Алексей Вязовский, Сергей Линник

Столичный доктор

Серия «Фантастический боевик. Новая эра»

Выпуск 61

Иллюстрация на обложке Сергея Курганова

Выпуск произведения без разрешения издательства считается противоправным и преследуется по закону

© Алексей Вязовский, 2024

© Сергей Линник, 2024

© ООО «Издательство АСТ», 2024

* * *

Глава 1

«…а если Христос не воскрес, то и проповедь наша тщетна, тщетна и вера ваша…». Я попытался перелистнуть страницу, но рука соскользнула с Библии, больно ударилась о прикроватный держатель. Это повлекло за собой падение телефона на пол, неприятный звук хрустящего стекла. Пипец котенку. Новый смартфон вдребезги. Я попытался повернуть голову, посмотреть вниз, но, увы, после такого усилия в глазах потемнело, в груди привычно сдавило.

БАС. Боковой амиотрофический склероз. Его еще нежно зовут басиком. Болезнь, которая гарантированно ведет меня в могилу уже полтора года. Шанс подхватить – два случая на сто тысяч. Какова ирония судьбы, а? Ты можешь быть мускулистым, накачанным физкультурником, любителем ЗОЖ, не принимать и не злоупотреблять, но однажды ты почувствуешь одышку при подъеме по лестнице, которую раньше преодолевал чуть не через ступеньку. Затем обращаешь внимание на странные онемения и подергивания. И поначалу списываешь на усталость, недостаток кальция и магнитные бури. Но ерунда эта не прекращается, а витамины не помогают. И из рук всё валится. Ты идешь к знакомому врачу, сдаешь анализы и… ничего. Никто не может поставить диагноз, от которого надо плясать. Вернее, диагнозов много, а вот толку от лечения никакого. А ты уже не можешь выстоять у стола операцию, и поначалу тебя сдвигают на крючки, потом подменяют, потом… Медику больничный получить – проще некуда. Ну и продлеваешь, и продлеваешь. Но легче не становится.

И только через несколько месяцев впервые звучат эти страшные три слова. А потом остальные предположения тают в небытие вместе с мышечным тонусом. Зато кто-то рассказывает, что не так всё плохо, у вас необратимо разрушаются клетки, передающие моторные нервные импульсы, но течение заболевания дает надежду на длительный период… Но как раз это не работает, и уже следующий специалист, исповедующий принцип не скрывать от пациента правду, начинает разговор с заявления, что осталось мало. И дальше на тебя обрушивают статистику, которую ты и сам смутно помнишь по учебе в универе. Средняя продолжительность жизни больных с таким диагнозом – года три. Только каждый пятнадцатый живет дольше пяти лет. А что вы так побледнели? Вон Стивен Хокинг с БАС прожил целый полтинник и в конце даже развелся и женился на сиделке. Не надо отчаиваться! Вот, выпейте успокаивающего.

Помню, любил начинающим алкашам рассказывать про цирроз. И описывал это как состояние, когда вечером засыпаешь с твердой уверенностью, что хуже уже некуда, а утром понимаешь, что вчера еще ничего так было. Вот и у меня то же самое, только без бухла.

– Мяу!

Я все-таки смог повернуть голову, обнаружил сидящего рядом с кроватью Барсика. Хотел дать другое имя черному мейн-куну после диагноза, уж больно кличка напоминала про болезнь, но котик уже привык к своему имени, напрягать животное не стал.

– Погоди, сейчас придет Рита, покормит тебя. – Я говорил тихим, успокаивающим голосом, но Барсик продолжал негодующе урчать.

На самом деле громко я уже и не мог говорить. Сначала у тебя начинают подергиваться мышцы по всему телу. Потом добавляются спазмы и судороги. Нейроны отмирают, возникают проблемы с глотанием. Текут слюни, как у новорожденного. Растет тотальная слабость по всему телу, ты уже не можешь ходить – пересаживаешься в инвалидное кресло. Мне повезло: ученики купили супернавороченную модель с поддержкой головы, мотором для езды. Мое кресло даже могло спускаться по ступенькам. Прямо как у Стивена Хокинга, чью фотографию я повесил в кабинете. Вроде мотивация. Ученый-то после того, как заболел, сделал десятки открытий, написал сотни научных статей, кучу книг. Вот и я смогу.

Не смог. У меня подтвердили быстропрогрессирующий БАС. От двух до трех лет. Вряд ли больше. Лечащий врач так и сказал: «Вам, Федор Александрович, уже можно писать завещание. Лечения не существует».

Я сам просил его не церемониться со мной. Как писал кто-то из поэтов: «Лучше горькая, но правда, чем приятная, да ложь». И вот тебе говорят все как есть, глаза не отводят, дают ознакомиться с протоколом лечения. Точнее, протоколом паллиативной помощи. Ибо сначала отказывают двигательные функции, потом – речь, наконец, дыхание. Можно довольно долго просуществовать на ИВЛ, если, конечно, тебя не убьет госпитальная пневмония или какой-нибудь сепсис, но конец всегда один. Ты умираешь, задыхаясь. Во сне или…

– Мяу! – Голодный кот скачком взобрался на кровать.

– Жди сиделку! – попытался успокоить я пушистого. Но какое там… Мейн-кун смело пошел по телу вверх. Семь разожравшихся килограммов.

– Нет, Барсик, назад!

Я попробовал согнать животное с себя, но как назло накатил новый приступ слабости, Библия вслед за телефоном полетела вниз. Кот добрался до грудной клетки, замер.

– Хр…

– Мяу!

– Хрр! – Я еще раз попробовал выгнать животное с себя, но воздуха совсем не хватало, в глазах появилась чернота. Последнее, что запомнил, как Барсик – милый друг – лижет мне лицо.

* * *

Очнулся я от какой-то влаги на щеках и подбородке. Кто-то усиленно лизал мне лицо, и я первым делом подумал на кота. Не убил! Я жив! Нет, каков же паскудник!

Глаза удалось открыть со второго раза, и… я не узнал Барсика. Обычный черный кот породы двортерьер с голубыми глазами и белой отметиной на лбу.

– Ты кто такой?

В ответ мне досталась новая порция облизывания, которая, впрочем, быстро закончилась: мурлыке занятие наскучило, и он спрыгнул с кровати. Я попытался повернуть голову, и… мне это вполне удалось. Я находился в маленькой светлой комнатке с небольшим окошком. В него билась незадачливая муха. На волю хотела. В помещении была кровать, на которой я лежал, рядом стояла массивная тумбочка со стулом, сундук.

Пейзаж был совершенно незнакомым, более того, вся мебель выглядела непривычной, старинной. Так, у стула изогнуты ножки и спинка (прямо как в фильме по Ильфу и Петрову), на сундуке я заметил резьбу в форме китайского дракона.

Я попытался сесть, и меня в районе чуть выше копчика пронзила резкая боль. Тоже непривычная. Совсем не басовская. Я поднес к глазам руки и остолбенел. Длинные худые пальцы, тонкие ручки, через кожу просвечивают кости. Не мои! Во рту сушило, и я вдруг ощутил легкую волну озноба.

Происходящее воспринималось как сон. Какие коты, сундуки и прочий антиквариат? Что там говорят об истинных галлюцинациях у больных БАС? Редкое осложнение? Или мне укололи что-то, отчего все стало таким… Какой самый верный способ выяснить, глюк перед тобой или реальность? На глаз нажать? Нет, вроде так, наоборот, можно вызвать. Не бывает таких ярких, реалистичных и выдержанных во времени галлюцинаций. Да еще, вдобавок ко всему, влияющих на все органы чувств. Что тогда? Мой мозг пересадили в другое тело? Конечно, это же плевая амбулаторная процедура, любой фельдшер со скорой за тыщу делает. Остается только, как рекомендовала Скарлетт О’Хара, подумать об этом позже. Пока будем считать, что я таким был всегда. А потом разберемся.

Так. Что-то тут творится непонятное. Сесть я не могу, а что могу? Например, дотянуться до тумбочки. На ней стояло несколько расписных портретов-миниатюр, лежала кипа газет. Поверх – знакомая мне Библия, но в другой, синей обложке. Ну хоть какой-то якорь в этом странном новом мире.

Я подхватил книгу, открыл по закладке. «…а если Христосъ не воскресъ, то и проповѣдь наша тщетна, тщетна и вѣра ваша…» (1-е послание Коринфянам, 15-й стих). Стих знакомый, но почему с ятями? Не моя книга!

Я отложил Библию, поднял первую газету. «Московские ведомости», 19 октября 1894 года. Листок задрожал в руке. «За напечатанiе объявленiя въ первомъ разделе каждая строчка стоiт 16 копеек…». Глаза выхватывали все подряд, взгляд метался от рубрики к рубрике, игнорируя яти, фиты… «Государь Император страдает от одышки, усилившейся из-за воспаления легкого…», «Дело майора Дрейфуса и рост напряженности между Францией и Германией», «Начальство Московского учебного округа объявляет конкурс на занятие должности младшего учителя русского языка Московской губернской гимназии»… Газета летит на пол, я хватаю следующую. Все за 1894 год.

В тот момент, когда я дошел до ощупывания себя (длинные волосы, маленькие усы с бородкой, не очень тщательно выбритые щеки), в соседней комнате раздалось позвякивание, шарканье. Дверь открылась, голубоглазый мурзик рванул на выход.

– Ах ты бесовское отродье! – выругался пожилой лысый мужчина в сюртуке с надорванным правым рукавом.

В руках он держал поднос с тарелками, из правой ноздри свисала сопля – вот сейчас в чашку и ухнет. Прямо как сын Манилова у Гоголя, который будущий посланник. Меня аж передернуло всего, до повторной боли в крестце.

Мужик прошаркал к столу, бухнул поднос на столешницу:

– Стало быть, проснулись уже, Евгений Александрович? Я окошко открою?

Не спрашивая разрешения, мучитель распахнул створки, пустил в комнату холодный воздух. Да, октябрь. В небе – серая московская муть, мелкий, противный дождик.

– Зима-то близенько! – Мужик пригладил длинные седые бакенбарды. – Как жить-то будем? Дровишки надо купить, печника позвать трубы почистить. Это рублев десять будет! А то и больше. А мы еще три рубля должны мяснику, да прачке рупь. А за квартиру как платить?

Лысый выжидающе на меня посмотрел. И что отвечать? Цены-то дореволюционные. Что вкупе с газетами за 1894 года как бы намекает… Ответ мне неизвестен. Может, у меня под подушкой миллион лежит, я там не проверял пока. Свернем с опасной темы.

– Закрой окно, холодно!

Надо было что-то говорить, и лучше всего про погоду.

– Смотри, какой мерзкий дождь.

– Дохтур сказал, что вам нужон свежий воздух! – возразил мужик, но окно закрыл.

– А что он еще сказал?

– А вы, стало быть, не помните? Питание вам нужно хорошее, мясное. А с каких, спрашивается, доходов? Из университета-то вас прогнали, не побоялись-то Бога! А Прохор, паршивец, денег поместных не шлет, отговаривается скудостью. Поехать бы к нему, да разобраться, в чем дело. Батогов дать.

В этом месте я невольно скривился, и лысый это быстро просек.

– Хотя по нынешним временам-то сечь запретили дураков. Оне же граждане! – Сопля все-таки упала из носа.

– Кузьма! Кузьма, етить твою налево! – В комнату ворвалась мощная баба в сером платье в пол и телогрейке поверх. Волосы у нее были убраны под капор, лицо было мясистым, красным, но глаза смотрели весело, даже можно сказать, игриво. – Ты чего не подал барину его кресло? Доброго утречка, Евгений Александрович! Как спалось?

– Все слава Богу, – на автомате ответил я, глядя в красный угол. А икон-то с лампадкой я и не заметил сразу!

– Спина болит?

– Болит, – вздохнул я.

Стало быть, меня «нового» зовут Евгений Александрович.

– Позову сегодня доктора Зингера. Пущай еще разок вас посмотрит.

Кузьма, подволакивая правую ногу, ушел, женщина присела ко мне на край кровати. Потрогала холодной рукой лоб.

– Горячий!

– Это вы с улицы…

– Ну, может быть. Предупреждаю сразу: не дам вам ипохондрить. Прочь тоску!

– Марья Сергевна, – в комнату вернулся Кузьма с уткой в руках, – барину облегчиться бы надо.

– Ой, да! Извините, Евгений Александрович, совсем я опошлилась, неделикатно-то как…

Этот хоровод вокруг меня отдавал какой-то странной цыганщиной. Я затаился и даже смог сделать все дела в девайс, принесенный Кузьмой. Сто лет пройдет, а ничего в санитарном деле не поменяется.

Сразу после утреннего туалета лысый дал мне умыться в тазике, поднес расписное полотенце. Потом притащил в комнату кресло на колесах, помог одеться в халат, пересесть. Все тело ниже пояса я практически не ощущал, то и дело в спину вонзались болезненные прострелы. Оставалось только стиснуть зубы и терпеть. БАС хорошо выдрессировал меня.

Завтрак не произвел особого впечатления. Овсяная каша на воде, кусок серого хлеба с капелькой сливочного масла. Жидкий чай десятой заварки. Вдобавок Кузьма стоял над плечом, хлюпая носом. Типа прислуживал.

Однако аппетит был, смел еду я быстро.

– Ну вот и славно, тепереча одену вас, и выйдем погулять на улицу. – Кузьма споро прибрал со стола. – Ах да, дурья моя башка! – Лысый шлепнул себя по морщинистому лбу. – Студент ваш захаживал вчерась. Вы уже спали… Как его бишь… Славка Антонов! Листовку занес.

Кузьма покопался, достал из кармана свернутый лист, на котором рукописным текстом был написан заголовок:

«Спасем доцента Баталова!»

Дальше тоже шел призыв, написанный от руки: «Студенческий комитет Университета объявляет кампанию по сбору средств на лечение доцента Баталова. Евгений Александрович проработал в нашем университете шесть лет…»

В трех абзацах неведомый мне воззватель описывал трагическую историю доцента, который не вовремя зашел в кабинет к профессору Таллю, в тот самый момент, когда последний пересчитывал крупную сумму, что ему выдали в университетской кассе на научные исследования. Эти деньги заинтересовали отчисленного студента Гришечкина, который сразу за Баталовым ворвался внутрь и потребовал под угрозой пистолета отдать ему деньги.

Профессор в грубой форме отказался, и оскорбленный, да еще нетрезвый Гришечкин начал стрелять. Две пули попали в голову Таллю, но так как стрелял студент из велодога, то выстрелы не оказались смертельными. Обе пули не пробили череп профессора, а только ранили его. Доцент Баталов же, разбив собой стекло окна, выпрыгнул на улицу. С третьего этажа медицинского факультета. Результатом чего стал перелом позвоночника.

«…теперь Евгений Александрович не может ходить, а после позорного увольнения из университета перед ним и его семейством разверзлась финансовая пропасть». В студенте, что составлял листовку, пропал большой литератор. Я вопросительно посмотрел на Кузьму:

– Что за семейство? – ткнул пальцем в строки в конце воззвания.

– Это, стало быть, нынче только я, – хмыкнул лысый, потом погрустнел. – Студентики-то про вашу размолвку с Ольгой не знают.

– Размолвка?

Кузьма покряхтел, подергал себя за бакенбарды:

– Это я про разрыв вашей, стало быть, помолвки.

– Вот язык твой поганый! – В комнату внезапно вошла Марья Как-ее-там.

Женщина набросилась на Кузьму и начала его чихвостить в хвост и гриву за то, что лысый смеет портить мое настроение, изводить меня плохими воспоминаниями. Из этой ставшей взаимной ругани я уяснил для себя еще несколько моментов. Боевая дама – домовладелица, у которой Баталов снимает три комнаты вот уже пять лет. Кузьма – мой слуга, которого я привез с собой из имения уже десять годков тому назад. Некая Ольга недостойна моего мизинца, и гореть ей в аду. Раз есть имение, значит, я дворянин?

Внезапно всю эту ругань прервал громкий перезвон церковных колоколов, который больше напоминал набат. Кузьма и Марья резко замолчали, испуганно переглянулись. Потом слуга размашисто перекрестился.

– Стало быть, преставился царь-то наш, иначе звонить бы по всей Москве не стали.

Мой взгляд зацепил утреннюю газету. И передовицу о печальном состоянии здоровья Александра III.

* * *

Домохозяйка со слугой мигом испарились – побежали на улицу узнавать новости, а я, с трудом освоившись с поручнями колес, подъехал к окну. Дождь уже закончился, даже выглянуло из-за туч солнышко, но ненадолго, почти сразу умотало обратно. Ненавижу такую погоду, ни рыба ни мясо…

Находился я на третьем этаже каменного дома, внизу кипела городская жизнь: ехали по мостовой пролетки, шли пешеходы. Все сплошь в старомодной одежде – сюртуках, шинелях, крестьяне носили что-то вроде армяков. Ни одного москвича без головного убора! Женщины – в шляпках, многие еще и в вуалетках. На мужчинах – кепки, котелки… Кино натуральное.

На перекрестке я увидел настоящего городового, усатого, с шашкой-селедкой на боку. Делал он примерно ничего: прохаживался туда-сюда, покрикивая на бегающих пацанов. Удивленно глядел на церковную колокольню, подкручивая ус.

На всякий случай я себя ущипнул. Конечно, бывает и сложный бред, с болевыми синдромами, галлюцинациями… Но явно не в этом случае. Приоткрыл окошко, принюхался. Пахло дождем и… говном. Точнее, навозом, что производили десятки лошадок, едущих по улице. Судя по оживленному движению, я, очевидно, нахожусь где-то в центре Москвы. Но где? Надо бы очень аккуратно разузнать.

Пока я размышлял над своей печалью, набат усилился, движение на улице остановилось. Люди начали сбиваться в кучки, женщины вытащили платочки. Городовой, придерживая шашку, куда-то убежал, на перекрестке случился натуральный затор: конке преградила путь большая телега. Раньше такие называли ломовыми.

Я закрыл окно, задумался. Это стопроцентное прошлое. Царская Россия, конец девятнадцатого века. Лучше не придумаешь! Дальше – Русско-японская война, революция пятого года, Первая мировая, революции семнадцатого, Гражданская война, тиф, голод… Один беспросветный ужас для простого человека. Да и непростых за все это время выпилят столько, что волосы шевелятся. Впрочем, до всего этого надо еще дожить.

Внизу хлопали двери. Я потрогал свои ноги, резко ударил по коленям. Чувствительность явно снижена, но она есть! Значит, у нас тут, скорее всего, компрессионный перелом позвонков и сдавление. Или какое-то смещение. Хотя последнее вряд ли. Но это восстанавливается. Это я знаю точно, все-таки закончил медицинский факультет с красным дипломом. Аксоны могут вырастать заново, Дикуль не даст соврать.

Ладно, это все позже, это все ждет. Я навалился на колеса, хоть и через боль, но смог проехать в соседнее помещение. Это был классический кабинет ученого, с большим столом, креслом, шкафами, забитыми книгами. На стене висел портрет бородатого мужчины. Вестимо дело, картина любому медику знакома. Кто ж не знает Сергея Петровича Боткина? Самый распоследний троечник уверенно расскажет, что это тот самый основоположник, который гепатит А изобрел. Круче него только Пирогов, да и то местами.

Я подкатил к столу, открыл ящики. Паспорт, диплом, аттестат, рекомендательные письма… Евгению Александровичу Баталову было тридцать один год. Уроженец Тамбовской губернии, из имения Знаменское. Дворянин, православный. Образование домашнее, затем – московская губернская гимназия. Полный курс.

В двадцать лет поступил в Московский императорский университет на медицинский факультет. Окончил блестяще, высшие отметки по всем дисциплинам. Остался на преподавательской работе, вел научную деятельность. Судя по статьям, Баталов занимался патологоанатомическим направлением, а также топографической анатомией в куче с оперативной хирургией. После того как Пирогов придумал резать замороженные трупы, чтобы органы не смещались, это стало весьма популярным делом. Причем делал это доцент публично, в московских клиниках, об этом свидетельствовали многочисленные черно-белые фотокарточки, размещенные в специальной папке. Все участники в обычной одежде, никаких белых халатов, шапочек и повязок на лицах.

Библиотека была представлена медицинскими изданиями, анатомическими атласами и справочниками. Впрочем, была и классика: Толстой, Пушкин… Впрочем, какой Толстой классик? Хотя основное вроде уже написал.

Я убрал документы в стол, задумался. В ящиках была пачка писем, явно корреспонденция с родственниками. Надо бы все изучить, чтобы понять насчет новой семьи.

Я попробовал слово «семья» на вкус. В моей прошлой жизни жена, как только узнала о БАС, почти сразу ушла. Родители к этому времени успели умереть, детей у меня не было. Просто не успел. Болезнь сделала меня одиночкой-затворником. Только студенты и коллеги иногда навещали. Какая ирония, да? И там, и здесь МГУ, медицинский факультет. И специализация почти одинаковая.

Там я занимался полостной хирургией, слыл универсалом… Я горько засмеялся. Как же, король операционной, под Стиви Рэй Воэна первый разрез всегда делал… Эстет, блин. Подамся в фармакологию, не напрасно же почти три года медпредставителем впахивал, презентации готовил, статьи в «Ланцете» читал, пытался понять эту кухню. Вот сейчас вспомню технологический цикл производства пенициллина вместе с силденафилом, и можно ехать на верфи, стометровую яхту заказывать.

Наконец, звон колоколов на улице прекратился, воцарилась странная тишина. Я опять подъехал к окну. По проезжей части шел крестный ход – православные несли хоругви, кресты… Людей в черном прилично так прибавилось.

Интересно, почему все-таки на стене у Баталова висит не Павлов, не почивший царь-батюшка, а Боткин-старший? Может, он был учителем у доцента?

– А, вот вы где! – В кабинет зашел Кузьма. – А раньше со спаленки-то уезжать отказывались!

– Прогресс, – покивал я. – Ну, что там с царем?

– Помер, – вздохнул слуга. – В Ливадии. Это же где такое место-то?

– В Крыму, – буркнул я, задумавшись. И вовсе не об Александре III, а о том, «где деньги, Зин?». В ящиках стола наличность отсутствовала. Кошелька я тоже не обнаружил. – Кузьма, а куда ты дел деньги?

– Не трогал я вашего Ломоносова! – Слуга испугался и даже отступил обратно к двери.

– Какого Ломоносова? – удивился я.

– Ентого. – Кузьма ткнул пальцем в бюст Михаила Васильевича на столе. Массивный такой, сантиметров сорок высотой. Это, значит, там у Баталова заначка? Похоже на секретный сейф.

– Не пугайся, Кузьма, сам же говорил, что долги у нас. Надо разобраться.

Да и студенты пишут про финансовую пропасть. Или это Баталов им жаловался? Мне очень захотелось взглянуть на себя нового.

– Вот что, принеси-ка мне зеркало.

Слуга облегченно вздохнул, мигом испарился, а я подъехал к бюсту, потрогал его. Стоит словно влитой. Я, морщась от боли в пояснице, заглянул под стол. А, точно, вмурованный! Вон и массивные шляпки болтов видны. А гайки, стало быть, там, внутри. Я еще раз потрогал бюст, погладил Михаила Васильевича по голове. Умнейший человек, уникум. Только вот как открыть этот сейф?

Глава 2

С сейфом я возился долго. Уже успел пришаркать Кузьма, принести зеркало. Ничего необычного я там не увидел. Мужчина лет тридцати, с голубыми глазами, густыми черными волосами, тонкими нервическими губами. Усики были еще туда-сюда, а вот борода ужасала. Росла она какими-то рваными клочьями, выглядело все это очень отвратительно. Надо сбривать, сто процентов.

А что я сижу здесь? А вдруг это кино скоро кончится, и я вернусь в свою кровать, продолжать умирать? Пора набираться впечатлений, а то так и останется в памяти рваный рукав и не очень хорошая копия известной картины.

– Кузьма, ты вот что, – задумался я. – Найми пролетку, хочу прокатиться по городу.

– Евгений Александрович! – заголосил слуга. – Ну куда ехать-то больному да немощному?!

– Не перечь мне! – пристукнул я рукой по столу, чем слегка напугал Кузьму. – Хочу развеяться. Ясно тебе?

– Ясно. Уж какой вы стали суровый… А на какие шиши-то ехать? Да и куда?

– По центру прокатимся. Неужели у тебя совсем денег не осталось?

Я испытующе посмотрел на слугу. Тот отвел глаза.

– Есть пара рублишек. Но они на еду!

– Как-нибудь проживем, не беспокойся.

Кузьма ушел, а я все-таки смог вскрыть сейф. Срабатывал он от двойного нажатия на глаза Михаила Васильевича, после чего голова Ломоносова откидывалась и внутри открывалась небольшая ниша. Я пошарил там рукой. Пусто. А нет… есть что-то. Листок бумаги. Я достал его, развернул:

«Chérie Евгений!

Я пишу тебе с тяжелым сердцем, чтобы сообщить о своем решении. С тех пор как мы встретились, я нашла в тебе друга, опору и даже любовь. Но сейчас, когда наши пути начинают расходиться, я понимаю, что время пришло.

Мы оба понимаем, что в нашей жизни грядут перемены (увы, увы, tout cela est très triste…), и мы должны быть готовы к ним. Я знаю, в каком ты сейчас положении, и это делает наше расставание еще труднее. Мне жаль, что все так складывается! Но я знаю, что мы оба будем сильнее благодаря этому опыту.

Ты знаешь, что моя жизнь принадлежит искусству, у меня есть договор с театром, и я вынуждена ездить на гастроли. Директор ведет себя ужасно, тащит везде эту кокотку Жанель. Так что…

Я очень благодарю тебя за то время, которое мы провели вместе, за смех и слезы, за радость и печаль. Ты был моей опорой и моей радостью, и я никогда тебя не забуду!

Ольга.

P.S. Ах да! Вынуждена взять двести рублей, что лежат в тайнике. Прости! Они мне сейчас нужнее, отдам как только смогу!»

Я перечитал письмо, даже зачем-то понюхал его. Пахло цветочными духами. Почерк был быстрый, летящий. Кое-где были посажены небольшие кляксы.

Эх, Ольга, Ольга… Мне даже стало обидно за Евгения. Выбрал себе такую ветреную особу, которая сбежала, как только с возлюбленным случилась беда. Да еще и обворовала его, судя по постскриптуму.

Я засунул «письмо Татьяны» обратно в сейф, закрыл Ломоносову голову. Внутри меня грызла какая-то обида. Вроде бы занял чужое тело, совсем слегка увидел постороннюю жизнь, а уж примеряю ее на себя, раздражаюсь и злюсь. Что бы я тот, будущий, сделал с этой Ольгой? Как бы повел себя? Воровка сама на себя написала показания в полицию. Отдать письмо следователям, написать заявление, или как оно тут называется, и поедет Оленька не на гастроли, а совсем в другое место.

Задумался. Нет, я так поступить не могу. А как могу? Внезапно все тело бросило в жар, резко заломили кости. Заодно напомнил о себе позвоночник такой тянущей, нетерпимой болью, что я даже застонал. Но тихо, через зубы. Странный какой-то приступ, охватывает все тело, а не только травмированную спину.

Когда пришел Кузьма и позвал одеваться, я уже думал отказаться от поездки. Только сейчас я понял, почему Баталов не хотел вставать с постели. Слабость, боль, ломота с жаром, всего трясет, будто алкаша после запоя. Ощутил себя натуральным ветхозаветным Иовом, которого мучают все болячки разом. Нет, не то чтобы я был большим христианином, который изучает всех святых по Библии, но найти утешение в Книге Книг – особенно в Екклесиасте с его знаменитой фразой «суета сует» – получилось. Такая вот религиозная психотерапия.

Но пересилить себя все-таки смог. Позволил отвезти в спальню, переодеть в белую сорочку и серый шерстяной костюм. Кузьма даже повязал мне необычный, широкий галстук. От слуги нестерпимо пахло табаком, но я стоически выдержал это нарушение личного пространства. Боль в спине немного утихла, прошла и ломота в теле.

Спуск меня красивого с третьего этажа, где была наша квартира, превратился в целую военную операцию. Позвали дворника с улицы, а еще слугу нашего соседа снизу. Втроем удалось стащить инвалидное кресло вниз и даже не уронить никого.

Предусмотрительный Кузьма нанял просторную пролетку с двумя лошадками и грустным кучером в шапке-треухе. Вроде не холодно еще, а народ уже утепляется. По ощущениям градусов шесть или восемь. Пар изо рта не идет, я даже специально подышал в воздух. Хотя утречком, когда извозчики начинают свою работу, может и минус быть.

Кузьма цыкнул на кучера, тот слез с козел, помог посадить меня в пролетку. Слуга вернул инвалидное кресло дворнику, спросил меня:

– Куда едем?

– Прямо, – махнул рукой я вдоль улицы.

Местность узнать удалось весьма быстро. Дом, в котором я оказался волей неведомых высших сил, находился в Староконюшенном переулке.

Под вновь зарядивший дождик мы выехали на Арбат, покатили в сторону центра. На улице уже начали развешивать черные траурные ленты, на государственных зданиях приспустили имперские флаги. Тем не менее жизнь в городе не остановилась и очень себе даже кипела. Ехали извозчики, ударяясь о тротуарные столбы, катили подводы с дровами, сеном… Шли школяры в форменных фуражках, студенты и служащие с кипами книг и бумаг.

С особым интересом я разглядывал женщин. Под элегантными зонтиками, в каретах и экипажах, похоже, светские дамы, все сплошь в темных платьях, выбрались на визиты. Оно и понятно: такой повод, царь умер. Поди в гостиных и дворцах аншлаг. А вот простой народ больше у церквей толпился, крестился, не обращая внимание на дождик.

Я поразглядывал ворота Китайгородской стены, велел ехать дальше.

А сколько новых рек оказалось в Москве! Черногрязка, Чечора, Напрудная, Чарторый, Ольховец… А как вам торг на Васильевском спуске? Ряды, где торгуют рыбой, раками, даже пиявками… Пять копеек за дюжину. Я специально послал Кузьму узнать. Удивило несколько причалов на Москва-реке: с корабликов тоже торговали разной рыбой.

– Барин, сколько же можно кататься без толку? – подал свой голос намокший кучер.

Замерз, бедняга. Лошадки тоже недовольно прядают ушами.

– Умолкни, тетеря! – тут же огрызнулся Кузьма.

Слуга тревожно ощупывал свой карман с последними деньгами и напряженно поглядывал на меня: когда, мол, уже закончится это дурацкая экскурсия?

– Останови вон там. – Я увидел вывеску кабака, рядом с которым стояло двое то ли крестьян, то ли мастеровых. Шло традиционное русское «ты меня уважаешь?».

– Евгений Александрович! – встрепенулся Кузьма. – Христом молю, поедем в чистое место. Тут, не дай бог, по голове вдарят. А вы и так больной весь.

Деликатности ноль, ну да ладно, я привычный.

– Мы же не на Хитровке.

В этом месте извозчик перекрестился.

– Сбегай, купи страдальцу… – Как же называется эта древняя емкость под водку? Вспомнил: – Четверть штофа.

– Половину! – тут же сообразил кучер, повернулся ко мне, улыбнулся щербатым ртом. – Благодарствую, барин! Буду возить сколько скажете.

– Главное, не упейся и с козел не упади.

В целом город производил впечатление патриархального. Если не брать центр, большая деревня. Как только мы выехали на окраину, пошли деревянные дома с завалинками, бревенчатые мостовые, пасущиеся там и здесь козы, гуси. У колодцев толпились бабы с ведрами, сплетничали, лузгали семечки. Пару раз встретили солдат, которые куда-то шли поотрядно. Впереди ехали верховые офицеры, подмигивали молодухам.

Вернувшись в центр, мы еще покрутились по улицам и даже постояли в пробке на Тверской, главной улице города. Похоже, именитые граждане собирались в дом генерал-губернатора. На этом экскурсия закончилась. Кузьма выдал кучеру честно заработанный рубль с полтиною и отпустил восвояси.

Ни в какой ресторан мы, разумеется, не поехали – меня опять начало колотить и ломать, кидать то в жар, то в холод. Еле добрался до кровати. А там, пока слуга суетился насчет обеда, первым делом закатал рукава рубахи. После чего громко выругался: вены на сгибах были в красных точках. Я угодил в тело наркомана!

