Елена Селестин

Русские друзья Шанель

Любовь, страсть и ревность, изменившие моду и искусство XX века

* * *

Все права защищены. Книга или любая ее часть не может быть скопирована, воспроизведена в электронной или механической форме, в виде фотокопии, записи в память ЭВМ, репродукции или каким-либо иным способом, а также использована в любой информационной системе без получения разрешения от издателя. Копирование, воспроизведение и иное использование книги или ее части без согласия издателя является незаконным и влечет уголовную, административную и гражданскую ответственность.

© Селестин Е., текст, 2024

© Оформление. ООО «Издательство „Эксмо“», 2024

Сан-Моритц, Швейцария, 1948 год

Поль Моран

– Не оборачивайся, – сказала жена. – Там, у окна, мадемуазель! – Елена нахмурилась и наклонила голову. – В дурацкой шляпе похожа на голодного грифа.

– В дурацкой? Значит, не она.

– Если хотим успеть на матч, надо сматываться.

Я обернулся: Коко смотрела прямо на меня поверх сигаретного дыма. Она щурилась, подбородок на тонкой шее вздернут – величественный гриф, в тесной клетке не изменивший привычке смотреть свысока. Мех на шляпке топорщился белым хохолком. Глаза ее были по-прежнему яркими, но не сияли.

– Привет… – я подошел.

Она ела свой птичий завтрак.

– Ты тоже на Олимпиаду?

– Что, я стала похожа на старую идиотку, Полё? – Коко приветливо улыбнулась и потрясла рукой, украшенной браслетами и перстнями.

Когда я наклонился, чтобы расцеловать ее, маленькое тело мадемуазель показалось мне бесплотным; от нее пахло кофе и сладкими духами. Отстранившись, я почувствовал на лице прикосновение душистого меха. Вопреки земным законам и жизненным катастрофам, прежде она молодела с каждым годом, а теперь усохла и выглядела на свои шестьдесят пять, на лице особенно выделялся большой подвижный рот.

– Возраст – очарование Адама и трагедия Евы, так, мой Полё? – хрипло хохотнула мадемуазель.

Как я мог забыть: она читает мысли обычных людей.

– Твоя жена, – мадемуазель махнула рукой с сигаретой в направлении холла, – сбежала. Надеюсь, из-за меня.

– Пошла в туалет, я думаю. Сегодня швейцарцы играют с норвежцами, и мне, к сожалению, пора идти.

– Давай посидим у меня, пока она будет мерзнуть. Хочешь?

– Нет, я с Еленой. Прости.

«Почему не сказал, что сам люблю посмотреть на игру?! И хочу провести день с женой? Сейчас-то мне с какой стати пасовать перед ней?»

– Заходи вечером, я здесь на третьем, выпьем по бокалу «Россини», – предложила она.

Этот коктейль подавали в Париже в отеле «Ритц» всю войну, мы часто пили его вместе. В глазах Коко появилось новое: страх, опасение, что она всего лишь бывшая властительница идей и пространства. Я не выдержал боли в ее взгляде.

– Хорошо, скажу Елене. Спасибо за приглашение.

– Приходи один, мой Полё, – протянула она жеманно и улыбнулась, глядя мне в глаза. – У меня к тебе дело.

Трудно без смущения смотреть на кокетливую гримасу немолодой женщины, которую помнишь красавицей. То, что она упрямо игнорировала мою жену, было так похоже на прежнюю Коко! Ей, конечно, плевать на мои возможные мелкие неприятности, однако надо напомнить.

Но я промямлил:

– Вечером с шофером отправлю тебе записку. Ты здесь под своим именем?

– Ха, мой бог, конечно нет, на черта мне сдались журналисты и прочие дебилы. – Она проворно надела темные очки, о которых забыла на время, ее маленькое лицо исчезло. – Ты тоже в этом отеле?

– Нет, мы с Еленой, – подчеркнул я – «мы», – в «Помм де пен», на другой стороне озера. Когда приехали, здесь были заняты даже люксы. – Мне не хотелось признаваться, что этот роскошный отель нам не по карману. – Тебе-то как удалось?

Она фыркнула, дернув острым плечом, жемчуга на груди сместились с громким шелестом.

– Записку оставишь для пятого люкса! – прогудела мадемуазель.

– Для пятого, понял.

После хоккея, во время прогулки, у меня был нервный разговор с Еленой; я понимал ее эмоции, но все же вечером собирался в отель «Бадрютт» к мадемуазель.

За обедом меня ждал неприятный сюрприз: я попросил официанта принести местную газету с расписанием игр на завтра. Газетенка «Новости Граубундена» не только давала подробную информацию о том, на каких площадках будут состязания, но и сообщала об известных людях, прибывших в качестве зрителей на зимнюю Олимпиаду-48, высокопарно названную «Играми Возрождения». Там было написано: «В холле отеля „Бадрютт“ замечен бывший французский посол в Швейцарии писатель Поль Моран с супругой, румынской принцессой Еленой Сутцо». Я быстро убрал листок, чтобы жена не заметила. Одно радовало – там не было наших фотографий.

И вот мы вдвоем с мадемуазель в ее люксе любуемся видом, сидя перед огромными, от пола до потолка, окнами апартаментов. Коко в белом, одета с невыразимым изяществом, и на ней так много украшений, что она сутулится, подняв плечи, при этом ее стан кажется совсем бесплотным.

Окна гостиной были обрамлены золотистыми бархатными портьерами, что делало зрелище на площадке перед отелем похожим на декорацию спектакля, выстроенную художником с буйным воображением и неограниченными возможностями. На переднем плане, прямо перед нами, был овальный ярко освещенный каток. Там кружились в пятнах света фигуристы. Чуть поодаль – белая плоскость озера среди волнистых гор, по нему даже в такой час бегали лыжники. И повсюду до темного горизонта стояли пышные ели и сосны в раздутых снежных балахонах.

– Люблю снег, – она улыбнулась мечтательно. – Удивительно, что из воды, женского и бесформенного, получается лед – холодное, мужское! А вот ноги, мой бог, ноги-то зачем открывать? – мадемуазель гневно указала на девушку, которая плавно скользила по льду. – Колени – это же уродливые сочленения! Как у насекомых! Я в моих платьях колени всегда скрывала.

Захотелось отвлечь ее от ног фигуристок. Я предвидел, что наша встреча обернется монологом мадемуазель и вечер будет скучным.

– Помнишь, Мися говорила, что по-настоящему шикарным театр был лишь в те времена, когда ложа важных гостей помещалась прямо на сцене? Мы сейчас словно в такой ложе, – нарочито восхитился я.

Коко внезапно встала, поставив бокал на столик, на лице ее мелькнуло, сменяя друг друга несколько саркастических гримас. Конечно, я допустил бестактность, напомнив ей о времени, когда у Миси Серт на лучших сценах Парижа была собственная ложа; эту роскошь упразднили во время Первой мировой. Коко в то время была просто модисткой. У нее был покровитель, но таких способных содержанок в Париже было немало. Я-то полагал, что соперничество между подругами – одной из которых, Мисе, все досталось в ранней юности просто даром, а другой пришлось пробираться сложными путями, – давно изжило себя.

– Что-то не так? – я постарался мило улыбнуться.

– Твоя Мися неделю назад прислала мне письмо, сейчас принесу.

Вернувшись из спальни, Коко с размаху села в кресло и, нервно потрясая бумагой, стала читать. На переносице у нее появились очки. Собственно, новости о бедной Мисе Серт были никому не интересны уже лет десять. Я с удовольствием пил шампанское с клубничным пюре, тот самый коктейль «Россини», которым гордился парижский «Ритц», и любовался огнями, думая о том, что хотел бы показать этот вид жене.

– А вот, – повысила голос мадемуазель, – слушай: «я занята день и ночь, работая вместе с Було над воспоминаниями. Моя книга, конечно, всех очень удивит. Я вовсю забавляюсь! Но иногда рыдаю». – Мадемуазель фыркнула и грубо ругнулась. – Рыдает она…

– Рад, что Мися занялась делом.

– С ума сошел? – Она потрясла кулачком, покрытым драгоценными камнями. – Мися сочиняет бредни! Обо мне!

Коко всегда уверена, что окружающие говорят и думают лишь о ней. Возможно, раньше это был один из секретов ее успеха.

– Что за Було?

– Бывший секретарь Серта, достался ей в наследство вместе с квартирой. Мальчик смотрит на нее с умилением, как на сундук времен Вильгельма Завоевателя, откопанный в саду. Було красит губы и, по-моему, с собственным полом не может определиться, что уж говорить об остальном. Представляю, как Мися лежит, изображая мадам де Монтеспан в состоянии маразма, и диктует чушь. – Коко подперла голову рукой и закатила глаза, потом с силой стала крутить кистью в воздухе, как птица, проверяющая мощь крыла. Перстни мадемуазель замигали, подавая дружеские сигналы праздничным огням за окнами. – Сама ведь не только писать, но и книгу за всю жизнь не открыла…

Я возразил:

– Малларме, Дебюсси, Лотрек – все обожали молодую Мисю! Ренуар хотя бы. И Пруст мне про нее всегда говорил восторженно, ему нравилось писать ей письма.

– Да сроду она их не читала!

– А может, она в воспоминаниях расскажет правду о «Русском балете»?

– Угу, правду. Мися будет плести про меня, я уверена, и все переврет, как обычно, – отчеканила мадемуазель. – Уфф, знаменитые Мисины поклонники! Да они разбегались, спасались от нее! Ты же знаешь: я тоже могу укусить кого-то, когда разозлюсь. Но Мися жрет людей целиком, и она всегда так делала! В общем, я ей написала, чтобы она не вздумала упоминать меня в своих опиумных фантазиях. Так и предупредила: если опубликуешь обо мне хоть слово…

– То что? – Мне всегда казалось, что Мисю напугать нельзя.

– Ну-у-у, – она помедлила, будто обдумывая наказание, – хотя бы перестану тащить ее на себе, как делала это всю свою жизнь. В прошлом году – и в апреле, и осенью – оплатила ей здесь санаторий и врачей. Встало мне это, ты знаешь Мисю, мягко говоря, недешево… она всю жизнь уверена, что деньги валятся с неба. У меня у самой сейчас долги. А! – она энергично отмахнулась и нахмурилась.

Я знал, что моя собеседница попала в общество первоклассных мастеров искусства и их покровителей только благодаря дружбе с Мисей Серт, которая ко времени знакомства с Коко царила в этом недосягаемом для простых людей кругу двадцать с лишним лет.

– Полё, послушай, ты ведь плохо ее знаешь, – не унималась Коко. – Когда мы первый раз ездили по Италии, она твердила: брось ты всех этих Тицианов и Боттичелли – они мусор, ничто, – а пойдем лучше посидим где-нибудь, поедим вкусно. Еще ей нравилось притащить в отель кучу камней, кораллы, бисер, барахло всякое… она делала деревья, знаешь, наподобие японских, у нее их был целый чемодан. Деревья с каменными листьями! У Миси вообще никогда не было вкуса! Никакого, уж поверь мне. – Коко кипятилась, я старался сохранять серьезное лицо. – Она сама мне говорила, что Малларме каждое воскресенье приносил ей стихотворение и паштет из гусиной печенки. Паштеты она сожрала, а стихи растеряла, может даже выбросила – они ничего для нее не значили, ничего!

Зато я неплохо знал два поколения людей искусства в Париже, для которых мнение Миси об их творчестве было важным. Другое дело – никто из них не мог сказать, что знает Мисю достаточно хорошо, и никто не взялся бы предсказать поступки Миси. Иногда ее взгляд был проникновенным, глаза смотрели нежно, но она открывала рот – и человек слышал неприличные или злые слова. Бывало и наоборот: Мися говорила что-то поэтически-возвышенное, а смотрела хитро или презрительно щурилась. Мися Серт была любопытным, разряженным, своевольным, сильно надушенным, до крайности избалованным парижским сфинксом. Она привлекала избранных и отталкивала многих других. Кажется, когда-то Реверди (или же Малларме, не помню) назвал ее «королевой богемного Парижа», но это была непостижимая и часто жестокая королева.

– Вот еще перл! – щелкнула по странице мадемуазель. – Она сообщает, что была на выставке Пикассо и потом у него в мастерской они поссорились: «Можешь теперь поблагодарить меня, я освободила тебя от Пикассо!» Мой бог, освободила от Пикассо! Меня! – Коко вскочила, взгляд стал гневным. – Единственный человек, от которого я хотела бы освободиться, – сама Мися. Ну и кто она после этого?!

Листы переворачивались; письмо трещало, мне казалось, оно может загореться – раздражение мадемуазель передавалось бумаге.

– Полоумная идиотка, вдруг ей пришло в голову распоряжаться моими отношениями с Пикассо!

Эта заочная ругань становилась скучной, и вдруг Коко сказала:

– Мне нужно, чтобы ты помог написать книгу. Мою! Расскажу о себе сама, все как есть. – Бросив листы себе под ноги, она взяла со стола бокал и удобно устроилась в кресле. Серьезно смотрела мне в лицо.

– А почему я? – мне хотелось отказать поделикатнее. – Сейчас Олимпиада, и мы с женой вместе…

– Твои книги были успешными, и потом, ты же был секретарем Пруста, долго работал у Галлимара. – Аргументы мадемуазель, как обычно, были строго рациональными. Но после паузы она добавила мягко: – Ты единственный, кто знает, какой я была, когда Бой был жив. Только ты помнишь меня настоящую, Полё.

Если отбросить раздражение, естественным образом возникавшее оттого, что думала и рассуждала она только о себе, обстоятельно и очень серьезно, можно было признать, что она права. Я дружил с Боем Кейпелом, любил его так же, как и она его любила. После гибели Боя мне его тоже жутко не хватало. И до сих пор не хватает, хотя прошло почти тридцать лет. Правда и то, что она была его грандиозным творением. Бой Кейпел, безусловно, нас связывал.

– Да, ты стала известной практически сразу после того, как он нас покинул.

– Не просто известной, мой бог! Единственной женщиной в мире, фамилию которой не надо называть. «Великая мадемуазель» – это только я, – напомнила она; видимо, ей давно не перед кем было хвастаться. – У меня такое чувство, что после смерти Боя моя жизнь, да и я сама, поменялась полностью, будто он «оттуда» всем дирижировал. Началось самое интересное. До этого я работала как умела, хоть он мне, разумеется, и советовал всегда, и помогал. Но потом! Он был все время со мной, здесь, – она приложила ладонь к груди, поверх лабиринта бус. – Ты один можешь понять это, Полё.

Мне стало интересно: эти жемчужины холодные или нагреваются от ее эмоций?

– Я не только сразу стала сильнее, но и каждый день знала, как действовать. Делала это без ошибки, точнее и быстрее всех. Хоть и была очень молода, – добавила она задумчиво.

Вот это, мягко говоря, преувеличение. Когда не стало Боя, мадемуазель исполнилось тридцать семь. А правдой было то, что в те годы на вид ей можно было дать двадцать пять; не всегда, но в некоторые дни.

– И принялась работать как несколько человек, не уставала никогда, – повторила она. – Так странно, Полё. Я ведь любила Боя, и он меня любил, но пока он был жив – я часто плакала, все десять лет, что мы были вместе. А потом уже нет, потом настало время настоящей работы.

– Почему ты плакала?

– Скажем так: он любил не только меня, – она дернула плечом и потянулась за сигаретой.

Мы проговорили до полуночи. Когда я вернулся в отель, Елена читала в постели, и, конечно, она была обижена на меня. Я же торопился записать то, что рассказала мадемуазель.

– Шпатца там не было?

– Нет. Только мы вдвоем.

– Куда же делся барон Шпатц? Странно.

Я знал, что моя жена терпеть не может Ганса фон Динклаге по прозвищу Шпатц с тех времен, когда он появился в Париже в 1933-м как «доверенное лицо канцлера Германии Адольфа Гитлера».

– У женщин не спрашивают такие вещи. Я не спрашиваю.

– Будешь всю ночь записывать, что она наплела? – Елена подошла, чтобы поцеловать меня на ночь, и заглянула в записи.

– Иди спать, пожалуйста.

– «Мои строгие тетушки из Оверни! Наши дома, ухоженные жасминовые аллеи! Шкафы с белоснежными простынями и рубашки с кружевными манжетами». По-оль, она тебе врет! Весь Париж знает, как было на самом деле, вон хоть спроси у Миси.

Воистину: говоря о Шанель, обязательно упоминают Мисю, и наоборот. Будто они давняя супружеская пара.

– Людям интересно, как она сама себе это представляет. И согласись, Коко имеет право рассказывать о себе что хочет. В любом случае такая книга может иметь успех.

– Ты спятил? Это смешно! Кто-то купит книгу о мадемуазель со слов самой мадемуазель? Про нее все забыли! Диор и Живанши превзошли ее во всем! Она тебе хотя бы заплатит?

– Не знаю. И не так это важно. Спокойной ночи.

– Ну понятно, – протянула жена с интонацией прозорливой консьержки. Я не выносил этот ее тон, но ссориться не хотелось.

– Иди ложись, пожалуйста. Люблю тебя, Елена. – Я поцеловал ей руку, давая понять, что больше отвлекаться не намерен. – Ты у меня красивая.

Рим, апрель 1920 года

Двери на террасу были открыты; стояла необычная для апреля жара, и в просторном зале к полудню стало душно. Сергей Павлович Дягилев в ночной рубашке до пят, в остроносых войлочных туфлях сидел на террасе в плетеном кресле, повернувшись спиной к яркому солнцу. Рядом на круглом столике лежали листы партитуры, время от времени он делал в них заметки карандашом, но большую часть времени слушал, прижав ладони ко лбу. Из глубины апартаментов звучал рояль, иногда музыку дополнял звон трамвая.

– На двадцать второй странице, с третьего по седьмой такт, – крикнул Дягилев, – нет, прямо до восьмого, Игорь! Надо сочинить хороший аккомпанемент для этой темы. А первые два такта в картине вычеркиваются, лишние они.

– Я не могу настроиться на Перголези, не получается! – Композитор взял неблагозвучный аккорд. – Слишком большие различия в ощущении времени и движения! Перголези во сне мне является и грозит палкой. В лучшем случае могу переписать его со своим «акцентом», Серж, но и то не знаю, получится ли.

– Надо сделать, чтобы в хореографии не вышло скучно, – спокойно пожал плечами Дягилев. – Ничего более.

Стравинский закурил и вышел на террасу.

– Пусть Леонид подстраивается под музыку… так будет правильно, в том числе хорошо для танца, – сказал он.

Лицо Дягилева, с большими темными кругами под глазами, страдальчески сморщилось, уголки глаз опустились, брови, наоборот, поднявшись, сложились буквой «л», удивительно точно повторяя линии тонких усов, монокль повис на черном бархатном шнурке.

– Я человек театральный… – он вытянул вперед руку в широком рукаве рубашки.

– Но вы не композитор, Сережа, – быстро вставил Стравинский.

– И слава богу, что не композитор! – выкрикнул импресарио внезапно. – А вот п-почему, позвольте спросить, почему я должен, собственно, быть им?! – При сильном волнении Дягилев начинал заикаться.

– Потому что издевательство над старой музыкой мне претит. Никогда вы этого понять не сможете, вам-то все равно! – Стравинский курил, расхаживая по террасе, иногда он задерживал взгляд на древних постройках Рима, стекла пенсне отражали то солнце, то крыши и купола. – Публика ваш бог.

– Ну хватит! – Дягилев вскочил и подбросил листы партитуры. Он был на голову выше композитора и в широкой рубашке казался огромным. Со стола грохотом полетел кувшин с лимонадом. – Уже двадцать лет мне твердят, что я нич-чего не понимаю в музыке, потому что я не композитор. Нич-чего не понимаю в живописи! Потому как не художник! Надоело! – теряя домашние туфли, Дягилев свирепо пинал нотную бумагу, норовя загнать листы в лимонадную лужу. Листы разлетались, он их догонял и пинал снова.

Стравинский отступил к парапету террасы и отвернулся, выжидая. Его ботинок, высокий, украшенный модной кнопкой, отстукивал плавный ритм, гармонирующий со спокойными силуэтами крыш. Композитор выглядел щеголем: клетчатые брюки, нарядный галстук и напомаженные волосы. Вокруг террасы были крыши старинных домов, между ними виднелся купол Пантеона.

– Как выдержать это, господи?! И зачем? Зачем мне все это? – неуклюже переступая босыми ногами, продолжал стенать Дягилев. Со лба у него катился пот, пенсне на черном шнурке раскачивалось на полотне рубахи – фигура напоминала громоздкие, внезапно взбесившиеся напольные часы. – Почему вы носком стучите?! – импресарио вдруг брезгливо уставился на ботинок Стравинского, будто увидел насекомое.

– А что…

– Все нормальные люди отсчитывают пяткой!

Вышел слуга Василий и стал подбирать осколки стекла, аккуратно обходя ноги хозяина, потом осторожно, ни на кого не глядя, собрал мокрые листы.

– Я, пожалуй, пойду, – сказал Стравинский. – Пока мы не разругались.

– Никуда вы не уйдете! Будем работать. Василий, где Леонид Федорович?! Он уже позавтракал хотя бы?

Слуга пожал плечами и поспешил скрыться.

– А кто тут должен знать?! Игорь, сейчас оденусь, и мы продолжим, вместе с Леонидом. Я вот хочу, чтобы мы сегодня же вместе прошли первую половину. У нас не так много времени, да нет, у нас вообще уже нет никакого времени! Завтра репетиция с танцорами. И не надо дуться, пожалуйста, Игорь, ей-богу. Я предупреждал, придется труднее, чем когда сочиняешь свое. Как реставрировать ветхий костюм – если тронешь, может рассыпаться! Перголези стоит мучений, уверяю вас. Вы способны услышать его восемнадцатый век и рассказать нам о нем своим неповторимым языком! Беппо, иди же сюда, где ты прячешься?! – зычно крикнул он по-итальянски. – Неси одеваться!

Стравинский долго смотрел на Пантеон, выражение лица у него было уныло-напряженное, толстые губы под идеально подстриженными усами беззвучно шевелились. Наконец он сказал:

– Вернусь часа в четыре пополудни. Или в половине пятого. Сережа, повторяю, подстраиваться под Мясина и его опыты с новыми движениями не намерен, мне не так уж и нравятся эти цирковые номера… – Стравинский приподнял ногу, чтобы показать угловатое движение, но, поймав взгляд Дягилева, осекся.

– А почему ноты оставили? Возьмите, по крайней мере, мой экземпляр с заметками, миленький! – примирительно попросил Дягилев, когда Стравинский взял со стула трость и шляпу. – Дома пройдете спокойненько.

– Я помню и так.

– Все дуются, все обидчивые, а мне что делать? – проворчал Сергей Павлович, оглядывая костюм, который принес второй слуга, итальянец Беппо, коренастый брюнет с грубыми чертами лица. Итальянец держал одежду перед Дягилевым, смотрел вбок и насвистывал.

– Basta cosi![1] Не свисти ты! Сколько раз просил… – накинулся на слугу Сергей Павлович.

– Петь-то мне можно? – огрызнулся Беппо. – Разрешаете, синьор? Или я должен бежать на улицу, как собака?!

* * *

Прошлым летом в августе Сергей Дягилев и солист «Русского балета» Леонид Мясин путешествовали по Италии, они ездили сюда каждое лето, и это была их седьмая совместная поездка. В Венеции, Падуе, Перудже, Виченце, Флоренции – были места, где они когда-то вместе любовались архитектурой и живописью, где Дягилев уже показывал и объяснял Леониду картины и фрески. Именно образы Джорджоне, фрески Мазаччо, мозаики Сан-Марко сблизили их в свое время, позволили развивать «Русский балет» в сложное время войны, в первые годы после русской революции.

В путешествиях время до обеда они проводили, любуясь искусством, в музее или в храме, а вечерами читали или ходили по книжным лавкам. В отличие от сверходаренного в танце, но интеллектуально не слишком способного Вацлава Нижинского, юный Мясин с благодарностью принимал «воспитание» Сергея Павловича, который еще в 1914-м вдруг поверил, что сможет создать из невысокого юноши с красивым лицом нового солиста балета. Дягилев мог бесконечно объяснять своему новому протеже пластику фигур и мифологию в полотнах Джорджоне, эволюцию живописи Тициана, золотистый тон полотен Веронезе, психологическое напряжение героев фресок Мазаччо. Каждый год они слушали в Риме и Милане все сколько-нибудь значимые концерты и оперные постановки. Развиваясь рядом с Дягилевым, Мясин смог стать не только звездой «Русских сезонов»; у него со временем стали появляться идеи балетов.

В августе 1919-го Дягилев и Мясин провели несколько недель в Неаполе. Кроме представлений в театре Сан-Карло, они часто бывали в маленьких «народных» театрах, которые, как и двести лет назад, давали спектакли на площадях. Артисты выступали с марионетками в руках, в костюмах персонажей «комедии дель арте», они пели, танцевали, импровизировали, пародировали известных политиков и прохожих. Такие уличные театры сохранились лишь на юге Италии.

У Мясина появилась мечта – создать нечто подобное балету «Петрушка» на музыку Стравинского, но в стиле народной неаполитанской комедии, сделать яркую современную постановку, каких еще не было на европейских театральных подмостках. В Неаполе знакомства позволили Сергею Павловичу найти в разделе редких рукописей Национальной библиотеки неоконченные произведения Перголези; копии с них Дягилев торжественно преподнес Мясину в дар.

Преобразовать музыку барокко в «современную» так, чтобы Леонид смог в полной мере проявить талант постановщика, решил Дягилев, сможет как раз автор «Петрушки» – Игорь Стравинский. У композитора идея не вызвала энтузиазма, ему не хотелось быть и прослыть «интерпретатором» и «аранжировщиком» классики – он дорожил репутацией революционера в музыке. Но Дягилев, как обычно прибегнув к сложной комбинации лести, увещеваний и посулов, смог добиться своего: Стравинский взялся за работу.

* * *

Сергей Павлович надел с помощью Беппо рубашку и светлые брюки, потом слуга помог зашнуровать Дягилеву высокие ботинки из мягкой кожи. Подтягивая живот, импресарио сумел застегнуть жилет, потом попробовал влезть в сюртук, но тот не налезал.

– Не надо, слишком жарко, – он бросил сюртук на руки итальянцу. – П-пожалуйста, Беппо, принеси холодного попить. Какой день у нас, среда? Тогда галстук неси синий в зеленый горох. И духи, ту бутыль, что на полке справа стоит. А сначала сходи и узнай, где Леонид.

– Месье и мадам Серт пришли, – доложил Василий.

– Здравствуй, мой Серж, любимый, – Мися Серт, дама с немного оплывшим лицом, бросилась Дягилеву на шею. – Счастлива, что застали тебя в Риме.

Дягилев отстранился, потом снова, очень крепко, обнял Мисю – мягкую, нарядную и душистую.

– Долго будете обниматься? – Хосе-Мария Серт, похожий на гладиатора из варварской страны, огромный, с лысой, очень гладкой головой и лицом, заросшим черными волосами, взял стул и уселся на него верхом около парапета террасы.

– Люблю тебя, люблю, – шептал Дягилев Мисе, но тут же страдальчески сморщился. – Ты разве не могла мне написать? Хотя бы один раз за эти месяцы?! Вот почему я тебя ищу всегда… только я!

– Ага, не могла, представь себе! Мы жутко долго уже ездим. Сама не помню, как меня зовут и где я.

– Вы же на яхте вроде поплыли?

– Передумали и вернулись. Тоше стало скучно. Потом решили на авто показать Италию маленькой Коко, – объяснил Серт, не поворачивая головы.

– Кому? – поморщился Дягилев.

– Моя новая подруга, – пояснила Мися. – Она вообще в жизни еще ничего не видела. Посмотри, Серж, на мою прическу – мы с Коко обе постриглись. О! У нее драма, жуткая, расскажу потом… Жожо показывал ей города и остальное, а мне пришлось таскаться с ними. У тебя тоже жарко, Дяг! Не могу-у, – Мися закатила глаза. – Беппо, мне воды со льдом и белого вина! Неси просекко, пожалуйста! – звонко приказала она, упав на подушки дивана. – Ты похудел, мой Серж…

– Ты смеешься, это не так, – смущенно протянул Сергей Павлович, украдкой опустив глаза на свой живот и расправив платок в нагрудном кармане. – Почему всегда шутишь надо мной?

– Коко ждет нас через пятнадцать минут, не засни тут, Тоша, – Серт говорил по-французски с сильным каталонским акцентом, из слов получалась картавая каша.

– Хотите сразу меня покинуть? – взмолился Дягилев. – Так нельзя, Мися! Ты мне нужна сейчас! Миленькая, надо поговорить!

– Да я не ухожу. Жожо, слышишь меня? Гуляйте с Коко по жаре без меня, – Мися приоткрыла один глаз, удостоверилась, что муж послушно ушел, стянула с головы шляпку и запустила в угол. – Серж, ну подойди, поцелую еще раз.

Сергей Павлович погладил Мисю по остриженным волосам, поцеловал ее пальцы и сел в кресло рядом.

– Вот и очень хорошо, – мурлыкала Мися. – Надоело по музеям ковылять, там воняет плесенью, все я видела тысячу раз. А Беппо куда делся? Просила же!

Слуга с подносом уже был в комнате; он молча поставил напитки, лед, вазу с клубникой на столик.

– Знаешь, у моего Беппо в феврале умерла жена, наша добрая Маргарита… я плакал, так страдал, будто потерял близкого, – шепотом сказал Дягилев, когда слуга вышел. – А тут еще этот сезон, который будет. Тринадцатый! Я не знаю, что делать, Мися, – тринадцатый, представляешь?!

– Сделай ты его четырнадцатым, ага, подумаешь. Бедный мой, ты такой добрый всегда, такой добрый… я соскучилась, Серж… вы здесь с Лёлей?

– Да. А впрочем, не знаю, мне кажется теперь, что я все время один, – Сергей Павлович поправил монокль, сверкнув перстнем. Черные крашеные волосы подчеркивали бледность его лица и яркую, единственную седую прядь, из-за которой в труппе за глаза Дягилева называли «шиншиллой».

– Где Лёля?

Дягилев насупился:

– Леонид Федорович не считает нужным докладывать, где и с кем проводит время.

– Вы разве не в одном номере?

– Мися, это жестоко, ты не подруга! Пропустила важное… Мы давно нанимаем разные апартаменты. Хотя пока – пока что! – сюда приехали вместе. Но живем врозь. Девицы из кордебалета вешаются на него, я ничего не могу сделать, – тихо пожаловался Дягилев. – Лёля не понимает, какой вред наносит себе! Искусству особенно!

– Как грустно, Серж.

– И это даже не самое страшное, Мися моя! Я фантастически одинок, живу в придуманном мире, совершенно без опоры, понимаешь? Ладно, я давно не знаю, куда мчится моя жизнь. Но так было всегда! Мне особенно страшно, что больше не вижу смысла в балетах. Не понимаю, куда могу двигаться – и куда хочу идти. Да, вот главное – чего я сам хочу, собственно? При этом сто с лишним человек артистов верят, что я способен год за годом придумывать новое и вести их вперед! Кормить их еще надо, а они никогда это не ценят, такие люди…

– Ты и правда можешь, Серж, просто тебе надо отдыхать больше, – Мися принялась за душистую клубнику.

– Сломалось что-то во мне. Может быть, это после кошмара с Феликсом, – он потер лоб, снова сморщившись.

…В сентябре 1919 года во время гастролей с труппой «Русского балета» в Лондоне сошел с ума талантливый испанский танцор Феликс Фернандес; он был слишком ранимым, слишком гордым.

– Да, ты написал мне, это ужасно, Серж. Где теперь тот мальчик?

– В лечебнице для душевнобольных, – Дягилев поморгал и вздохнул. – Леонид тоже стал странным, часто смотрит на меня таким взглядом, знаешь, – словно чужой, оценивает этак недобро. Но главное, меня пугает, что вот-вот мне самому станет вовсе не интересно заниматься балетами. Что делать тогда? Продать старые постановки? Вместе с артистами? Заниматься выставками картин? Я даже не знаю, где набирать новых танцоров. Они обязательно будут нужны, а Россия теперь для меня закрыта.

– А в Европе? Разве нет хороших?

– Если в «Русском балете Сержа де Дягилефф» будут танцевать итальянцы, англичане и французы, придется менять название. Публика не поймет, если в программе одни иностранцы или даже если много иностранцев… Мися, у меня вот мачеха умерла, а я даже не смог ее проводить, побоялся вернуться в Россию, вдруг потом не выпустят. Она болела долго, страдала – я ее любил, всегда! У меня ведь не было матери, умерла при родах, – Дягилев всхлипнул.

– Моя тоже, – пожала плечами Мися, облизывая кончики пальцев. – Но на один день раньше, чем твоя, и тоже в России. Как мы похожи, Серж.

– Я всегда помню это! Мы с тобой родились почти одновременно, как близнецы, и оба сироты… ох, еще не знаю, что там с моими младшими братьями, совершенно не знаю. В России так опасно. Ночью просыпаюсь, в Лондоне или вот в Риме, даже и в Париже, и совсем не понимаю – кто я, зачем живу. Сердце стучит, в ушах словно метроном тикает, и громко так, мне страшно! Я один, Мися, только ты у меня осталась, миленькая, родная моя.

Мадам Серт села на подлокотник кресла, склонилась к его лицу и стала осторожно вытирать платком мокрый лоб.

– Бедный мой, бедный. Это мы стареем. Скоро и тебе, и мне будет пятьдесят. Ужас какой-то.

– Ты что! Я не верю.

– Не бойся, ты ведь моложе меня на целый день, дорогой, – тихо сказала она. – Мне тоже часто бывает грустно. Повезло, конечно, что Жожо так меня любит, канючит постоянно: «Тоша, идем купим тебе то, Тоша, я принес тебе это!» Но в последнее время все равно я много плачу. А Лёля хороший мальчик, и он тебе благодарен. Вот уверена.

У Дягилева по лицу по-прежнему текли слезы.

– Ты устал… Вы что, поссорились? – вкрадчиво спросила Мися, проводя ладонью по крашеным волосам Сергея Павловича. – Расскажи, расскажи мне все.

– Чудесно пахнет твой платок, Мися. Что это?

– Не помню. «Коти», что ли, или, наоборот, «Герлен». Убей не помню, ага, Жожо купил.

– Боюсь, у Лёли роман, с женщиной, с одной из наших, – прошептал Дягилев словно через силу.

– Не может быть! А порошок у тебя есть?

– Василий! Сейчас Василий принесет.

Полчаса спустя Мися и Сергей Павлович оживленно обсуждали музыку новой постановки.

– Идея с пением мне нравится; это даст объем действию, – Мися вытянулась на диване и с удовольствием рассматривала свои туфли бледно-бежевой кожи. – Ведь правда, когда мы показываем Неаполь, должен быть вокал. Если уж они там на юге танцуют, то обязательно поют при этом! А насчет новых танцоров, Серж, можно не волноваться, к тебе пойдут лучшие! Все хотят славы – и только ты даешь ее, мировую славу! Французов лучше не бери, замучают претензиями, да и итальянцев не надо, слишком много болтают. Пригласи англичан, дай им русские фамилии… если, например, Смит – то будет Петров! Ага. И тогда твои балеты останутся русскими, – рассуждала Мися, обмахиваясь «веером Малларме», с которым не расставалась; поэт несколько лет назад написал на веере посвященное ей стихотворение.

– Какая светлая голова у тебя, миленькая моя Мися!

– Покажи, что за арии придумал наш Игорь. – Мися, потягиваясь, поднялась с дивана.

Они сели к роялю, рядом. Дягилев начал играть, тихо подпевая; лицо его стало по-детски спокойным и умиротворенным, он помолодел и похорошел.

– Ага, он убирает завитушки со старой музыки, – Мися проворными пальцами подыграла Сергею Павловичу в верхней части клавиатуры. – Как остро получается!

Мися была единственным человеком, чей музыкальный вкус Дягилев признавал безошибочным, иногда более точным, чем собственный.

* * *

Они подружились еще в 1908 году, с тех пор Мися помогала «Русскому балету».

Утверждали, что ребенком она сидела на коленях у Ференца Листа, который якобы был тайным отцом одного из детей ее бабушки по матери, талантливой музыкантши. Отец Миси был скульптором, но после того, как его жена умерла при родах, приехав к мужу и разродившись дочерью буквально у порога его мастерской в Царском Селе, воспитанием Миси занимались многочисленные родственники. Мария-София-Ольга-Зинаида Годебска, которую с детства все называли Мися, воспитывалась у бабушек и тетушек, некоторые из них были высокородными, а другие очень богатыми. Девочка рано проявила необычайные музыкальные способности. В пятнадцать лет она гастролировала в качестве пианистки, знаменитый французский композитор Габриэль Фаре считал ее своей самой талантливой ученицей. В двадцать один Мися Годебска вышла замуж и больше никогда не выступала. Первый ее муж, Натансон, был журналистом и совладельцем журнала об искусстве – «Ревю Бланш». В доме юной Миси художники и поэты дневали и ночевали, все пели оды прекрасной мадам Натансон. Второй муж Миси, Эдвардс, был богаче и гораздо могущественнее первого, его собственностью была самая популярная газета Франции – «Ла Матан», вдобавок он владел заводами и фабриками. Когда мадам Натансон сделалась мадам Эдвардс, у ее ног оказался весь богемный Париж, от Пруста и Ренуара до Кокто и Дягилева. Царствовала она весело. Одним из секретов ее успеха – кроме пышного бюста и живости нрава – было необыкновенное чутье; она умела определить, чьи произведения станут цениться и кто из творцов войдет в историю. Кроме того, Мися была щедрой, благотворительствовала без счета.

Первым мужчиной, которого Мися полюбила, стал художник из Каталонии Хосе-Мария Серт, ее третий муж. Благодаря связям жены, но также благодаря своей работоспособности и таланту, Серт получал много заказов и выполнял их с блеском. Он придумывал декорации к балетам Дягилева, проектировал дома и банки Ротшильдов, обставлял дворцы и апартаменты знатных заказчиков, сотрудничал и с Голливудом. Главная способность Серта была – создавать антураж роскоши. Главный талант Миси – быть воплощением, самой сутью роскоши.

Единственным человеком, которым она восхищалась неизменно уже больше десяти лет, был Сергей Дягилев. Она не могла его до конца понять и не сумела подчинить, несмотря на то что он нуждался в ней. Мися часто давала деньги на постановки, а когда не имела такой возможности, помогала найти благотворителей.

– Я просил его убрать барочные украшения в старой музыке, мы эти дни много работали. Но вдруг сегодня наш маленький Игорь стал капризным. Может, устал, – пожаловался Дягилев, разбирая собственные пометки в нотах. – Вспылил и сказал, что поработает у себя. В этой арии слова еще не знаю какие, а тенор петь будет так: «О-а-а…» – громко озвучил он.

Свой голос Дягилев сам признавал «сильным, но довольно-таки противным».

– Либретто уже есть?

– Да, его Лёля написал, вышло весело, просто отлично. Уверяю тебя, я только дал ему книги, почти ничего не подсказывал. Лёля очень одаренный… ни в одном из танцовщиков я не встречал такой блестящий ум! Знаешь, как будет называться спектакль? «Пульчинелла».

– Не слишком просто?

– Добрый день, мадам Серт, – сдержанно произнес Леонид Мясин, входя в зал. – Название и должно быть простым.

Мися, будто внезапно обессилев, снова перебралась на диван. Ее лицо, запечатленное великими художниками, с возрастом отяжелело, уголки глаз опустились, маленький рот уже не был ярким, а губы стали тонкими и часто кривились язвительно. Полулежа на подушках, она прикрыла раскрасневшееся лицо веером.

– А где вы были все утро, Леонид Федорович? – срывающимся голосом спросил Дягилев.

– У Чекетти, разумеется, – необычно длинная шея танцора вытянулась еще больше, круглые глаза помрачнели.

Мися наблюдала сквозь ресницы. Вдруг она встрепенулась:

– Лёля, прекрасный сапфир у тебя, еще чище, чем прошлогодний!

В конце каждого сезона Дягилев дарил любимцу перстень с сапфиром.

– Что вы делали у Чекетти сегодня? – полюбопытствовала Мися.

– Это был ежедневный класс, – ответил Мясин раздраженно. – Сергей Павлович прекрасно знает, чем мы там занимаемся каждый день.

Дягилев и Мися переглянулись, словно родители, уличившие ребенка во лжи.

– Ну, покажи мне какую-нибудь сцену, – попросила Мися. – Серж, подыграешь?

Беппо принес Мясину балетные туфли и помог переобуться. Следующие три с лишним часа танцор показывал и объяснял придуманные и записанные им в специальную тетрадь движения и па, они с Сергеем Павловичем проходили картины будущего балета, подробно и не торопясь, не обращая внимания на духоту и жару. Мясин изображал разных персонажей, показывал характеры, объяснял мизансцены. Дягилев подыгрывал на рояле, пропевал фразы арий или отбивал такт ладонью на крышке рояля. Мися следила за представлением, иногда аплодировала, иногда морщилась и зевала, а то просто дремала, отхлебнув шампанского.

Но реагировала всегда к месту:

– Лёля, а это девушки у тебя так будут танцевать? Не будет па-де-бурэ здесь смотреться грубо?

– Наоборот! – Дягилев смотрел то на ноги танцора, то в ноты, будто проверяя согласованность. – Как можно больше вольностей, так и должно быть в народной комедии. Не хочу видеть салон и будуар, нужны танцы на площади, понимаешь?

– Но можно поставить па-де-ша, наверное, вот такую дорожку, и потом будут пируэты, – Мясин показал серию шагов, покрутился на одной ноге и вопросительно посмотрел на Дягилева.

– Ни в коем случае смягчать не надо! Все должно поражать: обновленная музыка Перголези – Стравинский. Лучший хореограф – Мясин! Костюмы и декорации – Пикассо! Мы ставим для внуков, а не для дедов.

– Значит, Пикассо согласился? – встрепенулась Мися. Ее секрет был в том, что она сама уговорила художника участвовать.

– Еще зимой, – кивнул Дягилев. – Но сперва сделал ерунду, хотел просто повторить старое. Я решительно не позволил, со мной такие штучки не проходят! На той неделе в Париже он покажет мне новые эскизы.

Мясин дополнял заметки в тетради, рисовал небольшие схемы, обозначая точками и стрелками передвижение танцоров, записывал подходящие па.

Черты лица Мясина были правильными и мелкими, уши торчали, круглые глаза смотрели не мигая, что делало его похожим на совенка. Но когда он обдумывал идеи или слушал замечания Дягилева, на его губах появлялась живая улыбка, лицо становилось очень привлекательным.

– Ты такой красивый, Лёля, – сонно пробормотала мадам Серт и снова прикрыла глаза.

Стравинский пришел в разгар работы и, поцеловав руку Мисе, нежно и почтительно ее приобнял. Затем он сменил Дягилева за роялем. Сергей Павлович свободно расположился в кресле и, по-прежнему не спуская глаз с Мясина, комментировал мизансцены и рисунок танца. Леонид последовательно показывал партию каждого персонажа, так что Стравинскому приходилось повторять один и тот же музыкальный фрагмент несколько раз; он не роптал – наоборот, казалось, повторы его вдохновляли, композитор вносил исправления прямо в партитуру.

Репетиция не прервалась, даже когда явился Василий с бритвенными принадлежностями на серебряном подносе. Слуга обвил шею Сергея Павловича белой салфеткой и молча побрил ему щеки, оставив лишь тонкие крашеные усики, потом налил себе на ладони духи «Митцуко» и натер ими шею и затылок хозяина.

Работали до вечера, затем зашли Серт с худой брюнеткой – и все отправились обедать.

* * *

В кафе «Араньо», известном месте встреч художников и писателей, пахло кофе и жареным мясом. Народу было много, но в небольшом третьем зале стоял лишь один нарядно сервированный стол. Компания сразу направилась туда. Из-за стола навстречу пришедшим поднялся веселый бородач.

– Знакомьтесь, это мадам Серт. А это Михаил Семенов, наш ангел-хранитель, – представил бородатого человека Дягилев.

– Поклонник и скромный помощник гениального Дягилева в Риме, – поклонился Семенов.

За ужином Дягилев продолжал обсуждать с Мясиным хореографию «Пульчинеллы». Стравинский сел между антрепренером и Мисей, по правую руку от нее два стула занял огромный Серт. Рядом с художником села миниатюрная женщина в белой шляпке-чалме, похожая на веселого мальчика, та самая, что гуляла с Сертом по Риму; она застенчиво улыбалась и все время курила.

– Бенито передает тебе привет, – сказал Михаил Семенов импресарио. – Он не знал, сможет ли присоединиться к нам сегодня, но до твоего отъезда обязательно хотел бы увидеться. Или, может быть, заглянешь завтра к Маргерите?

– Завтра проводим первую репетицию, пройдемся по готовым сценам, – пожал плечами Дягилев. – Никак не успею. Пожалуйста, скажи им, что я очень хотел бы увидеться, но не смогу.

С Бенито Муссолини и его любовницей, Маргеритой Сарфатти, Дягилев был знаком с 1911 года. Во время первых гастролей «Русского балета» в Риме Муссолини писал восторженные рецензии на спектакли русских в самой популярной газете Италии – «Аванти».

– Да, и еще Бенито спрашивал, хорошо ли труппа устроена здесь, но я его заверил, что все в порядке.

– Неплохо, в том числе благодаря тебе, мой прекрасный друг, – Дягилев похлопал Семенова по спине.

Михаил Семенов переехал в Рим из Москвы еще до войны. Каждый приезд Дягилева был для него и праздником, и испытанием; Семенов не только бывал на всех представлениях, был допущен на репетиции, чем очень гордился, но и помогал решать проблемы, которые сопровождают жизнь неприкаянных людей, артистов балетной труппы. То не всем хватило места в удобной гостинице, то возникла драка из ревности – и вот побиты все стекла в ресторане, или ограбили балерину на улице, она от расстройства не может танцевать; Семенов помогал, чем мог.

Сначала пили шампанское, ели сыры, домашнюю ветчину, клубнику и черешню. Серт рассказывал Семенову о последней поездке по Италии, они поговорили о Венеции, сравнивая Тициана и Веронезе. Сергей Павлович что-то тихо объяснял Мясину и время от времени чертил в его блокноте. Мися сыпала шуточками про «надоевших допотопных» художников в итальянских музеях.

Спустя полчаса перед каждым поставили по глиняному горшочку с горячим – тушенное в вине мясо с запахом розмарина и горных трав. К горячему подали прошлогоднее домашнее вино, пюре из каштанов и зеленый салат.

Дягилев, задумавшись, энергично орудовал вилкой; он ел быстро и проглатывал куски, почти не разжевывая. Мясин бросал неприязненные взгляды на ошметки еды, вылетавшие из горшочка Сергея Павловича.

– Газеты пишут – Муссолини становится известным? – обратился Стравинский к Семенову.

– Да, все рады, что появился человек, которому не наплевать на Италию и итальянцев. У Муссолини будет своя партия, и тогда он наверняка, и очень быстро, сможет попасть в парламент.

– Что один человек может сделать в итальянском парламенте, где все громко кричат? – усомнился Серт. Он, как и Дягилев, быстро и с удовольствием съел свою порцию баранины и заказал себе еще.

