.

– У нас пулеметчика нет, – вздохнул Яков. – В госпитале второй месяц валяется, жук.

Остальные тоже зашумели, обсуждая недокомплект танковых отделений.

– Товарищи, повторяю, что выстрелы только по намеченным ориентирам по моему приказу. До линии инженерных сооружений откроем огонь из пушек. Но больше для устрашения противника, в качестве психологической атаки. С помощью фугасных снарядов первый взвод ликвидирует огневые точки на крыше ремонтно-смотрового отсека для вагонов. А дальше работают пулеметчики, если таковые в экипаже отсутствуют, то его заменяют наводчик или башнер. Танковых соединений противника наша разведка не засекла в районе Глушняков. Задача нашей роты – разрушить противотанковые укрепления, занять позицию, а один взвод должен укрепиться. После чего остальные экипажи возвращаются назад на пять километров и по развилке двигаются к колхозу «Коммунист» для слияния с основными силами гвардейской ТБР. Там будет нанесен основной удар по соединениям врага. Бой будет совместно с частями пехоты и артиллерии.

– А что разведка сообщила, какая техника у немцев на станции стоит, оружие? – уточнил Логунов.

– На подходах к станции бронетехники артиллерии нет, но мощь обороны немцев состоит во множестве огневых позиций, расположенных на высоте. Гнезда пулеметов, минометов находятся через каждые десять метров. Я сейчас покажу вам на карте позиции немцев. Территория будет распределена на сектора, и каждый экипаж возьмет на себя уничтожение конкретной позиции.

Танкисты зашумели, посыпали вопросами. Они сгрудились над картой, рассматривая подробный план Соколова. Он рассказывал, кивал, а сам чувствовал, как внутреннее напряжение его отпускает. Какие толковые взводные, боевые командиры танковых отделений, слаженные, четко, по-военному разобрались с планом и теперь старательно запоминали свою позицию и последовательность маневров. Глаза горят от азарта, уже ждут начала штурма. С ними все получится, прорвут они линию обороны и будут дальше теснить германскую армию ударными темпами.

Они еще в течение часа обсуждали план действий, потом перешли к обычным разговорам, делясь фронтовым опытом.

Неожиданно в просвете брезентового полотнища показался румяный от мороза Бабенко:

– Получил, Алексей Иванович, новехонький, только с завода. Там командир батальона вернулся и почту привез из штаба.

– Товарищи, час отдыха для обеда и чтения почты. – Соколов увидел, как мгновенно изменились суровые лица фронтовиков, расцвели теплыми улыбками. Каждый сейчас вспомнил о доме, о любимых, близких, о том, ради чего они воюют. Ждали этих писем несколько месяцев, и вот наконец тугой мешок с посланиями прибыл. – Потом занимайтесь матчастью, взводным – составить карточки секторов обстрела. В шесть вечера жду командиров отделений и взводов с рапортом по боеукладке и топливу.

Танкисты заторопились к выходу, и вместе с ними двинулся командир. Писем ему ждать было не от кого, но теперь он с нетерпением ждал возвращения Лаврова, чтобы узнать, когда же отправят войска для освобождения пленных из Озаричей.

Но еще более мрачный, чем утром, комбат на предложение старшего лейтенанта укрепить атаку танков стрелками лишь отрицательно покачал головой. Потом молча выслушал подробный план захвата станции и кивнул:

– Молодец, хорошо все продумал. Но справляться придется своей ротой, все соединения распределены вдоль линии наступления, пехотная дивизия атакует на рубеже Плесецкого канала, там из-за обстрела немцами не сумели построить переправу для танков. В общем, там без пехоты не обойтись. Как займешь станцию, уходи к «Коммунисту», там завтра я камня на камне не оставлю от позиций немцев. – Он застонал вдруг и с размаху ударил ладонью по земляной стене. – Должен быть выход, должен! Не можем мы их бросить умирать на болоте! – Словно отвечая на непроговоренный вопрос Соколова, он повернулся к своему ротному и тряхнул в отчаянии парня за плечи. – Весь день всем штабом голову ломали, как их вызволить. Срочную депешу генералу Батову отправили. И тот молчит! Не могу я так, Алексей! Завтра после боя выдвигаемся туда. Я не знаю как, хоть своими ногами по лесу, хоть руками голыми душить охрану будем, но спасти людей надо!

– Я согласен! – заволновался парень. – Мы на танке там за линией фронта проходили, я посмотрю карту, найду путь! У меня там девушка может быть любимая, она живет в Могилевском районе, он соседний с Озаричами. Летчик сказал, что всех жителей туда из соседних районов согнали. Я готов на все, товарищ командир!

Он и правда был так же, как Лавров, готов на любую жертву ради спасения несчастных людей. С комбатом ему было с первой минуты знакомства легко. Тот, огненный и открытый в минуты волнений, рассудительный во время совещаний, казалось, слышал и проговаривал вслух все мысли, что были у Соколова в голове. Вот и сейчас он заглянул в глаза парню и сказал:

– Мы спасем их, обещаю!

Глава 3

Утром перед маршем командир роты лично обошел все экипажи, чтобы убедиться, все ли готово для выступления. Танкисты без привычных шуток и хохота приветствовали командира. Один из них удивил своим видом ротного. Высокий, сутулый, с длинными ногами и руками, без головного убора, он был одет в куцую, не по размеру куртку, из прорех которой пучками торчала вата.

– Что за вид, рядовой? Как фамилия? – Алексей был настроен сурово, не из боя они вышли и не от немцев по лесам скрывались, чтобы выглядеть таким пугалом.

– Рядовой Гуг-гулевич, т-т-товарищ командир, – виновато скороговоркой выкрикнул парень.

За него тут же вступился командир отделения Христо:

– Не ругайтесь, товарищ командир, это Гуля наш. Мой мехвод Гулевич, он после контузии из госпиталя возвращался, его штрафники в карты раздели. Вот насобирали одежу со всех по нитке. Он малахольный немножко, чисто ребенок, мы уже привыкли. Но водитель отличный, с закрытыми глазами танк проведет, где надо.

Соколов покачал головой, разберется позже с этим странным типом. Пора выступать на марш.

Машины выстроились рядами и пошли за головным танком, которым управлял Бабенко. В люках башнеры наблюдали за периметром вокруг, выглядывая, нет ли в небе вражеских штурмовиков, не слышны ли звуки выстрелов из приготовленной немцами засады. На дороге было тихо, раздавалось лишь гудение двигателей, да в ушах звучал шум эфира. Соколов опустился в танк.

– Логунов, примите наблюдение! – Он переключил ларингофон на командирскую частоту. – Всем экипажам прием, говорит командир роты. Командиры взводов, доложите оперативную обстановку.

Мгновенно отозвались башнеры машин с цифрами 078 и 016 на башне.

– Командир взвода Рыжиков, все спокойно, идем по курсу.

– Ноль шестнадцатый, Успенский, идем по курсу. – И тут же Семен пробормотал под нос прямо в эфир: – Ох, не нравится мне эта тишина.

– Мне тоже, товарищ сержант, как бы немцы засаду не устроили, – поддержал его Соколов, который тоже нервничал из-за безмолвия вокруг. – Усилить наблюдение, оружие привести в боевой порядок. Через пять километров начинается первая линия обороны, минное поле. Построение в два ряда по моему приказу.

Стоило танкам вытянуться в две линии перед минными полями, где саперы трудились всю ночь, расчищая проходы и устанавливая вешки для их обозначения, как вдалеке загрохотала канонада артиллерии – заиграл «сталинский орган», как и обещал Лавров. Батальон начал наступление вместе с остальными частями танковой бригады, вытянув линию атаки на несколько десятков километров, чтобы прорвать оборону вермахта и танковым клином, словно острым ножом, вспороть систему из минных полей, фортификаций и огневых укреплений.

Охрана на вышках и крыше станции тоже заметила русские «Т-34» и принялась поливать машины пулеметными очередями. Соколов нервничал, ведь надо успеть пройти эти сотни метров до стальных конструкций с густыми обмотками из проволоки как можно быстрее, пока противник не применил что-нибудь помощнее, чем пулеметы. Но мехводам приходилось вести машину на пониженной передаче, ювелирно придерживаясь линий узких проходов, чтобы не нарваться на мину, которая может вывести танк из строя, а значит, создаст затор на пути у тех, кто идет позади. Лишь один водитель провел свой «Т-34» довольно лихо, не снижая скорости, попадая ровно в колею между сучками для ориентира. Соколов прильнул к панораме: 031, танк Христо. А управляет им так лихо тот самый недотепа Гулевич, который возмутил командира своим внешним видом. Старший лейтенант прижал ларингофон к горлу:

– Тридцать первый, говорит восемнадцатый. Сбавь обороты, не надо будоражить остальных.

Хоть и приятно было Соколову смотреть, как ровно выводит водитель тяжелую бронированную технику, но он понимал, что может найтись желающий повторить маневр за лихачом. А вот опыта для управления может не хватить. И ценой удали будет подорвавшийся на мине танк.

– Так точно, товарищ командир, – отчеканил Яков, и тут же его машина замедлила ход.

Да и остальные экипажи тоже растеряли шутливость, в эфире царило молчание. Даже говорун Успенский молча вдавил лицо в панораму, через зеленый триплекс следя, чтобы танк не сбился на опасном участке с маршрута.

Метр и еще один в напряженном молчании, только лязгают гусеницы, монотонно гудят двигатели, мехводы двигают рычагами, словно ничего не происходит. Будто танки идут обычной проходкой, а не под нарастающим шквальным огнем из фашистских пуль. Немцы поливали все сильнее и сильнее, пули с визгом отлетали, чиркали, высекали искры от бронированных бортов. Конечно, пулеметы бессильны пробить броню, но как же трудно сохранять внутреннее спокойствие, когда в лицо несется рой из смертоносных снарядов. Они, будто густой град, оранжевый и страшный, выбивают жуткую дробь по железным бокам танка. Хорошо, что рота подобралась сильная, опытная, как обещал Лавров. Никто не закричал, не запетлял в испуге по колее между мин, не остановил от шока мерное движение танков.

Опасный участок, когда танки шли друг за другом на открытом участке местности без возможности маневрирования, наконец закончился.

– Логунов, ориентир – пулемет на крыше станции. Рыжиков, вышка по левому флангу, Успенский, пост на правом фланге. Снять охрану! – Пришло время остудить пыл немцев.

Почти одновременно прозвучали все три огневых залпа из пушек «тридцатьчетверок». Логунов взял прицел низковато и снес вместе с пулеметом и стрелком часть крыши. Доски и тело между ними рухнули за почти двухметровый забор, да так, что немец распластался кровавой лепешкой на белом снегу. А на крыше забалансировал расчет из двух человек, спешно устанавливая на нижние станки два длинноносых тяжелых ПТР schwere Panzerbüchse 41. Опасный противник для танков на таком расстоянии. До забора осталось всего лишь метров триста, и пуля, выпущенная из тяжелого противотанкового ружья, пробивает бронированный лист толщиной до сорока миллиметров, а значит, меткий стрелок сможет даже в лобовой броне «Т-34» пробить отверстие и ранить экипаж.

– Логунов, ориентир – крыша. Огонь! Не давай им развернуть орудия! Остальным экипажам начать маневры, расчистить противотанковые укрепления!

Немцы все еще возились с тяжелыми станинами двухсоткилограммового орудия, когда Логунов прильнул к прицельной сетке. Снаряд в казенник, прицел, огонь! Попадание! Крыша здания окончательно превратилась в зияющую прореху, утащив обрушившимися перекрытиями вниз вражеский ПТР вместе с расчетом. Остальные машины утюжили заграждения, сминая их мощными гусеницами.

– Двойками рассредоточение по периметру! На таран! Орудия поверните на левый фланг, чтобы не повредить.

Командир отдал новый приказ, и танки, разделившись на двойки, начали штурмовать высокий забор. От напора гусениц и бортов с грохотом и брызгами щеп лопнули доски, в образовавшиеся проемы хлынули советские танки, вытягиваясь в два боевых строя по обе стороны от железнодорожного полотна. Со всех сторон раздавались выстрелы винтовок, стрекот немецких пулеметов из разных точек. Три взвода стремительно шли вдоль путей, сминая гусеницами преграды, столбы вышек и нити колючей проволоки между ними. Расчистив территорию, «Т-34» начали путь обратно, поливая пулеметным огнем кусты и заграждения, где притаились немецкие стрелки.

Два взвода разделяла полоса из нескольких черных лент рельсов, на одной из них пыхтел локомотив «Эшка» с коротким составом в пять вагонов. Из нескольких зданий, что вытянулись длинной буквой «Г», огибая разгрузочную площадку у тупикового пути, врассыпную бежали немцы. Кто-то просто убегал сломя голову в ближайшие заросли, кто-то на ходу отстреливался из автоматов. Лихая «тридцатьчетверка» с номером 031 на борту взвыла, крутанула петлю и, подкатившись боком к зарослям, куда, спасаясь, убегали противники, дала длинную очередь из пулемета, затем сразу же еще одну. Но командир роты только с досадой покрутил головой: опять этот лихач вперед всей роты спешит. Сам же подтянулся наверх и, приоткрыв люк, осмотрелся: неужели взяли плацдарм за каких-то пятнадцать минут, почти без выстрелов. Будто услышав его мысли, Успенский прошептал на командной частоте:

– Ох, не нравится мне эта тишина.

– Экипажи, уходим к лесному массиву, машины не покидать, вести наблюдение. Пулеметчики, с оружием по двое прочесывать лес, всех пленных на станцию. – Он нашел, чем занять лихача тридцать первого. – Христо, ваш экипаж ведет наблюдение за обстановкой на шоссе!

Танк под управлением Гули резво развернулся и поехал к проломам в заборе, встав кормой к роте. Все остальные машины выстроились вдоль полоски редкого пролеска в ожидании приказа Соколова. А тот никак не мог поверить: неужели задача выполнена? Слишком легко, слишком быстро. Но на станции было тихо, даже выстрелы отступающей разрозненной охраны затихли. Та, поняв, что ничего не может сделать с грозными машинами, бросилась наутек по кустам в глубину леса. Алексей прижал бинокль к глазам, осмотрел станцию. Как и приказывал комбат, никаких повреждений, кроме разбитой Логуновым крыши. С одной стороны широкого полотна из рельсов и шпал – его рота, прижатая к лесу, на другой стороне – разрушенные заграждения, широкая проселочная дорога да одинокий танк Христо, охраняющий подъезд к строениям и тупику с несколькими десятками цистерн. «В цистернах-то топливо, – подумал Соколов. – Их немцы планировали отправить в глубину оккупированной территории, подальше от форпостов. Вот почему настроили в три ряда заборов, здесь у фашистов топливная база».

В бинокле мелькнули с другой стороны тепловоза длинные ноги, торопливо бегущие вдоль маленького состава. Это Юрка Гулевич вылез из танка и зачем-то побежал вдоль состава. Хоть и был приказ не покидать машины, но он вечно нарушал распоряжения командира. Живой, как ртуть, парень не мог сладить со своим любопытством и неусидчивостью и не раздумывая бросался в новое приключение, за что регулярно получал выговоры. За всю войну он не был награжден ни одной медалью, хотя экипаж его неоднократно поощряли после сражений. Но вот Гулевича, или Гулю, как привыкли называть его боевые товарищи, награды упорно обходили стороной из-за дурацких выходок, от которых политрук и комбат лишь вздыхали: «Снова Гуля учудил». Вот и сейчас Гуля не утерпел, как только увидел заходящийся клубами пара паровоз, ноги сами понесли его прочь от танка к локомотиву и вдоль вагонов. Он вдыхал запах пропитки шпал, угольной гари и блаженно улыбался, вспомнив, как отец подсаживал его, еще школьника, в теплую кабину паровоза, где блестящие рычаги, кнопки и циферблаты так и манят прикоснуться к ним. Так бы и стал, как отец, машинистом, если бы не война. Вдруг ему показалось, что из дальней теплушки раздаются крики и стук. И он припустил туда, сдернул запор и с грохотом откатил тяжелую дверь. Из глубины вагона на него уставились настороженные глаза пожилого мужчины в изорванном полушубке:

– Наши? Русские?

– Н-н-наши! – воскликнул радостно Гуля и указал за спину старика. – Вон возле леса т-т-т-танки! Вы-вы-выходите, не бойтесь. – Он протянул им длинную руку для помощи.

Из вагона начали спускаться человек десять, в порванной одежде, окровавленные, с опухшими от побоев лицами. Старик спустился, но руку парня не выпустил:

– Спасибо! Спасибо, спасли нас! Мы – партизанский отряд, нас сдал один перебежчик, захотел фрицам прислужить. Немцы повязали всех, пытали, били, половину расстреляли, а нас вот здесь заперли. Уже с жизнью прощались, и тут вы! Танкисты! Наши! Красноармейцы!

Гуля кивал и улыбался на каждое его слово:

– Ушли немцы, д-д-д-дедуль!

Махнул рукой в сторону шоссе, повернул голову… и остолбенел. По дороге шли немецкие «Панцеры», огромная щетинистая черная масса. До них буквально оставалась пара километров. На белой полосе дороги хорошо были видны широкие гусеницы тяжелых «Панцервагенов», которые выстроились по три в ряд, с крестами на черных бортах. Машины на средней скорости спускались с пригорка, выставив грозные пушки. Гуля оттолкнул деда, выкрикнул:

– Бе-бегите, бегите к лесу! Скажите нашим, что т-т-танки, танки немецкие по дороге идут. М-м-много!

А сам бросился в кабину тепловоза, руки действовали быстрее, чем голова. Сам не осознавая, что делает, он дернул рычаг и пустил локомотив задним ходом, так что вагоны, ломая сцепки, дернулись, наползая друг на друга. Коротенький состав задрожал, отъехал назад и перекрыл видимость, став заслоном между надвигающейся колонной немецких танков и «Т-34». Танкист выскочил из кабины и бросился к своей «тридцатьчетверке».

– К-к-к-к, – и зашелся в проклятом, мучившем его после контузии заикании, показывая пальцем в сторону жуткой железной громадины.

Командир танкового отделения Яков Христо уже понял своего мехвода без слов, кивнул и, надевая шлемофон, исчез в люке:

– Это тридцать первый. По левому флангу с дороги идет колонна танков, насчитал три десятка. Две минуты, и они здесь.

– К бою, танкисты! – раздались выкрики взводных.

Но ротный командир не спешил отдавать команды, понимая, что бой принять нельзя. Иначе не удастся выполнить приказ «не разрушить станцию». Один выстрел в цистерны – и будет разрушен важный узел, на воздух взлетят сотни литров дефицитного топлива. По броне глухо застучали валенки, в открытый люк просунулась седая голова:

– Ребятки, танкисты, там немцы на «тиграх» прут! Мы партизаны местные, нас ваш хлопчик из вагона выпустил! Он там остался один!

– В обход через лес мы пройдем к дороге? – Алексей на ходу продумывал план действий.

Сразиться прямо на станции он не сможет, надо выманить противника как минимум на километр отсюда. Лихач Гулевич сможет это сделать! Маневрируя, выписывая повороты, уйдет по железнодорожной насыпи дальше. А они сделают полукруг через лес и выйдут немцам в тыл.

– Можно, там болотисто, правда, в одном месте… – закивал старик. – Но танки в сорок первом проходили. Минут за семь обернемся.

Соколов уже отдавал приказы в ТПУ:

– Бабенко, уходим в лес, надо обойти станцию. Прокладывайте маршрут как можно короче, надо зайти на дорогу с юга, немцам в хвост.

– Ясно, выполняю. – Машина загудела и вошла в просвет между деревьями, сминая чахлые кустики.

Партизан, перекрикивая гул мотора, изо всех сил выкрикивал в люк команды, куда направлять машину. В это время командир переключил частоту для связи со всеми экипажами:

– Христо, боевая задача – увести немцев дальше по дороге. Идите по насыпи, как можно быстрее вперед вдоль дороги, уводите их от станции как можно быстрее. Продержитесь пять минут! Мы выйдем в тыл колонне и тогда откроем огонь.

– Есть, – азартно выкрикнул молодой командир и тут же передал приказ своему экипажу. – Гуля, гони со всей силы вдоль железки! Виляй задом, чтобы все «тигры» за тобой рванули! Вперед!

– Все экипажи за командирским танком! Приготовиться к бою.

Последний приказ Соколов отдал спокойным голосом, волнение ушло – он нашел возможность выполнить приказ! В ТПУ приказал радисту Омаеву:

– Доложи комбату о засаде, мы принимаем бой.

В лесу Бабенко орудовал рычагами, осторожно, внатяжку выводя ровный след гусеницами. Теперь от каждого его движения зависела судьба «Т-34», необходимо совершать только плавные движения, двигаться равномерно. Тяжелая бронированная машина, словно огромный призрак, с тихим шумом мягко прокатилась по мшистому сырому грунту, остальные шли след в след за командирским танком. Пропетляв по лесу два километра на юг, машины объехали территорию станции и неожиданно вышли у края минного поля прямиком напротив бортов последних «тигров» из колонны, что мчалась по шоссе следом за вихляющим 031. «Тигры» с ревом увеличивали скорость, преследуя шустрый советский танк. Они шли клином по шоссе, а «тридцатьчетверка» с красными звездами неслась по возвышенности, обходя преследователей метров на пятьсот. Расстояние для пушки Panzerwagen VI, равное почти выстрелу в упор. Вот только мишень оказалась неуловимой. Танк, управляемый проворным Гулевичем, выделывал петли, кружил то на одной гусенице, то на другой, уходя от выстрелов, что сыпались на него из нескольких десятков орудий. Пара болванок уже чиркнули по башне и гусенице, но только добавили азарта всему экипажу. Яков грозил кулаком, выкручивая прицел и посылая в ответ в черную массу немецких танков снаряды:

– Давай, Гулька, жми, жми, не промахнусь! Их там как жуков навозных.

Выстрел! «Панцер» с крестами словно споткнулся, башню скосило от удара бронебойным снарядом в сторону, и изо всех щелей повалил густой дым.

Командирский танк тем временем шел самым первым в ряду советских танков. Логунов поймал в визир крест на борту немецкой машины:

– Короткая, Сема!

«Т-34» мягко замер для прицеливания. Выстрел! Соколов прокричал в рацию команду:

– Огонь по флангам! В борта бейте, они их слабое место.

Три танка на передней линии остановились и навели прицелы. Выстрел, второй, третий! Задние машины германской армады встали, из каждой, закрывая дорогу, повалил черный дым. Остальные «Т-34», ревя моторами, выстроились в две боевые линии, обходя противника по флангам вдоль дороги.

– Все экипажи, бронебойные! Успенский – левый фланг, Рыжиков – правый. Огонь!

Бочкин лязгнул казенником, загоняя новый снаряд. Логунов начал вращать ручки, наводя прицел. Вот начал разворот танк посередине, подставив уязвимый для снаряда бок. Залп! «Тигр» не закончил маневр, дрогнул всем корпусом, из люка вдруг взвилась огненная стрела и опала черным душным облаком. Танкисты из подбитых немецких машин стали прыгать на дорогу и пытаться убежать. Но Руслан с победным криком нажал на гашетку пулемета:

– Уйти вздумали! Не выпущу отсюда никого!

Немецкие танки заметили атаку сзади и, сбавив скорость, начали поворачивать назад, чтобы контратаковать. Крайний на левом фланге «Панцер-IV» полыхал факелом, преграждая дорогу остальным, еще два танка замерли, врезавшись в невидимое препятствие. Языки пламени из моторного отсека уже лизали борта, грозя вот-вот рвануть бензиновые двигатели. Два головных немецких танка снова сделали оборот в поисках другой дороги, но теперь с пригорка насыпи впереди их караулил танк Христо. Вся колонна оказалась зажата ротой легких «Т-34». Но и немцы сдаваться не спешили. Пятиметровые грозные пушки их танков начали в ответ изрыгать огонь. Один снаряд прошил замешкавшийся во время маневра советский танк, так что сорвало башню, и на обугленном искореженном борту повис мертвый мехвод.

– Успенский, уводи машины дальше, дай им место для маневров. Не стойте, уходите от выстрелов! – в отчаянии прокричал Алексей.

Он понимал: экипаж уже не спасти. Во время боя нельзя, как бы тебе ни хотелось, остановить атаку и броситься на помощь раненым. Да и шанса выжить у танкиста подбитой машины почти нет. Из закрытого пространства нет выхода во время боя на открытом пространстве. Выбраться через верхний или эвакуационный люк сейчас почти невозможно, попадешь под обстрел танков.

По приказу командира оба взвода отошли как можно дальше друг от друга и от дороги, чтобы дать друг другу место для маневров. Но при этом не размыкали кольца, в которое взяли вражеские «тигры». Огонь! Капот бронированного «тигра» зашелся серым дымом. Противник в ответ тоже послал снаряд, но легкий советский танк уже успел уйти со своей позиции, спустившись в пологий длинный кювет.

Выстрелы следовали один за другим. Три взвода «Т-34» расстреливали противника без остановки, целясь в бок грозным машинам, и почти каждый выстрел находил цель. Только теперь немцы поняли свою ошибку и тоже стали выстрелами загонять русские танки все дальше и дальше от дороги. Взводу Рыжикова отойти на спасительные метры мешал лес, а у Успенского за спиной было минное поле. Именно туда «тигры» начали теснить легкие машины, метясь в гусеницы, чтобы обездвижить и не дать им возможность и дальше проворно уходить от выстрелов.

– Логунов! Быстрее! Огонь! Пока они к нам развернулись боком!

Бочкин тоже слышал крик командира, хватал снаряды и отправлял один за другим в ствол орудия. Еще горячие гильзы валялись у него под ногами на днище, на то, чтобы выкинуть их через люк, не было времени. Бабенко откатывался на несколько метров и замирал. Выстрел! «Тигр», уже выстреливший в 016 машину, от удара дернулся, и снаряд прошел мимо. «Панцерваген» развернулся и пошел на восемнадцатого, на ходу качая дулом, настраиваясь на свою цель. Но Логунов нажал на спуск быстрее. Огонь! И из пробоины вверх повалил густой дым. Еще залп!

– Тридцать первый, бей в корму, ориентир – береза! Успенский, уводи обратно на дорогу.

Соколов выкрикивал команды, направляя экипажи своей роты на цели, задавал ориентиры для выстрелов. От крика, от пороховых газов саднило горло, болело лицо, так сильно прижимался молодой командир к раме перископа. И Алексей уже понимал – бой он выиграл. «Тигры» почти не нападали, лишь огрызались огнем из орудий. С каждым выпущенным снарядом черных бронированных факелов на дороге становилось все больше, они пылали, выбрасывая вверх клубящийся огонь и дым. Из тридцати «панцеров» были подбиты больше половины, а русские танки, словно заведенные, продолжали стрелять, уходить в сторону, снова окружать и снова стрелять, поливая огнем из пулеметов любого члена немецкого экипажа, кто пытался спастись бегством.

– Танки! Наши! – разорвал эфир крик Христо, танк которого стоял на высоте.

С пригорка, откуда недавно напали на них «тигры», теперь шла колонна советских «Т-34». В передней машине ехал полковник Тенсель, высунувшись наполовину из люка. В руках у него плескалось на ветру красное полковое знамя. В ответ при виде подкрепления других соединений танковой бригады из люка немецкого «тигра» поднялась рука с бело-серой портянкой в кулаке. Белый флаг! Мольба о пощаде!

И в эфире во весь голос закричали. Кричали экипажи внутри танков, командиры, наводчики, радисты, заряжающие, кричал и Соколов. Их голоса могучим эхом неслись в эфир:

– Ура!!! Победа!!! Ура!!!

* * *

Командир бригады полковник Тенсель лично обходил строй, жал руку каждому, кто стоял у разбитой колонны немецких танков.

– Бравые танкисты! Не отдали станцию! Так держать, выражаю всем благодарность! Где командир роты?

Соколов поспешно приложил руку к шлему:

– Старший лейтенант Соколов, командир танковой роты!

– Как ты, Соколов, один столько «тигров» разгромил?

– Экипажи в роте как на подбор толковые, товарищ комбриг. – От похвалы он смутился так, что покраснел. – И водитель мой танки по болоту смог провести, в обход противника. Вот и получилось разгромить их неожиданной атакой с тыла.

Полковник Тенсель крепко сжал руку Семену Михайловичу, оробевшему от рукопожатия высокого офицерского чина:

– Даже не знаю, как вас благодарить, товарищ старший сержант! Ведь такую важную станцию уберегли. Отсюда эшелон поедет со всей линии фронта с тяжелоранеными, повезет топливо для техники для всего Белорусского фронта!

– Да это все мы, вместе! Все постарались. – Бабенко не привык к вниманию высокого начальства к его персоне.

Полковник пошел дальше вдоль строя, раздавая щедрую похвалу своим бойцам, чтобы те поняли, как важен был этот бой. Их отчаянное противостояние противнику, который по численности техники был сильнее в два раза, помогло одержать победу на важном плацдарме.

Бабенко терпеливо дожидался, когда комбриг закончит обход, переговорит с полевыми командирами, узнает потери, подробности боя. Когда наконец Тенсель вернулся к своему танку, Семен Михайлович несмело обратился к нему, совсем забыв отдать как положено честь:

– Товарищ полковник… У меня просьба есть к вам, личная.

– Говорите, товарищ сержант, что требуется? Обмундирование, дополнительный паек? Лекарства? – теплым взглядом приободрил комбриг оробевшего мехвода, приметив, как неловко двигается пожилой мужчина из-за ранения.

– Нет, нет, все, что нужно, имеется. Мне бы, товарищ полковник, жениться. Приказ ваш нужен.

– Жениться? – расхохотался мужчина и лихим жестом пригладил пышные усы. – Вот это я понимаю: боец! Только с поля боя – и жениться хочет! Ну а невеста где? Давай приказ выпишу по бригаде, мне такое не впервой, и на фронте любовь свою можно найти. Женитьба – дело хорошее!

– Она в пятнадцати километрах отсюда, она из банно-прачечного отряда. Прекрасная женщина, я только предложение сделал, а потом сразу на задание отправился, потом ранение получил, и меня к вам в бригаду перебросили. Не успели с ней даже переговорить, я переживаю. Она чувствительная такая, думает, что обманул ее. – От волнения объяснения у Семена Михайловича выходили путаные, и он сконфуженно замолчал. Ну что за глупости придумал, тут передовая, бои идут, а он пристал к командиру танковой бригады с такой нелепой просьбой.

Но мысль о Неле, которой почти сразу после знакомства Бабенко написал письмо с предложением руки и сердца, никак не оставляла его. Словно сговорившись, одна случайность за другой мешали ему увидеться, хотя бы перекинуться парой слов с любимой. С каждым днем она становилась от него дальше, экипаж шел на запад вместе с линией фронта, а Неля оставалась служить в недосягаемом тылу. Только и оставалось по вечерам пытать Бочкина, который передавал письмо женщине и беседовал с ней, пока Бабенко был на задании.

– Так и сказала? «Я согласна»? Так и сказала: «Я согласна»? Ты уверен, Коля?

– Так и сказала, это точно, она два раза повторила. И назвала вас хорошим, – терпеливо в который раз пересказывал встречу с прачкой Николай. – Правда, она сначала решила, что вы ее обманули, потому что сами не приходите. Но я объяснил про задание и про то, что вы пропали во время задания.

И Бабенко снова вздыхал с тоской, как же глупо получается, ведь его возлюбленная до сих пор не получила от него ни одной весточки и действительно снова может решить, что его сватовство было всего лишь глупой шуткой. Поэтому он и решился обратиться к комбригу с необычной просьбой, услышав во время вечерних разговоров с другими танкистами, что вместо загса документ в военно-полевых условиях может выдать командующий полком или батальоном. Но, вопреки его опасениям услышать насмешку и отказ на просьбу, Тенсель вдруг снова пожал ему руку тепло, по-человечески:

– Война кругом, рад я, когда вот так люди семью хотят образовать. Это же самое главное в жизни, сержант, ради чего мы и воюем. Ты молодец, не оробел. Пока перерыв между боями, даю тебе двенадцать часов. Прыгай в полуторку с партизанами и пленными, они до штаба дивизии переправляются к полевому госпиталю.

Бабенко охнул, выпалил: «Спасибо!» – и со всех ног бросился бежать к легкому грузовичку, куда уже усаживались партизаны. Но комбриг снова хохотнул и остановил его:

– Подожди, жених, я хоть записку комдиву напишу, чтобы бумагу вам оформил.

Он набросал химическим карандашом на осьмушке бумаги пару строк, протянул взволнованному сержанту и еще раз предупредил:

– Двенадцать часов тебе, ночью должен прибыть обратно в роту.

– Так точно, товарищ полковник! – выкрикнул Бабенко и наконец заторопился к своему экипажу предупредить о внезапном отъезде.

Но его командиру, Алексею Соколову, даже выигранный бой и капитуляция немецких танков радости не принесли. От одного взгляда на мрачного Лаврова ему сразу стало ясно, что тот до сих пор не нашел решения, как освободить узников лагеря смерти.

– Алексей, иди сюда, важный разговор есть, – буркнул комбат, отвел подчиненного подальше. – В общем, без жертв никак к лагерю в Озаричах не подобраться. – Он замолчал на несколько секунд, подавляя грызущую изнутри досаду на свое бессилие. – Сегодня с немцами будут переговоры, ультиматум им передадим. Ты со мной пойдешь парламентером, немецкий знаешь. Да и нрав у тебя спокойный, меня, если что, в бок бей, чтобы я там не перестрелял этих гнид.

– Есть… – Новость Алексея ошарашила его, но и обрадовала.

Если немцы согласились на переговоры, то есть возможность спасти узников, вытащить их из гибельного места.

– Давай сейчас обратно в лагерь, приводи себя в порядок. До заката надо выдвинуться на нейтральную полосу.

* * *

В тесном кузове грузовичка было мало места. Партизаны старались держаться поодаль от военнопленных, жались к кабине, спасаясь от холодного ветра под брезентом. Германские военные, связанные одной веревкой, закопченные после боя, не поднимали глаза на своих охранников. А те, в свою очередь, расслабившись после чудесного спасения, после фронтовых ста граммов, которыми их угостили экипажи, оживленно шумели, балагурили от радости вновь обретенной свободы.

– Мил человек, иди к нам, вместе теплее, – окликнул Бабенко мужчина с растрепанными длинными седыми волосами.

Семен Михайлович кивнул и принялся неловко пробираться по качающемуся кузову к кабине, возле которой уселись теплой компанией партизаны. Он и правда озяб от пронзительного ветра, руки совсем окостенели держаться за ледяной борт. Он испытывал радостное удивление оттого, что добился он все-таки своего, едет в штаб и увидится с Нелей. Ни холод, ни долгая дорога, ни пустой желудок, поскольку не успел пообедать, не могли омрачить его счастья.

– Присаживайся поближе, не стесняйся. – Седой протянул Бабенко душистую самокрутку, чиркнул спичкой между сложенных задубевших ладоней. – Покури, сам вырастил в лесу. Душистый, забористый. От голодухи хорошо помогает, когда брюхо сосет. Покуришь, и вроде полегче. Петрушев я, Никодим.

– Бабенко, Семен, – представился мехвод попутчику.

Старик вдруг ласково потрепал его по плечу:

– Хороший ты человек, Семен, по глазам вижу. – Он вытянул из-за пазухи белую тряпицу, бережно вытянул засохший кусок хлеба, разломил пополам и протянул нехитрое угощение танкисту. – Держи, бабка моя готовила, Устинья, передала мне со связной по осени еще. Ем по кусочку, о ней вспоминаю. Хоть так вас отблагодарить, жизнь нам спасли, уже и не чаяли мы выжить, к смерти готовились. Нас ведь местный выдал гестапо, мельника мальчишка, выслужиться решил перед фрицами, кусок пожирнее получить. Поверили ему, связным сделали, комсомолец ведь, отец на фронте воюет, а он вон куда, к немцам переметнулся. И нас сразу в гестапо на допрос, троих тут же расстреляли, чтобы жути нагнать. Но мы молчок, хоть и три шкуры спустили с меня. Вот! – Дед задрал рубаху, демонстрируя кровавые отметины от ударов по всему телу.

– Не люди, а звери, – кивнул Бабенко. Он изо всех сил старался слушать собеседника, но, к стыду своему, от тепла и кусочка хлеба на него после тяжелого боя наползала дремота. Организм требовал хоть немного отдыха.

– Вот точно, зверье. Лагерь смерти на болоте сделали, согнали всех туда, кто работать не может. Детишек, стариков, больных. За пару дней все деревни по Жлобинскому району угнали. Связная наша тоже с пленными сгинула. Ольга, такая была отчаянная девчонка, беды с ней не знали. После смерти отца к тетке в нашу деревню переехала из Мостока – и сразу в отряд. Бедовая, шустрая, ничего не боялась, хоть сама и росточком невысокая, худая. Ну чисто птичка, мы ей прозвище Воробушек дали. Тоже вот танкиста любила, ждала, когда война закончится. Хороший жених, командир танка, и девчонка хорошая, какая бы семья вышла, а все немцы разрушили, испоганили. Сволочи!

Бабенко вдруг встрепенулся:

– Ольга из Мостока? Маленькая такая, боевая?

– Она сама, Воробьева Ольга, связистка отряда нашего. Ты ее знаешь, что ли, мил человек?

– Знаю, знаю, – радостно воскликнул Бабенко. – И жениха ее знаю. А где она сейчас? Как найти?