Порылся в прикроватной тумбочке. Так и есть. Шприц, жгут, большая склянка с разведенным морфием. Отлично, просто отлично! У меня наркоманская ломка. Психологической зависимости, скорее всего, нет (в своем времени я не употреблял), но что делать с физиологической? Да и как снимать боль, которая терзает поясницу?

Пришел Кузьма, принес тарелку борща, хлеб, чеснок, сметану.

– Покушайте, сразу полегчает. Хотите, я натру хлебушек чесночком, как вы любите?

Ну кто же от такого откажется? Сил пересаживаться за стол уже не было – похлебал супчика в кровати. Вкусный.

– Ну вот и славно. Даже порозовели.

Кузьма забрал салфетку, которую я закладывал за воротник, ушел по своим делам, а я стал осваивать стальное перо и чернильницу. Писать придется теперь от руки, надо изучить систему присыпок песком, промокашек.

Боль слегка ушла, ломать тоже перестало, поэтому с трудом, но добрался до стола. Что там советуют наркоманам, чтобы они могли соскочить? Ну, во-первых, детокс, капельницы. Это не про XIX век. Ладно, что еще? Работа с психотерапевтом. Кажется, доктор Фрейд сейчас в зените своей славы. Записаться ли к нему на прием? Я засмеялся. Поехать в Вену, чтобы Зигмунд Шломович пересадил меня на кокаин? Или что он там сам употребляет?

Ладно, может, дневник поможет? А кстати, хорошая идея. Заодно и выучусь писать с ятями и фитами. Вместо «и» ставим «i», яти пихаем в суффиксы и возвратные местоимения.

Я с трудом доехал в инвалидном кресле до кабинета, нашел на полках учебник русского языка академика Грота. Бог ты мой… Да тут учить и учить. Пока разглядывал правила, пришел мой самый первый знакомый в этом мире, голубоглазый мурмяу с белой отметиной на лбу.

– А и не знаю, как тебя зовут… – Я попытался погладить пушистика, но тот не дался, сел в дверях, принялся меня пристально изучать. Прямо взгляд следователя на допросе.

Закончив с учебником и усвоив основные правила, я вернулся в спальню. Позвонил в колокольчик, что обнаружился рядом с набором наркомана.

– Ну вот что трезвонить-то… – В комнате появился заспанный Кузьма. На щеке у него отпечатался след подушки. Похоже, кто-то увлекается послеобеденным сном.

– Вот что. Сходи к домохозяйке, спроси есть ли запасные двери к комнатам. Или, может, где можно снять лишнюю дверь?..

Кузьма вылупился на меня во все глаза.

– Зачем?

– Делай, что сказано!

Слуга ушел, а я задумался. Была какая-то история с Дикулем или каким-то еще цирковым артистом, который повредил спину и смог починиться, устроив себе кровать на досках под углом 30°. Только там еще были в рецепте веревки, которыми он себя привязывал подмышками, чтобы вытягивать позвонки.

Выяснять, зачем мне понадобилась дверь, пришла сама хозяйка. Марья Сергеевна развила бурную деятельность: опять трогала мой лоб, зачем-то смотрела язык. Потом принялась расспрашивать про дверь, явно подозревая что-то нехорошее с моей головой. Но после подробных объяснений успокоилась и пообещала достать мне «новую кровать». А я решил добить Кузьму, который все это время маячил за спиной местной Фрекен Бок.

– Есть место в Москве, где живут китайцы или японцы?

Слуга растерянно заморгал.

– Узкоглазые?

– Ну, можно и так сказать.

– Ну дык… в Зарядье есть китайские прачечные. Про япошек не слыхал.

– Сходи туда завтра, поспрашивай. Нужен массажист.

– Кто?

– Массажист. Человек, который руками разминает тело.

– Есть таковые дохтора? В Сандунах для чистой публики есть такие умельцы, чего-то мнут.

– Массажист – не доктор. – Я уже устал объяснять Кузьме мои намерения. Опять разгорелась боль в спине, начало потряхивать из-за ломки. – Иди, поспрашивай!

– Да на какие шиши-то? Ентот массажист денег запросит.

– Я достану денег. Просто узнай.

Сил уже совсем не было, я закрыл глаза, провалился в тяжелый сон. Снилась всякая ерунда. Я, словно Икар, пытался взлететь в небеса, но земная твердь в виде новой кровати не давала. Привязанный к двери я каждый раз грохался на нее обратно, отчего у меня дикой болью простреливала спина. Отличный сон, как говорят в народе, в руку!

Проснулся я полностью разбитым, да еще весь в поту. Рука сама тянулась к тумбочке, туда, где лежит шприц. Спасла меня Марья Сергеевна. Постучавшись, она впустила в комнату дворника с дверью и еще одного персонажа, пожилого, седого мужчину с роскошными усами а-ля Буденный. Одет он был в костюм-тройку, в руках держал трость и маленький чемоданчик.

– Здравствуйте, Евгений Александрович, здравствуйте голубчик! – Голос у седого оказался глубоким, поставленным, но сам он был неспешен, сильно сутулился. – Как ваше самочувствие? Слышал, вставать начали?

Мужчина поставил чемоданчик на тумбочку, раскрыл его. Ага, это у нас, значит, доктор. Слуховая трубка, ампулы в держателях, шприц. Который совсем не одноразовый. Я на километр к такому не подойду: кого он еще им колол? Доктору принесли водичку в тазике, он помыл руки. Ну хоть с азами санитарии знаком.

– Куда ставить-то? – Бородатый дворник продолжал держать на весу дверь.

– Да подожди ты! – отмахнулась от него Фрекен Бок местного разлива. – Евгений Александрович, я взяла смелость позвать еще раз Павла Тимофеевича, осмотреть вас. Не волнуйтесь, я, зная ваше финансовое состояние… Одним словом, я заплачу.

Доктор тем временем задрал мне рубашку, начал слушать легкие и сердце. Потом померил пульс на руке.

– Наполнение хорошее, сердце у вас, милостивый государь, работает просто отлично! Как спина?

– Болит.

– Морфин принимаете?

И вот что тут отвечать?

– Иногда.

– Ясненько. Давайте-ка я вас переверну, посмотрю спину. У вас там была большая гематома… – Повернувшись к хозяйке, пояснил: – По-простому – синяк.

Марья Сергеевна неуверенно кивнула.

– Хозяйка! Да куда ставить-то? – Дворник опер дверь об пол, вздохнул.

– Да подожди ты! Видишь, мы заняты.

Меня аккуратно перевернули на живот, пощупали спину. Основная боль была по-прежнему в районе крестца.

– Vertebrae lumbales, – перешел на латынь доктор. – Спина повреждена в результате падения на мостовую. Увы, современная медицина бессильна, у вас синдром конского хвоста, вызванный гематомой. Трудностей в мочеиспускании нет?

Мы оглянулись на домохозяйку. Она сделала вид, что разглядывает что-то в окне.

– Нет.

– Я слышал, что доктор Березкин в Питере делал операцию ламинэктомии по удалению осколков, но… хм… не все пациенты выживали.

Мы помолчали, Павел Тимофеевич еще раз помял мне спину.

– Нет, операцию делать слишком рискованно. Могу отметить, что гематома с прошлого раза уменьшилась в размерах. Это хорошие новости. Возможно, отек спадет, давление на спинной мозг снизится.

Меня перевернули обратно.

– Дорогой Евгений Александрович, позвольте поинтересоваться: зачем вам новая кровать? Марья Сергеевна поведала мне о ваших планах.

– Хочу попробовать лежать под углом, – не стал скрывать методику я. – Если позвонки сломаны, сделать ничего невозможно, но если там просто ушиб и защемление нервов, то под весом тела можно это ущемление вылечить, растягивая и укрепляя спину.

– Интересная идея, – покивал доктор. – Но и опасная. А ежели что-то пойдет не так?

– И что может быть хуже, чем сейчас?

Я пожал плечами, посмотрел на мающегося дворника.

– Голубчик, поставь дверь одним концом к спинке кровати и сходи за инструментом, надо чем-то закрепить ее, чтобы не сползла. Ах, да. Веревки захвати.

Спустя полчаса кровать имени Дикуля была сделана, и нам даже удалось с помощью веревок закрепить постельные принадлежности, матрас, да и меня, любимого. Спать с крепежом подмышками будет нелегко, но лучше так, чем подыхать от боли, накачавшись морфием. Кстати, боли в таком положении прилично так прибавилось. Пришлось стиснуть зубы и закрыть глаза – у меня полились слезы.

– Я не могу одобрить эту методу… – Павел Тимофеевич покачал головой в расстройстве. – Вы можете повредить себе еще больше. Но и запретить вам тоже не могу. Денег за визит не возьму, нет, Марья Сергеевна, даже не предлагайте!

Врач рукой остановил порыв домохозяйки. Благородный какой…

– Загляну к вам завтра, чтобы узнать, как все идет, и осмотрю спину. Советую записывать ощущения в ходе этого… хм… эксперимента.

На этом визит закончился, я принялся ждать Кузьму. А его все не было и не было. Делать было нечего, взялся, ляпая кляксы, тренироваться в рукописном тексте.

Где-то под вечер, когда я уже даже успел поделать общеукрепляющие упражнения на спину – небольшие подъемы и скручивания, – на лестнице раздался топот. После короткого стука в дверь, не дожидаясь моего разрешения, в спальню ввалились двое парней в форме, которая напоминала университетскую. Кители, фуражки… Один посетитель был огненно-рыжим, с веснушками, веселыми глазами. Другой был прямой противоположностью: высокий, с длинными сальными волосами, зачесанными за уши, бледный, весь в каких-то прыщах. Прямо Родион Раскольников.

– Господин Баталов! Мы к вам! – начал рыжий. – Ой, а что это у вас за странная кровать такая? И почему вы в веревках?

Пришлось коротко объяснять мою методику излечения, попутно выясняя имена посетителей. Сослался на то, что принял морфий, голова кружится. Рыжий оказался тем самым Славкой Антоновым, что организовывал для меня сбор средств. Высокий представился Емельяном Винокуровым. И вот он начал выпытывать у меня детали насчет спины, рвался даже осмотреть крестец. Прирожденный врач. Отказался. А вот от денег отказаться не смог. Мне их впихивали очень активно, рассказывая про участие не только медицинского факультета, но и физиков с химиками, биологов.

– Сто сорок два человека сдало! – хвастался Антонов. – Всего собрали двести одиннадцать рублей! Господин Баталов, вас очень ценят на кафедре, профессора Емельянов и Де Гирс пожертвовали по десятке каждый! Представляете?

Представляю. Цены я уже немного изучил в ходе экскурсии. Фунт картошки – полторы копейки, свеклы – три. Хлеб был очень дешев, а вот мясо и деликатесы – дорогие.

– Зато из администрации не сдал никто, – желчно произнес Винокуров. – Царские прихвостни!

– Емеля, ты что! – испугался Славка. – Не мели языком! Знаешь, сколько доносчиков на факультете…

– Плевать! – рубанул рукой «Раскольников». – С каждым посчитаемся, когда придет время!

– Господа студенты! Пожалуйста, составьте мне поименный список жертвователей, – прервал я опасно повернувший в другую сторону разговор. – Как только встану на ноги – в буквальном и переносном смысле, – я с каждым расплачусь.

Список у Антонова был. Я его бегло просмотрел и удивился тому факту, что среди жертвователей были и дочери Евы, хотя в университет женщин не принимали. Может, из медсестер на медицинском факультете? Его, кстати, Антонов и Винокуров между собой называли «медичкой».

Студенты откланялись, а я, засунув деньги в тумбочку, принялся опять ждать слугу. Уже полночь близится. Где же Кузьма?

Глава 3

Слуга пришел за полночь. Пьяный в дымину. Просто в ноль. Покачиваясь, он стоял в дверях, пытаясь что-то сказать. Выходило плохо.

– Ты где был? – начал я, отворачиваясь. Шибало от помогайкина будь здоров.

– Там, – коротко ответил Кузьма, показывая пальцам себе за спину.

– А почему так долго?

Слуга икнул, пожал плечами.

– Пил?

– Что это? – Кузьма заинтересовался моей новой кроватью, попытался сфокусировать взгляд.

– Отвечай, пил?

И зачем я веду этот дурацкий разговор? Ясно же, что напился и пьян.

– Ладно, скажи, массажиста нашел мне?

– Ик.

Сейчас упадет. А я даже помочь ему ничем не могу. Хозяйку кликнуть? Так все спят уже, третий сон смотрят.

– На… наш… Да!

Кузьма покачнулся, но удержался за притолоку.

– Когда придет?

– Завтра, после обеду. Ли Хуйян.

Слуга засмеялся, показывая руками возле своего паха мужской половой орган.

– Ладно, иди проспись…

Я тяжело вздохнул. Боль в спине меня просто изматывала. Ну и как тут заснуть? Хотел бы я быть Кузьмой. Лег и отрубился. Как там было в «Бриллиантовой руке»? «На его месте должен был быть я!» – «Напьешься – будешь!» Может, действительно выпить чего на ночь? Правда, где взять, неизвестно. Да и заменять морфий водкой или вином так себе идея.

В итоге спал ужасно. Только заснешь – укол боли, неловкий поворот в кровати, и вот уже опять таращишь глаза в потолок. Читать при свечке – глаза ломать, керосиновую лампу Кузьма куда-то уволок. Эх, лишь бы дождаться эры электричества! Ведь уже совсем на пороге.

К завтраку слуга так и не объявился – из его каморки под лестницей раздавался громкий храп. Интересно, сколько же он выпил, что его так срубило? И чего? А главное, на какие шиши? Впрочем, последний вопрос не актуальный. Кто хочет выпить, деньги всегда найдет.

Пришлось самому себя обихаживать. Переполз в инвалидное кресло, доехал до нужника. Очень порадовался, что внутри нашелся фаянсовый друг, а не просто дыра в полу. Как бы я туда сходил? Но домик у Марьи Сергеевны оказался продвинутым, так что с трудом, но все дела сделал. Хорошо бы сюда поручни привернуть, тогда совсем будет удобно.

После нужника я доехал до третьей комнаты. Это оказалось что-то вроде сплава кладовки, гардероба и кухни. Все в одном комплекте. Нашел в шкафчике немного паштета, засохшую буханку ржаного хлеба. Получились отличные бутерброды. Чем не завтрак? Чайку бы! Еще полазил по шкафам, разыскал спиртовку. Спустя четверть часа чайник с водой весело кипел, а я доставал из жестянки чай. Вот! Теперь заживем…

Кузьма очнулся к обеду. Сходил в уборную, потом ушаркал куда-то вниз. Похоже, на кухню к хозяйке, с которой мы, по всей видимости, кормились. Я скатался в «кухню», сделал крепкого чаю. Вот прям почти чифиря. Или близко к этому.

Надо сказать, Кузьма все-таки собрался, несмотря на плачевный вид, красные глаза, принес мне на подносе суп и здоровенный кусок плохо прожаренной говядины, сочившейся кровью. Явно не велл-дан и даже не мидиум-велл, но выбора особого нет. Выговаривать слуге что-то я не видел смысла – пусть сначала отойдет от похмелья, а там уж я ему задам. Единственное, что спросил, это насчет китайца. Сколько тот возьмет.

– Ужо рублишко надо будет дать, – буркнул Кузьма, припадая к спасительному чаю, что я к нему подвинул. – Ух какой ядреный! Это по какому же рецепту?

– По какому надо, – огрызнулся я.

Спина снова о себе напомнила, и тут же начался приступ ломки. Они что, вместе ходят?

«Переломавшись» и пообедав, я принялся ждать массажиста. Впрочем, процесс этот занял не очень много времени – тот появился минут через двадцать, наверное.

Ли Хуйян оказался стареньким лысым коротышкой, одетым в европейскую одежду: пальто, котелок, костюм. Говорил он почти на чистом русском, разве что не совсем четко выговаривал «р». Китаец сразу предупредил меня, что он Хуан, а не Хуйян. Так сказать, во избежание недоразумений. А по мне, так и всё равно. Лишь бы помог, а называться может как угодно.

После осмотра спины Ли предложил точечный массаж с последующим иглоукалыванием. Все необходимое для этого у него было с собой в саквояже.

– Делайте! – сквозь зубы прошипел я, уж очень болезненно Хуан ощупывал место травмы.

– Сейчас я достану масло, и плиступим.

* * *

Как ни странно, но после иглоукалывания и массажа мне стало лучше. С легкой душой я отдал за сеанс два с половиной рубля – сильно больше, чем ванговал Кузьма, но оно того стоило. Искренне поблагодарил Ли Хуана. Попытался разговорить китайца, узнать, как он попал в Россию, но все было бесполезно. Массажист уклонялся от прямых вопросов, переводил разговор то на мою странную угловую кровать, то вообще на погоду. Напоследок китаец мне посоветовал больше двигаться, чтобы кровь и лимфа расходились по телу и не застаивались. Всего он предложил провести двадцать сеансов массажа и десять процедур иглоукалывания. Считай, полтинника уже нет.

Почти сразу после Ли Хуана ко мне пришел Павел Тимофеевич. Какой-то весь растрепанный, с маленькими засохшими капельками крови на щеке.

– Ну и душок у вас на лестнице! Просто с ног шибает!

– Слуга, негодяй, напился вчера, приперся совсем никакой поздно ночью, вот приходится теперь весь день нюхать, – развел я руками.

– А вы лучше выглядите, – покивал сам себе доктор. – Порозовели.

Я рассказал Павлу Тимофеевичу про китайца.

– Как же, как же! Знаю Ли Хуана. Он переехал к нам уже давненько, лет тридцать как. Сразу после восстания тайпинов у себя на родине. Лечит всю китайскую общину в Замоскворечье.

– Сколько же ему лет? – удивился я.

– Да под семьдесят. Когда я, сударь мой, начинал свою практику, тут, на Арбате, он уже пользовал своих соплеменников.

– Хорошо выглядит для своего возраста!

– С этим не поспоришь.

Павел Тимофеевич померил мой пульс, потом температуру огромным, раритетным градусником. Посмотрел спину.

– Ох как он вас размял-то! Чудно, просто чудно!

Как оказалось, доктор принес мне новую порцию морфина, предложил не стесняться при болях и колоться. Вежливо поблагодарил. Даже отдал деньги за склянку и за визит, хотя Павел Тимофеевич поначалу отнекивался.

– У вас кровь на щеке, – под конец визита заметил я.

– Где? Тут? Справа? – Доктор достал платок, начал оттирать капли.

– Откуда кровь? – поинтересовался я. – Пациент с раной?

– Да такой, что в газетах надо прописать, – завелся Павел Тимофеевич. – Нет, каков же идиот!

– Кто?

– Вызвали меня после обеда в Чистый переулок, там дом генерала Смолина. Сынок его, кадет, с друзьями приехал в отпуск. Так представляете, Евгений Александрович, какая забава у них нынче? Садится такой дуралей в кресло, запрокидывает голову. Дружки его плотно приставляют бритву к шее, дают дураку стакан с водой: пей!

– А у того кадык ходит, – сообразил я, а потом догнал про опасную бритву. Нехилые тут забавы.

– Надо выпить так, чтобы не пораниться. Тогда орел, дружки в восторге. Только вот у Смолина-младшего все не задалось… – Доктор вздохнул. – Полстакана он выпил гладко, а на второй половине его товарищ вскрыл ему горло. Как я приехал, все было уже кончено. Держал бы лезвие прямо, получил порез. А этот… как раз по сонной артерии… И ума не приложу, как можно было так бритву держать? Будто специально… Ведь при запрокидывании головы ситуационно меняется анатомия шеи. Сосудистый пучок уходит далеко назад и кнутри, к позвоночнику. – Павел Тимофеевич увлекся, начал размахивать руками, будто лекцию студентам читал. – Вперёд выходит трахея и частично глотка. Поэтому при таком положении очень редко повреждаются сонные артерии. – Доктор наклонился ко мне, вполголоса добавил: – Я ведь помню случаи самоубийств, когда резали трахею и глотку, но артерии не были повреждены…

Тут меня конкретно так проняло. Вот она, кровушка, полилась.

– Такое горе! До генерал-губернатора дело дошло, его адъютант примчался. Полиция, конечно… Дружков под арест, мать отпаивал валерьянкой… Семью очень жалко. Молодые дурни, не ценят жизнь. – Павел Тимофеевич даже промокнул глаз платком. – Ладно, что-то я расклеился. Мне пора, на днях еще зайду к вам.

* * *

Дальше потянулись тяжелые, унылые будни, наполненные болью. Уже через неделю я был готов взвыть от новой кровати и перебраться в старую. Дважды почти дошел до желания всё же уколоть морфий во время самых тяжелых ломок. Очень тяжко было. Пытался отвлечься чтением книг, газет. Проглатывал все подряд: медицинские справочники, учебники, заметки о похоронах царя.

Погребение Романову устроили торжественное, по высшему разряду. Как сообщали газеты, пять дней тело Александра III пролежало в Ливадийском дворце. Шестого ноября оно было перенесено в Большую Ливадийскую церковь, а оттуда через двое суток гроб императора отправили на борт крейсера «Память Меркурия», который после полудня доставил его в Севастополь, где уже ждал траурный поезд. Одиннадцатого ноября поезд подошел к Москве, и гроб с телом покойного императора под звон колоколов, мимо сотен стоящих на коленях москвичей привезли в Архангельский собор Кремля, а на следующий день, после непрерывных служб, снова доставили на вокзал и оттуда – в Петербург.

Вымоливший прощение после пьянки Кузьма ходил к Кремлю и был в числе видевших траурный кортеж. Москвичи искренне плакали: Александра в обществе любили и уважали. Не все, конечно, но общие настроения были понятны. Царь-миротворец, не начал ни одной войны, строил Транссиб, открывал музеи. Да, самодержец был реакционным товарищем, много чего запрещал и кучу народу отправил на каторгу, но когда у вас папу взрывают бомбой на глазах у всего Питера, трудно ожидать иного.

После Москвы траурный поезд прибыл на Николаевский вокзал. Точно так же, как и в старой столице, путь к Петропавловскому собору был переполнен коленопреклоненным народом. Как только вынесли гроб императора, погребальная процессия отправилась через Невский проспект. Двигались по заранее определенному церемониалу, причем министры шли парами вперед гроба, перед певчими и духовенством, а наследник Николай II – позади.

Больше недели газеты писали только о похоронах и ни о чем другом. Потом переключились на присягу, к которой приводили гвардейцев и прочие части, будущую коронацию. А я лежал на своей специальной кровати и думал о Ходынке. Мероприятие это закончится плохо – большое число людей пострадает в давке. С этого, собственно, и начнется несчастное воцарение Николая II. Что тут можно сделать? Как предостеречь? Вопрос.

К концу ноября появился эффект от иглоукалывания и массажей. Я смог пошевелить ступнями, слегка согнуть колени и даже немного подтянуть правую ногу к животу. Конечно, с помощью рук. Это открыло большие возможности по дополнительным упражнениям в кровати. Закачивать мышечный корсет вокруг спины стало легче. Да, сквозь боль и не могу, но тем не менее…

Прогресс отметил баней. Заставил Кузьму вновь арендовать пролетку, и мы поехали в Сандуны. Не поскупился на высший разряд, благо деньги от студентов еще были. Номерные кабинеты, бассейн, отличная парная. И чего я раньше сюда не заглядывал? Да и народа совсем нет, цены-то кусаются!

Однако не в деньгах счастье. Попарился хорошо, банщики были услужливыми, помогали везде перемещаться, позвали цирюльника – тот наконец сбрил ужасную бороду, укоротил усы и волосы на голове. Из зеркала на меня глянул молодой элегантный мужчина с усиками а-ля доктор Ватсон в исполнении Соломина. Парикмахер пытался оставить мне длинные баки, но я попросил сделать стандартные прямые виски и окантовку сзади. Под левый пробор получилось очень по-передовому: местные купцы предпочитают бороды-лопаты в стиле почившего царя, аристократия – роскошные усы, бакенбарды. Так что стал выделяться на фоне как первых, так и вторых.

В последний заход в парную ко мне все приглядывались, качали головами, кроме одного молодого красавчика прямо с усами, как у меня, небольшими, аккуратными… Он все просил поддать и поддать. Пока один старичок не пожурил любителя пара:

– Вы, господин Бунин, жар обожаете. А про нас на верхних полках все забываете. Поднимайтесь повыше, и будет вам полное удовлетворение.

Я присмотрелся к «поддавальщику». Неужели этот тот самый поэт, прозаик и будущий лауреат Нобелевки? Худенький, глаза печальные – прямо вся скорбь русской литературы.

– Господа, я в Москве проездом, – пояснил Иван Алексеевич сандуновским гуру. – Когда еще удастся попариться? Да еще с хренком…

Тут-то меня и проняло. Нет, не паром и не хреном, а возможностью познакомиться с Чеховым, Толстым, Тургеневым… Хотя стоп. Последний уже, наверное, умер. Зато живы академик Павлов, Склифосовский… Я ведь столько всего знаю в медицине, а умею еще больше! От перспектив у меня закружилась голова. В буквальном смысле. В глазах появились черные точки, и я рухнул на дощатый пол парной.

– Господа! Держите его, держите…

Очнулся уже в общем зале, мне на голову положили холодную мокрую тряпку, кто-то даже обмахивал газетой.

– Сударь мой! Ну нельзя же так! – Тот самый седой старичок, что лежал на верхней полке, укоризненно взглянул. – Ежели болеете, в парную ни ногой. Лучше мыльней ограничьтесь.

Я оглянулся. Бунина уже не было, завсегдатаи Сандунов постепенно разбредались по кабинетам.

– А вы… – Я посмотрел на старичка.

– Статский советник Блинов Андрей Георгиевич. В отставке уже как пять лет.

– Очень приятно. Баталов Евгений Александрович, доцент Московского университета.

– Если позволите совет…

– Буду благодарен.

– Диета по Бантингу! Творит чудеса. Поставит вас на ноги за месяц. Крайний срок – за два. Хотите, расскажу, в чем суть диеты?

– Немного позже. С вашего позволения, я сначала приду в себя.

Кажется, старичок обиделся. Думал, что я буду сразу погружаться в метод этого Бантинга. Что-то про безуглеводную диету, точно не помню… Может, ожидал большего внимания? Он чиновник пятого вроде класса, высокородие. А я, наверное, восьмого, хоть и высокоблагородие. Впрочем, в бане генералов не бывает. А увижу его еще раз, поблагодарю, он ведь искренне помочь хотел. Или письмо напишу.

Когда на улице Кузьма вывозил меня к пролетке, к нам быстрым шагом подошла низенькая женщина в пуховом платке, старой шубейке, произнесла:

– Хотите, я за вас помолюсь?

Да что сегодня за день такой? Все горят желанием мне помочь. Даже не дожидаясь моего ответа, женщина бесцеремонно положила мне руку на лоб, завела:

– Господи, Иисусе Христе, видишь Ты его болезнь. Ты знаешь, как он грешен и немощен… Господи, сотвори, чтобы болезнь эта была в очищение его многих грехов. Помилуй его по воле Твоей и исцели…

– А ну-ка иди прочь! – прикрикнул на женщину Кузьма. – Ежели захотим святой молитвы, в церкву пойдем, к попу, а не к бабе-молоканке!

Женщина мигом исчезла.

– Что за молокане? – поинтересовался я.

– А я знаю? Ходят тут всякие. То бегуны, то иоанниты. Наш священник предупреждал на их счет.

– Серафим?

– Он самый.

Местный протоиерей, кстати, заходил ко мне неделей ранее. Священник церкви Афанасия и Кирилла на Сивцевом Вражке, Серафим. Благообразный такой, с красивой седой бородой, гривой волос. Поспрашивал меня что да как, почему не хожу (точнее, не езжу) к причастию. Кто-то уже настучал, что вполне себе передвигаюсь в инвалидном кресле. Чтобы не раскрыться, пришлось изображать из себя обиженного на жизнь больного:

– За что мне, отче, наказание такое выпало? – пожаловался я. – Бога чтил, исповедовался, старался меньше грешить…

Эта тема была привычна священнику. Первородный грех, Адам и Ева, неисповедимы пути Господни и все такое прочее. Даже до теодицеи дошел – оправдание существующего зла при всеблагом Боге. Серафим оказался продвинутым теологом, впрочем, иного от прихода в центральной части города трудно было ожидать.

Куда деваться? Дал себя убедить, «утешить». Взамен выторговал возможность пока не ходить в церковь как болящему.

* * *

– Евгений Александрович, ужас-то какой!

На входе дома меня встретила хозяйка. Марья Сергеевна мяла в руках платок, в глазах у нее стояли слезы.

– Доктор-то наш, Павел Тимофеевич, с тифом слег! Ужо его в Екатерининскую больницу свезли.

– Каким тифом? Сыпным или брюшным?

– Пятнистым. Поди чего съел не того. А как не съесть-то? – запричитала хозяйка. – К больному придешь, а денег у него нет. Так ведь суют родственники снедь всякую порченую. Яйца там или курицу.

– Если это сыпной тиф, то он от вшей… – Я задумался.

Надо было ехать в больницу. Течение сыпного тифа сейчас похоже на лотерею, может до комы дойти. Лечить нечем, так как антибиотики еще не изобрели, остается только оказывать паллиативную помощь. Умирает до половины больных. Ну хотя бы разузнаю ситуацию.

Выехать сразу не получилось. Дома меня ждал посетитель. Точнее, посетительница. Стройная женщина в темном глухом платье, без декольте и вырезов, в черной шляпке с вуалеткой. В руках она держала небольшую сумочку в виде черепахи.

Стоило мне заехать в кабинет, как посетительница встала со стула, откинула вуалетку. Да это девушка! Брюнетка, пухлые губки, большие голубые глаза, ямочки на щеках. Девушка несмело улыбнулась, протянула мне руку:

– Мы не представлены. Я – Виктория Талль, дочь профессора Талля.

– Очень приятно познакомиться. – Хорошо, что целовать руку сейчас положено только замужним дамам, делать это сидя в инвалидном кресле было бы тем еще унижением.

– Чаю? – Я подъехал к письменному столу, достал справочник по болезням. Точно, сыпной тиф имеется, но про вшей никто не знает.

– Нет, спасибо. – Виктория с удивлением посмотрела, как я копаюсь в справочниках. А глазки-то у нее припухшие. Плакала? – Я заехала сказать… одним словом… Папа просил передать вам свою библиотеку.

Девушка присела обратно на стул, достала из сумочки какую-то коробочку, тут же спрятала ее назад. Пудреница?

– Профессор умер?

– Да, на прошлой неделе.

Виктория вытащила из рукава платок, начала мять его в руках.

– Я не знал… Мне никто не сообщил… Примите мои соболезнования!

– Спасибо. Мы с мамой не хотели громких проводов. Церемония была только для членов семьи. – Вика все-таки расплакалась, промокнула глаза платком.

Я подъехал ближе, стесняясь, погладил по плечу.

– От чего умер профессор?

– После того ужасного случая отец страдал приступами сильной мигрени. У него начались эпилептические припадки, последний месяц он почти не вставал с кровати. Наш семейный доктор сказал, что были повреждены какие-то важные функции мозга.

Я помялся, но потом все-таки спросил:

– Было ли вскрытие? Вы простите мою неделикатность, но иногда важно узнать причины смерти.

Виктория пожала плечами:

– Надо спросить у маман, я всего лишь хочу выполнить последнюю волю отца. Папа оставил вам всю свою библиотеку, научную переписку с европейскими медиками. Есть несколько незаконченных статей. С вашего позволения, я пришлю со слугами ящики с книгами и журналами.

Девушка оглядела мой небольшой кабинет, слегка покраснела.

– Если это может подождать или как-то частями… – застеснялся я своей тесноты.

– Простите, я не поинтересовалась вашим самочувствием… – А красиво Виктория перевела разговор!

– Планирую к Рождеству встать на ноги, – сделал я смелое заявление.

Раз уже чувствую ноги и могу сгибать колени, процесс, как говорил один пятнистый товарищ в моем времени, пошел.

– Очень за вас рада! Простите, что не смогла навестить ранее. Я училась в немецком пансионе, когда произошла эта ужасная перестрелка. Пока добралась, пока врачи лечили отца…

– Алес гуд, – по-немецки успокоил я девушку. – Жаль, что мне не удалось проститься с профессором.

Мы помолчали, я уже подумал кликнуть Кузьму и все-таки угостить девушку чаем. Она мне понравилась своей искренностью, добротой. И тут она задала мне вопрос, который поверг меня в ступор:

– А вы собираетесь завтра на суд по делу Гришечкина?