– После войны многие поддерживают Муссолини. Маргерита мне рассказывала, что, когда он этой зимой ездил по стране и выступал перед простыми крестьянами, люди принимали его восторженно. Бенито выступает перед публикой очень хорошо, не хуже, чем пишет статьи, уверяю вас! Он ведь из простой семьи, а это тоже вызывает доверие людей. Именно после этой поездки Бенито задумал организовать собственную партию, «Итальянский союз борьбы». Он создаст партию простых итальянцев, – объяснял Семенов. – Вот увидите, в парламенте с Муссолини будут считаться.

– Не могу слышать это всё – парламент, партия! Гадость какая-то, – скривилась Мися. – Давайте лучше о новом балете… Лёля, расскажи нам… – Но, быстро взглянув на злое лицо Мясина, она осеклась, замолчала. – А! Серж, Игорь! Серж, слышишь меня? Хочу вам представить будущую знаменитость, ага, – Габриэль Шанель! Или просто Коко. Она шьет модную одежду для дам!

Брюнетка, подруга Миси и Серта, за все время выпила лишь полбокала шампанского и съела кусок овечьего сыра. Жесткие завитки ее каштановых волос выбивались из-под шляпы-чалмы, брови были густыми, почти срослись на переносице. Посадка головы у нее была горделивая и задорная.

– Вы из Парижа, мадам? – вежливо поинтересовался Семенов.

– Мадемуазель Габриэль-Бонэр-Шанель, вот так, – подсказала Мися, не к месту расхохотавшись.

– Да, в основном работаю в Париже. В Довиле у меня тоже есть магазин. Еще в Биаррице, – Шанель взяла папиросу из изящного портсигара, Стравинский поднес ей горящую спичку.

– Серж, когда-нибудь Коко сделает костюмы для твоих балетов, – громко объявила Мися.

Дягилев поправил монокль и, треугольником подняв брови, серьезно уставился на модистку.

– Ну, не знаю, – неуверенно пробормотала Коко, словно торопясь предвосхитить отказ.

– Между прочим, – Мися нисколько не смутилась молчанием Сергея Павловича, – я считаю, у вас много общего. И Коко, и ты, Серж, пытаетесь поймать ветер, запечатлеть призрачный иероглиф времени! Как на рисовой бумаге, еле видный всем знак… – Мися потрясла кистями рук, изображая подобие танца. – В общем, вы его проявляете.

– Поведайте, пожалуйста, какие будут новые постановки, Сергей Павлович? Чего ожидать публике в качестве такого знака времени? – Семенов поменял тему, понимая, что Дягилев может обидеть подругу Миси. Если уж он был способен оскорбить великого Пикассо и задиристого Сати, что говорить о маленькой портнихе?

– Нужны деньги на новую постановку «Весны». – Дягилев вдруг обнаружил, что съел горячее. Внимательно осмотрев и тщательно почистив стенки керамического горшочка, он поднял руку и попросил у официанта еще порцию. – Пока мы сидели в Лондоне, я понял, что «Весна» сейчас, спустя семь лет, снова может иметь успех. Но теперь еще и наш Лёля может ее поставить по-новому! – Дягилев повернулся к Мясину, словно ожидая похвалы за щедрое предложение.

Мясин чуть опустил голову, сначала никак не отреагировав. Затем, неожиданно побледнев, играя желваками, тихо сказал по-русски:

– Вечно ты, еще не прожевав один кусок, бросаешься на другой! Как… будто голодный!

Только четверо за столом понимали по-русски, но все услышали раздражение в реплике Мясина.

* * *

В 1913 году постановка балета «Весна священная» на музыку Стравинского в Париже закончилась скандалом, небывалым даже для Парижа. Предлагая зрителям в Театре на Елисейских Полях этот спектакль, Дягилев будто нарочно испытывал их терпение, провоцировал. Перед этим он поразил Париж половецкими плясками, и это тоже была экзотика, но что-то подобное, похожее на цветное раздолье половецких плясок, европейцы уже видели в арабских странах. А вот мир языческой Руси не только никто не представлял, но даже никогда о нем не задумывался! Парижанам было непонятно: шкуры, длинные косы, обмотанные тряпками и шнурами ноги, дикие нравы и первобытные представления о законах мироздания – это правда так было на далеком севере? Или русские преувеличивают, фантазируют, изображая первобытные пляски вокруг огня и поклонение медведю? И как можно, как Дягилев додумался вывести на парижскую сцену подобное? Балет о языческих обычаях, подчеркнуто уродливые движения? Это же театр! Не цирк, не зоопарк! Разумеется, просвещенным людям известно, что мир населяют самые разные народы, в том числе и дикари: в парижском зоопарке часть территории выделили таким черным «зулусам», чтобы можно было прийти и посмотреть, насколько эти несчастные отличаются от цивилизованной публики. Нет, их, дикарей, не держат в клетке, словно зверей, но на ночь территорию запирают – ради безопасности парижан и, конечно, ради блага самих «зулусов». Однако это ведь зоопарк! Не изысканное искусство балета!

Русские во главе с Дягилевым, видимо, решили поиздеваться над парижанами: зрителей шокировали костюмы, сюжет, движения танцовщиков и музыка. Все вызывало яростное отторжение, люди возмущались, вопили и свистели, топали, отстукивали такт ладошами, колотили по спинкам кресел, стучали по головам впереди сидящих. Дирижер несколько раз порывался остановить оркестр, но Дягилев приказывал: «Продолжать при любых условиях!» Время от времени Дягилев все же пытался увещевать зал: «Господа, дайте артистам закончить спектакль!», но это не действовало. Тогда он принялся включать и выключать свет в зале, но публика возбудилась еще сильнее. Мися Серт потом хвасталась, что дала пощечины по крайней мере двоим крикунам.

Артисты на сцене сбивались с такта, терялись, за кулисами они дрожали и плакали, собравшись группой. Нижинский, протанцевав свою партию, вышел за кулисы с белым лицом, а едва действо закончилось, у него началась истерика: это был его первый опыт постановщика. Рыдающий Вацлав Нижинский под охраной слуги Василия пробирался к артистической уборной; разъяренная толпа лезла на сцену и за кулисы.

Дягилев после представления объяснил журналистам, что зрителей «просто охватил вихрь первобытной энергии» и «это именно тот эффект, которого я добивался», спокойно добавил он. Спектакль, по его словам, «очень даже удался» и будет идти снова. После такого «Русский балет» обсуждал весь Париж.

И сейчас, спустя семь лет, Дягилеву снова хотелось подобной яркой вспышки. В течение Мировой войны и после революции в России труппа пережила время кризиса, потеряв былую популярность. Сейчас Дягилев чувствовал, что настал момент снова заявить о себе, возобновить масштабные европейские гастроли. Он верил, что, поставив свой любимый спектакль – «Весну священную», – сможет привлечь внимание к труппе.

– Снова всех раздразнить, ага! – глаза Миси загорелись. – У тебя остались костюмы и декорации?

– В Лондоне я встречался с Рерихом, он отдаст мне старые эскизы, сможем сделать заново. Но если уж восстанавливать балет, то с размахом.

Дягилев посмотрел на надувшегося Мясина, потом повернулся к Мисе:

– Леонид Федорович, когда освободится, приступит к работе над «Весной». Он теперь лучший хореограф в мире.

– О да, Лёля – уникальный, – усмехнулась Мися. Она хорошо помнила слова Дягилева, сказанные года четыре назад: «У Мясина смазливая физиономия, но посредственные ноги, он никогда не будет танцевать как Вацлав Нижинский».

– Чтобы наделать еще больше шума, чем в тринадцатом году, нужны большие деньги, – повторил Дягилев. – В Лондоне зимой я говорил с Мод Кунар.

– Ага, отлично придумал, – похвалила Мися. – Она точно поможет.

– После неуспеха в Лондоне нашего «Соловья»? – задумался Дягилев. – Его там приняли совсем не так, как я рассчитывал… не думаю, что Мод Кунар даст много. Хотя посмотрим, завтра напишу еще леди Рипон и ее дочери.

– Я тоже могу послать ей телеграмму с просьбой, – предложила Мися.

– Не надо, даже прошу вас этого не делать, мадам Серт, – оборвал ее Дягилев, вдруг перейдя на официальный тон. Он снова принялся заглатывать еду.

Прошлогодние гастроли «Русского балета» в Лондоне, городе обычно более чем благосклонном к Дягилеву, закончились финансовыми неурядицами и, что еще хуже, охлаждением отношений с некоторыми покровителями. Получилось так из-за нервных срывов Сергея Павловича, в таком состоянии он мог не прийти на важную встречу или накричать на кого угодно.

* * *

Ужин завершился овечьим сыром, гранатами, орехами и жареными каштанами. Серт выхватил счет у официанта и, надев круглые очки в роговой оправе, достал из кармана несколько купюр. Потом он стал хватать за руки Семенова, который тоже порывался заплатить. При выходе из «Араньо», заметив, что Мися обиженно поджала губы, Дягилев взял ее под руку и стал нашептывать что-то, упустив из виду скрывшегося в темноте Мясина, который ни с кем не попрощался. Серт и Семенов продолжили разговор о Муссолини. Стравинский сопровождал Шанель.

– Значит, вы сейчас путешествовали с Сертами по Италии, мадемуазель? – композитор украдкой разглядывал спутницу; она была одета неброско.

– Да, – Коко улыбалась, кивала, но отвечала односложно. – Почти два месяца. На авто, мы его арендовали.

Они были примерно одного роста, оба худые. Яркий костюм композитора, делавший его похожим на щеголеватого летчика, словно специально отвлекал внимание от огромного носа и больших ушей, Стравинский был некрасив.

– Могу я спросить, что запомнилось вам больше всего? Какой-то город? Или же музей?

– Часовня в Падуе, там было странно. – Шанель замолчала надолго. Когда она не курила, то шла, засунув руки в карманы жакета, и напоминала худого мальчишку. Короткие кудрявые пряди, выбивавшиеся из-под шляпы на висках и затылке, делали ее облик дерзким и моложавым.

Стравинскому хотелось понять, что привлекло Мисю Серт в этой женщине. Композитор знал Мисю больше десяти лет, она оставалась для него непостижимой. Он знал, что Жан Кокто называл ее «тетушкой Брут» и «абортисткой» из-за каких-то своих обид. Композитор Эрик Сати, кумир Стравинского, высказывался о ней с симпатией, но тоже хлестко. Противоречивая мадам Серт была важным человеком для Стравинского: за двенадцать лет он не раз обращался к ней с просьбами о деньгах, и она помогала. Что еще важнее, Мися не единожды мирила его с Дягилевым после ссор и скандалов.

– В Падуе, – сказала Шанель, – я поняла, что мне надо возвращаться в Париж. Больше всего устаю от праздности, пора продолжить жизнь диктатора.

– Диктатора, мадемуазель? – Стравинский остановился.

– Это означает работу с раннего утра до позднего вечера. И успех, конечно! Все же я работаю для людей. Если тебя не замечают, значит, ты делаешь что-то неправильно. Еще это означает одиночество. Хотя у меня только в Париже на Рю Камбон работает больше ста сотрудниц, – она говорила все быстрее и увереннее, голос был резкий, с металлическими нотами.

«Так разговаривают молодые крестьянки», – подумал Стравинский.

– Значит, вы – укротительница парижской моды, мадемуазель?

– Она не бывает парижской или лондонской, – серьезно ответила она. – Мода принадлежит времени, а не пространству. Не какому-то городу или стране, а своему времени. Мы сто раз говорили об этом с Мисей.

– Как и музыка! – поразился Стравинский.

– Жожо Серт считает, что у моды и театра много общего. И то и другое творится на сцене. В общем, я у себя делаю собственные представления, и надо, чтобы женщины захотели им подражать. А еще мне надо продавать то, что я показываю, – усмехнулась она.

В Шанель было несочетаемое; она казалась хрупкой и в то же время непреклонной. Словно молодой бычок, готовый сражаться. Рядом с ней Стравинскому было весело, будто он беседовал с умным, энергичным подростком.

– Друзья, здесь прекрасное вино из Орвьето, зайдем? – предложил Семенов у старой траттории на площади перед Пантеоном. – Всего за три франка! – Они с Сертом вошли, не дожидаясь остальных, Стравинский с Шанель последовали за ними. Мися с Дягилевым остались у фонтана, они спорили, жестикулируя.

– Синьор Чекетти! Синьора! Какая встреча, рад видеть вас, очень рад, – Стравинский увидел за столиком пожилого человека и рядом даму, их можно было принять за близнецов, настолько они были похожи. Только у дамы на голове были седые букли, а Чекетти был совершенно лысым. – Мадемуазель Шанель, знакомьтесь, это добрый ангел «Русского балета» и его супруга.

Семидесятилетний Энрике Чекетти, когда-то лучший танцор миланского театра, свободно говорил по-русски, за полвека своей карьеры он больше пятнадцати лет проработал в России. Репетитором «Русского балета» Чекетти стал еще в 1910 году; он проводил ежедневные классы, когда коллектив оказывался в Риме. Чекетти по вызову Дягилева выезжал также в Париж и Монте-Карло, чтобы заниматься с труппой и отдельно – с солистами.

– Сергей Павлович с вами? – поинтересовался мэтр Чекетти.

– Да, он там, – ему указали на фигуру у фонтана.

– Прекрасно, – оживился старый танцовщик. – У меня много вопросов по завтрашней репетиции!

Лицо его жены-«близнеца» в точности повторяло выражение лица старого танцовщика, Дягилев звал ее «Чекетти в юбочке».

Когда Мися и Дягилев вошли в тратторию, все расселись за небольшими столиками семейного заведения.

Стравинский и Шанель оказались вместе.

– У Антония Падуанского, – разоткровенничалась модистка, – все просят найти пропажу, что-то утерянное. Мне это рассказал Серт, он в Италии знает все, он здесь путешествует как фавн по родному лесу и никогда не устает все объяснять такому невежеству, как я. Жожо часами может говорить об использовании красного лака у Тинторетто или о чем-то подобном. Когда ты с ним, то выходишь из музея с чувством, что побывал в мастерской близкого друга всех художников. Но мне надо было попросить у Антония Падуанского, чтобы я перестала плакать. Два месяца назад я тонула в море слез…

– Простите, мадемуазель, можно спросить, что с вами случилось? Если это не слишком бестактно с моей стороны?

– А! Потом расскажу. Впрочем, ладно: в декабре погиб мой любимый. Разбился в авто, у него колесо… на ходу, – Шанель быстро закивала, ей понадобилось какое-то время, чтобы успокоиться. Она моргала и смотрела в сторону, затем вздохнула. – В Падуе я была в часовне святого, между красивыми саркофагами, и умоляла святого Антония смягчить мое горе. Чтобы я могла дышать. И там я увидела пожилого мужчину, он положил голову на могильную плиту, шептал что-то, закрыв глаза, бился лбом о мраморный пол, и в нем была такая боль, такая изнуренность страданием – я была потрясена! Тогда со мной случилось чудо.

– Ага! Секретничаете? – громко спросила Мися из-за соседнего стола.

– Мадемуазель рассказывает о поездке и о том, как вы добры к ней, – объяснил Стравинский.

Мися нахмурилась, наблюдая, как Дягилев пишет записку на листке, вырванном из рабочего блокнота.

– Серж, это смешно! – Мися ловко схватила листок. – Дай сюда!

– Не трогай, Мися! Отдай! – Дягилев проворно вернул записку себе. – Вот пусть отыщет его в лабиринтах порока! Василий все равно весь день без дела дрыхнет на моей кровати!

– Зачем опять посылаешь Василия следить за Лёлей? – прошипела Мися. Все сделали вид, что не слышат. – Не хочу, чтобы ты был смешным. Я запрещаю!

Дягилев вместо ответа громко окликнул мальчика, сына хозяина траттории, чтобы послать его с запиской в отель. Мися и Сергей Павлович стали ссориться вполголоса.

– Чудо было в том, – сказала Шанель, – что там, в часовне Антония Падуанского, мне открылось, что я хнычу как ребенок, выпрашивая, чтобы меня пожалели. А ведь мое горе не идет ни в какое сравнение с исступленной болью того человека, который бился головой об пол. Так я исцелилась от моих слез, во мне снова проснулось огромное желание жить! Через два дня вернусь в Париж, буду работать, чувствую в себе новые силы.

Стравинский рассматривал собеседницу: рассуждая о трагичных обстоятельствах собственной жизни, она широко улыбалась. Его поразило: эта женщина что, никогда не жалуется? Не жалеет себя? Смогла ли она подчинить свой страх – или его не было?

Париж, театр «Гранд-Опера»,

май 1920 года

Премьера «Пульчинеллы» была намечена на пятницу. С понедельника шли репетиции: танцоров и певцов по отдельности, оркестра с певцами, затем прогоны всем составом. В среду Дягилев с десяти утра восседал перед сценой, положив подбородок на серебряный набалдашник трости. На сцене была установлена декорация, сконструированная в виде трехчастной ширмы. В ее боковых частях на полотнах материи были крупно изображены фасады домов с дверьми и окнами, а в центре открывался неаполитанский пейзаж: море, рыбацкая лодка, контур горы и луна. Рядом с Дягилевым сидел режиссер Григорьев, «папа Григорьев», как его звали в труппе. По другую руку – помощник и родственник Дягилева, Павел Корибут-Кубитович, крупный человек преклонных лет, «Пафка»; он был утешителем, «валерьяновыми каплями», как выражался Сергей Павлович. Необыкновенно выразительная физиономия Пафки чутко отражала, сильно преувеличивая, эмоции Дяга, иногда обнаруживая даже те чувства, которые импресарио хотел бы скрыть; на круглом, как подсолнух, и всегда обращенном к родственнику лице Корибут-Кубитовича выражения нежности, гнева и страдания мелькали словно на экране синематографа.

Был объявлен перерыв, Дягилев и его помощники вполголоса обсуждали список гостей на завтрашнее представление «для своих». Одновременно Григорьев вносил фамилии в другой список: это были люди, которых Дягилев ни в коем случае не хотел видеть на премьере, в основном «недружественные» журналисты и бывшие единомышленники, которые, к возмущению импресарио, сейчас сотрудничали с конкурентами. Например, Ида Рубинштейн и Леон Бакст.

– Пафка, еще сегодня позвони мадам Серт, передай, я прошу ее завтра прийти пораньше, часов в пять пополудни. Специально скажи: Серж просил не опаздывать.

За спиной Дягилева весь день сидел слуга Василий с графином и полотенцами. Обязанностью слуги было «про себя» творить православные молитвы, таким образом помогая барину защитить новорожденное действие от порчи и сглаза. Василий, благообразный старик, молча шевелил губами и время от времени быстро крестился.

Стравинский разговаривал с музыкантами в оркестре, объяснял что-то в партитуре. В конце перерыва в оркестровую яму, дожевывая на ходу, спустился дирижер Ансерме, высокий и сутулый человек с длинной бородой.

– Продолжаем, господа. Займите свои места, – громко приказал Дягилев.

Танцоры вышли на сцену: должен был начаться шутливый танец шести одинаковых Пульчинелл. В мешковатых белых робах, красных чулках и красных галстуках, в блестящих черных масках, неразличимые танцоры приготовились, среди них были и солисты – Мясин и Идзиковский. Балерины Карсавина, Чернышева и Немчинова, в черных корсетах и задорных юбочках с помпонами, похожих на конфетные обертки, наблюдали из кулисы – спускаться в зал во время репетиции без особого распоряжения Дягилева артистам запрещалось. Изящная Тамара Карсавина растирала ноги после сложной вариации; она танцевала партию ревнивой подруги главного героя – Пульпинеллы – и в предыдущей сцене несколько минут пропрыгала на мыске правой ноги, делая другой ногой в воздухе кругообразные движения. Это было утомительно и больно. Дягилев, хоть и относился к Карсавиной с нежностью, заставил ее повторить вариацию несколько раз.

Певцы заняли места в правой кулисе: сопрано Меньшикова, бас и тенор уже пропели свои партии, но уходить с репетиции не было позволено ни одному участнику, Сергею Павловичу в любой момент могла прийти идея по поводу любого персонажа в любом эпизоде спектакля.

В первый ряд партера после перерыва вернулись художники сцены, отвечающие за декорации, – трое крепких мужчин в комбинезонах, позади них шел главный художник постановки – Пикассо.

Постепенно на сцене загорался свет.

– Серж, я думаю, что я больше не нужен сегодня, – Пикассо подошел к Дягилеву, тот сразу отвлекся от разговора с режиссером.

– Нет, будьте с нами до конца.

– Но костюмы, декорации – на месте. Уже почти одиннадцать вечера, – Пикассо демонстративно зевнул.

– Сегодня пройдем весь спектакль, и почему, собственно… вам что, наплевать? – буркнул Дягилев.

– Да просто хотел отдохнуть.

– У вас что, разве нет вечности для отдыха?

Пикассо недовольно хмыкнул и сел в крайнее кресло первого ряда. На втором ряду сидели швеи и костюмеры, они должны были быть готовы в любой момент переделать костюм, если он покажется танцору неудобным в движении или же не понравится Дягилеву. Там же, во втором ряду, на плече жены спал Чекетти, заботливо прикрытый пледом.

– Месье Григорьев! – позвал директор театра из приоткрывшейся боковой двери зала. Режиссер подбежал к директору, прозвучали слова «сверхурочные» и «дополнительная плата». Дягилев только отмахнулся и громко хлопнул в ладоши:

– Работаем, дамы и господа.

С ходу в полную силу заиграл оркестр.

– Так! Стоп! Повторяю! – выкрикнул Дягилев пронзительно. Оркестр замолчал, музыканты недовольно повернули головы к импресарио, дирижер досадливо поморщился. – Прожектор должен освещать то место на заднике, где луна! Мягкий желтый свет, пожалуйста. Хорошо, вот так и оставьте!

Оркестр продолжил. Стравинский выпрыгнул из ямы и прошел в середину зала послушать звучание со стороны.

– Пауза! – снова скомандовал Сергей Павлович через три минуты. – Костюмеры – ко мне.

Подошли две женщины с усталыми лицами, обе в очках.

– Девушкам в предыдущей сцене в руки надо дать по яркому платку.

– Какого цвета?

– Месье Пикассо, какого цвета должны быть платки? – быстро спросил Дягилев.

Художник, прищурившись, осмотрел сцену.

– Голубой и оранжевый, – решил он. – Нет, пусть лучше один голубой, а другой – бледно-красный.

– Завтра чтобы у них были платки. Леонид, слышите? У Розетты и Пруденцы будут в руках платки. Не хватает яркости на сцене.

– А Пульпинелла?

– Пульпинелле не нужно, этим она будет выделяться.

– Ну, не знаю, танцевать с платками – это ведь другая пластика? Получается не восемнадцатый век, а цыганщина! – засомневался хореограф.

– Тогда меняйте танец, Леонид, – отрезал Дягилев. – Это ваша обязанность.

– Из-за платков?! Какого они будут размера?

– Большие, как цветные облака, – уверенно сказал Дягилев. – Небо в этой картине сделать серым. Что скажете, Пабло?

– Придется перекрашивать большой картон задника, – недовольно заметил один из художников сцены.

– Месье Пикассо, ваше мнение? – еще раз спросил Дягилев. – А то у нас выходит не романтичная лунная ночь, а похмельное утро.

– Согласен, – кивнул Пикассо, вглядываясь в декорации.

– Цвет неба поменять к завтрашнему дню, к двенадцати.

Режиссер Григорьев записал указания Дягилева в тетрадь. Снова зазвучала музыка. Шестеро танцоров синхронно исполняли забавные па в быстром темпе, это была кульминация спектакля. Остановив танец, Сергей Павлович потребовал, чтобы Леонид Мясин спустился со сцены к нему; хореограф в костюме и парике подошел, на ходу снимая маску. Григорьев освободил ему место рядом с Дягилевым.

– Пока пойдите к осветителям, скажите, чтобы в следующей сцене доктора осветили зеленым фонарем, а Пульпинеллу – более сильными розовыми, – не отвлекаясь от беседы с Мясиным, Дягилев дал указание Григорьеву. – И еще, прикажите завтра утром купить три флакона по семь унций – духов «Митцуко», у «Герлен». Пафка, лучше ты сам сходи и купи, польем занавес перед началом. Это ты рассказывал, что Уайльд хотел разбрызгивать духи во время представления своих пьес? Попробуем. Только сам не опаздывай, Пафка!

Лицо Корибут-Кубитовича изобразило ужас от воображаемого опоздания, и затем, без паузы, – готовность к подвигу.

– Платки девушек тоже смочить духами, – записал на ходу Григорьев.

Постановка обещала быть яркой не только из-за музыки и остроумной хореографии Мясина, но и благодаря декорациям и костюмам, придуманным Пикассо. На сцене в лунном свете мерцали белые костюмы и черные маски Пульчинелл, действо напоминало загадочный ритуал, пугающий, но притягательный.

* * *

Сотрудничество Пикассо с «Русским балетом» три года назад все поменяло в жизни художника. В Риме, где создавался балет «Парад» с декорациями Пикассо, испанец стал ухаживать за русской балериной Ольгой Хохловой. Жан Кокто подсказал ему, что с девушкой «из благородных» «монпарнасские фокусы», вроде свободных отношений, неприемлемы. Пикассо влюбился: он сделал Ольге предложение руки и сердца, отвез невесту в Испанию знакомиться с семьей, поменял вероисповедание, венчался с избранницей в православной церкви на Рю Дарю в Париже. По требованию невесты он даже сменил рабочий комбинезон и простую куртку на добротный английский костюм. Молодые сняли двухэтажную квартиру на респектабельной улице Ла Боэти. Выбор адреса был неслучайным, по соседству располагалась одна из самых успешных галерей в Париже, галерея Поля Розенберга. Благодаря посредничеству вездесущего Жана Кокто Розенберг подписал с Пикассо эксклюзивный контракт на продажу его картин, клиентов у галериста было достаточно. Правда, Пабло немного заскучал от требований Розенберга и появившихся обязательств, зато Ольга радовалась достатку. В 1919-м у молодой пары родился сын, Пикассо был счастлив.

А что мешало модному живописцу и энергичному творцу Пабло Пикассо (которому быстро надоело писать портреты богатых клиентов по требованию Розенберга) стать любимым художником Дягилева? Помешала страсть импресарио к экспериментам и поискам разнообразия, Дягилев постоянно увлекался новым и не желал быть привязанным к одному художнику или композитору.

В 1919-м Дягилеву вздумалось привлечь к сотрудничеству над новым спектаклем Анри Матисса, что Пикассо очень задело. Испанец ревновал, хоть и пытался скрывать это. Особенно его злило то, с каким упорством Дягилев добивался, соблазнял упрямого Матисса, сначала отказавшегося участвовать «в этих безумных плясках». Матисс не хотел покидать свою тихую студию. Но в конце концов, как и все другие жертвы натиска Дягилева, не смог устоять – Матисс даже поплыл в Лондон для встречи с импресарио и там был очарован атмосферой работы «Русского балета».

«И что это за художник – Матисс? Что он вообще может нарисовать: балкон, из которого выпирает цветочный горшок?» – ревниво спрашивал Пикассо то у Стравинского, то у Кокто.

Постановка балета «Соловей», которую оформил Матисс, прошла незамеченной. Это Пикассо немного успокоило, и это же вынудило Дягилева снова обратиться к проверенному автору скандалов, то есть успеха: оформить «Пульчинеллу» предложили Пикассо.

Пабло быстро сделал первый вариант оформления – в небрежном «кубистском» стиле, это напоминало декорации к «Параду». Дягилев с ходу отверг этот вариант, объяснив, что у него совершенно другое видение балета на тему неаполитанской «комедии дель арте». Пикассо слегка надулся, но по возвращении Дягилева из Италии с довольным видом положил перед ним подробно прописанные новые наброски оформления сцены и персонажей в костюмах. На эскизах Пикассо представил интерьер барочного театра, сходный с залом знаменитого неаполитанского театра «Сан Карло» (в нем труппа «Русского балета» гастролировала в 1917 году). По сторонам сцены были нарисованы два яруса зрительских лож, развернутых анфас, наверху изображен куполообразный плафон с люстрой. Внутри этого пышного обрамления Пикассо поместил ложную сцену с условной декорацией Неаполя: ширмы, расписанные архитектурными мотивами, задник с видом бухты и Везувия, фонтан со скульптурой Нептуна в центре. Действие должно было происходить и на ложной сцене, и перед ней, «выходя» в декорацию нарисованного зрительного зала. Получался «театр в театре». Костюмы в этом варианте напоминали костюмы французского двора эпохи барокко, масок у персонажей не было, зато у мужчин были пышные бакенбарды.

– Вообще не то, что я хотел! – проворчал Дягилев, всмотревшись.

– Но это красиво, – спокойно возразил Пикассо, пристально рассматривая рисунки, будто они впервые попали ему в руки. – Я очень доволен тем, что получилось.

Стравинский молчал: ему нравились эскизы, казалось, это были работы не Пикассо, а незнакомого мастера, с любовью поработавшего с историческим материалом. Стравинский подумал, что такое оформление будет гармонично сочетаться с его музыкой.

– Ваши эскизы больше подходят для какого-нибудь никчемного Оффенбаха! Вы нам все испортите! У нас не оперетка дешевая, дорогой месье Пикассо! – вдруг заявил Дягилев вздорным тоном.

– Я? Испорчу? Это отлично сделано! – сверкнул глазами Пикассо. – Никто лучше не сможет!

– Может, что-то подправить немного? Дать персонажам классические маски, убрать бакенбарды, например, – осторожно предложил Мясин.

– Маски здесь никак не годятся! – возмутился Пикассо, всплеснув руками. – Какие еще маски?! То вы говорите, что мои идеи слишком современные и смелые. Теперь я сделал в неаполитанском стиле… Это классика! Ну, почти! Вы опять кочевряжитесь! Сами не знаете, что вам надо!

– И не собираюсь знать – вот представьте себе, дорогой месье художник! Зачем тогда нанимать вас, месье, платить вам деньги?! – разозлился Дягилев и притопнул нервно. – Какое дурацкое легкомыслие! У вас же нет, как у меня, в голове всего спектакля?!

– Сами вы дешевка, вот что я скажу! Зачем я вообще опять с вами связался! – разъярился Пикассо и, словно тореадор на корриде, угрожающе стал подступать к импресарио.

Перепалка продолжилась безобразно: Дягилев схватил один эскиз, порвал его, бросил клочки на землю и начал топтать, потом рванулся вперед и хотел порвать другой лист, изображавший нарядные театральные ложи и Неаполь томной летней ночью. Художник оттолкнул Дягилева, которого пытались удержать Мясин и Стравинский. Когда разъяренного Дягилева вывели из студии, все решили, что сотрудничество «Русского балета» с Пикассо закончилось.

– Но нет, их помирили, – шепотом рассказывал тенор Суреев басу Кавчинскому историю про декорации, которые они сейчас видели прямо перед собой. Певцы сидели в кулисах, ожидая, когда закончится репетиция.

– Как это возможно? Оба ведь… бешеные.

– Мися! – тенор Суреев состроил многозначительную мину и поднял вверх указательный палец. – Только мадам Серт смогла их помирить.

– Поразительно, – изумился бас Кавчинский. – Просто невероятно.

– Она шепнула ему: «Пабло, дорогой, Матисс с „Соловьем“ позорно провалился в Лондоне! Так докажи теперь, что ты лучший! Это отличный шанс!» Так мне рассказывали. А Дягу она сказала: «Пикассо – это непременно успех и скандал, это абсолютно то, что тебе сейчас нужно».

После «танца шести Пульчинелл» танцоры, запыхавшись, заскочили в кулисы. Один вцепился в занавес и уткнулся в него, пытаясь отдышаться. Другой сел на доски сцены, забыв про то, что он в белом костюме.

– Повторяем «танец шести» еще раз, с начала, все Пульчинеллы – приготовились! В более быстром темпе, пожалуйста, – послышался безжалостный приказ.

Певцы с сочувствием проводили глазами артистов, те понуро пошли на сцену, ругаясь сквозь зубы.

* * *

После премьеры у Стравинского появилось свободное время, он пригласил Шанель выпить чашку чая в кондитерскую на Фобур-Сент-Оноре. От приглашения на ужин она отказалась – «много работы по вечерам».

– Мне жаль, что вас не было вчера в театре. Мися разве не позвала вас? – Стравинский замолчал неловко.

– Я работала, – Шанель пожала плечами.

– Было бы здорово, мадемуазель, если бы вы были именно вчера. Но знаете, Серж всегда сам составляет список приглашенных на первый день, я даже не помню, например, была ли вчера жена Ансерме, нашего дирижера, или жена Пикассо…

– А ваша?

– Жена? Моя? У меня семья в Швейцарии. Кроме жены, там дети и моя мать. Но вы ведь придете в четверг на второе представление «Пульчинеллы»? Я пришлю приглашение, на этот раз обязательно, на какой адрес?

– Рю Камбон, 31, в мой магазин. Пожалуйста, напишите «Для мадемуазель лично».

– Я очень хочу, чтобы вы посмотрели и поделились вашим впечатлением. Мне было неимоверно сложно работать с музыкой Перголези…

– Боюсь, хуже всего я разбираюсь как раз в музыке, – Шанель говорила низким голосом, Стравинскому нравились ее сияющие глаза и живая мимика, она будто постоянно чему-то радовалась.

– Так не надо разбираться! Мне кажется, вы эмоциональный человек, этого достаточно. Сейчас мало кто живой вообще, большинство притворяются живыми. Я работал с этой музыкой как со своей, понимаете? Хотя меня уже обругали все, кто мог! Критики.

– Вас обругали? Неужели?! – прыснула Коко. – Как они смеют?!

– Да, – рассмеялся он. – Даже Дягилев сперва дулся! Это еще в апреле было. Он хотел просто стилизацию музыки Перголези, а когда я увлекся, показал ему опыт… он целую неделю ходил с видом оскорбленного восемнадцатого столетия… – Стравинский надул щеки и выпучил глаза, при этом лицо его, и так некрасивое, стало похоже на лицо ярмарочной куклы.

Шанель расхохоталась, всплеснув руками.

– Как вы чудесно смеетесь! Дяг каждый раз хочет новое, все более странное и необычное, а когда даешь ему, то иногда пугается. Потом Серж привык и ему понравилось, зато теперь на меня набросились критики: то пишут, что я предал авангардизм и подался в стилизаторы, поддельщики. То возмущаются, что замахнулся на святое. «Кощунство, – кричат, – не трогайте классику, караул!» А для меня это был не только взгляд в прошлое, но и взгляд в зеркало. Я сегодня сказал одному критику, Вуиллермозу, мы завтракали у Дягилева: «Вы Перголези почитаете, а я его люблю! Понимаете, в чем разница?» Но он, по-моему, ничего не понял.

– Тяжело, наверное, когда на вас так нападают.

– Сейчас уже нет, я не боюсь больше. Вообще по-настоящему я паниковал только один раз – семь лет назад, на премьере «Весны священной».

– Представляю… Я так много слышала о той премьере.

– Ни до, ни после не помню себя таким разъяренным, как в тот вечер. Я выстрадал свою музыку, она казалась мне ясной и естественной, а в зале, кажется, никто ее не понимал, ни один человек! Даже не представляю, как дирижеру удалось доиграть, – он, Пьер Монте, все искал глазами Сержа, ждал, что тот отменит спектакль. Мне казалось, что все музыканты в оркестре ненавидят мою музыку, а это жутко обидно! Но я не виню их, они не привыкли… Танцорам пришлось еще труднее. Нижинский, сказать по правде, не был музыкально одаренным артистом. Большим актером, гениальным танцовщиком – да! Но в «Весне» он ведь был постановщиком балета, и эта музыка оказалась ему не по зубам. Он мне сказал: «Я буду считать до сорока, чтобы танцовщики не разминулись с музыкой». Но русский счет многосложный, у нас, например, в слове «восемнадцать» – четыре слога. Он произносил «во-сем-над-цать», а у меня там всего один такт! В общем, артисты танцевали свое, как получалось, оркестр играл свое… а я сходил с ума. – Стравинский рассмеялся. – Нижинский в кулисах залез на стул и что-то выкрикивал, вроде как подсказывал артистам, я встал рядом и крепко держал его за фалды костюма, чтобы он не свалился или не выпрыгнул на сцену. Не ручаюсь, что я не отсчитывал ритм прямо на его ягодицах!

– А Дягилев?

– Серж был возбужден, но вовсе не напуган. Мне показалось, этот шум, вопли публики ему даже нравились. Я очень сердился на него в тот вечер.

– Почему?

– Мою музыку освистали все, это был конец света! А он ходит с довольным видом! Я на всех тогда разозлился. Даже заболел от горя. Но спустя год, когда «Весну» исполнил большой оркестр, безо всякого там балета, знаете, какой грандиозный успех у меня был! О! Все перевернулось всего через год, меня молодежь на руках несла из театра, и Дягилев, помню, заревновал. Он всегда так: если успех не у него, не у его «Русского балета», – ему бывает обидно.

– Трудно с ним?

– Уф, – задумался Стравинский. – Знаете как: если ты с Сержем в противоречии, то это невыносимо, очень тяжело. Как будто у тебя плита на голове. Но зато когда удается достичь согласия, если заодно с ним, – ты уверен, что все будет сделано. Он пойдет на любые жертвы, способен на нечеловеческие усилия, найдет средства и все устроит. Дягилев – машина для пробивания стен, в этом ему нет равных, он сам себя называет «гениальный шарлатан». Может не спать, не есть неделями, думать только о спектакле, вкладывать в него нечеловеческие силы… заставлять всех вокруг соответствовать. Иногда я думаю, что это магия какая-то, часто не понимаю, как он добивается всего, вникает в мельчайшие детали и все предвидит. Мне даже кажется, что он предвидел скандал с «Весной священной» уже в тот день, когда я впервые играл ему эту музыку.

– Интересно как. Но мне пора, – Шанель стремительно поднялась.

– Я вас заболтал, мадемуазель.

– Наоборот, это другая жизнь, непохожая на мою, хочу знать о ней больше. Значит, для вас и для Дягилева важно возобновить «Весну священную»?

– Было бы грандиозно. Мне, конечно, уже не так нравятся прежние декорации Рериха к «Весне» – да нет, совсем не нравятся! Но что делать? К тому же, представьте, Рерих говорит, что идея «Весны священной» – его. Совсем с ума сошел! Он в Лондоне спиритизмом занимается, столы крутит, с духами разговаривает. Согласитесь, это не может не разрушать мозг. На самом деле ведь я сам увидел несколько сцен «Весны» во сне, честно! – Стравинский говорил все быстрее, будто не хотел ее отпускать. Потом понял, что Коко действительно торопится, хоть и кивает терпеливо. Она взяла сумочку.

Композитор встал и поцеловал ей руку, галантно склонившись:

– Вы так хорошо слушаете, приятно, когда женщина умеет слушать! Надеюсь, до послезавтра!

* * *

Коко Шанель ожидала в фойе «Гранд-отеля» среди позолоченных рам и вычурной, голубой с золотом, обивки кресел и диванов.

– Мадам, – обратился к ней служащий. – Простите. Не могли бы вы сами подойти к телефону?

– Но я написала вам свое имя, – недовольно возразила она.

– Да, мадам, тут написано… «мадемуазель Шанель». Но месье Дягилефф говорит, что не знает вас, извините!

– Здравствуйте, месье, – Шанель пришлось подойти к телефонному аппарату. – Меня зовут Габриэль Шанель, нас знакомила мадам Серт. В Риме. Э-э… мне неудобно разговаривать так! – Шанель гневно посмотрела на метрдотеля, и тот поспешил отойти к другой части стойки. – Хочу дать вам кредит на «Весну священную», – добавила она тише. – Хорошо, я подожду, но недолго.

Четверть часа спустя в музыкальном салоне отеля появился Сергей Дягилев, в ярком галстуке с огромной черной жемчужиной в нем.

– Прошу вас извинить меня, мадемуазель. О, как вы элегантны, потрясающе… – Он аккуратно прислонил к креслу тяжелую трость, склонился, поцеловал ее руку и не отпускал пальцы Шанель. – Время премьеры всегда бурное, и знаете, люди часто обращаются за приглашениями, не вполне понимая, какое это сложное предприятие – организация спектаклей. А потом торжественные ужины с так называемыми нужными людьми, как вчера, например… Мадемуазель, я слушаю вас самым внимательным образом, – он наконец оставил в покое ее руку и сел в кресло напротив.

Шанель достала из сумки конверт и положила перед собой.

– Здесь чек на триста тысяч франков. Для вас. Для постановки «Весны священной». – И зачем-то уточнила: – На музыку Игоря Стравинского.

Оба замолчали. Дягилев поднял брови, глаза были веселыми, рукой он поглаживал резные завитки дерева, обрамлявшие подлокотник дивана.

– Не знаю, сколько всего нужно денег, собственно, – добавила Шанель серьезно.

– Мадемуазель, это хорошая сумма. Слава богу! Спасибо Мисе, она волшебница! Это она уговорила вас? Вот Мод Кунар дала всего восемьдесят луидоров, а теперь вы… такая щедрость! Очень рад, счастлив!

Лицо Шанель застыло, уголки губ опустились. Она снова взяла в руки конверт и держала его перед собой:

– Месье Дягилев, у меня есть обязательное условие.

– Простите, сразу скажу – я не могу гарантировать возврат в определенные сроки. У меня не завод, дорогая.

– Это я понимаю. Мое обязательное условие – о другом, – Шанель больше не смущалась, говорила веско и с достоинством.

Дягилев разглядывал ее с любопытством благодушного бульдога.

– Я хочу, – медленно произнесла Шанель, – чтобы никто, кроме нас с вами, не узнал об этих деньгах. И Мися! Особенно мадам Серт. Запомните, она не имеет к моему решению никакого отношения, месье.

Несколько секунд импресарио смотрел на конверт озадаченно, положив подбородок на серебряный набалдашник трости и медленно наклоняя голову то к правому, то к левому плечу, будто разминал шею. Потом выпрямился:

– Разумеется. Только мы с вами будем знать, что это от вас, дорогая. – Он протянул руку, Шанель передала конверт. Дягилев вынул чек, осмотрел, перекрестил его и положил во внутренний карман сюртука, оставив конверт на столе. – Да! Мадемуазель, имею честь лично пригласить вас на завтрашнее представление «Пульчинеллы», – он достал контрамарку. – Самых важных гостей мы приглашаем именно на второе представление, оно всегда получается лучше.

* * *

Вечеринка после премьеры проходила в апартаментах Сертов, они занимали второй этаж старинного особняка на Рю де Бон.

Собравшиеся говорили не только о премьере, но и о том, что вскоре состоится бал в честь «Русского балета» у принцессы Виолет Мюрат, наследницы королевской семьи Неаполя.

– Значит, «Русский балет» снова в моде.

– Серж правильно поступил в начале мая, приняв участие в вечере в пользу фонда русской эмиграции. Теперь к нему опять все относятся благосклонно.

– Он сначала не хотел участвовать, из-за того что Ида там тоже выступала.

– А они с Дягом совсем рассорились?

– Насмерть.

– Да, но согласись, хорошо вышло. Это ведь я его уговорил.

– За новый успех, большой успех! Все билеты на «Пульчинеллу» проданы, на десять представлений.

– За крестоносца красоты – Сержа де Дягилефф!

– За Сергея Павловича, дамы и господа.

Шанель пришла позже других. Увидев в знакомой – просторной, но заваленной «артистическим хламом» – квартире толпу людей, она первым делом отыскала хозяйку дома. Мися выглядела необычно, не безмятежной «королевой богемы», а растрепанной женщиной с мрачным взглядом. Она схватила Коко за руку:

– Сейчас пристрою тебя к кому-нибудь. Знаешь, Дяг полюбил тебя, он вдруг сказал, что тебе надо дать пригласительный на бал с русскими, хотя их мало…

– Русских?

– Издеваешься? Их тысячи теперь в Париже! Мало пригласительных. Тебе повезло, и это моя победа! Коко, точно тебе говорю, очень трудно добиться, чтобы Дяг обратил внимание на кого-то нового, если он не гений музыки, ну, или не гений хотя бы чего-нибудь… – сказала Мися с недовольной, как показалось Коко, интонацией. – На балу будут родственники русского царя, и Серж сказал, что туда надо звать только самых-самых.

– А Стравинский где? Пришел уже?

– Тебе он интересен? Ну и правильно, ага! Вон, все пьют за него. Боюсь, Эрик Сати снова устроит дебош, это всегда безобразно! Хуже поэтов только композиторы! Подожди, я сейчас.

Мися подошла к немолодому господину с седой узкой бородой – тот наотмашь бил по клавишам рояля и вопил:

– Да здравствует великий Игорь! Ура царю Игорю!

– Сати, обязательно поешьте чего-нибудь, так нельзя. – Она позвала официанта, разносящего закуски.

– А я не хочу! А я привык быть голодным! – бренчал по клавишам Сати. Рядом с клавиатурой стоял бокал с абсентом.

Неуправляемый Эрик Сати был верным поклонником Миси, в 1917 году она спасла его от долговой тюрьмы. После скандального провала в мае 1917-го балета «Парад» композитор послал одному из критиков, обругавших его музыку к балету, оскорбительное письмо. Этот критик, Жан Пуэг, подал на Сати в суд. Мэтр французской музыки, вдохновитель передовых молодых композиторов был приговорен за оскорбление критика к восьми дням тюрьмы и отсидел их. Но приговор включал еще одно наказание, более страшное для Сати: его обязали выплатить ненавистному Пуэгу 800 франков штрафа. Мися ходатайствовала перед министром иностранных дел Франции об отмене или хотя бы об отсрочке штрафа. Благодаря ей «Дело Эрика Сати» положили под сукно.

Урезонив Сати, Мися вернулась к подруге:

– Ты ведь уже знакома с Кокто? Нет? Вообще-то он хитрый лис. Меня боится, потому что я их всех насквозь вижу; хотят, чтобы Дяг их прославил, а потом говорят о нем гадости, где только можно. Мне надо сказать тебе тайну, Коко, не уходи ни в коем случае! Сейчас бегу к Дягу, только что чуть не придушили друг друга с Игорем… смешно! А мне сегодня не до смеха, а впору, наоборот, пойти удавиться.

– Что случилось? – успела спросить Шанель, но Мися уже покинула ее, оставив перед человеком неопределенного возраста, с острым взглядом небольших глаз, с пышной шевелюрой: его волосы торчали во все стороны, будто намазанные клеем, это придавало их обладателю слегка безумный вид.

– Жан Кокто, поэт. Это Коко Шанель, известная модистка и… портниха, – вернулась к ним Мися и снова исчезла.

– Шампанского? – предложил поэт. – Икры?

– Пока пью воду, спасибо, – сказала Шанель. Рядом с Кокто стоял мрачный мальчик, он смотрел вокруг обиженно.

– У вас хороший вкус, – похвалил Кокто, разглядывая ее костюм. – Вы необычно одеты… отчасти по-мужски, и мне это нравится.

– Спасибо, – Шанель улыбнулась ему.

– Ткань необычная, – поэт бесцеремонно ощупал край ее жакета, протянув изящную руку. – Мягкая.

– Из нее раньше не шили платья, это джерси.

– Кто вам шьет?

– У меня своя мастерская. Шанель – не слышали?

– А, да, Мися сказала, что вы портниха. Знаете, кажется, даже слышал!