– Так никто не знает, пропала она, когда немцы всех из деревень в лагерь смерти согнали, в Озаричи. Все пропали, бабка моя Устинья, внучок. Не знаем с тех пор про них ничего. Пытались к лагерю тому пробраться, но там вокруг все в минах, часовые чуть что из автоматов стреляют. Да не по нам стреляли, по тем, кто за проволокой. Не смогли подобраться мы, так и не знаем, кто там живой еще. Они ведь, когда людей гнали по дороге, всех расстреливали, кто отстал или упал. Мы трупы потом хотели собрать, похоронить по-людски – не дали. По дороге патруль на мотоциклах пускают простреливать территорию. Мы трошки смогли подобрать погибших. Человек триста, а сколько еще осталось… Даже имен не знаем, без документов почти все были. Ребятишки там, больные, девчата… – Старик махнул рукой, не в силах говорить дальше. В горле у него сипело от сдерживаемых слез, лицо исказило от невыносимой боли.

И Бабенко тоже замер от страшной новости – невеста командира в лагере смерти, откуда нет выхода живым. Вся его радость от поездки была омрачена. Но тут зашумели партизаны при виде надвигающейся деревеньки, где расположился штаб. Грузовик прибавил скорости, вот уже пост охраны, и водитель остановился, чтобы предъявить документы. Бабенко в нетерпении сунул свою красноармейскую книжку для проверки в огромные рукавицы постового и, как только получил обратно, бросился со всех ног туда, где раздавались над крышами разбомбленных домов женские голоса.

«Поют!» – на бегу стучало внутри все счастья.

Вот и колодец, козлы с тазами, в которых банно-прачечный отряд с утра и до сумерек без остановки отстирывает окровавленную форму. Женщины в черных куртках, ватных штанах, огромных валенках и в окружении парящей на холодном воздухе мокрой одежды. Чтобы отвлечься от изматывающей тяжелой работы, они пели, подхватывая одну песню за другой. И вдруг тонкая заунывная мелодия оборвалась, самый сильный бархатный голос замер на секунду и тут же взвился в радостном крике:

– Семен Михайлович! – Невысокая женщина бросилась Бабенко навстречу: – Вы вернулись!

Взволнованный Семен в ответ не мог вымолвить ни слова. За три недели разлуки он и забыл, какая же она красивая, его Неля. Рыжие кольца волос, белоснежное личико, женственная округлая фигура, которую не могла скрыть даже огромная бесформенная куртка.

– Вы как здесь оказались? Вас прикомандировали к штабу? Надолго? Вы вернулись с задания? Мне ваш танкист все рассказал, что никто не знал о вашем местонахождении. Вы ранены? – Она засыпала его вопросами.

– Нет, я к вам приехал, Неля, вы ведь согласились стать моей женой. – Он осмелился сказать самое главное, ради чего приехал. – Командир штаба нас сегодня распишет. Надо торопиться, у меня увольнительная до ночи, и потом я обязан вернуться до двенадцати ночи обратно в свое расположение.

– Идем же, времени совсем мало. – Неля с готовностью подхватила его под руку и повела по дороге между домами, к зданию штаба в бывшем доме колхозника.

В сгущающихся сумерках Неля взахлеб рассказывала, как ждала его каждый день, выспрашивала у офицеров, куда отправили его экипаж. А Семен Михайлович молчал, обомлев от счастья. Перед штабом его невеста вдруг остановилась, вытащила из кармана белый отрез ткани с вышитыми голубыми цветами по краю.

– Я ведь верила вам, ждала, знала, что не обманете. Вот… вышила сама. Праздник все-таки, пусть и скромный. – Она стянула серую пуховую шаль с рыжих кудряшек и вместо нее повязала расшитую косынку.

И Бабенко совсем онемел от прекрасного зрелища: голубые глаза Нели, нарядные цветы, рыжие кудри – кусочек мирной жизни посреди войны.

Саму церемонию бракосочетания он запомнил плохо. Семена и Нелю поздравил командир, а потом его теперь уже жена проводила до пропускного пункта. Бабенко никак не мог отвести глаз от женщины, не мог насмотреться на ее красоту. От его вида, смущенного и восторженного одновременно, Неля расцвела в улыбке:

– Я вас ждать буду, Семен Михайлович. Писать. Вот мой адрес домашний.

Он аккуратно забрал из ее рук свернутый в квадрат листочек бумаги. Потом осмелев, обнял ее и прижался к губам в робком поцелуе. Но женщина не оттолкнула его, наоборот, положила голову ему на плечо.

– Я такой счастливый, Нелечка, что стыдно, – признался мужчина. – Ведь не каждому такое счастье выпадает. Я живой, с вами повидался, поженились. У ребят ведь совсем по-другому, у Руслана погибла любимая, у командира невеста в плену у немцев.

Неля порывисто обхватила его шею двумя руками и зашептала в ухо:

– Надо верить, понимаете, верить, Семен Михайлович! Я верила, что вы приедете, ждала каждую минуту, ждала. И они пускай не сдаются! Держите, передайте вашему командиру подарок для его невесты. – Женщина решительно стянула с головы нарядную косынку и вложила белую ткань в широкую ладонь Бабенко. – Этот платок счастливый, он поможет. Я когда вышивала на новой портянке цветы, загадывала, что закончится война и все будут счастливы. Только не смейтесь, Семен Михайлович, он поможет найти эту девушку и спасти ее из плена.

– Эй, танкист, поторапливайся, попутка до Клинцов с грузом идет, – окликнул его постовой.

Семен Михайлович обнял жену и зашагал к машине. По дороге назад в свою часть он все никак не мог поверить в происходящее. Такое чудо здесь в военное время, рядом с линией фронта. Он несколько раз доставал бумагу и читал при свете зажигалки: «Приказ № 75л. Э по гвардейской 1-й танковой бригаде 1-го гвардейского танкового полка. Приказываю считать сержанта танкового отделения 007 Бабенко С. М. и рядовую БПО Валееву Н. Н. мужем и женой с 23 декабря 1943 года. Командир штаба Сузунов Л. Д.». Потом он доставал записку с адресом жены, по которому она проживала до войны, платок, что до сих пор пах ее волосами, рассматривал с радостным удивлением, прижимал к щетинистой, закопченной от пороха щеке. Нет, не приснилось, это действительно было с ним. Права Неля, надо верить каждую секунду, что все получится! Война закончится, они победят и проживут долгую счастливую жизнь!

* * *

Соколов охрип от крика. Вот уже больше часа он выкрикивал в землянке через окопную звуковещательную станцию текст, который перевел на немецкий язык: «Внимание! Немецкие солдаты и офицеры! Сегодня ровно в восемь часов вечера Красная армия прекращает огонь из всех видов оружия против вашего гарнизона и направляет парламентеров к начальнику штаба для вручения ультиматума командования Красной армии. Парламентеры будут идти в белых полушубках и без оружия. Внимание! Немецкие солдаты и офицеры! К вам идут парламентеры Красной армии! В знак согласия сделайте выстрел сигнальной зеленой ракетой».

Его слова разносились по огромному заснеженному полю с протоптанными тропинками-котлованами, где саперы прошлой ночью разминировали проход для посланцев Красной армии. Ветер уносил их дальше на запад, в сторону немецких укреплений, чьи прожектора расчерчивали небо. Но на звездном куполе никак не вспыхивала долгожданная зеленая комета. Неужели не слышат? Соколов остановился на секунду, повернулся к капитану Лаврову, который, как зверь, метался по землянке из угла в угол.

– Товарищ капитан, передали радиосообщение в эфир немцев?

– Передали! Молчат сволочи!

От яростного бессилия комбат не находил себе места, казалось, каждая минута тянулась вечно. И от этого становилось еще тяжелее, ведь там, в лагере смерти, эта драгоценная минута уносит жизнь невинного человека. А они здесь, на передовой, возле нейтральной полосы уже несколько часов без успеха пытаются связаться с командованием осажденного немецкого гарнизона на линии Дерть – Паричи. И тут сразу несколько голосов наблюдателей снаружи землянки зашлись в крике: «Зеленая, зеленая ракета!»

Лавров бросился к белым полушубкам, скидывая на ходу походный ватник. Надел один, второй бросил Соколову:

– Давай, идем! Надевай!

Две белые фигуры поднялись на гребень возле окопов и зашагали по проложенным тропинкам через опасное поле. Безоружные парламентеры шли навстречу вражеским укреплениям на том конце поля. Долгие сотни метров шли они беззащитные, не скрываясь, в напряженном ожидании предательской стрельбы со стороны немцев. Но оружие молчало, и они в полнейшей тишине дошли до бруствера. Там уже ждал их длинноносый ефрейтор с двумя полотенцами в руках. Торопливо заговорил, выразительно выпучивая глаза.

– Я говорю по-немецки, – прервал его кривляния Соколов. – Да, мы согласны, – перевел он Лаврову. – По приказу командира нам завяжут глаза и проведут на командный пункт. Там мы сможем переговорить с вышестоящими чинами. Боятся, что разведаем их расположение.

Комбат скрипнул от злости зубами, но кивнул в знак согласия, стянул ушанку, чтобы было удобнее затягивать повязку. Их подхватили под руки с обеих сторон и потянули вперед. Алексей слышал немецкую речь, солдаты, офицеры при виде парламентеров Красной армии замолкали, провожали их взглядом.

– Господин полковник, привели красных парламентеров. Прикажете развязать глаза?

– Да, разрешаю.

После того как сняли повязку, Алексея ослепил яркий свет. Он осторожно осмотрел помещение – не землянка, а настоящие хоромы. Просторный дзот с письменным столом, походной кроватью и яркой лампой под потолком. Переносная печь грела помещение так сильно, что человек перед ними стоял в легком мундире и брюках.

– Я полковник Боденштайн. Зачем вас прислало командование Красной армии?

Разговаривал он резко, будто лаял, с высокомерием рассматривая русских Иванов. Прислали непонятно кого для разговора с полковником 9-й армии вермахта, ни звания, ни офицерских манер.

Соколов заметил, как от его тона у Лаврова заходили желваки на скулах, и шагнул вперед:

– Герр полковник, я старший лейтенант Соколов, переводчик, это капитан Лавров. Он доставил для вас бумагу с ультиматумом Красной армии. Прочтите и дайте ответ, – кивнул комбату. – Отдавайте пакет, я ему все объяснил.

Полковник Боденштайн кончиками пальцев ухватил край плотного коричневого конверта и, скривившись, бросил на стол. Демонстративно достал кожаные перчатки из серой шинели и, лишь натянув их, разорвал конверт. По лицу капитана прошла черная тень ярости, но Алексей успел тихонько наступить ему на кончик сапога, чтобы остановить командира. Не сейчас, они безоружны, в стане врага, и главная задача – заставить немцев принять их условия. Германский высокий чин долго вчитывался в бумагу, снова и снова, не решаясь озвучить свое намерение. Соколов знал, что там написано. Сам выводил эти строчки, переводя срочную депешу командующего Белорусской армией. После доклада о жутком лагере смерти, живом щите на линии фронта, тот принял решение, что даст немцам двадцать четыре часа без ведения военных действий для отступления в обмен на освобождение всех узников на трех заболоченных территориях частей концлагеря.

Молодой старший лейтенант следил за каждым движением лица немецкого офицера, пытаясь угадать, что же тот сейчас им ответит. Он и капитан Лавров вытянулись в струнку в ожидании важного вердикта.

– Ну что ж… – Боденштайн небрежно отбросил бумагу. – Нам не нужны эти старики и больные, можете их забирать. От лица великой Германской армии я говорю, что мы согласны на эти условия. В течение двадцати четырех часов на линии фронта вы прекращаете со своей стороны стрельбу.

По его лицу Лавров понял, что высокомерный немец согласился, и не удержался от угрозы:

– У тебя двадцать четыре часа, а потом я погоню твоих солдат до самого Берлина!

Боденштайн нахмурился:

– Что он говорит? Эй, переводчик, что сказал этот человек?

– Говорит, что мечтает прогуляться по Берлину. – Соколов с насмешкой перевел слова комбата. – Прикажите отвести нас обратно, отсчет начнется, как только мы окажемся за нейтральной полосой. Двадцать четыре часа, герр полковник.

– Прошу, – последовал взмах перчатки в сторону застывшего в углу фельдфебеля. – Уводи их.

Все время, пока парламентерам завязывали глаза, выводили под руки из командного пункта, с лица полковника не сходила гадливая улыбка. У него будут целые сутки, чтобы увести гарнизон подальше, сутки тишины. Эти русские идиоты думают, что заключили хорошую сделку, но их ждет отвратительный сюрприз. Не зря последние два месяца его солдаты стаскивали за колючую проволоку нетрудоспособных жителей Гомельщины, Могилева и Полесья, не давали им еды, воды или лекарств. Его замысел удался – они кидали им, потерявшим всякий разум от голода, хлеб с тифозной палочкой. Пленных лишили воды и еды, чтобы у них не было возможности выздороветь. И сейчас все узники больны сыпным тифом, инфицировались от еды либо друг от друга через вшей. Бестолковая ненужная масса. Бесполезные слабые старики, маленькие дети, больные женщины, те, кто не могут принести пользу на трудовых работах для армии вермахта. Все эти русские офицеры и солдаты, конечно, бросятся сейчас же спасать детей, женщин и стариков, будут обниматься, отдавать им свою одежду и еду. А взамен получат заразу! Эпидемию тифа, которая уничтожит Красную армию без единого выстрела!

Боденштайн с удовольствием коснулся планки для наград на груди. Скоро здесь появится еще один крест в награду от фюрера за такой гениальный план. Победа без единого выстрела!

Глава 4

Ольга открыла глаза, над ней раскачивались ветки высоченных сосен. Она со стоном повернула голову, от каждого движения все ее тело пронзала неимоверная боль. Сознание путалось, девушка никак не могла вспомнить – где она? От солнечного света в затылке заломило так, что к горлу подступила тошнота. Девушка попыталась подняться и без сил снова рухнула на холодную землю. Ее взгляд наткнулся на стену. В нескольких метрах от нее, за оградой из проволоки с колючками, возвышалась стена из голых трупов: женские тела, крошечные детские, ссохшиеся старики. Со всех сняли одежду и сложили безобразной жуткой поленницей. На декабрьском морозе трупы застыли, превратившись в каменные изваяния.

Ольга застонала от нахлынувших воспоминаний, они уже здесь несколько дней, в лагере смерти рядом с поселком Озаричи. Но сколько точно прошло времени, она не помнит, сбилась со счета, когда ее начала одолевать болезнь. Тогда в грузовике, набитом кричащими людьми, она сначала не поняла, куда их привезли. Выгрузилась ночью вместе с остальными, под ударами прикладов прошла за ворота из ржавых металлических спиралей и в изнеможении опустилась на пятачок земли. Такие же женщины, как она, измученные голодом, долгим пешим маршем, с детьми на руках бросились обрывать разлапистые ветки с сосен рядом с оградой, чтобы хоть чем-то прикрыть ледяную землю. Но раздались длинные очереди автоматчиков на вышках, и с криками бедные матери повалились на землю. Раненые, они кричали, скребли мерзлый грунт пальцами, выгибаясь в предсмертных муках. Оля кинулась к одной, ко второй, заметалась между хрипящими от боли женщинами.

– Что вы делаете? Они всего лишь хотели сделать подстилку! – Девушка бросилась к постовому рядом с воротами.

Но от взгляда равнодушных глаз и направленного в нее дула автомата шагнула назад. Без слов поняла предупреждение – он сейчас в нее выстрелит. Очередь! Пули прошли над головой и впились в стволы деревьев. Охранник то ли пожалел, то ли захотел продлить ее муки и всего лишь напугал растерянную девушку выстрелами мимо.

Ольга шагнула назад, и тут же ее облепили ревущие дети всех возрастов. Они цеплялись за нее ручонками, карабкались на руки в поисках защиты. Девушка села, попыталась всех обнять, шепча слова утешения:

– Тише, тише, не плачьте. Я спою вам колыбельную. Ложитесь, надо отдохнуть.

Но они еще долго плакали, скулили, как щенки, жалуясь на холод и голод. Оля подползла к проволоке, оцарапав руки, зачерпнула снега с поверхности болота и попыталась напоить нескольких человек. Но они все равно плакали и плакали, сначала громко во весь голос, потом все тише, почти неслышно, один за другим сворачиваясь крошечными ледяными калачиками на стылой земле.

Сейчас все те рыдающие дети уже были там, в поленнице из обнаженных мертвых тел. С остекленевшими глазами, застывшим выражением муки на маленьких личиках, они лежали под открытым небом уже много дней. Новых мертвецов или тех, кто уже не мог ходить, охранники лагеря заставляли узников покрепче сбрасывать каждое утро в общую яму. Но люди умирали в таком количестве, что с умершими часто возиться им было лень, разбирать смерзшихся между собой мертвецов никто не хотел, опасаясь подхватить заразу. Так и лежали они жуткими поленницами по периметру лагеря.

Она одна, кажется, еще жива из первой партии, что шагнула за ворота лагеря. Хотя уже не может встать от слабости, за все дни девушке всего лишь два раза удалось поймать кирпич грубого плесневелого хлеба, что скидывали немецкие солдаты прямо с машины за ограждение. К еде тут же тянулись сотни рук, оголодавших, замерзших без огня и крова заключенных. С каждым днем узников становилось все больше, каждый день ворота лагеря распахивались и новая партия испуганных, жмущихся друг к другу людей заходила в периметр. Они ехали в надежде получить новый дом – немцы обещали жителям переселить их с опасной прифронтовой территории в теплые дома. Но вместо обещанных жилищ их ждало болото за ржавой стальной оградой, куда загоняли ударами и выстрелами, выстраивая в колонну. Ад на земле. Кусок промерзшей голой земли с забором из колючей проволоки, небо над головой, пронзительный зимний ветер и стылая влага болот вокруг. Никакой еды, воды – лишь пятачок ледяной почвы, залитый человеческими испражнениями, рвотой, кровью.

Каждое утро под крики автоматчиков происходила селекция – тех, кто не мог двигаться, кто давно лежал без движения, отправляли в яму для мертвецов. Иногда туда тащили еще живых, стонущих людей, не обращая внимания на их мольбы. Сами рядовые немецкой армии не прикасались ни к живым, ни к мертвым, чтобы не заразиться страшной болезнью – тифом, который передавался каждому, кто заходил за ворота Озаричей. Несколько раз заключенные, как только оказывались за стальными колючками, пытались бежать, но постовые даже не стреляли, наоборот, со смехом наблюдали и делали ставки, кого же из беглецов первым разорвет мина. Все пространство вокруг лагеря, кроме прохода к воротам, было густо нашпиговано минами, немецкие саперы соорудили непроходимую смертоносную полосу протяженностью в несколько сотен метров.

Оля в первый день своего пребывания в лагере тоже поначалу надеялась, строила планы, как сбежит ночью, обманет охрану и уйдет в лес, как делала она не раз, когда была связной в партизанском отряде. Но следующее утро, а потом и каждый час в кошмарном месте давались ей все с большим трудом: тело не слушалось, мучили голод и холод. Она уже не вздрагивала в ужасе, когда ее взгляд наталкивался на мертвые тельца детей. Не кричала во сне от жуткого воспоминания, когда, пробудившись после первой ночи, проведенной в лагере, она открыла глаза и почувствовала, что все ребятишки, прижавшиеся к ней, мертвы. Замерзли за ночь, застыв навсегда в отчаянной попытке согреться об Ольгу. Да спала ли она вообще? Дни и ночи смешались в один кошмарный полуобморочный сон. То вдруг сознание разрезали жуткие картинки окружающей действительности: кричащие люди с язвами, матери, воющие над умирающими детьми. Она открывала глаза и смотрела на лагерь: на людей, на забор из колючки, на охрану на вышках. Все плавало в каком-то сухом жарком мареве, тело невыносимо чесалось, покрываясь коростами и язвами.

Сегодня девушка очнулась от болезненного толчка, крупная женщина в черном пальто подползла и пихнула ее в бок:

– Очнись, девка, слышишь, очнись.

Сил у Оли хватило только застонать, пускай все кончится, пускай она уже умрет, нет сил больше терпеть страдания. Только женщина стала еще настойчивее трясти ее за плечо:

– Не помирай, рано еще. На вот, сахар держи, рассоси.

От кусочка сладости к девушке вернулась жизнь, организм откликнулся каждой клеточкой – еда!

– У меня еще есть, я все отдам тебе, все. Слышишь? Ты молодая, крепкая, выживешь. Пальто забери мое, оно теплое, в карманах сухари есть и сахар, таблетки.

Сознание постепенно возвращалось к девушке, она словно вынырнула из глубокого колодца, полного жуткой тягучей мути.

– А вы? У вас же дети!

Женщина в черном покачала головой, прижала к себе посильнее два безжизненных тельца – младенца и девочку лет пяти:

– Не жить мне, лихорадит сильно, не смогу я, слабая после родов еще.

Только сейчас Ольга заметила, что женщину колотит от горячки, по лбу катятся тяжелые капли пота, а лицо налилось мертвой бледностью, лишь глаза черные и злые горели огнем.

– Ты выживешь! Забери себе все. Только пообещай, что выживешь! И расскажешь, что они с нами сделали. Мужа моего найди, Смакотин Петр, в пехоте служит. Расскажи ему, расскажи, слышишь? Пусть простит меня, снасильничали немцы, не по доброй воле я ребеночка без него прижила. Младенец без греха, я его сама окрестила водой с болота. – Она хрипела уже из последних сил, вцепившись в тонкую девичью руку. – Скажи Петру, всем скажи, всему миру, как убили нас тут, заморили. Так и скажи, Смакотина Нюра с дочкой Ульяной и сыном Петей. Замучили немецкие душегубы. Запомни и расскажи, Смакотины мы, Нюра и Ульяна, младенец Петечка… хр-р-р…

Из горла женщины вырвался хрип, она затряслась в предсмертных судорогах и испустила дух. Ольгу же словно молнией прорезало. Нельзя умирать, она должна выжить! Рассказать всем, запомнить их имена, ведь у многих отняли документы, закопали в братских могилах, выбросили, словно бесполезную вещь, в гиблое болото. Она сможет, она запомнит. Столько стихов учила, наизусть помнила целые страницы и сейчас запомнит! Всех невинно замученных запишет в книгу своей памяти и расскажет всему миру об этом преступлении!

С трудом, путаясь в полах черного пальто умершей Нюры, девушка подползла к старухе, что лежала ничком, уставившись остекленевшими глазами в небо. В иссохшем до костей лице Ольга вдруг узнала свою соседку, что жила через два дома от приютившей сироту тетки, крепкую смешливую Устинью Петрушеву, жену командира партизанского отряда, в котором девушка выполняла роль связной.

– Бабушка Устинья, вы слышите меня?

В глазах у старухи мелькнула жизнь на несколько секунд, еле слышно она прошелестела:

– Дочка, передай деду моему. Замучили немцы меня до самой смерти… Внучка Толю по дороге застрелили за то, что хлеба просил.

– Я расскажу! Обязательно! Мы отомстим за вас! – пообещала девушка.

Больше она не давала себе передышки, заставляла непослушное тело ползти между рядами стонущих в лихорадке, кричащих от отчаяния и боли людей. И задавала один и тот же вопрос каждому:

– Как тебя зовут?

Они отвечали шепотом, плакали, отдавали последний кусок или теплую одежду, умоляли, осеняли ее крестом в благодарность, понимая, что, скорее всего, не выйдут отсюда и эта маленькая девушка – единственная, кто сможет рассказать об их страданиях, их последних минутах в жутком конвейере смерти. Теперь каждую минуту ночью Ольга ползком перемещалась по лагерю, чтобы спросить и запомнить имена умирающих узников. В первую очередь подползала к детям, ослабевшим и болеющим, к тем, у кого не было шанса дожить даже до рассвета. Ходить она не могла, руки и ноги слушались ее с трудом. От каждого движения ее накрывал черный тягучий обморок, но она сжимала зубы и ползла сквозь темноту, задавая один и тот же вопрос – как тебя зовут? – до тех пор, пока не падала лицом в снег, совсем потеряв силы к рассвету. Даже днем в полусне хрупкая девушка продолжала бормотать, словно молитву, длинный список имен погибших, чтобы накрепко впечатать их в угасающее сознание.

Стоило подумать о том, чтобы бросить свое занятие, как Ольга вспоминала горящий ненавистью взгляд женщины в черном пальто и ее горячую просьбу: «Расскажи всему миру, как убили нас!» И она шептала про себя: «Я расскажу о вас, я не забуду никого! Я обещаю». От слабости она с трудом поднимала голову. Тело зудело от сыпи, болезнь выжигала организм изнутри, превращая худенькое тело в скелет. Она отхаркивалась кровью, закрывала глаза, теряя сознание. Но воля к жизни и желание рассказать об узниках лагеря смерти заставляли ее жить.

* * *

Колонна советских танков стремительно приближалась к лагерю смерти по дороге, где больше не было немецкой охраны. Танки неслись вперед, в голове колонны ехал «Т-34» комбата Лаврова, за ним – новенький «Т-34» с Бабенко за управлением. Соколов по пояс высунулся из люка, он тяжело дышал. Старшему лейтенанту казалось, что сейчас он задохнется, умрет от боли, что рождала картина вокруг. Вдоль всего пути лежали трупы людей – голые или в одном белье, в основном старики и дети, как страшные указатели, мертвые тела выложили дорогу к месту, где фашисты обустроили лагерь смерти. Им встречались не только мертвецы вдоль дороги, несколько раз они видели огромные ямы, перед которыми немецкие солдаты выстраивали пленных и расстреливали их в назидание другим. Все это походило на кошмар, хоть и привычны стали танкисты к смерти за годы войны. Но одно дело – видеть погибших бойцов на поле боя, во время сражения, взрослых сильных мужчин, которые могли дать отпор. И совсем другие ощущения испытывали советские воины при виде беззащитных невинных жертв немецких мучителей. Младенцы, изможденные древние старики, девушки, беременные женщины были зверски замучены, на телах виднелись следы побоев, ссадины. Их даже не похоронили в братской могиле, а бросили, словно грязь, на краю дороги, ведшей к концентрационному лагерю. Не бомбы, не зенитный обстрел стали причиной их смерти, а человеческое равнодушие нацистов, которые бросали больных обессиленных людей умирать в лесу.

В танках царила тишина: ни привычных шуток, ни болтовни в эфире. Все члены экипажей, кроме водителей, расположились на бортах и корме «тридцатьчетверок», чтобы лично увидеть и запомнить картины чудовищных преступлений гитлеровцев. В сердце каждого красноармейца закипала ярость, желание отомстить, разбить армию Гитлера, спросить ответ за каждого замученного пленного.

Вот показался сам лагерь, огромные ворота из жердей и колючей проволоки, вышки с погашенными прожекторами, одинокий черный барак для персонала на задней части территории. И тысячи рук, лиц, приникших к ограде. Люди кричали слабыми голосами, плакали от счастья:

– Помогите, помогите, освободите нас!

– Мы не можем выйти, там мины!

– Дождались! Наши!

– Товарищи, мы здесь, на помощь!

Танкисты ринулись было со всех ног к пленным, но Лавров уже стоял на носу своего танка:

– Стоять, вся территория вокруг лагеря заминирован! Саперы, за работу! Остальные за топоры, надо приготовить носилки, разжечь костры! В лагере много больных, нам нужны средства для переноски.

Соколов увидел, как люди, потерявшие разум от голода и холода, начали торопливо штурмовать забор, переваливаясь прямо на минное поле. Хлопок – и взрыв! Еще один! При виде кровавых обрубков, что остались лежать в воронке после взрыва, толпа в ужасе отхлынула назад. Старший лейтенант приложил руки ко рту и закричал что было сил:

– Товарищи! Мы спасем вас, потерпите! Не выходите за периметр! Саперы расчистят проход, и мы вас выведем! Вы будете свободны!

Работа в лесу закипела: танкисты без устали махали топорами, саперы осторожно по метру проходили опасное поле, выставляя вешки. Уже пылали костры, в котлах кипела вода для горячей похлебки, на брезенте высилась гора хлеба, сухпайков, что собрали танкисты со всего батальона. Комбриг первый прошел к воротам, с ненавистью дернул деревянную воротину, протянул руки:

– Сначала эвакуируем детей и лежачих больных, давайте ребенка мне на руки! – и бережно принял первое хрупкое тельце.

Танкисты выстроились цепочкой и начали передавать драгоценный живой груз из рук в руки, саперы в это время обезвреживали мины, резали колючку, готовя другие проходы. На тепляке из еловых лап не хватало места, кругом были тела. Темноту прорезали фары, из командного пункта ехали медики с теплыми вещами, брезентом, лекарством. Навстречу машине бросился Соколов, его трясло от волнения:

– Доктор, тысячи людей без сознания. Они больны!

Врач торопливо шагал с чемоданом в руках, на лице застыло суровое выражение. Он задрал белье у крайнего больного, потом взглянул еще на одного, третьего. Повернулся к старшему лейтенанту, что шел следом:

– Вот что, лейтенант, это эпидемия, необходимо срочно организовать карантинную зону. Сообщите начальству по радиосвязи. Мне нужны еще врачи, еще лекарства, питание. Мы не можем эвакуировать пленных, они не перенесут поездку. Они больны тифом. Уже давно. Почти все. И скажите вашим бойцам: нельзя прикасаться, трогать одежду или волосы людей, переносите строго на брезенте без контакта с больными.

– Хорошо, доктор… что сейчас, как нам помочь им сейчас? – От бессилия перед страшным диагнозом Соколова душила злость.

– Костры и вода, нам нужна чистая горячая вода и питание. И землянки.

– Хорошо, мы сейчас все приготовим! – Он бросился к своим ребятам из танкового батальона.

До самого утра танкисты, не останавливаясь, вырубали деревья вокруг, разнесли барак ненавистных немцев по доскам. Трупы так и остались лежать в яме и огромными башнями, им было не до мертвецов, красноармейцы спасали живых. Под утро Соколов почувствовал, что рукава намокли от влаги. Он присмотрелся в сером рассвете: с ладоней текла кровь – он стер руки до кровавых мозолей, без остановки нарубая сучья для костров.

К группе танкистов подошел Лавров, замученный, с серым лицом:

– Пора, товарищи, комбриг приказал готовиться к новому наступлению. Объявляйте сбор, Соколов.

– А как же больные? Мы их бросим вот так – под открытым небом? – спросил Алексей с возмущением и растерянностью.

– Идет помощь, пехота и санрота на грузовиках. Весь батальон на обработку. Наступление через лес, немцы сместили свои позиции к Тремле. Как только закончатся двадцать четыре часа, мы их атакуем. Поэтому сейчас – батальон на дезинфекционную обработку. Приказ командира бригады. Нас ждут, пора готовить наступление.

Пока всю форму прожаривали в бочках на кос– тре, танкисты стойко терпели холод, все запасные вещи, вплоть до белья, они отдали узникам лагеря. До сих пор военные не пришли в себя от увиденного в лагере. И сейчас, сидя возле костра, они с содроганием наблюдали за тем, как сотрудники полевого госпиталя обрабатывали дустом из ведра больных, с которых буквально сыпались полчища вшей.

Бабенко в одном белье подошел к командиру:

– Алексей Иванович, ваша невеста Ольга, скорее всего, здесь, в этом лагере. Мне командир партизанского отряда сообщил, когда мы вместе в штаб ехали. Я уверен, она найдется! Для нее жена моя подарок приготовила. – Он протянул старшему лейтенанту сложенный белый платок.

– Надо ее найти, Бабенко, помогите мне! – Сдержанный Соколов не мог больше скрывать своего отчаяния. Он не знал, как ему найти любимую среди тысяч мертвых и живых людей.

Старший лейтенант бросился на лихорадочные поиски, за ним шел верный Бабенко. Вместе с водителем они ходили кругами между лежащими людьми, подходили к тем, кто был в сознании, тихонько спрашивали:

– Вы не видели в лагере девушку, Олю Воробьеву?

Получив отрицательный ответ, танкисты шли дальше, вглядываясь в лица, выискивая Олю среди спасенных. Внезапно военный врач перегородил танкистам дорогу:

– Товарищи красноармейцы! Вы что творите, это санитарная зона! Вы что, хотите вспышки тифа на всем фронте? Немедленно покиньте карантинную зону и отправляйтесь на дезинфекцию!

– Простите, доктор. Я… Я ищу девушку, она моя невеста, – взмолился Алексей. – Мне сообщили, что она попала в Озаричи.

– Командир, – голос у доктора звенел от гнева, – вы видите, что происходит? Сотни тысяч людей больны, за час больше пятидесяти смертей. У них нет документов! Оглянитесь вокруг – горы трупов, раздетых, безымянных. И все бойцы и медики должны сейчас бросить свою работу, чтобы найти вашу невесту? Вы рискуете своей жизнью и подвергаете опасности жизни своих подчиненных! Вы ведете себя эгоистично, недостойно командира Красной армии.

– Простите. – Алексей выпрямился, сдерживая рвущийся наружу гнев.

Ему хотелось кричать, выть от боли и потерянной надежды, что не получилось найти свою любимую среди живых. Но молодой командир понимал, что прав врач, не может он сейчас решать свои личные дела, когда под угрозой смерти находятся сотни людей. Парень вытащил платок, протянул врачу:

– Только одна просьба. Это подарок ей, Ольге Воробьевой. Если найдется среди живых. А если нет… – Горло сдавило от страшной мысли. – Отдайте кому-нибудь.

И Соколов в отчаянии зашагал прочь от лесного госпиталя, чтобы никто не увидел, как выступают на его глазах горькие слезы.

– Стойте, – виновато сказал за спиной врач. – Простите за резкость, я просто в растерянности. Лекарств не хватает даже для половины больных. Я не знаю, как спасти людей без препаратов. И свой гнев из-за бессилия сорвал на вас. Спасибо, вы помогли. Я запомнил – Ольга Воробьева. Если смогу узнать, то сообщу вам. Назовите фамилию и воинскую часть.

– Старший лейтенант Соколов, Первая гвардейская ТБР.

Алексей шел, чувствуя, как растет в груди тяжелым камнем горе. Надежда, которая вела его, рухнула. Он не смог помочь своей любимой девушке, не нашел ее среди живых или мертвых. Нет ничего хуже этой неизвестности.

На плечо легла рука шагающего рядом Бабенко:

– Товарищ командир, Алексей Иванович, вы верьте, она найдется. Надо верить и ждать.

Но Соколов отдернул руку. Сил на надежду у него больше не было, только черная ненависть к фашистам, к проклятой армии вермахта, что искалечила его жизнь, изуродовала его Родину. И он отомстит за каждого, кто погиб от рук гитлеровцев!

Глава 5

Командир гвардейской 1-й ТБР был не в духе. Выражалось это во всем – он нервно щипал пышные усы, карие глаза смотрели без привычной теплоты, из-за озабоченности на лбу залегли складки, взгляд сосредоточен:

– Офицеры, Красная армия и ее главнокомандующий поставили перед нами трудную задачу. Но мы ее должны выполнить. Как вы знаете, идет битва за Днепр, Красная армия проводит ряд важных стратегических операций, линия фронта растянута по левому берегу от Смоленска до Азова. Для успешного наступления не хватает бронированной техники, силы стягивают к востоку для освобождения Украины. И наши «тридцатьчетверки» нужны там для обороны завоеванных в тяжелых боях плацдармов. Сейчас Украинская армия окопалась от огня противника и ждет подход новых сил, чтобы начать новое наступление. Уже вышел приказ о передислокации наших танковых батальонов на восток! Там будет нанесен мощный удар для освобождения Правобережной Украины. Но оставить отвоеванные территории мы не можем, враг сразу же попытается серией атак сдвинуть линию фронта восточнее, вернуть былые позиции. Поэтому здесь, на Витебском направлении, нам поставлена задача в кратчайшие сроки прорвать линию немецкой обороны, атаковать вдоль линии фронта главный плацдарм, куда отступают немцы за обещанные им двадцать четыре часа без огня. Это направление – Жлобин – Городец за рекой Березиной. Силы вермахта отходят стремительно, они разрознены, несут большие потери и оттого еще более жестоки по отношению к мирному населению. Кроме того, они уничтожают все переправы, попадающиеся им на пути, минируют дороги. В общем, они любыми способами хотят отодвинуть нашу победу. И атака наша должна быть стремительной, она должна вырезать клин в немецкой обороне и не дать фашистам возможность усилить свои позиции. Нам предстоит выбить противника из населенных пунктов Жлобинского района и до подхода стрелковых дивизий создать на завоеванных плацдармах укрепленный район. Наступление будет идти по пересеченной местности, где множество заболоченных территорий из-за близости реки, труднопроходимые леса, что создает особую сложность для танкового удара.

Соколов внимательно рассматривал штабную карту – неровные квадраты смешанных деревьев испещрены голубыми пятнами озер, изрезаны лентами речушек. Он так задумался, что не сразу услышал обращенные к нему слова Лаврова:

– Старший лейтенант! Алексей, уснул, что ли? Ты слышишь, тебе вопрос задали?

– Простите, товарищ полковник! – От неожиданности танкист даже подскочил, в ужасе залился краской.