Я сначала не понял, кто это вообще такой, а потом вспомнил письмо студентов, фамилию стрелявшего… Стало быть, завтра начинают судить убийцу профессора?

Глава 4

Ехать в Екатерининскую больницу не пришлось. Как представил, что меня спускают на инвалидном кресле вниз, потом ехать в пролетке, а как приедешь, по корпусам искать инфекционку, да там прорываться к лечащему или дежурному врачу… И все это без пандусов, лифтов! Такой забег сродни олимпийскому рекорду. И нет, в конце дают не золотую медаль пятьсот восемьдесят пятой пробы, а какую-нибудь заразу в общей палате. К тому же там слыхом не слыхивали про мерцелевские боксы, и даже маски на лицо здесь не знают, зачем необходимо надевать.

Проблему решила Марья Сергеевна. В соседнем доме жил отставной генерал Васильев, он недавно провел к себе телефон. Чудо техники, на всю Первопрестольную сотня-другая номеров всего. Забег по лестницам все-таки случился, но оказался относительно недолгим, общаться с домовладельцем не пришлось, его не было на месте, посему ограничились только генеральским камердинером. Пожилой мужчина в лиловой ливрее провел нас к большому лакированному шкафчику с ручкой, покрутил ее, потом дал рожок и указал кивком на еще один рожок, куда надо было говорить. Техника на грани фантастики. Где тут отправлять эсэмэски?

Переговоры с телефонной станцией взяла на себя Марья Сергеевна. Громко крича в трубку, она выяснила номер больницы и попросила с ней соединить. И там это сделали! Мы разговаривали с самим главным врачом, Александром Петровичем Поповым. Вот же он удивился такому новомодному способу узнавать про пациентов! Но вник быстро (все-таки коллега слег с тифом) и попросил перезвонить через четверть часа, что мы и сделали.

– Очень плох! – Даже я слышал сквозь шорохи и скрипы громкий голос Попова. – Сознание пациента спутано, температура сорок один градус, тут только можно молиться. Пора вызывать священника, соборовать Павла Тимофеевича, другого ничего не сделаешь.

Ничего себе положение. Мы с Марьей Сергеевной уставились друг на друга.

– У господина Зингера есть дочь, но она вышла замуж за моряка. – Домохозяйка прикрыла рукой рожок телефона. – Надо ей дать телеграмму во Владивосток.

Значит, фамилия Павла Тимофеевича Зингер. Надо запомнить. Я покивал насчет сообщения родственникам, и разговор с больницей на этом и закончился.

Дома меня уже ждал китаец. Ли Хуан начал с привычного массажа, особое внимание уделил ногам, стало даже больно от его растираний, но я терпел. Потом было иглоукалывание. Все это под какую-то заунывную песенку, которую напевал житель Поднебесной. Еще он зажег ароматические свечи, что стало чем-то новым в лечебном протоколе.

Я поплыл, впал в какое-то странное состояние сумеречного сознания. Что-то вроде лунатизма. Все понимаю, но как бы смотрю на себя со стороны.

А потом китаец меня оглоушил:

– Пола вставать.

После чего резким движением воткнул последнюю иглу в район крестца. И тут я чуть ли не подскочил. Повернулся на бок, спустил ноги вниз и, схватившись за плечо Ли, сел. Глубоко вдохнув, посмотрел на ноги. Они спустились!

– Ну же! Один шаг!

Больше опираясь руками на массажиста, я встал, передвинул правую ногу, потом левую. Слушались они меня не сказать чтобы хорошо, как сквозь вату. Но слушались.

На двух шагах мы остановились, я лег на живот обратно в кровать, китаец начал вынимать иголки.

– Очень, очень холошо! Челез месяц будете ходить!

В Новый год – на собственных ногах. Точнее, на ногах Баталова. Что может быть лучше?

* * *

В суд по делу Гришечкина и Талля я так и не пошел. У меня были другие заботы. Позитивные! С наступлением декабря дела наладились. Ходил я совсем мало, в основном опираясь на Кузьму. Пять шагов к двери спальни – пять обратно. Но регулярно. В лечебной гимнастике что важно? Правильно! Медленно увеличивать нагрузки. Не надорваться и не навредить. Последнее так и вовсе главный медицинский принцип со времен Древней Греции и Гиппократа.

Спина все еще болела, но не так сильно, как раньше, а главное, начали на нет сходить ломки. Видимо, Баталов просто не успел плотно подсесть на морфий.

– Да вы прямо расцвели, барин. – Я добился даже похвалы за обедом у Кузьмы.

От слуги опять попахивало алкоголем, но так, умеренно. Я даже задумался о том, чтобы тоже отметить свои успехи рюмочкой белой. Спросить водки не успел, на лестнице застучали шаги, в комнату зашли Серафим и незнакомый пучеглазый полицейский в шинели и фуражке. Оба поздоровались, перекрестились на образа, замялись в дверях, не зная, что делать.

– Кузьма, прими у господ верхнюю одежду и принеси стулья, – первым очнулся я.

– Прошу прощения за беспокойство, Евгений Александрович. – Священник переглянулся с полицейским. – Мы с Емельяном Алексеевичем только что из Екатерининской больницы. Пытались передачу оставить для доктора Зингера. Я бы исповедовать его мог при желании…

– Не томите, отец Серафим! – ускорил я священника.

– Доктор совсем плох. В беспамятстве третий день.

Полицейский пригладил пушистые усы, опять перекрестился. Пучеглазый оказался местным участковым приставом Блюдниковым. Фактически главой УВД района, переводя на современный мне язык. В ведении Блюдникова был весь Арбат вплоть до Троицких ворот, Остоженка и Никитская улица.

– Евгений Александрович, Арбату нужен свой доктор.

Пристав быстро освоился, уселся со священником за стол. Даже согласно кивнул, когда Кузьма вынес водку в графине и рюмки.

– Пять тысяч душ пашпортного составу, отходники, купцы, горожане… Все уже воем воют: найди нам доктора.

– Почему же вы этим занимаетесь, а не градоначалие?

Визитеры заулыбались.

– Они там без барашка в бумажке не почешутся, – пояснил Блюдников. – А у меня супруга третий день дохает так, что стены дрожат. Везти ее в Екатерининскую? Так ее там не примут.

Я задумался. Вот она, местная арбатская власть, сидит передо мной. Не генерал-губернатор на Тверской управляет городом, а вот такие люди. И поди им откажи…

– Господа, вы же знаете, что я повредил спину.

– Все понимаем! – Серафим аккуратно, без маханий выпил свою рюмку, занюхал хлебом. – Хотя бы несколько дней приемных. Вторник и четверг. С нашей стороны – любая помощь. Объявим среди прихожан сбор средств, да и тузы наши арбатские не поскупятся. Так, Емельян Алексеевич?

Пристав, косясь на бутылку, согласно покивал.

* * *

Четверг наступил уже на следующий день. Серафим оставил мне на бумажке адрес: дом Пороховщикова, прием с девяти утра до часу дня, потом обед, который мне сервируют в местном трактире, а после этого уже до упора, с трех пополудни до самого вечера. К бумажке прилагались ключи. А вот трудовой договор не прилагался. С зарплатой тоже ясности не было: чего-то мне там тузы соберут, а когда и сколько – не ясно. Деньги от студентов уже заканчивались, опять «семейство Баталовых вплотную подошло к финансовой пропасти».

Давши слово – держись, не давши – крепись. Взял с собой главный врачебный инструмент – часы-брегет – и по свежевыпавшему снежку доковылял, опираясь на Кузьму, до дома Пороховщикова. Вот и утренняя гимнастика у меня. Сильно лечебная. Грохнешься на нечищеной брусчатке – по второму кругу сломаешь спину.

Приемный покой Зингера находился в полуподвальном помещении в правой части дома. И там стояла конкретная такая холодрыга. Две длинные комнаты (зал ожидания и смотровая, совмещенная с кабинетом) были напрочь выстужены открытой форточкой. Из оконных щелей невыносимо сквозило, и я первым делом отправил Кузьму за газетами и варить клейстер. Будем утепляться. Сам же занялся двумя печками, благо возле них лежали дрова и розжиг. Вот отлично, просто замечательно: у дома нет центрального отопления, выживай как можешь.

После того как в печках разгорелся огонь, я осмотрел помещения. В первой комнате стояли лавки. На этом вся обстановка заканчивалась. Во втором была ширма, кушетка, письменный стол, пара стульев, раковина с рукомойником, который заполнялся водой сверху. На стене прибита полочка, а на ней стояли медицинские справочники. Еще был в наличии довольно просторный шкаф, запирающийся на второй ключ на связке.

Открыв створки, я обнаружил «аптеку». На полках стояли различные склянки с таблетками, каплями, лежал набор хирургических инструментов. Разумеется, слуховая трубка и жгут. А еще целый ящик разных трав, которые были рассортированы по бумажным конвертам. Ромашка, очанка, аир болотный, чего тут только не было. Вот и лечи как хочешь. Что там доктор выписывал в фильме «Не горюй» у Данелии женщине, упавшей с пяти ступенек? Подорожник?

Пришел Кузьма. Начал, вздыхая, заклеивать окна.

– Как закончишь, сделай мне чаю. И себе тоже, – распорядился я.

– Дык чайника нет. Надо за ним идти домой.

– Так сходи! И заодно инвалидное кресло притащи – мочи нет ходить.

– Раньше бы сказали, когда за газетами посылали!

– Вот ты мастер пререкаться… Перед уходом залей воды в рукомойник!

Я, перебирая руками по столу, добрался до стула, со счастливой миной приземлил пятую точку. Так, теперь посмотрим, какую документацию должен вести московский доктор. На столе в беспорядке были навалены рукописные врачебные карты. С ятями и фитами я уже освоился, почерк, к удивлению, был разборчивый, все в принципе понятно.

Чего только в картах не было… Капкан для ног – подагра, вороньи сапоги – трещины на ступнях. И грудная жаба, по-научному – стенокардия. Понятно, что не лечится. Она и в будущем будет бичом врачей и скоропомощников.

Много было карт женщин с грудницей. Я так понял, что так Павел Тимофеевич помечал мастит. Из лечения в основном назначались разные травяные сборы, прогулки, усиленное питание. Само собой, микстуры. Те самые, с наркотиками. Некоторые названия ставили в тупик. Ну что такое, например, чесоточный морс с розовым маслом? В чем лечебный эффект? Загадка. Лекарства фасовались не только в привычные таблетки, порошки и мази, но и в забытые уже «лепешки», «кашки»…

К удивлению, в приемном кабинете присутствовала и государственная отчетность. Зингер вел аптечный журнал отпуска лекарств, плюс некие списки пациентов с диагнозами и назначениями для медицинского департамента при МВД. Сто лет пройдет, а врачи все так же загружены писаниной. Причем в буквальном смысле: все документы заполняются от руки, все заверяются личной печатью доктора. Который у меня не было. Вот сюрприз! Надо ехать в Министерство внутренних дел, разбираться. Или дома поискать, должна где-то лежать, наверное. Не могла ведь ее актриска на память забрать?

Первый пациент нарисовался быстро. Некий шумный армейский поручик с традиционными подкрученными усиками и не менее традиционным выхлопом от ночного кутежа.

– Доктор, я к вам по деликатному поводу!

– Представьтесь сначала.

– Поручик Радулов Станислав Сергеевич. – Военный даже щелкнул каблуками сапог.

Потом снял шинель, отряхнулся от снега. Здравствуй, настоящая русская зима. Морозы за сорок, метели… А ведь я к такому совсем непривычный! В будущем если минус двадцать стукнет в столице на пару дней, все, тушите свет, ледяной апокалипсис наступает. Ладно, привыкну.

– Евгений Александрович Баталов, – назвался я, вытащил из стопки чистую карту. Начал заполнять. Возраст, род службы…

Пока писал, резко осознал, что приемному кабинету очень скоро понадобится, во-первых, уборщица, а во-вторых, мне кровь из носа нужен фельдшер. Без помощника я тут очень быстро сдохну, особенно если поток пациентов будет большой. Ладно, полы может помыть и Кузьма. Хотя начнет ныть. Но как без фельдшера?

– На что жалуетесь? – начал я с традиционного вопроса.

Поручик вздохнул, выглянул в соседнюю комнату. Там никого не было. Радулов плотно прикрыл дверь, помявшись, произнес:

– На жопу.

Ну вот. Первый геморрой на мою голову. И как его лечить? Лигирования нет, свечей нет. Прописывать холодный огурец внутрианально? Даже не смешно. Так, главное сохранять на лице покер-фейс, не улыбаться, вообще никак не реагировать. Еще обиженных пациентов мне не хватает.

– Пожалуйте за ширму.

Ситуация оказалась проще, чем я опасался. Обычный гнойный фурункул на правой ягодице. В народе неправильно его называют чиреем. Достал из шкафа спиртовой раствор в бутыли, помыл руки с мылом. Перчаток нет, халата нет, маски – тоже. Последнюю можно сделать самостоятельно. Нужно! И срочно… Очки! Вот что мне еще требуется. Очки без диоптрий. Вот брызнет фурункул гноем, и привет воспаление роговицы или конъюнктива. А до антибиотиков полвека пехом и ползком. И глаз терять совсем не хочется – у меня их всего два.

Продезинфицировал место операции, аккуратно вскрыл фурункул. Гноя было немного, быстро почистил внутри, залил спиртом. Заклеил пластырем, огромный моток которого лежал в нижнем ящике шкафа.

Поручик вел себя достойно, болтал ни о чем. Судя по его рассказам, чирей на заднице у кавалеристов – обычное дело. Занятия в манеже, неудачная посадка в седле, натер попу. В ранку попали бактерии, привет, фурункул.

– Сколько с меня, доктор? – Радулов натянул штаны, достал бумажник.

– Сколько не жалко.

Расценок я не знал, поэтому, чтобы не смущать поручика, отправился мыть руки. Да и армейские поручики, настолько я помню, миллионерами редко были. Странно, конечно, что он не обратился за помощью к войсковому лекарю, по службе.

По возвращении обнаружил на столе серебряный рубль. Ну что ж… С почином.

* * *

Стоило печкам нагреть помещения, как на огонек потянулся народ. В основном обычные москвичи: чиновники, студенты, военные. Были купцы, причем парочка старообрядцев, с бородами, двуперстным крещением. По нему их и опознал. Случаи все несложные: ОРВИ, растяжения, даже мозоли. Последние я никогда не удалял, но быстро набил руку. Распарить, надрезать… Все-таки в хирургии пятнадцать лет, кое-чего нахватался.

Потом пристав привел жену, мадам Блюдникову, морщинистую женщину с сединой в волосах. И кашляла она очень плохо. Послушал легкие, дал градусник. Итак, что у нас в наличии? Плохие хрипы в правом легком, температура тридцать восемь с половиной. Самая гнилая лихорадка, от такой кидает то в пот, то в озноб, что здорово изматывает. Будь я в двадцать первом веке, назначил бы флюорографию, анализы на инфекцию и сразу бы прописал антибиотики широкого спектра. Исключить бактериальное воспаление легких. Но где я и где тот самый век?

Чем же лечить? Нашел в аптечном шкафу грудной сбор: чабрец, корни алтея и солодки, молотый подорожник. Ну куда без последнего?

– Заваривать кипятком и пить два раза в день, – написал на листочке я способ приема, поставил жирную кляксу. – Купить в аптеке микстуру от кашля. Принимать на ночь.

Черт, а стоит ли на ночь назначать опиум или героин? Угнетенное дыхание, и привет.

– Нет, давайте днем, после обеда. Если состояние ухудшится, везите в больницу. Все ясно?

Получил еще полтора рубля мелочью, многочисленные благодарности. А на душе неспокойно. Все это не лечение, а фигня на постном масле. Либо выживет, либо нет. Отличная вероятность: целых 50 %. Нужны антибиотики. И сделать их не так просто. Выделить пенициллин-то можно. Что там? Плесень на среднеазиатской дыне амери? Но как его потом культивировать в промышленных масштабах? Автоклавы и прочие гаджеты из будущего – вот где главная засада.

За обедом в соседнем трактире я продолжал размышлять над лекарствами. Пока самым реальным представлялось создание знаменитого стрептоцида. Рецепт я знал: для синтеза нужно медленно нагреть анилин вместе с серной кислотой, выделится сульфаниловая кислота. Для чего нужен стрептоцид? Да примерно для всего. В любые раны, при ангине, а главное, при трахоме. Это же бич нынешней офтальмологии! Даже сейчас у меня на приеме была крестьянка с гнойным глазом. Потерла лицо грязными руками – и вот, получите, распишитесь за накладную на гроб, потому что ослепшая долго не проживет.

Значит, мне надо идти на медфак МГУ. Без вариантов. Привлекать химиков, синтезировать стрептоцид. Да, с него и начнем.

* * *

Под конец дежурства началось то, чего я боялся больше всего: плохие роды. У купца Калашникова рожала жена Матрена. Причем мучилась она уже больше суток, и никто из родни почему-то не почесался вызвать акушера или отвезти страдалицу в больницу: мол, так родит. Странное дело, уж повитуху пригласить должны. Купцы, не рвань подзаборная.

К купцу домой ехал уже в инвалидном кресле – у самого были такие боли, что хоть на стенку лезь. Слава богу, догадался собрать тревожный чемоданчик и положить бутылку с хлороформом. Оказалось, повивальная бабка была, да не одна, аж две проводили консилиум, поминутно крестясь на иконы. Пока мыл руки и разгонял бестолковых повитух вместе с родственниками, вспоминал курс акушерства. Эх, надо было еще справочник с собой взять, тупая я башка. Хорошо, повитухи рассказали о схватках и времени отхождения вод.

После ощупывания живота ситуация прояснилась. У купчихи оказалось тазовое, ножное предлежание плода и выраженная слабость родовой деятельности. Со слов моих предшественниц, схватки короткие и слабые. Безводного периода – несколько часов. Если не брать оперативную хирургию и обвития пуповиной, самое дерьмовое, что может быть.

Так, что же делать?.. Поворот по Брекстону-Гиксу? Это не то. Что же в голову лезет ерунда всякая? Никаких перспектив для дальнейшего благополучного родоразрешения не вижу. Решил извлечь плод за ножной конец, потому что на головку снаружи опоздали. Матка в тонусе, ничего не получится. Рисков, конечно, куча. В первую очередь, можно убить плод. Во время манипуляций сломаешь нежные косточки, пока на свет появится, умрёт от травматического шока. Или ещё чего натворишь по неопытности.

Старая добрая деревянная трубка-стетоскоп. А ведь до сих пор в ходу, в смысле в двадцать первом веке. Прослушал сердцебиение плода. Тут все не очень хорошо. Учащенное и приглушенное. Теперь пульс Матрены. Частит, но в пределах нормы.

Снял пиджак, закатал рукава рубахи, после чего усыпил через тряпочку бледную, потную роженицу, приготовился. Черт, как не хватает стерильных перчаток! Ведь сколько руки ни мой и ни дезинфицируй в спирте, все одно можно что-то занести. Зато хлороформом воняет, как бы самого не срубило. Лишь бы не закурил никто рядом. Я форточку велел открыть, но вдруг? Штука хоть и не такая взрывоопасная, как эфир, но все равно летучая.

А теперь начинается самая жесть. Не дай бог, кто увидит, как я засовываю ладонь во влагалище… Запер дверь на щеколду, вдохнул, выдохнул. Самого трясет, но глаза боятся, а руки делают. Так, где у нас головка ребенка? Справа. Значит, раздвигаем половые губы, засовываем во влагалище правую руку. Женщина сквозь наркоз стонет, на меня начинает литься слизь и сукровица. Продвигаюсь в матку. Тут уже полное открытие давно. Когда там я учил-то акушерство? Да, обязательные роды принял, так, во-первых, под надзором старшего товарища, а во-вторых, для студентов подбирали варианты «не мешай, само получится».

Дождавшись окончания схватки, я нащупываю ножку. Уже легче. Вторая где-то рядом должна быть! Так, без паники, вот она. Помогаю себе второй рукой, немного нажимая сверху на живот роженицы. Пот льет на глаза, а помочь некому. Нет, обязательно нужна медсестра или фельдшер. Все маленькое, хрен поймешь там внутри. Гинекологическое кресло! Полцарства за него отдам.

Потянул за ножки плода. Осторожно, никаких резких движений, а то сейчас будут ножки отдельно от ребенка! Пару раз пальцы соскользнули. Наружной рукой придерживаю дно матки, хотя головой понимаю, что толку от этих манипуляций мало. Вроде все. Ребенок пошел.

Я понимаю, что мне прилично так повезло. Если бы таз прошел дальше, полностью закупорив родовые пути, фиг бы там я так его вытащил, только кесарево. При все тех же шансах 50 на 50.

Плод родился до головки и повернулся спинкой кпереди. Слава богу, запрокидывания ручек не было, иначе я и не знал бы, что дальше делать! Я положил ребенка на свою руку, засунул указательный палец ему в рот, чтобы зафиксировать шею, и наконец-то извлек головку! Прямо гора с плеч!

Ну-с, кто у нас тут? Синий, сморщенный, весь в слизи. Как бы не уронить. Судя по самому важному органу между ног, мальчик. Я шлепаю по попке ребенка, дожидаюсь первого крика, после чего укладываю рядом на кровать, перевязываю и перерезаю пуповину. Остается дождаться выхода последа и… мыться! От ста граммов тоже не откажусь.

Убираю тряпку с хлороформом с лица родильницы, хлопаю ее по щекам. Пульс? Медленный, где-то шестьдесят ударов в минуту.

О! Глазками моргает.

– Парень у тебя родился, – кладу ребенка на грудь. – Радуйся!

Глава 5

Купец оказался радушным и гостеприимным. На радостях натопил мне баньку во дворе дома, приказал накрыть поляну. Сам лично пропарил и помог с перемещениями – спина после «поворота на ножку» просто отваливалась. Пока я мылся, Кузьма успел наклюкаться наливки, которую ему поднесла счастливая мать Калашникова, причем до состояния «пою песни». Решил, что буду наказывать слугу за пьянство рублем. Как выяснилось, Баталов платил небольшие деньги Кузьме. Давал в конце месяца трешку или пятерку, чем радовал последнего неимоверно.

Зря я думал, что, попарившись и скромно отметив рождение ребенка рюмкой водки с грибочками, я буду свободен. Свобода вообще очень относительное понятие. Вот, например, одежда. Если у вас ее заберут в стирку, вы лишитесь свободы? Голым же не пойдешь по улицам, так? Или вот такое понятие, как свобода для… Калашников ничтоже сумняшеся позвал к себе всех окрестных соседей: наследник родился! До этого одни девки выпрыгивали из жены, а тут пацан. И какой важный… Заставил всех поволноваться, вон, даже дохтура вызывали, важного человека. Приват-доцента!

Это слово купец за время застолья произнес раз двадцать на разный лад. И откуда только узнал? А наш доцент то, доцент се… И ведь не было его на родах. Более того, зашел к жене на минутку, погладил по плечу – и за стол. Тут же товарищи пришли! В буквальном смысле: члены одного товарищества, которое торговало сукном. То есть товаром. Свобода «для» состояла в том, что надо уважить товарищество, выпить со всеми, рассказать, какой я молодец, за что будет заплачено целых двадцать рублев! Это, конечно, Калашников по-пьяни нагусарил. Дескать, смотрите, мне по плечу, я крут.

Я бы постеснялся взять такую сумму за роды. Да, они были сложными, ребенок заставил меня поволноваться. Но брать за одни роды месячный оклад рабочего? Спас Кузьма. Хоть и пьяный, он протиснулся между галдящими купцами, сгреб купюры.

– Сохраню для барина! – Слуга засунул деньги за пазуху, махнул поднесенный шкалик.

Я так пить, как пили за столом, физически не мог. Купцы запросто наливали по чарке (то есть по полстакана) и пили будто воду, тут же добавляя новую порцию. Не то телосложение и здоровье, поэтому отправился проведать Матрену. Та уже порозовела, смогла сама сесть в кровати. Ребенок присосался к груди, словно пиявка, аж причмокивал. Вокруг вились взявшие вынужденный перерыв повитухи, наверное, отрабатывали гонорар.

– Намаялся баламошка, – засмеялась мать. – Ужо какой голодный!

– Корми, корми. – Я взял женщину за запястье, померил пульс. – Сейчас идет самое важное молоко, молозиво. Самый ценный иммунитет в ребенка заходит.

Матрена на меня посмотрела удивленно, но ничего не сказала. Говорит доктор непонятные слова, и ладно, главное, что всё позади уже.

Я поправил махровый халат, который мне выдали вместо испорченной рубашки.

– Пульс хороший. Дай-ка ребенка посмотрю.

В универе мы проходили шкалу Апгар: насколько жизнеспособен младенец по сумме ряда показателей. Дыхание, давление, рефлексы, цвет кожи и прочее. Когда родился, то было баллов семь, наверное. Но я же протер чистой тряпицей рот от слизи, и сейчас уже прямо молодец, уверенные баллов девять! По уму надо сразу завести на него карту и вписать показатели, ведь отдельного педиатра на Арбате нет. Так что это мой пациент и дальше. Но как измерить вес? Или давление? Какие там антибиотики? Стрептоцид? Простая манжета! Дайте мне ее, и я переверну мир. Где Рива-Роччи на пару с Коротковым? Быстрее уже делайте сфигмоманометр, невозможно работать ведь!

– Как решили назвать ребеночка? – поинтересовался я, разглядывая орущего пацана: бяда, от сиськи отняли.

– Макар, – улыбнулась Матрена. – По святцам так положено. Пьют там мои?

– Как не в себя, – покивал я. – Где мне можно прилечь на ночь? Умаялся, да и темно уже…

– Велю постелить.

И тут на моих глазах женщина, которая мучилась более суток и только что перенесшая тяжелейшее испытание – я вводил руку чуть не по локоть, – подхватывает ребенка и встает с кровати. Матрена оказалась сильно пониже меня, широкая в кости, полненькая. Нет, есть все-таки дамы в русских селеньях, коня на скаку в горящую избу введут и выведут.

* * *

Утром проснулся рано, растолкал Кузьму, который спал на тулупе, брошенном рядом с моей кроватью. Доковылял в клозет, умылся. У купца все тут было современно, никакой дыры в полу, над которой надо парить в позе орла. Да и не смог бы я ее пока освоить. Спина, к моему удивлению, практически не болела, и ноги я переставлял вполне бодро. Для себя решил, что продолжу закачивать мышцы вокруг позвоночника и заниматься физкультурой. Как говорится, в здоровом теле здоровый дух.

Зашел в гостиную. Тут, громко храпя, на полу вповалку спало несколько купцов. Я так понимаю, не из первой сотни. Духан стоял, конечно, такой, что топор можно вешать. Взял со стола несколько пирогов с визигой и малиной, поймал заспанную бабу-подавальщицу.

– Где моя рубаха?

Одежда сохла всю ночь на печке в баньке, очень приятно было надеть на себе теплое.

Провожать нас вышли обе женщины – жена купца и мать. Внезапно Матрена поклонилась в пояс, схватила руку. Поцеловала:

– Спасибо, Евгений Александрович, буду Бога за тебя молить.

Мама Калашникова, чье имя я так и не удосужился узнать, широко перекрестила меня.

Тут-то я и понял, какой высокий статус имеет врач в Москве девятнадцатого века – на уровне полицмейстера и священника.

В санях, укрывшись кожаным фартуком (шел легкий снежок), я раскрыл газету «Ведомости». Взял ее в прихожей купца на специальном столике (наверное, почтальон доставлял свежую прессу прямо до двери дома). Надо освоить эту опцию, удобно. Пробежал статью про траур царской семьи, будущую коронацию, дошел до судебного раздела. И тут меня и зацепило.

– Эй, извозчик! – крикнул я, будя посапывающего рядом Кузьму. – Езжай на Хапиловку, в суд.

* * *

Здание суда не поражало воображение. Небольшое, приземистое, никакой статуи Фемиды с завязанными глазами и весами. Зато у суда была пробка из карет и саней. Возчики ругались, махали кнутами, вся улица была засыпана конскими яблоками.

Я ткнул Кузьму локтем, тот ворча начал вытаскивать инвалидное кресло, которое тут же погрузилось по ступицы в нечищеный снег. Ладно, мы не графья, пока только учимся. Я расплатился с извозчиком, кряхтя не меньше слуги, добрел по протоптанной тропинке до крыльца. Спина давала знать о себе все больше, похоже, растрясло по дороге. У входа я уселся в кресло, и дальше Кузьма вез меня как белого человека. Клерки, адвокаты, прокуроры – все расступались и провожали удивленными взглядами.

На большой доске в приемной суда были мелом написаны фамилии и номера залов. Я нашел Гришечкина, велел Кузьме везти меня к номеру третьему. Пригладил волосы, остро пожалел, что не побрился утром у купца (небось, можно было бы слуг напрячь вскипятить воду) или по дороге к цирюльнику не заехал: делов-то на десять минут всего.

В зал мы въехали на середине речи толстого адвоката, который стоял возле загончика обвиняемого, воздев руки. Громко хлопнула дверь, все обернулись на меня. Зал битком, народ заполнил все скамьи.

– Что вы себе позволяете? – Пожилой судья в очках и мантии стукнул молотком по столу. – Где стража?

– Не надо стражи. – За соседним столом подскочил молодой чиновник в синем мундире с такими же небольшими усиками, как у меня, весь прилизанный, волоски один к другому. – Это приват-доцент Баталов. Его показания зачитывались на прошлом заседании. Он был тяжело болен, но, видимо, нашел в себе силы…

Прокурор? А может, следователь какой? Я поискал взглядом, куда приткнуться, но везде было плотно.

– Займите место в зале, – грозно произнес судья. – И постарайтесь больше не опаздывать на заседания! Раз уж вы, сударь, пострадавший и проходите по делу, на первый раз прощаю.

Кузьма, недолго думая, вывез меня по проходу в первый ряд, а сам ушел в конец зала. Я оглянулся. Бог ты мой… Рядом со мной сидел голубоглазый ангел. Виктория Талль. В черном закрытом платье, руки в меховой муфте.

– Вы? – прошептал я девушке, разглядывая убийцу.

Тощий, на голове какие-то космы, все лицо заросло бородой, глаза черные, наглые. Посмотрел на меня, отвернулся. Узнал? Похоже, да. Адвокат что-то вещал про тяжелое детство, а Вика наклонилась ко мне, тихо сказала:

– Давайте после. Мне надо с вами поговорить.

Пришлось долго слушать прения прокурора и адвоката, разглядывать жюри. Да, Гришечкина судили присяжные, одни мужчины, в основном почтенные горожане, с серебряными напузными цепочками от часов. Слушали они всех очень внимательно, я заметил, что парочка даже что-то черкает карандашами в записных книжках. И вообще, атмосфера в зале суда стояла серьезная. Судья представительный, вел заседание твердо, всем давал слово, никого не обрывал.

Адвокат, конечно, тот еще краснобай, но у него профессия такая. Понравился и прокурор. Хоть и молодой, но защитнику оппонировал грамотно, все его доводы быстро парировал и спуску не давал.

Помучив нас час или около того, судья распустил заседание, дав наказ присяжным ни с кем ничего не обсуждать: мол, еще будет возможность наспориться перед вердиктом. Гришечкина увели солдаты, приставы начали проветривать помещение – надышали мы так, что по окнам текло.

Сразу устроить тет-а-тет с Викторией не получилось: подошел прокурор, пожал мне руку, поблагодарил за визит.

– Не надеялся, не надеялся, Евгений Александрович! Когда брал у вас на дому показания, думал, скоро отпевать будут.

– Ах, как неделикатно, Емельян Федорович! – упрекнула его стоящая рядом Виктория.

– Мы, судейские, такие, Виктория Августовна. Грубые люди. Каждый день имеем дело с людскими пороками.

Ну вот я и узнал, как звали профессора Талля. Август. Все в традициях Древнего Рима. Тем временем Емеля – твоя неделя про меня забыл, сыпал комплименты Виктории, договорился даже до того, что хочет лично заехать, выразить свои соболезнования. Это он так подкатывает?

И тут я встал. Иногда бывает достаточно самых простых действий, чтобы поразить людей. Виктория ахнула, прижала ручку в перчатке к алым губкам. Емельян Федорович тоже открыл рот. Что-то хотел сказать, но так и не нашелся.

– Да, господа. – Я сделал пару шагов до вернувшегося Кузьмы, прошелся обратно к креслу. – Теперь я могу ходить.

