Сергей Иванович Зверев

Черный треугольник

© Зверев С.И., 2022

© Оформление. ООО «Издательство «Эксмо», 2022

Глава 1

Меня трясло так впервые за все мои тринадцать лет жизни. Будто тисками сдавило голову, а сознание отошло куда-то на второй темный план, уступив место всеобъемлющему ужасу и одному подавляющему стремлению – бежать! Но даже бежать я не мог, а только рухнул на колени.

Начальник штаба полка взволнованно бросился ко мне:

– Сашка, что с тобой?

– Отсюда! Все отсюда! – из последних сил закричал я.

В той украинской мазанке кроме меня было три человека – все командование полка. Испугавшись, они вытащили меня, юного красноармейца, во дворик, на свежий воздух. Успели вовремя. Мазанку накрыло польским снарядом. Красиво она разлетелась. В пыль и в хлам. Но зато выжили все, хотя без контузий не обошлось.

Этот случай настолько потряс всех чудом спасенных, что его долго предпочитали не вспоминать. Было в нем что-то запредельное, не от мира сего. А мне это ощущение близкой смерти и стремление вырваться из ее цепких лап не раз потом спасало жизнь и в боях, и на службе в ОГПУ. Оно и неудивительно. Кто смерть чует, у того жизнь длиннее.

Вот и сейчас меня будто обдало потусторонним холодом. И я ощутил присутствие ее, костлявой. Не резкое и опасное, зовущее к немедленному действию, а вязкое, растянутое во времени и в пространстве. А еще я ощутил укол в затылок – как от недоброго взгляда.

Вздохнув поглубже свежий ночной майский воздух, я почувствовал, как в голове становится яснее и тревога отступает. Чего я переполошился? Психиатры утверждают, что есть такая болезнь – мания преследования. Это когда враги с вилами и обрезами за каждым кустом мерещатся.

Но тревожило еще и то, что время давно вышло. А покупателя как не было, так и нет.

Информацию мне принес в клювике мой осведомитель со звонким псевдонимом Пономарь, да еще так бодро верещал и крылышками бил в надежде на начальственную похвалу и заслуженную премию. В общем-то сама информация была неопределенная и вроде как ни о чем. Какой-то юный старообрядец-сектант, которого только по имени и знают – Савва, должен принести какой-то очень дорогой и, может, даже запрещенный предмет, связанный с отправлением религиозного культа, покупателю и получить за него что-то тоже важное и весомое. Нормально так, в лучшем стиле русских народных сказок – неизвестно, непонятно, таинственно, но здорово!

Связываться с этим у меня сильного желания не было. Все же признаков контрреволюционной деятельности я в упор не видел. А кто-то кому-то что-то продает – так это не наше дело. Хотя, как положено, доложил своему любимому начальнику. И Раскатов неожиданно оживился:

– Надо брать!

– А за что? – не понял я.

– Ну там спекуляция, противоправный оборот чего-нибудь. У нас башка большая, придумаем, – в обычной своей грубой манере ответил Раскатов, шарахнув привычно ладонью по столу.

– Максимильян Данилович, а смысл есть? – с сомнением поинтересовался я.

– Надо не на каруселях в парке кататься, а директивы из Москвы читать. Или они для дураков написаны, а ты у нас умник? – с готовностью встал на дыбы начальник, припомнив, как однажды увидел меня с женой в очереди на «Чертово колесо» в городском парке. – Там ясно написано: «пристальное внимание уделять поиску и изъятию уникальных культовых предметов, особенно связанных с сектами и тайными обществами».

– О как!

– В общем, бери Сына Степей. И представить перед мои очи торгашей и предмет торга… Вы все поняли, Александр Сергеевич?

– Так точно, – вздохнул я.

И вот затаились мы, боясь дышать. Как там сказано в горячо полюбившемся мне романе «Двенадцать стульев»: «Гаврила ждал в засаде зайца». Один «заяц» давно на месте, а другого все не видать. А тревога никуда не девается. И светать уже скоро будет.

Точку наблюдения я выбрал в редком кустарнике на пригорочке, расчистил угол обзора. Спрашивается, зачем для банального акта купли-продажи выбирать такое запущенное место? Это было здание старого винного склада за рекой, город здесь присутствовал, но как-то ненавязчиво. Три года назад тут пылал большой пожар. Целыми остались только длинный закопченный остов бывших винных складов купца Евграфьева и несколько кривых, покосившихся, приземистых кирпичных строений тоже складского назначения, образующих некое подобие городского квартала. Позже место расчистили от погоревших домов и хотели что-то строить, потом забросили. Сейчас вокруг зеленел кустарник, ближе к воде росли плотным строем камыши.

Местечко издавна считалось гиблым, селились в нем люди с большой неохотой. И ныне предпочитают обходить его стороной, считая, что ночами здесь собирается всякий уголовный сброд. Но только и сброд тут бывает редко.

Ну все, пора и честь знать. Время вышло.

Я подал условный знак – крик одинокой и жутко озабоченной птицы, как в разведке Рабоче-крестьянской Красной армии учили. И вскоре кусты зашуршали, возник Амбага – приземистый, юркий и страшно говорливый мой ровесник, вечно возмущенный чем-то и взъерошенный, как воробей. Тут же принялся нашептывать, что контра совсем от рук отбилась, никуда вовремя прийти не могут.

– Брать пора продавца, – решительно произнес я.

– На чем брать? Покупатель еще не пришел, – возразил мой соратник.

– Вряд ли уже придет. И вообще, не нравится мне это.

– Мне как-то тоже, – согласился Амбага. – Зябко и жрать нечего.

– Тебе бы только жрать, – хмыкнул я, аппетит у соратника, несмотря на его тщедушное телосложение, был завидный, даже легендарный. – Решено. Пошли. И осторожнее.

– Не учи степняка, – гордо ответил Амбага.

Был он по национальности монголом, но его предки давным-давно переехали в нашу область, так что монгольского языка он не знал, в степи ни разу не был, но всегда гордо козырял при любом случае «мы, степняки», за что получил в отделе прозвище Сын Степей.

Я извлек из-за пояса свой старый добрый «наган». А Амбага достал откуда-то из кармана просторной холщовой куртки тяжеленный фонарь с аккумуляторами – немецкий, большая редкость и вещь в нашей профессии сильно полезная.

Тропинка в траве была натоптанная, что намекало на присутствие время от времени людей. Я споткнулся о какую-то подлую каменюку, отбив ногу. Потом, опасаясь поднять шум и ступить в нечистоты, которых здесь богато, мы пробирались между почерневшими от огня покосившимися кирпичными строениями. Мне все казалось, что они прямо сейчас рухнут нам на голову горным обвалом, погребя отважных чекистов. «И никто не узнает, где могилка моя».

У главного и единственного входа в складское помещение мы встали по обе стороны двери и прислушались. И опять я будто ощутил укол чьего-то недоброго взгляда. Огляделся. Никого. Да что же это со мной!

Набрав в легкие побольше воздуха, стараясь двигаться мягко и бесшумно, мы шагнули в помещение.

Там было пыльно, глухо, лежали доски, истлевшие корзины, по которым заскользил луч фонарика.

Прошли через пару извивающихся коридоров. По идее, где-то впереди должно было быть большое складское помещение.

– Выключи фонарь, – прошептал я.

Свет погас. А впереди я увидел бледное желтое свечение. Свет мерцал слабо. И манил нас, как мотыльков.

Я вбирал в себя все звуки, потоки, запахи, сквозняки. И осторожно продвигался вперед. Сейчас главное, почувствовать чужое присутствие раньше, чем почувствуют тебя. Шаг за шагом…

Никакого постороннего шума, чужого движения я не ощущал. Нет здесь никого? А куда делся юный старовер?

Я стиснул рукоятку «нагана». Нервы были на взводе. Место мне не нравилось все больше. Тревога нарастала. И я готов был стрелять при малейшей опасности.

В дверном проеме открылся большой складской зал. Он был слабо освещен догорающей в центре огромной церковной свечой, такие используются при особо торжественных богослужениях.

– Пошли, – кивнул я.

Присутствия чужих я все так же не чувствовал, но что-то холодное и нехорошее здесь имелось.

Амбага включил фонарь, мазанул лучом света по стенкам, по ровному каменному полу и удивленно воскликнул:

– Ух ты. Звезда красная. Прямо как с плаката.

Он высветил на полу звезду, нарисованную бурой краской.

– Ну да, партсобрание тут было, – хмыкнул я, ощущая, как ледяная змейка ползет по спине.

Не наша это была звезда. Не с плаката и не с буденовки. Хотя бы потому, что на ее концах краснели непонятные символы. И по причине начитанности и интеллигентности, мало свойственным людям нашей беспокойной профессии, я знал, что это означает.

– Гниль здесь, Амбага, – процедил я. – Надо внимательно осмотреться.

Впрочем, долго осматриваться не пришлось. Еще один пробег вокруг – уже помедленнее – луча фонарика. И вот она, темная масса в самом углу, на полу, предварительно очищенном от мусора, деревяшек и разломанных винных бочек.

Юный продавец по имени Савва лежал, раскинув руки и ноги, тоже в форме звезды. В груди его торчал кинжал с длинным лезвием и массивной серебристой рукояткой, который пронзил грудь и пришпилил к ней старинную тонкую книжку без обложки. Безжизненное тело располагалось строго в центре начертанного чем-то весьма похожим на кровь треугольника.

– Ох ты ж пердимонокль какой! – ошарашенно воскликнул Сын Степей.

Глава 2

– Ты меня тревожишь не на шутку. Какой-то сам не свой. Дома не ночуешь. Выглядишь как привидение. – Варя критически оглядела меня с ног до головы – помятого, небритого и совсем непрезентабельного. Раздумывала сейчас, наверное: и зачем ей такое сокровище? Хотя нет, не раздумывала. Потому как я действительно сокровище – ну, конечно, с большой натяжкой и под определенным углом зрения.

Вернувшись с ратных подвигов, нашел я родную жену в специальном помещении областной больницы номер один, где она закладывала в автоклав хирургические инструменты с целью их стерилизации для последующего рассекания и сшивания человеческой плоти. Работа такая. Кто-то людей дырявит, как я. Кто-то сшивает, как Варя. И все в рамках одной семьи. Диалектика, однако. Единство и борьба противоположностей.

– Работа заела, – виновато развел я руками. – Ночная смена. Как говорится в народе – работа огородная, да слава всенародная.

– И много славы наработал? – улыбнулась Варя, раздумавшая пилить меня за то, что исчез, ничего не сообщил и шатался неизвестно где.

– Да какой там, – махнул я рукой. – Одни расстройства и никаких лавровых венков.

– Давай чаем тебя напою с бутербродами, герой, – сказала жена.

Автоклав запищал. Варвара достала и разложила угрожающего вида инструменты. Водрузила их на положенное место. И мы отправились в ее сестринский кабинет.

Вскоре я сидел за раскачанным металлическим столиком. Вот сколько уже Варя сменила больниц, а столики везде такие – металлические и раскачанные. И чай все такой же из ее рук – с волшебным ароматом и изумительным вкусом. У нее вообще все получается на пять баллов, о чем я, закоренелый троечник, могу только мечтать.

Всегда, когда я вот так сижу, мелкими глотками глотаю ароматный чай, а Варя смотрит на меня своими бездонными глазищами, тут и снисходит истинное умиротворение. Все проблемы будто отдаляются, усталость отступает.

А вымотался я прилично. Бог с ней, с бессонной ночью. Даже риск, опасность и труп на полу не так действовали. Но последовавшая, казавшаяся бесконечной, суета с формальностями. Рапорта, осмотр места происшествия… Ух, врагу не пожелаешь. Да и некий шок от увиденного тоже нельзя сбрасывать со счетов.

Я с удовольствием балуюсь чтением легкой беллетристики. Особенно будоражат кровь разные готические романы, которые были модными перед самой революцией, и до сих пор ими завалены букинистические лавки. А в этой литературе любимая тема – всяческие темные ритуалы. Именно такие – с пентаграммами, малопонятными значками и человеческой кровью. Конечно, драматизм и эффекты, которые больше годны для кино, я люблю. И, читая про ужасные кровавые действа, я бы непременно был доволен таким поворотом сюжета, ведущим к раскрытию страшных потусторонних тайн. Только вот это был не готический роман, и кровь пролилась настоящая. До сих перед глазами тело юнца, которого прокололи кинжалом, как какую-нибудь редкую бабочку иголкой. И появившиеся в связи с этим тайны вовсе не звали в романтическую даль и к волнительным приключениям, а легли тяжелым грузом на мои плечи, потому что искать ответы предстоит мне. И не факт, что это вообще удастся. Как говорят, жди ответа до лета.

После обнаружения нами тела началась толкотня, как в очереди за хлебом. Незамедлительно возникла масса народа. Тут тебе и милицейский наряд, и дежурный из нашего постпредства, и следственно-оперативная группа из сотрудников угрозыска и следователя прокуратуры. Криминалист добросовестно щелкал фотокамерой с магниевой вспышкой, а потом опылял поверхности порошками, пытался перенести на дактилоскопическую пленку Рубнера следы пальцев рук. Энергично, как тигр в клетке, мерил шагами пространство как всегда выглядящий веско и благородно Вениамин Ираклиевич Яцковский, роняя время от времени свое весомое судебно-медицинское слово.

Судмедэксперт Яцковский – это вообще отдельная тема. Я знал его достаточно хорошо. Он работал хирургом, и Варя, не раз бывавшая у него операционной сестрой, утверждала, что специалист он очень сильный. Заодно по совместительству он подрабатывал в отделе судебных экспертиз. Так что время от времени мы с ним встречались в больнице номер один и на местах происшествий. Был он высок, атлетичен, статен, вальяжен, полон снисходительного мужского обаяния. Женщины в его присутствии таяли как воск. А во мне поднималась иррациональная волна ревности, когда я думал, что как воск может растаять и моя Варвара. Хотя, конечно, волновался я зря. Ревность – чувство реликтовое. А если твоя женщина растает при виде фактурного самца, ну, значит, такой у нее выбор и ты в ней ошибся. Но только не ошибся я в Варе ни на йоту и знал это наверняка.

– Причина смерти – колотая рана, – диктовал бодро и быстро, как заведенный, Яцковский. – Жертву оглушили ударом по голове, тупым тяжелым предметом. Мне кажется, что били кулаком. Для этого нужна приличная физическая сила, чтобы в лоб сшибить. После этого уложили, придав нынешнюю позу. И пришпилили одним очень сильным ударом. Пробить сразу книгу и грудь – это постараться надо. Красиво сделано. – Он аж причмокнул.

Я не раз замечал, что он как-то преображается, когда осматривает безжизненные тела. Что-то хищное, мутное и слегка безумное возникает во взоре, как у большинства патологоанатомов и хирургов, считающих человека лишь машиной, притом с коряво подогнанными и изношенными деталями.

– Кроме того, что убийца здоров физически, что можете сказать? – спросил я.

– Могу сказать, что такого я за почти пятьдесят лет своей жизни не видел…

При тщательном осмотре места происшествия картинка стала в целом понятной.

Мы были уверены, что из винного склада имеется всего лишь один выход. Но оказалось, что под комплексом строений существует запутанная система подвалов, которыми и воспользовался убийца. Почему бы ему не заявиться, как приличные люди, через парадное? Или засек нас?

Убийца с жертвой встретились на складе. Потом произошло страшное. Интересно, расправа была запланированная или спонтанная?

Убитый – невысокий сухощавый парнишка лет, думаю, двадцати, с мозолистыми руками, свидетельствующими о привычке к тяжелому физическому труду. Никаких документов или предметов, позволяющих установить его личность, при нем обнаружено не было. Кто это такой, откуда взялся?

И книга на его груди. Она была старинная, без кожаной обложки, рукописная, а не напечатанная, всего на несколько десятков листов. Ей минимум лет двести. «Книга толкований». Как я понял, переписанные от руки избранные места творения протопопа Аввакума. Вещь, в общем-то, не редкая, но в связи с возрастом относительно ценная. И не заслужившая, чтобы ее проткнули кинжалом.

Я отхлебнул чая, встряхнул головой, отгоняя еще свежие воспоминания и пытаясь переключиться с рабочего ритма на ритм душевного отдохновения. Но произошедшее меня не отпускало и тянуло за язык, притом так, что противостоять этому было невозможно. Мне хотелось высказаться. И чтобы кто-то посочувствовал моим трудностям. А кто умеет сочувствовать лучше, чем Варя? В этом деле она истинный профессионал.

– С твоим хирургом работали, – сказал я, прихлебывая чай.

– Что, убили кого? – встревожилась Варя.

Напускать туману и делать из всего тайну смысла не было. Все равно вскоре весь город будет знать и полниться слухами. И я выложил ей коротко, без подробностей, наши похождения на винном складе.

Она изумленно смотрела на меня. А потом воскликнула:

– Жертвоприношение!

– Думаешь?

– Саша, это классическое жертвоприношение!

– Кого вы тут в жертву приносите! – послышался громовой голос.

И на пороге возник Богдан Чиркаш собственной персоной. Заведующий идеологическим отделом обкома, пламенный оратор и вечный пациент горбольницы номер один. Раскатов, поднаторевший давать всем прозвища, именовал его Идеологом.

– Пока что только примеряемся, – шутканул я в ответ и тут же прикусил язык, потому как шутки до Чиркаша доходят с трудом, зато бдительная чуйка у него работает постоянно и в форсированном режиме.

– Это ты, Александр Сергеевич, про находочку вашу ночную? – без приглашения приземлившись на стул, который заскрипел, готовый развалиться под тяжестью тела, спросил Идеолог.

– Вы-то откуда знаете? – насупился я.

Не то чтобы я недолюбливал Чиркаша, но его присутствие создавало массу неудобств. Его было слишком много. С его приходом, здоровенного, пузатого, напористого, сразу становилось тесно. Он излучал неуемный оптимизм, гармонично сочетающийся с крайней подозрительностью и гипертрофированной пролетарской принципиальностью, а также бескрайнюю твердокаменную самоуверенность.

– Так мой долг партийный – такое раньше всех узнавать. Что обо всем этом думаешь? – пристально посмотрел на меня Чиркаш, так что я отставил чашку. Допивать чай как-то расхотелось.

– Рановато выводы делать, – произнес я. – Скорый поспех – людям на смех.

– Попомни мои слова – это старообрядческая гниль, – сел на своего любимого конька Чиркаш. – Это от их религиозного мракобесия все зло у нас. Пока не выжжем эту скверну, так и будут дела нехорошие твориться.

Я только пожал плечами. И поспешно распрощался, сославшись на неотложные дела. А Варя принялась за пациента. Чиркаш три раза в неделю ходил к ней на процедуры. У него были большие проблемы со спиной после белогвардейских застенков. И в рабочем состоянии его поддерживали медикаментами и массажем.

С досадой отметил, что короткий разговор с Идеологом уронил мое ставшее было выправляться настроение. Ладно, бог с ним. У меня и правда сегодня еще кое-какие неотложные дела. Только освободившись с места происшествия, я подал условную весточку о срочной встрече с осведомителем Пономарем. И теперь мы должны были увидеться в укромном месте, на Спасской улице, вдали от чужих глаз.

Туда я и отправился, выйдя из больницы. И по мере приближения к цели, под стук трамвайных колес и в непередаваемом коктейле запахов, шума и тесноты деревянного вагончика, на меня накатывало все более дурное настроение. Я осознал, что холодное ощущение смерти за моей спиной вовсе не ушло. А только становилось сильнее. Я будто ступал на тонкий лед…

Глава 3

Я на ходу спрыгнул с подножки переполненного трамвая. На улице было многолюдно. Народ возвращался со смены. Кто-то растекался по шалманам, чтобы пригубить стопочку после рабочего дня. Кто-то благопристойно следовал домой, к семье. Обычная городская суета. Все накатанно и привычно. Только мне, сотруднику ОГПУ, в этой толпе известно, что в город воткнулось холодное лезвие. Оно уже пронзило грудь бедолаги на винном складе.

Я лавировал в толпе, прикидывая список вопросов. А их у меня накопилось много, и я надеялся, что хотя бы на часть из них Пономарь мне ответит. К стыду своему должен признаться, что изначально снял я с него предварительную информацию поверхностно. Не вдавался подробно, как ему удалось ее узнать, при каких обстоятельствах. Ухватил сведения о самом факте и ретиво побежал рыть носом землю. Эх, пока что мне, молодому балбесу, не хватает хватки, извините за тавтологию. Вон, видел я не раз, как старшие товарищи работают. Агента сразу досуха выжимают, до самой мельчайшей детали. А у меня все кавалерийские наскоки и презрение к мелким подробностям, которые часто и становятся залогом успеха. Не раз корил себя за эту поспешность, обещал исправиться – и вот опять.

Но ничего. Сейчас из Пономаря выжму все. Пусть до ночи буду пытать, но ясность в ситуацию он мне внесет!

Пономарь оперативно освещал всякие религиозные группировки. Он вечно ошивался около монастырей, старообрядческих общин, богомольцев и честно отрабатывал свой хлеб, предоставляя на них компромат. Где-то там подцепил и информацию об этой сделке…

Ощущение незавершенности угрозы и какого-то диссонанса так и не оставляло меня. Это утомляло, и я одернул себя. Все же волю чувствам давать нельзя. Ведь не раз случалось так, что они заводили меня в какие-то дебри, а на поверку оказывались пшиком.

Так что, расправив плечи, я пободрее зашагал вперед. Путь мой от трамвайной остановки лежал к кинотеатру «Луч». Потом я срезал дорогу через старые казармы, место хулиганское.

Встречавшиеся компании молодежи взирали на меня настороженно, а то и агрессивно. Я немножко напрягся, когда от одной из групп антиобщественных типажей отделился мелкий шнырь, из тех зачинателей скандалов, что подкатывают с наглым требованием: «Эй, шляпа, дай закурить». Но он тут же отчалил в сторону, демонстративно сплюнув на землю. Вообще, меня уже давно не задирали на улицах. Все же телесный объем, вес и самоуверенность придают тебе свойство ледокола, который спокойно ходит по любым льдам.

За казармами я перешел через каменный мостик, перекинувшийся через узкую речушку Даниловку, и очутился в Голландской слободе. Когда-то здесь действительно жили голландские купцы, край в то время процветал и стоял на торговых путях. Сегодня голландцев не осталось, зато сохранилась былая аккуратность, геометрически правильная застройка, брусчатка с электрическими фонарями. Сегодня здесь в двух-трехэтажных домиках располагались конторы речфлота и мясозаготовок, а также проживал всякий чиновничий люд невысокого полета.

Там, рядом с заколоченным досками костелом из красного кирпича, ждал меня Пономарь. Вон он прогуливается возле афишной тумбы – мелкий, тщедушный, с клочковатой бороденкой и шальными глазами. Одет в тряпье, на плече сума – ну чистый странник, такие до революции толпами бродили по всей стране. Сейчас их поубавилось, но тоже немало осталось – шатаются по подворьям, монастырям, питаются слухами, их же и распространяют. Эта внешне безобидная публика может быть весьма вредной в руках антисоветского элемента, умеет она подогревать народ разными небылицами и зажигать пламя недовольства. Но может быть и полезной в хороших руках, таких как мои.

И эти хорошие руки сейчас будут трясти бродягу Пономаря как грушу. Он наверняка сам не представлял опасность добытых сведений, иначе, при его пугливом характере, просто промолчал бы. И сейчас, узнав о кровопролитии, примется всячески отлынивать, искать причины, чтобы спрыгнуть и уйти в тину. Так что привлечь его к дальнейшей разработке будет крайне затруднительно. Но деваться ему все равно некуда.

– Ну заварил ты кашу, – сказал я, приблизившись к нему.

– Какую кашу? Где каша? – затараторил Пономарь.

– Да с этим твоим Саввой, – начал я.

И тут меня накрыло. Почти так же, как тогда, перед артобстрелом в украинской мазанке, только, понятное дело, без истерик и криков. Все внутри завибрировало: «Опасность! Смертельная!» И это в огромном городе, средь бела дня, а не в наполненном кулацкой нечистью ночном лесу! Конечно, это выглядело со стороны странно и даже дико. Но я, не раздумывая, повинуясь спасительному импульсу, рухнул на брусчатку, ударившись коленом и локтем так, что слезы брызнули из глаз.

Как-то приглушенно отозвалось: «Ну и дураком же я сейчас выгляжу». И следом кольнула болезненно-маразматичная мысль, плавающая в гамме раздерганных чувств, – лучше бы предчувствия сбылись, чтобы не смотреться жалкой пугливой тварью. Ну и накликал.

Первая пуля пролетела где-то совсем рядом. Прямо надо мной. И я знал, что предназначена она была именно мне. Уже потом слух различил грохот выстрела. Били откуда-то справа. По звуку – похоже, шмаляли из чего-то такого серьезного, типа «маузера».

– Ложись! – крикнул я Пономарю, но было уже поздно.

Еще один выстрел. И что-то грузно шмякнулось рядом. Потом это что-то пискнуло и затихло. Краем глаза я различил валяющееся на брусчатке тело Пономаря. Порыв кинуться к нему, помочь был тут же смыт чувством самосохранения. Сперва самому выжить надо!

Я перекатился, сумел достаточно ловко вскочить на ноги.

Грохнул еще выстрел, и по бедру будто горячая спица прошла. Но нога не подкосилась, не онемела. Не первое мое ранение, и на автомате я оценил его как поверхностное. Если ноги не подгибаются и бежать можешь, это не ранение, а пустяк. А сейчас бежать – это единственная возможность спасти свою драгоценную шкуру. И хорошо, что до арки двухэтажного дома рукой подать.

Отчаянным прыжком я укрылся за афишной тумбой. Только это так себе защита, хлипкая. Пуля «маузера» ее может и пробить. Поэтому надо рвать вперед.

Набрав дыхание, зигзагами, как заяц, бросился в арку дома… Шаг, другой… Быстрее!

Прислонился к обшарпанной стене, перевел дыхание. Выдернул из-за пояса «наган». Против «маузера», который бьет на километр, конечно, моя игрушка не тянет. Но и стрелок не будет там торчать вечно. Или убежит. Или решит подойти поближе и тогда напорется на мой вежливый ответный огонь…

Послышался милицейский свисток. Топот ног.

И я понял, что стрельба на сегодня закончена. Внутренний холод отступил. На его место пришла нервная пустота.

Вскоре я смотрел на тело Пономаря. Пуля аккуратно пробила ему голову.

Ну что, Александр Сергеевич, поигрался в бюрократа, пристроился в теплом кресле областного ОГПУ, пообвыкся с бумажной работой, так пора и честь знать. Опять ты на передовой, где пули свистят. И опять смерть рядом – собирает свой урожай…

Глава 4

Боже же мой. За что мне такие муки? То по трупам идти приходится. То рапорта писать и объяснения… Да, такого давно не было – два убийства за два дня фактически в моем присутствии.

Зато будто струна натянутая лопнула со звоном. И я осознал, что топор уже не висит непосредственно над моей головой. Но и не убран подальше, а скорее отложен, хотя враг может извлечь его снова в любую минуту. Ох, сказать, что все это мне не нравилось, – не сказать ничего. Я точно вляпался во что-то очень серьезное, и теперь в сторону уже не отойдешь.

Подстрелили моего осведомителя действительно из «маузера». Хорошая машинка. Послевоенный калибр девять миллиметров, эффективная дальность стрельбы до трехсот метров, но требует твердой руки и хорошей подготовки. Били метров со ста, притом снайперски. Стрелок выбрал позицию на балконе костела. Если бы не моя интуиция, то меня тоже положил бы. А так только ранил, да и то пуля всего лишь чиркнула по ноге. Считай, царапина – перевязал и забыл.

Стрелок сработал на оценку «хорошо». До пятерки недотянул, поскольку одна цель не была поражена. Но для диверсанта важно не только уложить цель, но и незаметно уйти с места акции. А отход был подготовлен настолько качественно, что мероприятия по преследованию, опрос местных жителей ничего не дали. Равно как и осмотр места происшествия.

Вопреки своему обыкновению, Раскатов не стал распекать меня, кричать и лупить кулаком по столу. Наоборот, пригласил садиться. Накатил коньяка в серебряные рюмки. И приказал:

– Пей!

Как у закоренелого спортсмена, отношение к выпивке у меня непримиримое. То есть практически не пью и от этого нисколько не страдаю. Поэтому начал отнекиваться.

– Тебе расслабиться надо, Сашок. Пей! – гаркнул начальник.

– Надо, – горестно согласился я и опрокинул в горло обжигающий напиток.

После второй рюмки, оценив мой вспыхнувший ярче обычного румянец на щеках, Раскатов удовлетворенно кивнул:

– Процесс излечения пошел… А теперь выкладывай, что думаешь?

– А что тут думать. Гарантию даю, что два убийства связаны между собой. Уверен, что у винного склада лиходей каким-то образом засек нас. При этом спокойно завершил кровавое дело. И спокойно ушел.

– Почему так думаешь?

– Скажете же, что поповские сказки. А я почуял там взгляд… И на площади почуял, иначе первая пуля мне бы досталось.

– Барометр ты наш… Продолжай.

– Осознав, что сделка на винном складе засвечена, неизвестный стал продумывать источники утечки. И вспомнил о Пономаре.

– Значит, между ними связь была.

– Должна была быть. В общем, проследил он за нашим осведомителем. Версию проверял, прикидывал, не потянут ли того в ОГПУ на разговор. И в яблочко попал – Пономарь как раз с уполномоченным и встретился.

– На тебе написано, что ты огэпэушник? – скептически полюбопытствовал Раскатов, законно предположив, что в темноте у винного склада если убийца и видел меня, то вряд ли бы рассмотрел достаточно хорошо, чтобы потом опознать.

– Значит, написано… В общем, решили враги устранить угрозу самым простым и радикальным методом – парой выстрелов из «маузера». Ну вот кем надо быть, чтобы сразу стрельбу открывать!

– Опытным и расчетливым врагом. Видимо, он сильно боялся, что осведомитель передаст нам еще какую-то информацию. И допускал, что эта информация уже у тебя. Потому решили положить вас обоих.

– Для меня непонятно, как Пономарь в такое осиное гнездо проник, – задумчиво произнес я. – Кто его, бродягу, к серьезным людям пустит?

– Случайно наверняка. Где-то что-то услышал, а потом попал под прицел. Нужно его контакты проверять, – выдал Раскатов начальственное указание, которое меня не слишком порадовало.

– В последнее время Пономарь терся при Свято-Троицком монастыре и Среднем подворье. Да и еще черт-те где. Но там что-то узнать маловероятно. Проходной двор.

– Все равно подработать надо.

– То есть дело мы себе берем? – задал я главный вопрос.

– А ты в угрозыск все сплавить хочешь? – усмехнулся Раскатов. – Дело по винному складу официально на них. Но неофициально… Такие казусы – это наша сфера. Я уже кое-кому сообщил. И не дай бог, если после этого гости столичные нагрянут.

– С чего это? – удивился я.

– А их такие факты, с пентаграммами всякими, сильно забавляют. Так что активнее надо работать.

– Нам хлеба не надо, работу давай.

– Вот именно. А для начала надо установить, кто такой этот Савва, – постучал мой руководитель пальцем по лежащей перед ним фотографии, сделанной в судебном морге. На ней был убиенный неизвестный парень.

– Если местный – установим. А если залетный… – с сомнением протянул я.

В принципе, установление личности – процедура отлаженная. Рассылаются запросы в соответствующие картотеки. Фотографии разыскиваемого помещают на стенды возле милицейских подразделений и разных государственных учреждений. Газеты еще есть. Все это должно работать как часы. Теоретически. Но фактически у нас, правоохранительной системы Страны Советов, отсутствует централизованный учет населения. После революции отменили паспорта как наследие тяжелого прошлого. Сегодня их заменяют трудовые книжки, справки из колхозов, удостоверения личности, которые вовсе не обязательны. Руководство ОГПУ не первый год проталкивает идею паспортизации населения, но пока успеха в этом не имеет. Так что беспаспортное население достойному учету не поддается. Контроль за ним ослаблен. Шатается народ где хочет, без пригляда. А ведь при ставшем уже очевидном усилении классовой борьбы, когда антисоветские организации растут как грибы, беспаспортный режим – это непозволительная роскошь. И как тут чего искать?

В общем, перспектива установления личности неизвестного ввергала меня в уныние. И даже если удастся зацепить что-то по учетам, это все очень долго. Пока почта дойдет. Пока отработают запрос. Пока ответ направят.

– Разрешите, товарищ начальник управления? – послышалось после вежливого стука.

– Заходи, – кивнул Раскатов гостю.

В кабинет зашел Казарян, заместитель начальника моего СО (секретный отдел). Это был приземистый, с борцовской фигурой и реденькими седыми волосами на голове армянин – он отличался веселым нравом, был хитер, как змей, и опытен, как черт. Под мышкой держал кожаную папку с документами.

– На подпись, Максимильян Данилович. Срочно.

Раскатов открыл папку и углубился в изучение документов. Один отложил в сторону, с чувством почеркав красным карандашом не понравившиеся ему слова. А на остальных поставил свою заковыристую подпись.

Казарян в это время, скромно примостившись на стуле, быстро и внимательно шарил глазами вокруг. Такая многолетняя профессиональная привычка – все видеть, замечать и анализировать, может, что и пригодится в работе. Его взор упал на фотографию на столе.

– Можно взглянуть? – Он потянулся к снимку. – О как! Младшего Агафонова прихлопнули!

– Кого? – встрепенулся я.

– Савву Агафонова. Это староверская семья в Нижнереченском районе, – пояснил Казарян. – Там у них село почти все семейное. Их фамилия у староверов весьма в почете. Власть они, конечно, не любят – притом как прошлую, так и нынешнюю. У них любая власть на Руси – от Антихриста. Присматриваемся к ним давно, но вроде вреда особого от них нет, так что гнездо не ворошим во избежание. А что там у них внутри их общины – одному Богу известно.

– Надо этих Агафоновых за цугундер взять! – запальчиво воскликнул я. – Пускай поведают, куда и зачем Савву этого посылали. И про книжечку, которую при нем нашли.

– Надо, – кивнул Раскатов.

– Ну так отправьте меня в командировку. Я готов. Как штык.

– Нижнеречье на самом отшибе области, – заметил Казарян. – Глухие закутки, там староверы еще со времен Петра Первого прятались от властей. Туда сейчас добраться целая проблема. Знаешь ли, Александр Сергеевич, трамваи туда не ходят. Только пароходом или вскачь. Да и народ летом часто на промыслах. Не уверен, что сразу Агафоновых найдешь. Скорее зависнешь там на месяц-другой.

– Разумно, – согласился Раскатов. – Вот что, Сашок. Телеграфируем районному уполномоченному, пускай справки наведет, народ подключит да поспрашивает об Агафоновых этих. И о Савве их. А потом уж ты на место отправишься, вцепишься своими зубками – молодыми да острыми.

– Все захваливаете, Максимильян Данилович.

– Я? Тебя?! А ну пошел работать, бездельник! – Раскатов грохнул по столу кулаком так, что чернильный прибор подпрыгнул.

Стол этот был легендарным. Уже много лет от избытка чувств Раскатов лупил по нему кулаком. И не упускал возможность напомнить мне, что с прошлого места службы в Углеградске он притащил два деревянных предмета – стол и уполномоченного Большакова, то есть меня.

В глазах Раскатова мелькнули смешливые искры, и я понял, что бил он сейчас по столу больше для порядка, чем для устрашения моей и так вечно устрашенной им натуры.

Я поднялся со стула, но тут Раскатов остановил меня жестом:

– В общем, так, заводи агентурное дело для установления и последующей разработки неустановленных сектантов. Как назовешь?

– «Индейцы», – брякнул я.

– Это еще почему? – удивился Казарян.

– Доколумбовские индейцы баловались человеческими жертвоприношениями.

– «Индейцы», – усмехнулся Раскатов. – Пусть будет так. Ну и чтобы по агентурному делу «Бобры» результат был.

– Будет, – вздохнул я.

Агентурное дело «Бобры» было заведено для разработки контрреволюционной организации «Русь Свободная». С ней давно надо было что-то решать. Только вот ждали курьера из Москвы, чтобы прихлопнуть всех разом.

В общем, планов у меня было громадье, в отличие от времени, которого вечно не хватало.

Но тут вдруг нам всем стало не до чего. А все Чиркаш, идейный наш обкомовский блюститель. Какой леший его тогда к нам принес? И накаркал такое, революционер пламенный!..

Глава 5

В кабинете пусто. Всех его обитателей сняли с места и отправили в Угловский округ. Там в селе Ольховская пятеро пьяных и потерявших все берега хулиганов, все как на подбор детишки кулаков и подкулачников, подстрекаемые матерыми кулаками, вооружившись кольями, избивали попадавшихся им на улице бедняков, колхозников и ответственных работников, выбивали рамы и выламывали двери в их домах. Орали: «Нас и наших отцов обложили кратно и индивидуально, но мы вам покажем, как нас трогать! Мы, бандиты, месть всем колхозникам!»

Перед этим выступлением кулачество села распускало провокационные слухи о готовящейся на Руси «Варфоломеевской ночи», в которую «справные хозяева» разом перебьют всех членов колхоза и коммунистов с активистами. Погром продолжался несколько часов, в результате чего все село было охвачено паникой, некоторые селяне оставляли свои дома и убегали на гумна и в поле. По имеющимся сведениям, сильно избитыми оказались председатель колхоза, два члена сельсовета, один член партии и активисты села – всего полтора десятка человек.

Раскатова полученное сообщение о массовых беспорядках взбесило. Он собрал весь наш отдел и отправил усмирять хулиганье. При этом приказал арестовывать всех, хоть краешком причастных. При сопротивлении применять самые жесткие меры. В общем, патронов не жалеть!

Вот и отправились мои соседи наводить порядок. Вообще, наш секретный отдел постпредства состоял в основном из опытных, уверенных в себе специалистов. По большей части они начинали службу еще в ВЧК и повидали на своем веку многое. На их фоне я ощущал себя зеленым новобранцем. Или скорее щенком, попавшим в свору матерых волкодавов. Или, что еще хуже, каким-то самозванцем, занявшим чужое место. Но Раскатов в меня верил. Не столько в мои блестящие оперативные данные, сколько в мое упрямство и сопутствующую мне в трудах удачу.

Раскатов и перетащил меня в область в прошлом году. Это нас наконец настигла награда после той нашумевшей истории двухлетней давности. Тогда я был молодым сотрудником, только после курсов, а Раскатов руководил окружным отделом ОГПУ. Общими усилиями мы вернули тогда государству двадцать тонн золота и прихлопнули кровавую банду некоего Атамана. Мой вклад в то дело был настолько ощутим, что я мог рассчитывать на благодарность трудового народа и руководства ОГПУ.

Вся бодяга тянулась больше года. Наверху совещались, то ли за такие успехи нас наградить, то ли присмотреться повнимательнее, а все ли золото мы вернули государству и какими такими хитрыми путями вычислили банду. Надо отметить, что опасаться нам было чего. Картина в докладных и картина в реальности различались достаточно сильно для самых строгих оргвыводов. Но все хорошо, что хорошо кончается. В итоге, с запозданием на год, мне вручили именное оружие с подписью товарища Менжинского. Раскатова перевели в область на ключевую должность – зампостпреда ‒ начальника секретного управления, под которым вся агентурная работа. Ну и мне здесь местечко нашлось, чему, как молодой начинающий карьерист, я был искренне рад. Если бы еще не вечный страх опростоволоситься и не оправдать надежд. Но пока вроде работа шла без особых взлетов, но и без сильных провалов. Я был эдаким середнячком. Но середнячок в большом городе – это куда лучше примы в лесах.

Внутренний телефон зазвонил так, что я подпрыгнул. Он вечно так звонит. Наверное, специально на такую громкость поставили, чтобы к начальству ты подходил уже взбодренный, с натянутыми нервами и в ожидании целебного разноса. Сердце-то не железное, екает.

– Ну-ка, Сашок, подойди, – прозвучал в трубке голос Раскатова.

Вкрадчиво так, но видно, что он на взводе.

Начальник в кабинете был не один, но, видя, как я застыл на пороге, только махнул рукой:

– Заходи, Сашок, гостем будешь. Заодно вопрос животрепещущий обсудим.

Я поморщился. Мне показалось, что кабинет руководителя стал как-то теснее. Притом знакомо теснее. В пространстве, достаточно просторном для обычных людей, теперь воцарился Чиркаш.

С Раскатовым главный областной идеолог был знаком еще с Гражданской войны. Они вместе сидели в узилище у белогвардейцев, вместе их пытали и водили на расстрел, но недострелили. Так что Чиркаш бывал в этом кабинете часто. Пропускали старые боевые товарищи порой по рюмочке, вспоминали былые времена, а заодно решали служебные вопросы. А общих вопросов у идеологического отдела обкома и ОГПУ была тьма-тьмущая. И некоторые настолько острые, что о них порезаться можно.

Вот и сейчас – рюмочка была. И вопросы были. Притом, судя по виду моего начальника, не шибко они его радовали.

– О, поэт, – бросив на меня быстрый взгляд, кивнул Идеолог. Он почему-то считал необходимым в честь моего великого тезки Александра Сергеевича Пушкина именовать меня высоким званием поэта. – Ну, послушаем твое слово. Правда, не слишком весомое. Такое пустячное.

Такая вот у него неприятная привычка – жить спокойно не может без того, чтобы не подначить, съязвить и высмеять. Притом делает это механически, а не с целью кого-то унизить и принизить. Так, пнул по ходу котенка на улице и пошел дальше, потому что так привык, и вообще, нечего ему на дороге попадаться.

– Так устами младенца, знаешь ли, истина глаголет, – сказал Раскатов. – А ты продолжай, продолжай.

– Да что продолжать! А то ты не знаешь, как после этого… – Идеолог замялся, а потом повторил услышанное у Вари определение: – Как после этого жертвоприношения город гудит.

– Погудит и затихнет, – отмахнулся Раскатов. – А мы пока этих сектантов найдем. И по всей пролетарской строгости с них взыщем.

– Мелко мыслишь! Это все змеиное староверческое кубло. Оттуда, как гадюки, все эти сектанты лезут. Все эти их зверские обычаи, когда за Христа своим детям головы рубят. Все эти массовые убийства и самоубийства. Ведь это у нас в области процветала секта «Спасово единство». Знаешь, какой они способ смертоубийства изобрели? Клин в дерево вбивают, потом в образовавшуюся щель руку человека суют и клин выбивают. Кости дробятся, руку не вынешь, на помощь никто в глуши не придет. Так главарь этой секты всех своих близких родных сначала к деревьям прикрепил, а потом и себя самого – и всех до смертного исхода. И все это исключительно ради спасения души, во имя Бога. Вот что у них за Бог такой, а?

– Сектанты, – пожал плечами мой начальник. – Но «Спасово единство» еще при царе-батюшке разгромили и по каторгам с глаз долой разогнали. Таких больше нет вроде бы.

– А вроде и есть. Ты про жертвенное приношение, что, забыл? Но хуже даже не то, что они друг друга во имя Христа режут и подушками душат. Хуже то, что они как смущали народ, так и смущают. Ни жить не могут, ни даже умереть, чтобы смуту не внести. Надо их зачищать. В Нижнеречье, в Солигорске. И поименно. – Идеолог потянулся за портфелем, который стоял в его ногах, щелкнул золотистыми застежками и вытащил список на нескольких листах.

– Войсковую операцию предлагаешь? – недобро прищурился Раскатов.

– Предлагаю! – махнул сжатым до белизны кулаком Идеолог. – Пора этот гнойник в Нижнеречье вырезать!

– Экий ты скорый. И так по всей области волнения. Не принимает часть народа коллективизацию. Падки на агитацию кулаков, подкулачников и религиозных мракобесов. А ты предлагаешь в улей головешку горящую сунуть.

– Не в улей, а в осиное гнездо! И выжечь все к чертовой матери!

– И бунт устроить? Уже наворотили в Юсуповке твои архаровцы из агитационного поезда. Хорошо, без большой крови обошлось.

Идеолог поморщился. Два месяца назад в Юсуповку, село богатое и глубоко религиозное, прибыл специальный агитационный поезд. Сначала агитаторы ввели в ступор селян сатирическим представлением, где прошлись и по попам, и по Библии, и по самому Господу Богу. А потом протащили на собрании членов артели и коммуны решение передать местную церковь на культурные и антирелигиозные нужды. Вылилось все в массовые беспорядки, где ударным кулаком были богомольные женщины в длинных одеждах, платках, вооруженные коромыслами, ухватами, граблями и прочей боевой утварью. Сначала отметелили от души агитбригадовцев и местных активистов. Потом, когда толпа выросла и рассвирепела, запылал дом местного милиционера. Пришлось бросать на подавление отряд из милиции и наших сотрудников. Арестованы были двенадцать человек, а потом приговорены к разным срокам. Церковь вернули верующим. Но проблем это не решило. Однажды запылавшее недовольство росло, пока еще не вырываясь наружу пламенем. Но лиха беда начало.

– Не-ет, дорогой мой, – покачал головой Раскатов. – Мы только две недели как контрреволюционную ячейку организации «Крестьянская вольность» в Нижнереченске взяли. Семерых отпетых контрреволюционеров, вооруженных и решительных. Они восстание на конец мая готовили, но мы им планы порушили. А на свободе их еще сколько осталось! Мы их выдергиваем. Аккуратненько. Кислород им перекрываем. А ты предлагаешь ударить по площадям и сразу все вокруг взорвать? Чтобы сельсоветы пылали? Вон, зайди в кабинеты. Там пусто. Мои люди в Угловске антинародные беспорядки подавляют. И так изо дня в день! У нас не хватает сил, пойми!

Раскатов говорил сущую правду. И что сил нам давно уже не хватает, потому как штаты слишком малы для объема решаемых задач и угроз текущего момента. И что беспорядки вспыхивают постоянно. И что во всей области Нижнереченский – это самый взрывоопасный район, где постоянно контрреволюция, беляки недобитые и эсеры воду мутят. Там уже больше года шло шевеление под лозунгами: «За собственность, свободную торговлю, хорошую землю. Против отвода удобных земель колхозам», «Добиваться вольной торговли, чтобы не отбирали у мужиков хлеб». Три месяца назад там произошло нападение на воинское подразделение, преступники завладели полусотней винтовок. Удалось установить четверых нападавших, но они успешно скрывались в лесах и на заимках. Только одного неделю назад прихлопнули при задержании. Да и у населения, занимающегося охотой, оружия полно. Леса там непролазные, есть где скрыться. Хотя и проредили мы подполье там неплохо, однако в каждом из нас жил страх, что однажды все Нижнеречье запылает.

– Близоруко смотришь, – буркнул Идеолог. – Не по-партийному.

Тут Раскатов, не отличавшийся долготерпением, вышел из себя. Он был из поколения железных людей, целеустремленных до фанатизма, ясно видящих цель. Грубый, откровенный упрямец. Был он жесткий, при необходимости жестокий, но вместе с тем обладал какой-то врожденной мудростью. Так что, в отличие от того же Чиркаша, тоже железного и твердокаменного, но привыкшего рубить сплеча, мой начальник обычно принимал самое оптимальное и справедливое решение – был у него такой дар. И сейчас я с ним был полностью согласен.

Он со страшным грохотом ударил ладонью по столу и взревел:

– Что?! Близоруко? Ты у нас дальнозоркий? Гражданскую войну новую в области хочешь разжечь? С людьми работать надо! Объяснять им суть момента, а не лезть по любому поводу с ружьем наперевес!

– От ОГПУ ли слышу? – недобро осведомился Идеолог. – Вы карающий меч. А уговаривать мы должны.