Командиры батальонов, заместители комбрига, штабные офицеры смотрели на ротного командира с удивлением – замечтался парень или задремал прямо на совещании у полковника Тенселя. Да так, что не услышал вопроса командира ТБР, совсем не офицерское поведение, даже у рядовых с дисциплиной получше. Но комбриг в ответ на извинения лишь сокрушенно качнул головой – совсем замучились ребята, спасая пленных из Озаричей. Видно же по парню, что глаза красные, сколько ночей у него уже без сна. А может, и эпидемия тифа, врачи из лесного госпиталя буквально завалили штаб срочными депешами с требованием лекарств для сотен тысяч зараженных. По их прогнозам, все заключенные, которых удалось освободить, больны сыпным тифом. В ужасных условиях, без питания, без предметов гигиены, без лекарств болезнь распространилась мгновенно, словно лесной пожар. Все больные были инфицированы от укусов вшей, которые являются переносчиками заразы. Полковник уже отправил в помощь медикам стрелковый батальон, запросил специальную обмывочно-дезинфекционную роту с дезинсекторной камерой и автодушем. Но этого было мало, уже инфицированные страшной болезнью люди ежедневно погибали из-за дефицита лекарств и отсутствия хорошего питания. Все, что было в его силах, Тенсель постарался сделать, но его дело – танки, тактика боя, и, как еще облегчить страдания людей, он не знал. Оставалось только хмуриться и направлять свою танковую бригаду, свои шустрые «Т-34» на врага, вымещая на нем гнев и досаду.

– Товарищ Соколов, назначаетесь командиром штурмового танкового отряда. Ваша задача – в составе первого батальона занять деревню Дворище, по данным разведки туда сейчас переносится штаб отступающего гарнизона.

Алексея охватила злость при воспоминании о перекошенном лице полковника Боденштайна, командующего германской воинской частью. Он вспомнил его насмешливое выражение лица, взгляд, полный высокомерия. Теперь Алексею было понятно, почему тот с такой насмешкой отнесся к требованию немедленно передать лагерь смерти Красной армии. Ведь он знал, что все заключенные больны, что они умирают от тифа! Знал, что болезнь заразна и у заключенных в любом случае практически нет шансов на спасение. Слишком ослаблены люди, требуется лечение, которое невозможно обеспечить в лесу на болоте. И поэтому красноармейцы не только не принесли облегчение узникам, а еще и сами подверглись опасности заразиться тифом из-за вспышки эпидемии. Боденштайн все это знал! Поэтому так легко согласился на отступление.

От приступа ярости и желания поскорее дотянуться до немецкого полковника и устроить ему самому лагерь смерти старший лейтенант совсем забыл про устав и субординацию и подошел поближе к карте:

– А если нанести удар вот здесь, где Щедрин? Перекрыть дорогу к Дворищам, чтобы лишить связи с командным пунктом. Населенный пункт Щедрин окольцован каналом. С севера вдоль канала пустим взвод танков, а остальные соединения бригады будут загонять немцев к водному препятствию. Атакуем с двух сторон, с тыла окажется вода, и гарнизон попадет в ловушку.

Офицеры на скамейках молчали в недоумении, что за выскочка вздумал полковника, командира танковой бригады учить тактике боя? Лейтенант и сам понял, что оплошал, перед целым штабом повел себя как новобранец, устроил наглую выходку, пускай даже и не со зла, не специально. От недосыпа, волнения совсем потерял голову молодой старший лейтенант. Но кто же будет разбираться в чувствах, мы на войне, мы в армии, а не в институте благородных девиц. Но Тенсель окинул взглядом тонкую линию канала, приложил курвиметр:

– Хорошая идея, лейтенант! Ты садись, после совещания задержитесь, с комбатом обсудим твое предложение. – Он повернулся к офицерам. – Итак, продолжаем, товарищи офицеры. Одновременно с атакой головного батальона с юга второй батальон начинает наступление в районе деревни Замен-Рынья.

Как только Алексей вернулся на свое место, тотчас же получил приличный тычок в бок. Лавров наклонился и зашептал в ухо:

– Ты чего творишь, я тебя на совещание в штаб взял как лучшего ротного командира, а ты… – последовал еще один крепкий толчок в ребра.

Соколов опустил голову, наделал он делов. Терять голову командиру нельзя ни в бою, ни на совещании. От его хладнокровия зависят жизни людей, а после Озаричей молодой человек совсем упал духом. Ничего, кроме ненависти к немцам и желания отомстить, он не чувствовал.

Еле дождавшись, когда же командиры батальонов покинут штаб, старший лейтенант поспешил к комбригу, отдал честь и как положено бодро и громко отрапортовал:

– Товарищ полковник, приношу свои извинения за недопустимое нарушение устава. Подобное больше не повторится, готов понести наказание.

Но вместо гауптвахты или выговора полковник предложил:

– Садись, лейтенант. И ты тоже, Лавров, садись, в ногах правды нет. Сейчас чаю организуем. Когда ели в последний раз?

Лавров с Соколовым переглянулись. А ведь и правда, уже вторые сутки пошли без глотка воды и еды. Не до того было, все запасы, что нашлись в машинах, вещмешках, карманах ватников, танкисты оставили спасенным узникам. А сами, позабыв об отдыхе, рубили деревья для устройства лагеря, перетаскивали лежачих больных, выводили через минное поле узников на свободу.

Ординарец принес три стакана с дочерна заваренным чаем, Алексей отхлебнул и обмяк, почувствовал, как внутри становится легче, отпускает его черная тоска, что поселилась внутри. Полковник не сдержал легкой улыбки, когда увидел, как на лице молодого командира выступил румянец от горячего питья.

– Ну вот так лучше, а то смотрю, сидят зеленые, лица на них нет. Что же ты, Лавров, такой кадр у тебя растет, а ты не ценишь. Заместитель твой, готовый командир батальона, считай. – Тенсель окинул старшего лейтенанта отеческим взглядом. – Ты молодец, Алексей, что не побоялся свой план озвучить, иногда две головы лучше соображают, чем одна, пускай и в папахе полковничьей. Дисциплина – дело наживное, приучишься честь отдавать. А вот одарила тебя природа талантом полководца, тактика, настоящего воина. Идея хороша, чтобы основной удар направить на Щедрин. Там разведрота засекла расположение немецких ПВО, и склад оружейный ближе к линии железной дороги перенес гарнизон. Два танковых батальона будут вести наступление на линии Дворище – Сытин – Щедрин, стрелковый батальон перекроет автомагистраль основную, что идет через населенный пункт, партизанский отряд к нам откомандировали в помощь. Немцам отступать будет некуда, обложим их со всех сторон. Только одна закавыка в твоем плане, Алексей: с запада лесной массив вдоль границы агрогородка – это труднопроходимая местность. Двадцать километров болото на болоте, все мосты и переправы немцы при отступлении уничтожили. Одна дорога осталась через деревни, они между собой соединены: Пекаличи, Селиба, Навозы, но в каждой деревне немецкий гарнизон выставил пост. Чуть что – и через пять минут немцы будут знать, откуда идет атака, стянут туда все силы.

– Товарищ полковник, разрешите обратиться. – После недавней неудачи Соколов соблюдал максимальную вежливость.

– Ну давай, Алексей, рассказывай.

– Танки могут пройти по болотам, если настелить подмостки, гачи. И водителей опытных надо взять, у меня в роте двое таких точно найдутся, смогут и других научить, подсказать, на какой передаче по топи идти внатяжку. Если найти проход посуше и соорудить переправу, то можно атаковать сразу на большом километраже неожиданно для противника. Получится наступление сразу с трех сторон, возьмем гарнизон в полукольцо, до границы Сытина, отрезав от командного пункта в Дворищах. По автомагистрали мы пройдем в темное время суток с выключенными фарами. С запада обогнем границу городка и выстроим атакующую линию танкового батальона. Я могу отправиться на разведку местности. Найду проход для танков, уверен, что найдется переправа. Кругом деревни, ведь они через лесную полосу к шоссе не в обход трактора или уборочную технику водили, значит, есть проход, о котором не знает противник. Разрешите разведку ночную!

– Нет, не разрешаю, вот лично тебе, Соколов, не разрешаю. – Голос у комбрига стал строгим. – На тебе лица нет, глаза красные. В медсанчасть пойдешь на осмотр к врачу. И дальше на отдых.

– Я здоров, товарищ полковник! Я сумею провести разведку! – его снова накрыла волна отчаянного желания броситься в бой. Действовать немедленно!

– Не кипятись, Соколов. – Тенсель покачал головой. – Повторяю тебе, командир должен и о себе заботиться, чтобы не наделать ошибок с больной головой, людей не подставить. Вы с Лавровым найдите толкового бойца, кого можно отправить в разведку. У нас в лагере местные партизаны обитают вместе с танкистами и медротой. Обратитесь к ним, пускай найдут проводника. Как вернутся твои посланцы, жду доклада, ясно?

– Есть, товарищ командир, – неохотно согласился Соколов.

– Старшему лейтенанту Соколову и капитану Лаврову отбыть на отдых. Это приказ командира бригады.

По суровому тону Тенселя было понятно, что он не шутит. Поэтому на крыльце Лавров уже больше в шутку снова ткнул ротного в бок:

– Ну устроил ты сегодня, Соколов. И правда, голова чугунная, ничего не соображаю, отоспаться надо перед выступлением. Иди выбирай из своего экипажа в разведку парня побойчее, а я к партизанам. Пускай на выезде из лагеря ждет проводника.

И у Алексея от усталости тоже гудела голова, глаза резало, словно в них насыпали песка. Испытывая сонливую усталость, он несколько минут бродил среди развалин разрушенного немецкими бомбами кирпичного завода. В каждом углу рабочего корпуса уже расположились экипажи, соорудив из брезента и шинелей спальные места. Отделения были так вымотаны, что уже почти весь батальон крепко спал, лишь наблюдатели с автоматами топтались на холоде вокруг здания, борясь со сном, что накатывал после горячего обеда. Соколов обошел уже весь завод, но никак не мог найти свой экипаж среди спящих вповалку людей.

– Эй, где вы? Логунов, Руслан, Бабенко? – Он чувствовал, как ноги уже почти не держат тело, требуя отдыха.

На его зов откуда-то, словно из-под земли, выскочили с ложками в руках Бочкин и Омаев.

– Товарищ командир, мы вот ждем вас, только обед получили. Давайте спускайтесь вниз, тут у нас настоящие хоромы.

Они один за другим исчезли в черном проеме у самого пола, Соколов присел на корточки, спустил ноги и одним прыжком через узкое отверстие оказался в подвальчике. Стены подполья уцелели от бомбежек, внутри было сухо и темно. А опытный Логунов даже успел соорудить походную печку, пристроив найденный кусок водостока, чтобы с его помощью направить дым через подвальное оконце наружу. Алексей перехватил котелок со своей порцией щей и, жуя, поделился с товарищами новостями:

– В разведку надо идти, через болота дорогу искать, где можно переправу построить для танков. Тогда сможем с трех сторон ударить по фашистам и подчистую разбить их гарнизон!

– Я пойду! – вызвался Омаев, который давно и заслуженно пользовался репутацией хорошего разведчика.

Осторожный, легкий, глазастый, он замечал каждую мелочь, принося всегда важные сведения.

– Я тоже. – Бочкин с досадой смотрел на товарища, всегда его отправляют на важные задания, а его, Кольку, словно неумелого ребенка, опекает старшина Логунов, а вслед за ним и остальные члены экипажа.

– Алексей Иванович, можно мы вдвоем? На болота опасно одному, глубину промеряем, – примирительно предложил Руслан.

Алексей чувствовал, как после еды у него даже нет сил спорить с ними. Да и зачем, ведь прав Омаев. Одному не стоит лезть в опасную топь. Он лишь кивнул, язык еле выговорил:

– На выезде с территории завода проводник ждет, из партизан, из местных.

Тотчас же глаза у него закрылись, голова упала на грудь, и командир мгновенно заснул. Колька накрыл его сверху шинелью и поднялся:

– Ну что, Руслан, идем!

– «ППШ» бери с собой, я винтовку возьму и белые маскхалаты из танка прихвачу. – Торопливость товарища вызвала у Руслана невольную усмешку.

Бочкин сразу же надулся за его замечания и почти всю дорогу через территорию завода прошагал молча. Но за что любил товарища Омаев, так это за отходчивый нрав. Уже через пару минут ожидания рядом с разбитым забором Колька поежился от холода и как ни в чем не бывало спросил:

– Ну и где этот проводник? Медведь его, что ли, задрал?

– Это тебя медведь задерет, такого большого!

От звука звонкого детского голоска они подскочили и обернулись. Со связкой лыж перед ними стояла девочка лет одиннадцати, с тонкими косичками, обмотанная поверх ватника огромным пуховым платком. Рядом сидела крупная дворняга с обвисшими ушами и умной мордой. Шерсть у собаки была в свалявшихся комках, а вытянутая морда испещрена мелкими шрамами.

– Это ты, что ли, проводник? – изумился Омаев.

Девчонка от обиды поджала губы:

– Да я лучше всех лес знаю и болота наши жлобинские, у меня отец лесником раньше работал в агрогородке. Я и в Селибу ходила, и в Щедрин сто раз ходила одна через топь.

Собака залилась звонким лаем, почувствовав в голосе своей хозяйки обиду. Но девочке стоило лишь похлопать ее по холке, и верная охранница смолкла и снова застыла у ее ноги.

– Ну чего стоите, лыжи надевайте! – приказала она строго. – Через час уже темнеть начнет.

– А собака с нами, что ли, пойдет? – Омаев косился на худую дворнягу, у которой даже под густой шерстью выпирали ребра.

– Это Норка, она мины чует, может нас вывести назад, если заблудимся.

– Я Руслан, а это… Коля. – Омаев замялся, не зная, стоит ли представляться малышке по уставу, с полным званием и фамилией. – А тебя как зовут?

– Тася Аешина.

– Тебе сколько лет? – не удержался от вопроса Бочкин.

– Четырнадцать. – Девочка гордо выставила вперед подбородок. – Вы не смотрите, что я мелкая. Я очень выносливая, парашютиста советского раненого с болота вынесла к партизанам. Война закончится, я буду лучше расти, а сейчас маленькая из-за плохого питания.

– Ладно, веди вперед. – Омаев зыркнул страшными глазами на Бочкина. Чего девчонку мучаешь?

Тот лишь пожал плечами – чего такого-то, обычный вопрос.

Тася уже стояла впереди, ловко всунув концы валенок в лыжные крепежи из веревок. Девочка махнула палкой:

– Сейчас через поле пойдем до бора, а там до болот рукой подать. По полю за Норкой идите, она дорогу покажет между мин.

И девчонка рванула вперед, легко и скоро, так что Бочкину и Омаеву пришлось стараться изо всех сил, чтобы догнать быстроногую лыжницу. Так и полетели они стремительно через огромное поле: впереди тонкая фигурка прокладывала лыжню, на пару метров впереди нее огромная черная собака, а позади два лыжника в белых маскировочных костюмах.

Тася время от времени останавливалась, как только Норка начинала скулить и прижимать уши. Ждала, пока собака найдет тропинку между невидимыми под снегом минами и лаем сообщит, что путь свободен. В один из таких перерывов Бочкин восхитился:

– Вот умная, как человек, только что не говорит!

А Норка, будто услышав похвалу в свой адрес, гавкнула в сторону танкистов что-то на своем собачьем языке и помчалась дальше, вывалив розовый язык.

Возле кромки леса Тася обернулась, подождала, пока приблизятся задыхавшиеся от ее быстрого темпа танкисты, и фыркнула:

– Вы похожи на двух снеговиков.

Ответить ничего Бочкин не успел, пуховый платок уже мелькал за деревьями. Еще двадцать минут бешеной гонки, и они на месте. Болото выглядело словно белый ковер с круглыми возвышенностями кочек. Но стоило наступить сапогом на кочку, как снежная глазурь ломалась и наливалась зеленой болотной жижей. Девочка выхватила сук и утопила его почти полностью в чавкающей трясине:

– Метр примерно глубина, внизу торфяник. Вон до тех сосен болото идет, а в длину километр, там сухой перешеек есть. После него начинаются змеиные топи. Вокруг большого болота много подтопленной земли, ух, летом там змей видимо-невидимо водится. Дальше топей переправа была, оттуда торф на телегах в деревни возили, бревенчатая дорога для тракторов и грузовиков. Ее немцы взорвали, а потом еще болота до самых Дворищ, здесь их много.

– А ты какой дорогой ходила? – задумчиво спросил Руслан.

– Ну, через змеиные топи, туда немцы даже днем не совались. Там посуше, но идти хоть и дольше, чем по дороге, зато сразу к Щедрину выходишь.

– Веди нас туда, посмотрим, что за топи, – попросил Омаев девочку.

Еще час Тася водила их по лесу, показывая вытянувшуюся на несколько километров болотистую территорию. Колька промерял глубину сучьями, делая на обрывке листка пометки химическим карандашом. Неожиданно парень уставился на крепкую жердь в своей руке:

– А это откуда? Она гладкая, откуда обтесанная палка взялась в лесу?

– Здесь много бревен и досок, – пояснила их спутница. – Переправу через болота несколько раз немцы мостили, а наши партизаны взрывали, вот и остались доски и бревна. Из них потом целый городок партизанский сделали, наши жили там прошлой зимой, когда отряд совсем большой стал.

– Поехали туда, к партизанскому поселению. Надо посмотреть, сколько бревен осталось, может, хватит для танков выстроить гать. – Бочкин отметил на бумаге новую точку, записал координаты и снова взялся за палки.

И еще час поисков самого сухого участка будущего пути, бревен для гати на пятачке, служившем партизанам укрытием. Тася легко петляла за деревьями, ловко проезжая даже в самых тесных завалах. А вот танкистам приходилось тяжело. После длинного забега на лыжах с парней лил пот в три ручья, они еле успевали за юркой девочкой, а та то и дело удирала вперед, забавляясь их неповоротливой тяжестью. Наконец, когда необходимые сведения были собраны и они наметили подходящие для сооружения бревенчатой дороги участки, девочка предложила:

– Давайте обратно по дороге, так полегче, снега меньше. А то придется вас в лагерь на себе тащить.

И снова легкой белой птичкой упорхнула вперед. Колька, привычный к лыжам, рванул за ней. В родной Сибири он на лыжах неплохо бегал, даже в школе на уроках физкультуры всегда приходил к финишу первым. Тем более сейчас обгонит эту пигалицу. Но перед тем, как ринуться изо всех сил по свежей лыжне, оглянулся на измученного лыжной ходьбой Руслана. Чеченец, который вырос в горах и на лыжах ехал первый раз, то и дело терял равновесие, с трудом осваивая новый способ передвижения. На лице его было столько муки, что Бочкин приостановился. Пускай забавная девчонка бежит впереди, неважно, кто первый, не хочется ему обижать верного товарища. Но Омаев выровнялся и замер. Младший сержант чутко прислушивался к звукам, доносившимся с дороги, – он четко различил немецкую речь и гул мотора. Парень бросился по лыжне следом за Тасей, чтобы остановить ее и перед выходом из-под арки из хвоистых зеленых лап вдруг резко затормозил, будто ударился о невидимую стену.

– Коля, там немцы на дороге!

– А Тася? – Бочкин задохнулся от ужаса.

Омаев внимательно всматривался в сумеречную дорогу. Тоненькая фигурка замерла в ста метрах на краю поля напротив черного «Ханомага» с крестами на бортах. Верная Норка заливалась лаем, а к девочке все ближе подходили немецкие солдаты из бронетранспортера.

– Сейчас будем стрелять, как только она ляжет. – Интонации голоса Бочкина вдруг стали похожи на интонации голоса командира танкового экипажа Логунова.

Не зря он во всем копировал названного отца, вот и сейчас пригодились его четкие уверенные команды. Омаев мгновенно опустился на колено, навел прицел «трехлинейки», а сам Колька снял «ППШ» с предохранителя и крикнул изо всех сил, так что эхом прокатился его голос по полю:

– Тася, ложись!

Девочка упала в снег, накрыв собой собаку, и танкисты открыли огонь. Двое рядовых, что шли по дороге от броневика, рухнули как подкошенные под меткими пулями. Еще одного, стоящего на броне, прошил точный выстрел чеченского стрелка, и он, нелепо кувыркнувшись через голову, скатился вниз. Мертвое тело распласталось на дороге.

– Ползи, Тася, ползи к нам по лыжне, не поднимай голову! – снова крикнул Бочкин девочке.

Они опять навели прицелы. Теперь надо стрелять без перерыва, так, чтобы ослепить подавляющим огнем водителя и пулеметчика, не дать им открыть огонь из пулемета по девочке. Вот в прорезь люка показалась рука, голова стрелка, который попытался подобраться к пулемету на турели. Выстрел! И немец с визгом осел внутрь машины. Со стороны «Ханомага» захлопали выстрелы, противник открыл огонь из табельного маузера. Тася вскрикнула тоненько от боли, пуля из пистолета вонзилась ей прямо в ногу. Но Норка вскинулась на все четыре лапы, уцепилась за шаль и сноровисто потащила свою тщедушную хозяйку в сторону деревьев. Бочкин поднял дуло чуть выше и открыл безостановочный огонь на подавление огня противника, пули летели одна за другой. Очередь, еще одна! Стрелок в «Ханомаге» замолк, напуганный натиском русских. Он и не догадывался, что против него стоят всего два человека с десятком оставшихся патронов. В синеве сумерек Руслан выставил прицел на огни фар бронетранспортера и двумя выстрелами погрузил дорогу и поле в темноту. Вот так! При свете одной лишь луны уже сложно будет вести стрельбу. Норка с визгом втащила девочку за ближайшие деревья. Коля осторожно опустился на колени и снял валенок с худенькой ножки, тот был сырой от сочащейся из раны крови:

– Ну вроде не очень глубоко прошла. Не бойся, за деревья они не смогут проехать. – Он расстегнул ремень и перехватил ногу чуть выше ранения, скинул болтающуюся лыжу с другой ноги. – Давай держись за шею. – Широкоплечий Бочкин одним движением закинул девочку себе на спину.

– Я тебя понесу. Дорогу только говори. Пойдем тем же путем, что сюда шли, через поле.

– Простите, простите. – Голос от испуга у Таси стал совсем тонким. – Это я виновата, я хотела над вами пошутить, обогнать. И когда выскочила, Норка сразу залаяла, они ко мне бросились, кричали что-то на немецком. А я совсем от страха остолбенела, так и стояла, пока вы мне не крикнули ложиться.

– Ничего, ничего, нормально все. Ты молчи, береги силы до лагеря. Там перевяжем, в госпиталь отправим. Будешь как новенькая. – Омаев изо всех сил спешил позади Бочкина, стараясь утешить девочку.

Тася замолчала, но Колька ощущал напряженной спиной, как их проводника трясет от рыданий. Ни Омаев, ни Бочкин женских слез не переносили, но Николай из-за нагрузки не мог сказать лишнего слова. Он из последних сил старался бежать обратно по лыжне, которую они проложили три часа назад. Лишь считал в уме, чтобы не сбить широкий мах: «Раз и два, лево-право, лево-право!» Тогда, в прошлой жизни, это умение сосредоточиться на движениях, отодвинуть в сторону волнение помогало ему выигрывать все школьные соревнования. Помогло и в этот раз. Взмыленные, все в снегу они наконец добрались до лагеря, где старшина Логунов уже извелся, поджидая их, на границе лагеря:

– Ну, наконец! Что так долго? А это кто с вами? – изумился он при виде собаки, а потом и девочки на закорках у Бочкина.

Колька вытащил схему с отметками и сунул Руслану:

– Беги к командиру на доклад, я пока девочку на перевязку отнесу. Василий Иванович, где медпункт расположился? Нас немцы из «Ханомага» подстрелили.

На крики уже бежали бойцы. Соколов, который поспал всего лишь два часа и снова взялся за карты, Лавров, растрепанный и еще не пришедший в себя после короткого отдыха.

– Ефрейтор Бочкин, доложите, что происходит. – Алексей бросил удивленный взгляд на Бочкина с раненой девочкой на руках.

– Товарищ командир, путь нашли! – отрапортовал Николай. – Гатить надо, там бревна есть на полянке, от партизан остались. По дороге напоролись на немецкий броневик, не замаскировались, и вот ранили нашего проводника.

– Неправда! – выкрикнула взволнованная Тася, а вместе с ней залаяла Норка. – Это я виновата, я на поле перед дорогой вперед вас выскочила.

– «Ханомаг» на дороге? – Лицо у Лаврова мгновенно прояснилось, сна как не бывало. – От колонны отстал! Немцы еще не закончили свои войска перебрасывать! – Он вскинул руку с командирскими часами. – У них закончились двадцать четыре часа, полчаса как закончились. Давай, Соколов, объявляй сбор своей роте, и вперед на дорогу, нагнать немецкую технику и ликвидировать! Сейчас я комбригу доложу, чтобы саперов с техниками к болотам высылал, будем переправу мостить. Целая ночь впереди. Зачисти дорогу, старший лейтенант! Два часа тебе на выполнение боевой задачи!

– Есть! – Алексей развернулся к Логунову. – Василий Иванович, собирайте роту, взводных ко мне за ориентировкой.

– Я Тасю в медпункт только отнесу, и обратно! Одна минута. – Бочкин подхватил девчушку поудобнее и бросился бежать.

Пыхтя на ходу, красный, взмокший, он пробормотал:

– Ты это, извини, если я чего ляпнул. Ты мелкая, но бегаешь вон как, я догнать тебя не мог. А я, между прочим, соревнования по лыжам выигрывал. Так что ты молодец, а нога заживет, и снова будешь бегать. Лучше прежнего. И собака у тебя как человек прямо, только что не разговаривает.

– Спасибо. – От добрых слов парня на лице девочки расцвела улыбка, и собака благодарно залаяла. На ее гавканье из-за двери показалась голова в белой косынке с красным крестом. Фельдшер медпункта, который разместили в огромной брезентовой палатке, нахмурилась и строго сказала:

– Девочку немедленно на осмотр, а собаку забирайте. У нас здесь все карболкой промыто, сангигиена.

Тася вскочила на одной ноге, в глазах заблестели предательские слезы. Девочка зашептала Николаю:

– Заберите ее, пожалуйста, хотя бы на время. Умоляю! Мне ее деть некуда, я как выздоровею, сразу заберу ее! Она умная, она мины чует и фрицев!

Во взгляде девочки было столько мольбы, что Бочкин не смог сказать «нет», лишь молча угукнул и покосился на Норку, которая в волнении крутилась волчком у входа в палатку.

– Норка, служить, свои. – Тася обняла навострившую уши лохматую охранницу и прошептала в ухо: – Миленькая моя, помоги танкистам, они хорошие. Потом я тебя заберу, потерпи немножко.

Норка заскулила, лизнула хозяйку в острый носик и, опустив печально хвост, подошла к Бочкину. Тот снова изумился – надо же, все поняла! Тася, вся в слезах, со всхлипом махнула рукой – идите, идите быстрее! И сообразительная Норка затрусила на сильных лапах по дороге назад, к выезду с кирпичного завода.

Там Николай получил нагоняй:

– Младший ефрейтор Бочкин, тебя одного ждем! – загремел зычный голос командира танка. – Стрелковый батальон, две роты саперов, рота танков – и все одного Бочкина ждут! В люк быстро!

При виде заскочившей вслед за Колькой на борт «Т-34» собаки у командира орудия даже слов не нашлось, он только выразительно сплюнул и тоже исчез в проеме. Внутри Колька виновато объяснил:

– Я Тасю, девочку, проводницу нашу, в палатку санпункта снес. Из-за нас ее ранили. Собаку пришлось забрать, ее врач не пустил, там у них все стерильное.

Но башнер головы не повернул на его оправдания, только буркнул:

– Наблюдение по правому флангу, Бочкин!

Логунову сейчас было не до нравоучений, срочный приказ комбрига Тенселя: «Военному соединению из танкового батальона, вспомогательной роты саперов и стрелкового батальона выдвинуться в квадрат 12.7 для оперативного сооружения лежневки. Лейтенанту Соколову с тремя танковыми экипажами обеспечить прикрытие колонны в обход заминированного поля по дороге в направлении Щедрина». И Соколов, и командир танкового отделения понимали, что, пока немцы отступают, растянувшись по проселочным дорогам отдельными группами, пока не укрепились на новых пунктах обороны, их надо атаковать. Быстро, неожиданно! Поэтому так торопит командир с возведением переправы, чтобы ночью выстелить бревнами путь и за завтрашний день нанести по противнику новый разгромный удар. Все силы комбриг бросил на постройку гати. Сотни людей выдвинулись к топи, чтобы укладывать связками бревен деревянное полотно лежневки, которое выдержит проход нескольких десятков «Т-34». А прикрытие дороги до населенного пункта приходится вести малыми силами, рассчитывая на то, что противник не решится при отступлении, да еще и ночью атаковать.

Но на войне танкисты привыкли всегда быть начеку, за любым поворотом может оказаться враг. Особенно нужно быть осторожным в ночном рейде. Интуиция, слух, зрение – все обострено во время марша между черных полей. Сегодня встречи с врагом Соколов ждал как никогда, внутри горело желание воздать по заслугам каждому рядовому или офицеру вермахта, не мог он забыть и простить то, что увидел в лагере смерти на болотах.

Три танка: 018 – экипаж командира роты, 031 под управлением Христо и 003 опытного сержанта Ивана Королева – все из роты лейтенанта Соколова, рассредоточились по дороге. Одна машина впереди, вторая прикрывала правый фланг, идя параллельно с колонной, и третья «тридцатьчетверка» завершала марш. Со стороны минного поля атаки можно не остерегаться, земля нашпигована взрывными устройствами, укрытыми сверху тонким слоем снега. А вот слева в любой момент может появиться какая-либо опасность или ПВО противника может открыть огонь – до линии немецкой обороны меньше пяти километров.

Все танкисты в напряжении прильнули к приборам наблюдения, башнеры зависли в открытых люках, десятки глаз с тревогой высматривали в черноте ночи, не покажется ли среди зимних облаков брюхо штурмовика люфтваффе, не ждет ли засада со стороны лесной дороги. Трехтонки уже сворачивали одна за другой через безопасную колею в поле, которую лыжами проложила Тася перед встречей с «Ханомагом», когда в шлемофоне прозвучал голос Лаврова:

– Восемнадцатый, слышишь меня? Прием!

– Слышно, товарищ командир, прием!

– Броневик, который девочку подстрелил, был на разведку заслан. Немцы до сих пор подтягивают свои соединения по рокадным дорогам. Воздушная разведка засекла автоколонну, отступающую под прикрытием пяти танков. Идут по главной автомагистрали, сейчас находятся на пути к Дворищам, на повороте на примыкающую дорогу. Им нельзя дать возможность дойти до штаба. Ставлю задачу уничтожить автоколонну, координаты 52.866795. Как понял?

– Есть уничтожить колонну! – Соколов продублировал приказ остальным экипажам. Внутри у танкистов поднялась волна азарта – открываем ночную охоту.

Легкие «тридцатьчетверки» с мощным гулом шли по дороге, спустившись в понижение кювета, чтобы тень деревьев прикрыла их от германской разведки с воздуха. Но можно не бояться, в такой суматохе, когда по всем дорогам бегут части армии Гитлера, бомбардировщики не сунутся, побоятся своих же поставить под авиаудар.

Соколов при тусклом свете фонарика рассматривал карту:

– Срезать бы по полю и с фланга зайти, там такой пригорок в два холма, отличное укрытие. Да и время сэкономим. Двое с левого, Христо – с тыла.

Отрезок шоссе, куда они торопились, представлял собой ответвление главной дороги к населенному пункту. Неудобный для боя квадрат: кругом бывшие колхозные поля, по которым из-за мин пробираться без помощи саперов невозможно. Разворачивать атаку на дороге нельзя, мощные машины будут мешать друг другу на крошечном пятачке. Из всех вариантов для обустройства засады подходит единственная высота.

Но Василий Иванович кивнул на поле вдоль дороги:

– Все в минах, насували немцы в каждую ямку, нарвемся.

– Давайте собаку пустим. – Молчавший всю дорогу после нагоняя Бочкин вспомнил о Норке, что затихла на корме танка. – Она чует мины, проведет нас по безопасной дороге.

– Это правда, она нас через поле вела, – подтвердил Омаев, который не отрывал взгляд от пулеметной щели. Пускай и обзор совсем небольшой, но глаза и уши у нее чуткие, сразу среагируют, если появится немец.

Логунов с Соколовым переглянулись, Алексей недоверчиво покачал головой:

– Хорошо, попробуем, выпустим ее в поле перед поворотом. Если не покажет дорогу, то атакуем с тыла, придется вести бой на ограниченной площадке, будем рассчитывать на внезапность.

Алексей, хоть и с долей сомнения, все же решился проверить навыки Норки по обнаружению мин, уж слишком невыгодная позиция для боя, когда танки заперты в узкой колее и нет места для маневров. Пускай даже и получится сделать несколько выстрелов, пока немцы придут в себя от неожиданной атаки. Только вот если найдется хоть один немецкий экипаж со стальными нервами, то «Т-34» несдобровать. Тяжелые Panzerkampfwagen VI, опасные противники в ближнем бою, свою неповоротливость компенсируют почти шестиметровыми дулами со страшной огневой мощью. От выстрелов «тигров» спасает маневренность советских танков, но на полосе шириной в три метра в пятнашки не сыграть.

Перед поворотом две машины еще глубже ушли от дороги в сторону поля, а Христо по приказу Соколова перешел на другую сторону разъезженной грунтовки, черной ленты раза в два уже, чем шоссе.

– Пока уйди в укрытие, за складку кювета. По моей команде мчись вперед, выбирай цель, открывай огонь и уходи на маневр после выстрела, с дороги в поле ни метра, там все минами утыкано. Мы с левого фланга прикроем тебя. На дорожном полотне места хватит, а петлять, как заяц, твой Гулевич умеет, уже убедились. Жди команды.

Бочкин топтался на борту «Т-34», собака напряженно прядала ушами, вытянув морду к черному отрезу поля. Танки замерли на краю белого одеяла, выглядевшего таким умиротворенным, безопасным, словно белая глазурь на пироге. Но сахарный, искрящийся снежный покров скрывает под собой страшную опасность. T-Mine 35 с шестикилограммовым взрывчатым веществом способна пробить до ста миллиметров стальной брони. Выбьет днище, смертельными осколками посечет всех, кто внутри. Самое страшное в работе мины, что при наезде на нее взрывом отрывает гусеницы, а значит, юркий, подвижный «Т-34» превращается в легкую мишень для немецких противников.

– Вперед, Норка, ищи мины, – приказал Николай и отпустил загривок собаки.

Черной лохматой стрелой Норка метнулась по снежному покрову, пометалась, заводила носом над тонким сугробом и уверенно рванула вперед. Два танка медленно, стараясь попадать точь-в-точь просветом между гусеницами по собачьим следам, двинулись за нею. Две сотни метров с выключенными фарами, чтобы не спугнуть противника, ориентируясь лишь на черный силуэт на снегу, и они на месте. Танки остановились у подножия небольшой высоты, которая наверху расходилась, образуя два небольших холма. На дороге уже гудели невидимые за холмами двигатели немецкой бронированной техники. Соколов отдал в ларингофон команду:

– Тридцать первый пропустил колонну на поворот?

– Так точно, товарищ командир. – Голос у башнера напряженный. В пятистах метрах от него только что прошла колонна из «тигров».

– По моему приказу в атаку на дорогу со стороны немецкого тыла! «Тройка» наверх и открывает огонь по целям.

Два «Т-34» взмыли вверх, Логунов на несколько секунд замер, примеряясь по насечкам на сетке прицела. Руки крутили рукоятки наводки. Бочкин без его команды уже отправил в казенник бронебойный снаряд. На экране перископа Соколов видел четкие силуэты машин и танков, колонна растянулась по дороге и неторопливо ползла в сторону расположения штаба. Пять грозных «тигров» ощетинились дулами, прикрывая со всех сторон два штабных автомобиля Horch и грузовик с открытыми бортами, где замерли охранники с автоматами наперевес.

– Шишек везут, какую охрану им выставили. А мы вас вот так! – С этими словами Логунов нажал на педаль пуска.

Выстрел! Передняя машина сбавила ход, из башни взметнулись тонкие огненные струйки и осели черными клубами дыма. Три бронированных «Панцера» плотнее сжали кольцо, так, чтобы закрыть бортами технику внутри. Только автоматчики на грузовике остались без прикрытия. Огненный залп из «тройки» снес колеса грузовому автомобилю, от удара тот задрал нос, рассыпая во все стороны солдат.

– Королев, бей в середину! Оставь тыл Христо для обстрела! Уходят! – выкрикнул Соловьев в эфир.

Тут вдоль дороги просвистела оранжевая лента – снаряд экипажа 031. Болванка вонзилась в борт стоящей на дыбах машины и разлетелась по всей дороге черным шаром со щепками и осколками. Выстрел! Логунов успел направить еще один снаряд в стремительно уходящие черные машины на дороге. Снаряд высек искру из борта «Панцера», но вреда не причинил.

– Тридцать первый, бей в середину, бей в борта! Не дай уйти! Третий, ориентир по тройке «тигров»! Огонь!

Выстрел, еще один и третий в корму убегающей процессии прозвучали почти одновременно. «Тридцатьчетверки» палили с двух сторон, с фланга две машины обстреливали убегающих немцев, а в тыл им посылал разрушительные снаряды экипаж Христо. Попадание! Головная машина колонны прямо на ходу начала дымить, снаряд попал в ее переднюю часть, под башню, где располагались коробка передач и органы управления. Немецкий водитель, растерявшись, свернул с дороги. Огромная махина с размаху скатилась с гребня дорожной насыпи и проутюжила носом край поля. Хлопок, и огонь между гусениц! Немецкий танк нарвался на мину, поставленную самими немцами. Логунов навел прицел в черную корму, где находится моторное отделение с топливными баками. Огонь! Танк с крестами на бортах вспыхнул жаркими языками пламени вдоль гусениц, пламя растеклось огненной лужей вместе с бензином. Из люка начали выпрыгивать танкисты. Но они один за другим подорвались на минах, заложенных саперами вдоль дороги.

