Ирада Берг

Петрикор

© Ирада Берг, 2023

© Издание, оформление. ООО Группа Компаний «РИПОЛ классик», 2023

* * *

Вступительное слово

Вы спросите, кто я. Отвечу – я человек.

Сложно даже что-то добавить. Я человек. Какие-то должности и посты остались в прошлом. И сейчас я смотрю на это как на бесценный опыт, удивительные истории, которые остались далеко позади, но сформировали сегодняшнюю меня.

Писатель всегда один на один со своей совестью. Это – суть, все остальное не имеет значения.

После окончания университета я несколько лет преподавала немецкий язык в ФИНЭКЕ, затем работала экскурсоводом в Екатерининском дворце, а закончила свою карьеру в должности заместителя директора в Юсуповском дворце. В какой-то момент я задала себе вопрос: скажи, если бы ты могла выбирать, что бы ты хотела изменить в своей жизни? И я ответила себе – писать и играть на сцене.

В тот же день я уволилась и приняла для себя решение – never give up[1]. На моем пути встретилась Мария Миронова, замечательная актриса и человек большой души и сердца. Именно она поменяла мою «точку сборки». Так родился проект «Чтения со смыслом» в поддержку творческих людей и начинающих литераторов.

Начинать всегда непросто: в тебя не верят и никто не желает тебе успеха. И вот тут важно, чтобы первым человеком, кто поверит в тебя, был ты сам. Сейчас я выступаю в театре со своими текстами и чувствую себя в этой сфере осознанно и счастливо. В детстве я мечтала стать актрисой, и теперь моя мечта воплощается таким удивительным образом.

Предлагаю вашему вниманию мой новый сборник, в который вошли семь рассказов и две пьесы. Я работала над ним полтора года и очень рада тому, что могу поделиться с вами своими мыслями, наблюдениями и историями.

Мы всегда можем сделать шаг из строя навязанных стереотипов и заниматься тем, от чего поет и радуется наша душа.

Ирада Берг

Рассказы

Посвящаю своим сыновьям Максиму и Петру.

Petrichor

Петрикор

Человек ощущает смысл

и цель своей собственной жизни,

лишь когда осознает, что нужен другим.

Стефан Цвейг

Прямых рейсов в Порту нет. Лететь пришлось через Барселону. Артем вышел из здания аэропорта и сразу почувствовал этот запах. Петрикор – запах влажной земли после дождя. Он помнил его с детства, но о названии узнал недавно. Это произошло случайно, как и многое другое, набор случайностей, от которых зависит наша жизнь.

От выкуренной сигареты во рту появился неприятный металлический привкус и закружилась голова. Медленно, словно медузы, перед глазами поплыли разноцветные круги. Артем прислонился к стене, чтобы не упасть. Только сейчас он осознал, что не ел несколько дней и держался исключительно на кофе. Желудок свело голодной судорогой, которая отдалась болью где-то в области левой лопатки.

– Water? Do you want water?

Хриплый участливый голос выдернул его из глубины и отвлек от боли. Женщина, видимо служащая, протягивала ему бутылку воды.

– Yes, thank you, – еле выдавил он из себя и сделал несколько глотков.

Дышать стало легче.

Несмотря на ранний час, на автобусной остановке уже толпились люди. Видимо, несколько рейсов прибыло одновременно. Автобус подошел через пару минут. Артем успел занять место у окна. Как он оказался утром в этом городе?

О Порту ему впервые рассказала София. После того как она показала картинки этих чертовых мостов, Артем решил сделать ей приятное. Взял билеты и забронировал номер в небольшом уютном отеле.

За день до вылета у Софии была назначена встреча с клиентом. Она несколько месяцев работала над объектом для молодого, продвинутого предпринимателя, пытаясь совместить экокультуру с современным дизайном. Наконец-то клиент согласовал все правки и готов был подписать договор.

Этот вечер Артем хотел провести с ней вместе, чтобы спокойно собрать вещи, поэтому отговаривал Софию от встречи. В какой-то момент ей даже показалось, что он просто ревнует.

Его раздражал этот самоуверенный тип, с такой дотошностью относившийся к ремонту в своей квартире. К чему такие старания?! Протестантско-инфантильная философия была Артему чужда: создание своего маленького буржуазного мирка в виде гармонично расставленных материальных благ во всех уголках обиталища. Хотя он и сам был тем еще инфантилом, зависающим часами за компьютером, только без буржуазных замашек.

Если бы не София, для него не имело бы значения, где и как он живет. Он сутками мог сидеть за компьютером, есть лапшу быстрого приготовления и писать свои программы. В конце концов, люди разные, и Софию тоже могли раздражать его привычки, особенно лапша… С этой разностью приходилось как-то мириться, и им это удавалось.

– Начни собирать вещи. Ты даже не заметишь, что я уходила. А завтра мы будем гулять по Порту, и обещаю, обещаю отключить телефон. Только ты и я – и больше никого. Только ты и я.

Она прижалась к Артему, и он ощутил стук ее сердца. Ему захотелось удержать ее в объятиях, но София мягко выскользнула из них. Уже возле двери она обернулась:

– Целая неделя вместе, только ты и я.

Дверь тихонько захлопнулась за ней.

Артем застыл на месте в каком-то оцепенении. Снова вспомнил ее выражение лица, небрежно собранные волосы, слегка подкрашенные глаза и взгляд, одновременно уверенный и нежный. Его всегда удивляло это сочетание в ней мужского и женского.

Они познакомились в баре отеля. Стечение обстоятельств, которые, как считал Артем, безусловно, были предопределены судьбой. Возможно, в нем говорил печоринский фатализм. Ведь именно это когда-то сильнее других установок из школьной программы по литературе повлияло на его отношение ко всем дальнейшим жизненным сценариям. Порой Артему казалось, что человек гораздо больше боится того, что Бог есть, чем того, что его нет. И дело тут не в выборе или в праве человека на выбор. Просто по-другому невозможно.

Артем сидел с приятелем в самом углу бара напротив стеклянной двери отеля, периодически поглядывая на прохожих на улице. Ему всегда нравилось наблюдать за людьми. В лобби вошла молодая женщина и села у барной стойки. Волосы, словно подсвеченные солнцем, свободно спадали на плечи. Она была одета в темный плащ в английском стиле, подчеркивающий стройную фигуру. До Артема донесся аромат духов, возможно чересчур терпких для ее внешности. Словно почувствовав его взгляд, она обернулась и улыбнулась, очаровательно и мимолетно. Артему показалось, что происходит нечто удивительное.

Захотелось как можно скорее распрощаться с приятелем. Они расплатились и вышли из отеля. Приятель сел в машину, а Артем сказал, что хочет пройтись. Дошел до угла, чуть подождал, а после почти бегом вернулся обратно. Больше всего он боялся, что она ушла – и тогда случится нечто непоправимое. Артем зашел в бар и увидел ее. Он присел рядом.

– Добрый вечер!

– Вы вернулись? – Незнакомка с удивлением взглянула на него.

– Да… И не собирался уходить, если честно. Нужно было попрощаться с другом. – Он помолчал. – Даже не знаю, с чего начать. Может… Может, поужинаем вечером? Если, конечно…

Он не успел договорить. Она мягко перебила его:

– Жаль, но у меня уже есть планы на вечер. Может, в другой раз.

– Значит, вы даете мне шанс?

– Шанс? А что такое шанс?

– Шанс… думаю, вероятная возможность.

– Возможность чего?

– В данном случае – познакомиться с интересной женщиной.

– В таком случае конечно. Ведь это и мой шанс. – Она снова улыбнулась той самой мимолетной улыбкой.

– Я Артем. А вас зовут?

– София.

– Редкое имя. Вы знаете, что оно означает?

– К сожалению, мудрость. Иногда мне кажется, что для женщины это скорее недостаток.

– Я так не думаю. Как раз совсем наоборот. Мудрость не допускает высокомерия и глупости.

– Да бросьте, Артем. Мы все периодически бываем глупы и высокомерны. Я бы не стала ничего утверждать. Это опасно. Скажешь что-нибудь с умным видом, и обязательно произойдет что-то. Что-то, что снизит градус серьезности.

– Я всегда был высокомерным. Возможно, даже чересчур.

– Раз вы говорите об этом, значит, поняли про себя, и это главное.

– Думаете, что люди меняются?

Артем смотрел на женщину, с которой познакомился несколько минут назад, и впервые за долгое время испытывал невероятную легкость.

– Уверена. Конечно, меняются, и это зависит исключительно от нас самих.

– А как же утверждения, что человек каким рождается, таким и умирает?

– Это утверждение Достоевского, на мой взгляд, весьма преувеличено. Человек способен на многое, и сколько таких примеров.

– Вот оно – проявление мудрости. Мне нужен номер вашего телефона, София.

– При одном условии.

– Каком?

– Что вы не женаты. Это важно. В эти игры я больше не играю.

Артем с облегчением выдохнул:

– В таком случае мне повезло: я в разводе два года, недавно расстался с девушкой. Встречались несколько месяцев.

– Что-то у вас сплошные расставания. Даже интересно, но выясним в следующий раз. А сейчас мне и правда пора. Записывайте номер. И, кстати, я тоже не замужем, и детей у меня нет.

– Вот это странно. Вы такая красивая.

– Я избирательна. Хорошего вам вечера, Артем.

Она встала и удалилась быстрым шагом, а он даже не успел сообразить, что мог бы проводить ее.

София работала в дизайнерском бюро, небольшом, но с хорошей репутацией. Несколько раз в неделю ходила на курсы по архитектуре. Артему нравились ее независимость и увлеченность. Предыдущие отношения, в том числе его брак, закончились печально именно по причине патологической зависимости. Жена и те немногие женщины, с которыми он пробовал жить вместе, со временем начинали требовать то, что он и так пытался в меру своих сил и возможностей им дать, но им этого всегда было недостаточно. Сначала жажда постоянно быть вместе, ревность к работе, потом – обвинения, что она не чувствует себя счастливой с ним. Неожиданно для себя он оказывался равнодушным и замкнутым типом, которому становились неинтересны его женщина и жизнь вокруг. Возможно, это был опыт, который они переживали в этом союзе, но каждый постепенно опускался в свою бездонную пропасть страхов. Это как неконтролируемая цепная реакция ежедневных незначительных потерь: ты теряешь к человеку интерес, потом уважение, а еще через какое-то время начинаешь ненавидеть его – и себя.

С Софией они с самой первой встречи удивительным образом принимали друг друга с прошлым, ошибками, настоящим, без всяких требований, с какой-то удивительной легкостью, что нравилось Артему. Возможно, именно присутствие этой самой легкости делало столь ценными их отношения.

Архитектура для Софии была воплощением индивидуальности сквозь призму мировой истории. Если задуматься, кто олицетворяет философию эпохи? Архитектор. Именно архитектор транслирует через камень свое индивидуальное мировоззрение и талант. Конкретный мастер становится своего рода квинтэссенцией мысли и ментального проявления эпохи.

Возможно, они бы и не заговорили о Порту, если бы не мосты Эйфеля. Именно французскому новатору, ювелиру, создавшему свои ажурные шедевры из железа, была посвящена очередная лекция на курсах.

Артем услышал настойчивый звонок в дверь. У Софии были ключи, но она знала, что Артем дома, и отчаянно нажимала на кнопку звонка. Можно по-разному расценивать, почему София это делала – причуды, эгоизм, баловство, но это было приятно. Осознание того, что тот, кого ты так ждал, – пришел. Артем потом очень долго тосковал именно по этим звонкам. Человек ведь, по сути, удивительно рефлекторное существо. Сложно отвыкать от того, что стало частью твоей жизни.

Они сели пить чай. София все не могла успокоиться:

– Артем, мы обязательно должны поехать в Порту! Прошу тебя.

Она открыла планшет и показала несколько фотографий. Возможно, немного туристических и хрестоматийных, но все равно впечатляющих.

– И что же в них такого удивительного, в этих мостах? Я думал, что Порту славится исключительно портвейном.

Артему действительно было интересно. Он многое узнавал от Софии.

Искусство до встречи с ней было для него сродни терра инкогнита. Его жизнь и работа были связаны с IT. Он рос обычным ребенком: лепил куличики в песочнице, позже зачитывался Жюлем Верном и Конан Дойлем; гонял мяч во дворе с мальчишками. Но как только в его доме появился компьютер, программирование вытеснило другие интересы. Первое время, как и многие, он был увлечен играми. Но двигало им не желание развлечься, а любопытство – ему хотелось постичь механизмы, которые оказывают одурманивающее влияние на массы. Хотелось стать властелином коллективного сознания и создать тот особенный метод управления. Так, незаметно для себя, он превратился в «ботана», мечтающего создать свой уникальный софт. Сутками Артем не вылезал из-за компьютера. Мама несколько раз срывалась на крик из-за свалки, в которую постепенно превращалась его комната. В восемнадцать лет он разработал вместе с одним айтишником игру и заработал первые деньги, снял квартиру и съехал от родителей. Скандалы прекратились – началась самостоятельная жизнь.

София открыла для него совсем другой мир – неоднозначный, противоречивый, прекрасный.

– Посмотри… Видишь? Между прочим, они соединяют Порту с Вила-Нова-ди-Гаей[2]. Именно тут находятся винные погреба со знаменитым португальским портвейном. Посмотри! Это же совершенство инженерной мысли. Вот этот мост. – Она увеличила картинку. – Самый старый. Видишь, какой элегантный? Забыла, как он называется. Тут написано Понте-де-Дона-Мария-Пиа. Назван так в честь королевы Марии Пии Савойской, – медленно прочла София. – Супруги Луиша I[3]. Еще бы знать, кто это такой.

– Это не важно.

– Знаешь, что меня удивляет? За спиной Эйфеля еще не было Эйфелевой башни. А стиль свой он уже чувствовал. Это и есть отличие настоящего художника от ремесленника. Он, может, еще ничего не сделал, и никто о нем не знает, зато он про себя уже все знает и, что самое важное, – предугадывает.

– Что предугадывает?

– Время! Время… – Глаза Софии буквально сияли. – Это и есть самое удивительное. Еще никто не понимает, даже настоящее не в силах осмыслить, а художник уже предчувствует будущее. Давай поедем в Порту. Вместе. Будем пить портвейн и любоваться закатом на мостах Эйфеля.

Артем долго не мог уснуть. Мысли о планируемой поездке назойливо крутились в голове. София крепко спала, уютно устроившись на его плече. Он любил смотреть на нее спящую, такую беззащитную – было в этом что-то мистическое, своего рода сакральный акт доверия и единения. Женщина доверяет тебе свои холодные ноги, которые просовывает между твоими, свою уставшую голову, которая через какое-то время становится невероятно тяжелой, и вместе с этой тяжестью – свои мысли и заботы. Плечо онемело, но Артем не шевелился. Пытаясь заснуть, он думал о том, что весной они обязательно поедут в этот португальский город.

* * *

Марко сидел у берега на складном деревянном стуле и слегка покачивался, словно в такт музыке. Солнце вот-вот должно было взойти, и появление первых прозрачных желтых лучей каждый раз рождало в нем удивление, а вместе с тем восхищение – тем, как быстро оранжевый диск поднимался в небо и освещал землю, наполняя все вокруг энергией.

Иногда, пропустив пару рюмочек портвейна, Марко напевал старинные португальские песни. К нему подбегали соседские дети и пританцовывали под эти нехитрые мелодии. Они любили старика Марко, а у него в кармане всегда были припасены леденцы для них. Раньше он вытаскивал стул из дома и волочил его до моста, а потом обратно, но в последнее время стал оставлять его прямо на берегу. Стул так и стоял, и никто его не трогал. Местные жители знали Марко и часто видели, как он подолгу сидит, скрюченный с наклоненной вправо головой, похожий на какую-то нелепую геометрическую фигуру.

Иногда проходившие мимо туристы обращались к нему с вопросами, как дойти до той или иной достопримечательности, найти местные винотеки или где вкусно поесть. Конечно, Марко советовал Taberna Dos Mercadores. Он был уверен, что их сибас в соли или телячьи медальоны не оставят равнодушным ни одного туриста.

Многих удивляло, что Марко бегло говорит на английском. Обычно португальцы несильны в иностранных языках без надобности.

Жена Марко, Кейт, была родом из Англии. Она умерла несколько лет назад. В молодые годы она вместе с подругой приехала на студенческие каникулы в Порту изучать португальский и в одном из баров встретила Марко. Он наблюдал за иностранными красотками со стороны – они явно увлеклись портвейном – и, зная нрав местных парней, охотников до легкой добычи, взялся проводить девушек до отеля. Огненно-рыжая копна волос Кейт так запала в душу Марко, что он не смог не прийти к дверям отеля, где жили девушки, на следующее утро.

Уже через пару дней горячий вечер, закатное небо Порту и страстные поцелуи загорелого португальца превратили увлекательную студенческую поездку в любовь всей жизни. Кейт и сама не ожидала, что вот так сможет вернуться в Лондон, объявить родителям о предстоящей свадьбе и намерении жить в Порту. Добавила, правда, что обязательно познакомит их с женихом и его семьей. Кейт всегда была порывистой и быстро принимала решения. Наследственная черта, доставшаяся ей от матери. Она не любила философских размышлений. Мать передала Кейт и проросшую сильными корнями любовь – любовь как единственное, к чему стремится человек. А все, что не любовь, – то смерть. Когда Кейт, счастливая, с обгоревшим носом, ворвавшись в квартиру, бросила чемодан на пороге и стремительно прошла на кухню, родители совсем не удивились и уж точно не расстроились.

Да и чего, собственно, расстраиваться? Погода в Лондоне отвратительная, капризная, а дождь является частью неизменного пейзажа, как любила повторять мама. Климат в Порту точно более привлекательный, и потом – они всегда желали дочери настоящей любви, безусловной. Вот Кейт и доверилась своим чувствам.

Вместе они прожили пятьдесят лет, и, когда Кейт умерла, Марко долгое время не мог принять, что это по-настоящему, что больше они не будут вдвоем прогуливаться по берегу, пить портвейн и смотреть на реку. Не будут ужинать в таверне и ждать детей и внуков в гости по выходным. Трое детей и пятеро внуков – продолжение их с Кейт истории. После смерти жены Марко отказался переезжать к кому-то из них.

Кейт снилась ему почти каждую ночь. Иногда еще совсем молодой, с рыжими распущенными волосами и рассыпанными по лицу веснушками, которые от яркого солнца становились еще более заметными и поразительно ей шли.

В июле ему исполнилось семьдесят четыре. Дети устроили настоящий праздник по этому поводу. Собрались все у старшего сына, несколько дней дружно готовили и отмечали. После торжества Марко даже рад был вернуться в свою небольшую квартиру. В одиночестве и тишине он мог вспоминать и молчать. Внешнее молчание – всего лишь завеса для беспрерывного внутреннего диалога с Кейт, которой он рассказывал, как прошел еще один день без нее.

Ревматизм стал все чаще напоминать о себе. Особенно когда Марко пытался улечься в кровать с провалившимся по центру, словно гамак, матрасом. Подолгу ворочался с боку на бок. И мысли… Они никак не могли угомониться, чтобы позволить старику хоть немного отдохнуть. Даже если сон все-таки побеждал их, думы никуда не девались, они словно отдыхали в ожидании пробуждения. Казалось, что в памяти застыл какой-то отдельный фрагмент, словно в куске янтаря, через который можно разглядеть все детали застрявшей в ней на вечность черной мошки.

«Какой сегодня красивый багровый рассвет! Словно кто-то разлил густое терпкое вино по небу, – подумал Марко. – Сегодня обязательно кто-то придет сюда. Кто-то не выдержит. Как пить дать. Душно очень. А когда душно, часто многие решаются. Ведь погода тоже влияет. Еще как влияет. Дышать тяжело, и человеку все в другом свете кажется, утяжеляется все. Сразу все бесы наружу рвутся».

В этот район Порту, рядом с мостом Луиша I – знаменитым индустриальным сооружением Сейрига, ученика самого Эйфеля, – он переехал три года назад, после смерти Кейт. Было невыносимо оставаться в доме, в котором прошла вся их жизнь, их совместная счастливая жизнь, где родились трое детей, где они любили, молились, плакали. После того как Кейт ушла и оставила его одного, Марко не мог смотреть на эти стены, выкрашенные в терракотовый цвет, развешенные на них незатейливые картины и семейные фотографии. Каждый уголок дома был наполнен ее звонким смехом, ее голосом. Дом он оставил старшему сыну.

В этой новой, небольшой, даже тесноватой, квартире его память как-то примирилась с настоящим, в котором не было его Кейт. Жена словно дала добро на шанс спокойно дожить свой век. Теперь уже без нее, но с памятью о ней и ожиданием воссоединения с любимой женщиной. Первые два дня, после того как переехал и немного обвыкся, Марко смотрел на реку, на мост и жизнь, словно кадры диафильма, сменяющие друг друга. Люди нередко со временем забывают многие вещи и события. У Марко же наоборот – стали всплывать воспоминания, удивительно светлые и ясные, раскрывающие детали и подробности, которые он теперь так отчетливо видел, словно вновь проживая.

Портвейн. В семье Марко портвейн был сакральным напитком. Дед Марко, отец и он сам работали над производством портвейна, который олицетворял ту необыкновенную легкость и жизнелюбие, отличающие, по мнению Марко, португальцев.

Первый год совместной жизни с Кейт они предпринимали разные вылазки. Однажды решили провести несколько дней в Вила-Нова-ди-Гае. Марко не мог отказать себе в удовольствии показать своей женщине тайные погреба с легендарным портвейном. Именно там, в прохладной тени подземелий старой винодельни, Кейт сказала, что ждет ребенка. В тот момент он не смог сдержать слез.

Как-то вечером после переезда Марко стоял у берега – старики плохо спят. Он вышел встретить рассвет и вдруг увидел, как с моста прыгнул человек. Мужчина был одет в белое, поэтому Марко его сразу заметил. Краткий миг падения и следом всплеск воды – он сначала даже не сразу понял, что произошло. А как осознал, сразу же позвонил в полицию и рассказал о случившемся.

Мужчину достали мертвым спустя несколько часов. От соседки, той еще сплетницы, он узнал, что дома несчастный оставил предсмертную записку, в которой говорилось, что он очень устал жить и бороться и просит никого не винить в его смерти. Мужчину звали Жоржи. Он уже несколько лет жил в районе Рибейра[4], в крошечной квартире, и работал продавцом в небольшом магазине. Жоржи жил один, ему было сорок, и, как утверждали соседи, он был всегда приветлив. Кто бы мог подумать – такой молодой и симпатичный.

Марко потом разыскал в интернете много статей про самоубийц. Он не мог успокоиться, что, став свидетелем, не смог ничего сделать, чтобы помочь человеку. В одной из статей Марко прочитал, что многие люди заканчивают жизнь самоубийством, прыгая с мостов. И мосты Эйфеля не были исключением. Этот способ считался одним из самых надежных: даже если человек передумал, смерть наступает от повреждения органов спустя несколько минут. Теперь Марко понимал, зачем переехал именно в эту квартиру. Он словно почувствовал свое предназначение.

Марко теперь все время размышлял о том, что может заставить человека решиться на такое. Какая причина? Болезнь, несчастная любовь, потеря близкого человека или вот усталость, как было у этого мужчины. Он специально съездил в полицию, чтобы прочесть прощальное письмо Жоржи. Сначала полицейский сильно удивился и попытался отделаться от назойливого старика. Но потом понял, что в его намерении было что-то очень важное, светлое, связанное со служением людям. Полицейский сделал для Марко ксерокопию письма. Вечером старик налил себе рюмку портвейна и принялся читать – как он сам определил жанр этого письма – послание уставшего от жизни человека.

Даже сейчас, когда Кейт больше не было рядом, Марко по-прежнему любил жизнь: бордовые закаты после жаркого дня, течение реки, отражавшей, подобно зеркалу, его родной город, морщинки старых домов на маленьких улочках, их любимый сибас в соли и, конечно, рюмку тягучего портвейна.

Отчего может так устать человек, размышлял он. Нет, он не осуждал мужчину с моста. Ему просто было нестерпимо больно оттого, что он не смог остановить несчастного, не смог поговорить с ним, рассказать ему о своей жизни и выслушать его. Не смог сказать ему, что в жизни нет никакого смысла, кроме самой жизни. Не смог помочь ему…

Марко теперь спал днем, а ночами смотрел фильмы или сидел у реки, встречая рассвет.

После гибели мужчины в белом прошло несколько месяцев. Он знал, что его звали Жоржи, но про себя называл погибшего мужчина в белом. Иногда Марко казалось, что он думает о нем даже чаще, чем о Кейт, и если мысли о жене согревали его, то мужчина в белом оказывался неожиданной тенью, загадкой. Навязчивым фантомом. Старик часто представлял, как тот провел последний день в своей захламленной квартире с разбросанными бутылками и затхлым запахом. Может быть, он налил себе виски, выпил и написал это письмо, но не выдуманную историю, которую обычно сочиняют писатели, чтобы стать знаменитыми, с потаенным желанием войти в вечность, а вполне себе реальную. Жоржи тяготило одиночество, и он устал. Смысл жизни давно был утрачен в похожих один на другой днях, неделях, годах. Марко тоже жил одиноко последние два года, но это был совсем другой вид одиночества, если его можно разделять на виды. Одиночество Марко было наполнено светлыми воспоминаниями. Он мог воскрешать их и проживать заново.

Вот ему одиннадцать лет, он поет в церковном хоре, и родители смотрят на него с гордостью. Мать плачет. Она всегда была чувствительной и эмоциональной.

А вот первый виноградный танец – уставший, с ног до головы в липком виноградном соке, но счастливый Марко. Отец хлопает его по плечу и, улыбаясь, гордо произносит: «Теперь ты преемник династии». Портвейн для него всегда был священным напитком…

Или рождение первого ребенка – сына Энрике. Он берет на руки громогласно заявляющий о себе криком хрупкий комочек и с любовью глядит на изнуренное долгими родами лицо Кейт, ее улыбку.

Марко не давало покоя письмо человека, который, в отличие от него, был несчастлив. Настолько несчастлив, что не захотел дальше встречать в этом мире начало нового дня.

Среди португальцев много верующих. В истории их страны не было перерыва на воспитание атеистов, отрицание Бога и взрывов храмов. Вера спокойно, без лишнего пафоса передавалась из поколения в поколение. Самоубийство не поощрялось у католиков, считалось тяжким грехом. Но, в отличие от православия, отпевать и хоронить тех, кто по своей воле уходил из жизни, не возбранялось.

«Я прошу прощения у всех, кому я причинил боль и кого обидел, вольно или невольно. Видит Бог, я не хотел этого. Я устал, очень устал, у меня больше нет сил и желания жить».

Мысли о Жоржи не оставляли его вплоть до одного происшествия. Все случилось самой собой. Будто так и должно было произойти и именно этого от старика хотел сам Господь.

Марко стоял недалеко от моста в ожидании рассвета. Он уже успел сделать несколько глотков портвейна, по телу растеклось приятное тепло, когда услышал чьи-то шаги. К мосту подошел мужчина, постоял немного и побрел дальше. Марко сразу понял, что это он, очередной самоубийца, еще один разочаровавшийся в жизни человек. В его поникшей фигуре читалась неимоверная усталость. Марко решил последовать за ним. Незнакомец ускорил шаг, и Марко побежал. Мужчина был невысокого роста и крепкого телосложения. Старик с трудом догнал его и впопыхах схватил за плечо, останавливая. Марко почти задыхался, но крепко держал мужчину. В испуге тот повернул к нему искаженное гримасой лицо.

– Что вам надо? Что вам надо? Вы что, с ума сошли?

– Я просто… – Марко сильно запыхался, но не выпускал плеча незнакомца из своей стальной хватки.

– Что вы вцепились в меня?

– Давайте присядем… Пожалейте старика. Почему бы нам не поговорить?

Мужчина молчал.

– Послушайте, я переехал несколько месяцев назад в этот район, после того как умерла моя жена.

Мужчина с недоумением продолжал смотреть на Марко.

– Хотите портвейна?

– Портвейна? – удивился незнакомец.

– Да, превосходный сорт. У меня в семье все занимались портвейном. Представляете?

– Зачем мне это знать?

– Возможно, и незачем. Но попробуйте портвейн. Я знаю в нем толк.

– Хорошо. Я выпью глоток, пожалуй. Только отпустите меня. У вас слишком тяжелая рука.

– Тогда давайте присядем, и я отпущу вас, обещаю.

Они вместе опустились на скамейку, и только тогда Марко убрал руку. Мужчина сделал глоток из липкой бутылки.

– Действительно, хороший портвейн.

– 2014 год. В тот год был особенный урожай.

– Вот это меня всегда удивляло. Чем он может быть особенным?

– Хлебнете еще? Знаете, как говорят: портвейн очищает душу.

– Да что уж там… Зачем вы мне помешали?

– Выпейте еще… Пейте-пейте.

– Был такой поэт Омар Хайям, наверняка вы слышали о нем.

– Что-то припоминаю.

– «Вся мудрость на дне вина». У него вся поэзия о вине и его магическом воздействии на человека.

– Вы как-то связаны с искусством? – спросил Марко, стараясь говорить как можно спокойнее.

– Я режиссер. Хотя какое там. Был режиссером. Теперь я ничтожество. Ничтожество, – медленно повторил мужчина.

– Это вы так решили?

– Что?

– Вы решили, что вы ничтожество?

– Так решили многие из тех, кто посмотрел мою последнюю картину. Критики…

– Критики! – Марко взял бутылку и сделал глоток. – В 2014 году было мало дождей. Необычно для региона. Портвейн получился более терпким. Такой насыщенный вкус. – Он протянул бутылку обратно мужчине. – Вы сказали, критики плохо отозвались о вашем фильме?

– Да, настоящие шакалы. Только и рыщут, кого бы еще осквернить и сожрать. Чтобы ничего не осталось от человека, от художника. Это ужасно…

– А кто такие эти критики? – Марко пристально смотрел на мужчину.

В этот момент режиссер подумал, что старик совсем выжил из ума, и сделал еще глоток портвейна.

– Они решают, кто гений, а кому ничего не светит.

– Я это понимаю. Не думайте, что я совсем идиот. Люди… Они не вправе решать, кто достоин, а кто нет. Однажды Кейт мне так сказала.

– Кейт?

– Моя жена. Она умерла несколько лет назад. Так вот, Кейт говорила, что человек не может быть судьей другому человеку. Он слишком зависим. Слишком зависим от обстоятельств. Попробуйте лишить человека, даже самого достойного, сна или еды. Представляете, что произойдет с ним через несколько дней, недель или месяцев? Единственным его желанием будет утолить голод и поспать. Все его мысли будут направлены только на это. А спустя какое-то время он смирится и просто будет существовать в данных обстоятельствах насколько ему хватит сил. Кого тогда он сможет оценивать или судить, и уж тем более критиковать? Человек слишком слаб, чтобы иметь право на это. А вот чтобы создать что-то, нужны воля и желание творить.

Мужчина сделал еще несколько глотков.

– Хороший портвейн.

– Я всегда старался вкладывать любовь в этот напиток. Думаю, так должно быть со всем. Кейт вкладывала любовь в наш дом, наших детей. Я ходил на работу, которая придавала смысл моей жизни, помимо семьи. Зачем вам думать о том, что сказали люди, которые никогда не смогут понять того, что поняли вы? Они не жили вашей жизнью, не были вашими глазами и сердцем, не прошли ваш путь и не испытывали того, что испытывали вы. Сдались они вам!

– Возможно… Наверное вы правы. Но когда работаешь над какой-то идеей, фильмом, да неважно, над чем. В глубине души волей-неволей теплится надежда, что это кому-нибудь нужно. Иначе зачем все это?

– Это нужно вам. Люди – заблудшие души. Мы приходим на эту землю, чтобы менять и меняться. Само по себе это уже чудо. Как можем мы судить друг друга, если находимся среди таких же путников?

– Странно. Странно все, что вы говорите. Откуда вам знать?

– Мне семьдесят четыре года, но понял я это совсем недавно.

– Вы счастливы?

– Очень. Я прожил пятьдесят лет вместе с любимой женщиной, у меня прекрасные дети и внуки, каждый день я могу любоваться восходом солнца. – Марко протянул руку к небу, как бы приглашая мужчину присоединиться. – И пить божественный портвейн с интересным собеседником.

Режиссер проследил взглядом за рукой Марко и медленно выдохнул – так, как будто он сделал вдох когда-то очень давно и забыл, что надо выдыхать.

Они сидели в тишине, пока не потушили фонари.

– Как вас зовут?

– Марко.

– Марко, вы не составите мне компанию? Что-то я дико проголодался.

– С удовольствием! К слову, я знаю отличную таверну неподалеку… Там лучший в Порту завтрак.

* * *

Артем вышел из автобуса. Небо заволокло тучами: кажется, опять собирался дождь. Порыв колючего ветра ударил в лицо. Климат в Порту довольно капризный и прохладный по сравнению с Лиссабоном, за что его частенько называют северной столицей Португалии. Артем думал, что столь изменчивая погода возможна только в Санкт-Петербурге, но никак не в сказочной Португалии с ее белоснежными домами, ярким, почти оранжевым солнцем и синим безоблачным небом. Оказалось, что это всего лишь миф. Человек так легко придумывает себе сказки и все, что с ними связано, – героев, обстоятельства – и, самое главное, с такой наивной беспечностью в них верит. Верит. Предпочитая их реальности.

Артем прошел несколько до невозможности уютных кафе, которые были еще закрыты, но в одном из них молодая девушка-официантка уже начала утреннюю рабочую суету.

Артем намеренно решил нигде не останавливаться. Еще немного, и перед ним предстала река Дору[5], более широкая и бурная, чем он ожидал увидеть. Он достал пачку сигарет, закурил. Может показаться странным, но на душе у него было до удивительного легко, и сомнения, которые он испытывал всю свою жизнь, как человек рефлексирующий, отступили. Порой он очень завидовал людям уверенным, не подверженным лишним сомнениям, всегда четко знавшим ответы на вопросы зачем и почему.

Артем никогда не понимал до конца смысла жизни, как ему казалось, абсурдной по своей сути: вот ты рождаешься, живешь и в какой-то момент осознаешь, что умрешь. Такие жестокие и кабальные условия.

София, встреча с ней, их быстрый, даже стремительный, наполненный светом год. Всего лишь год… Он разбавил красками серую жизнь и даже подарил эфемерное чувство, что в филологической конструкции называется надеждой. И ведь Артем действительно поверил, что человек имеет право на это самое счастье. Как же это было глупо и наивно, ей-богу, и, что самое главное, абсолютно бессмысленно.

Артем смотрел на непрестанное течение реки. На вековые, словно нарисованные, дома с потрепанной штукатуркой и потрескавшимися фасадными изразцами. Как будто они всегда были, есть и будут здесь. На редкие жемчужины Порту – бог знает как сохранившиеся световые фонари на крышах. Все это совсем скоро прекратит свое существование, а вместе с этим и его воспоминания.

Он уверенно шел вперед, точно зная, куда ему надо, когда нечто похожее на удар обрушилось на его плечо. Артем чуть не упал от неожиданности. Обернулся и увидел старика. Тот что-то быстро говорил на португальском. Артем не понял ни единого слова:

– Инглиш? Do you speak English?[6]

– Прошу вас.

Артем с недоумением смотрел на старика, который протягивал ему бутылку.

– Хотите? Хотите портвейна? Превосходный портвейн, попробуйте, – настойчиво твердил старик по-английски, намеренно растягивая гласные.

Машинально Артем взял бутылку и сделал глоток.

– Я знаю, зачем вы здесь, – продолжил незнакомец.

– Что?

Артем смотрел сквозь него и никак не мог понять, откуда появился этот человек. Он ведь рассчитал время, чтобы не было лишних глаз.

– Давайте присядем. Прошу вас.

– Что вам нужно?

– Прошу вас, давайте сядем. Мне тяжело стоять. Я слишком быстро шел за вами.

– Что вам надо? – повторил Артем.

– Я не хочу… Я не хочу… Давайте присядем.

Артем уступил настойчивости старика, сел на скамью и сделал еще один глоток.

* * *

Телефон противно пиликнул на столе.

«Соскучился? Я скоро буду. Поздно, а пробки не заканчиваются. Куда все едут? Прости, милый, забываю порой, что я не одна. Все-таки я ужасная эгоистка».

«Ты – моя любимая эгоистка». Артем не любил писать эсэмэски, в отличие от Софии. Она могла несколькими строчками изменить его настроение в течение дня. Как-то она призналась, что до сих пор стесняется говорить по телефону. Намного легче ей было донести мысль письменно.

«Я подписала свой самый успешный договор. Во всяком случае, на настоящий момент».

Артем положил телефон. Скоро София будет с ним, и это – главное. Он считал, что мужчина выражает свои чувства поступками, действием. К словам он испытывал недоверие, как к чему-то сиюминутному.

Артем снова вышел перекурить на балкон. Прохладный, даже холодный воздух неприятно подул в лицо. Артем сделал пару затяжек и бросил сигарету. Не хотелось мерзнуть.

Он зашел в кабинет и выключил компьютер. Рейс был ранний, и нужно было все-таки собрать вещи. Артем открыл шкаф и бессмысленно уставился на аккуратно развешенные рубашки. Время словно замедлилось.

Он посмотрел на часы: прошло немало времени, но София так и не приехала.

Зазвонил телефон.

– Добрый вечер! Кем вы приходитесь Софии, – пауза, – Софии Ивановой.

– Мужем. Гражданским мужем.

– Вам надо приехать… Произошла авария.

– Что с ней? Она жива? – Артем с трудом произнес эти слова.

– Мне очень жаль. Ваша жена погибла.

* * *

Первые тяжелые капли дождя упали на землю.

– Я думал… Думал, что смогу. Но я… – Артем сделал еще глоток. – Я просто не могу больше. Бессмысленно все. И каждый новый день просто приближает…

Старик приобнял Артема за плечо и притянул к себе.

– Вы могли бы быть моим сыном. Знаете, моя жена Кейт умерла несколько лет назад. Она умерла своей смертью, сердечный приступ. Она не погибла, как ваша. А я вот… Как вас зовут?

– Артем… Артем, если это важно.

– Важно? Важно, что вы знаете значение слова «любить». Знаете, зачем я живу? Я храню нашу с Кейт любовь. Вспоминаю ее каждый день, который у меня есть. И вы… Простите, мне трудно выговорить…

– Артем.

– Артем, меня зовут Марко. Вы… Вы еще очень молоды. А уже столь многое поняли.

– Я ничего не понял. Ничего.

– Вы могли бы быть моим сыном, – повторил Марко. – Страна и город не имеют значения. Мы все взаимосвязаны. Движение одного поддерживает другого. Вы могли бы быть моим сыном…

– А что вы здесь делаете, Марко? – перебил его Артем и впервые за весь разговор прямо посмотрел в глаза старику.

– Сложно объяснить. Я невольно стал свидетелем того, как один человек покончил жизнь самоубийством.

– И что?

– Я не успел помешать ему и не могу смириться с этим.

– Но это ведь было его решением?

– Ошибаетесь, молодой человек. Как вы ошибаетесь.

– Каждый имеет право уйти из жизни, когда ему захочется.

Дождь усилился, но двое на скамье, казалось, не замечали его.

– Я считаю иначе. Бог не посылает нам испытаний, с которыми мы не в силах справиться. Значит, надо жить дальше и не мешать Божьему промыслу. Я не успел спасти того человека и если… спасу вас, мой мир изменится к лучшему. Поэтому я здесь.

– Почему я должен вам помогать? Это мой выбор. При чем тут вы и ваш Бог? Где он был, когда ушла София? Где?! БОГ! Почему ему позволено все? Убивать людей, красть их у любимых? Это промысел? Плевать я на него хотел, какое право у него решать за нас?! Я сам буду выбирать, и мне на него плевать. Плевать.

– Это твоя боль сейчас говорит, сынок. Твоя боль. А есть еще другое. Любовь… Когда мы бросаемся с головой в это чувство, в нас уже есть силы пережить боль утраты: от смерти любимой или оттого, что любовь оказалась короче отношений. И в тебе есть эти силы, поверь старику. Что будет, если ты покончишь с собой? Что станет с памятью о ней? Она исчезнет бесследно вместе с тобой. Это то, чего ты действительно хочешь?

– Нет. Я хочу, чтобы перестало быть больно, – после долгой паузы едва слышно произнес Артем. – Просто не знаю, как теперь. Как я могу…

– Я знаю, о чем ты. Очень хорошо понимаю. Всему свое время, сынок. Поверь мне.

– Я просто боюсь проснуться и не вспомнить запаха ее волос. И снова…

– Я знаю, сынок.

Марко вдохнул полной грудью.

Дождь закончился.

– Чувствуешь? Запах земли после дождя – в нем столько жизни и надежды.

– Петрикор.

– Что?

– Этот запах называется петрикор.

– Сколько живу на этом свете, а не знал! Пе-три-кор, – нараспев произнес Марко, будто пробуя слово на вкус.

У моста Луиша I сидели двое мужчин, потерявших своих любимых женщин, и о чем-то не спеша беседовали за бутылкой превосходного портвейна. И каждый говорил о своем. Над рекой восходило солнце из багровой колыбели горизонта. Свежесть после дождя звенела легкостью, словно после тяжких слез на душе разливался благодатный покой. Наступал новый день.

Jazz point [7]

Жизнь – это не ожидание,

что гроза закончится…

это учиться танцевать под дождем.

Вивиан Грин

Джаз… Это про страсть… Про боль… Про нестерпимо яркую любовь…

Про невозможность жить без музыки.

Про сотворение своего мира – особенного, беспорядочно разбросанного вокруг, словно конфетти, высыпавшееся из неожиданно возникшего из ниоткуда салюта, который предназначался не для тебя, но ты решил, что именно для тебя, а потому с таким восторгом и вниманием следил за каждой новой шапкой разноцветных огней: две минуты, пять минут счастья.

Временного счастья. Салют ведь длится недолго, и он не для тебя. Мы же всегда про себя… про себя… Пока не упремся в узкие коридоры своего несчастливого существования. Потому что про себя. Все намного проще, когда забываешь, кто ты есть. Только так получается сыграть настоящий джаз.

Не думать о том, кто сидит в зале – известный критик или продюсер, которые могут изменить твою жизнь. Отключиться. Довериться. Забыть на время, что в мире существуют жесткие правила – сложносочиненность, ответственность, долг (очень важные и такие страшные слова, с которыми все сразу становится весомее). А джаз – это про другое. Даже когда Нина Симон[8] разрывает сердце своим низким грудным голосом. Это про возможность. Возможность на какое-то время забыться.

В джазе не бывает ошибок. Любой, даже самый случайный звук превращается в импровизацию, и чем смелее такая импровизация, тем интереснее партия.

* * *

Лика открыла окно и с удовольствием вдохнула прохладный воздух. Апрель уже закачивался, но тепла так и не наступило. Голые ветки словно застряли в колючей зиме: первые застенчивые почки только скромно обозначились.

«Зря я вчера столько выпила», – пронеслось в голове. Лика сделала глубокий вдох и пошла варить кофе. Она предпочитала варить кофе в джезве[9], на медленном огне, и чтобы обязательно с пенкой. Никаких капсул и новомодных кофемашин она не признавала.

Пенка почти поднялась, когда раздался телефонный звонок. Лика отвлеклась – густая жижа вылилась на плиту. Кофейные крупинки сложились в сложный абстрактный рисунок на пожелтевшей от чистки поверхности. Лика сосчитала про себя до пяти и взяла телефон.

– Привет! Не разбудил?

– Миш… Что случилось? Я чуть с ума не сошла.

– Лика.

– Алло, Миш, как концерт прошел? И почему ты не звонил? Никогда так больше не делай, прошу тебя. Я два дня без сна. Миша?

– Лика… – повторил снова низкий голос.

Она сломала себе ноготь, как часто делала от волнения в детстве, когда отвечала у доски.

– Я изменил тебе… – услышала она голос Михаила, словно откуда-то из трубы. – Я изменил! – сказал он громче. – Всё очень серьезно: я больше не люблю тебя. Прости, что так вышло.

– Что ты такое говоришь? Я не понимаю, что ты… – Она бросила трубку.

С Мишей они были вместе с первого курса музыкального училища.

Лика с детства слушала джаз и мечтала стать джазовой певицей. Шутила, что в жизни все конечно, а любовь к джазу – навсегда! Такой вот безусловной любовью к музыке ее наградил отец, профессионально игравший на трубе. И если он и верил в Бога, то им безусловно являлся Майлз Дэвис[10].

Однажды Лика с мамой пришли на концерт, где отец выступал вместе с «бэндом». Ей было одиннадцать. Под софитами девочка увидела совсем другого отца. Он выглядел каким-то отрешенным и даже далеким, но точно счастливым. Это было видно по его открытой улыбке, которая то и дело сменяла сосредоточенное выражение лица.

Через пару мелодий вышла певица, чрезмерно субтильная, в смокинге. У нее был низкий, приятный тембр голоса.

На следующий день за завтраком Лика сообщила родителям, что мечтает стать джазовой певицей.

– Видимо, любовь к джазу передается по наследству, – пошутил отец.

Миша к джазу относился более спокойно: скорее тут присутствовал рассудок, решение «в пользу», а не из-за великой любви. Он даже не любил музыку. Родители отдали его в музыкальную школу, и он как-то привык проводить время за роялем. Когда мальчик отказывался заниматься, его наказывали – унизительно пороли. Чувство сопротивления было ему чуждо от природы, и он просто поддался или сдался. Музыка стала частью его жизни. И любовь тут была ни при чем. Однажды Миша обмолвился Лике, что если бы с детства занимался танцами или шахматами, то стал бы кем-то совсем другим.

Учились они вместе, а познакомились на концерте в джазовом баре, где неожиданно оказались за одним столиком. В тот вечер играл потрясающий коллектив Wolfberry, а после композиции Take Five[11] на сцену вышла экстравагантная джазовая певица Тейлор: ярко-огненные волосы и черное узкое платье. Она прибыла из-за океана и пела в этом баре всего лишь по одной причине – и это не была любовь к джазу. У нее случился роман с местным пианистом. Никто не понимал, как это произошло, но факт оставался фактом: она специально приехала, чтобы выступать с ним.

Когда Тейлор запела, Миша повернулся к Лике и сказал:

– Вы красивая. Давно хотел вам это сказать.

– Что? – Она явно не ожидала такого.

Хорошо, что в баре приглушили свет. Лика точно не заметила, как Миша покраснел.

В тот вечер они гуляли по городу. Дошли пешком до Невского, заглянули в какой-то жуткий бар на Думской: разношерстная публика под градусом, пьяная молодежь – и Лика напротив, такая непохожая на всех этих людей. Миша смотрел на нее, и ему было как-то непривычно хорошо.

На первых порах их роман получился стремительным и немного нервным.

Он был ее первым мужчиной, а она – первой, с кем он стал мужчиной. Такая вот несложная комбинация совпадений.

Уже через месяц Лика переехала к нему в небольшую квартиру на Мойке, что досталась от бабушки. Они покрасили стены в темно-серый цвет, развесили фотографии Венеции и Парижа. Решили, что обязательно поедут туда вместе – будут кататься на гондоле и непременно побывают на могиле Моррисона[12].

Лика с самого детства обожала истории про бабушек с дедушками, проживших вместе всю жизнь, душа в душу и как-то умудрявшихся не ущемлять прав друг друга.

В разговоре с подругой, что упорно наращивала женский опыт, весьма часто употребляя в своих рассуждениях слово «бывший», Лика искренне смотрела на нее с удивлением. Просто с удивлением. Без осуждения…

– Так странно, а у меня нет бывшего!

Телефон снова зазвонил. Господи, как в голове-то шумит!

Лика взяла телефон в руки, чтобы отключить, но на экране высветилось имя: Жорж. Саксофонист и друг. Они давно выступали вместе и скурили не одну пачку сигарет, выпили не одну бутылку вина, много говорили о джазе, смеялись и слушали вместе Майлза Дэвиса, которого оба боготворили.

Однажды Жорж серьезно сказал, что фотография Дэвиса висит у него в спальне и он с ним постоянно разговаривает и советуется. Лика совсем даже не удивилась. В Дэвисе была та огненная страсть, что не оставляет выбора. Ты либо отдаешься ей без остатка, уходишь в метафизику и творишь что-то гениальное, либо добровольно принимаешь решение освободиться.

– Я уже испугался, что ты не возьмешь трубку. Привет! Сегодня играем в одном крутом клубе. Только что открылся. Хозяин – большой любитель джаза. Ты меня слышишь?

– Слышу. Смешно, – спокойно ответила Лика.

– А что смешного? По-моему, здорово, что такие чуваки еще остались!

– Да, наверное. Рада за него.

– А за нас? Хотел обрадовать, что сегодня концерт и обещали хорошо заплатить. Ты что-то суровая.

Вспомнилось, как Михаил впервые признался ей в любви: оделся как рыцарь, взял латы напрокат в каком-то театре. Не лень же было…

– Сволочь! – вырвалось у Лики.

– Что?