– Хреново уговариваешь! – успокоился немножко Раскатов. – Гаврила, не полезу я сейчас в Нижнереченск и окрестности. Там все на грани взрыва. Вот изымем по-тихому всех контрреволюционных заправил, тогда можно будет заняться твоим политпросвещением по полной. Тогда и церкви будешь закрывать, и спектакли про жирных попов показывать. Но позже, сильно позже.

– С тобой всю мировую революцию проспим, – недовольно буркнул Идеолог.

И отступил. Он прекрасно знал, что Раскатова, убежденного в своей правоте, сдвинуть с места ни один трактор не сможет.

Впрочем, сдвигать с места, спорить и что-то доказывать не пришлось. Вскоре взорвалось все само! Да еще как!..

Глава 6

Я достаточно быстро притерпелся разглядывать ноги прохожих и ощущать себя каким-то гномом, добрым жителем подземелий. Ко всему привыкаешь. Даже к тому, что комнату мне выделили в подвальном помещении, ниже брусчатки. Так что приходилось смотреть на мелькающие в оконном проеме туфли, лапти, ботинки куда-то спешащих людей. Это было даже забавно. Хуже всего здесь, когда дождь – тогда хоть святых выноси. Через какие-то совершенно невидимые щелки и трещины вода протекает в комнату, и порой приходится ходить в галошах, хлюпая по лужам.

Помещение было просторным, со сводчатым низким потолком. Удобства, понятное дело, во дворе. Зато имелся водопровод и причитающийся в довесок к нему кран с металлической раковиной. Варя пообвыклась здесь куда быстрее меня и даже полюбила нашу подвальную каморку с отдельным входом со двора. Ведь теперь, после ее жизни с тремя сестрами в небольшом родительском доме, общежития и съемного угла, точнее койки, у нее было собственное жилье. Свой дом, своя крепость. Только мебель чужая, казенная, с металлическими бирками «Хоз. ОГПУ». Но она пыталась украсить наше жилое пространство всякими милыми безделушками – скатертями, фигурками на полках. А порядок у нас царил, как в ее хирургическом отделении, – полная стерильность и четкое распределение всех вещей исключительно по своим местам.

Да, мой дом – моя крепость. И вот теперь, посреди ночи, в мою крепость ломились. Колотили сапогом. Да еще орали:

– Александр Сергеевич, вставай!

Эх, где мой сладкий сон? Бросить бы сейчас на этот противный голос гранату да упасть бы опять в объятия Морфея. Но нельзя. Надо просыпаться.

Я вернулся в реальность. В дверь опять заколотили. На улице урчал автомобильный мотор.

Сердце екнуло. Не люблю таких ночных визитов. Могут прийти, чтобы уйти вместе с тобой. А могут прийти и за тобой. Чекистская судьба нередко переменчива.

Спросонья, тяжело шаркая тапками по полу, я доплелся до входной двери. Отодвинул засов. И увидел стоящего на пороге и чему-то радующегося Сына Степей.

– Тревога! – бодро воскликнул он. – По машинам!

– Что там опять у нас не так? – заворчал я. – Антанта вернулась?

– Нижнереченский район вспыхнул! Активистов и партийных убивают!

– Вот же… – Я хотел витиевато и очень неприлично выругаться, но тут заметил, что Варвара тоже поднялась, и прикусил язык. Она же знает, что муж ее предельно корректен и воспитан, а нецензурные выражения просто чужды ему по духу.

Собраться мне – две минуты. Одеться по дождливой погоде, накинув матерчатую куртку, засунуть за пояс «наган», захватить разложенные по специальным коробочкам патроны – их запас карман не ломит. И в путь-дорожку дальнюю, с барабаном и песнями.

Грузовик был не наш, а военный – войск ОГПУ. В кузове расположилось человек десять сонных или, наоборот, настороженных столь быстрыми переменами бойцов во главе с бравым командиром, всем своим видом демонстрировавшим, что ему море по колено и душа рвется в бой. Из постпредства были только я и Амбага.

По дороге Сын Степей ввел меня в курс дела. Оказалось, что до железного рудника в Нижнереченском районе добрался израненный коммунар. Сообщил, что ночью в их село Акташинское тайком проникла вооруженная банда. Лихие людишки аккуратно рассредоточились по домам сообщников, а утром приступили к своей бандитской работе. На пороге клуба, где должно было состояться совещание немногочисленного сельского партийного актива, негодяи застрелили из винтовок начальника милиции и председателя сельсовета. Затем отправились в школу, где тремя выстрелами, с каким-то особым смаком, уложили учителя. Из домов вытащили бывшего красноармейца и двух партийных, заперли в сарае, пообещали устроить над ними всенародное судилище. И торжественно объявили, что советской власти пришел конец, поднято всенародное восстание, которое охватит сначала область, а потом и всю страну.

Похоже, в предводителях бунта был наш фигурант – Порфирий Тиунов, активный участник «Крестьянской вольности».

Больше никакой внятной информации о восстании не было. Места отдаленные, лесные. А кабель телефонной связи бандиты перебили сразу же. Ну что ж, судя по всему, действуют враги продуманно, с размахом. Значит, и легкой прогулки не будет, а дела нам предстоят горячие. Ничего не попишешь, дело не сапог, с ноги не скинешь. Будем восстанавливать исторически закономерный ход вещей.

Работа уже кипела. Были подняты по тревоге во всех окрестностях военные, милиция, ОГПУ. Со стороны Пименского района на бунтовщиков двигалась пехотная часть, усиленная кавалерией.

Наш грузовик проколдыбал по брусчатке центра и, высвечивая дорогу желтыми фарами, углубился в окраинные, неосвещенные районы. Вскоре со скрипом тормозов остановился на территории речного порта.

У пристани стоял колесный пассажирский пароход «Коммуна», осуществляющий перевозки людей по многочисленным рекам нашей области, которая по территории равна трети Европы. Он был построен еще до революции и назывался тогда «Александр Третий». Сейчас, в свете прожекторов, казался очень большим и каким-то таинственным. Длинный белый корпус, двухэтажные палубные надстройки с рубкой, каютами, высокая труба. Возникало ощущение, что река для него слишком тесна, он рвется на океанские просторы, к неоткрытым островам.

Но к необитаемым островам Тихого океана этому пароходу не попасть никогда. И в ближайшие дни не возить ему праздных пассажиров и не радовать их корабельным буфетом. Приказом начальника ОГПУ пароход «Коммуна» был реквизирован под нужды чекистско-боевой операции.

На территории порта уже стояли несколько легковых машин и грузовиков. Активно шла погрузка бойцов войск ОГПУ и каких-то гражданских субъектов. Также было полно сотрудников нашего ведомства, которые выглядели какими-то пришибленными. Руководил всем Антон Глущин, заместитель постпреда ОГПУ по области, человек жесткий и очень неглупый, в Гражданскую войну командовавший отдельной кавалерийской дивизией. Войсковая работа ему отлично знакома, так что за командование можно не беспокоиться.

Меня панибратски хлопнули по плечу, крепко так, тяжело. Я обернулся и пожал протянутую ладонь.

– Привет, поэт! – воскликнул Чиркаш.

Его-то что сюда принесло? Хоть он и старался выглядеть озадаченно-озабоченным, но было заметно, что в нем искрится безмятежная радость человека, который в кабине лифта, летящей с высоты вниз, может гордо изречь: «Ну я же говорил, что этот ржавый лифт рухнет с десятого этажа!» Конечно же, он не удержался и изрек:

– Ну что, проспали бунт, чекисты! А я предупреждал!

– Вы тоже с нами? – кисло осведомился я.

– Это еще кто с кем – неизвестно. Партия, она всегда на передовой. Кто народ будет распропагандировать? Кто жизнь налаживать мирную? Это тебе не ружьем махать, поэт!

– Ну да, – хмыкнул я, представив, как долго он сможет пропагандировать и распропагандировать, если за его спиной не будет человека с ружьем.

– А еще со стороны обкома за нами контроль за оказанием помощи населению. А помощь бывает материальная. Идеологическая. И медицинская, – наставительно произнес Идеолог.

В подтверждение его слов я рассмотрел в толпе Яцковского с медсестрой из первой больницы. И их привлекли на мероприятия, слава богу, о Варе не вспомнили! К сожалению, работа для доктора там наверняка найдется. И как для хирурга, и как для судебно-медицинского эксперта.

На пирсе царила погрузочная суета. На палубу затаскивали ящики с боеприпасами, оружие. На борт удалось даже затолкать небольшую пушку.

Корабельная прислуга металась в ужасе. Привыкли эти речные извозчики возить самую разную публику – старателей в трюмах, начальников в каютах первого класса. Но нашествие солдат и бряцанье оружием выходило за все привычные рамки. Да еще понукают все кому не лень: «Быстрее – время не терпит!» Одни у них расстройства. И не пофилонишь – быстро за саботаж упекут.

Военные грузились более-менее организованно. Зато гражданские все время путались под ногами и чему-то в голос возмущались, качали права. Эх, все же мне по душе армейский порядок, которому я отдал детство и юность, а не гражданская расхлябанность. Вот гаркнуть бы этим штафиркам: «Равняйсь, смирно! Если вы такие умные, то почему строем не ходите?!» И все бы встало на свои места. Но нельзя ранить трепетную душу гражданского человека.

В итоге все успокоилось и организовалось. Пароход, как боевой слон, издал трубный рев и понес нас на сечу, тяжело отчалив от пирса.

Потекли неторопливые часы нашего плаванья. До безобразия неторопливые, потому что душа бойцов рвалась в бой, а лопасти парохода хлопали ритмично и без особой суеты, им наши треволнения и вся ситуация были глубоко безразличны. Как могли, так и лупили по воде.

Мне отвели небольшую каюту с попутчиками – Сыном Степей и сотрудником экономического отдела постпредства. Они горячо и неустанно обсуждали перспективы нашей вылазки и причитали, как на базаре. Перемалывали из пустого в порожнее, возбужденно и многословно. Настроения преобладали шапкозакидательские. Экономист долдонил, что бедняк за контрой не пойдет, сам врагов советской власти на вилы поднимет, а сплоченное боевое ядро повстанцев мы быстро перебьем. Сын Степей весело вторил ему, рука его сама тянулась к шашке.

Я таких настроений не разделял. По Тамбовскому восстанию помнил, какой он бывает, крестьянский бунт. И насколько он жесток. Тогда коммунистов привязывали к лошадям и до смертельного исхода таскали по дорогам, вспарывали животы и набивали сеном, палили живьем в хатах. Думаю, и сейчас мы увидим нечто похожее. Эти выступления всегда одинаковы и крайне жестоки.

В дискуссии я участие принимать не стал. Это для них все внове. А для меня война – это дело привычное. Тяжелое, но какое-то противоестественно притягательное и азартное. Как пьянка – похмелье приходит потом, а пить очень даже интересно.

Я упал на узкую койку, по-барски застеленную чистым постельным бельем. И, не обращая внимания на фоновый шум, стал проваливаться в глубокий сон.

Потому что война – это не только про атаки и пострелять. Война еще – это при малейшей возможности хорошо поспать и сытно поесть. Потому как неизвестно, когда еще удастся…

Глава 7

Глаза у арестованного были слегка бешеные, в них время от времени вспыхивали искры сумасшедшинки и безудержной жажды крови. Обычное дело. Человек находился не в себе, не в состоянии вернуть нормальное восприятие окружающего. Его пожрала одна на всех, но пламенная страсть – коллективная жажда погромов и убийств. Так бывает, когда собирается толпа что-то громить. И отдельный неповторимый индивидуум становится всего лишь жалкой частицей общего разума и общих низменных страстей. Некоторых после этого отпускает сразу, и они искренне не понимают, как поддались общему порыву. Других не отпускает никогда. Так и остается гореть в их груди этот дьявольский огонь разрушения.

Этого худосочного, уже немолодого, с широкими мозолистыми ладонями, вздувшимися на руках и лбу венами, бородатого мужичонку задержали в селе Игоничево, куда он вместе с двумя своими подельниками прискакал поднимать народ на бунт. Но его там встретил не жаждущий освобождения крестьянский люд, а взвод пехотного полка. Подельников пехотинцы уложили наповал, а под этим субъектом завалили лошадь. Он еще пытался отстреливаться, но таковой возможности ему не предоставили – спеленали качественно, не дернешься, и доставили на допрос.

Сейчас бунтовщик весь исходил злобой. А ведь мало что так сильно изнашивает организм и отравляет жизнь, как бессильная злоба. Конечно, он бы с удовольствием переколол нас вилами, порубил шашкой, сварил в кипятке, но бодливой корове Бог рогов не дает. Так что остается ему метать глазами молнии, скрежетать зубами. И отвечать на вопросы. Тоже со злобой и вызовом, но говорил он вполне откровенно. Это такая крестьянская особенность – всегда отвечать, когда спрашивают.

– За что воюешь? – спросил я.

– За то, что власть ваша неправильная, – отчеканил бунтовщик четко, как молитву, зазубренную на уроке Закона Божьего в церковно-приходской школе. – Вами даже пролетарии недовольны! Скоро советскому правлению конец!

– Это Порфирий Тиунов тебе такое сказал? – усмехнулся я.

– Он сказал! Он за народ! А вы – сатрапы!

– Это почему?

– Потому что народ вы обираете хуже старой власти! Научились у царских прихлебателей – как что, сразу штраф! Зерновой налог не заплатил – штраф! И ладно бы деньгами брали, так имущество забирать начали! Вон, сосед мой, пять детей по лавкам! За штрафы весь скарб у него забрали! А Никола, племянник мой. Беднота, голь перекатная! Не мог сдать семь пудов хлеба, так уполномоченные единственную его телегу взяли, пока он в лесу батрачил! И хлеб почти весь забирают! Так что, комиссар, нам пути два – или в колхоз, с голоду пухнуть! Или за обрез и стрелять вас, вешать, распинать!

Глаза его выкатились и налились кровью. Я даже приготовился угомонить его ударом ладони, если он на меня бросится.

Не бросился. Понурил плечи. Но говорить не прекратил, правда, уже не так эмоционально. Как бенгальский огонь – прогорел и затух. Скоро опять вспыхнет.

Самое главное, он нисколько не сокрушался, не жалел о том, что они сотворили и как кровь лили. Он гордился этим.

Из показаний таких пленных уже сложилась некая картина произошедшего. Восстание руководители «Крестьянской вольности» готовили давно и с размахом. Настроения в деревне и так были накалены. Последние годы все антисоветские элементы просто прописались в сельской местности и будоражили крестьян. Много кто там оттоптался – и легальные, и нелегальные организации. Всякие там народнические и «мужицкие» партии, группы «интернационалистов», «крестьянские союзы», «советы хлеборобов», бывшие эсеры, меньшевики и белогвардейцы щедро удобрили идеологическую почву своими ядовитыми химикатами. Да еще градус антисоветских настроений взлетел и из-за госполитики в области зернозаготовок. Крестьяне исправно прятали зерно от государства, привычно считая, что их обирают и притесняют. Государство упорно выколачивало зерно, притом часто с перегибами. А тут и коллективизация подоспела. Да еще притеснения церкви, которая, впрочем, всегда была рада поучаствовать в антисоветской пропаганде. Бунт планировали на конец мая. Вот только за неделю до этого мы нанесли упреждающий удар и арестовали верхушку организации.

Однако все щупальца не обрубили. И Порфирий Тиунов со своими помощниками все же поднял бунт. Почему решился? Ведь еще не восстановил полностью боевое ядро, не затоварился оружием. Да и ситуация с коллективизацией обостряется с каждым месяцем, пополняя число противников советской власти. Почему новый лидер «Крестьянской вольницы» не подождал и ударил именно сейчас? Может, думал, что потом будет поздно?

Так или иначе, бунтовщики напали на село Акташинское. Поубивали актив. И Тиунов, низкорослый и плюгавый, но старавшийся выглядеть величественным, в вычищенных хромовых сапогах, гимнастерке и шароварах, туго перепоясанный хрустящими кожаными ремнями, с шашкой на боку, под радостные крики подельников провозгласил себя командующим освободительной армией. К нему примкнуло немало народа, воодушевленного пламенными и очень хорошо продуманными речами предводителя.

Распотрошив дома лояльных к советской власти селян, от души отпраздновав победу самогончиком, с утра еще не протрезвевшие «освободители» направились в соседнее село Чугунково.

Там актив сопротивления не оказал. Часть его сдалась на милость победителей, но кто-то попытался спрятаться, а то и сбежать, чтобы предупредить власти. Среди активистов была молоденькая медсестричка из сельского медпункта Наташа Авсеева. А ведь я ее однажды видел. Она проходила практику в первой горбольнице, перед тем как ее направили на самостоятельную работу. Полненькая, задорная, общественно активная девчушка, она страшно гордилась этим назначением и была преисполнена самых радужных надежд. Нашли ее местные крестьяне в сарае, где она пыталась спрятаться, зарывшись в сено. Озверевшая толпа стала избивать девушку дрынами и лопатами. «Главнокомандующий» Тиунов, подбадривая народ, выстрелил в нее из «маузера», но промазал – руки тряслись со вчерашнего безобразного перепоя. Тогда несчастную вытащили на площадь, бросили на землю. Собравшийся сброд задорно орал: «Молись, сука! Попила нашу кровь, скотинушка комсомольская!» И под одобрение масс Тиунов лично добил медсестру железным ломом, с кряканьем, с расстановкой, с удовольствием!

Секретарь сельского совета пытался уйти огородами. Его ранили. Потом «ополченцы» догнали его на лошадях, за околицей. Человек бежал, спотыкаясь, обливаясь кровью, а бандиты, гарцуя на конях, упражнялись в стрельбе по нему, при этом обсуждая, как взять лучше прицел, растягивая удовольствие. Потом подъехали и перерезали горло, когда жертва уже не могла двигаться и лежала на пыльной земле. И все это на душевном подъеме, с шутками и прибаутками. «Наша теперь власть, нам судить, карать и миловать. А тут уж как нам в голову взбредет!»

Потом повстанцы уже действовали по отлаженной и достаточно эффективной схеме. Захват села. Пленение партсовработников и актива. Митинг. Насильственная мобилизация в «народную армию». Оружие у населения имелось – охотников было немало. Кому не хватало ружей, брали что придется – вилы, топоры. А потом, для разжигания аппетита толпы, а заодно для повязывания всех кровью, следовала принародная расправа над сторонниками советской власти.

Захваченные этим мороком и радостью кровавой вседозволенности, селяне радостно шли лить кровь «врагов крестьянского люда». Те, кто не поддался общей волне, бежали в леса, прятались в укромных местах.

Допрашиваемый аж слюни пустил:

– В Раздольное зашли. Коммуняки уже утикать успели. А народ волнуется. Народ заслуженной крови жаждет. Нашли там учителишку, молоденького, из района месяц как прислали. Очкастенький такой, чистенький, на ручках мозолей нет, не знал крестьянского труда. А все туда же, богопротивные слова детей заставлял учить… Ну и…

Крестьянин мечтательно улыбнулся.

– Убили? – спросил я.

– Сам на вилы поднял! – самодовольно объявил допрашиваемый.

Мне на миг страшно захотелось самому поднять эту мразь на вилы. Или хотя бы раскрошить ему умелым ударом челюсть в труху. Но кого интересуют мои чувства? Я только кивнул одобрительно:

– Крепкий ты мужик. А что дальше было?

И он снова запел с озлобленной готовностью. Я только успевал записывать его откровения.

В Седом Логе в лапы бунтовщиков попалась важная птица – корреспондент газеты «Молодой коммунар». Едва только заслышав выстрелы и осознав, что происходит, он попытался скрыться, но его догнали преследователи во главе с Тиуновым. Стрелять и колоть штыками не стали. Просто били прикладами. Притом так ожесточенно, что «главком» лично сломал ложе винтовки. И опять – митинг, мобилизация, повешенье актива. Следующее село.

В Октябрьском члены коммуны имени Карла Маркса организовали на околице села оборону с баррикадами. Но ребята были в массе своей молодые, необстрелянные и не готовые биться до конца. После первой атаки повстанцев они разбежались кто куда. Остались на позиции лишь семь человек. Понятное дело, напора многочисленного противника, притом когда у него многие были конными, коммунары не выдержали. Троих ребят захватили живьем. Потащили к сельсовету. Вскоре там столпились разъяренные, подзуживаемые кулаками и «освободителями» крестьяне. И там несчастных чуть ли не на части разорвали, истыкали, изрубили. Притом с поразительной яростью. Потом бунтовщики отправились переворачивать вверх дном все село. Нашли еще десяток активистов, которых даже не довели до площади, – все с той же жестокостью, методично и страшно убили.

Крестьянский бунт, он бессмысленный и беспощадный, как писал мой великий тезка. Эх, сколько же зла накопилось в деревне за века невежества, унижений и голода. И сколько еще крови будет нам стоить втащить деревенское население в новую, куда более разумную и справедливую жизнь.

– Старообрядцы тоже воюют? – спросил я.

– А как же, – протянул крестьянин. – Что они, не люди, что ли? Они семейскими селами живут, у них все родня вокруг. И ваше владычество властью Сатаны почитают. Как же им не воевать?

– Тоже на вилы поднимают партийных, чтобы не выделяться из коллектива? – поинтересовался я с горечью.

– Не-е, – загрустил арестованный. – Добренькими хотят быть. Белоручки!

– А что так? Религия не позволяет?

– Им старик с Рассветного запретил. Он у них как бы самый главный. Они его уважают. Так что староверы со всеми вместе идут, но на лишнюю кровь и лютые казни – тут у них строгий запрет наложен.

– Это что же за старик?

– Пантелеймон Агафонов.

– О как!

Знакомое имя! Сразу вспомнился треугольник, в центре которого лежало пронзенное кинжалом тело Саввы Агафонова. Он же сын Пантелеймона Агафонова, которого я собирался ехать допрашивать. М-да, проехался бы с приключениями. Может, тоже на вилах сейчас бы висел. Где было мое шестое чувство, когда я просил Раскатова отправить меня в эту командировку? Молчало. Но Бог уберег, если, конечно, он есть.

А неплохо было бы выдернуть для доброго разговора этого самого Пантелеймона Агафонова. Для этого самая малость требуется – подавить восстание. Жестоко, без сантиментов, чтобы вся эта озлобленная сволочь запомнила урок надолго. И чтобы впредь никому неповадно было учителей и медсестер на вилы поднимать…

Глава 8

В Лебяжьем собралось около ста пятидесяти бандитов. И идти с нашими тремя десятками бойцов, из которых только половина – обученные красноармейцы, а остальные из отряда самообороны, было самоубийственно.

Лучше, конечно, дождаться подхода основных сил, да еще бы с пушкой, и по науке взять врага в кольцо, а потом уничтожить. Вот только времени на это у нас не было. Перебежчик с той стороны только что сообщил – весь актив, партийных и двух милиционеров, собрали в старом лабазе в центре села и намерены показательно подпалить, зажарить живьем. При народном сходе. И при живом одобрении крестьянских масс.

Так что надо было штурмовать и с этим не затягивать. Сколько нас поляжет? Ну так на то и война. Тем более когда идет она за правое дело. А правда, она ведь такая – и из огня спасет.

– Ты вперед не лезь, – напутствовал меня красный командир – высокий, молодой, перепоясанный ремнями, очень строгий. – Ты хоть и ОГПУ, но больше по бумагам специалист.

– Не бойся, – улыбнулся я. – В свое время тоже повоевать пришлось. На Гражданской.

Командир с сомнением посмотрел на меня – в свои двадцать четыре года я выгляжу куда моложе. Пришлось коротко пояснить, как попал я в двенадцать мальчишеских лет на войну, где освоил профессию полкового разведчика. А потом еще были курсы красных командиров, где я стал отличником боевой и политической. Так что военной науке слегка обучен.

– В двенадцать лет, – покачал головой красный командир.

– Тогда на возраст не смотрели, – сказал я.

– Ну, тогда сам понимаешь, какая наша наука, – командир подошел к нашей обозной телеге, взял с нее винтовку и протянул мне: – Владей.

У меня даже как-то на душе потеплело. «Мосинка», родная моя винтовка, с такой вот столько пережито. В умелых руках оружие серьезное и очень надежное. И штык еще к ней – вещь полезная. В общем, повоюем.

У самого командира оружие было редкое и весьма необычное – пистолет-пулемет Томпсона, чудо американской инженерной школы. Скорострельность – девятьсот выстрелов в минуту, можно кусты сбривать. Дисковый магазин на пятьдесят патронов. Таких бы побольше, и можно горы своротить. Видел я такой только в нашей оружейке и в единственном экземпляре. Интересно, откуда он оказался в обычной пехотной части? И еще интереснее, как он покажет себя в бою?

И вот перед нами Лебяжье – большое, зажиточное село, на множество дворов. К нему вела широкая дорога. На околице она была перекрыта баррикадами, за которыми щерились винтовками враги. Их много. Мне кажется, даже чересчур. При таком подавляющем превосходстве можно согнать их с позиции уж очень отчаянным броском и бесшабашным устрашением. Но как это сделать?

– В атаку! – не став тянуть кота за хвост, скомандовал командир. – Вперед, братцы! Бей врага!

Растянувшиеся в цепь красноармейцы рванули в атаку. А я, присев на колено, мягко выжал спусковой крючок и свалил прячущегося за перевернутой телегой мужика с охотничьим ружьем. А потом рванул следом.

Я бежал. Едва не споткнулся. Стрелял. Свистели пули. Казалось, прямо над ухом короткими очередями щелкал пистолет-пулемет Томпсона. Атака – это безжалостная лотерея. Кому-то не повезет вытащить несчастливый билет. Кому-то улыбнется счастье, и пуля пролетит мимо.

Вжик – пролетела, проклятая, чуть ли не около уха и ушла вдаль. Значит, не моя была… Бежим. Стреляем. Кричим.

Нам еще повезло, что у «освободителей» не имелось пулемета. Иначе шансов у нас не было бы. Но и без пулемета ответили нам плотным огнем. И я понял – не прорвемся. Положат на подступах.

– Отступаем! – заорал командир. Он понял то же самое и не собирался понапрасну губить своих людей.

Пришлось отходить обратно, к полосе леса, а где-то и отползать под огнем. Перед селом осталось лежать безжизненное тело красноармейца. Еще трое были ранены, и санинструктор бросился их перевязывать.

Мы залегли, чтобы не стать жертвой случайной пули. В нас постреливали, но больше для порядка.

Перевели мы дыхание, лежа на земле и разглядывая противника.

Красный командир задумчиво посмотрел в сторону деревни и сказал:

– Если сейчас не снесем, то, считай, опоздали. Убьют актив. Укрепятся еще сильнее, силу свою почувствуют. Нет, надо их немедленно атаковать.

– Да я завсегда. Коль страшна тебе атака, то ты вовсе не вояка, как говаривал мой комполка. Но вот только как? Вон у них стволов столько. А у нас потери.

– Вторая попытка. Натиск, напор и наглость города берут. Пан или пропал!

Командир огляделся на своих притихших бойцов. Неудавшаяся атака действует деморализующе. И вдруг весело, отчаянно заорал:

– Вперед, красноармейцы! Раздавим контру!

И рванул вперед как бешеный. Я устремился за ним, видя, как срываются с места красноармейцы и бойцы добровольческой дружины.

Хороший командир умеет своей энергией толкнуть вперед бойцов. Подразделение вдруг стало единым, хищным организмом, для которого главное в этой жизни – раздавить врага, впиться ему в глотку зубами. Тут уже не думаешь о себе, о пулях и боли. Ты должен идти вперед. И твоя ярость бежит впереди тебя, пригибая траву и сминая волю противника.

– Ура-а-а! – послышался старый русский клич, заставлявший цепенеть врагов земли Русской многие столетия.

И к этому «ура» добавился отчаянный треск «мистера Томпсона». Командир, отчаянно матерясь, стремительно продвигаясь вперед, щедро поливал обороняющихся, даже не особо стремясь попасть в цель. Патронов он сейчас не жалел, отбросил пустой диск, прикрепил второй.

И расчет на напор и наглость сработал. Крестьяне и есть крестьяне. Сила агрессивная, жестокая, но неорганизованная. И под новым натиском, ошарашенные треском длинных очередей, они сперва пригнулись. Потом один перекрестился и бросился прочь. Вскоре бежали и остальные.

Теперь главное не ослаблять нажима. Перво-наперво – освободить актив. А это значит – стремительно двигаться вперед по селу, где из каждого дома в тебя могли выстрелить.

Красноармейцы действовали достаточно умело, прикрывая друг друга, выцеливая сопротивляющихся. Из двухэтажного деревянного дома по нам открыли отчаянную стрельбу, заставив залечь за укрытиями нашу штурмовую группу.

– Сейчас умиротворим, – пообещал я и рванулся вперед, используя укрытия – сарайчики, дровни, заборы, ямы.

Тут уж мои навыки разведчика сыграли, и я смог подобраться к дому на нужное расстояние. А потом воспользовался моим любимым оружием – гранатой, которую я заныкал еще перед выходом на боевую задачу.

– На! – воскликнул я азартно.

Бросок получился мировой. Угодил я точнехонько в окно на втором этаже, откуда по нам лупили из нескольких стволов. Грохнуло, хлопнуло, пошел дым, что-то осыпалось, треснуло. И оставалось только, не мешкая, ворваться в дом и безжалостно добить шевелящихся. Один мужичонка, оглушенный и не понимающий, что творится, все же вовремя сообразил поднять руки и прохрипеть:

– Сдаюсь, православные! Не казните!

По ходу продвижения по селу мы разметали еще одну баррикаду из телеги и всякого деревянного мусора. Вторая штурмовая группа шла параллельно.

На сельской площади, где бунтовщики уже собрали народ на аутодафе, хватило двух выстрелов в воздух, чтобы враги побросали оружие и сдались.

Основная масса бунтовщиков все же уцелела. Бандиты не бросились грудью на пули, не стали сдаваться. Они просто попытались позорно сбежать из села неорганизованной толпой, подбадривая себя выстрелами в воздух.

Но вот только им это не помогло. С той стороны села их умело размазал подходящий отряд войск ОГПУ, у которого имелся даже пулемет. Застрекотал тот методично.

Вскоре оба наших подразделения начали основательную проверку села. Шли от хаты к хате, стреляя при малейшей опасности. Расставляли во дворах и на улице всех мужчин с поднятыми руками. По ходу выявляли боевиков с помощью освобожденных активистов, отводили негодяев в сторону, борясь с желанием расхлопать их на месте за творимые зверства.

Последним брали просторный кулацкий дом, где окопалась целая группа разбойников. Они отстреливались и сдаваться не желали.

– Выходи, – крикнул я. – Убивать не будем!

Там молчали. Потом послышался глухой мужской бас:

– На нас крови невинной нет. Мы в богопротивных казнях не участвовали! Поклянись, что по совести все будет!

– Да клянусь! – крикнул я в ответ. – Хватит уже кровь лить!

И из дома с поднятыми руками начали выходить бородатые кряжистые мужики, чем-то похожие друг на друга. Первым шел статный пожилой мужчина, смотрящий окрест себя гордо и скорбно.

– Как звать? – спросил я его.

– Пантелеймон Иванович мы. Из Агафоновых.

Ну вот и встретились. Он-то мне и нужен…

Глава 9

Штаб нашей небольшой группировки располагался в Нижнереченске. Пару лет назад поселок городского типа вырос в статусе в ранг города, но все же больше походил на поселок – жалкая одноэтажная застройка, заборы и плетни, сады и огороды. Жил городишко в основном за счет речного порта, небольшой мебельной фабрики и еще нескольких небольших предприятий. Хотя изначально здесь и концентрировалась верхушка антисоветского заговора, но сейчас сюда восстание не докатилось. Да и перспектив оно тут не имело бы – народ в районном центре по большей части рабочий, ему не до крестьянских бунтов.

В административных и общественных зданиях, в заводских конторах разместились штаб борьбы с бунтом, прибывающие войсковые подразделения и сотрудники различных ведомств. Поликлиника была превращена в лазарет, куда доставляли раненых – наших бойцов, противников и просто невинно пострадавших.

В этом лазарете я увидел хирурга, взатяг курящего на крыльце папиросу. Мы церемонно поздоровались. Яцковский опал с лица, взгляд у него был отсутствующий, но глаза наполнились радостным лихорадочным блеском, когда медсестра прокричала:

– Вениамин Ираклиевич, у нас очередной пациент!

И он резко сорвался с места. Было видно, что человек не спит, не ест вовремя, работает на износ и всему этому счастлив.

Другой мой знакомый – Идеолог – со своей свитой обосновался вполне комфортно в здании школы. Оттуда он, как Наполеон, взмахом руки отправлял подчиненных ему агитаторов на идеологический бой – в освобожденные села. Да и сам не стеснялся съездить в растревоженное осиное гнездо и выступить перед народом с зажигательной речью. Это дело он знал и умел.

При отделе милиции имелось несколько камер для временно задержанных и арестованных, но, конечно, наплыв такого количества новых постояльцев они выдержать не могли. Арестовано уже было больше двух сотен человек. Потому несколько зданий на юге города в припортовом районе – склад, нэпманский лабаз, строящаяся картонная фабрика были определены для их содержания. Так появился целый арестантский квартал.

В этот арестантский квартал доставили и мы своих пленных с Лебяжьего. Со старшим Агафоновым я так и не успел обстоятельно переговорить. Лишь закинул вопрос про сына, получил в ответ гордое молчание и понял – орешек крепкий, его стальными щипцами давить надо.

Да и не до него было. Когда пожар вокруг, все для тебя меняется, в том числе приоритеты. Надо тушить огонь и спасаться, а не по заведенной привычке разогревать чайник, резать бутерброд и выкуривать сигару. Ситуация чрезвычайная, не до старых дел, числящихся в твоем производстве. Вот только старые дела имеют особенность никуда не деваться, и к ним все равно придется возвращаться.

Что касается работы с бунтовщиками, то ее был просто завал. Бесконечные допросы, когда перед глазами рябит бескрайняя чреда лиц, и начинаешь теряться, кто же тебе что сказал. Выявление и изоляция зачинщиков. Документирование преступного поведения подозреваемых. То, без чего настоящая чекистская работа невозможна. Долго, нудно, кропотливо, утомительно, зато в итоге перед тобой предстает полная картина, и каждому классовому врагу воздается по заслугам. А «заслуг» у мятежников было немало. Одни вырезанные сельсоветы и убитые учителя с медсестрами чего стоят.

Занимая села и объявляя мобилизацию, бунтовщики набирали людскую массу. Сперва их было не больше двух сотен человек, через пару дней уже семьсот, а сейчас количество подбиралось к тысяче. Вот только с вооружением дела у них обстояли неважно. Часть архаровцев имели винтовки, гранаты, револьверы, шашки из заранее припасенных «Крестьянской вольностью» запасов, а также появившихся после нападений на пункты милиции, военизированные организации. Но у большинства народа были только охотничьи дробовики. А у многих так и просто палки, вилы, топоры.

Передвигались бандиты довольно быстро. Везде изымали лошадей, телеги. Набирали запасы, а иногда просто грабили «большевиков и их приспешников», в которых записывали произвольно кого вздумается, и часто расправлялись жестоко – топориком по голове, засов задвинуть да подпалить запертый сарай. Чего не сделаешь ради народной воли!

Первые дни казалось, что мы с нашими наличными силами, особенно учитывая большие территории охвата, необходимость рассредоточения бойцов, не справимся с этой растущей лавиной. Но я уже имел кое-какой опыт и знал, что страхи эти излишни. Проходил уже такое и в Тамбове, и когда стажировался в специальной группе ОГПУ, заточенной как раз на подавлении мятежей. Потому что повстанцы, особенно из крестьянства, всегда будут организованы и вооружены хуже регулярных войск. А еще вечный вопрос дисциплины, когда каждый архаровец творит, что ему нравится, а не то, что надо. Тем более, как всегда в таком кровавом загуле, в рядах мятежников процветали ощущение вседозволенности и повальное пьянство. Винные склады атаковались в первую очередь. И тогда допивались до свинячьего состояния не только простые мужики, а даже старообрядцы, у которых в обычное время на спиртное строжайший запрет.

Так и получалось, как я просчитывал. Восстание ширилось, но вместе с тем теряло твердость, единство и все больше напоминало размазанную по котелку кашу. Им бы надо в единый кулак собраться, да план подробный составить, да порядок в своих нестройных рядах навести. Успеха, конечно, не достигли бы, но головной боли прибавили бы нам сильно. Однако предводителями овладела иллюзия, что успех в том, чтобы поднять на дыбы как можно больше народу. А там хоть трава не расти. Эх, крестьяне, они и есть крестьяне.

В общем, распространялся бунт, как чума. И, как с чумой, главный метод борьбы – это качественная изоляция. Вот и старались изолировать мы лиходеев, как могли – перекрывали дороги, отбивали у них села. Преследовали. И бойцов нам страшно не хватало, даже с учетом мобилизованных в отряды самообороны лояльных советской власти местных жителей и активистов. Нормальных людей, не поддавшихся общему психозу и видевших, куда мятежники тянут крестьянство и какие порядки заводят, было все же большинство, хотя и не подавляющее.

Наша оперативно-следственная работа приносила свои плоды. Помимо протоколирования бесчинств восставших, мы постепенно восстанавливали схему подполья в других местах, которые еще не горели, но которые контрики намеревались запалить в ближайшее время. В райцентре, в больших селах проходили аресты. Заодно мы загребали всех находящихся на оперативном учете противников советской власти. Изымали оружие. И опять допросы, показания. И снова тягостные мысли по поводу того, насколько крупную контрреволюционную сеть мы проморгали.

Дни шли за днями в непрекращающемся напряжении. Но обстановка постепенно менялась. После нескольких ощутимых ударов по мятежникам их боевой дух начал стремительно рушиться. Да и с идеологией у них все было не так радужно. Против кого воевали – это крестьянам объяснили. Против колхозов и хлебозаготовок. А вот за что воевали и как будет выглядеть их победа – тут уж большой туман и еще большие терзания. А еще часть народа, протрезвев и скинув окутавший их дурман толпы, начинала прикидывать: а что же за их подвиги причитается? И ничего, кроме расстрела, в голову не приходило. Поэтому многих посетила самая здравая в таком положении мысль – пора бежать.

Местами повстанцы отступали. Местами дезертировали. Потом началось общее паническое бегство. Кто просто бросал оружие, кто прятался по домам и затаивался, кто бежал в леса. Восстание было деморализовано.

Бои были порой кровопролитные. Но всегда поле боя оставалось за нами. И вот настал долгожданный миг – последний организованный отряд повстанцев, не более полусотни человек, окопался в селе Тимофеево, куда я и отбыл вместе с бойцами войск ОГПУ.

Начали штурм мы на рассвете и уже к полудню заняли фактически все село, взяв в плен пару десятков бандитов, перебив столько же.

Последние повстанцы засели в белоснежной Свято-Троицкой церкви с золотыми куполами и создавали нам немалые проблемы. Там враг установил пулеметную точку. Оттуда и шпарил по нам «максим» – и где только взяли его, гады, вещь-то дорогая и редкая. И патронов было в достатке – лупили не жалея и достаточно умело.

Мы скрывались во дворах и за домами. И никак не могли подойти к церкви.

Командир отряда ОГПУ, усатый, тертый мужик в кожаной куртке и кожаной кепке с красной звездой, попытался показать пример и попробовал собственноручно снять пулеметчика из винтовки. Но далековато было. Промазал и страшно обиделся:

– Вот ведь сукины дети! Прячутся, как тараканы в щелях!

– Дай-ка я попробую. – Я взял у него «мосинку».

Командир скепсиса не скрывал:

– Ну, давай, уполномоченный, покажи, что вас не только дела подшивать учат.

Да, учили меня многому, притом учила больше война. Это как научиться однажды плавать – навыки никуда не деваются. Я умело скользил между укрытий, прятался за складками местности и строениями. И наконец присмотрел за поленницей удобную позицию, достаточно близко к церкви. Теперь надо было перевести дыхание, чтобы руки не дрожали. А там можно и заявить о себе со всей свинцовой категоричностью.

Противник заметил какое-то движение в моей стороне и высказал свое недовольство длинной очередью. Пули простучали по доскам сарая за моей спиной. Я замер, затаившись. Настала тишина. То ли позабыл пулеметчик обо мне, то ли ждет, когда я высунусь.

Я отполз немножко в сторону. Выглянул из-за поленницы. Вон пулеметное гнездо, в арочном окне под куполом церкви. Даже цилиндр ствола «максима» различим. И зеленый противопульный щиток.

Я поднял винтовку. Замер. Стал ждать. И когда в проеме появилась неприкрытая щитком голова пулеметчика, аккуратно нажал спуск.

Голова дернулась. Пулеметчик распрощался с жизнью. А я заорал что есть силы:

– Готов!

И пулеметчик готов. И я еще годен на что-то!

Главное, теперь не медлить и идти вперед. Враг лишился основного прикрытия. И мне теперь оставалось только контролировать, чтобы за пулемет не сел никто другой и чтобы не откатили пулемет на новую огневую точку.

Наши бойцы ринулись в атаку. Со стороны обороняющихся прозвучало еще несколько винтовочных выстрелов. Но атакующих не могло сдержать ничто.

Вскоре из церкви стали выводить пленных, картинно задиравших руки вверх и нарочито демонстрирующих свою покорность, – их было четыре человека, и умирать они как-то совсем раздумали. Перед ступенями церкви разложили в ряд тела погибших мятежников. Притащили и пулеметчика, который доставил нам столько неприятностей, ранив нескольких наших боевых товарищей.

– Экий ты везучий, – сказал командир отряда ОГПУ, глядя на меня, как мне показалось, с завистью. – Самого Тиунова шлепнул.

– Вот и конец «Крестьянской вольнице», – усмехнулся я, разглядывая человека, утопившего район в крови. Вряд ли он хотел вот так вот закончить свою никчемную жизнь. Вынашивал планы, надувался от самомнения, злобы и самодовольства, считал, что вершит людские судьбы. Это страшно притягательный наркотик – иллюзия вершителя судеб. Ну и в конце концов его судьбе подвел итог мой выстрел из «мосинки». Только я себя вершителем не считаю. Так, инструмент возмездия и средство наведения справедливости.

С задачей мы справились. Правда, останется зачищать много концов, выносить приговоры, искать сбежавших. Но это уже меня не будет касаться. Не моя линия – есть кому с этим работать.

А на мне висит дело сектантов. И я намерен теперь, переведя дыхание, начать тянуть ниточку. То есть допросить старообрядца Пантелеймона Ивановича Агафонова…

Глава 10

– Полтысячи контры. К стеночке бы их всех. Или лучше перевешать. А вы все цацкаетесь! – сплюнул в сердцах Идеолог, наблюдая в окно, как по улице ведут очередную партию пленных.

– Мы ж не буржуи какие-нибудь английские, чтобы массово народ расстреливать, – произнес я, завязывая тесемки на очередной папочке из скопившихся на столе в выделенной мне под рабочий кабинет небольшой комнате, где на полках от старых хозяев остались конторские папки и брошюрки по маслобойному производству. – Все должно быть по закону и по совести.

– По закону! – возмутился Чиркаш. – Эх, размякли мы совсем! Забыли, что такое пролетарская воля, которая сильнее закона! В восемнадцатом всех бы в расход! А Глущин уже половину по домам распустил!

Действительно, руководящий операцией заместитель постпреда ОГПУ Глущин, когда количество арестованных перевалило за все разумные рамки, по окончании необходимых мероприятий и допросов отпустил по домам насильно мобилизованных бандитами и тех, кто просто шел вместе со всеми по дури или со страху, но рук кровью при этом не замарал.

– Это преступная мягкотелость… По закону. Эх, не пытали тебя, малец, в застенках господа белогвардейцы, – с досадой махнул рукой Чиркаш.

Я бы ему много мог сказать. И про застенки. И как вешают. И ты, малец, смотришь, как белогвардейская мразь накидывает петлю на твоих родных – отца и мать, потому что они за большевиков и за революцию. И как потом двенадцатилетний пацан прибивается к полку, ставшему ему родным домом, и уже к четырнадцати становится матерым разведчиком, лазящим в тыл врага, как к себе в прихожую. Но, конечно, говорить я ничего не стал. А просто заметил:

– С бунтовщиками особое совещание разберется. А отпустил их Глущин согласно директиве из Москвы. Представителей сельской бедноты и середняков, участвовавших в контрреволюционной деятельности и не причинивших особого вреда, освобождать, а активным участникам вместо расстрела давать не больше десяти лет.

Чиркаш сделал кислую мину, потом покачал головой:

– Это прям какое-то всепрощение христианское. Неправильно это. Некоторые наши товарищи полагают, что из взрослой личности можно зверя изжить и на его место человека поставить. Главное, только слова правильные найти и ими перевоспитать. Так все это чушь! Раз проснувшегося в душе зверя уже не усыпить! Единственное лекарство тут – пуля!

– Ну, это уж совсем не моего ума дела, – произнес я, меньше всего желая ссориться с влиятельным обкомовским функционером. – Тут пускай мое компетентное руководство разбирается. Кому пару лет тюрьмы, а кому пятерку. Пускай вину свою на социалистических стройках заглаживают. А за зверства и кровь наших товарищей, уверен, расплата одна будет – стеночка.

Когда Чиркаш, выговорившись и вылив на меня ушат своего недовольства деятельностью ОГПУ, все же оставил меня в покое и удалился, я углубился в сортировку и подшивку протоколов допросов. У меня голова шла от них кругом.

Допросить надо было каждого участника и свидетеля. В конторке маслобойной фабрики, отданной под уполномоченных ОГПУ, одного за другим приводили озлобленных или, наоборот, смущенных деревенских мужиков. Некоторые заверяли, что их бес попутал на недостойное дело и никогда больше против родной власти слова дурного не скажут, а пойдут строем в колхоз. У многих же, преимущественно старообрядцев, с раскаяньем были проблемы. Сельские трудяги, не кулаки, а самые что ни на есть эксплуатируемые в прошлом классы, они искренне были уверены, что страдают за правое дело, и по-христиански успокаивали себя: «Это ничего. Если мы терпим за правду, то там, на небесах, нам за это Господь заплатит. А вы, ироды гэпэушные, еще вспомните в геенне огненной, как разорение православному люду чинили!»

Варясь в самой гуще расследования, собирая информацию, я никак не мог отделаться от чувства, которое только крепло с каждым новым допросом, – кто-то сунул фитиль в эту пороховую бочку. Бунт вспыхнул слишком неожиданно и без особых поводов. Не считать же таковыми ставшие уже привычными слухи, которые вбросили в селе Негодово: «Кто в колхоз не запишется, тех на выселки, а хлеб будут весь забирать и по нормам войны выдавать потом». «Командующий» Тиунов же зацепился за это, сорвался с цепи и бросился вперед, не глядя и не думая. Да еще его приспешники умело накалили народные агрессивные настроения. И понеслось!

Один из выживших помощников предводителя поведал, что особой радости Тиунову такое развитие событий не доставило. Не слишком он хотел бунт поднимать именно сейчас. Считал, что время еще не созрело. Но ведь поднял. И наша задача – установить, кто за ним стоит. Но тех, кто мог дать ответ, в живых не осталось…

Когда еще через день мне удалось перевести дыхание и передать руководству подшитые материалы с соответствующей пояснительной запиской, я вернулся к отложенному, но чрезвычайно важному для меня вопросу – разговору с Пантелеймоном Агафоновым. И отправился в припортовые склады, переоборудованные под место предварительного заключения.

Зря спешил. В камерах не было никого. Все арестованные под строгой охраной выстроились во дворе неровным строем. Перед ним, возвышаясь богатырским ростом над окружающими, неторопливо расхаживал Идеолог, агитировал за построение коммунизма и расписывал несмываемую вину собравшихся людей перед пролетарским государством. За ним следовал, как привязанный, хирург Яцковский. Он останавливался напротив некоторых арестованных и тут же осматривал их на предмет травм, увечий и необходимости госпитализации.