– Христо, назад уходи, маневр! – надрываясь, закричал Соколов на командной частоте, видя, как крайний германский танк, что не последовал за легковыми автомобилями, застыл на дороге, выискивая длинным дулом свою цель – «тридцатьчетверку» 031.

Азартный Яков совсем позабыл об осторожности. После обстрела он не ушел обратно к повороту, а бросился в погоню, выйдя на опасный участок дороги. Его машина неслась прямо по грунтовке, поливая огнем из пулемета уцелевших германских стрелков, что пытались уйти через поле в лес. Из-за клубов дыма, застилавших дорогу, он не увидел, что крайний танк ушел в рытвину у обочины дороги и целится, выжидая, когда «тридцатьчетверка» подойдет ближе, подставив бок.

– Назад, назад, Гуля, мы на прицеле! Влево уходи, маневр, десять влево, – запоздало закричал башнер.

Но было уже поздно. «Тигр» выплюнул снаряд, от которого легкий «Т-34» подпрыгнул, крутанулся вбок и встал посередине дорожной полосы, подставив самое уязвимое место – лобовую броню башни.

– Уходи, Христо, уходи назад с дороги! Ты перекрыл цель!

– Не могу! – Голос у парня хрипел от отчаяния. – У танка гусеницу сорвало по касательной!

– Королев, цель – «тигр» у дороги! Видишь его?

– Нет! – откликнулся командир орудия. – Мне тоже «тройка» обзор перекрыла.

Соколов до боли прижался лицом к нарамнику. Что же делать? «Тридцатьчетверка» стала легкой добычей для всех вражеских танков на дороге. Даже стремительно идущая вперед колонна из германской бронетехники и легковушек приостановилась, бронированные машины начали разворот в сторону застрявшего у всех на виду советского танка.

– Бочкин, собаку, запусти собаку, надо идти к дороге на помощь! – Он мгновенно принял решение, и заряжающий бросился наружу. – Христо, уходите через нижний люк! В любой ров, в канаву падайте. Дайте нам открыть огонь! Королев, огонь по колонне немцев, бей осколочными в лоб, где экипаж сидит! Не давай им подойти к Христо! На прикрытии. – Не переключаясь на ТПУ, он заорал вниз Бабенко: – За собакой вперед к дороге!

Черная фигура Норки уже кривыми прыжками неслась по белому квадрату поля, время от времени замирая в настороженной позе. «Тридцатьчетверка» двинулась за ней. Соколов сжался в ожидании выстрела – сейчас «тигр» запустит болванку «Т-34» прямо в лоб, с такого расстояния промахнуться невозможно. Только бы экипаж смог уйти. Хотя уходить особо и некуда с открытого пятачка дороги, с обеих сторон узкую ленту грунтовки зажали смертоносные поля. От досады Соколову хотелось орать – сам же и загнал в жуткую ловушку экипаж тридцать первого, не просчитав, что может случиться подобное.

– Ну, Логунов, есть цель?!

– Сейчас, сейчас, еще десяток метров, низко засел гад, только дуло вижу! – Василий Иванович лихорадочно крутил ручки, стараясь найти нужный градус наклона пушки.

Вдруг распахнулся люк замершей 031, с диким криком оттуда вылетел со связкой гранат Гулевич. Нескладный парень, не разбирая дороги, скатился по борту, огромными шагами ринулся прямо под дуло «Панцера» и с размаху швырнул между гусениц пучок «колотушек». Сам же бросился назад к своему танку. Хлопок! Еще и еще! Гранаты разорвали днище германской машины, так что вверх из-под искореженного днища взмыл черный столб гари. Но Гулевич уже бежал снова к подбитому танку, в руках у него была саперная лопата. Из открытого люка второпях выбирались танкисты, но они даже не решались спуститься вниз. В безумном отчаянии из-за подбитого «Т-34» Гулевич заскочил на борт и принялся колотить со всей силы своих противников:

– Кто, кто подбил мой танк? Я размажу вас всех! Вот вам! – Он отвешивал им удары лопатой, расшвыривая врагов во все стороны.

– Алексей Иванович, немцы уходят снова! – выкрикнул Омаев.

– Вперед, Бабенко, жми! Ориентир на немецкий «тигр»! – Командирский танк взревел и бросился в погоню.

Огонь! Соколов занял место заряжающего и отправлял один снаряд за другим в казенник. Танк замер на короткой остановке. Выстрел! Бронебойный снаряд прошил башню «тигра», он дернулся резко вперед, наехав на блестящий бампер внедорожника. Еще залп! Снаряд из танка Королева догнал головную машину, та словно ударилась о невидимое препятствие, замерла и занялась огнем с черным смрадным чадом. Легковые автомобили, не успев сбросить скорость, налетели на бронированное препятствие впереди. Удар о мощные гусеницы раскидал машины по бокам дороги.

– Омаев, огонь из пулемета!

Руслан дал длинную очередь, которая прошила мягкий металл и стекла, пассажиры внутри задергались, заливая кожаные сиденья кровью, и затихли. Целым остался единственный немецкий «Панцерваген», он попытался стремительно съехать с дорожной возвышенности. Два снаряда из орудий советских танков догнали «тигра» с двух сторон, ударили с оглушительным грохотом в корму и башню. От толчка машина пошла боком, и под гусеницами загремели мины, все увеличивая растущее зарево пожара.

– Короткая. – Соколов вытер пот, выступивший от напряжения, и сдвинул крышку люка.

От гари и пороха внутри танка висела сизая дымка, глаза разъедало неимоверно. Алексей выскочил из танка – глоток свежего воздуха, и в голове прояснилось. Со стороны, где догорал в кювете подбитый гранатами «тигр», со всех ног бежал Христо:

– Товарищ командир, пальцы выбило у танка!

– Я видел, что там Гулевич твой устроил! Я вам приказ дал отступать после выстрела! Вы что тут за цирк устроили, ты командир отделения, а у тебя водитель с лопатой на танк кидается! На зачистку к машинам – и оружие возьми! Где Гулевич?! – Он хоть и кричал на командира танка, при этом понимал, что безрассудный Гуля спас свой экипаж от верной гибели в ловушке.

– Он там, возле танка… – Яков огорченно вздохнул. – Всех фрицев лопатой оглушил, плачет теперь. Танк ему жалко, он на нем второй год воюет и ни разу снаряд не ловил.

– С почином! – раздался голос Бабенко. Степенный мехвод и Логунов уже вытащили ящик с инструментами и зашагали в сторону подбитого танка. – Сейчас починим ваш 031, ну лихачи, устроили гонки.

– Часа три, Семен Михайлович? – Соколов уже обратно поднимался в танк, надо доложить о стычке Лаврову.

– Должны управиться. – Механик без слов всегда понимал командира, видел, что тот нервничает. Танк Христо застрял на очень невыгодной позиции – на узкой дороге, зажатой минными полями, по которой отступают части армии вермахта. В любой момент может опять возобновиться атака или прийти подкреп– ление.

– Христо, обыщите машины и танки, документы ко мне.

– А пленных, товарищ командир?

От его вопроса Алексея передернуло, перед глазами сразу мелькнуло черное пятно за колючей проволокой, где в темноте тянут руки и плачут сотни тысяч беззащитных, голодных, больных узников. Ему хотелось, как порывистому Гулевичу, дать волю ярости. Голыми руками, лопатой, автоматом – всеми способами уничтожить каждого, кто еще шевелился или стонал рядом с дымящейся техникой. Но не зря в свои молодые годы Соколов стал уже ротным командиром, как бы ни пылала в нем ненависть к врагу, он понимал, что пленные могут стать источником ценной информации, поэтому лишь буркнул:

– Пленных связать и на борт танка. Выстави наблюдателя, не в лесу на прогулке. – Внутри танка он воткнул в разъем шнур. – Шестой, шестой, это восемнадцатый, говорит командир отряда Соколов. Атаковали немецкие танки, техника уничтожена. Одна «тридцатьчетверка» подбита, поломка несложная, ремонтируют. Прием!

– Молодец, Соколов, – зашипел эфир. – Дай угадаю, Гулевич опять отличился? – и не дожидаясь ответа, приказал: – Возвращайся к повороту с магистрали и держи там позицию. Наших пропусти, две машины с саперами идут, дай им в сопровождение до леса один экипаж, здесь уже наши перехватят. Прием!

– Есть. – Алексей спросил с надеждой: – До утра переправу наведут?

– Сделаем. – Голос у комбата потеплел. – Завтра дадим немцам жару, отомстим им за концлагерь. Не переживай, Алексей, я обещал, значит, будет наступление! Давай держись там, знаю, что маловато машин, но все на постройке работают. Как рассветет, снимем пост, и на отдых.

– Если будут пленные, отправлю их с саперами к вам. – Молодому командиру было приятно, что его поддерживает капитан и что он догадывается, о том, как сильна в нем ненависть к фашистам.

– Добро!

Переговоры закончились, а со стороны перевернутых легковушек с хохотом Яков и его пулеметчик, такой же кудрявый, но с огненным чубом, тащили огромный ящик:

– Товарищ командир, тут еда генеральская, к Новому году приготовили себе фрицы! Еще ящик такой же в машине. А вот второй чемодан с бумагами.

Ящик и вправду был набит консервами, жестяными коробками с конфетами и шоколадом, ветчиной, яблоками и другими не виданными для фронта деликатесами. Штаб отступающего гарнизона не хотел прощаться с гастрономическими привычками и вместо людей спасал ящики с запасами еды для празднования Рождества. Алексей нахмурился:

– Не трогайте ничего, это все в госпиталь отправим. На борта ящики поднимайте и веревками к десантным скобам вяжите. Все бумаги ко мне в танк. Живые есть в машинах?

– Нету, по стенкам размазало! – на ходу выкрикнул Яков, вприпрыжку направляясь за новой партией добычи.

Бочкин в это время по приказу Логунова патрулировал с автоматом тыл площадки боя. Он поглядывал краем глаза на дымящиеся закопченные немецкие танки, изрешеченные осколками фугаса трупы, не шевельнется ли кто, а потом всматривался в синеву вдали. Грунтовая полоса с твердыми накатами снега тянулась еще километр между полей и круто сворачивала налево, присоединяясь к широкой асфальтовой дороге, что проходила между населенными пунктами, соединяя Жлобинский район с соседним. В воздухе царила непривычная Кольке тишина: ни канонады, ни перестрелки из окопов на передовой, даже привычного гула воздушной разведки не слышно. Немцы затихли, стягивая в спешке остатки военных соединений, а Красная армия тоже молчала, готовя без лишнего шума атаку под прикрытием ночи. Только вот Норке затишье не нравилось, она рычала и припадала на землю, поднимая шерсть на холке.

– Ну ты чего, а? Все кончилось, они уже не тронут нас. Повоняют немного только, пока догорят. – Николай протянул руку, чтобы успокоить охранницу.

Но та вывернулась, щелкнула зубами и вдруг с визгом потащила Бочкина с дороги, словно спасая от чего-то. «Она не танков подбитых боится, что-то впереди там, за поворотом, слышит», – вдруг догадался он и со всех ног бросился к «тройке», рядом с которой возились его товарищи.

Бабенко, словно врач в операционной, на ощупь практически при слабом свете фонаря вправлял выбитые пальцы. Механик на ходу поучал мрачного Гулю, которому теперь было стыдно за свой приступ ярости, когда с одной лопатой он кинулся на ошарашенных немецких танкистов:

– Ты зачем танк дергаешь, фрикционы пожжешь, и эту поломку уже в поле не исправить за пару часов. Ты же и себя подставил, и меня. Не в игрушки ведь играем, война это, парень, тут цена ошибки – жизнь твоя или чужая.

Гулевич только вздыхал и шмыгал носом, поглядывая на сурового Логунова, не насмехаются ли над ним новые фронтовые товарищи. Но от степенного механика исходила лишь отеческая забота, а раненой машины он касался так бережно, как не умел даже сам Гулевич.

Вдруг от подбитых танков отделился «Т-34», Соколов сам сел за рычаги управления, ловко направив танк по дороге. Подъехав поближе, выкрикнул из люка ротный:

– Василий Иванович, вы садитесь за механика, я на башне, Коля тоже в танк. Надо саперов встретить, подкрепление со стороны Паричей идет по дороге. Как закончите, Бабенко, по связи доложите, что получилось. Омаев остается в наблюдении.

– Товарищ командир, собака что-то чует за поворотом, – выкрикнул Колька, а Норка схватила острыми зубами его сапог и замотала головой, требуя, чтобы он быстрее спрятался в укрытии.

– Быстрее, сейчас разберемся, – нетерпеливо махнул рукой Соколов.

Помимо ящика с продуктами, в танке лежали еще и документы, которые ему хотелось побыстрее переправить в командный пункт, хорошо бы, там были карты с немецкими укреплениями, чтобы спланировать наступление как можно детальнее. Логунов еще спускался в люк, а Колька с удивлением заглядывал в ящики на корме «Т-34», откуда шел густой аромат от продуктов. Норка вытянулась, как натянутая стрела, повернув морду в сторону поворота, и тихонько поскуливала от волнения. Танк уже почти дошел до поворота, когда Соколов поставил передачу на нейтралку:

– Василий Иванович, давай на место водителя, – скомандовал он, сам же прильнул к визиру башнера. – Коля, фугас приготовь, чего там собака волнуется.

Не успел Логунов завершить поворот, как из темного оврага с воем вылетел пушечный снаряд. Увидеть его они не успели, скорее услышали, тело отреагировало на знакомые звуки: звонкий удар затвора, металлический лязг патрона о стены казенника, звук спуска ударника, после которого через десять секунд происходит затяжной выстрел противотанковой пушки.

– Задний ход! Засада, пушка за дорогой! – выкрикнул Соколов, разворачивая перископ, чтобы найти точку, откуда идет после выстрела дымок.

Танк уже стремительно откатывался назад. Взрыв! Снаряд разлетелся в десяти метрах левее, осколки застучали по броне.

– Фары гаси! И вперед снова, тридцать градусов бери правее занос. Стой! – Алексей вращал настройки орудия, наводя пушку на нужную высоту и разворот.

Неожиданная атака ошарашила его, но опытный башнер за несколько секунд успел наметить траекторию выстрела, исходя из следа от огненного хвоста снаряда и дымка, что выбросила пушка при выстреле. Если это противотанковая немецкая PAK-35, а судя по звуку, это именно она, то для поворота тяжелого дула, прицеливания и заряжания немцам понадобится почти минута. Видимо, расчет отстал от всей процессии под охраной «тигров», либо его специально оставили в засаде, остерегаясь атаки советской бронетехники. И вот теперь, дождавшись «Т-34», пушка открыла стрельбу. Надо как можно быстрее ликвидировать огневую позицию, с минуты на минуту по дороге пойдут машины с саперами, которые скрытое в складке местности орудие может разнести одним ударом на куски. Осталось дождаться, когда туча закроет луну и поля погрузятся во мрак, тогда без сигнальных огней темная «тридцатьчетверка» выскочит на дорогу и даст залп, пока расчет будет крутить длинный трехметровый нос пушки на тяжелых станинах.

Туча лениво наползла на желтый диск, снег на полях посерел, потеряв все блики, и Алексей приказал в ТПУ:

– Вперед, за поворот!

Логунов аккуратно выжал педали, направил машину прямо, затем повернул, и танк размеренно покатил по дороге, плавно и еле заметно покачиваясь на амортизаторах, как и учил его Бабенко.

– Короткая. – Водитель дал знак, что машина замедляется и можно стрелять.

Один метр, два, три, еще немного! Огонь! Оранжево-серый столб взвился над дорогой, с грохотом сдетонировал боезапас зенитного расчета, и вслед за танковым фугасом грохнули еще болванки пушечных зарядов.

– Назад, задняя! – Крик Соколова потонул в ужасном грохоте, ударная волна отколола горячую окалину со стенок танка и швырнула горсть острых осколков в лицо.

Машина торопливо, задним ходом двинулась назад, виляя на ходу. Логунов от удара взрывной волны с силой приложился о панель приборов, так что в глазах поплыли темные круги. Он на ощупь двигал рукоятки, чертыхаясь и мотая головой – только бы не загнать машину на поле, на любом сантиметре пространства может грохнуть мина даже от небольшого ее касания гусеницами.

– Колька, – прорычал он. – Глаз разбил, на люк давай, направляй меня!

Бочкин со стоном смахнул рукавицей кусочки металла с лица и кинулся к гильзе на днище. Выкинул ее из люка, подтянулся наверх и выкрикнул:

– Вправо, вправо подтяни, сейчас с дороги слетишь!

Василий Иванович, сжав зубы от жуткой рези в висках и глазах, вцепился в рычаги. Главное, делать все плавно, сейчас с помощью Коли он выправит ход «тридцатьчетверки».

– Вот, вот, хватит! – донесся сверху голос Бочкина. – Теперь прямо потихоньку назад сдавай.

Танк вырулил кормой из стыка двух дорог, куда почти ушел при маневре, прочертил гусеницами дугу и выровнялся на обочине вровень с грунтовой. С ровным гулом танк начал отходить назад в безопасное место, подальше от сектора обстрела пушки.

– Стой! – Соколов потряс головой, от удара взрывной волны звенело в ушах, все плыло перед глазами.

Логунов тоже морщился, картинка в приборе двоилась, по лицу текла кровь из рассеченной об раму брови. Он обтер лоб и глаза рукавом куртки, прислушался к звукам снаружи – неужели все?

– Коля, ну что там? – Соколов в нетерпении сам потянулся из башни наверх.

Все затихло после жуткого уханья снарядов, над полем закручивался в черные клубы вонючий дым, с треском языки пламени дожирали то, что осталось от пушки и расчета артиллеристов. Бочкин выдернул шнур связи, вытянулся наверх, всмотрелся в угасающие всполохи посреди черной ямы и вскрикнул от острой боли в руке. Норка подпрыгнула, ухватила его зубами за кисть и дернула вниз всем телом.

– Отстань. – Он сердито тряхнул рукой и тут же закричал еще сильнее от боли в ухе.

Просвистевший снаряд прошел мимо, край металлической сердцевины рассек шлем и чиркнул огнем по уху. От неожиданности Колька дернулся и свалился в люк, по пути увлекая за собой Соколова.

– Ты чего, Николай, как медведь в берлогу? – Василий Иванович приподнял парня за воротник, всматриваясь в темноте в широкий разрез на шлемофоне заряжающего.

– Там стреляют. – От растерянности тот ткнул пальцем вверх и замотал головой.

– Подожди. – Алексей видел, что Колька до сих пор в шоке оттого, что снаряд прошел от него в миллиметре, и лишь благодаря Норке ему не разнесло голову выстрелом. – Откуда выстрелы идут, с поля?

– Я не понял, я посмотреть приподнялся, и меня собака за руку потянула вниз. И тут как звезданет!

– А когда ты приподнялся, успел что-нибудь рассмотреть?

– Ну, дым столбом стоит, и догорает пушка в воронке.

– Уверен?

– Ну да, а чего? Там все черным-черно посреди снега и ямища в земле, ствол торчит из кучи, – недоумевая, сказал Колька.

Логунов вскипел из-за непонятливости пасынка:

– Ну! Сгорела зенитка! А тогда кто стрелял в тебя? Башку твою кто чуть не оторвал?

Алексей стянул с головы танкиста шлем и поднес к свету фонарика, чтобы рассмотреть след от попадания. Тонкий острый срез, будто ножом чиркнул, – осколок небольшого снаряда распорол ткань и ватную прокладку. И звук выстрела был громкий: он, поднимаясь в башне, тоже услышал ухающее эхо. На пулемет и автомат не похоже, а если бы стрелял танк или бронетранспортер, то он, скорее бы, направил в «Т-34» более крупный снаряд, бронебойный или подкалиберный. Но только в перископе не видно крупных силуэтов на сияющей белизне поля, негде спрятаться многотонной технике.

– Ну-ка, сейчас. – Логунов надел шлем на дуло «ППШ» и двинулся к люку.

Черный головной убор медленно начал приподниматься над отверстием. Выстрел! Свистящий, со знакомым визгом и гулким хлопком в начале полета снаряда. Миномет! Вернее, стрелок с легким винтовочным гранатометом «Шиссбехер», который сами немцы называют «стреляющий кубок». На ствол карабина пехотинец надевает ствол и крепит грубый прицел хомутом, простое, как детская игрушка, сооружение тем не менее в бою наносит совсем не шуточные повреждения, стреляя фугасами и противотанковыми гранатами на расстояние до трехсот метров. Соколов задумался: непонятно, где засел стрелок, если от него до танка расстояние меньше ста метров, то граната сможет пробить броню или повредить ход гусениц. Пускай орудие не самое надежное, на прицельность влияет даже боковой ветер, но опаснее, чем Panzerbüchse.

Логунов прислушался к лаю Норки наверху:

– Еще, что ли, танки идут? Откуда немцы лезут и лезут? – проворчал он.

– Не танки, это наши! – Соколов вспомнил о разговоре с Лавровым. – По дороге идет подкрепление – грузовики с личным составом, их на помощь прислали. Собака слышит их гул. Стрелок по ним откроет огонь! Надо прикрыть ребят!

– Как только выйдем из-за поворота, нам в бок граната полетит, – ворчал Василий Иванович. – И куда стрелять, в темноту?

– Идите вперед, по движущейся цели он точно не попадет. – Колька уже торопливо вытаскивал из вещмешка запасную теплую ушанку. – Я собаку возьму, чтобы мины чуяла, и прикрою вас! С тыла зайду и пристрелю его! – Он уже с «ППШ» на плече поднимался к башне наверх. – Дядь Вася, вперед давай полный газ, он и не заметит, как я сигану вниз. Пускай думает, что мы испугались и уехали.

Башнер вопросительно взглянул на ротного, и Соколов в знак согласия кивнул. Замаскированного стрелка в поле они могут долго обкладывать снарядами без всякого успеха, танковая пушка не для снайперской стрельбы, а для крупных и мощных целей. Если не поторопиться, то немецкий пехотинец расстреляет гранатами ничего не подозревающую автоколонну.

– Хорошо, сейчас тронемся и после того, как танк войдет в поворот, пойдем метров сто ближе к кювету. Среднюю скорость держите, Василий Иванович, без остановок, чтобы Николай успел спрыгнуть.

– В поле не сигай, там мины! Рядом в рытвину прыгай, – поучал Логунов пасынка, выводя танк по направлению к дороге. – И потом за собакой ползи, понял? Смотри не задирай голову, метров на пятьдесят по полю в глубину уйди и прицел выстави. Не суетись, мы колонну остановим и обратно. Если не получится стрелка снять, не геройствуй тут. В снег заройся, жди, как вернемся, так выкурим его.

Колька кивал в ответ, хоть и был тон у Логунова назидательным, парень понимал, что тот всем сердцем переживает за приемного сына и не хочет отпускать его на рисковую вылазку. Раньше он огрызался на его вечные замечания и поучения, только на войне понял, что так дядя Вася выражает свою заботу о нем. В отеческом тревожном ворчании.

«Тридцатьчетверка», поднимая снежные вихри вокруг гусеницы, вылетела из-за поворота, не притормаживая, проскользнула по краю дороги, на секунду замедлила движение и пошла дальше ровным ходом по темной дороге. За ту неприметную заминку Колька успел спрыгнуть с танка и рухнуть в примятый снег борозды вдоль дороги. За ним безмолвно прыгнула собака.

– Норка, лежать, лежать. Ползи! – прошептал Коля, и понятливое животное задвигало лапами, поползло на брюхе в глубину заснеженной окраины. – Мины, ищи, Норка, ищи.

Нос у животного задвигался, она с сосредоточенным любопытством принялась крутить мордой, тыкаясь в снежную шубу вокруг. Залп! Граната просвистела над дорогой вслед уезжающей машине и грохнула огненным шаром, осветив на секунду черную корму. Колька, воспользовавшись тем, что стрелок попытался снова открыть огонь по огромной цели, приподнял голову и проследил траекторию.

– Туда, Норка, туда ползи.

Собака проследила взглядом направление, куда ткнул пальцем Бочкин, и активно задвигала лапами. Следом за ней запетлял Николай, старательно вжимая в снег голову и бедра. Метр за метром они обогнули по широкой дуге точку, откуда летели гранаты, и теперь оказались за спиной у немца. Теперь стало видно, что тот укрылся за самодельной стеной из снега, словно в снежной крепости, и теперь крутил головой, высматривая, когда русский танк вернется обратно. Коля был уже на расстоянии пяти метров, когда немец, вдруг заслышав скрип снега за спиной, стремительно обернулся. Бочкин наставил на черный силуэт «ППШ» и нажал на спусковой крючок, но вместо выстрелов раздались лишь сухие щелчки. Оружие было разряжено, он израсходовал весь барабанный магазин из семидесяти одного патрона на немецкий бронетранспортер, спасая Тасю, и совсем позабыл зарядить новые пули.

Немец, поняв, что Колька безоружен, выпрямился в полный рост. Теперь под лунным светом без тени укрытия стало хорошо видно его лицо и форму. Немецкий офицер с витыми погонами на теплой шинели ухмыльнулся и выставил вперед руку с пистолетом. Выстрел! Колька крутанулся изо всех сил прямо фашисту под ноги, выкинув вперед тяжелый приклад пистолета-пулемета. Пуля из маузера прошла мимо, чиркнув где-то над плечом. От удара офицер завыл и рухнул всем весом тяжелого длинного тела прямо на парня. Перед глазами у Коли мелькнуло оскаленное лицо, искаженное ненавистью. Немец откинул голову и потом резко с размаху ударил лбом в нос танкисту. От боли из глаз у Кольки посыпались искры. Он, позабыв об осторожности, о советах Логунова и о минах вокруг, с рычанием вскинулся, крутанулся так, что фашист оказался под ним, и со всей силы врезал кулаком в перекошенную ненавистную рожу. Удар, еще удар! На, получай! Офицер вывернулся и, спасаясь от кулаков Бочкина, тяжело дыша и нелепо загребая длинными руками, пополз к длинной винтовке с насадкой для стрельбы гранатами.

– Стой, урод, я не закончил с тобой!

Бочкин был вне себя от ярости. Для него немецкий офицер был воплощением всей армии вермахта, такой же упрямой, кровожадной, готовой вести бессмысленную войну, даже понимая, что шансов на победу нет. Николай прыгнул и рухнул на противника, ударил его коленом в пах, а прикладом по лицу, так что брызги крови разлетелись во все стороны. Немец заскулил от боли и заюлил всем телом, снова пытаясь вырваться. Но Николай опять ударил прямо в кровавое месиво, в которое превратилось лицо фашиста.

– Я тебе устрою, покажу тебе, как русские дерутся! – орал он в гневе, нанося все новые и новые удары.

Мелькнула длинная рука, немецкий офицер торжествующе вскинул руку с гранатой, где уже не было спусковой скобы. Но Колька отскочил в сторону, пинком выбил гранату из ослабевших пальцев, так что она пролетела в сторону и грохнула там огненным фонтаном. Не помня себя, Бочкин резким движением схватил гранатомет, что валялся в стороне, отброшенный ими во время драки. Навел заряженное новым снарядом тяжелое оружие на черную фигуру перед собой и нажал на спуск.

– Получай!

От выстрела немец с истошным криком выгнулся дугой, и тут же граната будто вспухла, образовав черное облачко с красными кусками плоти. Половину тела немецкого офицера разор– вало на части. Бочкин, спасаясь от вспышки и летящих осколков, рухнул в ближайший сугроб, прикрыв собой Норку. По спине прошелся будто дождь из горячих капель, гранатные осколки впивались в толстую прокладку куртки, превращая ее в изрезанные лохмотья. Когда с тихим шуршанием смертоносный ливень опал в снег, Бочкин повернулся к своему врагу. Немец лежал лицом вверх, вместо нижней части тела у него осталась жуткая кровавая каша из костей и ошметков тела. Колька сплюнул в его сторону:

– Успокоился! А то устроил тут!

Он потрепал Норку между ушей, та лизнула в ответ горячим языком. Бочкин с трудом встал:

– Ну что, выбираться надо. Давай веди к дороге, туда, ну давай. Мины, где мины, показывай путь!

Парень покрутил «Шиссбехер», перебрал кучку с гранатами, лежащую рядом с огневой позицией немца. Выбрал наугад гранату, пристроил в казеннике и выстрелил. Граната оказалась световой – небо прочертила яркая белая дуга и рассыпалась искристой точкой. Сигнал о том, что путь свободен, подан. В ответ через несколько секунд черноту ночи прочертил сигнал из ракетницы, поданный с танка. Идем обратно!

Бочкин пошел к дороге, щурясь, высматривая через слипшиеся от крови ресницы следы собаки. Норка погавкивала ему издалека, уверенно направляясь к краю поля.

Темноту на дороге пробили яркие фары, собака метнулась в испуге от несущейся машин Бочкин на краю шоссе вскинул руку и закричал сердито что было силы:

– Эй, это свои! Свои, собаку не заденьте!

Перед ним один за другим останавливались «Т-34» и грузовики с бойцами. Из люка показался Логунов. При виде окровавленного, растрепанного Кольки внутри у него все оборвалось, он хотел было упрекнуть парня, ведь просил же поберечься, но Логунов сдержал себя и уточнил:

– Как задание, ефрейтор Бочкин?

– Огневая точка ликвидирована, стрелок уничтожен, товарищ командир, – хрипло отрапортовал Николай.

Из кабины машины свесилась грузная фигура и хрипло спросила:

– Эй, парень, это ты тут стрельбу в поле устроил? Немцы все разбежались, можно ехать?

– Так точно, – Николай нахмурился, не понимая, подшучивает над ним шофер или нет.

Но водитель вдруг протянул чистую тряпицу и фляжку:

– Оботрись-ка, лицо все в крови. Держи, держи.

Бочкин промокнул лицо влажной тканью и зашипел от боли, нос наливался пульсирующими болезненными ощущениями. Азарт постепенно пропал, и он почувствовал, как горит огнем опаленная от взрыва гранаты кожа на лице, жгут мелкие ссадины на лице и кулаках, а спину холодит из-за прорех в ватной куртке. Шофер серьезно заметил:

– Знатно тебя потрепали, парень, будто медведи драли.

Василий Иванович уже спускался вниз с брони, крепко прихватил Кольку огромной ладонью за лицо и осторожно пальцами второй рукой проверил движение переносицы:

– Нормально, нос не сломан, до свадьбы заживет.

– Невеста-то есть, герой? – снова выкрикнул словоохотливый водитель.

– Есть, Лиза, в консерватории учится, – ну не получалось у парня удержаться от прямодушной похвальбы. Тем более любимая девушка была красавицей и талантливой певицей, студенткой консерватории.

Водитель и правда присвистнул от восхищения – молодец парнишка, и воевать умеет, и за девушками ухаживать.

– Хватит болтать, – прервал их разговор Василий Иванович. – Времени мало, помоги мне, Коля, перекинуть чемодан с документами.

Командир танковой роты Соколов стоял с большим грузом в руках. Он тоже с тревогой смотрел на окровавленного Колю, но промолчал, не время причитать из-за ран. Идет война, и каждый из них не один раз получал ранение, ожоги или ссадины после стычек с врагом. Командир проследил, как Логунов с Бочкиным пристроили ценный чемодан в кабине грузовика, и предупредил:

– Чемодан лично в руки Лаврову. И еще перед лесом ящики перекинем в кузов вашей машины. Место найдется? Трофеи от немцев.

– Есть, товарищ лейтенант. – Водитель кивнул на столб из черного, все еще полыхающего марева от пушки. – Это чего так жахнуло? Мы уж думали – все, немцы нас подкараулили или с «Юнкерса» фугас прилетел.

– Пушку немецкую ликвидировали вместе с расчетом, сразу и землей присыпали, чтобы долго не возиться, – пояснил Алексей.

Соколов был рад, что одним выстрелом получилось снести весь расчет, да так, что теперь вместо грозного оружия дымилась глубокая воронка с кучей покореженного железа и ошметками тел. А потом еще и Бочкин уничтожил немецкого стрелка. От результатов ночной вылазки настроение немного поднялось, отомстил за невинных жертв, еще и удачно вышло уничтожить германский офицерский состав, судя по блестящим легковушкам и роскошному трофейному провианту.

– Гаси фары, дорога большая, – приказал он водителю головной машины. – Шоссе хорошее, ям нет. Мы впереди, вы за нами, полчаса до леса.

Грузовики послушно выстроились и двинулись за «Т-34», который плавно катился по дороге. Соколов обрабатывал раны Бочкину, с удивлением рассматривая разбитые кулаки, распухший нос и изрезанную куртку, будто и правда, его драл медведь огромными когтями. Николай же корчился от боли, но рассказывать о том, что случилось в поле между ним и немецким офицером, не спешил. После того как прошел пыл от драки, ему стало даже стыдновато за то, что пошел на вылазку, не проверив магазин «ППШ». Если об этом узнает дядя Вася, то зайдется в новом приступе ворчания.

После того как все раны были щедро залиты йодом, Бочкин поспешил на броню танка, чтобы избежать лишних расспросов. Соколов тоже поднялся наверх, чтобы продолжить вести наблюдение по боковым флангам и сзади. Ехали молча, Бочкин поерзал в поисках опоры. Запах еды из трофейных ящиков не давал ему покоя, так что у молодого человека текли слюни от сильного голода:

– А что за продукты в ящиках, Алексей Иванович?

– Генералы немецкие везли в машинах, к Рождеству готовились. У них Новый год двадцать пятого декабря отмечают, не как у нас.

– Война, а им лишь бы брюхо набить, – фыркнул Николай.

– Ну вот, считай, подарок будет для пленных из Озаричей на Новый год от нашего экипажа танка. – Алексея будто ножом изнутри резануло. Чертовы фрицы собирались устроить пир, заморив голодом тысячи детей и женщин.

– А можно я консерву одну для собаки возьму? – встрепенулся Колька. – Она спасла нас сегодня. И жизнь мне спасла… Для девочки, для Таси, шоколад еще бы. Чтобы у девочки тоже праздник был.

– Конечно, и галет пачку возьми, и сахар кусковой – при ранении очень полезно сладкое, – поддержал Колю командир.

– А мы на Новый год раньше елку прямо во дворе наряжали. – Бочкин при виде ясного неба в россыпи звезд вдруг вспомнил о празднике, который устраивала в его детстве мама, стараясь в скудном их деревенском быту порадовать любимого сына. – Мамка весь год свечные огарки собирала, на чердаке складывала. А потом во дворе елочка у нас стояла, так она воском прямо на ветках накапает и зажжет. Красиво-о-о… Ночь и огонечки. Как будто в сказку попал, – вспоминая, мечтательно произнес Николай и, смутившись, замолчал.

Вот как всегда, ляпнул не подумав. Командир вторые сутки чернее тучи, переживает, что невеста его погибла в концлагере. Не до болтовни ему, особенно про мирную жизнь. Колька помнил, как долго был в таком же состоянии Руслан, его верный приятель, после гибели любимой Людмилы, санинструктора. Она погибла от осколка бомбы при авианалете. Чеченец почти не разговаривал и ел без аппетита долгие месяцы, а глаза у него загорались лишь от ненависти в те моменты, когда он мог всадить пулю в фашиста. Рядовые или офицеры были перед ним, для него не было разницы, все виновны в том, что напали на его Родину и творят здесь страшные зверства, на которые даже дикие животные не способны.

Чтобы не досаждать командиру, а еще и самому не рассказывать, как обезвредил немецкого минометчика, танкист спустился на борт пониже. Он уселся так, чтобы башня стала опорой для спины, накинул сверху брезент и ушел в свои мысли. Перед глазами снова мелькнуло оскаленное лицо немца, который кинулся на него с явным намерением – убить. От страшных воспоминаний он заворочался, завздыхал, но тут горячий язык лизнул в щеку, на бок навалилось теплое собачье брюхо, и ему стало легче. Верная Норка в который раз за сегодняшнюю ночь помогла ему, утешила и поддержала. Недаром Тася ее так любит, настоящий друг, верный и преданный.

От громкого собачьего сопения Колька отвлекся от дороги и запахов еды, прошептал на ухо Норке, обещая сюрприз для хозяйки и нее самой. А потом незаметно задремал. Очнулся парень от легкого тычка Логунова в бок, тот вылез на броню немного размяться после марша, пока командир докладывал о прибытии саперов:

– Ну караульщик, тебя самого украдут, ты и не заметишь. Николай, бодрись давай. – И он сыпанул парню пригоршню снежка за воротник фуфайки. Сам тоже схватил полные ладони пушистого снега и растер лицо.

– Ух, хорошо, тоже чуть носом не заклевал. Еще вахту до утра нести на повороте, где батарею подбили. Время четыре, через два часа солнце встанет и на отдых можно отправляться. А пока давай просыпайся, на наблюдение встанешь.

Логунов взлохматил названному сыну отросшие пряди, похлопал Норку, пригревшуюся под брезентом, и снова полез внутрь на место водителя. Еще пару часов провели они на перекрестке, укрывшись за поворотом от обзора с главной дороги. Бочкина засыпали вопросами Руслан и Бабенко, что добрались вместе с отремонтированным танком до перекрестка. Но тот отмалчивался, лишь скупо давал односложные ответы. А уже через полчаса разговоры начали стихать, все устали после долгой ночи, силы у танкистов стремительно заканчивались.