– Прости, я не тебе. Потом все расскажу. Во сколько встречаемся?

– Ровно в 16 чекаемся. Адрес сейчас пришлю в «телегу».

– Жорж, – услышала Лика в трубке раздраженный голос жены друга. – Ты когда-нибудь можешь…

– Пока! Надень красное платье. У тебя такое блестящее есть, – произнес Жорж почти скороговоркой. – Все. Целую, пока.

– Ты даже дома умудряешься быть сам по себе. Как будто меня вообще не существует. – Жена Жоржа вошла в комнату и недовольно смотрела на него.

«Откуда у тебя этот высокомерный взгляд?» – подумал он. Но вместо этого сказал:

– Только не начинай, прошу.

Меньше всего ему хотелось сейчас выяснять отношения. Его измотали эти разговоры с нарастающими, как ураган, претензиями. Он начал задумываться о том, чтобы вот так тихо, никому не объявляя, собрать свой небольшой чемодан и выскользнуть из квартиры незамеченным. Сам Жорж не был в восторге – ни от себя, ни от таких мыслей, но регулярные истерики жены уже порядком надоели. Иногда ему казалось, что это вообще какая-то другая, чужая женщина, которую он не знает. Стоит теперь перед ним и требует того, чего он ей дать не может.

Единственное, чего он хотел, – играть. Ну, может быть, еще в перерыве выкурить пару сигарет и выпить пятьдесят граммов виски. Хотелось хорошего, но пил что давали.

– Чего ты хочешь от меня?

– Ты не задумывался, когда мы в последний раз проводили вечер вместе?

– Ксю, ну не начинай!

– Я не Ксю. Меня Ксенией зовут. И знаешь, я – твоя жена, а не пустое место, которое ты все время пытаешься обойти.

– Все не так. Я, между прочим, работаю и зарабатываю, чтобы тебе было хорошо.

– Мне? Хорошо? Ты серьезно?

– Абсолютно.

– А мне плохо, представляешь? Я с ребенком – с утра до вечера. А от тебя только «привет-пока». Но со своей певицей ты можешь сутками болтать!

– Мы говорим о работе.

– Да, конечно. О работе. Вы треплетесь о своем джазе. Что, разве не так? Вы – родственные души. Вот в чем дело. А я – так… Всего лишь жена и мать твоего ребенка, которая не способна заценить фьюжн[13].

– У меня сегодня концерт важный, за хорошие деньги. Ты ведь хотела, чтобы Полина пошла в частный садик.

– Я хотела? А ты нет?

– Давай поговорим завтра утром. Обещаю.

– Ну да. И так всегда. А утром выяснится, что будет еще концерт, а до того – репетиция. Ты ребенком совсем не занимаешься!

– Ну, кто-то ведь должен работать? Дочь меня любит.

– Конечно, потому что редко тебя видит и каждый раз радуется, а я ей уже надоела: все время воспитываю и ворчу.

– Ну и что теперь? Хочешь, поменяемся местами?

– Ты серьезно?

– Вполне. Давай я буду сидеть с ребенком, а ты работать.

– Смешно. Ты без своего саксофона сразу умрешь. Ладно, давай – иди! И сам гладь свою рубашку.

Ксения вышла, и Жоржу захотелось закричать – громко, так громко, чтобы раствориться вместе с криком. Превратиться в один мощный звук и улететь куда-нибудь подальше.

«Отчего люди не летают?» – почему-то вспомнилось ему. Неужели все семьи так живут?! Зачем тогда вообще все это? Во имя чего человек добровольно себя мучит? Интересно, как обстояли дела у Дюка Эллингтона?[14] Его жена, Эдна Томпсон, так же наезжала на него из-за джаза? Хотя какая разница, что она думала. Главное – как он играл в The Cotton club[15], а нравилось это Эдне или нет, для истории джаза не имеет никакого значения.

«Надо срочно позвонить Феде. Он ведь легко мог укатить на дачу!» – пронеслось в голове. Концерты в последнее время случались не так часто. Мир во время пандемии неожиданно для всех поделился на до и после. Редкие встречи, проживание яркой совместной истории здесь и сейчас. Ребята каждый раз играли как в последний.

Жорж набрал номер Федора.

– Старик, привет! Мы сегодня играем. Ты как, в городе?

– Вот это новость! Чувствовал, что сегодня случится что-то хорошее.

– Открывается новый джаз-клуб.

– Что же они так, в последний момент?

– Ну, там ребята из Москвы должны были выступать, но кто-то из них заболел, и отменилось.

– А кому-то повезло – нам!

– Старик, ты становишься невозможным циником.

– Ты считаешь, есть другая форма выживания в этом мире?

– Я… А что я… Хочется верить, что мы все живем ради какой-то идеи.

– Вот именно что «какой-то». Ладно, старик. В 16 чекаемся. Играем в смокингах.

– Abgemacht![16] Обожаю смокинги.

Жорж увлекся джазом в подростковом возрасте. У его отца была вокально-инструментальная группа. Именно он сумел передать сыну особый заряд к музыке. Со временем Жорж понял, что в той, в чем-то наивной, музыке тоже присутствовал джаз, а может быть – прежде всего. Люди умели радоваться мелочам и знали наизусть каждую пластинку, потому что, как правило, их было всего две-три. Они даже музыкальные инструменты сами изготавливали. Дефицит в Советском Союзе распространялся на все. Делали тарелки для барабанной установки из подносов. А во время концертов держали включенным паяльник, на случай если что-то сломается. Кому знакома такая креативность в наше время?

«Я понял, что выхода нет! Но выход все же есть – и это джаз!» – любил повторять он. Жорж никогда не хотел играть в оркестре, где царствует главный дирижер и нет права на импровизацию. Ты всего лишь исполняешь чью-то волю, и не дай Бог задумать что-то свое, индивидуальное. Джаз всегда казался ему более честным и свободным, и даже больше – справедливым.

Жорж познакомился с Федором на богемной вечеринке у Семена шесть лет назад. Он тогда еще не был женат и не пропускал ни одной тусовки. Семен любил собирать вокруг себя талантливых людей. Считал, что таким образом делает мир лучше. Клавишник от Бога. Его и просить не надо, а уж тем более уговаривать: он мог часами играть без устали. Иногда казалось, что его не существует отдельно от инструмента.

При поступлении в музыкальную школу Семену сказали, что у него слишком короткие пальцы. Причем женщина со сморщенным лицом, очень сухая, похожая скорее на состарившегося зверька, а не на женщину, унизительно осматривала его руку. Растянула большой и указательный пальцы, а потом добавила, что ему никогда не сыграть La Campanella Франца Листа и даже второй концерт Прокофьева. Мама, которая привела его на экзамен, почти плакала. Семена все это скорее заинтриговало – в чем же сложность этих произведений? Тогда он, конечно, не понимал, что дело в каденции первой части, которая состоит из трех станов и требует от пианиста частых и широких скачков обеими руками. И да, эта акробатика для рук длится целых пять минут, за которыми следуют еще две напряженные части.

– Примите его, пожалуйста. – Мама смотрела на бесполого экзаменатора влажными глазами.

В семье никто не играл на музыкальных инструментах, и ей очень хотелось, чтобы Семен заложил основу этой традиции. К тому же в гостиной стояло фортепиано фирмы Bogemia, доставшееся от бывших владельцев квартиры.

Что смягчило сердце сухой дамы – взгляд матери или внутренняя решимость Семена, а возможно, и то и другое, кто знает? Но Семена приняли в музыкальную школу по классу фортепиано.

На третьем году обучения преподаватель музыки, который играл в небольшом джаз-клубе, дал Семену послушать запись Билла Эванса. Того самого, который создал главные оркестровые аранжировки для альбомов Майлза Дэйвиса Kind of Blue и Sketches of Spain. Семен вдохновился модальным джазом и ладовым принципом импровизации, в отличие от тонального, характерного для классической музыки. Blue in Green навсегда покорила его сердце.

На одной из тусовок, с концентрацией творческой энергии, музыканты нашли друг друга и объединились в джазовый коллектив.

В тот вечер все были пьяными и веселыми – кто-то даже слишком. По квартире разносились звуки композиции Girl from Ipanema. Жорж не любил ее. Считал, что Жобим и тенор-саксофонист незаслуженно получили «Грэмми» за «Запись года» со столь «попсовым», как он полагал, хитом. Почему-то он разозлился.

Федор стоял в стороне, тихо потягивал свой джин-тоник и улыбался. В какой-то момент Жоржу показалось, что он смеется над ним. Он несколько раз прошел мимо, а потом не выдержал:

– Ты что тут, самый умный?

– С чего ты решил?

– Смеешься над всеми… Харе уже!

– Что харе?

– Улыбаться.

– Хм… У тебя что, какие-то проблемы с улыбками? Фобия?

– Проблемы сейчас будут у тебя, если не прекратишь.

– Да что я должен прекратить?!

– Улыбаться…

– Хм… Чувак, ты серьезно?

После таких слов Жорж чуть было не накинулся на Федора. И если бы не Семен, который умудрялся всегда и везде появляться вовремя, то неизвестно, чем все могло закончиться.

– Ребята, вы чего? Хватит уже. Что случилось-то?

– Да вот стоит и смеется над всеми.

– Понятно…

Семен с трудом развернул Жоржа от Федора и уволок его в соседнюю комнату.

– Слушай… Тут такое дело, старик…

– Старик?! Ты ко всем так обращаешься? – огрызнулся Жорж.

– А тебе не нравится?

– Да, в общем-то, все равно: называй как хочешь.

– Ты что-то не в духе сегодня. Что-то случилось?

– Допрашивать будешь?

– Так вот, старик… Ой, прости. Больше не буду.

– У тебя, видимо, какая-то особая любовь к этому слову.

– Слушай, тут такое дело. Федор в детстве болел сильно. Какое-то время вообще с кровати не вставал. Потребовалось сделать операцию на позвоночник, но какой-то нерв задели. Никто не знал, выживет он вообще или нет. Больше года отходил после операции, а потом… Там такая история. Прямо фильм можно снимать. Прочел про Бадди Рича[17]. Он ведь считал, что все свыше. Можно учиться или не учиться, на талант это никак не влияет. Вот Федор и увлекся джазом.

– Странно.

– Что странно?

– Почему все прекрасное из боли?

– Из боли? Ну, нет… не все…

– А ты знаешь хоть одного счастливого музыканта?

– Счастливого? Знаю…

– И кто же это?

– Федор, например, или мы. Да все музыканты счастливые. У кого есть концерты. Ну а что, разве не так? Занимаешься любимым делом, а тебе за это еще и деньги платят. Настоящее счастье. Когда я слышу, как Федор играет, мне самому так хорошо становится. И знаешь, что я понял совсем недавно? Любовь тебя может предать, в любой момент, но пока твои руки способны играть, никто не может у тебя отнять этого, никто….

– Козел я… Б… Какой я козел…

– Да все мы… Слушай, мы не можем знать всех историй.

– Не можем. Не можем… Но терпимее и добрее можем быть?

– Можем. Но это тоже… Путь. Пойдем джемить.

– Предлагаю размяться чем-нибудь неспешным, медитативным, чтобы сбить излишнюю экспрессию!

Сначала ребята пробовали нанимать профессиональных продюсеров и даже предлагали им весьма неплохие деньги. Но из этой затеи ничего толком не получалось. Даже со старыми клиентами и площадками нанятые «продюсеры» и «организаторы» умудрялись ругаться и портить отношения.

Так что поиск подходящего организатора они отложили до лучших времен, а пока Жорж сам справлялся с этой задачей.

Нужно было связаться с контрабасом. Марик присоединился к ним год назад. До него контрабасистов приходилось менять довольно часто: никто не приживался. Дольше всех продержался Юра. Они выступали с ним где-то с полгода. Отличный музыкант: на сцене выдавал просто шедевры! А главное, что при этом никого не забивал и не пытался выделиться. Он-то как раз хорошо понимал, что такое джаз. Не выпячивал себя, умел поддержать партию другого. Если бы только не его любовь к рюмке приложиться! Сначала все как-то снисходительно и понимающе смотрели на маленькие шкалики, что он периодически доставал из рюкзака. Ну, кто не любит пропустить бокальчик после концерта?

Но через какое-то время Юра стал напиваться так, что терял над собой всякий контроль. Приходилось каждый раз после выступления волочить его по очереди домой. Предел наступил, когда он опоздал на репетицию перед серьезным ивентом, да еще пришел уже изрядно выпивший.

– Слушай, так нельзя! – попытался пристыдить его Жорж. – Мы же тут вроде все друг за друга. Как мушкетеры.

– Да пошел ты! Вы меня просто достали. Скажите спасибо, что я вообще пришел!

Если бы не концерт, то Жорж врезал бы ему, без вариантов! После выступления Юра сел за барную стойку и настоятельно потребовал виски. И как ни пытались его отговорить, снова напился до потери сознания.

Миша в тот вечер встречал Лику и помог загрузить дебошира в такси. Тот концерт стал их последним совместным выступлением с Юрой.

Жорж тогда впервые разговорился с Мишей. До этого вечера они виделись несколько раз и даже ходили вместе на концерт, но чувство принятия друг друга, которое переросло в настоящую крепкую дружбу, произошло именно в тот вечер. Жорж вообще считал: убеждение, что быть друзьями можно исключительно «со школы», – полная ерунда, обычное навязанное клише. Как и множество других. Люди, как известно, развиваются и иногда сильно меняются. При этом, как водится, расходятся в разные стороны. Неизбежное броуновское движение притягивает нас друг к другу – потому и шансов встретить «своего человека» в зрелом возрасте гораздо больше.

Марика они нашли (или он сам нашелся) в небольшом клубе. Этот гипертрофированный невротик как-то сразу прижился и стал своим.

Он был из тех редких музыкантов, кто выбрал контрабас по своей собственной воле, а не по воле и деспотии родителей, как это часто бывает. Все совпало, как в любви. И что удивляло еще больше, так это то, что контрабас приносил ему эстетическое удовольствие. Он сразу понял, что у соло контрабаса в джазе – свой «вайб»[18]. То, что в «бибопе»[19] это не просто ритм, а стихия, которая идет плечом к плечу с ударными.

В отличие от героя пьесы Зюскинда[20], ему как раз нравилось присутствие столь чувственного инструмента в его жизни. Необходимость заботиться о нем. Нравилось обнимать выпуклые формы контрабаса, в чем-то-то гипертрофированные и нелепые. Он не видел в этом никакой нравственной катастрофы. Марик жил один и заводил интрижки с симпатичными девушками. Для него вполне возможным, а может быть, и единственно возможным было наличие этих двух параллельных жизней, которым он не давал пересекаться. Идеальной и понятной, когда он играл и обнимал свой нуждающийся в точных нежных прикосновениях инструмент, и другой – непредсказуемой, но необходимой, подпитывающей эту первую, с которой невозможно было конкурировать.

Жорж наконец-то справился с рубашкой и написал Марику в «Телеграм». Тот на телефонные звонки редко отвечал, а вот на сообщения в мессенджере – сразу.

Марик, когда не играл, словно отсутствовал в этом мире, становился похожим на безмолвного наблюдателя. Или впадал в другую крайность: неожиданно бросался на всех с какими-то нелепыми вопросами о смысле жизни. Это вообще была его любимая тема: о сущности «внутреннего я» и работе с подсознанием. На этой почве они подружились с Ликой, которая тоже любила все эти эзотерические беседы.

Когда Жорж подходил к заведению, Лика уже стояла у входа. Смотрела вдаль и курила, элегантно отставив руку, как декадентка. Даже не заметила, как он подошел.

– Вот так новость! Ты что – опять закурила? – Жорж поцеловал ее в щеку и потянулся за пачкой.

– Надоело изображать здоровый образ жизни. Он точно не для меня.

– Ты же вроде решила бросить. Сколько не курила?

– Четыре месяца.

– Ну и зачем тогда начала? Тебе ведь особенно вредно… Хотя и сама знаешь.

– Нина Симон курила всю жизнь, что не помешало ей стать великой певицей.

– Трудно поспорить. Но ты все же бросай!

– Отстань. Мне хреново! Пришлось три маски на лицо делать, чтобы люди не испугались.

– Да я вижу, что ты зареванная. А что случилось-то?

– Миша меня бросил…

– Ой, не придумывай. Я знаю Мишу – он тебя безумно любит!

– Вот тут ты ошибаешься. Он мне сегодня звонил. А до этого на два дня телефон отключил: я чуть с ума не сошла. И вот сегодня утром «обрадовал»: мол, изменил мне и больше не любит. Ладно, пойдем репетировать, а то я сейчас опять разрыдаюсь. А может, мне выпить?

– Не вздумай. Еще хуже будет.

– Хуже точно не будет. Ты хоть понимаешь, что он мой первый и единственный мужчина?! – Лика заплакала, и тушь, которую она так старательно наносила на ресницы, потекла чернилами по щекам.

– Лика… Ну не надо. Не делай скоропалительных выводов!

– Скоропалительных? Ты сам-то понимаешь, что говоришь? Не беси меня! У тебя что – мужская солидарность включилась? Или он тебе что-нибудь рассказывал? Давай уже, говори правду.

– Какую правду, Лик. Я знаю Мишу и его отношение к тебе. Ну и денек. Меня сегодня Ксюша тоже с утра пилила. Слушай, а давай напьемся после концерта? Поговорим, как в старые добрые времена.

– Ну, я-то с радостью. Это ты человек семейный.

– Я уже взрослый мальчик. Так что решу сам.

– Тогда пошли. Там нас Марик ждет. – Лика промокнула салфеткой мокрое от слез лицо.

– А Семен еще не пришел? Меня, честно говоря, такое отношение утомляет. Сколько можно в эти дурацкие фокусы с телефоном играть? Взял бы тогда себя помощницу, чтобы дела решала. Ну, серьезно: невозможно уже!

– Брюзга! Ты идешь? – Лика обняла Жоржа.

– Слушай, я сейчас приду. Выкурю сигарету и приду. Мне надо немного успокоиться.

– Ладно. Пойду осмотрюсь и приведу себя в порядок.

Жорж достал телефон, нашел в контактах «Миша друг» и нажал.

– Привет!

– Привет, старик! Ну, ты как там?

– Хуже, чем я думал. Это просто ад какой-то. После химии совсем хреново стало. Не уверен, что выдержу. Как там Лика?

– Ох, старик. Она любит тебя! Может…

– Нет, я все решил. Прошу тебя. Я не хочу, чтобы она видела меня таким.

– Но ведь она имеет право сама выбрать.

– Я сказал тебе и надеюсь на твою порядочность. Для меня так лучше.

– А для нее?

– Для нее в первую очередь. Давай не будем продолжать. Поддержи ее, пожалуйста.

– Ты точно решил?

– Точно… И прошу тебя…

– Старик, давай поговорим?..

– Слушай, я сейчас не могу. Понимаешь, просто не могу. Пока…

Зал оказался даже больше, чем они предполагали. Человек на сто двадцать, да еще и с хорошей акустикой. Их встретила стройная девушка-администратор.

– Меня зовут Нина, – с чувством собственного достоинства произнесла она. – Все билеты проданы.

– Прекрасно, что в наше время люди еще слушают джаз! Значит, будем играть при полном зале. Это всегда приятно.

– Наш шеф сам в детстве на трубе играл. Кстати, он сегодня тоже будет. Хотел вас потом пригласить на ужин. Он слышал вашу игру в «Шляпе».

– Отлично. Поужинать за счет заведения? Мы всегда за. Только давайте сначала сыграем. А то я перед концертом сильно нервничаю.

– Нервничаете? – Нина удивленно посмотрела на Жоржа. – У вас же такой опыт.

– Настоящий артист всегда переживает перед концертом, а иначе он труп.

– Вам приготовить кофе? – приветливо предложила Нина.

– Было бы здорово!

Жорж интригующе улыбнулся – как он умел, когда хотел выглядеть неотразимым. А Лика подумала, что в сущности все мужчины одинаковы – не способны хранить верность…

Через пару минут подтянулся Семен: ни с кем не поздоровался и сразу же сел за рояль. Вполне в его манере.

Федор пришел чуть позже. Заснул на час днем и проспал.

Наконец-то все были в сборе…

– Ну, с чего начнем? – Федор включил свою знаменитую улыбку.

– Давайте с Feeling Good! – Лика выглядела уже совсем по-другому, словно оставила все свои переживания вместе с выкуренной сигаретой.

– Почему бы и нет? – подхватил Жорж. – Поехали!

Лика обхватила руками микрофон и закрыла глаза…

It’s a new dawn,

It’s a new day,

It’s a new life

For me

And I’m feeling good…[21]

…и начала творить свой джаз. Она пела про страсть… Про боль… Про нестерпимо высокую любовь… Про невозможность жить без музыки. Она творила свой мир – особенный, яркий, словно конфетти из неожиданно возникшего салюта.

Концерт прошел на одном дыхании. Полтора часа пролетели, оставив ощущение недосказанности. И дело было не в том, что за концерт хорошо заплатили и следовало выложиться. Просто в этот вечер они чувствовали себя единой субстанцией, каждый со своей партией, но в едином оргазме, как говорил Жорж. Все готовы были продолжить, но администратор сказала, что дальше начнутся жалобы, так как после одиннадцати шуметь запрещено.

Лика тоже в этот вечер пела особенно проникновенно.

– Ты сегодня неподражаема, – сказал Жорж после концерта. – Ну что, выпьем, поболтаем?

– А тебя точно дома не убьют?

– Слушай, я же сказал. Хватит из меня подкаблучника делать. Так что, виски?

– Виски мне сегодня точно не помешает. Я еще до конца не осознала, что мы расстались с Мишей.

Лика села на барный стул и скинула туфли. Ноги от каблуков опухли и гудели.

Бармен, молодой парень с бородой в стиле Николая Второго и внушительной татуировкой в виде китайского иероглифа, быстрым, отработанным движением разлил янтарный напиток по стаканам.

– За нас и за джаз. – Жорж залпом выпил свой.

Лика сделала глоток. Горло приятно обожгло.

– Я вот только знаешь чего не понимаю: как можно было так притворяться? Получается, я совсем не знала Мишу. За шесть лет, что мы прожили вместе, я ничего не узнала об этом человеке.

Она поднесла стакан к лицу, внимательно посмотрела на него, словно искала ответа, и последовала примеру друга.

– Вам повторить? – Бармен держал пузатую бутылку наготове.

Видимо, из опыта он понял, что эти двое точно решили сегодня напиться.

– Да, давайте. – Я вот не изменяю Ксении.

– Ни разу?

– Ни разу. А сегодня смотрел на нее и думал, что это какая-то чужая женщина, которую я совсем не знаю. Когда-то любил, может быть, и сейчас люблю. Только вот… Что-то происходит, понимаешь? Нам плохо вместе. Она все время чего-то ждет от меня. Я все время что-то должен. А ведь я тоже имею право просто отдохнуть, полежать на диване… – Жорж тяжело вздохнул. – Давай выпьем за свободу, несмотря ни на что. Никто никому не принадлежит. Очередной миф.

– Давай. Только ты забыл еще кое-что. Маленький нюанс.

– Какой же?

– Есть еще такое понятие как ответственность. Если двое решили, что хотят быть вместе. Свобода, конечно, прекрасно, но ты ведь уже не один. – Она посмотрела на Жоржа и двумя пальцами изящно захватила несколько чипсов. – Спасибо, что решил со мной выпить сегодня. Мне немного легче стало. Знаешь, психологи говорят, что когда человеку очень плохо, ему лучше не оставаться одному.

– Лика… Я хочу тебе кое-что сказать…

– Что?

– Лика… – Жорж допил виски.

– Говори уже, не тяни.

– Ты напрасно плохо думаешь о Мише.

– Напрасно? Жора, ты чего? – Глаза Лики наполнились мелкими красными прожилками. – А что я должна думать? Я все эти годы считала, что мы созданы друг для друга, что мы банда. У нас были планы.

– Так и есть. – Жорж уже немного опьянел и как-то весь обмяк. – Налей нам еще, – обратился он к бармену.

– Я тебя не понимаю. – Лика наклонилась и надела туфли, которые неприятно впились в ноги тысячей иголок.

– Лика, он мне сегодня звонил. Перед самым концертом. После химиотерапии.

– Что?! Что ты сейчас сказал?

– У Миши рак. Месяц назад обнаружили, и он просто не хотел тебе говорить. Понимаешь? Не хотел тебя расстраивать, решил, что так будет лучше… Для тебя.

Лика взяла стакан и залпом выпила виски.

– Вы просто ненормальные. Оба! Где он? Говори!

– В больнице. В 22-й медсанчасти.

– Какие же вы мужики идиоты. Придурки!

Официант поставил тарелку с «Цезарем» перед Ликой. Она встала и схватила сумку.

– Поешь, а то не доедешь до дома, – бросила Лика на ходу через плечо.

У бара стояло такси. Вызвал кто-то из гостей. Лика села и захлопнула дверь.

– Поехали…

– Лиговский, 45? Вы Алла?

– Нет. Лика. Мы едем в 22-ю медсанчасть.

– Но меня…

– Поехали, – безапелляционно сказала Лика. – Прошу вас.

Водитель посмотрел на нее в зеркало заднего вида и послушно завел автомобиль.

– Как скажете…

Чебурашка

Жизнь состоит не в том, чтобы найти себя.

Жизнь состоит в том, чтобы создать себя.

Бернард Шоу

Быть идеальной, лучшей версией себя – вот, пожалуй, мечта Кати. Была мечта долгие годы. С самого детства, по крайней мере сколько она помнила себя. Большую роль в ее стремлении к перфекционизму сыграла воспитательница в детском саду. К такому выводу она пришла накануне своего сорокапятилетия на пятом сеансе с психотерапевтом, доктором психологических наук, последователем учений Юнга. Предыдущие четыре разбирали взаимоотношения с отцом и матерью, и казалось, количество пережитых «триггеров» и выплаканных слез освободили ее не только от переживаний, но и от всей жидкости в организме. И тут Катя снова заплакала, вспомнив, как воспитательница не хотела, чтобы она была Снегурочкой на новогоднем празднике, и нарочито громко сказала нянечке, что с Катиной внешностью только Чебурашку играть. Оставшиеся три часа до прихода мамы девочка проревела. Не то чтобы она не любила Чебурашку, этот мультфильм ей нравился, но вот внешне быть схожей с ним было как-то обидно.

По дороге домой мама спокойно сказала: «Ну, ты действительно не похожа на Снегурочку. Чего рыдать-то? Не все же красавицы от рождения». Катя ничего не ответила матери, уставшей от долгой дороги после работы в час пик, где в общественном транспорте все роднились, тесно прижимаясь друг к другу, но для себя решила, что ни за что на свете не будет Чебурашкой, несмотря на столь жесткий приговор расплывшейся тридцатилетней женщины с крашеными волосами канареечного цвета.

В школе Катя искала друга, кого-то, с кем ей так хотелось делиться своими мыслями, идеями, пирожками, конфетами, фантазиями – всем, что было у нее самой. И если ей удавалось увлечь кого-то своими рассказами или уговорить побегать вместе наперегонки, она считала, что как сама принадлежит «другу», так и он должен быть исключительно с ней. По-другому просто невозможно.

«У вашей дочери все гипертрофированно, все чересчур. Она пугает детей. Вы как-то объясните ей, что нужно учиться сдерживать свои эмоции…» Эти слова классного руководителя мама пересказывала отцу вечером на кухне, а Катя стояла под дверью и все слышала. Правда, ничего не поняла про гипертрофированную эмоциональность, но по интонации мамы и по тому, что они говорили об этом за закрытой дверью, догадывалась – это очень плохо. Потом мама вышла раскрасневшаяся, с разросшимися красными прожилками в глазах, похожих на замерзшее морозное стекло.

– Ну, почему у всех дети как дети? А тут… – Мама махнула рукой в сторону Кати. – Твой отец еще второго ребенка хотел!

Катя не понимала, что с ней не так и за что мама злится на нее, ей было даже жаль ее и очень обидно. Она подошла к папе и тихо спросила:

– Ты меня любишь? Любишь, папочка?

Отец посмотрел на нее пытливым, пристальным взглядом.

– Любовь еще заслужить надо.

С тех пор Катя, как могла, пыталась заслужить любовь. Ей очень хотелось кого-нибудь любить. В каждом юноше она видела спасителя, и как только наступало очередное разочарование, чувствовала себя опустошенной. Это состояние погружало ее в жуткую апатию, из которой она каждый раз выбиралась с большим трудом.

В тринадцать лет Катя первый раз задумалась о том, каким способом она могла бы покончить с жизнью. Набрала ванну, залезла в нее, погрузилась в воду. Зажала нос рукой и резко вынырнула. Потом достала бритву и сделала небольшие розовые царапины. Как оказалось, она боялась боли и еще чего-то, чего объяснить не могла. Хотелось всего и сразу – найти любовь, быть красивой, а еще стать актрисой. Хотелось, вот только Катя совсем не понимала, что надо делать на пути к этим желаниям, невозможным и далеким от реальной жизни. Только актрисы, разделенные выпуклым экраном телевизора с обычными людьми, только эти избранные женщины с томными глазами живут необыкновенной, прекрасной жизнью, испытывают яркие чувства и эмоции, которых нет в повседневности. Нет и не может быть!

Свои мечты Катя заедала свежим батоном и пирожными и скоро стала такой толстой, что к несхожести со Снегурочкой – олицетворением славянского типа с голубыми глазами и волосами пшеничного цвета – прибавилась ненависть к распухшему телу. Десятый класс Катя окончила с трудом, пропустив почти полгода, стесняясь себя и испытывая чувство стыда вперемежку с желанием быть одной, упиваясь этим своим состоянием. Она могла целый день лежать и думать о том, что нужно встать и обязательно что-то делать: читать, решать задачи по математике, но не могла себя заставить и потом сожалела, понимая, что прошел еще один, пустой, наполненный ее страданиями день. Еще один день! Просто день!

Наверное, ее первый брак, ранний даже для советского времени, был бегством от страха и одиночества. И, надо сказать, будущий муж Кати стал первым мужчиной, который проявил к ней внимание, не требуя ничего взамен. Он окончил техникум и подрабатывал водителем, но это было не важно. На каждом свидании он дарил цветы со своей дачи – пионы, хризантемы, астры, гладиолусы. Все, что выращивала его мать. (Она была, пожалуй, самой экономной женщиной из всех, с кем Кате приходилось сталкиваться.) Приходил к Кате, подолгу молчал и смотрел на нее преданными глазами, буквально гипнотизируя. Особенно он интересовался ее здоровьем и так подробно расспрашивал, что через какое-то время Катя начала придумывать себе всевозможные болезни и ездить с мужем на различные обследования, иногда оставаясь в больнице, но главное – он всегда находился рядом и был внимателен к ней.

Кто мешал Кате наслаждаться жизнью, молодостью, красотой Петербурга и смотреть фильмы Альмодовара? Катя предпочла бегство от себя в сторону странной ясности, которая со временем еще больше все запутала. Она не гуляла по городу, не смотрела интеллектуальное кино и снова чувствовала себя одинокой, только теперь вдвоем. Готовила для мужа, носила обручальное кольцо и с какой-то даже гордостью демонстрировала в метро свой окольцованный палец, но почему-то строила свою, отдельную от мужа жизнь. Много читала, простаивая очереди в публичную библиотеку, и потом сидела ночами за конспектами. Эти очереди даже нравились ей. В них люди доказывали свою приверженность чтению, знакомились друг с другом и даже становились друзьями. Катя часто потом вспоминала просторный коридор в публичной библиотеке, где рано утром успевала занять обитое дерматином кресло и разложить на паркетном полу потрепанные фолианты. Зачитывалась Вольтером, Дидро. Плакала над историей Манон Леско[22] и жалела Кунигунду[23]. Муж этому совсем не сопротивлялся и в ответ жил свой жизнью, о которой Катя мало что знала. Пытался устроиться на работу, что ему никак не удавалось, объяснял, мол, время непростое. Конечно, непростое – повторяла она и пыталась понять недовольного мужа, который, казалось, не очень-то одобрял ее рвения к учебе и желание жить какой-то особенной жизнью, в которую она верила и о которой он ничего не знал.

После окончания университета Катя устроилась в картинную галерею. Ей даже не пришлось специально искать работу. Шла по улице после экзамена и увидела внушительное объявление на фасаде красивого исторического здания о том, что требуется управляющий в галерею. Это точно я, подумала Катя. Точно. А если не я, то кто?

Владелица сразу обнаружила в ней талант эмпатии, необходимый галеристам для общения с художниками, а еще больше с теми, кто приобретает их творения. Основательница галереи, как бывший торговый работник, в какой-то момент поняла, что наступило самое время инвестировать в искусство. У людей появляются на то возможности, и нужно лишь задать тенденцию и объяснить им, что именно нужно покупать. Катя оказалась просто замечательным «приобретением» для галереи. Живопись для девушки стала спасением от внешнего мира, которого она по-прежнему так боялась. Катя могла до позднего вечера изучать статьи и разговаривать с клиентами, объяснять что-то и совсем не раздражаться, наоборот, она чувствовала прямо какую-то ответственность за художников и их искусство.

И даже рождение сына, которого она полюбила еще в своем похожем на огромный огурец животе, не отвлекло ее от работы. Когда ей на грудь положили этот маленький мокрый комочек, она прижала его к себе и поклялась, что будет любить всегда. Катя читала ему сказки, а потом сидела над своими статьями, в то время как ее муж в очередной раз «искал работу» и жаловался на сложную обстановку в мире. Да-да, соглашалась Катя и увлеченно организовывала новую выставку.

К тридцати пяти годам она стала все более походить на Снегурочку и приобрела даже известную утонченность во всем облике. И чем больше она хорошела, тем больше отдалялась ее мать. Хотя, возможно, это Кате только казалось, но она привыкла домысливать за других. А еще ей было стыдно, что она не хотела быть похожей на своих родителей и прежде всего на свою мать с меланхоличным, застывшим лицом, равнодушную ко всему происходящему. Давно уже ничему не радующуюся и ничего не желающую.

Когда Катя приезжала домой к родителям, они с трудом выныривали из телевизора и через силу отвечали на ее вопросы. Но Кате было стыдно даже внутри своих мыслей. Дочь не имеет права так думать о матери! С ней было что-то не так, определенно не так…

Многие, да почти все, приходили в галерею исключительно из-за Кати.

– Какая у тебя харизма! – повторяла часто владелица галереи.

Люди сами хотели приобрести работы, отчего эта, в сущности понятная, акция – продать, пусть даже и произведение искусства – становилась настоящим ритуалом, и очень приятным. С мужем у Кати проходила естественная, как ей казалось, параллельная жизнь, в которой никто никому не мешал и никто никого не хотел. Иногда ночью он мог овладеть Катей, и тогда она делала вид, что спит, а потом плакала в ванной от бессилия и жалости к себе. От этих обыденных, ставших ненавистными отношений.

Первому мужу Катя была благодарна за ребенка. Неизвестно, сколько бы она еще набиралась храбрости, чтобы стать мамой, если бы не вышла тогда замуж. Теперь у нее был взрослый сын, который во всем походил на мать. Был таким же открытым и эмоциональным.

Однажды Катя решила устроить благотворительный аукцион в галерее по случаю объединения молодых художников в экспериментальную группу. Пригласила своих друзей – джазовых музыкантов – на открытие. Пришли клиенты, друзья галереи, которые привели с собой своих друзей, образовав тот самый узкий круг и теплый вечер с богемным настроением.

Катя не сразу заметила импозантного высокого мужчину в дорогом классическом костюме. Он рассматривал живописные работы в самом конце зала. На одной из картин яркие серые пятна при ближайшем рассмотрении оказывались гусеницами разных размеров. Когда Катя спросила художницу, при чем здесь гусеницы, Ксения – так ее звали – сказала, что бабочки вылупляются из гусениц, и кто этого не понимает, тот ничего не знает о происхождении красоты. В сущности, она была права: всех привлекает красота, и ее возникновение остается тайной, если только пытливый ум художника-творца не решит исследовать его под лупой и показать тот самый таинственный переход, о котором многие даже не задумываются.

Мужчина подошел к Кате и протянул ей бокал шампанского.

– Прошу прощения. Вы все время с кем-то беседуете без бокала. Это несправедливо.

Катя увлеченно объясняла пожилой паре, помешанной на современном искусстве, что гусеница – метафора смерти и что на этой картине можно увидеть новое состояние преображения.

– Думаю, вам не помешает немного отвлечься. Могу я к вам присоединиться?

– Да, пожалуйста. Если вам интересно.

Катя спокойно кивнула в его сторону и опять заговорила про образ смерти в искусстве. Через какое-то время мужчина сослался на то, что ему пора уезжать, и попросил номер ее телефона – сказал, что заедет на днях за картиной.

О его существовании Катя не вспоминала до тех пор, пока он не появился на пороге галереи с намерением приобрести работу восходящего гения и предложением продолжить беседу в ирландском пабе, который находился на соседней улице.

Станиславу – как он представился – недавно исполнилось сорок семь, и он буквально источал здоровье и жизнелюбие. Много шутил и, как казалось, был всем доволен. Вел он себя самоуверенно и даже развязно, но Кате нравилась его настойчивость, а еще больше – уверенность, которая распространялась и на нее.

Они стали встречаться, и неожиданно для себя Катя влюбилась – в его чувство юмора и в свое состояние, возникавшее, когда она была рядом с ним. На место темных мыслей о смысле жизни приходила благодарность и спокойствие, которого она никогда раньше не ощущала. Они могли подолгу сидеть в парке, держаться за руки, и Станислав увлеченно рассказывал о своем детстве, а Катя слушала, представляя, каким он был. Потом они долго прощались и разъезжались по своим одиноким домам.

Спустя несколько месяцев ярких свиданий Станислав, как всегда уверенно, сказал, что не хочет никого обманывать и собирается жить вместе с ней. Кате столь явное намерение показалось неосуществимым. Было страшно начинать новую историю и выходить из этой самой обыденной жизни, которой она так боялась и за которую так отчаянно держалась.

Самым сложным было озвучить первые слова, словно тяжелый выдох, но потом она рассказала мужу о желании расстаться, и стало даже легко, словно Катя наконец-то сбросила с себя тяжелые мешки, набитые сомнениями, разочарованием и злостью, парализующей свет. Стало спокойно. Катя смотрела на него – мужчину, с которым прожила вместе почти двадцать лет, – и не понимала, что их могло связывать все эти годы. Прежней боли и страха она не ощущала, словно все, как ненужная кожа, естественным образом отошло и нужно было просто снять ее.

Больше всего Катя боялась открыться сыну, боялась его осуждения, но он воспринял решение матери с воодушевлением.

– Главное, чтобы ты была счастлива, мама.

Муж нехотя собрал свои немногочисленные вещи, «прости меня», – добавил как-то некстати, переминаясь с ноги на ногу, и закрыл за собой дверь.

Станислав оставил своей первой жене недавно отремонтированную квартиру и вместе с ней все обязательства. Утром следующего дня он вошел к Кате с улыбкой, двумя небольшими чемоданами и связкой книг – собранием сочинений Бальзака и несколькими томами Чехова – в коридор и закрыл за собой дверь. Они попрощались с прошлой жизнью и перешли в новые отношения. Через какое-то время переехали в новую просторную квартиру, и Катя почувствовала себя почти счастливой.

Семь лет жизни со Станиславом отличались той самой прогнозируемой уверенностью, но постепенно в браке стало теряться что-то другое, неуловимое и в то же время очень важное. Вся конструкция под названием «счастливые отношения» трансформировалась. Катя понимала, что это лишь начало. Разрушение иллюзий, карточного домика, так легко обрушиваемого, стоило в нем задеть легким касанием одну сторону. Что это? Что происходит? С предсказуемостью Станислава уходила какая-то важная часть Кати, тонкая, хрупкая, как крылья бабочки, эмоциональность.

После ссоры Станислава с Пашей, Катиным сыном, у нее внутри все перевернулось. Муж просто ушел и захлопнул дверь, оставил ее одну. Спустя несколько дней он вернулся, пробовал что-то объяснить. Сказал, что нельзя поощрять детский эгоизм. Они пили чай на кухне, долго говорили, но что-то оборвалось внутри Кати, и это что-то невозможно было поймать и вернуть обратно. За дверью захлопнулась и Катина вовлеченность в жизнь мужа, женщина снова стала все больше удаляться в свою параллельную жизнь.

Когда хозяйка галереи предложила поехать в Москву, где должен был состояться большой весенний вернисаж местных художников, Катя с радостью согласилась.

Удивительно, какими пустыми становятся люди, когда проходит страсть, а ничего взамен они предложить друг другу не могут, потому что не смогли и даже не пытались рассмотреть то, что находится в верхней части человеческого тела и называется душой. Катя ехала в поезде и думала о том, почему люди становятся чужими. Возможно ли из состояния страсти перейти в более глубокое чувство? И что не так с ней самой? Галина, хозяйка галереи, выпила вина и теперь спала, а Катя все думала и снова винила себя.

Из гостиницы женщины решили пройтись пешком и наслаждались неспешной прогулкой по улицам Москвы, таким контрастным и разным, где за поворотом встречаются удивительные церквушки с небольшими куполами, словно в старинных сказаниях, а свернув в очередной раз, ты попадаешь на широкий проспект. Людей на улицах было не много, а вот перед Манежем образовалась внушительная очередь из желающих посетить выставку. Катя и Галина растворились в потоке любителей искусства и условились встретиться через два часа в расположенном рядом кафе, которое заранее выбрали.

Он подошел и встал рядом с Катей, делая вид, что внимательно рассматривает работу, отдаленно напоминавшую раннего Ротко.

Катя на физическом уровне ощутила его присутствие – легкое волнение, которое невозможно ни с чем спутать.

– Интересные работы? Цвета необычные, не находите?

– Вы мне? – Катя не сразу поняла, что он обращается именно к ней. – Я думаю, это реплика Ротко, причем не самая удачная.

– Почему вы так думаете?

– Искусство сложно оценивать с позиции рационального мышления. Ротко, например, воспринимал искусство как инструмент эмоционального и религиозного самовыражения. А этот художник просто экспериментирует с цветами.

– А я на стороне молодого художника. Первые шаги всегда мучительны.

– Не думаю, что только первые… Дальше тоже не очень-то все просто…

Кате захотелось узнать имя собеседника, и она назвала свое.

– Меня зовут Даниил, – спокойно ответил он. – Главное, не стать заложником комплекса незнания. – Он смотрел на картину, хотя разговаривал с Катей, и это показалось ей странным. – Сейчас попробую пояснить свою мысль, если вам интересно.

– Даже очень, – абсолютно искренне сказала Катя.

– Мы не можем знать того, что нас ждет. Как бы мы ни планировали свою жизнь и не стремились ее упорядочить. Многим кажется, что в порядке есть своя гармония. Но в том-то и дело, что, пытаясь выстроить порядок, ты упираешься… – он поправил очки и сощурился, словно пытался найти подходящее слово, – …упираешься в обратное. Начинаешь понимать, что хаос и есть настоящий порядок, а значит, нет никакого смысла его выстраивать. Единственное, что нам остается, это довериться происходящему.

– По-моему, это слишком просто, точнее, это простой способ избавиться от ответственности. Инфантильная позиция! Уж простите…

Даниил наконец-то повернулся, и Катя увидела его глаза, которые буквально проникли в нее или, вернее будет сказать, отразили ее.

– Вы философ или художник? – Она отвела взгляд, с трудом.

– Философ? Возможно… Хотя вообще-то я предприниматель. Просто мне нравится размышлять.

Катя как могла сопротивлялась. Она даже отказалась от первых двух свиданий. Но он продолжал настойчиво писать и звонить. Спустя несколько месяцев она все-таки согласилась погулять с ним в парке. Они ходили по узкой аллее и прижимались друг к другу, как дети. У Даниила была жена и двое детей, мальчик и девочка. Он ничего не скрывал от Кати и точно ничего не обещал. Он просто спокойно предложил встречаться. Между ними возникло какое-то удивительное состояние, соединяющее интеллектуальную близость с физическим влечением, и было сложно сопротивляться, хотя Катя очень старалась. После этой прогулки он написал ей: «Зачем отказывать себе и мучить себя, когда нас влечет друг к другу?» Она не ответила, но после очередной ссоры со Станиславом решилась на встречу.

Действительно, зачем? Семь лет совместной жизни вполне можно отнести к счастливым. Даже очень счастливым. Признаться себе в том, что все меняется, тяжело – отношения с мужем потеряли свою глубину, и восхищение, с которым она смотрела на Станислава прежде, исчезло, оставшись лишь в воспоминаниях, нечетких и размытых.

Так, неожиданно для себя, Катя снова поддалась игре под названием «Мужчина и Женщина». В тихом соприкосновении их тел было больше правды, чем в самых глубоких разговорах. Их тела… Порой ей казалось, что она смотрит на них со стороны и любуется их пониманием и принятием друг друга. Все слова теряли смысл, и невозможно было объяснить, почему ей было так хорошо с Даниилом.

Первые полгода их знакомства легко ложились в Катину устойчивую рутину и даже раскрашивали ее. Он ждал ее в отеле в их номере, который снимал, каждый раз один и тот же. После близости, которая с каждым месяцем становилась все более яркой, они говорили, и эти разговоры в гостиной номера с приглушенным светом и опущенными шторами были важны им обоим. Потом они снова любили друг друга и после в тишине одевались. Катя всегда уходила первой, не оборачиваясь, с букетом цветов, который по дороге дарила какой-нибудь девушке или оставляла таксисту. Даниил закрывал за ней дверь и спустя несколько минут уходил. Они возвращались в другую жизнь, в свои дома, где каждый жил по-своему счастливо и одиноко, но через какое-то время начинал скучать по их номеру и всему, что происходило за его дверью.

Они говорили обо всем – литературе, искусстве, философии. Единственной темой, которой они не касались – она словно бы отсутствовала, – была его жена. Катя пыталась несколько раз завести о ней разговор, но Даниил резко пресекал любые попытки.

– Мне кажется, что это несправедливо по отношению к людям, с которыми мы живем.

– А с кем мы живем? Скажи, с кем мы живем?

Катя смотрела на него, с трудом сдерживая слезы. Она так хотела, чтобы он прижал ее к себе и просто сказал: «Я хочу быть с тобой, жить с тобой! Любить тебя и только тебя!» Но вместо этого Даниил с отсутствующим взглядом произнес:

– Прошу тебя, не надо ничего усложнять. Катя, прошу тебя. Самое ценное в наших отношениях – это легкость. Не убивай ее…

– Легкость, – словно выдохнула из себя Катя.

Пожалуй, в тот момент она ненавидела это слово, и его самого тоже ненавидела. Катя быстро собралась и не прощаясь ушла. То была их первая ссора и первая попытка прекратить отношения, для которых легкость была главной причиной.

Катя шла наигранно уверенной походкой вдоль Мойки и, как ей казалось в тот момент, чувствовала облегчение. «Все правильно, все правильно», – повторяла она про себя. Муж открыл дверь и как-то растерянно поглядел на нее, когда она обняла его и стала целовать, не снимая пальто.

Они посмотрели вместе кино, и Катя уткнулась ему в плечо, как раньше. Она чувствовала тепло, без желания и волнения. Это было совсем другое – ощущение спокойствия, надежности, даже комфорта, но не волнения.

Утром Станислав вышел в кухню, как всегда довольный жизнью и румяный. Катя готовила омлет. «Что в этом плохого?» – подумала она. Хоть кто-то доволен своей жизнью. За столом, напротив нее, сидел близкий человек и такой далекий мужчина.

В галерее был выходной, так что она закрыла дверь за Станиславом и зарыдала. Катя проснулась с мыслью о Данииле и продолжала думать о нем, человеке, которого не знала, с которым не жила ни одного дня вместе, но, как ей казалось, понимала и чувствовала. Возможно, дело было даже не в нем. Кате нравилось ее состояние, ее ощущения рядом с ним, нравилось, какой она была, когда перед свиданием улыбалась себе в зеркале.

Через неделю она начала задыхаться во сне и проснулась от ощущения, что Даниил рядом. Он был над ней и смотрел на нее своим грустным внимательным взглядом. Вот так люди и сходят с ума. Катя решила, что завтра напишет ему, потому что иначе доведет себя до полного помешательства.

Днем она отправила ему сообщение, всего одно слово: «Соскучилась». Казалось, он только и ждал этого. Ответил сразу, что с нетерпением ждет их встречи. Никаких упреков, никаких выяснений отношений, никаких вопросов – просто соскучился.

Катя выдохнула и снова задышала свободно и легко. Все повторилось – их встречи в полутемном номере с задернутыми шторами, разговоры, сухое прощание и возвращение в другую жизнь.

Если ты способен жить между двумя планетами и совершать путешествие от одной к другой, получая удовольствие от высоты и самого полета. Если ты можешь любить двоих одновременно, каждого по-своему, не требуя ничего взамен, не упрекая, хранить тихую нежность и теплоту глубоко в себе, не расплескивая на рассказы друзьям и выяснение отношений. То ты вполне можешь быть счастливым – своим счастьем, не скопированным, не шаблонным, не похожим ни на чье больше.