Когда я подошел, Идеолог как раз сделал перерыв в пламенной речи и занялся индивидуальной воспитательной работой. То есть принялся докапываться до отдельных повстанцев. Навис над одним из них и грозно вопрошал:

– Бунт сеял?

– Я? – совершенно спокойно отвечал собеседнику уверенный в себе, с прямой осанкой, смотрящий прямо в глаза пожилой бородач. – Наоборот.

Тут я рассмотрел, что этот бунтовщик и был Пантелеймоном Агафоновым, ради которого я пришел.

– Против колхозов агитировал? – не отставал Чиркаш.

– Не агитировал. Свое слово говорил. Нам колхоз не нужен. Нам надо, чтобы старым укладом жилось. А колхозы у себя в огороде устраивайте.

– Ах ты! – Идеолог от избытка чувств замахнулся рукой, но старовер даже не дрогнул.

Я аж зашипел, как от зубной боли. Ну Чиркаш, ну затейник. Зачем, спрашивается, с таким энтузиазмом наламывать новые дрова? Одного бунта мало?

Быстро приблизившись к месту «агитации и пропаганды», я вежливо оттер Идеолога и забрал старовера с собой в сопровождении конвоира.

– Курить, чайку? – завел я разговор в моем кабинете.

– Курить не курим, Богу то баловство неугодное, – устраиваясь поудобнее на стуле, произнес старик Агафонов. – А чайком не побрезгую.

Заварил я на примусе в большой металлической кружке чай и разлил по треснутым фарфоровым чашкам, тоже оставшимся от прошлых хозяев.

– Мягко стелить будете? – улыбнулся старовер. – Так напрасное то дело. Много я не знаю. Не я бузу зачинал. Не я ваших активистов резал. Наоборот, говорил народу, чтобы вилы куда ни попадя не совали. Чтобы волю свою заявили непреклонно, но без крови. Однако разозленный народ, он такой, его просто так не остановишь.

Я внимательно посмотрел на собеседника. Вообще выглядел он больше не арестованным на допросе, а каким-то инспектором, явившимся проверять мою работу. Ни толики испуга, уверен в себе, даже снисходителен. Раньше такое поведение людей вызывало во мне некоторую робость и сбивало. Но за время службы в ОГПУ таких гордецов насмотрелся я великое множество. И большинство из них ломались или хотя бы гнулись, когда за них брались основательно. А некоторые не ломались – тут на сто процентов не угадаешь. Ладно, будем говорить, нащупывать слабые места арестованного и выуживать информацию.

– А дети твои в восстании участвовали? – спросил я.

– Что тебе мои дети? – недовольно произнес старик. – Еще до начала бузы я их отослал подальше. Всех… Почти всех.

– И кого же не отослал?

– А, – только махнул рукой Агафонов, всем своим видом показывая: последнее, что он сделает, – это сдаст своих чад и домочадцев. Но я знал, что один из сыновей точно замечен среди активных участников восстания.

– А Савву ты куда отослал?

Агафонов помрачнел. По его лицу пробежала тень. Он глубоко вздохнул, но тут же вернул себе самообладание.

– Убили его, ты же знаешь, – продолжил я.

– Знаю, – угрюмо кивнул старовер. – Еще как знаю.

– Кто убил – тоже знаешь?

– Тебе-то какая забота?

– Да был я на месте убийства. И труп видел. И человека, хорошо мне знакомого, потом убили те же люди. Так что счеты у нас схожие.

– Схожие? А ты знаешь, что такое кровиночку терять?! – воскликнул Агафонов, на миг сдернув маску невозмутимости.

– Эх, много чего я знаю, – произнес я со вздохом, и всколыхнулась темная масса, лежащая в глубине души, в которой закопана вся горечь моих потерь.

Собеседник почувствовал мой настрой. И, помолчав, начал говорить:

– Пришли ко мне от одного человека. Просили кое-чего.

– Книгу? – спросил я.

– Книгу, – кивнул Агафонов.

– А ты?

– А я отказал. Тогда они, как цыгане, решили дело свое черное через детей моих сотворить – обмануть их, охмурить. Ну, в общем… – Он опять замолчал.

– Как я понимаю, Савва решил сам эту книгу им отдать. Так?

– Правда горькая, но это правда, – кивнул Агафонов.

– В заброшенном месте Савва встретился с покупателем. А за что тот его убил? Чтобы не платить?

– Платить-то он согласен был, только цену назови. Однако книга не та оказалась. И сильно это обидело.

– Ты этого самого покупателя знаешь?

– Нет. Не видел. И не слишком много слышал. От него приходил человек, с ним и разговор был.

– Поможешь мне найти эту таинственную и наверняка неприятную личность?

– Зачем?

– Как зачем? Поквитаться.

– Пустое это, – равнодушно произнес старообрядец. – Дети Сатаны сами себя наказали вечными муками, которые их ждут. Жизнь наша бренная – это ничто, когда знаешь, что за ней стоит жизнь вечная. Главное – спасти душу.

– Лукавишь, старый, – улыбнулся я иронично. – А ведь вижу, что поквитаться хочется.

Агафонов внимательно посмотрел на меня. И неожиданно улыбнулся, правда, невесело. Ну что же, я попал в точку. Староверы никогда не отличались всепрощением и никогда не боялись крови – ни своей, ни чужой.

– Хочется, – согласился он. – Но чем помочь могу?

– Чистосердечным признанием. Все рассказать, до малейшей детали…

– Чистосердечным. – Старовер замялся. – Так тут покумекать надо. Я тебе все, а ты мне что?

– А что я тебе могу дать? – поинтересовался я.

– Много чего. Но об этом потом поговорим. Устал я. Веди в закуток. Мне Богу молиться пора…

На сегодня разговор закончен, Можно его еще за язык потянуть, но мне казалось, что это бесполезно. Такая порода упрямая – сказал, отрезал, и хоть в кипятке его вари. Кажется, он как раз из того небольшого процента, что не ломаются и не гнутся. Но контакт установлен – это главное. Старовер на торг настроен. Будет, скорее всего, выцыганивать смягчение участи себе, кому-то из своих родных и знакомых. Ладно, поторгуемся.

– И вот что. У них руки-то загребущие и длинные, – уже в дверях подал голос старик Агафонов. – Я бы на твоем месте о сохранности моего бренного тела должную заботу проявил. А то ведь в закутке моем народу великая тьма. Всяко может случиться.

Понятно. Начинает выторговывать себе лучшие условия содержания… Ну, в общем-то, он прав. Хоть и не верилось мне в длинные руки сектантов, но получалось, что он у меня сейчас важный свидетель, и о нем позаботиться на самом деле не мешает. И обеспечить безопасность всеми средствами.

Ну что ж, обеспечим. Как раз в лабазе рядом с маслозаводом помещения есть, где особо важных бандитов содержали. Но вчера всех их на пароход посадили и в область отправили, а камеры опустели.

Я дал указание отвести одну из освободившихся камер старообрядцу. Велел дать ему еды побольше. И, чтобы не скучал, выделили ему из конфиската старообрядческую святую книгу. Мы же теперь вроде союзники, и враг у нас один. Для охраны приставил к нему особо доверенного бойца войск ОГПУ.

Я даже вообразить не мог, какую ошибку совершил. Эта самая проклятая ошибка сильно осложнит и мою жизнь, и расследование. И вообще, поставит меня на край пропасти. Но если бы все знать да предвидеть!..

Глава 11

Меня подняли под утро. В дверь моего кабинета, одновременно являвшегося и спальней, забарабанил боец войск ОГПУ.

– Что стряслось? – спросил я гостя. Его форменная гимнастерка с накладными карманами была тщательно выглажена, фуражка с краповой тульей и синим околышем новенькая, парень явно не из жерла боев. Такие аккуратные обычно охраняют штаб. Значит, туда и мне дорога.

– Товарищ уполномоченный, вас кличет товарищ заместитель постпреда! – Говорок у бойца был деревенский, и уставные слова давались ему с трудом.

– Не кличет, а вызывает, – поправил я автоматически, и тут же на меня накатило мерзкое ощущение каких-то неприятностей.

– Так точно! – бодро воскликнул боец.

– Что стряслось? – спросил я.

– Беда у нас! – усугубил мои темные опасения боец. – Сказано вас к месту проводить.

– К месту чего?

– Нашествия… Пришествия… – замялся боец.

– Происшествия?

– Так точно, товарищ уполномоченный!

Путь наш лежал в «арестантский район». Около лабаза, куда я поместил старого Агафонова, царила суета. Место было оцеплено бойцами, не пропускавшими посторонних.

Выяснилось, что ночью неизвестные бандиты прирезали караульного, а потом вошли в лабаз и прикончили старика Агафонова.

На месте уже суетился Яцковский, осматривая тела.

– Что там? – спросил я, подойдя к хирургу, нагнувшемуся над телом часового, лежащего в предбаннике лабаза. Дверь помещения, использовавшегося в качестве камеры-одиночки, была распахнута, виднелось тело арестованного.

– Умело так сработали, – с уважением и каким-то противоестественным удовольствием произнес эксперт. – Ножиком или кинжалом. По одному удару каждому, и в дамки.

– И что это значит?

– Убийца прекрасно владеет холодным оружием, достаточно силен. И хорошо знает анатомию.

– А еще его подпустил к себе часовой, – продолжил я.

– Это уже ваши заботы, Александр Сергеевич. Понятно, что или часовой знал убийцу, или убийца знал пароль. Для вас, думаю, это одинаково неприятно.

– Неприятно?! – воскликнул я. – Это плевок нам всем в лицо!

На меня волной нахлынула злость, смешанная с растерянностью. Хотелось ломать и крушить. Понятное дело, что целью этого акта террора был Пантелеймон Агафонов. Мой свидетель! Который должен был дать мне ниточку в деле сектантов! И теперь ни свидетеля, ни ниточки, ни самого старовера, который, кстати, вызвал во мне определенное чувство уважения!

Ответственный за подавление бунта заместитель постпреда Глущин тоже был в бешенстве. В переполненном войсками ОГПУ городе убили тщательно охраняемого свидетеля. Найти убийц, представить пред светлы очи! Наказать всех головотяпов, допустивших такое! К счастью, меня к головотяпам не отнесли.

Перерыли мы весь город, опросили десятки людей. И ничего. Такое ощущение, что это сотворил бестелесный призрак… Или кто-то из своих.

Идеолог, не упускавший возможности вставить нам шпильку, долдонил на общем совещании под руководством Глущина:

– Гниль в ваших рядах завелась. Я бы внимание обратил на идейно нестойких, сомневающихся товарищей. Предательство с малого начинается – с сомнений в правильности курса на построение коммунизма.

– Обратим, – угрюмо заверил Глущин. – И супостата мы изловим, не беспокойтесь.

Дни шли. Мало того что не изловили неизвестного душегуба, но и сама актуальность вопроса сдулась. Потому что нужно было не только заканчивать работу с задержанными и отправлять их партиями в область, но и искать беглых бунтовщиков. На свободе еще оставались правая рука Тиунова, несколько убийц и активных участников восстания.

В процессе дальнейшей работы мне удалось установить, что в бунте участвовал Иона Агафонов. Притом поддался общему порыву и вступил в ряды «освободителей» он вопреки воле отца, пытавшегося услать его подальше в леса, на заимку. Лихо он так пошалил, и его заслуженно включили в разыскной бюллетень вместе с другими. И сейчас искали. Я надеялся, что найдут. Предпринимал к тому все усилия, сфокусировав внимание нашей системы именно на нем. Он нужен мне. Возможно, он знает нечто, чего не успел донести до меня его бесчестно убитый отец.

Страна у нас большая, леса густые. Ищи! Кроме того, ловить старовера – вообще неблагодарное занятие. У них искусство скрываться от властей отточено столетиями. Издавна в приличной староверской избе имелось потайное место, где от служивых спрятаться можно. А уж имена менять и документы выправлять они вообще мастера. Кроме того, в любом городе старовер старовера всегда найдет, а вместе с ним найдет и любую помощь, потому как ты для него свой. Такая разветвленная законспирированная религиозная сеть на всю страну. Слава богу, что староверы в массе своей больше дистанцируются от государства, чем стремятся его снести. Хотя и бунтуют, гады. Вот как сейчас…

Но, как ни удивительно, Иона нашелся достаточно быстро. Он не стал хорониться в лесах, по далеким заимкам и вести первобытный образ жизни. Расставшись с повстанцами и добравшись до ближайшего порта на реке, устроился матросом на баржу и намеревался весь сезон возить лес и щебенку по «голубым дорогам».

Задержали его случайно. Баржа села на мель. Прибывшие сотрудники милиции и речного пароходства стали опрашивать команду по поводу речного происшествия и проверять документы. Когда дошла очередь до Ионы Агафонова, он представился своим именем, чем страшно обрадовал милиционера, только утром читавшего разыскной бюллетень.

Ждать, пока арестованного старообрядца этапируют, я не стал. Как раз колесный пароход «Коммуна» отдали обратно в пароходство и вернули на регулярные рейсы. На этот раз мне выделили одноместную каюту, и двое суток я отсыпался в свое удовольствие, гулял по палубе, любуясь заросшими камышом берегами. И пытался сбросить накопившееся за последнее время дикое нервное напряжение. Как говорится, без отдыха и лошадь не скачет. Вот только полностью отдохнуть никак не удавалось. Мысли невольно возвращались к служебным проблемам.

Вот и пункт назначения – пристань в поселке городского типа имени Свердлова. Около трапа меня уже ждал представитель местной милиции – жилистый, кряжистый мужчина средних лет в отутюженной белой гимнастерке с одним кубарем в синей петлице – старший милиционер. Отличительной его особенностью были резко оттопыренные уши. Они, кстати, сразу вызвали мою симпатию к этому человеку, поскольку я сам такой же каравай с ушками.

Представились мы друг другу церемонно. При этом старший милиционер внимательно изучил мое удостоверение – это правильно, без бдительности нам никуда, особенно когда в охраняемых помещениях часовых со свидетелями режут.

– Не сбежал брат Иона? Живой? – с опаской спросил я.

Как-то слишком много трупов было вокруг этого дела. Вполне могло случиться, что, пока я плавал с комфортом на пароходе, прибавился еще один труп. Я бы, наверное, даже не удивился этому. Во мне крепло иррациональное чувство, что против меня действуют вовсе не отдельные люди, а какая-то безликая могущественная сила.

– Да куда ж от нас денешься? – удивился старший милиционер, указывая мне на ждущую нас перед портовыми строениями коляску, запряженную ленивой лошадкой. – Мы эту контру бережем пуще, чем бедняк свою корову. Сохраняем для справедливого пролетарского суда!

– Хвалю, – кивнул я…

Глава 12

– Вот ты мне скажи, – напирал я. – Бежать решил на край света. Боялся ведь ответственности?

– Боялся, – кивнул мерно и нервно раскачивающийся на табурете из стороны в сторону Иона Агафонов – совсем молодой, кудрявый, с жиденькой бородой парень. Одет он был аккуратно, в добротной чистой одежде, странно, что так свежо выглядит после путешествия по реке и пребывания в камере. – Знал, что каждая собака меня искать будет. Не простит нам власть лихости нашей.

– А зачем тогда своим именем назвался, а не чужим?

– Так врать – это большой грех. Тем более имя свое прятать. Бог накажет.

– О как! – восхитился я.

Поразительно, насколько глубоко и крепко вдалбливают староверы в своих детей существенные правила. И это верно! Не ври, Иона. Нам с тобой куда легче работать будет.

– Об отце ничего не слышал? – спросил я.

– Слышал. Зарезали его в вашем узилище. – При этих словах парень как-то сразу осунулся. Вздохнул глубоко. Неожиданно всхлипнул, шмыгнув носом. И сразу же его лицо приняло каменное выражение. – Это я виноват. Вместе с Саввой. Против воли старших пошли. Горе в семью принесли…

Ну что, у парня серьезное смятение в чувствах и в мыслях. Самое время проявить мои таланты втираться в доверие. Сейчас как раз хороший момент проявления искреннего сочувствия.

Я, как и недавно при беседе с его отцом, налил Ионе чая, который принес в чайнике услужливый старший милиционер. Да еще разложил на блюдечке конфеты, которые достались по случаю в Нижнереченске – для наведения доверительного контакта они годились не хуже сигарет. И принялся вытягивать из Ионы нужные мне сведения, перемежая вопросы пространными сочувственными речами за нелегкую жизнь истинного старовера. Иона, как и ожидалось, поплыл.

Вскоре я уже представлял весь расклад в многодетной семье Агафоновых. Ее главе Бог дал шестерых сыновей и четверых дочерей. Стоит отметить, что жить в большой староверческой семье – испытание не из легких. Пить, курить запрещено категорически. Зато нужно работать как вол, притом не только в поле, но и усердно бить поклоны, молиться – все больше о спасении Руси от Антихриста. И если часть семьи принимала такой уклад, как единственно верный, то Савву и Иону магнитом притягивал мираж свободы. Они всей душой рвались в большую жизнь, в бурные события, в яркость и суету. Но какой там – опять бей поклоны да работай в поле.

Младший Савва даже пытался сбежать, подбивал на это Иону. Не уговорил и сбежал в одиночку. Через месяц вернулся домой и был страшно выпорот отцом. Но не угомонился, а все вынашивал новые планы побега. Удерживало его дома появившееся после побега осознание, что в большом мире без поддержки своих ему придется очень трудно. А хотелось именно свободы, красивой жизни, а не тупо наняться на какую-нибудь стройку социализма, где с утра до вечера толкать тележку с грунтом. Такие авантюрные личности возникают в любой среде, даже в строго религиозной. Обычно, отрываясь от корней, они пускаются во все тяжкие.

В общем, братья вынашивали планы резкого изменения жизни. И наконец им показалось, что отец, как ему это ни тяжело, готов их отпустить в погрязший во грехе мир. Может, и отпустил бы рано или поздно, понимая, что птице нужна не клетка, а свобода. Старый Пантелеймон вообще был очень мудрым и не таким упрямым, как казался на первый взгляд. Но тут грянул гром.

Заявился какой-то субъект из города, притом тайно, ночью, как тать. Иона даже не рассмотрел его. Только хорошо помнит, что крупный был. Гость потребовал отдать ему «бесовскую книгу», как называл старинный фолиант старый Пантелеймон. Книга была древняя, вовсе не старообрядческая, на незнакомом языке. Глава семьи все порывался ее сжечь, поскольку утверждал, что там скрыты богопротивные истины, но потом отказывался от этой мысли, потому что деды передали эту вещь ему на хранение, а не на уничтожение. Значит, в этом был какой-то смысл.

Предложение у гостя было весьма заманчивым. В обмен на «бесовскую книгу» он пообещал старообрядческий фолиант, считавшийся утерянным. Для человека «истинной православной веры» тот представлял огромную ценность. И у главы семьи был большой искус согласиться. Но он отказался. Резко и бесповоротно.

А что и как было потом, Иона только предполагал. Покупатели книги каким-то образом состыковались с легкомысленным Саввой. Скорее всего, спелись, когда тот ездил в Нижнереченск, возил на продажу продукт с леса да с охоты. Приехал он оттуда странно притихшим, но с какими-то алчно горящими глазенками.

А потом Савва исчез. Выяснилось, что перед побегом он залез в семейный тайник, где хранились всякие запрещенные и особо ценные вещи – в основном старинные фолианты и древние иконы, казалось, еще с византийских времен. И умыкнул нужную книгу, скорее всего, уже не собираясь возвращаться домой. Потому как глава семейства за подобную вольность вполне мог и убить – у староверов с этим строго. Кража, притом у родителей, – это смертный грех. А за смертный грех смерть и положена.

Пантелеймон потом с горя признался, что быстро понял – сын затевает какую-то непотребность с этой книжкой, возможно, неведомые покупатели уговорили ее похитить. Поэтому старик просто подменил эту вещицу в тайнике на другую. Наивный Савва саму «бесовскую книжку» в глаза не видел, знал только, где она лежит. И, ничтоже сумняшеся, забрал подмену.

А потом глава семейства стал ждать. Он был уверен, что, завидев подлог, покупатели в сердцах накостыляют молодому балбесу, чем преподадут хороший урок, научат старших слушаться. После чего Савва, потрепанный и виноватый, вернется домой. Он всегда возвращался домой, когда ему было плохо. А оно вон как все обернулось.

– Что можешь сказать о тех таинственных покупателях? – спросил я.

– Да мне только со слов отца о них ведомо, – замялся Иона. – Сам же мельком этого беса видел. Поставь передо мной – никогда не узнаю. Любого за него приму, хотя бы и тебя.

– Почему меня?

– Ну ты такой же здоровый. Как медведь.

– Не густо. А что твой отец еще говорил?

– Говорил, что это служка какого-то боярина… Нет, не боярина. Не князя… Во, рыцаря! Это которые в кольчугах и на конях.

– Интересно. И зачем этому рыцарю «бесовская книга»?

– Я ничего не понял. Они вроде там какие-то углы собирали. Черные. Им эта книжка как чертеж… Эх, дети они диаволовы. И наша беда – это наказание Божье за то, что отец с ними вообще разговор завел.

– А где сама «бесовская книга»? – поинтересовался я. – Так у вас в фамильном имении в тайнике и лежит?

– Да как можно! Нет, отец от соблазна ее в город свез и кому-то отдал. Так что нет у нас «бесовской книги»… И отца нет. И Саввы. Это все нам за грехи. За грехи! За грехи! – Иона согнулся, и плечи его затряслись от плача. Потом он посмотрел на меня и произнес твердо: – Если отпустите меня – в скит уйду! Никто меня больше не увидит!

Он истово осенил себя крестом. А я смотрел на него с сомнением. Нет, не для скита эта действенная натура. Не для монастыря и покаяния…

Глава 13

Всякие встряски рано или поздно находят свой финал. Приближалась к концу и история с нижнереченским восстанием. Вот и я вернулся в свой кабинет в постпредстве и к своим старым делам. Нет, пока что не к сектантам, а к старой разработке – «Бобры». Плод сей уже созрел и готов был упасть в мои заботливо подставленные ладони.

В принципе связи, контакты антисоветской организации «Русь Свободная», она же РС, были нам довольно хорошо известны и задокументированы. Основу этого сборища составили всякие нестойкие и малоразумные индивиды, некогда участвовавшие в революции, затем отодвинутые на обочину, а потому обиженные на большевиков и мечтающие о своем победном возвращении во власть. К ним же примкнули и монархисты, и белогвардейцы, и пара недовольных совпартработников. Всего активных участников набралось человек тридцать. Действовали они достаточно умело, раскинули сети по значительной части области. Вели себя пока что тихо, зато целенаправленно и настойчиво занимались вербовкой, а также примеривались, где затовариться оружием.

Вообще, всяких подполий и тайных собраний на Руси издавна было великое множество. Народ, особенно образованная его часть, всегда испытывал непреодолимую тягу собираться вместе, трепаться о будущем России, а потом начинать вынашивать планы, как захватить власть и править всеми по своим разумениям.

Почему так происходит? В наше время это объяснимо наследием революции, когда значительная часть населения ощутила себя причастной к Большой Истории, притом не как ее объекты, а как творцы. Ведь не раз бывало в Гражданскую, что такие собрания брали власть в регионах, образовывали всякие правительства и местные самоуправления, независимые от столиц. Когда вокруг все находится в движении, вся поверхность бытия взбаламучена, накатывает шторм с девятым валом, то не так уж и сложно оказывается поймать волну.

Те времена бесконечных митингов, выступлений, борьбы мнений и власти винтовок с пулеметами «максим» давно прошли. Но у многих остались былые восхитительные ощущения и эфемерные надежды, что главное – собраться сплоченной ячейкой, потрепаться, объединиться идеологией спасения Отечества от чего-то там, не так важно, от чего, вооружиться, привлечь толпу – и можно властвовать на воеводстве. А еще у этих людей какое-то страстное истерическое убеждение, что весь мир должен быть выстроен по их лекалам, а кто не согласен – тот лютый враг. Только пустое все это. Советскую власть теперь уже просто так не подвинуть. Остается один способ реализовать свою жажду власти или воплотить свою сверхценную идею о единственно верном мировом переустройстве – встраиваться в государственную систему управления. Но все эти бывшие левые эсеры и правые кадеты, все обласканные или задвинутые советской властью, все эти артисты, публицисты, обиженные кулаки и недооцененные рабочие – они этого пока еще не понимали. Вольный ветер революционных перемен еще не стих. И все еще оставались иллюзии, что заговором и бунтом можно что-то изменить.

Вот и собирались по всей России легальные, полулегальные, тайные, пропагандистские, вредительские, террористические организации. В основном они окучивали деревню, там сейчас сложился центр наибольшего напряжения, успешно работали среди интеллигенции и старых специалистов, а также в определенном слое советского чиновничества, строили планы и на пролетариат. Больше, конечно, занимались пустой демагогией. Но поскольку среди них было немало людей, знавших, что такое насилие, а порой и всей душой любящих его, крови они лили немало. Напряжение, растущее вокруг коллективизации, разбередившей старые раны и обиды, массовое недовольство колхозами, умело подогреваемое кулацким элементом, оскудение пищевого рациона в городах заговорщики по всей стране дружно воспринимали как свой шанс. Как всегда, время перемен открывало окошки для хаоса.

Выявляли такие организации сотнями. С середины двадцатых годов относиться к ним стали уже без былой непримиримости. За что ВЧК в бытность свою сразу ставила к стенке, нынешнее особое совещание ОГПУ давало два-три года, а то и отпускало на поруки – мол, что с дураков взять? Но с террором и конкретными преступлениями боролись по-прежнему жестко.

Брать функционеров РС можно было уже месяц назад. Но мы ждали курьера из Москвы, чтобы протянуть ниточку в другие края, в том числе в столицу.

Через день после того, как я вернулся из Нижнереченска, на «почтовый ящик», то есть в укромное место для конспиративного обмена записочками, скинули для меня агентурное сообщение: «Курьер прибывает. Встреча на «Главном манеже». Было также указано время посиделок.

«Главный манеж» – это нэпманский магазин, доживавший последние недели, задавленный налогами, которыми щедро обложили частника с одной-единственной целью – его скорейшего самоуничтожения. Но пока там еще торговали тканями, а на втором этаже был такой полусветский салон, где интеллигентным и образованным людям можно обменяться мнениями, перекинуться в картишки. Но это было прикрытие для встреч антисоветской организации.

– Ну наконец-то, Сашок. – Раскатов принял мой доклад с энтузиазмом и даже лицом просветлел. – А то я уж думал, ты мух совсем ловить перестал.

– Просто мухи все не летели.

– Ну сейчас мы их газеткой и прихлопнем.

Да, реализация моего агентурного дела была сейчас очень в цвет и позволяла как-то реабилитироваться. А то начальник последние дни ходил чернее тучи, осунулся, но вид имел вовсе не надломленный, а упрямо насупленный. Дни после восстания давались ему не легче, чем само восстание. Шум поднялся страшный. Понятное дело, пришла пора искать крайних, кто недосмотрел, прошляпил и допустил. Обком всячески пытался переложить вину на ОГПУ. По их трактовке выходило, что Идеолог, когда внушал нам о классовой непримиримости, был полностью прав. Вот и проявили органы преступную мягкотелость, вовремя не пресекли, жестко не расправились с контрреволюционным элементом, и пожалуйста вам результат. Бунт, восстание, погромы. А кто конкретно виноват? Конечно же, Раскатов! Он отвечает за линию борьбы с контрреволюцией, за всю агентурную работу в области. Ему и ответ держать.

Но обком – это бог с ним, не в первый раз нам разногласия утрясать и неоднозначные ситуации на тормозах спускать. Хуже то, что на легком цельнометаллическом пассажирском самолете «К-2» на военный аэродром прибыла комиссия из аппарата особоуполномоченного коллегии ОГПУ.

По этому поводу настрой у меня был тоже далеко не радужный. Не было печали, да черти накачали. Я прекрасно понимал, что, если Раскатова уберут – это будет удар не только по нему, но и по мне, как его доверенному лицу, и в целом по нашему общему делу. Такого специалиста, как Максимильян Данилович, больше не найдешь. Да и чисто по-человечески он мне стал дорог за время наших совместных мытарств.

Я выдал расклад сил и средств по нейтрализации «России Свободной», и Раскатов без слов подмахнул рапорт. Мы принялись просчитывать и организовывать «боевую операцию по ликвидации антисоветского подполья». Так оно даже красивее звучит, чем просто «прихлопнуть тапком».

За все время моей войны и условного мира я на своей шкуре прочувствовал незатейливые истины. Успех любой операции коренится в тщательнейшей подготовке. Победа не приходит от лежания, а любит старание. И еще – никогда ничего не идет точно по задуманному, но просчитывать надо все возможности заранее, чтобы было потом, чему удивляться, – мол, все просчитали, а такого представить себе не могли.

Очень важно в таких делах не ошибиться и соблюсти чувство меры. Например, нужно привлечь людей для перекрытия местности так, чтобы муха не пролетела, но вместе с тем не излишне много, дабы толпа ненароком не насторожила фигурантов.

Реализация агентурной информации. Это очень трудозатратный и при этом страшно воодушевляющий процесс, но только при одном условии – если он завершится успехом. К сожалению, нередко самые тщательно подготовленные операции, на которые возлагали огромные надежды, лопаются, как воздушный шарик событий, в который ткнули зажженной сигаретой судьбы.

Пока шло все на редкость гладко. План утвердили. Людей выделили. Оперативные установки провели. Оставалось только задорно крикнуть:

– В атаку! Ура!

Ну вот и подошло время действия. Мы выставились на свои ранее заявленные точки.

«Манеж» располагался в историческом центре города, в тихом переулочке с плотной низкой застройкой. Там имелась масса точек для наружного наблюдения. И даже электрические фонари горели. Последнее было очень кстати, поскольку заявились члены организации туда поздним вечером. Не все, самые доверенные – четыре человека.

На нашей точке мы пребывали с Сыном Степей. Сам дом не видели. Зато видели кусочек улицы. Там и появилась гонимая ветром фигура.

– А вот и гость московский, – прошептал я.

Человек шел по мостовой в сторону дома, где заседало благородное собрание. Долговязый, в темном плаще не по погоде и с объемистым кожаным портфелем. И я проникся уверенностью, что это тот самый долгожданный гость из столицы.

– Может, обычный поздний прохожий, – из врожденного упрямого чувства противоречия оспорил мою гипотезу Амбага.

– Поспорим? На что?

– Да с тобой спорить, – отмахнулся Сын Степей. – Сейчас увидим.

Руку таинственный незнакомец держал в кармане, и я готов был поклясться, что там у него припасено что-то стреляющее или просто смертоносное. И оглядывался он опасливо, как волк. Похоже, калач тертый. Где его терли – это мы его самого спросим. Нам, надеюсь, предстоят долгие беседы по душам в приватной тюремной обстановке.

Незнакомец исчез из нашего поля зрения. Зато вскоре появился агент наружного наблюдения. Он подал знак – все в порядке, все на месте.

Я только ткнул локтем монгола в бок – мол, а ты спорил! Тот пожал плечами.

Ну что, внесем сумятицу в этот цирк! Выступим на «Манеже» с нашим силовым номером!

– Идем, – кивнул я.

И бойцы отряда захвата осторожно, как тараканы на ночной кухне к оставленному куску хлеба, устремились к «Манежу». Тут главное – бдительность и осторожность. Светское общество собралось на втором этаже дома, но они вполне могли где-то внизу оставить наблюдателей.

Уф, мы без проблем подобрались ко входу. Вроде никто не переполошился. Наши люди осторожно рассредоточились, чтобы сторожить окна.

Дверь в магазин тканей была заперта на замок. Первое препятствие, которое возникает всегда. Дверь, конечно, можно вышибить молодецким ударом, но это как подать сигнал противнику: «Мы здесь, спасайся кто может!»

Тут агент «наружки» отмычкой, как по волшебству оказавшейся в его пальцах, без особого труда открыл замок. М-да, квалификация. Сам агент внешне смахивал на вора-домушника, весь приблатненный, вихляющийся и отмычкой работал виртуозно. Откуда только в наше наружное наблюдение такие экземпляры набирают?

Я осторожно толкнул входную дверь. Никто нас не ждал, на карауле не стоял. Расслабились враги пролетариата. Сноровку теряют.

Справа дверь вела в торговый зал. А прямо перед нами поднималась широкая лестница на второй этаж. По обе ее стороны на тумбах возвышались какие-то бюсты, похоже, скопированные с античных. Слишком шикарно для магазина тканей.

Я и еще трое бойцов осторожно ступили на лестницу. На лицах решимость, в руках «наганы», сердце воинственно колотится. И нервы напряжены – тут уж ничего не поделаешь, никакой опыт тут не в помощь. Все равно руки будут трястись. Потому что задержание – вещь такая. Не всегда и не всем удается с него вернуться живыми и здоровыми. Самая матерая контра часто бьется до конца, зная, что ее песенка спета.

Мы поднялись по лестнице на второй этаж. Сын Степей мазнул окрест себя фонариком. Луч вырвал из объятий темноты трюмо, дорогой паркет, обитые шелком стены, бархатную штору. И двустворчатую массивную дверь. Притом плотно закрытую. Из-за двери доносились возбужденные приглушенные голоса. Ну, собрание на то и собрание, чтобы голосить и спорить.

Я осторожно попробовал надавить на дверь. Заперта! И что делать?.. Нет, тут отмычка нам не нужна. Домушник из «наружки» пока ковыряться в замке будет, нас дырявить из револьверов начнут. Тут надобно проще. И грубее.

Я отошел на два шага. Ринулся паровозом вперед, на всех парах. И с кряканьем высадил двустворчатую дверь ногой. Умею же, когда захочу!

Щеколда, или чего там было, со звоном слетела и улетела пулей, может, даже в стратосферу. За дверью открылась анфилада из трех комнат. Приглушенный свет матерчатого абажура. Овальный стол, за которым расположилась честна компания. Во главе его возвышался долговязый столичный гонец.

Все это я ухватил разом, пока падал на пол вместе с каким-то господином, которого снесла с ног выбитая мной дверь. Старая истина: не стой, опираясь на дверь. Кто-то ведь может войти грубо и без приглашения.

Следующие за мной бойцы тоже споткнулись, замешкались. Началась куча-мала – худшее, что может быть при таких кавалерийских атаках. Оставалось только надеяться на благоразумие контрреволюционеров и то, что они оторопели от неожиданного визита нежданных гостей.

– ОГПУ! – проорал я, пытаясь встать.

На мирный исход надеялся я зря. Если местная публика застыла, как восковые фигуры в музее госпожи Тюссо в Лондоне, то москвич оказался очень быстр и решителен. Он резко вскочил со стула, со стуком опрокинув его, и бросился к окну. Замер, похоже, различив внизу мелькание наших бойцов и понимая, что единственное, чего достигнет, сиганув с высокого второго этажа, – это отобьет ноги.

Тогда его рука нырнула в карман.

А потом я увидел, что он держит в руках гранату и с каким-то торжественным выражением на лице вырывает кольцо.

Хреново дело! Лучше бы он из «нагана» палил – из него еще попасть надо, да в жизненно важные органы. А взрыв оборонительной «лимонки» в закрытом помещении положит всех. На сколько там замедление? На секунду или на стандартные четыре?

Одна часть моей натуры выстраивала эту цепочку мыслей, притом достаточно стремительно. А другая на вбитых рефлексах бросила тело вперед. Действовал я четко, размеренно и единственно верно.

Я смог вскочить и одним махом преодолел расстояние до столичного гостя. В прыжке ударил его ногой в область живота. Качественно так ударил. Хорошо иметь массу, как у средней упитанности бегемотика. Или, скорее, носорога, потому что снес я его с ног всей своей массой, как и водится у этих напористых африканских животных.

Вражина пролетел метра три и тяжело приземлился в следующей комнате.

А я повалился на пол.

И тут же ухнул взрыв…

Стоны, крики боли. Но все оказалось не так страшно, как мерещилось. Двух контрреволюционеров и нашего боевого товарища прилично посекло осколками, но их жизни ничего не угрожало. Меня даже не задело. А вот столичный гость подлежал уже не реанимации, а утилизации…

Глава 14

В течение последующих двух дней по всей области прошли аресты. И контрреволюционная организация «Русь Свободная» перестала существовать. А меня все не отпускала картинка, с каким лицом вражина рвал кольцо гранаты. Мог ведь сдаться, поднять руки. Поторговаться. Может, и к стенке бы не поставили, и вообще бы легко отделался. Но такое выражение бывает у людей, которые долгое время заняты тем, что упорно идут к своей смерти. Это их звездный час – героически погибнуть. Такие решили уже давно, что жить совсем незачем, и только ждут удобного красивого повода уйти под звук фанфар.

Потянулась рутина – подготовка материалов для особого совещания, обыски, допросы, экспертизы.

В целом операцию можно было считать успешной, если бы не гибель столичного гуся. Тем самым оборвалась ниточка к его соучастникам в Москве. Тлела еще надежда, что мы зацепим конец нити при допросах контрреволюционеров.

После обеда мне предстояло допросить одного из главных заправил РС. Это был Богдан Рябоконь, побитый молью левый эсер, участвовавший в терактах и «эксах» еще в царское время и решивший не останавливаться в своих начинаниях до гробовой доски. Пострадал от осколков он больше других. Ему сделали операцию. Сейчас он пришел в себя, вроде бы можно допрашивать.

Лежал он в отдельной палате тюремного госпиталя. Та же камера, только чистая, с простынями. Шагнув внутрь, я чуть не столкнулся лоб в лоб с хирургом Яцковским, только что закончившим осмотр пациента.

В его присутствии не было ничего удивительного. Именно он, как дежурный хирург, делал операцию в первой больнице, куда доставили раненого, как в самую ближайшую. Ассистировала ему в качестве операционной сестры Варя. А еще Яцковский время от времени консультировал больных в тюремном ведомстве. Оставалось только поражаться его энергии и широте профессионального охвата. Наш пострел везде поспел.

Мы поздоровались доброжелательно. И я осведомился:

– Пациент готов для допроса?

– Ну если только без пыток, – отозвался хирург.

Я увидел, как дернулся завернутый в бинты человек на кровати. И поспешил исправить неловкую ситуацию:

– Эка вы, Вениамин Ираклиевич. Мы ж не инквизиция какая. Мы – боевой кулак диктатуры пролетариата.

Больной чувствовал себя, похоже, не так плохо. Во всяком случае, нашел в себе силы присесть на кровати, прислонясь к стене. На меня он смотрел с настороженной тяжелой злобой.

Когда хирург, пожелав мне удачи в начинаниях, ушел, я пододвинул к кровати табуретку, уселся напротив эсера. И потянулся разговор по душам. В том смысле, что я из допрашиваемого душу готов был вытрясти, чтобы добиться ответов на накопившиеся вопросы.

Рябоконь оклемался еще далеко не полностью. Его тонкие пальцы тряслись, на впалых щеках со склеротическими жилками горел нездоровый румянец. Голос у него в связи с ранением был слабоват. Но признаком его скорого выздоровления являлось то, что привычка молоть языком вернулась к нему в полном объеме и взяла верх над недомоганием. Всячески демонстрируя в отношении «сатрапа» и «прихвостня режима», то есть меня, свое остро отточенное высокомерие, он сбрасывал на мою голову тонны холодного презрения. И говорил, говорил, говорил.

Наша встреча приобретала какую-то окраску митинга. Эсер привычно обличал и агитировал, а я ему не сильно мешал. Хуже было бы, замкнись он или долдонь, как татарин: «Ничего не знаю, ничего не понимаю, граната в башка попала, мыслей совсем мало стало». Главное, на вопросы он отвечал, причем чем дальше, тем откровеннее.

– Вижу, не верите вы в нас, – укоризненно произнес я, когда эсер в очередной раз пообещал советской власти страшный конец.

– Скоро и вы в себя верить перестанете, – криво улыбнулся Рябоконь.

– Это вряд ли, – покачал я головой. – За нами партия большевиков.

– Уже смешно. Вы с таким благоговением это говорите, не понимая в силу молодости, что это для вас нечто великое. Все эти Зиновьевы со Сталиными и Бухариными – для вас, молодежи, это полубоги. Вы готовы целовать их следы на песке. А для нас, знающих обо всем не понаслышке, они всего лишь одни из многих. Так, удачливые прохвосты, которым повезло захватить власть. И у глубинного русского народа такое же ощущение. Чтобы народ осознал власть – как власть истинную, а не сборище везучих узурпаторов, должно пройти время, должны быть удачные свершения. А времени у вас не осталось совсем!

– Это еще почему? – Меня его слова задели своим непоколебимым, как египетские пирамиды, апломбом.

– Потому что вы, большевики, никогда не отличались большим умом, – долдонил эсер. – Вы фантазеры. И сейчас со своими фантазиями летите в пропасть.

– Где та пропасть? – поинтересовался я.

– Да совсем рядом. Все эти ваши ненаучные эксперименты. Вы даже не осознаете, что творите… Помяните мои слова – грядет страшный голод. И из-за вашего дурацкого напора, и по причине крестьянской наивной хитрости. Сейчас уже в деревне режут скот. Потому как свою корову в колхоз отдать – так будет не своя, а колхозная. Вот и режут. Сейчас мяса завались. Но скоро не на чем будет пахать. И зерно будут дальше прятать. А если не спрячут, то сгноят, лишь бы вам не досталось. И в колхозе никто напрягаться не будет. Кому охота на дядю краснопузого работать? Все будут друг на друга кивать – мол, сосед двужильный, пусть он на общее благо и пашет. Вот какой дурак выдумал из деревни справного хозяина убрать?

– Передергиваете, ну да ладно… Лучше скажите, на какие цели этот столичный гость в наши провинциальные края столько денег привез? И откуда они у него? – попытался перевести я беседу в нужное мне русло.

– Откуда? – как-то каркающе, по-стариковски эсер рассмеялся. – Ну вы же все понимаете.

– То есть антисоветское подполье переходит на зарубежное финансирование, – озвучил я напрашивающееся умозаключение. – Очень патриотично. И как, не болит душа – Родину продавать?

– Странно, что ее еще кто-то покупает, – буркнул эсер.

– Значит, вместе с иностранной империалистической сволочью Россию делить собираетесь? Или угробить?

– Россию, которая под вами, не жалко и угробить. Вы порождение всего самого худшего, чего достигло человечество. Вы предали все идеалы, с которыми мы шли на баррикады. И вы уже затащили страну в пропасть.

А ведь он искренен. Это каким же мусором должна быть набита голова, чтобы такое нести. И какой дьявольский коктейль чувств его выжигает изнутри. Он готов умереть, лишь бы нам хуже стало!

– То есть деньги вам привезли на развал страны, – подытожил я.

– Э нет. Разваливаете страну вы. А нам привезли деньги на организацию подполья. Чтобы, когда все взорвется, мы взяли власть.

– А потом и интервенты подтянутся, – кивнул я.

– Ну с этим мы бы потом разобрались, – небрежно отмахнулся эсер.

По поводу целей деятельности их организации он почти слово в слово повторил мне те идейки, которые излагал выловленный мной в позапрошлом году английский резидент. Главная задача – создание структур для перехвата власти в случае обрушения государственной системы и бунтов. Самонадеянно? Может быть. Но у всех было на памяти, как незыблемую Российскую империю раздолбали в хлам. Кто помешает такое же сотворить с СССР? И ведь медицинский факт, что империалисты никогда не смирятся с существованием рядом государства, где признана вне закона эксплуатация человека человеком.

– То есть на эти средства вы укрепляли агентурную сеть в расчете на будущий кавардак в государстве, – кивнул я. – Оружие тоже приискивали?

– Ну а что ты стоишь без вооруженных отрядов? – усмехнулся эсер, глаза его ностальгически затуманились, наверное, вспоминал теракты против царского режима и экспроприации, в которых участвовал.

– Резонно… А в Нижнеречье ваши сотоварищи подзуживали народ?

– Ну уж нет! – воскликнул Рябоконь. – Там мы точно никого не подзуживали. Полагали, что народ еще не созрел для коллективного волеизъявления.

– То есть для погромов и массовых убийств, – кивнул я.

– Это чистоплюйское замечание… Понимаете, пройдет немного времени, и подзуживать никого не надо будет. Все сами всколыхнутся. Поэтому мы в стороне стояли… Но кто-то подзуживал. И очень хорошо подзуживал, – отметил эсер.

– Почему решили? – напрягся я.

– А мы атамана этого восстания Тиунова знали как облупленного. После разгрома нижнереченского собрания «Крестьянской вольницы» он затаился, и вытащить его из берлоги виделось незаурядной задачей. Но кто-то из города приезжал к нему. И сообщил, что скоро ОГПУ всех оставшихся на свободе функционеров брать придет. И, если хочет жить, надо бить на опережение. Но не это главное. Ему еще что-то такое сказали, что он отказать не смог.

– Кто приезжал? – резко спросил я.

– Не знаю. Работайте. Ищите. Может, найдете. Если успеете, пока вам всем головы не снесут. – На этот раз эсер рассмеялся от души и долго не мог остановиться, потому что смех был истерический…

Глава 15

Утром нас погнали на зачетные стрельбы в тир постпредства. Стреляли мы редко. Служебная рутина затягивала так, что всем было не до боевой подготовки. Но за зачетными стрельбами начальство следило строго.

По доброй старой традиции, как самого молодого в отделе, меня поставили в конец очереди. Так что, когда я вышел на огневой рубеж и рассмотрел маячившую в конце длинного помещения тира освещенную черную мишень, все уже отстрелялись.

Необходимо отметить, что, за редким исключением, стреляли мои коллеги, мягко сказать, неважно. И наш старший инструктор по боевой подготовке с каким-то искренним садистским удовольствием ставил двойки в ведомости, язвительно бросая, что с такими навыками на войне нам делать нечего. Но ведь у нас и так война. Незримая. Каждый день, год за годом. Только на ней одни в штабах отсиживаются, а другие на окопы противника с криком «Ура!» кидаются.

Большинство старых сотрудников нашего отдела давно приняли на вооружение сомнительную поговорку, что главное оружие уполномоченного ОГПУ – это авторучка. Ну в крайнем случае, пишущая машинка. И овладели они этим чудо-оружием в совершенстве. При этом как-то справно у них все получалось. Результаты давали постоянно. Врагов изобличали и задерживали. Но только вот давно забыли, как это – лезть вперед под пули, утеряли ощущение, когда от твердости твоей руки зависит победа и жизнь. Вперед на пулемет старшие товарищи не стремились, всегда находились для этого специально обученные люди. Один я, отличник боевой и политической подготовки РККА в недавнем прошлом, исправно бросался под свинцовый дождь, как пьяница на пивной ларек. Месяца не проходило у меня без приличного мордобоя или хорошей стрельбы. В меня столько на Гражданской войне не стреляли, сколько на чекистской службе.

Нет, пора остепеняться. Больше писать бумажки, меньше палить из револьвера. И учиться виртуозно владеть авторучкой, в крайнем случае ей ведь при определенной сноровке врага насквозь проткнуть можно. В общем, задача мне на ближайшее время – научиться не вылезать из кабинета иначе как на явочную квартиру, чтобы принять агентурное сообщение. И писать, давать указания, анализировать… Хотя нет, не выйдет. Потому как судьбинушка у меня другая. И все следует за мной по пятам, мечется вокруг, летает около уха предназначенная мне пуля и никак не может найти свою цель. И не спрятаться мне за бумагами. Потому что война – это мое естественное состояние. А грохот выстрелов – это моя самая знакомая музыка, где каждая нота пережита.

– Вот же раздолбаи, – послышался возмущенный голос. – Всех на полигон на неделю сошлю! Стрелки шервудские, растудыть их!

Это возмущенно рокотал Раскатов, только что зашедший в тир. Потом он сам встал на соседнюю линию огня и кивнул мне:

– Ну хоть с тобой посоревнуемся, Сашок.