Когда танкисты улеглись отдохнуть хотя бы на пару часов перед рассветом, оставив в каждом из трех танковых отделений наблюдателя, Бочкина начал страшно морить сон. Глаза то и дело закрывались, а в голове крутилась предательская мысль: «На секундочку прикрою глаза, и все». Только Николай знал, что нельзя этого делать ни в коем случае. Так однажды чуть не утопил он танк во время марша. Тогда после трех дней за рычагами и дядя Вася, и командир, и Семен Михайлович были совершенно вымотаны и засыпали, падая лицами на рычаги. Поэтому самому бодрому из всего экипажа, Коле, доверили управление. Всего-то надо было следить за передачей и ручками поворотов, пока танк размеренно плетется по прямой. Вот тогда еще совсем зеленый танкист поддался внутреннему голосу и прикрыл, как ему казалось, глаза на долю секунды. Проснулся он оттого, что громко матерится Василий Иванович, завалившись на левый борт прямо между укладками боезапаса, а Бабенко непривычно громко кричал, пытаясь дотянуться и рвануть рычаг:

– Коля, на себя тяни, правый поворот! Выключай фрикцион!

Хорошо, что тогда он рванул по его команде рукоятку и вытянул танк обратно на дорогу, подальше от обрыва в топкую огромную лужу оврага. Правда, потом на ближайшей остановке он все равно получил от каждого члена экипажа нагоняй. Бабенко ворчал из-за того, что он чуть не сжег фрикцион с такими маневрами, Логунов влепил подзатыльник и указал на пологий обрыв, с которого почти улетел танк. Соколов выговор объявил и до сих пор хмурится, когда Бочкин пытается сесть в кресло водителя. Тогда только Руслан ободряюще хлопнул его по плечу и посоветовал:

– Ты уши три или табак нюхай, чтобы сон отогнать.

И сейчас, чтобы справиться с дремотой, Колька подцепил доску и вытащил из ящика зеленое пахучее яблоко. Он подносил фрукт к носу и с наслаждением втягивал аромат фрукта. Где они их только достали зимой в войну? Вот немцы, жучары! Аромат фрукта усиливал голод, отчего скручивало желудок, но хотя бы глаза не наливались свинцовой тяжестью. Колька сглатывал слюну, гладил между ушей примостившуюся под боком Норку и шептал той в ухо:

– Вкусно, хозяйке твоей понравится. В яблоках сплошные витамины, сразу на ноги встанет. Побежите наперегонки.

Так и досидел он до красного зимнего рассвета, когда вереница «Т-34» вернулась вдоль дороги к лагерю на кирпичном заводе. Здесь их ждали автомобили из тыловой части обеспечения, можно было передохнуть перед боем и запастись снарядами и топливом.

В разбитом здании в подвале народу прибавилось, задумка экипажа командира многим понравилась. И вот уже рядом с печкой сопел длинный Гулевич, во сне продолжая вздыхать из-за покалеченного «Т-34», в углу свернулся Христо, а вдоль стены на брезенте похрапывали водитель и башнер экипажа машины «018». Даже стойкий Соколов не выдержал и притулился у теплого бока бочки.

Колька же шепнул своей спутнице: «Ну что, пошли, возвращать тебя пора. Больше не могу тебя на танке катать», и он зашагал к палатке с крестом. Дойти он до нее не успел. Норка взвыла и, захлебываясь звонким лаем от счастья, бросилась к своей маленькой хозяйке. Та, тоненькая, закутанная в пуховый платок, будто цыпленок, хромала по дороге вдоль строений завода. Она в шутку отмахнулась от языка, норовившего лизнуть ее то в щеку, то в нос, со смехом погрозила сучковатой палкой, что служила ей опорой при ходьбе:

– Вот я тебе. Перестань! Фу, пакостница.

Бочкин с радостным видом кивнул на перевязанную ногу:

– Выписали уже?

Тася закусила губу, заговорщически взглянула исподлобья:

– Сбежала я, чтобы в тыл не отправили с эшелоном. Я Норку не брошу, а в детский дом ее взять не разрешат.

– Почему в детский дом? – удивился бесхитростно Николай. – А почему не домой? Мать где… – и вдруг осекся на полуслове.

Опять спростофильничал! Это ему повезло, что мать осталась в сибирском тылу, работает на танковом заводе. А здесь, рядом с линией фронта, на территории, которая была несколько лет оккупирована немцами, с родителями девочки могло произойти ужасное. Они могли попасть в плен, их могли расстрелять, они могли умереть от голода, попасть под бомбежку.

Тася, не поднимая глаз, поделилась:

– Отец на фронте погиб в первые дни, как немцы наступать начали. Мать и бабушку сожгли за то, что они полицая избили. Он корову хотел забрать, а мама плюнула ему в лицо и врезала прямо в нос. У меня в нее характер такой боевой. Полицай нас за это в избе запер, когда всю деревню подожгли. А остальных угнали, даже и не знаю куда.

– А ты как спаслась?

– Меня мать в печь посадила и заслонкой закрыла, я же маленькая – поместилась. Печка крепкая, дед еще клал, не сгорела.

– А живешь ты где? – Николай, наплевав на вежливость, засыпал Тасю вопросами. У него сердце переворачивалось от жалости к этой крошечной девчонке, что осталась одна в целом мире.

– С партизанами жила на болоте. Дом-то сгорел. Но я не сирота, понял? У меня Норка есть, это отца собака. Считай, родня моя.

– Нет, не сирота, будет семья, – заволновался вдруг Колька, вытянул из карманов все гостинцы для Таси. Твердое сочное яблоко, пакет с ломкими галетами, жестяную банку шоколада и круглую шайбу мясных консервов. – Ты давай это все в платок заверни. На Новый год подарок. И обратно возвращайся в санчасть. Скажи, что согласна на эвакуацию, только в детдом не поедешь. А вот на. – Парень протянул треугольник с синим штемпелем. – Это адрес наш в Сибири, под Омском, там мамка живет моя. Долго добираться, да ты пробьешься, ты бедовая. Будешь у нас жить, я матери напишу и дяде Васе скажу. Они рады будут, ты им понравишься. Ну иди и Норку бери. В деревне собака пригодится, охранять дом будет.

Изумленная Тася кивнула и похромала назад, в сторону брезентового домика в конце прохода. На ходу девочка то оборачивалась к Кольке, то смотрела на ворох подарков в руках. И лишь перед тем, как шагнуть за тяжелое полотнище в медпункт, звонко выкрикнула:

– Спасибо! Спасибо, Коля! Я тебя ждать буду! Возвращайся! На лыжах пойдем!

Глава 6

Ольга с трудом открыла глаза – темнота. Неужели она умерла и лежит в яме, куда сбрасывали по утрам трупы? Но тогда почему она чувствует жар? Блаженное тепло разлилось по всему телу, наполнило каждую клеточку, что не могла согреться много дней, только голову неприятно холодило от сквозняка. Рядом раздался отчаянный крик, темноту рассекло желтое пятно, и мимо прошла медсестра с лампой:

– Что случилось, кто кричит? – Она приблизилась к соседней лежанке, где с криками металось непонятное существо.

Костлявое, в огромном халате, лысое, покрытое коричневыми корками, в пятнах мази. Существо пыталось броситься куда-то бежать, но от каждого движения падало обратно на лежанку из пушистых еловых лап.

– Что это? – Существо рыдало высоким женским голосом. – Почему вы меня обрили, где моя коса? Что со мной, что это на теле? Я прокаженная, это рожа! Зеркало, дайте зеркало!

– Тише, тише, не кричите. У вас был сыпной тиф, сейчас уже лучше. Вы в полевом госпитале. Обрили из-за вшей, а язвы у вас от сыпи, от тифа. Они заживут, волосы отрастут, будете лучше прежнего. Ложитесь спать, не кричите, вы будите больных. Вам нужно восстанавливаться.

«И я так же выгляжу, в коросте и похожа на оживший труп», – мелькнуло в голове у Ольги. Но больная не отставала, она схватила дежурную медсестру за рукав белой формы:

– Сестра, где моя сестра? Со мной в лагере была сестра! Панченко Мария! Где она? Скажите!

– Не знаю, милая, столько людей погибло. – Медицинской сестре удалось уложить женщину и накрыть серым колючим одеялом. – Ни документов, ни списков. Даже тех, кто у нас лежит, по именам не знаем, пока человек в бреду мечется. Вот главный врач собирает сведения, завтра на обходе скажешь ему свою фамилию и про сес– тру спросишь. Не буди остальных, им еще хуже, между жизнью и смертью люди мечутся, дай им сил набраться.

Больная женщина накрылась с головой и тихо зарыдала от печальных новостей. Медсестра обошла импровизированную палату, вглядываясь в лица людей, лежавших на самодельных койках. Все больные выглядели одинаково: обтянутые кожей скелеты, из-под одеял белели до синевы выбритые черепа, кожа в коричневых корках заживающих язв и ссадин.

– Карандаш, дайте карандаш, я напишу список. – Оле казалось, что она выкрикнула эти слова, но на самом деле ослабевшая девушка лишь застонала.

Отчего старуха – соседка слева с трудом поднялась, смочила ей губы влажной тряпицей:

– На-ка, сердешная, попей, давай приходи в себя, уже второй день пластом лежишь. Ох, ох, ох, одна тень осталась. – Она подоткнула одеяло под почти невесомым телом больной девушки. Укорила глухо рыдающую соседку. – Не реви, вон девка выкарабкаться не может никак, крепко смерть в нее когти-то запустила. А она держится, не сдается. И тебе хорош выть, бога благодари, что живой оставил. Там, медсестры говорят, на болоте до сих солдатики могилы роют для мертвецов, ни имен, ни фамилий их не знают. Уже больше ста тысяч насчитали замученных, старики, как я, детишки, бабы. Замучили их фрицы. А ты живая и плачешь.

– Карандаш. – Оля собрала все силы и наконец прошептала это слово.

– Что? Карандаш? – Пожилая женщина наклонилась пониже, почти ухом припала к ее губам.

– Да!

И от непосильного напряжения ее снова окутало глухое забытье, будто в черное облако провалилась. Очнулась девушка от прохладного прикосновения чьих-то пальцев к шее и гудения мужского баса:

– Кризис прошел, воспаления нет, лимфоузлы мягкие. А слабость у нее от анемии. Питание необходимо, чтобы быстрее восстановиться.

– Товарищ дохтур, она карандаш просит, – раздался скрипучий голос старой соседки. – Как заведенная твердит: карандаш, карандаш.

– Выдайте, Алевтина Ивановна, уже не знаю, зачем ей. Но это не бред, воспалительный процесс закончился, тифа у девушки нет.

Ольге хотелось выкрикнуть, объяснить, зачем ей карандаш, но от слабости тело было словно чужое, безвольное. А каждое слово или движение погружало сознание в обморочную дрему, которая туманом гасила все искорки жизни в худосочном теле.

В следующий раз сознание у нее прояснилось, когда в рот полилась теплая, невероятно вкусная жидкость. Каша! Сладкая, горячая, как же вкусно! Она поняла, что невероятно голодна, и жадно втянула в рот мягкую еду. Старуха, что кормила ее с ложки, как младенца, рассмеялась:

– Смотри-ка, ожила моя пигалица, кушает, как птенчик. На-ка еще, ешь, ешь, молодец! Вот кисель еще, запей.

Она приподняла Оле голову и поднесла к губам кружку с тягучей жидкостью, помогая сделать пару глотков.

– От какая умничка, если так дело пойдет, через неделю плясать будешь. А врачи уже и не ждали, что оживешь, лежишь, все лежишь, как мертвая, не шелохнешься. – Ловкие пальцы сунули в рот шарик хлебного мякиша. – Соси, размачивай, чтобы живот заработал. Много-то нельзя, усохли кишки. Тиф, он живот губит, кишки слабые становятся. Чуть позже еще тебя покормлю, тут у нас паек солдатский. И каша, и хлеб; и сахар дают. Карандаш тебе медсестра принесла, как ты и просила. Зачем тебе он, голуба?

Девушка попыталась сжать пальцы, ухватить карандашный огрызок, но слабые пальцы совсем не слушались. Зато от горячей пищи силы прибавились, и у нее получилось прошептать:

– Я знаю их имена, я запомнила. Узников. Я напишу. Бумагу надо.

– Сейчас, сейчас, – засуетилась соседка и зашаркала валенками прочь от кровати.

От невероятного ощущения сытости и тепла глаза у Оли отяжелели, и она крепко уснула. Проснулась оттого, что ее соседка тихонько трясла ее тонкое, будто птичье, плечико:

– Открывай глаза, обедать пора. Врач сказал каждые два часа кормить тебя, как младенчика. Я тебе тюрю сделала, жиденькое. Открывай рот.

После трех ложек смеси из воды, сахара и хлебного мякиша девушка прохрипела:

– Помогите, запишите имена, я буду диктовать.

Старуха зашелестела бумажным листом:

– Говори, только медленно, я три класса отходила в школу-то, не мастерица писать. Запишу, так и быть, негоже, чтобы покойники без имен остались.

Так провели они два часа: Оля еле слышно шептала фамилии и имена погибших узников лагеря, которые заучила за несколько дней пребывания за колючей проволокой. А старуха старательно мелкими неуклюжими буквами записывала за ней. Потом обед, сон и снова запись фамилий и имен в длинный список, который уже заполнил несколько листов.

На следующий день на обходе врач с удивлением взглянул на длинные столбцы из фамилий и имен, что сохранила Оля в памяти:

– Вы молодец. Вы очень нам поможете! Надо восстанавливать данные об узниках Озаричей. Почти все погибшие без документов. Распоряжусь найти для вас еще бумаги. А саму вас как зовут? Медсестра внесет в списки живых, мы подаем каждый день в штаб новую информацию. Вы записаны как лейтенант Григорьева, при вас нашли красноармейские книжки.

– Это документы погибших летчиц. Меня зовут Ольга Воробьева, – с трудом прошептала девушка.

– Однако, – по лицу врача вдруг пробежала улыбка. – У меня тогда для вас подарок. Танкист передал, Соколов Алексей, Первая танковая армия. Очень вас искал. Вот, держите.

Из кармана врачебного халата выскользнула и легла на серое одеяло белая косынка с вышитыми голубыми цветами. И Оля вдруг заплакала от радости, что жива, что выжила в жутком месте, что ее нашел и спас любимый Алексей, оставив вот такой подарок на память о себе. Когда врач ушел, старуха бережно повязала косынку на бритую голову девушки, и сразу же исчезла зябкость от ледяных прикосновений ветра, что гулял в лесной землянке.

– От какая красавица, Олюшка, ну невеста! Ты посмотри! Нашел тебя подарок от жениха-то, ишь какой молодец. Танкист! – Старуха сияла от радости, любуясь на худенькое личико в обрамлении косынки с нежно-голубыми цветами.

Ольга улыбнулась впервые за несколько недель. Закрыла глаза, чувствуя, как ее наполняет невероятное спокойствие. Но не провалилась в черную яму, полную кошмаров и боли, а погрузилась в крепкий, яркий, будто солнечный летний день, сон.

* * *

Проснулся Соколов от бодрого голоса комбата. Он открыл глаза и с удивлением увидел, что Лавров, свежий и бодрый, стоит посередине узкого подвала в катакомбах кирпичного завода и поторапливает танкистов, пересыпая свою речь шутками:

– Ну давайте, ребята, портянки наматывайте, умылись, причесались – и вперед. Так и быть, сегодня разрешаю без бритья в бой идти. Сначала «катюшей» по немцам вдарим, а потом нашими заросшими рожами до смерти фрицев запугаем.

Хоть и залегли у майора под глазами темные круги от усталости, но исходил от него такой задор, что с сумрачных лиц танкистов исчезли следы бессонной ночи на болоте. Они провели больше шести часов, стоя по колено в стылой воде, обдирая руки о тяжелые бревна, из которых поспешно сооружали лежневку для танков. И после пары часов короткого отдыха бойцам казалось, что нет у них сил не то что в бой идти, а даже обтереть лицо снегом. Но от душевного внимания командира, его отеческой заботы усталость сменялась бодростью и появлялось желание идти в бой! Поскорее на тайную дорогу в лесу, чтобы устроить немцам настоящий разнос!

Лавров успел побывать возле танков, где мех– воды возились с тяжелыми шлангами от машины с топливом, попробовать кашу, которую приготовили в полевой кухне перед началом наступления. Он поговорил со многими, выслушал историю Гулевича, вздохнул – бедовый ты парень, – но ругать не стал. Лишь нахмурил брови, какие танкисты у него служат бравые, ничего не боятся. Да только иногда и плохо это, недалеко до отчаянного безрассудства, глупых ошибок в бою.

Во время разговоров комбат не только подбадривал бойцов, а отмечал для себя, кто из них торопыга, кто отвечает на вопросы командира с медленной вдумчивостью. Как в жизни, так и в бою ведут себя члены экипажей и командиры отделений. Личный состав постоянно обновляется, век у танкистов короткий. А на линии фронта понимать ситуацию и знакомиться с вновь прибывшими, оценивать их характер надо мгновенно. Скромный Королев внимательно вслушивается в каждое слово и потом так же ответственно исполнит приказ. Степенный взводный из роты Соколова – Рыжиков – даже кашу ест размеренно, без жадности, так и в бою проведет свой взвод ровно по указанному маршруту, ни на метр не отклонится.

Не из праздного интереса наблюдал комбат за своими подчиненными, в голове в это время он выстраивал схему наступления своего подразделения. Пулеметные ячейки, азимуты, танкоопасные направления, возможные позиции германских ПВО, пути возможной атаки противника, основные направления для атаки. Дальше система пойдет разветвляться от ротного командира к взводным, определяя основные и дополнительные сектора для стрельбы. Каждый из них составит огневую карточку для своего подразделения, а уже для командиров отделений придумана танковая карточка. Все для того, чтобы батальон действовал как единый организм, двигался слаженно и споро.

И не только тактика будущего боя его волновала, а еще и настроение каждого командира подразделения. Ведь именно они поведут вперед ребят, вдохновят их на стремительную атаку, заразят силой своего боевого духа.

Вот его лучший ротный, лейтенант Соколов, объясняет боевую задачу своим взводным. Сложную, опасную – рота идет как штурмовой отряд самой первой, прикрывая общее наступление. И при этом взгляд у молодого лейтенанта твердый, уверенный, такой, что подчиненные под его взором сразу выпрямляют спины, поднимают вверх головы. И можно быть уверенным, рота Соколова выполнит приказ – победит противника.

– Товарищи, – тон у ротного был серьезным, лицо сосредоточенным. Мыслями он уже был там, на тонкой лесной просеке, что вела через болота к пункту немецкой обороны в Щедрине, – до двенадцати ноль-ноль должны быть завершены все ремонтные работы, получен и загружен в танки боеприпас, взводные ко мне с докладом о готовности экипажей. В двенадцать пятнадцать всем экипажам в полном составе находиться у машин, будет приказ о выступлении.

Лавров расправил плечи и будто ростом стал выше, голос налился силой:

– Орлы! Сегодня будет тяжелая битва! Немцы отступают и вгрызаются зубами, когтями в каждую пядь нашей земли. Но мы сильнее их, и не только потому, что наши танки маневреннее и точнее! А еще потому, что мы воюем за правое дело! За нашу Родину! За наших близких, родных, любимых! За тех, кто ждет нас дома! За тех, кого замучили гитлеровцы! За победу!

– Ура! За победу! За Родину!

Комбату вторил мощный гул голосов, вдохновленные его речью танкисты рвались в бой.

Алексей с восхищением наблюдал, как зажег комбат танкистов, передал им свою веру и желание победить. Он тоже чувствовал, как от слов Лаврова внутри все наполняются злостью и радостью одновременно, напитываются мощной силой, что приведет к успеху в бою с ожесточенно сопротивляющейся армией вермахта. Лавров своим пронзительным взглядом осмотрел лейтенанта с ног до головы. Отоспался немного, пришел в себя. После Озаричей смотреть на него страшно было, до того потемнело от горя лицо, поникли плечи. А теперь у парня горят глаза, горят огнем мести.

– Ты как, Алексей? Готовы твои ребята? – спросил комбат.

Соколов понял, что комбат переживает.

Весь личный состав измотан длительным переходом к опорному пункту, потом ночным сражением на дороге, обустройством переправы. Хоть Лавров и видел, как молодой командир умеет сражаться и руководить своим подразделением, но впервые доверил ему прикрывать весь батальон, а значит, обеспечить с самого начала успешное развитие атаки.

– Так точно, товарищ комбат, – бодро отрапортовал Соколов. – Подготовку осуществили по всем правилам.

Лавров вдруг стал строгим, даже суровым, пронзительно заглянул в глаза, до самых глубин души парня:

– Вижу, что устав и правила ты знаешь, блюдешь. Только помни, Алексей, самое главное в уставе – сохранность человеческих жизней. Ты за своих ребят отвечаешь, и только ты. В бою не по карточкам огневым противник действует, много чего может случиться. И здесь только ты можешь сам принимать решения, полагаться на свой опыт боевой. – Капитан повернулся к линии поля, за которым начиналась нейтральная полоса. – Немцы в бешенстве оттого, что мы их гоним. Оттого воевать труднее… Раньше они наступали, не считали нас серьезным противником. А теперь бегут озлобленные, разочарованные оттого, что планы их сорвались. От страха перед смертью, перед пленом становятся отчаянными.

– Так это и хорошо, товарищ командир. – На лице у Алексея мелькнула усмешка. – От злости они действуют хаотично, без всякой системы. Нам это на руку, можно малыми силами захватить большие территории.

У Лаврова просияло лицо:

– Ну, Алексей, прав Тенсель, ты прирожденный тактик, полководец! Основную задачу ты знаешь – заблокировать район силами батальона, твои танки на штурмовом направлении. Две роты по флангам. Схему твоих действий мы обсудили, позывные присвоили.

– Так точно! Разрешите выполнять боевую задачу?

– Действуй! Выступаем через час. – Лавров зашагал дальше, проверяя готовность батальона к бою.

Танкисты в последний раз проверяли моторы, боеприпасы, оружие; водители запускали и гасили двигатели, прислушиваясь к их ровному звуку; командиры отделений рассматривали карты, сверяя их со своими секторами обстрелов, взводные объясняли действия при различных изменениях на поле боя. Позиция их ждала сложная, после прохода через лес по свежей гати батальон должен был выйти к пересеченной местности длиной в пару километров, а дальше шел холмистый участок с редкими лесными пятачками. Это и был их плацдарм на левом фланге линии наступления танковой бригады.

На шоссе вдоль нейтральной полосы до лесного клина можно было быстро развернуть машины для переброски, но при этом дорога оставалась танкоопасным направлением. Отступающие разрозненные немецкие части прятались по лесам, неожиданно атаковали, стоило им только приметить противника более слабого по количеству бронетехники. На опасном участке установили два орудия на прямой наводке, оставшаяся часть зениток была рассредоточена вдоль линии наступления всей ТБР для поддержки атаки.

Когда раздался приказ «По машинам!», Соколов еще раз взглянул на черную кромку леса – сейчас там территория армии Гитлера, но сегодня его батальон освободит эту землю от гнета врага.

Экипажи заняли свои места, первым выдвинулся танк командира штурмовой роты, по флангам шли взводы Рыжикова и Успенского. Выстроившись по четыре машины в ряд, «Т-34» уверенно катили по дороге. От тяжелой техники вибрировала земля, гул двигателей сливался в общий рев. Соколов чувствовал, как за спиной его идет мощная сила – сотни людей, десятки грозных машин, – чтобы сразиться за свою Родину, огнем и смертью покарать захватчиков.

Танки шли уже по лесной просеке, сделанной ночью силами подразделения саперов, на дистанции в пятьдесят метров. Соколов, сдвинув шлемофон, прислушивался к нарастающему грохоту с южного направления. Зенитный удар уже начался, «катюши» били по целям, которые успела срисовать воздушная разведка за ночь. Впереди махал флажком рядовой из бригады саперов, обозначая путь для танков. Через черное пятно болота между грязными шапками кочек выстелился широкий настил из крепких бревен. Танк, не снижая скорости, заехал на деревянные подмостки и пошел по болоту. Перекрытия дрожали под тяжелыми гусеницами, хлюпая болотной жижей. Но постройка была сделана по всем правилам инженерии, поэтому лишь упруго прогибалась от едущих по ней один за другим бронированных танков и надежно выдерживала их вес.

Когда закончилась лежневка и машина выехала к фронтовой полосе, Соколов не выдержал и, нарушая устав, поднял люк и встал во весь рост на башне танка. На юге разгоралось страшное зарево, от которого у парня внутри тоже запылал костер от злости и ликования. Кровь закипала при мысли, что сейчас под советскими снарядами гибнут враги, корчась от ужаса. Он знал это чувство боевого азарта, когда желание кинуться в бой толкает вперед.

Соколов прижал бинокль к глазам – немцы еще не увидели советские танки из-за деревьев. Ошарашенные зенитками темные контуры метались по краю поля в поисках укрытий от снарядов. По очертаниям и скорости движения он определил, что это танки и бронетранспортеры, но количество прикинуть никак не получалось. Слишком много техники, к тому же немцы успели отрыть линию окопов и часть машин опускалась вниз, оставляя видимыми лишь длинные пушечные дула.

– Сокол, Сокол, прием! – раздались в эфире его позывные.

– Сокол на связи!

– Говорит Филин, команда «Гром»!

Для роты Соколова прозвучал условный сигнал к атаке, можно начинать! Пока остальные взводы разворачивают боевые позиции, его задача – оглушить немца, нанеся удар по центру. Ротный продублировал приказ своим взводным:

– Рота, вперед, в атаку!

И танки двинулись по полю, к трем холмам, которые он наметил еще вчера как удобные позиции. Пологие возвышенности перекатывались мягким гребнем до немецких позиций. Их широкие склоны давали возможность маневренным «Т-34» то появляться на вершине для выстрела, то сдавать назад, чтобы укрыться от огня в складке рельефа. Около десятка танков заметили наступающую танковую русскую угрозу и двинулись обходить открытую местность справа и слева, но ответом им были выстрелы советских «тридцатьчетверок», что по приказу комбата прикрывали фланги. Болванки прошли мимо, слишком далеко немцы, больше двух километров до целей, но пушечные выстрелы остановили контратаку, умерив пыл немецких танкистов.

Маневр отвлек гитлеровцев, и штурмовой отряд успел занять выбранные высоты. Алексей крутил раму перископа, определяя цели для своих танкистов. Нужно бить бронебойным, он успел увидеть накат из бревен крыши дзота, связистов, что перекидывали огромную катушку с проводами из окопа в окоп. Бить по укрывшимся в земляных фортификациях танкам нет смысла, только трата боеприпаса, нужно ждать, когда тяжелые машины начнут контратаку и выйдут на открытое пространство для настоящего танкового боя. А пока можно лишить немецкую позицию связи с остальными частями и уничтожить огневую точку.

– Логунов, ориентир – крыша дзота, Рыжиков – правый фланг, береза, там связисты возятся, Успенский – прицельный огонь по немецким танкам на левом фланге. Огонь! – прозвучал его уверенный приказ.

Загремели выстрелы «тридцатьчетверок». Попадание! Цель! Логунов первым же снарядом снес бревенчатую крышу. Вторым был фугас, от осколков которого на бруствер ринулись стрелки. Еще фугасный снаряд, убегавшие из подорванного укрытия немцы с криками стали прыгать назад в окоп, но некоторые так и остались лежать, изрешеченные пылающими железными фрагментами. В прицел башнер уже видел новую цель – немецкий «тигр» крался между деревьями, подбираясь все ближе к линии обороны танкового батальона.

– Ну-ка, Коля, давай бронебойный. – Василий Иванович прищурился над сеткой прицела, закрутил ручки наводки, услышав, как по его команде наводчик загнал снаряд в казенник.

Выстрел! Моторный отсек фашистского танка озарила огненная вспышка, тот вздрогнул, попятился и заглох.

– Еще один!

Сообразительный Колька уже лязгнул металлом:

– Готово!

Но опытный стрелок не торопился, подождал, когда над люком покажется шлем фашиста, и только потом добил свою цель вторым выстрелом прямо в башню. Он специально дожидался, когда экипаж попытается покинуть подбитую машину и окажется прямо на пути посланного снаряда. Теперь и танк, и его отделение мертвы! Новая цель!

Выстроившись в ряд, танки роты Соколова открывали огонь по намеченным целям, так что линия окопов покрылась фонтанами из земли и снега. Связисты, забросив оборудование, нырнули в окопы, а снаряд Рыжикова разнес в щепки бобины с толстым проводом. Взвод Успенского стрелял редко, тщательно выбирая цели – немецкие танки, что безуспешно пытались продолжить атаку по левому краю поля. Уже дымили три вражеские машины, но бронированные «Панцеры VI упорно продолжали ползти в надежде обойти холм и расстрелять советские «тридцатьчетверки». Они не видели из-за возвышенностей, где засела рота Алексея, что остальные части танкового батальона стремительно разворачивают атакующие линии и идут в бой.

Соколов приказал:

– Вперед, на следующий рубеж! Ориентир – еловые заросли! Взвод Рыжикова остается на высоте для прикрытия маневра.

Пока затихло сопротивление немцев, а дальше пары сотен метров они не решились выйти из укрепления, ротный командир передвинул сектор обстрела ближе к немецким позициям, сокращая расстояние. Острие танкового клина, словно нож, разрезало все глубже кусок пока еще ничейного плацдарма. Теперь их скрывала мелкая складка – низинка с еловыми поростами. За редкими деревьями не спрятаться, но зато сухая почва дает возможность маневрировать, выезжая на поверхность в разных точках, чтобы враг не мог предугадать, откуда прилетит новый снаряд.

«Тридцатьчетверки», ревя моторами, пошли вперед. Немцы, решив, что их атакуют в лоб, принялись палить из всех орудий. Страшное ощущение от того, что на них идут без остановки десятки танков, грозные, неприступные, действовало на нервы, вызывая панику. Застрекотали пулеметы, со свистом полетели пули из винтовок, а автоматные очереди поднимали одну за другой волну из снежных фонтанчиков. Германские войска показали всю мощь огня, на которую были способны. От страха перед напирающими «тридцатьчетверками» заговорили все орудия, что были скрыты в окопах. Перед тем как нырнуть в укрытие, Соколов отдал приказ:

– Всем экипажам фугасный огонь на подавление огня, по два снаряда! Огонь!

Танки остановились и отправили страшные залпы в сторону бьющих без остановки пулеметов. Огненная туча накрыла окопы, свистящие смертоносные осколки впивались в стрелков, осыпаясь сверху жгучим огнем. Стрельба захлебнулась. Немцы, побросав оружие, затаились на дне окопов, а кто-то даже залез в бронетранспортер и попытался проехать на нем по кустам, убегая как можно дальше от поля боя. Но меткий выстрел Успенского накрыл огненным фонтаном машину, опрокинул ее на бок, так искавшие спасения фашисты бросились наутек на своих двоих.

«Рано сбежали, – усмехнулся про себя Соколов. – Сейчас самое веселье начнется. Это мы разминались перед настоящей атакой».

– Сокол, Сокол! Говорит Филин! Прием!

– Сокол на связи, прием!

– Молодец, что поближе подобрался, постреляй еще, пехота совсем затихла. Сейчас выпустят бронетехнику! – В голосе Лаврова даже через помехи эфира чувствовался азарт.

Он тоже видел, что резкий натиск штурмовой бригады вызвал у немцев оторопь, их не спасли даже наспех отрытые окопы, и сейчас, когда «Т-34» подошли так близко, им ничего не оставалось, как бросить тяжелую технику на защиту рубежа. До этого на поле решились выйти лишь Panzerkampfwagen VI с толстой броней. Остальной арсенал: PzKpfw Sd.Kfz. 171 и САУ «Фердинанд» – вел огонь из окопов, без успеха пытаясь подстрелить шустрые советские танки.

Теперь же немцы выезжали по аппарелям, выстраиваясь в строй для атаки. Впереди ревели моторы новых танков вермахта, похожие очертаниями на советские «Т-34», с наклонной броней и шестигранной башней. За ними, уминая гусеницами снежный покров, шли на расстоянии в двести метров тяжелые «тигры», а по флангам в атаку выстроились самоходки. Передние танки стреляли на ходу, не стараясь прицелиться поточнее, было понятно, что у немцев сдали нервы и они начали отчаянную контратаку. Но «тигры» и «Фердинанды» вперед не торопились, они, остановившись у бруствера, принялись бить по советским танкам издалека. Соколов сразу понял их замысел: более легкие танки пошли в атаку, а машины с тяжелыми мощными пушками прикрывали их движение, чтобы съезжать при массированном огне назад в окопы. Он поплотнее прижал к шее ларингофон:

– Филин, Филин! Говорит Сокол. Берем на себя линию «тигров», они засели рядом с окопами.

– Понял тебя, Сокол, мы охотимся на легкие танки. Бей «тигров» по ногам, чтобы не бегали. Прикрой правый фланг, там сейчас Воробей пройдет к окопам, бока им обработает.

– Выполняю!

Лавров тоже догадался о тактике германской бронетехники, поэтому под прикрытием Соколова отправил первую роту по краю поля сделать обходную дугу. Пока танки переходят на новую позицию, ребята Соколова разобьют гусеницы тяжеловесам, так что они превратятся в легкую цель. Главное – бить с боков в заднюю часть, где броня у машины тоньше, а за бронированной стеной расположены технические узлы, топливные баки и мотор. Правый край обороны немцев ожил, стал все сильнее поливать огнем танки, что пытались пробраться по окраине.

– Логунов, правый фланг, бронебойными огонь! Остальные взводы, прицельный по «тиграм» на линии окопов. Выстрелы на десять ниже, бьем по гусеницам!

Танки роты Соколова, взревев двигателями, поднялись на край низинки. Короткая! Механики остановили машины, чтобы башнерам было удобно навести прицел. Залп! Подпрыгнула и задымилась САУ. Еще выстрел! Танк с крестами на бортах закрутился на месте, разбитая гусеница опала серой лентой в сторону.

Еще фугас! Соколов выкрикивал цели, следя за тем, чтобы все выстрелы повредили тяжелые машины.

Крайняя машина зашевелилась, чтобы встать выше, и неловко подставила бок. Старший лейтенант отреагировал мгновенно:

– Тридцать первый, бей в движущийся танк! Он громоздкий, как раз успеешь в бок ему снаряд засадить! – Он с яростью смотрел, как машина, видимо под управлением неопытного водителя, рваными движениями переваливалась с боку на бок, разворачивая трехметровое дуло.

Снаряд Христо с громким лязгом вошел между катками, полыхнул огнем и сорвал гусеницу. Машина, совсем потеряв управление, на одной гусенице дернулась в бок, пошла юзом и носом ушла в свой же окоп. Вот и захлопнулась мышеловка, немецкий танк перекрыл выход из рва для своих же солдат.

Соколов фыркнул – прежде чем против советских танкистов ставить такие мощные танки, научитесь ими управлять.

Логунов и его взвод не отставали от товарищей. Ни один выстрел не прошел мимо, дырявя башни и стенки средних танков. Встала одна машина, загорелась вторая. Новое попадание прямиком в моторный отсек остановило головной танк, «Панцер» вспыхнул, а из люка вывалился танкист в комбинезоне.

– Пулеметчики, срезаем экипажи, не даем уйти! – выкрикнул в ТПУ Соколов.

Два человека попытались ползком добраться до края поля, но как только они приподняли головы, оказавшись перед гребнем из снега, из крайнего советского «Т-34» их прошила меткая пулеметная очередь.

– Задний ход, в укрытие!

Рота Соколова спустилась назад, развернулась в другом порядке, выискивая новые точки для выезда наверх. Даже из мощного орудия трудно поразить танк, находящийся в окопе или овраге, но если не менять места для подъема, немцы пристреляются и будут уничтожать одну машину за другой. Поэтому приходится маневрировать, чтобы не допустить прицельного попадания снарядов. Совсем от ударов не уберечься, но наклонная броня «Т-34» помогает выдерживать такое попадание по касательной. В башню командирского танка уже ударили пару раз болванки противника, высекая искры, но от них на наклонном бронелисте остались лишь вмятины да осыпалась окалина со стенок внутри танка.

Мощный обстрел Логунова, который раздавал команды своему взводу, замедлил PzKpfw Sd.Kfz. 171. Машины сбавили скорость, не решаясь подойти ближе, от двух десятков танков на ходу остались всего лишь восемь. А выстрелы двух танковых взводов разнесли на границе обороны гусеницы еще десяти танкам. Их экипажи то показывались над люками, то скрывались внутри машин, не решаясь выйти из бронированного укрытия. Немцам в подбитых танках оставалось лишь огрызаться в ответ огнем либо бежать из обездвиженной машины, пока русские не прошли оставшиеся до окопов сотни метров.

Тяжелые «тигры» так и не решились на движение вперед, наученные горьким опытом военных действий против Красной армии. За время войны они уяснили, что пехота, которая действует под прикрытием танков, не жалеет жизней ради того, чтобы обезвредить многотонную махину. В ход шли связки противотанковых гранат, бутылки с зажигательной смесью, с которыми отважные пехотинцы бросались прямо под гусеницы вражеских танков. Отчаянная храбрость советских солдат поражала военных вермахта. А после появления противотанковых ружей средние и тяжелые танки совсем ушли на дальние дистанции, чтобы избежать бронебойного огня отважной пехоты. Но хотя их батальон атакует без поддержки стрелков, немцы об этом не знают, поэтому необходимо провести еще одну стремительную серию выстрелов. Но так, чтобы «тигры» и «Фердинанды» потеряли управление. Значит, нужно больше времени для прицеливания, чтобы башнеры успели нащупать стволом пятак под башней, где расположилась трансмиссия и органы управления германской машины. Расстояние позволяет пробить бронебойными снарядами толстые стенки танка.