Поэт одобрительно покивал, продолжая разглядывать ее наряд. Шанель терпеть не могла, когда ее называли портнихой, но промолчала.

– Мой протеже, Реймон Радиге, позвольте вам представить, – указал Кокто на своего спутника. – Пишет сногсшибательную прозу. Роман, настоящий роман, совсем без сюжета и моральных ограничений.

– Угу. – Коко не знала, возможно ли это, чтобы такой с виду незрелый юнец писал выдающиеся книги, но уважительно кивнула. Мальчик покраснел, стал еще угрюмее.

– Мися вам рассказала про стычку Дяга со Стравинским? Нет? Только что! Неожиданно. И так забавно, – рассмеялся Кокто. – Мы до этого мирно праздновали. Вы еще не видели «Пульчинеллу»?

– Я была вчера в «Гранд-Опера», на втором представлении.

– А, ну так вот, Игорь здесь сказал: «Только знаешь, Серж, занавес в конце балета падает слишком медленно…» Или очень быстро, что-то такое. Дягилев спокойно ему ответил, с обычной очаровательной улыбкой: «Так получилось, потому что тебе совершенно не удался финал, мой Игорь». Тут Стравинский, который был уже достаточно пьян, нет, даже очень пьян, стал кричать, что Дяг ничего в музыке вообще не понимает, что «Пульчинелла» – его и Перголези, их обоих – гениальная вещь. Они сцепились, но Мисе удалось вытолкнуть их в супружескую спальню. Уверен, что теперь они все трое обнимаются и пьют шампанское. Вообще знаете, когда мы репетировали «Парад» в Риме… вы видели мой балет «Парад»?

Шанель отрицательно помотала головой.

– Там музыка Сати – вон он, там, у рояля, – а либретто мое и все идеи мои! Хотя Пикассо говорит, что его… не верьте! У Пикассо мания присваивать, это он умеет лучше всего. Так вот, во время репетиций «Парада» я насмотрелся на то, как русские работают. Они страшно кричат, начинают толкаться, хватать друг друга за одежду. По-русски я не понимаю ни слова, но был уверен, что кто-нибудь кого-нибудь непременно убьет, – Кокто засмеялся молодо. – А потом они целуются! Признаются друг другу в любви. Удивительно, просто удивительно.

– А где Серт? – Шанель осмотрела зал.

– Наверное, помогает официантам, – усмехнулся Кокто. – Это шутка. Ого, Пабло пришел! – поэт живо устремился ко входу.

Шанель не представляла, о чем можно разговаривать с угрюмым мальчиком-писателем, она осторожно отошла ближе к роялю. Композитор Эрик Сати уступил место у рояля очень молодому человеку с приятными чертами лица, тот наигрывал мелодию, похожую на негритянский джаз. Две балерины поставили бокалы и свободно двигались под музыку; Коко по привычке осмотрела их платья. На рояле стояли вазы с туберозами.

В коридоре появился лысоватый крепыш в добротном костюме, рядом с ним – дама в пышной шляпе. Из другой двери вышел хохочущий Дягилев с крупным цветком в петлице фрака, за ним Игорь Стравинский под руку с хозяйкой дома. Дягилев задержался у рояля, где Пуленк, молодой композитор и друг Сати, наигрывал джаз.

– Серж, дорогой, – Пуленк почтительно привстал, продолжая играть, – я хотел представить вам еще одного члена нашей группы – это Дариус Мийо, большой талант, только что вернулся из Бразилии. Дариус, иди сюда! – крикнул он полному юноше, который беседовал с Сати. – Серж, вам нравится джаз? После Перголези это звучит странно, конечно… но это так весело! Нравится?

Дягилев несколько минут слушал с ласковой улыбкой, потом вынул у себя из петлицы туберозу, выбрал в вазе цветок посвежее.

– Может быть, дорогой Пуленк, – проговорил Дягилев, пристраивая новый цветок в петлицу фрака, – это и есть настоящая современная музыка, но поверь, пока в ней нет ничего хорошего. Мне безразлично, будет ли написана французская или бразильская пьеса и будет ли она веселой или грустной. Важно, чтобы она была написана хорошо. Это справедливо для всех – для Рихарда Штрауса и для Штрауса, писавшего вальсы. Для Баха и Оффенбаха. Это простое, но поистине золотое правило, Пуленк. Вот так, миленький, – Дягилев подмигнул Пуленку и потрепал по плечу подошедшего круглолицего Дариуса Мийо, который по-детски улыбался.

Импресарио вплотную подошел к Коко, глядя ей в лицо томно и влюбленно:

– Мадемуазель Шанель! Позвольте пригласить вас на бал в честь «Русского балета» у принцессы Виолет Мюрат. – Он протянул изящно обрезанную карточку с тиснением. – Адрес здесь.

– Да, правда, Коко, ты поможешь мне выбрать наряд! – Мися освободилась от Стравинского, и композитор склонился над рукой Шанель. – И думаю, не откажешься помочь Ольге Пикассо, я обещала ей! Пойдем-ка, познакомлю вас. – Шанель пришлось покинуть Стравинского и последовать за Мисей. – Она хорошая, но зануда, – шепнула ей по пути хозяйка дома.

Ольга Хохлова была замужем за Пикассо четвертый год. Она оставила «Русский балет», где танцевала прежде, и родила художнику сына Поля. Про нее говорили, что она русская дворянка и дочь генерала. Ольга держалась немного высокомерно, так, будто у нее очень мало общего с теми, кто заполнил сейчас Мисину квартиру. Но отчего-то Коко стало жаль жену художника.

– Приходите ко мне завтра на Рю Камбон, в любое время с восьми утра до десяти вечера, – предложила Ольге Коко. – Подберем что-нибудь для вас.

– Восемь утра? Я не встаю так рано, мадемуазель. Моя горничная в это время еще пьет кофе, – зачем-то уточнила мадам Пикассо.

– Приходите, когда вам удобно, – повторила Шанель. – Сама я на ногах с семи утра.

Она давно перестала стесняться того, что, в отличие от ее клиенток, ей приходится работать с утра до позднего вечера.

– Не могу поверить, Мися, что снова увижу Его высочество великого князя, – сказала Ольга. – Вы видели его на благотворительном вечере, мадемуазель? – спросила она Коко.

– Я не была там, мадам.

– Он кузен Его величества! Великий князь Дмитрий ведь вместе с князем Юсуповым убили Распутина, вы помните?

– Что-то такое слышала… смутно припоминаю.

– Да, это потрясающе, ага! – воскликнула Мися. – Все русские, пережившие переворот и сбежавшие от него, – герои! Поэтому в Париже они много веселятся!

Лицо Ольги помрачнело.

– Как можно так говорить? Многие наши близкие остались в России. Или погибли. Вы извините меня. – Мадам Пикассо отошла, Мися у нее за спиной состроила гримасу гимназистки, которой строгая классная дама сделала замечание.

Шанель снова подошла к Стравинскому. Беседы у них не получилось: композитор очевидно был счастлив ее видеть подле себя, но язык у него заплетался.

Спустя некоторое время Мися увлекла ее в будуар, увешанный портретами хозяйки дома кисти Ренуара, Тулуз-Лотрека и Дерена, выполненные маслом и акварелью. Усадив Шанель на низкий бархатный пуф, Мися встала перед трюмо, заставленным флаконами. Глядя на себя в зеркало, она открыла большой флакон, пробкой прикоснулась к шее, к волосам:

– Ужасная новость.

– Гостям не хватит шампанского? Катастрофа.

Мися без улыбки оглянулась:

– Дура, не до шуток мне. Я нашла любовное письмо.

– И в чем горе? Пишет слишком молодой поклонник?

– Это написал Жожо другой женщине, – криво усмехнулась Мися, уперлась руками в располневшие бока и, поворачиваясь перед зеркалом, неприязненно разглядывала свое отражение.

Стены вдруг содрогнулись.

– Мой бог, что это?

– Дяг в хорошем настроении, он так смеется, – отмахнулась Мися. – В прошлый раз разбилась любимая китайская ваза Жожо. Так ему и надо!

– Так кому он написал? – Коко привыкла верить, что Жожо Серт предан Мисе безраздельно. Больше всех всегда в это верила сама Мися.

– Это… – медленно выговорила Мися, – одна девушка, она грузинская княжна. И еще она скульптор. У него в студии теперь работает. Жожо дурачок, думает, что влюбился, – с отвращением выговорила Мися и протянула бумагу Шанель.

– Не хочу читать. Где нашла?

– В саквояже, в его, – Мися резко рванулась к секретеру с письмом в руке, схватила перо и, обрызгав чернилами платье, размашисто написала несколько слов. – Вот так!

Поверх красивых строчек с рисунками, изображающими башенки замков и романтические пейзажи, было жирно нацарапано: «Жожо, ошибаешься! Ты любишь только меня!»

– Совсем спятила, Мися. Теперь он узнает, что ты рылась в его вещах.

– Плевать! Я поговорю с этой… с девушкой. Может, завтра? Знаешь, что я придумала? Можешь мне помочь выбрать ожерелье? Я приглашу ее на завтрак и скажу, что у меня есть для нее подарок, – лицо Миси стало красным, взгляд казался безумным. – А?!

– Это нелепо. Зачем ей сдалось твое ожерелье?! – возмутилась Коко.

– Пусть она исчезнет! Мне надо, чтобы ее просто не было. Абсолютно.

– Хочешь ее купить?

– Ты! – выражение лица Миси из умоляющего стало обиженным, крупный подбородок выдвинулся вперед, глаза зло сощурились. – Я утешала тебя, когда… ты… когда тебе надо было!

– Но я не хочу, чтобы ты глупо выглядела, – Коко сердито развела руками.

– Пусть она исчезнет! – повторила Мися. Она сбросила с трюмо на пол склянку, потом другую и зарыдала, упав на кушетку. – Она красивая! Молодая очень. Зачем появилась?! Я не хочу… знаешь, почему я стала рыться?! Нет, просто посмотрела в его саквояже?! Он моется теперь с утра, перед тем как в мастерскую идти! Все время моется, он никогда так не делал!

Коко встала перед Мисей на колени, тихонько гладила ее по голове.

– Ну может, решил быть чистым? – Во время путешествия с Сертами Коко пришлось почувствовать, насколько Жожо действительно не привык к гигиеническим процедурам; от него всегда пахло потом, и на руки Серта с грязными ногтями лучше было не смотреть.

– Чистым, на старости лет, ага? Она молодая… – всхлипывала Мися, прежде в любви не знавшая боли и поражения. Ее портреты, свидетельства поклонения великих, сейчас не придавали ей сил, не утешали; изображения словно переглядывались, предъявляя хозяйке утраченную красоту.

– Ну давай, ладно, выберем ей украшение. Может, это вообще ошибка, вовсе не было ничего? – предположила Коко. – Может, они дружат?

– Ага. Издеваешься? – всхлипнула Мися. – Теперь все идиоты будут смеяться надо мной!

Шанель сдержалась, она подождала немного, пока Мися успокоится, и осторожно стала гладить ее по плечу:

– Не надо! Все живы, по крайней мере… ты поняла меня? Я старалась не думать никогда о других женщинах Боя, а ведь их было много. Я тоже могла ревновать и страдать. А теперь его просто нет… и какое значение теперь имеют его верность или его измены? – Они обе заплакали.

* * *

Позже Мися решила выйти к гостям – тихая, пропахшая пряными духами. Несмотря на то, что ей только что с огромным трудом удалось вернуть себе лицо хозяйки дома, пространство зала с ее появлением, как обычно, стало искриться, будто загорелась самая яркая лампа. Мися, никому не улыбаясь, прошла сквозь толпу гостей, дернула тяжелые бронзовые ручки и распахнула двери на террасу – июньский воздух от реки и из сада Тюильри заполнил зал, всем стало и зябко, и весело.

Пуленк увлеченно извлекал из клавиатуры резкие звуки. Его приятель Мийо, полный молодой человек, стучал по крышке инструмента как по барабану. Под роялем, полулежа среди бутылок и ведерок для льда, спорили Кокто и Стравинский. Леонид Мясин и Дягилев сидели рядом на низком диване под пальмой, разговаривали и пили шампанское. Импресарио выглядел уставшим, яркая белая прядь, обычно зачесанная назад, некрасиво прилипла ко лбу. Пикассо расположился, вытянув ноги, в кресле у другой стены. Серт так и не появился.

– Хочешь познакомиться с Пикассо? – Мися повела Коко к художникам. – Там с ним Натали Гончарова, художница, и ее муж, Ларионов, они из Москвы. Декорации Ларионова однажды в Лондоне повесили вверх ногами, и никто не заметил, представляешь? Вот такой художник. А Гончарова мне нравится. Наш Пабло тоже скоро станет русским: Ольга говорила, что они поедут в Россию, познакомить маленького Паоло с бабушкой. Ты знаешь, что я крестная их сына? – на ходу объясняла Мися.

Дягилев, неловко побарахтавшись, выбрался из диванных подушек и предложил тост за хозяйку дома. Все подходили к Мисе, чтобы поцеловать руку или чокнуться.

– Внимание! Господа, дамы, внимание! – тонким голосом объявил Корибут-Кубитович. Он стоял в центре зала, держа корзину под кружевной накидкой. – Наш Сергей Павлович хочет сделать объявление!

Дягилев взял корзину.

– Миленькие мои, это для нашего Леонида Федоровича! «Пульчинелла» – его новая победа. Ура! – он сдернул кружево с корзины и поставил ее на пол перед танцовщиком – будто низко поклонился.

Кто-то заиграл туш. Крошечный щенок грифона, с лохматой мордой и мутными глазами, проснувшись от шума, изумленно вертел головой.

– Вот, мой Лёля, подарок. Это кроме картины, разумеется! Ты такого хотел, голубчик?

Щенок чихнул, потом потянулся, позевывая, и стал энергично выбираться из корзины. Мясин и балерины бросились к нему, но маленькое существо быстро заковыляло в сторону рояля, к растянувшемуся на паркете Жану Кокто. Мясин поймал щенка и взял на руки; Дягилев стал гладить шелковую собачью спину. Балерины щебетали.

– Мики, назовем его наш Мики, – Мясин смотрел на импресарио с нежностью.

Шанель сборище напоминало безалаберную, очень шумную семью.

Швейцария, Сан-Моритц, 1948 год,

Поль Моран

Мы с мадемуазель встречались каждый вечер, и так всю неделю. Интереснее всего было не изложение событий, которые она трактовала вольно и пристрастно, а иногда и вовсе неправдоподобно; в этом моя жена была права. Любопытны были обобщения, они появились не только потому, что мадемуазель, находясь в недобровольной ссылке в Швейцарии, поневоле была отстранена от активного действия. Она была унижена, да, – и собственным бездействием, и осуждением людей. Передо мной была сильная, талантливая женщина, хорошо понимавшая, что больше никогда не поднимется на высоты, где она долго царствовала. И это побуждало ее философствовать.

– Чья была идея заказать духи твоего имени?

Она молчала и курила. Потом заговорила будто нехотя, но я видел, что она старается быть честной.

– Мися сказала, что раз у меня появилась новая клиентура – аристократки и богатые чудачки, – надо чем-то отличаться от других домов моды. Сделать приятные подарки; вот, сказала она, флакон с твоим именем будет стоять в будуаре на столике и каждый день напоминать о тебе клиенткам. Ну а дальше… – мадемуазель состроила гримасу. – Больше, собственно, Мися не сделала ничего. А что она могла?

– И как вы попали к этому парфюмеру?

– Его зовут Эрнест Бо, и, кстати, сейчас… – И тут Коко задумалась и умолкла.

– Что?

– Ничего, потом.

Она тяжело вздохнула, будто вспоминала о чем-то неприятном. И вдруг улыбнулась растроганно:

– Когда я познакомилась с князем Дмитрием Романовым, он был бледный, такой изысканный, словно и не человек вовсе… грустный, и вокруг него, вернее от него, был чудесный аромат! Настоящие духи принца. Потом случайно мы встретили его в Биаррице. Мися запросто, бесцеремонно – ты знаешь ее – спросила тогда: «Около вас пахнет как в раю, вам кто-нибудь говорил?» Да, с этого все началось. Мисе всегда было наплевать, кто перед ней. Она не различает.

– И что? Его высочество в ответ сказал, что поможет с духами?

– Что ты, не было речи о том, чтобы он участвовал в наших делах. Говорю же, он был нездешнее существо. Если бы во мне было Мисино нахальство, я бы у него поинтересовалась: «Ваше высочество, я хочу понять, каким образом скроен ваш мундир, который позволяет вам скрывать крылья». Уж сколько тогда русских князей, княгинь и графов было в Париже, ты помнишь, каждая уличная девица называлась русской аристократкой, чтобы сделать приятное клиенту. Но князь Дмитрий и его сестра были настоящими. Даже если бы он был в рубище, все бы поняли, что это принц крови. Каким-то образом, уже не помню как, мы раздобыли адрес его парфюмера, Эрнеста Бо, он тоже приехал из России. Мы с Мисей ездили в Грасс, вернее это где-то недалеко от Грасса, там была лаборатория парфюмерной фабрики. Мися всю дорогу мне морочила голову, что в духах, как в искусстве, особенно в музыке, может воплотиться время, что во флаконе могут быть собраны приметы воздуха, земли и даже городской мостовой. Этот обычный бред Миси! Я не очень понимала, вернее совсем не могла понять, нужно ли мне это, можно ведь было для подарков просто купить сто флаконов какого-нибудь «Коти» или любого другого, это было бы проще. К тому же парфюмер встретил нас недоверчиво – какие-то дамочки явились в лабораторию полюбопытствовать… У него были заготовки ароматов, насколько я понимаю, сочиненные еще в России. Знаешь, как дорого он себя ценил, о! Эрнест Бо француз, но вырос в Москве и привык жить как настоящий русский аристократ. Так вот он хотел, чтобы я платила вперед за аромат, который выберу! Мы попробовали духи, которые он выставил в колбочках, несколько вариантов. Просто понюхали и уехали.

– Те духи, что стали знаменитой «пятеркой», ты сразу выбрала?

– Они показались мне странными. Хотя не были самыми странными из тех, что он предложил. Самыми необычными были, пожалуй, под номером «22», мы их тоже выпустили позже. Как раз в то время, в 20-м году, я ненавидела это число, потому что Бой погиб 22 декабря, если ты помнишь. А «пятерка»… Мися сказала, что этот запах можно сравнить с музыкой Стравинского: в нем есть и классика, и новые сочетания, непривычные. Не знаю, как это объяснить, но правда очень похоже. А все они тогда, в двадцатом году, – Дягилев, Мися, Эрик Сати, – уверяли, что у Игоря Стравинского лучшая современная музыка мира, то есть она точнее всего выразила время, в которое мы жили. Наверное, они были правы, они все-таки понимали… И представь, как раз в то лето Стравинский был в меня влюблен.

Лицо мадемуазель просветлело.

– Но название духам ты дала? – мне не хотелось, чтобы она перешла на другую тему.

Феноменальный успех ее духов, как мне казалось, – самое поразительное, что произошло в ее жизни. И они появились спустя всего несколько месяцев после смерти Боя Кейпела, будто рок выплатил ей компенсацию за страдания. Была и другая причина: моя жена любила духи, на мой взгляд, ее страсть к ароматам была немного болезненной. Хотя не неприятной. У Елены были собраны, наверное, все «Герлены» и большинство флаконов «Коти», на полке стояли духи от «Дана» и «Пату». Разумеется, флаконы от Шанель там тоже были. Пытаясь узнать что-то новое о парфюмерии из уст самой Коко, я рассчитывал, что этим затушу обиду Елены за немного испорченную поездку на зимние игры.

– Да! Я все старалась оформлять цифрой «пять»: показы коллекций проводила пятого числа пятого месяца, в мае, и так далее.

Я подумал, что ее вера в магию цифр, скорее всего, от Боя. Он был энергичным, удачливым человеком, но при этом увлекался нумерологией, спиритизмом и, по-моему, был очень суеверным.

– И почему, как ты думаешь, флакон я выбрала такой простой? – самодовольно продолжала Коко. – Это уже потом пустоголовые журналисты придумали про «штоф русской водки» или, того глупее, про карманную бутылку виски в память о Бое. На самом деле мне надо было быстро найти сто пятьдесят или двести одинаковых флаконов – я купила те, что были на заводе. Получилось правильно, хоть и нечаянно. Мужчины часто покупают духи в подарок, им важен флакон. Я предложила духи, которые хотели купить сами женщины, они вожделели именно жидкость, которая хорошо видна в простой по форме, прозрачной склянке. В этом была честность. – Мадемуазель говорила сосредоточенно и строго, как военачальник рассуждает о правилах ведения битвы. – И необходимая новизна. До меня парфюмерам-мужчинам нравились флаконы Лалика из дымчатого стекла.

Она мечтательно задумалась и вдруг сказала:

– Между прочим, Полё, про духи мы с тобой в книге вообще рассказывать не будем…

Я опешил.

– Но как? По всему миру… каждый знает их, слышал или хотя бы раз в жизни купил, благодаря им каждый знает тебя, и правда, никто до тебя не додумался назвать так просто: «номер пять», «двадцать два».

– Конечно, каждый знает меня и мои духи. Но пока совсем неясно, как закончится моя борьба. Я еще не сказала свое последнее слово! – и она погрозила в пространство кулачком в перстнях, браслеты звонко сдвинулись, подтвердив угрозу.

Я понимал, кому она грозит, но нюансы истории с духами ее имени мне были неизвестны, их не знал почти никто, по крайней мере во Франции. Предполагаю, спецслужбы США и какие-то люди вермахта были осведомлены лучше. Именно эти подробности были интересны мне и, полагаю, многим людям. Однако я понял, что едва ли она будет сейчас откровенна со мной.

– Хорошо, объясни мне просто, как произошло, что из обычного подарка твоим клиенткам на Рождество получилось событие, такой успех… наверняка твое гениальное чутье сработало, – осторожно польстил я.

– Действительно, аромат своих первых духов я выбрала верно, – неожиданно легко клюнула на мою уловку Коко. Очевидно, она хотела избежать разговора о духах, но в то же время ей нравилось рассуждать об этом. – Из-за легкости, даже ничтожности задачи – всего лишь подарки, ты правильно сказал! – я чувствовала себя свободной. Знаешь, самое главное в жизни надо выбирать именно так. Легко и случайно. Я вообще никогда ничего не умела делать по заказу, начинала лениться. Только сама, только при полной свободе я делала все до конца и как надо. – Последовала долгая пауза, я решил, что больше она мне ничего не расскажет.

Но мадемуазель встала, позвала служанку, распорядилась насчет сервировки ужина и продолжила:

– Сто или двести флаконов подарков кончились в течение недели, клиентки возвращались, буквально выклянчивали духи, предлагали мне деньги. Я вообще не ожидала такого, но стало ясно, что нужно не дарить, а продавать «пятерку», реклама-то уже была сделана. Я вникла в возможные цифры прибыли, и меня поразило, насколько выгодно продавать духи и насколько это проще, чем шить платья. В отличие от одежды ты можешь продавать духи, полюбившиеся клиенткам, годами. И каждый флакон, и коробочка прославляют твое имя. Очень важно угадать с ценой, причем к себестоимости это не имеет никакого отношения. И пожалуйста, волшебство длится и длится: клиентки уверены, что столовая ложка волшебной жидкости придает им силу! Меняет! Делает похожей на меня или на девушку с рекламной афиши! Не надо ничего делать, достаточно двух капель с утра на запястье. Внушение, да? Но действительно похоже на чудо. Иллюзия роскоши, да, но как раз иллюзии продаются отменно.

– А ты сама «пятеркой» душилась тогда? – не удержался я.

Она рассмеялась:

– Хитрый Полё, хочешь знать главное.

– Чтобы понять.

– Мне хватало красоты и способности покорять, не было необходимости их усиливать. У меня была такая сумасшедшая жизнь, настолько интересная, что чаще всего я забывала подушиться. Вот теперь иногда достаю какой-нибудь флакон. Да! А Мися всегда поливалась с ног до головы, так что если мы с ней выходили вместе – а так было почти всегда, – душиться было бесполезно, она делала это за двоих.

– Расскажи мне только, пожалуйста, как тогда появилась парфюмерная фирма твоего имени. И все, больше не буду про это спрашивать, – поспешно добавил я.

– Ну, весной, по-моему. Да, в апреле 21-го года, после того Рождества с подарками, Мися на скачках поговорила с Полем и Пьером, этими Вертхаймерами, – мадемуазель выговорила фамилию братьев с интонацией, с какой моя жена Елена обычно говорила о страшных врагах человечества.

– Все-таки Мися вас свела? – не сдержался я.

– Случайно! – Коко раздраженно всплеснула руками. – Она еще со времен брака с Эдвардсом водила дружбу с толстосумами. Со всякими Ротшильдами и с этими братьями-бандитами тоже, – дернула плечом мадемуазель. – У них была старая фирма «Буржуа косметикс», ее купил еще их отец в прошлом веке. Самое главное, у них были фабрики, где делали парфюмерию. Я не собиралась затевать собственное производство парфюмерии, да и не потянула бы.

Я знал, что второй муж Миси, миллионер Альфред Эдвардс, приучил ее к немыслимой роскоши. На свадьбу он подарил ей средневековый замок, но Мися потребовала, чтобы этот замок, где ей было скучно, он продал и построил яхту. Яхта плавала по Сене, собирая к ногам прекрасной мадам Эдвардс друзей и поклонников по всему Парижу. Это был единственный в мире плавучий музыкальный салон с разряженной хозяйкой на борту. Существовала легенда, что однажды там пел Карузо и Мися бесцеремонно прервала его рулады: «Ненавижу неаполитанские песни». Карузо оскорбился, сообщил, что даже короли его не прерывали никогда, но на следующий день снова был у ее ног.

Мися развелась с Эдвардсом в 1909-м, к тому времени у нее уже был роман с Сертом, художником из Барселоны, который стал ее третьим супругом. Но Мися умела дружить, у нее остались связи с партнерами ее второго мужа.

– Какой контракт тебе предложили тогда Вертхаймеры? – осторожно спросил я, опасаясь, что она прекратит разговор или рассердится.

Мадемуазель ответила неожиданно обстоятельно:

– У меня вначале было десять процентов. У братьев-бандитов семьдесят. Еще двадцать процентов дали владельцу «Галери Лафайет», как его, – Бадер. Теофиль Бадер, он должен был продавать в своем магазине и делать рекламу. Вот так они меня надули. – Мадемуазель коротко вздохнула и, легко поднявшись, подошла к огромному окну. Огни в тот вечер горели, но каток был пуст. Ее силуэт с бокалом в руке, на фоне пейзажа за окном, напоминал фотографию первой рекламы ее духов. – Они у меня еще попляшут, – пригрозила она тихо. – Я им покажу. Вернее, там один остался, Пьер этот… Поль умер еще до войны.

– Но ты ведь сама согласилась на их условия?

– У меня не было опыта. Они брали на себя производство, упаковку, продажи, наконец. Откуда я знала, что спустя три-четыре года эти духи будут продаваться тысячами литров по всему миру? И что они… братья эти… будут нагло наживаться за мой счет! Зарабатывая миллионы! Миллионы долларов!

В дверь люкса постучали. Мадемуазель сообщили, что звонят из Лозанны.

– Соедините, – приказала она.

Поговорив в спальне, за закрытой дверью, она вернулась ко мне.

– Хватит про духи, поговорим о чем-нибудь интересном, Полё, – предложила она весело. – Завтра утром приедет Шпатц, соскучился. – Вдруг я увидел женщину немолодую, но полную жизни и веселую. – Можем позавтракать вместе.

Я не хотел встречаться с бароном Гансом фон Динклаге по прозвищу Шпатц, полковником вермахта, бывшим атташе фашистской Германии во Франции. Мы общались с ним в оккупированном Париже, в «Ритце», и продолжать знакомство у меня не было ни малейшего желания. Коко и Шпатц были вместе с 1940 года.

– Извини, у нас с Еленой на завтра другие планы. Прогулка, потом концерт в честь закрытия Олимпиады.

– Ясно. Тогда давай еще поговорим сегодня, – неожиданно благодушно отозвалась она. – Завтра, получается, уже не увидимся, закончить не успеем. Мы со Шпатцем к вечеру уедем.

Глаза мадемуазель сияли! Неужели она все еще влюблена?

Мы с ней очень тепло расстались в тот вечер и договорились, что неделю-другую я поработаю над своими записями и потом покажу их ей, свяжусь через ее отель в Лозанне.

На следующее утро я еще спал, когда Елена вернулась с утренней прогулки.

– Слушай, я заходила в аптеку рядом с отелем и нос к носу столкнулась с мадемуазель! Такая радостная, под руку с мужчиной.

Я еще не проснулся:

– Она сказала вчера, что возвращается Шпатц.

– Что я, Шпатца не знаю? Это был разряженный старичок, ее ровесник. Мне показалось, француз. Они за завтраком ворковали, глаз не сводили друг с друга. Она меня даже не заметила.

Биарриц, июль 1920 года

Коко приезжала в Биарриц работать. Ее магазин, двухэтажная вилла напротив казино «Бельвю», в сезон был открыт до одиннадцати вечера, там продавались самые дорогие вещи из коллекции этого года. Все, что было не продано в Париже, летом улетало здесь: шляпы новых фасонов, платья по три-четыре тысячи франков, дорогие пальто и аксессуары.

Бой Кейпел арендовал для Коко эту виллу под магазин в 1916-м. Тогда еще шла война, Биарриц был полон людьми, нажившимися на военных поставках. Бой прекрасно это знал, поскольку тоже с начала войны утроил свое состояние, в то время как солдаты убивали друг друга и бедные семьи нищали. Дела магазина сразу пошли так успешно, что спустя полгода Шанель выкупила здание и вернула Бою все деньги. Управляла отделением фирмы в Биаррице ее сестра Антуанна, но каждый июль Коко отправляла сестру отдыхать в Париж или на Лазурный Берег, а сама приезжала, чтобы проверить счета филиала и работу персонала. Здесь она вставала так же рано, как и в Париже, кофе пила уже в магазине, в кабинете на втором этаже. Там на огромном столе в строгом порядке лежали бухгалтерские книги и аккуратными стопками были разложены счета. Бухгалтеру и двум помощницам приходилось часами простаивать, наблюдая, как Шанель, бормоча и нахмурившись, досконально проверяет каждую бумажку, щелкая костяшками на счетах.

Мадам Серт, которую Шанель тоже привезла в Биарриц, с лицом, оплывшим от выпитого накануне шампанского, выходила из своей комнаты к полудню, когда спастись от жары можно было только рядом с океаном. Мися впервые оказалась на курорте без мужа. Кое-как одевшись без помощи горничной, перед зеркалами, ставшими ей ненавистными, она шла в ресторан при казино и там на террасе до вечера сидела и смотрела на волны. Она не чувствовала себя оставленной или проигравшей, скорее была удивлена непривычным одиночеством, не без любопытства прислушиваясь к нему.

В разгар сезона, с утра до позднего вечера, праздные люди гуляли по набережной, сидели в кафе и под пляжными зонтиками. Вокруг казино к вечеру собиралась толпа – одни выходили из сверкающих дверей, другие собирались войти. Можно было видеть французских и испанских аристократов (до границы с Испанией всего тридцать километров), богатых и обедневших русских, американских миллионеров в поисках приключений. В общем, Биарриц собирал бездельников и любителей приключений со всего света.

Иногда Мися видела за соседними столами знакомых, несколько раз – румынскую княжну и поэтессу Марту Бибеску; завидев ее, мадам Серт громко звала официанта и приказывала развернуть кресло спиной к румынке. Румынская княжна была любовницей барона де Жувенеля, мужа Мисиной подруги, писательницы Колетт. Присутствие Бибеску в Биаррице бесило Мисю, напоминая о собственной беде.

Перед этим в Париже Мися, используя свою обычную тактику – действовать напролом, стала по нескольку раз в день писать записки молодой скульпторше, приглашая ее позавтракать в «Ритце». Долго ответа не было, потом последовал вежливый отказ, но Мися не сдавалась, и наконец, к удивлению Коко, встреча была назначена. Княжна Русудан Мдивани предупредила, что будет со старшей сестрой. Мися слезно упросила Шанель присутствовать на этой встрече.

Предварительно Мися, задействовав связи среди высших полицейских чинов, выяснила подробности о семействе Мдивани. Они эмигрировали из Батуми, отец был когда-то то ли губернатором, то ли военным комендантом города. Мать, наполовину грузинка, наполовину полька, умерла уже в Париже. Кроме двух сестер, которые жили с отцом в скромном пансионе «Отель де Версаль» на Монмартре, были сыновья – трое братьев. Молодые Мдивани уехали в США, жили то в Нью-Йорке, то в Лос-Анджелесе. Знакомые сказали Мисе, что, по утверждению других эмигрантов, ни в русских дворянских грамотах, ни в грузинских княжеский род Мдивани не числится. Некоторые соотечественники были раздражены «выскочками», прямо называли Мдивани самозванцами, но как раз это Мисю не волновало: Серт явно прельстился не княжеским титулом.

Русудан Мдивани оказалась юной высокой девушкой, с мягкими, не вполне оформившимися чертами лица. У нее были зеленые глаза и вьющиеся волосы редкого пепельного цвета. Русудан легко краснела и все время застенчиво улыбалась. Однако, как многие из эмигрантов, совершивших переход из одной реальности в другую, несмотря на застенчивость, она была способна на смелые поступки. В студию к известному художнику Хосе Марии Серту девушка пришла сама, чтобы показать свои работы, маленькие фигуры играющих детей. Она искренне восхищалась полотнами каталонца и, может быть, еще больше его мастерской в центре Парижа – двухсотметровой, с высоченными потолками, огромными окнами, выходящими на бульвар, и с камином. Руся – так звали девушку родные – призналась Серту, что ей самой работать негде, семья ютится в двух тесных комнатах. Серт в первую же встречу предложил ей заниматься скульптурой у него в студии. Мися краем уха слышала тогда от мужа о визите молодой грузинки, но не обратила на новость внимания, ей не приходило в голову ревновать. И вот, всего за два месяца, Серт похудел, стал рассеянным, полюбил мыться и даже пытался наряжаться.

Встреча мадам Серт с соперницей в «Ритце» получилась ожидаемо глупой. Сначала говорили только Мися и сестра скульпторши Нина, решительная высокая брюнетка. Русудан сидела красная, было заметно, что ей хочется заплакать или хотя бы спрятаться под столом от взгляда Миси, которая из женщины без возраста, безгранично уверенной в себе, стала пожилой дамой с нездоровым цветом лица и полубезумными глазами. Шанель за завтраком в уме прикидывала расходы на шелк для новой партии блузок, она заранее решила не обращать внимания на бред подруги и приготовилась, если понадобится, сразу увести ее к себе в мастерскую, которая как раз на соседней улице от «Ритца».

Мися путано объясняла молодым эмигранткам (старшей было года двадцать три, Русе едва ли исполнилось восемнадцать), что мужчины себя не понимают и такое поведение у них, у мужчин, с самого детства. Особенно ее муж Жожо не способен к сознательности – он крупный, но младенец, смотрит на мир ее глазами, привык ловить каждое слово Миси, угадывать и исполнять ее желания, без любимой спутницы жизни он неминуемо погибнет от тоски.

– Кто-нибудь хочет гибели большого художника? – вопрошала Мися проникновенно.

Коко морщилась и мысленно пыталась вернуться к расчетам баланса прибыли и расходов. Руся в ужасе расширяла глаза, отрицательно трясла головой, локоны девушки порхали, щеки алели, она становилась еще красивее.

Мадам Серт попыталась всучить Русудан ожерелье из розовых топазов. Сначала Мися нервно то открывала бархатную коробку, то закрывала, громко щелкая замком, рискуя прищемить себе пальцы. Потом она вынула сверкающую нить и без предупреждения неловко потянулась к шее девушки, та ошарашенно отпрянула. Сестры стали так бурно протестовать, будто в руках Миси было нечто угрожающее жизни юной скульпторши, вроде веретена злой феи.

Старшая сестра сначала вела себя резко, она пришла защищать Русудан, но, убедившись, что жена Серта не нападает, лишь говорит нелепые слова, что вполне объяснимо в ее возрасте и положении, – расслабилась, даже предложила пообедать здесь же, в «Ритце», чтобы в знак «чистых намерений», как она выразилась, за одним столом собрались месье Серт, мадам Серт и сестры Мдивани с отцом-генералом. Руся тем временем пришла в себя: к ней вернулся аппетит, она съела несколько пирожных. Мися подвинула девушке всю тарелку и с изумлением смотрела, как та быстро ест. Наевшись, Руся не к месту рассказала про встречу со смешной собакой на бульваре утром.

– Так жаль, что хозяйка отеля, где мы живем, не разрешает держать собак, – посетовала Руся. – У нас раньше был свой дом и сад огромный. Лошади и собаки, павлины…

– А Жожо всегда говорил мне, что не потерпит собаку в нашей семье, потому что не хочет делить меня ни с одним живым существом на свете, – перебила ее Мися. Это прозвучало жалко.

Коко потеряла терпение и сказала, что ей пора работать. Сестры Мдивани тоже поспешно откланялись. Подругу Коко увела с собой.

Еще несколько дней после безумного завтрака Мися караулила мужа в кафе напротив его студии, потом являлась к Коко в мастерскую среди дня, допекала ее восторгами по поводу внешности и ума Русудан Мдивани.

– Она могла быть нашим ребенком! Я же смотрю на нее – это будто наша дочь! Даже похожа! Жожо просто перепутал свои чувства, у него это пройдет. Жожо первый будет смеяться над собой! Мне надо объяснить ему все, а он прячется где-то, глупый, боится, что я стану его упрекать. Я же, наоборот… Без меня он не сможет разобраться со всем этим!

Выговорившись, Мися засыпала у Шанель на третьем этаже мастерской, на диване.

У себя в особняке она в те дни собирала компании художников во главе с Кокто; они нюхали, пили, курили, хохотали и потом танцевали под фортепьяно и били посуду. В конце концов Коко увезла Мисю в Биарриц, внушив ей, что если она оставит Серта в покое, он наверняка одумается и приедет на курорт. Коко заехала на Рю де Бон, сама собрала вещи подруги, взяла ее за руку и усадила в автомобиль почти насильно.

Теперь Мися дулась, скучая в Биаррице. Она каждый вечер ждала мужа в их любимом ресторане, за столиком на террасе с видом на океан и Гранд-пляж, утыканный полосатыми зонтами. С каждым приходящим валом океанской воды она обещала себе перестать представлять, что сейчас делают Жожо и Русудан в Париже, но с новой волной, с новым вздохом навязчивые мысли возвращались. В дни, когда ветер становился таким сильным, что опрокидывал зонты и выгонял с пляжа людей, Мися оставалась сидеть на террасе, застыв в кресле, пристально наблюдая быстрое крушение идиллии временного мира отдыхающих. Она обратила внимание, что первые полчаса, когда шторм только начинался, опрокидывая на пробу первые зонтики и некоторые стулья и заставляя бездельников носиться по песку за шляпами, – никто не хотел верить в неизбежность капитуляции. Упрямые люди пытались приспособиться, укрепляли зонты, покрепче затягивали ленты шляп. А ветер дул все сильнее, порывы были все неожиданней, угрожая всем оставшимся на Гранд-пляже, неся гибель тем, кто осмеливался близко подойти к океану, разрушая опоры летних террас и кафе.

Мися застывала, вцепившись в подлокотники кресла, и жадно наблюдала всепоглощающий хаос. Два официанта, атланты в белых фартуках, дежурили рядом с ней; они держали конструкции веранды, чтобы те не упали на голову странной, но такой щедрой даме. Мися размышляла, почему годы счастья не оставили в душе такого же яркого отпечатка, как впечатления последнего месяца: «Может, то, что ранит, способно принять четкую форму, врезается в память? А приятное – признания и комплименты, музыка, красота – это эфемерно и улетает, почти не запоминаясь». Страдания ревности оказались мучительными, но необычными и новыми, Мися с горьким любопытством вглядывалась в свой новый мир, изучала собственные ощущения и эмоции.

* * *

В Биаррице отдыхало много семей русских эмигрантов. По сравнению с Лазурным Берегом Баскское побережье было более дешевым, поэтому русские семьи купили здесь дома еще до войны. Однажды, направляясь поужинать, Коко и Мися встретили на набережной даму лет сорока в темной шляпе с черной вуалью.

– Смотри туда, сестра великого князя Дмитрия! – Мися толкнула подругу в бок.

Дама улыбнулась им и подошла сама:

– Здравствуйте, вы ведь – мадемуазель Шанель?

– Да, а меня зовут мадам Серт… Ваше высочество! – встряла Мися и зачем-то сделала книксен.

– Так приятно встретить вас… мадам, мадемуазель, – кивнула дама, но смотрела она только на Шанель. – Каждый день хожу мимо двери вашего магазина, мадемуазель, но не решилась зайти.

Великая княгиня Мария Павловна была одета почти бедно, круглое лицо очень украшали ямочки на щеках, крупный нос и большие, немного навыкате, серо-голубые глаза контрастировали с мягким овалом лица.

– Завтра я буду с самого утра, заходите, – пригласила Коко и машинально осмотрела наряд дамы, та явно смутилась. – Хотели бы подобрать что-то из одежды?

– Нет… к сожалению, завтра не смогу, я еду в Сан-Себастьян, вдовствующая королева-мать пришлет с утра авто. Можно мне прийти послезавтра, с моей знакомой, часов в двенадцать?

– Хорошо, в полдень послезавтра, – согласилась Шанель. – Я каждый день работаю.

– Простите, мадемуазель, я не уверена, что мы купим что-то… во всяком случае, я.

– Да как хотите, конечно, – равнодушно пожала плечами Коко.

Когда они попрощались, Мися заметила:

– Она в темной шляпке. Летом! – Сама она, как и Коко, была в белом канотье и перчатках.

– Наверное, мало денег, – Коко крутила в руках белый зонтик от солнца.

– А как же драгоценности царской семьи? И эта вдовствующая испанская королева – Кристина, кажется? Они же наверняка родственницы, могла бы помочь, – вслух рассуждала Мися.

– В любом случае ее брат выглядит гораздо лучше, – пожала плечами Шанель.

– Но он совсем молодой, лет двадцать пять, наверное.

Все последующие дни, как и в предыдущие, Мися с обеда пила шампанское, мрачнея с каждым бокалом, и писала длинные письма Серту. Потом она смотрела на океан, то и дело проваливаясь в тяжелую дремоту под визг резвящихся на пляже детей и мерный ритм волн. Ужинали они с Коко вдвоем, издали приветствуя знакомых, но стараясь ни с кем не общаться.

– Я думала, ты зайдешь в магазин, я же утром напомнила тебе, что придет русская княгиня, – упрекнула ее уставшая Коко. Кроме работы с посетителями, она весь день сверяла счета. – Могла бы хоть раз мне помочь, Мися.

– Ничего ты не говорила, не придумывай. Ты вообще утром не заходила ко мне.

Коко коротко вздохнула, она не спорила с подругой в эти дни.

– В общем, Павловна приходила ко мне с англичанкой, та купила для себя два платья. Сама княгиня ничего не взяла.

– Ей не нравится?

– Павловна, кажется, ничего не может себе позволить. Или не хочет, я не знаю.

– Ты называешь ее «Павловна»? – фыркнула Мися.

– Она сама сказала: «меня зовут Мария Павловна», не могу же я звать ее мадам Мария, неприлично. Зову по фамилии – «мадам Павловна», а что?

– Ты идиотка, Коко! – Мися расхохоталась, впервые за много дней. – Это у русских называется «имя отца». Ты же не станешь Сержа Дягилева так звать – «Павлович». А княгиня была раньше Романова, потом была замужем за шведским принцем и развелась, теперь у нее русский муж по фамилии Путятин, он, кажется, тоже князь. Мне Дяг все про нее и ее брата рассказывал, хотя я мало что помню. Но это твое «Павловна» – просто позор! – и Мися снова расхохоталась.

– Значит, она мадам, как его, Путятина?

– Вряд ли ей понравится «мадам Путятина», – фыркнула Мися. – Она ведь родилась великой княгиней Романовой, вообще-то. У них это царская фамилия. Ее первый муж стал шведским королем.

– Как мне ее называть тогда? Ты меня запутала, – возмутилась Коко.

– Только не «Павловна», это глупо. Безграмотно!

Показать свою необразованность – один из главных, тщательно скрываемых страхов Шанель. В отличие от Миси, у нее не было бабушки-фрейлины, близкой подруги королевы Дании, и другой бабушки-музыкантши, любовницы Ференца Листа. У Шанель не было, как у Миси, отца – известного скульптора, реставратора царских дворцов, и мужа-художника, который знает все про искусство, современное и старое. И вдобавок двух бывших мужей, владевших парижскими журналами.

До семи лет Коко воспитывали мать-крестьянка и отец – бродячий торговец, а после смерти матери – простые монашки. Со временем Коко приучила себя спокойно относиться к превосходству других людей в сферах культуры, искусства, – с таким превосходством она сталкивалась постоянно. Общение с Боем и позже с Сертами дало ей уверенность в том, что ее собственные качества – энергичность, работоспособность, деловая хватка, наконец, смелость в создании новой одежды – могут восхищать других и цениться не меньше, чем образованность или творческая одаренность иных ее знакомых.

– Она пригласила нас на обед к русским, в субботу. В Сен-Жан де Лус, – сказала Коко.

– Не пойду, – надула губы Мися. – Почему ты считаешь, что мы везде должны ходить вместе? У меня есть муж. Я жду Жожо. Он чувствует, что я думаю о нем каждый миг.

– Но ты же не оставишь меня, правда? Сама видишь, я даже не знаю, как обращаться к этим русским, – Коко действительно не была уверена, что справится одна. – Пожалуйста, Мися!

– А если Жожо приедет в этот день? – нахмурила брови мадам Серт.

– Оставим записку, – серьезно пообещала Шанель. – Подождет немного. Теперь все готово к его приезду.

Накануне Шанель украсила гостевые апартаменты своей виллы двумя новыми картинами, купила широкую кровать для спальни, велела расставить вазы с белыми розами и даже арендовала рояль, надеясь, что музицирование отвлечет Мисю.

– Да, когда принцессы крови лишаются своего ремесла – быть принцессами, – жалко смотреть на них, – вздохнула Мися рассудительно. – Ольга Пикассо говорила, что после развода со шведским принцем Вильгельмом, который теперь король, княгиня Мария не имеет права видеть своего сына, уже несколько лет. Он остался в Швеции. А другой сын, от Путятина, совсем недавно, может год назад, умер, когда они спасались в Бухаресте, во дворце королевской семьи Румынии. Бедная.

– А как ты думаешь, если у них так много родственников по всей Европе – короли Испании, Англии, Румынии, – действительно, почему они им не помогают? – Коко подумала, что будет полезно обратить внимание Миси на горести других людей.

– Как ты себе это представляешь? Оставить близких родственников свергнутого русского царя при своем дворе? Дать им денег? Дяг считает, что правители Франции и Англии пока не знают, как там повернется дело в России. Испания, и тем более маленькая Румыния, смотрят на эти сильные страны и тоже выжидают. Даже если большевиков сбросят, что, вероятнее всего, скоро произойдет, так говорил Жожо, вряд ли в России будет восстановлена монархия. Так что никому они, бывшие принцы и принцессы, просто не нужны. А воспитание – знаю я это воспитание! Они только и умеют танцевать вальс на паркете! – Мися считала себя знатоком жизни аристократов, хотя всю жизнь общалась преимущественно с банкирами, композиторами, журналистами и художниками.