Но легкость и свободу у Кати отбирало чувство вины. Оно появлялось, словно луна на небе, и освещало собой всю ночь и последующий день, отравляя их светом реальности.

Чувство вины она испытывала перед мужем, но не перед женой Даниила, с которой неосознанно конкурировала и которой завидовала. Ей не надо было уходить из отеля и делать вид, что все хорошо. Катя пыталась понять, как женщина может не замечать того, что ее мужчина так счастлив с другой женщиной – глупая игра, постепенно затягивающая в свой капкан всех участников.

Катя собиралась на свидание – спустя пять лет это все еще были свидания – с волнением и все более возрастающим доверием. В отеле их давно знали, они осмелели и перестали скрывать отношения, словно нарочито демонстрируя, что вместе и принадлежат друг другу.

Она снова забылась и была счастлива в объятиях Даниила, как будто весь мир со своими проблемами, задачами отступал и отпускал ее в настоящую жизнь, где не требовалось притворяться и играть и можно было быть собой. Иногда Кате казалось, что на нее смотрит мальчик, с надеждой и такой нежностью, просит ее о чем-то. Рядом с ним она чувствовала себя и матерью и маленькой девочкой – женщиной, объемной, настоящей и целостной.

Даниил заварил чай и сел на стул напротив нее.

– Мне сегодня не по себе. Мир вокруг рушится. Я не понимаю…

– Что случилось?

Катя внимательно смотрела на него, боясь пошевелиться. Он осунулся, и Кате даже показалось, что у него прибавилось седых волос.

– Я не могу с тобой разговаривать на эти темы. Это неправильно.

Катя с трудом сглотнула, пульс участился, как ни пыталась она оставаться спокойной, тело сопротивлялось.

– Ты… Ты хочешь встречаться со мной раз в неделю в этом долбаном номере, но не хочешь поговорить? Не можешь… – Она опустилась на колени перед ним. – Прошу тебя. Мы пять лет встречаемся, это ведь что-то значит для тебя? Объясни мне, прошу тебя, где у нас реальная жизнь? У тебя и у меня? Даня, я прошу тебя.

– Я не знаю, не знаю, – тихо повторил он.

– Чего ты не знаешь? Чего? Ты вообще хоть что-нибудь чувствуешь ко мне? Это же больше невозможно. Мне больно. Ты понимаешь? Мне просто больно.

– Я не знаю, – повторил Даниил. – Я правда… Видимо, со мной что-то не так…

– Я больше так не могу!

Катя вскочила и начала одеваться.

– Уже уходишь? – Он сказал это спокойно, совсем без эмоций.

Когда Катя выбегала из отеля, ее каблук застрял на выходе, словно сопротивляясь ее решению.

Все, все… Она же нормальная женщина, нормальный человек! Это невозможно! Как во французском кино, но мы не в кино…

Катя шла по вечернему городу и рыдала. Прохожие с любопытством поглядывали на нее. Плевать, плевать!..

– Катя, Катя! – услышала она.

Обернулась и увидела знакомую Таню, владелицу небольшой кофейни на канале Грибоедова, куда она часто забегала за капучино на кокосовом молоке.

– Что-то случилось? – Таня удивленно, с теплотой смотрела на Катю. – Тебе нужна помощь?

– Нет… нет… все порядке, – сказала Катя и еще больше зарыдала.

Она не помнила, как оказалась в уютном месте с приглушенным светом и приятной музыкой. На столе стояли бокалы с вином.

– Ну все. Давай рассказывай, что случилось.

– Влюбилась, – сказала Катя и снова зарыдала.

– Господи! Это же прекрасно. Влюбилась! Я вот уже несколько лет мечтаю влюбиться в кого-нибудь. Да не получается. Одни идиоты попадаются. А ты плачешь. Радоваться надо. Я-то испугалась. Подумала, вдруг умер кто-то. А ты влюбилась.

– Мы расстались. Сегодня… – Катя громко всхлипнула.

– Зачем?

– Он женат, и я замужем. Понимаешь? Он детей своих любит. И вообще я его не знаю…

– Уже сложнее. Вот не понимаю я женщин, которые в это втягиваются. Я без осуждения, просто не понимаю. Ну, все же читали «Анну Каренину». Толстой ведь все в подробностях описал и еще с таким финалом, неизбежным для женщины в этом положении. Не обижайся. Мне просто женщин жалко. Почему мы так себя не ценим? Знаешь что?! Вот девочек с детства достоинству надо учить, воспитывать его в них, прямо взращивать.

– Мне плохо. Просто ужасно. Если бы вернуть время, не согласилась бы. Клянусь, не согласилась бы, ни за что!

– Ой, вот только не клянись. Уверена, что если бы можно было вернуть время, то сделала бы ты все то же самое. – Таня протянула бокал. – Давай за любовь. Все равно это так прекрасно. Душа страдает, значит, чувствует, значит, живая. Мы люди. Только люди. Слабые и сильные Лю-ю-юди-и… Я недавно в буддийском храме была. Не удивляйся.

– А я и не удивляюсь. Мне вообще буддисты очень близки. Такие осознанные пофигисты.

Кате понравилась эта мысль, и она улыбнулась.

– Я бы мечтала такой быть. Никаких страстей. Живешь и любуешься природой. Он, кстати, тоже очень любит буддизм.

– Ну, для многих сейчас буддизм стал прикрытием, своеобразной ширмой. Я бы сказала, модной духовной практикой, в которой настоящей духовности как раз нет. От слова совсем. Понятие греха отсутствует, а значит, есть я и мои кайфы? Все можно оправдать. А сколько вы встречались? – поинтересовалась Таня.

– Пять лет.

– Сколько? Сколько? Пять лет? Слушай, ну это срок!

– В этом-то все и дело. Я сама думала, что повстречаемся – и страсть пройдет, мы мирно разойдемся. А понимаешь, все наоборот как-то глубже становится. И, главное, страсть не проходит. Так хорошо с ним. – Катя снова зарыдала.

– Неужели жена его ни о чем не догадывалась? Удивительно, конечно, как люди могут скрывать свои чувства и вообще притворяться.

– Я себе все придумала. У меня чувства, а у него – легкость. Понимаешь? Легкость. Какое-то лицемерие сплошное. Он просто как в спортзал или на массаж ходил. Поддерживал свою легкость, а я себе все придумала.

– Вот хорошо! Говори, говори. Выговаривайся. И плакать тоже полезно. Лучше, чем в себе копить. Знаешь, думаю, если мужик пять лет волынку тянет, это странно, конечно. Никого, значит, не любит, кроме себя. Ты только не обижайся. Если мужчина любит, то он обычно быстро решается. А этот, видимо, хочет быть с женой в зоне комфорта, а ты так, вишенка на торте, кайфы жизни. Чтобы никакой ответственности. Хотя, конечно, все равно чувства есть. Он же не сумасшедший и не мазохист. Тянет, значит. К тебе тянет. Он мог бы, давай так, объективно и по-честному, и помоложе подружку себе найти. Значит, тоже чувства есть. А сколько его детям?

– Взрослые уже. Кажется, пятнадцать и двадцать.

– Да, действительно взрослые. Но пять лет… Когда люди годами изменяют, это… Слушай, мне кажется, что это какой-то обман, и прежде всего самого себя. Неуважение себя. Отсюда и все эти метания. Я понимаю, что сложно и не всегда можно ответить самому себе. Но…

– У нас волшебный секс, понимаешь? Это больше чем секс. Это что-то такое…

– Еще скажи – космический. Сама себе все придумала. Ты с ним вообще куда-нибудь ездила? Жила вместе?

– Один раз в Москву на два дня ездили.

– За пять лет? Один раз в Москву? Нет, ну женщины точно идиотки. Не зря мужики над нами смеются. Что как гений, так сразу мужчина. Сами им все эти места предоставили. Просто отдали, пользуйтесь, пожалуйста. Сами лишаем себя возможностей и вершин. Знаешь почему? Не верим себе, не любим. Два дня! А представляешь, если два месяца или два года? Думаю, что весь твой, как ты говоришь, волшебный секс просто улетучился бы. Ты ведь его не знаешь?

– Не знаю. Мне кажется, я его чувствую. Как будто понимаю, какой он – сложный, разный, но я все это принимаю. Понимаешь? Принимаю его. И не хочется ни конкурировать, ни бороться. А просто хочется быть рядом.

– Рядом? Ты не подумай, что я тебя как-то настраиваю или осуждаю. У меня самой разное было. Просто я сейчас на ситуацию со стороны смотрю. А это всегда другой ракурс. Я как наблюдатель, понимаешь? Без оценок. Вообще, ничего плохого вроде нет. Встречались, потому что обоим хотелось расслабиться. Не надо просто этому придумывать мифические названия и искать то, чего там нет. У меня есть друг, умный, кстати, мужик, профессор. Он вообще считает, что страсть людей сближает, а любовь наоборот. В любви люди пытаются что-то объяснять или придумывать, понимаешь? Нет в любви легкости. А страсть… В ней не нужны слова, они отсутствуют за ненадобностью.

– Ну да, так и есть. Знаешь, мы вроде бы встречались в отеле, в номере, в одном и том же, а такое ощущение, что целую жизнь вместе проживали. – Катя снова зарыдала. – Невозможно это объяснить. Тело нельзя обмануть. Значит, нас что-то большее объединяет? Что-то настоящее… Хотя, возможно, я просто все придумала, а ему вообще наплевать.

– Ну, хватит уже рыдать. Захотите порадовать друг друга, я думаю, он всегда за будет. Знаешь, химия тоже не часто встречается. Редкость. А секс без химии хуже спорта. Никуда он не денется.

– Не хочу я обманывать. Мне от этого плохо. Понимаешь, плохо. Перестаю понимать, где я настоящая.

– Катя, дорогая, тебе нужно с собой разобраться. У нас ведь все взаимосвязано, и эти твои романтичные свидания тоже даны для чего-то. Не просто так. Как урок. Возможность что-то понять.

Несколько ночей Катя почти не спала. Уходила в гостиную и рыдала, надевала наушники и слушала классическую музыку, Шопена или Шумана, отчего ее рыдания становились какими-то более осмысленными и объемными, как она сама считала. Утром Станислав пробовал ее будить, но она ссылалась на то, что работала всю ночь по новой экспозиции и только в пять заснула.

– На работу к часу, дай мне еще поспать, – пыталась она оправдаться.

Он сам себе готовил завтрак и уходил. А Катя снова рыдала, пока на пятый день, как ей показалось, у нее не закончились слезы, и тогда она решила начать новую жизнь.

Через неделю ночью Даниил снова пришел к ней, словно в кинотеатре с 3D-эффектом, и Катя ощутила запах его тела, волос. Он как будто лежал на ней и гладил ее по голове. Что же делать? Она смотрела на себя в зеркало, смотрела, и впервые ей было не жалко себя, ей хотелось понять почему… Вернее, как это случилось, что ее счастье все время от кого-то зависит? Вот он сидит сейчас где-нибудь, пьет кофе и радуется жизни, а она рыдает.

«Вот и чудно, – уговаривала она себя. – Еще немного, и можно будет совсем его забыть. Таня права, нужно в себе разобраться. Пора на другой уровень переходить. И вообще, почему от кого-то должно зависеть мое настроение, самооценка? Почему я так легко все время себя кому-то отдаю?» Она представила, как достает свое сердце, тщательно прячет его в шкатулку и закрывает маленьким ключиком. Эта картина даже развеселила ее.

Чтобы окончательно забыться, Катя поехала на несколько дней к сыну, ночевала на неудобном диване в гостиной, с радостью ждала его после работы с ужином. Потом они гуляли вместе, болтали, и она гордилась тем, что этот сильный, обаятельный парень – ее сын.

«Еще немного, – говорила она себе. – Неужели я настолько для него ничего не значу, что он с легкостью вычеркнул меня из своей жизни? И снова это слово – легкость! Ле-е-егко-ость, – медленно повторяла она. – Легкость… Быть легким – это значит быть собой. Ненавижу, – подумала Катя. – Главное, переключиться на что-то другое», – тут же остановила она себя.

И все же ночью он снова явился к ней, и Катя чувствовала запах его кожи, который так любила, и нежные прикосновения, которые уносили ее в другие галактики.

– Все пройдет. – Катя посмотрела в зеркало. – В конце концов, чем я хуже дикарки, бегущей с волками. La loba[24] – произнесла она медленно и улыбнулась своему отражению. – La Loba…

Павлины

Каждый живет, как хочет,

и расплачивается за это сам.

Оскар Уайльд

Сергей сидел у барной стойки кафе DE PARIS, в самом центре площади Казино. Излюбленное место встреч местной публики: единственное, где нет перерыва на сиесту. Легкий бриз доносился с берега, обдавая прохладой его небритое лицо. В Ниццу он прилетел рано утром и добрался на белоснежном «мерседесе» до своей недавно приобретенной виллы на окраине Монте-Карло. Забросил вещи и отправился гулять. Он чувствовал себя счастливым или вполне счастливым. Иногда Сергей отмечал, что присутствие другого человека лишало его гармонии, заставляло сравнивать себя с этим другим персонажем, о жизни которого он ровным счетом ничего не знал. Даже когда он плавал в бассейне в фитнес-клубе, куда ездил несколько раз в неделю, и рядом кто-то старательно упражнялся кролем на соседней дорожке, Сергей тут же неосознанно начинал соревнование, и дух соперничества уничтожал удовольствие от процесса. И так было во всем. Вроде счастлив – а вроде нет.

– Qu’est-ce que tu veux?

Фразу «Чего желаете?» по-французски он уже вполне узнавал. Серж (так он теперь себя называл) поднял голову и внимательно посмотрел на бармена – мужчину со жгучими черными волосами (вероятно, крашеными). В лучах солнца они отсвечивали синевой воронова крыла. Бармен улыбнулся, отчего вокруг глаз у него сложилось множество мелких морщин.

«Напоминает молодящегося гея», – отметил про себя Серж.

– Champagne, please[25].

Говорить по-французски он все еще стеснялся, хотя и занимался уже пять месяцев с преподавателем. Языки вообще в молодости надо учить, пытался оправдать себя Сергей. По-английски он разговаривал вполне сносно. В его школе, где все было пропитано духом советского патриотизма, казалось, практиковалась идея бесполезности знания иностранных языков, но Сергею нравилась молоденькая учительница английского, она и вдохновляла его учить язык и писать диктанты на отлично.

Теперь у Сержа совсем другая жизнь и другие обстоятельства. А как следствие – другие требования к себе, что, по его мнению, выдавало в нем человека, стремящегося к развитию и осознанности, – последнее слово он особенно любил употреблять.

– Бокал или бутылку? – Бармен тоже перешел на английский.

– Давайте пока бокал, а там посмотрим.

Серж забарабанил пальцами правой руки по столу – этим жестом его наградил старший брат Николай. Когда-то у них почти все было на двоих, даже жесты. После школы он поступил в аграрный институт, но неожиданно бросил учебу и загремел в армию. Вернувшись из армии, пошел работать таксистом, а теперь возил директора местного завода. Сергей поначалу во всем ему подражал, но потом… В общем, теперь у каждого была своя жизнь. Уже год, как они не разговаривали. Серж пытался убедить себя, что разговоры и встречи только пробуждают в Николае чувство зависти. А в чем, собственно, был виноват он? В том, что хотел быть лучше и стремился жить достойно, вразрез с детскими установками, будто все материальное не имеет ценности и все зло исходит от денег, которых, как следствие, в его прежней жизни не было.

В воздухе повеяло сладковатым ароматом ванили, и он невольно обернулся. Рядом остановились две длинноногие девушки в мини-юбках.

– See you![26] – сказала одна другой и пошла вперед уверенной походкой.

– Здесь свободно? Позволите? – спросила вторая по-английски, голос у нее оказался довольно приятным.

Сергей не сразу догадался, что обращаются именно к нему.

– Да, пожалуйста, садитесь.

Девушка промурлыкала «мерси» и присела рядом.

– Могу я предложить вам шампанского? – Он не собирался вступать в серьезную фазу знакомства, но слова вылетели как-то сами собой.

– А почему бы и нет? – ответила она на русском с заметным акцентом, как-то по-особому вытягивая гласные. – Вы же русский? – добавила она и окинула Сергея оценивающим взглядом.

– Русский. А что, так сильно заметно?

– Ну, не сильно, конечно. Но заметно.

– Всегда удивлялся. Как можно сразу понять, что человек русский?

– У русских во взгляде что-то особенное есть.

– Да бросьте.

– Есть, есть.

– Русская тоска. Угадал? По мне, так это попросту лень. А тоску придумали, чтобы как-то оправдать природную апатию и нежелание что-то менять. Приходится с ней жить. И весьма неплохо порой.

– Может быть, и так, но есть и другие качества, отличающие русских.

– Какие же?

– Доброта.

– Не буду спорить. Пусть будет по-вашему. Люди – везде люди. Разные. А сами вы откуда? Вы хорошо говорите по-русски.

– Я из Сербии. Знаете такой город – Белград?

– Да, конечно. Он после разделения Югославии стал столицей Сербии. Говорят, красивый город. Сам я не был.

– Красивый. Только жить там сложно.

– Жить везде не просто.

– Возможно, но гораздо приятнее, когда есть выбор и не приходится выживать.

– Да, конечно. Только я думаю, что принцип выживания не что иное, как метафора нашей жизни. Вне зависимости оттого, где мы живем. Так вы покинули родной город в поисках красивой жизни?

– Можно сказать и так. А что?

– Да нет, ничего. Жизнь вообще непредсказуема.

Сергей был родом из Воронежа. Люди там, в отличие от жителей Санкт-Петербурга и Москвы, намного более открытые и наивные – так он полагал. После двадцати лет жизни в Петербурге Сергей мог позволить себе эти сравнения. Бесхитростные – вот, пожалуй, правильный эпитет, точный. Люди могут стремиться к лучшей жизни, получать образование, развиваться, но нельзя уйти от своей сути.

И хотя это стало уже далеким прошлым, он отчетливо помнил все нюансы, связанные с той, чей взгляд сейчас напомнили ему голубые глаза сидящей напротив девушки.

Мать воспитывала их с братом одна и работала медсестрой в две смены, пытаясь обеспечить сыновей. Сережа, от природы спокойный (и даже «неэмоциональный», как о нем отзывалась классная руководительница), тихо мечтал вырваться из окружающей нищеты. Сбежать навсегда от мутного бульона – мать приносила его каждый раз из больницы вместе с кислым картофельным пюре. Хотелось сбросить с себя стоптанные, с заломами ботинки и штопанные на пятках носки, что вечно торчали из-под коротких брюк. Всего этого он стыдился. И, войдя в пубертатный период, с раздражением обвинял мать – которая, казалось, вся съежилась от хронической усталости. И трагической невозможности изменить серые, землистые цвета привычной жизни и въевшиеся в кожу тени под глазами, очертившие безнадежностью ее когда-то лучистый взгляд.

После того как мать умерла, Сергей решил, что с прежней жизнью в Воронеже его ничто не связывает. Он и до этого, когда приезжал навестить ее, чувствовал отстраненность и даже жалость, переходящие в чувство вины. Все снова напоминало о лишениях и обидах, которые, несмотря на сегодняшнюю жизнь, были его неотъемлемой частью.

С Николаем они прекратили всякое общение после одного случая в Воронеже, когда мать была еще жива. Они тогда выпили здорово, и тут все и полезло густой пеной озлобленности. Сергей вдруг выдал то, что давно в себе таил: сказал, мол, презирает существование брата и его смирение с этой нищенской жизнью. Николай ничего не ответил, но с тех пор в их отношениях что-то необратимо изменилось.

Возможно, было даже к лучшему, что с отцом они не общались – присутствие этого алкоголика не взрастило одних комплексов в мальчиках, но сформировало другие.

Сергей донашивал вещи за Николаем, и в какой-то момент это превратилось в настоящую трагедию для него – глубоко личную, как и все трагедии. Тогда в Воронеже он стеснялся своих стоптанных туфель с поцарапанными носами и слишком коротких брюк, из-под которых торчали свернувшиеся гармошкой серые носки. В восьмом классе он влюбился в Таню, девочку из параллельного класса. В ней чувствовалась какая-то беззащитная трогательность, что почему-то очень сильно нравилось ему. Хотелось ее защитить от грубого и несправедливого мира. Сергей исподтишка наблюдал за ней во время большой перемены, когда все обычно толпились в столовой. Однажды он даже набрался смелости и решил проводить ее до дома. Вышел вместе с ней из школы и зашагал рядом. Долго собирался с духом, чтобы сказать заготовленные слова. И наконец выпалил на одном дыхании: «Можно я тебя провожу?» Таня повернула к нему свое трогательное личико, посмотрела на его стоптанные ботинки (так ему тогда показалось) и спокойно сказала: «Я сама знаю дорогу. Пока!» Сережа так растерялся, что еще какое-то время просто стоял посреди улицы.

Он так и не женился. Женщины всегда подозревают в чем-то мужчин за тридцать, которые ни разу не были женаты. А он, со своей стороны, подозревал теперь всех женщин в меркантильном интересе к его статусу и деньгам, в коих с тех пор, как стал владельцем крупной компании, Сергей не нуждался.

– Так как насчет шампанского? Не передумали? – Вопрос девушки вернул его к реальности.

– А как насчет того, чтобы продолжить наше знакомство сегодня вечером? Приглашаю вас в гости на ужин. И, кстати, может быть, перейдем на «ты»?

– На «ты» перейдем, а насчет ужина не уверена. У меня на сегодняшний вечер другие планы.

– Жаль. Тогда, может быть, завтра?

– Завтра я тоже занята.

– Я тебе совсем не нравлюсь?

– Почему же? Ты симпатичный.

– Тогда в чем же… – Сергей не закончил фразу, потому что девушка перебила его:

– У меня действительно другие планы.

– Ну хорошо, понял. А можно поинтересоваться, кем ты работаешь? Такая деловая, вся в планах.

– Конечно можно. Я антикризисный менеджер. Помогаю людям в сложных ситуациях.

– Ты врач? Психотерапевт?

– Можно и так сказать… – Она немного подумала и спокойно добавила: – Хорошо, считай, что уговорил. Ради тебя я изменю свои планы на сегодня. Это будет стоить три тысячи евро.

Серж осознал всю нелепость своего романтического настроя. Ну что же, зато это не отказ в чистом виде. За все в жизни нужно платить, и за красоту – тем более. Оно и к лучшему: без вечных женских игр и манипуляций.

– Хм, ладно. Диктуй телефон!

Она покопалась в сумочке – пальцы у нее были тонкие и красивые – и протянула визитку. По-видимому, этих визиток у нее имелось достаточно, на любой случай. На карточке мелким курсивом стояло золотое тиснение русскими буквами: Мила Розе.

Наконец-то официант разлил холодное шампанское с веселыми пузырьками, похожими на молекулы. Они подняли бокалы в виде тюльпанов.

– За жизнь. – Сергей посмотрел Миле в глаза. – И за ее непредсказуемость.

Захотелось спросить свою новую знакомую: «А как же так случилось, что ты сейчас здесь?!» Но Сергей вовремя удержал себя от столь нелепого вопроса. Да и что, в сущности, случилось-то? Быть дорогой проституткой на Лазурном Берегу уже давно считается престижным. И чем еще могла заниматься Мила – с ее идеальным загаром, безупречными ногами, так сладко пахнущая ванилью, – чтобы получать доход, отвечающий ее жизненным запросам?

Впрочем, очень скоро Мила разговорилась сама. Рассказала, что живет здесь уже несколько месяцев, снимая с подругой на двоих небольшую, но уютную квартиру. Уже обустроилась, освоилась. И все, в общем-то, шло неплохо. Во всяком случае, перспектив для себя она видела гораздо больше, чем в Сербии, откуда уехала с одним небольшим чемоданчиком вместе с Кристиной (так звали вторую длинноногую красавицу). Сначала они прожили полгода в Париже. Уже потом, набравшись смелости и опыта, решили перебраться в Монте-Карло: и климат лучше, и богатых клиентов больше.

Мила улыбнулась, и только сейчас Серж заметил на ее зубе небольшой бриллиант, переливающийся радугой.

– Ну, за тебя и твой успех! – сказал он совершенно искренне.

* * *

Когда Сергей покинул кафе, ленивые облака все так же стояли в высоком голубом небе. Это напоминало полотно Клода Моне «Дама с зонтиком». Серж шел по улице и смотрел на людей. Почти каждого из них можно было отнести к избранным. Таковыми они себя и считали, не всегда признаваясь в этом окружающим, чтобы не показаться снобами. Хотя многим такое даже нравилось: смотреть на окружающий мир чуть свысока, демонстрируя свою избранность и исключительность.

Пожалуй, Монте-Карло – именно то место, оказавшись в котором можно предположить, пусть даже и ненадолго, что жизнь удалась. Во всяком случае, достигла того уровня социальной принадлежности, когда с уверенностью можно сказать, что ты перешел черту, за которой осталось коллективное восприятие действительности. Тем более если ты – владелец виллы в колониальном стиле, свой среди этих избранных, на кого еще недавно смотрел с завистью и недоверием. Как приятно наслаждаться бокалом вина и рассуждать о том, кому приписывать победу – самому себе или судьбе? А может быть, заботе Создателя?

В среднем триста дней в году в Монако светит солнце. Подобное обстоятельство тоже резко отличает в выгодную сторону самое крошечное монархическое государство, скажем, от красивого, но холодного и промозглого Петербурга, где солнце вовсе не балует жителей.

Серж снял туфли. Ноги погрузились в мягкий песок. Именно такое ощущение он представлял себе раньше, когда работал допоздна без выходных и отпуска.

К семи вечера он пешком добрался до виллы и только теперь почувствовал, что прошел не так уж и мало – тянущая боль приятно отзывалась в ногах. С каким-то внутренним предвкушением и гордостью – за то, что удалось сделать, за весь свой путь! – Сергей вставил ключ в резные чугунные ворота. Калитка бесшумно открылась. В то же мгновение аллею до самой виллы осветил мягкий свет фонарей.

В воздухе стоял густой запах эвкалиптовых деревьев. А еще, едва уловимый, – от цветущих розовых кустов. Он впервые был на вилле один. Мишель и Энрике – французская пара, присматривавшая за домом, – уехали на неделю в Прованс: матери Мишель поставили какой-то неутешительный диагноз и нужно было определиться, как быть дальше. Они договорились, что на вилле пока будет прибираться сестра Энрике. От приготовления завтраков, обедов и ужинов Серж отказался. Решил, что вокруг много всяких заведений, а что-то легкое он и сам с радостью себе приготовит.

На какой-то миг Сергей даже забыл обо всем: что находится в Монте-Карло и что скоро придет очаровательная в своем цинизме девушка Мила. Захотелось просто поспать. Заснуть и не видеть никаких снов – ни цветных, ни черно-белых. Просто спать.

Сергей лежал на диване и разглядывал картину – как ему казалось, ласточку или же просто две резкие линии, создающие некое подобие птицы на голубом фоне. Приобрести полотно ему рекомендовал дизайнер – за огромные деньги целый год тщательно формировавший изысканный стиль в его новом доме. Дизайнер имел связи со всеми серьезными искусствоведами в Европе и США, поэтому предлагал своим клиентам вовремя инвестировать деньги в актуальное искусство.

Еще одна картина висела в спальне и тоже изображала подобие ласточки в полете, только уже на желтом фоне. Серж купил эти работы исключительно потому, что ему напели что-то про «выгодное вложение свободных средств». Отчасти так и случилось: у художника, выходца из Китая, прошла персональная выставка в Нью-Йорке, и теперь цена на его работы возросла, как часто происходит после таких событий.

Сергей внимательно изучал ласточку (или перевернутый циркуль – можно и так посмотреть), и ему нравилось то, что, вглядываясь в работу, он абсолютно ничего не испытывал. Возможно, именно подобная «возникающая пустота» и являлась творческой удачей художника, объясняющей его успех.

От мыслей о современном искусстве отвлек звонок. Серж нажал кнопку в стене. Аллея снова осветилась: стало заметно, как вверху хаотично летают мошки. Две идеальные, в блестящих черных босоножках, ноги, принадлежавшие Миле, грациозно вышагивали по аллее.

– Пры-ывет! – пропела она, на сербский манер огрубляя русский «и».

На ней было короткое черное платье – такое обычно надевают стройные женщины, знающие себе цену.

Серж улыбнулся и где-то внутри уже пожалел, что затеял подобную интригу. Он чувствовал себя уставшим. Мысли о том, что теперь, хочешь не хочешь, придется производить впечатление, пусть даже и на проститутку, неприятно свербили в голове.

Он хотел спать, а не что-то кому-то доказывать. Но позволить себе признаться в этом не мог. И потому вскоре и сам не заметил, как очутился в объятиях Милы. Она оказалась опытной в своем деле и все устроила сама, в лучшем виде, довольно умело изображая, что ей и самой сейчас – просто волшебно. «А может, и вправду так?» – с надеждой подумал Серж.

Когда она ушла, он с некоторым сожалением закрыл за ней дверь. Вот ведь как бывает – только что был не рад ее присутствию, а теперь жалеет о ее уходе. Спать расхотелось, и он вышел в сад, где на нескольких клумбах росли небольшие цветы, похожие на незабудки, свисавшие пышными гроздями и распространявшие нежный аромат. Сел на скамейку. Небо – такое черное, словно вот-вот провалишься в бездну! – усыпали мерцающие звезды.

Серж достал сигару и закурил. Прикрыл глаза.

В это самое мгновение он услышал отвратительный крик. Потом еще и еще. Он вдруг понял, что слышал эти звуки и раньше, просто раньше они его так не раздражали. Звуки, похожие на кваканье лягушек под Воронежем, только намного сильнее и интенсивнее, слышались где-то за забором.

Его передернуло. Что за мерзкие крики? Какое существо способно их издавать?

Серж выбросил сигару и вернулся в дом. Налил себе виски и щелкнул пультом телевизора. Нашел какой-то боевик и удобно устроился на диване. Включив звук на полную громкость, он на непродолжительное время погрузился в жестокие драки. Потом выключил телевизор, повернулся на бок и прикрыл подушкой уши. Через какое-то время усталость взяла свое, и Серж заснул.

Во сне он увидел брата. Николай стоял перед их старым домом и молча смотрел на него.

Из сна Сергей вынырнул мокрый, с ноющей головной болью. Перевернулся на спину и снова услышал крики, которые, как ему теперь казалось, сливались в один истошный вопль.

Он включил свет и босиком прошел на кухню.

Окно было закрыто, и даже несмотря на это он слышал, как там, снаружи, кто-то кричит. Эти звуки проникали в дом и заполняли собой все пространство. Да что же это такое?!

Серж открыл шкаф и нашел «Цитрамон» – единственные таблетки, которые помогали ему от головной боли. Выпил сразу две. На руках все еще чувствовался запах Милы.

Какое-то время он бесцельно простоял на кухне и затем отправился в ванну. Надо принять душ! В просторной ванной, уложенной мелкой плиткой в мавританском стиле, окон не было. Серж закрыл дверь и наконец-то почувствовал себя в тишине и безопасности. Включил воду и встал под горячие струи.

Только через полчаса он заставил себя наконец выйти из душа. Зеркало в ванной запотело. Серж вытер его полотенцем и с удивлением посмотрел на свое осунувшееся, обросшее щетиной лицо.

Вернувшись в кухню, он поставил свой любимый плейлист: «Бон Джови», «Аэросмит», романтический рок – музыка девяностых, с которой он вырос и к которой привык. Сварил кофе. Взял в руки изящную чашку с блюдцем, распахнул дверь в сад.

Свежесть утра, сотканную из множества запахов, снова разрушили крики. Нет, это черт знает что! Просто невозможно терпеть! Нужно хотя бы понять, что это и откуда.

Крики явно доносились с соседней виллы. Сергей прошел вдоль массивной стены, отделявшей участок соседа, и увидел в конце несколько выступов, по которым при желании мог забраться. Ухватившись за выступ он уперся ногами в стену и дотянулся до края.

По зеленой лужайке с коротко стриженной травой расхаживали павлины. Он сосчитал их – павлинов было двенадцать. Птицы с переливающимися хвостами, которые они с завидной периодичностью раскрывали, словно красуясь друг перед другом, ходили по траве, вытягивая вперед аккуратные головы с коронами, и время от времени издавали отвратительные вопли. Вот так и днем и ночью?!.

Сергей нервно засмеялся и чуть не свалился. Вот ерунда какая! Купил себе роскошную виллу, а тут соседские павлины не дают тебе жить. Разве не смешно?

В двенадцать часов появилась обещанная помощница – невысокая, крепкая женщина с суровым выражением лица, – и Серж ушел из дома. Целый день он бродил по набережной, заходил в кафе, пил кофе, шампанское, снова кофе и потом коньяк. Смотрел на людей, без всякого интереса, скорее с раздражением. Они беспечно беседовали, смеялись и казались ему какими-то неестественными. К вечеру он проголодался и зашел в ресторан, в котором для него с трудом нашли свободное место.

Люди сидели так близко друг к другу, что до Сержа доносилась неприятная смесь запахов – духов, человеческого пота, приготовленной пищи. Головная боль снова украдкой вползла в наступающий вечер, а козий сыр, который Сергей ненавидел, окончательно испортил настроение. Есть расхотелось, и гулять тоже.

Он вернулся на виллу. Сестры Энрике уже не было. Серж включил почти на полную громкость какой-то боевик и заснул с пультом в руке.

Следующие пару дней он провел в каком-то дурмане. Встав на весы, Сергей обнаружил, что потерял в весе. Лицо его осунулось, к тому же от повышенного давления лопнул сосуд в глазу, и теперь тот невыносимо чесался.

Утром третьего дня Серж пил кофе и, когда очередной резкий крик прорвался через композицию «Бон Джови», не сдержался и бросил чашку в стену. Было еще только десять часов, но он открыл бар и достал бутылку виски. Запустил руку в карман, чтобы достать сигареты, и нащупал визитку. Мила Розе! В самом деле – почему бы и нет?

Он набрал ее номер.

– Привет! Слушай, тут такое дело…

– Что-то случилось?

– Пока нет, но может случиться. Я тут вообще с ума сошел. Но ты не смейся. Понимаешь, у меня тут на соседской вилле павлины, целая стая павлинов.

– Павлины?

– Да, павлины. Так вот, они очень громко орут.

– О, – сказала она. – Сочувствую.

По голосу Сергей не понял, насколько искренне она говорит.

– Вот я думаю, что теперь делать?

– Расслабься. Мне кажется, ты должен успокоиться.

– Успокоиться? – чуть не взорвался он. – Да если бы я мог успокоиться!

После небольшой паузы она спросила:

– Ты хочешь, чтобы я приехала к тебе?

* * *

Мила – с распущенными волосами, в шелковом сари в мелкий цветочек – сидела у него на кровати скрестив ноги. Вид у нее, как и в прошлый раз, был довольный и томный.

– Да, выглядишь ты, конечно, не очень, – протянула она. – Но не отчаивайся, у меня есть идея. Я думаю, твоему горю можно помочь.

И Мила рассказала, что у нее – вот совпадение! – есть один знакомый. Он ветеринар. Русский, но учился какое-то время в Белграде. И сейчас живет в Монте-Карло. Обслуживает богатых клиентов, и каких только птиц и животных ему не приходилось лечить.

– А он-то тут при чем? – попытался возразить Сергей.

– Как при чем? Он же специалист, понимаешь?

Ей все больше и больше нравилась эта идея, и Сергей понемногу поддался ее воодушевлению.

На следующий день Мила уже была у него дома вместе с ветеринаром Михаилом. Он оказался толстым очкариком, похожим на раскормленного мопса, с такими же короткими ногами и распухшим носом. Некоторое время он наблюдал павлинов со стремянки, принесенной Сергеем, а потом сказал:

– Собственно, все понятно… Что именно вас раздражает в этих павлинах?

– Как что? Голос у них омерзительный.

– Так-так. Ну что же, в таком случае нам надо устранить эту причину.

– Я не очень понимаю. Может быть, вы объясните?

– Объясню, все объясню…

– Мальчики, может, вернемся в дом? – сказала Мила.

В коротких белых шортах и кедах она выглядела просто очаровательно.

Они вошли в дом, и ветеринар объяснил. Более того, он прочитал целую лекцию о павлинах. Что в Индии они считаются священными птицами и что родина павлинов – острова в Тихом океане. Первыми в мире об этих прекрасных птицах узнали голландские мореплаватели, которые и привезли их в Европу. Михаил сделал небольшую паузу и добавил, что эти конкретные павлины относятся к особо крикливому виду, выведенному чуть ли не египетскими фараонами. А закончил все тем, что нужно сделать павлинам соседа небольшую операцию. Вроде как «поставить скобу на их связки».

– Вы серьезно это?

Сергей с недоумением смотрел на Михаила. Какая ерунда! Удалить двенадцати павлинам связки, и чтобы они при этом не сдохли, а его не посадили за вторжение на чужую виллу!

– Не удалить, а всего лишь сделать укол, – поправил Михаил.

– Но как вы себе это представляете – технически? Мы что, залезем туда, украдем птиц?..

– Это не понадобится. Я заметил, что в одном месте ваши участки разделяет железная решетка с калиткой. Мы ее откроем, и очень скоро все павлины сами перебегут сюда. Поверьте, я сумею их приманить.

– Так, допустим. А потом?

– А потом я сделаю им уколы, и они вернутся обратно. Безголосые.

Сергей задумался.

– А если я откажусь?

– Ну, это вам решать. – Михаил поправил очки. – Понимаете, я изучил данный вопрос. У этой породы павлинов очень неприятная особенность. Есть павлины, которые кричат только в брачный период, но это, увы, не ваш случай. Если вы откажетесь от моих услуг, боюсь, вам придется жить с этим криком всегда. Помните такой мультик из советского времени, про барона Мюнхгаузена? Он там все повторял: «Спой, птичка. Спой…» Вот та и спела. Как раскрыла клюв, барон аж слетел с балкона!

Михаил засмеялся, и его очки опустились ему на переносицу.

«Как же этот чудила свои осмотры-операции делает в таких очках?» – пронеслось в голове у Сергея. Но вслух он сказал:

– Да, что-то припоминаю такое. Хорошо, я согласен.

* * *

Михаил пришел в два часа ночи с помощниками, двумя молодыми парнями.

– А это кто? Тоже ветеринары? – спросил Сергей.

Мила шепнула ему:

– Какая тебе разница? Кто-то же должен держать павлинов?

Они вошли в дом. Сергею вдруг показалось, что все это дурацкая затея. Он уже начинал жалеть, что согласился.

– Ты что пить будешь? – спросил он Милу.

– А что есть?

– Все есть: шампанское, вино, виски, коньяк.

– Что-то не хочу сегодня шампанского. Может, что-нибудь покрепче? Я бы коньяку выпила.

– Значит, сегодня наши вкусы совпадают.

Серж достал из серванта бокалы. Разлил коньяк, который из-за своего глубокого медового цвета казался тягучим.

– Мила, а почему проституткой, а не моделью? Ты только не обижайся, ладно? Я не собираюсь тебе мораль читать, просто интересно. Ты же красивая очень… И ноги у тебя как у Терпсихоры.

Мила закинула голову.

– А ты их что, видел? Ноги Терпсихоры.

– Она ведь муза танца. Так что у нее априори должны быть красивые ноги. А вообще-то, видел – в музее каком-то.

Мила сделала глоток.

– Ароматный коньяк.

– И все же: почему?!

– Да как-то само вышло. Мне было восемнадцать, вот только исполнилось. Мы с подругой, моей ровесницей, накрасились, надели короткие юбки и пошли в один отель. Там, в Белграде. А дальше все само собой случилось… Подошли мужики, видно было, что при деньгах, ну и поехало. Может, мне всегда казалось, что это более легкий путь для женщины достичь чего-то в жизни. И потом мне очень не хотелось повторить судьбу матери. А на ровесников я и не смотрела. Что они могли мне дать – кроме пустых обещаний?

– Ну, я тоже когда-то считался молодым. Молодость не порок. К тому же она очень быстро проходит.

Сергей изобразил улыбку и протянул бокал, чтобы чокнуться с Милой.

– Вот только не надо, прошу тебя. Меня вполне все устраивает и даже больше. Может быть, я рождена именно для этого. Как гейша какая-нибудь…

– Главное, чтобы каждый чувствовал себя гармонично. Кстати, как там у Михаила дела? Не хотелось бы скандала.

– Да не будет никакого скандала! – засмеялась Мила. – Миша – ветеринар от Бога! Вот увидишь, скоро твои павлины перестанут орать.

– Жаль, что нельзя так с женщинами поступать. А то бы его признали гением всех времен. Шучу… Кстати, ты замуж не хотела? За нормального мужика?

– А такое возможно: нормального мужика, да в наши-то дни?

– Но многие находят.

– Да, находят. Как у Монтеня: «Не достигнув желаемого, они сделали вид, что желали достигнутого».

Через три часа в комнату вошел Михаил.

– Принимайте работу! Уф! Вот теперь я тоже выпью.

Сергей сразу оживился.

– Виски или коньяк?

– Давайте виски. Ну что же, операция прошла успешно – птичьи вопли вас больше не побеспокоят.

– Серьезно? – Серж налил в широкий бокал виски. – Неужели такое возможно?

– Возможно. Особенно если за дело берутся настоящие профессионалы. Ваше здоровье!

Они вышли в сад, и тишина летнего вечера окутала их. Крика действительно не было.

– А они там того… не померли?

Михаил довольно рассмеялся.

– Нет, с павлинами все в порядке! Можете не беспокоиться.

Гонорар ветеринара и двух помощников составил пятнадцать тысяч евро. Но птицы больше не кричали.

* * *

Через пару дней к Сергею заглянул сосед и пригласил его в гости. Когда Серж понял, что к нему заявился сам хозяин павлинов, он насторожился, но тот ни словом не обмолвился о замолчавших птицах.

– Приходите сегодня на ужин! У меня прекрасный повар. Всюду вожу его с собой. Кстати, вы очень хорошо говорите по-английски. Познакомимся, поболтаем.

«Почему бы и нет?» – подумал Серж и улыбнулся:

– С удовольствием приду.

– Вы женаты, у вас есть подруга? – продолжал сосед. – Берите ее с собой!

– Не женат. Пока. А подруга есть.

– Вот и берите ее. Жду вас!

Сергею показалось, что он где-то видел это лицо, и спустя некоторое время он понял где. Его сосед был в списке журнала «Форбс», и он даже читал о нем статью.

Сергей набрал Милу, и та почти сразу ответила.

– Привет! Не хочешь пойти со мной на ужин к соседу?

– Соседу?

– Не поверишь, но приехал хозяин павлинов.

Мила рассмеялась.

– Когда, сегодня? Даже не знаю. Ну ладно. Пойдем.

– Жду тебя в семь. Заехать за тобой?

– Не надо, сама доберусь.

И она добралась – нарядная и благоухающая. Сергей был рад, что они пойдут вместе на этот ужин, и кто знает, что случится потом. Мила взяла его под руку, и они ступили на аллею, почти как пара.

Павлины продолжали гордо носить свои живописные хвосты. Они расхаживали по лужайке, беспомощно раскрывая немые рты. Мила ущипнула Сержа за руку, и он с трудом подавил смех, вспоминая сюрреалистическую ночь с Михаилом и его помощниками.

Сосед, его звали Том, встретил их с улыбкой, которая бывает только у американцев. Такая улыбка олицетворяет мечту – мечту, к которой сам Сергей так стремился всю свою жизнь.

– Как я рад! Проходите! Как я рад!

Том внимательно посмотрел на Милу и поцеловал ее руку. Она заулыбалась, и Сергей снова отметил крошечный бриллиант в ее зубе.

– Что будем пить?

– Шампанское, – уверенно сказала Мила.

– Прекрасный выбор! Холодное шампанское. Особенно первый глоток, что может быть лучше?

Мила снова заулыбалась, а Том как-то вызывающе задержал взгляд на ее декольте.

– У вас прекрасная улыбка!

Серж почувствовал себя неуютно. Было видно, что Мила понравилась владельцу виллы с павлинами. Нет, конечно, Сергей знал, чем занимается Мила. И в том, что она производила такое впечатление на мужчин, не было ничего удивительного. Но почему-то ему это показалось неприятным.

Повар-итальянец в белом колпаке раздавал задания двум официантам.

– Прошу, прошу за стол!

Том явно гордился своим поваром, и ему не терпелось продемонстрировать его кулинарные таланты.

На столе стояли типичные итальянские закуски. Том сел напротив Милы и во время разговора взял ее за руку. Сергей невольно фиксировал все эти проявления мужской заинтересованности. Мила явно, но совершенно непринужденно подыгрывала ему.

– Чем занимаетесь? – Том наконец обратился к Сергею, но посмотрел на него как-то снисходительно.

– Бизнесом. Продаю термонагреватели.

Сергей хотел продолжить, но Том перебил его:

– В России разве есть бизнес? Там же все аффилировано.

– Ну, не до такой степени. Бизнес есть даже в Африке. – Серж почувствовал, что чувство неприязни в нем начинает разрастаться.

– Не обижайтесь, просто в России всегда все как-то чрезмерно.

– Я и не обижаюсь.

– Знаете, я очень редко бываю в Монте-Карло. Раза два в год. Жена купила павлинов. А они… Ну, знаете… Кричат. А вчера, представьте, приехал – а они молчат. Просто невероятно. Не знаю, что случилось, но… Просто фантастика!

– Повезло, – сказала Мила.

– Да, мне вообще везет. Здорово, что эти павлины перестали орать. Я раньше сюда прямо ехать не хотел, но теперь… – Том снова посмотрел на Милу. – Теперь, я думаю, все изменится.

После закусок Сергей сослался на головную боль и попрощался. Мила непринужденно кивнула ему. Том, казалось, был просто счастлив, что сосед уходит.

Гулять Сергею тоже не захотелось. Он пришел домой, лег на диван и посмотрел на картину китайского художника.

Надо будет ее продать. Или не продавать? Нет, все-таки надо продать.

Сергей достал телефон и нашел в контактах номер Николая. О чем они будут говорить, если он сейчас позвонит? Звонить? Или нет?

Голос

Счастье точно самоутверждение жизни в собственной правоте.

Симона де Бовуар

Станислав плотно закрыл дверь комнаты и повернул ключ. Несмотря на то, что в квартире никого не было, он заперся. Достал из ящика стола «Айпад» и ткнул пальцем в папку под названием «Важное». В хронологическом порядке в ней хранились двенадцать фотографий. Все они были связаны с Парижем. «Айпад» он купил специально, чтобы перенести туда фотографии, которые со временем стали темнеть. Он боялся, что с ними может что-то случиться. Станислав сосредоточенно смотрел на первый снимок, и ему начинало казаться, что он вдыхает запах Елисейских Полей, свежих круассанов, крепкого кофе и мужского одеколона. Нарядный флакон с парфюмом, почти полный, тоже хранился в одном из ящиков стола. Он иногда пользовался одеколоном дома, словно совершая небольшое преступление. Как если бы французский одеколон – драгоценный подарок от Элен, такой же невероятный, как и все, что происходило тогда в Париже, – попал в его комнату, в дальний ящик, контрабандой и теперь его нужно всеми силами скрывать.

У О’Генри есть рассказ под названием «Дороги, которые мы выбираем». В какую бы сторону ни поворачивал человек на распутье – судьба найдет его в любом случае. И случится то, что должно случиться.

Станислав не считал себя фаталистом: не верил в судьбу, в предначертанность событий. Красивая легенда о богинях судьбы мойрах, следящих за ходом человеческой жизни, оставляла его равнодушным. Он знал, что не может ничего изменить в своей жизни. Да он и не хотел. Прошлое стиралось, как что-то эфемерное, как будто и не связанное с ним. Он часто вспоминал какие-то фрагменты и наблюдал за событиями со стороны, как смотрят кино – переживают, смеются, но понимают, что это только кино.

Все имевшее для него ценность осталось в прошлом. Разве что собственным кабинетом Станислав немного дорожил: ведь он буквально отвоевал его в тяжелых и продолжительных боях. Когда переехали в новую квартиру, его жена, Вера, заявила, что в большой комнате расположится гостиная, в маленькой – спальня, а в угловой – музыкальный салон.

– Поставим, наконец, фортепиано с удобствами! – оживленно щебетала жена. – Ведь инструменту необходим простор!

Веру нисколько не смущало, что за годы совместной жизни она ни разу не сыграла на фортепиано для мужа – ни пьески, ни этюда. Будучи учительницей музыки, фортепиано она ненавидела.

– Ох уж эти дети… – Тут Вера хмурилась. – Совсем не слушают. Стараюсь, играю, а им все равно! Такое отношение меня расстраивает, понимаешь?

Возможно, имелась и другая причина. Станислав все понимал, но поступил по-своему. Купил письменный стол, книжные стеллажи, небольшой диван. Когда стоял на подоконнике и укреплял карниз, вошла Вера. Стала кричать, что Станислав эгоист и он ей больше не муж. А еще он – бездарность, не в состоянии заработать на кусок хлеба – может убираться куда угодно, раз разбил ей сердце и испортил жизнь. Все эти годы она, мол, кормит, поит и оплачивает коммунальные счета мужа, а тот лишь ведет асоциальный образ жизни.