На тумбочках перед нами лежали два «вальтера», рядом – обоймы и патроны россыпью.

– Заряжай, – послышался окрик инструктора.

Раскатов сноровисто забил магазин и прищелкнул его. Нет, пистолет для меня – это баловство. Я вытащил из-за пояса свой старый надежный «наган» и доложил:

– К стрельбе готов!

– Огонь!

И тут я выпалил сразу пять патронов из семи в барабане. Рядом из «вальтера», тоже в максимальном темпе, лупил Раскатов.

Едкий пороховой дым ел глаза, я даже закашлялся. Продувалось помещение не слишком хорошо, хотя в тире положена приличная вентиляция. Но никуда не денешься.

Мы направились к мишеням. Инструктор уважительно поцокал языком, очерчивая мелом дырки на мишенях. За короткое время мы уложили все пули в силуэт. При этом у меня было кучнее, чем у начальника. Ну так я ж отличник боевой подготовки РККА. А Раскатову уже годков-то сколько, поэтому и палит он по-старомодному, согнув руку так, будто сам близорукий. Но попадает…

Вышли мы из тира с начальником вместе. К постпредству нам идти до проспекта Ленинцев и по нему пара кварталов, мимо драмтеатра.

– Средне отстрелялись, – сказал Раскатов.

– Почему средне? – возмутился я. – Вообще-то на отлично!

– Ты про тир? – усмехнулся мой руководитель.

– А вы про что?

– Я про комиссию. Уехала. Отбыла восвояси.

– И какие выводы? – напряженно полюбопытствовал я.

– Говорю же – средние. Значит, удовлетворительные.

– То есть мы оправданы?

– Пока да. При этом намекнули, правда, что это кредит доверия. Который придется оправдывать.

Ну что же, гора с плеч. Я аж перевел дыхание и от избытка чувств хлопнул в ладоши:

– Наша взяла!

Комиссия из аппарата особого уполномоченного ОГПУ была въедливая. Ушлые и крученые специалисты задавали болезненные вопросы, притом в самую суть били, как иголкой в нерв. Копались в бумагах, что-то выписывая в свои блокнотики, и было ощущение, будто они строчат твой приговор. И после каждой встречи с ними мои надежды на нормальный исход проверки таяли.

И вот они исчезли. И, получается, мы все остались на своих местах. Ордена, конечно, не посыпались. Но и наказаний особых не было, кроме нескольких выговоров.

В конечном итоге проверяющие постановили, что имелись упущения в оперативной и организационной работе, которые не позволили полностью выкорчевать организованные антисоветские группы, в результате чего начались массовые беспорядки, переросшие в мятеж. Однако успешно проведенные боевые и агентурно-оперативные мероприятия позволили в кратчайшие сроки ликвидировать значительную часть крестьянского подполья, не дать пожару перекинуться на соседние районы. В общем – сарай сгорел, но хата и деревня целыми остались. Так что работайте дальше, товарищи.

Сильно порадовало, что не стали искать крайних. Видимо, наверху прекрасно понимали, что в такой напряженной ситуации устраивать внутриведомственные интриги и разбирательство с оргвыводами – все это сильно боком может выйти в ближайшем будущем. Ибо контрреволюция не только не дремлет, но уже рвется в бой.

Вернувшись из тира, я скромно сообщил коллегам, что получил свою стандартную пятерку за стрельбу, за что мне даже вынесена благодарность от заместителя постпреда. Заодно сообщил, что Раскатов обещал отправить всех на полигон – восстанавливать свои почти утраченные боевые навыки. Со злорадным удовольствием отметил на себе несколько раздраженных, а то и завистливых взглядов. Мол, молодой да ранний, выскочка, поучает тут стариков.

После этого я погрузился в работу. Для начала вытащил из сейфа документ, с которым надлежало ознакомиться. Меморандум секретно-оперативного отдела ОГПУ «Предварительные итоги борьбы с контрреволюцией на селе».

Вот он, неровный пульс нашей страны. Аритмия во всей красе. И роль докторов возложена на нас, органы борьбы с контрреволюцией и саботажем.

Листая меморандум, я все лучше понимал, почему комиссия отстала от нас. Когда варишься в одном своем регионе, кажется, что здесь сосредоточены все безобразия и невзгоды мира. Но вот только нижнереченское восстание не было чем-то из ряда вон выходящим. Весь Союз начинал гореть из-за ведущейся форсированными темпами коллективизации. Вот она, классическая иллюстрация тезиса Сталина об обострении классовой борьбы по мере продвижения к социализму. И члены комиссии прекрасно понимали, что наши местные беды еще не самые бедовые.

«Истекший 1929 год в обстановке решительного наступления на капиталистические элементы города и деревни характеризуется бешеным сопротивлением наших классовых врагов.

Органами ОГПУ за 1929 год в деревне ликвидировано:

контрреволюционных организаций – 255, арестовано по ним 9159 человек;

контрреволюционных группировок – 6769, арестовано – 38 405;

активных банд ‒ 281, арестовано ‒ 3821;

арестовано одиночек ‒ 43 823;

Всего контрреволюционных образований – 7305, арестовано 95 208 человек.

Проявления массовой контрреволюции в деревне: а) террор в отношении деревенских советских и партактивистов, а также представителей местной власти; б) массовые выступления в целях срыва мероприятий по проводимым хозяйственным, общественным кампаниям; в) злостная контрреволюционная агитация, распространение всевозможных провокационных слухов; г) изготовление и распространение контрреволюционных листовок с призывами «готовиться к боям» и противодействовать мероприятиям власти; д) вредительство в отношении коллективных хозяйств, хозяйств советских, партийных активистов (поджоги).

Идет неуклонное нарастание террора. За 1926 год по всему СССР ‒ 711 террористических актов, за 1927 год ‒ 901, за 1928 год ‒ 1027. В 1929 году обвальный рост более чем в 8 раз – до 8278.

Террор растет главным образом за счет активного противодействия хлебозаготовкам. Направлен против деревенского актива (бедняки, батраки, комсомольцы, партийцы), участвующего в проведении хлебозаготовок и других кампаний в деревне. С осени 1929 года начинает расти террор на почве противодействия коллективизации, главным образом в виде поджогов активистов-колхозников и самих колхозников.

Террор по своему характеру становится острее: начинают преобладать такие формы, как убийства, ранения. Особая форма активного кулацкого противодействия советским мероприятиям в деревне ‒ поджоги и разгром советских, общественных, кооперативных организаций и колхозов.

За весь 1929 год по СССР зарегистрировано 1190 случаев массовых выступлений. Их рост виден при сравнении цифр по годам: 1926‒1927 годы ‒ 63, 1928 год ‒ 709, 1929 год ‒ 1190.

Все более четко вырисовывается серьезный антисоветский характер большинства массовых выступлений, руководимых кулацко-белогвардейским элементом.

Серьезное значение на протяжении всего 1929 года имели выступления на религиозной почве (закрытие церквей и мечетей, снятие колоколов). Такие выступления, как правило, вдохновляют служители религиозного культа, члены религиозных советов. Провоцируя во многих случаях на участие в этих выступлениях основные слои деревни, используя при этом моменты головотяпства местных работников, перегибы в антирелигиозной работе, отсутствие разъяснительной работы».

Да и по последствиям этих выступлений мы выглядим не так уж плохо. Вон, за весь нижнереченский бунт меньше ста человек погибло. А по остальной стране?

Конечно, больше всего отличается беспокойная Украина. В силу, видимо, упрямого национального характера, порой достаточно вздорного, когда в том, что у тебя сдохла корова, виноваты начальник и Москва, а не то, что ты ее не кормил.

Волнения на религиозной почве и по поводу заготовок зерна взорвали там Шепетовский округ. Толпа до четырех сотен человек разнесла все вокруг и отправилась к границе с лозунгами: «Не нужны нам колхозы, пойдем в Польшу». Волнения подавлены, есть жертвы среди нападавших, пытавшихся завладеть оружием и разграбить зерновые склады. Удалось избежать поджога соседних районов.

Массовыми выступлениями на Украине были охвачены 16 округов: Днепропетровский, Изюмский, Волынский и другие. В церквях служат панихиды по советской власти. Лозунги звучат: «Долой коммунистов, которые ведут страну к гибели. Закрыть школы, возвратить здания попам, изгнать учителей, посаженных советской властью. Закрыть кооперативы и дать свободную торговлю».

В Грицевском районе вооруженная холодным и огнестрельным оружием банда учинила погромы и убийства членов актива, а группа возбужденных крестьян, поддерживаемых боевиками с оружием, пыталась захватить райсовет. Бунтовщики рассеяны кавалерийским отрядом. Все чаще происходят жестокие расправы с колхозными активистами. Были случаи утопления и повешения комсомольцев и партийцев. Только весной этого года потери в тех 16 округах Украины с нашей стороны составили около четырех сотен человек, а со стороны контрреволюционного элемента – менее двухсот. Дрянная арифметика, но понятная. Взбесившаяся сволочь стреляет в спину, из-за угла, не разбираясь, в кого попало. Мы же ограничены правилами. Притом достаточно строгими. Вот и теряем своих людей.

В общем, на таком фоне наши областные неурядицы как-то теряются. И сотрудникам центрального аппарата ОГПУ есть, кроме нас, кому холку мылить.

Когда я читал бумагу, мысли мои все время вращались вокруг нижнереченского бунта и моих сектантов. При этом какое-то тревожное чувство долбило. Назойливая мысль, никак не желавшая оформиться. Такое состояние часто заканчивалось тем, что мне удается совершить некий понятийный скачок, то есть увидеть мир в еще более неприглядном свете, чем до этого.

Так, а соединим-ка несоединимое. Нижнереченский район взорвался неожиданно, будто кто-то со стороны спичку поднес. Это как бочка с бензином – стоит и стоит. Но стоит бензиновые пары подпалить – вот и взрыв на всю округу. И подпалили после того, как у сектантов не вышло завладеть «бесовской книгой».

И все мое существо вдруг содрогнулось от мысли – а ведь эти факты связаны!

Как связаны? Например, наши таинственные противники решили таким способом перебаламутить староверческие места, натравить на них власть, а под прикрытием этого бедлама провернуть свои делишки, которые могут быть не только в одной «бесовской книге». Почему-то мне эта смелая идея казалась сейчас весьма реалистичной.

Раскатову, конечно, о своих соображениях я докладывать не стал. Пожалел его стол, по которому он будет долбить кулаком, при этом азартно матеря меня последними словами за неуемные фантазии.

Нет, сначала нужно разбираться самому и найти хоть какие-то аргументы в пользу данного предположения. А потом посмотрим.

Но если я прав… Тогда живописная картина окружающих меня безобразий предстает в совсем уж зловещем свете…

Глава 16

Улов, в общем-то, был неплохой. Две винтовки «мосинки», обрез охотничьего ружья, кипа антисоветской литературы и несколько старинных книг, в основном авторства так уважаемого староверами Аввакума. Наводка на это богатство была от одного из местных жителей. И все оказалось так, как обещали.

Отец семейства Киприян Парфенов застыл как изваяние, глядя куда-то перед собой, будто уже всей душой был в мире ином. И только время от времени вздрагивал и шептал под нос молитвы. Его трое сыновей с их женами и детьми были заперты в сарае.

До старообрядческого села Балашово, расположенного неподалеку от областного центра, руки у нас все никак не доходили. В общем-то, особого беспокойства оно нам не доставляло, тихий и степенный народ там жил своей жизнью, далекой от жизни страны. По мне, так и трогать их не стоило – вроде крамолы нет. А что старообрядцы своим взглядом на мир, притом искаженным, живут и фокус им выправить практически невозможно – ну так это не самая большая беда. Лишь бы за вилами да обрезами их мозолистые руки не тянулись.

Мое руководство имело ту же позицию. Но ведь всегда так бывает – кому-то обязательно неймется. И наш непримиримый и излишне активный блюститель идеологических устоев Чиркаш снова затеял очередное антирелигиозное представление, плюнув на возможные последствия. В Балашове был старообрядческий молельный дом с известным на всю страну приютом для странников. Он-то и был записан в рассадник религиозных и антисоветских настроений. Ведь божьи люди мотались по всей Руси, разносили слухи, сплетни, подогревали истерию. Соглашусь, что в этом имелось зерно истины. И по решению районного актива молельный дом было решено прикрыть, перепрофилировав в колонию для беспризорников.

Понятное дело, что пошел ропот. По не раз сыгранному сценарию началось все с выступления местных женщин – закутанных в платки, очень решительных. Мужики тоже бурчали, но за вилы пока не брались, хотя градус недовольства рос. Тут и продавили из обкома указание – провести в селе Балашово профилактические мероприятия с целью предотвращения бунта антисоветского элемента. Это значило – кого-то арестовать за старые грешки, устроить пару обысков, собрать сход и пригрозить селянам страшными карами.

Эх, Чиркаш. Его избыточная активность порой доставляла больше проблем, чем иное антисоветское подполье. Вот зачем ему это надо было делать, когда только что бунт в Нижнереченске усмирили? Но Идеолог будто с цепи сорвался. И ведь не призовешь его к умеренности и осторожности. Он искренне считает, что выжигает мракобесие и старые устои, зовет народ к коммунизму.

К счастью, в связи с близостью к городу и промышленным районам, а также отсутствием глухих лесов, куда можно убежать, бунт в Балашове не вспыхнул.

Перед тем как отбыть на это ответственное задание, я попытался определиться, что искать. Один из осведомителей был из тех краев. Он и выложил про Парфеновых – мол, себе на уме, на рожон не лезут, будут до последнего сидеть тихо, но, если их припереть, спуску не дадут никому. Как люди запасливые, имеют небольшой оружейный арсенал. И даже примерно известно, где что лежит.

Все так и оказалось. Но, кроме оружия, в тайнике приятным дополнением служила кипа подрывной литературы и несколько листовок, зовущих людей правильной христовой веры на борьбу против власти антихристовой. Вот ведь всегда так и бывает – в тихом омуте черти водятся. Тут уже дело пахло статьей об антисоветской деятельности. И отец семейства это понимал отлично.

– Осознаешь, чем чревато? – спросил я, потирая шею. Отвык все-таки от гимнастерки, воротник кожу натирает. Но на такие мероприятия лучше ездить в форме и при параде. Ибо без формы, галифе и кителя я как выглядел лопоухим кабаном-переростком, так и выгляжу. А портупея солидность прибавляет и намек, что ты не мальчишка, а человек государственный.

– Спаситель на Голгофе за нас смерть принял. Так мне ли, рабу Божьему, кандалов и стужи бояться? – гордо выпрямился старообрядец.

Он сильно походил на старого Агафонова – так же безоговорочно верен вековым традициям, и на его плечах тоже тяжелая ответственность не только за процветание, но и за благочестие большой семьи. Но мне он показался немножко попроще, менее гибким и более ортодоксальным. Хотя замашки у них близкие. Ладно, авось договоримся.

Я прицокнул языком. Потом спросил:

– Прокламации тебе антисоветские зачем? Агитировал небось народ.

– Народ сам все видит, – весомо уронил Парфенов. – Близится конец времен. Бесовские отродья разгулялись. Их время.

– Это ты про кого?

– Имя им легион. Ваши, что от властей, они больше по недомыслию и опьянению гордыней церкви закрывают. А только не видите, как за вашей спиной настоящие бесы кружева черные плетут.

– Это что за бесы? – заинтересовался я. – Уж не про тех, кто людей в жертвы приносит?

И сердце екнуло, когда старообрядец важно кивнул:

– Про них я и долдоню тебе, дитя неразумное. И еще про многих… Ножи наточены у беса, теперь ему «книга сатанинская» понадобилась!

Оп-па! Неужели зацепка по сатанистам?!

Сразу же после того, как мы разделались с «Русью Свободной», Раскатов вызвал меня вечером к себе. Обматерил хорошенько, что в ходе операции мы упустили москвича, дав ему возможность сбежать на тот свет, когда он еще так нужен нам был на этом. В общем, оборвали ниточку. Потом похвалил за героические действия с риском для жизни. И тут же наорал, что по сектантам движения нет. А это сейчас самое главное. То, что самое главное, – меня удивило. Обычный антисоветский религиозный мракобесный элемент, пусть и льющий кровь невинных людей. Так кровью сейчас никого не удивишь, особенно после бойни в Нижнереченске.

– Эх, мне бы твою наивность, – вздохнул Раскатов. – Чую, дождемся из Москвы визитеров. И не таких, какие были. А посерьезнее.

– А вы не преувеличиваете немного?

– Может быть… Но только с этого дня все посторонние дела откладываешь. Разработку по «Малюткам» передаешь Сыну Степей. Пускай зубки оттачивает.

– Но ведь…

– Никаких но, – хлопнул Раскатов ладонью по столу. – Выкопаешь сектантов – это плюс к твоему здоровому карьеризму. А не выкопаешь – ну не обессудь… Как бы нам снова с тобой в округ к шахтерам не поехать. И то, если повезет.

В общем, начал я с головой погружаться в сектантскую тематику. Но ведь не дает покоя рутина. То облава на спекулянтов зерном в городе. То теперь эта церковь в Балашове. Хотя с этой вылазкой, похоже, мне повезло. Может, здесь удастся ухватить кончик ниточки да и размотать весь клубок. И я принялся задавать Парфенову новые вопросы, боясь спугнуть удачу.

– Что за бесы, Киприян Кириллович? Ты не бойся, говори прямо.

– А такие и бесы, по виду, так вроде и люди. А как рот откроют да скажут, что хотят, – так кровь в жилах стынет. Бесы истинные.

– К тебе приходили? – резко спросил я. – Кто?

Парфенов пожал плечами и с деланым равнодушием проговорил:

– Так говорю ж – бесы… И вообще, у тебя свои дела, чекист. Тебе народ притеснять надо. У меня свои – мне душу спасать для блаженства вечного. Так что нет у нас разговора.

– Ну так давай объединимся хотя бы на время вокруг общего дела – бесов вместе изживать будем. Мне ведь они тоже радости не доставляют. А одно беспокойство. Мне тех иродов, что людей на черных алтарях режут, очень уж найти надо. Чтобы за все ответили.

– Тогда почему с револьвером и с обыском в дом приходишь? Ты жандарм. Я арестант – что между нами общего? – закинул удочку отец семейства.

Вот в чем староверам не откажешь – так это в практической сметке. Недаром на Руси самые богатые и многочисленные купцы из них происходили. Вот и сейчас, завидев мой интерес, он тут же принялся выторговывать выгодные для себя условия.

– Ну, все в нашей власти, – сказал я. – Ты мне поможешь, я тебе помогу. А без моей помощи… Ведь можешь как антисоветский и кулацкий элемент пойти, по всей строгости. А строгостей для врагов у нас предостаточно.

– Это уж да, кровь как водицу льете, не хуже Петрушки Первого, семени антихристова, – нахмурился Парфенов. – Ладно, скажу. К моей родне приходили. К Брусникиным. И «бесовскую книгу» искали.

– Которую им на хранение Пантелеймон Агафонов дал?

– Все-то ты знаешь, – прищурился Парфенов.

– Не все. Но очень хочется знать все. И что, дали книгу?

– Да нет у них сей книги. Гости эти богомерзкие убить обещали всех. И всякие беды наслать.

– Кто приходил?

– Двое каких-то. Городские по виду. Очень злые. С оружием.

– А твоя родня что?

– Со страху в Сибирь подалась.

– С книгой?

– Какой ты непонятливый! Откуда у них она, если еще до визита этой нечисти Исаак, старшой в семье, собрал вещички, сунул в суму ту «бесовскую книжку», да и отбыл с ней восвояси. Решил свезти ее подальше.

Опять эта книга в центре всех страстей. Что же в ней важного? Если узнать это, то может стать понятна и мотивация охотников за ней. И я понимал это с самого начала. Поэтому предпринял некоторые шаги по ее розыску. При допросе младшего Агафонова взял данные на всю его родню – несколько семей, проживавших недалеко от областного центра. Когда решил присмотреться к ним, то, к удивлению своему, выяснил, что две семьи в спешном порядке покинули город. И где их искать – одному черту известно. Подумал, они перепугались, что по поводу нижнереченского бунта их дергать будут. Но сейчас, после пояснений Парфенова, ситуация рисовалась в совершенно другом, более зловещем свете. Наш враг нагло и без всякой опаски шерстит близкие к Агафоновым семьи и ищет так необходимый ему предмет.

– И где это «восвояси»? И уж не твоим ли сородичам этот Исаак книгу на сохранение дал? – пристально уперся я взором в Парфенова.

– Да какой там, – отмахнулся тот. – У нас с Брусникиными уже год как раскол.

– Ведь ты же знаешь все, Киприян Кириллович. Не томи. Где книга?

Парфенов пожал плечами. Выразительно посмотрел в сторону кипы антисоветской литературы, сваленной в углу. И тут же уставился в стенку, демонстрируя, что происходящее его не касается.

Тогда я сгреб ворох антигосударственных агиток. Разложил их в печи. Плеснул туда немного керосинчика из бутылки, стоявшей рядом. Щелкнул бензиновой зажигалкой. И огонь лизнул бумагу – загорелась она с готовностью.

– За хранение оружия придется ответить, – сказал я. – Тут уж я сделать ничего не могу. Но обещаю, что отделаешься максимально легко. Если, конечно, что полезное скажешь.

– И на том спасибо, – кивнул Парфенов. – К Солдатенковым мог в Посад податься. Они всегда не разлей вода были…

Глава 17

Времени я терять не стал, учитывая, что это ресурс невосполнимый и убывающий весьма стремительно. Поэтому из поселкового совета, куда недавно протянули телефонную линию, оттелефонировал Раскатову:

– У меня по сектантам интересная информация. Так что с Балашова снимаюсь. Беру людей и двигаюсь по новому адресу.

– Далеко? – поинтересовался начальник.

– В Посад.

Более подробно в курс дела вводить я его не стал. Мало ли, кто на телефонных проводах, развесив уши, висит.

– Возьму машину и сопровождение? – спросил я.

– Бери кого сочтешь нужным. Сошлись на мой приказ. Все равно в Балашове работа закончена. Действуй, Сашок. – Нотки азарта даже через шуршание проводов можно было различить в голосе моего руководителя.

Действовать так действовать. Я взял пару милиционеров. Реквизировал грузовик. И мы дружной компанией отправились в поселок Посад, до которого было около полусотни километров.

Проколдыбавшись по проселочным дорогам, условным дорогам и по полному бездорожью, замученные и пропыленные, мы все же добрались до места назначения. И перво-наперво заехали на пункт милиции. В тесной избе пожилой милиционер, из местных, с председателем поселкового совета «уговаривали» пузатую бутыль мутного самогона. На столе были разложены ломти хлеба, сальцо и соленья, так что по причине вечной голодухи во время проведения мероприятий у меня потекли слюнки. Впрочем, я моментально взял себя в руки.

Поселковые руководители пока еще были относительно трезвые и оттого не слишком любезные. Даже подобострастие, обязательное при визите областного начальства, изобразить искренне не сумели, как ни старались.

Узнав, что нам надо, председатель совета воскликнул:

– Солдатенковы! Нэпманы! Как их лавка приказала долго жить, так они помаялись немножко. А неделю назад всей семьей на приработки подались.

– Никого дома не осталось? – спросил я.

– Феофашка, младшенький их, вроде за хозяйством присматривает. Чего натворили, что за ними ОГПУ приехало? – спросил председатель совета.

– Чего натворили, – передразнил его местный милиционер. – А я тебе говорил, что они контра недобитая!

– Да у тебя все контра, – поморщился председатель совета. – Обычные бирюки. Ни с кем не знаются. Зла не творят. Но и свое не отдадут. Как церковь закрыли у нас в прошлом году, так они с горя хотели в Сибирь подаваться. Недолго им у нас проживать осталось. Колхозы им поперек горла.

– До дому их проводишь? – обернулся я к милиционеру.

– Так путь неблизкий, – заартачился милиционер, с тоской взглянув на бутылку самогона. – Может, сначала опрокинем по стопочке в честь визита областного начальства? Не часто вы нас, сиволапых, своим присутствием радуете.

Ну это уже ни в какие ворота не лезет. Пора и характер показать.

– Встать! – рявкнул я так, как в армии учили. – Привести себя в порядок! Взять оружие! И через минуту жду у машины!

Я вышел из избы, с размаху хлопнув дверью. Хотя злости во мне не было и в помине, наоборот, больше хотелось рассмеяться. Ничего на Руси не меняется. Сельский голова с околоточным, бутылка самогона, наверняка конфискованная, и соленые огурчики на столе. Интересно, в коммунизм мы тоже все это возьмем?

Через минуту, приглаживая белую гимнастерку, с винтовкой на плече, чуть ли не строевым шагом милиционер подходил к грузовику.

– В кабину давай, дорогу покажешь, – велел я.

Вскоре наша чадящая бензиновая повозка остановилась возле справной деревенской усадьбы. Необычно просторный дом был сколочен по северным лекалам. И клеть, и поветь, и горницы, и жилая отапливаемая часть, и сени – все под одной крышей. Прямо к дому примыкает хлев для скотины. На окнах резные наличники, крыльцо изящное. Все прочно, на века. Видно, что люди здесь живут трудолюбивые и рачительные.

Скот в хлеву имелся. И он отчаянно блеял и мычал.

– Некормленый, – со знанием дела отметил милиционер.

Да, скот был. А людей что-то не наблюдалось.

С замиранием сердца, расстегнув кобуру, я направился в сторону дома. Сзади меня семенил, опасливо оглядываясь, милиционер, а за ним еще два бойца. Что-то здесь было не так. Неправильность какая-то. Меня переполняли дурные предчувствия. И ощущение близкой опасности.

Толкнув дощатую дверь, я прислушался. А потом ринулся внутрь дома.

В глаза в просторном помещении сразу бросалась какая-то скудность. Ни тебе всяких изящных ларцов, салфеточек, чашечек с самоварами. Пустые полки, с которых, казалось, все смели.

Ну а что оставалось из вещей, то было перевернуто вверх дном. Пол покрывал пух из вспоротой подушки, а доски были вскрыты в нескольких местах. Картина до боли знакомая. Такой погром обычно остается, когда излишне рьяные и недостаточно воспитанные мои коллеги устраивают тщательный обыск, не заботясь об элементарном служебном такте. Что-то звериное в этом было. Все переломать, перевернуть, показать свою власть и превосходство. Сам я никогда этого не понимал.

В углу помещения чернел проем – наверняка вскрытый тайник. Около него валялись две растоптанные сапогами старинные староверческие книги. Внимания погромщиков они не привлекли.

В другой комнате царил такой же бедлам. Но была еще одна встревожившая меня деталь. На досках пола виднелось бурое пятно. Нетрудно догадаться, что это кровь.

Сердце екнуло. Сразу вспомнилась фигура в треугольнике, жертвоприношение. Неужели и тут произошла трагедия?

Мы обшарили весь дом и окрестности. Но никаких следов присутствия хозяев не нашли. Равно как и безжизненного тела.

Приехала из района опергруппа. Но происшествием не вдохновилась. Тела нет, значит, нет и противоправного деяния. Так что дело никто возбуждать не собирался. А что перевернуто все – так, может, это хозяева бежали в спешке, чуяли за собой какую-то вину перед трудовым народом. Только тогда это дело не милиции, а ОГПУ, вот и разбирайся, молодой уполномоченный.

На первый взгляд рациональное зерно в этих рассуждениях было. Вот только все не так. Не мог Феофан презреть наказ старших и оставить дом. Я был уверен, что здесь произошла какая-то трагедия.

Весь вечер и следующий день мы потратили на поиск свидетелей. Пытались выяснить, когда хозяев дома видели в последний раз, что там происходило, не приезжали ли в поселок какие-то посторонние, что творилось в имении Солдатенковых.

Народ с нами общался без особой охоты. Особенно староверы. Но один из колхозников-энтузиастов заявил, что позавчера слышал далекий звук, даже рев. Будто машина проезжала. Запомнил он это, потому что машина в поселке редкость – все больше телеги громыхают да лошади копытами бьют. В сторону Жупелова та машина проехала.

Я не поленился и сходил на ту дорогу. На ней действительно имелся недавний след протектора. Но неясный, невозможно гипсовый слепок сделать, только угадываются очертания.

Значит, лиходеи приезжали на автомобиле. Наверное… Хотя не факт. Мало ли кто тут проезжал.

Да, теперь совершенно очевидно, что наш противник не просто охотится за «бесовой книгой», а делает это, не считаясь ни с чем и готовый на все. И теперь у нас такое соревнование – кто найдет раньше.

Вернулся я в постпредство. Доложился Раскатову, заставив его надолго и тяжело задуматься.

А через день прошла информация о еще одном налете на старообрядцев. Оперативная. Никаких заявлений не было. И после налета вся семья снялась и отбыла в более доброжелательные к ним места…

Глава 18

Утром в кабинете я пребывал в одиночестве, чему был искренне рад. Не люблю сутолоку.

Соседи мои выехали на велосипедный завод в город Барыбино, где рабочие со вчерашнего дня бузили по поводу урезания норм зарплаты. Враг не дремал, его всегда тянет в подобный круговорот страстей. Вот и сейчас на завод быстро прилетела парочка наших фигурантов – плеснуть бензинчика в пламя народного гнева. В результате зазвучали антисоветские призывы. Пока все далеко не зашло, зачинщиков и пришлых агитаторов нужно как можно быстрее выявить, изолировать и показательно наказать. Дело знакомое, проделанное не раз.

Раскатов запретил дергать меня на подобные массовые мероприятия. Дело сектантов тревожило его все больше. Поэтому сейчас, в тишине я получил возможность спокойно ознакомиться с приобретенной только что в киоске около постпредства газетой «Правда». Дело это вовсе не пустячное. Как говорится, газета для человека, что окно для дома.

В газете звучал мажорный лад, звенели рапорта об успехах. Заработала первая очередь флагмана индустриализации «Ростсельмаш». Готовится к пуску Сталинградский тракторный завод имени Сталина. Закрылась последняя биржа труда, с безработицей в стране покончено, наоборот, наблюдается страшная нехватка рабочих рук, которым предстоит поднять советскую индустрию на невиданную высоту. Продолжается экспериментальная эксплуатация Турксиба – Туркестано-Сибирской железной дороги. Доклад Молотова «Навстречу XVII съезду партии».

Праздники. Чемпионаты. Правильно, нужно поддерживать в народе градус оптимизма.

А вот и партийная критика. Лен и конопля – отсталые участки посевного фронта… Международные дела. Фашизация Австрии. Ганди, агент английского империализма, мечтает, чтобы британская армия осталась в Индии.

Мое политпросвещение прервал настойчивый звонок.

– Зайди-ка, Сашок, на прорабатывание и пропесочивание, – с некоторой угрозой прозвучал в трубке голос Раскатова.

Прибыв по вызову, я достаточно бодро доложил ему о движении дела, хотя сам таковой жизнерадостности не испытывал. Тем более докладывал я каждый день практически одно и то же, только в разных вариациях. Направили запрос, проверили подозреваемых и прочая муть, истинную цену которой начальник знал отлично.

Раскатов по завершении моего доклада как-то странно посмотрел на меня и вдруг с усмешкой произнес:

– Ты, Сашок, как ананас.

– Это как?

– Оглянись на своих коллег. Все люди как люди, простые и приземленные, будто яблони в саду. А ты фрукт особенный. Тебя все время в какую-то экзотику заносит. То золото белогвардейское, то сектанты эти. Одно слово – ананас.

– Или рамбутан, – брякнул я.

– А это что?

– Еще более экзотический фрукт. И мне название нравится, в «Вокруг света» вычитал.

– Рамбутан, – со смаком повторил Раскатов, и я напрягся. Ну кто меня за язык тянул? При любви начальника на всех навешивать клички я сейчас вполне мог стать из Сашка Рамбутаном.

– Я не виноват, – поспешно произнес я.

– Эх, не сносить нам головы с этими сектантами.

Разбираясь в чекистских делах куда больше меня, он с нарастающей тревогой ждал качественной нахлобучки с самого верха. А она все не приходила, что нервировало еще сильнее. И ему хотелось, чтобы к началу этой нахлобучки у нас были хоть какие-то карты на руках.

– Давай, Сашок, копай, – поощрительно произнес Раскатов.

– Бери больше, бросай дальше, – поддакнул я.

Я и копал ударно. И закапывался. И ничего не мог раскопать.

Первое ощущение при начале розыска – черта лысого ты что-то найдешь. Перед тобой бескрайние просторы, вокруг тебя бесчисленные толпы. И как отыскать нужное тебе? А потом закручивается механизм поиска. Тебе не нужно все население. Тебе нужна определенная общественная среда. А она обычно под агентурным контролем. Хуже, когда люди возникают из пустоты, ни с кем не контачат. Тогда их можно искать до бесконечности. Но не будем о плохом. Надо надеяться на лучшее. И тут главное знать, что искать. Не прозевать зацепку. И рано или поздно найдешь искомое.

Зашла Галя, наша секретчица, женщина дородная и привлекательная. Она положила передо мной толстую папку.

– Тебе сегодня целый вагон бумаг, – с уважением произнесла она.

Был у нее такой заскок канцелярского работника – она считала, что сотрудник тем серьезнее, чем больше бумаг ему шлют. А тут я в последнее время сильно отличился. Писали мне отовсюду и очень много в ответ на мои бесконечные запросы. Агентурное дело «Индейцы» уже разрослось на несколько томов, и при этом без особого толка. Только бумагу зря переводим, а она дефицитная.

– Бумага. На растопочку и самокрутки, – криво усмехнулся я.

– Тебе виднее. Только сначала распишись. Здесь и здесь. – Она придвинулась с тетрадью, обдав меня ландышевым запахом духов.

Я поставил подписи, где сказали.

– И вот еще, Рогозин просил передать. – Она протянула мне плотный конверт и, виляя объемной филейной частью, удалилась.

В плотном конверте скромно лежали две картонные контрамарки в наш областной драмтеатр на оперу «Садко», которую давала гастролирующая оперная труппа из Москвы. Молодец наш главный культмассовый активист Рогозин, сдержал слово.

Мне, конечно, на эту оперу глубоко плевать. Мне беллетристика ближе, и с куда большим удовольствием я почитал бы на досуге недавно вышедшую книгу знаменитого писателя, ученого и путешественника Обручева «В дебрях Центральной Азии», которую прикупил позавчера в книжном магазине. Но Варя – для нее театр это нечто священное, вожделенное. Так что придется вечером мне одеваться в парадное облачение, сидящее на мне, как на корове седло, и идти на культурное мероприятие.

Ладно, прочь все постороннее! За работу!

Я пододвинул к себе полученные бумаги, большинство из них было с грифом «секретно». Когда их перебираешь, с каждой новой екает сердце – а может, тут удача. Но чаще все это просто отписки.

«Указанная вами семья старообрядцев в район не прибывала. Запрос на контроле у руководства отдела».

Плохо. Никого из сбежавших старообрядцев пока что найти не удалось. А мне кровь из носа нужны описания того, кто приходил к ним в поисках «бесовской книги». Пока что это силуэт, в котором сплошное черное пятно. Да и силуэт какой-то нечеткий.

Ответы из соседних областей по аналогичным преступлениям. Опять уже поднадоевшее: «Нигде, ничего и никак». И это настораживало. Ну не может же быть, чтобы не было совсем ничего? Что это, наплевательство местных органов и откровенная безалаберность? Или есть еще что-то, чего я не знаю?

А вот информация по подпольным организациям мистического толка приходит исправно и в товарных количествах. В агентурных сообщениях, секретных меморандумах немало скопилось компрометирующих материалов на всяких доморощенных мистиков. Любят они кучковаться вместе, так же, как и борцы с государством. Но только стремятся к захвату не мирской власти, а к овладению темными силами, у которых можно выкупить лучшую судьбу. По большому счету все это детство какое-то. Не доиграли люди в свое время в деревянные игрушки и в Бабу-ягу с Кощеем Бессмертным. И в порядке компенсации теперь одни занимаются столоверчением, вызывая духов Байрона и Наполеона, другие доносят на посиделках при приглушенном свете свечей друг до друга сакральные истины и передают из рук в руки тайные духовные книги, изданные в количестве пяти тысяч экземпляров в 1895 году обществом «Сытинъ и сыновья». Сюда же примыкает масса народу рангом и образованием пожиже. Вокруг неграмотных деревенских колдуний толкутся толпы оболваненных и озлобленных фанатиков. В избах варятся зелья от бородавок, для любовных приворотов, а также для изведения со света злых соседей. В общем, полное мракобесие, но поделать с этим что-то трудно. Видимо, существует у людей неистребимая потребность в таких вот костылях, которые якобы позволяют бодро идти по жизни и не загнуться от тоски.

Да, во все века люди маялись чепухой. Но к нашим противникам вряд ли это все имеет отношение. «Индейцы» – это нечто куда более зловещее.

Когда начал читать следующую бумагу, сердце екнуло. А вот это уже интереснее. Докладная из Калининского отдела рабоче-крестьянской милиции. Это, считай, наш пригород. В выселенных зданиях и на кладбище последние два-три года были выявлены факты мелкого хулиганства и издевательств над животными. Зафиксированы каббалистические изображения, обнаружены трупы кошек, собак с выцеженной кровью. Поскольку существенных последствий не было, заявлений тоже, то никто расследование толком не проводил, уголовного производства не возбуждал. И подозреваемых не имеется.

Я отложил докладную в отдельную папку. Нужно будет оперативникам из уголовного розыска поручить проверить. Ну а что. Вдруг враг начинал с расчленения морских свинок, а потом до людей дошел. И так во вкус вошел, что не остановишь… Не остановишь. Это что, ждем новых жертв?

Я суеверно постучал пальцами по столу. Не дай бог.

Но здесь Бог меня не пожелал услышать. Зато услышали черти. А как иначе объяснить, что в этот же день мы дождались. Притом такого!

Но обо всем по порядку…

Глава 19

Напольные часы в углу кабинета пробили час, ознаменовав пришествие обеденного перерыва. Как говорится, закон не гарантирует обеда, но гарантирует обеденный перерыв.

Я разогнулся так, что косточки хрустнули. Все же сидячая работа – вред даже для такого молодого и растущего организма, как мой. Пора!

Запихнув распухшее дело в ставший уже тесным сейф, я сделал несколько гимнастических движений. И отправился к Варе в горбольницу номер один. Потом где-нибудь на ходу перекушу чем бог пошлет. Но жену надо порадовать контрамарками на сегодняшнюю оперу незамедлительно.

Позитивный эффект от сего действа последовал тут же. Я был расцелован в обе щеки и ощутил прижавшееся ко мне трепетное девичье тело.

– Восхитительно, Саша!

Уж сколько женаты, а до сих пор, как прижмется она ко мне, так дрожь по всему телу пробегает, и проваливаешься куда-то в иной мир – в мир чувств и наслаждений.

Я одернул себя, придал строгий вид и отстранил жену. Назидательно произнес:

– Работать тебе надо, родная. А не соблазнять юных чекистов.

– Ой, прямо соблазнили ребенка, – всплеснула она руками, и в глазах загорелись смешинки.

Тут в медсестринский кабинет солидно, как шикарный белый пароход, вплыл хирург. Он был в хрустящем накрахмаленном халате, как всегда безупречен в одежде и манерах.

Мы раскланялись. Перекинулись ничего не значащими фразами. Он выразил завистливое восхищение контрамарками на оперу «Садко» и попросил, если что, посодействовать и ему в полезном культурном начинании. Я пообещал без энтузиазма – контрамарки ныне редки. Потом Яцковский дежурно похвалил очаровательную и талантливую Вареньку, будущее советской медицины.

Насчет будущего – тут он прав. Варя недавно с честью выдержала вступительные экзамены и зачислена на первый курс областного мединститута имени Бурденко. Конечно, она грустила, что расстается с любимой работой и с полюбившимся коллективом больницы, но у медиков вечернее обучение не предусмотрено. То есть лет шесть будет постигать азы. К тому времени я, наверное, начальником ОГПУ стану – ведь это такая прорва времени, что даже страшно представить.

– Как ваши сектанты? Не дают они и мне покоя. Такого холодного зверства я не видел, хотя повидал всякое, – неожиданно перешел Яцковский к теме, которая, похоже, его сильно задела.

– Слабо движется, – признался я. – Черепашьим шагом.

– Я бы на вашем месте присмотрелся к психически больным.

– Присматриваемся, – заверил я.

В дело постоянно ложились ответы из психиатрических кабинетов, клиник и множились списки шизофреников, лиц, страдающих маниакально-депрессивным психозом. Ведь версия о том, что жертвоприношения совершают душевнобольные, напрашивалась одной из первых. Эту версию отрабатывал угрозыск. Его агенты на подобном контингенте собаку съели. Психи – это точно такая же их клиентура, как и уголовные.

– Есть у меня кое-какие соображения, но нуждаются в проверке и уточнении, – неуверенно произнес Яцковский.

– Ну так давайте вместе проверим. Я весь внимание.

– Ну поимейте терпение, Александр Сергеевич. Чуть позже.

Тут наш интересный разговор прервал возникший на пороге, как всегда в приподнятом настроении, бодрый и румяный Сын Степей.

– Хорошо, что нашел тебя, Саша, – вытирая пот рукавом куртки, произнес он, щуря свои узкие монгольские глаза. – Раскатов приказал достать тебя хоть из-под земли. И препроводить на место происшествия.

– Что там? – внутренне подобрался я, непроизвольно расправляя плечи и будто готовясь к бою.

– Похоже, опять твои подопечные. В Заварском районе убийство.

– Ритуальное? – подался вперед Яцковский, и лицо его как-то плотоядно заострилось.

– А кто его разберет, – пожал плечами Амбага.

Хирург кивнул и хищно посмотрел на контрамарки. Одна ведь теперь наверняка оказывалась свободной. Почему бы не воспользоваться? Главное, вежливо намекнуть, и тебе не откажут.

Но тут его ждало обидное разочарование. Сын Степей посмотрел на него участливо и объявил:

– И вы тоже собирайтесь, Вениамин Ираклиевич. Там и вам работа найдется.

– Но у меня еще обход не закончен! – слабо попытался возразить Яцковский.

– Потом обойдете. Спокойненько, со вкусом и расстановкой, – заворковал Сын Степей – когда он так воркует, отделаться от него практически невозможно, поэтому хирург был обречен на дальнюю дорогу.

Варя растерянно смотрела на меня, чуть не плача. И я ее понимал. Вообще с культурной жизнью у нас тут как-то не заладилось. Нет, библиотека, книги и все такое – тут все нормально. А с театрами и кино хоть плачь. Вот выходит на экраны новый фильм «Города и годы», мне, как ценному, хочется в это верить, работнику ОГПУ, тут же контрамарочки. Радуюсь счастливой улыбке жены. Но в итоге идет она на премьеру с подружкой, поскольку у нас очередное ЧП. Это такая примета – если ожидается культпоход, значит, обязательно у меня будет тревога, выезд, а то и стрельба.

Она вздохнула, но никаких разрушительных эмоций с ее стороны не последовало. С самого начала мы так постановили – она жена чекиста. А чекист себе не принадлежит. В любой момент в любую точку земного шара могут отправить, а ей останется только платочком махать, слезы вытирать и смиряться. Пока что этому правилу она следовала неукоснительно, хотя порой ее и распирало высказаться откровенно о том, что она думает обо мне и о всей моей службе.

Так что Варя только обняла и строго приказала:

– Саша, побереги себя.

– Да чего там беречь? Обычный осмотр, – отмахнулся я. – Просто поглазеть. Тот же театр, только с самодеятельными актерами.

– Вот именно, – поддакнул Сын Степей. – Лимузин подан…

До лимузина этой развалюхе было далеко. Немецкий грузовик, самый старый в постпредстве, еще в Первую мировую войну возил солдат на поле боя. И Амбага, зараза, тут же юркнул в кабину, где пристроился в относительном комфорте. Конечно, в этой дощатой будке было тесновато, так что пассажиру приходилось ехать, притиснувшись по-братски плечом к водителю. Но зато хоть сидишь на мягком пружинном сиденье, а не в кузове на деревянной лавке, которая на каждом ухабе больно бьет тебя по мягкому месту, стремясь сделать его жестким.

До места происшествия мы добирались часа два. Район располагался недалеко от города, однако дороги были дрянные, а потом вообще кончились, так что пришлось вылезать из кузова, где мне весь ливер на колдобинах отбило, и остаток пути преодолевать пешком.

От самих окрестностей сразу стало как-то не по себе. Заросшая бурьяном деревня частично с разрушенными, а большей частью сгоревшими деревянными домами, церквушка со срубленной колокольней, обрушившейся крышей и отсутствующей стеной навевали смертную тоску. Периметр вокруг церкви был оцеплен сотрудниками милиции.

К нам подошел старший милиционер. Отрапортовал, как положено. И провел нас к месту трагедии.

– Что за место такое нежилое? – полюбопытствовал я.

– Дурное место, – с готовностью радостно отозвался старший милиционер. – Все время тут что-то не так и не то. Около церкви, еще сто лет назад, землю люди копали и старые плоские камни нашли. Грубо обработанные.

– Археологов звали? – заинтересовался я.

– Да какой там. Батюшка сказал, что это капище старое. Язычники, ну те, кто до христиан, поклоны здесь били… Лет сто назад деревня почти вымерла, мор был. Разбежались все достойные жители, а перед революцией всякий темный народец здесь стал селиться. Еще царская полиция на лиходеев здесь облавы устраивала. Во время Гражданской бои тут гремели знатные, так что деревню сожгли. С тех пор дома пустые стоят, уже сгнили. И вот, – милиционер кивнул на тело, лежащее неподалеку от церкви на каменной площадке. Камень был истертый, со следами обработки какими-то грубыми орудиями. Может, это часть того хваленого языческого капища?

– Кто обнаружил тело? – спросил я.

– Тут деревня в двух километрах поодаль. Оттуда сюда пацаны малые лазят, смелость свою проверяют. Мол, кто на проклятое место не побоится зайти, тот настоящий мужик. Вот один мальчонка тело растерзанное тут и нашел. Теперь заикается.

Мы направились к убитому. Совсем молодой парень, обнаженный по пояс. На груди вырезаны какие-то каббалистические знаки. Грудь пробита ножом. Лежит внутри треугольника, выведенного его же кровью и украшенного загадочными знаками. Все как в прошлый раз. Криминалисты именуют однотипные преступления, схожие по почерку, сериями. Есть у нас теперь своя серия. И неизвестно, когда закончится.

Парню на вид лет восемнадцать. Было. Девятнадцать теперь уже не будет. Грустно это, конечно. Но для меня лишь рабочий момент.

Сотрудник уголовного розыска, присев на бревно и положив на командирскую сумку бланк протокола осмотра, сосредоточенно и вдохновенно писал. Начальник местного угрозыска взял под локоть Яцковского, и они принялись осматривать тело. Тут же суетился фотограф-криминалист, который запечатлевал для истории место очередной страшной трагедии.

Никаких документов или предметов, позволяющих установить личность невинно убиенного, не обнаружилось. Местные его не признали. А меня и на курсах ОГПУ наставляли, и жизнь потом учила – в таких вот обстоятельствах надо плясать от личности жертвы. Информация об убитом, выяснение мотива, установление связей и тех, кому выгодно. И вот вычисляется злостный преступник. Только казалось мне, что с установлением личности опять будут проблемы.

В общем, пребывал я в раздумьях, в позе мыслителя, сложив руки на груди. И тут в мое сознание влез какой-то диссонанс. Я сначала даже не понял, что, а потом повернул голову и увидел по-хозяйски осматривающегося, высоченного, широкоплечего, с окладистой бородой попа в длинной черной рясе, полы которой мели дорожную пыль. Я даже замер, не в силах двинуться, от такой наглости. Потом направился к нему:

– Вы кто будете, батюшка? И что тут делаете? И документики предъявите быстренько.