Хвастовство – грех. Как сказано в Писании: «Не возноси себя в помыслах души твоей». Я вознес, и Бог меня сразу наказал. Накатила такая ломка, что прямо хоть стой, хоть падай. Второе сильно лучше. Тело задрожало, в глазах появились черные точки. Кости стало ломить, как никогда до этого. А я-то дурак, уже надеялся, что все, переломался. Но нет, зависимость напоминала о себе. Да и как не вовремя.

– Евгений Александрович, что же вы так побледнели? Вам плохо? – первой всполошилась Вика. – Сядьте в кресло! Немедленно, я настаиваю!

Совместными усилиями Талль и Кузьмы меня приземлили обратно, я увидел торжествующую улыбку у прокурора.

– Да, слаба плоть человека, – развел руками Емеля – чтоб ты сдох на неделе. – Мне пора, Виктория Августовна, я непременно буду вам визитировать! Не такие уж мы, законники, черствые люди, ничто человеческое нам не чуждо.

Взгляд прокурора в момент произнесения этой сентенции метался от губ девушки к ее высокой груди. Явно ничто ему человеческое не чуждо. Да и мужское тоже. И ведь ни капли его не беспокоит, что буквально несколько минут назад он проповедовал нечто совершенно противоположное!

– Кузьма, иди, найди нам сани до дома. – Я отослал слугу прочь, посмотрел на Викторию.

Та с полуулыбкой Моны Лизы слушала, как обвинитель выпутывается из длинного сложноподчиненного предложения на тему чуткости прокурорских работников.

– Мы не принимаем визиты. – Вика достала веер из сумочки, похлопала себя по ладони. – Траур. Думаю, вы должны это понять.

Прокурор смешался. Посмотрел на меня, потом на девушку.

– Позвольте откланяться.

Раз-два, и Емеля исчез из пустого зала суда.

– Евгений Александрович, я собиралась заглянуть в кофейню на Тверской. Ту, что в Голландском доме. Не составите мне компанию?

Вот так сразу? Смело, очень смело. Девушка смотрела на меня с располагающей улыбкой, ничуть не сомневаясь, что я соглашусь.

– Что же вы молчите? Может быть, вам худо, и надо позвать доктора? Или мое предложение слишком смелое и неприличное? Я только из Европы приехала, в Германии девицам дозволяется с сопровождающим посетить кофейню.

– Нет, нет, я в норме, с удовольствием выпью кофе.

Черт! Эта ломка совсем меня мозгов лишила.

– В норме? Какое забавное выражение… Вы сами его придумали?

– Где-то слышал, – помотал головой я.

Как не вовремя эта ломка, да еще с колющей болью в спине. Я сильно сжал зубы. Ничего, выдержу. Баталовы-Якубовы – они такие, не сдаются!

– Барин! – в зал ворвался Кузьма. – Беда!

– Что случилось?

– Извозчик, которого я кликнул, в падучей бьется. Свалился с козел и нырь в снег-то…

– Вези меня туда! Быстрее!

Все вместе мы направились к выходу из суда, где уже толпился народ. Молодой парень в полушубке действительно бился в припадке. Дергался из стороны в сторону, стонал. Окровавленные губы его были крепко сжаты, глаза закрыты. Парень постепенно синел. Доброхоты прижимали парня к мостовой, все глядели друг на друга, не зная, что делать.

– Помирает Яшка-то! Дайте ножик, зубы расцепить!

– Пустите, я доктор!

Мне пришлось самому зажмуриться, встать. Сквозь боль, терзающие поясницу колики… Люди расступились, я с трудом встал на колени перед извозчиком-«вампиром».

– Держите его крепче. – Я отобрал у бородатого мужика нож, которым он намеревался разжимать зубы. – Голову держи, чтобы не разбил!

Примерно через полминуты припадочный затих, обмяк, но вдруг захрипел, посинел, а потом и вовсе перестал дышать. Похоже, язык запал. Я открыл извозчику рот и посмотрел внутрь. Ну да, так и есть. Схватил валявшуюся рядом рукавицу и сунул между зубами сбоку, а то вдруг у клиента эпистатус, сейчас на фоне кислородного голодания новый припадок начнется – и прощайте, пальцы. Теперь не закроет. Заглянул еще раз в рот. Тут полно крови, прикусил во время припадка. Попытался схватить кончик языка, но пальцы соскальзывали.

– Дайте срочно платок!

Первая сообразила Вика. Дернула батистовый платочек из рукава, протянула мне.

Я обмотал им пальцы, еще раз залез в рот. Ага! Что-то нащупывается. Дернул раз, другой. Наконец, вытащил язык. Парень вдохнул в себя воздух, как в последний раз. Синева начала уходить.

– Жив!

– Смотрите, глаза открыл…

Публика начала креститься. Я перевернул больного на бок, вытащил изо рта рукавицу.

– Несите его в суд, в тепло. И положите вот так же на бок. Ясно?

Извозчики согласно закивали.

* * *

– Невероятно! Как вы не испугались ему лезть в рот? И как догадались, что запал язык…

В кофейне Виктория болтала без умолку. Я сначала поддакивал, потом просто молча слушал. Мне надо было в туалет, почему-то казалось, что на руках остались следы крови. Странно, конечно, на меня за всю карьеру кубометры разных жидкостей проливались, а тут такое… Но спина не отпускала, а я как представил, что буду лавировать в коляске среди столиков, да еще кого-нибудь задену… Нет, тяжела все-таки жизнь инвалида. Поэтому я молча и, надеюсь незаметно, тер руки салфеткой, спрятав их под столом.

В кофейне практически все сплетничали о свадьбе Николая II. Торжество состоялось в Большой церкви Зимнего дворца. Ради бракосочетания царской семье пришлось отступить от траура по почившему Александру III. Это вызвало неодобрение в обществе. Неужели нельзя было отложить женитьбу хотя бы на пару месяцев? Да и сама Александра Федоровна тоже вызывала сомнения. Дальняя родственница, снова немка…

– Вы опять бледны, – заметила Вика в тот момент, когда официант принес нам заказ – кофе и пирожные безе.

А я-то нормально не завтракал! Так и захотелось с ходу наброситься на эти безешки. Может, заказать чего-нибудь посущественнее? Но меню кофейни не предполагало чего-либо более существенного. Я остро позавидовал Кузьме, который сейчас в соседней чайной, расположенной во дворах, ест хлеб с маслом и пьет кяхтинский с сахаром вприкуску. Я бы тоже не отказался.

– Все хорошо, я вас слушаю… – А сам думал, что срочно нужны перчатки. И халат. Вот прямо сегодня. Без этого работать никак нельзя. С годами даже не замечаешь свою спецодежду: пришел на работу, сразу переоделся. Руки уже без участия коры головного мозга находят в нужном месте ручку, фонендоскоп и пачку с бумажными салфетками. Входишь в перевязочную – маска сама на нос заползает. А тут как раздетый, честное слово.

Вдобавок к кофе и пирожным Виктория возжелала фруктов – апельсин и еще что-то.

– Вы меня простите, ради бога… – Дочка профессора умела красиво краснеть. – Я первый раз в кофейне после приезда из Германии, как с цепи сорвалась. У нас сейчас одни печальные хлопоты, маман закрыла салон в доме, куда приходили все друзья, мы не музицируем, одни бесконечные молитвы, походы в церковь. Ужасное время. Я так скучаю по papá, ночами не сплю, все глаза выплакала.

На дивных ресницах Вики появились капельки слез. Я быстро подал девушке вторую салфетку – платок-то мы ее того, испортили с эпилептиком. Оглянулся. Ну да, нас разглядывала вся кофейня. Небритый инвалид в кресле, симпатичная девушка в черном траурном платье. И плачет красиво, не навзрыд, а элегантно, промакивая глаза платком. Сцена так и просится в женский роман, которыми тут завалены книжные магазины. Он был беден и несчастен, она – дочка графа или князя. Они любят друг друга, но не могут быть вместе…

Вика смогла взять себя в руки, мы набросились на пирожные и кофе.

– Мне почему-то хочется быть с вами откровенной, Евгений Александрович, – тихо произнесла девушка. – Есть в вас что-то… Не могу даже выразить это словами. Необычность какая-то. Вас уже похоронили, а вот вы ходите.

– Слушаю вас, Виктория Августовна… – Я пропустил комплимент мимо ушей.

– Просто Виктория.

– Тогда я для вас просто Евгений.

А еще нам пора на съемки сериала «Просто Мария». Нет, какой же все-таки циничный двадцать первый век. Я ловлю себя на мысли, что в голове просто какой-то огромный стальной щит из иронии и сарказма. Непробиваемый.

– Отец оставил дела в большом беспорядке. – Грустная Вика помешала ложечкой остатки кофе в чашке. – Выяснилось, что дом заложен по займам, банковские счета пусты.

– Профессор брал деньги в банках? А на что?

– Мама подозревает, что на какие-то исследования. Но коллеги отца ничего точно не знают.

– Может, это как-то связано с Гришечкиным? На что ему были нужны деньги?.. Не просто так же он устроил налет?

– К сожалению, Гришечкин о своих мотивах молчит… – Вика пожала плечами.

– Расскажите о нем.

Мой несостоявшийся убийца был натуральным Ломоносовым. Из разночинцев, закончил гимназию с золотой медалью, добился именной стипендии московского генерал-губернатора великого князя Сергея Александровича. Несколько научных работ в разных областях. И в химии Гришечкин преуспел, и в биологии. Последние его статьи были на тему медицины – студент изучал туберкулез. И, говорят, добился какого-то прорыва.

– Как все ужасно обернулось. – В глазах Виктории опять появились слезы. – Отец такие надежды на него возлагал. А почему вы, кстати, спрашиваете про Гришечкина? Вы же работали с папой вместе долгие годы и все знаете про этого ужасного человека!

– Всегда полезно узнать мнение с другой точки зрения.

Горю! Горю синим пламенем. Надо срочно менять тему.

– Виктория… – Я взял девушку за руку. Она вздрогнула. Неимоверное нарушение этикета. На нас опять начала смотреть вся кофейня. – Это ужасная кончина профессора… Вам надо отвлечься чем-то. Да и денежные дела семьи привести в порядок. Мне предложили практику городского доктора на Арбате. Хороший оклад, премии. Не хотите пойти ко мне в помощницы?

Глава 6

– Но я… я ничего не умею, – залепетала девушка, вытаскивая руку из моей ладони. – Это такое неожиданное предложение!

– Я всему научу. В медицине есть несколько сложных процедур, остальное – рутина.

Виктория задумалась, теребя салфетку в руках.

– А давайте вы все сами изложите моей mamá? Без ее согласия я вряд ли осмелюсь…

Ну что ж… Мне нужен помощник, а если врачебные будни будет скрашивать Вика… Тут можно рискнуть.

Я расплатился по счету, попросил девушку помочь мне добраться до выхода. Под прицелом десятка глаз мы проехали всю кофейню, вышли на улицу. Там пришлось опять месить снег, но заезжать в чайную не потребовалось: я постучал в окно, и мы получили распаренного, красного Кузьму.

А дальше тащились в Хамовники. Причем еле-еле – коняшка у извозчика была старенькая, постоянно мотала головой и шла только после многочисленных понуканий.

– Вы только подыграйте мне немного, – инструктировала меня Вика по дороге. – Не надо сразу шокировать матушку вашим предложением. Давайте сначала попьем кофе?

– Да он у меня уже из ушей льется, – неуклюже пошутил я.

Вот отучился флиртовать с молоденькими девушками. Придется брать той самой серьезностью и надежностью, которая так понравилась Виктории.

Дом профессора оказался небольшим, но каменным, да еще в три этажа. К нам вышел пожилой слуга по имени Арнольд с огромными, «собачьими» бакенбардами. Он был так похож на Кузьму, что мужчины даже переглянулись.

У нас приняли верхнюю одежду, Арнольд увел моего «помогая» на кухню.

В гостиной нас выбежал встречать мелкий белый пудель. Первое, что он сделал – это встал на задние лапы, оперся передними на мои колени и заглянул в глаза. Дескать, а где угощение? Почему не принес?

– Трикси! Веди себя прилично, – укорила Вика песеля.

Тот ничуть не расстроился, бросился к хозяйке. И получил порцию почесываний и поглаживаний.

Пока я разглядывал пуделя, в гостиную зашла худая, изможденная женщина в черном платье. Ее волосы были собраны в пучок на голове, на груди висели очки на цепочке.

– Евгений Александрович, вы?

Я с трудом встал с кресла, слегка поклонился:

– Добрый день, госпожа Талль!

– Сидите, сидите! – Женщина взяла меня за руку, вернула обратно в кресло. – Для вас я всегда буду Еленой Константиновной. Зачем эти церемонии?

Мы расселись в гостиной, мать Вики позвонила в колокольчик и затребовала у Арнольда кофе. Потек неспешный разговор. Сначала я принес свои соболезнования. Потом у меня попросили прощения, что никто из Таллей не навещал – похороны и так далее. Елена Константиновна поинтересовалась, где мы пересеклись с ее дочкой, задала много вопросов про суд.

На мраморном столике возле окна стояла черно-белая фотография строгого седого мужчины с «бульдожьим» лицом, в костюме и при галстуке. Судя по траурной ленточке, это и был профессор Талль. Я периодически поглядывал на учителя Баталова и пытался сообразить, как перевести разговор на исследования, которые проводил ученый. Помогла мне Вика. Сразу после того, как ритуал светской беседы подошел к концу, она произнесла:

– Мама, papá хотел, чтобы Евгений Александрович продолжил его работы. Я взяла смелость на себя пригласить приват-доцента Баталова забрать архив переписки и черновики статей.

– Доктора Баталова, – поправил я Вику. – Мне пришлось взять практику заболевшего арбатского врача. Меня, увы, уволили из университета.

– Какой позор! – покачала головой Елена Константиновна. – Если бы был жив Август, разве осмелились бы они?

Вопрос был риторический и не требовал никакой иной реакции, кроме осуждающего покачивания головой.

– После потери работы, – продолжил я рыть подкоп под голубоглазое чудо, что сидело справа от меня, – мои денежные дела пришли в расстройство. Пришлось заняться частной практикой.

– И какой это приносит доход? – живо поинтересовалась вдова.

– О, весьма большой, к моему удивлению. В первый же прием я заработал больше десяти рублей, еще двадцать принесли роды.

– Вы занимаетесь и акушерством? – удивилась Елена Константиновна. В ее глазах стояли цифры с ноликами.

– Приходится, – пожал я плечами. – Отдельного акушерского пункта на Арбате нет, а в больницу везти рожениц не все готовы, так как дорого. Да и не всех там принимают.

Мать с дочкой переглянулись.

– Вот ищу помощника, который бы взял на себя часть моих рутинных забот: перевязку, стерилизацию инструментов, организацию приема…

Вдова опять устроила мне допрос: а как я справляюсь со своей спиной, кто ведет карты, что вообще за публика приходит на прием. Нарисовал картину натуральной пасторали. Белые пони и единороги ходят по зеленому лужку, какают радугой… Единственная проблема – маленькие карманы. Некуда складывать деньги.

В глазах Елены Константиновны зажегся интерес. И опять он был с циферками и ноликами. Она внимательно посмотрела на дочь, потом начала перекатывать в чашке кофейную гущу.

Дожимать вдову не стал. Почва унавожена, что-то да вырастет. Сослался на боли в спине, откланялся. Обратно уезжал аж с двумя чемоданами писем, статей, что мне собрали женщины из архива Талля. Будет теперь чем заняться на досуге.

* * *

Утренняя эрекция! Вот не передать вам мои эмоции, когда я, проснувшись, обнаружил не привычные прострелы в крестце, а приподнявшееся чудо в районе паха. Значит, все работает, травма не повредила нервы, которые ведут к детородному аппарату. Радостей жизни сразу прибавилось.

Этот позитив я сумел пронести через весь день. Сначала заразил им Ли Хуана, даже его покерфейс не устоял перед моей улыбкой, китаец начал зеркалить в ответ смешинками в углу глаз.

– Очень, очень хорошо! – После массажа доктор похвалил мой прогресс, сказал, что в иглоукалывании уже необходимости нет, а вот в чем есть потребность, так это в специальных упражнениях на спину. Показал парочку. Все это напоминало медленные движения из одной боевой стойки в другую. Типа «всадник» становится «лучником», а «орел» – «драконом».

– Похоже на ушу! – вырвалось из меня после попыток повторить стойки.

– О, вы слышали про благородное искусство китайских монахов?

– Не только слышал, но и не против ему поучиться.

– Тогда вам повезло, – усмехнулся Ли Хуан. – Я два года провел в монастыре Шаолинь. В России о нем ничего не знают, но…

– Почему же не знают? – перебил я китайца. – Старый даосский монастырь, где монахи изучают не только священные тексты и занимаются медитациями, но и учатся боевым искусствам. Рукопашный бой, посох, копье… Я прав?

– Полажен вашим знаниям! – Китаец разволновался и начал опять путать «л» и «р». – Откуда вы можете знать о Шаолине?

«Играл в молодости за Куна Ла и Лю Кана в “Mortal Kombat”», – чуть не ляпнул я.

– В университете был вольным слушателем на лекциях по буддизму и востоковедению, – соскочил я с опасной темы. – Был бы очень благодарен, если бы вы смогли поучить меня основам ушу. Разумеется, за деньги.

– Для этого нужно помещение, – развел руками Ли Хуан. – Здесь, в спальне, не получится.

Кузьма сразу был послан за домохозяйкой, и спустя четверть часа торга и обсуждений я арендовал пустующий во дворе каретный сарай. Сорок квадратных сажен вполне устроили китайца, и я тут же поручил Кузьме сходить на рынок и купить дров, чтобы отапливать помещение. Похоже, занятия ушу мне встанут в копеечку.

Второй позитив обнаружился в письмах Талля. Я бегло просмотрел их, рассортировал. Из самого важного: профессор переписывался с Эмилем фон Берингом, который недавно представил свой антитоксин против дифтерии и теперь призывал медиков в разных странах участвовать в его испытании, в том числе и Талля. Тут можно было сразу включиться в исследования, зарекомендовать себя парочкой статей – материал богатый. Антитоксин в итоге окажется не так эффективен, и можно к этой мысли аккуратно подвести европейские медицинские круги. Разумеется, ни с кем не ссорясь.

Кроме того, Талль громил в своей корреспонденции Коха. Будущий Нобелевский лауреат сел в лужу с лекарством против туберкулеза, который он сам ранее и открыл. Туберкулин Коха не только не лечил болезнь, а еще и усиливал ее. Все научное сообщество бурлило возмущением: захотел по-быстрому срубить много денег, нормальные исследования не провел, да еще и вколол лекарство своей семнадцатилетней возлюбленной. Отношения пожилого мужика и немецкой «Лолиты» отдельно доставляли. Возраст согласия? Нет, не слышали.

Адреса ученых были у Талля заботливо выписаны на отдельном листке. Все, что мне оставалось, это написать на английском стандартное письмо, сделать несколько копий. Так, мол, и так, профессор трагически погиб, я его ученик, готов подхватить упавшее знамя… И все в таком духе. Первое знакомство, считай, состоялось.

* * *

Неделя перед Рождеством пролетела в заботах. Сначала меня порадовал Кузьма, который по моей просьбе разыскал в Зарядье магазин готовой китайской одежды и купил несколько белых халатов (их мастера Поднебесной еще не успели расшить). Спецодежда встала мне в копеечку, но я отнесся к этому как к вложениям в собственное дело. Ведь врачебная практика – это и есть бизнес, только медицинский. У меня даже рукописные расценки появились на самые ходовые манипуляции: вскрытие гнойника – пятьдесят копеек, гипс наложить – рубль, и так далее по списку…

Приходящей к хозяйке портнихе заказал десяток масок из марли, купил в соседнем магазине очки без диоптрий. Стерилизацию пока решил проводить банальным кипячением на спиртовке, тут трудностей не намечалось.

Приближающиеся праздники принесли облегчение и в практике. Отходники потянулись из города, поток пациентов резко спал. Сложных случаев не было, самое тяжелое – обезболивание последствий удаления зуба мудрости у чиновника канцелярии генерал-губернатора. Дантист пытался вырвать его долго, со слов болезного. Качал его, качал. Потом сломал. А потом уехал. Вот тут-то я и понял. Туберкулез, полиомиелит, что угодно ждет. А вот человеческая боль, увы, нет. Срочно нужен новокаин. Моя секретная тетрадочка будущего Нобелевского лауреата пополнилась новой записью. А челюсть обезболили кокаином, предварительно промыв содовым раствором.

С перчатками решил просто. Никакого латекса в московских лавках не было и в помине, купил пару десятков белых нитяных перчаток, предназначенных для офицеров и жокеев. Разумеется, менять их после каждого пациента было нереально, но раз в день отдавать в стирку прачке в соседнем переулке оказалось вполне возможно. И даже не очень накладно.

Белый халат, перчатки, маска – все это привело к тому, что по району поползли про меня разные слухи. Дескать, а доктор-то с придурью, странноватый. Людьми брезгует, пациентов боится. Вон, в хирургических театрах врачи просто закатывают рукава и засовывают мытые руки в рану – и ничего, все довольны. А тут какой-то доцент выдумывает свои правила. Сначала на прием явился Серафим. Нет, не шестикрылый, а обычный, из церкви Афанасия и Кирилла на Сивцевом Вражке. Осмотрелся, позадавал невинные вопросы: как, мол, дела, есть ли трудности с практикой. Напомнил, что теперь надо являться к исповеди-причастию, и на этом отбыл.

Сразу после «шестикрылого» в приемный покой заявился пузатый чиновник из МВД. Представился Назаренко Никодимом Петровичем. Отряхнулся от снега, с ходу захотел чая – обозначил, значится, себя как главного. Выдув два стакана, потребовал журналы учета, карты. Было сразу видно, что не особо-то он ими интересуется, бегло ищет компромат. Документы я вел аккуратно, поэтому тут было не придраться. В ход пошла жалоба. Оказывается, асессор накатал на меня телегу: мол, я виноват, что у него потом возникло гнойное воспаление. Так сказать, «поимел на меня зуб».

– Что будем делать? – Назаренко возвел глаза к потолку, почмокал губами.

– Судиться, – пожал плечами я. – Если господин Трубин имеет претензии к моей работе, пусть нанимает адвоката. Все врачебные документы по этому случаю я вам предоставил, принесу их в суд.

Никодим Петрович погрустнел. Во врачебный кабинет засунул голову Кузьма, показал мне, как трет палец о палец.

– Также рекомендую отвизитировать пристава. Господин Блюдников даст на мой счет рекомендации.

Мадам Блюдникова пошла на поправку, кашель у нее был уже остаточный, температура спала, поэтому в своих позициях «на районе» я был уверен на все сто процентов.

– А вот почему вы весь в белом? – пошел в ответную атаку Назаренко. – По какому такому распоряжению носите этот странный халат, перчатки?

– А какое распоряжение запрещает врачу иметь рабочую форму? – не остался в долгу я, достал из шкафа белую шапочку, что мне сшила домохозяйка, помахал ею. – Или в министерстве были какие-то новые указания на сей счет?

Чиновник совсем подувял. Начал вздыхать, рассматривать потолок. Но не уходил. Теперь уж повздыхал я. Наконец, пересилил себя. Взял жалобу, засунул туда пять рублей, после чего сложил бумажку пополам и вернул обратно. Лицо Назаренко расцвело.

– Вижу, что доктор вы хороший! Необычный, но хороший. А господину Трубину я посоветую оставить эти кляузы, ни к чему они не приведут, правда?

* * *

К исповеди и причастию готовился особо. Купил требник, выучил молитвы. Составил план своего покаяния, прямо по пунктам. Гневаюсь на пьянство Кузьмы? Через день. Было пристрастие к наркотикам? Имело место. Можно смело исповедоваться. И благодарить Бога, что ломки сошли на нет, тянуть к морфию перестало. Вот в таком вот духе я отработал с Серафимом. Получил епитимью в виде повторения молитв и наказ соблюдать Рождественский пост.

Сразу после прохождения церковного квеста пошел на повышение уровня – отправился на Рождественку, чтобы знакомиться с медфаком МГУ. Знаменитой «медичкой». Я уже мог достаточно сносно ходить, но заставил Кузьму везти себя в инвалидном кресле, хотел произвести впечатление.

Произвел. Посмотреть на меня в центральном холле факультета сбежались десятки студентов. В толпе увидел знакомых: рыжую шевелюру Славки Антонова и высокого как каланча Емельяна Винокурова.

– Господин приват-доцент, вам уже лучше?

– Как идет суд по делу Гришечкина?

– Господин Баталов, а вы вернетесь в университет?

На меня обрушилась уйма вопросов, Кузьма даже был вынужден выйти вперед и раздвинуть руки, чтобы меня не задавили.

– Господа. И дамы… – Я заметил в толпе пару женских лиц. – Мне лучше, иду на поправку. Это все, что пока могу сообщить. Вячеслав, – я обратился к Антонову, – не затруднит помочь мне с коляской? И вы, Емельян.

В «медичке» лифтов не было, так что меня затаскивали на родную кафедру Баталова – «патологической анатомии и физиологии» – в шесть рук. Третий этаж, все умаялись, но не переставали болтать.

На меня обрушился новый поток информации, из которого я вычленил главное. Первое: Антонов подрабатывает лаборантом на кафедре общей терапии и врачебного веществословия. Как раз это то отделение «медички», которое и занимается фармакологией. Второе: вместо профессора Талля «патологичку» возглавил профессор Григорий Иванович Россолимо. Молодой, 34 года. Сам из греков, выпускник университета. И даже (сюрприз!) защитил несколько лет назад докторскую на тему «Экспериментальное исследование по вопросу о путях, проводящих чувствительность и движение в спинном мозгу». Довольный Винокуров, который мне все это и сообщил, похвастался, что достал в библиотеке копию диссертации нового завкафедрой, думал, что мне не бесполезно будет изучить ее.

– Обязательно ознакомлюсь, – пообещал я и попросил доставить меня к кабинету Россолимо.

Вячеслав постучал в дверь с табличкой, прошептал мне:

– Григорий Иванович у нас человек либеральных взглядов, уже спрашивал о вас.

– Дождись меня, – прошептал я в ответ. – Есть дело на миллион.

– Рублей?

– Фунтов стерлингов!

Из-за двери крикнули, что можно входить, Кузьма завез меня внутрь.

– Доцент Баталов. – Я встал с кресла, сделал пару шагов навстречу Россолимо.

Тот поднял глаза, уронил очки на шнуровке на стол.

– Евгений Александрович!

Профессор вскочил из-за стола, подхватил меня за руку:

– Зачем же такое геройство?

Я кивнул Кузьме, чтобы он нас оставил, начал рассматривать заведующего кафедрой. Россолимо походил на молодого Ленина. Невысокий, с залысинами на голове, прищуром хитрых глаз. Небольшая бородка и усы тоже напоминали Владимира Ильича.

– Присядьте вот сюда, на стул. Как вы себя чувствуете? Я только приступил к делам кафедры, назначен на прошлой неделе. И представляете! Сразу мне рассказывают историю профессора Талля! Мы с вами имели шапочное знакомство, на юбилее Ивана Михайловича встречались. Вспоминаете?

Это какого он Ивана Михайловича имеет в виду? В МГУ только один человек с таким именем и отчеством, знаменитый Сеченов.

– Что-то припоминаю, – пробормотал я. – Вы извините, испытания последних месяцев…

– Не способствуют работе памяти, – подхватил Россолимо.

И тут же вцепился как клещ в мою многострадальную спину. Кто-то ему что-то уже рассказывал про мою травму, и профессор из штанов выпрыгивал, так хотел знать, как я смог починиться. Пришлось объяснять про гематому, которая, видимо, сдавила нервные пути и вызвала паралич. Рассказал и о способах борьбы с этой напастью – упражнения, массаж, иглоукалывание.

– Это очень, очень интересно! – Россолимо подскочил на месте, забегал по кабинету. Потом закурил, слегка успокоился.

– Вы должны, просто обязаны написать монографию на эту тему, это же прорыв в лечении травм позвоночника! Обязательно с иллюстрациями. Нет, надо же… Специальная кровать, блоки и упражнения… и китайское иглоукалывание! Такую монографию можно было бы и в «Ланцет» тиснуть. Утереть нос Хартону!

Вот видно фаната. Точно писал диссер про спинной мозг… А Хартон – это какой-нибудь конкурент-«спинальник».

– Я теперь уже к науке не принадлежу, – развел руками я. – Думаю, что…

– Извините, что перебиваю. Сразу хочу сказать: с вами поступили подло, несправедливо! Я буду добиваться вашего восстановления на кафедре!

Эх, Григорий Иванович! Как бы твоя собственная должность не стала вакантной. МГУ несколько раз чистили от либеральной профессуры в конце и начале века. У нас же как все работает? Поймали студентов на какой-нибудь стачке или митинге? Засадили в кутузку. А преподаватели, не все, но многие, начинают впрягаться, писать открытые письма, петиции… И прилетает уже им. А потом будет первая и вторая Думы, куда наивная профессура тоже пойдет депутатами – сеять доброе, вечное… Огребет еще и там при разгоне.

– Профессор, – начал я делать уже собственный подкоп, – это все, конечно, очень благородно, и я благодарен за такое отношение… Но я к вам по другому поводу.

– Какому же?

– Господин Талль завещал мне свой научный архив, переписку с европейскими медиками. Я обнаружил там несколько исследований новых лекарственных средств.

– Да вы что? И в каких областях?

– Антисептики, лекарства, призванные бороться с бактериями, профессор много изучал тему туберкулеза, переписывался с Кохом. Там тоже есть некоторые любопытные подвижки.

– Это очень интересно! – Россолимо опять забегал по кабинету. – Я завтра же… Нет! Сегодня пойду к ректору и буду обсуждать с Некрасовым ваш вопрос. Вы мне нужны на кафедре! Не так! Вы нужны отечественной науке! Я же помню, как вы знакомили нас с материалами вашей диссертации по топографии сосудисто-нервных пучков бедра. Так всесторонне изучить материал… Дорогого стоит!

О как Григория Ивановича разобрало. В МГУ сейчас рулит ректор Некрасов. В прошлом неплохой математик, но к концу девяностых он обрюзг; стал одутловатым и желтым, напоминал какую-то помесь китайца с хунхузом (ректор присутствовал на некоторых фотографиях, что хранились у Баталова в папках). Имел возможность изучить всю верхушку МГУ. А еще, судя по переписке, которую я все еще продолжал разбирать, под конец жизни ректор стал еще тем ретроградом и охранителем. Про него шутили, что математик Некрасов «прославился применением математики к доказательству неизбежной необходимости царского режима и охранного отделения».

– А декан что скажет?

Россолимо погрустнел. Похоже, с профессором Нейдингом у него не все гладко.

– Да, да, тут надо все тщательно подготовить. Если бы вы, Евгений Александрович, смогли сделать служебную записку на мое имя о новых исследованиях…

– То ими займутся ученики Нейдинга и других почтенных врачей императорского университета, – закончил я за Россолимо мысль. – А, может, и они сами.

– Чего же вы тогда хотите? – «грек» резко затушил папиросу в пепельнице.

– Вашего содействия. Хотел бы иметь доступ в лаборатории факультета и кафедры, продолжить изыскания профессора Талля.

Григорий Иванович задумался. Я решил его дожать:

– Разумеется, все расходы за мой счет. Реактивы и прочее…

– Имеете такую возможность? – удивился Россолимо. – Мне говорили, вы нынче в стесненных обстоятельствах, и для вас даже был организован сбор средств среди профессуры и студентов.

– И я очень благодарен коллегам и ученикам за помощь. Дела постепенно налаживаются, работаю доктором на Арбате. Частная практика.

– Ах вот оно что… Что же… Закончить исследования профессора Талля – это очень благородно. Отрадно, что вы не питаете обид в отношении университета. Составьте список лабораторий и удобного вам времени, я договорюсь. Может быть, что-то из этого и выгорит.

Я пристально посмотрел в глаза Россолимо, тот сразу смутился, отвел взгляд:

– Обязательно выгорит. Я вам даю слово!

Глава 7

Моим первым медицинским апостолом стал Славка. Именно ему я выдал идею со стрептоцидом, естественно, без каких-либо послезнаний. Сослался на Талля, предложил поэкспериментировать с сульфаниловой кислотой. Могут быть интересные результаты.

Сидели в чайной на Рождественке, забивая желудок вредными баранками.