Коко еще меньше встречала людей благородной крови, ее лучшими клиентками до последнего времени были актрисы и кокотки. Лишь сейчас она получила возможность завязать новые знакомства.

– И еще они в винах хорошо разбираются, – авторитетно добавила Мися. – Знаешь что, давай закажем «Сотерн».

* * *

Дом генерала Бахметева, бывшего посла Императорской России в Вашингтоне, был добротным и просторным. Он стоял на возвышении, в зеленом парке над морем, рядом был теннисный корт и поле для игры в поло. Генерал Бахметев и его жена американка были благообразной пожилой парой. Детей им заменили маленькие собаки: навстречу гостьям, распушив хвосты-хризантемы, выбежали четыре задорных пекинеса, французские бульдоги остались дремать в подушках.

Княгиня Мария Павловна встречала гостей вместе с хозяином. Они повели Мисю и Шанель вдоль галереи портретов в парадном зале. Когда дипломатическая миссия Бахметева закончилась, он тщательно упаковал и переправил морем из Вашингтона в Биарриц портреты русских императоров, императриц, их родственников, всего несколько десятков картин. Бахметев был рад возможности показать свою коллекцию портретов Романовых новым гостям, у каждой картины он подробно рассказывал историю жизни изображенного на портрете. Мария Павловна при этом скромно молчала.

– Это, извольте посмотреть, сам государь император Александр III, дядя присутствующей здесь Ее высочества княгини Марии Павловны, – Бахметев поклонился княгине, она спокойно с улыбкой кивнула. – Вот портрет ее бабушки, и рядом – двоюродная тетя по отцовской линии. Мы с супругой счастливы, что Ее высочество оказала нам честь… Представьте, во времена моей молодости, когда я впервые попал в Зимний дворец в Санкт-Петербурге, со мной произошел забавнейший случай! Я перепутал великого князя Константина с его кузеном, великим князем Павлом, и это было непростительно, конечно.

Бахметев обстоятельно разъяснял переплетения генеалогических линий российской императорской семьи, говорил о своих впечатлениях от приемов в далеких дворцах, о своей любви к царской семье и преданности погибшей империи.

– Не могу больше, – прошептала Мися, закрывшись веером Малларме.

Хотя дом был устроен комфортно, к полудню воздух в гостиной, и особенно на галерее, где висели портреты, нагрелся. Они переходили по высокой лестнице от одной части галереи к другой. Коко запуталась в именах и титулах мужчин в мундирах и дам в лентах, она не надеялась запомнить хотя бы часть сказанного. Мися устала, и ей казалось, что если придется выслушать еще об одном царе или родственнике царя – она упадет от слабости.

– Юрий Петрович, – Мария Павловна заметила, что гостьи утомились, – не можем ли мы прерваться, чтобы продолжить осмотр после обеда?

– Конечно, – с сожалением согласился Бахметев. – Там у нас еще много прекрасных портретов, я о каждом могу поведать много уникальных фактов, – заверил он.

– Мы обязательно посмотрим. Потом. Сейчас я бы хотела предложить нашим гостьям выпить что-нибудь в саду, там прохладнее.

Мися сразу направилась в сад, громко отдуваясь и обмахиваясь веером.

– С вашего позволения, я пойду в столовую, помогу супруге. Обед начнем, когда приедут Его высочество? – спросил Бахметев у княгини.

– Мой муж и брат скоро должны быть, – кивнула Мария Павловна, она казалась истинной хозяйкой этого дома.

Дамы расположились в беседке перед столиком с напитками и большими вазами со льдом. Открывался просторный вид на горные террасы, спускающиеся к океану, внизу линия воды сливалась с небом. Коко с тревогой отметила, что Мися залпом выпила два бокала ледяного шампанского.

– Его зовут Китмир, – Мария Павловна приласкала черного пекинеса со смышленой мордочкой, он единственный из собратьев прибежал в беседку, другие дремали в доме, распластавшись на прохладном мраморном полу. – Китмир – персонаж шумерского эпоса, считается, что он приносит благоденствие.

– И как вы съездили к королеве, – осведомилась Мися, подливая себе шампанское; взгляд ее стал тяжелым, – Ваше высочество?

– Меня можно называть просто «мадам», мадам Серт. Ее величество вдовствующая королева Кристина принимала меня во дворце Миромар. Молодые король и королева Испании тоже всегда добры к нам, и кстати, король Альфонсо и королева скоро прибудут в Биарриц на турнир по поло… Мой брат и мой муж останутся, чтобы посмотреть турнир и встретиться с испанскими родственниками, с королевской семьей.

– Ого! – вдруг воскликнула Мися. Коко испугалась, что сейчас подруга ей подмигнет, но та сдержалась. – Отлично!

– Вы, наверное, удивлены, что я хожу в черном, – княгиня с улыбкой оглядела их светлые платья. – Я ношу траур по отцу и по сыну. Моего брата Владимира, сводного брата, тоже нет больше. Простите, что говорю об этом.

– Боже мой, как страшно… – всплеснула руками Мися и слегка отодвинулась, она боролась с икотой.

– Мадемуазель, я хотела сказать, что в Лондоне делала работу, отчасти схожую с вашей.

– И что это? – удивилась Коко.

– Может, это вовсе неинтересно. Но я восхищена вашими моделями. Они лаконичны, кажутся простыми, при этом я нахожу их изысканными. Вы словно работаете для будущего, во всяком случае, у меня такое ощущение.

– Спасибо, мадам, – Коко улыбнулась.

– И я решила рассказать, – Мария Павловна явно смутилась, но потом продолжила, пересилив себя: – Дело в том, что в Лондоне я вязала на заказ свитера и кардиганы. Честно должна признаться, заказов было немного. Но мне кажется, что-то у меня получалось, и это была радость – что-то сделать своими руками.

Коко молчала, пауза становилась неловкой.

– Я не сравниваю, конечно, но когда увидела вашу работу, я поняла, мадемуазель Шанель, что могла бы многому у вас поучиться. Дело в том, что только сейчас я осознала, насколько мы с братом не были подготовлены к настоящей жизни. – Она помолчала, поглаживая голову пекинеса; он терпел, прикрыв глаза. – Все же нам, женщинам, воспитанным подобным образом, гораздо легче, чем нашим мужчинам. Их готовили быть военными, в сущности, наши мужчины ничего не умеют. А нас, слава богу, учили рукоделию. Я в Лондоне сшила князю Дмитрию шесть пижам! И он был доволен, мне кажется.

Мися сделала большие глаза и беззвучно икнула.

– Я только хотела спросить вас, мадемуазель! Не сочтите вопрос бестактным… не будут ли уместны и в ваших магазинах вязаные свитера? – спросила княгиня.

– Свитера? – Шанель растерялась.

– Связанные вручную свитера для мужчин, – тихо повторила Мария Павловна. – Я работаю аккуратно и быстро, уверяю вас. Заказчики всегда были довольны.

Подумав, Коко спокойно ответила:

– Мне свитера не нужны, спасибо.

– Я поняла. – Лицо Марии Павловны покрылось пятнами. – Вот и мои родные приехали.

Княгиня пошла навстречу въезжавшему в ворота автомобилю. Пекинес Китмир бежал рядом, затем она, испугавшись, что автомобиль едет слишком быстро, взяла его на руки.

Новый «Ситроен» с резко выдвинутым, словно крупная вставная челюсть, капотом затормозил у крыльца, подняв облако пыли. Бахметевы тоже вышли навстречу прибывшим, вместе с ними выбежали собаки и громко залаяли. За рулем был Путятин, человек маленького роста, в шлеме и очках, с торчащими усами, в перчатках и высоких ботинках. Путятин с силой несколько раз нажал на клаксон. Затем из машины выпрыгнула большая белая собака, за ней появился высокий, очень бледный молодой человек – князь Дмитрий. Он нежно обнял сестру.

– Никогда больше не поеду с твоим мужем, Мари. Он хочет, чтобы мы одновременно покончили жизнь самоубийством. Бедного Гусара тошнило.

– А где твой мотоцикл?

– Камердинер едет на нем следом за нами. Никто в мире не способен угнаться за Сержем, он гонит как сумасшедший, – недовольно повторил Дмитрий.

Дмитрий поцеловал руки Мисе и Коко и, оставив их восхищенно улыбаться, пошел здороваться с хозяевами. Пес князя с достоинством аристократа переносил нападки хозяйских пекинесов и французских бульдогов, нарочито отворачиваясь и старательно делая вид, что не замечает их ничтожного лая.

Во время обеда князь Дмитрий задумчиво молчал, он ничего не ел и лишь пригубил вино. Прислуживали четверо слуг в белых перчатках. Коко чувствовала себя неловко среди множества приборов. Мария Павловна и ее муж, видимо, перед обедом говорили о чем-то неприятном, и княгиня за столом выглядела вялой и расстроенной. Вести разговор пришлось хозяину дома – его жена не говорила по-французски. Мися неожиданно оживилась и принялась кокетничать с генералом:

– И чем же вы занимаетесь, дорогой месье, круглый год в такой глуши?

– Пишу мемуары, мадам. И еще мы с супругой готовим лошадей, выписали тренера из Англии, наши лошади участвуют в скачках в Довиле и в турнире по поло. Сам король Альфонсо Испанский отметил нашего Принца. Хотите после обеда посмотреть на наших лошадей, мадам?

Мися лишь пожала плечами, к лошадям и автомобилям она относилась одинаково; когда-то у нее было и то, и другое, и она рассталась с ними без малейшего сожаления.

– А я люблю лошадей, месье, ухаживала за ними. Мне нравятся скачки… – произнесла Шанель. – Я бывала там только как зритель, конечно.

– Вы бываете на скачках в Довиле, мадемуазель? – воодушевился Бахметев, обрадовавшись, что нашлась тема для общего разговора.

– Мне пришлось провести много времени в Довиле, там открылся мой первый магазин. Еще до войны, а во время войны он стал успешным. И я жила четыре года в замке Руайе, там есть большие старинные конюшни. Мы целыми днями носились по лесам на лучших лошадях – это были лошади-чемпионы.

– Замок Руайе? Где это? – поинтересовался Бахметев.

При слове «замок» Мися скосила глаза к переносице и скривила рот, но промолчала. Ей было неприятно, что разговор крутится вокруг приключений Коко давних лет, не слишком хорошо Мисе известных и, разумеется, ей не интересных.

– Под Кампьеном, на севере. Там вокруг леса с широкими просеками, месье. Мои друзья тренировали лошадей и добились успехов в поло. На играх, конечно, я была только зрителем, но в выездке участвовала. Почти каждый день.

– А теперь, мадемуазель, у вас есть лошади?

– С началом войны забыла о них, уж очень много забот было в магазине в Довиле, дела в нем идут отлично, – снова похвалилась Коко. – Но я с удовольствием поглядела бы на ваших.

– Посмотрела! – шепотом поправила Мися, но так, что все услышали.

– Как раз хотел показать Его светлости нашего нового жеребца. Мы можем прогуляться к конюшням вместе с дамами. Не правда ли, Ваша светлость? – предложил Бахметев.

Князь Дмитрий кивнул, искоса взглянув на Коко.

После обеда Мися решительно отказалась от прогулки. В дамской комнате она заявила Коко, что «в жару на конюшнях воняет так, что у меня щиплет в носу. Уж лучше портреты русских царей, похожих один на другого. Ты обратила внимание, как чудесно пахнет от князя Дмитрия? У меня идея появилась! А что ты сказала про какой-то замок? Пошутила?» – не удержалась Мися и, не дожидаясь ответа, отправилась на террасу. Там она и осталась в обществе княгини и хозяйки дома, они разговаривали по-английски о пустяках.

– Ваше высочество, мадам, – вдруг вкрадчиво поинтересовалась Мися, – могу я спросить вас об одной тайне?

– Простите? – недоуменно нахмурилась Мария Павловна.

– Какими духами пользуется ваш брат? Аромат царский. Мне нужно такое для мужа.

– Это составляет наш парфюмер, он тоже из России, его зовут Эрнест Бо. Время от времени он презентует мне и брату образцы. Я сама не очень увлекаюсь, хотя в Лондоне даже пыталась заняться парфюмерией. Только у меня ничего не вышло, оказалось слишком сложным делом, и нужно вложить много денег.

– Он в Лондоне работает?

– Был там, но сейчас парфюмер Эрнест Бо работает недалеко от Канн, у него там лаборатория.

– Мадам, а вы не могли бы нас, Коко, то есть мадемуазель Шанель и меня, познакомить с этим парфюмером? – Мися представила, как подруга раздает клиенткам флаконы со словами: «Вот любимый аромат русской императорской семьи».

– Да. Я позвоню ему, когда вернусь в Париж. Полагаю, вы можете съездить к нему.

* * *

Коко шагала в направлении конюшен между русским генералом и князем Дмитрием. Их сопровождал лабрадор князя Гусар, и она приласкала его на ходу, Коко всегда любила крупных собак.

Больше десяти лет прошло с тех пор, как она стала нетребовательной подругой одного из лучших наездников Франции, Этьена Бальсана. Она не раз потом размышляла о том, за что может быть благодарна добродушному лошаднику Бальсану, и о том, чем же он ее так стал раздражать спустя четыре года их связи.

В двадцать с небольшим она работала в провинциальном городке Мулен продавщицей в чулочном магазине, мечтала петь на сцене. В свободное время она выступала со смешными песенками наподобие «Где наша Коко?» в кафе. Ее слушатели и поклонники – солдаты, прапорщики, сержанты расквартированного в городке полка и местные пожарные – твердили, что у «малышки большой талант, наверняка она будущая звезда сцены». Они требовали ее выступлений между номерами «настоящих» певиц и называли «наша малышка Коко». Габриэль уговорила свою тетю Адриенну Шанель, они были почти ровесницы, поехать вместе с ней в Виши к началу курортного сезона 1906 года, с тем чтобы Габриэль смогла наняться певицей на какую-нибудь площадку. В Виши не только пили целебную воду, но и каждый вечер слушали концерты в кафе, в парке, в варьете и отелях. Все, к кому обращались самоуверенные девицы Шанель, им отвечали, что с удовольствием взяли бы такую обаятельную девушку, но голоса у мадемуазель Габриэль Шанель, к сожалению, пока нет, его надо развивать. Пришлось обеим наняться подавальщицами воды в один из курортных бюветов. Надев белые фартуки и чепцы, Габриэль и Адриенна с утра до вечера наливали отдыхающим целебную жидкость.

В те годы отдых на курорте стал атрибутом модного образа жизни. Аристократы, богачи, даже европейские титулованные особы приезжали в Виши, чтобы оздоровиться волшебной водой, погулять. Дамы на прогулках демонстрировали лучшие туалеты. Актрисы и певицы в сезон выступали, завязывали выгодные знакомства, молоденькие кокотки и перезревшие куртизанки находили покровителей. В Париже трудно было попасть в общество людей, с которыми в Виши ты мог оказаться в одном павильоне, на скамейке или в кафе.

Первой повезло Адриенне. Она была красивее своей племянницы, манеры ее можно было назвать изящными, а осанку царственной. Нет, Адриенна не познакомилась с богатым мужчиной, но с ней сама захотела познакомиться крупная некрасивая дама в пышном наряде, она предложила Адриенне некое соглашение, секретные подробности которого Габриэль не знала (эту даму она про себя называла сводней). По окончании сезона в Виши дама поселила Адриенну Шанель в своей квартире в Мулене, вместе они стали выезжать на балы и светские вечера, где Адриенна свела знакомство с несколькими холостяками, местными землевладельцами, которые были не прочь завести молодую красивую подругу без больших претензий. Избалованные парижские кокотки были слишком дороги! Так у «тетушки» Адриенны появились поклонники: маркиз де Жюмильяк и граф де Бенак.

У Габриэль вскоре тоже появился поклонник, офицер полка, расквартированного в окрестностях Мулена, – Этьен Бальсан. Весной 1907 года Габриэль впервые попала к нему в замок Руайе, старое здание в северофранцузском стиле с конюшнями и парком. Они стали любовниками. Бросив работу, оставив выступления в жалком кафе-шантане, Габриэль поселилась в Руайе на долгих четыре года. Это был переход в другой мир, и, чтобы закрепиться в нем, от нее требовалось перерождение.

И Адриенна, и Габриэль – обе стали содержанками. Но ощущали себя по-разному. Адриенна дорого и пышно наряжалась, стала выглядеть и вести себя как кокотка, главной мечтой и целью ее было выйти замуж за одного из состоятельных аристократов, войти в «приличное общество». Цель была сколь желанной, столь и недосягаемой. Слишком многое должно было сложиться, чтобы такое чудо произошло: страсть мужчины, доходящая до зависимости, железная выдержка женщины, отсутствие влиятельных родственников и наследников у потенциального жениха и так далее. Коко поняла очень скоро, что подобные фантазии только вредят и заставляют терять драгоценное время: она видела боль в глазах разряженной Адриенны, разгуливающей в Довиле под руку с двумя холостяками. Коко замечала, с каким возмущением, даже отвращением отворачивались при виде ее тетушки «порядочные» дамы. Они никогда не пустят содержанку в свой круг.

Габриэль старалась не только поступать, но и думать иначе, убеждая себя, что ее отношения с Бальсаном другие.

Когда они познакомились, Бальсан просто хотел иметь подружку, живущую неподалеку от Руайе – захолустья, где так хорошо тренироваться его лошадям. В Руайе были не только старинные, но и переоборудованные конюшни: Бальсан построил помещения для тренеров и жокеев, нанял квалифицированных конюхов, там были все условия для главного увлечения хозяина. Этьен проводил в Руайе большую часть года. Если симпатичная, веселая малышка Коко будет жить рядом – это же здорово!

Одновременно в Париже у Бальсана был престижный, но обременительный роман с известной куртизанкой Эмильенной д’Алансон. Однажды Бальсан даже придумал привезти Эмильенну в Руайе и как бы невзначай познакомить с малышкой Коко, таким образом прекратив связь с ненасытной куртизанкой, которая обходилась ему слишком дорого.

На выходные в замок часто приезжали из Парижа друзья Бальсана, богатые повесы, тоже страстные лошадники, многие приезжали с любовницами. Кому-то из приятелей просто нечем было заняться, кроме скачек, кто-то прятался от родителей или от надоевшей пассии. Но постоянно в Руайе, если не считать прислуги, жила только Коко. Ей некуда было оттуда уехать.

Осознав свое, в сущности, беспомощное положение, она смогла сделать его не слишком унизительным. Габриэль придумала, чем может выгодно отличаться от столичных актрис, гораздо красивее, чем она. Коко разделила все увлечения с Бальсаном и его друзьями. Она научилась лихо скакать на лошади, вставала вместе с мужчинами и каждое утро отправлялась на тренировку. Коко полюбила конюшни, ухаживала за лошадьми. Ипподромы, лошади-фавориты, скаковые дорожки – это стало и ее миром. За завтраком она вместе с мужчинами просматривала информацию о предстоящих скачках, пыталась оценивать шансы на успех лошадей Бальсана, умела делать ставки, рассуждать о мышцах лошадей, зубах, насколько правильно они подкованы… Габриэль надеялась, что в роли товарища-сорванца ее не воспринимают как обычную содержанку. Ей очень повезло: Этьен был добрым малым, и он был сиротой, получившим наследство, так что у него не было проблем ни с родителями, ни с деньгами.

Однако вскоре выяснилось, что ему не жалко денег только на лошадей.

Иногда Бальсан не появлялся в Руайе по две-три недели, в замке было холодно и неуютно, Коко было одиноко. Слуги из местных крестьян не признавали ее хозяйкой, безошибочно чувствуя в ней «свою». По ночам она чувствовала себя покинутой, никому не нужной, иногда плакала, чаще сидела перед темным окном в оцепенении. Как в детстве в сиротском приюте, где ее некому было навещать: после смерти матери отец просто-напросто исчез, бросив Габриэль и ее сестер. И теперь, в двадцать лет, жаловаться ей по-прежнему было некому, и это немного помогало – жалеть себя было бесполезно. Вернуться в Мулен в чулочный магазин означало проигрыш, надо было удержаться в замке любой ценой. Но что ей было делать целыми днями? Она боролась, тренировалась с утра до вечера, чтобы лучше смотреться в седле, дружила с конюхами и жокеями. Коко от скуки прочитывала газеты, которых в замке было много, и романы, которых было всего два или три. Она просила Бальсана привезти ей из Парижа книги, но он забывал о ее просьбах. Габриэль никогда не встречала Бальсана подурневшей от слез, хотя иногда ей казалось, что он удивлен, снова застав ее в Руайе.

Бальсан возвращался из Парижа с друзьями и их подругами, в его замке часто гостили такие же сумасшедшие лошадники, заядлые игроки в поло. Когда народу было много, Габриэль было с кем поболтать и пококетничать, оставаясь в рамках приличий и не выходя из образа общей подружки, хорошенького сорванца. В честь его приезда она затевала вечеринку с переодеваниями, сочиняла себе и друзьям забавные наряды. Развлекаясь, все фотографировались в нелепых позах, создавали смешные образы – фотография была самым модным развлечением.

Бальсан в конце концов привязался к Габриэль, обсуждал с ней лошадей, брал ее на скачки в Шантийи и Лоншан, на турниры по поло. Единственное, у Габриэль никогда не было денег. На скачках, в компании богатых холостяков, надо было «соответствовать»… Как можно одеться «на выход», если Бальсан не понимает или же делает вид, что не понимает, сколько стоит амазонка, сшитая у приличного портного? Хорошо, амазонка от Ворта или Пуаре – это действительно слишком дорого. Пусть, Габриэль не будет наблюдать за игрой, сидя верхом на лошади, как это делают аристократки. Но на лужайку, где ей можно стоять, потому что там нет «приличных женщин», – туда ведь в чем-то надо прийти?

Бальсан делал вид, что ему все равно. Или ждал, что она попросит денег? А что будет потом – претензии, выяснение отношений, расставание? Шанель не решалась просить: злилась на себя, понимала, что этого не избежать, но не могла пересилить себя и попросить деньги на модную одежду. При этом было очевидно, что если в Довиле на скачках или в другом значимом месте он почувствует, что его спутница выглядит жалко, будет ее стыдиться – тогда «малышке Коко» останется лишь собрать вещи и покинуть замок. А потом что? Выйти замуж за крестьянина или лавочника? Снова идти торговать в сельский магазин?

Она будет цепляться. Ее называют в шутку «мальчиком на конюшне»? Пусть, зато она не похожа ни на одну из разряженных подружек Бальсана и его друзей. Образ скромной, но особенной девушки, «прекрасной лошадницы» – это неплохо. Большая шляпа сваливается, когда она скачет во весь опор? Коко придумала надевать канотье, пришпиливая его крупной булавкой, украсив его пером и лентой. Не на что купить свежее жабо? Галстук Бальсана подойдет, если, конечно, он согласится с ним расстаться. Поверх платья она надевала пальто-реглан графа де Лаборда, приятеля Бальсана. Да, так ни одна дама пока не носила. А ездить верхом, раз уж нет «амазонки» (и, надо полагать, никогда не будет), она будет в бриджах. Не зря же Габриэль научили шить в монастыре: она смастерила себе бриджи, сняв копию со штанов конюха. Свитера и фуфайки Этьена ей по колено, рукава болтаются? Рукава подвернуть, низ обрезать, к поясу приколоть розу из этой же ткани. Смешно? Нет, не будут смеяться, если очень прямо держать спину, будто сидишь в седле, и высоко поднять подбородок, будто у тебя благородное происхождение.

В таком наряде Габриэль Шанель была непохожа на кокотку, вообще ни на кого не похожа: совсем без драгоценностей, в мужском галстуке и грубом пальто! Прелестная, гордая, с густыми вьющимися волосами.

Надо все время улыбаться, наблюдая за скачками в бинокль, в то время как все смотрят на тебя, только что пальцем не показывают – вон там девушка в мужской одежде. Уродец.

Но быть веселой получалось не всегда: Коко больше не хохотала, как в первые полгода жизни с Бальсаном. Его скупость все больше ее раздражала, а будущее оставалось смутным, и это в двадцать восемь лет. Где ее счастливый случай?

…Вдыхая знакомый и любимый запах конюшни, Коко обсуждала с князем Дмитрием достоинства нового жеребца Бахметевых: насколько он хорош для игры в поло, не слишком ли нервный, успеет ли привыкнуть к новому хозяину до соревнований? Она подошла близко, погладила блестящий бок коня, тот повернул большую голову и заржал приветственно.

– Надо же, какой он красивый, – восхитилась Коко. Князь с улыбкой кивнул.

Париж, август 1920 года

Коко два раза прокатилась верхом с князем Дмитрием по окрестностям Биаррица, потом ездила с ним в горы в коляске его нового мотоцикла. Мися изобразила обиду: «Покидаешь меня, когда мне так плохо», и, довольная неожиданной свободой, укатила в Париж.

Все сложилось удачно: дома Мисю дожидалось письмо от Мориса Равеля. Композитор писал, что закончил работать над музыкой, которую когда-то давно заказал ему Дягилев, и просил ее организовать встречу с импресарио. «Русский балет» пока не уехал, проводились последние репетиции перед поездкой труппы в Испанию. Мися сразу позвонила Дягилеву, тот согласился прийти. В этом году у него были два балета на музыку Стравинского, нужны были представления в ином стиле. С Равелем он уже работал; восемь лет назад был поставлен балет «Дафнис и Хлоя» с декорациями Льва Бакста, главные партии тогда танцевали Нижинский и Карсавина.

Мися вдохновенно принялась подготавливать вечер, где она будет играть свою привычную главную роль.

Она придумала, как заставить Серта хоть на один вечер вернуться домой. Мися отправила ему на адрес студии очередное письмо: «Дорогой Жожо, Серж Дягилев будет в четверг у нас дома, он хочет, чтобы ты оформлял новый балет на музыку Равеля. Завтра в семь вечера, пожалуйста. Твоя Тоша, люблю».

Жожо ничего не написал в ответ, но она знала, что упустить возможность такой работы он не захочет.

Очутившись среди своих безделушек и любимых вещей мужа – расставленных повсюду маленьких деревьев из нефрита, китайских ваз, затейливых стеклянных абажуров, ширм, музыкальных шкатулок, рыцарских доспехов и медных сосудов, – Мися вновь почувствовала себя сильной. Серт всегда со страстью опустошал антикварные лавки во всех городах Европы, но сейчас иная страсть заставила его безжалостно покинуть все эти сокровища.

Однако Мися не собиралась сдаваться. Она вызвала двух помощниц для большой уборки, заказала для вечера закуски, лучшее вино.

Первыми на встречу явились Равель и юный Пуленк. При взгляде на Равеля, пестро одетого, в лакированных туфлях и котелке, Мися хотела было пошутить, что его малиновый фрак с голубым галстуком лишат сна всех модников Парижа, что смелостью он затмил самого Поля Пуаре, короля моды, но, помня про обидчивость композитора, сдержалась.

– Рада видеть вас, мэтр, в нашем доме! – сказала она.

– Мадам, прошу вас, не называйте меня «мэтр», – попросил Равель. – Мне неловко это слышать.

Стремление наряжаться, застенчивость, ранимое самолюбие человека слишком маленького роста у Равеля сочетались со смелыми поступками. В начале войны, когда его из-за недостаточного роста не взяли в армию, Равель все-таки добился мобилизации и стал военным шофером. Мужество композитора восхитило его почитателей, а Эрик Сати, который, в отличие от многих, не поддался тогда патриотическому порыву, сострил, что в следующую войну Равель будет служить в авиации – «и, разумеется, будет летать по небу на тяжелом грузовом автомобиле». А весной двадцатого года с Равелем произошел скандал: он отказался от ордена Почетного легиона, официально заявив, что награды и вообще знаки отличия противоречат его представлениям об искусстве и жизни. Равель был искренне удивлен, что многие осудили его за это. Работая в тишине и в одиночестве, он верил, что превратился в невидимку, – но письма возмущенных сограждан, сердитые статьи в газетах доказали, что это не так.

…Пока Равель устраивался у рояля и пробовал звук инструмента, Пуленк бегло просматривал ноты, готовясь ему помогать. Мися вышла на балкон и наблюдала, как у подъезда остановились две машины, это прибыл Дягилев со свитой. Из первого такси появились импресарио и Леонид Мясин. Из второй машины – одышливый Пафка Корибут-Кубитович, Стравинский и незнакомый Мисе щуплый господин.

– Вся русская гвардия явилась, – пробормотала Мися, улыбаясь. Дягилев послал ей воздушный поцелуй. Она оглядела улицу – вдалеке, над головами прохожих, возвышалась голова Серта в панаме. Мися почувствовала слабость в ногах, она не видела мужа две недели. Она прикрыла глаза на несколько секунд, потом улыбнулась, помахала мужу и пошла встречать гостей.

Равель тоже вышел к вновь прибывшим.

– Миленькая моя Мися, – Дягилев сердечно ее обнял и обернулся к Равелю. – Я счастлив, дорогой мэтр, что снова вижу вас! О, как вы элегантны, месье, куда там П-пуаре тягаться с вами!

Мися усмехнулась; всегда они с Сержем думают одинаково.

– Мися моя, помнишь нашего Валичку? – указал Дягилев на щуплого господина, своего ровесника, элегантного, с красивыми грустными глазами. – Вальтера Нувеля, ну помнишь его, еще до войны приезжал? Он тоже прекрасный пианист, как и ты.

Мися кивнула: она думала о том, что сейчас увидит мужа.

– Это чудо, представляешь, Валичке удалось бежать от большевиков. Он так страдал в разоренном Петербурге, – продолжал импресарио. – Голодал, болел, чуть не погиб, и теперь вот с нами… Представляете, господа, Валичка бежал через Финляндию! Еще зимой сбежал по льду залива и застрял в Финляндии, – объяснял Дягилев Равелю и Пуленку. – Это чудо настоящее… Слава богу! – Дягилев перекрестился.

– Хватит, Серж, перестань, прошу тебя… – тихо сказал Нувель по-русски.

– Валичка согласился быть администратором «Русского балета». Теперь все хорошо, – заключил Дягилев, обняв друга. – Ну, Мися, чем ты угощаешь нас сегодня?

– Музыкой, – улыбнулась она.

Тихо вошел Серт. Он осмотрел гостиную, будто пришел в незнакомый дом, потом поздоровался с каждым, пожав руку, жену поцеловал в щеку. Вышли официанты с закусками. Мися уселась в любимое кресло, обмахиваясь веером, она сделала Жожо знак подойти и сесть рядом, на широкий подлокотник кресла, раньше много вечеров он так сидел подле нее. Серт сделал вид, что не заметил ее жеста.

– Дорогой Равель! Что мы услышим сегодня? – ласково поинтересовался Дягилев.

– Сначала я назвал эту вещь «Вена», по замыслу это хореографическая поэма для оркестра, – серьезно начал композитор. – Но потом мне показалось, что точнее ее можно назвать просто «Вальс», это нечто вроде апофеоза венского вальса, и он перерастает в фантастический вихрь, – Равель волновался, говорил тихо, скороговоркой. – Такое фатальное кружение. То ли буря, то ли танец.

– Какое же счастье услышать вашу новую вещь, – подбодрил Равеля Дягилев.

– Это большая пьеса? – спросил Мясин.

– Минут на двадцать, может и больше. Пока что я не определился с темпом, – сказал композитор, вглядываясь в ноты.

– Значит, для одноактного балета, – определил хореограф.

Равель кивнул.

– У меня почти готово переложение для четырех рук, – Равель подошел к роялю. – Но это в другой раз, – улыбнулся он Пуленку. – Сегодня, господа, я исполню переложение своей симфонической поэмы «Вальс» для фортепьяно, для двух рук. – Он поклонился с достоинством. Слушатели приготовились.

Пуленк, Стравинский, Нувель, Мися были ошеломлены с первых аккордов. Дягилев сидел, опираясь на трость и закрыв глаза, лицо казалось застывшим. Сначала в музыке чувствовалось движении стихии: облака плыли по небу, и сквозь них, как солнечные лучи, пробивались темы вальсов, напоминая о светлых мелодиях Листа, Штрауса, Шуберта. Обрывки мелодий, намеки на знакомые музыкальные фразы переливались разноцветной мозаикой. Потом темы вальсов проявились четче: казалось, нарядно одетые пары кружат на паркете дворца, в свете огромных люстр, в облаке чудесных ароматов. Ясно представлялась атмосфера сияющего праздника, красивые люди. Постепенно среди звуков изящного, легкомысленного танца стали слышны раскаты надвигающийся грозы. Слушатели почувствовали приближение урагана, катастрофы. Драматические аккорды ворвались в рафинированную атмосферу венского бала – это воплощение европейской культуры XIX века, в мир условностей и этикета, оказавшийся чрезвычайно хрупким. Было неясно, какая именно катастрофа настигнет мир вальсов, – но очевидно было, что разрушительная гроза неминуема.

Эта музыка для Миси была воплощением лавины, искалечившей и опустошившей старый мир. Стихия могла принимать образ океана, войны или революции, но она всегда безжалостно разрушала человеческое и привычное. Лишь отпечаток красоты, только что-то возвышенное, созданное людьми, может остаться после такого шторма. Возможно, потом когда-то возникнет новая красота. Но только после того, как старое будет уничтожено. Мися взглянула на мужа: он сидел мрачный, погруженный в себя. Посмотрела на Дягилева – его челюсти были стиснуты, были заметны желваки.

«Наверное, Серж потрясен, вон как волнуется. Редко услышишь по-настоящему новую музыку, – решила Мися. – Как маленький Равель, такой хрупкий человек, может уловить, да еще и запечатлеть такие страсти? Он действительно бесстрашный».

Когда пьеса закончилась, Равель, красный от напряжения, обессиленно замер, потом он поднял свой пустой стакан и попросил воды. Мися позвала служанку. Все расслабились и стали наливать себе шампанское. Только Дягилев не шелохнулся, сидел задумавшись, опустив глаза, руки его по-прежнему лежали на набалдашнике любимой трости. Затем он вынул монокль, протер его, вставил обратно. Наконец импресарио откашлялся:

– Мой дорогой Равель, это шедевр, безусловно, – он несколько раз медленно хлопнул в ладоши, кивая крупной головой в такт хлопкам. Равель встал и поклонился со смущенной улыбкой.

Гости захлопали, заговорили, стали поздравлять композитора.

– Браво! – воскликнула Мися, чувствуя яркую радость, почти восторг. Ей показалось, что если появляется, если возможна в мире новая музыка, то и ее жизнь обязательно еще вспыхнет счастьем.

– Это шедевр! – повторил Дягилев, повысив голос. – Но не балет. Понимаете, дорогой мэтр, это всего лишь портрет балета, очень яркое его, живописное изображение. Я вот сразу увидел все здесь перед собой, – он медленно развел руками. – А как же театр? – спросил он вкрадчиво и обвел глазами присутствующих.

Стравинский нахмурился. Мясин, уже фантазировавший, как он будет ставить спектакль на эту музыку, от неожиданности приоткрыл рот. Пуленк замер у рояля с гримасой боли на лице. Мися сдерживалась, чтобы не закричать: «Серж, не надо, ты не можешь обидеть такую музыку!»

– Вы написали гениальное произведение, но я – мы! – мы не будем это ставить. П-простите, Равель, дорогой, уж простите, – заключил Дягилев, несколько раз постучав рукой по подлокотнику кресла, будто подтверждая свое заключение.

Композитор страшно побледнел и принялся собирать ноты, несколько листов упали на пол, он их подбирал, неловко наклонившись, потом присев на корточки. Пуленк смотрел на него с сочувствием и болью, от растерянности даже не пытался помочь. Мися еще не успела прийти в себя, а Равель уже направился к двери.

– Вы не останетесь? – зачем-то спросила она его у дверей в прихожей, схватив за рукав. Он не ответил, даже не посмотрел в ее сторону, молча высвободив руку.

– Тоша, ты хотела поговорить? – Серт вышел за ней.

– Не сейчас, – ответила она. – Я… я слишком… мне просто плохо, – Мися чувствовала, что вот-вот расплачется. Она вернулась в свое кресло в гостиной. Мясин сидел, хлопая длинными ресницами. Пуленк, обычно жизнерадостный, так и стоял у рояля с выражением ужаса на лице. Стравинский молча закурил и вышел на балкон.

– Чувствуется, что Равель был на войне и она его разрушила, – произнес кто-то.

– А я услышал приговор эпохе, выраженный удивительно красочно, – сказал Вальтер Нувель задумчиво. – Не понимаю я тебя, Сережа. Это великая музыка, – добавил он по-русски, – возможно, лучшее, что я слышал в жизни.

– Кому-то нужна картина трагедии нашего века, Валичка? – тихо ответил Дягилев. – Я хочу поставить новый балет, не более. А балет – это… это другое.

– Мне кажется, Серж, когда-нибудь ты очень пожалеешь! Что с тобой? – сказав это, Мися закрыла лицо руками и расплакалась.

– Я знаю, что делаю, – насупился Дягилев. – Оставьте меня в покое все.

Серт пошел на кухню и отпустил официантов, потом вернулся к жене и стал гладить по волосам, склонившись над ней.

– Тоша, хватит, ну успокойся, – шептал Серт, он был похож на огромного доброго гнома, утешающего ребенка. – Ты не виновата. Никто не виноват. Эта музыка обязательно будет жить, ну поверь.

– А мы?! – Мися с громким всхлипом бросилась на шею мужу и прильнула к нему.

– Пафка, иди позови такси, пожалуйста, – попросил Дягилев.

– Сейчас будет ливень, придется ждать, – сообщил Стравинский и с грохотом прикрыл огромные двери балкона. Сначала зарокотал гром, и вот уже ливень застучал по стеклам.

* * *

В тот вечер Серт остался дома, и хотя он лег спать в своем кабинете, Мися была счастлива. Ей показалось, что пала некая стеклянная стена между ними, отступил морок отчуждения. Утром они завтракали вместе. Серт вел себя скованно, молчал и потом отправился в мастерскую, однако, прощаясь, сказал ей «до вечера» и даже, как в былые дни, сообщил служанке, что бы он хотел на ужин. Сейчас Мисе было этого достаточно. Она решила, что хватит прозябать в странном кошмаре, вполне возможно ею же самой и придуманном.

Проводив Серта, она взяла в руки свое самое любимое «японское» деревце с нефритовыми листочками и стволом из кораллов и отправилась на Монмартр. Париж этим ранним днем – или же поздним утром – показался ей дружественным и праздничным. Она пошла пешком, смотрела на лица прохожих и мысленно желала счастья каждому человеку, которого встречала. Дерево Мися придерживала локтем правой руки, кроной вперед, листья позвякивали на ходу. Она видела, что прохожие радостно улыбаются, завидев ее, такую нарядную и добрую, с разноцветным деревом-букетом. Она шла не меньше часа и наконец, порядком устав, оказавшись на Монмартре, стала разыскивать отель, где жила семья Мдивани. Поднимаясь в гору по улице Лепик, она начала задыхаться и здесь впервые подумала, что идея в июльский день пройти пешком пол-Парижа была не очень удачной. Улица Лепик – мешанина из двухэтажных лачуг и каменных четырехэтажных домов, тесно прилепленных к друг другу, – выглядела безрадостно и была нескончаемо длинной. Обнаружив вывеску «Отель Версаль», Мися сразу поняла, что это никакой не отель, а дом с меблированными комнатами. Мися вошла в маленькое кафе на первом этаже и спросила о Мдивани.

– У них две комнаты на самом верху, мадам, в мансарде, – человек за стойкой протирал граненые стаканы. – Вход через парадный подъезд, там, мадам, – указал официант на улицу.

Мися уловила русский акцент.

– Они дома?

– Не могу знать, мадам, – четко ответил официант, похоже, он был бывшим военным.

В подъезде не было ни швейцара, ни консьержки. Да и негде им было бы там разместиться, слишком узкой и темной была лестница. Мисю напугал запах сырости, кошачьей мочи, тоскливый запах бедности. Поднявшись выше четвертого этажа, к комнатам прислуги, она отругала себя за эту прогулку. Деревце из камней теперь казалось ей тяжелым и неуместным. Мися почувствовала, что потеет и у нее начинается одышка. Оказавшись перед низкой дверью в мансарду, она громко постучала. Никто не открыл, и Мися с досадой, поставив дерево на пол, стала бить ногой в эту дверь.

– Зачем только я сюда притащилась, идиотка! – воскликнула она, оглядывая серую лестницу и единственное на всей лестнице мутное окно. Ей захотелось поскорее выбраться из этого жалкого района. – Скажите, – спросила она у официанта, снова зайдя в кафе внизу, – можете найти для меня листок? Их дома нет, напишу записку.

Официант дал ей листок и огрызок карандаша. Мися осмотрела кафе, и хотя ей очень хотелось лимонада, шампанского и кофе – именно в такой последовательности, – она решила, что здесь она их пить не станет.

– Передадите им, ладно? – Мися достала из сумки десять франков и приложила к записке, где написала, что ждет сестер Мдивани и их отца на обед в любое удобное для них время. О визите просит предварительно сообщить по такому-то номеру телефона, отель «Мёрис».

– Будет исполнено, мадам.

Мися поспешила прочь.

– Мадам! – закричал официант пронзительно. – Вы вещь забыли!

Он догонял ее с деревом в руках.

– А может оно остаться в вашем кафе? – остановила его Мися. – Это дерево!

– Дерево, мадам? Оно здесь не очень, не подходит… – задумался официант, оглядывая стены с фотографиями неизвестных Мисе городов и больших кораблей, где на палубах стояли и тревожно смотрели в объектив люди с серьезными лицами.

– А название «Версаль» – вам что, очень подходит? При чем здесь Версаль, ага? – вдруг набросилась на него Мися. – Сами не знаете?! Я, между прочим, пол-Парижа с ним по жаре прошла.

Глаза официанта расширились, но он остался стоять прямо, держа японское дерево перед собой на вытянутых руках, будто боялся испачкаться.

– По крайней мере, – сказала Мися, слегка обидевшись, – оно денежное, к вам деньги пойдут.

Она достала из сумки еще десять франков и поместила их на крону, но быстро забрала бумажку и, порывшись в сумке, нашла там двадцатифранковую банкноту:

– У меня, знаете, благодаря этим деревьям всю жизнь деньги, деньги… девать их некуда, ага! – и она пристроила двадцать франков на ветку. – И у вас будет так же!

Официант следил за преображением плодов волшебного дерева с детским изумлением.

– Вот видите! – произнесла Мися торжествующе и покинула кафе.

Она зашагала вниз, размышляя, что для такой прогулки надо было взять, конечно же, зонтик от солнца. Оказавшись на площади Тертр, Мися, устроившись в кафе, заказала шампанского. Она долго сидела, наблюдая, как женщины из старых окрестных домов ведрами набирают воду в колонке на площади. Они качали воду, обменивались новостями и смеялись, женщины были одеты в длинные серые юбки и черные сатиновые кофты. Мися подумала, что, скорее всего, их мужей забрала война, поэтому приходится самим делать тяжелую работу. Встречи у водокачки – их развлечение, для них это и театр, и газета, и синематограф. Допив свой бокал, Мися попросила официанта вызвать такси и поехала на авеню Монтень.

В театре к ней вернулись силы. Все здесь Мисе напоминало, кто она есть и какая у нее уникальная жизнь. В театре «На Елисейских Полях» все было устроено по ее вкусу – ни одной прямой линии, изящная, вычурная роскошь: красное дерево, медные под золото украшения перил и медальонов, вычурные, словно изнемогающие от собственной красоты, лестницы. Она знала все пикантные истории этого театра, помнила скандалы, которых было немало. Хотя зданию театра всего-то было семь лет. Каждый уголок здесь был ей знаком и приветствовал ее: это с Мисей советовался Морис Дени, показывал ей эскизы огромного купола, поразившего парижан. А под потолком, рядом с огромным мистическим цветком-куполом, Эдуар Вюйар изобразил ее, Мисю, за фортепьяно.

Она сидела здесь в зале бессчетное количество раз, кричала из ложи, во время скандалов могла стукнуть зонтиком нахала, который освистывал спектакль или просто мешал ей слушать музыку. И за кулисами этого театра Мися чувствовала себя как дома. Иногда ей казалось, что этот театр – ее душа, даже выглядит похоже, здесь Мися чувствовала себя легкой и молодой навсегда.

– Я пришла рано или слишком поздно? – весело бормотала она, заглядывая в гримуборные. – Провалились все, что ли? Попрятались? Ку-ку, это я! Я!

Ни в зрительном зале, ни в кабинете директора никого не было. Услышав жалобные тихие звуки за одной из дверей, она пошла туда. Это всхлипывала Лидия Соколова, солистка, одна из лучших балерин труппы, что-то черное бесформенное копошилось у ее ног.

– Мой бог, откуда он здесь? – поразилась Мися.

– Мики… его отдали мне. Мики, хороший, хороший… – монотонно повторяла Соколова и продолжала плакать.

– Но ведь – ведь! – это же подарок?!

– Наигрались, значит, – шмыгнула носом Лидия Соколова. – Иди ко мне, мой Мики, – позвала она нежно.

Мисе много раз приходилось утешать подопечных Дягилева. Балерины были девушки чувствительные, иногда несчастные, часто капризные и ревнивые. Странным было то, что плачет именно Соколова – спокойная англичанка, женщина рационального ума. Балерина родилась и выросла в Лондоне, на самом деле звали ее Хильда Маннингс, с этим именем она и прожила до двадцати трех лет. У Дягилева она стала работать во время войны, заменив Карсавину, которая в то время «застряла» в Петербурге.

– Кто тебе его подарил, – уточнила Мися, указав на существо, тычущееся носом Соколовой в ногу, – Лёля или сам Серж?

Не ответив, Соколова повернулась к зеркалу, увидела свое опухшее лицо, покрасневший нос и, шмыгнув носом, горестно закрыла глаза.

– Что у них там случилось? – встревожилась Мися.

– Не знаю, мадам Серт. Но я могу потерять и работу, и мужа, – сказала Соколова, легко похлопывая пальцами по щекам и задержав дыхание.

– Из-за собаки, что ли?

– Помогите мне, пожалуйста, – попросила Соколова. – Объясните Дягилеву, что я ни в чем не виновата! Это Леонид в последнее время ведет себя странно. Даже более чем странно. Недавно после репетиции пришел сюда, стал хвалить меня за работу. Я репетирую девушку-жертву в «Весне»… ну, я просто хорошо танцевала, старалась очень. – Балерина помедлила. – Леонид пришел, обнял меня, поцеловал, сказал, что благодарен мне за мой талант. И вдруг вижу – в дверях стоит Дягилев, смотрит на нас вот так, – Соколова насупила брови, изобразив грозный взгляд.

– Подумаешь, поцеловал, – усмехнулась Мися. – Да ну, Серж не станет обращать внимания. У тебя же муж!