В своей истерике высказала жена и главную претензию: именно из-за Станислава она потеряла ребенка. Если бы в тот злополучный день он не отправился на вечернюю халтуру, все могло бы сложиться по-другому. Строители тогда привезли материалы для ремонта квартиры. И она подняла тяжелый пакет с цементом. Потом несколько дней лежала в больнице… Но было поздно.

Станислав, как и всегда, не возражал и не спорил. Конечно, никакого асоциального образа жизни он не вел. Честно ходил на службу, отдавал всю зарплату жене. У него не имелось ни тайных банковских счетов, ни заначек под стопками книг. Но в чем-то Вера была права: он жил сам по себе.

И на сей раз он ничего не ответил жене, а просто включил дрель. Победитовое сверло мягко врезалось в бетонную стену. Вскоре он установил карниз и повесил гардины – те самые, темно-коричневые, цвета горького шоколада.

С тех пор кабинет стал для Станислава тем местом, где он мог оставаться наедине со своими воспоминаниями. Он снова мог дышать, жить и даже улыбаться, садился к столу и доставал из ящика «Айпад». Смотрел фотографии, что отправляла ему Элен, пытался представить выражение ее лица, когда она старательно выводила по-русски: «Всегда буду помнить тот вечер!»

Станислав увидел в окно жену – она шла с недовольным лицом.

В последние два года Вере нравилось считать себя очень-очень больной. Она вдруг обнаружила у себя аллергию на все виды электромагнитного излучения. Теперь в доме не допускалась работа любых электроприборов: телевизора, радио, компьютера и даже сотового телефона.

Сначала он даже пытался объяснять ей физические законы. Хотел доказать, что электромагнитная волна проходит сквозь стены, а раз жену не беспокоят ноутбуки соседей, то у нее все в порядке. Но Вера оставалась непреклонна: больна – и точка! И вообще она может теперь жить исключительно среди экологически чистых материалов. А потому – срочно нужны стулья из бука, натуральная шуба на подкладке из шелка, родниковая вода и фермерские продукты. И никакой мобильной связи, а также интернета в пределах досягаемости! Мол, невыносимо страдает от разрушающих волн. (Тут она обычно хваталась за горло, словно начиная задыхаться.)

Станислав пытался что-то объяснять – жена не слушала. Однажды он даже решился объявить, что больше не может так жить, а потому – уходит. С решительным лицом вошел в комнату и увидел, что Вера лежит на диване и безутешно рыдает. Она выкрикивала горькие фразы о потерянном ребенке. И о том, что он ее не любит. А в довершение – уже порядком приевшиеся угрозы, что она покончит с собой: выбросится из окна, выпьет ртуть.

На следующий день шубу пришлось купить, причем в кредит – актеру провинциального театра не светят баснословные гонорары. К тому же мутон оказался для жены слишком грубым, кролик – недостаточно теплым, а ондатр – так вообще «сплошным уродством». В итоге Вера стала владелицей превосходной канадской норки, голубой, как мечта.

Иногда они гуляли по парку. На большой ледяной горке дети катались на санках. В новой дорогущей шубе жена нахмурившись смотрела на их забавы, а потом тихонько плакала дома.

Он не счел нужным сообщить ей, что взялся за отвратительную халтуру, чтобы хоть как-то выровнять баланс. Теперь по субботам и воскресеньям приходилось подрабатывать аниматором в детском клубе, развлекая отпрысков состоятельных горожан. Каждый из беснующихся семилеток имел право выразить недовольство уровнем мероприятия, и тогда владелец клуба вызывал Станислава, грозя лишить гонорара или вообще уволить…

– Я дома! – прокричала Вера из прихожей.

* * *

Станислав открыл на планшете Эйфелеву башню в лучах яркого летнего солнца.

Когда-то снобствующие парижане насмехались над новой достопримечательностью, и Станислав зачем-то тоже усмехнулся.

– Tour Eiffel, – проговорил он вполголоса.

В голове снова зазвучала музыка – какой-то чудак шансонье зарабатывал на жизнь, наигрывая знаменитые французские мелодии. Официант в безупречной белой сорочке и черной бабочке умело разливал шампанское по узким бокалам. Станислав тогда впервые попробовал настоящее шампанское, в ресторане «Жюль Верн». Он сделал глоток и подержал игристое вино во рту, чтобы хорошенько распробовать. Вкус показался странным, немного кислым. Старался не обнаружить неопытности – ведь что он, в сущности, видел в родном Саратове? Родители его, если и пили по праздникам, то предпочитали настойку, которую сами делали из рябины и вишни. А теперь вот кислющий напиток, привезенный из самой Шампани, искрился, словно заигрывая с ним.

Вокруг царил Париж! А напротив сидела она – Элен. Никогда раньше он не видел такого вдохновенного лица. И таких прекрасных, чуть тронутых тушью, миндалевидных глаз в лучах заходящего солнца! А еще губ – отзывчивых на каждое слово.

Она говорила тихо и медленно, как-то по-особенному растягивая слова. А он видел перед собой мерцающую радугу, неожиданно раскрасившую его жизнь. Где-то глубоко внутри обреченно терзало: «Она исчезнет, исчезнет!» Но в тот волшебный вечер она находилась рядом с ним и отражалась в его глазах!

Потом они танцевали. И он несколько раз наступил ей на ногу. Элен поцеловала его нестерпимо нежными губами. От долгого, до головокружения, поцелуя он буквально забыл себя. В тот момент, прозрачный, как всплеск солнца на старой открытке, Станислав ощутил счастье. Сказочные часы, минуты – он отвоевал у всего мироздания! И теперь никто их уже не отнимет.

Когда они сели за стол, она взяла бокал с шампанским и громко сказала:

– За тебя! Ты ужасный танцор, прости… Но у тебя прекрасный голос. Скажи, почему ты стал актером?

Ему было сложно объяснить, почему он стал актером. Сейчас, рядом с ней, он чувствовал себя смелее и увереннее, и все, что с ним произошло, казалось единственно возможным. В детстве, когда его называли Стасиком, он дважды в день проходил мимо памятника Чернышевскому, а потом мимо красивого здания театрального училища. С интересом рассматривал всех, кто весело болтал на ступенях. Особенно, конечно, девушек.

Его родители были довольно далеки от театральной жизни. Его отец и дед были рыбаками, и он тоже тащил вместе с ними снасти, провожал до лодки. А потом дед взял его на первую рыбалку и сказал, что это мужское дело и что он теперь тоже настоящий мужчина.

В наши дни Волга не такая, как сто лет назад: разлившаяся, размеченная красными вспышками бакенов, уже без плотов, без колесных пароходов. Но она все та же – в могучей подспудной тяге. Только потянет с воды – и легче дышать. И плещет жерех – красивая рыбина, будто бы вылитая из серебра.

Волжане вообще не представляют, как люди в городе могут жить без большой реки, без ее силы и поддержки. Все свои беды, невзгоды, душевную тоску издревле несет человек к реке и отпускает вниз по течению.

Мать, Марфа Васильевна, работала на хлебозаводе. На сына она никогда не кричала и голос повысила лишь однажды – когда шестнадцатилетний Станислав явился домой среди ночи. Тогда они выпили с одноклассником Лешей бутылку «Киндзмараули» и потеряли связь со временем.

Именно мать впервые привела его в драматический театр. На сцене шла знаменитая постановка Дзекуна «Жили-были мать да дочь». Станиславу тогда только исполнилось тринадцать лет, и он ровным счетом ничего не понял. Но сам театр его поразил. Он с трудом заснул и все думал о театре, который показался ему необыкновенным, не имеющим ничего общего с реальной жизнью, которой жили его родители.

При театре функционировала студия, возглавляемая тем самым легендарным Дзекуном, главным режиссером. Его спектакль «Мастер и Маргарита» в свое время заставил критиков говорить о Саратовском театре драмы даже в Москве. Впрочем, вряд ли все это имело значение для Станислава – ему просто захотелось быть среди этих людей на сцене, оказаться в их загадочном артистическом мире.

Он поступил в театральную студию – прошел все этапы отборочных туров, с декламацией стихов и этюдом по актерскому мастерству. К тому времени он уже превратился в видного юношу: высокий, от природы широкоплечий, волосы густые и гладкие, отпущенные на модный манер, глаза чистые и голубые, почти прозрачные. Настоящий хрусталик, часто повторяла мама.

Для выступления перед приемной комиссией Станислав выбрал поэму Некрасова «Крестьянские дети» – да-да, именно из нее тот любимый всеми школьниками отрывок: «Однажды в студеную зимнюю пору я из лесу вышел…» Но Станислав не искал легких путей, поэтому зубрил другую часть поэмы. Почему-то никак ему не давалась строфа:

Копатель канав вологжанин,

Лудильщик, портной, шерстобит,

А то в монастырь горожанин

Под праздник молиться катит.

Мать долго и тщательно гладила парадную белую рубашку, а потом старательно выводила четкие стрелы на школьных брюках. У двери она еще раз поправила воротник рубашки и перекрестила сына. В семье все были атеистами, и в церковь она не ходила, но каждый раз перед ответственными событиями крестила сына.

Не то чтобы Станислав сильно волновался, но все-таки чувствовал себя слегка смущенным. Председатель комиссии Александр Дзекун, чуть поразмышляв, вынес вердикт:

– Ну, с эмоциональностью будем работать. А вот за голос готов все простить! Даже то, как вы тут стояли – пень пнем! Сами-то хоть понимаете, что обладаете даром?!

Станислав улыбнулся в ответ. Разумеется, пока еще про дар он ничего не понимал, но слышать такое – всегда приятно.

– Ну вот, хоть ты у нас в люди выбьешься! – сказала мать.

Поступление Станислава в театральное училище казалось теперь чем-то очень естественным, само собой разумеющимся.

Учащиеся театральной студии имели одну привилегию: если выпускной студийный спектакль заслуживал одобрение режиссера и художественного совета, то особо отличившиеся молодые актеры поступали в училище вне конкурса. Выпуск Станислава ставил классику Островского – драму «Бесприданница». Станислав играл почтового служащего, несчастного Юлия Капитоновича Карандышева, и роль поначалу совсем не вызывала у него энтузиазма, словно он на себе ощущал все унижения героя. Ему претила сценическая жизнь небогатого, несчастливого, жалкого чиновника, в итоге выставляющего себя на посмешище. Но в ходе репетиций Станиславу удалось понять и примерить на себя образ маленького человека, так любимый русскими писателями. Станислав понял, как правильно сыграть – и в результате Карандышев превратился чуть ли не в главного героя постановки. На поклонах ему хлопали даже сильнее, чем Ларисе.

Все это Станислав рассказал Элен. Иногда останавливался, чтобы спросить:

– Тебе действительно интересно?

Впрочем, он мог не спрашивать, а она могла и не отвечать. Он все читал в ее глазах, которые стали почти изумрудными от шампанского. Она смеялась, а потом снова спросила:

– Так почему же ты стал актером?

– Не знаю… Возможно, потому, что не стал рыбаком.

* * *

В начале девяностых годов двадцатого века французская разведка решила запустить новую лингвистическую программу. Специальные разработки предназначались для слома границ современного общения. Программа реализовывала то, что уже давно будоражило умы фантастов: проект ученых делал возможным понимание любого языка. В России представители программы работали в Ленинградском университете и Институте имени Бонч-Бруевича. Предстояло найти подходящий тембр голоса, способный озвучить весь русскоязычный ряд. Выбирали среди большого количества голосов – из обширной звуковой картотеки. Время шло, но руководители проекта все никак не могли отыскать подходящий голос.

Станислав уже окончил театральное училище, работал, кое-где снимался и несколько раз приезжал в Санкт-Петербург на запись радиоспектакля «Дядя Ваня» по Чехову. Услышав голос Станислава в спектакле, профессор Седов, руководитель лингвистической программы с российской стороны, принял решение.

– Наконец-то нашел, – объявил он коллегам и попросил связаться с обладателем бархатного тембра.

Станислав прилетел в Петербург, где и состоялся разговор с руководителем российской части проекта.

– Голубчик, – начал профессор. Он не чурался амикошонства. – Наша программа имеет огромное значение для развития науки. Мы прослушали множество голосов и выбрали вас.

Положив ладони на внушительный живот, воодушевленный лингвист прошелся по кабинету.

– Вам, дорогой мой, придется произнести все звукосочетания русского языка. Французы серьезно взялись за электронный переводчик, распознающий звуковые сочетания и переводящий его в цифровой формат. Ну, разве не удивительно? – Он внимательно посмотрел на собеседника.

– А что мы получим практически? – поинтересовался Станислав.

Профессор поднял глаза на потолок, словно там находился сам Всевышний. Сделал небольшую паузу и торжественно произнес:

– Сможем говорить с любым человеком! Просто фантастика!

Казалось, он сейчас заплачет от умиления.

* * *

Французская сторона приобрела все необходимое для предстоящей поездки, включая новый костюм и туфли. Вопросы с визой и все формальности решились мгновенно, словно их и не существовало вовсе. Станиславу купили билет до Парижа.

Он волновался: как-никак первая зарубежная поездка. И совершенно не представлял, чего ждать от Парижа и французов. Жить и работать Станислав должен был в небольшом городке Пуатье на западе Франции, где находится один из старейших университетов.

– Я вам завидую! – не удержался профессор на прощанье и улыбнулся. – Погуляете по Пуатье.

Он помолчал и, улыбаясь, прибавил:

– Вообще-то, Пуатье – наглядный пример французского «искусства жить», как говорится, art de vivre… Там трудно встретить человека, недовольного судьбой.

Все три часа полета Станислав проспал – слишком уж много свалилось на голову: недосып, напряжение, ответственность, приличный гонорар и, главное, возможность пробыть во Франции целых две недели. Всего месяц назад он даже предположить не мог, что судьба приготовит такой сюрприз!

Очередь на паспортном контроле прошла быстро, никто не задавал вопросов. Видимо, все уже решили заранее.

В носу щекотало от запаха кофе и свежих булочек. Взгляд упал на женщину. Он словно выдернул ее из толпы встречающих, угадал среди множества лиц. В голове вдруг зазвучала какая-то знакомая французская мелодия. В руках она держала табличку с его именем.

– Добрый вечер, меня зовут Элен!

– Вы говорите по-русски?! Какое счастье! – заметил Станислав с удовольствием.

– Всегда мечтала выучить русский: язык Пушкина.

– Странно, что вы не сказали Достоевского.

– А я люблю Пушкина. Бабушка читала мне в детстве его сказки «У лукоморья дуб зеленый»! – засмеялась она.

Они сели в машину.

– Вам уже объяснили, в чем будет состоять ваше задание? – продолжила Элен уже серьезно.

– Ну, в общих чертах…

– Уверена, что завтра вы во всем разберетесь.

В тот день они не гуляли по Парижу, а сразу отправились в Пуатье. Станислав сел на переднее сиденье. Элен легко вывернула руль и включила радио. Станислав все время поворачивал голову в ее сторону. Хотя говорили они мало – лишь дежурные фразы («как долетели?», «что хотите посмотреть?»). Он улавливал тонкий аромат ее духов, рассматривал людей на улицах и строгие фасады домов. Тайком любовался острыми коленками своей спутницы.

Она часто шмыгала носом и пыталась оправдаться:

– Простите, много ездила с открытым окном и простудилась.

– Ничего страшного – отвечал он. И еле сдерживался, чтобы не прибавить: «Мне нравится все, что вы делаете».

Пуатье показался Станиславу игрушечным: маленькие дома с узкими окнами, заостренные крыши и возникающие как будто из ниоткуда готические башни. Неестественно ровные дороги, балконы с яркими цветами, словно из одной оранжереи, разноцветные вывески кафе и магазинов.

Отель располагался в самом центре. Маленький номер включал в себя еще и крохотный балкон. Отсюда открывался сумасшедший вид на островерхие крыши, узкие улочки и брусчатку мостовых.

Закинув в отель багаж, они отправились ужинать.

– Не могу же я вас голодным оставить! И мы просто обязаны выпить бокал бордо за знакомство.

С трудом верилось, что все происходит именно с ним. Совсем другая реальность. Незнакомые ощущения. И главное – острое желание неизведанности и непредсказуемости. Прекрасное и незнакомое чувство.

Несмотря на вино и поздний ужин, Станислав поднялся в пять утра – спать совсем не хотелось. Выпил кофе с круассаном, причмокивая от удовольствия, и быстро добрался пешком до звукозаписывающей студии. Пол покрывали маты, а каждая лингвистическая кабинка отделялась от соседней толстым стеклом.

Предполагалось, что предстоит трудиться две недели, чтобы осилить три тысячи звукосочетаний. За работу он принялся с азартом. Мир съежился до размеров студийных наушников и микрофона. Он не прерывался ни на минуту: только набирал воздуха, выравнивал дыхание – и снова к микрофону!

В конце дня неожиданно для всех выяснилось, что за восемь часов непрерывного труда записано все необходимое, рассчитанное на неделю вперед! Сотрудники студии и руководители проекта собрались вокруг и громко аплодировали Станиславу. Вот он, русский характер!

В следующие два дня пришлось дозаписать разные интонации, а потом он получил целых полторы недели парижских каникул!

Элен встречала его на вокзале Монпарнас. Все полтора часа пути Станислав нервничал. Конечно, предварительно он созвонился с Элен и попросил ее стать его экскурсоводом. А вдруг она согласилась только из вежливости? Вдруг ему все только показалось?

Но вопросы отпали сами собой, когда Элен при встрече на перроне сразу прильнула к его плечу. Ее глаза выглядели чуть влажными. Она долго молчала и казалась сильно растерянной. Станислав подхватил ее на руки.

Они поселились в отеле у Больших бульваров, откуда виднелась в окне Эйфелева башня. Завтракали в саду внутреннего дворика – ароматный кофе, сок, круассаны. Потом, держась за руки, выходили на улицу. Говорили о России, о книгах, о Волге. Ей все было интересно. Станислав рассказывал, как впервые оказался в театре, как отец учил его ловить рыбу.

Они пили вино и смеялись, обсуждали прохожих, сплетничали, ходили в кино. Станислав практически не понимал французскую речь в фильмах, но, главное, Элен была рядом! Он чувствовал ее дыхание и старался дышать в такт.

Они целовались и, счастливые, убегали из зала. Шли гулять и пить вино. Станиславу вдруг стало казаться, что по-другому уже и быть не может.

Однажды вечером, после прогулки по Сене и поедания улиток, она спокойно произнесла:

– Завтра приезжает мой муж. Я приеду проводить тебя в аэропорт. Ничего не говори и ни о чем не спрашивай.

Станислав уже не помнил, как вернулся в Саратов, в провинциальный театр, в столь простую и понятную жизнь. На столе в его кабинете лежала открытая книга француженки Симоны де Бовуар «Прелестные картинки» – прощальный подарок Элен. С подчеркнутой простым карандашом фразой: «Счастье точно самоутверждение жизни в собственной правоте…»

* * *

Станислав нажал пальцем на небольшую белую стрелку, и на экране «Айпада» появилась следующая фотография. Лувр – один из крупнейших музеев мира, но для Станислава имело значение лишь то, что они бывали там вместе с Элен. Вспоминалось, как он тихо нашептывал ей на ушко всякие милые глупости, стараясь прикоснуться к коже губами и вдохнуть ее аромат.

Иногда вдруг казалось, что он просто-напросто придумал столь яркий эпизод счастья. И что в настоящей жизни ничего такого случиться не могло, что все это был лишь сон, который он теперь так часто пытался вспомнить со всеми подробностями.

Но единственная, самая настоящая реальность проявлялась в этих фотографиях, особенно в одной, где они были вдвоем и смотрели друг на друга. Эту фотографию сделал на фотоаппарат Элен официант, когда после экскурсии в музей Орсе она решила, что Станислав непременно должен попробовать луковый суп. Именно эта фотография подтверждала, что все его воспоминания были реальностью и он не сошел с ума и ничего не выдумал. Эти двенадцать фотографий являлись его главной личной реликвией. И неопровержимым доказательством существования счастья в суровом окружающем мире.

Первую фотографию от Элен он получил на Новый год, после расставания в парижском аэропорту Орли. Элен до последнего не уходила из зала ожидания. Станислав не мог оторвать взгляда от ее глаз: долго изучал, словно хотел насмотреться впрок.

Двенадцать стало его любимым числом. Ведь тринадцати не будет никогда!

Последняя фотография была отправлена ему 9 сентября 2001 года. Местом ее отправки в первый и последний раз стал не Париж, а Нью-Йорк. Девятого сентября Элен прилетела в рабочую командировку «на крышу мира», а 11 сентября, ровно в половине девятого, она была на деловом завтраке в ресторане Северной башни Всемирного торгового центра.

Через пятнадцать минут «Боинг-767» врезался в небоскреб. Удар самолета пришелся на стены между девяносто третьим и девяносто девятым этажами. Столб пламени получился таким мощным, что, когда огонь устремился вниз по шахтам лифта, сгорели даже люди в фойе здания. А ровно в 10 часов 29 минут Северная башня рухнула.

Станислав хотел верить в лучшее: в то, что Элен погибла мгновенно.

Да – иногда лучшее выглядит именно так…

От мыслей его отвлек звук фортепиано. Он даже не сразу понял, что музыка доносилась из гостиной. Это играла Вера. Играла впервые за долгое время «Лунный свет» Дебюсси. Она играла немного неуверенно, как-то робко, но искренне. Станислав убрал «Айпад» в стол и вышел из кабинета.

Вера смотрела на него и улыбалась.

– Я пирог купила, лимонный, твой любимый. Пойдем чай пить? Небось проголодался тут один?

Лестница в небо

Денис с трудом поднимался по лестнице. Ноги гудели. Они втроем накрывали свадьбу сегодня, а потом без остановки бегали между столами. Гости постоянно требовали чего-то дополнительно, и нужно было вертеться. Не хотелось недовольных гримас и скандалов. В ресторане «Джакомо», куда Денис устроился работать еще в апреле, проходило много событий и свадеб в летние месяцы, так что лишний молодой человек со знанием английского не помешает, решила управляющая.

После перестройки один преуспевающий строитель отреставрировал усадьбу и подарил ее городу. Думал, что там музей организуют или что-то вокруг этого. Администрация города, вернее, ее глава, конечно, не растерялся – и продал усадьбу инвестору. А тот не нашел ничего более выгодного для себя, чем открыть в ней ресторан. Намерения были серьезными – с авторской итальянской кухней и интерьером в дворцовом стиле. Для этих целей пригласили шеф-повара из Тосканы, итальянца Умберто Тициано. Несколько лет он прожил в Царском Селе. Часто его можно было встретить на местном рынке в Пушкине. Он сам выбирал овощи и фрукты, пробовал, торговался с азартом и темпераментом, привычным для итальянцев. На рынке в Пушкине свои традиции, вернее, их там нет. Люди приходят купить продукты и пытаются делать это как можно быстрее, без удовольствия, а скорее, по необходимости. Летом Умберто ходил в белоснежной рубашке и льняных брюках, коричневых мокасинах на голую ногу. Элегантный мужчина на рынке в Царском селе подобен экспонату музея. Так на него и смотрели.

При словах «Buongiorno, signora» продавщицы расплывались в улыбке и предлагали попробовать все что угодно.

– Grazie, grazie, – говорил Умберто и совершал легкий поклон.

Владелец не терял надежды два года, а потом плюнул на все и передал ресторан в управление опытному менеджеру.

Гонорар Умберто никак не соотносился с посещаемостью заведения, и шеф-повар вернулся в солнечную Тоскану. Меню упростилось, цены снизились, и людей стало значительно больше.

Чувство усталости откликалось тянущей болью в мышцах, но спать, напротив, совсем не хотелось. Денис открыл дверь и прямо в кроссовках улегся на диван в гостиной. Включил музыку. Мама была на дежурстве в больнице, и можно было сделать звук погромче, как он любил. Вибрирующий голос, переходящий в фальцет, разрушил тишину. Последние несколько дней он слушал Radiohead[27]. Ему нравилась манера исполнения Тома Йорка, его спокойное и в то же время нервное пение, а еще как он, словно индийская девушка в танце, покачивает из стороны в сторону головой.

В чем его секрет, часто задумывался Денис. Да, Том перенес в детстве несколько операций на глаза, чуть не лишился зрения. Но несчастья случаются со многими. Почему именно он? На свете полно обладателей прекрасных голосов, с яркой и харизматичной внешностью. Все это не о Томе. Индивидуальность? Никакие данные не заменят этого внутреннего света. Нужно вытащить из себя то лучшее, что есть. Можно быть маленьким человеком, забулдыгой последним, а уметь сказать миру что-то особенное, чего не скажет никто другой.

Заиграла Creep[28].

Именно под эту песню он целовался с Полиной и впервые увидел ее голой. Мама тогда уехала к подруге с ночевкой. Он выпросил у управляющей рестораном бутылку вина и пригласил Полину. Они болтали, произносили какие-то тосты. Денис думал о том, как будет гастролировать, а она будет вместе с ним. I’m a creep…[29] – уловив знакомые ноты, он приблизил свои губы к Полининым. Они оказались теплыми и влажными, а поцелуй – слишком эмоциональным и торопливым, от волнения. Полина закрыла глаза, а он смотрел на нее и словно ощущал в этой девичьей податливости всю ответственность за нее, за себя и за их совместное будущее. Денис дотронулся до груди Полины и немного робко, неуверенно начал расстегивать блузку. Пальцы, словно деревянные, с трудом справлялись с маленькими скользкими пуговицами. Она не убирала его руки и, казалось, доверилась ему. Когда он снял с нее бюстгальтер и перед ним предстали ее совершенные упругие небольшие груди, он почти улетел куда-то далеко. Это было круче, чем трава и любое бухло; он положил руку туда, где было жарко, и Полина вдруг замерла и зарыдала.

– Что… Что случилось? Что-то не так? Я сделал тебе больно?

– Тебе… Тебе только одно надо от меня. – Она заплакала еще сильнее.

– Ты что? Ты что? – Он гладил ее по волосам. – Полиночка…

Она вскочила и начала нервно застегивать бюстгальтер. Денис вышел, чтобы успокоиться. Когда он вернулся в комнату, Полина сидела на диване с бокалом вина и смотрела в окно.

– Можешь ты уже что-то другое поставить? Надоел этот заунывный голос. У тебя есть Агутин или Лепс?

– Нет. Прости, нет. Ты же знаешь… Могу поставить Coldplay?[30]

Полина как-то странно улыбнулась, словно оскалилась, и ему впервые показалось, что она не так красива, как он думал раньше.

Спустя месяц был выпускной в школе. Одноклассники готовились к этому вечеру, девушки выбирали платья, а родительский комитет – место и меню. Казалось, родители больше ратовали за ужин, на котором мечтали увидеть своих улыбающихся повзрослевших детей. В отличие от ребят, многим из которых хотелось просто выпить и покурить, так чтобы никто не мешал и не стоял на шухере.

Полгода назад Денис чуть не вылетел из школы исключительно по своей глупости. Пили все, но именно ему приписали инициативу. Он ведь пригласил ребят домой, а еще включил электрогитару и, что называется, ушел в отрыв. Соседи сначала звонили в дверь, а потом вызвали милицию. Собирались у него, поэтому все обвинения и ответственность тоже пали на него. К тому же Денис решил продемонстрировать свои таланты бармена и угощал ребят коктейлями.

Мать, уставшая после смены, с осунувшимся лицом, сидела в кабинете директора. А та все повторяла:

– Вы понимаете, какой дорогой он пошел? Еще коктейли для всех готовил! Сам катится и других за собой тащит.

Мать молчала и слушала. Не спорила и не оправдывалась. Потом они остались с директором вдвоем в кабинете, и конфликт удалось с большим трудом уладить.

– Прости. Больше этого не повторится, – сухо сказал Денис по дороге домой.

Он пробыл на выпускном час, получил аттестат, а потом со своим другом, гитаристом Костиком, который был старше его на пять лет, уехал играть в бар на Рубинштейна, где у них был запланирован концерт. Народу пришло много, и присутствие людей еще больше заводило Дениса. Они здорово оторвались в тот вечер. За барной стойкой сидели две девчонки, ярко накрашенные, со жгучими черными волосами, тоже явно крашеными. Одна из них, чем-то похожая на актрису Эмму Стоун – такая же субтильная, с чуть выпученными глазами, но в целом в ней было что-то обаятельное, – все время смотрела на Дениса. Костя во время перерыва побежал за сигаретами, а «Эмма» с черными волосами поймала взгляд Дениса и поманила указательным пальцем следовать за ней. Она встретила его в туалете и, толкнув в кабинку, закрыла за собой дверь. Дальше все произошло так быстро и неожиданно, что Денис не сразу осознал, что стал мужчиной. «Эмму» после того вечера он не видел, но испытывал к ней чувство благодарности за легкость.

Теперь он начинал исполнять свой главный долг – долг перед самим собой.

Соседи забарабанили в стену. Они постоянно на него жаловались. Денис убрал звук. Свадьба прошла сегодня с огоньком, и публика приятная попалась, без жлобов и грубиянов. И музыка была замечательной: джаз, «Абба», даже «Пинк Флойд» на медляки ставили. Качество мероприятия Денис оценивал для себя по той музыке, которую выбирал заказчик. Почти каждую из мелодий он мог сыграть сам.

Приятно смотреть на счастливых людей, наблюдать за ними и хоть со стороны прикасаться к их счастью.

Денис сразу понял, что главное в работе официанта – не вступать в дискуссии и не спорить. В том и другом варианте проиграешь и уж точно получишь меньше чаевых, которые в России не обязательны, а значит, все зависит от настроения гостя и его доброй воли.

Денис скинул кроссовки и надел наушники, чтобы не раздражать соседей. Мама последнее время часто брала дополнительные смены. И дело было не только в деньгах. Какие там вообще в больнице деньги, если ты не имеешь подработок в клинике и не ведешь частную практику? Просто Лидии нравилось оставаться в отделении за главную, обходить больных вечерами, говорить с каждым, а потом пить чай в ординаторской. Да и вообще в больнице для нее была жизнь, которую она понимала. Кардиологом она стала сознательно. Ее дедушка умер от сердечного приступа. Все произошло слишком быстро, и скорая просто не успела, поэтому Лидия с детства решила стать врачом и помогать людям.

Денис посмотрел на часы. Стрелки показывали половину первого. Спит или не спит? Ему захотелось поговорить с Полиной, услышать ее голос, хотя бы ненадолго. Он знал, что она сова и не ложится раньше двух. Взял телефон и набрал номер.

– Алло, ты на часы смотришь? Вообще-то нормальные люди уже спят.

– Ну прости, просто захотелось услышать твой голос. А ты уже спишь?

– Да засыпала. Как свадьба?

– Да так, забавная. Вообще-то хорошая свадьба, счастливая. Знаешь, я заметил, что когда муж и жена счастливы – это видно, – то и гости… – Он хотел продолжить свою мысль, но Полина перебила его:

– Давай ты мне потом расскажешь. Я спать ужасно хочу. Сегодня рано встала.

– Да, конечно, давай. Пока…

Ответа не последовало. В ухо ударили тяжелые гудки.

– Пока… Пока… – тихо прошептал он.

Открыл фотографии Полины в соцсети и стал рассматривать. Через несколько минут он увидел, что она в сети. Какое-то внутреннее любопытство и злость, чувство обиды непроизвольно возникло в нем. Только через час телефон ее успокоился. «Ну и хорошо», – подумал Денис. Сколько можно уже в этих гонках с препятствиями участвовать. Они встречались уже год, но все чаще Денис понимал, что в их отношениях есть некая искусственность. Он словно готовится к тому, что потеряет ее. Полина хотела определенности, и парень-музыкант без ясного будущего был ей неинтересен.

* * *

За окном, монотонно барабанил тяжелыми каплями по подоконнику дождь. Свинцовое небо повисло над городом, образовав парашют из плотных серых облаков. Через капли дождя город выглядел размытым и похожим на полотна импрессионистов, с преобладанием серого цвета.

С трудом верилось, что на дворе лето и июнь только начался. К капризному лету в Петербурге сложно привыкнуть. Оно многолико и непредсказуемо, стремительно бежит вперед и врывается в холодный, темный ноябрь, когда между днем и ночью стирается разница – получается одна сплошная темнота. В этот период лето кажется почти невозможным и придуманным.

Из окон Юсуповского дворца между Почтамтским и Поцелуевым мостами открывается спокойный и тихий вид на Мойку. Этот дворец, снаружи не такой яркий и приметный, хранит свои истории, тайны и даже зловещее преступление[31]. До революции, или, как сейчас трактуют некоторые историки, переворота 1917 года, он принадлежал Юсуповым – богатому древнему княжескому роду, сыгравшему серьезную роль в истории России. Вот уж вокруг кого ходили легенды, домыслы, многие из которых были правдой, проявляющейся в изощренной истерии и пресыщенности избалованной аристократии[32].

Запас финансовой прочности позволял им тратить огромные суммы на содержание роскошных резиденций. Дворец на Мойке был любимым, он был их домом. Впрочем, так они его и называли – Дом на Мойке.

Анжела, организатор мероприятия – женщина за тридцать, миниатюрная, в строгом костюме, с тщательно уложенным каре, – поднялась по широкой мраморной лестнице. Последние два дня она только и делала, что поднималась с первого на второй этаж и спускалась обратно.

Организацией мероприятий Анжела занялась сразу после окончания института Герцена, где училась на психолога. В ее семье, как и во многих российских семьях, считали, что высшее образование нужно иметь при любых обстоятельствах как обязательное условие, чтобы тебя воспринимали всерьез в обществе. А дальше как пойдет, можно и просто выйти замуж, но с дипломом.

Пять лет Анжела изучала психологию и избавлялась от своих психотравм, которых оказалось немало. Тут ведь главное – начать, и они сами будут нанизываться на занозу, которую надо любым способом удалить, чтобы почувствовать себя счастливым или хотя бы свободным.

Работать психологом Анжела и не думала: собирать вокруг себя всевозможные и невозможные комплексы. «Не мое это…» – призналась она себе и на последнем курсе начала подрабатывать менеджером по организации праздников. Знания в области психологии помогали ей в общении с клиентами и, как следствие, в получении заказов.

В конце девяностых слово «праздник» и производный глагол от него – «праздновать» – приобрели совсем другие, невозможные в советское время, коннотации. Люди, работавшие в музеях – их называют музейщиками, – осознали свалившиеся, словно манна с небес, возможности своей, казалось, скромной деятельности, в которой теперь обнаруживались имперские масштабы. Все это совпало с желанием неожиданно и быстро разбогатевших «новорусских» увековечить свои дни рождения и юбилеи в интерьерах дворцов. Иностранцы тоже с радостью приезжали в Россию, особенно в Петербург, отпраздновать что-нибудь с особым размахом. Торжественно, романтично и к тому же значительно дешевле, чем в Англии, Франции или США. Многие тогда сразу смекнули, что на этом можно делать неплохие деньги без особых усилий и обязательств.

Анжела, несмотря на молодость, это тоже поняла и начала действовать самостоятельно. Тогда еще не существовало обязательных тендеров и сарафанное радио приносило больше пользы делу. Невозможно даже вспомнить, сколько мероприятий она организовала за эти годы, но такие, как сегодняшнее в Юсуповском, были редкостью.

Люстра с множеством хрустальных подвесок переливалась всеми цветами радуги. Только закончили оформление флористы. Запах цветов напоминал о том, что когда-то растения в кадках приносили во время балов из усадебных оранжерей. Лестница утопала в белых орхидеях. Если бы не уборщица, которая старательно пылесосила красную дорожку, можно было подумать, что вы оказались в прошлом.

– Ну надо же было так расстараться. Скоро дышать будет нечем, – недовольно ворчала она.

Персонал дворца давно привык к светским раутам, балам, концертам и приемам. Они проходили теперь, возможно, даже чаще, чем во времена Юсуповых. И уборщикам приходилось отчаянно намывать дворец до и после мероприятий. Бывали здесь и эксклюзивные концерты. На сцене Домашнего театра выступали оперные певцы, как когда-то Полина Виардо и Федор Шаляпин.

Юсуповский выбрали неслучайно. Гостеприимство и балы, которые давала эта семья до революции, были известны во всем мире. Дипломаты воссоздавали в своих записках эти роскошные, с азиатским налетом приемы. Слуги, разодетые в золотую парчу, запах французской кулинарии, смешивавшийся с ароматами роз в вазах и терпкими духами. Игра виртуозных скрипачей. Сотни свечей в хрустальных люстрах, отражающиеся в зеркалах. Ослепительное общество и дамы в самых дорогих и изысканных украшениях.

Анжела вновь поднялась по лестнице.

Из соседнего помещения доносились звуки квартета. Растрепанная рыжая девица, помощница Анжелы, носилась между залами. Повсюду был слышен ее крик. Каждый из команды знал, что делать, и выполнял свою работу. Излишний контроль рыжеволосой истерички всех раздражал. К тому же у нее был просто отвратительный голос. Но Анжеле так было спокойнее. Основная оплата должна была пройти после мероприятия, и в проколах никто не был заинтересован. Саму Анжелу нанял на это мероприятие английский филантроп – Джек Вилсон. Ее рекомендовала одна аристократическая английская семья – в Петербурге они праздновали помолвку своего старшего сына. Вилсон провел целое исследование. Он был увлечен историей рода Юсуповых, особенно Феликсом, эксцентричным князем, который, несмотря на свои бисексуальные наклонности, был женат на Ирине, племяннице последнего российского императора – Николая II. В отличие от своей матери – княгини Зинаиды Николаевны, – Феликс Юсупов вызывал неоднозначные эмоции и у современников, и у потомков. Одни считали его едва ли не мессией, другие – позором почтенного рода. В руки Джека попали мемуары Феликса, и когда он прочел о его забаве в Мавританской комнате[33], то решил устроить благотворительный бал именно в Юсуповском дворце, где шалил его любимец. Почему ему так нравился именно Феликс? Он видел в нем что-то будоражащее, настоящее, что-то трансцендентное. Феликс был невероятно красив, унаследовал от матери холодные голубые глаза и благородные черты лица. Именно в его гарсоньерке был убит Распутин, влияние которого на императора и особенно на императрицу, как считают многие, было практически абсолютным. Джек расценивал это как необычайно смелый шаг, изменивший навсегда историю России.

В марте 1919 года Юсуповы покинули родину на борту английского линкора «Мальборо». Как оказалось, покинули навсегда. Старшие Юсуповы отправились в Италию, Феликс с супругой – в Лондон.

Бал в поддержку детей, пострадавших от насилия, Вилсон решил провести в Петербурге, в этом мистическом городе, полном тайн, трагических и прекрасных судеб; во дворце, где жил его герой.

К мероприятию готовились полтора года. Все хотели на бал в Петербург. Были здесь и знаменитые музыканты, топ-модели, артисты и самые щедрые меценаты, нескромно занимающие первые строчки рейтинга журнала Forbes. Для этой цели Джек арендовал самолет. Путешествие в russian style начиналось уже на борту. Шла трансляция «Доктора Живаго». Стюардессы, одетые в русские национальные костюмы, разливали водку и раздавали закуски, всё как в царской России.

Давно в Петербурге не происходило ничего подобного. Чтобы столько «селебрити», богатеев – и все в одном месте, да еще с таким антуражем.

Джек Вилсон под впечатлением от мемуаров разослал гостям приглашения со строгим дресс-кодом. Обязательное условие – тиара. И это условие было неслучайным. Последнее и грандиозное по размаху бракосочетание династии Романовых состоялось между Феликсом Юсуповым и Ириной Романовой. Притчей во языцех стала венчальная тиара юной невесты, которую изготовили мастера ювелирной фирмы «Картье». Благородная платина, мерцающий горный хрусталь, вереница бриллиантов и в центре всей композиции – величественный кристалл весом в 3,66 карата. Прекрасными геометрическими линиями выстроились сверкающие, словно зимние льдины, камни. Фотографией Ирины в тиаре Джек украсил приглашения. Тут же нашелся местный ювелир, предложивший создать копию.

Анжела постаралась предусмотреть каждую мелочь. Оформление цветами, меню, живые картины, музыку. Для этого она несколько раз приезжала во дворец, чтобы пообщаться с прелестной женщиной из научного отдела и просто измучила ее вопросами. О Юсуповых эта скромная дама знала все, или почти все. Она с радостью рассказала Анжеле о музыкальных и кулинарных предпочтениях четы. Нашла несколько сохранившихся с того времени меню. Подобрала фотографии фарфора. Анжела хотела отблагодарить сотрудницу музея, но та наотрез отказалась от денег, позволив уговорить себя принять в качестве подарка лишь небольшой флакон духов. Люди, работающие в домах-музеях, нередко постепенно начинают сживаться с теми, кто раньше жил в этих стенах. Анжела заметила, что у кого-то это проявлялось в благородстве, а кто-то начинал ощущать себя повелителем судеб.

Анжела с волнением наблюдала за перевоплощением. Официанты в отпаренных черных фраках, безупречно отглаженных белых рубашках и черных бабочках стояли наготове перед последним собранием.

Свет в залах приглушили и добавили голубого. Синий цвет выбрали тоже неслучайно. В эмиграции Юсупов время от времени устраивал благотворительные культурные мероприятия, с размахом былых времен. Подобный Синий бал он закатил в Альберт-холле, на который продали шесть тысяч билетов, что было неудивительно, ведь на нем танцевала сама Анна Павлова.

– Все готово, Анжела, не переживайте. – Парень в растянутой черной футболке подошел к ней и попытался изобразить подобие улыбки.

– Коля, прости меня, конечно. Ты не пробовал дезодорантом пользоваться или мыться?

Команда Николая была лучшей в городе по свету и звуку. Об этом знали все организаторы, включая Анжелу. В Юсуповском они работали много раз, понимали нюансы подключения аппаратуры и знали строгий нрав ответственного за пожарную безопасность.

– Я же всю ночь на монтаже был, вот и не успел душ принять. Сейчас все исправим, не переживайте. Сгоняю к другу, он тут на соседней улице.

Анжела прошла дальше по анфиладе к театру. Режиссер – молодая, но очень способная девчонка, окончившая ВГИК, – буквально фонтанировала идеями, выстраивая живые картины. С ними всегда много мороки. Придумать нужно нечто такое, что не выглядело бы банальной или дешевой постановкой капустника – иначе это привело бы сразу к фиаско. Поэтому живые картины – целая драматургия. Костюмы шили специально для вечера, а в качестве персонажей выступали выпускники Вагановского училища.

Менеджер по кейтерингу проводила последний инструктаж с официантами. Репетиция выноса блюд уже прошла.

– Не подносите и не нагибайтесь слишком низко. Всегда наблюдайте и предвосхищайте желание, но не будьте слишком навязчивы. Следите за бокалами. Они не должны быть пустыми.

Елена работала в отеле «Европа» около пятнадцати лет и знала все в мельчайших подробностях. Официантов набрали из банкетной службы и нескольких ресторанов.

Денис первый раз работал на выезде. Пришлось приврать, что опыт у него есть. Он держал поднос с бокалами и чувствовал, как его руки дрожат.

– Чего ты трясешься? – Елена с подозрением посмотрела на него. – Первый раз, что ли? Давай возьми себя в руки, – строго повторила она. – И не трясись…

Тамара, главный редактор модного журнала, не могла пропустить это мероприятие и прилетела из Москвы специально на день раньше. Как всегда, она остановилась в «Астории». Кофе в ротонде был ее слабостью. К тому же номер с видом на Исаакиевский собор мало кого мог оставить равнодушным, даже ее, повидавшую многое на своем веку светскую даму. В жизни Тамары было много важных встреч, переговоров, и никто ровным счетом ничего не знал о ее прошлом. Сама она об этом не рассказывала и словно возникла из ниоткуда преуспевающей леди и владелицей модного «глянца». Да и сложно было представить, глядя на эту уверенную сорокалетнюю женщину, что она родилась в селе Покров недалеко от Москвы и до четырнадцати лет не бывала в столице.

Отличали Тамару любознательность и память – цепкая память, которая хранила каждую прочитанную книгу, каждый просмотренный фильм, каждую услышанную интересную мысль.

Теперь, когда она стала полноправной москвичкой, ее утро начиналось с медитации и запуска во Вселенную заученных аффирмаций. Несколько лет назад одна знакомая рассказала ей об Учении Абрахама. Тамара ничего не слышала о нем раньше и восприняла информацию с интересом, как все новое. Знакомая поведала ей историю об Эстер и Джерри Хмиксах, семейной паре, которой посчастливилось общаться с существами, чей разум и мудрость намного превосходят обычных людей, и Тамара поверила в эту идею. Поверила больше, чем всем святым, которых она всегда подозревала в неискренности. Приобрела книги Эстер и Джерри и пришла к выводу, что суть этого учения можно свести к поиску соединения со своей любящей внутренней сущностью. На специальный листок она выписала крупными печатными буквами цитату: «Ваша цель – сотворение собственной жизни» – и прикрепила его к холодильнику.

Год назад Тамара стала обладательницей просторной квартиры в двести квадратных метров на старом Арбате. Для этого пришлось продать квартиру на проспекте Мира, которую она купила спустя несколько лет после приезда в Москву, и добавить еще внушительную сумму, снятую с одного из своих банковских депозитов. Владелицей, главным редактором и лицом знаменитого «глянца» она стала в тридцать пять.

Теперь ей нравилась эта яркая, наполненная непредсказуемыми встречами и событиями жизнь – открытие галерей, премьеры фильмов, интервью и беседы со звездами, а после – шампанское, виски и кокаин, к которому она незаметно пристрастилась. Сначала казалось, что это просто продолжение вечера и снятие запретов.

Знакомство с кокаином случилось после открытия выставки модного художника Бори Штегеля. Небольшой компанией близких друзей они завалились к Борису в мастерскую на Арбате. Всего их было шестеро. Все в черном, как настоящие декаденты. Пили вино, говорили о живописи, потом перешли к кино и, конечно, Феллини. Стены в мастерской были покрыты венецианской штукатуркой, работы Бориса, большие и несколько эскизов к театральным постановкам, занимали все свободные от гостей поверхности мастерской.

– Тамара, вы смотрели «Сладкую жизнь»? – Борис был уже изрядно пьян.

– Да, и не один раз.

Тамара получала удовольствие от этой богемной обстановки, приглушенного света и пустой болтовни об искусстве. У нее имелось свое мнение о фильмах Феллини, и она знала, как его преподнести. Когда-то Тамара прочитала несколько статей об итальянском гении и теперь умело пользовалась этими знаниями при случае.

– А как вы думаете, почему он все время снимал Мастроянни?

– Ну как же, Боря. Удивляешь меня. – Галеристка и бывшая жена одного преуспевающего девелопера сидела в кресле и пила виски. – Он просто сорвал джекпот, ведь Марчелло был беспроигрышным вариантом.

– Вы считаете? – Тамара с некоторым удивлением посмотрела на галеристку. – Все намного прозаичнее. Мы придумываем мифы и постепенно сами начинаем в них верить. А миф начинает жить своей полноценной самостоятельной жизнью как ни в чем не бывало, – продолжила она. – В «Восемь с половиной» герой, которого играет Марчелло, на удивление похож на кондитерские мечты голливудских героинь, сдобренные бездарными представлениями о фрейдистской теории и осуществлении тайных желаний.

– По-моему, «Сладкая жизнь» – головокружительная ночная прогулка с представителями духовно бесчувственного высшего общества с Виа Венето, – отреагировала галеристка.

Борис наполнил бокал и сделал глоток виски, самодовольно, словно со стороны любуясь собой и тем, как произносит эту фразу:

– Нет ничего более трогательного, чем опустошающая финальная сцена с невинной молоденькой девушкой на берегу моря. Мне кажется, что «Сладкая жизнь» похож на черно-белую запись в личном дневнике.

Потом они спорили о том, что есть настоящая любовь. Тамара и не заметила, как на барном столике возникла белоснежная дорожка. Борис со знанием дела втянул порошок несколько раз.

– Будешь? – Он смотрел на нее блестящими глазами. – Очень чистый. Такого нигде не найдешь.

Тамара не хотела обнаруживать своей неопытности. Грациозно склонилась, отчего ее тяжелые рыжие волосы упали на лицо.

На бал у нее было приглашение на две персоны. По договоренности с организаторами Тамара должна сделать несколько разворотов в журнале о мероприятии, упомянув его благотворительные цели. Она долго думала, с кем пойти. Сначала хотела взять с собой молодого режиссера, с которым встречалась уже шесть месяцев. Для ее биографии это был долгий, даже рекордный срок. Последние три года она встречалась исключительно с молодыми. На это было несколько причин. Прежде всего ей было важно доминировать в отношениях – никаких указаний и абсолютное служение ей. Состоявшиеся мужчины на эту роль никак не подходили. Там нужно было стараться, завоевывать, очаровывать. Завоевывать она никого не стремилась. Подвигов ей хватало и на работе как владелице серьезного бизнеса и самого модного «глянца» в России. Осознание того, что она может закрыть дверь за мужчиной и дышать свободно, внушало ей чувство справедливости по отношению к женщинам.