– Но, Евгений Александрович, такие исследования в лаборатории… – Антонов чесал затылок и размышлял. – Перехватят! Это во-первых. Во-вторых, кто ж меня к спиртовкам да печкам пустит по некафедральным делам?

– Получишь бумагу у Россолимо, я договорился. Вот тебе денег на реактивы. – Я достал из кошелька сорок рублей, выложил купюры на стол.

Славка их мигом сгреб:

– Зачем же так… в открытую!

В чайной стоял дым коромыслом: купцы смолили папиросы, кое-кто курил трубки. Никому не было до нас никакого дела.

– Помощник нужен.

– Бери Винокурова. А чтобы не перехватили… – Я задумался. – Шифруйте записи в лабораторном журнале. Умеешь?

Рыжий помотал головой. Ну вот, придумывай еще код…

– Надо обязательно не только получить и выделить этот… вещество это, профессор называл его сульфаниламид, но и проверить антисептические и бактериостатические свойства. Это очень большая работа, понимаешь?

Славка зачарованно кивал. Время сейчас такое: только произнеси слова про возможное уничтожение бактерий, тут же в священный транс впадают. Дикий народ, они ни про вирусы еще ничего не знают, ни про свойства отдельных бактерий обороняться от внешних воздействий. Им кажется, что одной волшебной таблеткой можно враз победить все инфекции навеки. Ничего, не буду разочаровывать ребят, им стимул для работы нужен покрупнее.

– Да я… Мы… Евгений Александрович, да ради такого! – Ну вот, глаза горят, руки уже невидимые пробирки хватают и чашки Петри в термостаты суют.

– Поэтому обязательно, слышите, зарубите себе это на носу, в лабораторный журнал заносить все в мельчайших подробностях. Отчитываться мне постоянно! И поменьше болтать!

Славка опять закивал. Как бы голова не оторвалась. Впрочем, парень понимает лучше меня, что утечка сведений принесет огромные деньги кому-то другому. Одно только успокаивает: даже если кто и наткнется на работу моих приспешников, подумают, что ребята делают какую-то халтурку для текстильщиков, исследуют красители.

* * *

Договорившись обо всем с Антоновым, я направился на свой первый урок по ушу. Каретный сарай к моему приходу хозяйка согрела, истопник и дворник остались в качестве зрителей. Ли Хуан махнул на них рукой, сказал: «Пусть смотлят».

Занимался в традиционном китайском костюме «ку», который притащил Ли. То еще зрелище. После такого сюда опять заявится Серафим. С кадилом в руках и в компании с церковной инквизицией. Она в РПЦ называется духовная консистория.

Начали с базовой стойки – мабу. Она основная, при которой ноги расставлены на ширину плеч, колени слегка согнуты, а вес тела равномерно распределяется на обе ноги. Передвижения – шаги вперед, назад, в стороны и повороты. Шаги выполняются мягко и плавно, с переносом веса тела на опорную ногу. Из этой стойки делаются и большинство ударов с блоками, но мне пока не до них. Научиться бы правильно балансировать.

Пока я осваивал азы, Ли Хуан припахал дворника с истопником вкапывать обвитую канатом доску в землю, а затем вешать на стропилах кожаный бурдюк, набитый песком. Теперь у меня есть своя макивара и боксерский мешок. Последний был необычным. Система веревок позволяла ему раскачиваться в нескольких направлениях. А еще им можно было управлять со стороны, что Ли мне и продемонстрировал, дергая еще одну веревку. Получается, что на этом мешке тренируются не только удары, но и уклоны. Плюс реакция.

Долго упражняться я не смог – заболела спина. Учитель объявил перерыв и решил показать нам класс. Начал двигаться в каком-то странном танце, все больше и больше ускоряясь. Медленные, плавные переходы из стойки в стойку сменяются все более быстрыми, ударами руками и ногами, прыжками. Ли успевает бить и по макиваре, и по мешку, причем практически одновременно. Его ноги взлетают на уровень головы с такой легкостью, что меня охватывает прямо-таки священный трепет. Вот это растяжка! Вот это баланс и сила мышц!

Упражнения китаец заканчивает даже не запыхавшись. Я оглядываюсь. Глаза у истопника и дворника квадратные. Мужички буквально впали в ступор.

– Это был стиль чуаньтун, – пояснил мне Ли, закладывая руки за спину. – Будем его учить, но не сколо. Сначала надо освоить стойки. Плодолжим?

Ну мы и «плодолжили». Уже после занятий я спросил Ли Хуана об оплате. Он сразу отказался.

– Мне в будущем понадобится одна важная услуга.

Я задумался. Не хотелось покупать кота в мешке, но и отказать спасителю своей спины я не в силах.

– Хорошо. Сделаю все, что смогу.

* * *

Дома я буквально рухнул в постель. Сил не было совершенно, но, к удивлению, боль в спине не беспокоила. Кузьма вешал на свежекупленную на рынке елку цветные бумажные украшения, рядом с важным видом ходил мой первый знакомый в этом мире черный кот Баюн. Я разузнал его кличку и даже научил благодаря мелкой подкормке подходить к себе лохматое животное.

– Тама письмецо до вас, барин. – Кузьма отвлекся от елки, ткнул пальцем на прикроватный столик. – Из Знаменки.

Я схватил конверт, вскрыл его. Писал мне деревенский староста, некто Порфирий Балакаев. Точнее не сам он писал, а его сын Васька. Порфирий лишь «руку приложил». Ну и крестик внизу нарисовал. О чем же докладывал мне неграмотный руководитель? В основном о видах на урожай.

Снега выпало мало, да и тот сразу растаял. Порфирий боялся, что озимые теперь вымерзнут, а на следующий год будет мало влаги на полях. Сразу несколько мужиков с семьями снялись и ушли жить в город. Работают на фабрике, плевать хотели на недоимки. Порфирий жаловался исправнику, но тот в ус не дует и делать ничего не хочет.

Из намеков я понял, что «водворить крестьян к местам жительства» стоит пять рублей. Да что у них тут за такса-то такая? Пять рублей взятки за все. Жалобу похоронить – пятера. Крестьян вернуть – еще одного «Плеске» готовь (именно этот управляющий банком подписывает банкноты).

Еще Балакаев мне сообщал, что так как мужиков и баб стало меньше, то сукновальню и лесопилку он закрыл, работы встали. Весь доход за год – полторы с лишним тысячи рублей. Что на пятьсот рублей меньше, чем в прошлом году. Высланы мне переводом через дворянский банк.

– Что там Порфишка пишет? – Кузьма заглянул мне через плечо. – Жалобится на недоимки? Вор он! Себе в карман кладет, дом железом покрыл, барский экипаж в конюшне держит! Евгений Александрович, поедем в Знаменку, разбор устроим! Балакаева – на правеж, батогами его! Все ворованное выдаст.

– Ага, а меня потом исправник по жалобе в тюрьму. Продам я Знаменку, и всех делов.

Эта новость сразила Кузьму наповал. Он открыл рот, закрыл… Впал в натуральный ступор. Прямо как актеры из фильма «Гараж», когда Бурков сообщает «высокому собранию», что он «Родину за машину продал». То есть старый отчий дом.

– Как же можно? Там же батюшка ваш похоронен и матушка…

– Они же на кладбище покоятся, а не в поместье.

Да, Баталов оказался сиротой. Мать, Мария Ивановна Баталова, умерла от родильной горячки. Евгений выжил, но долгое время был очень слабым, думали, тоже умрет. Выходила кормилица и нянька. Отец, Александр Иванович Баталов, был известным в губернии помещиком и землевладельцем, служил в сто двадцать втором пехотном полку, вышел в отставку в звании капитана.

После смерти Марии Ивановны Баталов-старший так и не женился, занимался делами поместья. Видимо, во многом из-за семейной трагедии увлекся медициной и смог увлечь Евгения. Оплатил ему учебу в Москве, очень приветствовал тот факт, что сын занялся наукой, устроился при кафедре. В письмах часто передавал приветы разным знакомым врачам, с которыми состоял в переписке. Умер три года назад. От удара. Стало быть, инсульт случился.

– Ну на кладбище, – покивал Кузьма. – Но ведь Знаменка! Как же можно отдать чужим людям?

Прямо сцена из другого произведения, «Вишневого сада». Лопахин с пилой подбирается к сакральным деревьям Раневских. «В лесу раздавался топор дровосека».

– А думаешь, мне этот Балакаев сильно близкий? Сам говоришь, что ворует. Если это так, стало быть, плохой человек. Уволь его, придет новый управляющий. Без догляда тоже начнет засовывать руку в мой карман. А мне это зачем?

Этот вопрос поставил Кузьму в тупик. Он замолчал, со скорбным лицом отправился развешивать бумажные игрушки на елку.

* * *

Перед самым Рождеством у меня дома появился необычный посетитель. Худенькая, стройная дама в распахнутой песцовой шубе впорхнула в кабинет, закружилась по нему, разбрасывая конфетти.

– Поздравляю!!! Счастья тебе желаю!

Из-под челки на меня смотрели большие зеленые глаза, меховая шапка была сдвинута на затылок и имела лисий хвост. Лицо у женщины было слегка бледное, профиль вполне себе аристократический, тонкие губы скрывали мелкие некрасивые зубы.

Я молчал, перекатывая карандаш по столу. Ночью спал плохо, снилась какая-то чепуха с реанимацией… жирафа. Бегал от головы к телу и обратно. Это мне аукается попытка составить памятку о реанимации людей. Все пытаюсь подробно записать выдуманных пациентов Талля, которых он лечил в клиническом городке университета. Непрямой массаж, вентиляция легких и до кучи, чтобы два раза не вставать, прием Геймлиха. Три в одном флаконе. Вроде звучит просто, а поди объясни современникам, как все работает и почему. Пришлось взяться за иллюстрации. Рисовал я паршиво, но после десятка попыток что-то начало получаться.

– Женя, ты же меня простишь? – Плясунья молитвенно сложила руки. – Я повела себя гадко, дурно. Но театр для меня всё!

О, вот кто к нам пожаловал… Ольга не-знаю-как-ее-по-отчеству. Да и по фамилии тоже. Бывшая уже пассия Баталова.

– Мадам, что вы от меня хотите? – холодно поинтересовался я, стряхивая конфетти с рукава домашнего халата.

– Мадмуазель! Посмотри, что я тебе привезла! – Ольга порылась в сумочке, что у нее висела на плече, достала оттуда коробку, украшенную узлом из красной ленты.

– Спасибо, мне неинтересно. Я сейчас немного занят…

Губы у плясуньи задрожали, но она справилась с собой. Поставила коробочку на стол, сама развязала узел. Внутри оказались золотые часы-луковица и цепочка.

– Это швейцарский брегет, Вашерон Константин.

Я подавил смешок, вспомнил слова из «Песни российского чиновника»:

…Стараюсь на совещаниях сидеть я с таким лицом,

Как будто все эти годы был в церкви святым отцом.

Мой взгляд выражает смирение,

я словно в раю херувим

И правой рукой прикрываю на левой

часы Вашерон Константин…

– Вот! Ты уже улыбаешься, – обрадовалась Ольга. – Если бы ты знал! Я так скучала по этой милой улыбке.

Я резко захлопнул крышку коробочки:

– Ты думаешь, что меня можно было сначала бросить больного и немощного, а через пару месяцев объявиться как ни в чем не бывало, с швейцарскими часами, и я брошусь в твои объятия? И мы вместе станцуем па-де-де из «Щелкунчика»?!

Губы Ольги опять задрожали, она всплеснула руками, но сказать ничего не успела. Раздался хлопок входной двери, по коридору простучали женские каблучки:

– Евгений Александрович, ваш слуга лежит пьяный на лестнице!

В кабинет зашла… Вика. В похожей песцовой шубке, милом меховом берете. В руках – корзинка, на губах – улыбка. Которая, впрочем, тут же увяла. Женщины удивленно уставились друг на друга. Финальная сцена из «Ревизора»: «приехавший по именному повелению из Петербурга чиновник требует вас сей же час к себе». Все застыли и не знают, что делать.

– Я… Я не знала, что у вас посетитель… – Первой очнулась Талль, оглядела Ольгу с ног до головы. Та ответила таким же оценивающим взглядом.

– Она уже уходит. – Я поднялся из-за стола, взял коробочку с часами, вложил ее в руку остолбеневшей Ольге. – И ноги ее тут больше не будет.

– Ты ходишь?

– И ты ходишь. Давай, двигай нижними конечностями отсюда! – Я подхватил плясунью под локоток, вывел из квартиры. Захлопнул дверь. Громко. Демонстративно громко.

– Я пришла не вовремя? – Вика стояла, переминаясь и кусая губки.

– Очень даже вовремя.

Я подошел вплотную, забрал корзинку из рук девушки, поставил ее на стол. Потом начал расстегивать пуговки шубки. Виктория стояла ни жива ни мертва. Лишь по ее щекам расползался лихорадочный румянец. Какими же духами сегодня пахнет от Талль? Розовыми?

– Позвольте, помогу с одеждой, – нарушил я это странное молчание.

Вика скинула шубу мне на руки, под ней оказалось уже совсем не траурное платье – голубое, с полуоткрытыми плечами и даже небольшим декольте.

Я повесил шубу на крючок в кабинете, забрал берет.

– Нам надо мгновенно что-нибудь пригубить! – Я сходил на кухню-склад, нашел бутылку испанского вина. С трудом вывернул пробку старомодным штопором. Вот где непаханое поле для прогресса! Изобрести штопор с двумя ручками, к примеру.

Я взял бокалы, по дороге обратно в кабинет выглянул из квартиры. Ну да, Кузьма на лестнице. Правда, не валяется, а сидит, прислонившись к стене. И храпит. Где же он так наклюкался? Думал дать пинка и отправить в каморку отсыпаться, но потом вспомнил, что по пьяни слуга становится болтливым и сентиментальным, а у меня сейчас есть с кем пообщаться.

Пока меня не было, Вика поставила стул к столу и уже успела добраться до моих иллюстраций приема Геймлиха.

– Неужели это может помочь? – Девушка помахала листом с картинками.

– Мы проверяли с вашим батюшкой в университетской клинике.

Я рассказал выдуманную историю про сестру милосердия, что подавилась кусочком яблока. И даже взял удивленную Вику за руку, поднял ее на ноги, обнял сзади, демонстрируя прием. Смело? Очень! Девушка сначала замерла, потом задрожала. Грудь под платьем заходила ходуном.

– Надеюсь, вы не в обиде за такое нарушение приличий? – спросил я, отпуская Талль. – Врачам в смысле морали позволено немного больше, чем обычным людям.

О, как она покраснела! Глаза с поволокой, поправляет прядь. Поплыла…

– Приходится часто видеть обнаженных пациентов, и мужчин, и женщин. – Я разлил вино по бокалам. – А иногда и заниматься болезнями… хм… репродуктивных органов.

Мы чокнулись, пригубили бокалы.

– Что-то в этом приеме есть, – кивнула Вика. – Я почувствовала… как… одним словом…

Девушка опять отчаянно покраснела. Похоже, она почувствовала совсем другое.

– Как воздух выходит из легких? – Я решил помочь. – Это диафрагма давит снизу, а он должен вытолкнуть застрявший в трахее посторонний предмет.

– А если не сможет?

– Только трахеотомия, – пожал я плечами. – Без гарантии успешного результата.

Вика спохватилась, начала доставать из корзинки разные деликатесы: сыры, колбасы, свежий хлеб из французской булочной, шоколад…

– Я к вам с подарками. Хочу поздравить с Рождеством, Новым годом. Мама приглашает вас отметить праздники к нам домой.

А вот тут надо быть очень осторожным! У Таллей наверняка будет много гостей, в том числе университетских. Профессура всякая напыщенная. Выглядеть на их фоне бедным родственником мне совсем не хочется.

– Я себя еще не очень хорошо чувствую, – отмазался я. – Может быть, в следующем году?

– По вам и не скажешь… – Девушка мне улыбнулась, провела руками себя под грудью, там, где я показывал прием Геймлиха.

Где-то час мы мило болтали обо всем и ни о чем. Я пожаловался, что праздников у меня фактически и не будет, так как из МВД попросили открыть врачебный кабинет хотя бы на несколько дней. Ожидается большой поток пациентов. Генерал-губернатор даже выделяет на это дело какие-то деньги.

– Вы же знаете наш народ.

Я допил вино, отставил в сторону бокал. А хорошую «риоху» по моей просьбе купил Кузьма, не поскупился. Обычно он при походах по лавкам включает механизм экономии. Зачем пить вино и тратиться, если можно купить водки и спать на лестнице?

– Как раз хотела поговорить с вами, Евгений Александрович, насчет врачебной практики.

Виктория покрутила прядь волос. Фактически она уже уничтожила этими упражнениями сложную прическу на голове. Все развалилось и рассыпалось по плечам. Но так даже стало лучше! Черные волосы на белоснежных плечах…

– Я обсудила с маман… Если вы не против, чтобы она иногда заходила к вам… к нам во врачебный кабинет… Я бы согласилась поработать с вами!

Тут нужна пауза. Не торопить и не гнать. Лучше даже слегка сдать назад. Мама хочет нас пасти? Да ради бога!

– Виктория Августовна…

– Просто Виктория.

– Вика!

Зрачки девушки расширились.

– Вы же… ты! Ты же понимаешь, что работа врача грязная, местами противная? Медсестрам приходится иметь дело с гноем, рвотой, другими неприятными… выделениями. Да и пациенты могут быть… не приведи господь.

Девушка все еще на меня смотрела большими глазами, в шоке от такого быстрого и непривычного перехода на «ты». Крутить волосы перестала, начала перебирать пальчиками батистовый платочек.

– Вот смотри. Я обратился к тебе на «ты». Это уже фраппирует, да? А представь, что привезут на прием женщину с кровотечением, которая недавно неудачно травила плод?

Этим я почти добил Вику. Она побледнела, схватила бокал, допила вино. Тут опять нужна пауза. Пусть все осмыслит. Я сходил на кухню за ножом и вилками, проведал Кузьму. Тот перебрался в каморку под пролетом лестницы, храпит.

Порезал сыр, закусил «риоху». Виктория все еще пребывала в сильном раздумье. Да, медицина – она не для кисейных барышень. Приехать из пансиона с музицированиями и танцами, окунуться в боль, кровь и гной… Приятного мало.

– Я бы… хотела попробовать и в то же время очень боюсь подвести вас.

– Тебя! Пока наедине или во врачебном кабинете, говори мне «ты». – Я развел руками. – Ситуации на приеме бывают разные. Расшаркиваться нет времени, человек может умереть, пока мы соблюдаем нормы приличия.

– Я понимаю. Да, хорошо. – Вика тоже прихватила сыра, мы разломили французскую булку пополам. Прямо преломили хлеб на «тайной вечере». Тем более за окном и правда стемнело. Я еще раз сходил на кухню, принес керосиновую лампу. Зажег.

– А кто была та… женщина, которую я застала?

– Моя бывшая возлюбленная, – прямо глядя в глаза, ответил я. – Когда со мной случилось несчастье, она меня бросила. А сегодня заявилась просить прощения.

– И вы… то есть ты… не простил?

– Сама все видела.

Мы помолчали, допивая вино.

– Мне, кажется, уже пора. – Девушка тоже посмотрела за окно. – Уже поздно, мама будет волноваться.

Ах, как не хватает собственного телефона! Первое, что сделаю, когда разбогатею, осчастливлю фирму Белл парой банковских чеков.

– Что ж… Я сейчас разбужу Кузьму. – Надеюсь, этот алкоголик успел проспаться. – Он найдет пролетку для вас и сопроводит домой.

– Для тебя! – Вика засмеялась. – Сам же предложил быть на «ты»!

– Точно…

Политесы, они затягивают.

– Жду тебя послезавтра, дом Пороховщикова на Арбате. Начинаем в десять утра.

Глава 8

Умер Павел Тимофеевич. Прямо на Рождество, не приходя в сознание. Узнал я об этом на торжественном богослужении в церкви. Серафим служил уж больно с каким-то непроницаемым лицом, периодически поглядывая на меня. А ведь Рождество – это главный после Пасхи праздник в православии. Все радуются, обнимаются, дарят подарки. В основном, конечно, детям. И тут вдруг такие «гляделки».

После окончания богослужения я отловил Серафима, поинтересовался, в чем дело. Не провинился ли чем… Может, опять кто из пациентов кляузу сочинил.

– Горе у нас… – Священник тяжело вздохнул. – Скончался наш доктор. Вчера ночью.

Я ахнул. Так и не сподобился к нему прорваться, только через пристава посылку собирали, письмо написали. Дескать, не волнуйся, Павел Тимофеевич, дело твое не брошено, пациенты обихожены… Да и не пустили бы нас в инфекционное отделение. Самооправдания, чего уж там… Тот, кто хочет, находит способ. Тот, кто не хочет, находит причину. Старая истина.

– Когда похороны?

– Даже не знаю, что делать. Дочь на телеграмму не ответила. Может, адрес поменялся?

– Он через пару дней… протухнет. Долго хранить нельзя…

– Ждать не будем, на третий день погребение. Все одно хоронить в закрытом гробу. – Священник тяжело вздохнул. – Из канцелярии МВД уже было указание Блюдникову. В связи с тифом.

М-да… Праздник «к нам приходит», светящиеся грузовики с «колой» едут…

На самом деле Москва была довольно неплохо украшена к Рождеству. Везде стояли елки, разноцветными гирляндами были декорированы дома, дворы. В честь торжества на центральных площадях стреляли из пушек и зажигали всевозможные свечи, пускали фейерверки. Все это создавало атмосферу праздника. И вот тут такая трагедия…

– Когда отпевание? – поинтересовался я. Это священник может решить и без родственников.

– Завтра. Приходите к обеду.

* * *

С утра пришлось помахать лопатой: снег завалил дверь во врачебный кабинет, и она банально не открывалась. Пошел к дворнику, которого не было на месте. Но зато удалось возле дворницкой раздобыть лопату. Сначала копал Кузьма, потом – я. А что? Отличная разминка перед тяжелым трудовым днем. Это москвичи сейчас продолжают праздновать, разговляться, а мне после лопаты шприц с камфорой в руки – и вперед.

Откопавшись, я загрузил слугу растопкой печек, после чего Кузьма должен был подготовить гипс с крахмалом и замочить марлю. И побольше. Чую, много сегодня будет поломанных: снег на улицах не убран, под ним много льда, который тоже никто не откалывает. Протоптали дорожки в сугробах, и ладно. Эх, как же не хватает рентгена, хотя бы самого примитивного.

Я начал стерилизовать хирургические инструменты, зубные щипцы. А тут и раскрасневшаяся с мороза Вика появилась. С мамочкой.

– Я не опоздала? – спросила девушка, скидывая шубку подскочившему Кузьме.

Опять строгое, закрытое платье серого цвета, волосы убраны в пучок… Понимает, куда пришла.

Елена Константиновна раздеваться не стала, прошлась по кабинету, заглянула за ширму. Потом открыла дверь в комнату ожидания, изучила, как Кузьма мешает гипс.

– Я вас оставляю, – царственным голосом произнесла профессорская вдова. – Надеюсь на ваше благоразумие. И Виктория! Уточни у Евгения Александровича про оплату.

Вика мгновенно покраснела, всплеснула руками:

– Мама! Как неделикатно!

Но это восклицание уже пошло в спину вдове.

– Евгений Александрович, простите маму! Она последнее время как с ума сошла с этими деньгами. Только про них и говорит!

Я закрыл дверь, произнес:

– Просто Евгений, можно Женя.

– Х… хорошо…

Я подал Вике халат, показал, как завязывать его. Мы опять соприкоснулись руками, и это уже не было неловко. Потом завязывали косынку, я дал девушке свои запасные очки и перчатки.

– А зачем очки?

В кругленьких стеклышках Талль выглядела, как учительница старших классов. Только вся в белом.

– Ты же знаешь, что многие болезни вызывают бактерии? – Дождался кивка. – Ну так вот, они иногда могут проникать через кожные покровы. А через роговицу глаза – очень часто. Так что для врача главное – не заразиться самому и не заразить пациента. Поэтому, если у тебя появился кашель, насморк, оставайся дома. Договорились?

– Договорились. – Девушка тяжело вздохнула. – Работа, выходит, опасная?

– Да, могут быть неприятные истории, но и деньги хорошие. Буду платить тебе по пятнадцать рублей в неделю.

Сумма, похоже, порадовала Викторию. Видать, у Таллей действительно все не очень с финансами после смерти профессора.

Я показал Вике, как на спиртовке кипятить инструменты, что где разложено в медицинском шкафу. Кстати, наполнять его содержимым тоже поручил девушке. Из местной аптеки. Кроме того, повесил учет всего и вся в журналах, ведение карт. Такой вот курс молодого бойца. А что поделаешь?

Ну и мне облегчение. Не полюбил я писанину, тем более этим стальным пером с присыпками и промокашками.

После того как Кузьма вымыл полы, получил полрубля и отбыл домой, я открыл прием. И надо сказать, народу накопилось уже выше крыши. Даже на улице в очереди стояли.

Первый же пациент – и сразу ужас-ужас. Женщина, судя по дорогому платью с вышивкой бисером, из высшего класса и… с маской на лице.

– Как вас зовут и на что жалуетесь? – спросил я, после того как Вика передала мне карту. 26 лет, Антонина Григорьевна Бестужева, дворянка, вдова.

– Я бы хотела… наедине рассказать свою историю.

Голос у женщины оказался глубоким, прямо контральто оперной певицы.

– Здесь нет посторонних. Виктория Августовна – моя помощница, без нее я как без рук.

Я поймал благодарный взгляд девушки.

Бестужева сняла маску. Вика ахнула, я сдержался. И не такое видел. Нос будто скомкали и затолкали внутрь, ноздри и кончик носа практически отсутствовали. Верхнее веко на правом глазу почти не поднималось, левый глаз ушел внутрь орбиты и казался заметно меньше. Сифилитичка.

Глаза женщины наполнились слезами, она достала платок.

– Я уже была почти везде. Лечилась в Европе ртутной мазью, ваннами со свинцовыми парами. Все без толку. Только еще больше здоровье подорвала. Волосы лезут, посмотрите…

Женщина взяла себя за волосы и… сняла парик. Под ним был короткий ежик с проплешинами.

Я строго посмотрел на Викторию. В глазах у нее стояли слезы, но она держалась.

– Пожалуйте за ширму, я должен вас осмотреть.

– Я помогу. – Талль пошла с пациенткой, чтобы помочь ей расстегнуть корсет.

– Спасибо… Я сама не могу даже расстегнуть пуговицы…

– Чашку тоже? – спросил я.

– С трудом…

Хорошо, когда что-то помнишь. Сенситивная атаксия уже у дамы. Спинной мозг поражен, ловить тут, мягко говоря, нечего. Если с разрушениями в области лицевого черепа что-то можно придумать, то спинную сухотку только наблюдать можно. Ей даже витамины не назначишь, нет их еще в аптечной сети.

Никакой сыпи на теле у женщины не было. Рубцы, довольно старые, да. Этого добра хватало. Вот тут-то и пригодились перчатки для осмотра. Не голыми руками же трогать женщину. Да, на стадии третичного сифилиса заразиться не так легко, как в дебюте заболевания, но как-то испытывать судьбу не хочется. Антибиотиков мне никто не продаст.

– Как оригинально! – отметила мои достижения Бестужева. – Халат, перчатки, специальные очки. Они же с простыми стеклами?

Пациентка раскраснелась, тараторила не переставая. Стесняется. А она ведь молодая! Лет двадцать с небольшим. Растяжек на животе нет – похоже, даже не рожала.

– Что же… одевайтесь. Картина ясная.

Ничего она мне была не ясной. Пока пациентка одевалась, а бледная Талль опять ей помогала, я листал справочник. Боже, какая же здесь ерунда написана. Сифилис лучше всего лечится антибиотиками. А спинная сухотка с прогрессирующим параличом – только землей. Слой метра два, насыпанный поверх гроба, излечит все болезни.

– Вас мне посоветовали знакомые. – Бестужева выглянула из-за ширмы, на ней уже была маска, скрывающая зияющий провал на обезображенном лице. – Сказали, что в Москве появился чудо-доктор.

– Так уж и чудо, – вздохнул я. – Смотрите, какая у нас с вами ситуация.

– Как необычно вы выражаетесь…

Я чертыхнулся про себя.

– Вылечить болезнь при нынешнем уровне развития врачебного дела, увы, нельзя. Но можно облегчить. Во-первых, никакой ртути, свинца и прочего добра. Он них вреда намного больше, чем пользы. Во-вторых, провал в носу можно попробовать заделать.

Бестужева прижала руку ко рту. Из-за ширмы теперь выглянула растерянная Виктория.

– Работает это так. На руке делается надрез, приподнимается кожа. Ее один конец приживляется к вашей ране, второй остается на руке. Операция сложная тем, что легко занести заразу и получить заражение. Кроме того, примерно неделю придется удерживать руку возле… хм… носа. Ее конечно, привязывают, но любое неловкое движение…

– Я готова!

Мне даже не дали договорить.

– Любые деньги, ради бога, помогите! Я отставлена от света, все салоны для меня закрыты, последний раз была на балу два года назад!

Мощно так жизнь женщину потрепала…

– Не так быстро. Операция не очень известна и распространена, надо подготовиться. Мне нужно связаться с коллегами, все обсудить. Оставьте Виктории Августовне свой адрес, дам знать, как узнаю.

– Очень надеюсь, доктор!

* * *

– А я даже представить себе не могла, что такие операции делают, – сказала Вика.

– Давно, с начала девятнадцатого века.

– Как же быстро развивается медицина, – вздохнула девушка. – А я все, что знаю, так это как вылечить ожог от крапивы. Как будто родилась в семье сапожника.

– И как же? – удивился я. Про лечение крапивных ожогов я ничего не слышал.

– Срываешь одуванчик, раскрываешь его ножку пополам и смазываешь место, где болит. – Вика засмеялась звонко и беззаботно.

– Как просто! И помогает?

– Даже не сомневайся.

Вот мы и перешли окончательно на твердое «ты». Увы, это было единственное белое пятно на фоне той чернухи, что пошла дальше.

Синеющий ребенок лет десяти («а бог знает, скоко ему») с застрявшей в горле костью, затем буквально через пять минут – избитая женщина. На нее я еле взглянул, осматривать подробнее не было времени. Пора было заниматься мальчишкой, который уже и не дышал толком. По привычке сунув щетку между зубами, чтобы ненароком не укусил, я залез пинцетом в горло, с третьей попытки подхватил кость. Сломал. Пришлось вытаскивать по кускам.

– Как же твой прием, что ты мне демонстрировал? – шепнула мне на ухо Вика.

– Это работает, только если застрявшая пища ничем не цепляется в трахее. – Я наконец вытащил осколки кости, перевел дух. Ребенок начал розоветь, а потом и плакать.

С женщиной вышло все хуже. Пока я возился с парнем, Вика с помощью одной из сопровождающих за ширмой раздела пострадавшую до пояса. Да уж, досталось бедолаге. На лице живого места нет, всё опухло, в крови. Что там и где, разбираться потом буду, потому что одышка у нее была выше пятидесяти, наверное. Только чуть слышно хрипит «не могу дышать», и всё. А пульс и вовсе еле нащупывался, тоненькой ниточкой бьется с предельной скоростью. Кровит где-то внутри? Да не где-то, на правом боку прямо яма. Два? Или три ребра? Плохо дело. Сунулся со стетоскопом – справа уже и не слышно ничего. Уровень жидкости… есть такое. Гемопневмоторакс. Мои поздравления, Евгений Александрович, вы только что выиграли приз.

Рядом причитали родственники обоих полов, которые только что отбили ее у мужа-ревнивца. Работать не дают…

Тут не получится обойтись давящей повязкой и отправить женщину в больницу. Она уже не бледная – синяя, хватает воздух губами.

Я подошел к бородатому мужчине с окладистой бородой и сединой в волосах:

– Вы главный? – И когда тот растерянно кивнул, продолжил: – Надо резать. Выпустить воздух из легкого. И зашивать.

– Как резать, батюшка?!

– У нее кровь горлом идет. Видите красную пену на губах? Не довезете до больницы.

Надо срочно дренировать. Черт, как же не хватает банального рентгена. Ультразвук так и вовсе кажется сейчас космической технологией пришельцев.

У родственников начались стенания, заламывания рук. Мужик (скорее всего, отец женщины) растерялся, схватил за руку, спросил, не надо ли послать за священником?