– Думаете? – Соколова посмотрела с надеждой. – Но Леонид всегда такой сдержанный, а тут переменился, стал, будто нарочно, оказывать мне знаки внимания. Вот, Мики мне отдал. Да, я люблю собак и жалела малыша, ведь они совсем не заботились о нем. Иногда я приносила Мики что-то поесть, гуляла с ним, когда могла… но чтобы вот так, отдать! Словно ненужную вещь! Они, конечно, меня не спросили… Мики, малыш, – позвала Соколова. Щенок тут же оставил игрушку, которую грыз в углу, и подбежал. – Он очень сообразительный. Лапки дает, до улицы терпит, совсем не гадит, и это всего в три месяца! Вот какой! Когда нам с вами было по три месяца, мы ничего этого не умели!

– Ну, поцеловал тебя один раз – чего тут особенного? – повторила задумчиво Мися, ее не особенно заинтересовали таланты щенка.

– Не только это, – покачала головой Соколова. – У нас недавно была вечеринка, без Дягилева. Леонид выпил и стал громко говорить, что намерен уйти из «Русского балета», бежать, причем со мной! Я впервые слышала об этом, честное слово, мадам Серт! Я стала возмущаться! Но слова Леонида услышали все. Я уж не говорю, что там был мой муж… я уверена, все сразу передали Дягилеву.

– Что это с Мясиным? – поразилась Мися. – Заболел, что ли?

– Мадам, я мужа люблю, а Николай потом стал мне устраивать сцены, он думает, что не мог Мясин говорить так без моего согласия. Я уже неделю не высыпаюсь из-за скандалов, а с утра должна работать. Скажите, мадам Серт, как Мясин может так поступать со мной? Я боюсь теперь смотреть в сторону Дягилева! – Соколова всхлипнула. – Вдруг он меня выгонит? Мы должны ехать в Испанию, потом в Рим, вдруг он меня не возьмет? Я ничего не умею, только танцевать, – жалобно добавила она.

– Какое выгонит? Кто тогда работать будет? Ты хорошая балерина.

– Я не знаю, все что угодно может быть, если Дяг разъярится. Он может и «Весну» отменить вообще, чтобы обойтись без меня и наказать Леонида, да мало ли что еще… А вы не могли бы Дягилеву объяснить, что я ни при чем? Это было бы так хорошо, мадам… Спасите наш брак, умоляю!

– Лидия, привет, помоги! – в дверях сделала книксен новая балерина труппы, молодая англичанка Верочка Савина, настоящая фамилия ее была Кларк. Верочке очень шло голубое платье с бантами. – Мадам Серт, здравствуйте. Лидия, хотела спросить у тебя. Извини пожалуйста, что прервала ваше общение, – добавила Верочка.

«Еще одна прелестница», – Мися в последнее время стала обращать внимание на молодых женщин. Балерина была, наверное, ровесницей Руси. Но в облике грузинской княжны – кудрявого, часто веселого ангела – все же чувствовалась горечь, даже трагизм, прошлое оставило отпечаток на ее лице. А Верочка Савина смотрела на мир без испуга и доверчиво. Похоже было, что сейчас Верочка была единственным человеком в труппе, не догадывающимся об отношениях Мясина с импресарио.

– У меня есть вопрос, Лидия, – продолжала Верочка очень быстро, по-английски. – Представляешь, Леонид сегодня наконец-то пригласил меня на свидание. Я так обрадовалась, что плохо поняла.

Мися в юности прожила в Лондоне больше двух лет и отлично знала английский.

– И ты… о чем ты хочешь спросить? – произнесла Соколова-Маннингс, зная, что Мися все понимает.

– Он очень нежно мне шепнул: приходите сегодня в семь вечера к Триумфальной арке. Представляешь? Я волнуюсь… мне хорошо в этом платье, правда? – Верочка разглаживала банты, поворачивала голову, играя локонами.

– Тебе идет, – Соколова взглянула на Мисю искоса, показав ей бровями: «Вот видите, я не виновата».

Мися отвернулась, чтобы не спугнуть Верочку.

– Одного боюсь: Триумфальная арка большая, я не очень поняла, где точно он будет меня ждать. Он говорил быстро по-французски, а я переспросить стесняюсь… Справа? Слева? Вдруг мы потеряемся. Там ведь много народа, да? Что мне делать? О, мой бог, я так рада, что он решился! – пропищала Верочка Савина.

Соколова задумчиво гладила щенка, тот жмурился.

– Верочка, – усмехнулась Мися и продолжила по-английски: – вы в семь часов подойдите к Триумфальной арке, встаньте там посередине и сделайте вот так! – мадам Серт подняла руки широким жестом.

* * *

После истории с японским деревом сестры Мдивани пришли к Мисе на обед, потом один раз пришли с отцом. И в конце концов, как и хотела Мися, Русудан стала заходить к ней запросто. Но чаще они встречались в кафе. «Словно подруги. Или как мать со взрослой замужней дочерью», – рассуждала Мися. Во время их встреч юная скульпторша рассказывала о потрясениях последних лет: волнения в Батуми и поспешный отъезд большой семьи. Полтора года в Стамбуле, там они с братом подростками пытались заработать, устроившись чистить ботинки прохожим. Руся вспоминала о днях и ночах на разных пароходах, о скоротечной болезни матери, об отъезде братьев в Америку. Руся скучала по братьям, очень любила их, особенно Алекса, младшего.

– Моя мечта – поехать к ним. Я бы так хотела, так хотела, – повторяла Руся, ее прозрачные глаза мечтательно замирали, на лице появлялось выражение удивительной нежности, – увидеть Алекса, обнять, мы с ним вообще не можем друг без друга! – Мися не могла налюбоваться на Русудан, когда та говорила о любимом брате.

Жожо старался не попадать на эти встречи или же сразу уходил с испуганным видом. После его первого тихого исчезновения Мися боялась, что он не придет ночевать, но Жожо все же вернулся из мастерской ночью, прокрался в свой кабинет и спал там, тревожно вздыхая, ворочаясь. Мися не спрашивала, но верила, что грузинка больше не работает в его студии. Ей хотелось бы проверить свое предположение, но она и раньше очень редко бывала в студии Серта, а теперь явиться туда казалось невозможным.

Сознание Миси пребывало в постоянном возбуждении, словно прожектор, крутящийся в поиске неприятельских угроз.

У Миси было двойственное чувство, когда она слышала, что Русудан жаждет отправиться Америку. Конечно, если бы грузинка уехала (и вышла бы замуж за американского миллионера), это избавило бы Мисю от страха, что Жожо вдруг снова решит, что влюблен. С другой стороны, Мися ловила себя на том, что привыкла слушать Русудан, разглядывать ее свежее лицо, любоваться глазами мечтательного олененка. Мися привыкла представлять экзотический город, где прошло детство девушки, тот печальный пароход изгнанников и обольстительных братьев Мдивани, которые за несколько лет успели покорить и звезд Голливуда, и самых известных богатых красавиц американского высшего общества. Она думала о судьбе этой семьи как о грандиозном сюжете, который день за днем, главу за главой ей рассказывает один из персонажей.

– Ты работаешь сейчас, Руся? Делаешь что-нибудь?

– Да-да! Пришел японец и заказал портрет, бюст самурая, – рассмеялась девушка, и так заразительно, что Мися тоже начала смеяться.

– А куда он пришел?

– У меня есть мастерская, маленькая комната на Монмартре, недалеко от дома, – Руся опускала глаза.

«Жалеет она, что больше не видит Жожо? Все равно ей? И вообще, правда ли это? Может, они просто стали осторожнее?» Мися, привыкшая читать по лицам самых сложных людей – художников, писателей, композиторов, – сейчас терялась, снова и снова вглядываясь в переменчивое лицо Руси. «Наверное, они и правда больше не видятся. Если это так, то немного жалко Жожо. Он бы, наверное, хотел сейчас быть на моем месте», – думала Мися, заказывая еще полдюжины пирожных для девушки.

– Вы потрясающая, мадам Серт, – сияла Руся. – Думаю, что таких женщин, как вы, больше не живет сейчас на земле.

– Что во мне необыкновенного? – фыркала Мися, чувствуя, что нестерпимо завидует молодости собеседницы. Впервые завидует кому-то. «Вот что нельзя купить, лет десять, скинуть бы всего лет десять… но никому не удавалось, ни за какие сокровища».

Красоте другой женщины она уже завидовала, но лишь однажды. Это было, когда второй муж, Эдвардс, увлекся самой знаменитой актрисой Парижа тех дней, мадемуазель Ансельм. Мися стала себя с ней сравнивать, пыталась подражать, прицепила фотографию Ансельм в будуаре у зеркала. Даже страдала, но совсем недолго, пока не встретила Серта. Тогда все разрешилось к лучшему: влюбленный Эдвардс хотел развода и дал Мисе хорошее содержание.

«Господи, ну почему это не моя дочка, не наш с Жожо ребенок? А может, – мелькало в голове у Миси, – может, нам удочерить ее? Надо поговорить с ее отцом. Но тогда она вообще всегда будет рядом с нами, это опасно».

– Мне кажется, вы умеете жить только по собственному разумению. Таких женщин в мире, может быть, только две – вы и королева Мария Румынская. Она мой кумир… А мой Алекс такой милый, косолапенький, если бы вы, мадам, его увидели, сразу бы влюбились, – снова начинала Руся.

«Кто это? – терялась Мися. – А, да, брат. Если он хотя бы отчасти такой, как она… конечно, я бы влюбилась. Хоть и косолапенький, – вздохнула она. – И как мило Руся это выговаривает, с невероятной нежностью. Бедный мой, бедный Жожо, он хочет с ее помощью удержать молодость, и самое страшное, что я его понимаю».

– Алекс пишет мне каждую неделю. Да и Серж тоже, и Давид, мой старший брат. Они покорили Голливуд и Нью-Йорк, самые известные дамы в восторге от них! Я бы все отдала, чтобы быть с ними, но папа не хочет отпустить меня в Америку, боится. И билет стоит дорого, – вздыхала Руся. – А вы были в Америке когда-нибудь?

«Как жадно, но в то же время изящно она ест. И худая… может есть пирожные сколько хочет».

Мися наняла повара-японца. Потом через консьержку раздала большую часть своей одежды и теперь ждала возвращения Коко в Париж, чтобы купить новые платья. Она решила бороться за мужа.

* * *

Мися поехала в особняк на бульваре Сюше к Колетт, сама себе удивляясь, что за эти месяцы ни разу не поговорила, не встретилась с давней подругой. Муж писательницы, редактор газеты «Ла Матан» барон де Жувенель, недавно съехал из семейного дома к Марте Бибеску.

Когда-то Мися бывала здесь часто, газета «Ла Матан» принадлежала второму мужу Миси. Особняк, отметила она, очень изменился за последние месяцы – буйно разросся небольшой сад, собак и кошек прибавилось. Колетт любила всех животных и неподражаемо писала о них, а больше всего вокруг нее всегда было французских бульдогов, которых она признавала мудрыми личностями.

Страсти в жизни Колетт по накалу можно было сравнить с сюжетами ее книг. Как раз в конце весны вокруг семьи Жувенеля и Колетт вспыхнул неприличный скандал. «Странно, она выглядит вполне обычной женщиной под пятьдесят, нет, не моложе своих лет… конечно, как и я, но эта история любви невероятная. Глядя на такую даму на улице, ни за что не поверишь, что о ней могут говорить подобные вещи», – размышляла Мися, глядя на располневшую, но подвижную Колетт, в которой все было плотно, округло и жизнерадостно. Писательница любила хорошо поесть; ее преданная служанка, она же повариха, готовила превосходно.

Челка писательницы полукружьем закрывала лоб, густо накрашенные глаза подведены стрелками до самых висков, красивой формы губы напоминали полумесяц и были ярко-красными. Несколько лет своей невероятной биографии Колетт провела на сцене, была гимнасткой и участницей эротического шоу. Она привыкла краситься так, чтобы мимика лица была хорошо различима на расстоянии десятков метров.

– Можешь мне сказать, почему Жувенель распространяет о тебе мерзкие сплетни? – приступила к расспросам Мися, не притронувшись к угощению.

– Откуда мне знать, о чем именно ты говоришь, – Колетт усаживалась на диване по-турецки; она оставалась все еще очень гибкой. Мися увидела, что кожа на ногах у писательницы загорелая, чулок нет. Колетт недавно вернулась со своей виллы в Сан-Тропе, где каждый год проводила время с мая по сентябрь. Глядя на выгоревшие волоски на ногах Колетт, Мися ощутила чувство, похожее на брезгливость, и сама себе удивилась.

– Я про Бертрана де Жувенель, сына твоего мужа. Такие сплетни… У тебя что, действительно с ним что-то было? – Мися решила спросить прямо. – Не верю.

– Не «что-то было», Мися, а Бертран любит меня. Пока я позволяю ему любить. – Колетт была похожа на довольную жизнью, грациозную, но раскормленную кошку. – Иногда женщина не может запретить поклоняться себе, а иногда не хочет.

– Так это все правда? – Мися помотала головой, не в силах поверить в услышанное. Она подумала, что даже для нее, видевшей в жизни таких разных людей, наблюдавшей самые причудливые любовные истории, все это чересчур.

В 1919 году Колетт издала роман «Ангел мой». «Впервые я написала книгу, за которую мне не придется краснеть», – сообщила она Мисе зимой и прислала подруге экземпляр с дарственной надписью. В романе описывалась история зрелой женщины, которую полюбил сын ее лучшей подруги, и эта связь продолжалась семь лет. Действие происходило перед самой войной. Героиня, сделав над собой усилие, в конце концов с достоинством удалила от себя страстного и слишком молодого человека, чтобы потом однажды проявить слабость и… Что там дальше? Мися книгу не дочитала.

В жизни самой Колетт, но уже после выхода «Ангела», события развивались странно похожим образом, только обстоятельства были гораздо более скандальными. Писательница поразила юношеское воображение своего пасынка, которому исполнилось всего семнадцать. До этого возраста юноша никогда не встречался со второй женой своего отца, но однажды барон Жувенель-старший через суд добился, чтобы мать его сына Бертрана отпустила молодого человека на лето в родовое гнездо. Сам Жувенель-старший выдержал в замке дня три и умчался в Париж к любовнице. Колетт и Бертран Жувенель провели вместе все прошлое лето, отпрыск барона был очарован Колетт, а она помогла ему стать мужчиной. Теперь барон официально подал на развод – и Париж, как и десять лет назад, перед ее вторым замужеством, снова заговорил о Колетт с изумлением и даже с ужасом.

– И мальчик приходит сюда?

– Не каждый день, только когда я позову, – пояснила Колетт спокойно.

– Не страшно тебе? – изумилась Мися. – Прямо в вашем доме.

– У меня нет другого, – лучезарно улыбнулась Колетт. – И чего мне бояться? Особняк этой Бибеску в два раза больше и гораздо роскошнее, между прочим. Жувенель ведь не стесняется там жить.

– Но двадцать пять… у вас тридцать лет разницы?! Разве такое может быть надолго, Габриэль?

– Все проходит быстро, Мися. Боимся мы потерять что-то или нет – оно пройдет, я научилась не думать об этом.

В юности Габриэль Сидони Колетт была литературной рабыней своего первого мужа, издателя Вилли. Она писала романы о молоденькой девушке Клодине, и, неожиданно для ее мужа, книги с этим персонажем стали очень популярными. Вилли требовал продолжения серии про Клодину, запирал молодую жену, чтобы она не останавливалась, а сам шел развлекаться. Спустя десятилетие Колетт, уставшая от измен и унижений, бросила Вилли и стала выступать на сцене в популярных тогда эротических пантомимах. Затем на протяжении шести лет Колетт была подругой маркизы де Бельбёф – дамы, носившей только мужскую одежду, они жили в замке маркизы. После этого несколько тревожных военных лет Колетт прожила в счастливом браке с бароном Жувенелем и родила дочь. Когда Жувенель стал популярным общественным деятелем и дипломатом, у него появились любовницы. И все считали ситуацию нормальной, а страдания Колетт терпимыми, до появления в этой пьесе Жувенеля-младшего.

– А ты ревновала мужа? – спросила Мися.

– Знаешь, я так долго пребывала в бесчеловечных глубинах ревности, что в конце концов научилась устраиваться там и мечтать. Правда, дышать на тех глубинах человеку трудно, как в гимнастическом зале, своеобразном чистилище: адепты ревности живут там жизнью, напоминающей боевые учения солдат. У тех, кто ревнует, развивается необычно тонкий слух, дальнозоркость, бесшумная поступь, обоняние обостряется, как у бабочки, способной уловить малую концентрацию духов за три километра. Ревнивец или ревнивица чувствует веяние чужой незаконной радости издалека. Я слишком долго пробыла в такой военной школе, измучилась на учениях и сбежала оттуда. Захотелось просто жить… А знаешь, сколько сил дает такой прыжок, если решаешься на него?

– Значит, все-таки месть? – уточнила Мися, вспомнив, что роман Колетт с сыном от первого брака довел Жувенеля-старшего, кроме бешенства, до сердечного приступа.

Колетт рассмеялась:

– Месть? Лучше назвать нашу с Бертраном любовь выстраданным чудом.

Выслушав рассказ Миси о Русудан, Колетт вздохнула:

– Ты сейчас очень занята тем, что строишь отношения с другой женщиной поверх головы и сквозь тело своего мужа. Зачем тебе это?

– Хочу ясности, – немного подумав, сказала Мися. – Она хорошая, Русудан.

– Эта ясность нужна только тебе?

– Мне кажется, всем. Мой муж молчит, смотрит то вдаль, то на что-то не видимое для меня. Никогда не смотрит мне в лицо, даже за ужином, когда мы вместе едим, и если я прошу откровенного разговора, то слышу одно: «Мися, не надо! Мися, не начинай!» Он начинает ныть, словно ребенок, – а-а-а! Иногда я все-таки ему что-то рассказываю про свои эмоции, пытаюсь, полагая, что поймала удачный момент, ага. Но потом выясняется, что он все пропустил, думая о своем.

– Между двумя соперницами мужчина находится в нейтральной зоне, и он предпочитает закуклиться. Или, как та обезьяна, закрывает глаза и уши. Мужчина сам неспособен на азартную игру и не любит ее, опасаясь ярости двух женщин, – сообщила Колетт, сощурив один глаз и задумчиво выпустив дым от папиросы.

– Так как мне себя вести? – Мися не всегда улавливала логику размышлений писательницы, а сейчас из-за волнения соображала плохо. – Посоветуй, а?

– Могу лишь рассказать про свою главную ошибку, за которую очень справедливо была наказана, поэтому не советовала бы тебе ее повторять. Как бы мужчина ни клялся в любви, ни божился на Библии, он все же не является твоей собственностью. Не является, – повторила Колетт.

– Но Жожо ведь… – вскинулась Мися.

– Да, и Серт не исключение!

– Он исключение!

– Нет! Хоть Серт и служил тебе больше десяти лет безупречно. Он не твоя собственность, и поэтому… ни в коем случае нельзя его никому дарить! Не принято дарить то, что тебе не принадлежит. Даже если мужчина с радостью переходит в другие руки, он никогда не простит это ни тебе, ни той, которая приняла его в дар. И еще один совет могу дать, мне кажется важный. Я научилась перенаправлять силу любви, отвлекать ее, и тогда иглы ревности перестают терзать… хотя это не сразу происходит, конечно. – Колетт с жаром, с вдохновением принялась за пряное мясо с черносливом, словно на поглощение блюда она направила силу страсти. – Запомни навсегда: нет ничего более нелепого и вредного, чем то, что пошляки называют гармонией любовного треугольника! – сказала Колетт, обгрызая косточку.

«Хороший аппетит и вкус к жизни как-то связаны. У меня сейчас нет ни того, ни другого, – позавидовала Мися. – А как же Шанель – она ведь тоже не ест ничего?» – вдруг вспомнила она.

– Послушай, Габриэль, я страдаю, и ты страдала. Дягилев тоже… а вот Шанель? Как живут такие люди, которые умеют не страдать? Можно этому научиться?

– Никогда не отдыхающая Шанель, насколько я увидела за время короткого знакомства, – это маленький черный бык: взгляд исподлобья, челка до глаз… таких бычков продают на ярмарке в провинции. Она ненамного моложе нас, да? Но она человек другого времени, она – в будущем. Шанель шагнет в другую эпоху, где будут прославлены люди рациональные и меркантильные, умеющие все просчитывать. Возможно даже, эти будущие люди сделают Шанель своим знаменем, потому что первопроходцы – самые сильные, яркие, они совершают первый прыжок… Ради этого прыжка она научилась не размениваться на страдания. Страсть она пускает в свое дело! Шанель не принадлежит и не будет принадлежать нашему с тобой миру, миру чувств. И она умеет очень быстро меняться, оставляя предыдущую оболочку. Кстати, надо написать о ней новый очерк, – договорись, пожалуйста, чтобы Шанель пустила меня посмотреть на ее работу.

– Ладно, – ответила Мися кисло, в другой раз она бы оскорбилась тем, что ей навязывают роль посредницы, но сейчас она думала о другом. – А Серж? Он перейдет в другую эпоху?

– Нет. Думаю, Серж Дягилефф останется с нами. Он носит с собой слишком много прошлого, твой бесподобный друг: уже не существующую страну, бывших любовников, блеск прошлой жизни, которая сегодня кажется ему идеальной. Хотя на самом деле она никогда не была такой. Вдовец неизбежно начинает верить, что жена, которую он потерял, была ангелом без изъяна.

Мися не поверила подруге: ей было хорошо известно, какие планы мечтает воплотить Дягилев, как он умеет опережать время. «Колетт всегда грешила абсурдными обобщениями, – рассуждала Мися по дороге домой. – Например, говорила, что в Бретани все служанки рыжие».

* * *

Дягилев позвонил Мисе и, попеняв, как обычно, что она забыла о нем, напомнил, что труппа скоро уезжает в Испанию. Он пригласил ее на прощальный ужин в «Ритце». Мися подумала, что надо бы поговорить с Сержем о Мясине, да и о Равеле тоже. Ей казалось, что к работе с Равелем Дягилев непременно должен вернуться, и чем скорее, тем лучше.

За столом собралась дягилевская свита: Стравинский, Валичка Нувель, режиссер Григорьев и Пафка Корибут. Не было лишь Мясина. Дяг сидел, склонив массивную голову к столу, больше молчал. Его угрюмость Мисю раздражала, и хотя она хорошо понимала ее причину, утешать его желания не было. Он почувствовал это, сел рядом и зашептал в ухо:

– Вот скажи мне, миленькая, мы ведь уезжаем надолго, на всю осень. А если бы я не п-позвонил тебе, ты бы про меня не вспомнила?

– Серж, не надо так говорить, ага! – отстранилась Мися. – Это нудно. Я знаю, сейчас идут репетиции «Весны». Не хотела мешать. Ты же сам всегда говоришь, что твое дело превыше всего для тебя.

Пока они шептались, Павел Корибут не спускал глаз с Дягилева, и глаза его выражали столько сочувствия, добра, что Мися невольно подумала: «Вот у Дяга, при всей странности его жизни, есть семья… а у меня что? Если не будет Жожо, то все, я останусь одна».

– Разница в том, что я вот люблю тебя. А ты, моя миленькая Мися? Любишь только то, что я делаю, – Дягилев повысил голос. – «Твое де-ело!» – передразнил он. – Мы до отъезда уже, вероятно, не успеем посидеть вдвоем и поговорить по душам?

В его взгляде Мися увидела надежду, что она возразит ему, как обычно: «Что ты, Серж, я с радостью приду к тебе, завтра же!»

«Стал занудой… но я сама такая же несчастная, у меня нет сил его утешать. Мы провалились, оба».

– Мадемуазель Шанель ведь не в Париже сейчас? – осторожно спросил Стравинский.

– В Биаррице, я уже вам говорила, – проворчала Мися.

– Я просто решил: вдруг она вернулась… мадемуазель мне как-то сказала, что хотела бы увидеть премьеру «Весны» в Мадриде и что она никогда не была в Испании, – сообщил композитор. – Так что, вполне возможно, она приедет туда, присоединится к нашим гастролям.

Мися сделала большие глаза:

– Сами напишите ей, ага, и спросите прямо, Игорь. Что вы ко мне-то все?!

– Я пишу ей, все время пишу, но нет ответа, – стал оправдываться Стравинский.

– Коко не сильна в написании писем, она предпочитает бухгалтерские книги, – не удержалась Мися. – Но я не слышала, чтобы она собиралась в Мадрид. Хотя – как знать? Уговаривайте, Игорь, уговаривайте! – усмехнулась она.

«У Коко появился поклонник-гений! Раньше меня называли „пожирательницей гениев“, а теперь кто я? – Мися была раздосадована. – Она моложе меня всего на десять лет, но у нее будто все только начинается… у меня все летит в прошлое, а точнее, к черту. Это потому, что я с девятнадцати лет всегда была замужем, от этого быстрее состарилась, чтоб им провалиться, моим первым двум…»

– Все же попрошу вас, мадам Серт, помочь мне, – настаивал Стравинский. – Если я уеду в Испанию раньше, чем мадемуазель вернется с Баскского побережья, передайте ей письмо. Вот оно. И расскажите ей, пожалуйста, что в Испании нас всегда принимает королевская семья, мы в Мадриде живем как вельможи, там бесподобные сады и дворцы, я все сам ей покажу… – Стравинский замолчал, заметив усмешку Дягилева и его косой взгляд.

«Все с ума посходили, – Мися засунула письмо Стравинского в сумочку, все больше злясь, – почему я, словно старуха-наперсница, должна вникать в их чувства? Да делайте вы что хотите, что вы все лезете ко мне?» – хотелось ей закричать.

– Лёля много репетирует, чтобы «Весна священная» получилась лучше, чем семь лет назад. Я вот горжусь им, – Дягилев посмотрел на Мисю, но она не знала, как поддержать разговор о Леониде Мясине. К ее радости, к Дягу пересел режиссер Григорьев и они стали обсуждать упаковку декораций перед гастролями.

«И ведь никто не интересуется моей жизнью, – все сидящие за столом сегодня раздражали Мисю. – Хоть бы кто поинтересовался, каково мне сейчас».

«Вот Стравинский с нелепым интересом к Коко. Хотя они и виделись три-четыре раза, не больше. На что он надеется со своей большой семьей? В Испанию зовет, потому что гастроли очень удобны для любовного романа, для адюльтера. В общем, гениальный щеголь Стравинский ведет себя как глупый мальчик. С четырьмя или пятью детьми за плечами. Никакой ответственности, ничего взрослого! Вообще, кто может себе представить отношения рациональной и расчетливой модистки, на которую пашут триста работниц, – и русского композитора?! Бред какой-то. Композиторы избраны природой, но они самый беспомощный, непрактичный народ. Хуже композиторов в этом смысле – только поэты. А вот эти пожилые русские господа, которые везде сопровождают Дяга? Двор Людовика Четырнадцатого просто. На чужбине они и постарели, и отрастили животы, и при этом называют друг друга „Пафка“, „Валичка“, сю-сю-сю… детскими именами. Сидят рядышком, тихонько беседуют по-русски, курят, бесконечно вспоминают и обсуждают свою блестящую юность в Санкт-Петербурге, бани в Москве и еще какой-то чудесный журнал, который они вместе делали в конце прошлого века, пока все не перессорились! Если у них и было счастье, то оно не вернется. Теперь они „круг Сержа Дягилева“, люди словно без собственной судьбы и желаний. Как можно поступать так с собой?»

Она снова взглянула на лицо Павла Корибута – добрейшие глаза его смотрели на Дяга нежно… «Как этот человек не устал служить „Сереженьке“? Они что, вообще не собираются жить своей жизнью? Никогда ни на шаг не отпустят Дягилева? Или это он их не отпускает, воображая, что это его семья?» Иногда, замечала она, Валентин Нувель косится на Корибута чуть презрительно, тот взглядывает испуганно в ответ. Там ведь наверняка свои страсти и ревность, в этой необычной маленькой семье русских эмигрантов?

Мысли ее переключились на Мясина: «Сколько раз говорила Дягу – не надо загонять Лёлю, нельзя его привязывать, пытаться запереть. Лёля не попугай! Если талантливый человек ощутит себя в клетке – обязательно захочет сбежать. Молодой и красивый, образованный, Лёля не будет терпеть вечной слежки и шпионов!»

Но как только Мися покосилась на Дяга, увидела его великолепную сосредоточенность в разговоре с Григорьевым – он на салфетке набрасывал режиссеру схему укладки декораций, – то сразу мысленно стала его защищать: «Конечно, Серж не виноват, что его страх огромен и мучителен. Дяг боится повторения кошмара с Нижинским; сколько сил и любви он тогда вложил в Вацу, сделал его знаменитым на весь мир. В Лондоне, в Нью-Йорке! Весь Париж, все знаменитости знали Вацу и преклонялись перед ним. И как же Серж страдал, когда эта дура украла Вацу, разрушила его! Неудивительно, что он теперь так боится предательства Лёли, а своим страхом все только портит. Как странно люди устроены: когда кто-то из любви вкладывает в них что-то ценное и получается толк, получается по-настоящему большой успех, люди всегда забывают о благодарности. Они присваивают успех, уверены, что всего добились сами, а те, кто им помогал, только мешают. Если Лёля действительно бредит побегом от Дяга, хочет свободы, то, скорее всего, это неизбежно. Хотя для Лёли самоубийственно, в первую очередь для него! Без Сержа он снова станет пустым местом, это точно. Пусть хоть пример несчастного Вацы Нижинского его образумит. Ох… но ожившие творения всегда пытаются доказать, что не зависят от своего создателя».

Мися ушла с ужина, сославшись на головную боль. Завернув за колонну, она на лифте поднялась в комнаты Дяга.

Слуги играли в карты. Считалось, что Василий говорит и понимает только по-русски, а Беппо только по-итальянски, но сейчас Мися увидела, что они живо общаются – и ссорятся, и хохочут.

– Поки сольди, поки сольди, – распевал Беппо. Собирая со стола мелкие монеты и складывая их в карман, он был похож на веселого мошенника, только что обобравшего простофилю. Василий хмурил густые брови и выглядел обиженным.

– Василий, послушай, слушай меня! – проговорила она очень медленно и громко по-французски. – Погоди, сейчас. – Мися взяла какую-то тетрадь, вырвала оттуда листок и написала короткую записку. – Это отнесешь Леониду Мясину. Леонид! Нести! – Она показала. – И ни-ко-му больше, ты понял? Тс-с… Сергею не говоришь, нет! Только месье Леониду Мясину в руки. Все понял? – Она дала слуге пять франков.

Василий кивнул то ли насмешливо, то ли недовольно – из-за бровей и бороды невозможно было понять выражение его лица, оно было всегда хитро-хмурым. Беппо почему-то рассмеялся и радостно потер руки, а Мися сердито погрозила ему кулаком, помня слова Сержа о том, что Беппо всегда обирает Василия в карты.

* * *

Она не была уверена, что Мясин придет, в эти дни шли последние репетиции перед гастролями. Но все же надеялась, что написанная ею фраза «Приходи завтра с утра, у меня есть для тебя подарок» подействует. Не то чтобы Мися считала Мясина корыстным, но всем хорошо известно, что ее подарки всегда щедрые.

Мясин пришел. Рядом с Сержем Лёля всегда казался и значительнее, и крупнее, а сейчас перед ней по-балетному прямо сидел худой двадцатитрехлетний юноша с печальными черными глазами, стали заметны оттопыренные уши. В гостиной был накрыт завтрак.

– Хотела с тобой поговорить вот о чем… собственно, я беспокоюсь за Сержа. Понимаешь, ага?

Лицо Мясина осталось непроницаемым. Он пригубил кофе и стал смотреть в окно, вывернув длинную шею, солнце просвечивало сквозь ухо, ставшее розовым. Мися сделала знак прислуге, чтобы та оставила их.

– Понимаешь, Лёля, когда у тебя в жизни есть что-то, даже если это что-то необыкновенное, чудесное, но пришло к тебе давно, ты это счастье в какой-то момент перестаешь замечать. – Мися вздохнула, подумав о своем небрежном отношении к любви мужа. – Но если ты вдруг это теряешь, то очень быстро оказывается, что потеря стала жуткой катастрофой, разрушившей все до трухи.

– Пугаете меня, мадам? – Мясин посмотрел ей в лицо.

«Да, но он и сильный тоже! Странной формы глаза, как две круглые капли неправильной формы, ресницы такие густые, вот-вот зашелестят. Его очень портят уши, они глупые».

Леонид усмехнулся тонкими губами:

– Вы пугаете, что я могу остаться без поддержки и благосклонности Сержа. А я, мадам Серт, боюсь совсем другого. – Он встал и пружинистым шагом подошел к балкону, встал спиной к свету. – Боюсь каждой недели и каждого дня, когда я рядом с Сержем! Теряя надежду, что когда-нибудь снова смогу вернуть себе право собственной судьбы.

– Лёля, я пытаюсь объяснить, что Серж страдает, это несправедливо, пойми… ты должен быть благодарен! – Мися пыталась вспомнить приготовленные для этой беседы аргументы, но вместо этого как загипнотизированная смотрела в глаза Мясина, они, казалось, занимали все лицо. Она увидела в них слезы.

– Я не невольник! – сказал он негромко, вернувшись в кресло напротив Миси. – Разве я дрессированная обезьяна? У танцовщика труппы Дягилева разве не должно быть сердца и воли? – Его голос сорвался, хоть он говорил тихо. – Как считаете?

– Нет-нет, конечно, Лёля, я хотела сказать, что чувства есть и у Сержа, я только про это. Он привязан к тебе, очень… его надо беречь.

– Почему привязанности Сергея Павловича убивают других людей? Если не хотите вспоминать про сумасшедшего Вацу Нижинского, который превратился в животное, то вспомните хотя бы Феликса Фернандеса… вот тогда я испугался, что приду к такому же финалу.

Те, кто видел танец Фернандеса, не мог забыть его хрупкую фигуру; он танцевал на площади, в ресторане, в холле отеля, при свете луны и вовсе в темноте, под аккомпанемент собственных каблуков и щелканье пальцев. Цыганский юноша Феликс Фернандес три месяца занимался с Леонидом, обучая его; готовилась премьера балета «Треуголка» на испанские темы. Леонид делал большие успехи, что было неудивительно – Феликс Фернандес умел выразить саму душу, суть андалузских танцев, больше похожих на древние ритуалы, и он смог увлечь Мясина.

Перед премьерой в Лондоне Дягилев почему-то решил, что на афише «Треуголки» будут имена лишь главных исполнителей, Мясина и Карсавиной. Действительно ли это роковым образом повлияло на Фернандеса? Или, возможно, его болезнь развивалась подспудно и разразилась бы страшным кризисом независимо от этого? Может, сыграло роль то, что он оказался в Лондоне, вне родины? Никто никогда не узнает. Перед премьерой «Треуголки» в Лондоне Феликс Фернандес пробежал до Трафальгарской площади, впрыгнул в собор Святого Мартина в Полях, разбив окно, и стал танцевать фаруку перед алтарем в безлюдном храме. Приехала полиция, невменяемого Фернандеса определили в сумасшедший дом, врачи признали танцора неизлечимым.

– Тогда я понял, что мне надо спасаться, – тихо повторил Мясин. – Иначе сгорю точно так же.

– Ужас, – вздохнула Мися. – Наверное, это и есть жертвы Апполона. Ведь он совсем не доброе божество на самом деле. Апполон – это солнце, которое освещает, но может убить, если приблизишься. Помнишь у Тициана «Истязание Марсия»? Бр-р, ненавижу эту картину.

Мясин кивнул, его лицо, красивое, как у девушки, исказила гримаса.

– Если бы вы знали, мадам, каким был Феликс… глядя на его танец, ты не видел человека, никаких рук или ног, а только столб света! Сверхъестественный дар.

– Это счастье, что он учил тебя и успел много дать, пока не заболел.

– Он принес мне много боли. – Мясин снова встал у балкона, отвернувшись. – Я женюсь на Верочке Савиной, мадам, – проговорил он быстро.

– Ой, Лёля, не надо! – запричитала Мися. – Ты убьешь его, Лёля… Умоляю, не надо так! Пожалей Сержа!

– Я люблю Верочку, – спокойно объяснил Мясин. – Это решено, не надо меня отговаривать.

– Погоди, Лёля… просто выжди, прошу, пока само собой… все как-нибудь пройдет.

«Как бы мне хотелось, чтобы и у меня все решилось само собой», – вздохнула она.

– Вы пригласили меня за подарком, мадам, – сказал Мясин после паузы с усмешкой.

– Ах да, сейчас, – она заспешила в будуар за приготовленным флаконом от Ворта.

– Не надо ничего, прошу вас, я просто пошутил. Сам хотел оставить у вас одну вещь. – Мясин вынул бархатную коробочку, раскрыл, там лежало кольцо из белого золота с двумя камнями, сапфиром и бриллиантом. – Серж подарил мне его пять лет назад, я тогда еще не был хореографом, даже солистом не был. Пусть оно побудет у вас.

– Возьми духи-то, это же просто флакон! А кольцо – нет, Лёля, даже не думай. Оно мне зачем?

– Послушайте, мадам, лишь одну минуту. Это кольцо Серж купил в Лондоне, в антикварной лавке на Мейфэйр, продавец сказал ему, что кольцо с историей, принадлежало очень известному человеку, даже сейчас не буду говорить, кому именно, чтобы вас не пугать.

– Не надо мне рассказывать! Мой муж всю жизнь таскается по этим лавкам, и мне с ним приходится, я вдоволь наслушалась болтовни антикваров, – отмахнулась Мися. – Не пойму только, зачем ты мне его принес?!

– Кольцо обладает особой силой, это я точно знаю, мадам. Оно способно вывести человека на максимум того, что он может дать людям. Все возможности человека с этим кольцом проявляются быстро. Судите сами – кем я был? Робким московским мальчиком, который не мог решить, кем хочет стать, танцовщиком или актером. А в двадцать лет я уже поставил «Парад» с Эриком Сати, Кокто и Пикассо!

– При чем тут кольцо?! Это все Дяг, мой дорогой. У него дар раскрывать таланты, ты-то должен понимать. Но если ты так веришь в это кольцо, то носи его, Лёля. Зачем мне принес?

– Оно связывает людей, того, кто подарил, и того, кто его носит. Ну там как Герцога Бэкингема и Бэкона. Ван Дейка и Карла Первого… Я тоже повязан с Сержем этим кольцом как удавкой, так что чем дольше я буду пользоваться его силой, тем крепче буду зависеть от него. А я хочу жениться на Верочке Савиной.

Мисю эти слова пугали.

– Что ты заладил «жениться, жениться», Лёля?! Как же тогда сцена? Если расстанешься с Дягом, ты не сможешь остаться в труппе.

– Сейчас я лучший танцор в мире, премьер труппы! И к тому же превосходно ставлю балеты. Они никак не смогут без меня. Серж поймет и, надеюсь, сможет простить, а если нет, то что же… уверен, что и без Сержа смогу обойтись.

«Он молод и не понимает, что значит в нашем возрасте пережить предательство, не понимает, как мы цепляемся за любовь…» – думала Мися с горечью.

Она твердо отказалась хранить кольцо.

* * *

Спустя несколько дней Мися увидела Дяга счастливым. До отъезда в Испанию труппа представила обновленную «Весну священную» на сцене Театра на Елисейских Полях – «для своих» и прессы. Мися сидела в ложе рядом с Дягом и с тревогой думала о том, как будет звучать музыка Стравинского, которая прежде казалась – и ей тоже – такой странной. Волновалась, как будут танцевать Мясин и сбитая с толку бедная Соколова-Маннингс. Но Дяг был сосредоточен и бодр, как всегда на представлениях.

Музыка звучала по-новому: если раньше мелодии были почти не слышны в толще звуков, надо было вслушиваться, чтобы найти их за диссонансами, то теперь Мисе казалось, что она ясно различает торжественные гимны силе природы и времени цветения. Возможно, музыка казалась более мягкой из-за того, что хореография Мясина не была гротескно-судорожной, тяжеловесной – такими запомнились Мисе танцы, поставленные Нижинским семь лет назад. Тогда неуклюжие, угловатые движения, полусогнутые ноги, ступни, повернутые носками внутрь, не только шокировали сами по себе – это было впервые явлено на сцене вообще, – но эти танцы полуживотных подчеркивали в музыке самые резкие ноты, самые крикливые созвучия. Будто действительно тогда на сцену вышло первобытное племя и плясало под примитивную какофонию.

«Наверное, – размышляла она теперь, – все чувствовали ужас Вацы перед жизнью и людьми, который так хорошо совпадал с ужасом этих первобытных людей перед природными катаклизмами. Его страх передавался зрителям через судорожные неуклюжие движения, которые Нижинский навязал танцовщикам. Его глубинный страх проник даже в музыку Стравинского и пропитал ее».

Возмущение людей первой постановкой «Весны священной» было подсознательным – они защищались от болезненного ужаса Вацлава Нижинского, который, очевидно, уже начал сходить с ума. Возможно, толпа чувствовала бациллу сумасшествия, которой был заражен спектакль.

«А вдруг, наоборот, Ваца сошел с ума из-за „Весны священной“? Вдруг правду говорят, что Николай Рерих связан с магическими силами, которые небезопасно затрагивать и тем более воплощать, вытаскивать на сцену? Ведь древние ритуалы не просто так возникли? – Мися наблюдала плавные, все ускоряющиеся хороводы девушек не сцене и чувствовала неприятный страх. – Но, скорее всего, Ваца просто изначально был слишком чувствительным и слабым, бедный мальчик. Как же Серж его любил и как страдал потом. Вон Игорь ведь не сошел с ума, работая над этой музыкой… вполне разумный человек. Надеюсь, Лёля перебесится и после этой постановки „Весны“ ничего плохого для Дяга не случится», – покосилась она на Сержа и погладила его по руке, а он, глядя на сцену, поцеловал ее пальцы.

На сцене продолжался танец, изображающий игры юношей и девушек древнего племени весной, праздник расцвета животворящей силы. Вдруг Мисю охватил вихрь чувственности, вместе музыка и движения танцоров рождали эротическую энергию и дрожь. Впервые за последние недели она чувствовала себя сильной, радостной, молодой! Сцена все длилась и длилась, ритм ускорялся, накал энергии нарастал. Мися никогда не была чувственной, скорее холодной, ее всегда больше возбуждала музыка, чем прикосновения мужчин. Но такого сильного ощущения, как сейчас, она не помнила; необычная музыка, ускоряющееся кружение молодых тел, эта слаженность, ритм. «Ага, – поняла Мися. – Это Лёля так сделал, потому что он влюблен в маленькую англичанку! Он сейчас ярко ощущает весну жизни и передал это, поймал неуловимое. Глядя на танец, хочется одного – чтобы это длилось вечно. Напитаться этой силой впрок, расцвести, омолодиться! Понял ли Дяг, что такую сцену мог поставить только страстно влюбленный мужчина, еще не утоливший свое чувство?»

Дяг смотрел на сцену, полуприкрыв глаза, с блаженным выражением. На сцене появился старец с палкой, и неистовый танец первородной силы стал затихать. Теперь первобытное славянское племя должно было выбрать самую красивую и здоровую девушку, чтобы принести ее в жертву матери-земле.

Вдруг эта сцена стала для Миси символичной, ей показалось, что этот спектакль вовсе не о ритуалах, которые сегодня кажутся бессмысленными и жестокими. Балет «Весна священная» о том, что природа, или Господь, или мать-земля, если угодно – сейчас, в начале двадцатого века! – выбрала жертву. Страну, которая будет распята, в назидание и на пользу другим странам, чтобы другие не погибли. «Так вот почему Дяг жаждал заново поставить „Весну священную“! Он хотел показать, что Россия, потерянная для него и его близких, мучается не зря. Дягилев сам, как этот старейшина на сцене, старик с посохом, все понимает, смотрит будто сверху». Мися схватила Дяга за руку и не отпускала.

«Господи, как же это страшно, – почувствовала Мися. – Их жизнь, их страна, место, где лежат их предки, – все растерзано и принесено в жертву. Они, мои русские друзья, творят волшебный мир на сцене взамен утерянного своего угла на земле. Они оказались без опоры, лишились корней, родительских соков и при этом имеют мужество не доживать, сетуя на судьбу изгнанников и отщепенцев, а творить, создавать сказку, воображаемые миры для других. Может быть, поэтому у них так хорошо получается? Как Дяг спросил меня однажды: а разве нельзя быть живым на небесах? Они все уже словно не небе, потому что у них нет здесь своей земли! Странники мои… да я и сама такая».

Когда балет закончился, Мясин и Стравинский вышли на поклон. Мися встала, вытирая слезы, кричала восторженно, изо всех сил хлопала. Дягилев, Корибут-Кобутович, Нувель аплодировали и выкрикивали «браво».

– Серж! Это невероятно! – Мися обняла Дягилева. – Какое потрясение!

– Мися моя! Ты видишь, что Лёля гений?! Он лучше всех! Ну что, друзья! – обратился он к остальным. – Леонид Федорыч-то наш как справился!

Дяг сделал плечами несколько танцевальных движений:

– О-ла-ла, получилось! Пафка, тащи корзины с цветами, тащи на сцену! А другую корзину, с шампанским, принцессе де Полиньяк. Пойдемте, друзья!

Спектакль ясно показал Мисе, что Леонид стал достаточно сильным, чтобы выпрыгнуть из «семьи» создателя.

– Я не пойду сегодня с вами, – шепнула она Дягу во время аплодисментов. – Поздравь Лёлю от меня, Стравинского тоже обними и поздравь. Отпразднуйте хорошо, прошу тебя.

– С ума сошла, миленькая? Без тебя никак!

– Мне нехорошо. Правда, Серж… прости, моя голова в последнее время болит. До вашего отъезда позвоню тебе.

– Мися, без тебя не может быть праздника! И как же, я хочу тебя познакомить с Сережей Прокофьевым! Вон, посмотри, он там, – он подвел Мисю к краю ложи. – Стоит рядом с Гончаровой.

Мися увидела длинную с залысинами голову хорошо одетого молодого человека.

– Сережа Прокофьев гений, он солнечный мальчик! Непременно напишет для меня балет, и даже не один, я уверен, – Дягилев приветственно махал то одному, то другому знакомому.

– И как Стравинский это переживет? – поинтересовалась Мися и тоже помахала знакомым журналистам.

– Пусть соревнуются. – Дягилев вставил в глаз монокль, с довольной улыбкой оглядывая толпу журналистов, художников и нарядных людей внизу. – Знаешь, забавно, – он понизил голос, – как Сережа Прокофьев говорит про музыку Стравинского? «Бахизмы с фальшивизмами»! Бахизмы! – Дягилев расхохотался, и люди в зале подняли головы, улыбаясь его смеху. – Фальшь-фальшивизмы!

– Боже, это же барон Жувенель с Мартой Бибеску. Злодей! – увидела Мися. – Они там с итальянским послом, пойду поздороваюсь.

– Сергей Павлович, пойдемте на сцену, все вас ждут! – позвали из «свиты Дягилева».

– Ну, идем с нами? – потянул он ее за руку. – Сережа Прокофьев нам поиграет свою музыку!

– Прости, я не могу, прости.

Мися впервые не праздновала парижскую премьеру вместе с труппой «Русского балета». Она провела этот вечер с Русудан.

* * *

Шанель вернулась в Париж из Биаррица, когда «Русский балет» был уже в Мадриде. Перед отъездом Игорь Стравинский зашел к Мисе, принес еще одно письмо для Коко и просил передать, что его семья очень благодарна за возможность пожить на вилле Шанель в Граше.