– Повежливее, Сашок, – послышался сзади рокочущий бас.

Я обернулся и увидел Раскатова. Легок на помине. Глаза его были насмешливые.

– Это товарищ из Москвы приехал, – кивнул он на попа.

– И что? – Меня распирало раздражение. – Своих попов у нас мало?

– Он сотрудник центрального аппарата ОГПУ. И направлен к нам по делу «Индейцев». Так что осматриваться тут имеет полное право.

Тут челюсть моя выпала и заскакала весело, как лягушка в траве. Наконец дар речи вернулся, и я пробурчал:

– Чудны дела твои, родное ОГПУ!

Это было нечто из ряда вон. Но поскольку с реальностью не поспоришь, пришлось смириться. Кого в следующий раз из Москвы с инспекцией ждать? Муллу? Африканского колдуна? Или сразу дрессированного шимпанзе?

– А ты доложи свои соображения, – потребовал Раскатов, приводя меня в чувство. – Что тут творится? Кто погиб?

И тут на меня снизошло озарение. Кто погиб? Я вспомнил описание. Сходится!

– Это Солдатенков! – воскликнул я. – Старообрядец с Посада.

Ну да, по описаниям он, Феофан Солдатенков. У него такой извилистый шрам справа на шее. В разгромленном доме, за которым он должен был присматривать, кровь нашли, а тела нет. Ну вот вам и то и другое – тело в крови. Давность наступления смерти – менее суток. Значит, после налета на дом в Посаде держали его где-то в застенке несколько дней. Как скотину какую, которую готовят на заклание. Ох, с каким же зверьем мы дело имеем!..

Глава 20

Идеолог прибыл к нашему постпредству на своей новенькой персональной машине марки «Форд». Почтительно сгибаясь, по-деревенски обстоятельный, кряжистый Пантелей, личный шофер важного обкомовского работника, а по совместительству его старый соратник, помощник и адъютант, распахнул перед ним дверцу. А ведь Чиркаш совсем барином становится. Зазнался, высоко летает. Ленин в свое время про комчванство писал. Вот оно и завелось у нас… Да и ладно! Слава богу, не мой начальник. Это пусть ответственные товарищи в обкоме ВКП(б) его на место ставят.

Я свернул на боковую лестницу, стараясь не столкнуться с Чиркашом. Тому парадную лестницу подавай, во всю широту его необъятной натуры. А мне страшно не хотелось жать его широкую руку и выслушивать покровительственное: «Ну, как дела, поэт?»

Взбежав на третий этаж, я толкнул дверь моего нового кабинета. Надо сказать, мои рабочие условия за последние дни претерпели изменения в лучшую сторону. Мне выделили небольшое, но уютное помещение недалеко от приемной руководства постпредства. И теперь не было вечной толкотни, никто не галдел, как в трамвае, не отвлекал от работы. Правда, мне приходилось делить эти хоромы с товарищем из Москвы.

Свыкнуться с его присутствием было не так просто. Вот сидишь за письменным столом, листаешь секретные документы, а рядом возвышается поп в рясе, то есть по виду самый что ни на есть классовый враг. Испытание для психики, которая никак не хочет принять тот факт, что это такой же сотрудник ОГПУ, вот только имеет право знакомиться с такими документами, до которых меня никогда не допустят. Кстати, присвоим ему псевдоним, как Раскатов учит. Какой?.. А чего мудрствовать лукаво? Поп – он и есть поп.

Представился он Львом Ивановичем Рощиным в миру. Свое церковное имя, или как оно там называется, говорить не стал, поскольку сейчас находится вне поля Православной церкви.

Вообще, никакой гарантии, что он назвал настоящее имя. Но меня это не сильно волновало. Хоть бароном Мюнхгаузеном обзовись, лишь бы дело шло.

Рощин сразу объявил, что он не оперативник, поэтому работа с агентурой, вербовки – этим он милостиво предоставляет заниматься мне. Он всего лишь консультант в некоей не совсем обычной сфере, связанной с крайними духовными проявлениями в обществе. Звучало внушительно и непонятно, но подробнее он разъяснять не стал.

Человек он был сильно экзотический и прилично странный. Я в его присутствии ощущал даже некую робость. Крупный, видно, что физически развитый, от него просто волнами расходилась уверенная энергия лидера, способного защитить от невзгод и вывести заблудших из любого темного леса.

Иногда он был изумительным собеседником, энциклопедически образованным, рассказывал весьма интересные вещи и подвергал факты занятному анализу. Притом часто совершенно не с марксистских позиций – даром, что ли, рясу таскает. А иногда мог резко оборвать разговор или не ответить на вопрос – это для него было в порядке вещей. Но к подобным манерам я быстро привык.

Несколько дней аккуратными вопросами я пытался выяснить у него, каким ветром его, лицо духовное, занесло не на церковную службу, а на службу в наше суровое учреждение. Сперва он отмалчивался. А потом коротко объявил:

– Договор.

– Между ОГПУ и церковью? – изумился я.

– Между теми, кем надо, – обрубил он резко.

Еще меня интересовало, как ему вообще позволяют ходить в таком виде в советских учреждениях. Этот вопрос его повеселил. Улыбаясь, он сказал:

– Это для вас просто ряса. Символ отсталости и опиума для народа. А для меня – вторая кожа. И броня. Так что с живого меня ее не снимут.

Как он пояснил, на текущую командировку перед ним стоят две задачи. Помочь нам консультациями, поскольку он обладает знаниями специфического характера и не первый день занимается сектантской проблематикой. И доложить о ситуации в Москву, оценив всю степень ее запущенности. То, чего так боялся Раскатов, – проверка с оргвыводами.

Первое, что он сделал в плане консультаций, – это вытащил из своего кожаного кофра, заменявшего чемодан и имевшего множество отделений, сложенную карту СССР, развернул ее и пришпилил к стенке. Она была испещрена кружками, под коими шли циферки, которые можно интерпретировать как даты.

– Что это такое? – спросил я.

– Жертвоприношения по России, – пояснил Рощин. – Жертвы Черного Треугольника.

– Одиннадцать эпизодов! – воскликнул я.

– Уже двенадцать с вашим последним. На протяжении трех лет. – Поп взял карандаш и нанес им кружок с новой датой – последним, уже нашим фактом.

– Я же направлял запросы по аналогичным преступлениям. И мне ничего не прислали.

– Правильно. Мы засекретили информацию. Выезжаем на места сами, оцениваем… И появляется еще одна отметка. Вам эта карта ничего не говорит?

Я постоял перед картой несколько минут, по привычке делая в блокноте отметки карандашом. Рощин смотрел на меня с интересом.

– По времени. Чреда убийств ускоряется. Если раньше одно убийство в полгода, то теперь промежутки исчисляются неделями! – сделал я напрашивающийся вывод.

– Точно, – кивнул мой новый коллега и соратник.

– А еще эти точки. Они будто спираль образуют. Она сужается. Стремится к какому-то центру.

– И центр этот – в вашей области, – добавил Поп.

– Это же просто счастье! – язвительно произнес я. – Радуйся, Кирюшка, будет у бабушки пирушка.

– А еще количество акций. Обратили внимание?

– Двенадцать. Это что-то значит?

– Значит. Единичка осталась до чертовой дюжины.

– До тринадцати?

– Да… И черный аркан будет завершен…

Я только встряхнул головой. Какой, к чертям, аркан?! Этого Поп не пояснил. Мол, умные и так знают, а дуракам нечего и голову ломать.

– Также показательно, что большинство убийств были совершены на местах, которые, как правило, в народе считаются дурными, – продолжил Рощин. – Бывшие языческие капища, чумные места, разрушенные церкви и монастыри. То, от чего люди всегда шарахаются.

– Так это же подальше от чужих глаз.

– Не-ет, – протянул Рощин многозначительно. – Тут дело в другом.

– И в чем же?

– А, потом, – в привычной манере не стал завершать объяснение мой соратник в рясе. – Сейчас вы не поймете. Пока не пощупаете…

– А почему они не убирают следы? – подавив смесь из раздражения и любопытства, спросил я.

– Зачем, Александр Сергеевич? – удивился Поп. – Распотрошенное и оформленное по правилам жертвенное тело – это знак. И считается хорошим признаком, если он взволнует как можно больше народу. Убирать свои знаки самим – это терять их силу.

Совместная работа у нас была пока кабинетная. Да я и не рассчитывал таскать эксперта по перестрелкам и задержаниям. Зато советы его были дельными, помогали взглянуть на дело с другой стороны. Еще он отлично владел нашим казенным стилем и просто виртуозно барабанил по клавишам «Ундервуда», который Раскатов выдал в наше распоряжение, велев запросы и бумаги печатать самим, а не тащить в машбюро. Береженого бог бережет.

Вот и сейчас, когда я распахнул дверь кабинета, Поп был уже на месте и бегал пальцами по клавишам пишущей машинки. Показал мне на папку:

– Эти запросы готовы. А я сейчас докладную на Максимильяна Даниловича заканчиваю.

Это радовало. Эх, все же хорошо иметь напарника, который хорошо печатает и складно складывает слова.

– Я к начальнику, – сказал я, беря папку. – Пусть с утра подписывает, пока он добрый.

Это такая служебная мудрость. Подписывать документы у Раскатова нужно утром, пока он еще не взвинчен общением с народом. Тем более он заявил, что отныне я с московским гостем могу тревожить его в любое время и даже не обращать внимания на сопутствующие нашему плодотворному общению грязные матюги, которые не со зла, а лишь порядку ради.

– Я чуть позже к нему подойду. – Поп с силой ударил по клавише машинки.

Я постучал в кабинет начальника. Открыл дверь и чертыхнулся про себя. Идеолог был тут как тут. При этом и не думал уходить. Расселся на стуле, как король на именинах, и что-то авторитетно втирает Раскатову. Впрочем, иного выхода у меня не было, как разрушить эту идиллию, потому как старые боевые друзья могли так терпеться долго, да еще когда серебряные рюмочки с коньяком на столе. А документы не ждут.

Когда я зашел, Чиркаш уже достаточно разошелся, так что на меня даже не обратил внимания. Ну я и застыл вежливо у дверей.

– Опять убийства на религиозной почве! – вещал Идеолог. – Мы погружаемся в средневековую тьму!

– И что предлагаешь? – спросил Раскатов. – Все церкви снести?

– Неплохо было бы.

– То есть тебе одного бунта мало?

– Ничего, пускай жесткую руку чувствуют. Вон, староверы побунтовали в Нижнереченске, теперь все тюрьмы забиты. Туда им и дорога. Может, хоть там ума наберутся.

Я предполагал, что будет сейчас. Близилась кульминация сего театрального действа. И ждал я его с нетерпением.

Опять стук в дверь. Новый посетитель. И как по заказу, им оказался Рощин, статный, в роскошной рясе. Он доложился:

– Тут у меня докладная на ваше имя.

Идеолог скосил на него недовольный глаз – мол, кто имеет наглость отрывать от беседы авторитетных товарищей. Моргнул. Потом обернулся всем телом. И глаза его округлились. Хотел сказать что-то, но в горле только забулькало. Я не удивился бы, свались он тут же без чувств.

– Оставьте, Лев Иванович. Я посмотрю чуть позже, – чинно произнес Раскатов.

Рощин вышел. А я остался скромно в сторонке взирать на развитие комедийного сюжета. По совести, надо бы занести копеечку за бесплатный концерт.

– Это что? – запыхтел перегретым чайником Идеолог. – Это вообще как?!

– Это наш приглашенный консультант, – пояснил мой начальник.

– Консультант! – завопил Чиркаш. – Развели тут поповщину!

– В политбюро иначе считают, – негромко произнес Раскатов, но при слове «политбюро» Чиркаш напрягся и сделал стойку, как гончая на охоте.

– Какое политбюро? При чем здесь политбюро?!

– Политбюро ЦК ВКП(б). Перед которым товарищ Рощин и его руководство отчитываются непосредственно.

Идеолог зло посмотрел на старого товарища, потом произнес угрюмо:

– С вами вообще перестаю понимать, что происходит. Наливай уж!

Раскатов с готовностью разлил коньячок по рюмкам. Они хлопнули. И Идеолог удалился, что-то бурча себе под нос возмущенно-трагическое.

А Раскатов откинулся на спинку стула, азартно врезал ладонью по столу и расхохотался так, что слезы выступили.

Я закусил губу, чтобы сдержаться и не расхохотаться в унисон. Мало ли, как на это прореагируют.

– Как ошпаренный выскочил, – вытерев слезы, произнес Раскатов.

– Ему положено по должности радеть за идеологическую безупречность, – заметил я.

– Вот именно, Сашок. Понимаешь, он из племени чугунноголовых. Пробьет любую стену. Поднимет народ на баррикады. Но свернуть с траектории такое летящее чугунное ядро практически невозможно. И если ошибиться с прицелом и направить его не в ту сторону, то вокруг только обломки останутся.

– Это да, – вспомнив твердокаменное выражение на лице Идеолога, согласился я. – Люди полезные, но опасные.

– Как любое оружие. Так что с такими непримиримыми коллективизацию и индустриализацию мы, конечно, закончим. Но сколько они стенок и людей переломают – представить страшно. И, Сашок, попомни: это наша задача, органов ОГПУ, – им воли не дать слишком много… Так что там с документами?

Он пододвинул к себе папку…

Глава 21

Вечером я принес домой продовольственный паек, который получил на работе. Вопреки зловредной пропаганде и слухам, платили в ОГПУ так, что концы с концами сводились с большим трудом.

– Живем, родная! – сказал я, опуская на стол плотно набитый вещевой мешок. – Да будет пир!

Варя стала ловко разбирать и сортировать продукты. Потом вздохнула:

– Вот каждый раз боюсь, а вдруг следующий продпаек не дадут. Тогда с голоду хоть на луну вой.

– Ну, не преувеличивай. Голода пока нет.

– Пока нет, – как-то странно произнесла она.

Варя права. С продуктами становилось все хуже, сказывались проблемы с заготовками зерна и с отчаянным сопротивлением деревни переменам. Нэпманские магазины с заоблачными ценами закрывались, в госмагазинах царствовал дефицит, да и ценники там тоже росли достаточно сильно. Так что мой паек был спасением. Крупы, консервы, сегодня даже колбасу дали.

– Вот коллективизацию завершим, кулака добьем, и о том, что такое голод, на века забудем, – уверенно произнес я.

– Твоими бы устами да мед пить, – усмехнулась Варя. А потом на нее накатило, и в глазах появилась тоска, живущая в ней и только ждущая случая, чтобы подняться наверх.

Я знал, что она сейчас вспоминает. У каждого человека есть в душе свой шрам, особенно в наше несущееся на всех парах время. Вот и не давали ей спать спокойно воспоминания о Гражданской войне, тифе, полной безысходности, о гибели отца-врача в чумных бараках, отчаянье от того, что мир летит в пропасть, а ты не можешь ничего сделать. Ну ничего, вытащили мы тогда страну из пропасти. Справимся и сейчас. Потому что нет ничего сильнее людей, объединенных правильной и справедливой целью.

Накладывая мне еду – крупяную кашу с мясом и зелень в отдельной тарелочке, – Варя сказала:

– Чуть не забыла с этим твоим пайком. Доктор Яцковский просил тебя о встрече.

– А что ему надо? – полюбопытствовал я.

– Да кто его поймет. Такой заговорщик, – засмеялась Варя, и будто тучи разошлись – так искренне и безмятежно смеяться не умеет, наверное, никто на земле. – Напустил на себя важность, таинственность и объявил, что дело государево… Так и сказал – не государственное, а государево.

– Осколок прошлого, – хмыкнул я.

– В общем, перевел все в шутку. Но с тобой увидеться просто обязан. Сказал, чтобы тебе не доставлять лишнего беспокойства, подойдет в обеденный перерыв в сквер у драмтеатра. Что передать?

– Ну как не уважить доброго доктора Айболита. Пусть приходит в два часа.

– Передам. А ты ешь. А то вон, худеешь.

– Это ты погорячилась. – Я огладил свой солидный живот и активно заработал ложкой, потому что на самом деле проголодался.

Интересно, что понадобилось хирургу? Предположения у меня были. Вот и проверим их.

На следующий день, разгребя бумажный потоп, я отправился в сквер напротив драмтеатра – благо идти недалеко, только проспект перейти.

В сквере у фонтана перед театром я увидел мирно сидящего на скамеечке Яцковского. Все же выделялся он на общем фоне, как прогулочная яхта среди рыбацких шаланд. Одет с иголочки, внешне импозантен, и есть в нем такое пренебрежительное величие.

Завидев меня, он поднялся, направился мне навстречу. Церемонно пожал мою руку. И при этом был торжественно-сосредоточенный. Так выглядят люди, несущие Истину.

– Мои глубокие извинения, что отрываю от важных дел. – Его баритон аж возвышенно вибрировал. – Но у меня оформились некоторые соображения по поводу премерзких злодеяний сатанистов.

– Что-то конкретное? – поинтересовался я.

Ну что же, тему разговора я угадал правильно. И сейчас он переведет его на душевнобольных.

Так и произошло.

– Не знаю, известно ли вам, что, помимо хирургии, я некоторое время специализировался на психиатрии, хотя эти области и кажутся непосвященным далекими, – лекторским тоном принялся излагать Яцковский. – Но тело и душа – две неразрывные составляющие. Порой лечить одно без другого трудно, а то и просто невозможно. Так что сочетание двух видов медицинской практики иногда творит чудеса… Впрочем, не о том речь, Александр Сергеевич.

– А о чем? Говорите, не стесняйтесь, – подбодрил я.

– Большинство людей, творящих такие фокусы, вроде человеческих жертвоприношений, безнадежно психически больны. И основная их масса рано или поздно оказывается в руках психиатров. На них заводятся истории болезни. Они проходят курс лечения, порой со строгой изоляцией.

– Поверьте, мы проверяем эту версию достаточно тщательно.

– Достаточно ли? Понимаете, мистический антураж бреда достаточно сложно структурирован. И для такого бреда, притом сопряженного с поступками, требуется личность не совсем ординарная. Обычные душевнобольные скопом записываются в шпиономаны, в изобретатели вечного двигателя. Ну а еще в Александры Македонские и прочие Наполеоны. Там все очень просто – я властелин мира, падите передо мной ниц, холопы. Мистика – это другое. Это тонкий подход.

– Да? – удивился я. – Интересно.

– Вот я и поднял записи, заглянул в областную психиатрическую больницу имени Баженова. Меня привлекают туда иногда в качестве стороннего консультанта по наиболее необычным случаям. И из возможных кандидатов, с кем я сталкивался, у меня сначала наметилось трое. Но двоих пришлось откинуть – они физически не могли совершить преступление, потому что находились на излечении. И остался всего лишь один!

– Кто? – спросил я.

И аж сердце замерло. А что, если сейчас хирург вот так просто преподнесет мне фигуранта, в праздничной обертке из истории болезни, перевязанной ленточкой из рукавов смирительной рубашки.

– Хомичев Адам Исаакович. Бывший студент математического факультета. Зациклился на сверхценной идее в студенческую пору, перечитав сумрачные творения гения российской словесности Достоевского. Вроде как – тварь я дрожащая или право имею? При госпитализации основой бреда было, что все люди лишь оборотные стороны сущности силы…

– Что? – не понял я.

– Сущность силы – это сгусток загадочной животворящей энергии. И задача всех существ на планете – это подпитывать силу истинного властелина мира.

– То есть его самого?

– Вы уловили суть. Мания величия. Один из самых распространенных синдромов в психиатрии. Помимо, конечно, мании преследования. Но и она тут тоже наблюдалась.

– Интересный пациент, – оценил я.

– В общем-то, да. Хотя диссертацию на нем не защитишь. Из ряда подобных талантливых шизофреников не слишком выделяется.

– И этого бреда о властелине мира достаточно для того, чтобы он принялся резать на алтарях невинных людей? – поинтересовался я.

– Недостаточно. Было еще его студенческое увлечение мистикой. На математическом факультете областного университета, где он учился, преподавал некий профессор Николай Раздыхайло. К сожалению, сегодня его уже нет с нами. Личность примечательная. Он вел мистический кружок. В котором активно участвовал и Хомичев. Мистический антураж, «сакральные истины», вполне возможно, и явились тем самым пусковым устройством, запустившим болезнь.

– То есть, если бы не этот профессор, то быть бы Хомичеву полезным членом общества, а не психом?

– Трудно сказать. Возможно, болезнь уже начала пожирать сознание. И профессор лишь придал этому бреду определенное направление – вот и возникла в нем мистическая символика. Помню, Хомичев вел пространные разговоры о каком-то амулете с кладбища, закачанном некротической энергией. А еще у него были какие-то темные сущности, стоящие за спиной. И главное, рассуждения о том, что силу ему может дать только правильно принесенная жертва. Насекомого, животного. Но лучше ‒ человека.

– Это есть в истории болезни? – спросил я, недоумевая, как такого кадра могли пропустить сотрудники уголовного розыска, проверявшие психиатрическую больницу.

– Нет, – покачал головой Яцковский. – В историю болезни не вошло. Это наш разговор, с глазу на глаз. Он мне доверял.

– Все это хорошо. Вот только, как я понимаю, мы имеем дело с организацией, а не с одиночкой.

– И где противоречие? Душевнобольные нередко тянутся друг к другу и вполне способны создавать прочные союзы, объединенные общей бредоподобной фантазией. Кроме того, хороший сумасшедший всегда убедит нормального человека в своей правоте. Среди политиков, кстати, немало людей с явными психическими проблемами. Таким лучше всего получается заводить толпу.

– Ну да, безумный и разумных ума лишает… Впрочем, оставим политику, – спохватился я, не желая вставать на скользкую почву, тут ведь до многого договориться можно, хотя в принципе я был с ним согласен. – Где сейчас Хомичев?

– Последний раз пролечился в прошлом году. Больше нигде не возникал. И к наблюдающему психиатру не приходил.

– Интересно, – протянул я. – А сейчас ваше личное ощущение. Он это?

Яцковский задумался ненадолго. Потом произнес уверенно:

– Он!..

Глава 22

Незабываемое ощущение, когда появляется конкретное лицо в розыске. Это как застрять в распутицу в грязи на тачанке и бесполезно понукать коня. И вот неожиданно грязь расступается, тачанка выскакивает на каменный тракт. И несут ее кони вскачь, так, что ветер в ушах свистит – надо только не зевать и выбирать правильный курс.

У меня на столе лежала в папке пачка документов на Адама Исааковича Хомичева, двадцати семи лет от роду. Справка из областного Университета имени Калинина, из милиции. Даже история болезни. А также рапорта сотрудников уголовного розыска.

Не было только одного – самого Хомичева. Он как сквозь землю провалился.

На Богодарке в частном доме жила его родня – пожилые родители и две младшие сестры. Но самого математика там не обнаружилось. Родственники пояснили, что он уже три года бывает у них лишь наездами. И при этом выглядит все более пугающе – какой-то весь отрешенный, не от мира сего. Близкие его только перекрещиваются с облегчением, когда он снова уходит. Куда? Да кто ж его, непутевого, знает! Город большой. А кроме города, он еще и по России ездить любит. Такие периоды бродяжничества начались у него еще в студенческую пору. В общем, горе, а не родственник.

На что он жил все эти годы, тоже выяснилось быстро. Подрабатывал, где только мог, своей умной головой. Делал обсчеты по бухгалтерии для нэпманов, артелей и даже для государственных фабрик. Писал студентам-математикам дипломы.

Сейчас мы пытались пробить его контакты. Нужно очертить близкие связи, собрать информацию о нем. И найти его самого.

Психи. Каждый человек время от времени сталкивается с ними. Это и знакомый с детства безобидный деревенский дурачок. И заговаривающийся сосед, который часами смотрит в небо, бормочет что-то под нос – несвязное, глупое, пристает с дурацкими предсказаниями, а потом идет топиться.

Но столько психов, сколько я увидел, придя на работу в ОГПУ, даже представить себе не мог. Их как магнитом тянет во всякие государственные органы, особенно в ОГПУ и милицию. Один объявляет, что весь персонал его родного завода, то есть полторы тысячи работников, – это перешедшая на нелегальное положение в качестве шпионов и врагов советской власти 3-я пехотная дивизия кайзеровской Германии. Другой изобретет двигатель для посещения других планет, который, по расчетам, должен обойтись в сто двадцать рублей одиннадцать копеек и откроет нам звезды. Третий предлагает свои услуги в переформатировании мира на базе марксизма-ленинизма с использованием его психической энергии. И опять шпиономаны – гурьбой, толпой. Их в последнее время почему-то особенно много.

В бытность свою в окружном отделе мне приходилось постоянно отбиваться от сумасшедших. Сейчас полегче стало – только когда дежурю по постпредству, и приходит очередная наследница Рюриковичей, которая знает, где закопана таинственная библиотека Ивана Грозного.

В областной психиатрической больнице всегда наготове бригада, готовая выехать по звонку от нас, из милиции или облисполкома. Прилетают добры молодцы в белых халатах, ласково берут под ручки объект беспокойства и смуты – и на обследование, а то и госпитализацию.

Но это когда все явно и определенно. Однако бывают казусы и куда похуже. Шизофреники на самом деле обладают потрясающей способностью убеждать нормальных в своей правоте. Особенно когда бред не сразу бросается в глаза. Бывали случаи, когда заводились агентурные дела по фантазиям таких вот активных и убедительных душевнобольных. Когда арестовывались люди, и хорошо, если органы успевали вовремя разобраться. Безумные измышления доносчиков – это одна из причин, почему оперативная информация сперва проверяется другим источником, а уж потом берется в активную работу.

И еще психи всегда вызывают у нормального человека страх, легко перерастающий в панику и ужас. Потому что это мы живем в большом мире, где базовые основы понятны, изучены, известно, как с ними жить. Псих же существует в ином пространстве, замыкающемся границами его сознания, которое само по себе является черной ямой. И он всегда недоумевает, почему окружающие люди живут не в его мире, а в каком-то своем, большом, лишенном его, психа, внутренней логики. И он все старается натянуть свой мир на большой. В этом темном мире его сознания может водиться что угодно – какие хочешь тараканы и пауки, фантомы и хищники. И ты, нормальный человек, о них не узнаешь, пока они не вырвутся на волю – иногда в виде кровавых выходок, самоубийств, террористических проявлений. Или жертвоприношений с пентаграммами и свечами.

Я решил лично пообщаться с контактами Хомичева по его трудовой деятельности. Иногда в таких разговорах можно услышать много полезного. Поэтому я нашел время и отправился к нэпману, держащему на Свиридянке магазин сельскохозяйственного инвентаря «Урожай».

Добравшись до места, застал там драматический момент. Невысокий, похожий на плотного кабанчика бородатый мужичок в узких брюках, клетчатой рубашке, в жилете и нарукавниках, стоя на раскладной лестнице, скорбно заколачивал окна своего длинного одноэтажного лабаза из красного кирпича.

– Проходите мимо! – крикнул он, завидев, как я остановился напротив него. – Все, конец торговле!

– И нэпу тоже, – добавил я.

Нэпман горестно вздохнул, потом махнул рукой – мол, иди своей дорогой, мил-человек.

– И что, поговорить с товарищем из органов совсем не хотите? – Я махнул удостоверением.

Нэпман спустился с лестницы. С кислым видом рассмотрел мой документ. Опал с лица и даже сделал какую-то комично-дурацкую попытку поднять руки, как пленный. Но я его успокоил:

– Не за вами, Карп Афанасьевич.

– Ну так пройдемте в заведение… В бывшее заведение.

В помещении магазина наблюдались следы эвакуации. Товаров осталось совсем мало, зато везде стояли заколоченные ящики. Но длинный стол со стульями еще оставался и готов был послужить для переговоров.

– Чайку, водочки, а то и коньячку не изволите? – заискивающе улыбаясь, осведомился нэпман.

– Нет, спасибо, – поморщился я.

Ну чего они все юлят и заискивают? Боятся, понятно. Классовые противники. Но все равно, нужно же себя уважать. И вообще, такое отношение к нашей службе никогда не доставляло мне удовольствия. Стыдно становилось и за тех, кто корчит верноподданнические мины, и почему-то за себя.

– Так о чем спрашивать будете? – спросил нэпман, устроившись поудобнее на скрипучем стуле.

– Адам Исаакович Хомичев. Вам о чем-то говорит это имя? – поинтересовался я.

Нэпман аж вздрогнул и перекрестился:

– Уф, чертово исчадье!

– Что, работу свою не выполнил? – сочувственно спросил я.

– Нет, работу он хорошо знал. Все так обсчитает, так сведет воедино, как никто не сделает. Да еще дельный совет даст. Хорошую деньгу мне экономил… Хотя где сейчас та торговля, где та деньга, – загрустил нэпман и снова, еще более горестно, вздохнул.

– Тогда в чем ваше недовольство?

– Да окаянный он какой-то. Иногда как найдет на него блажь… Вечером в конторке мы вдвоем. Адамка все обсчитал, но не уходит, сидит, не двигаясь, и молчит. И неожиданно встает, нависает надо мной. Мне показалось, что аж глаза его чертовым огнем загорелись. И давай мне пропаганду бесовскую вести. – Нэпман снова перекрестился.

– Что говорил? – заинтересовался я.

– Говорил? Да он вещал, как мертвец из могилы… Высчитал он, оказывается, дату прихода апокалипсиса. Но она неточная, говорит, а плавающая. А он, как всякий честный человек, должен способствовать скорейшему приходу конца света. Ибо каждый лишний день пребывания человечества на Земле только фатально увеличивает вес грехов, так что планета наша несчастная однажды просто сплющится под их грузом, да и станет плоской!

Выдал это нэпман на одном дыхании. Возможно, даже дословно, потому как тарабанил, как школьник, хорошо вызубривший стихотворение. Потом вытер рукавом пот с лица и прошептал:

– Ох, бедовый…

– Где он живет? – осведомился я.

– Да где попало. По углам мается. Или по городам чужим ездит. Даже и не знаю.

– И как его нам искать прикажете? – спросил я максимально суровым голосом, чтобы прибавить нэпману энтузиазма.

Тот думал минуты две, шепча чего-то себе под нос. Потом просветлел лицом и выдал:

– В шахматы он играет! И по шахматистам ходит. Там и ищите. Он без этого дела глупого никак не может…

Глава 23

Сотрудники угрозыска и ОГПУ тщательно шерстили родню, знакомых, работодателей беглого математика. Даже однокурсников его обошли. И все без толку. Он как сквозь землю провалился. В связи с этим наводка на шахматы виделась весьма дельной.

Увлечения и хобби – это вещи вовсе не пустяковые, они человека порой крепче каната к себе привязывают. От многого люди могут отказаться, но не от своих любимых пристрастий. Одержимые коллекционеры спичечных коробков и чайных коробок, скупщики пуговиц и шашисты-шахматисты. На необитаемый остров их закинь, они и там будут искать, как реализовать свою страсть.

Вот и отправились оперативные сотрудники по шахматным секциям, клубам и разным сборищам. В них царила какая-то приподнятая, одержимая и шумная суета. Шахматы в Стране Советов с каждым днем приобретали все большую популярность. Множество фанатиков старинной индусской игры часами обсуждали удачные партии, готовы были вцепиться друг другу в глотки в дискуссиях о том, кто победит на следующем чемпионате мира – Капабланка, Ласкер или Алехин. У многих были свои кумиры, за которых они готовы были порвать кого угодно на клочки. Такая атмосфера всеобщего помешательства.

След математика нарисовался быстро. В городском шахматном клубе, куда я отправился лично, его хорошо помнили.

– Игру знал, – солидно изрек председатель клуба – усатый малоросс в тонко выделанной вышиванке. – Но какой-то нервный был.

Он стоял рядом с расчерченным под шахматную доску металлическим листом, куда на магнитиках прилепляли шахматные фигуры. Здесь любители шахмат всей толпой разбирали очередную интересную партию или решали заковыристую задачу.

– Бузил? – сочувственно спросил я.

– Еще как, – уважительно произнес председатель.

Выяснилось, что однажды наш пациент, недовольный ходом игры, за которой наблюдал со стороны, перевернул шахматный стол, устроил безобразную истерику. И больше не появлялся.

Примерно так же покинул он и шахматную секцию в клубе при литейном заводе имени Энгельса. Тоже что-то не понравилось, наскандалил, обругал всех и гордо удалился в вечность.

– Жалко, что ушел, – сказал там один дедок, оторвавшийся от шахматной доски, где разбирал очередной чемпионский матч. – Тут ему все завидовали. Да еще как!

– Чему завидовали? – полюбопытствовал я.

– Да его никто ни разу не обыграл!

– И где он теперь? В клубы его не пускают. Может, забросил шахматы?

– Поверьте, молодой человек, – назидательно произнес дедок, критически разглядывая мою личность, далекую от его представлений о том, как должна выглядеть воистину мыслящая особь, умеющая играть в шахматы. – Не может. Шахматы – это навсегда. Из клуба ушел, так на скамеечку в парке пойдет.

– В каком парке?

– Да везде есть парки. И везде есть скамеечки, где собираются шахматисты.

После этого я потащил дедка в ближайшую рюмочную, безошибочно распознав его внутреннее устремление. Там разговор продолжился, в итоге вышел поучительным и полезным. Так что у меня теперь был более-менее полный список парковых шахматных ристалищ. Их оказалось штук десять по городу.

Вернувшись в постпредство, я объяснил ситуацию толкавшемуся у меня в кабинете и официально входящему в мою группу Сыну Степей, а также Рощину.

– В угрозыск отдадим список, – подытожил я. – Пусть мечутся. А в скверик рядом с драмтеатром сами сходим.

– Думаешь, под носом у нас играет? – заразительно засмеялся Амбага – его эта вероятность почему-то сильно порадовала.

– Не думаю, – сказал я. – Но проверить надо.

– Ну, пошли проверим. – Сын Степей важно посмотрел на часы, которые извлек из кармашка своего модного пиджака. – Как раз к обеду управимся.

Парк был за театром. Идти до него минуты три.

Ступая с шумной улицы, оглушенный стуком тележных колес и ревом автомобильных клаксонов, ты сразу попадаешь в идиллию. В парке заметно тише, только сосны шумят. Ветер путается в кронах деревьев. Пичужки скачут. И летнее солнце плескается в синей глади пруда с утками.

Мы с Сыном Степей прошли почти через весь парк, благо он невелик, и наконец отыскали закуток шахматистов. За столиками или просто на лавочках сидели оснащенные шахматными досками и вооруженные фигурами пенсионеры в соломенных шляпах, интеллигенция в очках и даже молодые работяги в кепках. Тут же почтительно присутствовали и пионеры в красных галстуках. В общем, зрелище было достаточно колоритное.

Играли здесь в том числе и на деньги, в связи с чем пару раз милиция разгоняла это стихийное сборище после жалоб проигравших на то, что их коварно обобрали, объявив неожиданный шах и мат. Но оно восставало из пепла птицей Феникс.

Мы с Сыном Степей подошли туда как раз в то время, как разгорался скандал. Возле столика, за которым резались в древнюю игру признанные авторитеты, возникли шум и суета. Объемистый дядя монументальным пузом выталкивал за пределы «ринга», то есть подальше от стола, худосочного субъекта. Еще один невысокий очкастый гражданин в фетровой шляпе содействовал «изгнанию из рая» по мере сил.

– Иди отсюда. Игру всю сбиваешь! – гудел пароходом пузан, двигаясь непреодолимо вперед и оттесняя сильно уступавшего ему в объемах и размерах бунтаря. – Подсказывать своей жене будешь!

– Но он прозевал ход! – заорал худосочный. – Он дурак!

– Дурак ‒ это ты! – заверещал гражданин в очках. – Не приходи больше!

Я присмотрелся и кинул Амбаге:

– То, что надо. Работаем.

Мы подошли к месту склоки. Я махнул милицейским удостоверением. У работающих в поле уполномоченных обычно полна коробочка так называемых документов прикрытия, чтобы не светить везде свою принадлежность к чекистам.

– Милиция, граждане! – воскликнул я. – Забираем мошенника!

– Давно пора, – послышались одобрительные крики.

Взяли мы бузотера под руки крепко. Он забился было пойманной в силки птицей. При этом продемонстрировал неожиданную для такого тщедушного тела силу – недаром же говорят, что сумасшедшие обычно чрезвычайно сильны. Но, понятно, против нас ему ничего не светило.

– Адам Исаакович? – негромко поинтересовался я.

– Да! – резко ответил парень.

– Ну вот и хорошо. Пройдемте с нами. Вы задержаны до выяснения!

– За что? Они мажут, а я виноват?!!! – крикнул на весь сквер Хомичев так, что уши заложило.

– Не беспокойтесь, – успокаивающе произнес я. – Мы лишь поговорим и отпустим.

– Поговорим, поговорим, поговорим, – забормотал математик, вдруг как-то обмякнув и будто потеряв державший его стержень.

– Когда следующее жертвоприношение? – Что-то потянуло меня за язык.

Математик кинул на меня какой-то пронзительный, наполненный болью и ожиданием взор, и забормотал:

– Как звезды сойдутся. Тогда и сила устремится к крови, а кровь к силе…

А ведь, похоже, хирург оказался прав. Это наш человек…

Глава 24

Доставили мы математика в постпредство. Пришлось сделать снизу, из комендатуры, несколько звонков, прежде чем нам позволили провести его в здание.

Я легонько подтолкнул его в спину, и он оказался в нашем кабинете. Рощин изумленно воззрился на нашу компанию, а потом спросил:

– Он?

– Тот самый, – потер я ладони. – В полной кондиции.

– Это нам сильно повезло, – удовлетворенно кивнул Поп.

Взор у математика был какой-то снулый и серый, только проскальзывали безумные искры.

– Ну присаживайтесь, сын мой. – Поп положил свою тяжелую длань на плечо Фомичева и подтолкнул к стулу у окна, закрытого прочной металлической сеткой – чтобы вниз неповадно было сигать.

Амбага, с интересом наблюдающий за происходящим, примостился на подоконнике, а я водрузился за собственный стол. И начался разговор.

Инициативу сразу же взял на себя Рощин. И начал не с обычного «назовите ваши анкетные данные», а с какого-то длинного латинского выражения. Любопытно, что математик ответил тоже на латинском. И Поп удовлетворенно кивнул:

– Основы знает. Значит, уже причастен.

– Вот и расскажи нам, как жертвы приносил, Адам Исаакович, – подал я голос. – Чего стесняться-то? Дело почетное. Показал же себя во всей красе всем чертям, а мы чем хуже? Поведай о своих достижениях. Думаю, мы оценим.

Математик с искрой интереса посмотрел на меня и совершенно спокойно произнес:

– Жертвы – единственный путь к истинной силе и сути.

– И далеко ты зашел по этому пути? – поинтересовался я почти ласково.

– Далеко… Близко… Все внутри нас… Все подчинено только нам… Боги и демоны – всего лишь мы…

Он бормотал что-то все более бессвязно. И меня сильно напрягла мысль, что он сейчас сорвется в пучину безумия.

– В Заварском недавнее убийство, – произнес я. – Твое дело?

– Все, что творится в Подлунном мире, наше дело. Ибо мы исток, начало и завершение сущего. Мы переход на новый круг.

Мне захотелось треснуть его кулаком по башке, но Рощин жестом остановил меня, попросив помолчать. Сам он только поддакивал и кивал. А речи математика становились все мутнее.

– А в чем главная цель? – неожиданно спросил Поп.

– Нет главной цели, есть только пути. По граням Треугольника, – проговорил Хомичев как-то совсем вяло.

– Когда и с кем ты убивал людей?! – прикрикнул я, понимая, что математик все более скользит куда-то во тьму своего сознания и времени на полноценное общение с ним не остается. – Говори!

Хомичев посмотрел на меня рассеянно, глаза его все более мутнели. Потом забормотал:

– Они приходят и требуют. Черные люди. Не могу отказать. Ибо сам я черный человек.

– Что за люди?! – воскликнул я.

– А может, и не люди вовсе…

– Что ты несешь, контра недобитая?! – не выдержал Сын Степей. – Говори, сука беспородная, как людей резал! Или мы тут тебя и положим!

Математик вздрогнул, огляделся, будто увидел нас впервые, и вдруг истошно заорал, что я аж подпрыгнул на месте:

– Книга, книга, книга! Дайте мне книгу! Я ее так давно ищу!

Потом его начала бить дрожь, переходящая в судороги. Ну и как закономерный результат – карета скорой психиатрической помощи. И «обнадеживающие» слова лечащего доктора, с которым я встретился тем же вечером:

– Нет, даже не надейтесь. Вряд ли испытуемый придет в себя скоро. Спровоцированное обострение.

– Что значит спровоцированное? – не понял я.

– В основе лежит какое-то психотравмирующее обстоятельство. И загнанная вглубь болезнь восстает при новом неблагоприятном внешнем воздействии.

– Арест к такому воздействию относится? – полюбопытствовал я.

– Относится. Но лишь как завершающая стадия процесса. Взвинтили его еще до того. Хорошо взвинтили…

Глава 25

Тачанка нашего расследования, разогнавшаяся было не по-детски, снова утонула колесами в черноземе и замерла. И это вызывало большую досаду. Такая радость – почувствовать, как сдвинулось дело. И достаточно угрюмое ощущение, когда оно тормозится вновь.

Что мы имеем? Полнейшего психа, выпавшего из реальности и вне всяких возможностей контакта.

– Все же он или нет? – спросил я Попа, когда мы пили кофе, который москвич притащил с собой в металлической коробочке из-под чая и наливал его по самым значительным поводам. Готовил он его на примусе, но очень умело, так что по телу растекалось блаженство, отодвигавшее немножко тяжесть от осознания тупика, в котором мы мечемся.

– Не знаю, – пожал плечами Рощин. – У меня ощущения двойственные.

– И что в них двоится? – поинтересовался я.

– Проанализировал я тут на досуге речи нашего подопечного. Какое-то отношение к оккультным учениям он, несомненно, имеет. Некоторые выражения говорят о его достаточно серьезной осведомленности. Но основная масса его словесного потока – это истинный бред.

– Ну прям как у сумасшедшего, – хмыкнул я. – Вот только треугольник он упомянул. Насколько я знаю, достаточно редкий символ. Это вам не сатанинские пентаграммы или перевернутые распятия.

– Это довод, – кивнул Поп. – Но потянуть в одиночку, организовать двенадцать убийств по России – думаете, он на такое способен?

– Кто их, психов, знает, – развел я руками.

– А я скажу определенно – не способен. Жидковат для этого, даже с учетом одержимости. Другая энергия должна быть. Другая.

– За ним кто-то стоит?

– Стоит, – кивнул Поп. – И тот, кто за его спиной, – это наша основная цель. Точнее, одна из основных целей.

– А другая?

– Книга. О которой Хомичев вопил. Это за ней охотятся сатанисты. Из-за нее бьют старообрядцев.

– «Бесовская книга», – кивнул я.

– Она, как ни крути, камень преткновения и источник бед. Если это то, о чем я думаю… Эх, Александр Сергеевич. Тогда найти ее – куда важнее, чем розыск убийц.

– Что за ерунда! – возмутился я.

– Есть некоторые вещи, которые не должны ходить по миру. Это как тонна радия без соответствующей защиты. Будет сеять невидимую смерть.

– Вот только не надо мистицизма, – произнес я. – Нам еще не хватало самим в эти сказки поверить.

– Неважно, – махнул рукой Поп. – Вы правы, Александр Сергеевич. Мнения и умозрительные теории – это пустое. Пока наш Бог – это факт. И наша стезя и крест – их поиск. Вот и будем искать факты по «бесовской книге».

– Мы верим пактам, а лучше фактам, – выдал я поговорку и задумчиво произнес: – Только где их найдешь?

– У нас есть один свидетель, который видел «бесову книгу».

– Иона Агафонов, – хлопнул я ладонью по столу – уже забывать стал о молодом бунтовщике.

– Он самый.

– Так себе шанс. Я из него выжал все, что он знал. Книгу старовер видел вскользь. И думаю, даже под пытками не вспомнит, что в ней было.

– А вот это посмотрим, – улыбнулся Поп. – Ничто не уходит в никуда.

Как-то многообещающе и зловеще он это произнес. Ну чисто инквизитор. Мне живо представились щипчики, огонь и подвешенное на крюке тело еретика… Тьфу, ну и фантазии. Нервы лечить надо, а то устроюсь в соседней палате с математиком.

– Где сейчас этот Иона? – спросил Рощин.

– Наверное, в предварительном заключении, – пожал я плечами. – Ждет справедливого суда.

– Вот и скрасим ему ожидание.

Вскоре выяснилось, что Иона Агафонов сидит в следственной тюрьме ОГПУ. Он уже успел пройти через особое совещание. Крови на его руках не было, поэтому его дело рассмотрели в ускоренном порядке, навесили три года, и теперь он ждет отправки в места лишения свободы.

Раскатов подписал нам все необходимые бумаги. И уже вечером Агафонова под конвоем доставили к нам в кабинет.

К моему удивлению, молодой старовер совершенно не выглядел подавленным, а, наоборот, дышал энтузиазмом и оптимизмом. Похоже, из своего тесного старообрядческого мирка он рад был вырваться даже через тюрьму. «А я, братцы, Сибири не боюся. Сибирь же тоже русская земля». Его ждала яркая жизнь, полная приключений, пускай и на принудительном труде на благо страны. Все лучше, чем в скитах и на заимках, да под черными образами.

Я отдыхал в сторонке, с интересом глядя, как Рощин ведет допрос. Он дотошно выуживал малейшие сведения о «бесовской книге», о том, откуда она взялась и что в ней было. Но помогало это мало. Да, Иона пару раз пролистнул ее. По-русски там ничего написано не было. Зато в достатке имелись какие-то значки и рисунки, которые ни о чем ему не говорили. Да и утратил он интерес к этому предмету после того, как отец капитально выпорол его, чтобы не лазил куда не просят без спроса и всякую богомерзкую грязь не разглядывал. На вопрос сына, почему бы просто не сжечь «сатанинскую книгу», старший Агафонов лишь махнул рукой и сказал, что тогда только хуже будет, потому что огнем зло наружу выпустишь. В общем, сказочки старообрядческие. Притом сказочки страшные, которые к человеческим жертвам привели. Но всего лишь сказочки.

– Попытайся вспомнить, что было в книге, – потребовал Поп настойчиво. – И нарисовать.

– Да вы что, издеваетесь, граждане начальники? – вспылил Иона. – У меня голова и так дырявая! Что надо, и того не помню.

– Эх, не веришь ты в себя, – как-то многообещающе улыбнулся Поп.

Иона, почуяв неладное, заерзал на стуле:

– Верю, не верю, а шесток свой знаю. Если не помню, так и говорю, что не помню.

– Человек помнит все.

– Ага, как же. – Иона нервно хохотнул.

– Сомневаешься?! – угрожающе пророкотал Рощин. – Сидеть! Не двигаться! Смотреть!

Он снял со своей шеи цепочку с плоским круглым серебряным кулоном, в центре которого зеленел камень, может, даже чистый изумруд. И стал раскачивать его на цепочке, как маятник. При этом ведя отсчет:

– Раз, два, три…

Я не мог оторвать от маятника взгляд. Ощутил, что впадаю в оцепенение, встряхнул головой и прогнал наваждение.

А Иона на счете десять впал в транс, который ученые называют гипнотическим.

Потом Поп потребовал нарисовать страницы книги. И, к моему изумлению, Иона, послушно взяв мягкий карандаш, начал аккуратно выводить какие-то знаки… Нет, быть не может, чтобы он это вспомнил!

Каракули были забористые, но через них просматривались рисунки. Потом Иона отложил карандаш и замер, дисциплинированно положив руки на колени и смотря перед собой.