– Говорит Сокол! Водителям приготовиться к движению вперед! Сто метров в сторону противника! Внимание всем экипажам, ведем огонь по целям. Бейте в башню, ребята, бейте ниже, необходимо поразить экипажи танков!

Рывок вперед, и «Т-34» двинулись на максимальной скорости вперед по полю.

– Прицел! Короткая!

Тяжелые самоходки и танки водили длинными дулами, пытаясь поймать стремительно движущиеся цели.

– Всем экипажам огонь!

Грянули выстрелы, задымились черными облаками сразу несколько немецких машин, и тут же с правой стороны вдоль окопов полетели снаряды «Т-34» первой роты. Снаряды с нескольких сторон пробили десятки «тигров». Дымом и огнем охватило машины рядом с окопным рвом, танки дергались словно в предсмертных конвульсиях, завывали от натуги, но разбитые гусеницы не давали им уйти от стены огня, что с каждой минутой становилась все ближе.

– В атаку, вперед! Ребята, вперед, на врага! – Голос Лаврова гремел во всех шлемофонах.

Экипажи отделений, воодушевленные его приказом, направили ревущие танки вперед. Средние «Панцеры» заметались по полю, пути к отступлению отрезала рота «Т-34», наступавшая с правого фланга. Советские машины мчались к окопам, где беспомощно чадили черные факелы – подбитые «тигры» и «Фердинанды». Мощный прорыв, и «Т-34» утюжат окопы, сминая технику, пулеметные расчеты, раскатывая гусеницами окровавленные трупы врага. Десяток немецких танков, что остались на ходу, ломая кусты, продирался через заросли, пытаясь уйти подальше от населенного пункта. Растерянные средние панцерваффе замерли в кольце «тридцатьчетверок», из люков стали подниматься фигуры командиров с поднятыми руками.

– Так их, гони!

– Ура! – кричали башнеры в советских машинах, отправляя снаряды вслед убегающим «тиграм».

– Хвост ему приделали, ребята!

Подбитый снарядом в корму «Панцерваген» закрутился на месте, из моторного отсека повалил черный чад, полыхнули языки пламени, и через секунды с громкими хлопками взорвались топливные запасы. Огонь пополз по бортам, поднимаясь все выше, набирая силу, превращая машину в огромный гудящий факел.

Новый выстрел, и у второго «тигра» пошел со стороны двигателя дымок! Огонь, еще огонь! – танки расстреливали еле плетущегося врага. Из откинутого люка показался человек с перекошенным от ужаса лицом, одетый в черную форменную куртку. Он закричал, замахал руками, умоляя о пощаде. Но в ответ заговорили пулеметы, пресекая просьбы и мольбы подлого и жестокого врага. Соколов смотрел без жалости, как его батальон добивает остатки танковой защиты германского гарнизона, усеивая землю вокруг чадящих танков мертвыми телами. Это справедливое наказание за деяния фашистов на русской земле, против семей и близких всех танкистов Красной армии.

…По боковой колее мчался танк комбата, он сам стоял, высунувшись из люка по пояс, и своим мощным зычным голосом оповещал о победе в этом бою:

– Ура! Ура! Давай, танкисты! Вперед!

Ему вторили сотни голосов, в том числе и голоса экипажа Соколова, сливаясь в один мощный победный хор.

Глава 7

– Сокол, Сокол! Я Филин! Требуется помощь третьему батальону срочно, в пяти километрах прорыв в линии атаки. Исходная в квадрате восемнадцать. Ориентиры – «мельница» и «силосная яма». Как понял меня? Прием!

– Слышу тебя, Филин. Выдвигаюсь штурмовым отрядом из семи танков. Две «тридцатьчетверки» с повреждениями, нужна ремонтная бригада. Прием!

– Действуй, мы по окраине села уходим к восточному фасу линии наступления бригады в поддержку наступления.

Алексей уже разворачивал карту, где были нанесены координаты военных действий. Квадрат восемнадцать – совсем рядом, если идти лесной дорогой, а если свернуть на проселочную между двумя деревеньками, то в два раза длиннее окажется маршрут. Время поджимало, и он решил, что стоит пройти через лес, хотя там можно напороться на засаду или остатки разбитых танков. Только он ведь не один, с ним отважная рота танкистов, семь ловких «Т-34». И, конечно, проверенный боями экипаж командирского танка.

– Бабенко, короткая! – объявил Алексей в ларингофон. – Пять минут передышки.

Надо прийти в себя после боя, сделать глоток воды. Экипажи вдохнут свежего воздуха после тесного железного нутра танка, заполненного пороховыми газами. Машины, конечно, оборудованы вентиляторами, которые начинают работать при ведении огня. Да только сконструирован танк не для удобства танкистов, а для ведения эффективного боя. Все детали должны работать на победу, а свежий воздух или больше пространства внутри танка – это роскошь. Ею пришлось пожертвовать для того, чтобы создать «Т-34» легкими, юркими, но при этом с мощной пушечной системой.

И самому Алексею нужен был перерыв, чтобы с помощью карты представить себе местность, куда они выйдут, обогнув лес. В искусстве танкового боя важна как импровизация, так и подготовка. Пускай даже и не знает он, какие силы противника ждут его роту. Только выстроить направления атаки, пути для отступления, сектора обстрелов командир должен заранее. В пылу сражения для этого нет времени, да и в качающейся картинке панорамы из зеленоватого пластика не рассмотреть все нюансы.

Квадрат восемнадцать оказался бывшим колхозным полем на границе нескольких деревенек, за которые сегодня бился танковый батальон. Квадрат здания мельницы, рядом траншея, куда сваливали силос, высокий холм на противоположной стороне участка, какие-то постройки. Как раз к ним они и выйдут по лесной дороге, оказавшись за спинами у танковой роты и взвода пехоты, которые действовали на этом участке.

– По машинам!

Танкисты, затушив самокрутки, убирая в стороны фляжки с водой, застучали сапогами по бортам «тридцатьчетверок». Соколов уже был внутри, натягивал шлемофон, проверял связь.

– Говорит Сокол. Командиры экипажей, идем по лесной дороге на западное направление, деревня Сычи, квадрат восемнадцать на границе поселений. Взводные, назначьте наблюдателей и доложите обстановку!

В то время когда командир выслушивал доклады взводных, пулеметчик Руслан Омаев застыл по пояс в открытом люке. В таком положении наблюдение можно вести лишь на марше, когда нет опасности атаки противника, но сейчас ему было не до правил. Чуткое ухо парня уловило звуки выстрелов. Конечно, они раздавались со стороны линии немецкой обороны, там гремели зенитки, ухали минометы, грохотали выстрелы танковых пушек. Адский оркестр звучал в отдалении, перекрывая звук «тридцатьчетверок». Но парня привлек знакомый сухой стрекот пулемета, не такое это оружие, чтобы различить за пять километров среди грохота батарей и пушек. Да и стрелял он нервно, слишком редко, отрывисто, явно в паузах стрелок тщательно прицеливался. Чем ближе подбирались танки, тем явственнее он слышал его сухое стучание и даже был готов поклясться, что, судя по резковатому жесткому звуку, работает именно немецкое оружие. Руслан крикнул вниз:

– Алексей Иваныч, где-то немец строчит из пулемета, вот прямо метров сто до него осталось. Дайте-ка бинокль, я присмотрюсь.

Руслан навел резкость в приборе, направил окуляры в сторону источника звука и чуть не вскрикнул от возмущения. Лесная дорога резко обрывалась в паре сотен метров, переходя в пологий пригорок. На самом краю, замаскированный свисающими старыми березами, застыл «тигр». Из-за снаряда, попавшего в его заднюю часть чуть выше гусениц, все жидкости, в том числе и запас топлива, вылились на примятый гусеницами снег. Но экипаж внутри был жив, крутился прибор наблюдения со стороны пулеметчика, тот, тщательно прицеливаясь, простреливал советские позиции внизу у конца спуска.

– Ах ты урод! – Омаев легко спрыгнул в танк, схватил две гранаты из боезапаса, крикнул командиру: – Там немец стоит, по нашим внизу бьет прицельно из пулемета! Я сейчас.

Нетерпеливый радист-пулеметчик спрыгнул с брони и бросился бежать со всех ног впереди танковой колонны. Когда грохочет пулеметная лента, внутри за толстым листом брони немцы не слышат гула приближающихся «Т-34». И не надо, чтобы слышали. Если у них остались снаряды и работает пушка, то противник может открыть огонь на этом крохотном пятачке. Придется потратить время, чтобы ликвидировать танк, а его катастрофически мало. Совершив перебежку, он оказался возле брони танка. Огромный вблизи, тот внушал страх своими шипованными швами, исполинскими размерами и мощнейшей пушкой калибра восемьдесят восемь миллиметров, позаимствованной конструкторами у зенитки «ахт-ахт». Но сейчас об устрашающем виде бронированного гиганта Омаев не думал, невесомой птицей он взлетел на борт и промчался к носу «Панцера». У «тигра» несколько люков – в башне, над пулеметчиком, над водителем, чтобы каждый мог спастись из горящей машины. Но сегодня все будет наоборот, люки принесут им гибель! Руслан дернул тяжелую круглую крышку на командирской башне – закрыта, сделал шаг в сторону и со всей силы рванул квадратную крышку люка для заряжающего. Та поддалась и распахнулась, словно пасть зверя. Держи! Он поочередно дернул кольца их двух «лимонок» и отправил их в темноту к удивленным танкистам. Гранаты ярко вспыхнули, заливая смертельными осколками пространство внутри «тигра». Раздались крики, а потом наступила тишина… Руслан замер на несколько секунд, прислушиваясь, остался ли кто в живых. Распахнул люк, внизу застонал раненый танкист, что-то бормоча на немецком.

– Я не зверь, как вы, мучить не буду, – сплюнул в темноту парень и дал короткую очередь и «ППШ». Стоны затихли, он спрыгнул с высокого борта вниз, почти под нос остановившемуся командирскому «Т-34».

– Все в порядке, Руслан? Ликвидировал стрелка? – Соколов спрашивал, не отрывая глаз от бинокля.

– Так точно, товарищ командир, угостил гранатами, так что зубы им вышибло.

Но Соколов на его задорную фразу не отреагировал. От увиденного внизу старший лейтенант почувствовал горькую досаду. По всей длине холма спускались вытянутые сарайчики, от которых остались руины еще во время стремительного наступления армии Гитлера в сорок первом. Это были то ли зернохранилища, то ли постройки для хозяйственных нужд, по черным обгорелым остовам уже трудно было определить, для чего их использовали. Так же как и мельница у подошвы холма по правому флангу, все колхозные сооружения превратились в обугленные деревянные остовы. Внизу узкой полосой окопалась пехота, прямо перед короткой траншеей, что была раньше силосной ямой. Но двойная преграда не спасала. На поле, будто стая воронья, кружили, смыкая полукруг все сильнее, немецкие бронемашины. Тяжелая техника досталась батальону Лаврова, а здесь немцы оставили для обороны более легкую технику: броневики, «Ханомаги», «Панцеры» «тройки» и «четверки». Только досаду лейтенанта вызвали не они, а советские «Т-34», что маневрировали перед окопами. Десяток танков отчаянно бросался в бой, делая редкие выстрелы, и снова отступал к кромке леса слева. Фашисты откатывались назад, пехота пыталась подняться в атаку, но тут же два десятка танков и броневиков начинали переть на окопы, поливая позицию огнем из пушек.

Почему рота бросается в опасную лобовую атаку, а не бьет с безопасной позиции по целям противника? Ведь удалось ей подбить шесть машин, это не мощные «тигры», да пускай даже были бы они. У танковой роты отличная линия атаки с правого фланга, а она кидается под вражеские пушки на открытом участке шириной чуть больше километра. Не выдержал даже Успенский и выкрикнул, забыв, что машины внизу его не слышат:

– Да что же вы творите, ребятки! Куда в лобовую, куда вы лезете прямо под снаряды?!

Соколов выкрикнул в эфир первое, что пришло в голову. Позывных подразделения он не знал, номер на танках было не разглядеть из-за дыма, застилающего все пространство под холмом:

– Мельница, эй, танки на мельнице! Это Соколов, командир штурмового отряда. Мы на холме, над вами. Сейчас начнем обстрел, отдай приказ всем залечь в укрытие. Уводи своих из сектора обстрела. Слышите меня? Прием!

– Это мельница, это мельница! Вас понял! Прием! – Через помехи Алексей услыхал испуг в интонациях командира, судя по высокому голосу, он был совсем мальчишкой. – У нас боезапаса почти не осталось, все расстреляли!

– Уходите на исходную! Не мешайтесь!

– Выполняю!

Танки начали уходить к своей позиции на правом фланге, освобождая обзор. Соколов поморщился, слишком далеко они встали на высоте, спуск пологий, но из-за разницы высот расстояние увеличивается. На излете снаряды будут терять свою силу. Надо спускаться ниже, прячась за остатками строений. Он прижал бинокль к глазам, чтобы прикинуть, куда будет отступать противник. Но чуть не застонал: по шоссе в их сторону перло на всех скоростях немецкое подкрепление – тяжелые «тигры», больше десятка машин, пока еще казавшихся вдалеке крошечными. Они проберутся через лесок и усилят атаку легкой техники. У танкового подразделения внизу снарядов почти не осталось. Да и молодому командиру явно не хватает опыта – израсходовал весь боезапас, не уничтожив и половину сил противника, а теперь от безысходности кидается на верную смерть.

Вдруг внизу в густом дыму по левому флангу возникла вспышка. Снаряд впился в бок несущемуся на окоп «Ханомагу». Самоходка! «СУ-76» на гусеничной платформе выскочила из-за дымовой стены и выстрелила снова – мощный снаряд разбил гусеницу в задней части наступающей PZW II, да так, что тяжелую машину крутануло со всей силы, дуло выписало полукруг и уткнулось в борт соседнего танка. Пехота тотчас поддержала атаку, заухал из окопа миномет, пулеметные точки принялись поливать свинцовым дождем периметр за силосной траншеей. Немецкие танки попятились.

– Мельница, у вас там самоходка бьет слева? Прием!

– Да, ее в дыму из-за горящих танков не видно.

«Какой молодец командир “сушки”, – похвалил Соколов про себя неизвестного танкиста. – Все делает грамотно, уходит под дымовую завесу, сделав выстрел, и с другой стороны выныривает, чтобы не угадали немцы, где его встречать ответным огнем. Сразу и не поймешь, что сражается единственная машина». Ему вдруг в голову пришло решение, что устраивать почти в лоб перестрелку над головой пехоты не самый лучший вариант тактики. У него всего семь машин, роту без запаса снарядов можно не учитывать. Пехота и самоходка держат оборону, но сколько они уже отстреливаются, не начиная контратаку. Немцы поняли, что силы Красной армии на исходе, поэтому так нагло и предпринимают одну попытку за другой атаковать противника и уходят назад при малейшем усилении сопротивления. Изматывающая тактика, которая заставляет красноармейцев тратить драгоценные патроны, расходовать силы, а в это время к немцам спешит мощная поддержка. И тогда ослабевших пехотинцев и танкистов можно будет взять голыми руками. Пускай немцы думают, что и с советской стороны пришло подкрепление. Десятки танков, а не семь. Надо разделиться и поддержать те позиции, что уже есть, ведя огонь с закрытых позиций. Усиленная стрельба создаст впечатление, что периметр поля окружают и немецкое соединение оказывается в огненной ловушке. Пока его рота будет передислоцироваться, разбиваясь на боевые группы с отдельными направлениями, он со взводом Успенского отвлечет на себя внимание атакующего противника.

– Слушай мою команду! Рыжиков, уходите на крайнюю позицию по левому флангу за мельницу. Вместе с самоходкой продолжаете держать оборону под прикрытием дымовой завесы. Усильте дым, дымовые гранаты на бортах есть?

– Так точно, товарищ командир, есть. Приказ принял, выполняю.

Три танка развернулись и запетляли между деревьями, чтобы незаметно для противника спуститься вниз. Местность с перепадами высот, пыль и дым от боя прикроют их маневр. А для немцев будет неожиданностью, когда силы одинокой «СУ-76» поддержит меткий танковый обстрел.

– Логунов со своим взводом совершает такой же маневр по правому флангу. С крайней позиции не выходите в лобовую в поле, там «тигры» идут с шоссе через лес. Немцы не должны вас увидеть раньше времени, сидите на опушке и прикрывайте роту без боеприпасов.

– Есть, товарищ командир! – прогудел родной надежный бас.

– Василий Иванович, – это уже Соколов говорил не в эфир, не для всех. Только своему экипажу, – ты прикрой там этих зеленых парней, совсем командир растерян. Я пересяду к Успенскому в машину, чтобы с высоты видеть периметр. Отсюда все как на ладони.

– И вы тоже у немцев как на ладони, осторожней, Алексей Иванович, – мягко попросил снизу Бабенко, который напряженно вглядывался вниз.

Там на поле начиналась новая атака. Первой линии танков удалось подобраться совсем близко, две машины уже начали обход траншеи. Пехотинцы отчаянно сопротивлялись, закидывая под днище бутылки с зажигательной смесью. Взрыв! Гусеницы «Панцера» беспомощно заскребли снег, перемешанный с мокрой землей, танк дергался, вибрировал, но не мог больше тронуться с места, заливая все под собой горящим топливом. Граната! Еще одна! Какой-то смельчак кубарем влетел в просвет между гусениц, швырнул связку гранат и прыгнул в силосную траншею, полную грязи и снежной сырости. Взрыв гранат вырвал траки, обуглил днище. Немецкий экипаж в черных куртках в ужасе бросился спасаться через люк, но стрелки встретили их градом из пуль. Изрешеченные пулями тела рухнули следом за красноармейцем в траншею.

Соколов торопливо выпрыгнул из танка с номером 018 и побежал к танку, где башнером был Успенский. С трудом протиснувшись в башню, он оказался за спиной наводчика. Пускай он мешал сейчас башнеру крутить рукоятки орудия, но по-другому никак. Командиру нужен обзор всего поля боя через перископ командирской башни. В их родном Зверобое он привык, что башня, выпущенная на Уральском танковом заводе, чуть больше по размеру, чтобы у ротного тоже было место. Но Зверобой сейчас спал в глубокой берлоге посреди белорусского леса, терпеливо дожидаясь, когда за ним вернется его боевой экипаж. Да даже в его модифицированной башне было тесно, поэтому на марше или если позволяла боевая обстановка, Алексей присаживался на обод входа, прикрываясь от случайной пули поднятым люком.

Но сейчас так не сделать. Они будут двигаться вниз по холму на открытом пространстве навстречу врагу, отвлекая бронетехнику от маневров на флангах, создавая иллюзию стремительной атаки, чтобы вызвать весь огонь на себя. И скромным прикрытием им послужат куцые опаленные остовы бывших колхозных построек. Пусть и не ахти какая защита, но устроить с немцами игру в пятнашки можно.

В люке еще только показались его ноги, а экипаж уже менялся шлемофонами, чтобы дать командиру доступ к связи. Водителю придется получать ориентиры во время движения старым способом, который использовали до того, как появились радиофицированные танки, – ударами сапогами башнера по плечам. В грохоте боя не докричишься, пушка детонирует, гремят выстрелы снаружи, по толчку водитель всегда понимает, в какую сторону двигаться – вправо или влево. Соколов уже отдавал приказы, перекрикивая звуки боя. Снова немцы после неудачи принялись штурмовать мельницу.

– Успенский, выстраиваемся атакующей линией, расстояние между машинами двести метров. И спускаемся вниз. Маневрируем от постройки к постройке, крайние ориентиры – водосток и лестница к мельнице. Стрельба прицельная по моим ориентирам. Вперед!

Танк 016 двинулся вниз с гребня склона на низкой передаче, осторожно прокладывая колею по припорошенному снегом спуску. Две машины взвода Успенского, которыми управляли Христо и Королев, двигались параллельно по флангам вместе со взводным.

Огонь внизу усилился, взрывы били все ближе и ближе ко рву, немцы рвались взять позицию нахрапистой атакой, заливая плотным огнем окопы, где залегли стрелки. Они видели, что русские почти не сопротивляются, не идут в контратаку. Лишь, пускай и удачно, поджигают одну за другой бронированные немецкие машины, огрызаются, стараясь удержать свой крошечный плацдарм. Наверняка по связи командиру подразделения сообщили о прибытии «тигров», с появлением которых для пехоты и танковой роты с расстрелянным боезапасом дело закончится отступлением. А немцы смогут резким ударом войти в тыл танковой бригады, отвоевать обратно часть территорий, что утратили в сегодняшних сражениях. Но никто не доложил им о «Т-34» Соколова, которые сейчас окружали с трех сторон поле военных действий. И он не допустит прорыва! Сделает для этого все возможное!

– Короткая! Делаем каждый по два бронебойных, цели по своему направлению – передние танки. Сбить нужно самых наглых! И уходим за постройки.

«Т-34» разъехались еще шире, увеличивая зону обстрела. Остановка, прицеливание! Выстрел, еще и еще! Новый залп!

Снаряды угодили в наступающие бронетранспортеры, слишком высоко они находились, башнеры не смогли взять правильный прицел. Бронированная машина вспыхнула, солдаты в горящих шинелях попрыгали врассыпную и попали прямо под пулеметную очередь из окопа.

– Огонь вторым бронебойным! Наводчики ниже тридцать, цель – танки! – Соколов до боли прижался лицом к нарамнику перископа. Ну же, давайте, ребята, надо помочь осажденным внизу стрелкам.

Пехота, почувствовав поддержку, открыла шквальный огонь, из дыма вдоль обугленной мельницы показалась не одинокая самоходка, а появились сразу три боевых «Т-34» и тоже нанесли пушечный удар. Три бронетранспортера перекосились в разные стороны, от резкого крена из них посыпались немецкие автоматчики. Тут же советский пулеметчик уложил их на землю плотными длинными очередями. Танки закрутились в поисках целей, начали разворачиваться на левый фланг, туда, куда под завесу дыма поспешно скрылся взвод Рыжикова вместе с «СУ-76».

– Наводящие, ориентир – левый фланг, бейте подкалиберными в корму развернувшимся танкам! Три выстрела, три цели должны быть поражены! Давай, ребята! – Алексей предупредил взводного. – Уходите глубже, танки развернулись для атаки в вашу сторону!

Пока дезориентированные германские танкисты выискивали в визоры, откуда идет обстрел, грохнули три пушки «Т-34» на холме. Выстрел Христо снес башню с крайней «тройки», в черном овале внутренностей машины мгновенно взвилось пламя. В нем, как в адском котле, махали руками танкисты, безуспешно пытаясь остановить пожар. Королев расчетливо направил снаряд в самую гущу техники, где машины шли почти бок о бок, так что подбитый им фашистский танк вздрогнул и остановился, создав препятствие для идущих во второй линии. Успенский тоже не отставал от своих ребят. Его залп остановил резвую «четверку» и превратил ее в факел. Центр немецкой атаки задвигался, разворачиваясь опять к окопам, направляя дула танков на холм.

– Так держать, все выстрелы в цель! В укрытие уходим, ориентир – деревянные останки!

Шестнадцатый еле успел уйти вправо, под прикрытие обугленного остова здания, в последний момент выстрел немецкого танка прошел мимо, развалив угол сарайчика из хрупких головешек. За тесным рядом построек «тридцатьчетверки» танкового взвода развернулись в шахматном порядке, фланговые машины чуть вперед, чтобы выскочить с дальних позиций, командирский 016 чуть позади для стремительного проезда между постройками. Проход был уже, но прогоревшие доски еле держатся, так что при ударе железных бортов они рассыпятся в щепки.

– Рыжиков, не тяни, твоя очередь, бейте фугасами по броневикам. Помогайте нашим на обороне, неизвестно, что у них с боеприпасами.

Сколько уже часов сидят стрелки в окопе, отчаянно отстреливаясь? У них, скорее всего, израсходовано больше половины пулеметных дисков, да и гранатами они, отбивая атаку, щедро закидывали приближающиеся танки. Так же как танковая рота молодого командира, стрелки в окопах обессилены изматывающей серией огневых атак тяжелых машин.

Из дыма на ближней к мельнице позиции показались два танка, выстрелили и скрылись из обзора. Немцы только начали посылать свои снаряды вслепую в черную дымовую завесу, чтобы хоть как-то ответить советским танкам, как с крайней позиции по задней линии танков еще ударили снаряды. Самоходка и второй танк били наверняка. «Панцер III» накренился и воткнулся носом в соседа, и тот тоже застыл, будто ударившись с размаху о невидимое препятствие. Из моторного отделения повалил дым, экипажи попытались спастись через открытый люк. Вдруг раздался оглушительный взрыв! Внутри танка сдетонировал боезапас, разметав по полю, будто легкие щепки, окровавленные тела. С холма раздавались выстрелы «тридцатьчетверок», как только Успенский прекращал для смены позиции огонь, по приказу Соколова начинал бить из пушек взвод Рыжикова. Десяток немецких танков и группа бронетранспортеров метались между левым флангом и центром, потеряв ориентиры противника. Наглая, уверенная атака на почти беззащитных красноармейцев в окопе превратилась под обстрелом «Т-34» в хаос.

Фашисты уже почти были готовы отступить, теряя самообладание от новых и новых смертельных снарядов, летящих сразу с нескольких сторон. Но на помощь им шла грозная бронированная техника, стальные звери Panzerkampfwagen VI с 88-мм орудиями, мощными гусеницами, весом больше пятидесяти тонн. Рядом с ними средние танки выглядели игрушками. От такого подкрепления атака немцев возобновилась с новой силой. «Тигры» тоже ринулись палить по левому флангу, беря прицел на закопченное здание мельницы, прямо на ходу. Надо сильным огнем отвлечь от танков Логунова подкрепление немцев! Три «тридцатьчетверки» разворачивались в линию на невысокой лесной опушке. Сейчас только неожиданный огневой ответ «Т-34» спасет ситуацию, теперь пулеметы и гранаты пехоты бессильны.

Соколов передал приказание Рыжикову усилить огонь по задней линии танков:

– Лупи по всем, кто борта открыл, и уходи как можно дальше, за мельницу, уходи из завесы. На вас «тигры» прут справа. Разворачивай их на себя! Сейчас с тыла откроем по ним огонь!

Танки у мельницы по его приказу открыли огонь, отправляя один снаряд за другим в идущие на них панцеры. Те пробирались с натужным воем через свои же чадящие подбитые танки. Перед скоплением бронетехники, разбитой атакой советских машин, грозные «тигры» на флангах замерли, закрутили пушками, выискивая в черном дыму силуэты «Т-34». От грохота закладывало уши, вибрировала земля, в воздухе летала копоть с тлеющих бронированных коробок. Оставив атаку по центру, фашисты теперь стали напирать по линии обороны Рыжикова, перемес– тив туда всю технику. Здесь у них был четкий ориентир – мельница, укрытие для советских машин. Легкая техника расходилась в стороны, пропуская вперед тяжеловесов. Взвод Рыжикова усилил обстрел, стал бить подкалиберными. От его залпов встали две машины, загорелся «тигр». Взводный действовал умело, отправляя на переднюю линию то один экипаж, то второй, стараясь выходить на обзор в разных линиях обстрела. Такие маневры путают соперника, создавая ощущение, что в черноте дыма притаилось с десяток советских танков. Вот вынырнула самоходка, произвела подряд два выстрела, мощных, так что от ее ударов остановились два «Панцера», и опять ушла за черный вихрь в воздухе.

Немцы двигались все медленнее, не решаясь войти в сектор обстрела и атаковать. Они не видели противника, поэтому били хаотично, редко, никак не в силах обнаружить замаскированную цель. Снаряды летели куда попало. Они поджигали свои же перегородившие проход танки, которые были ранее подбиты русскими. Грохнула «четверка», у которой были выбиты траки и вывернут каток, немецкий снаряд по случайной траектории попал ей в передний отсек, вызвал языки огня, и теперь пламя поползло по проводам внутри машины к топливным емкостям.

– Логунов, твой ход! Вперед!

Завыли танковые моторы, три советских танка, до этого замаскированные в прогалине между кустами и зарослями ивняка, выстрелили бронебойными. Они били в моторные отсеки в задней части «Панцеров», били в борта. Сразу задымили два «тигра», третий продолжал двигаться, но будто слепой, ломая траекторию движения, врезаясь в соседние машины. Видимо, осколок снаряда оглушил водителя. Ломая деревья и кусты, «тридцатьчетверки» бросились вперед, сокращая расстояние. Очередной залп!

Подкалиберные снаряды повредили три следующих немецких танка. За пять минут взвод Логунова ликвидировал почти половину прибывшего подкрепления. Фашисты снова начали в панике метаться по полю, атака советских танков была произведена с той стороны, откуда они не ожидали.

– Всем экипажам, вперед! – приказал Соколов.

Самое время, противник подавлен, и теперь массированная атака с трех сторон добьет его окончательно.

Ревущие «тридцатьчетверки» палили из-за мельницы, спускались с холма, вылетали из леса, они били и били тяжелыми бронебойными болванками, подходя все ближе к суетящимся немцам. Всех, кто пытался бежать с поля боя из подбитых машин, поливали огнем из пулеметов. Танковые пулеметы, огневая ячейка окопа работали без остановки.

Уцелевшие «Панцеры», не обнаружив никого за развеявшейся дымовой завесью, бросились всем скопом на три «Т-34». Логунов, в азарте боя зашедший слишком далеко за линию обстрела, лихорадочно закрутил ручки наводки. Залп, еще!

– Колька, подкалиберный! Быстрее! Прут на нас! – рычал он в ТПУ, прекрасно зная, что заряжающий мечется на своем месте изо всех сил, не обращая внимания на содранные до крови о края снарядов пальцы.

Выстрел! Башня загудела от рикошета немецкого снаряда, Бабенко вскрикнул от горячей окалины, брызнувшей прямо в лицо.

Соколов торопил – быстрее, быстрее! «Т-34» уже без искусных маневров, не прячась за постройки, неслись вниз по холму на помощь окруженным машинам Логунова. Но секунд катастрофически не хватало. «Тигры» сужали дугу, снаряды летели прямо в советские танки, те еле успевали отвечать им огнем и уходить в сторону. Надо подойти ближе, еще ближе! Слишком велико расстояние до целей, бить надо наверняка. Но пока они огибают окопы и траншею, выходят во фланг, германские «тигры» могут расстрелять взвод Логунова.

– Успенский, Рыжиков, в хвост им дайте снаряд, не прицельно! Пугните! Отвлечь надо!

И тут самоходка, словно услышав крик командира роты, вылетела из-за мельницы и ринулась на врага, нанося один за другим огневые удары в полукольцо из черных бронированных машин. Прямое попадание, танк задымил, но остальные не обратили на «СУ-76» внимания, не сводя пушки, плюющиеся раскаленным металлом, с трех одиноких силуэтов.

Логунов выкрикивал ругательства, понимая, что они попали в ловушку. Несмотря на выстрелы остальных танков советской роты, тяжелые машины никак не хотели отступать, загоняя его тройку на узкий пятачок. Башнер краем глаза заметил две черные фигурки, что пробежали по открытому полю у всех на виду прямо к подбитому Panzerwagen III. Молодой командир танковой роты вне себя от досады, что так глупо почти отдал позицию немцам, решился на отчаянный шаг. Со своим заряжающим он перебежал к подбитому немецкому танку, что застыл на дальней позиции, запрыгнул в открытый люк и бросился к прицелу пушки.

Для группы «тигров» это было неожиданно, с тыла им ударило орудие оплавленной немецкой «тройки». Залпом отважные парнишки подожгли одного «тигра», затем второго. Медленно, нехотя тяжелые панцерваффе переключились на атакующего. Этих секунд хватило для того, чтобы тройка Логунова отошла с линии лобового огня, а Соколов с остальными танками успел выйти на поле. Шесть «тридцатьчетверок» «по центру и три с фланга развернулись в линию и ринулись в атаку. Вместе с ними продолжала стрелять по плотному строю танков самоходка с зенитной пушкой, выбивая каждым снарядом по вражеской машине.

Еще пять «тигров» подбиты, черный дым от них взвился вверх, знаменуя поражение. Бронетранспортеры врага попятились, остатки легких танков разворачивались к отступлению, ломая строй. Многие экипажи начали бросать свои машины, понимая, что сражение проиграно и надо убегать как можно быстрее прочь.

Наконец, из окопа поднялась пехота, она так долго ждала своего часа. С криками «Ура! На врага!» красноармейцы бросились с винтовками на тех, кто еще был жив, кто надеялся сбежать с поля боя. Советские танки стремительно гнали немецкую бронетехнику все дальше от окопа у мельницы. Атака захлебнулась. В панике противник уже не понимал, куда двигаться.

– Логунов, заходи с тыла, не давай им уйти! – выкрикнул ротный.

Взвод «тридцатьчетверок» на высокой передаче рванул по краю поля и, остановившись на пути у немцев, начал в упор расстреливать бегущего врага.

– На, получай, держи! Нас не возьмешь!

Дымили один за другим тяжелые «тигры». Спешащая пехота добивала их, швыряя под днища застывшим гигантам связки гранат, снаряды «тридцатьчетверок» ударяли в подставленные борта. Все поле устилал черный дым от чадящих и горящих машин. Больше тридцати бронированных вооруженных единиц застыли, подбитые советскими танкистами и пехотинцами. Атака отбита!

– Внимание всем экипажам, мы победили! Ура! Враг сломлен! – выкрикнул в ларингофон Соколов и бросился к люку.

«Тридцатьчетверки» замедляли движение, открывались крышки люков, танкисты, промасленные, закопченные от пороха, высаживались на борт. Они жадно глотали свежий воздух, с удовольствием осматривали поле боя. Вражеская техника застыла, разбросанная взрывами снарядов по всему периметру. Черная, чадящая, все еще в огненных лентах. Василий Иванович, тоже сдвинув шлемофон, с облегчением выбрался наружу. Его радовало не только то, что они одержали победу, но и то, что потери среди танкистов были минимальные. Чаще бывало, что в бою немцы сжигали половину «тридцатьчетверок» от состава подразделения, а подбитый танк – это, считай, погибший экипаж. Танкисты при попадании снаряда чаще всего гибли от угарного газа, огня и осколков, оказавшись запертыми в узком пространстве.

– Помогите! – раздался истошный крик о помощи.

Старшина закрутил головой, выискивая, кто голосит.

Кричал помощник молодого командира, заряжающий из его танка. Паренек извивался на броне вражеской «тройки». В танк попал случайный снаряд, и теперь пламя поднималось все выше и выше. Парень безуспешно пытался вытянуть своего командира через люк, ротный, находившийся без сознания, обвис тяжелым мешком у него на руках.

Василий Иванович со всех ног бросился на помощь парню, за ним торопился Бочкин. Окаменевшие за долгие часы боя ноги плохо слушались танкистов, Колька обогнал отчима, вскочил и, вцепившись в шинель раненого, рывком помог вытащить его. Тут громкими хлопками занялся топливный бак.

– Колька, прыгай! Рванет! – успел крикнуть Василий своему заряжающему.

Оглушительный взрыв снес Бочкина с борта немецкого танка. Логунов бросился к нему, на ходу скидывая ватник. Он с размаху сбил огонь с одежды парня, оттащил того подальше от танка. Кинулся к лежащим у гусениц фигурам танкистов, но не успел. Взрыв! Грохнули снаряды, усеивая все вокруг свинцовым шквалом. От танка Успенского к своим бежал Алексей, за ним еще бойцы и еще. Натянув фуфайки на голову, чтобы уберечься от летящих осколков и жара, они оттащили тела подальше от танка.

Логунов с черным от сажи лицом сел и потряс головой. В ушах звенело, кожу стянуло от полыхнувшего пламени, ресницы и брови обгорели, но от серьезных ожогов его спасла толстая зимняя форма. Два парня из другой роты пострадали сильнее, по ним пришлась самая сердцевина взрыва. Молодой ротный с лопающимися на руках и лице пузырями от ожогов нашел мечущимся взглядом Соколова, увидел его ромбы старшего лейтенанта и понял, что это тот самый командир, что спас его роту.

– Простите, простите меня, я так виноват. – Черные губы еле шевелились.

– Ничего, ты сделал все, что смог. Ты молодец, ты не виноват. – Соколов наклонился над парнем.

Конечно, он лгал ему. Ждал бы ротного выговор, а то и лишение звания за расстрелянный попусту боеприпас, за подбитые «Т-34», за чуть было не упущенную позицию. Но сейчас, глядя в глаза умирающему мальчишке, он не мог сказать ему правду. Пускай закроет глаза, навсегда успокоенный тем, что долг свой выполнил до конца. Даже если он и допустил ошибку, он исправил ее ценой собственной жизни, проявив себя героем. Если бы не его отчаянный обстрел из вражеской «тройки», то «тигры» не выпустили бы взвод Логунова из своего смертельного кольца. Злости к погибшему парнишке не было, Соколов даже не испытывал досаду на молодого командира, из-за ошибок которого пришлось принять такой сложный, выматывающий бой. Не все люди созданы для войны – может быть, парень был бы прекрасным водителем или милиционером, а ему пришлось погибнуть в самом начале жизни, да еще и с грузом вины на сердце.

Старший лейтенант повернулся к столпившимся вокруг танкистам, нашел глазами Омаева:

– Руслан, доложи в штаб об окончании боя. И сообщи о гибели ротного. Героической гибели на поле боя.

Из танка призывно махал старший сержант Рыжиков:

– Товарищ командир, комбат вас вызывает. Срочно!

Нет времени на переживания, рядом идет бой! И Алексей бросился к танку, натянул поглубже на голову шлемофон:

– Сокол слушает, прием.