– Что-то ты завяла, – определила Шанель, встретив Мисю. – Давай-ка съездим в Ниццу на несколько дней, мне тоже надо отдохнуть наконец. Прокатимся, поболтаем. Заодно узнаем насчет этого дела – то, что ты говорила насчет подарков…

– Подарков?

– Сама же придумала. Княжна дала адрес, это около Канн, познакомимся с парфюмером из России.

Мисе не хотелось покидать Париж, даже ненадолго. Она почти каждый день встречалась с Русей и при этом следила, чтобы Жожо, наоборот, со скульпторшей не встречался или виделся только в ее присутствии. Оторваться от обоих у нее не было сил.

Но все же они отправились на юг на автомобиле Шанель, с ее шофером, бесцветным и молчаливым бывшим военным. В дороге Мися заставляла себя любоваться пейзажами, но утешаться природой у нее не получалось.

– Ты прочла письма Стравинского? – спросила Мися, когда они остановились выпить кофе.

– Да. Ты представляешь, как сильно он влюбился? – Шанель с улыбкой покачала головой.

– Ага, в твою силу и деньги, – буркнула Мися.

– А что, не может быть такого, чтобы я сама ему понравилась? – Коко раздраженно прищурилась.

– Вряд ли, – мрачно пожала плечами Мися. – Ну ладно, не знаю. Расскажи лучше про русских князей. Ты развлекала их в Биаррице?

– Мися, почему ты злишься? Ты сама ведь уехала, и, конечно, я была с ними. Мы катались с князем Дмитрием, потом был турнир поло. Они мне нравятся, и брат, и сестра.

Мися понимала, что напрасно грубит, но быть добрее у нее не получалось.

– Значит, с князем Дмитрием у тебя роман? – недовольно покосилась она на подругу. Мися хотела добавить: «Как быстро ты забыла своего Боя», но все же промолчала.

– Ну что… – Коко поболтала ногой, вытянула носок, полюбовавшись бликами на чулках. – Я скажу тебе так. Он слишком молодой, конечно, и знаешь, в общем-то, он мне не так уж и нравится. Н-но!

– Значит, ухаживал? – усмехнулась Мися. – Прямо искренне?

– Ты снова хочешь сказать, что интересоваться мной можно только из-за денег, которые я, в отличие от вас, других дамочек, научилась зарабатывать? – вспылила Коко и прихлопнула ладонью по влажной столешнице. – Надоели твои нападки, Мися!

– Извини, – Мися протянула руку через столик и положила на ладонь подруги. – Расскажи.

– Князь Дмитрий слабый человек. Может быть, от природы он и не был таким, и в любом случае не этого добивались его воспитатели. Мать у него, как и моя, рано умерла, отца и любимого брата расстреляли большевики, еще двух лет не прошло, представляешь?! Потеря кузена, российского императора, который, кстати, воспитывал его и любил как сына… все это его сестру, например, закалило – а Дмитрия разрушило, кажется. Он будто без жизненных сил; красивый, но беспомощный. И может быть, ты права, поэтому ему нравится быть рядом со мной. Я сильная. Дмитрию нужна опора.

– А тебе зачем?

Коко курила со спокойной усмешкой.

– Для продаж, конечно, – догадалась Мися и закивала с улыбкой.

– Сколько заказчиц, безродных богатых и титулованных, придут ко мне в магазин, хотя бы чтобы посмотреть на меня, если будут считать, что за мной ухаживает Дмитрий Романов? Его высочество! Другие прибегут в надежде встретить там его самого, – Коко хохотнула низким голосом. – Мой бог, уверяю тебя, ни у меня, ни у Дмитрия нет желания быть любовниками. По крайней мере, долго. Кроме того, – Коко смеялась и не могла остановиться, – у меня нет времени, а у него нет сил!

– Умно, – равнодушно констатировала Мися. Ей самой никогда не были нужны ухищрения и специальные расчеты, чтобы делать жизнь вокруг искрящейся. Расчетливость подруги впервые покоробила ее. «Черты простонародного происхождения все-таки, – усмехнулась она, глядя на упрямые завитки челки Коко, которая за лето отросла до бровей. – Хватать и использовать, ага. Принцам может это нравиться – они сами ведь не умеют вцепиться и удерживать, они наблюдают такой экземпляр с любопытством, во все глаза. Да и я тоже».

– Я даже обещала работу его сестре, – подмигнула ей Коко. – Мой бог, я помогаю принцу и принцессе выжить! Представляешь?! Не только гениальному Стравинскому!

Мися не отреагировала на самодовольный возглас, лишь спросила:

– Если уж ты помогаешь, не могла бы взять Русю, ну, Русудан Мдивани, в манекенщицы? Мне кажется, будет хорошо, если мы поможем их семье.

«Может, Руся заработает и уедет в Америку?» – размышляла Мися.

– Не знаю, – задумалась Коко. – Она высокая? Манеры хорошие?

– Не строй из себя идиотку! Ты ее видела в «Ритце» на завтраке.

– Я не помню ее, я ведь уже работаю с разными девушками, и, кстати, многие из них аристократки из России.

– Она красавица! Она тоже княжна! – вспомнила Мися главный аргумент.

– Надо присмотреться. Приходи с ней в рабочее время.

Всего одну ночь переночевав в Ницце и съездив к парфюмеру, они возвратились в Париж. Коко торопилась вернуться к работе, Мися – к мужу.

* * *

Шанель наметила показ новых платьев на пятое ноября и теперь работала каждый день с раннего утра. В небольшой душной комнате она сидела на высоком табурете у стола, заваленного рулонами с тканью и отрезами, с ножницами в одной руке и сигаретой в другой. Она часами сосредоточенно работала над тканью, накинутой на высокую манекенщицу. Рядом с Коко целый день должна была стоять пожилая женщина с хмурым лицом и всклокоченными рыжими волосами, Полетт, – она держала подушечку с булавками и запоминала все указания хозяйки. Другие манекенщицы, полуодетые, всего их было восемь, дожидались примерки в маленькой комнате по соседству, двери туда были закрыты. Полетт после команды Коко, вернее после ее кивка, выводила из соседней комнаты очередной «манекен», так хозяйка мастерской называла неулыбающихся красавиц.

Выводить красивых девушек на показах коллекций одежды придумал Шарль Ворт еще в конце XIX века. Но шить платья многие владельцы модных домов предпочитали, оборачивая ткань вокруг деревянных «болванок», и только готовые вещи перед показами подгонялись на манекенщицах. Шанель же с самого начала и до конца работала только с живыми моделями, заставляя девушек часами стоять неподвижно. Колетт однажды наблюдала и описала этот процесс, поражаясь терпению «молчаливых ангелов», их выносливости и сосредоточенной работе Шанель.

Всем, кроме хозяйки, полагалось молчать. Коко рассуждала, ни к кому не обращаясь, досадливо повторяя фразы, казалось, она все время сердится:

– Это никуда не годится… что за штуки здесь? Сколько раз повторять: спину надо выгнуть, а плечи слегка сдвинуть вперед. И зачем вы так напряглись? Расслабьтесь, наконец.

Девушка сутулила спину, но тут же рука Коко с напором упиралась ей в плечи, толкая вперед:

– Вот так надо стоять… Я повторяла и буду повторять, что не надо выпячивать декольте, это ни к чему совершенно. Здесь следует убрать, а здесь дать больше объема. Она что, торговец на ярмарке, зачем подчеркивать талию? Достаточно хорошего объема и защипов спереди, сзади тоже, усекли? – Не глядя на помощницу, Коко протянула руку, та вложила ей в ладонь булавки. – Как же трудно объяснить, если никто не хочет ничего понимать! Как глухие, честное слово, – ворчала Шанель.

Отвечать хозяйке не полагалось. Казалось, что девушка, над которой она колдует, не только не слышит, но и старается сдерживать дыхание. Только темные глаза помощницы, Полетт, время от времени округлялись, но старуха молчала.

– Я не терплю, и много раз говорила об этом. Когда в обтяжку – это вульгарно, ясно? Следите за моей работой внимательно, вот здесь объем можно оставить, даже надо. Я хочу видеть ее шею и запястья, это главное, неужели до сих пор не поняли?

– И вас не просили оттопыривать зад – вот так, вперед подайтесь! Но наклоняться не надо – я что, просила вас наклоняться? Спину держите! – шпыняла Шанель очередную красавицу. – Стойте прямо.

В момент, когда девушка опасно бледнела от напряжения и духоты в прокуренной примерочной, Коко произносила:

– Следующую позовите.

Не делая паузы, не размяв спину, Коко склонялась над платьем на другой девушке.

* * *

В полдень Мися и Русудан вошли в мастерскую на Рю Камбон. Хозяйка молча посмотрела в их сторону поверх очков и тут же занялась подолом белого атласного платья; сдвинув брови, сверля глазами ткань, она отрезала длину с такой решительностью, будто доказывала кому-то свою правоту. Поодаль на диване сидели две дамы – княжна Мария Павловна Романова с подругой.

Мися, зная порядки в мастерской Шанель, молча кивнула Марии Павловне и приготовилась ждать, когда Коко объявит перерыв. Русудан села рядом с Мисей и не отводила глаз от платья, над которым трудилась Шанель. Так им пришлось сидеть еще почти три часа. Девушки приходили и уходили, Коко кромсала ткань, ворчала, курила, туго закалывала складки прямо на моделях, мяла и растягивала отделку. Она не отвлекалась ни на минуту.

– Мэри! Мэри Шервашидзе! – подскочила Русудан, когда из соседней комнаты вышла высокая девушка с красивым лицом. – О привет Мэри, я так рада!

Девушка с накинутым на плечи обрезом дорогой материи с изумленной улыбкой повернула голову, но Шанель тут же одернула ее.

– Мы сто лет знакомы, в Батуми вместе учились в гимназии! – зашептала Русудан. Она не могла успокоиться, вертелась на стуле и порывалась объяснить Мисе, как важна и чудесна эта встреча. – Боже, господи, это чудо, такая радость!

– Мадемуазель, прошу вас замолчать, – ледяным тоном сказала рыжая всклокоченная Полетт.

Мися не любила приходить сюда, когда Коко работала, сейчас она готова была терпеть только ради Русудан.

«Хорошо даже, – думала она, – пусть Руся сама увидит, что за адова работа у этих девиц. Только во время показов они кажутся счастливыми принцессами, сейчас больше похожи на унылых покорных ослиц».

– Это последнее, потом перерыв сделаем, – произнесла Шанель. – Но я же не сказала, что закончила, что вы дергаетесь? – тут же осадила она девушку, которая страшно устала стоять с высоко поднятой головой и отведенными назад руками.

– Все, пока не понимаю, что дальше. Иди! – наконец отпустила Коко красавицу в наполовину сделанном платье. – Не снимай и смотри, чтобы булавки не выскочили, после кофе начну с этого платья.

Без жалоб и слов об усталости, которые были бы уместны – пробило уже три часа, а рабочий день начался в восемь, – Шанель встала с высокого табурета и села на ковер посреди примерочной.

– Попьем кофе, – сказала она посетителям, спокойно и приветливо. Русудан смотрела восторженно, ей казалось удивительным, что Шанель выглядит так просто: губы не накрашены, причесана кое-как, без бриолина, в простой юбке и темной трикотажной кофте с засученными рукавами.

– Ну, княгиня… мадам, как вам моя работа? – спросила Шанель, когда прислуга вкатила столик. Там на серебряном подносе стоял кофейник, изящные чашки и блюдо с круассанами.

– Мадемуазель, меня поразило, вы преображаете девушек, словно Пракситель, убираете лишнее, – отозвалась охотно Мария Павловна.

– Простите, можно мне пойти поговорить с Мэри Шервашидзе? – попросила Русудан.

– Вообще-то нет, – сказала Шанель, но, взглянув на лицо Миси, добавила: – Хорошо, пойди поздоровайся, ненадолго. И так, чтобы я не слышала болтовни.

Коко снова с улыбкой обратила лицо к княгине.

– Я действительно впечатлена вашей работой, мадемуазель, – продолжала Мария Павловна, – удивительно, вы всегда точно знаете, чего хотите. Без эскизов! Вы ведь не делаете предварительных рисунков?

– Никогда! Зачем?! Я вижу все сразу, с первого взгляда, а потом ткань и фигура подсказывают.

«Она просто не умеет, никогда не держала в руках карандаш», – молча прищурилась Мися, восторженность княгини ее раздражала.

– И вам правда понадобятся блузки с вышивкой для этой коллекции? Я уже купила машинку и учусь работать на ней. Я очень быстро постараюсь это освоить.

– У меня уже есть дама, которая делает вышивку, вы ее видели… меня ее работа устраивает. Только дороговато, – Шанель обмакнула круассан в кофе, быстро его проглотила, сразу взяла другой и погрузила в кофе.

«Еще одна плебейская привычка», – отметила Мися.

– Да, мадемуазель, но я уверена, что смогу сделать дешевле и точно не хуже.

– Когда научитесь, принесите образцы, я посмотрю, – ободряюще улыбнулась Шанель, она съела все круассаны сама, по-видимому даже не заметив этого.

– Послушай, Коко, – сказала Мися, понизив голос, – так что насчет Русудан? Подходит? Высокая, фигура прекрасная, манеры тоже.

– Вообще-то у меня уже есть такой тип примерщицы, – нахмурилась Шанель, – их уже слишком много… Потом, они знакомы с той, другой моделью, – Коко махнула в сторону соседней комнаты. – Нет, я ее не возьму, не хочу, чтобы они тут болтали и хихикали, – она пожала плечами и отрицательно помотала головой.

– Что такого, что они знакомы? – возмутилась Мися, стараясь говорить негромко. – Они подруги, как мы с тобой, к тому же выросли в одном городе! И учились вместе!

– Ничего плохого нет в дружбе, но не здесь, не у меня. Налить еще кофе? – предложила Коко Марии Павловне и громко объявила: – Через пять минут продолжим!

– Мадемуазель, мой брат заедет за нами в восемь, – сказала княгиня. – Поужинаем у нас, вместе. Для нас будет большой радостью, если вы изволите принять приглашение.

Мися лаконично объяснила своей протеже: «Это унизительный и никем не уважаемый труд, Руся. Зачем тебе это надо? Лепи и рисуй, радуйся творчеству! Такого рабства и врагу не пожелаешь». Получалось, что не Шанель отказала, а так решила заботливая мадам Серт. В тот же вечер Мися сочинила текст телеграммы в Мадрид:

«Труппа „Русского балета“ Сержа де Дягилефф. Игорю Стравинскому. Дорогой Игорь, я передала твои письма Коко. Но в Мадрид она не приедет. У нее скоро показ, и Коко такая скромница, она предпочитает князей, у нее роман с великим князем Дмитрием Павловичем Романовым. Целую тебя и Сержа, ваша Мися».

Утром Мися послала служанку отправить телеграмму.

* * *

В октябре Русудан Мдивани уехала к братьям в Америку.

Перед этим втайне от мужа Мися сняла со счета в банке и принесла генералу Захарию Мдивани значительную сумму, пообещав ему, что в США заказов у Русудан будет гораздо больше. «Там ее будут ценить как молодого скульптора, приехавшего из Парижа, есть большие перспективы, и ваша дочь очень быстро сможет вернуть мне деньги, так что об этом не волнуйтесь», – сказала Мися.

«Пусть она там поскорее выйдет замуж за миллионера и вернется в Париж лет через десять с мужем и кучей детей, – пожелала Мися мысленно. – Сильно располневшая».

Дело с билетом и сборами решилось в течение нескольких недель, и вот уже Русудан собирала вещи, а старшая подруга ей помогала. На дно чемодана девушка положила плюшевого мишку, Мисю поразила эта потрепанная игрушка: «Ребенок она, конечно, еще ребенок, недавно потеряла мать и впервые расстается с отцом. Хорошо, что у нее там трое братьев». Мися принесла в подарок шерстяной костюм от Шанель, из последней коллекции; ей казалось, что это самая подходящая вещь, чтобы пойти на первое свидание с владельцем американского банка.

– Рада, что ты увидишь братьев, – сказала Мися, когда они на прощание встретились в кафе.

– Да, особенно жду не дождусь увидеть Алекса, – кивнула Русудан, вид у нее был грустный.

«Ты бежишь от Жожо, от его глупого увлечения… спутал он, все абсолютно спутал, и меня, кажется, запутал тоже. Но ничего, я все исправлю. Беги на здоровье! Наша любовь с Жожо снова станет яркой, а возможно – даже ярче, чем прежде», – пообещала себе Мися.

«Не забывай нас», – попросила девушку Мися, сама не понимая, что чувствует – грусть от расставания или радость освобождения. Она заметила за собой: когда смотрела на Русудан и слушала ее, то чувствовала симпатию, граничащую с нежностью, но стоило Русе скрыться за углом, как Мися начинала подозревать ее в двуличии и коварстве.

На вокзал Сен-Лазар, с которого поезд должен был доставить Русю в Гавр, откуда отплывал океанский лайнер, Мися не пошла. В тот день она грустила и начала сооружать большое дерево из кораллов и сердолика.

Серт после отъезда Руси еще больше похудел и набрал уйму заказов. С Мисей он по-прежнему почти не разговаривал, старался бывать дома как можно реже. Только однажды спросил ее со смиренной тоской: «Хорошо ведь без любви, правда, Тоша?»

Мися заплакала.

* * *

Газеты писали о первом со времени начала войны триумфальном турне «Русского балета» по Европе. В начале ноября труппа переехала из Мадрида в Рим. Вскоре, в мрачный ноябрьский полдень, Мисе позвонил режиссер Сергей Григорьев.

– Вы не в Риме? Почему? – забеспокоилась она.

– Вчера оттуда… у меня плохие новости.

– Что-то с Сержем?

– Да, мадам, но я ничего не стану рассказывать по телефону. Мне надо вас увидеть.

Она весь день провела в тревожном ожидании, Григорьев пришел вечером. Скромный и аккуратный человек, всегда напоминавший Мисе налогового инспектора или банковского работника. Когда-то Григорьев был хорошим танцовщиком, работал с Дягилевым с первого спектакля «Русского балета» в Париже. Его жена, балерина Чернышева, была солисткой, а сам Сергей Леонидович с годами все реже выступал на сцене, но благодаря исполнительности и ответственности сделался незаменимым при постановке спектаклей. Он стал режиссером, посредником между Дягилевым и труппой, поэтому балерины звали его «папа Григорьев». Для Миси Сергей Леонидович Григорьев был полностью закрыт тенью Дягилева, она его едва замечала.

– Что за намеки? Говорите прямо, у меня не железное сердце, – набросилась она на режиссера. – Страху нагнали…

– Сначала мне нужно выпить, мадам, извините.

– Но Дяг живой? – выдохнула она, спешно отдав распоряжение прислуге.

– Что вы придумываете, – серое лицо Григорьева исказилось, – конечно, он живой.

– Тогда рассказывайте быстро, – не выдержала Мися.

Григорьев заговорил, то и дело отпивая виски. Его трясло.

В Мадриде отношения Дягилева и Мясина продолжали накаляться. Когда труппа переехала в Рим, импресарио нанял двух детективов, чтобы следить за танцовщиком, и сделал это издевательски демонстративно: двое молодчиков в черных кожаных одеждах, на мотоциклах, не таясь ездили за Леонидом по улицам, заходили вслед за ним в гостиницы и рестораны, расспрашивали портье. Леонид продолжал ухаживать за Савиной, теперь тоже не скрываясь, – англичанка то получала за завтраком букет цветов, то шла с ним на вечернее свидание. Она-то, по-видимому, не замечала мотоциклистов.

– Леонид и Серж выясняли отношения каждый день, на репетициях и после спектаклей. Мясин поселился в отдельной гостинице. Серж страдал. Очень страдал! Почернел лицом и перестал есть. Серж потерял аппетит, вы можете вообразить такое?

– Я же говорила Лёле, я его предупреждала… – Мися налила себе виски.

– Вы разговаривали с Леонидом, мадам? До нашего отъезда?

– Разумеется. Ну, что дальше?

– Все-таки я надеялся, что эта история как-то сойдет на нет, Леонид образумится. Надеялся на чудо, – сморщившись, Григорьев потер переносицу. – Ведь Мясин нигде не сможет получить такие условия, как у нас, – пожал он плечами. – Нигде!

«А ведь Григорьеву тоже непросто пришлось», – вдруг подумалось Мисе. Из-за появления Лёли в труппе в шестнадцатом году он перестал быть солистом, затем Дяг сделал Мясина постановщиком, и Григорьеву ничего не оставалось, как стать «папой Григорьевым», всегда на подхвате, нянька балерин-истеричек. А у него наверняка были амбиции, они ведь есть у всех балетных.

Григорьев поднял почти пустой стакан и хмуро в него уставился, будто увидел что-то пугающее.

– Рассказывайте дальше, – попросила Мися.

– Ох, – он глотнул из стакана, сморщился и шумно выдохнул. – Представление в Риме прошло неплохо, публика не заметила, что Дяг и Мясин взвинчены… Было даже какое-то мрачное волшебство на сцене, по крайней мере, на меня теперь так действует «Весна».

– Да, правда, – Мися припомнила свое потрясение от обновленной «Весны священной».

– Сергей Павлович устроил вечеринку с шампанским, причем в ресторане отеля, где остановился Леонид. Такое впечатление, что Сергей Павлович продумал собственный спектакль и готовился к нему. Понимаете, мадам Серт… – Григорьев замолчал, испуганно глядя ей в глаза.

– Ну?! Говорите же, – Мися тихо ругнулась, так велико было напряжение.

– Ох, я должен был чувствовать, должен был знать, что Сергей Павлович что-то готовит! Но нет… или все-таки это была импровизация, от нервов, от страха потерять Леонида? – Григорьев снова запнулся, пожал плечами. – Оказывается, Дягилев снял еще один номер в этом отеле. И я не знаю, с чьей помощью ему удалось напоить Верочку Савину. Эта девушка, она же сущий ребенок. Новорожденный ягненок. Может, это гадкий Беппо постарался? – уставился режиссер на Мисю.

– Вы меня спрашиваете? Откуда я знаю?!

– В общем, Леонид отправился в свой номер и там, наверное, заснул. Да и вообще я думаю, что отношения Мясина и Савиной невинные, он ведь и правда хотел жениться на ней… – Григорьев вдруг схватился за голову и стал мотать ею горестно, тихонько постанывая. – А теперь! Что, что же будет?

– Да что Серж сделал с ней? – Мися была в ужасе. – Скажете, наконец?! Она-то жива?

– Да, – Григорьев решительно отхлебнул виски. – Мне и самому стыдно, простите, мадам, даже произнести такое. Мое отношение к женщинам… – он нервно затряс головой.

«Господи, да кого волнует твое отношение к женщинам?» – чуть не крикнула Мися, готовая стукнуть Григорьева чем-нибудь. Но она лишь прикрыла глаза, ожидая услышать что-то страшное и заранее решив смириться с этим.

– Сергей Павлович напоил Верочку Савину, потом раздел, то есть снял с нее вообще всю одежду, взял ее, бедную, на руки и приволок в номер Леонида, – теперь Григорьев говорил тихо и монотонно. – Он с размаха бросил бесчувственную, ни в чем не повинную девушку на кровать Мясина. Сергей Павлович громко кричал, оскорблял ее и стыдил Леонида: «Вот, полюбуйся на свой идеал!», «Из-за этого ты хочешь разрушить наши жизни!», «Это на нее ты решил променять все, что мы создали!». Мне это Леонид сам рассказал. Может, преувеличил? – Григорьев вопросительно и с надеждой смотрел на Мисю.

– Господи, как хорошо! – Мися истерично расхохоталась. – Я-то испугалась! Оказывается, ничего, совсем ничего страшного!

– Но мадам, – Григорьев чуть улыбнулся, с недоумением, – чему вы радуетесь?!

– Я подумала, что Серж ее вообще убил, ага. Или покалечил. Ну а что было дальше?

Из кабинета вышел заспанный Серт, разбуженный ее смехом.

– Сергей Павлович на следующий день сидел взаперти и никого, кроме Василия, к себе не пускал. Не ел ничего. Выпил много, очень много! Но к вечеру позвал меня… он был весь красно-синий, только вокруг глаз черным-черно, я испугался, что его хватит удар. В тот день он говорил со мной очень коротко: «Поручаю тебе, вам, объявить господину Мясину, что он в труппе „Русского балета“ больше не работает. Отныне у нас нет ни постановщика, ни танцора по фамилии Мясин». От расстройства я чуть не упал.

Григорьев говорил по-французски с русским акцентом, иногда от волнения вставлял русские слова, которые Мися не понимала.

– Ну а Мясин что?

– Я должен был сказать ему про увольнение, такое поручение я получил от Сергея Павловича второй раз в жизни. Впервые это было после женитьбы Вацлава. И тогда я тоже должен был пойти к Ваце и объявить, что он уволен. Бедный, бедный Ваца, господи, как это было тяжело для всех, – вздохнул режиссер.

Мися помнила те дни. Тоже была поздняя осень, она и Леон Бакст сидели в гостиничном люксе и ждали известий, надеялись на чудо. Потом явился потрясенный Дягилев. Бакст курил, терзал свое пенсне, твердил одно и то же: как важно знать, купил ли Ваца на зиму теплые кальсоны или у него по-прежнему нет кальсон, а если кальсоны остались в его прежнем номере, то надо немедленно идти туда и выяснить, купил ли он новые, это поможет понять, собирается ли Ваца остаться в Париже… Тогда Мися, любившая Бакста, впервые на него прикрикнула, чтобы он прекратил, наконец, талдычить одно и то же про идиотские кальсоны! Дяг сначала просто плакал. Потом крушил все вокруг тростью. Страшная сила вырвалась из него и разнесла в щепки мебель в гостиничном номере, в коридоре, в холле. Мися с Бакстом спрятались в баре, сразу послали за полицией и на всякий случай за врачом.

– Как и в прошлый раз, на несколько дней Дягилев скрылся, – продолжал Григорьев. – Три дня мы с Пафкой и Валичкой Нувелем искали его по всему Риму и не могли найти, но нам помог этот наш приятель из эмигрантов, Семенов. Когда мы Дяга нашли, я говорил только с Василием.

– И что?

– Василий сказал, что Сергей Павлович чуть не умер, – Григорьев сморщился, словно собирался расплакаться. – Он разгромил два номера в «Гранд-отеле». У меня вот счет с собой… – Он достал мятую бумагу и положил на китайский столик. Мися брезгливо покосилась, но брать счет в руки не стала.

– Ой, ну это как обычно, – вздохнула она.

– Сержа надо лечить, – рассудительно пробасил Серт, взял стакан и потянулся за бутылкой, но она оказалась пустой, и после недолгого раздумья, словно с трудом поверив своим глазам, он отправился к барному шкафу.

«Григорьев с женой и все эти русские – что с ними станет, если что-то случится с Сержем? Бедные дети при больном короле. А Лёля как же?» – Мисе стало неуютно, будто и ее собственная жизнь с разрушением «Русского балета» могла рухнуть.

«Как же Дяг всегда боится, что его перестанут любить. И этот страх все портит в итоге. Это потому, что он рос без матери, бедный, бедный младенец, таким и продолжает себя ощущать. Одинокий принц! Мать покинула, бросила в страшный мир одного, и он остался незащищенным. Но моя мать тоже сразу умерла, однако я не боялась остаться без любви… а ведь получается – напрасно не боялась… Бедные мы, близнецы-сироты».

– Я выждал три или четыре дня, все думал, что вдруг Сергей Павлович опомнится и простит Мясина, не отпустит его. Или прощения попросит, раскается! Так хотел, чтобы все было по-прежнему. Мы все молились там, в Риме, о примирении, о смягчении сердец. Но потом Сергей Павлович мне сам позвонил и снова велел пойти объявить Мясину об увольнении. Леонид, надо сказать, при нашей встрече сначала был бодрым, даже шутил и улыбался. Похоже, он и правда любит и любим. Но когда я сказал о приказе Дягилева, он так изменился в лице! Я думал, может рухнуть на пол. Потом Леонид смог успокоиться и стал восхвалять себя. Ну, подбадривать… и еще… – Григорьев трясущимися руками полез во внутренний карман пиджака. – Леонид просил меня передать вам одну вещь. Я не знаю, почему вам. Но вот, мадам.

Мися взяла в руки коробочку с кольцом.

– Я тоже не знала прежде, почему мне. Но теперь поняла, кажется. Для Лёли это символ, что он и Серж расстались. Совсем, – она сама почувствовала, что слова прозвучали странно и страшно.

– С этим кольцом произошла история, – Григорьев от выпитого стал говорить слишком громко. – Слуга Беппо, негодник, пытался у меня его выкрасть – представляете?! Оно просто пропало из моей комнаты, а заходил только итальянец.

Мися передала кольцо мужу и пошла отдать повару распоряжение насчет ужина. Серт с огромным вниманием, насупив брови, рассматривал драгоценность.

– Ну как оно тебе, Жожо? – спросила Мися, вернувшись. Кольцо уже лежало не столике.

– Камень замечательный, работа старая, по моим ощущениям, возможно, начало семнадцатого века. – Серт снова взял кольцо в руки и прищурился. – Но внутри есть, вернее была, надпись. – Он поднес кольцо так близко к лицу, будто хотел надеть его на нос. – Похоже на какой-то древний восточный язык… сейчас понять трудно, что это за язык и что написано. Я бы не купил, – Серт отложил драгоценность.

– И как вы поступили с Беппо? – Мися увидела, что у Григорьева от выпитого слипаются глаза, и решила не дать ему заснуть, по крайней мере до ужина.

– Вызвал полицию, разумеется. Написал бумагу. Это не моя вещь, и наверное, дорогая к тому же, я не хочу неприятностей или, не приведи Господи, недоверия со стороны Сергея Павловича. Возможно, итальянец попадет в тюрьму. И поделом!

Швейцария, Лозанна, август 1949 года

Поль Моран

Полтора года я не виделся с мадемуазель. Весну мы с Еленой провели в Испании, потом мне пришлось поместить жену в санаторий, у нее не проходил кашель. Я не возвращался к записям наших бесед, полагая, что это был каприз и мадемуазель забыла о нем. Но в конце лета 1949 года я получил письмо от Коко с просьбой позвонить ей в Лозанну. Я знал, что она по-прежнему живет там со Шпатцем. По телефону она попросила меня приехать на два-три дня, и я согласился; Елена собиралась лечь в клинику для косметических процедур и не хотела, чтобы я ее видел в эти дни.

Дом в окрестностях Лозанны оказался на удивление скромным. Оставив «Бугатти» на Рю де Сигнал, я зашел в калитку и стал обходить «Кадиллак», который занимал большую часть площадки перед домом. Дверь дома отворилась, и навстречу мне вышла оживленная Коко, а за ней – полная пожилая дама, ее лицо мне показалось знакомым. По боковой дорожке из сада пришел немолодой мужчина и сел в «Кадиллак» на место водителя. Я поздоровался, и мадемуазель помахала мне, будто мы виделись накануне.

– Это мадам Куэль, певица, помнишь ее? – сказала Коко, когда «Кадиллак» уехал.

– Значит, снова стала петь? Вот ты молодец!

– Почему бы мне не петь, Полё? Жизнь так прекрасна!

Еще во время войны, в «Ритце», мадемуазель стала разучивать арии из опер под руководством мадам Куэль. Однажды я случайно присутствовал на уроке, и мне показалось, что у Коко плохо получается – голос был слишком резким и то ли слабым от природы, то ли пострадавшим от многолетнего курения.

– Что-то ты рано, Полё, ждала тебя только завтра. Но проходи, посмотришь на мою лачугу.

Совершенно точно мы договаривались именно на этот день. Она двигалась и говорила очень нервно, одета была скромно, без украшений. Дом тоже удивил аскетизмом: было мало мебели, хотя все было очень опрятно, много свободных светлых поверхностей. И только в ванной, куда я пошел вымыть руки, была заметна любовь хозяйки к роскоши и ее вкус. Из просторной ванной комнаты была дверь в сад и несколько окон, сквозь которые можно любоваться цветником и скульптурами.

– Глядя на зелень и цветы, чувствую себя в безопасности, – сказала мадемуазель, когда я вернулся в гостиную. – Завтра ты мне тоже понадобишься, – добавила она требовательно. – Но раз ты уже здесь, давай выпьем чаю в саду. Устала я от этой жары. И поговорим, если хочешь.

Мы прошли на поляну в беседку, оплетенную фиолетовыми цветами.

– Поболтаем, а вечером можем вместе поужинать. Шпатц уехал по делам в Цюрих, но обещал вернуться сегодня, – сообщила мадемуазель, когда пожилая горничная, судя по выговору из местных, принесла поднос с чаем и печеньем.

Я достал тетрадь.

– Записей много, но хотел спросить тебя еще кое о чем, чтобы книга получилась.

– Уф, книга, – скривилась мадемуазель. – Честно говоря, Полё, совсем сейчас не до нее. Но я привыкла заканчивать работу. Давай поговорим, только если недолго.

На этот раз ее безмятежный эгоизм меня всерьез разозлил, в который раз я уныло подумал о правоте Елены в отношении капризов мадемуазель. Я перевел взгляд на затейливо постриженные кусты и мысленно посчитал до десяти, чтобы успокоиться.

– Мне интересно про Дягилева и вообще все про «Русский балет», Коко, – сказал я.

– Ладно. Когда я близко познакомилась с Дягом, меня поразило, насколько мы похожи: ни одного дня, пока мы дружили – а это почти десять лет, – я не видела его праздным. Вообще таких, как мы, в Париже было только трое – Дягилев, я и Пикассо. Но, в отличие от меня и Пикассо, которые выражали себя, Дяг верил в чужую гениальность, он искал ее всюду, как нищий ищет окурки на тротуаре. Он сделал из Нижинского, Мясина, Лифаря и Баланчина гениев танца. Из Стравинского и Прокофьева – вестников новой музыки. Он создавал чудеса сам, из своих жил и нервов, отдавал кровь на сотворение волшебства жизни – искусства.

– Поэтому ты стала ему помогать?

– Помогать – неверное слово. Я сама нуждалась в нем. Как ты думаешь, почему я в моде обошла всех? Потому что не замкнулась, не остановилась в тех границах, что окружали меня с детства. В отличие от других, всегда шла гораздо дальше того, что видела вокруг, к чему привыкла. Я взяла много от английской моды – еще во времена Боя, а тем более потом, когда жила с Бендором. Мне был интересен кубизм Пикассо и джазовые эксперименты Стравинского, я пыталась заимствовать у них смелость и расслабленность. У Дягилева я училась слышать современность, время. Знаешь, как он говорил: «Делать странно, необычно, делать наоборот!» Я смешивала все, экспериментировала! Поэтому моя мода становилась живой. Никто не мог от нее отмахнуться, никому не удавалось ее избежать. Серж Дягилев, покинув свою страну, свой круг, создал собственное государство, свой собственный мир – и путешествовал с ним, беря новое отовсюду, черпал из всех слоев искусства и жизни.

– А твои костюмы к «Голубому экспрессу» – как вышло, что ты впервые одела артистов в спортивные костюмы?

– Дяг никогда не делал ничего случайного. Он задумал постановку, эдакую модную шутку, как раз к открытию Олимпийских игр, первых после войны. Спектакль про юных и сильных! Музыку к «Голубому экспрессу» он заказал Дариусу Мийо, которому тогда едва ли было тридцать, сценарий написал Кокто. Сейчас посмотри, у спортсменов есть свой стиль, их одежда отличается, даже хорошо продается. Взять вон теннисиста Лакоста хотя бы! – она пренебрежительно махнула. – А двадцать пять лет назад мы стали первыми. Дяг ведь вообще никогда не занимался спортом, не его стиль! Смешно было бы представить его спортсменом. Но, увидев мои костюмы для спектакля, сразу согласился; он всегда понимал все с одного взгляда, за одну секунду. Говорят о его тяжелом характере, а мне легко было с ним работать, потому что мы оба остро чувствовали время. И в этом очень, очень похожи… – мадемуазель курила и улыбалась всем лицом, глазами, она светилась. – Теперь уже нет, конечно, но раньше я любила теннис, пляж, лыжи зимой. Между прочим, и князь Дмитрий, и Бендор тоже были спортсменами, спорт в 24-м году был занятием для избранных, а я в «Голубом экспрессе» показала, что спорт может быть элегантным. Я создавала моду из собственных потребностей, как Робинзон Крузо строил свою хижину. И я же первая вышла на люди с загорелым лицом! – она покрутила ладонью вокруг своих морщинистых щек. Глядя на ее кожу, я решил, что, пожалуй, больше не буду загорать.

– Как ты из Брони Нижинской сделала теннисистку Сюзан Ленглен! Когда она вышла на сцену в белой короткой юбке и с повязкой на голове, как у Ленглен…

– Все смеялись! На репетиции мы хохотали, и Броня тоже смеялась. Лучшая спортсменка Франции Сюзан Ленглен на сцене «Гранд-Опера» с теннисной ракеткой! А до этого там были одни принцессы! Всякие Авроры! Нимфы закатывали глаза! – Мадемуазель вскочила, изобразив плавное движение руками и вытянув назад ногу. – Дягилев умел удивлять. И я этому у него училась.

– А что сказал Дягилев, узнав, что Стравинский влюбился в тебя?

Она фыркнула, пожав плечами:

– Ничего. Такие вещи больше волновали мадам Серт, это она вечно хотела все контролировать. Разумеется, Мися вмешалась и в конце концов все испортила! Она тогда мне страшно завидовала.

Про Мисю и Коко говорили: «У одной – ни одного романа, только мужья, у другой – ни одного брака».

– Как Стравинский признался тебе?

– У Игоря, конечно, был пресловутый славянский шарм: одаренность, эмоциональность, страсть – все сразу. Правда, любовь к виски тоже великая! Он пил не водку, а именно виски, всегда. На моей вилле в Граше тогда жили жена Стравинского, его мать, четверо детей, няня и, по-моему, две женщины из России, прислуга. А он твердил, что влюблен! Что мы поженимся! Было в этом что-то жестокое. Или детское. Не по отношению ко мне – я-то ни от кого не зависела. Когда я спросила, знает ли его жена о предложении, которое он мне сделал, он ответил, что да, как же, она лучший его друг и советчик. Представляешь? – мадемуазель прыснула и сделала большие глаза. – И потом, постоянным аккомпанементом, его вечные разговоры о нищете, о безденежье. Я поселила их в Граше вовсе не затем, чтобы видеть его чаще, а потому что хотела помочь. Все равно я не успевала ездить туда после работы. Это, разумеется, было временно, пока не поправится его финансовое положение. – Она развела руками и добавила раздраженно: – Послушай, ну какой может быть роман с человеком, который живет в твоем доме с десятью родственниками? А, Полё? Скажи, какая тут любовь? Жена кашляет и мучается от ревности, прислуга стирает, варит суп из капусты, вонючий, между прочим, и смотрит на меня как на кокотку! Дети орут, бегают везде, разбивают мои вазы. А потом русские тебе говорят: мадемуазель Шанель, в вашем доме слишком крутые лестницы, это опасно для наших малюток! Общение с родственниками мужчины, среди которых преданная, слабая здоровьем жена, мало способствует любви, как ты считаешь, Полё?

– Все-таки твои романы с русским великим князем Романовым и с Вестминстером – самые удивительные, – осторожно сказал я.

«Если уж будет книга, хорошо бы там написать о ее высокородных любовниках. Хотя вряд ли она расскажет», – думал я по дороге сюда.

– Князь Дмитрий Романов и Вестминстер! Как это… – она задумалась, сощурившись, скривив губы, – Реверди, наверное, сказал бы: они непохожи, как луна и солнце. Между ними ничего общего, кроме того, что оба принцы крови. Дмитрий был бледным и растерянным, как человек, отстраненный от своих обязанностей, предначертанных рождением и воспитанием. Мы познакомились вскоре после гибели Боя, как ты помнишь. Несмотря на свое горе, я была все же гораздо сильнее его. Мне всегда было интересно наблюдать за Дмитрием, хотелось понять, какими бывают люди, которые от рождения призваны управлять королевством – и вдруг теряют его, живут в стесненных обстоятельствах, не могут выйти из оцепенения. То есть далеко не по своей воле спускаются на землю к простым смертным. Да, падший ангел! Иногда я думала, что его жизнь можно сравнить с шекспировской, даже с античной трагедией. Скорее с античной, когда все внезапно рушится… Думаю, я была ему нужна больше, чем он мне. Много сил на общение я тратить не могла, у меня как раз стала невероятно хорошо получаться моя работа, и мы быстро отдалились друг от друга. Хотя одно время подолгу разговаривали, у него был своеобразный юмор, который мне нравился, правда, я не всегда понимала сути. Дмитрий, кстати, лучше говорил по-английски, чем по-французски, а я тогда вообще не знала этот язык. – Коко замолчала, подняла голову, глядя в небо, затем стала кивать и улыбаться. – Все же у него очень странная судьба, согласись. Позже мы общались только изредка, больше с его сестрой. Ему было непросто среди нас, обычных людей, – вздохнула она. – Видишь, он мало прожил, князь Дмитрий. Умер здесь неподалеку, когда мы с тобой еще и знать не знали, что оба тоже будем жить в Швейцарии.

– Его похоронили в Давосе? В 42-м?

– Да, недалеко здесь. Зима, снег, одиночество. Он был совсем один, говорят. Даже хоронили его всего трое или четверо случайных людей, представляешь? – Она спокойно посмотрела на меня и повторила: – Страшное одиночество.

Горничная позвала мадемуазель к телефону, и, пока ее не было, я походил по саду: повсюду среди кустов роз и жимолости были расставлены скульптуры львов. Там были и рычащие, и благодушные, крупные и небольшие скульптуры. В тени кустов я заметил пару флорентийских львов, играющих с шарами, а на клумбе в глубине сада, около солнечных часов, стояла скульптура крылатого венецианского льва, Коко собрала целую коллекцию царственных зверей.

– Знаешь, что рассказала мне сестра князя Дмитрия Мария? – вернувшись, продолжила Коко. – Она работала со мной какое-то время. Я вспомнила вдруг, княгиня говорила, что последний русский император Николай был кузеном Дмитрия и хотел, чтобы князь Дмитрий женился на его старшей дочери!

– Ну и что? – Меня никогда не занимали перипетии, увы, давно разрушенной семьи российского императора.

– А то, что единственный сын императора России был безнадежно болен, и если бы Дмитрий женился на царевне, то стал бы первым, после этого больного мальчика, претендентом на российский трон. Представляешь, я встречалась с возможным наследником царской короны огромной страны! – рассмеялась она. – Правда, не знаю, можно ли доверять словам его сестры. Княжна Мария всем рассказывала потом, что я ее обманула или как-то резко с ней обошлась. Написала так в своей книге. Но это чистое вранье! Просто она привыкла чувствовать себя принцессой, а для меня она была обыкновенной сотрудницей. Эти брат и сестра в глубине души всегда считали себя выше других… ну, меня это не удивляет, конечно. У меня-то все было наоборот, поэтому я сильнее.

– Княгиня тоже любила духи, как и брат?

– О духах не будем, сегодня только о любви! Духи – завтра! Тем более скоро Шпатц подъедет. На сколько твоя жена старше тебя? – вдруг спросила она и с улыбкой уставилась на меня, словно проверяя, скажу ли я правду.

– На девять лет. Почему ты спрашиваешь?

«У нее какие-то проблемы со Шпатцем? Он, насколько я помню, намного моложе ее, лет на пятнадцать».

– Просто я вдруг вспомнила Колетт. Знаешь, Колетт единственная женщина, которой я всегда восхищалась. Я считаю ее гениальной. Если бы еще она не выставляла напоказ свое обжорство! Нельзя же столько есть и все время толстеть; если кто-то съел две сосиски – я понимаю. Но двадцать две!

Я задумался.

– Согласен, Колетт неплохо пишет. Но гениальность?

– Она абсолютно неподражаема в своем отношении к жизни, – отрезала Коко.

Я не слишком близко знал Колетт, книг ее не читал, только заметки в газетах и журналах, и да, часто они были остроумными. Но я хорошо помнил историю конца 1942 года, когда нам с женой, особенно Елене, пришлось приложить большие усилия, чтобы третьего мужа Колетт, Мориса Гудикета, не отправили в лагерь из-за его еврейского происхождения. Шанель тогда тоже помогала писательнице.

– Ты не читал ее «Зарождение дня»? Это же бесподобно! Она описывает, из собственной жизни, как в пятьдесят шесть или около того отказала влюбленному в нее молодому человеку и погрузилась в писательство, нырнула в работу, чтобы забыть о нем, потому что считала, что время любви в ее жизни прошло. И на этом книга заканчивается. А в своей собственной жизни Колетт вышла замуж за этого молодого человека, за своего Гудикета, когда ей было уже шестьдесят четыре! И по сегодняшний день они вместе, больше десяти лет.

Мне было не слишком интересно слушать про эти ободряющие сюжеты для женщин в возрасте. Я смотрел на мадемуазель: сколько же в ней всего намешано – уверенность и нервность, безошибочный расчет и наивный женский романтизм.

– Мы со Шпатцем решили пожениться, – произнесла она вкрадчиво, понизив голос. – Только умоляю, пока никому об этом не говори. Даже жене. И не дай бог узнает Мися! Я вас убью тогда обоих, Полё, – добавила она.

Вот это было неожиданно. Конечно, они вместе уже почти десять лет, привыкли друг к другу. Но если Коко выйдет замуж за бывшего офицера СС (могут ли эсэсовцы быть «бывшими»?), то остаток жизни должна будет провести в Швейцарии: ни во Францию, ни в Штаты ее не впустят. Хотя мы с Еленой тоже пока можем отсюда выезжать только в Испанию и больше никуда.

– Рад за тебя.

Значит, мадемуазель хочет предпринять еще одну попытку выйти замуж.

– Да это просто бумаги! В сущности, ведь мы давно женаты. Но все же это впервые в моей жизни.

Было заметно, что она волнуется и радуется.

Любоваться на Шпатца в роли жениха и обсуждать их свадьбу мне точно не хотелось. Отчего-то я не верил в его чувства, сам не смог бы объяснить почему.

– Дорогая, рад за тебя, поздравляю, – повторил я. – К сожалению, вспомнил: сегодня вечером у меня ужин с другом.

– Давай я выкурю последнюю, при Шпатце не могу. Ганс хочет, чтобы я жила долго! Спрашивай что-то напоследок, и пойду переодеваться, приводить себя в порядок.

– Мне интересно про герцога Вестминстерского, про Бендора, – я поспешил воспользоваться ее благодушием. – Ты мало кому о нем рассказывала.

– Бендор был просто слишком богатый человек, – фыркнула мадемуазель. – Это все равно что быть чересчур высоким, такая разновидность легкого уродства. Если высокий, то ты не можешь найти себе кровать. А если самый богатый в мире – тебе просто не с кем общаться, вечно подозреваешь, что с тобой поддерживают отношения только из-за денег. Потом даже привыкаешь к этому, наступает такое… своеобразное смирение богача, но ты не можешь найти любовь.

– Но тебя Бендор не боялся?