– На счет один открываешь глаза! – велел Поп и принялся отсчитывать: – Десять, девять…

На цифре «один» Иона открыл глаза и ошарашенно заозирался.

Рощин кивнул на листки и спросил:

– Это рисунки из «бесовской книги»?

– Да вроде похоже, – неуверенно протянул Иона. – А кто их рисовал?

– Ты. Только что. Во сне.

Иона истово закрестился тремя перстами и забормотал молитву. На Попа он косился, как на выскочившего из-за печки домового.

Потом старовера увели. И в кабинете повисло молчание. Поп удовлетворенно барабанил пальцами по столу, думая о чем-то своем.

– Эка вы. Прям волшебник, – прервал я молчание с уважением и некой опаской.

– Гипноз, – снисходительно пояснил Поп.

– Это я в курсе. Опыты Мессмера. Животный магнетизм.

– Отрадно наблюдать в вашем лице истинного эрудита, Александр Сергеевич, – улыбнулся Рощин.

– Эрудит ерундит, – задумчиво протянул я.

Честно говоря, я был прилично ошарашен и как-то даже пришиблен действом, которое только что наблюдал. Я достаточно много читал о гипнозе и даже интересовался этой темой. Но одно дело – узнавать о чем-то из книжек, и совсем другое – видеть наяву. В этом самом магнетизме было что-то холодное и ужасное. Какая-то противоестественная власть одного человека над сознанием другого, лишавшегося собственной воли, самоконтроля, превращавшегося в пластилин, из которого можно лепить что угодно. Но если отринуть эмоции, то в этом деле открывались интересные перспективы, которые мой пытливый ум тут же попробовал прояснить.

– Лев Иванович! Тут же такой простор для оперативной работы. Берешь классового врага. Болтаешь перед ним какой-нибудь серебряной ложкой, зайчики пускаешь. А он раз – и в трансе. А ты его спрашиваешь – когда и с кем злоумышлял против советской власти? А он нам весь расклад, да еще и подпись ставит. И потом ничего не помнит. Эдак наш аппарат в три раза сократить можно.

– Заманчиво, – засмеялся Поп. – Жалко, что не получится. Для подобной методики имеются очень серьезные ограничения.

– Недорабатывает ваша особо секретная контора, – съязвил я, ощущая некоторое разочарование. Революции в чекистском деле не случилось.

– Работаем, – хмыкнул Поп. – Еще как работаем. Только не все доработать можно.

– Ну да. А вы уверены, что рисуночки Ионы соответствуют действительности?

– Несомненно соответствуют, – заверил Поп.

– И что в них? – полюбопытствовал я.

– То самое, – улыбнулся Поп.

– Какое то самое?

– Настоящее. Большая часть подобных вещей, сведений, надписей – спекуляции, подделки, заблуждения. И в этой груде найти настоящее – как отыскать большой алмаз в породе.

– И что за алмаз мы нашли? – не отставал я.

– Кровавый.

На этом он прекратил разговор. То есть выводы свои докладывать мне, ведущему дело, не счел нужным. Раскатов предупреждал, чтобы я не давил, ничего не требовал от москвича. Надо будет – сам скажет. А так там такие уровни секретности, которых мы и не слышали.

К сожалению, эти рисунки ясности нам не прибавили. Рощин сделал с них фотокопии и отослал через правительственную почту в Москву. Ответа еще не пришло. И нам приходилось продолжать биться лбом об стенку.

Мы и бились, пытаясь найти связи математика. Где-то должны были проявиться его приятели-сатанисты. Но пока ничего не было.

Нужен был еще какой-то импульс со стороны. Мы слишком закопались в своем болоте, в котором все никак не могли нащупать кочку опоры. И вот однажды Поп, прочитав внимательно с утречка поступившую на его имя почту, щелкнул победно пальцами, а потом спросил меня:

– Были в Москве?

– Конечно. Почти год в специальном отряде ОГПУ по подавлению восстаний и выступлений.

– Ну, значит, еще раз побываете. Выезжаем завтра.

– А что там? – осторожно полюбопытствовал я.

– Кажется, наш Треугольник начертился…

Глава 26

Рощину, как секретоносителю высокой категории, было положено отдельное купе, без соседей. Я же числился как его сопровождающий. И выделили нам это самое купе быстро и дисциплинированно, благо свободные места в московском скором имелись. Но даже если бы их и не было, завидев бумаги с такими подписями, железнодорожный комендант вполне мог выкинуть в обычный вагон менее значимых для общества персон, а нас водрузить с почестями на освободившиеся места.

Глядя на уходящие назад перелески и переезды, умиротворяясь от ровного стука колес и чарующего ощущения движения за горизонт, по казавшейся бесконечной земле, я расслаблялся и ловил минуты уютной жизни. И думал о том, как это здорово – достичь в жизни комфортных высот.

Эх, сделать бы блестящую карьеру и получать бы все подобные блага по праву. Большой кабинет, престижное купе в поезде, а то и свой вагон, персональная машина, квартира с горячей водой. Рай для мальчишки, проведшего детство в палатках, окопах и военных лагерях. Ничего с собой не могу поделать, хотя понимаю, что подобный меркантильный карьеризм не красит коммуниста. Ну да, карьерист я, молодой, из ранних. И мне даже где-то на краю моей совести стыдно.

Хотя чего стыдиться? Карьеризм бывает здоровый и нездоровый. При здоровом ты лучше работаешь и двигаешься наверх. При нездоровом – ловчишь, предаешь, заискиваешь и стремительно карабкаешься по лестнице, чтобы однажды шмякнуться на мостовую. Я карьерист здоровый. Из тех, которые шагают не по головам, а по ступенькам собственных достижений.

Меня еще оправдывает, что пайки и квартиры для меня не главное, а сопутствующее. Если надо будет, опять вернусь в казарму или в полевой блиндаж. К власти я равнодушен, она меня утомляет. Тогда в чем смысл лезть наверх? Потому что сверху обзор шире. И полет свободнее – такой, что дух захватывает. Оттуда ты уже нешуточно влияешь на судьбы страны и твой вклад в общее дело куда серьезнее. Правда, и падать больнее, но тут уж как сложится. Наверху есть место лишь мастерам маневров в воздухе и переобувания в прыжке, но то дело наживное… Эх, все это грезы. Пока меня наверх никто не зовет. Но мы и здесь, в нашем курятнике, хорошо покуролесим…

Дорога занимала не один день. И хотя душа моя рвалась в бой, но после гонки последних недель отдохнуть в таких условиях было нелишне. На поездку я запасся книгами. И сейчас с огромным интересом читал новый роман Аркадия Гайдара «Школа», который оказался совсем не детским и во многом автобиографичным. Там речь шла о наивном пацане, попавшем в самое горнило Гражданской войны и в итоге пришедшего в Красную армию. Хорошо написано, с душой, и почти что про меня. Схожесть у нас в биографиях явная.

Рощин тоже читал, но до беллетристики не опускался. Он внимательно, подчеркивая интересные места карандашом, изучал Канта в подлиннике, чем вызывал мое невольное почтение.

Вот так мы и ехали – все больше читали и глазели в окно. На второй день продовольственные запасы, которые мне дала Варя, были съедены, и на остановках пришлось покупать у торговок с платформ или в вокзальных буфетах еду, а это прилично опустошало наши командировочные. Зато у нас сложился ритуал. Под звон подстаканников, подпрыгивающих на стыках рельс, за чаем и горячими пирожками мы вели степенные беседы.

Вечно собранный и загадочный Рощин в тягучей скуке мчащегося поезда временами становился куда разговорчивее. И из его рассказов, обмолвок, оговорок я пытался составить для себя картину, чем же занимается отдел, к которому он приписан и который отчитывается напрямую перед политбюро ЦК.

Ларчик открывался просто – основной задачей отдела была криптография. Расшифровка секретных посланий – дипломатических и шпионских, создание своих надежных шифров. Поэтому изначально в него набрали людей, склонных к точным, а порой и совсем неточным наукам. Но это внешний фасад. Вторая линия – работа с тайными обществами и с загадочными технологиями, в основном в сфере контроля разума. Что это за технологии – Поп не говорил. Но мне вспомнилось, как он вытягивал под магнетическим гипнозом сведения из старообрядца, и становилось как-то не по себе.

Вообще, было заметно, что речи моего попутчика хоть и выглядят как откровения под настроение, но при этом каждое слово продумано. И доносит он до моих ушей только ту информацию, которую считает нужным из каких-то своих соображений. Интересно, из каких? Я льстил себе мыслью, что он рассматривает возможность подтягивания меня к делам отдела, в связи с чем для меня открывались захватывающие карьерные перспективы. Так ли это? Время покажет.

Столица приближалась неумолимо. Становилось больше вдоль железной дороги городков, поселков с чадящими заводскими трубами, подвод и машин на переездах.

На очередной платформе мы затоварились в буфете жареной курочкой и бутербродами. Заискивающий проводник принес чай в тяжелых подстаканниках с эмблемой железной дороги. Навстречу пронесся другой скорый, из трубы паровоза которого весело валил пар.

Поп отхлебнул чаю с видимым удовольствием. И завязался очередной разговор в развитие состоявшейся еще вчера дискуссии о тайных обществах и их значении.

– Заметьте, что на переломе эпох всегда растет тяга к мистицизму, дорогой мой Александр Сергеевич. Перед революцией во всем мире было бесчисленное количество всяких мистических тайных орденов. Некоторые из них новодельные, другие берут начало в глубине тысячелетий. Все будто с ума посходили. Столоверчения, масонские ритуалы, оккультная литература. Такая пикантная забава праздной публики. Закат империи, разрушение традиционного буржуазного мира влекут духовные потрясения и интерес ко всему запредельному. Но и сейчас все это продолжается.

– Заблуждения – штука стойкая, – решил поумничать я. – Никаким пятновыводителем не выведешь.

– А причины такой стойкости? Почему в этом до сих пор участвуют представители образованной части общества?

– Мне кажется, тут виновато жгучее желание обывателя проникнуть в сокрытые тайны бытия, – предположил я. – Нам, материалистам, это позволяет сделать наука. Но наука удел немногих. А тут – верти колдовскую доску да узнавай, как устроен мир.

Поп с интересом посмотрел на меня и кивнул:

– Версия принята… Но тут не просто жажда познания, а гордыня, которая смертный грех, между прочим. Когда до зуда хочется постичь сакральное, ведомое только просвещенным. Тем самым ты становишься выше других. Ты – избранный. На это всегда покупались и покупаются люди, забивая себе голову всякой мистической ерундой. Порой опасной, влекущей последствия.

– А в чем опасность всех этих игрушек, кроме вульгарного идеализма в головах, ну и редких кровавых проявлений, которые исчезающе малы на фоне общего уровня преступности? – спросил я. – Чего мы все-таки так с этими чернокнижниками и искателями философского камня носимся?

– Все эти розенкрейцеры, тамплиеры, общества «Ордена Грааля» и «Братства истинного служения» могут быть весьма напористыми. И рано или поздно им приходит в голову идея не искать небесные истины, а влиять на земные события. И одно время у них это получалось. Вон, взять масонов, мистическое общество вольных каменщиков…

– Это в котором Пьер Безухов был? Такой смешной карнавал для аристократов – со шпагами и шляпами.

– Карнавал не карнавал, а ручки их дрожащие всегда к власти тянулись. Поднаторели масоны фундамент традиционных государств подтачивать. Поучаствовали во Французской революции. А к отделению САСШ от Англии не только руку приложили, но и наполнили государственные атрибуты своей символикой.

– И чего конкретно они хотели?

– Свободу. Равенство. Братство. Народное волеизъявление.

– Ну так наши люди! – Я бросил кусок сахара в чай. Можно вечно смотреть, как горит огонь в очаге и растворяется сахар в кипятке.

– Э нет, – возразил Рощин. – У нас власть народа. А у них власть над народом.

– Понятно, – задумчиво произнес я. – Основная задача наших органов госбезопасности – чтобы в этом цирке не завелись злые клоуны и не занимались антигосударственной деятельностью. И не брались бы за уголовщину типа жертвоприношений и отъема имущества адептов.

– Есть такое.

– То есть обычная работа по антисоветским организациям. К чему тогда весь этот туман? Зачем этой линии такое особое внимание уделять?

– В корень глядите, – усмехнулся Поп. – Потому что у нас есть еще одна сторона работы с ними. Куда более важная и деликатная.

– Какая? – с замиранием сердца спросил я, рассчитывая на откровение, которое прозвучит для меня громом среди ясного неба и изменит все вокруг.

– А, потом… – Поп зевнул, несколькими глотками допил чай и устроился на полке.

Вот ведь гад какой! На самом интересном месте!

– Завтра приедем в Москву, – продолжил Рощин, еще более заразительно зевнув. – Так уж и быть. Покажу вам настоящего масона…. И не дуйтесь. О наших глобальных целях потом поговорим. Тут все не так просто. Это нужно самому увидеть и пощупать…

Глава 27

На Каланчевской площади, где раскинулись пряничные три вокзала, было, как обычно, шумно. Человеческий водоворот кружил такой, что с непривычки голова шла ходуном. Сновали приезжающие и отъезжающие, носильщики и вездесущая беспризорная чумазая шпана. На брусчатке было тесно от пролеток извозчиков, подвод, автобусов, трамваев. И все это находилось в вечном движении.

Часть гостей столицы просто впадали в ступор, не зная, куда двинуться. У меня у самого перед глазами все мельтешило. Вроде не в первый раз в столице, и все равно теряешься. Но Рощину мои расстройства были непонятны. Он уверенно, как быстроходный глиссер, рассекал человеческий поток.

На стоянке нас ждал старенький надежный немецкий «Бенц» типа кабриолет – с открытым верхом. Шофер в кожаной куртке вежливо поздоровался, помог разместить багаж. И машина, хищно рыча мотором и подпрыгивая на брусчатке, устремилась по столичным улицам.

В Москве я не был два года. И сразу бросилось в глаза, что практически исчезли вывески частых лавочек типа «Пельменная Индюшатин и сыновья», «Лавка братьев Обглодышей». Названия роскошных ресторанов сменились на скромные вывески «Столовая Моссельпрома». Многократно увеличилось количество государственных магазинов. Нэпу, похоже, действительно приходил конец.

Машина остановилась в тихом арбатском переулочке около двухэтажного особняка с вывеской «Росснабконтора № 3».

– Вот и наш скит, – усмехнулся Поп.

Мы поднялись по ступенькам. Входная дверь была закрыта, и Рощин нажал на кнопку электрического звонка.

Дверь с ленивой неохотой открыли. Проем заслонял плечистый и румяный добрый молодец, никак не походящий на вахтера – от него за версту разило армией, строевой подготовкой и бдительной готовностью пристрелить залетного врага, не знающего пароль.

Поп поздоровался с ним и удостоился благосклонного кивка – мол, проходи, добрый человек. А вот в меня страж врат вцепился мертвой хваткой. Документы мои изучал долго и внимательно, несмотря на то что Рощин ему раза три сказал: «Товарищ со мной». К счастью, мое имя наконец нашлось в лежащей на тумбочке у входа толстой амбарной книге.

Поднявшись по мраморным ступеням, мы вскоре оказались в просторной комнате. В таких раньше жили богатые буржуи – колонны, лепной потолок, хрустальная люстра, изразцы, камин. И там было неожиданно многолюдно – вокруг большого овального стола стояли и сидели человек шесть. Большинство из них вида старорежимного, профессорского, и парочка суровых пролетариев – их будто только что от станка или кочегарки оторвали и послали на экскурсию в этот особняк, посмотреть на осколки былой буржуйской роскоши.

Рощин с порога представил меня присутствующим, чем вызвал определенное оживление. Я жал руки, пытаясь запомнить всех этих Сигизмундов Яковлевичей и Абрамов Гогенцолгеровичей. Но в памяти они остались фрагментарно. Ничего, надо будет, вспомним. Тем более вскоре внимание на меня обращать перестали. А в центре этого самого внимания пребывал жгучий брюнет, статный, плечистый, с лицом вызывающе порочным, одетый франтовато – ну чистый альфонс, соблазнитель богатых барышень. Вот только из этой роли выбивались нервная, подвижная мимика и неистовые глаза – за ними скрывалась какая-то тяжелая и кипучая страсть.

Закинув ногу за ногу, барабаня по столу пальцами, «альфонс» рассуждал пространно о высоких материях. Сидящий рядом с ним интеллигентного вида старичок с бородкой клинышком смотрел на него с насмешкой, а некоторые присутствующие – с возмущением. Но преобладала ирония.

Поп пододвинул мне стул и прошептал:

– Наш главный вольный каменщик. Уже год одержим идеей пролетарского масонства.

Действительно, «альфонс» заливался соловьем о том, как мировое масонство стройно встанет на путь помощи правительству страны победившего пролетариата.

– Мы же используем добрые изобретения прошлого! Скауты стали основой пионерии. Масонские символы, та же пятиконечная звезда, – теперь символы советской власти. Масонство и коммунизм – они как никогда близки именно в наше бурлящее время! Масонство – орудие мировой революции!

– Все революции масонов в прошлом! – не выдержал интеллигентный старичок. – Сегодняшнее масонство за границей – это всего лишь система самоорганизации в кланы представителей буржуазии и властных структур. Все сводится к тому, что эти вольные каменщики просто начинают тянуть друга наверх и плести заговоры.

– А заговоры нам не нужны, – буркнул угрожающе суровый пролетарий, ошпарив масона мрачным взором.

– Вы уязвили меня в самое сердце! – воскликнул масон. – Какое верхоглядство!

Тут уж не выдержал Поп и встрял:

– Идеи ваши, товарищ Сафин, наивны и оторваны от реальности. Ну так и реальность платит вам тем же – она оторвана от ваших идей.

– Простите, но это всего лишь мнение служителя культа, то есть человека, окутанного религиозными дурманом, – небрежно огрызнулся масон.

Поп приподнял бровь, и масон, поймав его тяжелый взгляд, поежился. А мой соратник между тем веско продолжил:

– Наиль Артурович, вы что угодно можете нам говорить. У нас поощряются разные мнения. Но зачем в ЦК все это писать?

– Потому что я открываю руководству страны новые перспективы и виды.

– Как бы для вас это не стал вид на Соловки.

Масон нервно дернул щекой, но упорно проговорил:

– И все равно я настаиваю на своем.

– Ну пишите дальше. Тогда и Соловки за счастье покажутся…

– Вот вечно вы…

– Все, мир, – поднял руку Поп. – Возьму на себя смелость изъять вас из общего собрания, Наиль Артурович. У нас, как вы помните, незаконченное дело.

В тесной комнате, где я оказался следом, буржуазного шика не было и в помине, а были обычная канцелярская пыль и теснота, папки на подоконнике и сейф в углу – родное ОГПУ во всей красе. Собрались тут, как я понял, главные действующие лица намечаемого агентурного мероприятия. То есть я, Рощин, масон и те двое мрачных пролетариев, имена которых я со второго раза все же выучил – товарищ Афанасий и товарищ Тихон. С отчествами они как-то не заморачивались. Какие отчества, когда в бой вместе идти?

А бой нам предстоял скорый. Точнее, не столько бой, сколько такая легкая прогулка. Но и на самой легкой прогулке можно сломать ногу.

Масон был осведомителем отдела. И для меня беседа с ним в этом интерьере выглядела немножко шокирующе. С источниками надлежит встречаться на конспиративных квартирах, в явочных помещениях или, в крайнем случае, в условленных местах, далеких от вражеских глаз. Тащить же его к себе в контору, даже залегендированную под «Росснабконтору № 3», – это как-то не по правилам. Но со своим уставом в чужой монастырь не лезут. Москвичам лучше знать. Вон, у нас и в рясах на работу не ходят, а тут – пожалуйста. В каждой избушке свои погремушки.

Тут разговор пошел конкретный. Масон собрался, задвинул подальше льющиеся через край эмоции по поводу мировой революции и приступил к конкретному делу:

– К «светлячкам» приезжает Славов.

– Сам Стефан Славов? – удивился Поп.

– Собственной персоной! – восторженно воскликнул масон.

– Ишь ты, – покачал головой Рощин. – Мы думали, он где-то сгинул. Три года ни слуху ни духу.

– Слонялся по Средней Азии. Искал мудрость Востока. – В голосе масона прорезался злой сарказм.

– А теперь решил объявиться.

– Напомнить о себе надо. А то все неофиты разбегутся, – хмыкнул масон. – Вот и готовят торжественное посвящение в члены «Общины Света».

– С жертвоприношениями? – встрял я.

– Что? – Масон кинул на меня косой взгляд – ну прямо как солдат на вошь. – Не думаю. Хотя неизвестно, какой грязи этот болгарский шарлатан на Востоке набрался. Может, уже пьет по ночам кровь христианских младенцев.

– Они собираются только для посвящения? – спросил Рощин.

– Еще намерены углы выпрямлять. – Масон хохотнул.

– Какие углы? – напрягся Поп.

– Ритуал спрямления углов Треугольника, продавливающего нашу реальность. Звучит как сумасшествие.

– Черного Треугольника? – подался вперед я.

И был удостоен еще более презрительного взгляда.

– Черного, белого. Не видал, не знаю. И вообще, молодой человек, кто мне скажет, почему я обязан отвечать на ваши неуместные вопросы?

– Я скажу, – произнес Поп с некоторой угрозой.

И масон стушевался. Видимо, Рощина он откровенно побаивался.

– Ну что, будем прикрывать это собрание «Общины Света», – подытожил Поп. – С шумом и помпой.

– Давно пора, – поддакнул масон.

И началось привычное для меня и такое дорогое сердцу действо – планирование активной операции…

Глава 28

Все так привычно и знакомо. Схемы объекта. Группа проникновения. Группа прикрытия. Этой науке тысячи лет. Вот только есть нюансы. Действие будет происходить на главном месте сборищ общества «Общины Света». А располагалось оно под землей, в подвале.

Но даже не это самое интересное. Подвал был на Малой Лубянке и примыкал к главному зданию ОГПУ.

– Эка их занесло, – с оттенком восхищения произнес я. – И ведь не боятся ничего.

Масон, испытывавший ко мне какую-то непонятную неприязнь, все же снизошел и пояснил:

– Так специально задумано. Магистр «Общины Света» Альгазар, в миру Пантелей Каркушин, считает, что подвалы Лубянки, где расстреляли толпу контрреволюционеров, просто светятся дармовой темной энергией. Это энергия крови, молодой человек. Это сила. Которой можно подпитаться.

Масон начертил достаточно подробно план подвала, именуемого «светлячками» скромно и со вкусом – «Храм Света». В нем имелось две двери. Притом одна, металлическая, была заварена военными, рассматривавшими такие подвалы как укрытия от бомб и газовых атак. Ко второму проходу нужно было спускаться из соседнего жилого дома, а потом еще пробираться в лабиринте. Если на подходе будет охранение, то нас срисуют. А сектанты – люди истеричные, с трудно прогнозируемым поведением. Вдруг шмальнет кто в сотрудника органов. Идеальная операция – это та, что без стрельбы и даже без насилия, когда все вежливо до приторности. Мы им: «Пройдемте на разговор, кофейку попьем, вашу антисоветскую деятельность обсудим». А в ответ нам: «Ну конечно же! Как можно отказать в такой мелочи?»

На Лубянке с недавнего времени служили специально подготовленные люди, изучавшие подземные коммуникации вокруг Кремля и правительственных учреждений. Дело хорошее, с учетом того, что враг может прибыть не только по земле или по воздуху, но и из-под земли. Тем более весь центр Москвы изрыт дырками, как голландский сыр, – тут и подземные купеческие склады еще времен царя Гороха, и спрятанные под брусчатку реки и ручьи, и подземные ходы. В общем, сотрудники этого подразделения предоставили нам схему коммуникаций. И посоветовали, как пробраться в подвал на Малой Лубянке через запечатанную дверь.

Оставалось только осторожненько распечатать дверь, спилить замок, смазать петли и засов. И в нужный момент распахнуть ее. А дальше – по обстановке.

Тут главное знать, когда этот нужный момент настанет. А это уже зависело от масона, плотно общающегося со «светлячками», как за глаза именовали адептов «Общины Света».

Масон свое осведомительское дело знал хорошо. И сообщил о начале бдений с ритуалом вовремя.

Когда мы в особнячке на Арбате собирались на операцию, у меня было ощущение какой-то ирреальности происходящего. Все было слишком странно, и требовалось время, чтобы мой разум воспринял весь этот спектакль как данность. «Община Света», масоны, ритуалы.

Нас собралась небольшая толпа. Рощин пребывал на вторых ролях, а заправилами были те самые строгие товарищи пролетарского вида. Товарищ Афанасий был за старшего, и им владело какое-то веселое приподнятое настроение.

– Религиозный фанатик и разный мистический слизняк – они как клопы, давить их надо нещадно, чтобы не кусались! – незатейливо пояснил он позицию, с видимым удовольствием проверяя свой и так донельзя надежный «наган».

И вот выезд. Мы у цели. Дальше – рассредоточение, выход на маршрут в подземелье. Наконец наша атакующая группа добралась до длинного подвального помещения. Вокруг все какое-то мокрое, склизкое и мшистое. Сводчатые потолки и квадратные большие камни в кладке свидетельствовали о том, что построено это подземное сооружение очень давно, как бы не сотни лет назад. Может, и клады тут зарыты. Или косточки чьи-то. Но это не имеет значения. Важно не то, что здесь, а что за дверью.

А за дверью в «Храме Света» начинался ритуал. Прислонившись ухом к металлу двери, можно было услышать песнопения, похожие на церковный хор.

Сжимая в руке «наган», товарищ Афанасий, чутко прислушивавшийся к происходящему в «Храме Света» действу, наконец решил, что сектанты уже дозрели. Сейчас они витают в эмпиреях, откуда трудно сразу вернуться на грешную землю и оказать сопротивление.

– Пора! – воскликнул он с азартом. Отодвинул засов и толкнул дверь.

Даже фонарями не пришлось светить. Просторный сводчатый подвал был и так хорошо освещен несколькими десятками свечей, установленных на кончиках звезд и пентаграмм, а также в центре геометрических фигур.

Все тут было изрисовано этими самыми фигурами и знаками. Глаз в треугольнике, какие-то растения и буквы. Даже были серпы и молоты, так хорошо знакомые советскому человеку. К радости своей, среди них я рассмотрел вожделенный треугольник, начерченный вокруг покрытого черным бархатом алтаря, напоминавшего трибуну в Доме профсоюзов.

Честно говоря, я ожидал увидеть что-то возбуждающе-таинственное и шокирующее. Но сама публика выглядела вполне респектабельно и как-то заурядно. Семь особей обоего пола расселись на специальных лавочках, которые, похоже, стянули из закрывшегося неподалеку католического храма. В ногах правды нет, поэтому служба шла с комфортом, без излишнего телесного утруждения.

Вырядились «светлячки» будто на светский раут. Мужчины в темно-синих одинаковых сюртуках, украшенных всякими блестящими штуками, напоминающими царские ордена. У одного на поясе пристроился внушительного вида кинжал. Женщины красовались длинными платьями – в таких замуж хорошо выходить и на балах кружиться. Кисти рук всех присутствующих прятали белые перчатки – необходимый атрибут масонов и примыкающих к ним обществ. Еще на присутствующих были нацеплены разноцветные маски, скрывающие глаза. Ну прям благородный бал-маскарад. Притом достаточно унылый. На том же профсоюзном собрании накал энергии в разы сильнее.

Чуть в стороне в широком и неудобном деревянном кресле гордо возвышался еще один человек, отличавшийся от остальных тем, что одет во все белое. Скорее всего, это и есть заезжий мудрец.

У алтаря в мантии стояло главное лицо сего действа – похоже, тот самый магистр Альгазар. Был он невысок, непрезентабелен, в стандартном сюртуке. Его грудь украшала висящая на двуцветной ленточке звезда Соломона размером с тарелку. Когда мы появились в «храме», он, положив перед собой пожелтевший свиток, нараспев толкал какие-то маловразумительные речи, а присутствующие откликались пением.

– ОГПУ! – радостно объявил товарищ Афанасий, взмахивая «наганом». – Шабаш, граждане волшебники! Месса закончена!

Магистр воззрился на нас, притом вовсе не испуганно, а гневно. И уронил презрительно:

– Вы мешаете нам! Дайте завершить ритуал, и мы ваши.

– Чего? – изумился товарищ Афанасий. – А ну-ка встали, и все к стеночке. Кто промедлит, получит пулю за сопротивление сотрудникам ОГПУ!

«Светлячки» стали выстраиваться около стены, притом без шума, угроз и качания прав, что уже выглядело ненормальным.

– И масочки снимаем, – напирал товарищ Афанасий. – Нечего скрывать столь светлые лица от трудового народа!

Они послушались, и я смог разглядеть их внимательно. Возраст «светлячков» был, наверное, от двадцати до семидесяти. Бросалось в глаза, что все как на подбор из интеллигентских слоев, их изнеженные руки не знали плуга или кувалды, даром что вольные каменщики. И были они какие-то совсем обычные и невзрачные. Никак не похожи на темных колдунов, которыми нас пугали в сказках.

Ощущение ирреальности происходящего только усилилось, когда я осматривал сопутствующие атрибуты – шпаги, кубки, начертанные письмена, алтарь. Никак не мог отделаться от ощущения, что вижу реквизит школьного спектакля.

Я взял с алтаря свиток, который читал Магистр. Текст был на русском языке.

«О Великий Телем, Духо-Материя проявленной Вселенной! Твоя стихия объемлет необъятные бездны Мироздания и пребывает во мне, ибо Вселенная и я едины.

Благословляем и славословим тебя, Неизреченная Пентаграмма Стихий, пребывающая в Великой Пентаграмме Человека и пробуждающая ее лучи к извечному Творчеству в Боге, Человеке и Вселенной!»

Держите меня семеро! Это что, молитва? Но каков накал пафоса и зауми! Все-таки они все помешанные. Недаром математик Хомичев к сектантам примкнул. Для психов здесь раздолье.

Дальше началась рутина. Нужно было осмотреть место, составить протокол. Опечатать и вынести вещественные доказательства. Отправить «светлячков» в камеры на Лубянке. Там с них снимут показания. Ну а еще предстоит дать их действиям правовую оценку.

Но нас это не касалось. Мы пригласили заезжего болгарского классика мистического разговорного жанра в отдельную машину, которая ожидала неподалеку. С ним предстоял особый задушевный разговор в помещении «Росснабконторы № 3»…

Глава 29

Для допроса болгарского мистика в особняке на Арбате нам отвели подвал с собранными вещественными доказательствами по старым делам. Я там еще не был и осматривался с интересом и удивлением. Это был такой музей с экспонатами на полках и под стеклом витрин. Здесь присутствовали ювелирные и кустарные изделия, амулеты, обереги, медальоны, стояли статуэтки уродливых божков и странные иконы с перевернутыми распятиями. А в углу возвышался черный и очень древний идол – похоже, ему молились еще пещерные дикари.

Стефан Славов никак не походил на задержанного, а также вовсе не выглядел деморализованным и смущенным. Держится так, как будто в крепкие руки ОГПУ попадает каждый день и не видит в этом ничего плохого. Широкоплечий, невысокий, но весь массивный, квадратный, внешность он имел больше восточную. Курчавые черные волосы, смуглая кожа, горбатый весомый нос, густые брови, длинные острые усы и пышные бакенбарды придавали ему вид экзотический. Не говоря уж о белоснежном просторном одеянии, напоминающем балахон.

Он прохаживался по подвалу, как праздный посетитель в какой-нибудь ленинградской Кунсткамере, а Рощин ему в этом не мешал. Будто все наши мероприятия имели одну цель – устроить гостю экскурсию.

– Общество «Слуги Бафомета»? – остановился болгарин около уродливой серебряной фигурки сатира.

– Ваша правда, – кивнул Поп.

– Ничтожества, – отмахнулся Славов.

Выяснилось, что многие предметы ему хорошо известны. И по их поводу уничижительных эпитетов он не жалел. «Мелочь». «Дрянь». «Игрушка». «Ничего ценного». В общем, коллекцию он забраковал. А потом как вкопанный остановился у церковного потира – эдакой мятой серебряной чаши без особых художественных изысков. Потянулся к нему, провел над ним ладонью, не касаясь. Потом глухо произнес:

– А вот это вещь… Страшная вещь.

– Именно, – согласился Рощин. – В потир собирали человеческую кровь жертв при черных мессах. Пред вон тем перевернутым крестом.

– А зачем? – не выдержал я, встряв в разговор.

– Дьявола вызывали, – пояснил Поп.

– И как успехи? – полюбопытствовал я едко.

– Не ответил, – отозвался Рощин без тени иронии.

– А вот это как раз неизвестно, – угрюмо возразил Славов. – «Лига центрального ядра» баловалась?

– Они самые. Мы их нейтрализовали в прошлом году.

– И что сделали с ее адептами? – заинтересовался гость.

– Кого-то расхлопали, – пояснил Поп. – Кто-то сидит. Кто-то уже вышел.

– Сидят? Вышли? – возмутился вполне искренне болгарин. – Ох, эти времена ложного гуманизма. Раньше таких заклинателей без лишних разговоров жгли на кострах. И поступали весьма разумно.

– Готов с вами где-то даже согласиться… Ну что, будем считать экскурсию завершенной и приступим к обстоятельствам, которые собрали нас вместе, – учтиво выдал Рощин. Красиво излагает – священников этому учат, перед ними любой наш комиссар – ребенок.

– Не вижу повода отказаться, – так же учтиво ответил Славов.

И начался долгий, насыщенный второстепенными подробностями, но в целом достаточно любопытный разговор.

Славов ничего особенно не скрывал. Пояснил, что стоял у основания «Общины Света», и не ее одной, пока не ушел от организационных дел и не занялся постижением Высших Смыслов в изнурительных путешествиях. В основном бродил по Алтаю, востоку страны, где впитывал мудрости восточных религиозных течений и, надо надеяться, снискал там тоже уважение.

– Так вы теперь восточный гуру, – улыбнулся Рощин.

– Можно сказать и так, – с достоинством ответил Славов.

Гуру. Насколько я помню из журнала «Вокруг света», это означает учитель мудрости. Отлично, такой псевдоним ему и прилепим, будет чем украсить спецдонесения.

За годы, пока Гуру не был в Москве, из искателей истины «Община Света» превратилась в костюмированный бал для людей, гоняющихся за острыми ощущениями и за будоражащими кровь тайнами, адаптированными для употребления экзальтированными особами. От былого смысла осталось мало. И принял Славов участие в ритуале больше из соображений приличий.

– Хотя меня эти люди интересовали и с научной точки зрения, – признался Гуру. – Я ученый. И я изучаю людей в необычных ситуациях.

– То есть это ваши подопытные? – В голосе Попа звякнули металлические нотки.

– Это звучит грубо… Но где-то соответствует действительности. Почему меня интересуют эти люди, в общем-то, понятно. Но я не понимаю, почему они интересуют ОГПУ? Ведь гораздо лучше, когда беспокойная энергия подобных недалеких людей уходит в костюмированные масонские представления, а не в бунт против народной власти. Чтобы не было недомолвок – к советской власти я отношусь с пониманием и считаю ее гигантским шагом человечества вверх по лестнице света.

– Гладко у вас получается, – кивнул Поп. – Но одно не вписывается. Треугольник!

Гуру пожал плечами.

– Да, это моя идея. Включить в ритуал посыл о нейтрализации темной энергии Треугольника. Хотя в «Общине Света» в основном присутствуют жалкие комедианты, но какой-то силой они обладают. Вот и решил ее использовать против врага рода человеческого.

– А что вы вообще знаете о Треугольнике? – спросил я.

– То, что это не организация, не сообщество. Это процесс активизации тектонических сил. Они сродни землетрясению, но только в мире тонком. Посвятившие себя Тьме испокон веков стремятся завершить этот ритуал и сдвинуть-таки земную ось, в фигуральном смысле, конечно. Этому посвящены предания, сказания и особо охраняемые от посторонних глаз фолианты. Для ритуалов Треугольника обязательна жертвенная человеческая кровь, пролитая в таких местах силы, где посылы и устремления из ветерка приобретают мощь урагана. И я чувствую, что именно сейчас готовится завершение цикла. Тонкоматериальная оболочка мира возмущена и неустойчива. Я не ошибаюсь?

– Да, они хотят замкнуть черный аркан, – согласился Поп. – И близки к этому. И что будет после этого?

– А этого не знает никто, – покачал головой болгарин. – И это пугает еще сильнее.

Рощин задумался. А потом просто выложил все карты на стол. Рассказал и про убийства. И про события в нашей области. По моему мнению, это было весьма опрометчиво, поскольку Гуру, который неизвестно где шатался последние годы, мог содержать в себе любой сюрприз, например, быть агентом иностранной разведки. А мог и сам принадлежать к этому Треугольнику. Но, видимо, у Попа были какие-то основания доверять ему.

Славов выслушал все внимательно, иногда задавая уточняющие вопросы по каким-то, по моему мнению, абсолютно несущественным деталям. Помолчал немного и вдруг обратился ко мне:

– Где-то у вас в области затесался адепт Треугольника. Притом не простой, а имеющий вес во властных советских структурах. Тот, кто имеет возможности.

– Весьма важные сведенья, – саркастически произнес я.

– Зачтется на суде? – вдруг с прорезавшейся горечью спросил Гуру, и сразу стало видно, что спокойствие стоило ему больших сил. И что не так он невозмутим, как кажется.

– А это как мы договоримся, – вкрадчиво произнес Поп.

– Вижу, что вам что-то надо? – оживился Гуру. – Ну что ж. Я только что с Востока. А там торг – это национальная идея.

– Нам надо, чтобы вы побыли нашим консультантом по этому делу. Естественно, будете под нашим присмотром делать то, что говорят, – изложил Рощин наши пожелания, пристально глядя на мистика.

– Не вижу особых препятствий, – тут же ответил тот. – Но у меня условие.

– Внимательно слушаю.

– Чтобы меня избавили от каких-либо преследований. И чтобы «Общину Света» признали просто толпой безобидных бездельников, коими они и являются на самом деле. И не наказывали строго.

– Это возможно, – кивнул Поп. – Кроме Магистра общины Каркушина.

– А он чем вам насолил? – удивился болгарин. – Совершенно беззубый дилетант.

– Вы не догадываетесь? Он представитель настоящего антисоветского подполья. И давно уже подминал вашу лавочку под себя, планируя в будущем использовать ее для контрреволюционных целей.

Болгарин скривился. Потом махнул рукой:

– Тогда поделом ему.

– Ну вот и хорошо, – удовлетворенно произнес Рощин. – Тогда по рукам. И в путь!

В общем, возвращались мы с набега на Москву с пленным, на которого Поп возлагал большие надежды…

Глава 30

Ворота бывшего нэпманского лабаза, а ныне склада «Роскооперации» были распахнуты настежь. Во дворе споро шла работа – воришки с шутками и прибаутками грузили тюки с мануфактурой и даже не волновались. А чего волноваться, дело-то привычное! Притом без шума, пыли и насилия. Всего-то надо подъехать на подводе, предъявить фальшивые накладные кладовщику, который в доле. Взять товар, а потом продать оптом.

Шайка работала так уже пару лет. Но сегодня в деятельности расхитителей народного добра будет поставлена жирная точка. У уголовного розыска наконец-то дошли до них руки. Была получена агентурная информация, что сегодня у воришек очередное дело. И вот информация наглядно подтвердилась.

Спрашивается, какое мне, стражу революции, дело до кражи мануфактуры? И что я здесь делаю, пялясь на новые ворота, правда, не как баран, а как боец, которому предстоит через них пройти и успокоить противника? Ларчик открывается просто. Загвоздка состояла в том, что вон тот жилистый долговязый субъект, который кидает с кряканьем очередной тюк на подводу, – это Родион Инин, близкий приятель нашего сумасшедшего математика. И есть все основания полагать, что черные ритуалы они проводили вместе.

Хорошо брать преступный элемент на горяченьком. Обычно лихие людишки после такого стресса становятся сговорчивыми и податливыми. Вот и проверим данную милицейскую мудрость.

Вообще, эта информация явилась для меня большим подарком. Поскольку, честно сказать, что делать дальше по агентурному делу «Индейцы», мне было совершенно непонятно. В глубине души я возлагал большие надежды на Гуру. Но пока он их не оправдывал.

Мистик в нашем городе пребывал на птичьих правах. Был, можно сказать, условно свободным, претензии к нему со стороны закона еще полностью не сняты. Да и светиться ему не стоило, не дай бог, противник о нем узнает. Поэтому поселили мы его на конспиративной квартире под присмотром бойцов войск ОГПУ. И выпускали из дома только по согласованию и по важной причине. Например, для визита в сумасшедший дом.

Сперва они с Рощиным зарылись в материалы, изучали каждую строчку дела и постоянно спорили, притом напористо, активно и о таких вещах, которые я даже понять не мог. Какие-то фазы, знаки. Бред, в общем. А вчера отправились к нашему пациенту в дурдом и провели там весь день. Вернулись на квартиру и опять принялись неистово спорить. Но так и не сошлись ни на чем.

В общем, вместо помощников и наставников я получил дискуссионный клуб во всей красе. Софисты и заумные демагоги. И я уже стал сомневаться в целесообразности привлечения стороннего эксперта. Да и вообще перестал на них надеяться и привычно стал пинать своих помощников, осведомителей, агентов. Ну вот и результат – без всяких там заклинаний и призывов к астралу установили связь Хомичева. И возможно, не просто связь, а соучастника. Сейчас это выяснится.

– Вперед, на врага, – хохотнул агент угрозыска, вытаскивая из-за пазухи револьвер.

В задержании нас участвовало трое. Разыскники заверили, что и этого за глаза. Не серьезных же бандитов идем брать, а мелкую воровскую шушеру.

– Угрозыск! – гаркнул агент. – Стоять, шпанка!

Родион Инин так и застыл с тюком на плече, как соляной столб. И оперативники направились к нему. А я подошел ко второму, ростом на две головы ниже меня, но в плечах гораздо шире. Он был похож на первобытного человека. Лоб низкий, глазенки маленькие, в них смесь ужаса с яростью – и все это переходило в панику.

Убаюканный заверениями разыскников, я даже «наган» не доставал.

– Ручки подними, – сказал я, сближаясь.

Тут он и кинулся на меня. Притом не просто кинулся, а в руке его блеснул нож. И двигался «питекантроп» очень быстро для своего телосложения. Орудовал ножом весьма ловко, видимо, поднаторел в этом деле.

Нож в ближнем бою – страшное оружие, особенно если умеешь пользоваться. Не всегда против него и пистолет поможет.

Плечо обожгла боль, и меня ошпарили не страх, не ярость, а горькое опасение: а что мне Варя скажет, если опять израненный приду? Ведь непременно заплачет, тихо, но горько и искренне. И тут на меня накатила такая злость. Прибью негодяя!

Все эти душевные коллизии длились доли секунды. А тело в это время действовало само. Следующий удар противника был прям фехтовальный, с выпадом вперед. По замыслу противника, я должен был нанизаться на острие и повиснуть на нем.

Чего хотел этот идиот в итоге – понять трудно. Скорее всего, прорваться к воротам и сигануть прочь, хотя шансов не было – пуля все равно догонит. Или были все же шансы? Это неважно. А важно то, что сейчас в нашей пространственно-геометрической задаче присутствовало три элемента – он, я и летящее мне в живот лезвие.

Если цель большая, то в нее легче попасть. А я мужчина объемный. Промахнуться в меня трудно. Но я еще быстрый, верткий, спасибо вольной борьбе, да и поднаторевший в подобных «гладиаторских боях». Я резко дернулся в сторону, падая на землю, и с удовлетворением отметил, что выпад прошел мимо. Но загремел я болезненно, так что внутри все содрогнулось. Ладно, потом будем раны считать. Я разогнулся пружиной и ударил из лежачего положения «питекантропа» по нижним конечностям. Ноги его подогнулись, он упал. Вот только нож не выпустил и, взвыв сиреной, попытался встать.

Тут подскочил агент угрозыска и своим тоже немалым весом наступил негодяю на ладонь. Хрустнуло. Бандит заверещал. А я приподнялся. Кинулся к нему. И со всей дури влепил ему по черепушке кулаком.

Череп был крепкий. Но и дури у меня много. Так что отключил я бандита качественно.

Агент угрозыска отшвырнул ногой нож в сторону и озадаченно произнес:

– А ты его не убил?

– Если и убил – не жалко, – сказал я, отряхиваясь.

Не было у меня никаких угрызений совести, даже если этого дикого человека успокоил навсегда. Будет на свете меньше одним любителем за нож хвататься, может, чью-то более достойную жизнь сберегу. Ладно, сейчас мне не до этого.

Ощупав рану на плече, я с облегчением отметил, что она неглубокая, неопасная, а значит, может подождать. И даже помочь.

Вытащив «наган», я направился к так и стоявшему с мешком на плечах Инину. Глаза у того были не то чтобы испуганные. Они просто потемнели от ужаса. Что ж вы такие нежные и запуганные, граждане воры?

Ударом я сшиб с его плеча тюк с тканями. А потом мощной оплеухой уложил и Родиона, прямо рядом с телегой. Нагнулся над ним и прошипел яростно:

– Вот и конец тебе, бандитская рожа!

– За что?! – плаксиво завопил он.

– Бандитская шайка. При задержании сотрудника ОГПУ пытались убить! Мы таких живьем не берем. Так что молись, контра! Час твой пришел!

Я упер ему в лоб ствол «нагана» и взвел курок.

– Не надо, – заблеял шашлычным барашком Инин. – Не надо, пожалуйста. Я вам все скажу! Покажу, где вещи. Не убивай, дяденька!

Ну вот, я уже и дяденька! Хотя этот лоб постарше меня будет.

– Засунь свои вещи знаешь куда! Кто резал, когда жертвы чертям приносили?

– Жертвы? – оторопел Родион, но быстро сообразил, о чем его спрашивают.

– Жертвы! Кто резал? Ты? Или твой поганец-приятель?

– Он! – взвизгнул задержанный.

– Кто?! Фамилия?! Имя?!

– Адамка Хомичев!

Какая-то эйфория на меня накатила. Неужели вот так все и сложилось, как головоломка, которой одной детали до разгадки не хватало.

– Сколько всего жертв было?! – гаркнул я, тряхнув Инина.

– Много, – захныкал тот.

– Сколько.

– Да не считал!

– Перечисли, что помнишь.

– Ну там пара собак. Несколько кошек. И жертвенная коза.

– Какая коза?! – взревел я.

– Белая!

– Засунь себе эту козу сам знаешь куда! Сколько людей уложили?!

– Людей? Что мы, звери какие! – искренне возмутился Инин.

И я, переведя дыхание, почему-то поверил ему сразу. И опустил револьвер. Сказал устало:

– Давай подробнее…

Глава 31

Родиона Инина сначала допрашивал я. Потом подключился Поп. Даже Гуру к этому делу привлекли, и, кстати, тому это понравилось. Он как клещами вытягивал из арестованного воришки самые мелкие подробности ритуалов.

При обыске в жилище Инина мы нашли кучу мистической литературы, какие-то амулеты, тет-радки с богопротивными записями и рисунками. Дневник даже был, где парень проклинал весь мир за свои неудачи и описывал богомерзкие действа, в которых участвовал.

На последние убийства у Инина оказалось алиби. Он ездил на север вместе с подельниками, сбывали ворованную мануфактуру, что нашло свое подтверждение.

В ходе допросов выяснилось, что жадного и честолюбивого Инина втянул в темные ритуалы Хомичев. Математик во время обострения психического заболевания обладал потрясающим красноречием и сумел убедить Родиона в том, что единственный реалистичный способ в наше суровое время стать богатым и успешным – вызвать беса, который выполнит эти желания. И молодой приказчик повелся.