– В гнездо лети, Сокол! – по радостному голосу комбата Алексей понял, что наступление прошло успешно, территория захвачена, они сдвинули линию обороны немцев еще на несколько километров. – Твой бой во всех деревнях было слышно. Собирай там свои и чужие машины, пехоту на борт сажай. Оставьте наблюдающих и переходите через шоссе. Здесь на поляну приехала полевая кухня, топливо, грузовики с матчастью. Раненые есть?

– У меня нет, у пехоты и танковой роты, что у мельницы стояла, есть, – вздохнул парень. – И раненые, и убитые.

– Раненых сюда доставишь. Комплектуем машину до медпункта. В Озаричах согласились принять наших бойцов на ночевку, утром со всех территорий будут собирать эшелон в тыл.

– Я знаю дорогу через лес, к нам по ней «тигры» пришли под конец атаки, еле отбились, – поделился Соколов.

– Молодец, никогда не отступай. Жду, через час комбригу доклад, поторапливайся.

Алексей стянул с головы шлемофон и поймал себя на том, что расплылся в улыбке. Приятно ему было заботливое отношение комбата, особенное, словно не с вышестоящим командиром поговорил, а с братом или другом.

Поэтому заторопил он своих ребят, которые и сами, вымотанные, измученные жаждой, двумя боями подряд, мечтали поскорее оказаться на безопасном пятачке и передохнуть хотя бы пару часов.

В один из немецких броневиков, что оказался на ходу, стащили раненых, в окопах их оказалось полно. Несколько часов танкового обстрела не прошли даром, из-за ранений больше половины личного состава могло с трудом передвигаться. Сильно обгоревшего танкиста пристроили на брезенте танка Успенского, тот отправил своего пулеметчика присмотреть в дороге за раненым. Соколов велел проверить всю немецкую технику и забрать с собой все, что на ходу. Но нашлось немного: тройка бронетранспортеров да один «тигр» со снарядом, застрявшим в корпусе.

– «Тигра» не трогаем, от любой кочки сдетонирует болванка – и от пассажиров ничего не останется. Грузите всех раненых в «Ханомаги», кто ходит, пусть садится на борта танков.

Бабенко обходил «тридцатьчетверки», пожимал руки механикам, вместе с ними бегло осматривал машины. У пяти машин повреждены траки гусениц, но этим ремонтом займется бригада с инструментами и кувалдой. У одного танка он прошелся ладонью по поврежденному катку:

– До лагеря дотянешь, только смотри в оба, иди позади всех, чтобы на пни не напороться.

Отрапортовал командиру роты:

– Алексей Иванович, серьезных поломок нет. Как доберемся до позиции, все неисправности устраним своими силами.

Тот кивнул и с теплотой посмотрел на Бабенко. Как же хорошо, что он во всех технических вопросах может положиться на него. Опытный механик всегда готов возиться с поврежденными машинами даже не своей роты, поучая и наставляя молодых людей, что еще недавно управляли тракторами и пока с трудом осваивали танковые премудрости.

Глава 8

Наконец караван из танков и трофейных бронемашин двинулся по лесной дороге в сторону широкого шоссе. В люках стояли танкисты с автоматами в руках. Хоть бой и затих, но часть фашистских соединений ушла от преследования и теперь может бродить по лесу в надежде прорваться к своим, поэтому нельзя расслабляться. В голове колонны шел танк командира роты, Соколов стоял на броне, не отрывая от глаз бинокля. Тишина после боя ему не давала покоя. Но их короткий марш прошел мирно, с мерным гудением танки друг за дружкой перешли широкое шоссе и оказались на поляне в низинке. Снег между деревьями выкатали «тридцатьчетверки» батальона, и на площадке кипела фронтовая жизнь. Здесь уже горели костры, к полевой кухне выстроилась очередь с котелками. Танкисты выдохнули – перерыв, блаженная пауза тишины и покоя. К танкам побежали санитары с носилками, чтобы перенести тяжелораненых на один из легких грузовичков с зашитыми брезентом бортами – готовили отправку до ближайшего госпиталя. В полевых условиях все, что могла сделать медицинская служ– ба, – это перевязать чистыми бинтами раны да наложить шину. А дальше раненых на машинах перебросят в тыловые части бригады, потом эшелоном еще дальше от линии фронта, в стационарный госпиталь, где уже в стерильных условиях хирурги начнут вытаскивать пули, зашивать раны, обрабатывать ожоги.

– Машины отгоняйте к ремонтной бригаде. – Соколов объяснял, как действовать прибившейся к нему роте танкистов.

Оставшиеся без командира, все молодые как на подбор люди хвостом ходили за старшим лейтенантом. Совсем недавно оказавшись на передовой, да еще и под началом такого же, как они, зеленого офицера, до сих пор они не освоились со всеми тонкостями фронтовой жизни.

– Топливо и снаряды получаете в порядке очереди, сейчас отправляйтесь к техникам. Надо оценить, сколько времени займет ремонт.

За спиной раздался веселый голос Лаврова:

– В нашей семье прибыло? Молодец, Соколов, не только пленных берешь, но еще и танкистов запасных! – И тут же, став серьезным, представился молодым танкистам: – Капитан Лавров, командир Первого танкового батальона гвардейской ТБР. Кто командир подразделения?

– Я, – неуверенно протянул парень с лычками ефрейтора. – Наш командир лейтенант Копаев погиб, и я… я за него остался.

– Раз за командира остался, то и отвечай по уставу: фамилия, звание, подразделение.

– Извините. – Парень совсем растерялся. – Ефрейтор Грачев, командир третьего взвода танковой бригады.

– Так-то лучше, Грачев, – сказал Лавров и уже более мягким тоном продолжил: – Учись, парень, здесь армия, здесь война, без строгой дисциплины, без устава далеко не уйдешь. И сам учись, и подчиненных своих учи. После обеда ко мне подойдешь со списком твоей роты помашинно, будем решать, куда вас пристроить.

– Есть, товарищ комбат.

– Раненые есть?

– Так точно!

– В машину их. Задача у тебя сейчас, чтобы все были накормлены, машины техниками осмотрены, заправлены, боезапас получен. Выполняй!

Парнишка крутанулся и зашагал, напряженный и серьезный от выпавшей на него ответственности.

– Пойдем, пойдем, Соколов, – поманил комбат своего ротного командира с лукавым выражением. – Чего покажу! Успеешь кашу поесть, я распорядился, там двойную порцию нам с тобой уж повар оставит.

Он провел его между густыми еловыми лапами торжественно, словно занавес, опустил пышные ветки. Перед ними на полянке под маскировочной сеткой стояли две машины, одна ЗИС, другая – обычная полуторка с большими ящиками в три ряда. В них Соколов узнал те, что они обнаружили в генеральской штабной машине во время ночного дежурства на дороге, полные продуктов для рождественского праздника. Сияя от радости, Лавров сказал:

– Мы там еще набрали продуктов, выгребли из немецких машин, в селе на складе три ящика с одеялами достались в качестве трофея. Но самое важное, Алексей! – Он шагнул к следующему автомобилю, распахнул заднюю дверцу и, как фокусник, взмахнул рукой, указывая на тугие черные коробки с красными крестами. – Антибиотики! Отбили у немцев! Я уже послал срочную депешу в госпиталь при бывшем лагере, доставим туда сегодня ночью. Эти лекарства помогут спасти тысячи людей! Здесь больше пятисот тысяч доз, немецкие генералы боятся этой заразы, вот для себя и приготовили! Сейчас отправим под охраной пары экипажей. Передохнут ребята – и вперед. Дорога чистая, немцы, отступая, ушли на запад, в направлении Витебска. Вернее, побежали так, что пятки сверкают.

Лавров расхохотался от переполняющей его радости, хлопнул Соколова по плечу:

– Пойдем пообедаем, а заодно решим, кто отправится сопровождать груз.

Выбрав себе место поодаль от отдыхающих танкистов, прямо перед проходом через ельник, комбат с котелком и ложкой пристроился на поваленном бревне. Капитан заработал ложкой, рассказывая при этом, как получилось отбить у немцев ценное лекарство.

– Сами не ожидали, я смотрю: белый автомобильчик вдоль поля катится, раненых собирает. Ну не наше это дело – добивать лежачих, мы с танками сражаемся, а не падаль подбираем. Потом смотрю, как-то слишком резво катится машина, без остановок. И я туда, наперерез водителю встал, автомат у пулеметчика взял и показываю в люк немцу, что, мол, давай выходи, руки вверх, или очередь дам. Сдался без сопротивления. Я дверь распахнул, достал коробочки с порошками. Читал, читал и понял, что это антибиотики. У меня жена медицинский окончила, так что я латынь немного знаю. – Лавров с удивлением уставился на парня. – Ты чего, Алексей, хмурый такой, устал?

Соколов же всматривался в лапы елей за спиной комбата. Показалось ему, что потянуло оттуда запахом выхлопных газов, мелькнуло что-то в глубине. Парень даже приподнялся, отодвинул в сторону ветки. Но все было тихо, показалось.

– Мерещится? – понимающе кивнул Лавров. – Я тоже от каждого шороха подскакиваю, но отдыхать себе не разрешаю. Каждый день, каждый час отсчитываю, покуда немцев обратно гоню. Все четыре года у меня каждая минута на счету. Нельзя отдыхать, пока меня моя семья ждет. Вот. – Лавров бережно достал из внутреннего кармана маленькую фотокарточку, на которой была запечатлена семья: пожилая пара, комбат, обнимающий за талию молодую черноволосую женщину, и двое пухлых мальчишек. Все мужчины были невероятно похожи лицом и фигурой, будто один и тот же человек в разных возрастах. Соколов сразу понял – жена, дети и родители капитана. Взгляд у командира потеплел при виде желтоватого снимка.

– Ждут меня, я верю, без веры никак. Ждут, когда я до Берлина дойду и освобожу их! Их угнали немцы в концлагерь всех: родителей, жену, ребятишек. В первый же год войны. С тех пор, Алексей, не отдыхаю я, не даю себе расслабиться. Каждый день и час дорог, надо мне в Германию. И я туда дойду! – Лицо у мужчины налилось твердостью, выступили скулы, он стиснул кулак. – Я дойду до Берлина, я должен им помочь! – Он пронзительно взглянул в глаза Соколову. – И ты веришь, что победа близко! Я знаю. Поэтому так сражаешься, знаешь, что это наше право, наша обязанность – ликвидировать фашистский режим! Ни одному гитлеровцу не дадим по земле безнаказанно ходить!

Вдруг что-то прострекотало и с пронзительным визгом впилось Соколову в лицо, чуть выше глаз. От боли он вскрикнул, выронил ложку и упал на колени, инстинктивно прикрыв глаза ладонями. Когда он их отнял, то все пальцы были залиты кровью. Алексей коснулся пылающего болью места над бровью и почувствовал кончиками пальцев оголенное мясо, висящие лоскуты кожи от широкой ссадины. Пуля!

– Товарищ командир…

Но обращение он не закончил. Лавров лежал вниз лицом, вытянувшись во весь рост, а внизу под ним расплывалась кровавая лужа. Лейтенант бросился к нему, перевернул тело, комбат был мертв. Несколько выстрелов прошили ему грудь насквозь, оставляя небольшие отверстия, из которых сейчас фонтаном пульсировала еще горячая кровь.

Кругом раздавались крики, люди бросали котелки, разбегаясь в стороны в поисках в каждой рытвине или ямке укрытия. Нескольких человек невидимый стрелок уже погубил: неподалеку лежал ефрейтор Грачев, круглые глаза с удивлением уставились в серое небо. Не успел добежать с рапортом о том, что приказ выполнен. Откуда стреляют? И кто? Что за обезумевший фашист, который решил обстрелять танковый батальон во время привала?

– Всем в машины, прячьтесь за борта техники! Внимание, всем в укрытие! – выкрикнул Алексей, чтобы остановить панику. Нападения никто не ожидал. – Оружие к бою, немецкий снайпер.

К нему уже бежал Омаев с «мосинкой» в руках:

– Это не снайпер, Алексей Иванович, обычный автоматчик, стреляет шумно, без прицела, лишь бы очередь дать. Сверху стреляет, я по линии выстрела определил.

– Наверху, говоришь. – Соколов задрал голову. – Давай за мной, в чащу.

Они бросились, пригибаясь, пробираться через кусты, раздирая переплетенные ветви деревьев.

– Вон там, вон там, по левому краю, на сосне, смотрите, вниз спускается, – зашептал горячо в ухо Соколову Омаев, его палец указывал на темное пятно, что медленно сползало по коричневому стволу от ветки к ветке.

– Сейчас я его сниму! – Взлетело вверх дуло «трехлинейки», грохнул выстрел, отозвавшийся эхом среди деревьев, и пятно стремительно кувыркнулось вниз.

– Бежим! Вдруг еще жив! Сейчас ему устроим военно-полевой! – Горячий Омаев бросился через кусты, но командир застыл, прислушиваясь. Кто завел танк?

Алексей без оглядки, уже не укрываясь от стрелка, побежал назад по проложенной среди валежника тропе. Он вылетел на полянку, где стояла бронетехника, крутанул головой – машины молчат! Все «Т-34» стоят в два ряда под брезентом, но они не заведены. Это гул вражеского танка!

– Экипажи, приготовиться к бою!

Лейтенант уже озирался, выискивая, откуда сейчас пойдет враг. Может быть, это отряд немецких танков, которым удалось сбежать во время атаки, и теперь они бродят по лесу, потеряв направление. Но вдруг его осенило! Поляна за спиной Лаврова, там было движение, там были звуки, ему не померещилось. Соколов со всех ног бросился к тайному месту, где ожидали отправки грузовики. Так и есть, дверца санитарного автомобиля открыта, содержимое одного из ящиков рассыпалось по земле, и следы обуви ведут за край снежного пятачка. А на краю снег с четкими отпечатками гусениц. В несколько шагов Алексей был у деревьев на противоположной стороне пятачка, раздвинул ветки и крепко выругался. В просвете между деревьями петляла корма «Панцера» PZ. Kpfw III. Он бросился назад, на ходу выкрикивая:

– Бабенко, Логунов, в машину! Немецкий танк уходит. Фашисты пытались украсть лекарства.

Верный экипаж уже ждал в машине, Бабенко взглянул вопросительно – в какую сторону двигаемся? Алексей на секунду задумался: мчаться по лесу за танком не самое лучшее решение, тот, не щадя гусеницы, продирается через бурелом. Если идти за ним, можно остаться без подвески или на крепких пнях порушить катки. Для немецкого танка возможен лишь один маршрут: выбраться из лесных зарослей, перейти шоссе и уже по одной из проселочных или лесных дорог направиться в сторону оккупированной территории, поближе к соединениям армии вермахта. Здесь для него опасно – советские блокпосты, техника перебрасывается по магистрали, а все поля нашпигованы немецкими минами.

– Идем параллельно окраине полянки, вперед! Нам надо подловить танк на выходе из леса!

Он откинул люк, высунулся по пояс и приложил бинокль к глазам. Почувствовал, как от ненависти трясутся руки. Проклятые фрицы убили Лаврова, подло, тайно, выстрелом в спину. От злости голова заработала четче.

– Мы вначале ельник проходили, там те деревья, что ближе к дороге, реже растут, давай туда.

Бабенко плавно направил «тридцатьчетверку» вдоль линии деревьев, Соколов прислушался – вот он, гул двигателя, он слышит его. Танк совсем рядом! Впереди замелькали темные невысокие ели. Слишком низкие, за ними незаметно не встать.

– В лес! Перед ельником снижение, туда, Бабенко!

Как ни жаль танк, придется идти в гущу деревьев, иначе никак не выйти наперерез немецкой «тройке». Немец может выскочить чуть левее и под их носом уйти через шоссе. Ветки захлестали по открытому люку, Соколову пришлось нырнуть внутрь танка и прижаться лицом к раме перископа. Машина шла петлями, выбирая просветы между деревьями. Упругие ветки хлопали по бортам, тонкие стволы ломались от ударов бронированного тяжеловеса, в гусеницы между траками то и дело попадали сучки и обломки деревьев, так что двигатель начинал надсадно урчать. Но Бабенко не сбавлял скорости.

– Сейчас дорожка, командир.

Танк вышел на ровную полосу вдоль ельника, оказавшись в мелкой колее, которая была когда-то выкопана, чтобы оградить молодые деревца от лесного огня. Здесь можно не надсаживать двигатель и равномерно пройти вдоль зеленой полосы по канаве.

– Логунов, бронебойный!

– Есть!

Голос у Логунова звучал глухо от сдерживаемой ярости. Только что на его глазах подло расстреляли из автомата людей: санитар рухнул вместе с раненым бойцом, водитель грузовика сполз по стволу дерева и ничком упал почти под ноги Василию Ивановичу. И он тоже кипел от желания разорвать немца, изрешетить танк снарядами!

Башнер Логунов работал за заряжающего, а ротный командир прильнул к сетке прицела, повернул дуло в сторону леса. Сейчас, сейчас он покажется! Раздался треск ломающихся под тяжестью машины деревьев. В ста метрах от «Т-34» выкатилась, тяжело переваливаясь по буеракам и завалам, немецкая «тройка». «Тридцатьчетверка» качнулась на амортизаторах и замедлила ход, для того чтобы произвести выстрел. Огонь!

Гулкий звон орудия разнесся по танку, горячая гильза упала под ноги заряжающему, но тот, взяв бронебойный снаряд, снова бросился к казеннику. Плавным разворотом Бабенко увел корму машины под толстые игольчатые лапы, машину стало почти не видно, корпус слился с темной стеной деревцев, лишь командирская башня торчала над их верхушками. «Тройка» крутилась на одном месте, выплевывая из ствола снаряды. Наводчик стрелял вслепую от испуга, не разобравшись, откуда прилетел снаряд. Дуло дергалось то вверх, то уходило в сторону, не в силах найти цель. Молодец Бабенко, смог укрыть танк, сделать его незаметным. Соколов нашел в перекрестии штриховки белый крест на черном борту, нажал педаль пуска.

Выстрел! Бронебойный снаряд попал в башню, и танк от удара замер. Танкисты внутри «Т-34» затихли. Дверца аварийного люка на «трешке» внизу, чуть выше уровня торсионной подвески, распахнулась, и показалась фуражка немецкого офицера. Он закрутил головой во все стороны, заговорил с кем-то находившимся внутри.

– Чего там? – прошептал Логунов, который знал, что Алексей свободно владеет немецким.

– Он не может понять, откуда стреляли. Бабенко, вы отлично спрятались.

– Товарищ командир, чего ждем? – Логунов кивнул на укладку на стене. – Давайте фугасным – и от них на таком расстоянии не останется мокрого места.

Но Алексей покачал головой, перехватил «ППШ» и начал тихо взбираться к люку. Тем временем из разбитого танка потянуло черным дымком. Снаряд поджег масляные жидкости, и они начали медленно разгораться. Несмотря на пожар, танкисты опасались покидать бронированное укрытие, только один из них решился на разведку. С трудом офицер протиснулся в узкий лючок, отряхнулся, с опаской начал распрямляться, оглядываясь по сторонам. Как вдруг в темной гуще елей что-то лязгнуло, и его ноги прошило страшной болью. Он рухнул рядом с гусеницами танка лицом в снег, но тут же сильная рука рывком перевернула его на спину и потащила по снегу. Русский танкист, светловолосый парень, швырнул его к гусенице советского танка и навел дуло автомата:

– Зачем вы взяли лекарства из санитарного автомобиля? – на чистом немецком языке задал парень вопрос.

От его глаз, горящих ненавистью, лейтенанта продрал по всей спине холод.

– Господин офицер, я не знаю, о чем вы говорите. Мы заблудились и искали, кому можно сдаться. Мы хотим служить победителям, вам, русским!

Глаза у немца бегали, он с ужасом метнул взгляд на собственную ногу, от которой вокруг становился красным снег. Надо сдаваться в плен, чтобы не сдохнуть в этом жутком лесу.

Светловолосый приставил дуло к ладони танкиста и нажал на спусковой крючок. От пули, пробившей руку насквозь, немец завыл, скрутился в пружину. Но удар сапога поднял голову фашиста:

– Я в последний раз повторяю вопрос, – процедил Соколов. – Зачем вы украли лекарство? Если не ответишь, я буду стрелять тебе в конечности, потом в живот, потом в спину. Ты будешь умирать долго и в муках, ты пожалеешь, что не сдох в своем танке.

– Нет, нет, умоляю, не надо, я хочу работать на русских, – выл в голос от боли немец. – Я скажу, я ни при чем. Это герр полковник. Он приказал Францу отвлекать вас обстрелом из автомата, а нам велел принести ему лекарства из машины.

– Где он? Где полковник? Ну? – Холодное дуло прижалось ко лбу перепуганного до смерти пленного.

Офицер заскулил от ужаса, его тело сотрясала крупная дрожь:

– Он уехал со вторым танком, а нам велел сидеть рядом с поляной и уводить вас в другую сторону.

– На каком танке передвигается полковник?

– Штабной бронеавтомобиль Sd.Kfz. 221! И с ним три «тигра» в сопровождении.

– Куда, куда они поехали?

– Я не знаю, я не знаю, господин офицер. Нас отрезали от основных частей во время атаки, мы вспомогательный батальон при штабе. Мы просто сопровождали полковника в штаб, но не смогли пройти через линию боев. Остался только наш экипаж, и еще прибился взвод тяжелых «Панцеров», который ушел из-под обстрела русских. Я лишь слышал, что полковник отдал команду выходить к шоссе. Я рассказал все, что знаю. Умоляю, пощадите! Прошу вас, отправьте меня в госпиталь, мне нужен врач!

– В госпиталь? Тебе нужен врач? – Соколова трясло от поднимающейся в нем ярости. Он отбросил в сторону автомат и ударил кулаком в перекошенное от боли и страха лицо немецкого офицера. И еще удар! Еще! Накопившаяся злость выплескивалась с каждой зуботычиной, с каждым взмахом кулака. – Вы убиваете наших детей, вы морите голодом наших родителей! Вы расстреливаете наших друзей! Насилуете женщин! Вы не люди, вы мерзкие твари! И я не буду тебя убивать, как и обещал! Я оставлю тебя подыхать здесь, в снегу, на морозе, от холода и голода. Желаю тебе медленной и мучительной смерти!

Пинком Соколов отшвырнул стонущего танкиста в сугроб и приказал Бабенко:

– Назад, к лагерю. Надо сообщить командиру бригады о смерти Лаврова.

Он залез в свой танк, окровавленные кулаки не разжимались от ярости, горящей внутри, словно яркий факел. Он найдет этого полковника и отомстит за смерть комбата!

Старшина спросил у командира:

– Алексей Иванович, а что делать с теми, кто внутри «тройки» остались? По ним фугасом дам огонь?

Мрачный Алексей только кивнул в ответ. Башнер лично заправил снаряд в пушку, навел орудие точно в середину башни, туда, где замер испуганный экипаж. Но выстрелить не успел, чадящие жидкости добрались до топливного бака, отчего бензин с грохотом разорвал броню изнутри. Из огня с воем выскочили два человека, бросились на снег и стали кататься, пытаясь погасить горящую форму. Василий Иванович опустил рукоятку поворота ствола и сплюнул:

– Даже снаряда на вас жалко, так подохнете. Трогай, Бабенко!

«Тридцатьчетверка» плавно выкатилась из-под еловой арки и отправилась в обратный путь в сторону лагеря. Никто внутри танка не поворачивал головы назад, где с воем ползали по снегу обожженные, черные немецкие танкисты. Они и так понимали: с ранением и ожогами без медицинской помощи проклятых фрицев ждет в лесу мучительная смерть от холода. И не стоит на них тратить даже пули, дарить облегчение в виде мгновенной смерти.

Глава 9

«Т-34» возвращался обратно к поляне, внутри танка царило молчание. Бабенко двигал рычагами, прислушивался к звукам двигателя и лязгу механизмов – не повредил ли трансмиссию или гусеничный ход, пока продирался по лесной чаще? Логунов косился на мрачного командира и понимал – не время расспрашивать, какое признание выбил Соколов из немецкого офицера. Но тот сам вдруг, не поворачивая головы, глухо проговорил:

– Три «тигра» бродят по нашей территории, сопровождают автомобиль полковника, думаю, будут пытаться прорваться к своим. Надо их найти. Я сейчас по радиосвязи передам в штаб информацию, затем отправлюсь на танке на поиски…

Он замолчал. От невысказанных слов обожгло внутри. Соколов хотел мести, его душа стала черной, опаленной от боли и ненависти. Поэтому не находил в себе сил попросить свой экипаж о помощи, пойти с ним на опасное задание. У его товарищей есть ради чего жить: Кольку и Василия Ивановича ждет в сибирской деревне Люба, Бабенко – молодая жена, у Руслана огромное чеченское семейство в Краснодаре ждет его возвращения. А он… семьи нет, любимая Оля пропала без вести в лагере смерти, и даже близкий друг, которым стал для него Лавров, подло убит фашистами. Единственное теперь, что осталось, – это горькое, жгучее, будто раскаленный камень, желание мести. Но Бабенко, почувствовав настроение командира, не отрывая глаза от приоткрытого люка водителя, коротко сказал:

– Мы с вами, Алексей Иванович. – Он решил за всех, потому что существовал фронтовой негласный закон, которого придерживались советские воины, – для боевого друга не жалей себя, он роднее, чем кровный брат.

Алексей был благодарен Бабенко за его слова, за решение без капли сомнений. Но даже сказать слова благодарности не было сил, слишком много произошло за последние трое суток, отчего внутри внимательный и чуткий Алексей вдруг окаменел, растерял всю теплоту и чувствовал лишь ледяную ненависть к врагу.

На поляне к их возвращению снова суетились военные: ремонтники занимались танками, батальон дружно долбил саперными лопатами оттаявшую под кострами почву, чтобы обустроить места для ночлега. К Соколову спешил взводный:

– Товарищ командир, там командир ТБР приехал. – Он махнул рукой на штабную «эмку». – Он… спрашивает вас, кто за комбата остался командовать…

Соколов кивнул и зашагал к фигуре, стоявшей возле бревна, где еще пару часов назад они с Лавровым обедали и говорили о его семье. Полковник Тенсель повернулся при звуке шагов, молча кивнул Соколову в ответ на отданное согласно уставу приветствие. Свою папаху он держал в руках, отдавая почесть погибшему комбату. Лавров, непривычно спокойный, а не живой, как ртуть, вытянулся на подушке из еловых упругих лап, что соорудили погибшему командиру благодарные танкисты перед тем, как попрощаться с ним навсегда. В руке он так и держал фотографию своей семьи.

Полковник сделал несколько шагов в сторону от покойника, снова кивнул:

– Я заберу тело. Рядом со штабом в Сытине братскую могилу готовим, будет лежать рядом с такими же героями-танкистами.

Совсем другую речь готовил полковник, когда направлялся к месту расположения танкового батальона. Все эти годы он провел на передовой, в самой гуще сражений, и знал, как важно сообщать командирам и их подчиненным о победах всей бригады. Яркие слова благодарности вдохновляли бравых воинов на новые подвиги.

Сегодня после ожесточенных боев линия фронта была снова сдвинута, немецкая группировка разбита, а остатки мощного гарнизона панцерваффе бежали от стремительных ударов Первой танковой армии в сторону Гомеля. Бросая свою технику, оставляя без помощи раненых, разрозненные, превратившиеся из грозной армии в горстку перепуганных генералов, они оставили все свои позиции в населенных пунктах на направлении Светлогорск – Жлобин. И батальон Лаврова был причастен к победе, сделав в нее огромный вклад, отвоевав десятки километров территории, потеряв лишь незначительную часть личного состава и бронетехники. Он ехал поздравить, сказать теплые слова благодарности героям-танкистам и их командиру. А попал на страшные похороны. При виде тела комбата, его ротного командира Соколова, совсем еще молодого человека, черного от горя, все слова, приготовленные для поздравления, у полковника пропали, показались не к месту. Он тяжело опустился на бревно, приказал:

– Присядь рядом.

Алексей опустился на край бревна, прямой, натянутый изнутри невидимым стальным канатом.

– Вот что, Соколов, сейчас предлагаю тебе поехать со мной. В расположении штаба состоится военно-полевой суд, примешь участие. Пускай немецкие офицерские чины ответят за все, что сотворили. А по возвращении примешь командование батальоном вместо Лаврова. Я уверен, что он одобрил бы мой выбор, считал тебя своим лучшим заместителем. Да и я уверен, что ты за собой поведешь танкистов.

Соколов поднял глаза на полковника. Тяжелый, будто мертвый взгляд, без единой капли радости.

– Спасибо, товарищ полковник, за проявленное доверие. Но у меня другая просьба – разрешите отправиться с моим экипажем на спецоперацию! Я допросил немецкого офицера, члена танкового экипажа, который обстрелял лагерь. И узнал причину нападения. Капитан Лавров был убит не случайно, при нашем наступлении полковник вермахта с группой танков был отрезан от своей воинской части. Сейчас он скрывается здесь, в лесах на нашей территории. Я уверен, что немецкий полковник будет искать выход к расположению гитлеровской армии. Это по его приказу стрелок сделал отвлекающие выстрелы, от которых и погибли люди. А танкисты похитили для полковника лекарства из санитарного автомобиля. Он не мог далеко уйти, три «тигра» не одна маленькая машина, в открытую по дороге не проскользнут. Я уверен, что этой ночью они сделают вылазку, предпримут попытку пройти посты охраны. Я найду этого полковника и уничтожу вражескую бронетехнику. Группа опасна и должна быть ликвидирована.

Полковник заметил, как у лейтенанта выступают жесткие скулы на лице, лоб прорезает глубокая морщина. Он понял, что остановить или отговорить командира от опасного мероприятия не сможет. Мрачный взгляд Соколова горел решимостью, им двигал долг перед Лавровым, перед узниками Озаричей. Не офицерский, не военный, а человеческий.

– Разрешаю, товарищ старший лейтенант. – Голос полковника растерял вдруг командирские интонации, стал глухим. Сразу стало видно, как устал он и вымотан бесконечными боями с фашистами.

Он положил широкую ладонь на плечо парня.

– Послушай меня, Алексей, я вижу, как тебе хочется отомстить за смерть близких. И понимаю тебя… – Тенсель провел ладонью по волосам, ставшим абсолютно седыми после страшных вестей из дома пару лет назад. – Мы все пострадали от немцев, вся страна наша утопает в горе, в слезах. Эсэсовцы расстреляли мою семью, всю огромную еврейскую родню на нашем харьковском хуторе… Семьдесят человек в общей могиле. Мне и самому туда хотелось лечь, как получил письмо от соседки. Только я понял, что не имею права умирать, я должен жить. И должен прожить отнятые жизни моих братьев, сестер, всей родни. Должен помочь своим бойцам вернуться домой, должен родину мою освободить от немецких захватчиков, очистить землю от этой заразы. Пока враг ходит по земле, нет у нас права себя губить, понял меня, Алексей? Ты командир, ты советский танкист и должен выдержать, выстоять перед любым испытанием. Верю в тебя, сынок! – Он внимательно еще раз взглянул в глаза Соколова, проверяя, услышал ли его отчаявшийся парень.

Тот твердо смотрел ему в глаза:

– Я понял вас, товарищ полковник. Разрешите выполнять?

– Разрешаю, завтра утром мне лично в восемь доложи о результатах ночного рейда.

– Так точно, – Лейтенант круто развернулся и зашагал к своему танку, где его ждал верный экипаж.

Тенсель смотрел вслед уходящей в сгущающихся сумерках прямой высокой фигуре в черном комбинезоне танкиста. В такие моменты он ощущал себя не пятидесятилетним мужчиной, а глубоким стариком. Столько горя, столько оборванных жизней он видел за годы войны. И сердце его замирало от боли при виде молодых людей, что в одночасье превращались на фронте в мужчин, суровых воинов с опаленной душой, тяжким свинцовым грузом в памяти. Через силу он поднялся со своего места, нет времени на страдания и оплакивание мертвых, противник не дремлет, надо готовить новое наступление.

* * *

Оружие, боекомплект, топливо – все было готово для отправки в путь. Только куда им двигаться, в какую сторону направилась немецкая бронемашина? Алексей водил глазами по карте местности: по обе стороны от Щедрина на север и юг расположились густые лесные массивы с болотами, буреломами и подтопленными низинами от подземных ключей и притоков реки Березина. Чтобы пробраться лесами, группе танков придется двигаться медленно и шумно. Вырубить сначала проход, потом обследовать грунт. Для тяжелых «тигров» вязкая глинистая почва губительна, не дает двигаться, забиваясь комками и замерзая между траков, а большой вес давит на грунт, разрыхляя каждым рывком гусениц и без того мягкую поверхность. Нет, по лесным массивам им до линии фронта не добраться, на северном направлении нет рокадных дорог или проселочных, только огромное пятно лесной топи. А вот если вернуться назад, южнее, то стоит взять на восток до моста через реку Олу, и там уже рукой подать до Плесовичской слободки с развязкой из нескольких дорог на выбор. Единственный путь для немцев сейчас – идти вдоль шоссе, по самому краю леса, чтобы нырнуть под защиту деревьев, если покажется колонна советских пехотинцев или техники.

– Извините, товарищ лейтенант, – из раздумий Соколова вывел голос низкорослого крепкого мужчины с выбритым черепом.

Алексей вгляделся в лицо, сумерки уже сгустились над лесной проплешиной, где расположились на ночлег танкисты, и он не мог рассмотреть черты лица говорившего, но узнал по голосу – командир второй танковой роты, старший лейтенант Васеев. Тот шагнул ближе:

– Алексей, мне полковник сказал, что вы на задание уходите в ночной рейд. Я хотел попросить вас по дороге обратить внимание на то, нет ли где-нибудь на обочине наших ребят. Экипаж Христо – 031, и 003 Королева.

– А что случилось?

– Отправили раненых на грузовиках, груз для госпиталя, санитарный автомобиль. Колонна в пять единиц. Для охраны я поставил экипажи Христо и Королева. И они на связь перестали выходить, молчат в эфире.

– Давно? Там был автомобиль с лекарствами для Озаричей?

– Так точно, товарищ старший лейтенант. Да час назад вышли, через полчаса доложили, что еще десять километров ехать по прямой, перед тем как уйти с головного шоссе к реке в сторону моста. Теперь молчат. Я в штаб сообщил, пообещали отправить по их маршруту группу на мотоциклах.

В голове у Соколова вдруг мелькнула мысль: подчиненные немецкого генерала отчаянно пробирались к лекарствам, а теперь тот же санитарный автомобиль пропал в дороге. И не один, под охраной советских танков. Что, если немецкие танкисты решили похитить всю партию и напали на санитарную колонну? Надо пройти по их маршруту, убедиться, что с ранеными и ценным грузом все в порядке.

– Так, лейтенант, я сейчас выдвигаюсь по шоссе на юг, до моста проверю, куда они делись, и доложу о результатах.

– Надеюсь, просто в темноте с дороги сбились, – в голосе Васеева звучала надежда.

Соколов свернул карту, сунул ее в офицерский планшет и забрался на танк, не опускаясь в люк, отдал приказ экипажу, что ждал его на своих местах:

– Вперед, к шоссе, идем по южному направлению.

Двигатель заурчал, танк мягко вздрогнул и пошел по краю поляны к просвету между деревьев, где колея вела до асфальтовой дороги. Лейтенант Соколов всматривался в черноту, что окутала все вокруг: километры дорог, белые лоскуты полей, черное лесное море. Где в этом пространстве исчезли бравые танкисты из его роты? И не одни, а вместе с продуктами, лекарствами, теплыми вещами для карантинного лагеря рядом с Озаричами и тремя грузовиками с ранеными бойцами.

* * *

Полковник Боденштайн в брезгливом ужасе скорчился на заднем сиденье автомобиля. Бронированная машина стояла под сводом из перекрученных ветвей двух старых берез, три Panzerkampfwagen VI замерли неподалеку. Водитель машины, экипажи ждали его приказа, куда двигаться дальше. А он трясся от ужаса и от омерзения, скрутившись на заднем сиденье автомобиля в комок. Шинель, его китель и брюки валялись в другом углу салона. Рядом с одеждой ползло насекомое, которое вызвало у Боденштайна приступ безумной паники. Вошь. Мерзкая, крошечная и невероятно опасная, переносчик сыпного тифа. Это он знал точно, что из-за этих насекомых начинается жуткая инфекция, от которой потом больной погибает в мучительном бреду, весь в пятнах сыпи. Он тысячи раз видел, как за проволокой лагеря смерти инфицированные узники корчились в предсмертных судорогах. С брезгливой яростью организатор лагеря смерти запрещал солдатам снимать с трупов украшения или одежду, чтобы они не подцепили болезнь и не заразили его. Да он и сам во время инспектирования никогда не приближался к территории на болотах, так боялся заразиться. Даже с охраной во время своих визитов в лагерь всегда разговаривал на расстоянии в десятки метров. Хотя задумка его удалась, но радость всегда омрачалась боязнью самому подхватить болезнь. Слишком ужасны симптомы и унизительна смерть. Впервые столкнувшись с эпидемией тифа, когда целые деревни охватывала, как огнем, тяжелая болезнь, а следом заболевали солдаты и офицеры, полковник Боденштайн задумался о том, что советскую страну можно уничтожить без выстрелов, просто распространяя среди населения заразу. А для этого надо всего лишь силком поселить на небольшой территории больных и здоровых и не давать им воды. Не пройдет и месяца, как живучие жадные насекомые разнесут болезнь по человеческим телам. После одобрения его предложения в центральном штабе его замысел реализовался практически идеально в специальном лагере. Туда по приказу полковника специально свозили со всего Полесья и Гомельщины больных детей и женщин с признаками сыпного тифа. Результат не заставил себя ждать – за месяц в лагере умерло от сыпного тифа больше половины узников, а остальные влачили жалкое существование лишь каким-то чудом. Как же было жаль оставлять этих живых мертвецов, доказательство гениальности его замысла, наступающей Красной армии.