– Да, пошлите кого-нибудь, – кивнул я. – Всё может случиться. Виктория Августовна, – повернулся я к помощнице, – готовьте укол камфоры, надо поддержать давление.

Она тут же принялась суетиться, искать склянку, уронила и разбила шприц. Слава богу, был второй. А ведь тренировалась под моим чутким руководством, и вроде получалось всё как следует. Вот разбогатею, найму медсестру, а Вику посажу на приеме.

Я вырвался из рук родственников, выгнал их из смотровой, запер дверь. Быстро помыл руки и приготовился обеззаразить место действия. В этот самый момент мне так прострелило спину, что я чуть не потерял сознание. Да что же за засада такая-то! Меня скрючило, Вика испуганно спросила, в чем дело.

– Сейчас, сейчас… – Я занялся анестезией – стал капать хлороформ через марлю на лицо пациентке. Прямо в скрюченном состоянии, на подрагивающих ногах. Усыпил. Вроде и дыхание стало чуть спокойнее. Или мне показалось?

Я сделал надрез на груди, ввел в плевральную полость трубку. Что там дальше? Надо сделать «водяной замок» – погрузить второй конец трубки в воду. Спину все еще скручивало и ломало, так что я без всякого пиетета рявкнул на Вику:

– Быстро, воду! Вон в ту кювету налей! И помоги ее наклонить!

Тут девушка сработала быстро – налила, поднесла, помогла. Воздух начал выходить из трубочки, появились пузырики в воде. А что толку, надо резать и искать место, откуда кровит. Сейчас кювету поменять на бутылку с водой. Так лучше будет. Куда-нибудь прицеплю потом.

Я сделал более широкой надрез, Вика сама, без команды поднесла ближе керосиновую лампу. Мне в лицо брызнула кровь, и опять девушка мигом вытерла очки марлей. Черт, только размазала все. Я снял и отложил их в сторону.

Эх, пальцы не слушаются! Как деревянные! Боже, клянусь тебе! Завтра же начну тренироваться и вязать узлы, запустил я это дело.

Попытался рукой нащупать сломанное ребро. Есть! И с первого раза… Теперь выломать край, что проткнул легкое и артерию, в кювету его. Надо ушить дыру и разрывы, через которые кровь поступает в легкое.

– Пульс!

Я услышал, как громко молятся родственники в комнате ожидания.

Вика схватила руку, растерянно произнесла:

– Нет пульса…

Я, скрипя зубами от боли в крестце, быстро прихватил хирургической иглой с ниткой разрыв, начал реанимировать. Убрать пену изо рта, вдох через новую марлю, нажать на грудь в районе сердца. И так пятнадцать раз на два вдоха – туда-сюда.

– Нет пульса!!!

Вика уже почти кричала.

Ну же, родненькая! Заводись!

Увы, сердце так и не начало биться. Спустя четверть часа, я перестал реанимировать, закрыл женщине глаза. Снял маску, чтобы глотнуть воздуха. Черт, как же болит спина!

Проковылял к окну, открыл форточку во всю ширь.

Вика заплакала, причем громко, навзрыд. Сейчас ее трогать не смысла, только все усугубить можно.

Дошел до двери, открыл. Боже, какие белые лица у родственников. В глазах мольба и страх.

– Примите мои соболезнования, – только и смог произнести я. – Сделал все, что мог, но не помогло.

Все ломанулись к кушетке с телом, взвыли. Началось натуральное столпотворение. Седой схватил меня за грудки, приподнял:

– Убил Машку, ирод!

В спине что-то хрустнуло, и удивительно, боль ушла. О-о-ох, спасибо!

* * *

Где-то час шла суета. Оттаскивали и успокаивали отца умершей женщины, пришел пристав, выслушал жалобы и стенания родственников, отвел меня в кабинет, захлопнул дверь:

– Ничего нельзя было сделать?

От Блюдникова умеренно попахивало алкоголем, лицо раскраснелось, усы еще больше вспучились. А ведь кто-то, не будем тыкать пальцем, продолжает разговляться.

– Сделал все, что мог. Посмотрите, как она избита. – Я откинул простыню, которой накрыл труп.

Вика опять заплакала, Блюдников перекрестился.

– Ребро проткнуло легкое, воздух попал в плевру. Я его смог удалить, но этого было недостаточно. Обломок кости порвал артерию, кровь потекла внутрь.

– Что не отправили в больницу?

– Не довезли бы. Она уже задыхалась.

На самом деле я не был уверен, что спас бы женщину даже в условиях современной реанимации. Ну был бы у меня рентгеновский снимок… Начал бы я ее зашивать раньше. Перелили бы пару единиц крови. Потом стрельнул дефибриллятором, чтобы попытаться запустить сердце. Нет, все равно могла бы умереть от быстрого внутреннего кровотечения. Впрочем, вскрытие покажет, патологоанатомы – самые знающие врачи.

Пристав взял адрес мужа погибшей, поехал его арестовывать. Пришел отец Серафим, повздыхал, помолился с родственниками, увел их. Как же я был рад, что он обошелся без нравоучительных бесед со мной и Викторией.

Почти сразу за трупом явились работники судебного морга, вызванные Блюдниковым. Увезли тело.

Думаете на этом все закончилось? Ага, как бы не так. Пока шла суета, на улице скопилась целая очередь болящих!

– Я… я не могу так! – Бледная Вика раскачивалась из стороны в сторону.

– Возьми себя в руки! Еще два часа приема. – Я накапал девушке раствора валерьянки, силком заставил выпить.

Я бы и сам сейчас глотнул чего покрепче. Устроили тут в прошлом скорую вместе с акушерским пунктом и оперативной хирургией… Нет, всех в сад, то есть в больницу. Буду брать только неотложных, кого не довезешь.

Слава богу, таких практически не было. Переломы, растяжения, сломанные в драке зубы, остатки которых легко поддавались моим щипцам. Участие Вики практически не требовалось: гипс я и сам наловчился накладывать, работа дантиста – вырвать и посоветовать промывать водкой – тоже шла гладко. До тех пор, пока под самое закрытие не явились трое парней в серых бекешах и меховых шапках. Один из них держался за лицо и тонко подвывал.

– Вот, доктор, ожог у Андрюхи…

Ни здрасьте тебе, ничего.

Я выглянул в комнату ожиданий: уже никого. Все разошлись праздновать дальше.

– Ну показывай, что там у тебя? – Я махнул рукой на кушетку, парни усадили туда болящего.

Пациент убрал руки от лица… и я еще успел подхватить Вику. Она упала в обморок. Лицо у парня было сильно обожжено, кожа слезала клочьями. Один глаз практически вытек, глазница смотрела на нас зрачком со щеки. Натуральный Фредди Крюггер, только когтей-ножей на руках не хватает.

– У-у-у, – выл «Фредди».

– А-а-а, – вторила ему быстро очнувшаяся Вика.

И что делать? Перенес девушку в кресло, вымыл на автомате руки.

– Чем это он так? – поинтересовался я у переминающихся возле двери парней.

– Колбу разбил, дурак, – буркнул правый. Мощный такой, с длинными руками и лицом неандертальца. Надбровные дуги, скулы… Мама согрешила со снежным человеком? Черт, какая только ерунда в голову не лезет. Защитная реакция.

– Азотная кислота в лицо брызнула, – произнес второй парень. Мелкий такой, суетливый. Все перекидывает из руки в руку железный шарик, переминается.

– В больницу его надо.

– А ежели сдохнет по дороге? – Большой надвинулся на меня. – Лечи!

Ладно, попробуем. Ожоги кислотой – штука нехорошая. Дело дрянь, если сразу не промыли… Такой ожог ничем нынче вылечить нельзя. Но я могу усыпить «Фредди», почистить глазницу, перевязать, после чего со спокойной душой сплавить его в Екатерининскую – там уже остатками кожи займутся хирурги.

Этим я и занялся. Усыпил хлороформом, удалил остатки глаза, прочистил глазницу, продезинфицировал. Вика перестала кричать, встала и, отворачивая лицо, начала мне помогать. Будет из нее толк!

Только я успел об этом подумать, как девушка на ухо мне прошептала:

– Это бомбисты! У них часто бывают кислотные ожоги.

Я на автомате посмотрел на руки парней. И очень зря. Мелкий, видимо, услышал шепот, увидел мой взгляд. Он выхватил из недр бекеши револьвер, крикнул:

– Чуб, они догадались! Под лед их надо!

Черный зрачок дула уставился прямо мне в глаза.

Глава 9

Вика ойкнула, попятилась прочь. Я же, наоборот, сделал шаг вперед, закрывая ее собой.

– Стой, сука! Стрельну!

Палец мелкого на спусковом крючке побелел.

– Чуб, – повернулся я к «неандертальцу», – и врачей не пожалеете? А на каторге как на это посмотрят?

Меня охватил какой-то странный кураж. А ведь сейчас все, может, и закончится, этот нелепый костюмированный исторический балаган. Вику только жалко, хорошая девушка.

Чуб наморщил лоб, пытаясь вникнуть в ситуацию. Небыстрый товарищ.

А тут и обожженный очнулся. Застонал, сдернул с себя марлю – хлороформа у меня оставалось мало, так что дозу ему выделил небольшую.

– Что ты молчишь, Чуб?! – Рука у мелкого подрагивала, сейчас выстрелит. Даже, может быть, случайно.

Рука «неандертальца» полезла под полушубок, на физиономии появились признаки сложного мыслительного процесса. Все, ждать больше нельзя. Я обозначил на лице удивление и даже полуулыбку, адресованную дверям:

– Привет! Какими судьбами?

Купились. Ей-богу, купились! Оба бомбиста повернули головы. И я тут же схватил левой рукой револьвер сверху, накрывая барабан и курок, а правым коленом, преодолевая боль в спине, со всей дури выдал пинок в пах Чубу. И сразу события пошли вскачь. «Неандерталец» вскрикнул, схватился за причиндалы, приседая. Мелкий нажал на спусковой крючок. Но курок щелкнул меня по пальцу, барабан не провернулся.

– На-а-а! – Я без замаха врезал кулаком в челюсть бомбиста.

Тот отпустил револьвер, рухнул на пол. Чуб тем временем встал на колени, начал раскачиваться, рыча. Больно ему. Я добавил ногой по голове мелкому, перехватил револьвер. «Неандерталец» был силен: уперевшись руками в пол, он уже поднимался.

– Получи! – Вика со всей силы опустила ему на голову медное госпитальное судно, что у нас зачем-то стояло рядом с ширмой.

Бу-ум! – Голова Чуба дернулась, глаза закатились. Он рухнул на подельника.

Я водил дулом револьвера туда-сюда, не зная, в кого целиться. И целиться ли вообще. Спина просто кричала от обиды за то, что я с ней только что делал.

– Я… я его убила?! – Губы Виктории задрожали

Пришлось щупать голову Чуба.

– Нет. Даже крови нет.

Обыскал «неандертальца». Еще один револьвер. Потом обхлопал одежду мелкого и обожженного. Чисто. И все это под тихие причитания бледной Вики.

– Вот такая она, работа доктора… – Я подмигнул девушке, больше куражась и подбадривая самого себя. Что делать с бомбистами, я не представлял совершенно.

Схватил полуобморочного обожженного, вытащил его на скамью в комнату ожидания. Туда же отправил мелкого и Чуба. Последнего еле выволок.

Звать полицию или нет? Может, жандармов? Это же по их части… Если вызову, обратного пути не будет: суд, каторга или виселица. Плюс слава доктора, что обрек людей на смерть. Шансы обожженного точно становятся минимальными.

Отложил оба револьвера в сторону, на край столика с инструментами. Да уж, как раз здесь они смотрятся особенно несуразно. Вика тем временем пребывала в какой-то прострации: взгляд отсутствующий, бледновата, дышит часто. Сейчас моя помощница грохнется в новый обморок. Надо спасать.

Я схватил мензурку, плюхнул туда воды из графина, долил сверху спирта из банки, почти силком влил главный докторский напиток девушке в рот. Талль поперхнулась, закашлялась. Большая часть пролилась мимо, но что-то попало внутрь. Понимаю, на вкус редкая гадость, да еще и теплая.

– Что… Что это?!

– Пей!

Воды я добавил много, сильно не опьянеет.

Пока я реанимировал Викторию, в комнате ожидания раздался топот, хлопнула дверь. В окошко полуподвала я увидел, как Чуб с мелким тащат прочь обожженного. Фу-ух! Пронесло. Надеюсь, у них хватит ума доставить дружка в больницу. Ну а там как повезет, даст бог, и выживет. Все-таки площадь ожога не столь большая. Впрочем, осложнений может быть вагон, даже если лечить в хорошем стационаре. В первую очередь, сепсис. Тут это стопроцентный приговор, круче, чем каторга.

Я сходил, на всякий случай запер входную дверь. А у самого ноги дрожат. Надо реанимироваться. Тоже выпить?

Переложил револьверы со стола на нижнюю полку шкафа, задернул шторы на окне. Все, мы в безопасности. Сел рядом на кушетку с Викой, со вздохом откинулся к стене. Бедная моя спина…

– Ты… Ты меня спас! – На щеках девушки был яркий румянец, глаза горели. – Ты настоящий герой!

Внезапно Талль наклонилась ко мне, поцеловала в губы. О! Это был очень страстный поцелуй, от которого меня кинуло в жар. Я сжал девушку, впился в нее, как вампир. Сам себе я уже не принадлежал. Приличия, мораль? Идите к черту! Вика застонала, начала стаскивать с себя халат, путаясь в завязках. Я, не выдержав, задрал подол ее платья, перевернул на спину. Панталоны даже не пришлось стаскивать – в промежности был странный специальный разрез…

Я расстегнул брюки, кальсоны, одежда сама упала вниз. Теперь бы не запутаться в штанинах… Времени раздеваться нет совершенно. Вика будто ждала, когда я буду готов, сама подалась мне навстречу.

* * *

Кончилось все буквально за минуту. Мгновенное страстное соединение, слабые вскрики – и вот я уже лежу на кушетке, невольно разглядывая мелкие капли крови на панталонах девушки. Вика оказалась девственницей.

– Так все быстро? – Талль прижалась рядом, дыша, как загнанная лошадь. – Это прямо какая-то вспышка!

– Ты лишилась невинности, – больше для себя произнес я, пытаясь осознать, что натворил.

За такое тут по головке не погладят.

Я с трудом дотянулся до брюк, достал из кармана часы. Минут через сорок придет маман Вики. А еще мой слуга, он должен помыть полы перед закрытием кабинета. Черт… О чем я думаю?? На автомате погладил девушку по волосам, дождался поцелуя в шею:

– Ну, лишилась, и лишилась, чего теперь переживать, – совершенно беззаботно сказала она.

Как-то Вика ко всему произошедшему отнеслась легкомысленно…

– А этот разрез… Ну, на панталонах… – Я соображал с трудом, кровь довольно прилично отхлынула от мозга, раз меня понесло на выяснение таких подробностей.

– Дурак! – засмеялась девушка. – Это в туалет ходить! Только мне надо будет застирать их.

Вика, ничуть меня не стесняясь, стянула панталоны, подошла к раковине:

– Служанка, мерзавка такая, обо всем маман доносит.

– Как же ты в мокром пойдешь? – удивился я.

– Дома тайком просушу, – отмахнулась она.

Ага, она пойдет домой без нижнего белья. Эротика девятнадцатого века на марше. Хотя почему? А сорочка? Я видел подол под платьем. Нет, тут все мощно задублировано…

Спустя минут десять во входную дверь застучали. Я, насколько быстро смог, натянул кальсоны, брюки. Пригладил волосы. Вика подмигнула мне, отжала свои панталончики, убрала в сумочку. Вот такие они, женщины… Странные создания. Беспомощные и ранимые, но при этом продуманные и временами очень практичные.

Я сходил, отпер дверь. Там стоял покрытый снегом Кузьма.

– Ну и чего запираться? – начал привычно бурчать слуга. – Половина седьмого только…

– Ну улице темно уже, – возразил я. – Ходят тут всякие.

– Орбат, – через «о» произнес Кузьма, доставая из каморки ведро, тряпку. – Приличное место. Ох, натоптали-то, натоптали…

Я подкинул в печку дров, чтобы не так быстро выстудилось помещение, вернулся в кабинет, закрыл дверь. Вика сидела за моим столом, писала карты. Девушка причесалась, подкрасила чем-то губки и выглядела так невинно, что я даже засомневался: а было ли у нас с ней что-то? Бросил взгляд на кушетку. Нет, было.

Поставил чайник на плитку печки, швырнул грязные халаты в угол: Кузьма соберет и отнесет прачке. Прошелся по кабинету. Что же теперь делать? С Викой и вообще?

* * *

Нет, никогда мне не понять женщин. Вика была так мила и любезна с мамой, так спокойна, что я не узнавал девушку. Такая хорошая актриса? Да, у нас было время выпить чаю. Мало того, я отправил Кузьму добыть лавровый лист. Впрочем, напрасно: моя помощница отказалась зажевывать запах. Да его и не было, если честно. Сколько там того спирта попало в организм? Повезло еще, что Елена Константиновна опоздала, сразу начала жаловаться на снегопад, мошенников извозчиков, что возят кругами, и вообще «делать нервы». Мы терпеливо слушали, наблюдая ее верчение по кабинету и даже указания Кузьме, где он плохо вымыл.

– Удивляюсь твоему спокойствию, – шепнул я Вике, когда маман отвлеклась в комнате ожидания.

– Я же не бедная Лиза, топиться не буду.

Это она про повесть Карамзина, сообразил я. Там девушка потеряла девственность с дворянином, а он ее бросил, после чего последовал суицид несчастной.

– А я и не собираюсь тебя бросать. – Я тайком погладил девушку под столом по колену. Мы сидели вместе, пока Вика набело переписывала испорченную карту. Документация должна быть – комар носу не подточит.

– Евгений Александрович, – вдова вернулась в кабинет, переключилась на меня, – я настоятельно прошу прибыть к нам на новогодний вечер. Будут важные люди, знакомство с ними для вас небесполезно!

Ну отлично! Просто замечательно. Так хотел избежать подобной чести… С другой стороны, если и правда придут какие-то именитые врачи и чиновники от медицины, можно будет продвинуть некоторые важные темы. Рентген уже существует, или скоро его обнаружит Вильгельм Конрад. Стоит попробовать заказать его в Россию. Сделать ЭКГ и манжету для тонометра не так уж и сложно, тем более что основы для этого есть, я сам читал. Надо только довести все до логического завершения.

Скорая плюс реанимационные мероприятия. Начать с Москвы, а конкретнее – с Арбата. Тут я буду преследовать сугубо меркантильные цели: самому постоянно заниматься реанимациями экстренных больных мне не хочется от слова совсем. Слишком большой стресс, выгорание, да и риск смерти. Пусть при Екатерининской больнице откроют отделение скорой – и вперед.

Только как это все правильно подать? Надо писать записку на имя генерал-губернатора. Черт! Так не хочется знакомиться с властями… Про великого князя Сергея Александровича очень много нехорошего рассказывают. Самодур, антисемит и… гей. Как их тут называют, бугор. Любит молодых парней, все адъютанты у него как на подбор из голубой серии.

Я вдруг вспомнил студента-террориста и призадумался. А каким, интересно, способом Гришечкин получил свой именной грант от князя на обучение?

– Что же вы молчите, Евгений Александрович?

Вика под столом довольно чувствительно ткнула своим коленом мое.

– Да, да, обязательно буду. Для меня честь… К которому часу? – Я вдруг смутился, начал говорить невпопад.

– К десяти.

* * *

Дома я подбил кассу. Начало праздников вышло удачным: принял почти два десятка пациентов, больше пятидесяти рублей заработал за день. Минус расходы: лекарства, бинты, гипс, зарплата Кузьмы и Виктории. Но в целом очень даже неплохо. Частная медицина в девятнадцатом веке приносит вполне приличные деньги. Придется только выяснить, какие налоги надо платить. И надо ли вообще. Кажется, дворяне были освобождены от подушной подати… Да и есть ли она сейчас? В бумагах Баталова никаких налоговых квитанций я не обнаружил.

Закончив с деньгами, занялся темой «скорой». Она беспокоила больше всего: скоропомощник из меня так себе, склонности к этим стрессовым историям с пациентами, которые вдруг начали вываливать на тебя кишки, а ты должен из говна и палок соорудить срочно полноценную операцию, у меня не было.

Я покопался в переписке Баталова, потом поднял архив Талля. Счастье нашлось в третьей папке. Профессор обсуждал с австрийским доктором Граббе самоубийство коллеги Яромира Мунди из Венского добровольного спасательного общества. Граббе убеждал Талля в том, что доктор страдал от сильных болей в брюшине, морфий ему уже не помогал. Попутно рассказывал о вкладе Мунди в появление «скорой» в столице. Оказывается, Яромир участвовал в спасательных мероприятиях на пожаре в Рингтеатре, когда погибло – большей частью задохнувшись в дыму – больше 400 человек. Уже неделю спустя Мунди подал австро-венгерскому императору меморандум о создании скорой. В следующих письмах профессор интересовался структурой спасательного общества, обсуждал с Граббе золотой час, в ходе которого шансы на спасение пострадавшего самые высокие.

Я с удивлением узнал, что сам Мунди был в своей скорой и фельдшером, и кучером специальной кареты. Собственно, все материалы у меня были фактически на руках. Тут же, не откладывая дела в долгий ящик, я набросал письмо в венское спасательное общество с просьбой выслать мне методические пособия, описание штатной структуры. На русском написал, так как мой немецкий коряв и несовершенен. Завтра обращусь к услугам переводчицы.

Я уже себе вчерне представлял, с чего начнется местная служба «03», но мне нужно было подложиться бумагами для отечественных чиновников. «В Европах так делают». Это будет убойным аргументом и через сто лет. Даже не дожидаясь ответа из Вены, я стал составлять собственный меморандум, прямо на имя Ивана Николаевича Дурново, министра МВД. Раз уже это ведомство отвечает в стране за медицину, то чего стесняться?

Описал необходимость скорой, так сказать, обозначил проблематику, потом указал на успешный зарубежный опыт. Прикинул структуру: подстанция при полицейских участках и больницах, специальная карета для перевозки лежачих, две лошадки, кучер, врач и фельдшер. В будущем бригады будут состоять из четырех человек (добавится санитар), но пока справятся и трое. Одна подстанция на пятьдесят тысяч человек, пять штук на крупные города, такие как Москва, Питер, Варшава и Киев. По пять карет на подстанцию. Штат около тысячи человек.

Да, тут надо, конечно, сразу покупать губозакатывательную машинку. Предположим, тридцать рублей в месяц оклад. Плюс лекарства, закупка и кормежка лошадей, кареты. Допустим, по две тысячи на участок разовых затрат, еще пару сотен постоянных. Бюджет выходит под десять тысяч рублей. Кто мне даст такие деньги? Государство? Меценаты? Надо идти к купцам. Вот у кого средства есть!

А что по лекарствам и лечению? Тут была беда. В укладку у меня ложились наркотики для обезболивания, жгут для остановки кровотечения, перевязка всякая, шины для переломов конечностей. Вот, собственно, и вся помощь. Я открыл справочник лекарств, пробежался по списку. Плакать хочется. Аспирин еще не изобретен, зато есть атропин. А что с аммиаком? Насчет водного раствора ничего не пишут. Но есть нюхательная соль. Кстати, пузырек именно с ней доставала из сумочки Вика при нашем знакомстве.

Лекарств, конечно, мало получается. Но я подумаю над этим. А вот всякие воздуховоды и роторасширители будут нужны. А есть они? Как мало я знаю о состоянии нынешней медицины! С одной стороны, открытий каждый год кучи, а с другой – как об этом узнать? Надо вылезать из болота приема и обрастать контактами. Может, к Таллям и вправду придут какие-нибудь толковые доктора? Потому что одному такое не вытащить.

Что-то меня понесло не в ту степь. Я начал придумывать, какие болезни сможет взять на себя скорая. Конечно, и сейчас ее главная задача – хватай и вези. Но катастрофы типа пожара в театре, к счастью, случаются не каждый день. Вот я и выводил вензеля на бумаге новомодной самопиской. Всё лучше, чем посекундно макать перо в чернильницу. Хотя и этот прибор у меня в хозяйстве имеется. Как без него?

Вот выписал в столбик: отравления, эпидемии, сосудистые катастрофы. Нет пока инфаркта и острого нарушения мозгового кровообращения. Удар – и всё тут. А ведь под каждую болячку надо еще оборудование. До компактных кардиографов пилить и пилить, но воронку и трубку для промывания желудка… А это только делает дороже затею … А вот, чуть не забыл: любимые всеми врачами инородные тела! Еще строчка.

– Ох, барин! Какие деньжищи-то!

Пока я размышлял над задачами скорой, невольно складывал купюры к общей пачке, чтобы убрать в голову Ломоносова. И получилась приличная такая стопка. Которую и запалил Кузьма, зайдя в кабинет с подносом.

– И сколько же тута? Рублей пятьсот? Вон, две «катеньки» сверху…

Глаза слуги загорелись, он облизал губы. Внимательный, заметил даже сторублевые купюры.

– Примерно так. А почему тебя это интересует?

– Дык страшно такие деньжища дома-то хранить!

– Положу на счет, как банки откроются после праздников.

Я вспомнил еще о переводе управляющего в Дворянском банке. Вот туда и отправлю деньги. Хорошо бы все, конечно, хранить в золоте, но и сами золотые монеты надо где-то хранить безопасно. И это явно не съемная квартира.

– Может, в Знаменку поедем, а, Евгений Александрович? – Кузьма поставил чашку с чаем на стол, еще раз покосился на деньги. – Семью повидать хочу.

Оппа… У Кузьмы есть семья? А я даже не поинтересовался.

– Скучаешь?

– По Авдотье-то? Нет. Опять начнет свою шарманку заводить: годами тебя не вижу, вся исхудала да изнищала… – Слуга тяжело вздохнул. Видимо, это он про жену мне вещает. – По дочкам скучаю, это да. Поди вытянулись уже, с мамку ростом.

– Увидишь еще.

Я услышал, как на улице раздался какой-то шум, крики. Выглянул в окно. Дворник загородил ворота, не пускал двух китайцев, что пришли вместе с Ли Хуаном, что-то им выговаривал, размахивая руками.

– О! Наш-то еще узкоглазых приволок! – Кузьма встал у второго окна. – Ой, а вон, справа, смотрите, китайская баба!

Глава 10

Всю ночь не давали спать сначала кошмары: перед лицом стояло дуло револьвера, и я все ждал выстрела. Просыпался в поту. А потом подключилась мышь. Да, обычный микки маус российского розлива. Все бегала, шуршала, потом начала грызть что-то. Я выругался и затребовал Баюна.

Кузьма разыскал его, принес в спальню. И надо сказать, кот не бездельничал: полез под кровать, начал выскребать противника из норы. Неудачно. Устроил засаду. Притаился – ни звука. Но мышь, похоже, просекла тему, выходить наотрез отказывалась. Шуршала где-то по своим коридорчикам и прочим секретным ходам.

Встал в препаршивом настроении, выговорил грустному коту, который умывался на подоконнике.

А тут как назло еще и спину прострелило. Ладно, у этой напасти есть лечение: сделал утренний комплекс упражнений, показанный мне вчера внучкой Ли Хуаня – Синцзюань. Невысокая крепенькая девчуля, которая легко одеждой шифровалась под мальчика. И как только Кузьма ее распознал?

Начал с выпадов, махов, потоми постоял в планке. Дальше дело дошло до стоек из стиля Багуачжан. В переводе – Ладонь восьми триграмм. Эти триграммы мне объяснял другой ученик Ли, такой же, как внучка, мелкий крепыш – Лэй Чан. Основные движения, переходы… Стиль был сложный, рассчитанный на дистанционные схватки с дальними ударами ногами, руками. Никакого клинча. Поинтересовался во время тренировки, как долго придется учиться.

– Лет пять, – пожал плечами Ли Хуань. – Дети и подлостки быстлее.

М-да… Будут ли у меня эти пять лет?

Пока занимались, приглядывался к ученикам китайца. Уровень у них был запредельный: в ходе учебной схватки я просто не видел многих ударов. И постепенно начал понимать замысел Ли. Он решил в каретном сарае фактически открыть собственную школу, не афишируя и под прикрытием излечения приват-доцент Баталова.

Дворник, сдобренной взяткой в полрубля, уже не проявлял интереса к шастающим «китаезам», домовладелица же, насмотревшись на мои успехи, вообще заказала себе курсы массажа. И была очень довольна результатами, рекомендовала знакомым кумушкам.

Единственный, кто озаботился вопросом, стал батюшка Серафим. Он заехал за мной забрать на похороны Зингера, увидел идущих по двору китайцев, прихватил за локоток дворника. Пока я собирался, исследовал свой гардероб на предмет черного галстука, священник быстро все выпытал у подметальщика.

– Как же так, Евгений Александрович?! – пенял мне в санях священнослужитель. – Эдак так и оскоромиться можно. Они же язычники, в истинного бога не веруют…

– Они буддисты, – почесал в затылке я. – А их вера христианскую совершенно точно признает как истинную.

Батюшка только в расстройстве головой качал. Седая грива волос выползла из-под шапки, рассыпалась по плечам.

– Ежели о ваших шашнях с китайцами узнают в духовной консистории… – Священник тяжело вздохнул.

– А как же слова Христа? – поинтересовался я. – Нет ни эллина, ни иудея.

– Вы помните полную цитату?

Я покачал головой.

– Апостол Павел писал: «Отложите все: гнев, ярость, злобу, злоречие, сквернословие уст ваших; не говорите лжи друг другу, совлекшись ветхого человека с делами его и облекшись в нового, который обновляется в познании по образу Создавшего его, где нет ни Еллина, ни Иудея, ни обрезания, ни необрезания, варвара, Скифа, раба, свободного, но все и во всем Христос».

– Обновляется в познании! – Серафим поднял палец вверх. – Ваши китайцы хоть раз спрашивали о Христе?

Тут я смутился:

– Нет.

– О чем и речь…

Дальше ехали молча и спустя минут сорок прибыли на Ваганьковское кладбище.

А я уже начинаю привыкать к неопределенным временным отрезкам и местной неспешности. Раньше начал бы искать, чем занять себя, а тут еду и спокойно созерцаю окрестности.

* * *

Отпевал Зингера в ваганьковской церкви какой-то незнакомый священник. Я спросил отца Серафима: как так, немец же, а православный. И получил ответ, что в православие перешел еще дед доктора.

Люди на похоронах были все сплошь посторонние. Хотя нет. Я узнал в толпе Блюдникова, купца Калашникова. Последний так и вовсе после отпевания подошел ко мне, поклонился.

– Как сын? – на автомате поинтересовался я.

– Все слава Богу, – перекрестился купец. – Орет только, спать не дает.

– Ну это все дети так, – пожал я плечами. – Знали Павла Тимофеевича?

– А как же не знать? Всю семью пользовал… – Калашников помялся. – Не соблаговолите ли, Евгений Александрович, на поминки заехать? Дочка так и не приехала на похороны, пришлось самим все устраивать…

Отказываться было неудобно, согласился.

Хоронили доктора в дальнем конце кладбища, позади памятного знака погибшим в осаде у Плевны. Кто-то в толпе заголосил, народ встал в очередь бросать мерзлые куски земли в могилу.

Меня по знаку Серафима пропустили первым, я пробормотал «пусть земля будет пухом», исполнил ритуал. После чего, забыв про обещание Калашникову, пошел на выход с кладбища. В голове крутился образ Зингера, я вспоминал, как тщательно он меня осматривал, поддерживал шутками, тормошил какими-то расспросами. А хоронили вот так, в закрытом гробу. Еще бы опечатали его…

Опомнился только, когда уже сидел в санях извозчика и ехал на Арбат. Рука даже невольно полезла в полушубок за сотовым телефоном, чтобы набрать купца, предупредить. Тут-то я и засмеялся, напугав кучера. Все никак прежняя реальность меня не отпускает. То Виктории выдам «нормально», то ищу сотовый. А к Калашникову после зайду, ничего страшного, рядом всё.

Раз уж все одно еду в сторону дома, решил заглянуть во врачебный кабинет, перепрятать наганы. Глупо оставлять их в ящике стола, в который любой может легко забраться. Когда вылезал из саней у дома Пороховщикова, нос к носу столкнулся с пожилой дамой в собольей шубе и меховой шляпке. Она тоже выбиралась возле парадного входа из роскошной кареты на полозьях. Раскланялся, думал пройти мимо, но нет. Меня аккуратно тормознули сложенным веером.