– Понимаете, с утра до вечера, каждый день одно и то же, – потерянно бубнил он, съежившись на привинченном к полу табурете. – Лавка эта проклятая, подзатыльники, упреки, что даром хлеб ем, бедность! А так хочется, чтобы жизнь блестела и переливалась праздничными огнями! Чтобы шампанское! Чтобы женщины! А не таскать тяжелые тюки с утра до вечера за три копейки. Чтобы не я купцу Ловицкому прислуживал, а он мне. Несправедливо меня Бог в этой жизни расставил. Значит, к Дьяволу надо обратиться.

– Это тебе математик так красиво пел? – спросил я.

– Он. Мы с ним и познакомились у купца Ловицкого. Адам что-то там считал, бухгалтерские книги сводил и советы давал. Голова у него всегда работала, как арифметическая машина. И язык тоже.

– И он тебя убедил.

– Убедил, змей-искуситель. – Воришка всхлипнул. – Так что я едва душу чертям не продал.

– Так продал же, – хмыкнул я. – Черные ритуалы совершал, на верность нечистой силе клялся.

– Не, это все баловство, – назидательно произнес Инин. – Тут кое-что посерьезнее надо.

– Человека принести в жертву?

– Ну хотя бы. Но мы как-то не дозрели. Боязно, да и противно. А потом я как-то вдруг осознал, что все эти игры никак мне не помогают и жизнь моя только все больше крен дает. Даже лавка купца Ловицкого закрылась, так что воровать пришлось. И больше с Адамом я не встречался.

– Как давно расстались, верные друзья?

– Да больше года.

– А книжки сатанинские и записи зачем у себя оставил?

– Так, может, еще пригодились бы. Времена совсем тяжелые настали.

– Кто с вами в вашей театральной труппе еще был? – поинтересовался я.

– Парень с девчонкой захаживали. Совсем молодые. Лиза и Гордей.

– Кто они, откуда?

– Адам сказал, что вопросы о нашем прошлом нельзя задавать в кругу. Все мы адепты Тьмы, в этом наше начало и конец.

Сотрудники угрозыска пообещали достать этих ребят хоть из-под земли. О чем я и объявил, заявившись на конспиративную квартиру, моим консультантам, прервав их очередную жаркую дискуссию.

– Мне кажется, это лишнее, – произнес Гуру.

– Почему? – не понял я.

– Это направление вашего исследования…

– Расследования, – автоматически поправил я.

– А, суть одна, поиск неизвестного. Так вот, это направление ложное. Ничего вы тут не найдете.

– Как это? – возмутился я.

Этот болгарский мракобес вот так просто собирался выбросить в корзину результат долгой и опасной работы и при этом снисходительно улыбался. На меня накатило раздражение. И он, заметив это, поспешил пояснить:

– Мои слова – результат вдумчивой и тщательной работы, а не пустые заверения с целью покрасоваться перед вами. Мы с Львом Ивановичем подробно изучили материалы. Тщательно осмотрели изъятые предметы и особенно тетради. Заодно переговорили с вашим математиком-сатанистом… Это все по большей части бутафория. Набор бессвязных символов. Детские игрушки. Все слишком просто и картинно. А в Треугольнике есть зловещая и продуманная система. За математиком стоит обычное безумие и умение находить падких до всяких чудес дураков. Треугольник же – это настоящая тьма.

– Да, Александр Сергеевич, я согласен с этим, – подал голос Поп. – Хомичев просто свихнулся и на почве мании величия бесплодно мечтает перекроить весь мир. Инин стремится к тому, чтобы сбылись его мелкие убогонькие мечты приказчика. Они набрались в бульварных дореволюционных книжках каких-то ритуалов, не осознавая их суть. Эти никчемные верхогляды просто не знают, с какими силами хотят шутить. Ну и силы в отместку не хотят знать их.

– Силы. Молитвы. Поповщина! – с чувством воскликнул я. – Я же лично слышал, как математик говорил о Черном Треугольнике. Как я понял, символ весьма редкий, и простому профану никак не известный.

– Вот именно, – благостно улыбнулся Гуру. – В этом и корень вопроса… Вот как Хомичев на наших глазах быстренько дошел до состояния госпитализации?

– Ну так псих.

– В состоянии ремиссии. А тут… Мне кажется, что это было не случайное обострение болезни. Он был индуцирован.

– Что это такое? – насторожился я.

– Кто-то вывел его из равновесия. Притом незадолго до задержания. Индуцировали у него приступ безумия и вложили ему в голову идею Треугольника. С душевнобольными, если понимать их, такие манипуляции вполне доступны. Конечно, при наличии определенных средств.

– Какие средства?

– Их масса. – В голосе болгарина появились поучительные нотки. – Наркотические вещества, лекарства, внушение, гипноз. Человеческая психика вполне поддается трансформации в умелых руках. Как в своей массе, что мы видели неоднократно на примере всяких мятежей, революций. Так и индивидуально. Но есть одно условие.

– Какое?

– Для этого нужно знание. А оно дается избранным. Например, настоящему Треугольнику.

– И зачем математика понадобилось обрабатывать? – осведомился я.

– Ну это же очевидно, – подал голос Поп. – Нам просто отводят глаза. Пытаются увести расследование в сторону.

– То есть противника не устраивает наша активность…

– Вот именно! И он достаточно много знает о нас, – добавил Рощин.

– Получается, враг где-то совсем рядом. Прямо под боком.

– Да! – воскликнул Поп.

– Конечно, это льстит, что нас считают опасными, – усмехнулся я горько. – Хоть и незаслуженно. Ведь теперь мы снова завязли. И не двигаемся в нужную сторону.

– А может, двигаемся, но не туда смотрим? – внимательно посмотрел на меня Рощин. – Мы знаем уже достаточно много. Мы уже видим примерно расклад фигур на доске. И нам жизненно необходим удачный эндшпиль. А для начала двинуть фигуру именно на выигрышную клетку.

– Всегда есть опасность, что тот игрок просто перевернет доску, – усмехнулся Гуру. – Уверяю, для людей Треугольника уничтожить нас физически – вопрос чисто технический, но никак не моральный. Если они увидят, что под ними задымилось, наша жизнь не будет стоить и ломаного гроша.

– Поэтому бить надо первыми, – задумчиво произнес я. – И искать тот самый успешный ход…

Глава 32

– Ко мне, быстро! – прогрохотал в трубке встревоженный голос начальника.

Быстро так быстро. Взяв заодно папку с документами на подпись, я отправился в руководящий кабинет.

Когда тебе кричат «Быстро!», обычно ждешь чего-то экстраординарного, возможно, не шибко приятного, а то и смертельно опасного, поэтому сердце тревожно щемится в ожидании. С такими чувствами я распахнул дверь начальника. И замер в недоумении.

В центре кабинета в коленопреклоненной позе, как новобранец перед знаменем воинской части, стоял Идеолог. А вокруг него суетился мой руководитель.

– Ну чего застыл? – прикрикнул Раскатов, кинув на меня яростный взор. – Помоги этого слона индийского до дивана довести!

Чиркаш кряхтел, по его лицу катилась слеза. При неудачной попытке повернуться он вскрикивал от боли.

Но общими усилиями его знатную тушу водрузили на кожаный диван в углу кабинета. Там он перестал стонать, а только покряхтывал:

– Ох, спина!

– Это тебя старообрядческий Бог наказал за то, что ты вчера его церковь очередную закрыл, – усмехнулся Раскатов.

– Ну так шепни ему, чтобы он тебя начальником ОГПУ назначил, защитничек!

– Гаврила Савельевич, ну куда тебя все заносит? Ты же нас на прочность испытываешь. Теперь Дальняя Разуваевка бурлит.

– Чем раньше начала бурлить, тем быстрее перебурлит!

– Нельзя у старообрядца церковь забирать, – рассудительно произнес Раскатов – Ты у него жизнь забираешь. Он этим живет – церковью своей, книгами да иконами. И вдруг ты все это отнимаешь. Пойми, этих осколков прошлого ты не исправишь. Их даже Петр Первый казнями не запугал. С детьми их надо работать. А стариков в покое оставить, чтоб не бунтовали и воду не мутили. Там же больше не кулачье, а справные хозяева. Народ.

– Да какой народ!

– Наш. И на него нельзя вечно давить. И нельзя презирать за заблуждения и вековые темные традиции только потому, что у тебя мандат. Источник всей нашей силы именно народ. И он порой лучше нас ощущает, как правильно. А правильно – это справедливо. Мы же за справедливость в революцию и в гражданскую на штыки белогвардейские шли. Так почему сейчас ее должны забыть?

– Да ты меня не агитируй за народную власть! – попытался выпрямиться Чиркаш. – Ох, спина.

– Зови Варвару. – Раскатов протянул мне трубку телефона.

Именно Варя делала процедуры и приводила Чиркаша в себя, притом обычно вполне благополучно.

Я начал накручивать диск телефона. К хорошему привыкаешь быстро. В прошлом году у нас заработала городская автоматическая телефонная станция, и теперь уже забылось, каково это – стучать по клавише и орать в трубку: «Барышня, соедините с горбольницей». Теперь просто набираешь номер, и тебе отвечает больничный пост.

Я объяснил дежурному врачу ситуацию. И через десять минут появилась моя драгоценная супруга. С чемоданчиком, где лежали всякие лекарства и угрожающего вида инструменты.

За продолжением медицинской драмы я наблюдать не стал. Своих проблем выше крыши. У меня вон на руках агентурное дело «Индейцы» и целая конспиративная квартира консультантов. Должны же они наконец что-то выконсультировать.

Вот ворчу я и иронизирую по поводу моих консультантов. И по делу. Но все же чувствую с ними за спиной себя куда спокойнее. Тот же Гуру – это настоящая энциклопедия по русским тайным оккультным обществам и подобным движениям. Все, что их касается, помнит намертво и легко извлекает свои познания на нашу пользу.

С самого начала мы с его помощью методично анализировали материалы – как открытые, так и полученные оперативным путем, по разным оккультным движениям в наших краях за последние лет тридцать. Но болгарин не обнаружил в них и намека на Треугольник.

– Все это Петрушкины игрушки, – презрительно объявлял он, закончив с очередным «Союзом Просвещенных».

После краха версии с Хомичевым пришлось менять направление «исследований», как называет Гуру наш поиск. Предположив, что «индейцы» – люди не простые, возможно, имеющие отношение к властным или иным важным сферам нашего областного существования, мы начали тупо шерстить все более-менее существенные фигуры. Начали с обкома и пошли вниз, до школьных учителей. Работа была объемная, сперва казалась неподъемной и бесполезной. Но нас ждали удивительные сюрпризы.

Гуру нашел несколько деятелей, причастных к разным оккультным кружкам, иногда еще дореволюционным, с которыми сталкивался или о которых слышал. В поле нашего зрения угодили работник обкома, сотрудник областного управления рабоче-крестьянской милиции, преподаватель университета. При этом болгарин не только помнил этих людей, но и мог дать им емкую и точную характеристику. И, как правило, эти характеристики были нелицеприятные: «дилетант», «артист», «мошенник», «психопат с манией величия», «просто дурак».

Ни один не удостоился почтительного отношения и чести быть причисленным к кандидатам в адепты Треугольника.

– Все эта мелкая рыбешка, которая в лучшем случае может пойти на корм, – снисходительно пояснил он в мой вечерний визит, двигая по столу очередную папку в темноту, за кружок падающего от настольной лампы света. – И наверняка они давно отошли от былых своих увлечений.

– Пусть живут? – спрашивал я.

– Я бы присмотрелся, конечно. Но шансов мало.

Присмотримся. Сориентируем агентуру, пусть прощупают. Но это для очистки совести. А так я доверял словам Гуру – если говорит, что пустышка, скорее всего, это и есть пустышка.

– Мы ищем что-то куда более значимое, – произнес болгарин устало.

– И что же за значимое мы ищем? – полюбопытствовал я.

– Демоническую личность, – торжественно припечатал Гуру.

– Что это еще такое? – устало спросил я, уже перестав удивляться подобным откровениям. – Опять нечистая сила?

– Ничего мистического и потустороннего, – встрял Поп, покачивающийся в кресле-качалке. – Просто набор психологических качеств.

– Именно, – кивнул болгарин. – Это человек, лишенный сострадания, глубоко эгоистичный, одержимый темными страстями, в основном идеей манипуляции и управления людьми. Не считающийся со средствами, воспринимающий людей не как личностей, а как кукол для реализации его неутолимых амбиций. Плюс болезненное честолюбие, самолюбование, жажда власти. И непреодолимое желание зла.

– Да, примечательная личность, – произнес я. – Бросаться должна в глаза.

– Не всегда, – возразил болгарин. – Не забывайте их невероятную способность к мимикрии, артистизм. Но их натура время от времени проявляется. С виду обычный человек, а внутри как топка – стоит она и стоит. Но приоткроешь заслонку и видишь, какое там буйство огня. Вот и надо не пропустить момент, когда эта заслонка приоткроется.

– Понял. – Я нервно усмехнулся. – Ищем такую демоническую личность.

– Рыцаря Треугольника, – поддакнул Поп.

Гуру продолжал просматривать списки, фотографии, биографические данные. И никак не находились ни Рыцари Треугольника, ни демонические личности.

А моя интуиция просто выла, как пожарная сирена, – что-то важное я упускал. Мне казалось, что знаем мы уже достаточно. Деталей в нашей головоломке полно. Нужно только вспомнить самые ключевые, включая нижнереченский бунт, убийства жертвенных агнцев и свидетелей. И тогда все станет понятно…

Следующим вечером я стоял у окна кабинета и глазел на проспект. Летнее солнце закатывалось. В этот момент город особенно красив и кажется еще более живым и искрящимся в своем вечном движении людей, трамваев, машин.

Вспомнилось, как три года назад докладывался в кабинете в этом здании и мечтал работать именно здесь. Карьера, положение. В общем-то все сбылось. И я не просто здесь, а с любимой женой. У которой, кстати, тоже любимая работа. Любимая больница и добрые коллеги… Ее коллеги… Коллеги! Тут меня и перемкнуло. Сердце ухнуло.

Посидев несколько минут в тяжелых раздумьях, я все же нашел в себе силы начать действовать. Вытащил из сейфа материалы дела. Начал копаться. Интересно, вкладывал ли я искомую мне штучку сюда? Вроде должна быть. А, вот, фотография с места очередного жертвоприношения. Хорошая получилась, четкая, с деталями. Надеюсь, этого хватит.

Эх, если версия подтвердится. С одной стороны, душа жаждала прорыва. А с другой – я боялся его.

Положив фотографию в кожаную командирскую сумку на плече, я отправился на конспиративную квартиру. Там царила идиллия. Под охраной бойца войск ОГПУ Гуру отдыхал. Правда, отдыхал специфическим способом – чертил на листе астрологические символы и посмеивался в свои усы. Чего у него в голове – ни один профессор не разберется.

– Посмотрите вот эту личность, – попросил я.

– Ну что у вас? – Гуру со скептическим видом взял фотографию, на которой было два человека. Он подутомился от казавшейся бесконечной и пока что полностью бесполезной работы. Присмотрелся и протянул: – А вот это уже интереснее.

– Вы сталкивались с кем-нибудь из этих двоих? – напористо спросил я.

– Вот с этим. – Палец уткнулся прямо в яблочко, то есть в того, в кого я и ожидал. – В Санкт-Петербурге. Перед самой революцией. И позже тоже доводилось. Неоднозначная фигура. Интересная фигура. Опасная фигура.

– То, что нам нужно?

– Не обязательно. Но, во всяком случае, представляет интерес. В оккультной лиге «Восточный предел» он занимался манипуляциями с человеческим разумом.

– Потом даже специализировался на психиатрии, – кивнул я. – Он мог прийти к Черному Треугольнику?

– Мог. Очень даже мог, – азартно потер руки Гуру, заразившийся азартом поиска.

Я задумчиво поглядел на фотографию хирурга Яцковского. А ведь и правда – было в нем что-то не от мира сего…

Глава 33

С новостями я сунулся к Раскатову. Но тот меня отослал жестом руки со словами:

– Позже, Сашок. У нас тут наступление!

Действительно, в его кабинете толкался народ из соседнего отдела. Как я понял, они едут громить ячейку «Партия народа», пустившую корни на государственном заводе сельхозтехники имени Розы Люксембург. Заседание подполья должно было состояться непосредственно на предприятии, притом в ночную смену. Потом планировались обыски, задержания по адресам. Это и правда весьма походило на войсковое наступление. Нужно сокрушить противника одним ударом со многих сторон и по всем направлениям, чтобы не дать перегруппироваться и отступить. Вот и гудел растревоженный улей в кабинете начальника. А в переулке рядом с постпредством выстроились грузовики с бойцами войск ОГПУ.

Я бродил, как рысь в зоопарке, от стены к стене кабинета. И костерил себя последними словами. Тоже мне, сотрудник ОГПУ. Какие главные заветы моей профессии? Быть бдительным и не верить никому, потому что у этого «никого» может быть не лицо, а маска, за которой скрывается истинная вражеская личина. И ведь все так и получилось. Не разглядел маску, проспал врага. Хотя он просто ломился в мое пространство. Нужно было лишь свести концы с концами. При убийстве старообрядца в Нижнереченске Яцковский был? Был. Из области выезжал постоянно? Выезжал. Информацию о расследовании имел? Пусть косвенную, но имел. Был достаточно развит физически. Обладал оккультными знаниями, а также идеально знал анатомию, что весьма полезно при жертвоприношении. Знаком со всей верхушкой города, в том числе и с сотрудниками ОГПУ, и со мной, который ведет дело. И главное, это он и никто другой так ненавязчиво подставил мне глубоко больного шизофреника Хомичева. Уверен, он же его и индуцировал, вложив в дырявую голову мысли о Треугольнике.

Зажглись фонари на проспекте. Скоро их погасят – экономят электричество. А я, замучившись метаться, уселся за рабочий стол. Лампа с синим абажуром отбрасывала причудливые тени. Я смотрел на телефон, ожидая, что он зазвонит и Раскатов вызовет меня. Вызовет обязательно – он такие вещи никогда не забывает. Если не вызывал, значит, они все еще готовили акцию.

Постепенно растерянность и злость отступали. Ну да, я опростоволосился. Но сам же и реабилитируюсь, открываю новые перспективы. Во мне просыпалась жажда деятельности, неукротимая и бурная, разгорались азарт и интерес. Почему я такой дурной и ветреный? Ну так возраст. Молодость – это время искреннего удивления миром. И она еще бурлила во мне. Все казалось таинственным и достойным открытия и изучения. И пьешь жизнь, как пьянящее вино. Наверное, когда-нибудь я стану, как бесконечно уважаемый мной Раскатов, запертый в своем стареющем теле и в ржавых, но очень крепких тюремных прутьях богатейшего жизненного опыта. Ему уже мало что интересно. Он живет долгом и убеждениями, которые его костяк. И просто упрямо и устало выполняет заложенное начертание.

Я вздрогнул, услышав шаги в коридоре. Кого это черт по нашему этажу носит в такое время?

Шаги замерли у моей двери, и мое сердце тревожно сжалось. Когда живешь среди кошмаров, то кошмар может в один прекрасный момент заявиться и к тебе. Я напрягся, и рука невольно потянулась к ящику стола, где лежал мой верный и видавший виды «наган».

Дверь толкнули, и она распахнулась. На пороге возник Рощин. Легок на помине! От сердца отлегло. Да уж, тут быстро параноиком станешь.

– Что, тоже не отдыхается? – спросил я. – О деле все печалитесь, Лев Иванович?

– О нем, родимом, – кивнул Поп. – Я только что от Славова. Наш мистик поведал мне, что вы что-то нашли. И я не ошибся, надеясь застать вас на рабочем месте. Поделитесь вашим волнительным открытием?

– Поделюсь. – Я ткнул в лежащую на столе фотографию.

– По-моему, здесь эксперт Яцковский?

– Он же, скорее всего, наш фигурант.

Я расписал всю ситуацию в подробностях. Поп слушал очень внимательно, иногда кивал. Но не задал ни одного вопроса. Потом подытожил:

– История красивая. Литературно изложено вполне профессионально. Звучит веско. Одно плохо – совершенно бездоказательно.

Мне оставалось только согласно кивнуть. Действительно, на основании этих умозрительных выводов никто не даст нам арестовать известного на всю область врача. Да и при аресте не факт, что он что-то скажет или мы у него что-то найдем. Так что близок горизонт, да не дойдешь.

– Надо нам выманить его, – объявил Поп. – На наживку привлечь.

– Никак мои мысли читаете с помощью отвара из сушеных лягушачьих лап? – хмыкнул я.

– Идеи витают в воздухе, – отозвался Рощин.

– Только не все их могут поймать… Как выманивать будем? Что за наживка?

– Ну это же очевидно, друг мой, – улыбнулся Поп. – «Бесова книга». Ради нее Треугольник готов на все.

– Вот не понимаю, что в ней такого? – покачал я головой. – Там заклинания, молитвы, призывы?

– Славов, ознакомившись с рисунками, пришел к такому же выводу, что и я.

– Интересно услышать, хоть и с запозданием.

– Это «Темный Атлас».

– «Атлас»?

– Там зашифрованные указания мест силы. И главное, место последнего узла черного аркана – последней точки цикла. Оно особенно важно.

– А без «Атласа» им никак?

– Ритуал будет проведен в свое время в любом случае, – объявил Поп. – В любом хоть как-то подходящем месте. Но по-настоящему серьезные последствия, как они полагают, могут быть, если жертва принесена в начертанном месте.

– Ох, какие же вы все сложные, – вздохнул я.

– Мир сам по себе сложен, – философски проговорил Поп. – И мы в мыслях своих только пытаемся приблизиться к нему.

Я только махнул рукой, не ввязываясь в спор. И без этого все чувства враскоряку. Не будем усугублять, будем работать.

– То есть «Атлас» – отличная приманка?

– Именно так, – кивнул Поп. – И за «Атлас» «индейцы» готовы всю область спалить.

– Трудность в том, что у нас его нет.

– А наш козырь в том, что они об этом не знают, – улыбнулся Поп.

– Интересно. – Я почесал подбородок, ощущая, как те самые идеи, которые летают в воздухе, кружатся теперь вокруг меня, и я вполне могу их ухватить. Ну и начал ухватывать. – Ловушка?

– Она самая.

А потом пошли детали. И сложилась комбинация. Это такая сложная фигура, сторонами которой были я… и Варя. Как же мне не хотелось втягивать ее в это, но иначе никак не получалось. Не может быть фигуры без одной линии, это будет просто набор линий.

Раскатов, до которого мы все же дошли в эту ночь, выслушал нас мрачно. Обозвал изуверами и авантюристами… И дал согласие на операцию…

Глава 34

Стучали в мою дверь интеллигентно. Не так, как обычно барабанят мои коллеги – мол, чего заспался, на битву с классовым врагом пора! Нет, тут видно, что посетитель – человек образованный, тактичный и обходительный.

– Иду! – прокричал я.

Распахнул дверь. И увидел хирурга. Вырядился этот франт сегодня совершенно необычно для себя – серые холщовые брюки, пиджак, картуз, прям пролетарий с окраины. В одной руке он держал зонтик от дождя, который капал не так чтобы густо, но давно и назойливо. В другой – картонную коробочку, такие обычно используют в кондитерских для пирожных.

– Разрешите вас побеспокоить? – спросил он своим гладким доброжелательным баритоном, убаюкивающим и уютным. – У меня конфиденциальный разговор.

– Для разговоров есть день, – заворчал я. – А сейчас ночь на носу.

– День, ночь, – улыбнулся, нисколько не обидевшись, Яцковский. – Главное ведь дело, не так ли? Наше общее государево дело.

Это его любимая старомодная причуда – наши пролетарские государственные дела называть государевыми.

– Ну, государево так государево. – Я с неохотой отступил, пропуская его в жилище. – Проходите!

М-да. Незваный гость хуже татарина. Или лучше? Смотря что за татарин.

– Продрог, – пожаловался хирург. – Уже три дня стоит необычно холодная и промозглая погода для конца июня.

– Ваша правда, – кивнул я и тут же спохватился. Нужно быть добрым хозяином. – Чайку горячего? Только что заварил.

– Был бы не против, – улыбнулся Яцковский. – И заметьте, я о таком ходе думал заранее. И даже прихватил для вас пирожные из последней в городе нэпманской кондитерской «Печенья братьев Сидоровых». Не пробовали?

– Дорогое удовольствие, – заметил я. – Зачем было так разоряться?

– Мне бесплатно. Докторов иногда радуют такими вот подарками. Не слишком большая плата за возвращенное здоровье. Только не говорите, что осуждаете меня.

– Вечная грань между мздоимством и благодарностью, – засмеялся я, распечатывая коробку.

Там были корзиночки с кремом, мои любимые, на которые давно облизывался. Знает ведь хирург, что я испытываю слабость к сладкому, а особенно к таким вот корзиночкам. Я чуть ли не облизнулся. Заметив мои чувства, Яцковский произнес вкрадчиво:

– От чистого сердца, Александр Сергеевич.

– Спасибо, – искренне поблагодарил я.

Как раз в чайнике подошла заварка, и я принялся разливать ее по чашкам.

– Мне покрепче, – попросил гость.

– Не боитесь бессонницы? – неуклюже намекнул я на неуместность поздних визитов.

– От чая она не грозит. А я люблю все крепкое и надежное.

– Даже чай, – улыбнулся я, разливая темный напиток с ароматными добавками, на которые горазда Варя.

Так начались наши посиделки. Я отхлебнул горький чай – тоже люблю крепкий. Откусил кусок пирожного, потом засунул его сразу в рот, вызвав сочувствующий к человеческой слабости и вместе с тем все понимающий взгляд хирурга. Мол, знаем, знаем, голодное детство, критический недостаток сахара и витаминов.

Я как-то неуклюже повел рукой, задев металлическую сахарницу с кусковым сахаром, и она полетела на пол. Яцковский подался было вперед, чтобы мне помочь, но я жестом его остановил и присел на колено, собирая сахар, закатившийся под стол, ища сахарницу.

– Когда вижу пирожное, от вожделения становлюсь таким неуклюжим, – засмеялся я, возвращаясь за стол.

– Кстати, как пирожное?

– Чудесное. Кабы позволяли средства, покупал бы каждый день.

– Ну, это вредно для здоровья. А здоровье ведь вещь такая – сегодня оно есть. А завтра – раз, и вообще не осталось. – В его голосе проскользнули зловещие нотки.

– Ну пока мне это не грозит, здоровьем я богат, – засмеялся я. – Так о чем будем говорить?

– О черном пути. Вы, наверное, понимаете, что его адепты рядом с нами. И их намерения достаточно серьезные.

– Да уж куда серьезнее. Только все это театр. Выглядит интересно, но к жизни имеет отношение опосредованно.

– Э нет. Черный Треугольник – это ведь великий символ, который имеет под собой прочную метафизическую основу. Обвалить внутрь него человека, затянуть в черноту нестойкие души. Знаете, как принято трактовать грани Треугольника?

– Понятия не имею. Хотя, не скрою, не прочь узнать.

– Первая грань – власть Тьмы и власть под Тьмой. Вторая – подчинение-послушание Тьме. И третья – стремление во Тьму. То есть к смерти. Именно этими гранями будет проткнута ветхая ткань реальности.

– Вам-то это откуда известно? – Улыбка окончательно сошла с моих губ, лицо стало сосредоточенным. В голове пульсировала лампочка опасности.

– Мне… – Яцковский посмотрел на меня снисходительно и с оттенком брезгливой жалости. – Мне известно все… Жалко, что вам это стало известно уже на исходе пути. Может, в иных обстоятельствах мы бы нашли общий язык. И вы стали бы полезны.

– Вы о чем? – не понял я.

– У вас есть потенциал. Личный потенциал, который мог бы дать вам достойное место в этом мире. Но вы раб предрассудков и тухлых идей. Вы всегда предпочтете остаться верным государству, которое обречено. Стране, которая катится в пропасть. Морали, которая давно истлела. И идеологии, которая и ведет вас в пропасть.

– Я вас арестую за антисоветскую пропаганду, – севшим голосом произнес я.

– Вряд ли. Не успеете, Александр Сергеевич. – Яцковский насмешливо и с жадным злым ожиданием посмотрел на меня. – Ваше время в этой сфере бытия истекло.

Я попытался встать. Покачнулся. И упал на пол, часто дыша.

– Вам повезло, – между тем ворковал Яцковский, с видимым, страстным, каким-то дьявольским удовольствием рассматривая меня. – Это легкая смерть. Немного яда. Хорошего. Судебный медик – скорее всего, это буду я – быстро выпишет заключение о смерти от сердечного приступа. А все почему? Не нужно невежественным самонадеянным дуракам лезть туда, где сталкиваются настоящие силы.

Дальше, уже не обращая на меня никакого внимания, Яцковский стал по-хозяйски копаться на немногочисленных полках моего жилища, приговаривая:

– Ну и где же ты? Покажись!

Потом извлек с полки старинную книгу. С любовью посмотрел на нее. Открыл. Выругался коротко.

А когда обернулся, увидел меня, присевшего на полу и целящегося в него из «нагана».

– Поиграли и хватит, – ровным и не терпящим возражений голосом произнес я. – Руки подняли. И к стеночке отошли. Медленно, аккуратненько, чтобы я не нервничал и не жал на спусковой крючок.

Для драматичности момента неплохо было бы добавить так любимое авторами трехкопеечных романов издания «Сытина»: «Ваша песенка спета, коварный злодей». Но позориться не хотелось. И так пафоса момента предостаточно для того, чтобы потешить мое разгулявшееся самолюбие.

А чего ему не разгуляться? Ведь все сработало, как мы рассчитывали. Конечно, самое неприятное, что в оперативную комбинацию пришлось втягивать Варю. Это противоречило всем моим правилам. Жена должна быть вне моих рабочих перипетий. Но вот только этого никогда не получалась. Я уже не раз втравливал ее в наши оперативные дела. Потом, правда, долго раскаивался и обещал больше никогда такого не делать. До следующего раза. Такого, как этот, когда заменить ее просто некем.

К ее чести, согласилась она сразу, конечно, при этом устроив мне сцену: на что я ее толкаю, как она может лгать такому уважаемому человеку, как Вениамин Ираклиевич? Она, в отличие от ее благоверного, вовсе не шпионка. И вообще, зачем это надо? Но в итоге удовлетворилась коротким пояснением – очень надо, и больше не спрашивай. И отправилась забрасывать крючок для Яцковского.

При всей своей небесной внешности и манерах Варя достаточно умело притворяется. Притом в такие моменты выглядит еще более искренне, чем обычно, и ни у кого даже мысли не возникнет, что такое неземное воздушное существо способно лгать. А лгать ей пришлось во всем. Она как бы невзначай, разговорившись после преподнесенных Яцковским конфет к чаю, поведала, что муж притащил с выезда за город какую-то древнюю книгу, которую назвал старообрядческой и почему-то сатанинской. Действительно, коснешься ее, какой-то морозец по коже ползет. И теперь благоверный не знает, что с ней делать – в Институт атеизма или в библиотеку отдать. А пока лежит та на полке в доме.

В тот же день Варю отправили с бригадой врачей в отдаленный район, на оказание медицинской помощи колхозникам. И я дома остался один, весь открытый для поздних гостей… И для убийц.

У нас в постпредстве разгорелся азартный спор – как меня будут убивать. Огнестрельное оружие было на последнем месте среди способов изжить со света уполномоченного Большакова. Рассматривалось два основных варианта – скальпелем по горлу и яд.

Когда я увидел пирожные, то понял, что убийца все же решил попробовать себя в роли отравителя. Пришлось рискнуть, запихав в рот кондитерское изделие, а потом ползать по полу и подбирать тарелку, чтобы выплюнуть изо рта всякую дрянь, притом незаметно, да еще спрятать. Ловкость рук – меня еще отец от скуки всяким фокусам в детстве учил, теперь вот пригодилось. И сработало. Главное, яда я сумел не наесться, хотя имелся определенный риск, что достаточно только лизнуть пироженку – и вот он, каюк во всей красе. Ну тогда бы за меня отомстила группа прикрытия, сидящая в соседнем здании.

Увидев, что я не только жив, но и целюсь в него из револьвера, Яцковский посмотрел на меня не столько испуганно, сколько озадаченно. И не сдвинулся с места.

Я встал на ноги и гаркнул:

– Руки поднять! К стене!

– Не будьте идиотом, Александр Сергеевич! – змеино улыбнувшись, произнес хирург, и его рука нырнула в карман пиджака. В свете тусклой электрической лампочки блеснуло длинное узкое лезвие ножа.

Нож – это запасной вариант на случай, если жертва утратила аппетит и не станет есть отравленные пирожные. В руках опытного хирурга любое колюще-режущее оружие пострашнее винтовки будет. Что делать, если он сейчас кинется с этим ножом на меня? Он же нам живым нужен… Я прикинул, как ударом ноги сбить его с ног на подходе. Должно сработать с учетом моего явного превосходства в живом весе и молодой богатырской силушке.

– Забавно, – улыбнулся я в ответ своей широкой и, как говорят, глуповатой улыбкой. – Немножко картинно… Только фокус, как в Нижнереченске, когда вы бойца ОГПУ и старого Агафонова порешили, со мной не пройдет. Кстати, как вы к ним подобрались?

– А вот это ты, пес смердящий, чекистская тухлятина, никогда не узнаешь! – Лицо Яцковского исказила судорожная гримаса. Он не говорил, а как-то сдавленно хрипел, ошпарив меня взглядом, полным такой ненависти, что, будь на моем месте натура впечатлительная, так и в обморок грохнуться можно.

Но в обморок я грохаться не стал. Просто произнес строго и категорично:

– Не дури, Вениамин Ираклиевич. Пуля, она все одно быстрее ножа.

– Зато нож надежнее. – После этих слов Яцковский рассмеялся каким-то нездешним, потусторонним смехом.

А потом… Потом случилось невообразимое. Кидаться он на меня не стал, равно как и метать нож. Он просто взял рукоятку обоими руками и вонзил острие себе в живот. Потом упал на колени. И рухнул лицом в пол, так что распластался всем весом на лезвии.

Я подскочил к нему, впрочем, не теряя головы и допуская, что это может быть только фокус, на который он меня хочет подловить. Толкнул его ногой, переворачивая на спину… Нет, все по-настоящему – и торчащая из живота рукоятка ножа, сделанная из кости какого-то животного, и пропитывающая одежду кровь. Иллюзий у меня не было. Если Яцковский решил покончить жизнь самоубийством, то, с учетом высокой профессиональной квалификации, его уже не спасти.

По телу хирурга прокатилась дрожь, жизнь неумолимо утекала из него. Он не издал ни единого стона. Глядя в потолок мутнеющим взором, нашел в себе силы и прошипел:

– Жизнь конечна. Смерть – вечна…

Глава 35

Варя стояла посреди нашей комнаты. И ее трясло мелкой дрожью. Она все время оглядывалась, будто пытаясь рассмотреть на полу и стенах потеки крови, которая, впрочем, давно мной стерта и замыта. Но ведь еще недавно кровь в ее родном доме, в котором она ощущала себя защищенной от всяческих опасностей внешнего мира, была! Позавчера в ее доме разыгрался кошмар.

Конечно, мне пришлось ей рассказать о произошедшем, не вдаваясь в лишние подробности и сглаживая углы. Она сперва вообще не могла осознать, что же произошло, только трясла головой. И я боялся, что она сорвется в истерику. Но нашла в себе силы собраться.

– Что творится, Саша?! Как ты мог?! В наш дом… Я прошу… Нет, я требую объяснений! – смотрела она на меня яростно, будто примериваясь вырвать тайну произошедшего из моей груди, как сердце у Данко.

Потом Варя разрыдалась. Плакала она не то чтобы долго, но обильно и искренне. А затем вцепилась в меня, обняла сильно, не по-женски.

– Ты чуть не погиб!

– Чуть не считается.

– А доктор… Это же я вас столкнула. Ты меня попросил, а я, дура… Ну зачем ты так, Саша?

– Тебе жалко Яцковского? – спросил я, отстранившись от жены и глядя на ее заплаканное лицо.

– Он был большой хирург. И он всю свою жизнь спасал чужие жизни.

– И отнимал. Когда-нибудь я расскажу тебе все. Но не сейчас. А сейчас просто поверь мне – он зверь! И он пришел меня убивать!

Варя снова прижалась ко мне.

Ладно, с чувствами Вари я кое-как разобрался. Думаю, вскоре она успокоится и не будет входить в наше жилище, вздрагивая и ожидая, что, как в старом замке, на полу проступят пятна крови и завоет привидение. Я был искренне уверен, что больше никакого касательства к делу «Индейцев» она иметь не будет… И просто фатально ошибался.

Но, как бы то ни было, теперь меня больше взволновало другое. Блымс – мы опять уперлись в стену. Все наше расследование напоминало плутание впотьмах в лабиринте Минотавра. Только разгонишься, решишь, что выход уже маячит впереди, до него пара шагов, как бьешься с размаху о стену. И до вожделенного Минотавра все так же далеко, как и в самом начале.

Нет, отчитаться, конечно, есть чем – Яцковским! А то и свалить на него все – уничтожен глава секты, остальные разыскиваются. А дальше – благодарность руководства и ценный подарок. Но мы, причастные, прекрасно понимали, что дело не завершено, а только начато.

Жил Яцковский один, в частном деревянном флигеле рядом с больницей. Обыск там ничего не дал. Обычное жилище холостяка, помешанного на чистоте. Стерильно, как в его операционной. И ни одного предмета, хоть отдаленно имеющего отношение к мистике и ритуалам. Даже завалящей иконы не нашлось.

Потом, как принято, мы стали работать по его связям, поднимать знакомых. Хоть он был давно разведен, но женского общества не чурался, и это мягко сказано. Выяснилось, что хирург имел одновременно трех любовниц, при этом они друг о друге не знали и считали себя единственными и неповторимыми в его жизни. Да, для такого нужны просто чудеса конспирации – не хуже, чем для сокрытия тайного общества.

У всех любовниц и даже кандидаток на эту роль мы устроили обыски. И у одной кое-какой улов случился. Обнаружился небольшой саквояж с вещами хирурга, в котором лежал кинжал. Он был очень старым, даже древним. Рукоятка из какого-то светло-зеленого камня. А через все лезвие со следами ржавчины проходили витиеватые рунные символы. Когда я взял его, то по моей руке будто прокатилась неприятная вибрация.

Гуру, которому на квартиру мы принесли наш новый сувенир, осмотрел его очень внимательно и вынес свой вердикт:

– Один из клыков Бафомета, вещь очень редкая и весьма важная для всех реальных темных культов. Думаю, этот клык не раз отведал человеческой крови.

– Им убивают? – деловито осведомился Поп.

– Нет, – покачал головой болгарин. – Скорее просто обездвиживают жертву. Надрезают сухожилия и причиняют боль. Для правильного убийства, по науке, служит другой кинжал, с иными символами.

Мне было неприятно держать в руках этот кинжал и хотелось его забросить подальше. Но это вещественное доказательство, никуда его не денешь.

– Выходит, Яцковский и был тем самым Рыцарем Треугольника, доставившим нам столько забот? – спросил я.

– Это вряд ли, – возразил Гуру, подтверждая мои худшие опасения. – Люди в своей базовой основе не сильно меняются с возрастом. А как я помню Вениамина Ираклиевича, он был человеком целеустремленным, не лишенным способностей и воли, но всегда на вторых ролях. Именно на вторых, а не на десятых. Ему, несмотря на большие таланты и упорство, всегда нужен был поводырь.

– Значит, настоящий Рыцарь Треугольника все еще в деле?

– И готовит завершение черного аркана, – вздохнул Рощин. – А мы все не знаем, как его вытащить из тьмы.

– Кстати, Александр Сергеевич, вы читали книги про Шерлока Холмса? – неожиданно сменил тему Гуру.

– Еще как читал! – усмехнулся я, внутренне содрогаясь от воспоминаний о британском резиденте, который подарил мне в свое время такую книгу. – Только его дедуктивная методика мне пока не сильно помогала.

– Ну конечно, как описывается в книге – она не работает, – улыбнулся Гуру. – Но рациональное зерно там есть. Одно время я сам баловался восстановлением картины каких-либо поступков и действий по деталям и следам.

– И что?

– Насколько я могу судить, как независимый исследователь и ученый, осмотр мест происшествия по последним делам, а также их анализ произведены крайне поверхностно, не в обиду вашим коллегам. Это общая беда – недостаток вдумчивости, въедливости и наблюдательности. Даже у экспертов.

– Хотите попытаться найти то, что мы упустили? – спросил я.

– А ведь это идея! – загорелся Поп. – Мы с коллегой готовы вновь перелопатить материалы по убийствам. У меня тоже чувство, что мы что-то не увидели.

– Да пожалуйста, – задумавшись на миг, все же согласился я.

Все равно пока что лучшего применения я консультантам найти не мог. А там чем черт не шутит…

Глава 36

Необходимые материалы я отвез моим помощникам на «кукушку», где они приступили к их изучению под присмотром бойцов войск ОГПУ. Что они хотели – не пойму. И что делать дальше – я пока представлял с трудом.

Тут меня и настигла в очередной раз главная забава для ОГПУ в последнее время – борьба с контрреволюцией на селе. На этот раз задымился юг области. И опять на религиозной почве.

Отличились птенцы гнезда Чиркаша. Его гордостью были предназначенные для антирелигиозной и колхозной пропаганды агитационный поезд и агитпароход с говорящим самим за себя названием «Богоборец». И если на поезде публика подобралась более-менее вменяемая, хотя и спровоцировали они недавно выступления в старообрядческом селе, то с пароходом была совсем беда. Порой он больше напоминал не строгое орудие агитации, а купеческую лоханку, которую в былые времена денежные разгульные особи использовали для непотребных развлечений на реке. Артистическая публика и прочие люди искусства на «Богоборце» собрались просто взрывоопасные. Там были и те, кто в начале двадцатых годов по велению души закладывал динамит в церкви, рубил иконы, тем самым возбуждая народ и отвращая его от советской власти. И художники с поэтами, истинные пролеткультовцы, которые до сих пор призывают выбросить из музеев Рембрандта и сжечь книги Пушкина, поскольку есть настоящая пролетарская культура – вершина цивилизации. Почему-то такой неспокойный творческий народец всегда сопровождается карнавалом с пьянством и развратом.

Самое интересное, сколько ни разгоняли и ни меняли состав речной агитбригады, через некоторое время там начиналось все то же самое. Пароход, что ли, заколдованный? Правда, агитационные выступления и атеистические спектакли порой были не лишены художественных достоинств, изобретательности и даже некоторого блеска, но на деле это еще хуже. Поскольку «водоплавающие» агитаторы так изощренно, болезненно уедали и раздражали богомольное население, как этого даже близко не делал никто.

Вот и на сей раз получилось так, как получилось. Жертвами антиклерикальной агитации должны были стать жители села Богородского. Их специально в связи с появлением труппы из области собрали в пустующем зерновом складе, где установили сцену, расставили лавки.

Что там началось потом – протоколы умалчивают. Но, видимо, на сей раз артисты, предварительно разгоряченные бурным празднованием своего прибытия в компании с местными активистами, превзошли сами себя. Возмущенные жители, видя, как на их глазах поганят символы веры, пробовали прорваться на сцену и разорвать охальников. Была даже попытка разоружить наряд милиции, так что с его стороны прозвучали предупредительные выстрелы в воздух. А потом просто кто-то незатейливо поджег «театр».

Все сотрудники отдела разъехались по области. Поэтому Раскатов был вынужден оторвать меня от дел по «Индейцам» и направить на место поджога. При этом он был разъярен, как бык, перед которым машут красной тряпкой:

– Я этот пароход сам потоплю! Это который у них по счету спровоцированный беспорядок?!

– Замучались считать, – вздохнул я.

– Арестую всех этих комедиантов хреновых как провокаторов!

Поджигателя установить удалось быстро. Это был служка из сельского храма. Мне стало его даже жалко. Он кричал в отчаянии, что нет сил терпеть такое богохульство. Зады оголяли. Чуть ли не матерно переиначивали имена святых. Много еще чего делали. Вот и бросил он подожженную солому.

За два дня моего отсутствия наше дело не сдвинулось ни на йоту. Застал я на конспиративной квартире обоих моих соратников за странным занятием. Они посыпали дощатый пол мукой. И таскали по нему мешок с картошкой. Рисовали какие-то фигуры.

– Что, домового ищете? – усмехнулся я, вспомнив старые деревенские россказни о том, что, если посыпать пол мукой, то невидимая нечистая сила оставит на нем свои видимые следы.

– Восстанавливаем картину убийств, – скупо пояснил Поп.

– Смысл?

– По динамике действия есть возможность просчитать физические данные убийцы, – пояснил Гуру.

На месте убийства старовера, как я помню, было достаточно следов, оставленных ботинками, коленями, от перетаскивания тела – следы на пыли, следы крови. Только как это все проанализировать? Похоже, ученая братия решила использовать экспериментальный способ – когда мешок с картошкой заменяет бездыханное тело.

– Просчитали? – полюбопытствовал я.

– Где-то да. Кое-что проверим – и доложим.

– Проверяйте, – сказал я без особого энтузиазма. Как-то не особенно верю в такие сложности и изыски. Нормальное расследование должно быть прямое, как шпала, без извилистых умствований и заковыристых фокусов.

После выезда по поджигателю меня в покое не оставили. Послали на срочную конференцию партактива, посвященную антирелигиозной пропаганде. Я был в гражданской одежде, записан как представитель исполкома. И должен был не столько слушать выступления, сколько анализировать обстановку, а по итогу написать рапорт о настроениях на этом собрании. Дело привычное, не в первый раз, и рапорта эти я научился строчить так, что Раскатов даже хвалил: «Вот сразу видно тезку великого поэта!»

На конференции заправлял Чиркаш. Насколько я понял, он все же начал осознавать, что со своей излишней активностью в религиозном вопросе, а также со своей шайкой агитаторов перегибает палку. Поэтому он предпринял обычный бюрократический ход – решил переложить ответственность на максимально большее количество народа. Чтобы всегда можно было отбояриться: «Это ж не я по самодурству решил! Это глас передового отряда пролетариата! Вот и протокол заседания, где было единогласно принято решение давить и раскатывать в блин! А мы кто, куда нам против передового отряда? Остается выполнять».

Так что Идеолог теперь с трибуны конференции заливался трелью, как певчая птица:

– Усилить атеистическое воспитание. Упор делать на работу с молодежью.

Перевернув очередной лист доклада, он с трудом и неохотой, только не плевался, но все же изрек:

– Нельзя допускать в работе с самыми отсталыми слоями населения перегибов, которые часто приводят не к просветлению, а к озлоблению масс. В связи с этим стоит вопрос о персональной ответственности виновных в усилении общественной напряженности руководителей агитотряда номер два.

Агитотряд номер два – это и есть «водоплавающие» агитаторы. Подобное заявление меня порадовало. Может, они хоть так угомонятся, тогда и нам работы поменьше будет.

Скороговоркой толкнув неприятный для себя тезис, Чиркаш куда более воодушевленно продолжил:

– Газета «Атеист» должна быть в каждом деревенском поместье, а не только у агитаторов! А еженедельный альманах «Безбожье слово» – в каждой избе-читальне!

И тут у меня возникла идея. Точнее, только ее контур, притом призрачный. Для того чтобы его очертить, не хватает информации. Пока не хватает…

Глава 37

Я добыл билеты на премьеру новой, говорят, страшно уморительной комедии «Праздник святого Йоргена» со знаменитыми артистами Анатолием Кторовым и Игорем Ильинским. Контрамарки на весь отдел передал лично Чиркаш, приговаривая:

– Правдивый фильм. Показано, какое жулье и ворье все без исключения попы и их приспешники.