А теперь его триумф, его прекрасная задумка вдруг обернулась против самого изобретателя. Вши, эти спутники грязных русских животных, которые, по мнению Боденштайна, не знали, что такое мыло, обнаружились на его одежде.

В панике он стащил с себя всю одежду до нательной рубахи и кальсон и уже несколько часов ехал в штабной машине, трясясь от холода в одном исподнем. Он послал своих охранников, этих идиотов, чтобы они украли для него лекарство от тифа из захваченного русскими санитарного автомобиля. Для профилактики болезни мнительный Боденштайн вытребовал у интендантов огромный запас лекарства. И, как назло, именно его перехватили русские танкисты во время атаки.

Боденштайн продумал и подробно объяснил экипажам сопровождения блестящий план, как отвлечь русских и незаметно пробраться к ящикам в санитарной машине. Но тупая солдатня все испортила, наделала шума, так что пришлось спешно уходить в глубокую чащу и сидеть там два часа, выжидая, когда русские перестанут палить из своих танков по кустам. Но самое ужасное, что эти глупые танкисты притащили лишь пару доз лекарства. Как же он орал, обзывал их, грозил пристрелить из вальтера – ведь ему нужен запас в сотни порошковых доз.

И теперь новая напасть, вши, будто почуяв его неудачу, подкрались вплотную. Он окаменел от ужаса при виде насекомого. Полковник впал в жуткий ступор: ему срочно нужна медицинская помощь, нужны уколы антибиотиков! Но даже если он этой ночью попадет за линию фронта, то в разбитом штабе сейчас нет врачей, нет запаса препаратов. Да что там! И самого штаба практически нет, каждый из верхушки штабного аппарата выживает как может, бежит на север к Бобруйску, прихватив с собой парочку «Ханомагов» с автоматчиками для охраны. Ему даже и такого не досталось, лишь тупоголовые танкисты на своих шипованных монстрах случайно вышли из леса и подчинились его приказу сопровождать офицерский чин по дороге через линию фронта. Правда, с ними стало еще хуже. Огромные машины шумят, лязгают гусеницами, создавая невероятно много шума, а экипажи только и сыпят просьбами о топливе, боезапасах, еде. Совершенно бесчувственные болваны, которые и не догадываются, как полковнику Боденштайну страшно, безумно страшно при мысли, что он умрет в этой дикой стране, заразившись мерзкой болезнью от укуса крошечного жучка, что живет в грязи. Какой ужас, какая позорная, негероическая смерть! С ним, офицером, полковником вермахта, кавалером Рыцарского креста, не может такого произойти! Надо достать лекарство любой ценой! А потом добираться к центральному штабу армии фюрера в Минске и быть подальше от антисанитарии и невежественных русских.

В стекло раздался стук, дрожащий от холода Боденштайн с трудом застывшими пальцами приоткрыл дверь:

– Что? Зачем ты меня беспокоишь?! Я сказал – ждите моего приказа, я решу, когда выдвигаться.

– Да, господин полковник, мы ждем вашего приказа. – Унтер-офицер не смог скрыть удивления во взгляде при виде трясущегося полуголого полковника.

– Вот и ждите! Пока я не получу лекарство из ящика, мы не направимся к линии фронта. Вы сами виноваты, идиоты, неужели было трудно захватить весь ящик?

– Нас спугнул русский танкист, он кинулся с оружием к машине. Вы сказали, что необходимо лекарство. Наблюдающий видел, как наш санитарный автомобиль с ящиками только что проехал по шоссе в южном направлении.

– Так выдвигаемся за ними! Чего мы ждем?!

– Есть, господин полковник. – Танкист захлопнул дверь автомобиля и зашагал обратно к машине, еле сдерживаясь от раздражения.

Что за старый безумец им попался? Гоняет их за санитарной машиной русских, ездит в неподобающем для офицера виде, того и гляди пустит себе пулю в лоб в приступе сумасшествия. С него хватит, выполнит еще один приказ, и если полковник опять продолжит свои выкрутасы, то придется оставить офицера на территории русских. Они смогут выбраться и без него. Не такие уж оказались генералы и полковники вермахта умные, как строили из себя в начале войны. Обещали, что героям сражений отдадут в награду земли в покоренной за три месяца России, а самих славян, невежественных и диких, загонят в специальные трудовые лагеря для грязных неарийских наций. Только три месяца растянулись уже на три года, армия фюрера уже не наступает, а бежит. Чтобы там ни кричали офицеры из штаба… Это позорное, торопливое бегство, а не временное отступление.

* * *

Фары «тридцатьчетверки» пронзали черноту ночи, освещая серо-белое полотно дороги. От мерного хода машины Бочкин уже почти клевал носом, вслед за ним и Руслан начал сонно хлопать длинными черными ресницами. Василию Ивановичу хоть и было жалко парней, непомерная усталость давала о себе знать, но при этом командир отделения понимал – отдыхать можно лишь по очереди, впереди ждет опасная охота на немецких «тигров». Он отправил Руслана наверх, где в открытом люке застыл командир, напряженный и суровый. Сам приказал Бабенко подремать на ящиках с боезапасом, усадил Кольку за рычаги управления и пристроился рядом в кресле пулеметчика, чтобы подсказывать неопытному парню, как лучше управлять танком. Пускай улучшает свои водительские навыки хотя бы в таких условиях, не в бою же ему тренироваться плавно переключать передачи и учиться поворачивать.

Наверху Омаев предложил Соколову:

– Алексей Иванович, вы бы передохнули немного. Вы же знаете, я глазастый, если что увижу, сразу вас растолкаю.

Старший лейтенант и сам понимал, что долго так не выдержит, тело ломит от усталости. Многочасовые бои, острая ярость внутри изматывали его тело, мозг, сжирали силы. Но в голове до сих пор звучали слова Лаврова о том, как важен каждый час. Алексей отрицательно качнул головой и тут же выкрикнул вниз:

– Стоп машина! Короткая!

Несмотря на усталость, глаза отметили что-то необычное в унылом однообразном пейзаже. Лесной массив из старых неухоженных деревьев тянулся длинной стеной километров десять на юг. Если и были в глубине овраги или старые грунтовки для проезда танков противника, то пробираться к ним надо было с топором и пилой, вырубая в тугих сплетенных ветках разномастных деревьев проходы. Судя по карте, на ту сторону леса можно было проехать по грунтовой дороге, что выписывала петли между оврагами и низинками. Только в темноте он так и не увидел между тесно стоящими деревьями ни одного съезда для танков или машин.

А сейчас усталые глаза еле успели заметить ветки, которые чьи-то тяжелые гусеницы зацепили и при движении вытащили на дорогу. Вместе с Русланом они бросились к пролому среди стволов. Так и есть – здесь была стоянка тяжелой бронетехники! Сломанные по кругу при развороте танков сучки на березах ровно по высоте кормы, широкие отпечатки гусениц на снегу. Руслан светил фонариком, мысленно представляя себе движение «тигров». Здесь стояли три машины, потом сделали разворот и по цепочке ушли на шоссе, выломав отверстие в сплетении веток. То, что это были именно Panzerkampfwagen VI, он был абсолютно уверен. Снег, вдавленный почти до выпирающих из земли корней, ширина проезда – все указывало на то, что на пятачке крутились три тяжеловесные германские машины. Благодаря массивности Panzerkampfwagen VI немецкие танкисты не побоялись завести машины в опасный бурелом из подгнивших деревьев и поваленных стволов. Своим весом больше пятидесяти тонн танки размололи старые корни и полусгнившие стволы в щепки. Луч фонарика выхватил узкие отпечатки колес возле дерева.

– Товарищ командир, здесь были танки вместе с машиной.

Свет белым пятном прошелся по сломанным веткам, потом по черным отпечаткам на снегу. Дальше квадратики гусениц делали изгиб налево на юг по шоссе, и следы исчезали, смешиваясь с отпечатками следов от советской техники, что каждый день проходила по широкой магистрали.

– Вперед! – Алексей заспешил обратно к «тридцатьчетверке». – Надо торопиться, они не могли далеко уйти!

* * *

Танк «031» на высокой скорости шел впереди колонны, сзади пристроились грузовики с ранеными и грузом для госпиталя, потом санитарная машина, замыкал колонну Королев на машине с номером 003. На ровной дороге после осторожных маневров между деревьев и оврагов в полях наконец можно было выжать из машины всю мощь, и Гуля, который был азартен во всем, жал и жал на педали, пока командир, ведущий наверху наблюдение, не буркнул:

– Давай потише, голову мне сейчас сдует, так ты шпаришь. Вон там по правому флангу видишь черные столбы? Это мост. Через три километра свернешь на грунтовку.

Яков поежился – замерз на ледяном ветру, торча в люке и наблюдая в бинокль за местностью. Перейдут через реку, и поставит на наблюдение заряжающего, что сладко сопит внизу на брезенте. Тяжело быть командиром танкового отделения, иногда приходится заботиться сначала о подчиненных, чтобы передохнули после боя, а потом уж о себе. Приходится жертвовать своим сном, преодолевать свою свинцовую усталость. Хорошо, что ему в мехводы попался такой неугомонный танкист, как Гулевич, или Гуля, как прозвали его товарищи по экипажу. Странноватый, порывистый, наивный, как ребенок, он вызывал у них поначалу бурю насмешек и злых шуток. Гуля обижался, даже швырялся в своих обидчиков инструментами из ремонтного ящика. А потом привыкли и приняли в экипаж нелюдимого необычного парня. Хоть сейчас нет-нет да и вызывал ворчание командира своими выходками водитель. Только прощал Яков Гуле его сложный характер за виртуозное владение танком, за страстную, одержимую любовь к «Т-34», преданность экипажу. Сын железнодорожного машиниста, он с детства был околдован механизмами, предпочитал долгие часы в кабине тепловоза общению с товарищами или урокам в школе. Паровозы, танки, машины не насмехались над заиканием и неуклюжими движениями мальчика, они послушно и ритмично выполняли его требования, даже будто бы разговаривали с ним, обозначая натужным ревом или плачущим скрипом свое отношение к его действиям, если между блестящих частей механизма случалась неполадка. Поэтому и сейчас Гуля наслаждался, ликовал внутри, не замечая свинцовой окаменелости в мышцах. Ему невероятно нравилось мчаться на высокой скорости по пустой дороге под стройный хор работающих механизмов любимой «тридцатьчетверки».

Слева показались черные остовы домов, кривые заборы, обвисшие почти до самой земли, кресты старого кладбища. Все, что осталось от выжженной бомбами деревеньки, а ведь раньше в ней жили люди. Вон до сих пор вьется тропинка через поле к насыпи железной дороги, а там уже соседнее большое село. Наверняка по тропинке бегали ребятишки в школу, поэтому так глубоко вытоптана колея сотнями ног. Сейчас те ребятишки в могилах, школы разрушены до основания, в домах поселились смерть и разруха.

– Немцы! – закричал внизу водитель.

Он резко нажал на тормоз и тут же отключил фрикцион, чтобы танк вильнул и ушел на противоположную сторону дорожного полотна. Тяжелая «тридцатьчетверка» клюнула носом, качнулась на амортизаторах и медленно, с воем пошла вправо. Вся колонна стремительно начала тормозить. Яков выкрикнул по связи:

– «Тройка», немецкие танки, уходите назад, я прикрою! – Командир нырнул в черноту люка, толчком сапога разбудил заряжающего. – Заряжай давай болванку!

И тут же «тигр», обогнавший сзади колонну, выстрелил почти в упор. Гуля снова успел выписать гусеницами петлю и включить задний ход, так что болванка немецкого снаряда ударила в башню рикошетом, выбив сноп искр. Слева ударило второе орудие. Еще один «тигр»! Гуля с диким криком вывернул рычаг и резко дал задний ход, спасаясь от второго залпа. Снаряд чиркнул по броневому листу и ушел в черноту поля. Яков стал поворачивать башню, наводя дуло.

– Короткая, Гуля! – «Тридцатьчетверка» плавно замерла, и башнер сделал выстрел.

Бронебойный снаряд впился под погон одному из «тигров», а водитель советского танка уже выписывал новую петлю, вырываясь из зоны обстрела длинного дула второй машины.

– Вправо тридцать, уходи! – закричал Христо.

Он не успевал смотреть по сторонам, стрелял интуитивно, угадывая, куда повернет соперник. После грохота залпа он даже не оглянулся на дымящийся «Панцер», который застыл на обочине, только опять нажал на педаль, после того заряжающий выкрикнул:

– Готово!

Яркий фугас вылетел и ударил между гусениц гиганта, Яков выругался – мимо, слишком низко! От резких движений «тридцатьчетверки» не удается прицелиться толком.

– Короткая, Гуля, дай жахнуть!

– Сейчас, сейчас, я на обочину уйду.

Кривыми зигзагами 031 начал сползать задом с обочины, выводя корпус так, чтобы дуло пушки смотрело в борт «Панцервагену». Машина, качнувшись, плавно застыла для производства выстрела. Залп! Одновременно с ним тяжело ударило пятиметровое орудие. Христо окатило огнем, он закричал от невыносимой боли и ничком рухнул на заряжающего. Гуля, не оборачиваясь, завыл, будто зверь, и со всей силы нажал на рычаги. Он не видел, куда попал снаряд, да и не хотел смотреть на своего мертвого командира. В обзор для водителя было видно, как впереди немецкий танк крутится на месте из-за разорванной снарядом гусеницы. С нечеловеческим криком, полным ненависти к убийцам его товарищей-танкистов, проклятым немецким «тиграм», Гуля выжал полную скорость. Выйти живым из горящего танка ему не удастся. От нарастающих оборотов танк ревел все громче и громче, Гуля нажал педали и раскручивал двигатель, рвал все силы из мощного мотора для последнего рывка.

«Тигр» попятился, растерявшись от неожиданного маневра советского танка. «Т-34» какими-то невероятными зигзагами ушел из-под двух выстрелов, выписал резкие дуги поворотов и сейчас встал, чадящий черным столбом дыма, но живой, ревущий, готовый к новой атаке.

Немецкий «Панцер» закрутил длинным стволом пушки, навел прицел, чтобы поразить цель в упор. Башнер уже почти нажал на спуск, чтобы добить упрямую «тридцатьчетверку» прямым залпом в лобовую броню. Но Гулю было не остановить, он резко выжал газ, машина взревела и рванула вперед. Таран!

С жутким грохотом ударились борта, сцепились гусеницы. От удара «тигр» подпрыгнул и откатился назад, но отчаявшийся Гуля жал и жал на педаль газа, не замечая, как лопаются под напором провода топливной системы. Только вскрикнул, когда огонь лизнул его прямо в лицо, но не отпустил рычаги. Топливо хлынуло огненной лужей, пламя перекатилось на корпус «тигра», с гудением полезло между трещинами в металле, проникая все глубже и глубже внутрь. Немецкая машина дергалась, механик выворачивал рукоятку, чтобы сдать назад, но внутри советского танка горящий заживо Гуля навалился на педали и рычаги в последнем усилии, не выпуская «Панцерваген» из смертельной схватки. «Т-34» вцепился в своего противника гусеницами, прижался дулом пушки, и так и не отпустил, слившись в единый бронированный костер высотой до самого неба.

* * *

Алексей слышал выстрелы, весь его экипаж слышал залпы и внутренне подгонял танк – быстрее, быстрее, там происходит страшное! Там гибнут свои, танкисты! «Тридцатьчетверка» неслась, раскачиваясь на ухабах зимней дороги. Оглушительный взрыв, и в черное небо взметнулся оранжевый столб пламени, рассыпался огненными лентами и опал, оставляя после себя черное облако копоти.

Соколов не выдержал и стукнул кулаком по металлическому кольцу люка – не успели! Но тут же прислушался – еще стреляют. Значит, есть надежда спасти людей!

Из-за поворота навстречу им вылетел грузовик, за ним еще один. Шофер, увидев танк с красной звездой, сбросил скорость, приоткрыл на ходу дверцу в кабине и закричал:

– Помогите, там немецкие танки! Засада! Помогите!

Командирский танк чуть развернулся, пропуская вереницу из машин, а потом вышел на середину дорогу и бросился вперед, в атаку.

– Семен, как за поворот выйдем, скинь скорость, присмотреться надо, куда бить! – крикнул в ТПУ Логунов. – Бочкин, подкалиберный!

– Сделаю все, – отрезал сосредоточенный Бабенко. Он ловко вышел на поворот, крикнул: – Дорожка! – и погасил разбег медленным плавным нажимом.

«Тридцатьчетверка» аккуратно покатилась по полотну, Логунов сразу увидел немецкий танк, что остановился перед тем, как сделать выстрел. За несколько секунд поймал в штриховку прицела борт с белым крестом и дал залп. Попадание! «Тигр» дернулся всем корпусом в сторону, пустил черный дым и замер.

– Фугас, Коля! Пустим для верности, чтобы в этой консервной банке ни единого живого фрица не осталось.

Вторая болванка почти в упор ударила в башню и разорвала металл изнутри. Снаряд прошил «тигру» лобовую часть башни левее орудийной маски. С такого расстояния фугасный снаряд пробил отверстие в стальном листе, засыпав экипаж смертельными осколками из металла. От жара обуглился вокруг пробоины металл, многоградусное пламя вспучило люки танкистов.

– Вот теперь точно сдох! – воскликнул Логунов.

По борту «тридцатьчетверки» уже стучали сапоги – Омаев с Соколовым бежали на помощь к экипажу «тройки». Бледный испуганный Королев с опаской откинул люк:

– Товарищ командир, вы? Я уже думал, все, нам крышка!

– Уходи из машины быстрее! Пока пожара нет! – прокричал старший лейтенант, запрыгнул на борт и за шиворот потянул из люка парня. – Ранило кого-нибудь?

– Мы живые, живые! Снаряд гусеницу разбил, нас в кювет выкинуло! – Танкист указал на изгиб шоссе. – Там Гуля прикрывать нас остался, там два «тигра»! Туда!

Перед тем как свернуть в сторону реки, дорожная полоса крутой дугой уходила вправо, огибая лесной островок. И за вторым поворотом царила тишина. Не было слышно выстрелов, грохота металла. Страшная мертвая тишина. Танк Соколова поспешил вперед, но экипаж уже знал, что его ждет. Трагическая страшная картина. Выстрелом танк зацепил один из грузовиков с ранеными, борт рухнул прямо на мину возле дороги, так что теперь от мощного взрыва край дороги был усеян окровавленными мертвецами. А посередине дороги стоял столб черного деготного дыма – тлели в опадающем пламени два «железных зверя», советская «тридцатьчетверка «и немецкий «тигр». Раздавался треск погребального костра для двух машин и людей внутри огненной могилы.

Королев выбежал из-за поворота и с криком бросился к машине:

– Христо, Гуля! Нет!!!

Логунов перехватил парня за плечи:

– Все, все, не подходи, может еще раз рвануть. Им уже не помочь, в танке живых не осталось.

Но растерянный командир танкового отделения никак не мог поверить в происходящее, они же на территории, занятой Красной армией, почему же их обстреляли немецкие «тигры».

– Мы ведь просто ехали, до реки оставалось два километра. Они, они сбоку выскочили, я даже понять ничего не успел. Не прицеливаясь, сделал один выстрел. Яков, он мне крикнул, чтобы я уходил, он, Яков, Гуля… Он же как ребенок…

В безутешном горе парень снова ринулся к танку, но дернулся назад, прикрывая лицо от нестерпимого жара. Со звоном по корпусу «тридцатьчетверки» прошла малиновая трещина, крышка люка водителя отскочила, и им стал виден черный обугленный силуэт на фоне красного пламени внутри. Обгоревший, мертвый Гуля распластался на панели управления навсегда, став одним целым с любимой машиной.

Логунов почти силком оттащил вдруг окаменевшего от шока Королева в сторону, сунул ему в рот горлышко фляжки:

– Пей, пей. Твои товарищи погибли, как герои. Вечная память. Спасли раненых и груз. Надо двигаться дальше, доложим в штаб и через мост отправимся к карантинной зоне. Там люди ждут, слышишь! Ты – командир, соберись! Твоя помощь нужна живым!

А Соколов кружил над следами на дороге, по отпечаткам представляя, что здесь произошло. Вот тут два «тигра» обошли головной танк, перерезали ему дорогу. Выскочили из придорожного лесочка, снова проделав своими тяжелыми корпусами пролом в стене из деревьев. Один «тигр» подбит на дороге за поворотом, второй ликвидировал Гуля, а третий замер в мертвой хватке сгоревшей «тридцатьчетверки». Но где же штабная машина? Немецкий офицер говорил о бронемобиле и полковнике, который гоняется за лекарством от тифа. Алексей бросился в рваный квадрат между деревьев, обдирая лицо о сучки, спотыкаясь о снежные гребни, выдавленные гусеницами. Два десятка шагов, и он оказался у колеи. Следы от танков тянулись по всей дороге, а вот узкий колесный след уходил от ленты шоссе к полю.

Он, проваливаясь в рыхлый снег, бросился в погоню. Немецкий полковник здесь, он не сможет далеко уйти на тяжелом бронированном автомобиле. Проехать на громоздкой машине по рыхлому снегу не получится.

И Соколов оказался прав. Как только колея закончила петлять между деревьев, старший лейтенант увидел черную машину, застывшую на краю поля. Колеса глубоко зарылись в снег. Видимо, водитель жал и жал на газ в надежде проскочить по рыхлым сугробам, но машина лишь по самое брюхо закопалась в настил из белой крупы.

Соколов подобрался к машине, протянул руку, чтобы ухватиться за ручку, и тут же отпрянул. Весь салон был залит кровью, она стекала ручьями по стенам и стеклам автомобиля. На месте водителя, навалившись всем телом на руль, лежал мертвец с кровавой кашей вместо головы.

Поначалу Алексей решил, что полковник покончил с собой, но, присмотревшись, понял, что выстрел был сделан из пистолета в затылок сидящего. Важный пассажир пристрелил в гневе водителя, который не смог проехать по полю, и покинул машину.

Алексей оглянулся – и сейчас убийца Лаврова здесь затаился на периметре в десяток метров. Над ухом взвизгнула пуля, кто-то стрелял со стороны поля. Соколов пригнулся, спрятался за машину, но никак не мог увидеть, где же залег немец. «Ну подожду, потерплю, – усмехнулся он про себя. – Деваться тебе некуда, ты на нашей земле, и тебе придется выйти и сдаться». Вдруг он увидел, как что-то белое метнулось между сугробов. Хлопок от выстрела! Пуля пролетела далеко в стороне, со звоном ударив в автомобиль. Соколов поднял на уровне глаз оружие, медленно навел прицел «ТТ» в это место и сделал точный выстрел. Нечто белое сделалось красным. Сугроб зашевелился, из него вынырнул человек в одном белье, бросился бежать, с трудом волоча ногу. Штанина чуть выше колена наливалась густой краснотой от крови из раны. В свете луны Соколов мгновенно узнал острые плечи, сутулую фигуру. Полковник Боденштайн, тот самый тип с брезгливым выражением лица, что с усмешкой смотрел на них во время визита парламентеров. Он уже тогда знал, что люди погибнут. Это он! По его приказу был убит Лавров, в муках погибли сотни тысяч невинных людей. По его приказу был уничтожен танк, охранявший лекарства.

– Эй, полковник, постойте, не убегайте!

От знакомого голоса, говорящего на родном языке, Боденштайн остановился. Лунный свет залил его худое лицо, лохматые брови, нос крючком. Да, теперь Соколов уверен, что это тот самый высокий чин из штаба, с которым они вели переговоры. Он не должен погибнуть – подорваться на мине или истечь кровью. Нет, это будет слишком легкая смерть для преступника-нациста. Он должен жить, чтобы ответить перед судом за свои преступления.

Боденштайн тяжело дышал, от ужасного холода он еле двигался, конечности совсем не слушались.

– Это вы, вы тот переводчик? – вспомнил он русского парламентера в белом полушубке.

– Да, это я, возвращайтесь, я не буду стрелять. Я оставлю вас в живых.

Обрадованный полковник захромал обратно:

– Какой вы благородный человек, вы, наверное, ариец, а не русский. Я сразу понял, когда увидел вас, что вы образованный и умный человек. Мне срочно нужно лекарство, кажется я заболел тифом. Я видел это ужасное насекомое у себя в одежде! Срочно надо сделать укол! Отвезите меня к врачу!

– Конечно. – Соколов стоял в полный рост, не скрываясь больше за автомобилем. Он ждал, когда полковник, пошатываясь, доберется до машины. – Я отвезу вас в госпиталь, лесную карантинную зону, туда, где сейчас врачи лечат тех, кого вы не смогли погубить. Я отвезу вас в Озаричи.

– Нет, нет, нет! – Боденштайн при слове «Озаричи» взвизгнул, крутанулся всем корпусом, чтобы бежать назад в поле, но тут же от мощного удара по голове рухнул на колени.

– Да! И ты каждый день будешь жалеть, что не сдох от тифа! – выкрикнул ему в лицо советский танкист.

Еще одним ударом парень окончательно повалил в снег немецкого полковника, ухватил его за шиворот и потащил по автомобильной колее к дороге, где ждали танки.

Экипаж с удивлением наблюдал за тем, как на корме Соколов связывает веревкой по рукам и ногам корчащегося от ужаса окровавленного немца в одном нижнем белье. Обезумевший Боденштайн дергался в диких конвульсиях, выл и выкрикивал, переходя на визг:

– Здесь ужасно грязно! Я весь в насекомых, по мне ползают вши, помогите! Сделайте мне укол! Уберите их! Уберите вшей.

Ему чудилось, что под кальсонами и рубахой по телу ползут миллионы смертоносных насекомых, их маленькие лапки путаются в его волосах, а челюсти выгрызают кусочки кожи, вызывая жуткий зуд. От этого ощущения Боденштайн извивался всем телом, пытаясь почесать голову о борт, сбросить, раздавить воображаемых паразитов.

Бочкин с любопытством смотрел на его выкрутасы:

– Чего он так чешется, товарищ командир? Как пес шелудивый.

– Так это и есть, Коля, настоящий зверь. Нацист, который Озаричи придумал, людей туда больных и здоровых согнал, устроил эпидемию тифа. Вот и ведет себя как зверь, как животное.

Соколов с удовлетворением смотрел, как лощеный офицер в приступе безумия озирается и до крови раздирает себя.

– А голый он чего? В подштанниках одних?

– Так животным одежда ни к чему, вот он и снял, – фыркнул Бочкин и исчез в люке.

– Вперед, к Озаричам! – отдал приказ командир. – Логунов на наблюдении, через два километра мост, затем уходим в пролесок на юг. Омаев, доложи о том, что было нападение немецких танков. Одна машина 003, подбита, требует ремонта, экипаж остался на охране. Колонну мы доведем до карантинной зоны. Немецкие танки уничтожены, полковник Боденштайн взят в плен для передачи военному трибуналу.

Алексей удобно устроился на борту, накинув на себя брезент для защиты от ледяного ветра. Колонна плавно двигалась сквозь поземку, что вилась под колесами и гусеницами. От мерного хода веки у танкиста налились тяжестью, теплая броня над работающим двигателем окутывала приятным теплом. И он не выдержал, на секунду прикрыл глаза, чтобы успокоить зуд от усталости, напряжения длиной в сутки, и крепко уснул, уронив голову на грудь. Ему приснилась Оля, она стояла в белом платке с вышитыми цветами, подаренном женой Бабенко, и улыбалась ему.

* * *

Врач полевого госпиталя на территории бывшего лагеря смерти Озаричи перед тем, как упаковать исписанные листы в конверт, долго рассматривал их. Списки погибших вместе с его докладом о работе госпиталя сегодня доставят в штаб Белорусского фронта. Благодаря этой хрупкой девочке удалось восстановить имена половины погибших людей, узников концлагеря под открытым небом. Если бы не невероятная память и мужество девушки, то они даже не смогли бы узнать, сколько их было, замученных, растерзанных, зверски убитых. Он никак не мог положить листы в конверт, просматривал раз за разом стопку бумаг. Вот красноармейские книжки двух летчиц, что погибли в лесу, об этом он тоже написал в докладе. Какая все-таки боевая эта девчушка, какая стойкая духом. Не сломалась, выжила, и не просто выжила, а запомнила, сохранила в памяти важную информацию. Хотя, было непонятно, как она не погибла вместе со всеми. Впрочем, до сих пор пациентка даже не может самостоятельно встать. Но с каждым днем она все бодрее, говорит уже не еле слышным, как ветерок, шепотом, а уверенно и уже не похожа на полумертвое тело. На утреннем обходе он, видя каждый раз ее горящие глаза, понимал, что девушка выживет, несмотря на тяжелые условия. Эх, если бы были еще лекарства, хорошее питание, теплые вещи для больных, тогда бы можно было остановить жуткую эпидемию. Сотни тысяч больных в лагере, но он не в силах им помочь, слишком острый дефицит препаратов, лекарств, которые необходимы больным. Как же он хочет, чтобы в списке погибших больше не появилось ни одной фамилии. И эта девушка, мелкая, как птичка, отважная, пускай тоже выживет, преодолеет болезнь. Как же ее зовут? Ольга…

Дремота все сильнее наваливалась на утомленного доктора. Вторые сутки он дежурил по госпиталю, без перерыва на сон обходя больных, делая осмотры, прописывая лекарства, регистрируя умерших и тех, кто преодолел тиф. Как же ее фамилия… В голове крутилась какая-то мысль, но врач никак не мог ухватить ее, все казалось, что он что-то забыл. Воробьева – точно, она тогда еле слышно прошептала свою фамилию белыми от лихорадки губами. Ольга Воробьева. В полусне он вздрогнул от наконец всплывшей из глубины сознания мысли: это же та девушка, которую ищет танкист. Тогда он записал на бумаге его фамилию и звание, войсковую часть, пообещав сообщить, если среди мертвых или живых узников Озаричей найдется его невеста. Нашлась! Врач широко улыбнулся во сне, через два часа перед утренним обходом он обязательно зайдет к солдатам, что охраняют госпиталь, и попросит отправить сообщение для парня. Первая танковая бригада, лейтенант Соколов… Утром отправит срочную депешу в расположение танковой бригады.

* * *

Оля проснулась перед рассветом, прислушалась к дыханию больных вокруг. Все дышат ровно, легко – болезнь отступила. В ее палате лежат те, кто смог перебороть тиф, не сгореть от высокой температуры, острой инфекции. А вот в соседней землянке каждый день умирают люди, они слышат их крики в бреду, стоны от страшных болей. Взрослые и дети, десятки трупов выносят каждый день солдаты. Лагерь ликвидировали, но эпидемия никак не хочет отступать, каждый день забирая жизни людей.

Ольга спустила ноги с кровати, у нее уже получалось сидеть, хотя от каждого движения кружилась голова, а тело, словно чужое, качалось из стороны в сторону. Но она упрямо опустила ноги в валенки, поправила белую косынку на голове и сделала шаг от кровати. Потом отдохнула и снова продолжила тяжелый путь. Вчера она смогла добраться до печки, стоявшей посередине землянки, и расхохоталась от радости, почувствовав жар, что шел от раскаленного железа. Как же хорошо быть живой, чувствовать тепло, самостоятельно передвигаться.

Девушка с опаской сделала очередной шаг, еще один, отдышалась и пошла дальше. Шаг за шагом с огромными усилиями она дошла до бревенчатой двери в землянку и не выдержала, так нестерпимо ей захотелось выйти на улицу, глотнуть свежего воздуха. Оля навалилась всем телом на тяжелую дверь, та под ее невесомым весом дрогнула и приоткрылась, образовав узкую щель. Еще одна попытка! Дверь распахнулась, а Ольга, ослабевшая и мокрая от усилий, рухнула на снег перед входом. С трудом, цепляясь за бревна откоса, она снова поднялась на ноги и замерла от радости. Небо на востоке наливалось розовым светом, серая пелена превращалась в нежную рассветную дымку. Сосны вокруг тянулись вверх, а белоснежный лес утопал в невероятной тишине. Она закрыла глаза и всей грудью вдохнула свежий воздух со сладковатым ароматом древесины. Она жива!

От шума работающего мотора девушка вздрогнула, за годы войны тело привыкло испуганно сжиматься от звуков железа. Гудение двигателя не значило ничего хорошего. Так грохочет немецкая техника или штурмовик в небе, которые несли смерть мирным жителям. Но между деревьев показался советский танк с красной звездой, а следом вереница из полуторок. Наперерез ему бросился заспанный охранник:

– Эй, сюда нельзя, зона карантина.

Из люка показался широкоплечий хмурый мужчина.

– Да не в палаты же я лезу, мы лекарства привезли и питание. Срочную телефонограмму вам давали из штаба. Зови доктора, принимайте груз.

Танк плавно повернулся по кругу, встав к Оле боком. За ним послушно остановились грузовики. Танк! Советская «тридцатьчетверка»! Такая же, как у ее возлюбленного. Может быть, она что-то сможет узнать у танкистов об Алексее, от него с самого отъезда, вот уже больше года, она ничего не знала. Девушка попыталась сделать шаг, чтобы поближе подобраться к машинам, только тело ее не хотело слушаться. Крепкий мужчина выпрыгнул из люка и зашагал к грузовикам, туда же побежал заспанный главный врач госпиталя. Они бурно начали что-то обсуждать, врач вдруг кинулся и обнял закопченного, всего в саже танкиста, бросился к немецкому автомобилю с красным крестом на боку, распахнул дверь и с радостным ликованием вытащил ящик. От танка к нему бросились парни в комбинезонах, подхватили остальные ящики и потащили в сторону палатки медпункта.

Тут девушка увидела, что на корме бронированной машины под брезентом, свернувшись от холода, спит танкист. Она набрала побольше воздуха и выкрикнула слабым еще голосом:

– Товарищ танкист, вы не знаете Алексея Соколова? У вас служит такой? Алексей Соколов! Вы знаете его?!

Алексею снилось, что Оля его зовет во сне, выкрикивает звонко:

– Алексей! Соколов!

Лейтенант подскочил на месте, открыл глаза и замер от удивления. Сон не рассеялся. Оля, такая же, как во сне, в белом платке, стояла в сотне метров от него, рядом со входом в землянку, и повторяла:

– Соколов Алексей.

Он потряс головой, пытаясь избавиться от миража, но ничего не изменилось. Только девушка замолчала, всматриваясь в закопченное, перемазанное гарью лицо. Соколов вдруг понял – это не сон! Все реально, вот тепло от брони танка, запах копоти от брезента, сумасшедший Боденштайн вращает глазами, оказавшись на месте, где он устроил лагерь смерти. И Оля, настоящая, живая! Ужасно худая и бледная, она стоит, уцепившись изо всех сил руками за бревно дверного косяка. И платок на ней настоящий, тот самый белый с голубыми цветами, он прикрывает бритую голову от свежего зимнего ветра.

– Алешенька! Ты нашел меня!

И голос девушки настоящий, слабый, но такой родной, любимый. От неожиданности Алексей остолбенел, просто застыл и с улыбкой смотрел на нее, такую тонкую после болезни.

Из-за танка показался Логунов с главным врачом:

– Товарищ командир, груз сдали, раненых здесь разрешили оставить, сегодня к санэшелону их переправят дальше на железнодорожную станцию, – сказал он и осекся, увидев девушку возле землянки.

Врач сначала возмущенно воскликнул:

– У нас строжайший карантин! – а затем и сам замолчал, отступил на шаг назад, увидев, что и без его депеши они нашли друг друга.

Алексей и Ольга никак не могли насмотреться друг на друга, они молчали и лишь неотрывно глядели глаза в глаза. Уже экипажи танков заняли свои места в машинах, санитарка с ворчанием вышла на улицу и накинула на плечи Ольге теплое одеяло, что привезли танкисты. А они все так же смотрели друг на друга, сияя от безграничной радости, распиравшей их изнутри.

Бабенко шагнул из-за деревьев, смущенно кашлянул и коснулся плеча командира:

– Алексей Иванович, пора ехать. Вы теперь знаете, что она жива, что вы ее спасли. Все в порядке, как видите. Я вам говорил, надо верить, не терять надежды…

Алексей глянул на него и кивнул. От его мрачности не осталось и следа, его словно изнутри наполнило солнечным теплым светом. Глаза искрились от счастья, на лице сияла мягкая добрая улыбка. Он сам видел, что Оля стоит из последних сил, вцепившись худенькими пальчиками в дверной косяк. Теперь он может идти дальше, сражаться с фашистами, побеждать, сейчас ему все по плечу, ибо он знает, что любимая девушка жива.

Оля улыбнулась и, когда Алексей начал подниматься на борт «тридцатьчетверки», крикнула изо всех сил:

– Алешка, я тебя буду ждать! Всегда буду тебя ждать!

– Я вернусь! Я обязательно вернусь к тебе! Ты верь, верь крепко! И тогда все получится! Обязательно жди меня! Изо всех сил!

Соколов смотрел и смотрел во все глаза до рези на девушку с изящной головкой в белом платке, пока она не исчезла за деревьями, и шептал:

– Я верю, верю, что победим фашиста, что настанет мир и я вернусь.

Content

Сергей Иванович Зверев
Танки в спину не стреляют

Глава 1

Глава 2

Глава 3

Глава 4

Глава 5

Глава 6

Глава 7

Глава 8

Глава 9