– Вы наш новый доктор?

Дама передала сумочку выскочившему из входа слуге. Его же кучер нагрузил какими-то перевязанными коробками.

– Евгений Александрович Баталов, – приподнял я котелок. Пижонство, конечно, по такой погоде ходить в нем, но зимняя шапка-пирожок была уныла. Пока уши не приморозит, надевать не буду.

Присмотрелся к даме. Да, ее молодость в прошлом, лицо избороздили морщины, зубы пожелтели. Ах, она еще и курит – на меня пахнуло табачным духом.

– Эмилия Карловна Пороховщикова, – представилась женщина.

– Чем могу быть полезен?

– Вас хотел повидать мой муж, Александр Александрович. Будем признательны, если заглянете к нам.

Тут-то я и сообразил. Зингер арендовал полуподвал у Пороховщикова, промышленника и строителя. А это, стало быть, его супруга. Отказаться было неудобно, я прошел вслед за дамой в дом. Там начался хоровод слуг, у нас приняли верхнюю одежду, меня провели в большую гостиную, украшенную портретами и пейзажами. Пока ждал, поразглядывал картины. Это были сплошь всякие передвижники. Я присмотрелся к подписи на одной из них. Репин. Ого.

Сам Пороховщиков оказался невысокого роста, лысоватый, с невнятной бородой и усами. Не производил впечатление крупного мецената и промышленника от слова совсем. Видно, что в возрасте уже, но энергичный, улыбается.

Нам подали чай, Александр Александрович поинтересовался, как прошли похороны. Сам он сразу повинился, что уже однажды болел тифом и теперь ужас как боится заразиться снова.

– Собственно, Павел Тимофеевич и вытащил меня из этого смертельного омута, – туманно пояснил Пороховщиков. – Думаю, его душа не в обиде на меня и мое семейство, что мы не пришли на похороны. Я сделаю крупное пожертвование на памятник доктору, есть мысли организовать врачебную премию его имени. Жители Арбата многим должны Зингеру. – Александр Александрович перекрестился. Я на автомате следом.

Начались осторожные расспросы про меня: кто да что… Я сослался на Блюдникова, батюшку Серафима. К нам присоединилась супруга Пороховщикова, которая успела переодеться в домашнее платье и нацепить драгоценности. Увешалась, словно елка, украшениями, блеск камней так и слепил глаза. Впрочем, кроме этих смешных понтов никакого дискомфорта она нам не доставляла, в разговор особо не лезла, решение мужа оставить за мной полуподвал, да еще с арендой рубль в год, не оспаривала.

Мы мирно попивали чаек, промышленник интересовался, как я вылечил спину, как мне арбатские пациенты, знаком ли с новым изобретением – граммофоном. Недавно Пороховщикову из Берлина привезли устройство, которое может проигрывать речь и музыку… Хозяин дома с удовольствием показывал картины, рассказывал о строительстве «Славянского базара», Репине, которого встретил совсем молодым. Мы подошли к семейному портрету. Ага, это же сам Александр Александрович, только значительно моложе. Рядом неизвестная дама, между ними стоит девочка.

– Супруга моя первая, Варвара Александровна, урожденная Приклонская. И доченька Оля.

Не стал спрашивать о судьбе первой жены и какая по счету нынешняя. Просто в этот момент я с трудом сдержал улыбку: мне девичья фамилия Варвары поначалу послышалась как Поклонская. Знаменитая «няш-мяш, Крым наш». А ведь Вика на нее похожа слегка вздернутым носиком, детскими чертами лица…

Тут где-то в прихожей послышался шум, и сразу вслед за этим в гостиную зашел слуга, что-то сообщил Пороховщикову на ухо.

– Сейчас выйду, – недовольно ответил хозяин и, извинившись, пошел в прихожую.

Я посмотрел ему вслед и увидел взмыленного молодого парня, одетого в зипун.

– Бяда, Александр Александрович! В доме на Пречистенке леса обвалились!

– Что? – насторожился хозяин. – Как случилось?

– Не знаю, меня позвали, уже всё… Там троих рабочих привалило… Кирюхе ногу…

– Извините, мне надо срочно выехать… – сказал мне Пороховщиков, вернувшись в гостиную. – Сами понимаете…

– Я с вами! – тут же начал собираться и я. – Возможно, понадобится мое участие. Две минуты, только захвачу инструменты.

Раз уж Александр Александрович ко мне по-доброму отнесся, надо соответствовать.

Злополучная стройка располагалась относительно недалеко. У ворот двора с развалинами деревянного дома под копыта лошади бросился какой-то мужик в тулупе, будто Пороховщиков сам не знал, куда ему ехать. От резкого торможения я едва не уронил чемоданчик с инструментами, который держал на коленях двумя руками.

Стройка как стройка. Под забором сложены бревна от старого здания, накрытые хлипким навесом, груды кирпичей… Сейчас, учитывая погоду и праздники, масштабных работ нет, но что-то делали, конечно.

Вот и место аварии. Судя по остаткам, рухнули работяги с высоты здешнего третьего этажа. А потолки в этом здании вовсе не два семьдесят или даже меньше, как в советских многоэтажках. Тут все три с половиной, самое малое. Так что полет с семи метров, да еще и в рушащихся лесах…

Чуть в стороне сидел и баюкал руку простоволосый парень лет двадцати. Перелом? Вывих? А кто ж его знает, меня сейчас интересует некий Кирюха с травмой нижней конечности. Но пока до него добрались, наткнулись и на третьего пострадавшего. Этому врачебная помощь уже не понадобится, ему священник нужен, потому что с такими травмами головы живут только зомби в голливудских фильмах. Бревном неизвестному мужику раздавило череп, и он лопнул, как тыква.

Шедший за мной Пороховщиков остановился, матерно выругался. А я полез дальше, переступая через строительный мусор, который в таких местах возникает сам по себе. Куда идти, было понятно по слабому стону, да и тот самый парень, который принес известие об аварии, опередил меня со словами: «Сюда, барин, тут рядышком!»

О-хо-хо, да, не повезло Кирюхе. Судя по всему, он сейчас пребывал в торпидной фазе травматического шока. Всё, как писал Пирогов: лежит окоченелый неподвижно, не кричит, не жалуется, не принимает ни в чем участия и ничего не требует. Под завал попала только левая нога, но этого хватило с лихвой: ее размозжило по верхнюю треть голени.

Блин, а ведь чтобы достать его, времени понадобится очень немало. Особенно с учетом немногочисленных участников. Да смысла в этом… маловато. Судя по всему, ампутация неизбежна: вон, из раны обломок кости торчит, накровило вокруг… Но крупные сосуды не задеты, иначе тут уже и спасать было бы некого.

– Дай на что инструменты поставить, – бросил я парню, который замер, глядя на своего товарища. – Слышишь, нет?

Он будто очнулся, снял зипун, бросил на землю.

– Так пойдет, барин? – спросил он.

– Вон туда лучше, – показал я пальцем. – Чуть ближе.

Он передвинул свою одежку, ничуть не тревожась, что она сейчас перепачкается в грязи и крови. Я поставил свой чемоданчик и опустился на колени. Что ж, посмотрим, насколько плохи наши дела.

Первым делом я пустил в ход ножницы. Остатки одежды только мешать будут. Разрезал штанину, подштанники, отвернул в сторону. За болезненные ощущения можно особо не переживать: в торпидной фазе шока они уже мало выражены. Но обезболить надо, это как «Отче наш» все запоминают. Есть травма – делай анестезию. Но перед этим – жгут. С такой травмой – на среднюю треть бедра. Крови в организме и так мало, а ждать гемотрансфузии… Н-да, тут даже рассказ о группах крови будет откровением свыше, даже если про резус-фактор ничего не говорить. Так что максимум, что ждет парня, при условии, что он выживет, вливание жидкости через рот. Какая такая транексамовая кислота или хотя бы признанные вредными кристаллоиды? Даже физраствором доисторическим никто не прокапает ни разу! А вот то, что на улице холодно, это даже хорошо для пострадавшего. Шансов чуть больше.

На жгут, по примеру всех скоропомощников, я взял то, что оказалось ближе всего – ремень болезного. А что, широкий, пряжка крепкая, а дырку где надо проковырять недолго. Это сейчас кровотечение остановилось, так как бревно перекрыло своей массой сосуды, а попробуем сдвинуть, и вытекут остатки со скоростью звука. До развития краш-синдрома еще не скоро, успеем управиться. Время… Чем поставить? А вот же, химический карандаш, который сейчас называется копир. Прямо на коже и напишу. Хотя кто ж его знает, принято ли сейчас так делать?

– Что вы делаете? – со своими вопросами вылезал Пороховщиков.

Ясно. Не принято тут так. Я невежливо отмахнулся:

– Позже!

Теперь морфий. В склянке есть, уже разведенный. И стерильные шприцы, завернутые каждый отдельно в крафт-бумагу. Главное, не бросить по привычке иглу куда-нибудь. Инструментарий сугубо многоразовый. Иголочки потом замочим, прочистим просвет тоненькой проволочкой – мандреном, простерилизуем, и снова в бой. Колоть, конечно, лучше в вену, но попробуй найти ее сейчас. Периферический кровоток уже выключился, попробуй попади в спавшийся сосуд. А в то месиво, что на голени, лезть не стоит. Так что в мышцу. Пока подготовимся к следующему шагу, все и так поступит куда надо.

А что у нас далее? Так ампутация в полевых условиях. Все, как у батюшки военно-полевой хирургии, Николая Ивановича. Нет у меня условий ни для нормальной операции, ни тем более для всяких изысков. Режем по-мясницки, на уровне нижней трети бедра. Никакой культи формировать не буду, выживет до больницы, там и доведут до ума. А мне только вязать сосуды и отсекать лишнее. Минимум необходимого у меня есть: лигатура, зажимы, иглодержатель, иглы, скальпель. Вот пилы для костей нет, но тут вот прямо сейчас делать это незачем: вон тот торчащий отломок я и пинцетом уберу, он вроде как держится на честном слове, а остальное… как повезет. Повязкой прикроем, и рысью в больницу. В какую? Подумаем чуть позже, когда будет кого везти. Ну, с богом!

* * *

Помыл руки из склянки со спиртом, открыл коробку с инструментом.

– Зовут тебя как? – спросил я у провожатого, который так и стоял, открыв рот от изумления.

– Митькой… – почти прошептал парень.

– Ты как, не боишься, поможешь?

– А что делать надо? Я, барин, с людьми-с не особо…

– Поросят резал?

– Ага…

– Ты, Дмитрий, держи его, чтобы не дергался. А остальное я сам.

– Давай, Митька, ты плечи хватай, а я вот тут, за пояс, – предложил Александр Александрович.

Я обернулся. Куда только делся тот вальяжный господин, вещающий о граммофоне? Он вроде даже в плечах шире стал, не говоря уж о взгляде – собранном и жестком. Судя по его внешнему виду, строительный бизнес в Москве не для слабаков.

Я в сторону головы и не смотрел даже. Обколол, сколько смог, кокаином, смазал спиртом – и понеслось. Разрез, зажим, лигатура. И повторить. И еще. Хорошо, я за последние дни восстановил мелкую моторику вязкой узлов. Кузьма, тот точно подумал, что я свихнулся, глядя на длинные шнуры на спинках стульев. Даже одним пальцем неплохо получалось. Здесь, правда, таких мест нет, все открыто, но все же навык помог значительно ускориться с процедурой. Пара-тройка минут – и оттаскивайте. Останки ноги могут и потом откопать, похоронят как-нибудь. Это уже не мое дело.

– Давай на сани! – начал командовать Пороховщиков. – Куда повезем? В университетскую клинику? Тут версты две, не больше, домчим галопом минут за пять!

Я согласно кивнул и начал собирать разбросанные по зипуну инструменты.

* * *

Да уж, упряжка у Александра Александровича на зависть всем. И впрямь, до больницы доехали вмиг. В приемном покое объяснили ситуацию, и вскоре к нам вызвали хирурга. Пришел пожилой бородатый доктор в пенсне. Посмотрел на болезного – бледного, почти серого. Тоже, наверное, вспомнил Пирогова. Послушал мой отчет о проделанном на месте. Открыл повязку, осмотрел культю, покивал, мол, что делать, ясно. Впрочем, слова «если выживет» не произносил. Но и так понятно, что тут надеяться мало на что есть.

Как бы в подтверждение моих опасений Кирюха вдруг надумал умереть. Хватанул воздуха напоследок – и замер. Устал жить.

– Камфору! – закричал хирург.

Ага, прям сейчас он от твоего дыхательного аналептика оживет и начнет улыбаться. Пока этот масляный раствор всосется и подействует, патанатом не только вскрыть его успеет, но и пообедать после.

Подавив в себе желание завопить боевой клич «Реанимация!», я ринулся к кушетке. Ну-с, поехали. Тройной прием Сафара – одна секунда. Платок на рот – две. Начинаем дышать – три. Вдохнул два раза, с удивлением заметив, что экскурсия грудной клетки есть. Начал качать грудину. На счете «пятнадцать» вернулся ко рту, и… Сегодня Господь решил сходить в факультетскую больницу и продемонстрировать чудо, потому что Кирюха вдруг начал дышать самостоятельно. Надо же, а я уже переживал, что непрямой массаж сердца придется делать поаккуратнее, а то там под конец вроде хрустнуло немного.

Попробовал пульс на сонной артерии. Частит, конечно, но ровный, синусовый. И дышит хорошо, двадцать пять в минуту примерно. Для шока вполне хватает. Я скомкал платок и посмотрел, куда бы его выбросить. Использовать после такого я его вряд ли смогу. Нашел урну, а затем и открытую форточку в госпитальном коридоре – втянул в себя морозного воздуха. Курить, что ли, начать?

Вроде отпускает. Хотя еще потряхивает.

– Закурите?

Ко мне подошел давешний хирург, протянул раскрытый портсигар.

– Нет.

– Итак, коллега, что это только что сейчас было? Ну там, с увечным?

Глава 11

– Извините, не представился. Бобров Александр Алексеевич. – Очкарик убрал портсигар, протянул мне руку. – Заведую тут хирургией после отъезда Николая Васильевича.

Епрст, обалдеть и не встать! Вот это знакомство! Ну да, мы же на кафедре факультетской хирургии. Предыдущий начальник – Склифосовский. А передо мной… Человек, который сделал первый рентгеновский снимок в России!

– Баталов Евгений Александрович. А было… Я занимаюсь топографической анатомией… Точнее, занимался.

– …под руководством профессора Талля? Я вас, кажется, видел на кафедре.

– Да.

– Примите мои соболезнования.

Ну да, сейчас врачебный мирок маленький, все друг друга знают.

– Благодарю. Так вот. Профессор в госпитальной клинике проводил опыты во время операций. Если у пациента останавливалось сердце или дыхание, в некоторых случаях можно было восстановить сердечный ритм, нажимая на грудную клетку и вдувая воздух рот в рот. Ведь анатомически это весьма просто объяснить. Мы вместе думали о соотношении вдохов и нажатий на грудину и пришли к выводу, что два к пятнадцати будет довольно. Ну и там еще тонкости определенные…

– Да что вы говорите! – Бобров всплеснул руками. – Я ничего об этом не слышал!

– Профессор готовил статью на эту тему, но увы… – Тут уже я развел руками.

– С ней можно ознакомиться? Я так понимаю, этот метод способен спасти множество жизней.

– Разве что с выжимкой. Я еще только разбираюсь с архивом учителя…

– Да, да. Я все понимаю! – Бобров достал визитку. – Буду крайне признателен, если найдете для меня время.

– Обязательно!

Ну вот! Не зря рисовал комплект «три в одном». Бобров придаст реанимационному делу в России и мире такой пинок… Ведь скорой сейчас нет, хирурги – самые заинтересованные люди. А под шумок и прием Геймлиха заскочит в медицинское сообщество. Новые поколения студентов будут его учить с первого курса, к пятому что-то в голову да залетит.

Мы еще раз с Бобровым поручкались, и я, продолжая оттираться от крови, выполз на свежий воздух. А там меня ждали Пороховщиков с извозчиком из строителей. Курили, тихо переговариваясь.

– Ну что? – Александр Александрович тоже открыл передо мной портсигар. Правда, покруче, чем у Боброва, инкрустированный драгоценными камнями и золотом. Что это они все меня пытаются подсадить на табачную отраву?

– Спасибо, не курю, – покачал головой я. – Ваш Кирюха будет жить.

– Что это за жизнь без ноги? – буркнул Митька.

– Не мужское же достоинство оттяпали… – пожал плечами я, увидел, как на меня вылупился Пороховщиков, поперхнулся дымом.

– А что… бывает?

– На войне сплошь и рядом. Взорвался снаряд, осколком срезало, и все, дальше не пришьешь.

– Это почему же? – удивился Митька.

– Сосуды там мелкие, не состыкуешь их.

До микрохирургии столько же пехом и ползком, сколько и до антибиотиков.

– Не дай Бог! – перекрестился Пороховщиков. – Вам, Евгений Александрович, помыться бы надо!

– Да и вам тоже. – Я оглядел своих помощников. Кровь из артерии била, не разбирая направлений.

– В баньку?

– Есть тут рядом одна. – Я вспомнил про Калашникова и поминки. – Поехали, попросимся помыться.

* * *

Купец оказался прилично выпивший, как и его товарищи по сукну. Сам Зингер был уже забыт, женщины пели грустные песни. Нам были рады, освободили место во главе стола, налили штрафную. Калашников велел топить баню, сам накладывал нам кутью и прочую поминальную еду.

Пока насыщались, прослушали «Черного ворона», потом под ахи и охи сами рассказали о событиях дня. Пороховщиков послал насытившегося Митьку узнать, что там с разборкой рухнувших лесов и приехали ли родственники погибших работников, после чего, быстро обмывшись, уехал разруливать все дальше.

А я заглянул к Матрене, которая кормила ребенка. Дождался перерыва в процедуре, осмотрел парня. Пупок заживал неплохо, но хорошо бы его было чем-нибудь смазать. Типа классического йода. Которого нет. А что есть? Йодная настойка? Кажется, Пирогов использовал на войне. И тут кое-что у меня забрезжило в голове про зеленку.

– А есть знакомые красильщики? – поинтересовался я у Матрены, отворачивая от себя Макара, который почему-то именно в этот момент решил сходить по-маленькому

– Есть, как не быть, но это хозяин лучше знает, Наум Алексеевич. Я по дому, он на работе. Они там красят.

И правда, кто может знать про это, как не суконщики? Наверняка только что со специалистами за одним столом сидел. Я вернул облегчившегося на пол парня обратно матери, и та, ничуть меня не смущаясь, снова засунула ему в рот сиську.

Зеленка-то, вполне возможно, уже изобретена! Только вот используют ее как краситель. Про бактерицидные свойства никто не знает, но покапать в чашки Петри спиртовым раствором бриллиантовой зелени у меня рука не дрогнет. Вот только спрашивать сейчас точно не у кого, все пьяные.

– Батюшка, сделай для нас кое-что. Макарке крестный отец нужен.

– А я, стало быть, подхожу?

– Истинно так!

Тут было о чем подумать. Стать крестным у Калашниковых – это по нынешним временам почти родственником. Со всеми вытекающими последствиями. Как говорится, права и обязанности. Если идти в сторону йода, зеленки и прочего бактерицидного, надо будет ставить целый завод. Купец тут может оказаться небесполезным. А родственника кинуть побоится: к вере в Бога тут относятся на полном серьезе, атеистические времена еще толком не наступили.

Мне вспомнилась последняя фраза, что я прочитал в Библии: «…а если Христос не воскрес, то и проповедь наша тщетна, тщетна и вера ваша…».

Вот уж нет! Наша медицинская проповедь точно не тщетна.

– Надо с попом посоветоваться, – взял паузу я. – После Нового года зайду.

– Уж не бросай нас, батюшка! Молимся за тебя.

* * *

К вечеру, когда уже горели фонари, ко мне неожиданно заявились мои исследователи-химики. Кузьма, впустивший их, привычно ворчал о поздних гостях и производимой ими грязи. Возглавлял делегацию Славка Антонов. Именно он вошел в кабинет первым. За ним протиснулся Емельян Винокуров. Не знаю, с чем они там пришли, но в карты играть им лучше не садиться – оба просто лучились от довольства.

– Ну, выкладывайте свои новости, – предложил я им, когда мы расселись вокруг стола. – Кузьма, хватит под дверью стоять, самовар поставь.

– А что я опять не так делаю? – по-старчески ворча, побрел по коридору слуга.

– Вот, Евгений Александрович! – достал из кармана небольшую склянку темного стекла Емельян. – Полюбуйтесь! Пять грамм сульфаниламида!

– Да вы что! Получилось? Молодцы! – искренне обрадовался я.

Технология толком была неизвестна, только направление, а однако же получилось!

– Да, нагревали анилин с серной кислотой, сто девяносто градусов… – забубнил Славка. – Препарат номер восемнадцать. – Он достал из портфеля гроссбух и водрузил его на стол. – Вот, смотрите. – Парень быстро открыл обложку, всю в мелких пятнышках от капель кислоты, и пролистал страницы одну за другой. – Получена сульфаниловая кислота… Выделение, очистка… Ну, это можно опустить пока… Ага, вот, получен сульфаниламид!

Оба исследователя торжествующе уставились на меня. Вот как превозмочь это? Просто для ребят это открытие, а для меня – повторение лабораторной работы из кафедральной методички. Но послушаю, видно же, что известие о получении порошка не главное.

– Мы исследовали действие вещества на посевы микроорганизмов, – будто нехотя начал Антонов.

– Кокковая флора, включая возбудителя пневмонии, стафилококки, дифтерийная палочка, стрептококк… – влез не утерпевший Винокуров.

– И возбудитель холеры! – почти одновременно закричали они, после чего уже начали рассказывать, один перебивая другого, так что невозможно было разобрать, что именно.

– Подождите! – выкрикнул я и, когда они на секунду остановились, ткнул пальцем в Славу: – Давай.

– Подавление роста, – благоговейно произнес Антонов. – Иногда полное. Вот, у нас… – Он потянулся к гроссбуху, но Емельян выхватил его и, быстро пролистав, начал показывать протоколы.

– Вот, все записано, смотрите!

Если честно, я немного и сам обалдел. Непривычные к любому отпору микробы дохли даже на банальном стрептоциде! Судя по записям, эффект был как от антибиотиков резерва в мое время.

– Самовар, осторожно, – потревожил нас Кузьма, затаскивая пыхтящий «гаджет». – Бумаги уберите, сейчас горячее ставить буду.

– Так, брось, мы тут сами, – оборвал я недовольный бубнеж слуги. – На тебе пять рублей, – я достал из кармана бумажник, – быстренько метнись, купи нам коньяку хорошего, «Реми Мартен», к примеру…

– «Реми»? Барин, я таких слов не запомню, – возмутился Кузьма.

– Неважно, купи самого дорогого, вот тебе еще пятерка. – Я подал купюру и споткнулся в полный непонимания взгляд, потому что отдавать такие деньжищи за бутылку выпивки было выше любой фантазии. – И закусок хороших. Давай бегом, одна нога тут, другая там.

Если за выпивкой, то напоминать любителю хмельного не надо. Исчез Кузьма со скоростью просто неимоверной. Наверняка и себе шкалик купить не забудет.

– Слава, давай, разливай чай пока, – показал я на самовар. – Друзья, я вас поздравляю. Это, вне всяких сомнений, огромная победа. Но сами понимаете, это только начало работы.

Мои помощники согласно кивнули. Неплохо бы прямо сейчас получить хороший бонус, но куда там.

– Мы понимаем, – сказал Антонов, невольно поглаживая обложку журнала.

– Эти записи нигде не дублировались? – спросил я.

– Нет, – уверенно ответил Емельян. – С самого начала мы договорились и все черновики в конце дня уничтожали. Так проще, чем шифровать.

– Журнал не оставлять нигде, – велел я. – Сами понимаете, малейшее подозрение – и изобретение украдут, даже думать не будут. Не наши, так немцы или французы. Теперь о том, что делать дальше…

– Евгений Александрович, – тихо сказал Слава, – у нас деньги кончаются.

– Какой же дурак, – хлопнул я себя по лбу. – Извините, ребята. Сейчас, одну секунду. Вот, сто рублей на опыты…

Я раскрыл бумажник, выложил на стол деньги. Банкноты разлетаются стремительно, но дело того стоит. Вложил рубль – получил десять.

– Да мы… – начал Антонов.

– Это для начала. Потому что пора переходить к опытам на животных. Лабораторных крыс и кроликов бесплатно не раздают. Надо делать следующий шаг и определять необходимую дозировку. Понимаете?

– Конечно, методика известная, – подтвердил Слава.

– И осторожность здесь должна быть максимальной! Руки обрабатывать, лицо защищать! С возбудителем холеры работу прекратить! Разработайте программу очередности, обсудим. И вот еще… Вы собирали мне деньги, я помню… двести одиннадцать рублей. Я вам очень благодарен, вы меня тогда сильно выручили, но сейчас я начал работать и могу их вернуть.

– Да вы что, Евгений Александрович, как можно?! – вскочил Емельян. – От чистого сердца ведь!

Я покрутил чашку с чаем, задумался. Нет, надо возвращать.

– Так и я от того самого места, поверьте, – вроде достаточно убедительно ответил я. – Я ведь не прошу раздать деньги жертвователям, получится, что попользовался и вернул. Довольно тех, кому нужна помощь. Не знаю, на съем жилья, питание. Может, сапоги кому-нибудь не на что купить. Вам лучше знать. Уверен, у вас есть группа неравнодушных товарищей. – Я посмотрел на Винокурова, вспомнив, как он тогда чуть не на баррикады звал.

* * *

Что-то в мозгу проскользнуло во время разговора со студентами, но так быстро, что я зафиксировать эту мысль не смог. Ну а потом – коньячок французский пятизвездочный, очень достойный и вкусный, застольные беседы, планы на будущее и прочие интересные вещи.

С ребятами я так плотно впервые пообщался. Антонов, конечно, на земле крепче стоит, и мысли у него более приземленные. Исполнитель, дисциплинированный и упорный. Такой будет ставить один эксперимент за другим, не обращая внимания на отрицательный результат. Скажут ему проверять вещество с нарастающей концентрацией шагом в одну десятую процента, он и будет методично выполнять задачу.

А Емельян – тот, конечно, мечтатель. Хотя думы о всеобщей справедливости удивительным образом сочетаются с личным интересом. Так что можно не опасаться, что он препарат сдуру решит выставить для всеобщего бесплатного использования. Ладно, кто в двадцать лет не был коммунистом… Надеюсь, мозгов у него хватит.

Разговаривали мы обо всяком, в том числе и о том, как проникнуть в виварий и что сделать, чтобы там все прошло спокойно и без сюрпризов. Выпили и разошлись. Лабораторный журнал, по договоренности, оставили у меня. Целее будет.

И только утром та самая мысль оформилась во что-то толковое и вернулась. Я вспомнил, что встрепенулся на упоминании серной кислоты, а смотрел я на весьма выдающийся нос Славы. Сифилис, сера, пиротерапия. Пожалуй, куплю у Греции островов десять. И возле каждого яхту поставлю на всякий случай. Короче ста метров не предлагать. Потому что вот прямо сейчас можно стать баснословно богатым. Ротшильды в очередь стоять будут, чтобы ко мне в швейцары наняться. Или в горничные.

История простая. Кто-то, уже не помню фамилию, после Первой мировой вроде придумал лечить сифилис малярией. Спирохета, она нежная, при температуре сорок с копейками дохнет. И несчастным сифилитикам пихали в организм малярийный плазмодий, венерическая болячка на высоте приступа лихорадки проходила, потом клиента лечили хинином, и все становились счастливыми. Кренделю даже Нобелевку за это дело дали. Впрочем, за лоботомию тоже, уже другому, это не показатель.

А вот чуть позже решили, что малярия – это не совсем кошерная болячка, да и хинин помогал не всем. И изобрели супер-пупер лекарство сульфозин. Очень сложное в изготовлении. Учащийся третьего класса средней школы может с первого раза не справиться. И лечили сульфозином долго и успешно. А я не только название препарата помню, но и примерный состав. А значит что? Правильно. Можно написать письмецо безносой знакомой. Нет, не той, что с косой, а недавней, Бестужевой.

* * *

Утром в понедельник, окрыленный фармацевтическими успехами, я уже к девяти утра был в кабинете. Выделил себе часик поработать в тишине – без Кузьмы и бродящих вокруг котов. С последним вышла забавная история. На кураже с опытами я решил повторить один недавний странный эксперимент. Смазал валерьянкой щеки, лег и посадил на грудь Баюна. Тот, конечно, не будь дурак, начал лизать меня. А я все ждал: что произойдет? Вдруг очнусь еще где?

Это я по глупости, конечно, решился. Дескать, и море по колено, и эзотерические опыты могу ставить. Задним умом мы все сильны, потом сообразил. А ну очнусь в каком-нибудь паралитике-рабе в эпоху Древней Греции? Или вообще в чумного доктора заеду, в век так четырнадцатый, в Европу. Скинул удивленного мурмяу, помчался на работу, костеря себя за дурацкую удаль. Ожил, что называется.

А во врачебном кабинете меня уже ждали. Высоколобый, с хитрым прищуром мужчина, с почти казацкими усами-подковой. Посетитель в костюме-тройке расположился за моим рабочим столом, разложил на нем газетку и спокойно чистил револьверы. Те самые, что я экспроприировал у экспроприаторов.

– Как неаккуратно, Евгений Александрович, – попенял мне визитер. – Даже не обиходили оружие.

– Чем обязан? – поинтересовался я нейтрально.

Как себя вести совершенно непонятно. А ведь сейчас еще и Вика придет… Опасности «чистильщик» вроде бы не представлял, и я присел на стул рядом со столом.

– Это я вам обязан, Евгений Александрович! Так, глядишь, эти народоправцы начали бы стрелять, обывателей пугать, убили бы кого… А вы как их ловко, на раз-два-три! Не хотите к нам на службу? Ах, извините, я не представился. Зубатов Сергей Васильевич, чиновник по особым поручениям по Охранному отделению.

Ой… Вот и охранка пожаловала. Да еще револьверы сразу нашла! Но если мы тут вдвоем и нет рядом жандармов в синих мундирах… Может, не все так плохо?

– Я все больше по медицине, знаете ли…

– Знаю! – с жаром произнес Зубатов, завернул разряженные револьверы в газету, ссыпал патроны в карман. – А знаете ли вы, сударь, что по установлению двадцать-восемнадцать от шестого декабря восемьдесят второго года все медицинские работники обязаны сообщать в охранное отделение о подозрительных пациентах?

– Собирался! – Я приложил руку к груди. – Ей-богу, собирался. Но тут у Пороховщикова леса обвалились, рабочие побились, покалечились. Закрутился, забыл.

– Что-то слышал, – покивал Сергей Васильевич, внимательно на меня посмотрел. – Это хорошо, что мы этих ухарей быстро нашли и взяли, а натвори они чего? На вас бы грех повис!

Я промолчал. А о чем тут говорить? Завсегда власть требует от врачей стучать на подозрительные случаи в практике. Мой же случай был криминальнее некуда.

– На первый раз я закрою глаза на ваши вольности. – Зубатов погрозил мне пальцем. – Но уж и вы, Евгений Александрович, лечитесь от своей забывчивости. Договорились? По рукам?

Я увидел, как мимо окошек полуподвала мелькнуло женское платье. Вика!

– По рукам.

Глава 12

Если день не задался, пиши пропало. Вика, конечно, оживила обстановку, внесла в унылую, затхлую атмосферу врачебного кабинета, отравленную еще и миазмами охранки, свежий ветер молодости и красоты. Это подействовало даже на Зубатова. Тот подскочил с моего кресла, поклонился девушке.

Что делать, пришлось познакомить Талль с московским гэбистом, вести светские разговоры про погоду, наступающий Новый год. После того как Зубатов откланялся, мне пришлось отвечать еще и на сотню вопросов Виктории, купаться в фонтане ее эмоций. А как же, после того момента страсти мы толком и не разговаривали. Некогда все. А еще говорят, что жизнь сейчас неторопливая. Врут и не краснеют.