– Он чувствовал, что я не охочусь за ним, как все эти англичанки, – пренебрежительно усмехнулась мадемуазель. – У Бендора на лбу было объявление: «Охота запрещена», словно у лисы или у зайца. А мне это было и не нужно! Как ни странно, у нас было много общего: оба любили лошадей, скачки, скорость, у обоих было одинокое детство… смешно, да? У меня – и у самого богатого человека в мире, ну, он в Англии самый богатый, по крайней мере. Наше детство было похожим, угрюмым и одиноким. Он был изолирован из-за своего происхождения. Я же выросла одна из-за гордости и природной непохожести на других. Возможно, я все же чувствовала себя гораздо свободнее. Мы много говорили с ним об этом, это интересно сравнивать.

– На каком языке?

– Он говорил по-французски лучше меня, Полё. Любопытно, ведь Бендор совершенно не знал пределов своих владений, не помнил, сколько всего громоздкого, старинного и баснословно дорогого ему принадлежало, – ну, кроме семнадцати «Ройллс-Ройсов», лошадей и двух огромных яхт – вот это он любил, про них помнил, конечно. Но я даже ни разу не видела его в новой одежде, а башмаки у Бендора были – просто ужас! Думаю, я купила ему его первые новые ботинки. Он всю жизнь только и делал, что боролся со скукой и окружал себя паразитами. Кстати, пока я была с Бендором, я исчерпала в себе всю леность, которая глубоко таится во мне под коркой трудолюбия. Это было беспомощное, отвратительное безделье богачей, по силе страдания оно во много раз превосходит испытания бедности. Ну, и больше ничего интересного про Бендора вспомнить не могу, вообще ничего, – поморщилась она. – Мне надоело говорить про него.

Я почувствовал, что у нее осталась обида на герцога, и что вряд ли она расскажет мне об этом. Трудно представить, какие возможности, какую жизнь в недосягаемом, закрытом для обычных людей обществе увидела она – и потеряла, вероятно, не по своей воле. Их роман был сказочной историей про любовь могущественного аристократа к талантливой девушке из французской провинции, современной притчей про принца и пастушку. Насколько я знаю, в 1930-м Бендор женился на знатной молодой женщине, которая могла рожать наследников. «Герцогинь много, а я – одна!» – говорила Коко, повторяла это часто, чтобы все запомнили: не ее отвергли, а она отказалась. Мне кажется, какое-то время Коко все же страдала. Но потом у нее начался новый этап плодотворной работы – и роман с Полем Ирибом, который мог бы закончиться свадьбой, если бы не скоропостижная смерть Ириба.

Мадемуазель докурила, мы попрощались.

* * *

На следующий день я был у ее дома чуть раньше условленного времени. Как и накануне, Коко у машины прощалась с посетителем. Ей церемонно целовал руку благообразный господин, нарядно одетый, похожий одновременно и на художника, и пожалуй, на аристократа.

– Поль Моран, писатель и мой давний друг, – представила меня мадемуазель. – Познакомься, Полё, это месье Эрнест Бо, парфюмер «Парфам Шанель».

– Приятно познакомиться, – сказал Бо. – Да, вот уже почти тридцать лет мы работаем вместе с мадемуазель.

Мадемуазель посмотрела на парфюмера насмешливо.

– Я читал ваши книги, месье Моран! И я ваш поклонник, месье Моран, – сказал он, старомодно раскланиваясь. – Очень остроумные замечания о жизни и прекрасный стиль! Сегодня мало кто умеет так изысканно мыслить и писать.

Я поблагодарил, Эрнест Бо сел в машину, шофер завел мотор.

– Завтра жду вас с образцами большой партии, и сегодня же сами проверьте упаковку для отправки в Париж! – напутствовала мадемуазель парфюмера.

В центре гостиной на столе стояли в ряд несколько коробочек бордового цвета и рядом округлый флакон, тоже красно-бордовый.

– Моя победа, самая громкая из всех! Целый год нашей работы! – С довольной улыбкой мадемуазель взяла флакон, на красной этикетке было написано: «Мадемуазель Шанель № 1». – Возможно, мой самый большой выигрыш за всю жизнь, – Коко выглядела очень довольной.

Она отвинтила крышку, смочила запястье и протянула ко мне:

– Как тебе?

Я понюхал ее тонкую руку в темных пигментных пятнах.

– Это в сто раз лучше «пятерки», согласись! – лицо мадемуазель сияло. – Я уже не говорю о том, что делают женоненавистники Диор и Пиге. А ты слышал про духи «Бандит»? Ужас, сами они бандиты. Давай, оцени мои новые духи.

– У меня обоняние так себе, – признался я. – Елена бы оценила. Но зачем тебе нужны духи лучше «пятерки», она ведь всем нравится?

– Еще как нужны! Наконец-то я накажу этого гангстера. – Она ходила по комнате, нюхала запястье, потом брала в руки флакон и снова ставила его на стол. – Этого хитрого лошадника. Сегодня первая партия, триста флаконов этих духов, отправится в Париж. Уже завтра они будут продаваться на Рю Камбон. Весь мир поймет, что такое настоящие духи Шанель, а остальное, что продают под моим именем, – вонючая американская подделка! – громко произнесла мадемуазель. – В нашей с тобой книге обязательно будет глава про мою борьбу за собственные духи!

В тот вечер я узнал подробности ее битвы за «эликсир номер пять». И о двух раундах, проигранных в этой драматичной борьбе. О ее надежде на реванш.

Продажи «пятерки» по всему миру, начиная примерно с 1924 года, были впечатляющими, речь шла о миллионах долларов. Огромную долю прибыли от продаж флаконов с ее именем получали братья Вертхаймеры, и постепенно мадемуазель стало бесить, что она имеет только десять процентов. Первый штурм во имя своих финансовых интересов она начала в начале 30-х по наущению Поля Ириба. Ириб был яркой личностью и талантливым карикатуристом, но в обществе обсуждали другие его достижения: успех в Голливуде, где он проработал восемь лет, и браки с богатыми женщинами, он умел их покорять. Недаром Колетт, как мне говорила Елена, называла его «занятным демоном» и советовала дамам при виде Ириба незаметно складывать из пальцев фигуру от сглаза, чтобы не попасть под его чары.

У мадемуазель и Ириба дело быстро шло к свадьбе, но сначала дизайнер решил навести порядок в ее делах. Его решительность опиралась на опыт общения с продюсерами и юристами, полученный в Голливуде. Был подан иск от имени мадемуазель к братьям Вертхаймерам с требованием пересмотреть распределение прибыли в «Парфам Шанель». Долю Теофиля Бадера, владельца «Галери Лафайет», его двадцать процентов, мадемуазель просто выкупила. И она претендовала на большее – гораздо большее! Братья Вертхаймеры посовещались с юристами и предложили повысить долю мадемуазель еще на пять процентов. Но ей нужна была половина! Как минимум. Мадемуазель много тратила на адвокатов, которые быстро выяснили, что контракт был составлен Вертхаймерами очень грамотно. Когда представители Шанель заявили об одностороннем расторжении контракта, ее просто исключили из совета директоров «Парфам Шанель». Оскорбленная мадемуазель, вдохновляемая Ирибом, поклялась продолжить борьбу.

Как раз тогда произошла трагедия: Поль Ириб умер от разрыва сердца на вилле мадемуазель «Ла Пауза». Коко была рядом с женихом, когда он упал, и она получила такое страшное потрясение, что несколько дней не могла разговаривать. Мися Серт тогда неотлучно находилась рядом с подругой, день и ночь. Она спасла Коко, это несомненно. Так Шанель проиграла свое первое сражение за духи. От горя и чувства одиночества она знала только одно средство – работа до изнеможения, и Коко снова им воспользовалась.

Потом ее надежды восстановить справедливость, как она ее понимала, возродились во время оккупации. Осенью 1940-го немецкий оккупационный режим во Франции и правительство Виши приняли несколько указов против евреев, в том числе о предприятиях «с преобладающим еврейским влиянием». Предписывалось принудительно переводить подобные предприятия под управление «лиц арийской расы». Как раз в это время у мадемуазель начался роман со Шпатцем. Поль Вертхаймер уже умер, а Пьер Вертхаймер с семьей уехал в США в самом начале войны. У мадемуазель не было сомнений, что теперь она сможет забрать себе «Парфам Шанель» целиком, оставалось только выправить бумаги на ее имя. Но когда она явилась за этим, неожиданно выяснилось: накануне отъезда Пьер Вертхаймер передал управление фирмой Феликсу Амьё; «истинному арийцу» и поставщику самолетов вермахту. Нацисты из Берлина поддерживали Феликса Амьё, который на своих заводах производил моторы для «Юнкерсов» и заодно во время войны продавал «Chanel № 5» в Германии и Франции. Немцы не собирались из-за каких-то духов ссориться с человеком, поставляющим им стратегически важную технику.

Я был в свое время довольно близко знаком с Феликсом Амьё. Его первое предприятие, занимавшееся с 1915 года строительством самолетов, финансировали не кто иные, как братья Вертхаймеры. Уже в 1926-м Амье получил от правительства Франции первый заказ на военный самолет, а его именная модель «Амьё 123» стала знаменитой в конце 20-х, на ней два польских летчика дважды перелетали Атлантику и Сахару.

Так что в определенном смысле в другой области именной продукт Феликса Амьё был знаменит не меньше, чем «пятерка»; однако в столкновении интересов духов и самолетов во время войны ожидаемо победило летающее оружие. Несмотря на это, Шанель не желала отступать, да и Шпатц хлопотал все время. К осени 1943-го, после поражений гитлеровцев на русском фронте, в Берлине появился интерес к тайным переговорам с Англией. Шелленберг, шеф Шпатца, подал идею использовать связи Коко в высшем британском обществе в интересах вермахта. Во время своего романа с Вестминстером она действительно близко общалась с Уинстоном Черчиллем и его сыном, красавчиком Рэндольфом. По заданию ведомства Шелленберга в ноябре 1943-го мадемуазель и Шпатц выехали в Мадрид и там остановились в «Ритце». Была придумана легенда, что якобы мадемуазель собирается открыть там свой магазин. Для большей убедительности в Мадрид также приехала Вера Бейт-Ломбарди, давняя знакомая мадемуазель, родственница королевской семьи Великобритании и герцога Вестминстера, ее предполагалось использовать в качестве приманки. Именно Вера Бейт когда-то познакомила Вестминстера с Коко.

Из Мадрида мадемуазель написала два письма Уинстону Черчиллю с просьбой о встрече; просила его помочь Вере Бейт – та была в Риме арестована по подозрению в шпионаже в пользу британской короны, а затем внезапно освобождена. «Вере надо срочно перебраться в Лондон! Помоги!» Но премьер-министр не ответил.

Во время войны Пьер Вертхаймер организовал производство духов в США. При этом оба завода в Европе, на которых производили «Chanel № 5», в самом начале войны были разрушены бомбежкой. А за океаном уже в скором времени стали выпускаться десятки тысяч флаконов. Больше всего мадемуазель злило, что Вертхаймер основал новую фирму, зарегистрированную в Штатах, и производил духи – которые носили имя мадемуазель – от лица этой новой фирмы.

Сразу после окончания войны, конечно, Коко занимали совершенно другие заботы. Как и нас с Еленой. Какое-то время было непонятно, где мы будем жить, останемся ли на свободе. Однако послевоенные неприятности мадемуазель, в отличие от наших, длились короткое время. В тюрьму ее не посадили (а мне пришлось отсидеть три месяца), но из Франции Коко пришлось уехать – и нам с женой тоже. С тех пор, с 1945-го, она жила здесь, в Швейцарии, со Шпатцем.

И вот теперь Коко затеяла еще одну попытку победить империю Вертхаймера. Втайне ото всех они с Эрнестом Бо отдали в производство, вероятно на одну из швейцарских фабрик, новый аромат, полностью поменяли оформление флаконов.

– Завтра эти духи появятся в Париже, в моем магазине, – завершила Коко рассказ о своей блестящей, как ей представлялось, интриге. – Все будут говорить только о том, что этот бандит Вертхаймер продает подделки! Мир перевернется! – Мадемуазель не могла сидеть от возбуждения, она то и дело вскакивала и кружила вокруг меня, как крупная птица вокруг добычи. – Мир оценит подлинные духи Шанель!

Мне стало жаль ее; она явно потеряла реальное представление о деловом мире.

– Приезжай завтра к вечеру, Полё, дам пять флаконов, пусть твоя жена раздаст их знакомым: королеве Румынии, например, еще Гогенцоллернам… и жене банкира, этого Бранденбурга… – отдала распоряжение Коко.

Стало понятно, зачем она меня призвала и как хочет использовать на этот раз. В Швейцарии, Испании, Австрии круг наших друзей, да и родственников Елены, был гораздо шире, чем у Шанель. Я представил реакцию моей жены, румынской принцессы Сутцо, если я передам ей деловое поручение от «самой мадемуазель Шанель».

И все же на следующий вечер я снова приехал на Рю де Сигнал. Мадемуазель была не в духе, она была ненакрашена, небрежно причесана.

– Сволочи! – тихо бросила Коко после приветствия.

– Ты про кого?!

– Они наложили судебный арест на мои флаконы в Париже. Сразу, в один день! Прихлебатели Вертхаймера добились запрета на продажу моих новых духов. На Рю Камбон, в моем собственном магазине! – голос мадемуазель срывался, морщины на лице казались глубже. – Сволочи! – она всплеснула руками.

Я не сказал ей, что с самого начала предвидел нечто подобное. Как она могла рассчитывать в одиночку, в ее бесправном положении, обыграть Пьера Вертхаймера? Мы с ней еще не родились, а его отец уже заработал миллионы, выпуская косметику, и сотрудничал с лучшими юристами Франции.

Венеция, 7 августа 1929 года

Горбатый юноша с тонкими красивыми чертами лица, одетый в яркую ливрею, помог двум дамам сойти с катера на берег и подвел их ко входу в Академию. Он придержал тяжелую дверь, изъеденную жучками. В полдень камни пристани раскалились, но в галерее Академии было прохладно. Дремавший в вестибюле служитель встрепенулся: посетительницы в белом ступали величественно, воплощая, как старику спросонья показалось, свободу и роскошь. Он их помнил: два дня назад дамы подплыли на катере под британским флагом, хоть и разговаривали между собой по-французски. Пожилому венецианцу, повидавшему корабли и лодки всех мастей, редко приходилось видеть столь изящное, компактное, но мощное судно, каким был их катер.

– Витторио, сходи на почту и потом жди на площади, – приказала горбатому слуге коротко стриженная брюнетка.

Выражение ее хмурого лица служитель счел недобрым. Дама постарше, с рыжими пышными волосами, обмахивалась веером.

– Синьор, нам нужна мадам Эстер, позовите, пожалуйста, – сказала старшая по-итальянски.

– Она просила вас подождать, синьоры, – молвил служитель, старательно вытянувшись перед гостьями.

– Мы снова должны ждать? – возмутилась брюнетка, грозно сдвинув густые брови. – Она обманула нас позавчера, сегодня опять начинается цирк! Мися, мы уходим, немедленно. Это просто… надувательство!

– Я умоляю тебя, – тихо попросила старшая и повернулась к служителю. – Нам два билета, мы пока посмотрим картины. Дай деньги, Коко.

Венецианец продал дамам билеты, а сам вышел, чтобы полюбоваться на катер и ливрею горбатого слуги; в другой день он расспросил бы парня, но в такой зной ему стало лень его догонять.

– Я не собираюсь здесь снова торчать полдня, ждать какую-то прохиндейку, – глаза Коко горели от гнева. – Полчаса, не больше.

– Чувствую, сегодня она нас примет. Матти де Ротшильд говорила, что она ей очень помогла.

– При-имет. Тоже мне, королева. Ну, куда?

– К Джорджоне, разумеется, – пожала плечами Мися. – Не на жаре же нам торчать.

Они прошли в пятый зал галереи и сели рядом на мрамор скамьи.

– Ага, – сказала Мися удовлетворенно, закрыв веером один глаз, – левый вообще не видит.

– Попробуй двумя?

– Мутно. Расскажи про небо на картине и потом про запахи. Когда я ослепну… буду сидеть на балконе, нет, лежать, и нюхать платки. Сразу полотно Джорджоне будет возникать передо мной.

– Хватит нести чушь.

– Что я такого сказала?! Ты все время злишься! – взвилась Мися.

Коко начала скучным голосом, вытянув руку как на сцене:

– Небо яркого сине-зеленого цвета и клубится, тучи в движении, но оно неявное, словно назревает внутри картины. Художник передал стихию, мощно двигающую тучи. В общем, сумел как-то изобразить ветер. В тучах есть свет – ведь там молния. Гроза еще пока далеко, она только приближается, над башнями и рекой дождь еще вообще не пролился…

– Свет от молнии или солнце все же просвечивает? – уточнила Мися, повернув голову к Коко и наморщив лоб.

– Слева за павильоном… маленьким строением, есть солнце и небо немного светлее, чем в правой части. Да сама погляди! Хватит щуриться, смотри нормально, Мися!

– Раскомандовалась! Я тебе говорю, что ничего не вижу, а ты мне – «смотри внимательнее»! – передразнила Мися. – Тебе плевать на мою слепоту!

– О господи, – протянула Коко. – Мне это надоело.

Они приплыли с яхты «Летающее облако», принадлежащей Хью Гросвенору, второму герцогу Вестминстерскому. Четырехмачтовая яхта неделю назад пришвартовалась близ Венеции. Герцог, которого близкие называли Бендор, пригласил Мисю в круиз по просьбе Коко. Они плавали уже два месяца.

Странное поведение Миси в Париже давно не было новостью, но все еще оставалось объектом насмешек и жестоких шуток: беседы и увещевания Мисю не вразумляли, «королева богемы» становилась жалкой. Когда Русудан Мдивани вернулась из Америки, проведя там год, чувства Серта к грузинке вспыхнули сильнее, чем прежде.

Мися то старалась быть рядом с влюбленными, то грозила мужу самоубийством, и каждый ее шаг вызывал злорадные пересуды. Какое-то время Серт метался между жалостью к жене и желанием быть молодым, живым рядом со скульпторшей. Не выдержав, он попросил развода и женился на Русудан. Мися смогла пережить развод, однако все чаще заглушала боль наркотиками. Она убедила себя считать новый брак мужа временным, повторяя, что они с Жожо «связаны церковными узами»; Мися даже стала называть их «священными». «Серты» стали появляться на публике втроем: неестественно оживленная Мися, напряженная Русудан и унылый великан-художник с тоскливыми глазами. «Серт и его две жены, старая и новая», – посмеивались над ними. Жан Кокто сострил, что «Мися напоминает человека, который стоит около чужого столика в ресторане и внушает тем, кто обедает, тягостное чувство неловкости». Злую шутку Кокто, который так многим был обязан Мисе, с удовольствием повторяли.

– Какая все-таки я была дура, всегда, – шептала Мися, сердито копаясь в сумке. – У Эдвардса надо было не яхту требовать, не принимать драгоценности, дрянь эту всякую. Если бы у меня была хоть одна картина Джорджоне – я бы прожила другую жизнь. С картиной! Она бы меня не покинула.

Утомительные заботы о Мисе и ее капризы раздражали Коко, но отвлекали от собственных горьких мыслей. Годы, проведенные рядом с Бендором, стали казаться ей бессмысленными, однообразная праздность в окружении многочисленной свиты герцога тяготила.

Бендор был настолько богат, что, как сострил его друг, «любой мог бы жить всю жизнь только на деньги, которые тратятся на приобретение газет в замках Бендора. А ведь их выбрасывают каждый день, даже не читая!» Сколько времени она провела в Итон-Холле, фамильном замке Вестминстеров? Никто из гостей, и она сама, даже не смог сосчитать там спальни. Как долго томилась в другом замке герцога, в Нормандии? Что она там делала, собственно? Ничего. Готовилась к лососевой рыбалке. Все было так же, как во времена туповатого лошадника Этьена Бальсана, только на другом уровне, разумеется. Она снова попала в эту ловушку и скоро может стать эпизодом из жизни «гарема Бендора». У нее останется ларец с украшениями, подаренными им, большой участок земли в Рокебрюне, где сейчас строится вилла – именно такая, о какой она мечтала. Достойная плата содержанке за потерянные годы?

Через три года Коко исполнится пятьдесят.

– Давай теперь с запахами, только не торопись, – попросила Мися. – Значит, мы поняли, как может пахнуть земля с травой в нижней части картины.

– Да, там влажная земля и темные, опасные заросли, еще глиняный откос, подмытый водой, он выглядит прохладным. Похоже на аромат «Русской кожи», ну почти.

– Как думаешь, вода в реке течет или она стоячая? – Мися нашла в сумке надушенный платок и поднесла к лицу.

– Ближе к нам вода прозрачная, это холодный поток, но около моста, в середине картины, она темная, словно застоявшаяся. Еще посреди потока есть валун, большой камень, вокруг него вода бурлит.

– В старости буду просить служанку доставать флакон и снова представлять «Грозу». Буду лежать и нюхать, – задумчиво сказала Мися.

– Как ты можешь мечтать о беспомощности? – не удержалась Коко. – Ну ладно. Дальше – накидка женщины, белая рубашка солдата и неожиданное пятно – его красная куртка. Две сломанные, вернее обрезанные, колонны прямо посередине, светлые и блистающие, яркое пятно посреди картины. Еще торчат белесые башни, звонкие и светлые акценты среди зеленого. Это похоже на «пятерку»?

– Больше на «Двадцать вторую», она пронзительнее «пятерки», – Мися достала другой платок. – Она, она… как эта бесполезная пика у солдата. Я заранее поняла, что так пахнет «Двадцать вторая» – вот, убедись. Похоже, да? Металл. Наверное, Джорджоне зашифровал какое-то послание, – сказала Мися приглушенным голосом. – Он наверняка намекает на Таро, оно было и тогда популярно: башни, буря, река времени. Семь башен! Здесь везде символы, согласись! Может, Джорджоне отправил послание именно мне?! Вот этот, как ты его назвала, павильон, на нем знак с рогами – это ведь мы с Дягом!

– Почему вы с Дягом?!

– Знак овна! Я родилась тридцатого марта, он тридцать первого. И в один год, ты помнишь?

– Сто раз уже это слышала, Мися…

– А как тебе башни? Что ни означают, по-твоему?

– Понятия не имею, – пожала плечами Коко. – Не думала об этом.

В зал заглянул служитель и, церемонно поклонившись, объявил:

– Синьоры, мадам Эстер вас ожидает. Я провожу.

Они пошли за стариком по темным коридорам, которые становились все более узкими.

– Про Сержа тоже надо спросить, – шепнула Мися. – Только не проболтайся никому: Дяг снова влюбился. Он в романтическом путешествии!

Несмотря на то, что подруга вела ее за руку, Мися дважды чуть не упала и шла теперь, положив руку на плечо Коко, а вторую выставив вперед. Из затхлого коридора они внезапно попали в сад с кустами роз и апельсиновыми деревьями. Они пересекли освещенную солнцем поляну и вошли в невысокую дверь, скрытую в тенистой галерее флигеля. Помещение флигеля казалось еще более старым, чем основное здание Академии, внутри пахло чем-то кислым, будто мокрой известкой. На протяжении всего пути они никого не встретили.

– У нас здесь реставрация и книги, – оглянувшись, сказал служитель и толкнул крашеную дверь.

Зал, в котором они оказались, был заполнен книгами от пола до потолка; повсюду были полки, ящики, сундуки, помещение напоминало склад. Служитель ловко протискивался между шкафов, стопок с фолиантами, громоздких столов, заваленных рукописями, они следовали за ним.

– Фу, какая пыль, – Коко попыталась отряхнуть манжет белой блузки. Мися чихнула.

– Их что, двое? – вдруг раздался низкий скрипучий голос.

– Все, вот, я вас привел и могу раскланяться, – сообщил служитель почему-то шепотом. – Извините, синьоры, – сказал он, пытаясь торопливо обойти Мисю и Коко, чтобы вернуться к двери.

– Почему вы пришли вдвоем? – снова строго произнес голос.

Мися и Коко увидели, что у окна, спиной к свету, сидит женщина с длинными золотыми волосами в красном платье. Ее лицо казалось молодым и странно контрастировало с голосом. – Я не делаю больше одного расклада за один раз, разве вас не предупредили, дрожайшие синьоры?

– Мы хорошо заплатим, мадам, – пролепетала Мися.

– Я могу подождать в саду, – предложила Коко и шагнула вслед за служителем.

– Стойте! – властно приказала дама. Она отвернулась, словно за окном кто-то ее позвал. Пауза была долгой, Мися и Коко разглядывали роскошные волосы венецианки.

– Хорошо, – со вздохом произнесла женщина, словно приняла непростое решение. – Можете остаться обе. Садитесь. – Когда женщина повернулась и вновь заговорила, можно было увидеть, что ее лицо покрыто морщинами и, скорее всего, она вовсе не молода, но пышные волосы и яркие светло-серые глаза делали ее облик светящимся. – Так, – властно обратилась венецианка к Мисе, грозно повысив голос, – вы все же сядьте, но вам вряд ли смогу что-то сказать.

Мися послушно присела на край сундука, робко и загипнотизированно глядя на мадам Эстер.

– Вы, – гадалка сделала жест в сторону Коко. – Буду говорить о вас, хотя… это превосходит мои силы, – она произносила слова монотонно, не сводя глаз с Коко, но взгляд ее, неподвижный и угрюмый, был направлен куда-то над головой Шанель. – Мне это неприятно. Но раз пришли, значит, так надо.

Мадам Эстер встала с кресла и оказалась гораздо выше Коко. Не приближаясь к Шанель, она вытянула к ней руки и стала делать пассы.

– Я снимаю влияние, а там снова вы. И снова. Вас не должно было быть.

– Что это значит? – воскликнула Коко.

Мадам Эстер приложила палец к губам.

– Вы вообще-то не должны были родиться, – произнесла гадалка таким тоном, будто подобное объяснение всех должно было устроить. Затем она обернулась к креслу, слегка наклонилась и взяла с сиденья колоду. – Сделаю расклад вам, – она снова указала пальцем левой руки в сторону Коко. – И посмотрим, может, что-то и прояснится.

– А мне? – пролепетала Мися.

– Вы же не случайно вместе, пожалуйста, молчите, – отрезала гадалка, снова усаживаясь и перемешивая колоду. При этом мадам Эстер что-то шептала, закрыв глаза. Часть колоды она отложила картинками вниз, другую часть стала раскладывать на круглом столике справа от себя. Время от времени, подняв голову, она вглядывалась в окно, где виднелись небо и облака. Посмотрев на разложенные карты, гадалка задумалась.

– Вы понимаете язык цифр, слушайте… э-э… мадемуазель, – мадам Эстер обращалась к Коко и смотрела только на нее. – Цифры вашей жизни 19 и 22, благодаря им вам удается все – из того, что люди называют успехом. И будет удаваться впредь. Масштаб действия этих сил в вашем случае удвоен: 22 – это сила, превышающая обычную человеческую. Ваша жизнь была бы более благополучной в области человеческих эмоций, если бы вы умели останавливаться. Но вы не хотите и поэтому уже страдали и будете наказаны в будущем. Что касается вашего Солнца, оно тоже двойное, и если переводить на понятие земного времени, могу только сказать, что с девятнадцатого все началось и продлится до двадцать второго.

– Было всего три года успеха – и кончено?

– Я говорю про столетия, помолчите. Про столетия, разумеется, – мадам Эстер снова уставилась в карты, словно проверяя. – Вы в девятнадцатом веке родились, правильно?

– Я проживу двести лет? Вы шутите? – нервно рассмеялась Коко.

Мадам Эстер посмотрела на нее тяжелым неприязненным взглядом.

– Вы или ваше дело, какая разница.

– Но она… Ты же любишь цифру пять! – не выдержала Мися. Было неудобно сидеть на крышке сундука, шелковая юбка скользила, и Мися съезжала на пол.

Мадам Эстер внимательно вглядывалась в расклад.

– Пятый аркан – это деньги и расчет, в вашей жизни это происходит само собой, помимо воли, и не идет ни в какое сравнение с тем, о чем я вам говорю. Вот что самое важное, – мадам повернулась к Коко, которая осталась стоять, прислонившись к резной дверце книжного шкафа. – Сила, которая в вас, способна уничтожать людей.

– Я не понимаю, – Коко нервно усмехнулась.

– Да не приближайтесь вы к ним, не любите! – почти выкрикнула мадам, всплеснув руками, голос неожиданно стал тонким. Потом она добавила спокойнее: – Пожалейте людей; если вы любите или же ненавидите тех, кто рядом, слишком эмоционально к ним относитесь, они могут погибнуть. Это все, – сказала она усталым голосом. – Вам незачем было ко мне приходить, а я почти ничего не имела права вам говорить. Прощайте.

– Но как же я?! Сколько я проживу и что мне делать сейчас? – подскочила Мися, представив, что ей придется уйти ни с чем.

Мадам Эстер с сожалением посмотрела на нее и сказала почти добрым голосом:

– У вас сила проявлена, но не гармонично, ваше число 11, и советую помнить, что 29 – это тоже 11. Лучше вам пока не уезжать из Венеции, – сказала мадам Эстер будничным тоном и скороговоркой добавила: – Второй расклад делать не стану.

* * *

В кафе на площади на них пялились: Коко и Мися в белом, звеня бусами и широкими браслетами, отряхивали свою одежду и платья друг друга от пыли.

– Она, наверное, узнала, что у меня день рождения 19-го числа, вот и наговорила, что в голову пришло, – Коко, как и Мися, пребывала в ступоре после беседы с гадалкой, но не хотела это признать.

– А деньги почему с нас не взяла?

– Непонятно. Даже испугалась: «Я не имею права! Ни за что на свете!» Будто я хотела ей засунуть лягушку за шиворот. Первый раз в моей жизни кто-то отказался взять деньги, – нервно рассмеялась Коко.

– Гадство, я думала, она меня загипнотизирует от любви к Жожо, – протянула Мися задумчиво. – Так надеялась.

«Итак, мне надо научиться легко относиться к Бендору», – размышляла Коко. Накануне у нее был тяжелый разговор с герцогом, перешедший в скандал. Бендор сто раз повторил, что любит ее, но долг повелевает ему снова жениться, – он вынужден оставить Коко ради молодой знатной англичанки. «Поверь, наши отношения и после моей свадьбы не изменятся, ты мне нужна», – лепетал Бендор и получил от Коко пощечину. Она кричала, что ненавидит его, а Бендор старался ей объяснить, что его брак – это всего лишь тяжкие обязательства по отношению к традициям рода и королевства, вроде службы в армии.

У Шанель в жизни уже так было: в 1917-м Бой Кейпел женился на знатной богатой девушке, в браке родилась дочь. Через несколько месяцев после свадьбы Боя они с Коко снова стали видеться. Тем временем жена Боя забеременела вторым ребенком, а вскоре он погиб.

Теперь все повторялось, и Коко нужно было обдумать, как она будет жить «после герцога». Повлиять на решение Бендора она не может; если раньше, когда он только завоевывал ее, можно было что-то сделать, чтобы соединить рисунки их судеб более плотно – в конце концов, попытаться добиться от королевства титула для нее, – теперь Бендору это было не нужно.

Коко не могла ответить честно даже себе: на что рассчитывала все эти годы с Бендором, разве не понимала, чем все закончится? Свои магазины она забросила, вернуть прежний уровень доходов и известности во Франции, осознавала она, будет нелегко. Хотя есть надежда, что шесть лет в компании титулованных и богатейших бездельников не дали ее имени забыться, возможно даже наоборот. Фотографии Шанель с герцогом, c английским премьером Черчиллем, с принцем Уэльским постоянно появлялись в модных журналах. Коко нужно было поговорить с кем-то близким, но советоваться с Мисей в ее состоянии, ждать от нее здравомыслия – очень глупо, это ясно.

– Твой Бой погиб 22 декабря 1919-го, между прочим, – Мися все еще обдумывала впечатления от визита к гадалке.

– Спасибо, Мися, я это помню, – сухо ответила Коко.

Ковыляющей походкой пересек площадь белокурый Витторио, принес почту. Сначала слуга хотел отдать открытки и письма Коко, потом развернулся к Мисе и, наконец, просто положил их на столик. Поклонившись, Витторио спросил, желают ли леди, чтобы он подождал здесь и отнес почту с ответными письмами. Его отпустили: Витторио поправил вспотевшие от жары локоны и пошел ожидать их на катере. Горбатый красавец чем-то напоминал Коко императора-корсиканца.

– А правда, что Наполеон ненавидел Венецию? – спросила она, глядя вслед слуге.

– Во всяком случае, Жожо говорил, что Бонапарт грубо разграбил Венецию и подарил ее со всеми владениями своей австрийской невесте, чтобы унизить. Слушай! – Мися приблизила к глазам открытку с видом Зальцбурга. – Дяг пишет, что будет здесь уже завтра или послезавтра, девятого августа! Мы его можем дождаться!

– Мися, ты даже читать можешь!

– Что?! – возмутилась Мися. – Я просто догадалась, ага! Столько лет знаю Дяга, что угадываю, о чем он пишет… Ну, ждем его здесь?

– Нет, – покачала головой Коко. – Невозможно. Бендор еще вчера хотел плыть в Неаполь и потом дальше. Он терпеть не может торчать на одном месте. Для него личное расписание важнее всего.

– Почему мы-то должны жить по его расписанию?

– Потому что мы плаваем на яхте, Мися! У нее есть хозяин, пунктуальный англичанин, и он почему-то не собирается бесконечно потакать тебе! Мы и так четвертый день стоим здесь, ради того чтобы ты, видишь ли, налюбовалась на «Грозу» своего Джорджоне и сходила к гадалке! Только из-за тебя, заметь, Бендор и так уже один раз поменял собственные планы! – раздраженно выговаривала Шанель.

– Могу и одна здесь остаться, подумаешь, ага, с большим удовольствием, – надулась Мися. Она снова поднесла открытку к глазам. – Дяг пишет, что плакал на «Тристане» как дитя, Маркевич даже напугался. Бедный, бедный Серж, он, наверное, громко хлюпал носом. Похрюкивал!

– Серж постарел, а этот Маркевич слишком молод, чтобы понимать Дяга и его чувства. Не представляю, о чем они вообще могут друг с другом разговаривать.

– А ты, – сердито вскинулась Мися, – как всегда, лучше всех знаешь! Все должны считаться с твоим мнением! Во-первых, Маркевич все-таки музыкант, значит, тонко чувствует. И потом, ему всего семнадцать! Или шестнадцать? Он лицом очень похож на Лёлю Мясина в юности, тебе не кажется? – задумалась Мися. – Дяг будет его развивать, он и сейчас, вместо того чтобы отдохнуть, поехал на оперный фестиваль ради Маркевича.

– Мне этот мальчик показался самовлюбленным, такого трудно научить.

– У Дяга всегда получается! Вспомни Мясина, как он изменился под влиянием Дяга. Или Лифаря – вон каким у нас стал Лифарь! Ты сама видела, «Блудный сын» потрясающе получился.

В июне в театре Сары Бернар в Париже была премьера балета «Блудный сын» на музыку Сергея Прокофьева. Хореография Баланчина показалась многим суховатой, слишком сдержанной, но музыка была непохожа ни на какую созданную прежде. И как под эту музыку танцевал Серж Лифарь! В его исполнении было много боли, слабости – но и отчаянной решимости выжить. Все в зале были потрясены. Спектакль получился общей молитвой обездоленных русских артистов. Каждый из эмигрантов видел в этом балете отражение своего пути, чувствовал связь притчи о блудном сыне со своими скитаниями. Когда Лифарь в финальной сцене припадал к ногам отца и тот утешал его, баюкая, как больного младенца, многие в зале заплакали.

За ужином в «Капуцинах», когда отмечали успех, Дягилев, у которого в глазах весь вечер были слезы, поднял тост за «Сережу Лифаря, большого, настоящего артиста, станцевавшего сегодня свою лучшую партию». Лифарь сидел в тот вечер между Коко и Мисей, они чувствовали, как он дрожит.

– Главное, Дяг ожил и счастлив, – заключила Мися. – А уж из-за кого он теперь такой – лично мне плевать.

«Из нас троих и правда сейчас он, наверное, самый счастливый, – размышляла Коко. – Что бы ни принесло это увлечение потом, сейчас для него эта влюбленность – солнечное утро». Она вскрыла конверт с письмом от Сержа Лифаря, из Парижа, оно было адресовано им обеим.

– От Сержа-младшего, – вслух прочла Коко. – «Мы заканчивали сезон в Париже без Дяга. Успех есть, огромный…», потом Серж пишет, что несчастен, почти год как мучается от… Так, он пишет: «Страдаю от одиночества и непонимания». Вот что происходит с Лифарем из-за малолетнего композитора!

– Думаешь, Лифарь ревнует Дяга к Маркевичу? Лифа-а-арь? – удивленно протянула Мися.

– Ему приятно, что ли, быть «бывшим»? Оставаться главным танцовщиком, общаться с Дягом и видеть, что он восхищенно смотрит на другого? Как когда-то смотрел на него? Лифарь же не идиот.

– Вокруг Дяга всегда так. Он будто специально увеличивает давление в каком-то бешеном котле, в своем безумном маленьком мире. Еще ведь есть Кохно, – Мися поморщилась с легким отвращением.

– Кохно никто не любит. Неприятный тип. Лифарь здесь пишет, что Дяг попросил его приехать в Венецию, – прочла Коко. – Серж-младший постарается приехать числа десятого августа: «Очень рад буду быть снова в Венеции с Дягилевым, как в прежние времена. Люблю вас обеих и нежно заключаю в дружеские объятия».

– Они оба, Дяг и Серж Лифарь, будут здесь завтра или послезавтра! А мы уезжаем, как нарочно… – запричитала Мися. – Ты будто радуешься, когда все делается назло мне.

– Хватит, уплываем! Мы уплываем отсюда! – оборвала ее Коко. – Может быть, ты, как всегда, забыла, но скоро мой день рождения! Бендор хочет сделать сюрприз – он мне проболтался. Сегодня же плывем в Неаполь, потом куда-то в сторону Нормандии, на его виллу, там нас ждет что-то необычайное. Поняла?

– У него что, виллы по всему миру? – брезгливо поинтересовалась Мися.

– Да, – усмехнулась Коко. – По всей Европе. Ты еще увидишь Итон-Холл, где он родился, план замка я изучала года два, чтобы не заблудиться по дороге в туалет.

– Могу себе представить эти туалеты. Зачем мне видеть уродство? Я не обязана… давай хотя бы напишем Сержам или телеграмму пошлем, иначе они оба обидятся.

– Пошлем телеграмму из Неаполя, а то они еще больше обидятся, что мы здесь были и их не дождались. Им вдвоем будет хорошо в Венеции.

– Раз будет твой день рождения, придется плыть. – Мисе было невыносимо подчиняться чужой воле.

* * *

Вечером на яхте герцога была вечеринка с переодеваниями, в венецианском духе. Бендор пожелал, чтобы мужчины нарядились куртизанками шестнадцатого века, в платья с огромными декольте, и встали на высокие туфли-дзокколи, а дамы – в мужские костюмы. Все было куплено в Венеции заранее. Мисе в каюту был доставлен комплект: белый камзол и такие же шаровары, расшитые серебром, шляпа-колпак, тонкая рубашка и плащ из шелка.

Коко выбрала наряд венецианского дожа – золотую мантию и рогатую шапочку-«корно», по периметру которой она нацепила драгоценные броши. Под «корно» полагалось надеть полотняную тонкую, похожую на чепчик шапку, скрывавшую уши, с завязками под подбородком. Но Коко не понравилось собственное отражение в зеркале, и она пошла к Мисе советоваться. Та лежала на кровати в пеньюаре, «грезила», такие периоды отдыха у Миси могли затягиваться на сутки. При виде Коко она расхохоталась и не могла остановиться, по лицу текли слезы.

– Ну что, мне снять это? – Шанель обернулась к зеркалу.

– Т-ты похожа на провинциального кюре, старого, худого! Не снимай! Это восхитительно! – заливалась Мися. – И нос огромный! Без волос ты жутко страшная, ужас какой! Тебе только надо еще подушку – пузо подложить! Будешь худая, но пузатая!

– Хватит! – Коко сорвала с себя обе шапки и швырнула их в Мисю. – Встанешь ты, наконец? Сама будешь одеваться или прислать горничную? Скоро начнется карнавал!

– Что я, мужиков в женских тряпках не видела? Когда бездельники от скуки пытаются придумать театр – кому это может быть интересно, кроме их хозяина? Затеи богатого бездаря! Пусть он сам себя развлекает, – сердито бормотала Мися, поворачиваясь на бок и устраиваясь поудобнее. Глаза она то открывала, то зажмуривала. – Скажи, пусть мне пришлют фрукты и шампанское. Шоколад еще.

– Как ты мне надоела! – Коко хлопнула дверью каюты. Она пошла менять мантию дожа на костюм восточного предсказателя, расшитый драгоценными камнями из цветного стекла. «И кстати, – подумала она, – можно будет нагадать Бендору что-нибудь язвительное».

* * *

– Нравится инструмент?

– Неплохо. Только покачивает, нормально не сыграешь.

– Ты играешь чудесно, – ласково улыбнулась Коко, встав у пианино. – Завидую твоему таланту, Мися.

– Бери уроки, что тебе мешает. Но только не у меня! Ненавижу объяснять.

Пока яхта несколько дней стояла в заливе близ Неаполя, Коко удалось придумать, как вытащить подругу из каюты. От имени герцога в каюту Миси было передано послание с просьбой, чтобы «очаровательная гостья» сыграла Шопена на его вилле на Сицилии. Письмо Бендора сопровождалось корзиной цветов и фруктов – и Мися неожиданно прервала свою спячку; она в тот же вечер уселась за пианино и стала разыгрываться.

Перед отплытием из Неаполя на борт «Летучего облака» принесли почту. Одна телеграмма была для мадам Серт: «Болен. Приезжай скорее. Дягилев».

Не обращая внимания на протесты подруги, которая твердила, что болезнь Дяга обычное переутомление, Мися стала действовать решительно. Она собрала с помощью горничной необходимые вещи и отправилась договариваться с Бендором, чтобы ей дали катер и заказали билет на ближайший поезд. Бендор был так изумлен ее настойчивостью, ее неожиданным решением стремительно выехать на помощь больному другу, что отдал распоряжение срочно нанять автомобиль до Рима, с тем чтобы там мадам смогла сесть на комфортабельный поезд до Венеции.

До самого отъезда подруги Коко не хотела верить в необходимость такой поездки, подозревая, что Мися, как обычно, пользуется предлогом, чтобы сбежать. «И не ее ли рук дело эта телеграмма?» – поделилась она подозрением с Бендором, когда они провожали катер. При прощании Коко показалось, что глаза Миси торжествующе горят. «Да нет, она что – совсем чудовище, твоя Мися?» «Разумеется, чудовище, еще какое», – ответила Коко, но ей было почему-то грустно. «Извини, что я плохо сказал про Мисю, – обнял ее Бендор. – Просто впервые заметил, что она, как и ты, очень сильная».

* * *

На вокзале Мисю встретил Борис Кохно, бледный и сгорбившийся, с бритой головой и почему-то без шляпы. Мися с трудом узнала надменного дягилевского секретаря.

– Как Серж? Что с ним?

– Гораздо лучше сегодня. Доктор сказал, что кризис миновал. Серж очень ждет вас, спрашивал несколько раз.

– Уф, как же я испугалась. Может, он просто очень хотел меня видеть, а болезнь несерьезная? Бегу, давай я сразу к нему, займись моим багажом, – скомандовала Мися. – А что ты бледный?

– Не спал.

– Дежурил около Сержа?

– Да, мы с Лифарем, по очереди.

«Непримиримые враги у постели больного Дяга нашли согласие, – поняла Мися. – Хоть чем-то эта встряска полезна».

Она отправила вещи с Кохно в свой любимый отель «Даниэли», велела ему отдохнуть там и поесть «как следует» и поехала на Лидо в «Гранд-отель де Бан», где всегда останавливался Дягилев. По дороге от нетерпения Мися била гондольера по спине перчатками. С высоты парадной лестницы отеля она оглянулась – сверкающий пляж Лидо был полон жизни. Мися подняла голову, надеясь в окнах-арках увидеть лицо Дяга – пусть уставшее, пусть худое и грустное! Он ведь ждет ее, не может не чувствовать, что она примчалась, тем более она телеграфировала с дороги…

Тихо постучав, Мися вошла в огромный зал с двумя кроватями и старинной мебелью. Перед ней оказался – словно выпорхнул из-за кулисы – Сергей Лифарь в белом. Серж-младший, как и Кохно, выглядел измученным.

«И все же красивый. Какие они молодые… и Кохно, и Лифарю едва ли по двадцать пять».

– Где он?

Лифарь отступил. На кровати спал – не выздоравливающий лев, не уставший король, – коротко дышал и часто вздрагивал во сне старик с запавшими щеками, в тесном мятом фраке. Поверх одеяла лежали короткие руки с пухлыми пальцами без перстней.

– Вот, – умиленно глядя на Дяга, словно мать на заснувшего ребенка, прошептал Лифарь. – Кажется, температура спала. А то он страшно мерз, пришлось надеть на него фрак.

– Почему не теплую фуфайку?

– В чемодане Котушки не было одежды. Только старые чулки. Знаешь, – Лифарь вдруг стал говорить Мисе «ты», – он стал все терять, оставлял в отелях в последнее время рубашки, чулки, манишки. Так все вещи растерял, приехал сюда с пустым чемоданом и вот слег. В первый раз не встретил меня на вокзале. Я так испугался, Мися, ужас!

– Пойду куплю что-то теплое, надо его переодеть, – Мися метнулась к выходу. – Я быстро! Что еще купить?

– Только не уходи сейчас! Я боюсь, я не могу быть здесь один, останься… – отчаянно прошептал Лифарь. – Падаю! Не могу здесь спать. Мне плохо!

– У тебя что, нет другого апартамента?

– Котушка специально нанял этот, чтобы мы побыли рядом. – Лифарь снова оглянулся на Дяга с нежной улыбкой и вдруг пошатнулся, схватил ее за плечо. – Умоляю, только не уходи, не оставляй нас.

– Вот что. Я побуду с ним, Серж, а ты иди отдохни, в холле или на пляже. Хочешь, выпишу чек, чтобы ты нанял еще одну комнату?

– Нет, он обидится, так нельзя. Он нарочно взял с двумя кроватями. Мися, спасибо, ты меня спасаешь.

Лифарь объяснил, что больному надо промокать лоб влажным полотенцем, а если он проснется, давать воду и измерять температуру, вечером придет сиделка. Когда Лифарь выскользнул, осторожно прикрыв дверь, Мися устроилась в кресле у окна, опасаясь подходить к спящему.

Очнулась она от грохота – что-то упало с тумбочки. Дяг приподнял голову, были видны лишь глаза, нижнюю часть лица он прикрывал простыней.

– Серж, я задремала! – подскочила она. – Рада, что тебе лучше… Что нужно?

Он мычал, свободной рукой показывая, чтобы она отошла.

– Хочешь, чтобы я ушла?

Он отчаянно задергал головой.

– Отвернуться?

Дяг закивал. Мися вышла на раскаленную террасу и постояла, глядя на море и сероватое небо, вдыхая свежий воздух и прислушиваясь к шуму моря, говору людей на пляже.

– Прости. Я так счастлив видеть тебя, Мися моя! – услышала она тихий голос. – Иди сюда, ну подойди.