На бал прилетали богатейшие люди мира, и Тамара подумала о кандидатуре Бориса Штегеля, у которого была безупречная репутация.

Александр Шер прилетал на бал днем, за несколько часов до мероприятия. С собой на борт своего самолета он прихватил Тома, увлеченного своим делом музыкального продюсера. Том был добрым малым и настоящим профессионалом, но последние несколько лет ему не везло. Не удавалось найти звезду, и он как-то сдал.

Слабостью Александра были теннис, гольф и женщины. Женщины для него всегда были лучшим проявлением того, что есть на этой земле. И дело не только в поиске новых наслаждений. Он, человек, прошедший многое и не потерявший открытости к жизни, находил интерес прежде всего в общении с женщинами. Когда он бывал в Петербурге, который, надо сказать, недолюбливал за его снобизм и переменчивую, слишком переменчивую погоду, то останавливался в отеле «Европа».

Мистический настрой города его тем не менее привлекал, и бал в Юсуповском как раз отражал эту сущность Петербурга.

Обычно Александр вставал в семь утра. Утренняя пробежка не менее пяти километров на свежем воздухе; если погода плохая, то беговая дорожка, хотя свежий воздух всегда предпочтительнее. Во время бега он ослаблял вожжи контроля над своей жизнью, жизнью своих близких и всего того, что успело разрастись в огромные корпорации, предприятия и инвестиционные компании.

Он мимоходом рассматривал людей, которые ничего о нем не знали, и в этом была интрига и игра. Иногда заходил в маленькие забегаловки выпить кофе в бумажном стаканчике и послушать разговоры за соседними столами.

Когда они приезжали с семьей в Хэмптонс, бегать вдоль океана было более скучно. Ему словно не хватало этой бурлящей энергии хаоса.

Даже в его частном самолете был установлен специальный беговой тренажер. Много лет назад Александр долго привыкал к этому состоянию выносливости, чтобы научиться выкидывать из себя все ненужное, освобождаться от лишних мыслей и переживаний, а главное, от этого невыносимого и угнетающего чувства страха. Бегать он начал давно, когда в двадцать лет только приехал в Нью-Йорк, никому не нужным эмигрантом. Именно страх, который он бережно хранил в себе, сближал его с каждым прохожим на этих улицах, где в любой момент могло произойти что угодно. Он хорошо помнил свое прошлое с одним душем на весь этаж и воскресным обедом в дайнере[34], который на тот момент был настоящим роскошеством. Прошлое, в котором не было свободы, не было доступных в любой момент самых красивых и соблазнительных женщин, но была вера в свою исключительность. Именно она давала силы не спать ночами, учить английский и готовиться к лекциям, а утром выталкивала за дверь убогой комнаты, где начиналась жестокая игра и настоящая жизнь без прикрас.

Невозвратное прошлое, невозможное настоящее и призрачное будущее – все это сплеталось в чувство неотпускающей тревоги. Именно так Александр Шер, которому было суждено стать одним из самых известных филантропов мира, начал бегать.

Он вставал в семь утра, даже если возникала возможность устроить себе свободу выбора в утреннем пробуждении и проснуться позже. Ведь именно об этой свободе он когда-то мечтал. Год назад во время своего шестидесятилетнего юбилея, который был отпразднован с размахом в клубе «Метрополитен» со звездами и знаменитыми музыкантами, неожиданно в разгар веселья он вышел покурить и вдруг понял, что больше всего хочет остаться в одиночестве. Александр незаметно обошел танцующих гостей и покинул банкетный зал. Он заметил, что жена оживленно разговаривала с полной дамой в золотом платье, демонстрируя всем свою безупречно-алебастровую спину, обрамленную фалдами легкого, почти прозрачного шелка. На центральной лестнице, украшенной специальными композициями, стояло несколько пар с бокалами, погруженных в беседы. Никто не обратил на Александра внимания. Он спустился в отдельный кабинет, который приготовили для него. Закурил сигару и закинул ноги на стол. Бизнес и бесконечный, непрекращающийся страх потерять влияние настолько ослабили его эмоции, что ощущение их становилось какой-то почти детской радостью. Кто были его друзья – все те же преуспевающие и преумножающие сильные мира сего, с которыми последнее время становилось нестерпимо скучно. Так хотелось порой выйти за пределы этой замкнутой шкатулки и вспомнить детство, юность, тихие улицы в Курске, где они в легких не по погоде куртках играли в футбол, а потом грелись в подъездах у батарей. Но даже небольшой намек на откровенность прерывался новым предложением и проектом. По-другому просто не получалось. Все от него чего-то хотели, только в разном объеме.

Последние несколько лет о нем говорили не иначе как о самом крупном филантропе. Кому Александр только не помогал. Строил библиотеки, больницы, поддерживал музеи, фестивали. Почти каждое утро он просматривал свою электронную почту, на которую приходили тысячи писем со всего мира. От родителей, детей, подростков, директоров музеев и театров, каких-то объединений и сообществ. Трудно поверить, но почти все он читал сам.

Ежедневная информация с биржи о курсах валют и акциях, звонки партнеров и управляющих директоров, предложения по новым инвестициям. Этих звонков он начинал бояться, как и друзей, каждый из которых предлагал что-то новое и оригинальное, но обязательно предлагал.

Когда ему позвонил этот сумасшедший англичанин со скандальной репутацией, он совсем не удивился, наоборот, даже обрадовался.

– Alex, how are you, my friend? It is Jack Wilson[35].

– Привет, Джек, рад слышать.

Александр с трудом узнал его голос. По телефону они разговаривали один-единственный раз год назад, когда оба участвовали в реконструкции национальной библиотеки в Нью-Йорке.

– Алекс, у меня тут возникла идея. Обещаю, будет весело.

– Ты уже заинтриговал. Давай выкладывай.

– Как тебе идея прокатиться в Петербург с хорошей компанией?

Алекс услышал смех Джека на другом конце. Характерный смех мужчины, довольного собой и своей жизнью.

– Я тут затеял благотворительный бал в Юсуповском дворце в Петербурге. Ты наверняка знаешь это место? – продолжил он, не дождавшись ответа.

– Конечно! Сказочно богатый род и скандальный Феликс, изменивший ход истории России. Кажется, он был женат на племяннице Николая II.

– Приятно иметь дело с образованным человеком. – Джек снова засмеялся. – Ты с нами? Генри поедет с женой, и Том Велес.

При упоминании имени Генри Александра передернуло. Этот самодовольный миллиардер внушал ему чувство брезгливости и неверия в его пуританские призывы, которые он высказывал в своих бесконечных интервью. А его костлявая жена, прикрывающая возраст нелепыми розовыми нарядами, и вовсе убеждала его в этом.

– А что за идея? – поинтересовался он.

– Благотворительный бал в поддержку детей, пострадавших от насилия. Знаешь, я за любой кипеж, пока это не касается детей. Мне тут недавно мой друг психотерапевт такую историю рассказал, я просто не мог…

Джек хотел продолжить, но Александр прервал его:

– У меня слабое сердце, Джек. Я согласен и без подробностей. Можешь на меня рассчитывать.

– Спасибо, дружище! Всю информацию передам через твою помощницу.

– Отлично! До встречи, Джек. Увидимся!

Поездка в Петербург в стиле «а ля рус» от Юсуповых, романтика доктора Живаго – почему бы и нет? Людей объединяет одна общая цель, и есть в этом своя магия – совершить что-то важное, хорошее, правильное. И какая разница, что за этим стоит, какой антураж.

Все остальное, кроме цели, должно быть весело, и это главное. Скуку Александр переносил с трудом. Все меньше любил общество своих ровесников, умудренных опытом и пресытившихся.

Ему нравились молодые, причем не только молодые, но и талантливые девушки, хотелось наблюдать за ними. Смелые и амбициозные мечты читались в их дерзких взглядах. Они еще не привыкли к компромиссам и ханжеству, еще не сдались и не отступили от своих мечтаний. Они еще не согнулись под тяжестью прошлых ошибок и не потеряли веры в то, что все возможно.

Как хотелось порой вернуться в это время, когда, несмотря на нехватку денег, скудную, однообразную еду, было желание вставать каждый день и побеждать, была такая жадность в каждом дне и так всего хотелось.

– Надо ехать. – Александр затянулся и откинулся в кресле.

* * *

Анжела прошла в небольшую комнату с кофе-машиной, отведенную для организаторов. Приготовила себе эспрессо, села в кресло и скинула обувь. Ноги гудели, как после тренажерного зала. Еще бы, столько раз по лестнице бегать туда-обратно. «Интересно было бы сосчитать, что-то я не догадалась», – пронеслось в голове. Телефон снова запиликал. «Лучше не расслабляться», – подумала она. Переодела коктейльное черное платье. Для таких целей у нее было несколько беспроигрышных вариантов.

Джек, уже изрядно выпивший, явился во дворец за полтора часа до приезда гостей.

Анжела ждала его у парадного входа на Мойке.

– Darling, how are you?[36]

Он обнял Анжелу и поцеловал три раза – вроде как на русский манер. Так думают все иностранцы, она не раз замечала: бросаются при встрече расцеловывать, полагая, что это русская традиция. Хорошо, когда люди приятные, а если не очень? Медведи, водка, цыгане – все это сопровождает русский культурный фон, который лично к Анжеле не имеет никакого отношения. Она не любила медведей, не пила водку и терпеть не могла цыган и… целоваться.

– Надеюсь, все уже готово, дорогая? Гости сегодня очень привередливые, но я уже за завтраком начал их подпаивать. – Джек подмигнул и как-то по-идиотски хихикнул. – Входят в роль. Хи-хи.

– Хотите, пройдемся по дворцу? Покажу вам все.

– Ну, раз уж я сам несу ответственность за все это безобразие, – он снова хихикнул, – то очень хочу. Куда мне теперь деваться.

Джек улыбнулся, обнажая свои белоснежные зубы. И взял Анжелу под руку.

Лестница утопала в цветах, и все вокруг благоухало. Центральная люстра была подсвечена холодным голубым, от чего орхидеи казались просто волшебными.

– Great! Great![37] Как у Юсупова. Я отправлял вам материалы о Синем бале. Я знал очевидцев. Говорят, это было незабываемо, незабываемо.

– А как там дамы? Наряды, наверное, просто ошеломляющие. Даже не представляю.

– О… Я видел несколько фотографий. Мне присылали по вотсапу. Это просто феерия. Бархат. Шелк. А тиары! Анжела, тиары стали просто хитом. Вот что значит правильно занимать людей. Богатых людей, – тут же добавил он. – На какое-то время у них появляется смысл. А смысл обрести, когда все уже есть, не так просто.

Анжела была сосредоточена, но смотрела на Джека с некоторым внутренним раздражением. На его буквально отполированную лысину. И еще этот чересчур резкий запах дорогого мужского парфюма. И его взгляд. Смотрит на тебя и будто сквозь. «Вот, значит, как прикрывают богатеи свою скуку – благотворительностью», – подумала она.

– Какой у нас квартет, полюбуйтесь. Думаю, что если не самый лучший, то уж точно самый красивый.

Джек с искренним интересом посмотрел на девушек, одетых в одинаковые платья в стиле ар-деко, с невероятными конструкциями в виде букетов цветов на голове.

– Какие хорошенькие! Где вы их нашли? Просто чудо! Придется забрать их с собой.

– Я всегда умею находить лучшее, – спокойно ответила Анжела.

Ей понравилась интонация своего голоса, и она мысленно поставила плюсик своей работе по развитию с модным коучем.

– Great! Great!

Джек потирал руки.

В гостиной их ждали «Орфей» и «Эвридика» – ученики Вагановского училища, застывшие, словно скульптура Родена, в любовной сцене.

– Фантастика! – Джек захлопал в ладоши.

В танцевальном зале «Виолетта» и «Жермон» исполняли «Застольную песню»[38].

«Солисты Мариинского театра», – как бы между делом обронила Анжела.

В соседней комнате репетировали ведущие – они изображали Феликса и Ирину. Анжеле даже пришлось устроить настоящий кастинг из актеров петербургских театров. В результате остановились на труппе Александринки. Олеся, недавно сыгравшая в большой премьере на исторической сцене, была воплощением грации и очень походила на Ирину, снимков которой было предостаточно на половине молодых в Юсуповском дворце. Ее голову украшала копия той самой тиары. На аукционе она будет разыгрываться, и деньги пойдут в фонд детей, пострадавших от насилия.

Феликса нашли среди балетных. Высокий, статный, он обладал необходимой для данного персонажа грацией и небесного цвета глазами, которые достались наследнику богатств от матери.

– Анжела, вы молодец! Они просто как с фотографии. В жизни даже лучше. Думаю, мы еще не раз поработаем.

– Благодарю, я старалась. Давайте все пройдет, а потом уже будете хвалить. Вы можете, кстати, подождать в комнате для VIP-гостей.

Джек и Анжела прошли в помещение, которое называли буфетной при театре. На тщательно выглаженной скатерти стояла икра на льду в серебряной посуде, стерлядь на фарфоровом подносе, оливье в маленьких тарталетках.

– Налейте мне водки. Знаете, Анжела, нигде водка так не пьется, как в России. Вы выпьете со мной?

– Что вы. Я на работе, а вы спокойно располагайтесь, ненадолго оставлю вас.

* * *

Денис с детства любил белые ночи. Подростком он часто лежал с открытыми глазами и мечтал. О разном. Каждый раз в этих мечтах он уходил от своей реальной жизни и воображал какой-то другой мир. Он помнил ощущение почти мистической свободы, которая проявлялась в дующем в лицо южном ветре и кружащими над головой чайками. Они словно звали его в этот неведомый мир. Намечтавшись, он засыпал под утро, и мать не могла добудиться его, таким сладким и светлым был этот утренний сон, не замутненный страхами тяжелых зимних ночей.

Сейчас, когда ему исполнилось восемнадцать и школа, экзамены остались позади, эта магия света звала его на улицу, предлагая встретить вместе рассвет, увидеть пробуждение природы и открыть для себя это торжество, внушающее уверенность в том, что в мире так много красоты. Что видит человек? Ведь это тоже его выбор? Небо на всех одно, как и деревья. И солнце. Оно ведь тоже светит для всех. Когда в двенадцать лет Денис впервые почувствовал в себе это состояние… как можно его описать? Предчувствие. Да, именно предчувствие того, что он скажет этому миру. Тогда он записал мысли в небольшой блокнот, который с тех пор хранился у него. Таких блокнотов теперь было много.

После происшествия на балу в самом начале июня он был настолько взволнован, что не мог спать. Как это произошло? Что это? Случайность или судьба? Может быть, действительно этот сценарий уже кем-то написан и теперь ему нужно только правильно сыграть? Сколько раз он читал и слышал, что путь к успеху лежит через удачу. А это – нужное время, нужное место и нужный человек. Несмотря на все страхи и неопределенность, Денис чувствовал, что вступил на свой путь.

Он должен использовать эту удачу, обязательно, во что бы то ни стало. Удачу, обнажившую так ясно его истинное и глубинное желание.

Подтверждение из университета он получил в мае, еще перед выпускными экзаменами, а теперь этот случай на балу… В НЙЮ, его не взяли. Не хватило ни знания языка, ни баллов, а вот другой университет в Нью-Йорке, тоже с хорошей репутацией, прислал подтверждение. Весь вопрос теперь упирался в деньги. И ведь не побоялся Денис написать этому человеку, который таким удивительным образом возник на балу. Главное, все матери объяснить, чтобы она не чувствовала себя покинутой. Несмотря на внутреннюю замкнутость и постоянную сосредоточенность, она была для Дениса самым близким человеком. Он знал, что мама всегда на его стороне. И это чувство понимания и принятия, которые всегда были между ними, важно было сохранить. Пятого сентября Денис должен быть в Америке. Разговор нельзя откладывать. Нужно дать ей время привыкнуть.

После очередной грандиозной свадьбы в «Джакомо» Денис решил пригласить маму в ресторан. Хотел провести с ней особенный вечер, на котором расскажет то, о чем не решался сказать раньше. Лидия работала последнее время без выходных. Главный кардиолог неожиданно серьезно заболел, и она временно замещала его. Денис набрал знакомый номер:

– Мама, ты можешь взять выходной?

– Выходной? Сложно, но всегда можно что-то придумать… Могу, – быстро добавила она. – Ты что-то затеял?

– А можешь завтра? Хочу пригласить тебя в «Джакомо». Сможешь?

– И даже не надейся, что откажусь. Я давно не была в ресторане, а уж тем более с таким кавалером. – Лидия почувствовала, что готова расплакаться.

– Тогда завтра в шесть идем ужинать. Целую.

– И я тебя. – Она нажала отбой.

Сын становился взрослым. Как-то легко и без ее участия сдал выпускные экзамены в школе, параллельно работал официантом. Лидия замкнулась в себе, словно специально отдаляя от себя Дениса и предчувствуя, что скорая разлука неминуема.

С мужем они развелись пятнадцать лет назад, когда Денису было три года. В памяти остались отдельные неяркие фрагменты, словно резанные ножницами слайды. Последний раз они виделись, когда Денису исполнилось шесть лет. В тумбочке в блокноте с его стихами была спрятана фотография, на которой запечатлены Денис с отцом и большим плюшевым медведем. Денис пытался несколько раз выяснить причину развода, но Лидия так и не смогла объяснить. Может быть, потому, что не знала ответа и сама не понимала этой причины. Других мужчин в ее жизни не возникло. Во всяком случае, Денис об этом ничего не знал. Отец уехал на остров Бали и жил новой жизнью, потеряв связь с сыном. Полностью «обнулился», сменил имя и фамилию. Об этом рассказал маме их бывший общий друг. Он не писал писем и ни разу не позвонил. Когда Денису исполнилось тринадцать лет, он пытался добиться от матери объяснения, злился и часто запирался в своей комнате. Ему хотелось понять причину, хотелось оправдать отца.

Потом обиды прошли, и он принял на себя роль мужчины в семье.

На следующий день Лидия надела коктейльное платье темно-вишневого цвета. Даже специально прическу сделала.

Она не любила, в отличие от многих женщин, черный цвет. «Носить нужно яркое, – повторяла она. – Черного в жизни и так хватает». Денис потом часто будет вспоминать этот вечер.

– Мама, ты сегодня очень красивая.

– Спасибо! Я старалась!

– Хочу, чтобы ты такой каждый день была. Тебе идет.

– Тогда будет неинтересно. Люди ведь ко всему привыкают и перестают удивляться. А удивлять надо.

В «Джакомо» они сели за столик для двоих в самом конце зала рядом с библиотекой.

– Вам понадобится меню? Или ты и так наизусть знаешь и расскажешь? – Официант подмигнул Денису.

– Давай меню, дружище. Пусть мама сама выберет.

– Может быть, ты мне что-нибудь посоветуешь?

– Ну… очень рекомендую лазанью. Наш шеф готовит ее отменно. Или салат с крабом, он здесь просто супер.

– Так и сделаю, лазанью… и вино. Вино сегодня обязательно!

Лидия внимательно посмотрела на сына.

– Что-то случилось?

– Ну почему обязательно должно что-то случиться? Вечно ты сразу о плохом. Просто хочу тебе кое-что сказать.

– Ты влюбился?

– Да при чем тут это! Мне хватило уже великой любви и страданий. Мам, у меня кое-что очень важное произошло. Я даже сам до конца не понял, как это случилось. Я все тебе расскажу по порядку. Мам, я хочу поехать учиться в Америку.

– В Америку? Так далеко? А как… Я, честно говоря… – Лидия замялась.

– Ты только не волнуйся. Я давно думал об этом. Даже загадал на Новый год. Мама, я хочу быть музыкантом. А вся индустрия, весь шоу-бизнес – в Штатах и Англии. Я год назад увидел клип Zucchero и Майлза Дэвиса Dune mosse. Переводится как «движущиеся дюны». Там фоном идет Америка, старая Америка, Чикаго, кажется. Понимаешь, это мое. Ну, мое место. Я чувствую. Дюны они всегда в движении и зовут. В Америку все приезжают найти себя, за своим путем. Там столько энергии вокруг. Это страна эмигрантов. И там тебя изначально как бы принимают.

– Ты хоть представляешь, что это за мясорубка? Не знаю, но мне кажется, чтобы стать музыкантом, не обязательно в Америку уезжать.

– Конечно, нет. Кому-то не обязательно. Но я этого очень хочу. Учителя в жизни очень важны. А какие у нас сейчас учителя. Я не о классической музыке. Понимаешь? Да и вообще я просто чувствую, что это мой путь.

– Давай вино закажем, а то я как-то не могу разобраться – волнуюсь или радуюсь. Не думала, что ты у меня такой скрытный и решительный.

Официант подошел к столу.

– Принесите нам, пожалуйста, по бокалу сухого красного. Что у вас есть?

– По бокалам рекомендую кьянти, беспроигрышный вариант.

– Да, принесите, пожалуйста. И я буду лазанью.

– А я «Маргариту».

– Спасибо. Значит, ты решил учиться в Америке и ничего мне не сказал? – Лидия взяла в руки салфетку и начала скручивать ее.

– Не обижайся. Я просто сомневался, что это реально и может получиться. Как все случилось, сам не понимаю. В марте я изучил, какие есть университеты, и выбрал два, в Нью-Йорке.

Официант принес вино и комплимент от шеф-повара.

– Давай выпьем за твое окончание школы, за твою смелость! А ты мне все про филфак говорил. Ну ты, конечно, даешь.

Вино приятно разлилось теплом по телу.

– Ну, давай продолжай.

– Мам, помнишь бал в Юсуповском? Я тебе рассказывал, где я официантом работал.

– Ну конечно. Там еще Стинг выступал, ты говорил, и все эти знаменитости были. А вино действительно хорошее. За тебя, мой родной!

– Это я за тебя хочу выпить. Ты у меня удивительная! Знаешь, всегда чувствовал себя с тобой спокойно.

– Спасибо! Что дальше? Почему ты про этот бал заговорил?

– Понимаешь… Я тебе тогда не рассказал. Не знаю даже почему. У меня на самом деле все прямо у лестницы закончилось. Закончилось или началось. Даже не знаю…

– Можешь ты объяснить как-то более внятно?

– В общем, гости этого бала. Там были знаменитости всякие, миллиардеры, девушки как с показа Victoria’s Secret. Я никогда не видел столько красивых людей вместе. Все входили с центрального входа и поднимались по парадной лестнице. Как в кино. Еще женщины в коронах или… не знаю, как это называется. В общем, они наверху лестницы собирались, на welcome. Пили шампанское, общались и ждали оставшихся гостей, чтобы потом пройти в театр. А официанты разносили в это время шампанское. У меня руки прямо реально тряслись. Какое-то время я даже тормозил. Знаешь, бывает такое от страха – ничего не соображаешь.

– Представляю, я бы вообще не смогла. Меня бы оттуда выносили. Так что ты – молодец.

– Да уж. Я поднимался с подносом по лестнице и зачем-то обернулся и увидел, как Стинг входит в парадную дверь. Можешь представить? Живой Стинг! В общем, я споткнулся и вместе с подносом налетел на мужчину, такого импозантного, в бархатном пиджаке. Он сначала испугался, а потом даже заулыбался. «На счастье», – говорит, по-русски кстати. «Правда, я теперь весь в шампанском. Но ничего. А стекло всегда на счастье бьется». На меня прямо столбняк нашел. Менеджер все видела и попросила меня отойти в сторону. И спокойно сказала, что я могу идти. Уверенные и самодостаточные люди. И я – как идиот. Не то чтобы зависть. Мам, пойми, я не завидовал. Просто мне так захотелось быть одним из них. Понимаешь?

– Одним из них, – тихо повторила Лидия.

Официант принес еду.

– Выглядит прекрасно. Надеюсь, так же вкусно. Ну и что дальше?

– Я пошел в подсобку. Попросил у одного официанта сигарету. Не смог сдержаться. Паршиво так было на душе. Вышел во двор, курю. Думаю о том, что случилось, и вдруг, представляешь, этот мужчина выходит. «Хочешь мои французские попробовать? Очень хорошие». – «Давайте. Никогда не видел таких». Я взял у него сигарету. «Чем занимаешься?» Он закурил и посмотрел на меня внимательно. «Да так. Официантом работаю», – ответил я и усмехнулся. «Ну, это я уже понял. А еще?» – «Школу окончил вот только. Я музыкант, хочу в Америку учиться поехать». – «Музыкант – это хорошо. Творческие люди меня всегда привлекали. А почему именно в Америку?» – «Учителя там хорошие. И потом, Америка, мне кажется, – страна возможностей». – «И принцип выживания там тоже соответствующий. Не забывай. А ты уже подал документы?» – «Да, и получил положительный ответ из университета». – «Какого?» – «Школы искусств в Нью-Йорке». – «Да, я его знаю. У меня там преподает знакомый профессор». – «Серьезно?» – «Абсолютно». Он докурил. «Вот, возьми мою визитку. Там есть электронный адрес. Было приятно поболтать. И да… Никогда не тушуйся. Многие из великих начинали с официантов. Удачи!»

– Сынок, я как в кино попала. Кстати, лазанья действительно очень вкусная. А ты за рассказом так ничего и не съел.

– Ну, что скажешь?

– Да, кажется, начинаю привыкать к сегодняшним новостям. И что? Ты ему написал?

– Да, через два дня. И его секретарь подтвердила, что он готов оплатить мне обучение. Я понимаю, что это звучит почти нереально, но так случилось. Ты правда не расстраиваешься?

– Денис… Все родители эгоисты, но в том, что они желают своим детям счастья, – тоже эгоизм.

Два месяца пробежали как-то оголтело. И только последние несколько дней, когда Денис собирал чемоданы, время словно замедлилось. Он рассматривал свои винилы. Каждая пластинка была связана с чем-то особенным. Жаль, что придется их оставить.

– Мам… Мама…

Лидия вошла в его комнату.

– Ты только никому не отдавай. Слушай сама. Потом пригодятся.

Лидия смотрела на сына и не могла поверить, что через несколько дней он уедет. И когда они увидятся, одному Богу известно.

– Я и не собиралась никому отдавать. Все останется как при тебе. Ты куртку теплую обязательно возьми. Говорят, в Нью-Йорке холодная зима и ветрено.

– Возьму-возьму. А что ты там готовишь?

– Твой любимый суп.

– Грибной?

– Да, и котлеты. Хоть поешь нормально.

– Мам… Не переживай. Я там в кофейне буду подрабатывать. Голодным не останусь.

Всю ночь Денис пытался заснуть, но мысли, словно необузданные вихри, вертелись в голове. В результате он пролежал без сна до звонка будильника. Когда утром он вошел в кухню, Лидия уже суетилась у плиты.

– Я тут блинчики решила испечь.

Он подошел к матери и обнял ее.

– Ты у меня лучшая.

Они стояли в аэропорту перед входом в таможенную зону. Денис – с двумя чемоданами и гитарой.

– Да, не близкая дорога до Нью-Йорка. Ты только мне напиши сначала из Франкфурта, а потом сразу, как долетишь.

– Напишу… Напишу… да успокойся, мамуль. Ну что ты.

– Сколько тебе там пересадки ждать? – Лидия еле сдерживала себя, чтобы не заплакать.

– Не переживай. Два часа – самое то, как раз успею. Это же здорово. Учиться еду. Мечта, да и только.

– Да… Да… прости меня. Это у меня нервное. Ничего не могу с собой поделать.

Денис обнял мать.

– Не переживай. Ты еще будешь мной гордиться.

– Я и так тобой горжусь.

– Вот и хорошо. Люблю тебя, мама. Спасибо тебе за все.

Он пошел не оглядываясь. Не хотел, чтобы она видела его слезы. Денис ехал в неизвестность и не хотел давать даже намека на то, что может повернуть назад.

* * *

Лос-Анджелес

2021 год

Я люблю Лос-Анджелес. Я люблю Голливуд.

Он прекрасен. Все это – пластмасса, но я люблю пластмассу. Я хочу быть пластмассой.

Энди Уорхол

Просторный зал Convention Center буквально взрывался эхом разносившихся голосов, и этот жужжащий гул перемешивался с громыхающим выступлением какой-то малоизвестной группы. Солистка, смазливая девица с густой челкой и неестественно длинными ногами, которые еще больше подчеркивала слишком короткая юбка, то и дело прикрывала глаза. В этот момент она была похожа на кающуюся Марию Магдалину, только худющую.

К дверям то и дело подъезжали «феррари» и «кадиллаки». На красной дорожке перед входом ждали одетые в черные костюмы и белые рубашки, словно пингвины, фотографы, готовые в любой момент выстрелить вспышкой своего аппарата. Ноябрь был на редкость теплым, даже для города Ангелов.

Лос-Анджелес весь сплетен из мини-городов со своей неповторимой атмосферой в единую агломерацию. Самый известный из них – Голливуд, о котором знает едва ли не каждый человек в любой точке мира. Город изо дня в день живет своей шумной и расточительной жизнью. Атмосфера роскоши, беспечности – и в то же время возможной опасности. Она угадывается в импульсивном дыхании мегаполиса. Уж слишком он притягателен. Город Ангелов предоставляет все, что принято называть «американской мечтой». Чтобы убедиться в этом, достаточно побывать между Дейтон-Уэйн и бульваром Санта-Моника, где сосредоточены самые дорогие магазины.

А в Беверли-Хиллз звезды могут неприкрыто демонстрировать свою звездность и вдохновлять примером тех, у кого все еще впереди.

В этот вечер город превзошел свои возможности и был переполнен числом знаменитостей и общим настроением почти экзистенциального веселья.

Группу выпустили специально для разогрева, и никто из присутствующих на вечеринке не видел их раньше. Это было по меньшей мере странно. Джордан, продюсер и организатор события, сорвал уже вторую за вечер дорожку кокса и отправлял в воздух странные движения правой рукой, изображая восторг, адресованный этому металлическому дребезжанию в сочетании с писклявым голосом солистки. Джордан был все еще интересным мужчиной, несмотря на излишнюю полноту и пристрастие к кокаину и виски. Он смешивал одно с другим, сохраняя способность вполне адекватно взаимодействовать с людьми. Даже отчетливо сформировавшиеся, словно размокшие фасолины, мешки под глазами не лишали его лицо природного мужского обаяния. Джордану нравился звенящий тембр певицы, а еще больше – ее маленькие, почти детские, груди и ровный круглый пупок на плоском животе. Он любил девиц. Чем глупее, тем лучше – чтобы смеялись, прямо хохотали, и никаких серьезных разговоров. Он превращался в обрюзгшего старика и осознавал, что лучше впереди уже точно не будет.

Несмотря на то, что современные США пишут совсем другую историю фемин и их восприятия, Джордан принадлежал к закоренелым шовинистам, и менять устои патриархального общества не входило в его планы. Наличие мозговой деятельности у женщин он считал одним из самых больших недостатков, почти непростительным. «Там, где у женщины обнаруживается ум, вернее, мыслительные процессы, у мужчин начинаются проблемы», – часто повторял он, но все чаще про себя. Теперь за такие слова могли и посадить, найдись хоть одна «свидетельница», решившая отомстить мужчинам за все свои неудачи.

Каролин, начинающая певица – во всяком случае, таковой она себя считала, – двадцати трех лет, скорее походившая на унисекс-модель с подиума, не обращала ни на кого внимания и старалась как могла. Она понимала, что выступление на «афтерпати» самой важной музыкальной премии – шанс, который она ни за что не упустит, даже если придется переспать с Джорданом. И что бы ни говорили родители, прочащие ей карьеру стюардессы, она станет известной певицей и через пару лет, возможно, кто-то будет петь у нее на разогреве.

Это выступление устроил ей Джордан, которому нравилась эта дылда без бедер и задницы. Его приятель, опрокинув десять «шотов» текилы, выдвинул свою теорию, почему ему стали нравиться плоские дылды. «Неужели ты не понимаешь, что мы просто латентные гомики? И ничего с этим не поделаешь». Джордан пытался об этом не думать. В молодости нравятся пышные формы, а с возрастом – субтильность, хотя, конечно, это дело вкуса.

Спонсорам он показал несколько удачных фотографий Каролин, соврав, что она находится в стадии подписания контракта с крупной музыкальной компанией, название которой упустил, как бы невзначай. Последние два месяца ей удавалось, словно бабочке, выпорхнуть из тяжелых объятий нанюхавшегося, пьяного продюсера. Джордан так напивался, что забывал перейти к сути и лишь щупал Каролин за грудь. Она позволяла не без удовольствия. Ее это заводило, и, возвратившись домой, она завершала начатое Джорданом дело в ванной. «Пусть трогает, – думала Каролин. – Это даже хорошо, что он безобидный. Главное, что он устроил выступление на афтерпати, а там уж я не растеряюсь».

Кутить и отрываться на вечеринке после церемонии вручения Грэмми[39] было сложившейся традицией с определенными ритуалами. Без кокса здесь мало кто обходился. Припудрить носик любили как начинающие птенцы, уже вкусившие другой жизни, так и все еще взрывающие стадионы старички.

И что бы там ни говорили «лузеры» и непризнанные гении – тиражи, гонорары и подписание договоров с музыкальными «лейблами» зависят именно от этой премии в виде статуэтки небольшого граммофона.

* * *

За четыре года Дэн привык к американской версии своего имени. В общежитии он жил в небольшой комнате, в которой едва помещались кровать, стол и некое подобие шкафа для одежды, оставляя узкий проход. Остальные вещи хранились в чемодане, и нужно было каждый раз вытаскивать его, чтобы достать необходимое. Над кроватью висел портрет Джима Моррисона и Дэвида Гилмора. Гитару он повесил над самым изголовьем.

«Дэном» его нарекли еще в аэропорту. Он словно прошел особое крещение, после того как спустился по трапу и сделал свой первый шаг на землю, о которой он так много читал и ничего не знал. На паспортном контроле служащий таможни, темнокожий парень с белоснежными зубами, после тщательного изучения документов приветливо сказал: «Welcome to America, Dan»[40]. Так и закрепилось. В этом «велком» и широкой улыбке афроамериканца отражалась вся сущность непростой американской действительности, с которой Денис столкнулся за эти четыре года.

Больных коронавирусом в Нью-Йорке становилось все больше. Фотографии опустевшего, безлюдного мегаполиса, с упирающимися в небо шпилями небоскребов, наводили ужас своей безысходностью. Жизнь, эмоции от повседневной жизни ушли в социальные сети. «Stay home»[41] – с таким обращением выступали врачи и знаменитые личности во всем англоязычном мире. Вирус объединял людей, объединял народы, настроение. Дэн воспринимал самоизоляцию как возможность замедлиться, разобраться в себе, прочесть книги, на которые не хватало времени в хаотичном ритме допандемийной повседневности. Ресторан, где он подрабатывал официантом, был закрыт, как и все другое. Тревожил вопрос денег. Сама по себе возможность замедлиться и поразмыслить над смыслом жизни была вполне себе привлекательной, а вот вероятность остаться без средств к существованию действительно пугала. Мир становится таким маленьким, и ты словно связан со всеми остальными в своем страхе и едином горе.

Во снах мы поставлены в эксперименты нашего бессознательного, узнаем, как бы себя повели не только в сюрреалистичных, но и во вполне правдоподобных и совершенно неотличимых от настоящего сценариях. Может быть, для многих такие сны и не открывают никакой правды и они всегда цельны и последовательны в своем выражении себя этому миру, но для большинства они срывают некие маски. Пожалуй, более действенный способ узнать, что собой представляет мужчина, и для него самого и для окружающих, – это поместить его в эпицентр кризиса. Причина кризиса может быть любой. От войны до эпидемии, от банкротства до проблем в личной жизни. Но именно там, там и тогда, активируется истинная мужская сущность. Принимая вызов, он обретает настоящего себя. А не ту повседневную будничную версию, которая заточена лишь для обеспечения жизнедеятельности организма, сохраняя его до следующего кризиса и встречи с самим собой.

Дэн взял гитару. Поставил пальцы на гриф и изобразил несколько аккордов. «Подлинный я», – пропел он. «Подлинный я», – повторил он снова.

Возможно, эта пауза нам была дана для того, чтобы мы, эдакие дураки, поняли, как прекрасна жизнь, сколько возможностей она нам дает. Как важно беречь любимых и близких людей, совершать безрассудства и не откладывать свои мечты и желания на потом. Не бояться своих желаний, быть смелыми и открытыми.

Когда нам страшно, мир выглядит совсем другим. Любовь же открывает для нас другой мир, и только нам решать, какой из них выбрать.

Странно, но Денису было совсем не страшно. Единственное, о чем он действительно переживал, была мама.

В больнице во время эпидемии она находилась в красной зоне. Лидия работала почти без выходных, и они общались не каждый вечер.

Денис взял телефон и набрал знакомый номер по «Вотсапу».

– Алло.

– Мам, ты не спишь?

– Нет, сынок, как ты? – Голос звучал глухо, и Дэн понял, что разбудил ее.

– Ты спишь… Давай потом созвонимся.

– Нет… Нет… Все хорошо. Лучше скажи, как ты? Как у вас обстановка? В столовой кормят?

– Даже лучше, чем раньше. Фруктов много, и десерты такие вкусные. Стараются повара.

– Это хорошо. Только не выходи никуда за пределы университета. Прошу тебя. В Нью-Йорке, судя по новостям, просто бедствие.

– Я и не выхожу. Не переживай. Ребята практически все разъехались. Общаться не с кем. Так что играю на гитаре, пишу музыку и читаю. Просто кайф. Мечта творческого человека.

Многие ребята, узнав о неизбежном карантине, побросали вещи в чемоданы и отправились домой. Их можно было понять. Опасность всегда легче переживать с родными и близкими. Дэн для себя решил, что остается. Вчера он допоздна читал биографию Моби[42] и так увлекся, что заснул только под утро.

Дэн теперь жил один, без соседа, и не нужно было соблюдать правила общежития. Первый год он испытал все прелести проживания с чужими людьми, о которых ты ничего не знаешь, а узнав, удивляешься, что это не имеет с тобой ничего общего. А запахи – они ведь транслируют просто уникальную индивидуальность. Спустя несколько часов совместного пребывания пространство наполняется и начинает хранить эти особенные ароматы каждого. И тут уже как повезет. Сплошная химия в восприятии и принятии друг друга. К тому же Дэн не выпускал гитару из рук. Нет, конечно, первые две песни принимались вполне себе неплохо, и чисто исполненные каверы нравились всем. Настроение менялось, когда Денис начинал упражняться в игре с небольшими перерывами на чтение, обед и всякие там нужды. Поначалу он пробовал играть ночами, но, помимо скандала с соседом, это грозило разборками с администрацией. Приходилось вечерами уходить в холл перед библиотекой, который не закрывался и был в свободном доступе двадцать четыре часа в сутки.

Когда Денис только заехал в общежитие, то с трудом понимал живую американскую речь и боялся сам говорить, чтобы не оказаться неправильно понятым. Сосед оказался безобидным малым из Сингапура, но он часами валялся на кровати, играл в телефон и выпускал газы без всякого стеснения, как будто так и надо. Через пару месяцев к нему присоединилась подружка. Они могли целыми днями лежать уставившись в телефон. После первого семестра обоих отчислили за неуспеваемость. Возникла небольшая передышка, и Дэн пару дней наслаждался свободой, ловил свой дзен. А потом появился второй сосед, на этот раз рослый афроамериканец, увлекающийся баскетболом.

Первый месяц в университете, где Дэн учился на музыкальном факультете, его уши были похожи на две настроенные на самые высокие частоты антенны. Расслаблялись эти антенны только ночью. Все остальное время они работали на износ. Американскую речь он понимал через слово, временами по интонации и эмоциям догадывался о том, что ему говорили. Сложнее было на лекциях. Первое время они звучали белым шумом. Приходилось часами сидеть в библиотеке, чтобы хоть как-то осмыслить и вникнуть в то, что говорили преподаватели. По теории музыки и истории профессора были вполне толерантные и рассказывали спокойно, без излишних пристрастий и эмоций, а вот профессор Лейсли, преподаватель по композиции, оказался настоящим мизантропом, во всяком случае с Денисом они друг друга невзлюбили. Говорил Лейсли не просто быстро, а настоящей скороговоркой, к тому же не терпел, когда его переспрашивали, а еще не допускал опозданий. В общем, изображал из себя настоящего средневекового профессора или непризнанного гения. Он ведь писал музыку и даже выступал в каких-то клубах. В его речи и манере общения не было даже намека на толику эмпатии. То ли он завидовал молодости, то ли считал всех студентов бездарными и безнадежными, а может быть, наоборот, желал счастья и поэтому погружал в условия, приближенные к реальности, где никто никому ничего не должен. Денису он не давал никакой поблажки на недостаточное понимание языка, и это существенно сказалось на оценках в первом семестре.

Однажды вечером, Денис почувствовал такое напряжение, что захотелось плакать. Он с трудом сдержал слезы и вышел на улицу прогуляться. Весна демонстрировала все свое великолепие, словно в протест происходящему. Деревья оформились чудной девственной листвой, птицы пели за окном. Солнце подсвечивало все это обилие красок.

Дэн отправился к своей любимой скамейке рядом с корпусом. Обычно на ней никто не сидел. Дэн ее сразу заприметил. Она пряталась за деревьями. Все выходили из корпуса и шли либо вперед, либо налево, в сторону библиотеки и столовой. Деревья уже зацвели, и Дэн с радостью вдохнул запах свежести. «Интересно устроен человек. Такой аромат, и обязательно надо все испортить», – подумал он и достал сигарету. Маме он говорил, что бросил курить, не хотел ее расстраивать. Она всегда не одобряла этой привычки.

– Не возражаешь, если я нарушу твое одиночество?

Короткая стрижка, выбеленные волосы, яркие стрелки, блестящая сережка в носу. Это была Джессика. Они встречались несколько раз на общих лекциях по теории музыки и в библиотеке. Это имя подходило ее яркому неформальному образу, разрушающему стереотипы о классической женской красоте. Они даже несколько раз обедали вместе в столовой, болтая о музыке. Сама она училась на режиссера.

– Садись, конечно, даже хорошо, что ты его наконец-то нарушишь. А то я совсем уже одичал. – Дэн улыбнулся. – Никак не могу бросить курить. Говорят, для голоса вредно, а меня все равно тянет.

– Я тебя тут в инсте слушала. Классно поешь.

– Да, я видел, что ты подписалась, и даже лайкнул твои фотографии с татуировками. Покажешь вживую?

– Да, пожалуйста. – Джессика повернула правую руку, на которой красовался дракон.

– А почему дракон? Со смыслом или так, для красоты?

– Конечно, со смыслом. Как же без смысла. Дракон воплощает великую мудрость и благородство. Для меня эти качества – самые важные.

– Я что-то слышал о том, что китайские императоры делали татуировки драконов.

– Им делали татуировки на спине вдоль позвоночника. Император в Китае – проявление наивысшей мудрости. Поэтому и дракон. Вполне резонно. Именно мудростью, справедливой мудростью должен обладать правитель.

– О как!

– Дай сигарету, плиз. Тоже вот хочу бросить, и не получается. Бегать даже начала и сорвалась из-за этого коронавируса, не выдержала. Просто выбивает ситуация.

– На, держи, хотя напрасно, если бросила. Правда, я тебе не мама, чтобы мораль читать. – Дэн снова улыбнулся. – Я шучу, не обижайся. Просто все время говорю маме, что бросил и не курю, а бросить на самом деле не могу. Да и нравится мне курить. Нравится как процесс.

Джессика прикурила и, затянувшись, выпустила дым кольцами.

– Понимаю…

– Классно у тебя получается.

– Да, я специально тренировалась. Слушай, меня так бесит, что все только и говорят об этом коронавирусе, а ничего не понятно. Естественным путем или нет. Откуда он вообще взялся?

– Знаешь, иногда так страшно становится, что жизнь может вот так поделиться на до и после…

– А ты думаешь, есть всемирный заговор? Последнее время так много об этом говорят.

– Ты имеешь в виду мировое правительство?

– Ну да…

– Знаешь ли, протокол совещаний я не составлял и лично не присутствовал.

– Скорей бы это закончилось. Так хочется просто тупо на пляже поваляться. В кафешку зайти и выпить кофе с пирожным, напиться в баре с друзьями.

– Начинаем снова ценить простые радости. Я вообще уверен, что за любым разрушением идет ренессанс. Люди начинают все больше ценить. В том числе и свои возможности.

– Поскорее бы.

– Обязательно закончится. Государству это не выгодно. Так что закончится. Нужно, чтобы люди снова потребляли как можно больше, зарабатывали и тратили деньги.

Джессика снова выпустила колечки.

– Деньги, деньги. Все в деньги упирается. И нифига без них не получается.

– Слушай, а вы с Мэгги вместе живете? – поинтересовался Дэн.

– Да, живем. Я люблю Мэгги. В ней вся моя жизнь.

– Скажи еще раз, пожалуйста.

– Я люблю Мэгги. В ней вся моя жизнь.

– Когда я слышу такие слова, кажется, что мир сразу становится лучше.

– Я в нее с первого взгляда влюбилась. Увидела, как она в библиотеку вошла – волосы черные, как у вороны, джинсы рваные, тельняшка. Ей один русский парень подарил. Тоже в нашем университете на философии учится. Ну, вот все, все абсолютно мое…

– Это был не я.

– А ты что, тоже русский? Я не знала.

– А разве не похож? – Дэн прикурил новую сигарету.

– Да, честно говоря, не знаю. У тебя просто акцента почти нет. Мы с тобой не говорили об этом.

– О… Ну вот спасибо, честное слово. Лучший комплимент. Я когда приехал в Штаты учиться, первые полгода на унитазе плакал. Лекции с трудом понимал. На теории музыки профессора Лейсли мне вообще просто задушить хотелось. Как ты сказала: «В ней вся моя жизнь?» Не боишься?

– А чего бояться? Разве можно бояться любви? Ты либо открываешься, либо поддаешься страху. Я когда думаю о ней, свет чувствую. А ты говоришь «боишься». Какой еще смысл? Да нет никакого. Помнишь, как в песне Битлз: «All you need is love…»

Через месяц в университете случился переполох: подъехало сразу несколько полицейских машин и «скорая». Проход огородили и никого не пускали в крайнее здание кампуса.

Позже Дэн узнал, что Джессика перерезала себе вены и спасти ее не удалось. Видимо, ее сердце не выдержало столько любви.

Дэн не спал, он просто не представлял, как можно спокойно жить дальше, когда человек, с которым он говорил и который был наполнен светом и любовью, добровольно ушел из жизни.

Порой так случается, что все предыдущие дни и вечера ты оправдываешь одним-единственным, который подготавливал своими ошибками, страхами, ленью, всем тем, что тебе довелось испытать. И вот однажды появляется надежда, что ты не напрасно появился на этот свет и можешь наконец-то выразить в новой форме то, что давно хотел сказать. Откуда берется это откровение? Кто же знает. Ты Бог, Бог в тебе?

И пусть это ненадолго, и, оторвавшись от берега, ты снова поплывешь в потоке реки в поиске причала. Не имеет значения. Этот вечер был самым важным за многие годы.

Мелодия крутилась в голове. Дэн достал бумагу и стал записывать ноты.

Это ночью он написал песню «Back To Life»[43], которая изменила его жизнь.

После пережитых событий и страха – да, страха, который если не все, то многие испытывали последнее время, – в воздухе витало желание оторваться на полную катушку.

Воспоминания об эпидемии становились уже частью истории. Она возникла словно из ниоткуда. Как будто мир только и ждал, что кто-то поднесет зажженную спичку. А тех, кто усиленно пытался доказать, что это лишь разыгрываемое представление по предварительному сценарию, с каждым месяцем становилось все меньше. Даже у скептически настроенных обнаруживался панический страх заболеть, когда число умерших от нового штамма вируса начало расти с каждым днем. К концу марта Нью-Йорк лидировал по числу заболевших во всем мире, а служба 911 приняла рекордное после 11 сентября количество звонков. История с Флойдом окончательно подорвала остатки стабильности.

Народ понесло, многие серьезно начали задумываться о возможности гражданской войны в США, в духе тарантиновского Джанго освобожденного.

Смерть Флойда, повлекшая беспорядки, произошла 25 мая 2020 года, когда появилась надежда, что карантин, который порядком всем надоел, могут отменить.

46-летнего Флойда задержали по подозрению в использовании поддельных купюр. Один из полицейских, Дерек Шовин, надавил ему коленом на горло, игнорируя его слова: «I can’t breathe»[44]. Именно эта фраза стала одним из лозунгов движения BLM[45], хотя по результатам вскрытия выяснилось, что Флойд умер не от удушья. Поиски правды – дело непростое, а сохранять объективность под силу только сильному государству, потому что правда у каждого своя.

К лету люди постепенно отходили от ковидных ограничений и снова приобретали вкус к жизни.

Джордан это понимал – люди соскучились по совместному веселью – и сделал необходимые припасы всякой дури. Чистейший кокс, который он брал у проверенного человека, был упакован в специальные пакетики с надписью: «back to life». Надпись и девиз вечеринки совпали с названием песни одного номинанта Грэмми. У этого парня оказалась интересная биография. Все уже давно привыкли к латинос и афроамериканцам, а вот Россия… Это что-то новое. Надо будет обязательно выпить водки с этой восходящей звездой. Мир определенно меняется и… Твою мать, что нас всех ждет, кому это вообще известно.