Когда я заглянул к Варе на работу и передал билетики, она только отмахнулась.

– Ты же опять не пойдешь. Снова у тебя что-нибудь случится. Вся эта твоя чертова работа! – произнесла она с чувством.

– Не нагнетай, дорогая. Сегодня мы идем в кино. Обещаю.

Я старался, чтобы голос звучал бодро. И это стоило мне усилий. Слова жены покоробили меня. Что бы ни происходило, она никогда не говорила «твоя чертова работа». Но после гибели Яцковского она так и не могла окончательно вернуть свой былой оптимизм. Между нами будто начала вырастать стена льда. И я чувствовал себя виноватым. Нельзя втаскивать близких в оперативные игры. Но выхода другого просто не было.

Так что Варя стала как-то строже и отстраненнее. Иногда она честно пыталась разбить эту стену, но вскоре все возвращалось на круги своя. И меня это сильно тревожило. Вот так и начинаются трещины между людьми, когда выясняется, что живут они в разных плоскостях, при этом плоскость близкого человека их не устраивает.

Варя как в воду глядела. В тот вечер нам так и не удалось вместе сходить в кино. Объявили тревогу по постпредству. Причину я так и не узнал, но всю ночь мы просидели в кабинетах, готовые в любой момент выступить по зову боевой трубы.

Варя, конечно, скандалить не стала. Только оглядела меня с ног до головы и иронично произнесла:

– Я понимаю. Опять работа. Ничего, кроме работы.

– Ты же знаешь, Варя, я просто создан для нее, – развел я руками.

– Ну почему тебя не создали путейским инженером? Или врачом-педиатром?

– Схалтурили, – улыбнулся я.

И заработал в ответ злой взгляд. Стенка между нами стала еще чуть толще.

Что-то вокруг меня одни стены. Стена с Варей. Стена с агентурным делом «Индейцы».

«Дайте мне точку опоры, и я переверну дело!» – наверное, так сказал бы Архимед, доведись ему трудиться в нашем ведомстве. Точка опоры – это то, чего всегда не хватает сыщику и чекисту в сложных, многоуровневых расследованиях. Которых, кстати, обычно очень немного. Чаще все укладывается в короткую схему: получил информацию, пришел, увидел, арестовал.

Нащупанная было точка опоры резко ушла из-под моих ног в тот момент, когда по завету истинных японских самураев Яцковский сделал себе харакири. Потому дело теперь вновь тянулось как резина. Вроде и растягиваешь ее по всем правилам. Но стоит только выпустить из пальцев кончик, как он снова возвращается в исходное положение, при этом больно ударяя по рукам. Уже и связи хирурга изучили вдоль и поперек. И разослали тонны запросов по местам его деятельности. Кто бы знал, насколько мне осточертело постоянно писать указания и ориентировать негласный аппарат – все равно толку нет. Любой оперативник скажет, что надежда на успех при такой работе, конечно, имеется, но не слишком крепкая. Уж если пол мукой посыпаем… Эх, вроде враг рядом, а не зацепишь.

Консультанты продолжали шерстить материалы дела, а также списки значимых людей. Нашли еще пару членов мистических обществ – в инженерном персонале и в областной прокуратуре. Но это оказались просто грехи студенческой молодости, сейчас люди раскаялись. И даже не скрывали своих былых ошибок, о чем поведали умело подведенным к ним агентам.

Рутина, рутина, рутина. А между тем, судя по всему, близилось время завершения черного аркана. Значит, опять будет жестокое убийство, притом такое, которое поставит точку в многолетнем ритуале. Завершение цепочки – что бы оно ни значило, меня это пугало. И не мистическими последствиями, в которые не слишком верилось, а тем, что из-за нашей нерасторопности погибнет человек. Хотя и мистическая сторона тоже невольно тревожила. Рациональная часть моей натуры восставала против всякой мистики и не допускала, что каким-то ритуалом, даже самым кровавым, можно изменить течение нашей жизни, поскольку такое возможно только движениями народных масс под предводительством направляющей партийной силы. Но то, что я видел при работе по делу, с чем пришлось столкнуться, – все это роняло в меня зерна сомнений. Недаром же мои консультанты меняются в лице, когда заходит речь о предстоящем мистическом акте.

Нужен какой-то неожиданный ход. И он в моем сознании уже начал оформляться на том самом заседании, когда я слушал речь Чиркаша. Только кое-чего не хватало. И Гуру однажды преподнес мне искомое. Сообщил, что, тщательно изучив предыдущие факты кровавых расправ, время и зодиакальные расположения, совершенно точно установил дату завершающего цикл жертвоприношения. Вплоть до часа.

– Вы гарантируете? – спросил я.

– Я абсолютно уверен. Ни одно действие наших оппонентов не происходило без астрологического фундамента. И я его обсчитал.

– Еще бы и место просчитали, – проворчал я.

– Тут «Атлас» нужен. Одним глазком взглянуть всего лишь на одну страницу – и я бы дал вам точные координаты.

– Место, время, событие, – задумчиво произнес я.

Продумав еще раз все основательно, я решил мой достаточно безрассудный план запустить в работу.

Вечером мы сидели в нашем кабинете с Рощиным. И я осторожно закинул удочку:

– Что, так и будем до зимы посыпать пол мукой и искать бывших участников гимназических оккультных кружков?

– У вас есть иные предложения? – с интересом посмотрел на меня Поп.

– Нужен неожиданный ход. Только вот возможностей и крючков у нас не так много. И главный, самый крепкий крючок, самая аппетитная наживка – все тот же «Темный Атлас».

– Мы его уже использовали, – резонно возразил Поп. – С некоторым успехом даже. Кто поведется на это во второй раз?

– Да хоть в сотый, – отмахнулся я. – Не думаю, что противник детально в курсе того, как погиб хирург. Скорее всего, он полагает, что тот каким-то образом засыпался при попытке убить меня и забрать «Атлас». Проиграл, конечно. Но это не означает, что самого «Атласа» у ОГПУ не было.

– То есть хотите завлечь к себе домой очередного сектанта с топором или ядом? – улыбнулся Поп.

– Ну да, – хмыкнул я в ответ, представив эту картину. – И так одного за другим, пока они все не кончатся.

– Вы же сами понимаете, что это абсурд.

– Есть у нас такой прогремевший на всю страну еженедельник «Безбожье слово». Достаточно любопытный. Как думаете, оккультисты и сатанисты читают его?

– В обязательном порядке, – заверил Поп. – Там бездумные журналисты, которым открыли двери во все архивы и библиотеки, ранее доступные лишь избранным, пишут что ни попадя. Иногда цитируют такие книги и документы, за доступ к которым еще недавно знающие и ищущие отдали бы последнюю рубаху.

– И вот представьте. В этом еженедельнике появляется статья. В ней говорится, что доблестные органы ОГПУ изъяли у старообрядцев очередную мракобесную книгу, в которой невежественные предки описывали жестокие ритуалы и дурили народ всякими потусторонними россказнями.

– И чего дальше? – не понял Поп.

– А дальше будет опубликована иллюстрация. Где закодировано указание места силы для ритуала. Мол, сами не знали, что в печать отдавали.

– Не понимаю, где вы возьмете эту страницу? – недоуменно осведомился Рощин.

– Сами сделаем… Недаром же вы Славова от тюрьмы уберегли. Пусть работает. Справится?

Поп задумался, потом уверенно кивнул:

– Справится.

– Ну так пусть приступает. День замыкания цикла уже близок… Вот в этот день мы и будем их ждать в указанном нами же месте.

– Засада – это хорошо, – мечтательно и ностальгически улыбнулся Поп, и тут мне подумалось, что в жизни его было все не так просто и что такое засады, возможно, он знает не понаслышке…

Глава 38

Над составлением подложного «Атласа» Гуру провозился дольше, чем мы рассчитывали. Торопить его было бесполезно.

– Один неправильный штришок – и они все поймут! – восклицал болгарин. – Тут не велосипедный завод и не место для халтуры. Тут работа тонкая и ошибок не прощающая.

Наконец он соорудил какую-то схему – кружки, мифические растения и животные, странные обозначения, в которых я не понял ровным счетом ничего. Рощин, который понимал куда больше моего, удовлетворенно кивнул, с уважением отметив:

– Работа мастера. Я бы точно купился.

– Вопрос в том, купятся ли они, – проворчал я для порядка.

– Купятся, – заверил Поп. – Им деваться некуда. И отправятся туда совершать ритуал. Они к этому столько шли. Вы представить себе не можете, какой океан нездоровых чувств их обуревает в предвкушении. Не-ет, их не остановит ничто!

– Интересно, где они жертву возьмут? – спросил я.

– Вот тут уж проблем нет вообще никаких, – отмахнулся Гуру. – Пленят любого понравившегося, да хотя бы на улице. Правда, для чистоты ритуала желательно, чтобы жертва обладала рядом качеств.

– Девственница, чесавшая за ухом единорога? – усмехнулся я.

– Ну что вы, право, как дитя малое, – с раздражением отозвался болгарин, который болезненно воспринимал иронию над его лженаукой. – Не повторяйте глупых сказок. Куда больше девственницы ценится женщина врага.

– Почему? – удивился я.

– Нити противостояния создают более сильные вибрации тонких струн событий, – туманно пояснил Гуру.

– Как же у вас, специалистов по нечистой силе, все запутано!

– Неужели очевидное так трудно для понимания? – с неудовольствием посмотрел на меня Гуру.

– Не переживайте так за меня, – усмехнулся я. – Бестолкового учить – только себя трудить.

Время уже сильно поджимало. Потребовались определенные усилия, чтобы втиснуть материал в ближайший номер альманаха и при этом не афишировать участия нашего ведомства. Благо ответственный секретарь был нашим старым осведомителем и смог в последний момент поместить статью, притом сразу после отчета о собрании атеистического актива. Так что вскоре на моем столе лежал новенький выпуск «Безбожьего слова», на обложке которого красовался Идеолог, победным жестом с трибуны зовущий в светлое атеистическо-материалистическое будущее.

Дальше оставалось только организовать силовую часть операции. И надеяться, что щука клюнет на нашу блесну.

Местечко для завершающего акта драмы мы выбрали под стать прошлым местам ритуалов. Троицкий монастырь располагался в живописной местности на берегу реки всего в полутора десятках километрах от областного центра. Закуток был обособленный, в некотором отдалении от сельхозугодий и деревень. Когда-то там кипела жизнь, вели свое хозяйство монахи, скапливались странники, убогие и прочий богомольный народец. Сейчас монастырь стоял полуразрушенный и совершенно заброшенный. Разнесли его еще в Гражданскую – за прочными монастырскими стенами стояла артиллерийская батарея беляков, и оборонялись те до последнего. Областное начальство строило различные планы по поводу дальнейшего использования старинных сооружений – то ли под тюрьму, то ли под коммуну, но только не снова под монастырь. Боялись, что, как во время Гражданской войны, по еще свежей памяти, он снова станет центром противостояния советской власти. Пока что там царили запустение и тлен. Стены местами развалены, везде следы от пуль, снарядов и взрывов. В общем, то, что надо для темного ритуала.

Теперь оставалось главное – установить там аккуратное наблюдение, чтобы его не срисовали. И разработать план атаки. Чем я и занялся.

Вместе с Раскатовым мы определили расклад сил, тактические планы. Люблю я это дело. Наверное, во мне умер, так и не родившись, прирожденный штабной работник. Эх, чертил бы я сейчас карты, если бы не выдернули меня с курсов подготовки красных командиров на службу в ОГПУ. С другой стороны, чего жаловаться? Я и тут черчу карту и разрабатываю план наступления. А удальцу наступление – всегда праздник.

Операция была назначена на следующий день. Вечером я посетил наших консультантов на конспиративной квартире. Их грядущая сеча не волновала нисколько. У них была своя забава – они играли в Шерлока Холмса и Ната Пинкертона. Весь дощатый пол был исчерчен мелом – какими-то рисунками, пятнами. Как я понял, они изображали следы на месте происшествия – того самого, когда прикололи кинжалом пацана-старовера Савву.

– Вот так было, судя по всему. – Поп взял под мышки сидящего на полу Гуру и приподнял. – И образовался этот след.

Все это походило на репетицию самодеятельного спектакля. Рощин изображал убийцу, а болгарский мистик – жертву. Судя по тому, как легко Поп таскал по комнате своего сотоварища по творчеству, он обладал очень приличной физической силой.

– Вот, тут коленом припал, – вторил Гуру. – Здесь перевалил тело.

Я с некоторым интересом понаблюдал за процессом, а потом разбил творческий идиллический хрустальный сосуд грубым металлом вопроса по существу:

– Ну и что дальше? Какие выводы?

Гуру пожал плечами. А Поп не стушевался:

– Пока что предварительные и приблизительные. Все нуждается в уточнении.

– Времени уточнять нет. Завтра акция. Так что выкладывайте.

– Очевидно, что убийца обладал недюжинной силой, – начал Поп.

– Прям как вы, – хмыкнул я, не упоминая, что это мы и так отлично знали.

– Может, и поболе будет, хотя не уверен. Но движения у него какие-то скованные, неловкие. Будто что-то мешало ему. Этот след – похоже, таща тело, злодей дернулся, как от внезапной боли. Однако продолжил свое черное дело. Дотащил жертву до импровизированного алтаря…

– А вот это очень интересно, – протянул я, уплывая куда-то в свои мысли.

Скованные движения. Физическая сила. Загадочная машина близ мест происшествий… И тут будто пелена спала с глаз. Все сходится! Да так, что в горле перехватило, и я невольно икнул.

Рощин озадаченно посмотрел на меня, поинтересовавшись:

– Александр Сергеевич. С вами все в порядке?

– Со мной – да, – отозвался я. – А вот вокруг нас такой порядок, что огород без грядок. Я такого до сего момента вообразить не мог.

– Вы о чем? – напрягся Поп, озадаченно глядя на меня.

– Позже! – воскликнул я и незамедлительно покинул конспиративную квартиру.

Ввалился, взбудораженный, в начальственный кабинет, благо Раскатов был один. И как на духу выложил ему все, что знал и что надумал.

Как и следовало ожидать, он немедленно встал на дыбы, как растревоженный медведь-шатун:

– Сашок, ты чего мне тут плетешь?! Ты хоть сам понимаешь?

– Я не понимаю, а знаю. А знание – сила! Даже журнальчик такой есть.

– Ну что ты мелешь, юнец?! Этого не может быть!

– Может быть все, – вздохнул я.

– Да? Ну так пройдись по потолку.

– Запросто. Только для начала переверните дом вверх ногами.

– Сил не хватит, – буркнул Раскатов, глядя куда-то на меня и вместе с тем мимо, в одному ему видимую даль.

– А этот человек, похоже, нашел в себе силы и перевернул все вверх ногами.

– Ох, Сашок… Ну если ты ошибаешься… Я тебя лично по грудь в землю вобью!

– А если не ошибаюсь?

– Ладно. Пока кроме твоих домыслов и детективных исследований наших консультантов все равно у нас ничего нет. Если засада сработает, все узнаем. Только и остается, что ждать, – устало провел Раскатов рукой по лбу и даже не стал привычно колотить кулаком по столу…

Если хорошо ждать, обязательно дождешься. И дождался я такого, что меня с ног едва не сбило и не бросило в пучину безумия…

Глава 39

Близился вечер. И вместе с ним надвигалась минута откровения, когда все встанет на свои места. Лишь бы ловушка сработала!

Вокруг монастыря мы установили несколько пунктов наблюдения, замаскированных по всем правилам военной разведывательной науки.

И наши подготовительные усилия принесли результаты. Днем появился невзрачный человек, одетый по-городскому, как с фабричной окраины. Он долго осматривал территорию бывшего монастыря. Что-то зарисовывал. Похоже, составлял схему для будущего действа. Настороженно оглядывался, пытаясь найти следы чужого присутствия. Не нашел. Уж в чем, а в маскировке я за время жизни и службы в РККА поднаторел, такие учителя были, что теперь я сам могу профессором быть.

Отслеживать вражеского лазутчика мы не стали. Сейчас самый напряженный момент. Нельзя делать ни одного движения, которое могло бы спугнуть фигурантов.

Наш отряд начал готовиться к выдвижению еще утром. В постпредство подтягивался народ. Часть бойцов заблаговременно были выдвинуты на исходные позиции и только ждали сигнала к развертыванию.

Поп предварительно объявил мне, что лично обязан участвовать в захвате нехристей. И пояснил, что ему вершить подобные дела не в первый раз. А он всю эту богопротивную публику, их замашки и привычки знает куда лучше нас, так что на месте окажется весьма полезен. Может так статься, что решающе полезен. Я сперва встал на дыбы. Но он был очень убедителен. Кроме того, с его московскими полномочиями он запросто мог приказать нам. Так что в итоге скрепя сердце я согласился.

Утром я Рощина не узнал. Появился он не в рясе, с которой казался совершенно неразрывным. Сейчас на нем были просторные холщовые синие брюки и темно-коричневая рубаха, а также матерчатый картуз. Мощного телосложения, с бородой, в таком облачении он напоминал не православного батюшку, а купца-старообрядца. А еще его наряд был подобран очень разумно. Крепкая ткань, не стесняет движения. Чтобы ползать брюхом по земле и для знатной потасовки – самое то, что нужно.

План выдвижения, маршруты, скрытое приближение – все проработано. Была сперва идея оставить засаду на территории монастыря, в каком-нибудь подвале. Но подходящих, надежно скрытых от проверки мест там не нашлось.

Пока шла подготовка, в мое сознание пыталась пробиться какая-то настойчивая назойливая мысль. Что-то я упустил важное. Притом касающееся меня лично. Схватить я эту мысль никак не мог, но она добавляла свою толику тревоги – и это в дополнение к нервному напряжению, которое неизбежно накатывает на оперативника перед началом операции.

Мы с Рощиным как раз пребывали в кабинете у начальника, перед тем как отбыть к месту. Я спросил:

– Можно позвонить? Варю надо предупредить, что я работаю.

Жена сегодня дежурила по больнице, освободится в десять утра, а меня нет дома. Ей не привыкать, но лучше предупредить.

– Звони, – кивнул на телефон Раскатов. – Только лишнего не ляпни.

– За кого принимаете? – Я пододвинул к себе тяжелый телефон, взял эбонитовую трубку. И начал накручивать диск, украшенный цифрами и буквами.

На проводе был дежурный врач старик Павин.

– Анатолий Авдеевич, это Большаков! – бодро представился я. – Как там моя благоверная?

– Добрый вечер, – бархатистым вкрадчивым голосом произнес Павин. – Видел недавно. Сейчас позову.

Не отвечали долго. Потом послышался удивленный голос врача:

– Нет нигде. Странно. Не припомню за ней, чтобы она вот так легкомысленно покидала рабочее место.

Тут у меня сердце екнуло и заколотилось как пулемет. А окружающая реальность будто вся поплыла. И я попал в объятия ледяного ужаса.

Вспомнились разом слова Гуру, что лучшая жертва – это женщина врага. А кто лучший враг «индейцев»? Не уполномоченный ли Большаков?

Я бросил с треском трубку на аппарат и прохрипел каким-то показавшимся мне совершенно чужим голосом:

– Он забрал Варю! Она – их сегодняшняя жертва!

– Что? – подался вперед Раскатов, до боли сжав мощными пальцами край крышки стола.

Я встряхнул головой:

– Ну, тварь паскудная, за все ответит!

И стал подниматься решительно. Что мне сейчас остается? Взять «наган». И вперед, бить рукояткой, крошить зубы и выбивать с кровью ответ на вопрос – где Варя? Если надо, я буду резать его на кусочки. Но он мне отдаст мою женщину!

– Ты чего, Сашок, на бой собрался? Челюсти ломать? – окинув меня критическим взглядом, скривился Раскатов и неожиданно со всей дури врезал кулаком по столу: – А ну сядь! И угомонись!

Подтянув с трудом уцелевший после моего удара телефон к себе, он стал названивать по нему, узнавать, просил найти, вызвать, соединить. Через пять минут перезвонов выдал заключение:

– Ну и куда ты пойдешь? Нет его!

– Но…

– Голову задействуй не как таран, а как сосуд разума, – назидательно произнес начальник, успокаиваясь. – Если они правда захватили Варвару, куда ее повезут?

– К месту силы. Плести аркан, – буркнул я. Ярость и отчаяние немного притупились, сердце стало биться ровнее, а мир снова стал четким и ясным.

– Вот именно! А у нас там все готово для торжественной церемонии.

– Главное – успеть!

– Успеем, Сашок. Обязательно успеем…

Глава 40

Некоторое время я не мог думать ни о чем, кроме Вари. Картинки в моем воображении представали одна страшнее другой, притом сопровождаемые душившей, как веревка висельника, бессильной яростью. Я знал, что посчитаюсь с врагами, чего бы это мне ни стоило. Но вот спасу ли я свою так любимую жену? Сейчас, когда мы все стояли на краю, я вдруг осознал, что она для меня значит. Да практически все! Меня без нее просто нет.

Опять захотелось взвыть белугой, но я вдруг разом собрался. Взял волю в кулак. Надо работать. А работать можно только со спокойным разумом и холодным сердцем. И излучать невозмутимость, потому что истерика просто сбивает людей вокруг тебя и ставит под угрозу всю операцию.

Проселочными дорогами, где на машине, а где шагом, мы добрались до цели. И вот с пригорка я рассматриваю темную массу монастыря.

Годами войны, службой в полковой разведке я выработал способность неплохо видеть в темноте. Но до самого никчемного филина мне было еще ох далеко. Правда, сейчас нам на руку играло то, что дело было в полнолуние – любимое время всякой нечистой силы, так что неудивительно, что завершение аркана происходило именно сейчас. Небо безоблачное. Луна щедро серебрила реку, очерчивала волшебной линией стены монастыря, обломанный крест на колокольне. И все равно света было маловато, чтобы нормально ориентироваться.

Но темнота не только создает сложности. Она может быть и союзником. Эх, изобрели бы еще такой прибор, вроде бинокля, в который ночью видно, как днем. Но пока науке это недоступно. Вот и ломаем глаза.

– Там они, – сообщил шепотом Сын Степей, осуществлявший тут наблюдение еще до нашего прибытия. – На машине приехали, выгрузились. Еще пленного затолкали с мешком на голове.

– Или пленную? – спросил я.

– Да не разберешь в этой темноте.

Если Гуру не ошибся в расчетах, до начала ритуала оставались считаные минуты. Это означает, что «индейцы» сейчас чертят богопротивные знаки, расставляют черные свечи, готовят свой сатанинский алтарь. Их жжет сладостное предвкушение. Пришел их час, ради которого столько лет они совершали страшные вещи. Минута их триумфа.

Интересно, конечно, влезть в голову и понять, что движет этими людьми, добровольно избравшими путь максимального зла и убившими в себе все человеческое. Хотя нет, лучше в это не проникать. Чревато душевной травмой, а они заживают порой куда дольше, чем травмы телесные.

Я взял бинокль и внимательно огляделся. В окулярах мелькали темные массы, силуэты строений.

– Вон в то здание прошли, справа, – пояснил Сын Степей. – Похоже, это бывшая монастырская трапезная.

В проеме окна в указанном строении засветился свет – неверный желтый. Мне представилось, как колышет сквозняк пламя свечей. Ну, началось.

– Пошли! – приказал я.

– Мне вон там шевеление не нравится, – встрял Поп, находившийся рядом со мной. – Похоже, там оставили часового.

– Похоже, – присмотревшись, согласился я.

Ворота в монастырь были единственным свободным проходом. Около них стояла длинная легковая машина. И там же двигалось что-то темное… Ну точно, человек. Они и правда оставили часового. Тот сперва затаился, оглядываясь. А теперь вылез на свет лунный. Надоело сидеть, решил ноги размять. Или отправился обходить контролируемую территорию.

Это очень плохо. Часовой может поднять шум. Прорваться негодяи, конечно, не прорвутся. Но вот тогда стоит колом вопрос о жизни заложника… Заложницы… Жизни Вари. Уверен, что, заслышав суету и поняв, что раскрыты, «индейцы» просто завершат ритуал по сокращенной процедуре. То есть растерзают мою жену.

Опять на меня накатила убийственная гамма чувств. И снова пришлось собирать волю в кулак, трансформируя пылающую ярость в холодную решимость. Рощин понял мое состояние и ободряюще положил ладонь на плечо.

Я по цепочке передал приказ начинать движение, двигаться за передовой группой, то есть за нами, и не вырываться вперед. И мы пошли в обход, чтобы не потревожить противника и подобраться к нему поближе.

Поп держался, как и было договорено в самом начале, за мной. Когда он напросился на акцию, я думал, что он побудет спокойно в тылу, а потом, когда мы всех спеленаем, окажет нам помощь в разборе ситуации. Но он навязался в самый авангард. И я с изумлением увидел, что движется он тихо и плавно, как учили меня и как будут учить следующие поколения войсковых разведчиков. Да еще он и оценивал обстановку, как опытный лазутчик. Судя по всему, ему в свое время пришлось повоевать. Притом не абы где, а в каких-нибудь пластунах. Иначе такие навыки не нарабатываются.

Оружия в руке Попа не было. Но на плече у него был длинный брезентовый чехол на ремне. Что в нем – он не объяснял.

Мы подобрались на максимально близкое расстояние к часовому – как раз такое, чтобы не быть замеченными. Можно было рассмотреть, как тот сидел на корточках, прислонившись к стене. Потом встал и начал прогуливаться. Теперь его траекторию обозначал огонек папиросы. Да, не слишком надежный боец перед нами. Главные заповеди караульного – не кури, не спи, развесь уши, чтобы ловить каждый шорох, и не стесняйся поднимать тревогу.

Несмотря на кажущуюся несерьезность этой преграды и раздолбайское несение службы, проблем этот тип с папироской создавал нам выше крыши. Между нами свободная площадка на пару десятков метров. И никак ее не преодолеешь. Можно попытаться обогнуть, проползти вдоль стены. Но ведь может заметить, гад, услышать.

И как его снять, пакостника? Стрелять нельзя. Броситься на него – пока добегу, он три раза пальнет или голосом шум поднимет. Можно дурака включить и прям сейчас подняться во весь рост да пойти к воротам с дурацким вопросом, типа, не видал ли кто мою беглую корову или как пройти в правление колхоза. Палить часовой в странного типа, бродящего по ночам, сразу не станет, а мне главное сблизиться. Потом бросок, удар в лоб, и путь свободен… Не факт, что получится. Но что еще сделаешь? Варя. Главное сейчас она!

– Пойду, – прошептал я, делая движение, чтобы подняться. – Была не была.

– Не спеши, – едва слышно прошептал Поп и стянул с плеча свой непонятный чехол. Открыл. Аккуратно что-то к чему-то присоединил, что-то почти бесшумно взвел. И я с изумлением разглядел в его руках арбалет. Настоящий, как в музее.

Рощин неторопливо прицелился. И нажал на скобу.

Звонкий звук удара. И часовой кулем повалился на землю.

– Убил? – прошептал я, поднимаясь и скользя вперед.

– Живой, – на ходу заверил Поп.

Часовой, крупный бородатый мужчина, действительно дышал, но был без сознания. Посланный тугой тетивой арбалетный болт поразил его точно в лоб.

Я поднял болт и протянул Попу. Успел рассмотреть, что наконечник стрелы плоский, да еще покрыт резиной. Все рассчитано на то, чтобы выбить сознание, но сохранить черепушку в целости и сохранности.

Хорошая штука. Эх, почему мы в разведке до такого не додумались, чтобы часовых снимать? Скорее всего, потому что оружие сильно устаревшее, позабытое, всерьез не воспринимается, а владение им требует большого опыта и тренировок.

У ворот монастыря мы застыли. Подтянулась вся группа проникновения – несколько самых подготовленных и опытных бойцов. Я прислушался.

Из здания трапезной слышались какие-то речитативы. Ритуал начался. Не опоздать бы.

Так, во дворе никого. Больше часовых и охрану не выставляли. Можно двигаться вперед.

Мы остановились перед массивными дверьми трапезной. Они были закрыты. Через окна не пролезешь, они как бойницы. Через крышу тоже. Но на этот случай мы все предусмотрели. Была у нас весьма специфическая отмычка.

Наш взрывник прилепил к двери небольшую шашку динамита, зажег шнур. Прикрикнул негромко:

– Бойся!

Мы попрятались кто куда, чтобы не задело взрывной волной. Бикфордов шнур догорел быстро.

Бабахнуло знатно! Дверь разнесло на куски. Но заряд был рассчитан так, чтобы не поубивать людей внутри, а только открыть проход.

Нас не ждали. И темный ритуал был в самом разгаре. Атрибутика, символика и сам ход мероприятия были очень схожи с виденными мной в Москве. Только у безобидных «светлячков» была бутафория, театральщина. А здесь было все всерьез и очень жестоко. Хотя бы потому, что в центре трапезной был поднят перевернутый крест. К нему вверх головой было привязано ремнями обнаженное бесчувственное женское тело. Варя!

Вокруг нее был круг из тринадцати персон. Чертова дюжина. Тринадцать адептов. Тринадцатое убийство… Но уже несостоявшееся.

Адепты Черного Треугольника были облачены в темно-синие балахоны с вышитыми на груди треугольниками – у каждого свой цвет. Красный, зеленый и далее все цвета радуги. Лица скрывали капюшоны. Сейчас из круга кто-то стоял как вкопанный, ошарашенный взрывом, прижав ладони к ушам. Кто-то рухнул на колени. А кто-то и валялся, прикрыв голову руками.

Я для пущего эффекта пальнул в воздух из «нагана», который после грохота взрыва прозвучал каким-то несолидным щелчком, и заорал дурным голосом:

– ГПУ! Руки в гору!

Были слышны лишь тихие подвывания. Вот чем мне нравятся задержания сектантов – те не визжат и не угрожают, не склонны к бурному выражению чувств при нашем появлении. Они будто придавлены каким-то прессом и заторможены. Они очень опасны, но опасны не напоказ. Наверное, это воздействие ритуала или просто какие-то особенности искалеченной психики.

Но без эксцессов не обошлось. Очнулся и пришел в движение один из «капюшонов», стоящий ближе других к кресту. В руке он держал кинжал с длинным клинком, очень похожий на тот, что принадлежал покойному Яцковскому. Как Гуру говорил – такие предназначены для обездвиживания жертвы и пользуются ими на ритуалах «подмастерья». Этот гад стремительно бросился к Варе. Ждать я не стал и снял его – двумя выстрелами, для надежности. «Подмастерье» рухнул.

Кто-то дико заорал в голос:

– Не-е-ет!

Еще выстрел. Боец ОГПУ сразил выстрелом в ногу другого адепта, в ужасе пытавшегося выйти из круга и броситься вперед сломя голову.

– К стеночке! – крикнул я. – И капюшончики сняли!

«Индейцы» послушно встали у стены и принялись опускать капюшоны. В это время двое бойцов метнулись к Варе. Опустили крест. Разрезали впившиеся в кожу ремни. Заботливо прикрыли тело курткой, которую один из бойцов стянул с себя.

– Я отнесу, – заботливо произнес боец и осторожно поднял Варю на руки, как хрупкую игрушку.

– Давай, – кивнул я.

Это должен был сделать я, вся душа вопила об этом. Но я знал, что боец донесет мою жену, как драгоценность, туда, к основной группе оцепления. А там есть доктор, он окажет первую помощь. Только бы ничего серьезного. Я надеялся, что мою жену просто опоили каким-то дурманом, не успев причинить сильного вреда. А мне надо заканчивать работу.

Я смотрел на открывшиеся из-под капюшонов лица. Ух ты, а ведь некоторых я знал. Притом хорошо знал. Из университета доцент. Сотрудник железной дороги, достаточно высокопоставленный. Некоторые были незнакомы, совсем юнцы. И одни мужчины.

– Не стесняйся, снимай, – хмыкнул я, подходя к самой массивной фигуре в балахоне, с белым треугольником и какими-то каббалистическими символами на груди.

Человек стянул капюшон. И я рассмеялся, горько и нервно. Потом спросил:

– Будете выкручиваться, товарищ Чиркаш? Мол, внедрились в секту с целью разложения ее изнутри. Или сразу вину на себя возьмете?

– А нет вины, – хмыкнул Идеолог. – Просто сила не приняла нас. Она за вами… И нам пора прощаться.

Он резко подвел руку ко рту и что-то проглотил, так что я не успел среагировать. Навалиться, сбить с ног, попытаться выбить у него изо рта проглоченное? Нет, поздно, не выйдет. Потому я просто спросил:

– Яд?

– Яд. – Чиркаш как-то задорно засмеялся, а потом объявил: – На все про все у нас четверть часа, поэт. Хватит, чтобы нам вместе написать оду?

Глава 41

Да, в ядах сатанисты поднаторели за долгие века своей противоправной деятельности, так что не доверять Идеологу у нас оснований не было. Говорил он вполне искренне. Но на яд надейся, а сам не плошай.

Я схватил его за балахон, резко притянул к себе, слегка приподняв, и провел классическую подсечку. Вся эта туша рухнула на пол так, что, казалось, здание сотряслось.

Тут же я нагнулся, резко перевернул его лицом в пол и завел руку за спину. Другую руку арестованного с готовностью перехватил подскочивший Сын Степей – даром что мелковат, но хватка бульдожья.

– Держи крепче! – велел я, вытащил шнурок, который всегда таскал с собой, и повязал руки задержанному специальным узлом, как испокон веков вязали на вылазках казаки-пластуны захваченных пленных.

Идеолог не сопротивлялся. Только крякал от боли.

Мы обыскали его. Нашли какой-то несерьезный пистолет, чуть больше дамского. Выглядит неубедительно, но продырявить может вполне качественно.

– Вставай, несостоявшийся завершитель аркана, – произнес с какой-то торжественностью Рощин. Нечасто услышишь, как он обращается к кому-то на ты. – Наш разговор еще не закончен.

Он сам помог Чиркашу подняться. Тот не возражал.

Понятное дело, что вокруг слишком много ушей, разговор не для них. Поэтому, не теряя времени, мы провели Идеолога в небольшое помещение без окон, расположенное в здании трапезной. Возможно, здесь было что-то вроде каптерки. Из мебели не осталось ничего. Зато везде лежали целые и переломанные деревянные ящики от снарядов и винтовок. Скорее всего, они валялись с той поры, как монастырь был крепостью беляков.

На один из этих ящиков и приземлился грузно Чиркаш, прислонившись спиной к холодной стене и пожаловавшись:

– Ноги не держат.

Рощин зажег тяжелый электрический фонарь, который взял у одного из наших бойцов, и направил луч в лицо Идеолога.

Тот поморщился, но больше ничем не выразил неудовольствия. Он вообще держался с поразительной выдержкой. Скорее всего, потому что душой уже стремился в иной мир. Но у сжигаемых страстями демонических личностей, как таких субъектов именуют мои консультанты, наверняка имеется непреодолимая потребность, чтобы последнее слово осталось за ними. Можно попытаться сыграть на этом.

– Поговорим, Рыцарь? – спросил Поп.

– Поговорим, – кивнул Идеолог. – В последний раз в этот мой приход в наш адский мир.

– Не будем о том, что послужило причиной перейти на службу злу, – начал Рощин.

И тут Идеолог взорвался:

– Это мы служим злу?! Мы, жалкая горстка сектантов, которые хотели лишь сами вести свой челн в мутном потоке событий? Не-ет. Вся страна победившего пролетариата – и есть зло! Открылись врата преисподней, и извечная тьма выплеснула нас, русских бесов! Смерть – наш бог. А все эти ЧК, контрразведка беляков – это капища смерти. Вот ты, поэт! Ты не видел и малой доли того, что довелось увидеть мне!

– Это все психология и философия. Нам нужна конкретика. Расскажешь? – спросил Поп. – Или будешь все скрывать?

– Скрывать? – Чиркаш засмеялся совсем безумно. – Нет! Зачем честно служить, если не иметь возможности предать? У меня кривые зеркала и кривые дороги. Так что расскажу все…

Тут он и заговорил, тараторя быстро и порой сбивчиво. Последние его минуты утекали, а ему хотелось выговориться. Вот и поведал он нам, как, проводя линию партии, неистово боролся с религиозным дурманом. А однажды захваченный им лично и приготовленный для расправы в подвалах ЧК адепт Треугольника продемонстрировал наглядно, что есть темная сила. Как? Не спрашивайте!.. И тогда Идеолог вдруг ощутил, что это именно его путь, и отдался во власть организации «Петля». Он оказал ей серьезные услуги в бурлящие годы после революции. Ступень за ступенью поднялся до уровня Рыцаря. Кто выше? Да есть кое-кто. Рыцарь – ведь это просто железная рука, наносящая удар. Но кто-то ведь планирует эти удары. И главный удар, который должен был нанести Чиркаш, – формирование черного аркана. У него были приближенные – «подмастерья» и «оруженосцы». У них всех была общая вожделенная цель. Со своими задачами справлялись они блестяще. Находили жертв, разделывали их в местах силы. И приближались к завершению аркана.

Главной проблемой была еще давняя, во времена Крымской войны, утрата «Темного Атласа». Без него, конечно, ритуал можно было завершить, но эффект тогда ожидался куда меньше того, на который рассчитывали.

– Сакральные вещи имеют свою судьбу и волю, – произнес Идеолог. – И я не удивился, когда перед завершением аркана ко мне пришли сведения об «Атласе». Книга сама хотела, чтобы мы ее нашли. Она хранилась в семье старообрядца Агафонова. И старик имел дерзость отказать нам, презрев закон событий и волю «Темного Атласа».

Вещал Идеолог напыщенно и как-то старомодно, необычно для работника обкома, но вполне естественно для Рыцаря.

Ну а дальше он не сказал ничего особо нового. Только подтвердил наши предположения. Организовал гонения на старообрядцев и спровоцировал их выступления он с одной целью – в кострище бунта нащупать «Атлас», заставить старообрядцев выдать его.

Главным его помощником, оруженосцем, был личный шофер и адъютант Пантелей, умело прикидывавшийся лаптем крестьянского происхождения, а на деле происходивший из старого прусского дворянского рода. Его, кстати, нашли в числе тринадцати адептов, с капюшоном на голове. Другим ближайшим помощником был хирург. Когда в Нижнеречье привезли старого Агафонова, Чиркаш планировал заняться им вплотную и выбить-таки, кому тот передал «Атлас». Но тут вмешался уполномоченный Большаков, вцепился в старика, и появилась угроза, что последний даст какую-нибудь наводку на сектантов. Поэтому Яцковский по приказу Идеолога ликвидировал свидетеля вместе с часовым.

– Из-за тебя, щенок, все пошло не так, – посмотрел на меня злобно Идеолог. – Ты все время путался под ногами. Если бы не ты, мы бы и «Атлас» нашли, додавили бы старообрядцев. И ритуал завершили. Жди мести.

– Уже боюсь, – хмыкнул я.

– Бойся не бойся, но однажды к тебе придут.

Как-то разочаровал он меня этими словами. Контра, которую мы вязали, обычно обещала то же самое. И никогда не исполняла угроз.

Вещал Идеолог вдохновенно, но дышал все чаще и при этом закашливался. Время его истекало.

– Все это интересно. Но открытый вопрос – кто заказывал музыку? Кто поддерживал вас наверху? Заказчики ведь там, на властном олимпе. – Поп ткнул наверх пальцем.

– Там, – согласился Идеолог.

– И теперь, на краю, для тебя имеется хоть одна серьезная причина, чтобы не выдать их?

Чиркаш улыбнулся. По его лицу прошла судорога, он как-то расплылся, удержался, чтобы не рухнуть. Действие яда двигалось к закономерному результату.

– Скажешь?! – неожиданно гаркнул Поп и схватил его за плечи. В этом вопросе прорвалась жаром такая гамма чувств и вожделения, что мне стало не по себе. Вечно спокойный Рощин умело скрывал в душе своей это пламя. Черт, все, кто крутится вокруг этих потусторонних материй, становятся одержимыми.

– Скажу, – кивнул Идеолог.

Поп повернулся ко мне и резко бросил:

– Выйди!

– Но…

– Я сказал – вон!

Произнесено было так весомо, что меня как ветром сдуло.

Стоял я в узком пыльном коридоре. И даже не пытался прислушиваться.

Через некоторое время Рощин вышел. Вздохнул глубоко. Перекрестился.

– Все, готов. Прими, Боже, душу грешную.

Я не нашелся, что ответить.

– Извините за резкость, Александр Сергеевич, – почти ласково обратился ко мне Поп. – Вы же понимаете, что такое чрезвычайные обстоятельства.

– Я не в обиде. Сказал он что-то?

– Даже больше, чем я рассчитывал, – задумчиво произнес Рощин.

– И цепочку дал?

– Дал.

– Высоко тянется?

– Вам лучше не знать. Все равно не достанете.

– Значит, так и дальше будет продолжаться? Интриги, темные игры, новый аркан?

– Так не будет, – горячо произнес Поп. – По их никогда не бывает, хотя они и стараются. Судьба их настигает. Но для справедливости нужно одно условие.

– Какое?

– Время…

Глава 42

Слава богу, Варя почти ничего не помнила о произошедшем. В ее памяти осталось лишь, что к ней пришел Идеолог, начал говорить, что у него приступ со спиной. А потом черный провал. И хорошо. Незачем ей знать, что валялась она на холодном полу в бессознательном состоянии, обнаженная, обреченная истечь на сатанинском алтаре кровью.

К счастью, физически она не пострадала. Было оглушение от какого-то сильного наркотика. Но тоже быстро прошло. И сейчас она больше для порядка отлеживалась дома. И настоятельно требовала от меня отчета.

Я ей преподнес выдуманную историю, что ее пытались захватить контрреволюционеры, чтобы оказать давление на меня, но мы нашли их логово и обезвредили подлецов. Кто, зачем и почему – государственная тайна. И вообще, лучше ей подумать об учебе – скоро занятия на первом курсе мединститута.

Странно, но последнее происшествие разбило между нами ледяную стену, которая стала нарастать после гибели хирурга. Наоборот, мы еще ближе стали друг к другу, неразрывно, на века.

Между тем Рощин объявил, что агентурное дело «Индейцы» успешно завершено. А с задержанными адептами будут работать другие люди, для чего надлежит организовать этап в Москву. В подтверждение его слов пришла телеграмма за подписью заместителя руководителя ОГПУ. То есть дело у нас забирали самым бесцеремонным образом, когда уже сделана вся главная работа.

У меня было смешанное чувство. Во время этого безумного марафона я стал немного иным. И будто приоткрыл занавес, за которым скрывается иной мир, наполненный жуткими чудовищами и темными тайнами. Меня тот приоткрывшийся мир страшно пугал, вместе с тем тянул как магнитом. На мои плечи легла тяжесть, которая не уйдет после того, как дело будет сдано в архив, а останется со мной навсегда.

Между тем мороки с этапированием стало чуток поменьше. Пока шли телеграммы из Москвы, сразу трое адептов практически одновременно в камерах покончили жизнь самоубийством самыми причудливыми и изощренными способами. За остальными установили строжайшее наблюдение, но не было гарантии, что и они доживут до этапа.

Рощина события нисколько не удивили, и он туманно пояснил:

– Они были на гребне волны. Результат закономерен.

Наконец все проблемы были решены. И подошло время отбытия Рощина. Через два часа в отдельном купе его унесет в столицу поезд. А мы останемся здесь – с крестьянскими бунтами, контрреволюционерами, такой теперь уже, казалось, милой рутиной.

По поводу отъезда москвича Раскатов пригласил нас в свой кабинет, разлил по своим любимым рюмкам коньяк.

Огненный напиток побежал по моим венам. Хотя я и не принимал спиртное, но должен был признать, что этого небольшого тумана в голове мне именно сейчас так не хватало. Ловушка для всех пьяниц – после рюмки жизнь видится менее категоричной и жесткой.

Разговор был сначала ни о чем. Традиционные при расставании пожелания здоровья, успехов, надежды снова увидеться. А потом все свелось к завершенному для нас делу.

– Мы с Чиркашом вместе в камере смертников сидели у беляков, – поведал Раскатов то, о чем мы и так знали. – Пытали нас страшно. И хуже физических пыток было вечное ожидание смерти. Выводили нас на расстрел и заводили обратно. Вот и получается, что я выдержал и себя не потерял, хотя и вечную боль воспоминаний приобрел. А Чиркаш свихнулся. И его понесло переделывать мир в худшую сторону.

– Почему, как думаете? – спросил я.

– Чудовищные обстоятельства рождают чудовищ, Сашок, – сказал Раскатов.

– Или святых, – задумчиво произнес Поп. – А вообще, бунтовщики, сектанты, сумасшедшие, революционеры – в них всех горит непреодолимое демоническое желание переделать мир по своему разумению, под себя, так, как они считают нужным. При этом их мнение единственно правильное. В гордыне своей полагают, что имеют на это право. И глядя, как стремительно на их глазах менялся старый мир, думают, что имеют для этого и возможности сейчас.

– Иногда у них это получается, – сказал я. – Даже что-то прогрессивное.

– Ну так из тысяч тупиковых троп найдется одна, которая выведет из леса.

Мы помолчали. Время уже близилось. И напоследок Поп произнес:

– Мне было приятно с вами работать. Особенно с вами, Александр Сергеевич.

– Премного благодарен.

– Не буду перехваливать и льстить, что в вашем лице встретил великого профессионала. Вам есть куда расти. Но у вас имеются очень сильные стороны. Вы упорны, целеустремленны. И вы везучи до невероятия.

– Вот-вот, – со смехом согласился Раскатов. – Везучий, негодяй. За это его и держу.

– Да я не против и подрасти в чинах, если весь такой хороший, – закинул я удочку. – В Москве ведь тоже удачливые кадры требуются.

– Вот же наглец, – восхитился Раскатов.

– Здоровый карьеризм, – поправил я. – Я же горы могу свернуть, если хорошо попросят.

– Александр Сергеевич, – помрачнел Поп. – Вы мне искренне симпатичны. И я не желаю вам зла. Поэтому никогда не порекомендую вас на службу к нам в отдел.

– А в чем связь? – Это заявление меня несколько обидело.

– Так уж водится, что подобными вещами занимались испокон веков. И никогда те, кто ими занимались, долго не жили.

– Порчу наводили? – хмыкнул я.

– Все проще. Тут сталкиваются такие интересы, такие силы, что людей, стремящихся их обуздать, просто расплющивает… Как ни печально, но я уверен, что нынешний состав отдела тоже плохо кончит. Мы рано или поздно исчерпаем лимит крепости.

Меня какой-то холодок пробрал. Нет, лучше я еще здесь повоюю, в ставшей родной области. Варя выучится в институте. А врагов социалистического государства и шпионов с вредителями мне хватит.

Раскатов закивал:

– Твоя правда, батюшка…

Когда я пожимал руку Рощину, стоя на перроне, то почему-то был уверен, что рано или поздно судьба вновь сведет нас. И кинет в еще более суровую мясорубку. Но на то ж мы и стражи революции, чтобы сторожить ее завоевания именно в таких вот мясорубках. Потому что мы люди без страха и упрека, готовые пожертвовать жизнью ради большой цели и бесконечной игры. Мы – чекисты…

Content

Сергей Иванович Зверев
Черный треугольник

Глава 1

Глава 2

Глава 3

Глава 4

Глава 5

Глава 6

Глава 7

Глава 8

Глава 9

Глава 10

Глава 11

Глава 12

Глава 13

Глава 14

Глава 15

Глава 16

Глава 17

Глава 18

Глава 19

Глава 20

Глава 21

Глава 22

Глава 23

Глава 24

Глава 25

Глава 26

Глава 27

Глава 28

Глава 29

Глава 30

Глава 31

Глава 32

Глава 33

Глава 34

Глава 35

Глава 36

Глава 37

Глава 38

Глава 39

Глава 40

Глава 41

Глава 42