– Что ты хочешь – пить? – подскочила она к кровати. – Может, проголодался? Тебе жарко?

– Очень холодно. Мокро.

– Потому что ты потел. Вот кто-нибудь придет, и мы тебя переоденем. А зачем отгонял меня?

Дяг смущенно прикрыл рот.

«Наверное, надевал челюсть! – догадалась Мися, у нее кольнуло сердце. – Это хорошо. Кокетничает – значит, выздоравливает».

– Ты моя родная, самый близкий друг, миленькая… а где Серж? Где Борис?

– Мальчики пошли прогуляться, скоро вернутся.

– Видишь, я разлегся тут… а у меня так много дел. Ты из Парижа приехала?

«Забыл, что я плавала с Коко?» – удивилась Мися.

– Нет, из Неаполя. Тоже счастлива быть здесь с вами.

– Ох, Мися, я тут думал… о многом надо поговорить.

– Попей сначала.

– Я не могу.

– Старайся, Дяг.

Мися приподняла его тяжелую голову, волосы были мокрыми от пота. Поднесла маленький чайник, он отпил глоток.

– Все время говорю с тобой, когда тебя нет рядом. А ты в белом очень красивая, надевай всегда белое, тебе идет!

Мися снова уселась в кресло в ногах кровати:

– И что ты мне говоришь, когда меня нет? Рассказывай!

– Я написал тебе про «Тристана».

– Да. Но раньше ведь Вагнер не трогал тебя?

– Это не только музыка. Помнишь, я говорил о своем первом путешествии в Европу с Димой? Дима Философов, мой кузен. Среди нас тогда он был самым умным… красивым.

«Его первая любовь», – припомнила Мися.

– Он был немного старше, мы все дружили тогда – Шура Бенуа, Бакст, Валичка, Пафка. Там еще были Серов, Сомов, – ты, наверное, их не знаешь. А «Тристан» – это первая опера, на которую мы с Димой попали в Берлине. Когда я теперь слушал ее с Игорем, то думал о Диме и плакал, но вдруг среди музыки раздался громкий голос: «Круг замкнулся!» Представляешь?

– Это как у Штрауса, дирижер говорит: «И – так – далее?» Может, Вагнер тебе отомстил за твое долгое пренебрежение, вот и нашептал.

– Я видел Диму не так давно, в Праге, как раз перед тем, как познакомился с Игорем… Маркевичем. У нас не осталось ничего общего, Дима совсем мне чужой стал, а мы ведь от общих корней получились. Люди очень меняются, это так странно. И почему-то вспомнилось, как полгода назад я привел Вацу Нижинского посмотреть на «Блудного сына».

– Ты привел его на «Петрушку», Серж.

– Разве? Я очень надеялся, что Ваца увидит балет, услышит музыку, каждый такт которой он должен помнить, и придет в себя. Разум его вернется… Но бедный Ваца стал другим существом, он так и не понял, куда его привели. Хотя уперся, как ребенок, и потом не хотел уезжать из театра, помнишь? Блудный сын, которому, увы, не было суждено вернуться… Бедный, бедный Ваца, нежная потерявшаяся душа. Это я его погубил?! – Дяг заплакал.

Мися хорошо помнила тот вечер: Дяг с Лифарем привезли в театр странное существо, инвалида, который забыл, как переставлять ноги, не был способен подняться по театральной лестнице, они вели его под руки. Нижинский крутил головой, улыбался младенчески-бессмысленно. И этот человек всего десять лет назад на сцене умел летать! Роден восхищался совершенством его тела! Чаплин преклонялся перед его танцем!

– Тебе не надо сейчас волноваться, Серж. У Вацы, значит, такая судьба, вряд ли он ее мог избежать. Никто не виноват – ни ты, ни даже эта женщина, что женила его на себе. – Мися замолчала, увидев, как исказилось лицо Дяга. Он содрогнулся и вдруг пронзительно закричал, это был вопль раненого.

«Значит, ни Мясин, ни Лифарь не помогли ему забыть Вацу Нижинского, – поняла она. – Странное и лучшее его творение, которое сломалось так быстро». Она закрыла уши ладонями, пока он криком выплескивал боль. Через несколько минут Дяг обессилел и затих, закрыв глаза.

– Ты подарил ему дни и месяцы славы, дал ему счастье, – тихо сказала Мися. Преодолев неожиданное для нее самой чувство брезгливости, она села на влажную кровать, взяла его руку в свою. – Ты вообще не виноват. Перестань.

Он долго лежал с закрытыми глазами, по лицу текли слезы.

– Смешно ведь, правда? Лежу здесь во фраке, словно на сцене, – вдруг улыбнулся Дяг.

– Да, торжественно. Я куплю что-нибудь, мы тебя переоденем, и ты согреешься, дорогой.

– А знаешь, Мися моя… Однажды на выставку в Санкт-Петербурге, которую я устраивал, давно это было, – туда приехал царь, неожиданно. Нам обещали его визит, но было неизвестно, в какой день. Я в то утро завтракал с друзьями, в обычном сюртуке, и вдруг мне телефонируют! – Дяг то ли засмеялся, то ли закашлял. Приступ кашля стал сильнее, тело сотрясалось, глаза стали красными, пот лился по лбу и вискам.

– Миленький, как тебе помочь?

– Ничего, ничего, прошло уже. А Костя Коровин как раз в тот день был представлен великой княгине Елизавете Федоровне и заехал в зал Штиглица во фраке… я его поймал и затащил в туалет. Костя Коровин… помнишь его? Художник. Веселый такой человек!

– Нет. – «Как хорошо, что он смеется!»

– Он на три головы ниже меня и был худеньким тогда. Хватаю его, стаскиваю фрак. Еле натянул. Рукава по локоть. Но – перед государем – во фраке… как положено. – Дяг помолчал, глядя в потолок, видимо, вспоминал что-то, и вдруг быстро спросил: – Ты ведь была на Идкиных балетах?

Мися не могла сообразить: то ли он забыл, что они вместе в прошлом декабре видели несколько балетов труппы Иды Рубинштейн, то ли подозревает, что она без него ходила на другие спектакли ее антрепризы.

– Зачем мне видеть это, – осторожно сказала Мися, помня его тяжелую ревность к представлениям Иды, которая теперь работала со многими бывшими соратниками Дяга – с Бенуа, Стравинским, Броней Нижинской, сестрой Вацлава. Морис Равель написал музыку к балету по заказу Рубинштейн. Леон Бакст перед своей внезапной смертью несколько лет работал с Идой. Его последнее письмо Дягу, а ведь они сотрудничали и дружили почти тридцать лет, было злым и язвительным, в духе: «Добрый день, милый Сережа, напоминаю тебе, что ты без меня – никто».

– Рыжая ведьма, старая, вместо танца ковыляет на полусогнутых, а публика все равно идет к ней! Успех! Хотя на ее представлениях театр напоминает салон, в котором уважаемое лицо испортило воздух, а все сделали вид, что ничего такого не заметили. Два раза вызывали Стравинского! У меня тогда голова разболелась от ужаса, что я видел! Мися, меня мучает один вопрос: как можно бороться с пошлостью? Нет, пусть придут большевики или Наполеон, все равно кто! Только пусть взорвут этот балаган с их публикой, с этими рыжими, мнящими себя большими артистками! С их растраченными миллионами и купленными на них композиторами, – он повысил голос, почти кричал, потом обессилел и взмок.

«Неужели он и заболел от ревности к Иде? – испугалась Мися. – Как успокоить его? Нельзя, чтобы он злился».

– Ты недосягаем, мой Серж… ты дарил и будешь дарить самую изысканную радость. Никто не может это делать так волшебно, никто, кроме тебя! Верь мне! А если все взорвется, как ты говоришь, что тогда станет с «Русским балетом»?

– Ну и пусть все катится… – Дяг закрыл глаза. – Знаешь, что самое противное?! Стравинский заискивает перед Идкой и ее капиталами, а на следующий день приходит ко мне и начинает петь: ах, это было так отвратительно, ах, ей больше не удастся уговорить меня участвовать в этом… и Броня Нижинская точно такая же предательница. – Он нежно улыбнулся: – У меня, по крайней мере, есть мои книжки. Не изменяют, не зависят от пошляков. Книги мои! Господи, как я их люблю, – облегченно вздохнул он. – Моя последняя любовь, самая большая.

Со слов Лифаря Мися знала, что в собирании древних русских рукописей и книг Дягу очень везло. И это действительно стало большой его страстью, особенно в последние месяцы: Дягу удалось купить какой-то уникальный древнерусский букварь, потом несколько подлинников писем Александра Пушкина к невесте. К поэту Пушкину, как Мися убедилась за время дружбы с «Балетом», русские относятся с религиозным поклонением, для Дяга приобретение было подлинным сокровищем. Однако Мисю не особенно интересовало его очередное увлечение; она считала, что оно скоро пройдет. В свое время Дяг покупал картины, затем дарил их Мясину, после этого собрал коллекцию живописи для Лифаря, он страстно собирал граммофонные пластинки для Кохно! Неуемная натура Дягилева, очевидно, должна была постоянно находиться в творческом поиске; так проявлялся его инстинкт охотника.

– Конечно, у тебя есть твои обожаемые книжки, давай осенью вместе найдем им пристанище. Я помогу, – пообещала Мися.

– Да, нужна огромная квартира, – задумался Дяг. – Или даже целый дом в Париже! Пора мне уже обзавестись домом. Устрою там хранилище русских книг и рукописей, какого вообще нет в Европе, – он все время улыбался.

«Неужели вместе с книгами хочет собрать под одной крышей всю свою „семью“ – Валичку Нувеля, Пафку Кубитовича, Кохно и Лифаря? – догадалась Мися. – Это и есть главная его мечта, наверное».

– Скажи мне, миленькая, только не ври, – вдруг нахмурился он. – Эта вещь Равеля, из последнего Идкиного балета, хороша все-таки? Как считаешь? Скажи только честно.

– Мне понравилась, – осторожно ответила Мися. – Такого не было еще, чтобы повторялась только одна музыкальная фраза – подчеркнуто, ага, нахально. Но не надоедает ведь! А оркестровка нарастает, наступает, как грозовая туча у Джорджоне.

– «Гроза» Джорджоне, – повторил он и коротко вздохнул.

Эта постановка поразила Мисю: «Болеро», как назвал Морис Равель свою новую вещь, было написано для Иды Рубинштейн специально, чтобы она могла солировать в новом одноактном балете. «Болеро» было мало похоже на любую музыку, которую Мисе приходилось слышать. Постановка Брони Нижинской тоже была дерзкой; никогда еще появление Иды, ее движения не были такими провокационными. Нарастающее крещендо музыки передавало постепенное нарастание сексуальной страсти. Повинуясь ритму, танцовщики, изображающие охваченных желанием мужчин в таверне, наступали на Иду, танцующую на столе, и в конце, под оглушительные раскаты в финале «Болеро», набрасывались на нее, готовые растерзать. В этой постановке Ида поражала не меньше, чем в свое время в «Шехеразаде» или в «Танце семи покрывал».

– Мне жаль, что он написал это не для меня. Кажется, у этой пьесы есть будущее, – задумчиво сказал Дяг. – Я проглядел Равеля. А ты, как всегда, была права, Мися моя. Надо было послушать тебя… – Он слабо пошевелил пальцами, Мися взяла его ладонь в свою.

Ей не хотелось, чтобы Дяг сейчас вспоминал о своих отношениях с Равелем, исправить их, по-видимому, уже невозможно, даже она не могла ничего сделать. Несколько месяцев назад Дяг сам попытался: встретив композитора в Монте-Карло в ресторане, импресарио протянул ему руку, но Равель усмехнулся и прошел мимо. Корибут-Кубитович и Нувель тогда с трудом удержали Дяга от попыток вызвать композитора на дуэль.

– Что-то мне холодно, – прошептал Дяг и убрал руки под одеяло. – Я устал.

– Поспи, если можешь. – Она промокнула лоб больного полотенцем и отошла. – Я буду рядом.

В комнату тихо вошли Кохно и Лифарь. «Прячутся друг за друга, как испуганные дети», – подумала Мися.

– Борис, ты отдохнул? Пообедал? – Она взяла свою сумку.

Кохно кивнул.

– Тогда оставайся, мы с Сержем-младшим идем ужинать. А ты спи, увидимся завтра, мой дорогой, – она поцеловала Дяга в лоб.

– Вы не вернетесь сегодня? – Глаза Кохно расширились, она поняла, что ему страшно оставаться одному на ночь.

– Серж скоро придет, а я вернусь утром. Но ведь вечером будет сиделка, – Мися старалась говорить бодро и спокойно.

Сначала они с Лифарем купили теплые вещи для Дяга и отослали их в «Гранд-отель». Обедали в ресторане отеля «Даниэли».

– Мне кажется, я просплю часов десять, – зевала Мися. – Рядом с ним силы уходят быстро. Как думаешь, скоро Дяг выздоровеет?

За ужином она пила воду, танцовщик заказал небольшой графин граппы.

– Не знаю, – нахмурился Лифарь. – Врач сказал, что опасность миновала. Конечно, Котушка скоро поправится, верю в это и молюсь изо всех сил. Но все равно я один. И всегда буду один, – пожаловался он. – Котушка уже год, наверное, как оставил меня на Пафку, совсем отодвинул и позабыл. Пафка милый человек, мы с ним хорошо уживаемся, разговариваем. Но мы оба одинокие люди.

– И правда, забыла о нем! Где же Пафка Корибут?

– Ему дали телеграмму. Котушка попросил Пафку привезти что-то из личных вещей из Парижа, духи заказал, «Митцуку» свою любимую, а Пафка что-то мешкает… он всегда опаздывает. Вот, телеграмму прислал: «Рад, что тебе лучше. Буду счастлив быть с вами в Венеции». Милый Пафка. Без него мне было бы совсем одиноко эти месяцы, я благодарен, и все-таки мне тоскливо.

«Коко была права – Лифарь боится, что Дяг оставит его ради Маркевича».

– Сейчас не время для нытья, надо помочь Дягу выкарабкаться.

– Какое нытье?! – сказал Лифарь плачущим голосом, он быстро опьянел. – Я переживаю, что Котушка забросил наше общее дело и теперь это окончательно. Ты же не все знаешь, а я видел – эта страшная бацилла, которая привязалась к нему, коллекционирование книг, сожрала его полностью! Ему уже все равно, что будет с балетами, лишь бы они давали деньги… на покупку его любимых «книжечек». Он и в бреду, когда было совсем плохо, все кричал, чтобы я срочно бежал к профессору Гофману.

– Кто это? Врач?

– Гофман – филолог. Котушка отдал ему на экспертизу рукопись Лермонтова, боится, что она не подлинная. А заплатил он за рукопись знаешь сколько? Состояние, целое состояние, Мися! Можно три балета поставить! Вот что тревожит его в беспамятстве, а не судьба «Балета»… – Лифарь достал папиросы. – Он давно уже творчески расстался с «Русским балетом», как и со мной. Видишь, я снова закурил, а ведь давно перестал ради Котушки… Я перестал курить, а он перестал нюхать порошок… когда-то, ради нашей любви. Знаешь, что он сказал вчера? Что построит и подарит мне театр здесь, на Лидо. Чтобы я и со мной человек десять или двенадцать артистов искали новое, экспериментировали.

– У тебя будет свой театр! Чудесно, Серж, это чудесно! А на что…

– На какие деньги он его построит? – нахмурился Лифарь. – Сам не знаю и, кажется, совсем не верю, что это будет. Котушка говорит, что основная труппа должна будет ездить по Европе, и особенно по Америке, с самыми известными постановками, чтобы зарабатывать деньги. Там главным будет Кохно, Борис давно метит на эту роль вместо Котушки. Только не выйдет ничего у Кохно! А я останусь один с маленькой группой и буду искать новые формы.

– Что тебе не нравится, Серж? Кто еще в мире может сказать, что такой великий человек, как Дягилев, верит в него?

– Да он это придумал, чтобы отделаться от меня! Покинуть окончательно! – Лифарь стукнул ладонью по столу, лицо его было красным. – Да что там! Котушка покинул меня давно. Зачем я ему, танцовщик несчастный, зачем, – если балеты Дягилева больше не интересуют самого Дягилева?! Если он ревнует к моим творческим успехам, о какой поддержке может идти речь? Стоит мне сорвать особенные аплодисменты или испытать триумф – он злится. Вот и запрет меня здесь, в Венеции, чтобы я оставил мировую сцену и хранил верность. А все самое интересное и важное отдаст этому Кохно! Которого все артисты ненавидят! Сам же будет с «книжечками» своими… и еще, ну, и с этим, с другим… – Лифарь всхлипнул и налил себе остатки граппы. – Он Маркевичу уже концерт в Лондоне устроил!

– Не время сейчас, Серж, жалеть себя. Мы должны поддерживать Дяга. Успокойся.

– А куда мне деваться-то? Все равно останусь верным Сереженькой, которого он может призвать в любой момент. Как сейчас… я всегда рядом, если нужен, – Серж обхватил голову руками и горестно раскачивался.

Мися знала, что и год, и два года тому назад, в разгар увлеченности Лифарем, Дяг страшно ревновал танцовщика к балеринам и поклонницам, организовывал за ним слежку, устраивал сцены; все было как когда-то с Мясиным, иногда даже безобразнее. А теперь появился юный Маркевич, и Лифарь не мог не чувствовать пустоту. «Да, младшему Сержу не позавидуешь, – вздохнула она. – Каково это, быть рядом с великим и вдруг оказаться в пустоте. Раньше было соперничество между ним и Кохно, теперь еще и этот композитор. Боже, какие страсти всегда при дворе Дяга!»

– Забудь сейчас обиды, – как можно спокойнее повторила она. – Между прочим, у Коко завтра день рождения.

– Телеграмму пошлем, все вместе.

– Да, а я должна была быть с ней. Ну все, садись на вапоретто, а лучше возьми гондолу. Если сиделка еще там, отправляйтесь гулять с Кохно. Денег у вас достаточно?

– У Кохно все деньги, он ведь теперь у нас за главного. Дягилев, наш потомок Петра Великого, покидает «Русский балет»! Но есть Дягилев Второй, самозванец Кохно! А меня в ссылку! В Сибирь! – Лифарь принял патетическую позу.

– Да, гулять у тебя уже не получится. Прекрати бредить, Серж, – строго приказала Мися. – Чушь болтаешь. Петр Великий, Дягилев Второй! – передразнила она. – Не пей больше сегодня. На вот, возьми платок и где-нибудь выспись.

– Пахнет необычно. «Шанель»? – он высморкался в платок.

– Ага, «Русская кожа».

Отправив Лифаря, Мися поднялась в номер и в платье легла под покрывало постели. Она страшно устала, но сон не шел. Покрутившись на широкой кровати, Мися встала, открыла ящик с камнями и проволокой: ей привиделось новое дерево.

* * *

С тех пор как она познакомилась с Дягом, с тех пор как они вместе, прошло двадцать два года. Мися прикрепила двадцать две ветки и стала прикручивать листья из сердолика. Сердолик – это солнце, удача и радость, как много было у нас этого, Дяг! Ты говорил, что я единственная женщина, на которой ты мог бы жениться, эта шутка всегда веселила нас. Но разве мы могли получить больше радости, если были бы супругами или любовниками?! Как ты повторял часто: Мися, миленькая, а разве нельзя, чтобы нас взяли живыми на Небеса? Это ведь самая твоя любимая фраза, правда? Так мы и есть, Дяг, на Небесах, все эти двадцать два года были там с тобой вместе. Когда танцевал Ваца: летал, сам не зная, как у него это получается. Когда Стравинский повторял тебе тему из «Весны священной» тридцать шесть раз – а ты знал, что это рождается музыка будущего. Когда я играла тебе на рояле, а ты слушал и рассматривал мой веер, пританцовывал с моим зонтиком. А когда ты поспорил с Броней Нижинской, что Лифарь все же станет первоклассным танцовщиком? Получилось! Все у тебя получалось. И как ты сразу понял, что Баланчин сможет творить необъяснимое. Хорошо помню, как ты устроил, чтобы работы Бакста оказались на всех афишах Парижа. И Париж по твоей воле стал сходить с ума по Баксту: его ткани, тюрбаны, эти шаровары! Поль Пуаре поседел от зависти. Ты могущественный монарх без страны, мой Дяг, вот только тех князей и королей, что правят землями и замками, забудут, а тебя нет.

Дяг, мы точно были все эти двадцать два года на Небесах или в счастливом сне. И счастье продолжается, ведь мы все еще вместе… Чем ты платишь за это, Серж? Чем плачу за это я? Велик ли налог на избранность – или плата приемлемая, Серж, как ты считаешь?

Листья из сердолика в коробке кончились, она достала нефритовые. Такие листья, решила Мися, будут тем, что казалось нам болью, но в действительности тоже было счастьем. Как ветер, который двигает тучи и приносит ливень. Вот этот листок, Дяг, про то, как ты громил здесь, в Венеции, мебель, узнав про предательство и бегство Вацы. Этот лист – провал «Весны священной», а позже громкий провал «Парада». Скандалы для тебя были желаннее успеха. Какие еще неприятности были? Денег всегда не хватало. Вот, еще ты постоянно ссорился: с Бакстом, Фокиным, Стравинским, почти разругался с Бенуа, который так любит тебя. Разрыв с Мясиным… но появление Кохно! Преданность лучезарного Лифаря!

Двадцать две ветки с листьями из нефрита и сердолика. В каждом из двадцати двух твоих сезонов «Русского балета» – счастье успеха, горе потерь, увлеченность, верность, ревность, ссоры.

На вершине дерева Мися приладила спираль из проволоки – «это чтобы Дяг выжил и жил еще долго» – и положила рядом кольцо, чтобы утром прикрепить его на верхушке.

Обессиленная, она повалилась на широкую кровать, успев подумать, что наступило 19 августа, день рождения Шанель. «Может, это дерево подарить Коко?» – подумала она.

Ее разбудил стук в дверь, портье вызывал к телефону. Спустя десять минут Мися плыла по ночной Венеции, по черной воде. Она думала о красоте беззвездной ночи и слушала, как стучат по воде и по ее зонтику капли дождя. «Он очень просил, – сказал ей Лифарь по телефону, – чтобы ты сейчас пришла».

* * *

– Котушка, Мися здесь! Она пришла, вот.

В комнате около Дяга стояли Лифарь и Кохно, по разные стороны постели. Высокий тощий священник читал вслух Библию, сиделка из американского госпиталя возилась с компрессами.

– Мися моя, друг мой единственный! – услышала она слабый голос. – Пусть другие все уйдут. – Дяг закрыл глаза.

– Почему не переодели? – спросила Мися, увидев на полу свитер.

– Он не смог, – прошептал Лифарь. – От слабости не мог пошевелиться. Куда нам деваться?

– Идите на балкон.

– Там дождь!

– Все равно – слышал, что он сказал? – рассердилась она.

Мися села на кровать и взяла руку больного.

– Мися, ближе, – прохрипел он. – Не оставляй их.

– Кого? Мальчиков?

– Валю, Юру, братьев моих. Родненькая, не оставляй хлопоты, будто ты сестра, кажется, они страдают из-за меня, – он заплакал, – это так больно! Валя на Соловках, жив ли? Я тоже страдаю, что не могу им помочь, понимаешь?

Мися еще весной пыталась по просьбе Дягилева что-то узнать про его братьев. Каким-то образом до него дошли тревожные вести о том, что оба брата арестованы. Весной дирижер Ансерме был на гастролях в СССР, встречался с французским послом, потом хороший знакомый Миси, Поль Моран, отправился в Москву. Но ничего утешительного друзьям узнать не удавалось. Мися не понимала, почему он скрывал ото всех это горе, она точно знала, что Дяг обсуждал это только с ней. Ее высокопоставленные знакомые пытались что-то выяснить, но в советском посольстве на официальный запрос от Министерства иностранных дел Франции ответили, что у них нет информации о братьях Сергея Павловича Дягилева.

– Дуня, моя няня Дуня, я так виноват, так жалею, теперь ничего уже не исправишь… – Он по-младенчески захныкал. – Так редко целовал ей руку и не всегда желал спокойной ночи. Она больше всех на свете любила меня.

– И я люблю тебя, люблю тебя, – прошептала Мися, промокая ему лоб.

– Знаешь, почему я выживу?

– Потому что ты сильный, мой милый.

– Нет, – он покачал головой. – Они в сейфе. Там, в Париже. Я не успел… насладиться.

– Чем?

– Письма. Мне привезли из Лондона… я заплатил. Запер в сейф и сразу уехал с Маркевичем, торопился. Какой же я невезучий.

«Лифарь прав, – поняла Мися. – Коллекционирование рукописей захватило Дяга. Письма Пушкина! Он купил их у овдовевшего мужа внучки поэта, Дяг потратил на это все свои деньги».

– Серж, конечно, ты скоро будешь их читать.

– Правда так думаешь? Ты ведь не обманываешь меня, миленькая?

Мися гладила его по руке, пока он не успокоился. Она долго сидела рядом неподвижно, только вздрогнула от раската грома. Дягилев не пошевелился, словно не услышал гром. Затем сказал внятно, довольно громко:

– Мне кажется, что я пьяный.

У него начались судороги.

Мися позвала остальных – все вбежали, мокрые от дождя. Сиделка определила, что сердце Дяга остановилось. Лифарь несколько раз пытался встряхнуть тело, массировал грудину, прикладывал ухо к груди. Мися замерла у стены. Сиделка заплакала и вышла на балкон под дождь.

Мися вглядывалась в искаженное застывшее лицо. В этот момент два сильных молодых человека с разных сторон широченной кровати с рычанием прыгнули навстречу друг другу и сцепились в ногах у неподвижного Дягилева в звериной, отчаянной схватке. Кохно и Лифарь вцепились друг другу в волосы. Ярость и отчаяние, вопли борьбы заполнили комнату. Гром ударил снова, и молния пронзила небо.

«Котел взорвался», – поняла Мися. Ее вынесло прочь от страшной сцены, казавшейся неправдоподобной; ни в одной из виденных ею постановок не было и не могло быть такого накала страстей. Она бежала по лестнице в холл отеля и пыталась кричать:

– Помогите! Они убивают друг друга! – и одновременно думала: «Это сон, я кричу во сне».

С новым раскатом грома Мися заткнула уши и наконец смогла заплакать.

Париж, 5 февраля 1954 года

Поль Моран

Мы с Еленой пришли за час до начала показа.

Воздух в зале для показов магазина на Рю Камбон был вязким, разговаривали все шепотом. Мы стали рассматривать китайские лаковые ширмы, выставленные у подножия знаменитой «зеркальной лестницы», они смотрелись как сказочные ворота в другое пространство. Я видел их еще до войны и помнил, что Коко прямо-таки поклоняется им – их у нее было, думаю, штук тридцать разных. Возможно, они напоминали ей о Бое, он любил подобные вещи. Притащив ширмы из своих апартаментов, Коко явно рассчитывала на их помощь сегодня. Хотя, возможно, в салоне просто не успели сделать ремонт.

Мадемуазель едва поздоровалась и ушла наверх колдовать над оснащением армии красавиц. Со своими огромными ножницами, подвешенными к поясу на простой веревке, сосредоточенная и нахмуренная, она напоминала вооруженного рыцаря. Голодного и худого. Или мачеху, твердо решившую уничтожить всех своих молоденьких соперниц.

Парижская сцена моды в отсутствие мадемуазель была плотно занята молодыми мужчинами: Юберу де Живанши, например, не было и тридцати, Диор и Бальман – сорокалетние, в расцвете сил. Сейчас они на вершине славы. Что сможет противопоставить мадемуазель, какие идеи она способна предложить капризному Парижу? В этом году ей исполнится семьдесят два, почти десятилетие она провела среди гор и цветов, общаясь с гипсовыми львами из собственного сада.

И еще – мне это казалось важным – Коко сейчас чувствовала себя несчастной. Грусть еще никому не помогала побеждать.

«Мадемуазель Шанель приглашает вас на первый показ после длительного перерыва работы магазина. Показ состоится 05.02.1954 по адресу: 31, Рю Камбон. Будут демонстрироваться изящные комплекты одежды для дам и молодых девушек». Приглашения – и это была единственная реклама – были разосланы журналистам, знаменитостям из мира искусства, среди которых было много знакомых и бывших друзей Коко. Послали их и бывшим клиенткам, но как раз клиенток почти не осталось – они теперь одевались у Диора, у Фата и Роша, у Живанши. Моя жена, например, вдруг стала покупать туалеты в магазине Кристобаля Баленсиаги. Это стоило неправдоподобно дорого, но она была счастлива; надеть довоенное платье от Шанель Елена наотрез отказалась, но хотя бы удалось уговорить ее обойтись сегодня без шедевров от Баленсиаги.

Выглядела Коко в день показа так, будто специально хотела подчеркнуть свой возраст; как мне показалось, наихудшим образом за последние годы: она была в черном канотье, похожем на шляпку времен ее юности, в кургузой куртке-болеро, тоже черной, отдаленно напоминавшей о корриде, и в темно-серой юбке ниже колена. Ну просто пожилая учительница провинциальной школы.

В любом модном журнале и, соответственно, на улицах Парижа или в театре, каждый мог видеть молодых женщин в пышных платьях с многослойными юбками, талии были утянуты. Все после войны хотели наряжаться! Но Коко, как всегда, не желала считаться с другими.

Мне стало казаться, что неуспех – это лучшее, что может ожидать мадемуазель сегодня. Гораздо хуже, если ее засмеют: как она сможет пережить насмешки от людей, оценивающих моду? Многие раньше заискивали перед ней, некоторые завидовали. Да она и сама никогда никого не жалела…

Молодой человек с фотоаппаратом, похожий на американца, в дверях сказал своему спутнику по-английски: «О’кей, посмотрим на платья для старушек». Моя жена, услышав это, повернулась ко мне с шутливой гримасой ужаса, беззвучно спросила: «Сбежим?» Я отказался: кто-то должен был быть с Коко, даже если она сама решила выставить себя на посмешище. Правда, я искренне не мог понять, зачем ей это – очередное испытание и гарантированный позор.

Пришел Серж Лифарь, сразу за ним Жан Кокто со своим другом, красивым актером. Кокто выглядел обескураженным, думаю, его поразительный нюх предсказывал ему провал сегодняшнего действа, ему явно не хотелось быть причастным к неудаче. Жан Кокто всегда на стороне молодых и успешных. Я вдруг подумал, что Мися отсоветовала бы мадемуазель торопиться с этим показом. Но Миси Серт не стало в 1950-м.

Мы с Еленой и с Лифарем продолжали рассматривать коромандельские ширмы: кроме тех, что стояли у основания лестницы, три или четыре располагались вдоль стен, на них были птицы и драконы, камелии. Впервые стилизованный рисунок камелии я увидел на эскизах Матисса, когда Серж Дягилев заказал ему костюмы для балета «Соловей». Затем этот рисунок, в точности, без изменений, появился в рекламе и на украшениях Шанель.

Мы с Еленой устроились в последнем ряду; первый ряд полагалось занять потенциальным клиенткам, там сидели две дамы, с которыми я не был знаком. Следующие ряды предназначались журналистам – парижским, английским и американским. Я опасался, что журналисты проигнорируют показ, но их собралось немало. Правда, они рассаживались с такими постными лицами, будто пришли на оглашение завещания умершего родственника, подозревая, что их обделили.

Всего пришло человек шестьдесят. Я помнил показы на Рю Камбон середины двадцатых, да и в тридцатые годы так бывало: в день показа новой коллекции в магазин Шанель набивалась возбужденная толпа, салон не мог вместить всех, и вход охранялся полицией. Мадам де Ротшильд, княгине Романовой или Ольге Пикассо приходилось обращаться к помощи жандармов, чтобы пробраться сквозь толпу.

– А где хозяйка?

– Убежала наверх, волнуется.

– Да, известное дело, катастрофы последнего часа перед премьерой. Я тоже волнуюсь за нее, – сказал Лифарь, затягиваясь сигаретой.

– Не только ты, Серж, – ответил я.

– Это интересно хоть кому-то, как считаешь? – продолжал беспокоиться Лифарь. Я в который раз поразился, насколько стойко, вот уже тридцать пять лет, держится его русский акцент.

– Откуда я знаю. Коко сказала, что почти неделю не спала.

– Ради чего, Поль, объясни мне?! – всплеснул руками Лифарь.

Я пожал плечами. Хотя мне было понятно, почему она затеяла это, я даже знал, почему она торопилась, работая последние три месяца с напряжением, невероятным для ее возраста и состояния здоровья.

Незадолго перед этим мадемуазель удалось одержать победу в бизнесе: после ее выходки с появлением «новых» ароматов Пьер Вертхаймер, очевидно просчитав риски, решил пойти на переговоры с Шанель… К удивлению многих (в том числе удивились: адвокат Шанель Рене де Шамбрен, Шпатц и мы с Еленой), Вертхаймер предложил мадемуазель по-настоящему выгодные условия. Он оплатил ее долги, а также возместил, в долларах, «упущенную выгоду» за двадцать пять лет! Пьер Вертхаймер назначил Шанель фиксированную ренту от продаж духов ее имени по всему миру, это стабильный и постоянный доход.

«Лошадка сбросила жокея», – сказала мадемуазель. В такую победу в последнее время никто, кроме нее самой, не верил; сколько раз она мне говорила, что ее адвокат Шамбрен – «жалкий трус».

Но одновременно ее двенадцатилетней жизни со Шпатцем пришел конец. Была ли там идиллия хоть когда-нибудь? Искренняя привязанность с его стороны? Мадемуазель мало мне рассказывала, лишь в последнее время иногда намекала, что они со Шпатцем часто скандалят и иногда дело доходит до драки. Похоже, ей совсем не с кем было поделиться, она сама стала приезжать к нам. В конце концов даже моя жена стала относиться к ней мягче, понемногу привыкнув к неподражаемому нарциссизму Коко.

После заключения соглашения с Вертхаймером Шпатц стал требовать скорой свадьбы и составления брачного контракта. Может быть, сама мадемуазель и пошла бы на это, все-таки она-то любила Шпатца, осознавая, что он ее последняя любовь. Хотя Коко жаловалась, что ей не хватает романтичности и тепла в этих отношениях. Она была слишком гордой, чтобы просто сказать: «Я чувствую, Шпатц меня не любит». Мы с Еленой, жалея Коко, старались ее уверить, что дело в его немецкой сдержанности.

После того как документы с Вертхаймером были подписаны, Шпатц потребовал в брачном контракте не только отписать ему половину ее доходов, но и завещать ему деньги и недвижимость во Франции и Швейцарии после ее смерти.

– Нацист! – часто ругалась мадемуазель.

– Ты только что узнала об этом, дорогая? – усмехалась моя жена.

В ответ мадемуазель поворачивалась к Елене – всем телом, смотрела на нее своими яркими глазами, потом громко фыркала:

– Ты права.

Мадемуазель призналась мне, что оплатила долги Шпатца и положила на его счет деньги, сумму я не знал. Какое-то время Шпатц продолжал настаивать на свадьбе (раньше он тянул с браком, что обижало мадемуазель). Бурные ссоры, переговоры, разъяснения адвоката, поездки мадемуазель в Париж для консультаций, поездки Шпатца в неизвестном направлении – все стоило Коко здоровья и нервов, и наконец закончилось их расставанием.

Мадемуазель, разумеется, утверждала, что сама выгнала Шпатца и давно хотела с ним порвать, что он ей надоел. Но мы с Еленой видели, что она страдает, и понимали, что «нацист» ее бросил. Позже стало известно, что Шпатц переселился на юг Испании с молодой подругой. Шанель была унижена.

Этот показ, что вот-вот должен был начаться на Рю Камбон, был для Коко возможностью доказать миру, что слава ее жива и ее талант превосходит способности «всех этих новых женоненавистников». О молодых кутюрье, своих коллегах-конкурентах, она высказывалась пренебрежительно, не признавая заслуги ни одного из них.

Но больше всего это была мечта о мести Шпатцу.

…Затрещали, раздвигаясь, коромандельские ширмы. «Дамы и господа, мы начинаем», – объявила помощница. Высокие девушки в платьях и костюмах прямого и простого покроя, напомнивших мне униформу австрийских военных, в темных жестких канотье, глубоко надвинутых на лоб, спускались по лестнице, каждая держала табличку с номером модели платья. Они быстро проходили вдоль рядов зрителей – не виляя бедрами, не улыбаясь и не останавливаясь. Затем они проворно и изящно разворачивались, еще раз проходили вдоль первого ряда и удалялись в боковую дверь салона.

Я не знаю, где мадемуазель успела набрать таких девушек. Лицо каждой, даже без улыбки, имело приятное выражение, которое дается хорошим воспитанием и количеством прочитанных в детстве книг. Тридцать лет назад в доме мадемуазель работали аристократки, в основном русские эмигрантки. Новые девушки были другими, больше похожи на француженок или англичанок, но они тоже казались изысканно-аристократичными. Мне показалось, они были такими, какой мадемуазель хотела быть в молодости; в ней не было врожденной утонченности, многое Коко приходилось перенимать у любовников, зато она хорошо разбиралась в том, что называют благородными манерами.

Я помнил овации, смех и крики восхищения в этом зале. Теперь манекенщицы ходили в полной тишине, никто не аплодировал. С картонками в руках, со вздернутыми подбородками (в этом узнавалась манера хозяйки), девушки были похожи на прогуливающихся заключенных, прекрасных каторжниц без имени и голоса. Так прошел тихий тягостный час.

Иногда в зеркалах вдоль лестницы, по которой спускались девушки, можно было видеть лицо мадемуазель. Коко стояла наверху, слегка сгорбившись, не улыбалась, одна рука в кармане, другая с сигаретой.

Мы с Еленой тоже не аплодировали; боялись унизить ее жидкими аплодисментами. Но была и другая причина – нам тоже не нравилась одежда, которую мы видели. Это было выверенно, но выглядело скучно и чересчур строго.

Наконец ширмы с золотыми драконами закрылись. Гости разошлись на удивление быстро, в молчании, в салоне остались мы с Еленой и Лифарь.

– А Кокто? – спросила Елена. – Он что, ушел?

– Сбежал среди первых.

– Злодей. Она так много ему помогала всегда, – проворчал Лифарь. – Поужинаем вместе? Кто пойдет наверх и позовет Коко?

Ширмы снова затрещали, появилась директор-распорядительница, грузная пожилая дама.

– Господа, мадам! Показ окончен! – сказала она нам, словно мы были посторонними.

– Мадам, мы друзья! Передайте мадемуазель, что мы будем ждать ее в баре «Ритца».

– Нет, месье. Мадемуазель сказала, что никого не хочет видеть. Она отдыхает. До свидания, я погашу свет.

* * *

…На следующий день я купил много газет. Самое корректное, что там можно было прочесть о вчерашнем показе: «Это выглядело ужасающе старомодно». Но было и то, чего я боялся, – снисходительные насмешки, намеки на сотрудничество мадемуазель с нацистами, фразы о «неженственном возрасте» и «сельском кладбище платьев». Мне не удалось найти ни одного доброго или хотя бы не слишком злого отзыва. Все хором словно кричали ей: «Уходи! Твое время закончилось!»

Я с самого утра звонил в апартаменты мадемуазель каждые полчаса. Прислуга, естественно, ее не подзывала, но я оставлял раз пять, не меньше, одно и то же сообщение: «Когда я могу навестить мадемуазель?» Наконец мне было сказано, что я могу прийти на Рю Камбон к шести вечера.

Я не знал, что скажу Коко. Единственное, что крутилось в голове: «Мы с Еленой это лето проведем в Швейцарии и всегда ждем тебя в гости». Очевидно, что Шанель теперь нет смысла оставаться в Париже. Интересно, посылала ли она за газетами? Читала ли все эти гадости о себе?

Коко не казалась обескураженной – лишь усталой. Мы пили кофе, сидя на диване в ее апартаментах, вокруг опять было много китайских ширм с различными сюжетами росписи. На полке над диваном я увидел забавный предмет.

– Это дерево Миси. Последний ее подарок, – проследила мадемуазель за моим взглядом.

– Японское дерево?

– Это Мися подарила, когда я примчалась в Париж проститься с ней… Она снова меня обманула! – сказала она нежно и хрипло рассмеялась.

– Ну а сейчас-то что? – оторопел я.

– Посмотри, что там наверху. Надо было додуматься! Я же говорила, у Миси никогда не было вкуса! – Дотянувшись до дерева, она отцепила от верхушки кольцо и протянула его мне; это было старинное украшение с сапфиром и бриллиантом.

Прошлой осенью исполнилось три года, как не стало Миси Серт. Она прожила почти семьдесят восемь лет – долго для ее образа жизни. Кроме Коко, она потеряла всех: сначала Мисе пришлось хоронить своего ровесника Сержа Дягилева, через несколько лет она проводила в вечность Русудан Мдивани, молодую соперницу и названую дочь. Потом Мися потеряла неверного мужа, своего единственного возлюбленного – Жожо Серта. В последние годы Мися очень ослабла, слепота и наркотики доканывали ее. Умерла она, как говорили, от слабости и истощения. Мадемуазель посылала подруге деньги и оплачивала уход за ней; она обрядила и загримировала Мисю в последний раз и похоронила ее.

– Она вручила мне перстень вместе с этим кошмарным сооружением и сказала… о нет, сначала она проворчала, что жизнь оказалась не такой уж прекрасной! Ну, Мися в своем репертуаре. А потом подарила мне этот перстень, что-то сказала про Дяга и Мясина, приврала, наверное, как всегда. Уверяла, что перстень принесет мне огромный успех, какого я еще не знала… представляешь, какая чудачка наша Мися, – у меня уже был успех! Куда больше-то?

– Но все еще может быть, – сказал я вежливо, отдавая перстень. – Похоже, он ценный.

– Она, как всегда, фантазировала и несколько раз повторила, что я добьюсь этого успеха с кем-то вместе, – мадемуазель вздохнула, – а видишь, я снова одна!

Мы помолчали.

– Ладно. Она меня любила.

– Ты много сделала для нее.

– Она для меня тоже… помнишь, когда не стало Ириба, я онемела на несколько дней. От горя и ужаса. Мися возилась со мной как с ребенком, укачивала, кормила с ложечки. Ну, и когда погиб Бой, она просто поделилась со мной своей силой. Моя дружба с Дягилевым – это тоже Мися, только благодаря ей, – ну, в общем, ты сам все понимаешь, Поль. В общем, если бы не Мися, я бы умерла полной дурой.

Мадемуазель поставила дерево с коралловыми ветками перед собой на столик и стала прикручивать перстень на верхушку, там было некое подобие спирали.

– В ней была врожденная сила непонятного свойства. Мы ведь неравны от природы – некоторым дается огонь внутри, огонь особой силы, который очень привлекает других людей. Поэтому люди искусства толпились вокруг Миси, когда она была молодой. Ну, и Дягилев, конечно, сразу выбрал ее в подруги. Этот дар силы – он необъяснимый, и его нельзя приобрести, ты знаешь. Пока человек щедро им делится, как поступала Мися, то все хорошо. А потом… – Мадемуазель задумчиво оценила, насколько хорошо перстень держится на дереве из кораллов, потрогав его пальцем. – И она вот говорила, что найдется человек, который будет мне помогать во всем, и будет успех, потому что этот перстень какой-то там талисман для двоих. – Она саркастически рассмеялась. – Мисин бред!

Я подумал, что может быть именно Мися Серт и была подлинным талисманом мадемуазель. Теперь, когда ее нет, вряд ли у Коко что-то получится. Похоже, мадемуазель тоже из уходящей эпохи – той, в которой остались ее друзья Мися и Дягилев.

– У тебя такой вид, Поль, будто ты пришел навестить больную. Какое сочувствие на лице, ты такой смешной! – Коко начала смеяться.

Я испугался: а вдруг это у нее истерика и сейчас она осознает свой провал, прямо сейчас, при мне, и начнет рыдать?

– Не бойся, не начну плакать у тебя на плече, – она, как обычно, угадала мои мысли. – У меня урок вокала через час – так что допивай и ступай.

– Продолжаешь петь?

– Это самое лучшее, что я могу сделать. Сегодня буду радоваться двум вещам: во-первых, что нашла в себе силы оставить этого нациста, а не цепляться за него. И второе, главное, – я снова почувствовала вкус к сумасшедшей работе! Думаю, просто мое лучшее время еще не наступило.

Это было так неожиданно и так самонадеянно, что я поперхнулся кофе. Горничная позвала мадемуазель к телефону. Шанель вернулась сияющей:

– Знаешь, кто звонил? Пьер Вертхаймер, из Нью-Йорка. Он будет в Париже в понедельник.

Пьер Вертхаймер прилетел, прочитав в газетах о неудачном показе. Он предложил Шанель неограниченный кредит для создания следующей коллекции. Вертхаймер вложил большие деньги в сеть новых магазинов Шанель и в рекламу фирмы в США. С тех пор у нее всегда была поддержка, при полной свободе и безусловном доверии партнера. Именно за океаном началось возрождение ее славы и успеха. Спустя пять лет мадемуазель стала успешнее и, вероятно, счастливее, чем когда-либо за долгую жизнь. За несколько недель до смерти она утвердила новые духи – «Шанель № 19». Аромат женщины, познавшей и триумф, и одиночество в полной мере; редко кому из смертных пришлось испытать эти состояния с такой силой. Она была из тех, чья мечта о мести приводит к революциям: потери, обиды, одиночество мадемуазель воплощались в стиле одежды и культовых вещах ХХ века.

Коко запретила мне публиковать записи наших бесед, я напечатал их лишь после того, как ее не стало в самом начале 1971-го. К тому времени Коко снова считалась гордостью Франции, все повторяли фразу Андре Мальро: «ХХ век во Франции – это Шанель, Пикассо, Де Голль». Ну, или в другом порядке.

Иллюстрации

Мися и Хосе-Мария Серт с Игорем Стравинским и Коко Шанель на Парижской ярмарке, 1920 год

Вальтер Нувель, Сергей Дягилев и Серж Лифарь на пляже Лидо в Венеции

Артисты и сотрудники труппы «Русского балета» проводят выходные на загородной вилле. Слева направо: Леонид Мясин, Наталья Гончарова, Игорь Стравинский, Михаил Ларионов и Леон Бакст

Жан Кокто и Сергей Дягилев

Русудан Мдивани и Серж Лифарь

Пабло Пикассо и его супруга балерина Ольга Хохлова на премьере балета «Парад» с участием труппы «Русского балета» в театре «Шатле». Париж, 1917 год

Хореограф Вацлав Нижинский и композитор Морис Равель играют партитуру из балета «Дафнис и Хлоя»

Княгиня Анна Павловна Романова и князь Дмитрий Романов

Писатель Поль Моран

* * *

Примечания

1

Ну хватит! (ит.)

Content

Елена Селестин
Русские друзья Шанель
Любовь, страсть и ревность, изменившие моду и искусство XX века

Сан-Моритц, Швейцария, 1948 год Поль Моран

Рим, апрель 1920 года

Париж, театр «Гранд-Опера», май 1920 года

Швейцария, Сан-Моритц, 1948 год, Поль Моран

Биарриц, июль 1920 года

Париж, август 1920 года

Швейцария, Лозанна, август 1949 года Поль Моран

Венеция, 7 августа 1929 года

Париж, 5 февраля 1954 года Поль Моран

Иллюстрации

Примечания