Джордан никогда не бывал в России. Идеи коммунизма, которыми так пугали в капиталистической и свободной Америке, где по конституции каждый имел право на счастье, мало его волновали. Может быть, он сам боялся приобщиться к этой утопии высокого равенства. А еще Джордан был большим поклонником Чайковского. Часто он возвращался из бара, где стояла какофония бессвязных звуков бездушного R&B и псевдо рок-н-ролльщиков. Он садился в кресло, доставал сигару, которую с трудом удерживал в трясущихся руках, и ставил винил первого концерта в исполнении Святослава Рихтера.

За Чайковского Джордан был готов простить что угодно, даже самые радикальные идеи коммунизма. Он собирался поехать в Петербург и Сибирь, пить водку с русскими мужиками, трахать баб, известных во всем мире своей особой красотой и, как говорили некоторые, доступностью, а еще он хотел посетить театр, название которого никак не мог запомнить, чтобы посмотреть «Щелкунчика».

В этом году все было по-особенному, причину все понимали. Как встреча любовников после долгой разлуки, когда их все еще тянет друг к другу. Эта была настоящая феерия нарядов, красивые улыбающиеся лица, безупречные, словно высеченные из мрамора, обнаженные женские спины.

Дэн не мог ни на чем сосредоточиться. Бесполезно было пытаться удержать свои мысли и уж тем более контролировать их. У него давно не было девушки, и он таял от этого наваждения женской красоты. В Лос-Анджелесе он был в пятый раз. Когда полгода назад ему позвонил Том – вернее, сначала написал и попросил номер его телефона, – предложение встретиться казалось какой-то насмешкой, очередной глупостью, за которой последует разочарование. За последние четыре года Дэн к этому привык. Каждый день он отправлял по десять – пятнадцать заявок по всей Америке. Ему ни разу даже не позвонили. Кому нужен эмигрант, только что окончивший университет, без опыта работы. Он выступал в дешевых барах, где должен был играть хиты. Свои песни – только в самом конце и не больше двух. Это был нелегкий хлеб. Навьючиваешь на себя инструмент с примочками и едешь на метро в другой конец города. Где тебе платят сто долларов в лучшем случае.

Эпидемию он переждал в общежитии, неустанно работая над новыми песнями. 16 июня, спустя два дня после смерти Джессики, в «Инстаграме»[46] он выставил свою новую песню «Back to Life». А через месяц получил сообщение: Том предложил ему встретиться в Лос-Анджелесе, и Дэн сделал вид, как будто это предложение абсолютно естественно для него. Лос-Анджелес так Лос-Анджелес.

– Приезжай, есть о чем поговорить, – в телефоне звучал незнакомый тихий голос Тома.

– Ну, если есть о чем поговорить, то приеду.

Дэн пытался казаться спокойным, хотя очень нервничал, словно чувствовал подвох. Сколько раз он мечтал, что вот так кто-то обязательно заметит его и позвонит или напишет.

– Тогда предлагаю на этих выходных. Сможешь?

– Смогу, – утвердительно ответил Дэн.

– Напишу тебе чуть позже вводные, где и во сколько. See you[47].

На самом деле Дэн ни разу не был в городе Ангелов, но решил, что это совсем необязательно знать продюсеру, которому есть о чем с ним поговорить. Достаточно он уже изливал душу, получая в ответ сначала сочувствие, а потом нежелание общаться и вежливый «экскюз». В этот раз он попробует все сделать правильно.

Дэн стоял у барного столика вместе с Томом, посреди этого блеска, этой мистерии и оды, хвалы жизни, с трудом осознавая, что попал в номинацию «Открытие года». Перед церемонией он не мог сделать и глотка шампанского, хотя Том предлагал, чтобы хоть как-то успокоиться. Его тошнило, и все время хотелось в туалет. Том то и дело нашептывал что-то, называл какие-то имена, которые ни о чем не говорили Дэну, и ободряюще похлопывал его по плечу. Во время церемонии он был в какой-то отключке, а когда Том ударил его по коленке и они вместе пошли по узкому проходу, в голове гудело, словно на него надели прозрачный колпак. Дэн выхватывал улыбки и взгляды, обращенные на него, периодически взрыв аплодисментов возвращал его в реальность. И тут он увидел лицо, которое узнал бы из тысячи других. Стинг сидел на первом ряду у сцены и смотрел на него с улыбкой. Дэну даже показалось, что он подмигнул ему. Вспомнился тот вечер в Юсуповском дворце и то, как один из его любимых музыкантов неожиданно появился в двери, а он, поднимаясь по лестнице, споткнулся и уронил поднос с шампанским на человека, который изменил его жизнь. Да, определенно, это был Стинг, и он улыбался ему. На сцене все прошло как во сне, и на словах благодарности слезы непроизвольно покатились. То, о чем он так мечтал, становилось реальностью и открывало ему новый путь с другими возможностями.

Число номинаций премии «Грэмми» год от года растет. Первоначально насчитывалось двадцать восемь категорий, а теперь их больше ста. Мир музыки так стремительно меняется, соединяет, казалось бы, невозможное, выдавая новые замысловатые и причудливые формы, или, наоборот, уходит в глубины к предкам, пытаясь повторить языческое пламя ритма в хип-хопе.

После церемонии на вечеринку были приглашены только самые избранные и близкие, и Дэн оказался среди них. Все улыбались друг другу. Вот что американцы умеют делать, так это радоваться за себя и других.

– Look who it is! Brother from another mother![48]. Ну, ты крутой чувак! – Рядом со столом возникла знакомая сутулая фигура Майкла.

«О нет», – подумал Дэн. Он заметил Майкла еще во время церемонии, но не думал, что тому хватит наглости подойти.

– Привет, – с трудом выдавил Дэн.

– How is going, man?[49] Ты просто крут! Невероятно! Твою мать, чувачок. Зажег все-таки.

Рядом с Майклом образовались две девицы, старательно отполированные и заштукатуренные.

– Поздравляю. (Голос у девицы был писклявый.) Ты симпатичный, малыш, – добавила она и капризно сложила губы.

Дэн ничего не ответил. После их последней встречи с Майклом прошло два года. Перед тем как тот написал свой донос, они в очередной раз курили вместе травку в его кабинете и пили текилу.

После второго курса Дэна взяли на практику в одну из крупнейших музыкальных компаний. Почти невероятное событие, и, возможно, таковым бы и осталось, если бы не выступление в одном модном баре Нью-Йорка, куда Дэн, надо сказать, тоже попал случайно. На счастье, в этом баре встречался со своим другом один из менеджеров крупной музыкальной компании. Стечение обстоятельств, но порой оно работает. Денис закончил игру, прозвучали жидкие аплодисменты. Многие завсегдатаи болтали и не слушали музыку. Он взял гитару и суетливо начал засовывать в чехол.

– А ты ничего так играешь. Твоя музыка?

– Моя.

– Даже очень хорошо. Есть потенциал.

Денис посмотрел на мужчину.

– Спасибо! – Взял вторую гитару.

Через пятнадцать минут должна была выступать следующая группа.

– Слушай, а ты откуда? Есть небольшой акцент, но не пойму.

– Из России.

– О, круто, круто. Хочешь на практику к нам? Деньгами не помогу, но можешь приходить в студию и работать.

– А к вам – это куда?

– А, да… Я не сказал. В Sonny Records. Я Рон. А ты – Дэн, – прочел на афише.

– Денис или Дэн, да. – Он не верил своим ушам. – Вы серьезно?

– Абсолютно. Можешь попрактиковаться у нас. А там кто знает…

Рон протянул визитку:

– Звони.

Через неделю Денис был уже на девяносто восьмом этаже небоскреба, где располагался Sonny Records. Еще через пару дней он помогал звукоинженерам в записи песни восходящей звезды. А еще через пару в студию спустился Майкл, вальяжный и расслабленный, на тот момент он возглавлял департамент «продакшена». Майкл поинтересовался у Дениса, как у того дела. Весь такой дружелюбный. Потом пригласил его в свой кабинет, и спустя полчаса они курили траву и пили текилу в его просторном офисе с видом на Таймс-сквер. Потом он еще несколько раз спускался и приглашал Дениса присоединиться.

Через полтора месяца Рон написал ему письмо и попросил больше не приходить. Денис пробовал звонить, чтобы объясниться, но Рон заблокировал его номер.

– Чувачок, ну, давай выпьем уже?

Дэна раздражало это обращение, еще с первой встречи.

– Кстати, я Майкл.

– Я знаю, читал статью в New Yorker о вас и о трудностях в профессии.

Том сиял.

– Точно! Иногда забываю, что я что-то да значу в шоу-бизнесе, мать его. Да, Дэн?

– Ты прав, Майкл. Давай выпьем. Я давно хотел сказать тебе…

– Good evening![50] – К столику подошла женщина в черном, по-пуритански закрытом платье, что было необычным явлением на этом вечере обнаженных тел.

– Я Тамара – журналистка из России, вернее, главный редактор журнала.

– Очень приятно, – тут же откликнулся Майкл и протянул руку с внушительным перстнем на указательном пальце. – Майкл.

– Дэн, правильно? Это ведь ваш псевдоним? Мы можем поговорить в более спокойной обстановке? Хочу взять у вас интервью. Вы не против?

– Звучит интригующе.

– Смотри, не зазнайся. – Том улыбался.

– Когда вам удобно? Я еще пять дней буду в Лос-Анджелесе. – Тамара изучающе смотрела на Дэна. – Можно по-русски, если хотите.

– Давайте созвонимся и договоримся. Думаю, Том не будет против.

Дэн вспомнил, как играл в школьном спортивном зале по выходным, чтобы не бесить соседей, которые не могли выносить его игры на электрогитаре. Первый концерт в небольшом убогом баре на Гражданке[51], где он выступал за еду и пьяные мужики орали: «Мурку давай, Мурку», как в небезызвестном фильме.

– Не могу упустить такой возможности и не выпить с этим красавцем. – Голос Джордана вернул его в реальность. – Вы только посмотрите. – Джордан подошел к Дэну. – Дай обниму тебя, сынок! Ты молодец, твою мать. Показал всем… Я большой поклонник Чайковского. Это лучшее, что есть в мире музыке. Надеюсь, никто не возражает, предлагаю выпить за Дэна и Back to Life.

Случайные встречи меняют нашу жизнь. Но разве могут быть встречи случайными? Всё всегда и везде подчиняется одному и тому же закону – притяжения, – и все мы играем в чью-то игру. Все происходит ради чего-то и в то же время не имеет никакого значения. Так задумал Бог…

Так близко

Моему детству и странной эпохе советского времени, призрачного счастья и моего незнания посвящается…

Я прослушала уже третью медитацию за день, специально подготовленную для меня профессиональным психологом. Ну а как иначе. Просто психолог здесь не подходит, нужна многомерность. Когда культуры, эпохи, религии и весь этот трансцендентный замес становятся единой субстанцией, единой формой проявления мыслей. И чем больше я слушаю эти чертовы медитации, тем больше у меня вопросов к себе и другим. Раньше были еще претензии – особенно к родителям, с извечным недолюбили, недоласкали, недосказали теплых слов, но постепенно они сначала отошли на задний план, а потом исчезли, подарив взамен чувство благодарности. Вот так неожиданно.

Приставку «недо» легче произнести и принять, чем перевести в положительную степень «да». Потому что «да» – это всегда действие. А действие равно ответственности. Раньше еще был поиск совершенства, который закрывал меня в комнате страхов с возможным финалом не достичь этого самого идеала… Но вот постепенно страх уступает место принятию.

Зачем я слушаю эти медитации, придуманные лично для меня?

Я пытаюсь поверить в то, что я есть, и ощутить это всей своей сущностью. Именно я. И что я имею право быть собой! Вы слышите, быть собой! Несовершенной, неидеальной. И перестать себя за это корить. Психолог очень старалась. Она мне даже сказала:

– Почту за честь вытащить тебя.

Куда же я себя так загнала, что теперь приходится вытаскивать?

Если жизнь – это поле ромашек, я хотела бы стать цветком орхидеи. Прекрасным, белым и чистым. Надеваю наушники и слышу слова, ее вкрадчивый голос. Впрочем, здесь есть негативная коннотация, а голос у нее просто тихий и нежный.

Мне вспомнился эпизод из детства. Вот они, первые ассоциации, первые якоря, которые потом так отчаянно пытаются вытащить из нас дипломированные психологи. Итак, детский сад. Одни дети выступают на праздниках, им шьют яркие костюмы, а другие перебиваются в массовке или тихонько сидят в сторонке, на краю стульчика. Их все время просят не мешать и вовремя хлопать.

И потом тебе сколько угодно могут объяснять, что все в нашей голове, что каждый может и имеет право на свою индивидуальность, что все зависит от нас самих… Теперь я это понимаю, и мне так хочется вытравить из себя ту обиженную девочку на запасном стульчике.

– Вдох… выдох! – говорит психолог.

У нее действительно довольно приятный голос. Я закрываю глаза и представляю, как парю над горами – свободно, как птица. Это моя медитация принятия себя, медитация новой себя, медитация благодарности.

– Вдох… выдох!

Я уже почти признаю свою уникальность. Еще немного…

ПЕРВЫЙ КОГНИТИВНЫЙ ДИССОНАНС

Все чаще возвращаюсь к детству. Хочется пережить моменты, события, дни, ощутить то счастье, которого я не понимала, заглянуть в него – откуда я? И принять то, что кажется мне единственно важным. Казавшееся болезненным становится теплым и настоящим, частью меня.

До девятнадцати лет я жила на юго-западе в новостройке на улице Тамбасова. Настоящий Петербург был далеко, он казался мне чужим и неизведанным. Первое знакомство с городом состоялось на Невском проспекте. Мне только исполнилось семь.

Как раз тогда я пошла в школу и на десять лет попала в одно из самых сложных испытаний в жизни. Я долго – мучительно долго – привыкала к странному состоянию: чувствовать себя чужой и в то же время быть частью группы. Но сейчас не об этом.

Папа в то время работал архитектором в «Ленпроекте», а мама инженером-программистом на заводе. Машины в семье не было. Сейчас это кажется невозможным и каким-то нереалистичным, мы плотно застряли в нескончаемых пробках и даже успели к ним привыкнуть. А в восьмидесятых все как-то обходились без авто – пользовались общественным транспортом или своими двумя. Других вариантов просто не оставалось.

На владельцев автомобилей тогда смотрели как на пришельцев с других планет. Так оно и было. В автобусе или метро проходила целая жизнь – знакомства, расставания, чтение книг. Тогда в метро читали даже стоя!

Улица Тамбасова представляла собой ровные линии девятиэтажных домов, прозванных в народе «кораблями». Летом их красили в разные цвета, отчего в квартире нестерпимо пахло краской. В каждом доме имелось по десять подъездов, и в каждом стоял характерный запах, исходящий из канализации. Во всех подъездах жило хотя бы по одному алкоголику, и все они с завидным постоянством собирались на детских площадках.

Почему на детских площадках? Может быть, им тоже неосознанно хотелось вернуться в детство? Не знаю. Помню только, что ряды их то пополнялись новенькими, то редели, и те, кто однажды из них уходил, часто не возвращались никогда.

Я не раз наблюдала, как всего за несколько лет вполне себе приличный, ничем не примечательный человек мог кардинально измениться и оказаться в этой компании алкашей, внезапно превратившись в одного из них.

Еще на улице Тамбасова располагалось кирпичное строение с универсамом и довольно бездарная советская школа, где среди прочих навыков и умений нам преподавали искусство надевать противогаз. Учитель по гражданской обороне (не могу вспомнить его имени) брал в руку секундомер, а мы отчаянно пытались натянуть на голову этот чертов противогаз.

За оврагом стоял кинотеатр «Рубеж», типичной советской постройки, безликий и серый. Папа подрабатывал там художником-оформителем, делал на втором этаже витражи с видами Петербурга. Бар кинотеатра стал своего рода оазисом какой-то другой жизни, с заграничным налетом. Там было мало света, но сами витражи, за счет примеси золота, словно светились изнутри. К тому же в столь загадочном для меня месте подавали алкогольные коктейли.

Я всегда с удовольствием приходила туда и затаив дыхание наблюдала посетителей: неспешно болтающих, медленно потягивающих через соломинки необычные напитки. Это был какой-то другой мир – по крайней мере, так мне казалось.

В школу, что находилась в пяти минутах от нашего дома, я ходила пешком сама. Утренний проход по лестнице для меня становился своеобразным испытанием. Мы жили на втором этаже, и я кубарем катилась вниз, зажмурив глаза. Тщательно заплетенные папой косички разлетались в разные стороны – Пеппи Длинныйчулок, да и только. Мама уезжала на работу на час раньше, поэтому косички были обязанностью папы. Но он, как ни старался, не мог достигнуть требуемого результата, и косы не доживали даже до третьего урока.

Иногда мы просыпали школу, и тогда я бежала на уроки растрепанная, с гривой непослушных волос. Классная руководительница Татьяна Сергеевна отводила маму в сторону после родительского собрания и тихо (она старалась быть деликатной) говорила:

– Вы бы сделали что-нибудь с волосами Ирады, Евгения Георгиевна. Ну это же неприлично… У вас такая хорошая семья.

При чем тут мои волосы? На фотографии, что я увидела много позже (она хранилась у мамы в отдельной коробке со старым снимками) у прабабушки Маши были похожие густые волосы, спадающие непослушной гривой на плечи. Это, кстати, единственная фотография прабабушки. Она погибла во время блокады Ленинграда. Говорят, она была очень красивой: в нее даже был влюблен французский дипломат.

Из школы я возвращалась всегда по одной и той же дороге, мимо унылых домов-кораблей. Еще были безрадостные походы в музыкальную школу на соседнюю улицу, где мне часто хотелось спать на уроках сольфеджио. Многими годами позже, когда у меня самой родилось двое сыновей, я обнаружила, что родители зачастую определяют своих детей в музыкальную школу, не обнаружив других талантов. А дети послушно отбывают восьмилетний срок. После выпускных экзаменов они захлопывают крышку инструмента – и больше никогда ее не открывают. Вот так, через любовь родителей к музыке, рождается к ней ненависть детей.

Иногда я просто гуляла вдоль домов, чаще одна. В школе мне почему-то не удалось обзавестись близкими друзьями. Одна подруга у меня была, но что именно нас объединяло? Этого я не знаю до сих пор.

Мне всегда казалось, что вокруг другая, неправильная, чужая жизнь, из которой я когда-нибудь обязательно выберусь. Это странное чувство удивления, что я сейчас здесь, но меня словно с кем-то перепутали.

Помню, мы пили чай на нашей шестиметровой кухне. Наступили выходные, следующие сразу за самым любимым в Советском Союзе праздником – Новым годом.

– Сегодня едем в цирк! – громко сказал папа.

– В цирк? – удивилась я.

Дети в то время еще не были так пресыщены и избалованы развлечениями.

И папа рассказал мне про цирк. Особенно красочно он описал жонглеров – кстати, именно они в цирке и восхитили меня больше всего. Какое-то время я даже сама хотела стать цирковой артисткой, жонглершей – чтобы подбрасывать вверх светящиеся кегли.

До метро мы добирались на автобусе. Улица Тамбасова почти конечная, и когда мы садились в автобус, вокруг было много свободных мест. Но уже через несколько остановок автобус набивался под завязку. Двери с трудом закрывались, а люди так плотно прижимались друг к другу, что для некоторых подобное становилось слишком интимным испытанием.

Помню, как женщина с пышной прической громко вскрикнула: «Хам!» – и ударила стоящего за ней мужчину по лицу.

Тогда, кажется, случилась моя первая поездка на метро, которую я хорошо запомнила. Позже я очень любила ездить в метро: это было особое действие, почти магическое. Заходишь в пустой вагон – и тот тоже постепенно наполняется людьми.

Нигде в мире потом я не видела такого красивого метро! Станция «Автово», с малахитовыми колоннами и хрустальными люстрами, казалась декорацией из спектакля. Хотя тогда я, конечно, так не думала, просто с восхищением смотрела на все это великолепие.

А в тот раз мы вышли на станции «Гостиный двор». На эскалаторе папа крепко держал меня за руку.

Невский украсили новогодними гирляндами. Удивительно, но тогда Петербург тоже украшали!

– Мы в сказке? – спросила я совершенно искренне и зажмурилась.

Казалось, что окружающего великолепия просто не может быть…

Папа посадил меня на плечи. Такое бывало нечасто, и может быть, поэтому все запомнилось мне так отчетливо.

– Вот, смотри: это Невский проспект. Сейчас кое-что покажу.

Я сидела на папиных плечах и важно смотрела по сторонам. Мы шли по правой стороне и скоро очутились у здания, похожего на дворец. Впрочем, все здания на Невском казались мне очень красивыми – так что на время я даже забыла об улице Тамбасова.

Папа спустил меня с плеч и открыл дверь. Мы вошли в просторное помещение, освещенное большими хрустальными люстрами, разделись в гардеробе и прошли в зал. Одна из официанток в белом фартуке заботливо указала нам на свободный столик.

Стены, помню, были глубокого зеленого цвета, а большие хрустальные люстры с множеством подвесок бросали на них свои блики.

– Это самое знаменитое в Ленинграде кафе, – сказал папа. – Знаешь, как называется? «Лягушатник». Ну что, съедим мороженое? Правда, на улице холодно… Но мы никому не скажем.

– Не скажем… – повторила я, словно во сне.

Хотя кому мы могли о таком рассказать? Мама всегда воспринимала любую новость с завидным спокойствием. Чему я так и не смогла научиться.

Внезапно я услышала звуки незнакомой речи и подняла голову. Рядом с нами стояли двое: мужчина в узких брюках и клетчатом пиджаке, с накинутым сверху широким мохеровым шарфом, и женщина с небрежной стрижкой, в коротком платье красного цвета. Только когда мужчина подошел к отцу и протянул руку, я осознала, что они обращаются к нам. Папа тоже протянул руку, но в воздухе повисла пауза.

Женщина в красном платье рассмеялась:

– У вас чудесная дочка. А это – профессор из Лондона, не пугайтесь…

Помню, смотрела на них как на людей из другого мира. Еще помню, что мне захотелось говорить и выглядеть как они. И почему-то вдруг стало грустно.

Так состоялся мой первый когнитивный диссонанс. Слишком уж много впечатлений за один день!

ПОКОЛЕНИЕ ДВОРНИКОВ

Учить стихи наизусть – полезно. Во всяком случае, так говорят. Нас учат этому в школе и дома. Родители ужасно гордятся, когда на каком-нибудь дне рождения или просто на вечеринке, их чадо начинает громко и с выражением декламировать стихотворение. И даже если без всякого выражения, лишь бы оттарабанить, они все равно гордятся. Словно заученные наизусть строки делают ребенка более достойным похвалы и одобрения чужих людей – тех, что со стороны.

В моем детстве дети часто читали стихи в общественном транспорте, где мы проводили так много времени и где все чувствовали себя как в известной песне: «связанными одной целью». Детей за стихи поощряли: протягивали конфету – душистые барбариски с прилипшей оберткой или лимончики – круглые, в желтых фантиках. Кисло-сладкие барбариски и лимончики царапали язык и прилипали к зубам. Были еще шоколадные конфеты «Белочка» – уже настоящий деликатес по тем временам!

Пожилые люди носили конфеты в карманах, чтобы в нужный момент протянуть как раз таким активным детям вроде меня.

– Ну, давай, почитай стишок!

– Не буду.

– Давай… – умоляюще просит родитель.

И тут, словно настоящий артист, ребенок начинал рассказывать стишок: Агнии Барто, Самуила Маршака или самого Александра Сергеевича («У Лукоморья дуб зеленый» – ну, например).

Кстати, меня можно было не просить: сама начинала громко декламировать «Мойдодыра», а потом все, что знала наизусть.

Конфетки мне, конечно, тоже протягивали, но я их боялась есть. Возможно потому, что дедушка однажды предупредил: они могут быть отравлены. Поэтому я брала конфету и зажимала ее в руке – так, что та начинала таять, – а потом выкидывала. Мне очень хотелось съесть ее, но было страшно. Впрочем, такая осторожность длилась лет до десяти, а потом прошла.

Часто в более взрослом возрасте мы тоже учим стихи, чтобы улучшить память – вернее, сохранить ее. Специалисты советуют учить поэтические строки наизусть, чтобы уменьшить начинающееся состояние деменции – проще говоря, отсрочить ухудшение памяти. А такое часто случается, скажем, после сорока. Говоришь о чем-то – и вдруг понимаешь, что потерял нить и не можешь подобрать подходящее слово. Это в лучшем случае. А в худшем – полностью теряешь сюжетную линию. Иногда – совершенно безвозвратно.

А в школе, в старших классах, я учила стихи наизусть, потому что любила поэзию. Сказывались бунтарские настроения, отрицание любой системы и переоценка собственных способностей и талантов. Именно в возрасте шестнадцати-семнадцати лет я полюбила отечественный рок и стихи. Учила наизусть Мандельштама, Ахматову и Гребенщикова. Он в те годы стал глотком свободы и показателем – мой человек рядом или нет.

В школе «моих» оказалось мало. Гребенщикова почти никто не слушал, а так хотелось растрясти общество поклонников группы «Мираж». Нет, ничего не имею против этой группы. Сейчас даже ностальгия появилась по той ритмичной танцевальной музыке.

Так вот, в конце восьмидесятых многие ходили по улицам с кассетниками. Иногда кто-то проходил мимо, и в окно мне влетала «Белая ночь опустилась, как облако…». Тогда я включала домашний проигрыватель на полную и ставила «Сидя на красивом холме». Или «Поколение дворников и сторожей» – как свой собственный вызов.

О Гребенщикове я услышала впервые в тринадцать лет. Мама работала тогда на заводе имени Свердлова программистом. В то время еще не существовало понятия лофт-пространства и арт-галерей, но именно на заводе Свердлова проходили выставка и концерт Бориса Гребенщикова.

Спустя какое-то время мама подарила мне пластинку группы «Аквариум» – «Дети декабря». И вот тут-то все и началось. Хорошо помню ту пластинку или, как сейчас говорят, винил в белой обложке. Ничего лишнего, простая лаконичная надпись: «Дети Декабря». Сейчас эта пластинка, семейный раритет, хранится у моего старшего сына.

Потом одноклассник подарил мне «Аделаиду». Последней на второй стороне была песня «Поколение дворников». Когда я ее услышала, поняла: весь протест десятилетнего пребывания в школе прорезался через те строки и вибрирующий голос Бориса Борисовича.

Кстати, именно из-за этой песни у меня на экзамене возник нешуточный конфликт с учителем литературы.

Никаких ЕГЭ и ОГЭ у нас в школе тогда не имелось, как и репетиторов. Все обстояло значительно проще: тянешь билет, затем отвечаешь.

Обычно билет содержал два вопроса. И тут как повезет. Помню, первым вопросом значилось что-то про Наташу Ростову, а вот вторым – прочесть наизусть стихотворение современного поэта. Для меня не существовало никаких сомнений. Я буквально чеканила слова. На строках: «Мы молчали, как цуцики, когда шла торговля всем, что только можно продать, включая наших детей…» – учительница, Надежда Петровна, занервничала и начала постукивать пальцами.

– Где вы отыскали такого поэта? Что за стихи такие? Впрочем, я не удивлена.

– Это БГ! – с гордостью провозгласила я.

На учительницу это не произвело никакого впечатления.

– Никогда не слышала о таком поэте. И, надеюсь, уже не услышу. Даже не знаю, что теперь нам делать?.. Хотела хорошую оценку поставить. И в течение года ты вроде неплохо занималась…

– А что вам не нравится? – Я уже готова была вступить в бой за Бориса Борисовича. – Тут же про нашу жизнь!

– Нет, ну о чем тут вообще говорить? Такие люди должны в определенных местах находиться.

Важно, что она сказала не «могут», а «должны». Помню, пробовала в оправдание обрушить значительные доводы – о том, что поэзия должна воспитывать, должна выявлять проблемы общества. И что настоящий поэт – он ведь рупор! Но все оказалось напрасно.

За экзамен мне влепили тройку. Не стала больше спорить – приняла с достоинством, как награду.

Через пару лет перестройка уже всей силой настигла наших неподготовленных к либеральным идеям граждан. БГ стал почти что национальным героем. А я вот до сих пор помню интонацию учительницы – «должны»! Таков был приговор моему кумиру, человеку, плакатами которого были обклеены все стены в моей комнате. Я мечтала о встрече с ним, и – да, она состоялась, но много позже.

После того экзамена девочки готовились к выпускному, обсуждали наряды и прически. Родители скидывались на праздничный ужин, и все спорили, где лучше отметить этот важный день. На выпускной я не пошла, никаких платьев не шила, а просидела с кассетником и сигаретой в руке в парке, слушая «Серебро Господа моего» и другие песни группы «Аквариум». Людей в парке было немного, и я ощущала единение с распустившейся и благоухавшей природой. Я думала о том, что связывало меня со школой долгие десять лет. И что вряд ли когда-нибудь окажусь здесь снова.

ДИСКОТЕКА. Я – МЕЛОМАН

В моей семье никто не играл на музыкальных инструментах. Но в доме всегда звучала музыка – классическая, рок, джаз. Сейчас уже понимаю, что моих родителей можно назвать меломанами. Да и меня тоже. Обычно я включаю музыку с самого утра. Варю себе кофе под легкий джаз, и это настроение во многом влияет на мой день.

Мне было, кажется, восемь, когда мы всей семьей поехали в Ригу. В то время это был совсем другой мир, почти заграница: колокольчики на дверях кафе, пирожные разных видов, запах свежесваренного кофе, улыбающиеся официанты, чистые улицы и маленькие уютные домики из темного кирпича. Я таких не видела раньше.

Выйдя из кафе, мы оказались у Домского собора. Согласитесь, есть в готике что-то сказочное. Тогда я решила, что это настоящий замок, и еще больше удивилась, зайдя внутрь. Мы сели на скамью, и вдруг заиграл орган. Звуки – глубокие и тягучие – постепенно слились в единую мелодию, в которой слышались переживания, красота мира и что-то необыкновенное, странное, что я не могла объяснить, но чувствовала, и я следила за каждой новой партией. В какой-то момент я заплакала, что очень не понравилось маме.

– Оставь ее! – сказал отец. – Пусть выражает свои эмоции.

Этот вечер в Домском соборе – одно из самых сильных впечатлений детства. И мое первое знакомство с Бахом.

В студенческие годы я не могла представить себя без включенного радио, даже когда готовилась к экзаменам. Только-только появились новые радиостанции с летящими западными хитами. Первый плеер-кассетник: идешь в наушниках, с гордо поднятой головой. Кажется, что всё впереди, идешь и мечтаешь о разном.

Часто, слушая какую-то мелодию из прошлого, я ловлю себя на неожиданных воспоминаниях и эмоциях, связанных именно с этой музыкой. Сразу приходит в голову первый робкий медленный танец на школьной дискотеке. Или первая студенческая пьянка – с отрывом до потери сознания, в прямом и переносном смыслах. Сидишь расслабленно на полу с сигаретой, с закрытыми глазами, а в пространстве – ночные всадники The Doors. «Как же это круто!» – думаешь. И так хорошо.

Та самая первая свобода, которая заканчивается головной болью, отходняком на следующий день и пропущенными парами в универе.

А затем свобода совсем иного свойства: первая поездка в Италию, в Рим, где я, очумевшая от красоты, опустилась на ступеньки Испанской лестницы на холме Пинчо, в самом центре великого города. Ноги гудели страшно, а еще новые туфли натерли мозоли. Парень с длинными волосами в широкой шляпе играл на гитаре и пел песни Челентано. Вокруг собирались люди, подпевали, смеялись. Хотелось замедлить время и навсегда запомнить этот теплый итальянский вечер.

Таких моментов много – у каждого они свои, особенные. Время несет нас вперед, и все меняется так стремительно, что мы сами не всегда улавливаем эти изменения. Их удается увидеть, только если пытаешься заглянуть в прошлое. Открываешь, например, старый кожаный альбом… и видишь себя совершенно другой! Со смешной прямой челкой и румяным довольным лицом, которое кажется теперь невозможно толстым. Какой я была тогда? Отмечаешь в себе – не без удовольствия, конечно, – перемены к лучшему. Или произносишь с сожалением: «Эх, что за время!» И, погрустневшая, кладешь альбом на прежнее место.

Лента «Фейсбука»[52] или шпалерная нарезка «Инстаграма»[53] показывают нам настоящее и прошлое – в тесной взаимосвязи, без видимых переходов, да еще и с комментариями. Такая вот летопись собственной жизни с неожиданно прорывающимися на волю показными сентиментальными нотками.

Мама собирала пластинки, сколько себя помню. В советское время это было не так уж и просто. Если классику еще можно было приобрести в центральном магазине грампластинок на Невском проспекте, то современные западные хиты были чем-то за гранью.

Пластинки ровным рядом стояли друг за другом в серванте – Моцарт, Рахманинов, Элла Фицджеральд… и даже «Битлз». С той пластинкой произошла какая-то особая история. Ее привез мамин друг из-за границы. Потом, когда мне исполнилось одиннадцать лет, в доме появился магнитофон с бобинами – такими круглыми, с лентами, как кинопленка, про которые уже никто и не помнит. Но мама все равно продолжала пополнять коллекцию винила.

Сейчас, чтобы послушать музыку, надо всего лишь включить смартфон или составить плейлист на любой случай из сотни тысяч мелодий. Ничего подобного раньше не существовало. Чтобы получить желаемые записи, люди ездили друг к другу в гости и переписывали их. Целая культура перезаписи! Нужно было иметь очень серьезное намерение: чтобы тащить тяжелый бобинник через весь город, а потом еще несколько часов потратить на запись. Но результат того стоил! Ты становился обладателем модных западных хитов и словно приобщался к другой жизни, не имевшей, как тогда казалось, ничего общего с унылой советской действительностью.

В то время радио имелось в каждом доме. Обычно оно располагалось на кухне, с одной единственной вещательной волной. Утром по нему отвратительный мужской голос проводил зарядку (ну и так дальше – по расписанию).

А вот по субботам, вечером, все меломаны накрепко приковывались к радиоприемнику, когда начиналась передача «Ваш магнитофон». Именно благодаря той передаче у нас дома появились записи «Аббы», а еще – популярных в то время групп «Баккара» и «Бони Эм».

Папа любил работать и слушать музыку. Его привычка передалась и мне. Помню его сутулую фигуру, склонившуюся над кульманом. Коробка с остро заточенными карандашами стояла на столе. Рядом – пепельница, до краев полная окурков. Он всегда много курил, но делал это как-то удивительно красиво.

Через несколько дней после того, как мы записали бобину с песнями «Бони Эм», наш шестой «Б» посадили на карантин. Кажется, что-то вроде свинки или кори, сейчас уже точно и не скажу. Помню, погода стояла мрачная: бесконечные сумерки, без проблесков солнца. Типичный безрадостный ноябрь, отвратительное время для жителей Северной Пальмиры, которая в то время называлась Ленинградом.

Классная комната находилась в рекреации, куда никого не пускали. После уроков мы сидели на продленке до шести часов, а потом расходились по домам. В советское время почти все родители работали. Понятия «домохозяйки» вообще не существовало – сидеть дома считалось какой-то даже дикостью, не поощрявшейся буржуазной наклонностью. Да и кто мог позволить себе не работать? В простых семьях – к ним относилось 90 процентов населения – царило правило общей копилки. Так что в современных западных тенденциях, когда мужчина и женщина на равных, для нас нет, наверное, ничего нового. В Советском Союзе так жили все! Ну, или почти все. И если только рядом не оказывалось заботливой бабушки, дети были предоставлены сами себе.

Через несколько дней скучного карантина мне вдруг подумалось: «Танцы! Вот что нас спасет!»

– Ребята, давайте устроим танцы? – предложила я, словно высказала невероятное открытие.

Никто не возражал. Больше половины класса даже поддержали инициативу. А кто-то просто промолчал.

В классе у меня сложились более теплые и дружеские отношения с мальчишками, чем с девчонками. Возможно, потому, что я, так же как и пацаны, носилась сломя голову на переменах, мало задумываясь о том, как выгляжу, – растрепанная и счастливая. Петя Петров (на голову ниже меня, очень добрый, он всегда делился со мной «белочками» и часто провожал меня домой) вызвался помочь принести магнитофон, который мы с трудом дотащили до класса. Приглушили свет и включили музыку. Настоящее веселье и танцы! Классная руководительница в тот день заболела и не пришла. Возможно, поэтому мы и осмелились на такой поступок.

Сколько времени прошло – не знаю, но мы точно успели прослушать несколько хитов. И тут резко включился свет. На пороге нашего класса появилась директор школы.

Разгоряченные и раскрасневшиеся, мы смотрели на Галину Сергеевну, которая высилась над нами с выжженными химией волосами канареечного цвета, в наглухо застегнутом бордовом пиджаке и длиной черной юбке ниже колен.

Наша директриса обладала длинными жилистыми ногами и всегда ходила на каблуках. У нее были черные лаковые и замшевые синие туфли, которые она надевала попеременно. В этот вечер на ней были лаковые туфли. Обручального кольца она не носила, но в параллельном классе учился ее сын, и все об этом знали. Он был белобрысый, поджарый и одевался как стиляга. Галина Сергеевна и сама была похожа на высохшую певичку из кабаре, только смокинга не хватало.

– Что здесь такое?

Я выключила музыку.

– Повторяю вопрос: что происходит?! – Директриса смотрела поверх голов, пытаясь определить виновного.

– Танцы, – спокойно, как ни в чем не бывало, ответила я.

– Танцы?! – удивленно переспросила она. – А кто придумал такое? Кто принес магнитофон?

В классе стояла тишина. Никто не тыкал в меня пальцем и не говорил: «Это все она!» Но после недолгой паузы я созналась сама, что принесла магнитофон. И даже про Петю ни словом не обмолвилась (он тоже ничего не сказал).

– Всё ясно, – спокойно произнесла Галина Сергеевна. – Так я и думала. Поговорим в моем кабинете.

Кабинет директора располагался на втором этаже, и расстояние до него показалось очень длинным. Разговор же получился коротким и предельно ясным. Она все пыталась докопаться до истины: кто надоумил, кто научил?

Помню, спокойно отвечала, что никто не научил, просто хотелось послушать вместе музыку и потанцевать. На дворе ноябрь, и от темноты за окном становится нестерпимо скучно. Просто захотелось развлечься – ведь после уроков же!

Галина Сергеевна, казалось, ничего не хотела слышать. В ее голове наверняка отчаянно крутился вопрос: «Откуда взялась в школе западная музыка? Ведь мало ли о чем они там поют. Так недалеко и до…»

Тут она, видимо, надумала себе целую цепочку событий, слагающуюся из прослушивания опасной музыки. А потому ударила по столу длинными пальцами:

– Неси дневник. Вызываю твоих родителей в школу. Надо с этим разобраться!

Петя Петров помог дотащить магнитофон обратно до дома. Родители еще не вернулись с работы. Отец, как правило, раньше девяти не приезжал, да и мама возвращалась поздно. Я аккуратно поставила магнитофон на место.

Галина Сергеевна не удержалась и вечером сама позвонила нам домой. Мама папе ничего не рассказала и утром стала собираться в школу. По такому случаю надела выходные сапоги на высоком каблуке, за которыми они вместе с папой стояли в очереди четыре часа, а еще красивое замшевое пальто глубокого коричневого цвета. Мама казалась мне невероятно красивой. (Красота всегда завораживает, но в детстве мы еще способны так открыто ей восхищаться, не прикрываясь заученными сдержанными эмоциями!)

Помню, смотрела на маму с восхищением – на то, как она легко прошла по коридору в облегающих сапогах. Как поправила расческой свою модную короткую стрижку.

– Я скоро вернусь. Не волнуйся.

Я плохо себя чувствовала и осталась дома. Видимо, то, что мы с Петей бегали в расстегнутых пальто и без шапки, не прошло бесследно – я подхватила ОРЗ.

Мама вернулась через час и почему-то совсем не ругалась. Сварила морс и приготовила мой любимый грибной суп. А после обеда спокойно произнесла:

– Прошу, не носи больше в школу магнитофон: тяжесть такая!

Уже позже я узнала: когда Галина Сергеевна в красках обрисовывала всевозможные опасения насчет западной музыки, о ее пагубном влиянии на подрастающее поколение, мама очень спокойно ответила, что сама дала нам магнитофон и записи.

В ЛУЧАХ ЭЛЬДОРАДО

У меня в жизни случилось не так много дней, проведенных вместе с отцом. Вот так, чтобы с утра до вечера – и целый день вместе! И можно болтать обо всем, обсуждать разные мелочи, смеяться и растворяться в искрящейся полноте любви и доверии. Наверное, именно потому мне так дорог и ценен тот летний день. И все, что с ним связано.

Папа мне виделся немногословным, всегда на чем-то сильно сосредоточенным. «Весь в собственных мыслях!» – так ведь обычно говорят про неразговорчивых людей? Поздно возвращался с работы – тогда он как раз стал руководителем в крупной проектной организации, – а потом еще ночами упорно выводил чертежи в гостиной за кульманом: чуть сутулая спина, строгий профиль с бакенбардами, дымящаяся в руке сигарета… Одним словом – архитектор!

Однажды он признался мне, что это даже не профессия, а образ жизни. Сейчас я, конечно, представляю, что такое образ жизни: когда выбираешь творческую профессию, то по-другому и быть не может. Ну а тогда мне сложно было понять эту внутреннюю отстраненность отца. Не представляю, как он мог не спать несколько ночей подряд. И при этом ни разу не жаловался на усталость. Повсюду в комнате – разложенные листы ватмана, с чертежами и набросками, эскизы, акварельные зарисовки. И густой, осевший запах табака. Я по-другому уже и не могу представить нашу гостиную!

Помню высокое и ясное небо и солнце, такое умеренно теплое, ласковое. Деревья приятно шелестели, создавая свою мелодию. Природа еще баловала теплом, но уже предупреждала о приближении осени. В воздухе появились едва уловимые нотки первых увядающих листьев. Вода в озере была темной из-за водорослей, густо зеленой, а в реке, почти прозрачной, можно было увидеть, как хаотично мечется рыба.

Наверное, таким мы и хотим видеть настоящее счастье: безоценочное, независящее от достижений, новых побед, дорогих приобретений и роскошных подарков. На первый взгляд – очень простое. Но только с возрастом понимаешь, что именно вот это – нетребовательное, спокойное, благодарное – счастье и является настоящим!..

Тот незабываемо-счастливый день случился в Отрадном. Мы как будто оказались в лучах Эльдорадо. Отрадное – пригород Ленинграда. Обычно летом я проводила там где-то с месяц – гостила у бабушки Люси и дедушки Вали. Они снимали небольшой дом, куда я приезжала с радостным предвкушением безграничной свободы.

Удивительно, как медленно и лениво тогда текло время: словно в замедленной съемке тянулись дни и недели! И так хотелось все ускорить: вечером заснуть пораньше, чтобы поскорее наступило завтра. Если бы тогда знать, как оно внезапно ускорится – безжалостно к нам, как ни пытайся его замедлить!

Ты пытаешься его остановить – прогулкой или неспешным разговором, неожиданно возникшим желанием проехаться на электричке, чтением книг, бокалом вина, – а оно тут же начинает вырываться и снова выбрасывает тебя в привычный ритм. Часы перелетов и переездов сократили расстояние между городами, и уже как-то естественно принимаешь такую «непринадлежность» к пространству.

От природы непоседливая, в Отрадном я становилась другой и словно растворялась в приятной текучести летних дней, их беззаботности и неспешности. Иногда – гуляя по лугу, собирая полевые цветы и гадая на ромашках – я забывала, что бабушка ждет меня на обед. Потом я познакомилась с ребятами из соседнего поселка, и мы убегали играть в казаков-разбойников. Бабушка ругала меня, но не сильно, и все повторялось снова.

Дед был любителем рыбалки. Он собрал неплохую коллекцию из удочек, специальных крючков и даже нескольких спиннингов, предназначенных для большой рыбы. В местном озере водились лещи, налимы, окуни и форели. Но больше всего – плотвы, небольшой рыбы, юркой и очень блестящей.

Дедушка научил рыбачить и меня. Поначалу черви казались просто отвратительными, но потом я как-то привыкла к их скользкому шевелению. Я легко закидывала удочку, с первого раза попадая в нужное место. Спустя какое-то время поплавок начинал уходить под воду, а я аккуратно тянула леску – всё как учил дедушка, чтобы рыба не соскочила. Чаще всего ловилась плотва, реже окунь. А один раз я даже поймала форель! Леску потянуло вниз, и поплавок отчаянно запрыгал. Я сразу поняла, что это какая-то особенная рыба, и стала звать дедушку. Боялась, что она может сорваться. Дедушка выбежал на пирс и взял у меня удочку.

– Смотри, надо легко вести, чтобы рыба не сорвалась.

У самого пирса он поднял удочку – на крючке была внушительная золотая форель.

Плотву я часто жарила сама. В моем советском детстве на каждой кухне имелись тяжелые черные чугунные сковородки. Вот на них я густо и лила подсолнечное масло. Плотвички становились поджаристыми и в два раза меньше. С хрустящей корочкой и с повышенным содержанием холестерина. Впрочем, подобные мелочи тогда никого не волновали, и я с радостью уплетала приготовленную своими руками рыбу.

Еще, помню, любила качели, точнее, их подобие – подвешенную на веревки доску. Могла часами сидеть в саду, раскачиваясь. Смастерил их дядя Слава, владелец дома, в котором мы жили. Когда он не пил, то был добрейшим человеком – даже учил меня прыгать на скакалке! А вот напившись, мог носиться за женой Серафимой с топором.

Серафима часто угощала меня парным молоком с малиной. Тот вкус помню до сих пор. То ли молоко тогда было другим, то ли это просто яркие ощущения из детства, но все казалось слаще и насыщеннее. Иногда мы собирали малину вместе. Она давала мне самое маленькое лукошко, и незаметно, ягода за ягодой, оно набиралось полным. Серафима, конечно, собирала быстрее: за каких-нибудь полчаса ее лукошко наполнялось спелыми ягодами, а у меня за то же время, как я ни старалась, малина едва покрывала дно.

Не помню уже, почему в тот день бабушка с дедушкой отправились в город, но оставить меня одну побоялись, хотя Серафима и предлагала «присмотреть за ребенком». Мне только исполнилось семь лет, я боялась оставаться дома одна, и по такому случаю на утренней электричке приехал папа. В руках у него была небольшая сумка и несколько мольбертов. В то время он часто рисовал дома: его акварели выглядели такими свежими и точными, какие бывают лишь у архитекторов, которые традиционно обладают чувством пропорции и объема.

Сначала мы вместе позавтракали. Какое восхитительное чувство! Папа приготовил яичницу и по-особенному, как умел только он, накрыл на стол: с точностью и изяществом, с природным чувством красоты. Я с замиранием сердца смотрела на папины руки – как он ест вилкой и ножом казавшуюся мне волшебной яичницу с помидорами. Возможно, именно поэтому с возрастом для меня стало так важно, как именно принимает пищу мужчина.

После завтрака мы с папой взяли удочки, мольберты и отправились на остров, что находился в самом конце озера.

…Да, забыла рассказать о Джеке, хозяйской собаке. Знаете, никогда не заводила домашних животных (не считая воробья, но это – отдельная история). Родители не хотели держать мохнатых питомцев дома – их можно понять.

А Джек стал для меня единственным другом из мира животных.

Породистая овчарка с очень умными глазами. Я всегда боялась собак, а вот Джека – нет. Даже наоборот: мы с ним вместе бегали, играли, валялись на траве. А когда я рыбачила, он часто сидел рядом. Вот и сейчас Джек увязался за нами – и вскоре уютно свернулся на носу лодки. Папа взял весла и начал уверенно грести. Я сидела напротив и наблюдала за всем вокруг: за ним, за Джеком, за зелеными деревьями и большими пушистыми облаками, похожими на сахарную вату.

Папа стал рассказывать мне историю, как впервые увидел фотографии Ленинграда. Он же какое-то время воспитывался в детском доме. Вот там, у воспитательницы, бережно хранился набор открыток с видами Северной столицы.

Жаль, что тогда я еще не умела задавать вопросы. А может быть, в тот момент папин рассказ не показался мне таким уж интересным. Мне вполне хватало просто наблюдать – точнее: любоваться! – тем, как уверенно и слаженно он то поднимает, то опускает весла. Нравилось смотреть, как тонкими струйками с них стекает вода. Поэтому и слушала вполуха, как он с небольшим чемоданом первый раз приехал в Ленинград…

Джек вдруг беспокойно забегал по корме. Мы свернули и попали в речушку, где плескались просто-таки удивительные, как мне показалось, золотые рыбы в прозрачной воде.

– Только посмотри, какая здоровая форель! Дочь, ну-ка, давай – возьми весла! – Отец встал, чтобы достать удочку.

– Тоже хочу удить рыбу! – заупрямилась я.

– А ты что, разве умеешь?

– Еще как! Дедушка говорил, что ловлю не хуже настоящего рыбака!

Папа засомневался.

– Ну, хорошо. Только аккуратно, чтобы лодка не перевернулась! Идет?

Без малейшей брезгливости я взяла червяка и ловко нацепила на крючок, затем легко закинула удочку. Папа посмотрел на меня с удивлением.

Прошло всего несколько секунд, и поплавок задергался. Я чуть потянула леску – рыба оказалась немаленькой, и пришлось повести леску по воде.

Папа аккуратно помог поднять удочку. На крючке билась внушительная рыбина.

– Ого, да ты прирожденный рыбак!

Он потрепал меня по голове – так обычно треплют мальчишек, если они в чем-то отличились. Через пятнадцать минут в котелке уже лежало пять рыб. Мы проплыли еще немного и остановились. Вместе собрали сучья, папа развел костер.

– Ну, будем варить уху!

Вскоре из котелка пошел ароматный пар. А еще через какое-то время мы ели уху деревянными ложками. Потом папа поставил два мольберта рядом и начал рисовать лес, речку. Даже попытался показать мне, как правильно изобразить перспективу. Я взяла карандаш и сощурила глаза, делая вид, что стараюсь. На фоне великолепной природы вокруг подобные заумности воспринимались мною как совсем неинтересные. Я то и дело убегала в поиске прекрасных бабочек или собирала полевые цветы. А Джек бегал рядом и облизывал мне руки…

Пейзаж, нарисованный тогда папой, уже давно кому-то подарили. И сейчас я об этом очень жалею: ведь в тот самый день я была счастлива.

Пьесы

Дальше мы сами

ДЕЙСТВУЮЩИЕ ЛИЦА

Анна, 50 лет, учитель музыки в государственной гимназии. В 16 лет сбежала из дома от пьющего отца, чтобы посвятить себя прекрасному. Не сумев стать великим музыкантом, начала вдохновлять своих учеников. Влюблена в Николая.

Николай, 53 года, настройщик музыкальных инструментов. Довольно долгое время Анна думала, что Николай является тем самым мужчиной, которого она ждала всю жизнь. Но думает ли так Николай? Для него Анна – родственная душа, а он ищет чувственной любви.

Федор, 24 года, сын Анны. Не общается с матерью последние два года. Ему надоели разговоры о прекрасном и бесконечные нравоучения. Стартапер. Влюблен в Соню.

Соня, 23 года, ученица Анны, благодаря которой научилась бороться с жесткостью и абьюзом со стороны матери, теперь развивается как дизайнер одежды. Живет с Федором.

Анфиса, 23 года, ученица Анны. Мечтает стать актрисой, но у нее пока не получается никуда поступить. Возлюбленная Николая.

Ник, 23 года, приемный сын Анны. Блогер. Находится в конфликте с Федором, который считает, что мать прощает Нику все, а к нему самому несправедлива и строга.

Человек, пианист и певец, исполняющий музыкальные композиции на сцене.

Судьба, девушка, рассказывающая историю.

Оригами, неодушевленный персонаж в перформансе. Оригами символизирует для каждого из героев свое, но для всех вместе этот персонаж является частичкой физического присутствия души Анны в их судьбах.

Сцена 1

Анны больше нет

На сцену выходит Человек, включает фонарик. На экране крутятся кадры. Расстилается дым, звучит первая музыкальная тема.

На сцене – несколько рядов театральных кресел. Первой в ЗТМ выходит Судьба. Затем все остальные герои. Последним выходит Николай. Все расселись.

Судьба. Мне не удалось взять зонт, жаль. Как я теперь переживу эту осень?

Анфиса. Мне так холодно. Сегодня так холодно. Не находите?

Соня. Зачем мы здесь? Я не понимаю.

Человек. Мы все приходим для чего-то, куда-то. И, главное, никто не спрашивает нас когда.

Судьба. Моя голова поворачивается влево, и я вижу Анну. Моя Анна… Маленькая, хрупкая, кто надел на нее этот шарф? Она никогда не носила таких шарфов! Ты когда-нибудь видел учительницу музыки в таком шарфе?

Федор. Ты когда-нибудь видел учительницу музыки в таком шарфе? Но все-таки, когда люди, пусть даже объединенные конкретными временными рамками прошлого, оказываются в одном месте спустя несколько лет, это не может быть лишь стечением обстоятельств. Это было бы слишком фигурально, слишком нарочито.

Ник. Откуда в тебе этот снобизм? В прошлом я не уловил нотки его зарождения, столь явно проявившиеся в пустом настоящем.

Соня. Пустом? По-моему, только настоящее обладает всей прелестью бытия, дарованного нам Создателем.

Анфиса. Прошу тебя, не надо про Создателя. Создатель, конечно, всегда на стороне таких, как ты, – успешных и богатых, в жизни которых все предрешено.

Федор. Прекратите, прошу вас. Зачем мы здесь?

Все пристально смотрят на Федора, точно подозревают его в убийстве. После все смотрят наверх.

Сзади на сцену выходит Анна. Она становится в окружении героев, опускает шарф перед лицом Николая и отдает ему. Уходит.

Судьба. Я здесь. Я с тобой. Анна, я не могу выйти к ним. У меня даже не найдется слов, но знай: я всегда буду рядом. На землю падают первые капли. Весна? Осень? Не важно! Я закрываю глаза и вспоминаю… Я вспоминаю, что я…

Федор и Судьба (вместе). Ни-ко-гда не видел учительницу музыки в таком шарфе.

На стене высвечивается название: «ДАЛЬШЕ МЫ САМИ. MONOLOGUE». Потом на секунду пропадает и появляется вновь. «ДАЛЬШЕ МЫ САМИ». Слышится гром – заело пленку. Николай сидит с шарфом на руках.

Первая музыкальная тема заканчивается.

Сцена 2

Все мы ищем любви

На сцене: Николай, Соня, Федор, Анфиса, Человек, Судьба, Ник.

Человек перебирает клавиши рояля. Звучит вторая музыкальная тема – она будет тихонько звучать ВЕСЬ спектакль.

Николай. Башня «Меркурий». 75 этажей. Высота 338 метров. Это самый высокий небоскреб в Европе. Я сразу понял, что попал сюда неслучайно. Мне нужно было оказаться именно здесь, чтобы наконец-то решиться. Наконец-то сделать хоть какой-то поступок. Я приехал настраивать инструмент, точнее, рояль. Готовилась какая-то богемная вечеринка. Глянцевые люди в красивых платьях. 75-й этаж, на котором все должно было произойти. Какое же это облегчение. У меня снова появилась цель. Через несколько минут я шагну в это панорамное окно вместе с роялем – у меня не получилось бы разбить его в одиночку. Мы будем вместе и сможем разбить это отчуждение между нами. Это должно было случиться. Наконец мы вместе. Почему я это делаю? Ну, хорошо… Если нужны объяснения. Я предал свою мечту, давно предал, и жить вот так – просто невозможно. Башня «Меркурий», 75-й этаж – я сразу понял, что это знак. Я хотел стать великим композитором, думал, что буду круче Моцарта, дирижировал с четырех лет у телевизора, когда шла трансляция великих концертов, а теперь вот оказался здесь – настройщик инструментов для крутых корпоративов. Судьба дважды давала мне шанс. Дважды! Но я не смог ими воспользоваться. Не смог, вот и все. Я разбиваю панорамное окно и лечу вниз на рояле. У меня есть ровно 17 секунд, чтобы вспомнить.

Я сейчас подумал. Почему мы каждый раз выбираем именно того, кто нас уничтожает? Находим его из множества homo sapiens, он становится нашим миром, а потом… Мы сталкиваемся со своими страхами. И ничего невозможно с этим сделать. Бесполезно сопротивляться. Я влюбился в нее. Уже не помню, в каком классе. Да и какая разница. Это не имеет значения. Время условно, и все повторяется.

На стене высвечивается: «ВСЕ ПОВТОРЯЕТСЯ».

Судьба забирает у Николая шарф.

Анфиса, Соня, Федор. Все повторяется…

Камера подхватывает изображение Николая и выводит на стену.

Николай. Все повторяется, но тогда я не знал, что именно она начнет эту игру. Она каждый раз опаздывала: вплывала в класс, такая особенная, не похожая ни на кого. Может быть, мне так казалось. Я смотрел ей в затылок и мысленно целовал ее волосы, представлял их запах.

Судьба встречается на сцене с Человеком. Рукой, в танце, он то приближает, то отдаляет Судьбу от себя.

Судьба (дьявольски, эхо). На пятьдесят процентов я состою из боли, на пятьдесят процентов ты состоишь из страха. Вместе мы…

Человек. Вместе мы…

Анфиса, Соня, Федор, Ник (шепотом). Один нормальный человек.

Человек. Один нормальный человек.

Судьба (дьявольски, эхо). Молодец. Вариант А – перестать думать обо мне и уйти. Вариант Б – перестать думать о себе и остаться?

Анфиса, Соня, Федор, Ник (шепотом). Перестать думать о себе.

Человек (уже с трудом). Перестать думать о себе…

Судьба (дьявольски, эхо). Отлично. Я буду давать тебе любовь. Но в день по десять минут. Нет! Буду давать любовь по пять минут в день. Чтобы ты привык и каждый день ждал этих пяти минут!

Человек. Что я должен ответить?

Анфиса, Соня, Федор, Ник (шепотом). Хо-ро-шо!

Человек. Хорошо. Стоп. Не хорошо. Ничего хорошего.

Николай. Я доучивался в музыкальной школе и даже выступал. Мне хотелось сочинить что-то для нее, и только для нее, такое же прекрасное, как она. Я носил эту музыку в себе, и однажды музыка пришла. Это было в девятом классе, конец учебного года в школе. Готовился выпускной концерт, я должен был играть… Чайковского, я. Ждал этого момента, я. Знал, что никакого Чайковского я играть не буду, у меня. Был свой план, я. Сочинил музыку для нее – мое посвящение, мою элегию. Я твердо решил, что буду играть в этот день для нее. Она сидела в первом ряду. Я вышел, поклонился…

Вдруг раздается гром, Ник целует Судьбу. Человек играет на пианино импульсивно.

Николай. Потом я ничего не помню: как я играл, как сказал, что посвящаю эту музыку ей. Она… Она даже не услышала: болтала с парнем, который сидел рядом. Ей просто было не до меня и не до моей музыки. Ей было весело болтать с ним. Пауза… Потом смех… еще смех… Ей не нужна была моя музыка. И я сдался. Из-за нее я запретил себе слушать музыку, свою музыку, запретил себе сочинять и перешел в другую школу.

Николай достает из внутреннего кармана лист и разворачивает его. Сзади на стене появляется текст, набранный на печатной машинке: «Николай, я прошу тебя – не злись. Если это письмо в твоих руках – значит, Анны больше нет. Прощание состоится в пятницу в 18:00. Прошу тебя уважать мой выбор так, как я уважала твой. Анна».

Артисты медленно расходятся, Николай сидит.

Николай (берет шарф). С Анной мы встретились случайно. Хотя… нет… Нас объединила музыка. Я приехал в школу настраивать фортепиано. Обычно школами я не занимаюсь. Мой удел – консерватория, где я уже двадцать лет настраиваю музыкальные инструменты для других. Для других талантливых музыкантов. Я лично их таковыми не считаю. Многие просто бездарности, но им хватает смелости, хватает наглости демонстрировать свои сомнительные таланты, выставлять их напоказ. Сублимировать безысходность своего одиночества. За это я их даже уважаю. Я вот оказался трусом. А может быть, оно и к лучшему. Никто не будет судить меня. Никто. Мое дело – настроить инструмент. К вечности это не имеет никакого отношения. Я не жалуюсь. Мне даже нравится. Быть безответственным. Помню тот вечер, осенний теплый вечер, в воздухе чуть горьковатый запах сухих листьев. Обожаю такие вечера, когда не надо никому ничего доказывать. Спокойно… Кажется, что гармония природы на какое-то время примиряет тебя с самим собой и отпускает шизофрению будничности. Позвонил приятель и попросил меня настроить фортепиано в школе. Почему бы и нет. Какая, в сущности, разница. Это же инструмент. Ему нужна забота, чистота интонаций. Анна – так ее звали, учитель музыки – встретила меня. Предложила чаю. На столе конфеты. Я понял, что между нами возникло особое чувство. Нет, не страсть, не желание. Совсем не то… Это было почти забытое мною чувство доверия. Мне захотелось рассказать то, о чем я молчал, что носил в себе, словно только я имел право знать мою боль, мою боль. Анна была первой, кому я рассказал о ней. Мы сели за стол. Она так заботливо разлила чай и протянула мне конфету, почти как ребенку. Сказала спокойно: «Расскажите о себе». Когда в последний раз мне кто-то говорил «расскажите о себе»?..

Анфиса. Что вы делаете?

Человек. Они чертят линии.

Анфиса. Линии.

Человек. Да, вот…

В этот момент сзади начинают ползти линии, которые позднее проявятся в сцене монолога Анфисы. Николай пальцем проводит вдоль линий. Появляется видео с Анной, Человек поет, играя на пианино.

Герои сидят в креслах, смотрят вперед и плачут. Потом расходятся по новым точкам.

Человек. Вы когда-нибудь задумывались о том, как работает телефон? Я скажу. Он работает по невидимым линиям. В этот момент мне показалось, что я могу позвонить Анне и она услышит меня. Но, как это всегда случается, было уже поздно.

Николай. Анна… Мы пили чай, не знаю, сколько времени прошло, после я настроил инструмент. Мы пили чай. Она проживала каждое мое слово. Каждую каплю моего страдания. Я знал, что между нами ничего не могло быть, но по факту было все. Мы стали близки духовно. Но я тогда искал страсть и эмоции. Все мы ищем любви…

Судьба (громким шепотом). Любви?

На стене сзади высвечивается: «Говорит судьба».

Все. Любви.

Человек (громким шепотом). Любви?

На стене сзади высвечивается: «Говорит человек».

Все. Любви?

Николай. Разве мог я предполагать, что именно у нее, у этой учительницы, я вновь встречу ту самую, которая разрушила меня однажды? Все повторяется…

Человек. Все повторяется.

Судьба. Все повторяется.

Сцена 3

Тень уродства

На сцене: Николай, Судьба, Федор, Соня, Анфиса, Ник, Человек.

Странники бытово повторяют первый текст.

Анфиса. А все-таки холодно. Сегодня холодно. Не находите?

Соня. Зачем мы здесь? Я не понимаю.

Человек. Мы все приходим для чего-то, куда-то. И, главное, никто не спрашивает нас когда.

Федор. Но все-таки, когда люди, пусть даже объединенные конкретными временными рамками прошлого, оказываются в одном месте спустя несколько лет, это не может быть лишь стечением обстоятельств.

Анфиса. Откуда в тебе этот снобизм? В прошлом я не уловила нотки его зарождения, столь явно проявившиеся в пустом настоящем.

Соня. Пустом? По-моему, только настоящее обладает всей прелестью бытия, дарованного нам Создателем.

Анфиса. Прошу тебя, не надо про Создателя. Создатель, конечно, всегда на стороне таких, как ты, – успешных и богатых, в жизни которых все предрешено.

Федор. Прекратите, прошу вас. Зачем мы здесь? Где мама? Что произошло?

Судьба. Разве не понятно?

Федор. Понятно что?

Судьба. Анна умерла.

Человек сидит за пианино, поет о смерти Анны. Все молча сидят в креслах и смотрят на Человека. Ник выходит на середину сцены. Играет музыка. Ник начинает танцевать в луче софита. Судьба спускается в зал, по дороге надевая шарф на Ника.

Сцена 4

Подкидыш

На сцене: Ник, Человек, Анфиса, Федор, Соня, Анна, Николай.

Судьба (во время танца). Все мои мысли были направлены лишь на желание помочь ему, но у меня не было ни одного предположения, как именно я могу это сделать. Так часто бывает, когда близкому нужна помощь, а ты блокируешь это в своем сознании. Оно засыпало меня упреками. В итоге во мне не нашлось решительности подойти к нему.

Ник. Анна умерла, но не в моих воспоминаниях. Я знал, что будет непросто. Знал, но мне не было страшно. Выбор приходится делать. Даже если ты тянешь паузу и думаешь, что отсутствие выбора и есть правильный выбор. Компромисс разрушает, а вот принятие, с каким бы падением оно ни было связано, позволит тебе взлететь – или упасть еще ниже, и твои ноги упрутся в дно.

Когда принимаешь решение, остальное не важно. Я помню, как она пришла и взяла меня на руки. Тепло. Было так тепло. Впервые тепло. МНЕ БЫЛО ТЕПЛО (кричит).

А потом я увидел его. Он сидел на ковре и играл. Всегда недовольный. Даже тогда он был недовольный. Он никогда не любил меня. Играл со мной, но не любил. Однажды он крикнул мне: «ПОДКИДЫШ».

Анна. Она всегда была на моей стороне. Даже когда мы однажды сцепились. Она кричала на него. Не на меня. Анна…

Мы пробовали вместе всё. Всё… курить, пить. Она всегда ругала больше его. «Как ты мог?» – она всегда обращалась к нему. Словно я в этом не принимал участия. Словно моей воли и вовсе не было. И меня не было.

Судьба. И тогда передо мной впервые появились огромные глаза моего Ника. Мы могли внимательно рассматривать их на экране. Он был спокоен, но из глаз его текли слезы.

Ник. Анна нашла меня в детском доме. Она пришла туда на Новый год. Небольшой концерт для обделенных. Помню ее простое лицо и этот целеустремленный взгляд. Она взяла меня к себе.

Однажды вечером мы пили чай, и Анна рассказала, как отец-пьяница сломал ей палец за то, что она слишком громко играла упражнения. Из-за этого она пятнадцатилетней девочкой убежала из дома. Захлопнула эту дверь. Дальше я сама. Она рассказала об этом мне. А Федор…

Федор. А я стоял за дверью и слышал, как Мама изливала душу этому подкидышу. Выскочке. Ник всегда находил с ней общий язык. В любой ситуации виноват был не он, а я. «Ты должен быть умнее». Они сидели на кухне, и Мама так спокойно рассказывала ему об этом. Словно меня и не существовало.

Ник. Иногда к ней в гости приходил Николай. Они играли вместе на фортепиано и говорили о музыке. Пили чай, болтали, много смеялись. Анна вся светилась. Такая трогательная, делала себе прическу. А потом он пропал. Не появлялся недели три. Она грустила, ждала его, он все не приходил и не звонил. Просто пропал. Анна была в него влюблена. Я даже не понимал насколько. После того как умер отец Федора, она совсем мало разговаривала. Мне хотелось отвлечь ее, рассмешить. Я пел ей песни. Я всегда любил петь. Анна смеялась. Мы долго разговаривали и шутили. Она сказала, что я обязан пойти на психолога. Что у меня дар спасать людей и смешить их. «Дальше я сам», – самое грустное, что мне пришлось сказать Анне.

Ник танцует. В танце он оставляет шарф на полу.

Ник. Привет!

Анфиса (печально). Привет.

Ник. Тебе тоскливо?

Анфиса. Очень. Я давно не плакала.

Ник. Плачь… Плакать хорошо. Со слезами уходит грусть.

Ник. Привет!

Соня (печально). Привет.

Ник. Тебе тоскливо?

Соня. Очень. Я давно не плакала.

Ник. Плачь… Плакать хорошо. Со слезами уходит грусть.

Вдруг среди присутствующих появляется Анна. Все замирают. Анна и Ник разговаривают шепотом.

Ник. Привет!

Анна (печально). Привет.

Ник. Тебе тоскливо?

Анна. Очень. Я давно не плакала.

Ник. Плачь… Плакать хорошо. Я часто пел Анне.

Человек начинает наигрывать мелодию. Анна отдает Нику лист. Ник и Анна поют. В этот момент Ник раскрывает лист. Сзади на экране высвечивается текст, набранный на печатной машинке: «Все пройдет и забудется, а мы с тобой, как всегда, будем рядом. Прошу тебя быть на прощании. В пятницу, ровно в 18:00. Анна».

Анна уходит. Ник заканчивает петь.

Соня. Я встречалась с ее сыном.

Сцена 5

Избалованная сука

На сцене: Соня, Ник, Анфиса, Федор, Человек, Николай.

Соня. Ну, встречаюсь. Когда мы познакомились с ним, я носила короткие юбки, шпильки и проколола себе нос. Если бы не Анна, я проколола бы все что можно. Я делала все назло матери, такой совершенной, элегантной. Считается, что если твои родители богаты, то у тебя априори все супер! Посты в соцсетях из модных клубов, дорогие курорты, игристое, нет! шампанское! В высоких бокалах. Жизнь удалась, и все твои проблемы – это лишь прихоти избалованной девицы. Богачей ненавидят. Им завидуют. Просят о помощи и все равно не-на-ви-дят.

Начинает падать снег.

Анфиса. Да какие у тебя могут быть проблемы?

Соня. У моих родителей никогда не было времени на меня. Они часто уезжали на несколько месяцев, а когда мне звонили, то интересовались лишь моей успеваемостью в школе. Они не спрашивали, как я себя чувствую, о чем переживаю, что мне нравится. Я очень любила рисовать, но отец считал, что это мне не пригодится в жизни и не стоит тратить время на живопись. Он хотел, чтобы я училась в Лондоне на экономиста и знала бы в совершенстве английский и, конечно же, китайский. У отца на все был свой план. И если что-то шло не так, он приходил в бешенство. Когда он орал на меня, мать делала вид, что ничего не происходит. Однажды он сказал, что я поеду в пансионат в Лондон заканчивать старшую школу. Мне было 14. Сложно передать вам, что я тогда чувствовала. Казалось, что я одна в целом мире и что мои родители просто хотят избавиться от меня: забрать мой маленький мир, в котором я научилась жить, и разрушить его, отправив меня одну в незнакомый город. Я решила поговорить с мамой, мне так хотелось, чтобы она встала на мою сторону, но она лишь сказала: «Величие требует жертв». Я не понимала, почему надо жертвовать своими интересами. Я сказала отцу, что никуда не поеду, и он ударил меня. Мама… Не поверила мне. Она сказала, что я все придумала. Она опять предпочла его мне, она меня не защитила. Сейчас я понимаю, что она очень боялась потерять ту жизнь, которую ей подарил папа, но я такой жизни не хотела.

Свет меняется. Актеры начинают подбрасывать снег возле пианино и поют.

Соня. Однажды на вечеринке… Я попробовала… Ну, вы понимаете – снежок.

Пианино заиграло знакомую тему.

Соня. Такая ровная дорожка белого снега. Да, я сделала это. Вместе с Максом, он был старше меня на пять лет. Макс достал пакетик, высыпал всё на папин стол… а потом трахнул меня на этом столе. Бумаги на столе смешались с кровью и кокаином. Это был мой первый секс, а он даже не понял. Думал, что я уже опытная. Мне было так хорошо! После этого он сразу забыл меня, а я потеряла голову. Я звонила ему, он не брал трубку. Я писала ему. Он не отвечал. Привет! Я пыталась понять, что я делаю не так. Привет! Он молчал, молчал. Привет! Привет!

Музыка затихла. Из разных уголков зазвучали голоса.

Голоса актеров. Привет! Привет. Привет. Привет. Привет.

Соня. Привет! Я думаю о тебе.

Она улыбается своей глупости, ведь ей никто не отвечает.

Соня (уже немного не в себе). Я ничего не знала о себе. На какое-то время он примирял меня с собой. Мне казалось, что я все могу, а потом…

Медленно начинает играть музыка.

Соня. Я падала в колодец и проваливалась в него все глубже.

Соня выходит вперед вдвоем с Анфисой. Они медленно двигаются под музыку.

Соня. «Твоя дочь ведет себя как проститутка!» Моя мать говорила так отцу. Твоя дочь… Как будто она не имела ко мне никакого отношения. Анфиса – продажная нищая сука – сдала меня. Кому? Моей матери. Та заплатила ей за правду. Ха… Ха… Правда за деньги.

Человек играет громче. Девушки делают пластическую зарисовку на сцене.

Анфиса. Как ты меня назвала?

Соня. Продажная нищая сука.

Анфиса. Че ты сказала?

Соня (громко). Я сказала – продажная нищая сука!

Соня плюет в сторону, Анфиса убегает. Соня продолжает, подбирая шарф с пола.

Соня. Я совсем перестала учиться, и если бы не Анна… Не знаю, смогла бы я бросить… С Анной мы рассматривали вместе журналы, придумывали образы. Она считала, что я прирожденный дизайнер. Я сшила ей шарф. Я никому не верила. А вот Анна. Для нее не важно было, что я из богатой семьи. Ее муж был художником. Она родила от него прекрасного малыша, вот только отец и сын никогда не встретились. Несчастный случай. Случай… Случай…

Благодаря Федору я сказала матери: «Дальше я сама» – и убежала в съемную квартиру с ним. Федор смотрел на меня с восхищением. С самой первой встречи.

С трудом Соня заставляет себя развернуть лист, который ей вручает Федор. Она разворачивает его. Сзади на экране с эффектом печатной машинки появляется текст: «Что делает нас сильнее? То, что нас не убивает? Я прошу быть тебя в пятницу, в 18:00, на похоронах. Анна».

Федор. Как? Уже шесть? А где мама?

Человек играет о смерти Анны. Все молча смотрят на него.

Резко гаснет свет, на стене проносится изображение поезда. Поезд звучит громко. Из этого звука постепенно слышится шепот. Некоторые слова слышно особенно отчетливо. Голоса странников перешептываются о смерти, жизни, перерождении. Кажется, кто-то рассказывает о странной практике, во время которой люди кладут руки на плечи друг друга. Во время перебежки Соня передает Федору шарф. Шепот звучит все громче, переходит в громкий разговор, который прерывает Федор. В конце этой сцены Соня убегает в зал, а Ник и Анфиса – за кулисы.

Сцена 6

Это твой выбор

На сцене: Федор, Человек, Ник, Анфиса, Николай.

Во время монолога Федор постепенно начинает спускаться в зрительный зал.

Федор. Вас послушаешь, она прям святая. Но это не так. Она обычная женщина, просто очень сильная. Это вы ее всегда видели опрятной, улыбчивой и хорошенькой. А я видел, как она болеет, как ее тошнит, слышал ее истерики, мат! Я видел ее настоящую, живую! Где же ты, Мама… Она назвала меня в честь отца. Федором. С греческого – Божий дар. Но я был совсем не подарок. Мама говорила, что я похож на отца… Но я не любил ни музыку, ни рисование… И мое сердце намного крепче его… К черту эту музыку, особенно нудную классику! Мне нужен был компьютер, телефон с камерой, запереться и чтоб меня никто не трогал, ведь я видел свою маму не только дома, но и в классе – каждый день! Нет…

Человек начинает играть классическую музыку, Федор трижды закрывает уши, но к нему подбегает Ник и убирает его руки.

Федор. Вас послушаешь, она прям святая. Но это не так. Помните «Моторолу» – такую раскладушку? Мама копила деньги, чтоб я первым в классе ее купил. Мама, ты где? А через неделю у меня его отжал старшеклассник, опозорив перед всей столовой. Ну я спер из кабинета ОБЖ огнетушитель и, дождавшись, пока у старших классов закончатся уроки, отбил у этого ублюдка все желание увлекаться чужой техникой. И вы думаете, Мама меня поняла? Она не поняла: и когда я выбрал физмат, и когда нажрался в первый раз из-за девушки, и когда высказал Николаю все, что о нем думаю. Она понимала вас! Она понимала весь мир, кроме родного сына.

Вы питались лучиками ее любви, а я стоял в стороне и молча завидовал.

Человек играет мелодию.

Федор. Нет. Вас послушаешь – она прям святая, но она обычная женщина! Просто очень сильная. Или, наоборот, слишком слабая, чтобы уметь любить. Она боялась быть собой и говорить открыто. Вы думаете, она говорила мне, что любит меня? Говорят, она стала такой после смерти отца: представьте, засыпаешь рядом с любимым человеком, а проснувшись, видишь только бездыханное тело, которое оставила душа… Мама… Ты где?

Соня и Федор стоят в центре на сцене. Человек садится в центре зала. Соня общается с Федором по-китайски, Человек тут же переводит это.

Соня (по-китайски). Привет!

Человек. Привет!

Федор (по-китайски). Привет!

Человек. Привет!

Соня улыбается.

Соня (по-китайски). Я думаю о тебе.

Человек. Я думаю о тебе.

Федор (по-китайски). Я люблю тебя. Ты самая красивая, амбициозная, умная – и самая злая.

Человек. Я люблю тебя. Ты самая красивая, амбициозная, умная – и самая злая.

Соня (по-китайски, улыбаясь). Отстой!

Человек. Отстой!

Федор (по-китайски, улыбаясь). Полный отстой!

Человек. Полный отстой!

Федор. Так я и жил бы, не зная этого света любви, если бы к нам не перевелась Соня. Дерзкая, злая, но такая настоящая. Моя половинка. Мое дополнение. Я предложил маме, чтобы Соня жила с нами. Со мной … В одной комнате. Я желал этого больше всего на свете. Но она отказала.

Соня. Отстой!

Федор. Полный отстой! Сказала, что… Соне нужно справиться самой. Ей нужно через это пройти, чтобы повзрослеть. А вот Ника она взяла…

Федор подходит к Нику и лохматит его волосы.

Федор. То есть мужик не может сам справиться, а женщина должна, чтобы повзрослеть. То есть кто-то должен остаться наивным ребенком в своем мире фантазий, а кому-то нужно страдать в одиночестве, чтобы стать по-настоящему зрелым? И кому это решать? Анне? Кто она такая, чтобы решать это? Не принимаю я такую логику. Как вы считаете – человек может принимать решение за другого человека?

Трое зрителей отвечают.

Федор. Интересный ответ! А Николай поддержал ее. Хотя кто его спрашивал. Он урывками наведывался к нам в квартиру: то придет и останется на все выходные, то не появляется неделями.

Судьба. А че ты его не выгнал?

Федор (быстро переведя взгляд на нее). А ты вообще кто?

Судьба. Конь в пальто.

Человек берет аккорд. Камера начинает снимать Федора крупным планом. Играет музыка.

Федор. А че я его не выгнал? Мама переживала. Он не был ее достоин. Воспринимал ее мягкость и немногословность как слабость, как трусость. Думаю, она просто боялась, что он, как и отец, умрет. Так и случилось – он умер… в ее глазах. Я начал учиться у Сони тому, чему не научила меня мать: быть собой, выражать свои эмоции. И учил ее в ответ любить. Любить всем сердцем. Маме не нравились мои изменения.

Странники по одному медленно начинают выстраиваться сзади.

Федор. Я тратил все деньги на Соню, начал готовиться к открытию бизнеса. Работал на двух работах и учился. Я собирал себя, как оригами, над которыми мать корпела каждую ночь от бессонницы. Мама не догадывалась, почему я редко ночую дома, почему раздражен. И я понял, что не так: мне нужно поступить так же, как Соня, – отделиться. В ту ночь мы долго разговаривали. Обычно в семьях ругаются, но мы с ней разговаривали: долго и холодно. И я сказал Маме: дальше я сам… буду строить свое будущее. Без тебя. Вы думаете, она это приняла? Она холодно сказала…

Ник. Это…

Анфиса. …твой …

Ник. …выбор.

Наверху выстроились в одну линию, руки в карманах.

Федор. Вот мы и не общались два года… Каждый шел своей дорогой.

Анфиса. Пока одна из них не привела к обрыву…

Ник. Возможно, то была взлетная полоса.

Анфиса. Неужели ты думаешь, что она бы себя убила?

Федор. Нет, невозможно. Это невозможно. Она хоть и простая женщина, но сильная.

Ник. Вот именно! Она бы так не поступила. Однажды она слила в унитаз купленное мной снотворное. Ты же помнишь, что она говорила.

Федор разворачивает лист. Сзади на стене высвечивается машинописный текст: «Пока выбор не сделан – на свете все возможно. Я прошу тебя проститься. В шесть… Мама».

Федор. Пока выбор не сделан – на свете все возможно. Но у меня написано «проститься».

Ник. У меня прямым текстом написано «похороны». Анны больше нет.

Судьба. Может, это Николай постарался?

Анфиса. Почему сразу Николай! Он не виноват.

Повисает пауза. Федор передает Анфисе шарф.

Анфиса (кидая шарф за сцену). Это я ее убила.

Все медленно поворачивают голову в сторону Анфисы. Человек наигрывает Сати.

Сцена 7

Почти девственный запах

На сцене: Анфиса, Николай, Человек, Федор, Ник, Судьба.

Ник и Федор расходятся в стороны и спокойно садятся на свои места. Анфиса же с ногами забирается в кресло, стоящее перед ней.

Анфиса. Анна была единственной, кто разглядел во мне то, чего я не видела в зеркале: уникальность. Мои родители не разглядели… Что можно увидеть в шестом ребенке? Донашивать вещи за старшими – вот участь шестого ребенка. А еще папа дал нам всем имена на букву А, чтобы мы все стали еще более одинаковыми. Как-то раз бабушка в подъезде перепутала меня с братом, который был на год старше, потому что я носила его куртку, и еще мама стригла нас всех под горшок, чтобы сэкономить на парикмахере. Я никогда не чувствовала себя… Нужной. И каждый раз, когда кто-то обращал на меня внимание, я понимала – вот! Вот сейчас я счастлива.

Звучит третья музыкальная тема. Анфиса садится в первом ряду. Действие словно происходит в кинозале. Ник и Федор, надев очки, пристают к Анфисе. Начинается пластический этюд, после которого молодые люди оставляют Анфису одну на сцене.

Анфиса. Так бы я гуляла с придурками с нашего района, если бы не встретила мою учительницу музыки Анну – женщину, которая увидела меня. Женщину, которая поверила в мою исключительность. Анна сказала, что я должна стать актрисой, и мы стали готовиться к поступлению в театральный. Помню тот день, когда она показала мне фильм с Гретой Гарбо в главной роли – именно тогда я поняла: вот! Вот как на самом деле выглядит мое будущее. По утрам мы с ней пели в классе, по вечерам репетировали у нее дома. Иногда к нам заходил Ник. Потом в квартире Анны мне стало… Тесно. Мне захотелось внимания со сцены – а что? Разве я этого не достойна? Пусть все мужчины мира смотрят на мои тело, лицо, слушают меня, восхищаются мной, пусть хотят меня! Именно эти мысли витали в моей голове, когда во время нашей репетиции к Анне пришел Коленька. Он не стал прерывать мой монолог: просто сел и смотрел. А я из кожи вон лезла, чтобы он успел оценить красоту моего тела и мягкость голоса. И у меня получилось.

Он забирал меня из школы. Встречал на машине и довозил до дома. А потом однажды… Помню, что было очень холодно, а он ужасно опоздал. Я ждала его на улице, он отвез меня к себе. У меня так руки замерзли, и он встал передо мной на колени и долго дышал теплом на мои ладошки, так нежно целовал их и шептал: «Моя девочка, моя девочка». Я и сама не поняла, как все случилось.

Сначала тихо звучит четвертая музыкальная тема. На сцене появляются три альтер эго Николая – Ник, Федор и Человек.

Анфиса замечает первого, начинает рассказывать ему.

Анфиса (шепотом). Я словно растеклась в этой нежности, в этом шепоте. На совершеннолетие он подарил мне платье, настоящее вечернее платье, как у актрис. В постели он восхищался мной, поклонялся моему молодому телу… Наконец-то меня кто-то ценит! В один момент ты обретаешь всё. В одном мужчине сразу все, чего ты был лишен.

Четвертая музыкальная тема начинает звучать громко. Анфиса танцует с тремя мужчинами по очереди, произнося свой текст. По сцене бегут ноты.

Анфиса. Чем больше ты сопротивляешься, тем сильнее тебя увлекает чувство, накрывает своими плотными вибрациями. Запрещая себе, ты только больше распаляешь свое желание и похоть. Спасение – это отдать, отдать все без остатка, до капли… Я приходила к нему. Свет был выключен, всегда темно. Только свечи на столе. Он просил, чтобы я не красилась и не душилась. Ему нравился мой запах, только мой. Николай усаживал меня на стул и медленно раздевал. Я даже дышать не могла, боялась. Он так нежно гладил меня: «Моя девочка, моя девочка». Его руки… Они предугадывали, предвосхищали. Он знал каждое мое желание, каждый изгиб моего тела, все мои родинки. Он придумал каждой из них имя. И каждую целовал. Никто не любил меня так, как он. Я была для него всем.

Громко играет музыка. Анфиса попадает в руки Николая, они танцуют.

Все заканчивается. Заканчивается и четвертая музыкальная тема.

Анфиса. Мне было страшно. Ты сильно разозлился и сказал, что мне придется выбирать: ты или общение с учительницей. Я, конечно, выбрала тебя. Разве я могла знать, что она любит тебя?

Из кармана пальто Анфиса достает лист. На стене высвечивается текст, набранный на печатной машинке: «Никто не виноват. И никто ничего не знает о любви. Прошу Вас, Анфиса, быть в пятницу в 18».

Анфиса. Позавчера Анна молча закрыла передо мной дверь. Мне пришлось сказать ей: дальше я сама. С твоими руками на моих плечах. С твоим взором только на мне. И ее смертью тоже на мне.

Николай. Когда я увидел Анфису, то сразу понял, что это она. Повторение той далекой школьной истории, которую я так и не смог забыть.

Выходит Судьба и садится в первом ряду.

Николай. Сопротивление было бесполезно. Она была так похожа на нее, только еще более порочная. Я чувствовал себя гением, я мог настраивать ее и играть на ней как на самом прекрасном инструменте. Я… вернулся к музыке. Она была готова на все и так открыто дарила мне себя, каждый миллиметр своего тела. Она была покорна и ничего не требовала взамен. «Моя девочка, моя девочка» – она снова подарила мне это чувство свободы, этот свет. Только в сексе мы настоящие, подлинные, без всей этой шелухи, без притворства. И мысли… Они перестают управлять нами. Мы становимся свободными. Анфиса подарила мне музыку и снова забрала меня. Почему все повторяется? Каждый раз повторяется? Мы выбираем тех, кто нас разрушает. Анна сама давала Анфисе советы, писала письма, сообщения, которые они отправляли вместе. Была ли это любовь?

Пока Анфиса и Судьба заговорщически в первом ряду быстро повторяют свои реплики, приходит Николай.

Анфиса и Судьба. Любовь.

Анфиса и Судьба двигаются одинаково, точно Ник и Человек.

Николай. Никто ничего не знает о любви.

Анфиса и Судьба. Мне кажется, я что-то знаю о любви. Любовь. Любовь. Любовь. Любовь!

Девочки впервые замечают друг друга и начинают смеяться.

Николай. Или это только снится?

Судьба. Анна любила тебя так сильно, что помогала Анфисе. Она желала тебе счастья. Идиот.

Николай. Уйди!

Судьба. Нет.

Анфиса. Мне уйти?

Николай не отвечает. Человек начинает петь хорал, все подхватывают его на закрытом звуке. Совсем без музыки, звучит только голос. По сцене туда-обратно проходят странники с пало санто.

Николай. Все повторяется.

Анфиса. Все повторяется.

Судьба. Все повторяется.

Заканчивается звук второй музыкальной темы, которая звучала весь спектакль.

Сцена 8

Ты меня слышишь?

На сцене: все.

Все поднимаются со своих мест и двигаются кругом через всю сцену. Сидит только Николай. Где-то круг они проходят молча, поднимаясь, опускаясь, путешествуя перед сценой. Первыми на вершине оказываются Человек и Судьба. Они берутся за руки и медленно направляются к Николаю. Садятся рядом с ним. Как только Анфиса оказывается в центре сцены, она не может промолчать и, уходя вперед, говорит. Позже это повторят все.

Анфиса (в слезах). Простите меня, простите. Я не знала. Прости меня, Анна. Я не хотела.

Ник. Я любил тебя. Спасибо тебе за мое настоящее, за мое будущее. Я ценю и уважаю ваш выбор, как вы уважали мой. До свидания, Анна!

Соня. Спасибо вам за Федора. Спасибо за каждый вечер, Анна. Что нас не убивает – делает сильнее.

Наверху остался только он. Ее сын.

Федор. Мама… Мама… Давай поговорим. Пожалуйста, давай поговорим… Мам… Ты меня слышишь?

В один момент за его спиной оказывается Анна. Она провожает его взглядом, но Федор лишь молча идет вперед. Все выстраиваются в общий рисунок.

Сцена 9

Чужой фургон несбывшихся мечт

На сцене: все.

Актеры сидят спереди в креслах. Сцену окутывает дым. Анна провожает всех взглядом.

Анна. Прощай! Прощай, Анна, похоронившая свои чувства, мысли и смыслы. Что? Учительницы музыки и прежней Анны больше нет… Всё! Больше нет! Я ее убила.

Звучит пятая музыкальная тема.

Анна. Вы сможете меня простить? Я должна была это сделать. Впервые я должна была сделать что-то для себя. И знаете? Мне даже хотелось причинить вам боль, чтобы вы отдали мне часть моей души. После боли всегда наступает спасение. Неужели не понятно? Ведь это так просто. Мы все связаны друг с другом. Всегда связаны. Вне времени. В каждом моменте, в каждой минуте. Я была радугой. Всегда радугой. Нет, я не думала об этом. Мне самой нравилось отдавать, я ничего не требовала. Но мы никому не нужны, если отдаем себя с такой легкостью, разрываем на мелкие кусочки, как шагреневую кожу. Хотя не так. Мы все нужны друг другу для чего-то. Сейчас я была рядом и наслаждалась. Мне хотелось услышать каждое слово, летящее в мою сторону, каждое воспоминание. Спасибо! Я благодарю вас за это. Память, память – самое ценное, чем может обладать человек. Все остальное просто иллюзия. Учительницы музыки больше нет. Учительницы музыки больше нет!!! Прощай! Теперь есть новая Анна. Пока выбор не сделан – на свете все возможно.

На экране высвечиваются слова: «Пока выбор не сделан – на свете все возможно».

Николай. Но выбор сделан.

Анна. Выбор сделан.

Свет начинает очень медленно уходить, оставаясь только на Николае.

Заканчивается пятая музыкальная тема.

Николай. Почему я выбрал именно башню «Меркурий»? Не знаю! Остается пара секунд. Кажется, моя игра зашла далеко. Не знаю – хотелось мне уйти отсюда или остаться. Теперь я знаю точно – вокруг меня сидели люди. Холодно сегодня. Зачем мы здесь?

Шепотом все, кроме Николая и Анны, начинают петь: «We don’t need no education» [54].

ЗТМ

Fin

Изоляция

ДЕЙСТВУЮЩИЕ ЛИЦА

Тристан, 50 лет, биолог

Изольда, 50 лет, преподаватель

Кристина (Крис), 30 лет, стюардесса

Магда, 45 лет, психолог

Оперная певица

На стене надпись: Einmal ist keinmal.

Появляется Изольда в кожаном костюме. Она сильно взволнована.

По экрану бежит надпись:

«Изольда – 50 лет, все еще очень красива. Преподает в университете. Работа, как и жизнь, больше не приносит ей удовольствия. Основная эмоция – скука и страх. Увлечена одним из своих студентов. Это средство от скуки. Посещает психолога. Это средство от страха. Ровно тридцать лет замужем за Тристаном».

Изольда. «Нет, ты знаешь, что ты сеньор мой и властелин? Знаешь, что я подвластна твоей силе и твоя раба! Ах, зачем не растравила тогда раны жонглера, не дала погибнуть в болотной траве убийце чудовища? Не опустила на него меч, уже занесенный, когда он купался? Увы, тогда я не знала того, что узнала теперь!» – «Изольда, что же знаешь ты теперь? Что тебя терзает?» – «Увы, меня терзает все, что я знаю и вижу. Терзает море, мое тело… И вся моя жизнь!» Она положила руку на плечо Тристана; слезы затуманили лучи ее глаз, губы задрожали. Он повторил: «Милая, что же терзает тебя?» Она отвечала: «Любовь к тебе».

Музыка. Изольда уходит. На сцене появляется Магда. Может быть, она уже была на сцене и просто разворачивает кресло, в котором она сидела спиной к зрителю. Она встает, снимает пиджак. На ней блузка с абсолютно открытой спиной, волосы убраны в пучок, красные очки. Закуривает. Босиком идет к беговой дорожке.

Напевает низким грудным голосом. Сначала без музыки. Затем небольшой фортепианный аккомпанемент.

Она поет песню Рамштайн «Du bist sehr schoen»: «Du bist so schön, so wunderschön // Ich will nur dich…»

На экране появляется надпись:

«Магда – 45 лет, психолог, количество подписчиков в „Инстаграм“ – 110 тысяч. В разводе, наблюдательна и любопытна. Обожает эксперименты и авантюры. Используемый в работе метод – шок-провокация. Занимается терапией с Тристаном, Изольдой и любовницей Тристана».

Магда идет спиной к зрителю по беговой дорожке и произносит свой монолог.

Магда. Нам нестерпимо хочется ясности. Нас пугает хаос. Как мы можем в непредсказуемом мире кем-то управлять или чем-то владеть? Это же абсурд! Но мы стремимся к ясности. Зачем? Зачем, я спрашиваю?.. Но если вы так хотите? Любая ясность все уничтожает! Но если вы хотите – пожалуйста. Я готова следовать с вами по лабиринтам вашего подсознания. Но то, куда мы придем, – там страшно… Там уже нет никакой возможности для фантазии. Мы движемся к известному для всех финалу. И никто не может избежать его, но ведь можно идти к нему с радостью.

Какая, собственно, разница, что наша жизнь – всего лишь иллюзия? Мы ее не выбираем и не можем считать ее нашей заслугой или наказанием! Истинную реальность всему происходящему придают только наши мысли и страхи. Только то, что мы сами воображаем, – вот что действительно имеет значение.

Мы все скованы этими страхами. Мы ищем кого-то, чтобы слиться с ним и почувствовать себя цельными и бесстрашными… Но это тоже иллюзия… Из одной проблемы следует другая, и так до бесконечности. Вы же знаете, как говорят психологи: оттолкнитесь от дна, и тогда начнется восхождение, но до дна дойти невозможно, и мы будем с вами падать, падать и падать… А я буду с вами работать…

Останавливает дорожку. Надевает пиджак, садится в кресло.

Надпись на стене: «die Vertrautheit» – ЗНАКОМСТВО.

Как только начинает звучать голос Тристана, на экране идет надпись:

«Тристан – 50 лет, известный биолог, успешен и в науке, и в бизнесе. Женат на Изольде. Последние несколько лет встречается с постоянной любовницей Крис. С недавних пор посещает психотерапевта Магду. Восхищен ею не только как специалистом…»

Магда реагирует, слушает, делает пометки в блокноте – она на приеме.

Голос Тристана. Теперь – все по-другому! Совсем не так, как тридцать лет назад. Верность женщины меня скорее пугает, а способность быть в моменте, легко отпускать – наоборот, завораживает. Больше всего возбуждает, когда она способна отдаться мне вся – ну вот целиком: без остатка! Жадно ищу эту готовность в ее глазах, хочу подтверждения. В Изольде этого совсем не осталось, как бы я ни старался… Мне даже кажется, что она с трудом меня переносит. Может быть, ей противен мой запах. Я знаю. Я это вижу. Я даже дышать стал тише рядом с ней. Когда я говорю, она меня не слышит.

Магда. Давайте пожалеем Тристана все вместе…

Тристан. Я боюсь. Да, мне страшно. Очень страшно. А кому не страшно? У меня есть другая женщина. Но я не представляю, как я могу с ней жить в одном пространстве. Она ведь почувствует утром мой запах изо рта, услышит мой храп. Несколько месяцев такой жизни, и от нашей страсти ничего не останется. Мыльный пузырь лопнет. Я боюсь одиночества. Всегда его боялся. Но если бы вы видели благородное и холодное лицо Изольды. Она смотрит сквозь меня, я знаю, она меня ненавидит.

Голос Изольды. Я смотрю на него и чувствую, что ненавижу…

Магда (Тристану). Как вы познакомились?

Тристан. Может показаться странным, но я помню тот день в мельчайших подробностях. Хотя забываю события недельной давности! И телефон забываю, когда выхожу из дома… Даже лицо любовницы не помню. А вот тот день – сидит в голове. Тогда я впервые за пять лет обучения в университете оказался в публичной библиотеке. У деда была редкая подборка книг, и раньше как-то не возникало надобности простаивать за ними в очереди. Обалдеть, какая-то совсем другая реальность! Кому сейчас расскажешь, что существовали очереди за книгами!.. У деда было много книг, а вот по психологии почти ни одной. Эта наука его не интересовала. Он и за науку ее не считал. Наука – это что-то доказательное. А психология… Дед не страдал рефлексией. Я взял работы Карла Юнга и прошел в читальный зал. И вдруг увидел ее со спины. Боже, сам Дега мог бы позавидовать этим изгибам, таким точным!.. Я не мог оторвать взгляда от ее спины. Она что-то увлеченно читала. «Привет! Не помешаю?»

Входит Изольда. Она в другом наряде. Черное дорогое платье, черные туфли, красные перчатки.

Тристан. «Садитесь, где вам хочется». Она не взглянула на меня. «Хочется здесь!» Я подошел и сел слева от нее. А она повернулась и посмотрела на меня особым долгим взглядом. Оценивающим и многообещающим. Ну, вы понимаете, о чем я.

Магда. Мужчинам всегда кажется, что мир вращается вокруг них.

Изольда переставляет свой стул ближе к центру и садится на него.

Изольда. Мужчинам всегда кажется, что мир вращается вокруг них. Но у каждого своя версия. Он подошел и сказал: «Можно я сяду рядом?» – такой тихий, робкий голос. Он мне сразу понравился. Напомнил отца.

Магда. Чем?

Изольда. Да-да, у девочек всегда все связано с отцом, я понимаю. Отец… Единственное, что его интересовало – наука, биология. Он считал себя бесконечно далеким от духовной экзальтации моей матери. Однажды он ей так и сказал – дорогая, прекрати философствовать. Тебе не идет. И вообще он считал, что вся эта эзотерика, и религия с ней заодно, все это – чушь. Масонские штучки и невежество. Целью его жизни было разоблачение мифов. Внешний мир интересовал его только через призму биологии, как и я. Он наблюдал за моим развитием как наблюдают за развитием медузы или шимпанзе. А вот Тристан… Он увидел меня. Именно меня! Подошел и сказал: «Можно я сяду рядом?» Я пыталась скрыть свою заинтересованность. «Садитесь где хотите…» И снова уткнулась в книгу. И он выбрал сесть рядом.

Магда. Мы все хотим одного – быть замеченными, особенными, избранными.

Изольда. В тот день и час в публичной библиотеке я ощутила себя избранной. Но я не могла сдаться без боя. «Можно я сяду рядом?» – «Ну если другого места не нашлось…» Я с детства усвоила – любовь не дается просто так, любовь нужно заслужить. «Может быть, выпьем кофе в перерыве?» – «Кофе?» Он положил книги на стол и сел слева от меня. «Вы всегда вопросом на вопрос отвечаете?» Я не ответила, решила проигнорировать. Тогда он представился. Он просто назвал свое имя. И этого было достаточно. «Меня зовут Тристан», – сказал он. Я почувствовала, как по моей спине, которой он только что любовался, медленно сползла струйка пота. Бегство было невозможно. Передо мной сидела сама судьба. «Меня зовут Изольда».

Магда. Редкое имя.

Появляется оперная певица. Она поет арию ИЗОЛЬДЫ «O, Solitude Henry Purcell». Уходит.

Изольда. Мама любила все необычное, диковинное. В нашей квартире хранилось много всяких вещиц! Но я помню гипсовые статуэтки, изображения египетских богов – подарки маминого друга, художника. Я думаю, она была очень одинока с отцом.

Магда. Вы боитесь одиночества?

Изольда. Одиночества? Нет… Я боюсь одиночества вдвоем… Это намного страшнее.

Магда. Расскажите о вашей матери.

Изольда. Мама… Она увлекалась зороастризмом и Ницше. Вместо сказок на ночь читала мне мифы Древнего Египта. А я представляла бога Ра, плывущего по небу на сияющей колеснице. Еще помню много фотографий улыбающихся людей: мама сама снимала. Считала, что быть счастливым намного сложнее, чем несчастным. И что счастью надо учиться. Тогда мне подобная позиция казалась странной, а сейчас я с ней согласна. Если можно научиться говорить, писать, рисовать, то почему нельзя научиться быть счастливым?

Магда. Тогда все массмедиа полетят к черту. Управлять несчастными проще. Как это забавно. Тристан и Изольда встретились в огромном городе, где так много одиноких людей, а они встретились. Жизнь – лучший драматург.

Изольда встает, в свете софита – только ее лицо.

Видео юной Изольды на экране.

«Изольда любила его. Она хотела его ненавидеть: разве он не пренебрег ею оскорбительным образом? Она хотела его ненавидеть, но не могла, ибо сердце ее было охвачено тем нежным чувством, которое острее ненависти»[55].

Ритм. Магда идет по беговой дорожке.

Магда. Меня зовут Магда. Я психолог. Всегда чувствовала себя единственной, уникальной: нигде не было двух Магд – ни в детском саду, ни в школе, ни в университете. Мой отец – поляк. Мама переводила пленарные заседания на каком-то научном конгрессе в Варшаве. Вот тогда между ними все и случилось. И она не думала о своем будущем. Вообще ни о чем не думала. Просто отдалась этому слюнявому поляку. Отец тогда был женат, у него в семье росло двое маленьких детей. Но они с мамой вдруг полюбили друг друга! Охренеть… У мамы даже сохранилась целая стопка писем от него. Только сильно влюбленный мужчина может писать такие письма! Даже если живет с другой женщиной. (Сходит с дорожки.) Так думала мама. Как интересно. Письма влюбленных мужчин. У тебя ни одной куклы. Ты донашиваешь старые туфли, но зато у твоей мамы есть стопка любовных писем. Когда мужчина любит, он совершает поступки. Это я вам как психолог говорю. Однажды отец приехал в Ленинград. Он гулял со мной по Летнему саду. Я плохо помню ту встречу – только его большую и теплую руку. На улице было холодно, а он держал меня за руку. У меня задрался рукав, но я боялась сказать, чтобы он не отпускал меня, и промерзла вся. Наутро поднялась температура. С тех пор всегда смотрю на мужские руки…

Через два года после той встречи отец скоропостижно скончался. Вот и вся история. Нет, я, конечно, все проработала. Вы что, не знали? Психологами становятся от боли. Но я так и не простила его. Красивое слово «любовница»! Во всяком случае, точно звучит куда интереснее и как-то даже чисто фонетически приятнее, чем «жена»!.. (Говорит громко.) Может быть, поэтому я как-то превентивно на стороне любовницы. (Делает приглашающий жест к себе на сеанс.)

Надпись на экране: «Реальность, как она есть» – Realität wie sie ist.

Выходит Крис и садится на стул справа.

На экране описание Кристины:

«Кристина (Крис) – 30 лет, стюардесса. Любит деньги, секс и летать. Состоит в связи с Тристаном более трех лет. Ощущает любовь как болезнь. По этому поводу проходит терапию у Магды».

Крис. Меня зовут Кристина, но все меня называют Крис.

Выходит оперная певица. Она исполняет арию Крис – Sartorio: Giulio Cesare: Quando voglio. Крис двигается под ее пение, танцует.

Крис. Меня зовут Кристина, но все меня называют Крис. Я стюардесса. Блин, у меня такое ощущение, что я в клубе анонимных алкоголиков. Раньше меня окружали нищеброды и неудачники. Честно… Достало. Надоели эти недовольные рожи. Знаете, все эти тренинги личностного роста – хочешь изменить свою жизнь, начни с окружения. Вот я и устроилась стюардессой на бизнес-рейсы. И меня сразу взяли. Еще бы – с такими-то ногами. Теперь вокруг ухоженные люди, дорогие шмотки, селективный парфюм. Одним словом, сильная энергия. Ну, вы понимаете… Наклоняешься к человеку, чтобы предложить напитки, и прямо чувствуешь такой мощный поток. Запах дорогого коньяка тоже чувствуешь. Тристан, кстати, сразу обратил внимание на мои ноги, и только потом посмотрел мне в глаза. Ну, это нормально…

Магда. Ноги, как и алкоголизм, – это просто данность. Дальнейшее – наш выбор. Продолжайте…

Крис. У меня тогда был какой-то вялотекущий роман с одним чиновником. Он меня дико ревновал к моим полетам. Думал, что я вообще на каждом рейсе с мужиками запираюсь в туалете. У него на этой почве прямо фобия началась, и стоять перестал… А для мужика это… Сами понимаете. Пошли как-то в ресторан, я после рейса была, потом в номер. Он по нолям был совсем, а я уже просто задолбалась его шасси поднимать, ну и заснула. Просыпаюсь среди ночи, а он смотрит на меня в упор. Меня прямо холодным потом прошибло. А он так тихо шипит мне в лицо: «Это все из-за тебя, потому что ты шлюха!» Нормально вообще? Ну, я встала, оделась и ушла, а на прощание сказала: «Я тебе, гондон брюхатый, не шлюха, а порядочная стюардесса». Он в меня пепельницей швырнул. А представляете, если бы попал? Короче, еле унесла свои длинные ноги. Какое-то время смотрела на мужиков с омерзением. А потом вот встретила его, и понеслось… Он на меня посмотрел как-то по-особенному, и я прямо вся потекла. Ничего, что я так откровенно?

Магда. Рассказывайте, пожалуйста… Я хоть послушаю.

Крис. Захотелось, чтобы он прямо тут – в воздухе – и трахнул меня, ну, в смысле овладел. Не подумайте, что я какая-то извращенка. Хотя какая разница, что вы обо мне подумаете!.. Не пройдет и десяти минут, как вы забудете о моем существовании. Все же думают только о себе!

Магда. Нет. Я думаю о вас. Я думаю… какие же ноги отвалил ей Господь. И, главное, за что?

Крис. Ну, вот было что-то в его взгляде… Что-то такое, что захотелось его прямо до мурашек в матке! Принесла воду, виски, колу и томатный сок… Я подошла, наклонилась, так чтобы была видна моя грудь. Знаете, это выгодная поза стюардессы. Ну и спросила: «Что будете на горячее? Курицу, рыбу? Или меня?» Всегда хотела так сказать, но не решалась. А тут вот наконец раз – и решилась. Даже самой не верится, что смогла сказать такое. Хотя что особенного: разве женщина не может выразить намерение первой? Открыто и без подтекстов – «не уверена, не знаю, может быть»? Мужчинам нравится, когда женщины проявляют инициативу. Мне один известный художник историю рассказал, как был в Нью-Йорке на каком-то мероприятии и туда явилась известная тусовщица. Ходили слухи, что она всех более-менее приличных мужиков перетрахала. Красивая баба, ничего не скажешь, сказал он. Так вот, она протянула руку, чтобы познакомиться, и сразу так – скучно тут неимоверно, пойдем… Чего время терять… Ну и действительно… Умерла в тот день от передоза.

В общем, мы с Тристаном заперлись в кабинке. То, чего мой чиновничек так опасался, наконец свершилось. Хотите, чтобы я описала в подробностях, что там было? Хм. Вот вы попадали когда-нибудь в зону высокой турбулентности? Помните эти ощущения, когда она проходит? Приблизительно такое чувство у меня было после нашего первого отрыва с Тристаном. Я вышла из кабинки только с одной мыслью – слава богу! Вот она, сила секса.

Он летел на какой-то закрытый симпозиум в Париж: там со всего мира биологи собирались. Тристан рассказал мне об этом уже в нашу вторую встречу – в отеле, когда я прилетела из Милана… Я ни хрена не понимала, но мне очень нравилось его слушать. Какие эсэмэски он мне писал! Хочу твою… Ну, вы понимаете. Хочу зажать тебе и трахнуть… Нагну тебя и… Этот утонченный эстет… С интеллигентным лицом. Такое ощущение, что его всю жизнь жена на привязи держала и не давала. И он эти слова вообще впервые произносил.

Видео – молодые Тристан и Изольда.

Изольда. «Обними меня крепко, мой милый! Прижми так сильно, чтобы в этом объятии наши сердца разорвались и души улетели! Увези меня в счастливую страну, о которой ты некогда говорил! В страну, откуда никто не возвращается, где чудесные певцы поют бесконечные песни. Увези меня!»[56]

Изольда закрывает лицо руками. Ей больно вспоминать то, что было.

Крис после небольшой паузы продолжает.

Крис. С Тристаном все произошло так спонтанно! Но именно это мне понравилось больше всего: полная непредсказуемость. Никто никому ничего не должен. Знаете, как взлетает самолет. Сначала тяжело расходится, медленно набирает скорость, его трясет – и вот ты даже не успеваешь заметить, как он всей своей тяжестью оторвался от земли! Все происходит почти неуловимо… Я не писала Тристану первая. Прочитала как-то в одном журнале: не пишите никогда первой, если хотите заполучить мужчину. Вот я и старалась. Хотя поначалу это не трудно было. Он отправлял эсэмэски, но почти никогда не звонил. Я отвечала – но не сразу. Его это так заводило. Я была ненасытна, а потом снова уходила, улетала в свою жизнь. И даже на время забывала про него. Сначала забывала, а потом…

Магда. А что случилось потом?

Крис. А потом… Потом я и сама не поняла, как начала о нем все время думать, как маньячка какая-то. Мы так дико… Ну, вы понимаете. И мне казалось, что я уже – не я. Мы словно стали одним целым. Представляете?

Магда. С воображением у меня все хорошо. К тому же я сама увлекалась несколько раз, но как-то умела вовремя остановиться.

Крис. А я вот всегда была без тормозов. Знаете, быть стюардессой не так-то просто. Все-таки я за людей отвечаю. Однажды разливала горячие напитки, и воспоминания как-то сами нахлынули – как он распахивает дверь отеля и просто накидывается на меня, как неистово раздевает. И как он лежит после секса на мне, открытый, как ребенок, и я боюсь пошевелиться. Так задумалась, что пролила на какого-то мужчину горячий кофе. В общем, я как-то совсем с катушек слетела.

Магда (в сторону). Даже такая пустышка может влюбиться. (Крис.) Я вам завидую.

Крис. Только знаете, вот мне было реально интересно: неужели жена ни о чем не догадывалась? Как он вообще возвращался домой весь пропитанный моими запахами?! Ну, она ведь должна была хоть что-то чувствовать? Или у нее проблемы с обонянием? Оно что, с возрастом притупляется?

Камера на сцене крупно берет Изольду. Большой свет уходит. Свет на лицо Изольды. Изольда сидит, закрыв лицо руками. На экране ее руки.

Магда. Любой школьник на уроках химии может поставить опыт, чтобы убедиться в правильности той или иной научной гипотезы. Но человек, проживающий одну-единственную жизнь, лишен возможности проверить гипотезу опытным путем – нам не дано узнать, следовало или нет слепо доверяться возникшему чувству! Каждодневная жизнь подвергается обстрелу случайностями, неожиданными встречами – с людьми и с обстоятельствами. А еще – попадает в плен событий, называемых «совпадениями».

Изольда убирает руки от лица. Звучит «Вокализ» С. Рахманинова.

Изольда. «Можно ли услышать тишину? Ты ее слышишь?» – любил повторять Тристан. Раньше… Помню, мы включали классическую музыку – «Вокализ» Рахманинова или Вагнера, – закрывали глаза и пускались в столь странное путешествие вместе. Придумывали иную жизнь, открывали новые двери, прокладывали неведомые маршруты… И ведь ничего не боялись! Ходили витиеватыми улочками по Венеции, сидели рядом с Риальто, пили вино, катались на гондоле и любовались палаццо… Умудрялись заблудиться в дворце Дожей, простоять час у Тициана и послушать Стравинского в Ля Фениче… Когда родился Иван, наш сын, я с каждым днем начала все больше чувствовать растущий холод. Тристан – ученый, гений: бесконечные симпозиумы, влюбленные студентки, журналистки. Его все обожали и обожают до сих пор. Слава. Они смотрели на него с восхищением. И я тоже так смотрела. А что мне оставалось? Преклоняться перед его талантом и пытаться соответствовать. Сначала думала, что мне так только кажется… Но потом все больше и больше понимала, что теряю интерес к нашим совместным фантазиям, потому что не видела там себя. Я стала словно лишней в его жизни, наполненной блеском успеха. Мне оставалось лишь воспитывать ребенка, подкреплять веру Тристана в себя и служить. Преданно служить. И я старалась. Очень старалась…

Удивительно, каким скучным может стать то, что еще совсем недавно так увлекало, занимало все мысли. Вместе с тем, как рос Иван, я все больше уходила в себя. «Сепарейт лайф»: один за всех и все за одного. И все равно ты один.

Наш дом пророс зловещей тишиной. Она, словно паутина, распространилась на каждый сантиметр, почти полностью захватив все пространство. Мы почти не говорим друг с другом – с трудом верится, что раньше запросто могли проболтать всю ночь! А еще целоваться, пить вино, слушать музыку, заснуть под утро, чувствуя, что живем. Счастье… Было ли оно?

Сейчас Тристан уходит, пока я еще сплю. И уже давно не целует меня. Мы можем не говорить друг с другом по несколько дней – и всех такое положение дел устраивает.

Можно ли услышать тишину? Раньше у меня получалось… У нас получалось!

Сняли пластинку, поцарапали иглой. Неприятный звук. Пауза тишины минуты на две, три. Изольда смотрит в зрительный зал. Тишина должна стать некомфортной и неудобной. Очень длинная пауза!

Изольда. Только тишину и можно услышать по-настоящему. В тишине все строится лишь на интуиции. Она помогает нам пройти по запутанным лабиринтам подсознания, подсказывая подчас парадоксальные выходы. Нужно только внимательно прислушаться, и… все ответы рождаются сами! Сколько таких звуков можно уловить, придумать. Ты можешь проигрывать любые мелодии, самые разные отрывки любимой симфонии, совершенно произвольные строчки стихов. Все возможно…

У нас с Тристаном ничего не осталось от той божественной тишины: все скатилось до уровня «параллельных жизней» – никто никому не мешает… Порой хочется кричать. Кричать, чтобы он услышал: поговори со мной, посмотри на меня… Посмотри и увидь. Я стала незаметна, как картина Моне в доме. Восторгаешься тем, что она есть, но привыкаешь, все равно привыкаешь… Все случилось несколько лет назад.

Начинает звучать танго. Появляется молодой тангеро, танцует вокруг Изольды.

Изольда. Проснулась однажды, за окном шел дождь. Банально… Вдруг поняла, что у меня не было близости с Тристаном уже несколько лет. Он больше не прикасался ко мне. Совсем. И мы ни разу не говорили об этом. Я перестала чувствовать себя живой. Знаете, у меня было ощущение, что я ношу чужое тело. Высохшее дерево.

Магда. Я понимаю вас. Мы тактильные, может быть, и биороботы, но тактильные. Скорее даже животные, которым нужно, чтобы их гладили, и желательно по шерстке. И никуда без этой нижней чакры. А любить себя нас не научили. Ну как же – вместо признания своей уникальности, уязвленное самолюбие и эгоизм. Да… Я вас понимаю.

Изольда танцует с тангеро.

Изольда. Так захотелось снова желать мужчину, захотелось этого ощущения невесомости, легкости. Чтобы он восторгался мной, чтобы мое тело оживало под прикосновением мужских рук. И я… Да, я сошла с ума… Знаете, я стала встречаться со своим студентом. Ему было двадцать семь, он пригласил меня на свидание, и я не смогла сопротивляться. Он хотел меня, и я снова жила. Я перестала быть тенью своего гениального мужа. Вы меня осуждаете?

Магда. Ну что вы. Я давно никого не осуждаю ни как психолог, ни как человек, и уже тем более ни как женщина. Иногда женщина встает на первое место, и тогда я забываю, что я психолог. Да, я тоже женщина. Вы мне еще доверяете? (Улыбается.)

Изольда. Говорила, что иду «встречаться с подругами», а сама надевала чулки, красила губы и шла на свидание к моему студенту… А Тристан ни о чем не спрашивал. Знаете почему? Ему так было удобно. И мне было удобно. Чулки потом выкидывала. Скорее даже для себя, чтобы забыть об этом, как о сне. Чтобы совсем не расплавиться в этой нежности и сохранить хоть минимальную связь с реальностью. И даже уже не корила себя за это. Наоборот, думала о том, что это укрепляет наш брак… Знаете, обязательно нужно написать продолжение ко всем классическим рыцарским романам! «Тристан и Изольда – история отношений. Тридцать лет спустя». Чтобы снизить восторженный пафос! И еще избавиться от грубо навязанного нам извне комплекса вины… Здесь и сейчас – вот то единственное, что действительно имеет значение. Кстати, как вам мое платье – не слишком откровенное? Только вчера купила…

Магда. Сегодня вы тоже в чулках?

Изольда. Да, мы встречаемся после нашего сеанса. У вас я выговариваюсь, с ним забываюсь. Два удовольствия в один день – полный разврат.

Изольда обнимается с тангеро. Они уходят.

Магда ставит стулья рядом. Садится в центре.

Выходит оперная певица. Она исполняет арию МАГДЫ Höndel – Alcina – Ah! Mio cor! Schernito sei.

Магда. Игра… Все – игра… Суждено ли встретиться двум таким разным женщинам в пространстве множества вариантов, уготованных нам? Возможно… Но определенно на такой вопрос ответить нельзя! Как и на тот – зачем им встречаться? Мне самой захотелось разыграть подобную сцену. Или кто-то уже заранее спланировал все, выбрав меня в качестве простого исполнителя? А возможно, я сама и подстроила встречу… Но мне не жалко ни одной из них!

Продолжение арии.

Магда. Все думают о себе, только о себе! Я просто захотела помочь Тристану сделать выбор. (Громко.) Помочь Тристану сделать выбор… Выбор! (Смеется.)

Магда уходит вместе с певицей.

На экране высвечивается: «das Meeting» (встреча).

Голос Тристана. Измена… Самой природой заложена тяга к новым ощущениям! Вы, женщины, сами же ее и провоцируете! И еще… Измена для мужчины – никакая не симфония, не сочинение прекрасной прелюдии! А всего лишь поиск секса… разнообразия… Но не любви! Мужчина по своей природе охотник, он преследует жертву. Мужчин тянет к самоутверждению собственного бездонного самолюбия. Хочется объять необъятное! А еще утвердиться в роли доминирующего самца. Я не знаю… Не знаю. Или мне просто хочется с кем-то поговорить? И услышать, что меня все еще ценят. Я хочу быть ценным… ценным!..

На экране видеоряд – оркестр на сцене настраивает инструменты. Постепенно гаснет свет, и через какое-то время высвечивается оркестр.

Изольда и Крис садятся на два передних стула рядом.

Изольда. Добрый вечер!

Крис. Добрый… (В сторону.) Бли-и-ин! Только ее еще здесь не хватало! Это же она. Я видела фотографию у Тристана.

Изольда: У вас есть программка? Не успела купить…

Крис (в сторону). И тут хочет, чтобы все сделали за нее!

Изольда. Что вы сказали?

Крис. Ничего. Вот программка, возьмите…

Изольда (изучает программку, потом внимательно смотрит на Крис). Сегодня играют Бетховена. Девятая симфония.

Крис. Мне не особо интересно, что там написано. Честно говоря, не очень-то и люблю классическую музыку. Удивляетесь? Ну да… Говорить правду не принято и неприлично. Что вы так смотрите на меня? Я никого не убила, просто не люблю классическую музыку. Имею полное право… Это моя гражданская позиция. От нее становится нестерпимо скучно. Да еще и грустно вдобавок. Терпеть не могу, когда на душе тоскливо, – не вижу в этом никакого смысла!

Изольда. Вот как? А зачем же вы тогда пришли? Мы не встречались раньше? Ваше лицо кажется мне знакомым.

Крис. Кто-то прислал мне приглашение. Стало любопытно. Я вообще очень любопытная.

Изольда. Да? Как интересно. Мне тоже прислали приглашение. Только, в отличие от вас, я люблю классическую музыку. Знаете, мне кажется, что Девятая симфония – одно из самых прекрасных произведений, созданных когда-либо человечеством.

Крис. Это вы так решили?

Изольда. Ну, почему же я? Так думают многие люди, любящие классическую музыку, – все те, кто ей живут! Не знаю, что еще тут можно сказать…

Крис. А мне не нравится Бетховен. Я люблю Билли Айлиш.

Изольда. Я тоже слушаю Билли Айлиш.

Крис. Вау! Мне так нравятся образованные и молодящиеся женщины. Только вы не обижайтесь.

Изольда. Обижаются только неуверенные в себе женщины или безмозглые. (В сторону.) Как можно не любить Бетховена?! Разве что при какой-то сильной внутренней ущербности, думаю!

Крис. Вы серьезно считаете, что интеллект женщины имеет значение для мужчины?

Изольда. А вы всерьез считаете, что нет?

Крис. Он вам помог?

Звуки настройки музыкантов усиливаются. Затем наступает тишина. В зале филармонии на экране гаснет свет.

Камера высвечивает лицо Изольды.

Изольда. Раньше я чувствовала себя счастливой именно под эту музыку, но оставаться в прошлом – счастливой или влюбленной, что, в сущности, одно и то же, – печально… Был такой римский государственный деятель, философ Боэций. Впрочем, они все в римской империи считались философами. Так вот он утверждал, что самое большое наказание – иметь счастье в прошлом. Ты его придумываешь – то, чего, возможно, даже и не случалось никогда!

Крис. Что толку цитировать когда-то известных людей, раз они давно умерли? Какое отношение они имеют сейчас к моей жизни? (В сторону.) Теперь понимаю, почему Тристан так хотел меня. А что ему еще остается: с такой занудной бабой…

Изольда пересаживается на другой стул, на экране высвечивается аскетичная комната психотерапевта. Изольда с сожалением покидает свою позицию взгляда со стороны, садится в свое кресло.

Изольда. Мне часто хотелось убежать, улететь, уехать куда-нибудь очень далеко от той моей жизни! И от мужа, прежде чем начну его ненавидеть, – впрочем, так же как и он меня. Знаете, какая все-таки жестокость, когда дают столько любви и нежности, а ты даже не в состоянии задержать, отложить депозитом в банк накопленные эмоции. А потом по капле из тебя, как из граната, начинают выжимать сок. Я просыпалась и засыпала с мыслью ускользающего уважения к себе и к нему – ощущая постепенно наступающую пустоту, неумолимо проникающую в тебя посреди безучастной тишины.

Все ощущалось совсем не так. Да и он казался другим. Конечно, Тристан оставался прежним… (Смеется.) Но меня не покидало чувство, что меня обманули: лишили мечты, фантазии, надежды! Его жесты вдруг начали казаться другими – чужими, грубыми, лишенными прежней деликатности.

Я готовила обед, передвигаясь по кухне, словно ночной мотылек в поиске света, теряющий пыльцу с крыльев от лишних бесполезных движений. И вот уже на крыльях все истерто: летать теперь стало невозможно! В мыслях я часто уже собирала чемодан, но складывала туда не все эти наряды, которые привозил Тристан из своих заграничных командировок. Я складывала в него платье, которое сшила мне подруга, – с большими пышными рукавами из легкого шелка. Подруга с детства любила шить, и отец подарил ей швейную машинку. А Соня, так ее звали, скроила тогда по моей просьбе удивительное платье: настоящее дуновение ветра, тайную фантазию Афродиты. Она считала меня красивой! Хотя я тоже считала себя красивой – да и до сих пор считаю. Но теперь добавляю при этом: «Не знаю только зачем – для моего-то возраста!..» Почему так говорю? Разве у красоты бывает возраст? Она ведь, как и настоящая любовь, вечна. Вы верите в такое? Я – да! И с возрастом… Ну, зачем вот опять так сказала? Но ничего не попишешь: по прошествии определенного времени тема про возраст как-то сама по себе постоянно вырывается наружу: как запретная мысль, что тщетно пытаешься все время отогнать! Так вот и сейчас – именно с возрастом! – я верю в это еще больше. Хотя, возможно, самым наглым образом вру, и прежде всего – себе. Ни хрена я в собственную неотразимую красоту больше не верю. И в вечную любовь тоже. Встаю утром, и мысль о том, что все уже позади навязчиво повторяется, не могу от нее отделаться. А потом начинаю прямо с каким-то мазохизмом рассматривать каждую морщинку, так придирчиво, внимательно, словно рассматриваю картину голландцев. Думаю, стареть красивой женщине намного сложнее: она привыкла к восхищению и ждет тому подтверждения. А заинтересованных взглядов и восторженных комплиментов становится все меньше и меньше! И не дай бог завести «Инстаграм»[57] – самый верный путь по дороге к психотерапевту и тихому приему алкоголя в целях улучшения настроения.

Тангеро подносит Изольде бокал вина. Садится у ее ног. Изольда треплет его волосы.

Изольда. Быть женщиной – участь, которую я не выбирала. И что же теперь остается? Смириться или… что? Выпить очередной бокал бордо, заглушить грусть, создавая небольшую иллюзию счастья? И уже все – не так грустно! А после еще одного бокала станет очень весело – и плевать на всех и на все…

Музыка. Изольда танцует с юным тангеро. На этот раз более активно.

Изольда. Интересно, что думает по этому поводу мой муж? Мы как-то совсем перестали разговаривать с ним. А я и так знаю. Он боится и поэтому уже не смотрит мне в глаза. Трус…

Недавно одна женщина смотрела на мои руки и так бестактно восхищалась их красотой, словно ничем другим – уже невозможно: остались только руки, тонкие пальцы в кольцах. Наверное, после подобного искреннего восхищения стоило достать пистолет и… Да не думайте – нет, не застрелиться, а… Ну, заложить его в ломбард, что ли! Шучу… Не воспринимайте все слишком серьезно. И мою болтовню – тем более! Все слова – лишь естественное высвобождение: сказал, проронил, озвучил, выбросил из себя прочь… И на какое-то время снова забыл!

Изольда делает знак тангеро удалиться.

Магда. Я вас понимаю. Кто не боится старости? Да нет таких! Все одинаково беспомощны перед ней. И Тристан тоже. Однажды я наблюдала (он не видел меня, я тихонько стояла за дверью), с каким нескрываемым ужасом он рассматривал свои резко редеющие волосы. Что же, выглядело довольно забавно.

Изольда. Тристан? Вы сказали Тристан?

Звук из хоррора!

Картина меняется на филармонию. Крис и Изольда снова садятся на стулья в зале.

Крис. У вас красивые руки. Я обратила внимание, когда вы брали программку.

Изольда. Красивые руки? Что вы о себе возомнили? Думаете, что имеете на это право? (В сторону.) Неужели это теперь все время будет повторяться?!.

Крис. А вы? Вы думаете, что имеете право на него?

В этот момент оркестр начинает громко играть музыку – звучит «Ода к радости», и диалог вынужденно прерывается. Музыка заканчивается, и начинается диалог Крис и Магды.

Теперь Крис отходит в сторону и садится на стул. Снова аскетичная комната психотерапевта.

Крис. Я всегда хотела летать. С самого детства! Ну, вот хотела. Даже сны видела, как парю над городом, яркими рыжими крышами, фонтанами, цветущими садами. Какой-то вымышленный город, и я лечу над ним. Из-за этих самых фантазий я и стала стюардессой. Кристина – стюардесса с длинными ногами… Говорят, что редко кто знает в юности, кем он хочет быть. А я вот точно знала. Прямо представляла себя в строгой форме стюардессы и обязательно с красивым шелковым платком. Я видела таких в разных иностранных фильмах. А где еще я могла видеть…

Магда. Расскажите про своих родителей.

Крис. Они меня любили. Ну, как могли. Сами ничего не видели и летали только раз в Сочи, когда я в школе училась. Так это для них целое событие было. Я еще поэтому знала, что буду стюардессой и увижу весь мир. Мама меня не понимала, а папа всегда повторял, что «дочка у нас самая красивая». И я всегда такой себя считала. Б…. Как же я могла так влюбиться! Я все время думаю о нем. И сейчас думаю. И на земле, и в небе…

Я позволяла ему все. И еще испытывала какое-то дополнительное блаженство, оно меня буквально щекотало. Что бы сделала его жена, если бы увидела нас вместе! Меня это прямо заводило. Мне казалось, что она за нами наблюдает, и от этого я еще больше хотела его. Я знала, что могу победить ее, если только захочу. Порой мне казалось, что я ей демонстрирую свою нежность и свое тело, свое женское превосходство.

Магда. Вы ее видели?

Крис. Видела. В соцсетях. Ее довольное и холодное лицо. Думала – холодная ты сука. Живешь с ним? Завтракаешь молча, а потом складываешь посуду в мойку и спрашиваешь: «Будешь сегодня ужинать? Приготовить что-нибудь?» А он отвечает: «Сегодня запланировал важную встречу! Не жди меня!» Он произносит каждый раз очень похожие слова… А я представляю, как она смотрит этим своим рыбьим взглядом на нас: смотрит, как он меня любит и как нам хорошо вместе. Холодная сука. Неужели она не чувствует запаха другой женщины? (Нервно смеется.)

Магда. Бедная влюбленная Крис.

Снова зал филармонии.

Изольда. У меня какое-то странное ощущение. Дежавю. Показалось, что я уже раньше чувствовала этот запах. Да, определенно – и не раз, когда Тристан возвращался домой. Терпкий запах стойкого селективного парфюма. Аромат похотливой кошки. Сомнений больше не оставалось: это – она, любовница Тристана.

Изольда и Крис сидят на стульях. Крупные планы. Глаза, губы.

Изольда. Зачем вы здесь?

Крис. А вы?

Изольда. Признайтесь, это же вы? Я знаю… Зачем пришли? Мало того, что я несколько лет делаю вид, будто ничего не происходит. Вам хочется и воочию насладиться победой? Но вы же никакая не победительница! Вы тоже проиграли.

Крис. Какая вы холодная. Хватит строить из себя снежную королеву. Разве не унизительно все знать, но делать вид, что ничего не замечаешь? И продолжать гладить рубашки, готовить ужин, а потом отправлять своего мужчину в постель другой женщины? Вы вообще нормальная? Или вы просто мазохистка?

Изольда. Боюсь вас разочаровать – ни то ни другое. Он вас не любит и никогда не любил. Он уже забыл о вас. Ведь так? Вы знали, что он ходит к психотерапевту? Она им завладела. А вы его потеряли.

Крис. Вы просто стерва старая.

Изольда. Не верите? А почему мы здесь? (Пауза.) Соображаете? Нам прислали приглашения… Догадываетесь кто? Или это слишком сложно для вас?

Крис. Не смейте меня оскорблять.

Изольда. Это уже не имеет значения. Она перехитрила всех…

Крис. Я вас ненавижу. Я могла бы быть счастливой с ним. Нам было так хорошо.

Изольда. Это была лишь игра, которой ему не хватало со мной.

Крис. Он любил меня.

Изольда. Наивная.

Крис. Ненавижу. И вас и его ненавижу.

Изольда. Теперь понимаете разницу между нами? Я лучше вас. И я люблю Тристана, поэтому хочу, чтобы он был счастлив. Вы слишком глупы для него.

Крис. А вы старая.

Изольда. Вы не только глупая, но и злая. А от вас он сбежал бы через пару месяцев. Через пару месяцев совместной жизни.

Крис. Это не так… Не так… Это из-за вас он не со мной. Из-за вас он несчастен.

Изольда. Мне вас даже жалко. Вы не знаете Тристана. Он любит только себя. Себя и меня, потому что я уже часть его самого.

Крис. Это не так… Не так… Я вам не верю.

Изольда. И напрасно. Вы слишком романтичны. Магда – другое дело. Она умна. И у нее есть чувство юмора.

Крис. Магда? Какая же я идиотка. Идиотка… Сама рассказала этой суке о нас… Тварь… ненавижу вас всех…

Изольда. Со мной у вас была хотя бы надежда, а с ней вы потеряли его. Она играла им и заодно нами. Играющий побеждает.

Крис. Ничего не понимаю. Вы очень странно говорите.

Изольда. Да, уж вам трудно это понять.

Крис. Ненавижу.

Изольда. Хотите ее убить? А может быть, меня? Вы сами виноваты. Не надо было заставлять мужчину делать выбор… Это всегда опасно.

Крис. Оставьте меня в покое. Ведьма.

Изольда: О-о-о. Это что, слезы? Какие мы нежные…

Драка на страбоскопе, уходящая в ЗТМ.

Все три женщины сидят на стульях на авансцене в боди телесного цвета или комбинациях. Маски сняты. Это три женщины без статуса и различий, три женские сущности.

Высвечивается лицо Магды.

Магда. Я никогда не завожу отношений с клиентами. Знаете, что такое классический перенос? Клиент думает, что влюблен в психолога, но на самом деле он влюблен в то, как я его слушаю и принимаю. Люди больше не берут на себя труд слушать друг друга. Я это делаю… за деньги. Но иногда я получаю оплату в виде любви. Какой соблазн принять ее. Все вышло как-то само собой. Мы познакомились на открытии выставки. Я пришла туда вместо подруги. Та приболела и отдала свое приглашение… Играл какой-то ужасный квартет. Я взяла бокал шампанского и сделала вид, что разглядываю картины. Очередное самовыражение какого-то современного абстракциониста. Красная мазня на белом фоне… Художник – гей, я поняла это по его мазку и сплошным фаллическим символам. У гетеросексуальных творцов все или про недостижимость, или про обладание вагиной. Этим тут и не пахло. «Вам не нравится?» Он стоял справа от меня и смотрел на картину. «Не отрицайте, я заметил, как ваши ноздри чуть напряглись, как будто вы собираетесь фыркнуть». Какой наблюдательный! «Разбираетесь в физиогномике?» – иронично спросила я. «Разбираюсь в женщинах», – ответил он.

Я не собиралась, в общем-то, ни с кем знакомиться. Недавно я рассталась с любовником. Он тоже был психологом. Мы прожили вместе год. Но наши разговоры на кухне об абьюзивных отношениях, проекциях и рационализациях… Профессиональная деформация. Невозможно жить с тем, кто тебя постоянно анализирует. Ощущаешь себя подопытной крысой. Если нельзя убежать от прошлого, то можно убежать от тебя. Я бросила его в один момент. Выставила вещи за дверь и перестала брать трубку. Расставаться надо жестко: милосердие убивает.

«Дайте мне свой номер телефона…» – сказал он спокойно и как-то даже излишне самоуверенно. Но мне тогда почему-то понравилась именно эта интонация. Когда в мужчине чувствуется уверенность, невольно начинаешь ей пропитываться, наполняться. И вот ты уже становишься Королевой! А разве мы все не этого хотим? «Обещаю, что вам будет интересно! – Он смотрел на меня почти отсутствующим взглядом. – Обещаю, что не сделаю ничего, чего вы не захотите. Меня зовут Тристан, а вас?» Вот так и началась наша терапия. Ему нужно было выговориться. А вы не знали? Мужчину нужно слушать, вовремя задавать вопросы и иногда кивать.

Крис. Через полгода во мне что-то начало меняться. Куда девалась эта моя подаренная родителями любовь к себе? Почему женщины не могут просто трахаться с мужчинами и при этом не влюбляться?! Получать удовольствие, наслаждаться моментом. Как-то несправедливо выходит…

Изольда. С годами любовь тяжелеет, становится бременем. И лишь самые наивные вопросы по-настоящему серьезны! Те вопросы, на которые нет ответов. Потому что они – барьер! И через него нельзя перешагнуть. Тишина прервана… Все, закончилась. Игра, такая долгая, наконец-то подошла к концу.

Магда. Я помню, как каждый из них приходил на сеанс и как они менялись, менялись их лица. Это было забавно.

Крис. Как легко все начиналось, как я смеялась и уходила, закрыв за собой дверь, забывая о нем, унося с собой еще не остывшее желание и улыбку удовлетворенной женщины. Каким он тогда выглядел ненасытным! Хотя в самом начале – даже немного неловким… Как же это случилось. Я уже не могла дождаться его эсэмэски, все время думала о нем. Мне казалось, что он уже не так хочет меня и перестал целовать как раньше… Я люблю Тристана?

Видео молодых Тристана и Изольды.

Голос Тристана. Да, я слишком долго жил, если дожил до дня, когда Изольда меня отталкивает, не удостаивает любви, презирает меня. О Изольда, кто сильно любит, не скоро забывает! О Изольда, прекрасен и дорог полноводный ручей, который разливается и бежит широкими светлыми волнами; когда он высохнет, он ни к чему не годен. Такова любовь, которая иссякла.

Изольда. Я помню, как он пришел однажды вечером, сел в коридоре прямо в пальто и так и сидел, пока я не вышла. «Нам надо поговорить». Он был пьян, и от него пахло женскими духами, дешевым сладким запахом. Не моим… «Что-то случилось?» Я говорила спокойно. Мне не хотелось скандалов. «Нам надо поговорить», – повторил он. «Знаешь, я очень устала, давай завтра». Повернулась и ушла спать. Я знала, что у него есть любовница.

Крис. Я целовала его… Он вошел в меня. Он смотрел на меня, и я почувствовала этот его отсутствующий взгляд. Он был не со мной…

Изольда. Тишина прервана… Все, закончилась. Игра, такая долгая, наконец-то подошла к концу. Будет сложно привыкнуть к новому качеству: думала, что так, как раньше, останется теперь навсегда. И он никогда и никуда не уйдет. Уверилась, что здесь – только мне решать. Не сомневалась, что лишь я одна правлю балом «семейной фантазии», длиною в жизнь. Вы думаете, я недооценивала Тристана? Я недооценивала себя. Но как только я отпустила его, он погиб. Тристан не может жить без Изольды. Изольда без Тристана. Ни вместе, ни друг без друга.

Изольда, Крис и Магда выходят на край сцены и на три голоса читают текст. На экране юные Тристан и Изольда, засыпанные песком.

Изольда, Крис, Магда. «Нет, ты знаешь, что ты сеньор мой и властелин? Знаешь, что я подвластна твоей силе и твоя раба! Ах, зачем не растравила тогда раны жонглера, не дала погибнуть в болотной траве убийце чудовища? Не опустила на него меч, уже занесенный, когда он купался? Увы, тогда я не знала того, что узнала теперь!» – «Изольда, что же знаешь ты теперь? Что тебя терзает?» – «Увы, меня терзает все, что я знаю и вижу. Терзает море, мое тело… И вся моя жизнь!» Она положила руку на плечо Тристана; слезы затуманили лучи ее глаз, губы задрожали. Он повторил: «Милая, что же терзает тебя?» Она отвечала: «Любовь к тебе».

На экране высвечивается: «ТИШИНА».

Автор выражает благодарность АО «Альфа-Банк» за поддержку проекта «Чтения со смыслом».

Примечания

1

Никогда не сдавайся (англ.). – Здесь и далее прим. ред.

2

Вила-Нова-ди-Гая – город на северо-западе Португалии, связан с городом Порту шестью мостами.

3

Луиш I (1838–1889) – король Португалии с 1861 по 1889 год.

4

Рибейра – старейший район португальского города Порту.

5

Дору – река, берущая начало в Испании, протяженностью 897 км, в устье которой расположен португальский город Порту.

6

Вы говорите по-английски? (Англ.)

7

Джазовая точка (англ.).

8

Нина Симон (Юнис Кетлин Ваймон, 1933–2003) – американская соул– и джазовая певица.

9

Джезва – сужающийся кверху небольшой сосуд с длинной ручкой, предназначенный для варки кофе.

10

Майлз Дэвис (1926–1991) – американский трубач, стоявший у истоков модального джаза, кул-джаза и стиля фьюжн, внесший значительный вклад в развитие музыкального искусства XX века. Его музыка определила звучание джаза для нескольких поколений слушателей.

11

Take Five – популярная джазовая композиция, записанная квартетом Дейва Брубека для диска Time Out в 1959 году.

12

Джим Моррисон (1943–1971) – американский певец, автор песен, солист рок-группы The Doors.

13

Фьюжн (от англ. fusion – «слияние») – определение, применяемое в названиях стилей и направлений в искусстве (архитектуре, музыке, дизайне и т. д.), а также, например, в кулинарии, означающее смешение разных стилей, сочетание несочетаемого.

14

Дюк Эллингтон (1897–1974) – американский джазовый пианист и композитор, оказавший большое влияние на мировую джазовую культуру.

15

The Cotton club (клуб «Коттон», англ.) – первый джаз-клуб в Нью-Йорке, США.

16

По рукам! (Нем.)

17

Бадди Рич (1917–1987) – знаменитый американский джазовый барабанщик, руководитель «джаз-бэнда».

18

Вайб (от англ. to vibe – «вибрация») – сленг. атмосфера, энергетика, настроение, присущие какому-либо человеку или месту.

19

Бибоп – стиль джаза, отличающийся быстрыми и сложными импровизациями на основе гармоний.

20

Патрик Зюскинд (р. 1949) – немецкий писатель, киносценарист. Среди прочего создал пьесу «Контрабас», впервые представленную на сцене в 1981 году.

21

«Это новый рассвет, новый день, новая жизнь для меня, и я чувствую себя отлично!» (Англ.)

22

Манон Леско – героиня повести «Приключения кавалера де Грие и Манон Леско» (1731) французского писателя Антуана-Франсуа Прево (1697–1763).

23

Кунигунда Орламюндская (Kunigunde von Orlamünde; Ирина) (ок. 1055 г. – после 1117 г.), принцесса Тюрингская, затем княгиня Волынская, в первом браке жена (1071–1072) князя Волынского и Туровского Ярополка Изяславича.

24

Волчица (исп.).

25

Шампанского, пожалуйста (англ.).

26

Пока! (Англ.)

27

Radiohead – британская группа, чей стиль традиционно определяется как альтернативный рок или арт-рок. Годом создания коллектива считается 1985-й. Дебютный мини-альбом Drill появился в марте 1992-го. Популярность пришла к Radiohead в 1993 году, послу выпуска альбома Pablo Honey. В 2005 году журнал Rolling Stone поместил Radiohead на 73-е место в списке величайших музыкантов в истории.

28

Creep – одна из самых известных и популярных песен Radiohead, выпущенная в сентябре 1992 года.

29

Я зануда (подонок, ничтожество, дурак)… (Англ., сленг.)

30

Coldplay – британская музыкальная группа, основанная в 1997 году в Лондоне. Играет в жанрах альтернативный и др. рок, инди, ритм-энд-блюз, электронная музыка.

31

В Юсуповском дворце в декабре 1916 года убили Григория Распутина – сибирского крестьянина, ставшего известным благодаря «дружбе» с семьей императора Николая Второго. О личности Распутина и его влиянии на императора до сих пор спорят историки.

32

Среди сотни крупнейших землевладельцев Российской Империи князья Юсуповы неизменно занимали лидирующие позиции. Их род начался от ногайского хана Юсуфа-мурзы, чьи потомки приняли христианство и служили верно российским правителям в течение четырех веков. Среди Юсуповых были министры, военные начальники, тайные советники, губернаторы и меценаты. Им принадлежали дворцы, имения, фабрики, многочисленные драгоценности.

33

Мавританская комната (гостиная) – одна из самых необычных в Юсуповском дворце. Первоначально она была оформлена в 1860-х гг. по проекту известного зодчего И. Монигетти. Позже, в конце XIX века, гостиную перестроили по проекту архитектора А. А. Степанова, и она получила название Мавританская. Интерьер комнаты является подобием «божественной Альгамбры» – шедевра испано-мавританского зодчества Гранады XIV века. Гостиную отреставрировали в 2015 году.

34

Дайнер (от англ. diner) – в США: дешевый ресторан-закусочная, обычно построенный как вагон-ресторан.

35

Алекс, как дела, мой друг? Это Джек Уилсон (англ.).

36

Дорогая, как ты? (Англ.)

37

Прекрасно! Прекрасно! (Англ.)

38

Виолетта и Жермон – персонажи оперы «Травиата» итальянского композитора XIX века Джузеппе Верди. «Застольная песня» – знаменитый дуэт из второй сцены первого акта оперы.

39

Премия Grammy Awards была основа 14 марта 1958 года топ-менеджерами музыкальной индустрии пяти «рекорд-лейблов»: Columbia, Capital, Decca, MGM и RCA. Премия отмечает музыкальные достижения в самых разных стилях и направлениях. Вердикт выносит Национальная академия искусства. Члены академии тайно голосуют за того или иного кандидата, определяя судьбу и дальнейшее развитие музыкальной индустрии.

40

Добро пожаловать в Америку, Дэн (англ.).

41

Оставайтесь дома (англ.).

42

Настоящее имя Ричард Мелвилл Холл, р. 1965 г., американский музыкант, композитор, певец, работающий в разных жанрах: поп-музыки, электронной музыки, рока.

43

Вернись к жизни (англ.).

44

Я не могу дышать (англ.).

45

Смерть Флойда, по мнению противников полиции, стояла в одном ряду с убийством при задержании других чернокожих. В 2013 году в США началось общественное движение против расизма и насилия в отношении чернокожих – Black Lives Matter «жизни черных имеют значение».

46

Социальная сеть запрещена в РФ.

47

До встречи (англ.).

48

Кого я вижу?! Мой единокровный брат! (Англ.)

49

Как дела, братишка? (Англ.)

50

Добрый вечер! (Англ.)

51

Район Санкт-Петербурга.

52

Социальная сеть запрещена в РФ.

53

Социальная сеть запрещена в РФ.

54

Нам не нужно учиться (англ.).

55

Из «Романа о Тристане и Изольде» Ж. Бедье.

56

Из «Романа о Тристане и Изольде» Ж. Бедье.

57

Социальная сеть запрещена в РФ.

Content

Ирада Берг
Петрикор

Вступительное слово

Рассказы

Petrichor Петрикор

Jazz point

Чебурашка

Павлины

Голос

Лестница в небо

Так близко

Пьесы

Дальше мы сами

Изоляция

Примечания