Моя помощница поначалу как-то почти официально ко мне обращалась. На «ты», но и всё. Смущалась? Не знаю даже. Но все до того момента, когда мы случайно столкнулись. Вика остановилась и положила мне руки на грудь. А потом сразу же, безо всяких прелюдий, поцеловала. Я ответил так же, не каменный. И вот после этого она вроде как растаяла, начала болтать всякую ерунду и носиться по нашему кабинету, то и дело прикасаясь ко мне. Эх, молодость! Надо бы озаботиться вопросами предохранения и прочего. А то вот так нежданно-негаданно, и…

А потом пришел бомж. Натуральный дурнопахнущий бездомный в грязном, рваном тулупе, с засаленной бородой до пояса. Да, есть у нас час приема для неимущих, и не каждый день, раз в неделю, но как-то он обычно не особо популярен у населения. А тут – нате, получите. Да еще и не по расписанию.

– Где тут дохтур?

– Я доктор. А ты кто?

– Ванька-цыган. С Хитровки.

Бомж проковылял до кушетки, начал стягивать валенок. Амбре пошло такое, что я уже пожалел о своем сарказме с миазмами охранки. Нормально пахнут царские комитетчики, одеколон, все дела…

Вика умоляюще смотрела на меня слезящимися глазами, прикладывая надушенный платочек к носу. А что я могу сделать? Выгнать? Да его пока вытаскивать будешь, извагдаешься сам так, что кабинет надо будет закрывать на дезинфекцию. Эх, его и так придется мыть…

– Как же ты с Хитровки сюда дошел? Тут чистый район.

– Были бы у нас дохтора, не тревожил бы. А так… Пришлось пробираться. Уж сил нет, как нога болит.

Я присмотрелся к Ваньке. Ну да, что-то чернявое, цыганистое в нем было. А вот чего у него не было, так это зубов во рту, только пара клыков и распухшие десны. Похоже, цинга.

Тем временем бродяга снял валенок, размотал портянку. Ну да, все как мы любим: покрасневшая шелушащаяся стопа и щиколотки, черные пальцы. Гангрена.

Я нацепил маску, очки, преодолевая брезгливость, подошел ближе, потрогал пинцетом ногу в разных местах. Хорошая новость: гангрена сухая. Плохая новость: Ваньке нужна ампутация. Колено сохранит, но все, что ниже…

– Виктория, посмотри. – Я подозвал к себе жестом девушку. – Вот различие сухой и мокрой гангрены…

Черт, да она сейчас опять в обморок грохнется. А как иначе учить?

– Влажная гангрена, в отличие от сухой, имеет противоположные признаки. – Я постучал по ноге, послушал звук. – Развивается из-за закупорки сосудов очень быстро. Обязательно с инфекцией. Орган приобретает вид трупного разложения: увеличивается в объеме, становится сине-фиолетовым или зеленоватым. При нажиме слышен специфический звук. – Я нажал руками на стопу, Ванька ахнул. – Он называется крепитация. Будто снег под ногами хрустит в морозную погоду. Ткань наполнена сероводородом, издает неприятный гнилостный запах.

Вика успела добежать до рукомойника, туда ее и вырвало.

– Тут ничего подобного нет, – продолжил я невозмутимо. – Поэтому гангрена тут сухая, вялотекущая.

– Уж больно мудреные слова ты говоришь, дохтур. – Ванька почесал голову, и на пол упала парочка вшей.

Ну вот, теперь и самим надо будет обеззараживаться. У него в волосах, да и не только, наверное, их килограмм собрать можно.

– Температура есть? – поинтересовался я у бродяги.

– Шо?

– Жар есть? Виктория, дай, пожалуйста, градусник.

Талль себя преодолела, выпила воды. Открыла пошире форточку, дала мне термометр.

– Днесь ломало всего, да. – Ванька опять почесался. – Но мы привычные.

– Обморожений не было?

Цыган задумался.

– Было дело. Пьяный из «Каторги» шел, упал. Спал в сугробе. Валенок, кажись, слетел.

«Каторга» – это, похоже, какой-то хитровский кабак.

– Ну вот и ответ, откуда гангрена.

Я посмотрел на градусник. Температура высокая, почти тридцать восемь, пациента всего подергивает. Или это от укусов вшей? Поди разбери.

– В больницу тебе надо. Там… Короче, ногу отрежут.

Это заявление не произвело на Ваню никакого впечатления. Он как сидел, почесываясь, так и продолжал.

– Слышишь? В больницу иди.

– Эх, дохтур, да кто ж меня туда пустит-то? Залох шесть рублев серебром.

– Бездомных лечат в Первой Градской на набережной, – вышла из ступора Виктория. – И в Сокольниках. Больница братьев Бахрушиных. Туда иди!

– Может, пилюли какие дашь, дохтур?

– Нет от этой болезни пилюль.

И в будущем не будет. История одного молодого профессионала от фигурного катания не даст соврать.

– Значица, резать? А тута нельзя?

Ответить я не успел. В кабинет вошел мрачный Блюдников. Снял шапку из мерлушки, отряхнул ее. Потом увидел бомжа и крикнул:

– Как ты смеешь шастать сюда, на мой участок, шинора! Коновалов, выведи это прочь!

Деловито зашел городовой, наверное, сопровождающий начальство для солидности. Не выражая никаких эмоций, деловито, без особых разговоров, схватил Цыгана за шкирку, потащил к двери. Ванька только и успел подхватить свой валенок, как его выпнули прочь из кабинета. Я даже не успел дернуться. Однако жестко тут все! Вот так взять человека и вышвырнуть на улицу. Я просто не знал, как реагировать на такое.

– Что значит шинора? – тихо поинтересовался я у Вики, раскрывая окна. Хотя бы от запаха избавимся.

– Кажется, проныра, – ответила девушка, наливая из ведра воду в рукомойник. – Я слышала голос Кузьмы в приемном. Позову его помыть пол и… вообще… убраться.

– Позови.

Блюдников раскланялся с Талль в дверях, прошел к столу, сел на стул, распахивая шинель:

– Дело-то неладное, Евгений Александрович.

– Что-то с супругой? Кашель усилился?

– Нет, все слава Богу, – пристав перекрестился. – Покража случилась.

– А я-то тут при чем?

– Так ваши-то деньги украли, сбор, что устроил батюшка Серафим. Или он не говорил?

Вот это номер… Я уже и махнул рукой на обещание собрать с арбатских тузов денег. Мало ли кто там что обещал, а оно вон как повернулось…

Оказалось, на собранное вспомоществование позарился один из организаторов. Купчина и даже местный церковный староста, захватил денежки и уехал с любовницей.

– В Париж? – зачем-то спросил я.

– Почему Париж? – удивился пристав.

– А куда еще с любовницей бежать? Украл, выпил, в Париж, а потом – в тюрьму.

– Хм, может, и так, – рассудительно промолвил Блюдников.

– Какая сумма? – поинтересовался я.

– Две тысячи рублей, – ответил пристав. – С гаком.

– Гак большой?

– Триста шестьдесят.

Большие деньжищи. Богатый район.

Я как услышал про денежки, сразу мечты начал возводить, что найму фельдшера из отставников, чтобы Вика только бумажной работой занималась, закуплю автоклав, которые, как оказалось, тут вполне уже продаются. Биксы заведу, закажу перчаток на фабрике резиновых изделий… Науку бы двигать начал, написал для начала статью о реанимации. Потом произвел опыты с группами крови… А в первую очередь – ту самую губозакаточную машинку, потому что кто же теперь соберет доктору по второму кругу такую сумму? И такая злость меня охватила, прямо не передать. Не на себя бы потратил, на медицину!

Взяв с меня заявление, Блюдников ушел, а я всё печалился. Вот что стоило этим ухарям отдать мне денежки немного пораньше? А теперь… Придется зарабатывать самостоятельно.

– Здравствуйте, – прервал мои мечты уверенный голос у входа. – Могу ли я видеть доктора Баталова? Это вы, я не ошибаюсь?

Мужчина, лет тридцати с хвостиком, пожалуй, но франтоват, усики напомажены, одеколоном пахнет весьма интенсивно, что в смеси с невыветрившейся бомжатиной дает довольно сильный эффект. И лицо такое… красное, вспотевшее. Бежал, что ли?

Нет, явно прохиндей какой-то. Очень уж развязно ведет себя. Подошел, не дожидаясь разрешения, снял пальто, котелок, уселся на стул. Неужели уже существует сетевой маркетинг, и нам будут впаривать косметику и пылесосы? Или свидетель Иеговы местный? Ну, таких я к отцу Серафиму сплавлю.

Но я промахнулся, ничего нам продавать не пытались, религиозной литературой перед носом не размахивали. Посетитель достал из кармана визитку, протянул мне. Синявский Виктор Игнатьевич, репортер, газета «Новая жизнь». Тут же оказался расстегнут портфель, и оттуда на стол перекочевал видавший виды блокнот, а в руке у акулы пера появился карандаш.

– У меня задание от редакции, уважаемый Евгений Александрович, осветить вашу роль в досадном происшествии, которое вчера произошло на стройке по улице Пречистенке…

– Без разрешения Александра Александровича Пороховщикова ничего освещать не буду, – твердо заявил я, отодвигая блокнот подальше от себя и выкладывая сверху визитку, которую продолжал держать в руках.

– Так он меня к вам и направил. Как же, ведь он и есть издатель и главный редактор нашей газеты, – ответил журналюга и снова пододвинул картонный прямоугольничек ко мне. Будто взять его – значит согласиться сразу на все. Душу продал.

– Тогда другое дело, – хмыкнул я. – Задавайте вопросы.

– Давайте с самого начала, расскажите, как было.

Я задумался. Уж очень оперативно АА прислал журналиста. Может, пытается отмазаться от властей за аварию на производстве, осветить все в нужном для себя ключе? Что же… Не будем ему мешать в этом и даже подыграем.

– Я был в гостях у господина Пороховщикова, когда прибежал посыльный, сообщил о происшествии. Рухнули леса, завалило рабочих. Александр Александрович от моей помощи не отказался. На месте был пострадавший, Кирилл вроде его звали. Оказал посильную помощь, доставили в больницу. Живым!

Синявский свои гонорары в «Новой жизни» не просто так получал. Его интересовало абсолютно все, и о чем мы беседовали, когда прибежал посыльный, да как тот был одет, да на чем ехали, сколько это времени заняло… Откуда-то репортер знал и о методах реанимации, которые я применил. Вцепился, словно клещ.

Я отвечал, время от времени посматривая на застывшую в дверях Вику, она ведь ничего этого не знала. А журналист без устали строчил в блокноте, задавая новые и новые вопросы. Оказалось, прежде чем прийти ко мне, он побывал и на стройке, и даже в больнице, где получил довольно много информации о происходившем в приемном покое. Уж не знаю, что он там напишет, но вымотал он меня порядком.

Виктор Игнатьевич уже собрался уходить, когда я его тормознул. Лицо у репортера продолжало оставаться красным, а ведь мы уже полчаса сидим спокойно на месте, разговоры разговариваем. Я дождался, пока Кузьма протрет кушетку от бомжатины, попросил пересесть туда репортера.

– Это еще зачем-с? – удивился Синявский.

– У вас бывает, что болит голова?

– Каждый день мучают мигрени.

– А черные мушки перед глазами не мелькают?

– Даже сейчас их вижу.

«Так. Эге, угу, ага. Вот что вызнала яга…»

Похоже, у Синявского артериальная гипертензия. Вот только проверить это можно будет только годика через два, или когда там Рива-Роччи прицепит манжету к ртутному манометру. Можно, кстати, и самому сделать, не велика наука. И ждать, когда там Коротков придумает стетоскопом звук над лучевой артерией слушать, тоже смысла нет. Насчет итальянца не знаю, а нашему парню именную стипендию организую или еще как-то помогу. Ладно, с этим потом решим.

– Похоже, у вас повышенное давление крови, – выдал я корреспонденту.

– И что теперь? Мне угрожает что-то? Проверить как? – Он сразу начал засыпать меня кучей вопросов.

– Давайте по порядку, – остановил я этот фонтан. – Угрожать может, и весьма: порвется сосудик под давлением, оттуда начнет кровь изливаться. Хорошо, если в носу, тогда только рубашку испачкаете…

– Бывало такое, – вздохнул сразу потерявший энтузиазм Синявский. Похоже, у него включилась фантазия на тему, где может рвануть сосуд и что после этого будет происходить.

– А в голове – апоплексический удар. Настоящий, не табакеркой. В сердце… Сами представить можете…

– Проверить как? – вновь спросил Виктор Игнатьевич. – Вдруг у меня другая болезнь, и вы ошибаетесь?

– Есть метод, он, правда, из сферы фокусов больше. Но попробовать можно. Без гарантии. Хотя тут и проверять нечего, вон, у вас капилляры в глазах полопались. Видели в зеркале?

Журналист кивнул, но сдаваться не собирался.

– Давайте ваш метод уже.

– Снимайте пиджак, вон туда, на вешалку.

Франт, в крови у него такое, точно! И дамский угодник! Ишь, тут ему рассказывают, что умереть может, а он встал, пальто, сложенное на коленях, держал вместе с котелком, элегантно расправил, слегка поклонившись Вике. Пиджак снял, будто в модных показах всю жизнь подрабатывал. Сел, спросил:

– Что теперь?

– Закатайте рукав до локтя.

Пока Синявский освобождал руку, я рылся в ящике стола. Была ведь линейка с метрической разметкой, видел! Ага, вот она. С одной стороны – тридцать сантиметров, с другой – семь вершков. И нашим, и вашим.

– Теперь что?

– Наверное, лучше к столу пересядьте, тут удобнее будет.

Хмыкнув, Виктор Игнатьевич пересел назад. Я нашел на запястье точку, где пульс слышен лучше всего. А самое главное забыли!

– Перстень давайте. Измерение правильное только своим. И еще книгу подложим, чтобы предплечье на уровне сердца располагалось.

С трудом стащив с пальца перстень с небольшим черным камнем, журналист подал его мне.

– Извольте.

– Так, теперь вот сюда ниточку, завяжем… Держите, – подал я ему получившийся маятник.

– А дальше?

– Смотрите! – Я приложил линейку нулем к той самой намеченной мною точке на запястье и велел: – А теперь медленно ведите кольцом на высоте пары сантиметров… вершка, если вам удобнее… не спешите… Нет, пусть сначала остановится…

Уж не знаю, что в методе научного, наверное, ничего, но в молодости мои приятели таким образом иногда дурили головы барышням, а один так и вовсе уговорил проводницу плацкартного вагона довезти его до Твери.

Наконец, все началось. Синявский, сосредоточенно глядя на кольцо, начал вести его над линейкой. Что-то не так, маятник закачался буквально сразу, сантиметра два всего. Если верить специалистам, то диастолическое давление у него двадцать миллиметров? И почему он не в реанимации? На велогонщика журналист тоже не похож.

– Виктор Игнатьевич, дорогой, выдохните, – остановил я его. – Надо расслабиться, а то ничего не получится.

Вторая попытка дала результат десять сантиметров. Похоже на сотню. Для гипертоника довольно типично. Ладно, продолжим фокус. Сказать можно что угодно, сейчас мы как в преферансе: кто пулю пишет, тот и выигрывает. Главное, умное лицо сделать. Тем более что даже нормальных цифр артериального давления почти никто в мире не знает. Надо только, чтобы маятник качнулся дважды, с перерывом.

В итоге все прошло как по маслу. Второй раз маятник закачался примерно на пятнадцати сантиметрах. Я объявил процедуру законченной.

– Что скажете, доктор? – спросил Синявский. – Сработало?

– Да, – ответил я, стараясь не засмеяться. – Как я и говорил, у вас повышенное кровяное давление. Сто пятьдесят на сто миллиметров ртути. Беречься нужно, Виктор Игнатьевич… Вот перстенек ваш, в целости и сохранности. Наденьте лучше сразу, чтобы не потерялся.

– А лекарства, порошки какие, пилюли?

– Гм-м, надо подумать… Раувольфию попробуйте, корень… – Это я начитался справочников Зингера. – Мочегонный сбор какой-нибудь. Ну и главное – пиявки. На затылочную область. Лечение пиявками – дело надежное, проверенное. Еще древние греки этим занимались.

После того как озадаченный Синявский ушел, на меня насела Вика.

– Неужели у пациентов можно измерять не только пульс, но и давление?! Papa ничего про это не рассказывал!

– Выходит, что можно, – пожал плечами я. – Но методика, конечно… несовершенная.

– А мне… Мне ты можешь померить?

Я выглянул из кабинета в комнату ожидания. Там никого не было – пациенты праздновали. Кузьма, заработав свой полтинник, ушел домой.

Заперев дверь, я подошел к девушке, потянул завязки халата.

– Ты же понимаешь, чтобы измерить давление, его надо сначала поднять?

Зрачки Вики расширились, она облизнула губы.

– Правда?

– Правда!

Я прижал девушку к себе, впился в ее раскрытые губы. Халат уже сам упал на пол.

Глава 13

Новый год вышел просто ударным. В буквальном и переносном смысле. Сначала мы с Викторией поехали кататься по городу, остановились на Красной площади. Елка у Спасской башни была украшена разноцветными игрушками, гирляндами и свечами. Веселые поддатые москвичи, мягкий пушистый снег, радостные лица… Все это создавало неповторимую атмосферу праздника. Мы отлично провели время, играя в снежки и катаясь на санках с ледяных горок, которые были сделаны рядом с елкой.

Затем отправились в ресторан «Славянский базар», на Никольскую. Сам бы я подумал раз двадцать, прежде чем идти в такое место, но ставший моим ангелом-хранителем Пороховщиков сам предложил мне поход туда. Что стоит владельцу устроить хороший ужин для своего знакомого? Особенно если вместе с ним участвовал в уличной ампутации нижней конечности?

– Даже слышать не хочу отказ, дорогой Евгений Александрович! – заявил он. – Скажете метрдотелю свою фамилию, все устроят в лучшем виде! Это мое поздравление вам на новый год!

Мы и пошли. Решили наплевать на возможные пересуды. Меня они как-то не очень тревожат, но дама… даже настояла. Напомнила, что в кофейню мы уже вместе ходили, и дегтем после этого ворота никто не мазал. Вике я о презенте от Александра Александровича не рассказывал, и она вместе со мной слегка уронила нижнюю челюсть, глядя на чугунные столбы, помост со всякими финтифлюшками, хрустальные люстры, золоченые ручки и прочие изыски. Сюда и вправду как в музей ходят. Есть на что посмотреть: официанты во фраках, метрдотель в мундире похлеще генеральского, публика в дорогих туалетах, посуда будто из королевского дворца… Красота!

Пароль сработал, и нас провели к столику, расположенному хоть и не в центре зала, но близко к нему. Я поначалу почувствовал себя слегка не в своей тарелке, костюмчик… не Бриони, короче. Без заплаток, но простой. А потом подумал: а с какой радости меня должно волновать мнение каких-то расфуфыренных тузов, которых я даже не знаю? Спину попрямее, взгляд поувереннее – и вперед.

Меню… Ну что сказать о многостраничном произведении каллиграфического искусства на мелованной бумаге? Хочется читать и читать. Но выбрать из этого великолепия затруднялись. Я решил всё просто: велел стоящему в полупоклоне официанту нести что повкуснее, и две порции. Вот нам и принесли сборную солянку на первое, скоблянку на второе, осетрину в сметане, расстегаи с грибной икрой и тартины с телячьим мозгом (удивительно вкусная, как оказалось, штука). И еще кучу всякого добра. Из напитков скромно взяли бутылочку шампанского. От «журавлей» (коньяка в пафосном графине, который потом выдавался гостю на память) отказались.

Поначалу я на все это гастрономическое безумство смотрел с опаской: как по мне, никакой мезим с этим справиться не поможет. Тем более что его и нет еще. Но мы потом втянулись. Начали с горячих закусок, отдали дань холодным, салатам, после чего плавно перешли к первым и вторым блюдам. И запивали это добро игристым вином из провинции Шампань.

– Ты очень необычный человек! – От шипучки девушка раскраснелась, достала веер, принялась им обмахиваться.

Тут-то я и понял хитрую прическу Талль, из которой было специально выпущено несколько прядей. Натуральная женская магия: нас все разглядывали, любуясь красотой Виктории.

– Давай провожать уходящий год! – Я подозвал официанта, попросил еще бутылку «Вдовы Клико». – У нас у обоих было много плохого, пусть все останется в прошлом. Возьмем в новый год только хорошее!

Виктория слегка опьянела, попросила отменить заказ со второй «Вдовой». Посмешил ее анекдотом про то, как Клико, наблюдая разграбление погреба казаками во время войны с Наполеоном, заметила, что «сейчас они не платят, но обязательно заплатят потом». Так и случилось: шампанское Клико стало одним из самых популярных напитков в России. Винодельня нынче получает огромные доходы.

После ресторана Талль захотела пройтись к Большому театру, посмотреть на аристократов, что собираются на новогодний бал. Попасть туда было главной мечтой девушки.

– Слушай, ну зачем тебе эта ярмарка тщеславия? – Мне совсем не хотелось изображать из себя массовку перед входом в театр. – Наряды ты все равно не увидишь, они под шубами. Хочешь толкаться с извозчиками?

С трудом, но убедил девушку отказаться от затеи: пришлось пообещать достать приглашение на следующий год. А себе я поставил в памяти галочку: надо будет разучить все эти вальсы, польки и мазурки. С письмом я худо-бедно начал справляться, в роль врача тоже, считай, вжился. Осталось научиться танцевать и фехтовать.

Уже на выходе из ресторана случился паршивый инцидент. В дверях пьяное бородатое мурло в черном длиннополом сюртуке толкнуло Вику. Я пропускал девушку вперед, а навстречу перло, покачиваясь, это уродство в шляпе. Еще и матерно ругаясь.

Я успел подхватить ахнувшую девушку, а сам поставил подножку бородачу. Который даже и не думал останавливаться.

– Епифаний Кузьмич, как же так?! – К громко упавшему мужику бросился швейцар с улицы, я помог утвердиться на ногах бледной Вике.

– Меня?! Купца первой сотни?! – Бородач встал, протянул ко мне свои лапища. Он был меня выше на голову, да и в плечах был пошире.

И вот тут-то и пригодились уроки ушу. Я дал себя схватить за отворот пиджака, подтянуть ближе к воняющей сивухой роже, после чего резко ударил по ушам. Ладошками-лодочками. Это произвело ошеломляющий эффект на купца. Он схватился за голову, присел.

– Женя, не надо! – Вика схватила меня за руку.

Черт, как не вовремя. Пришлось добивать пьяницу прямым ударом ноги в лицо. С выносом колена, все как учил Ли Хуан. В спине что-то хрустнуло, я уже приготовился к уколу боли, но нет. Все прошло удачно. Мой штиблет всей поверхностью вошел в лицо Епифания, того отбросило назад, на руки подбежавших официантов.

Шум, гам, суета. Из зала начали выглядывать гости ресторана, выбежало еще несколько официантов.

– Полицию вызывать будем? – Я повернулся к невысокому лысому метрдотелю, что стоял ни жив ни мертв рядом с гардеробом. Он открывал рот, порываясь что-то сказать, потом закрывал его.

– Я так и думал, что не будем.

Официанты тем временем удерживали качающегося купца, прикладывая к его окровавленному лицу белые полотенца-ручники. Похоже, я сломал ему нос.

– С наступающим вас! – Я подхватил впавшую в ступор Талль под руку, повел к двери.

Девушка механически переставляла ноги, то и дело поскальзываясь на мостовой. Пришлось крепко ее держать под руку. Извозчика брать не стал, надо было выработать выплеснувшийся в кровь адреналин прогулкой, тем более что возле Александровского сада все выглядело чудо как хорошо, опять шел небольшой снежок, окна пестрели звездочками изморози.

– Как… как ты мог ударить этого господина?! – Вика наконец пришла в себя.

– Он толкнул тебя, – пожал я плечами. – Как, скажи на милость, мне надо было защитить твою честь? На дуэль вызвать этого пьяного купчишку? Не господин он, быдло!

– Ну почему же сразу на дуэль?

Вика задумалась. Потом потрогала мои руки, помяла ладони:

– Это тебя китайцы научили? Я чувствую, что есть мозоли на костяшках.

– Это я бью на занятиях по мешку.

А еще по макиваре, набиваю ребра ладоней на специальной деревяшке. Впрочем, Вике знать все детали не обязательно.

– Я тоже хочу заниматься этим твоим ушу!

– Оно не мое.

Я задумался. Эмансипация в мире набирала обороты, женщинам дозволяется все больше и больше. Но махать ногами в каретном сарае? Нет, точно не поймут.

– Посмотри на мои руки еще раз. – Я показал ладони с синяками. – А ведь я хирург! Для меня пальцы – это все. А еще синяки по всему телу, ушибы и растяжения. Это из легкого. Возможны переломы.

– Зачем же это тебе? – ужаснулась Вика. – Тебе надо беречь руки!

– Мне тебя надо беречь. – Я кивнул назад, в сторону «Славянского базара».

Вика сильно покраснела, посмотрела на меня влюбленным глазами.

– Ну и себя тоже. Впереди очень тяжелые времена.

– О чем ты?

И что я тут ей могу рассказать? Про неудачную Русско-японскую войну с вишенкой на торте в виде Цусимы? Там погибнет большое количество детей и внуков аристократии. Трещина появится не только между народом и элитой (эта пропасть всегда была в России), а между знатными фамилиями и двором. Николай же, увлекаясь различным спиритизмом и приближая к себе всяких мошенников-распутиных, этот раскол только увеличит.

Про то, что Русско-японскую войну страна проиграет, потеряет Порт-Артур, часть Сахалина, а главное, десятки тысяч солдат и матросов, которые будут убиты, контужены, ранены?.. С фронта домой вернется огромное число покалеченных людей, озлобленных, со сломанной судьбой, которые, как оказалось, еще и дома никому не нужны.

Про революцию пятого года? Вот тут, прямо на московских улицах, по которым мы идем, будут стоять баррикады, литься кровь. Ведь сейчас идут последние годы спокойной жизни. Старт падению в пропасть даст Ходынка. В народе будут шептаться, что царь-то так себе, пока возят на ломовиках тысячи погибших, Николай танцует на балу у французского посла. Ах, он же с черным бантом танцует! Ну, это, конечно, все меняет. Потом эстафету примет Первая мировая с революцией. Тут, как говорится, уже без комментариев.

Что тут можно сделать, чтобы самому не сгинуть и близких людей спасти? Заниматься кунг-фу и побить всех злодеев? Не смешно. Глобальные общественные процессы перемалывают в труху целые нации. Уехать? Куда? В Австралию? Какие же капиталы надо иметь, чтобы устроиться в чужом обществе, встроиться в него, не дать себя сожрать местным акулам капитализма? Считай, вторую жизнь надо начинать. А по моей личной истории, так и вовсе третью.

– Ты готовишь хорошо?

– Прости, что?

– Ну вас же в пансионе учили готовить?

– Учили. Но мы только что говорили о тяжелых временах… – Вика даже остановилось, заглянула мне в лицо, мол, все ли со мной нормально?

– Есть способ их облегчить. Тяжелые времена.

– Какой?

Я оглянулся, разглядывая местность. Хитрюга Талль, пока я вещал о судьбах мира, потихонечку развернула меня и по Моховой почти подвела меня к Большому театру.

– Морковный суп.

Вика приложила ладошку мне ко лбу.

– Вот не пойму с холода, жар у тебя есть или нет?

– В архиве твоего папы есть старое письмо, – я убрал руку от лба. – Успокойся, жара нет, я не сошел с ума. От земского доктора Гладышева из Тамбовской губернии. Он утверждает, что если отварить полтора фунта моркови девяносто минут, потом протереть ее в пюре, добавить три грамма соли и залить все кипятком, то такой суп лечит диарею. В том числе у холерных.

– Ты шутишь? Простой суп?

– Да. Если это правда, а проверить действие легко, то это большое подспорье врачам, что работают с болезнями желудочно-кишечного тракта. Понос очень быстро обезвоживает организм, он теряет силы, чтобы сопротивляться бактериям.

Знаменитый суп Эрнста Моро в свое время совершил прямо переворот в лечении диареи. Его использовали вплоть до середины двадцатого века, когда появились эффективные лекарства в таблетках. В каждой больнице на кухне стоял бак с готовым морковным пюре, и как только поступал сложный пациент с поносом, ему первым делом давали тарелку с оранжевой похлебкой.

– Конечно, я смогу сварить такой суп. Прямо сегодня!

О, как загорелась…

– Сегодня не надо, – засмеялся я. – Новый год же…

* * *

Празднование у Таллей стало моим бенефисом. Пока все наливались шампанским, поднимали тосты у елки, слушали, как Виктория играет на пианино вальсы, я работал. Вот буквально упахивался. Сначала поймал Россолимо.

– Григорий Иванович, я вам обещал монографию по лечению травм позвоночника. – Я протянул стопку листов с иллюстрациями. В последний момент я вспомнил про петлю Глиссона и жесткий воротник Шанца на шею. Его вполне можно было сделать из картона, обшив чем-нибудь мягким. Воротник пригодится еще и для травмированных в скорой помощи – так сказать, два в одном.

Заведующий кафедрой внимательно изучил мои рисунки, пробежал глазами текст. Закурил папиросу, начал все перечитывать по второму кругу.

– Это отлично пойдет в журнал «Врач» к Манассеину, – выдал заключение грек. – Хотя нет, он зануда, всю кровь выпьет. Договорюсь в «Практическую медицину» к Герцентшейнуд. Да, так и поступим, там все быстрее опубликуют. Может, уже весной. Я сам выступлю рецензентом, тем более что вы нынче не работаете в университете, и никто слова не скажет.

Ага, это он про конфликт интересов.

– Воротник, воротник… – Россолимо вертел в руках лист с рисунком фиксатора для шейного отдела. – Я слышал, только между нами, Евгений Александрович…

Россолимо подхватил меня под руку, отвел к горящему камину, на столешнице которого стоял кувшин с горячим пуншем. Мы налили по чарочке, чокнулись.

– …разумеется, я знаю, что такое врачебная этика! – заверил я заведующего.

– В Москве был проездом лейб-медик царской семьи профессор Тихомиров. Его величество беспокоится насчет приступов мигрени Александры Федоровны. Уже перепробовали все средства: и компрессы, и мази с лавандой и мятой…

Хм… Значит, Боткин еще не стал лейб-медиком Николая?

– И что же… Вы думаете, тут возможно ущемление какого-то шейного нерва? – заинтересовался я. – А воротник поможет снять это ущемление?

– Почему бы и нет? – пожал плечами грек. – Что мы теряем? Давайте изучим вопрос. Я попробую набрать пациентов с шейными недугами и мигренями, дадим им поносить такой воротник. Как вам в голову-то пришла подобная идея?

– Когда лежишь прикованный к кровати целый день… – Я пожал плечами, сделал грустные глаза.

– Да, да, вы правы, собственная болезнь очень способствует…

– Боль еще больше способствует, – прервал я со смехом Россолимо.

* * *

Второй моей «жертвой» стал Бобров. Сан Алексеичу я притащил обещанную инструкцию по реанимации. Тоже с картинками.

– Проверять гипотезу профессора Талля и статью по итогам писать вам, – развел я руками, стараясь не расплескать пунш. – Боюсь, я сейчас весьма занят частной практикой… На научную работу совсем не остается времени.

– Зря, доктор, очень зря! – попенял мне не вполне трезвый хирург.

Бобров тоже курил без остановки – пиджак был засыпан пеплом. Однако Сан Алексеич сумел собраться, прочитать мои выкладки. Долго чесал в затылке.

– Это надо в «Вестник практической медицины». Но после тщательной проверки. Есть у меня несколько плановых операций…

Бобров достал из внутреннего кармана записную книжку:

– Ага, вот. Голицын двадцатого января, холецистэктомия. Двадцать второго – Стечкин, иссечение грануляции. Вы, сударь мой, заглядывайте к нам в хирургию. Сразу мойтесь и будьте готовы. Я распоряжусь проводить операции в анатомическом театре, предупрежу коллег. Если кто-то соберется умереть, будем пробовать вашу методу. Разумеется, все будет оплачено.

– Не мою методу, профессора Талля.

Бобров покивал:

– Разумеется, мы не забудем о его вкладе!

* * *

Вика на меня обиделась и дулась весь вечер. И надо сказать, я дал этому повод. Болтал нон-стоп с разными медицинскими светилами и светильничками, решал всякие вопросики. А как же внимание, обожание, восхищение? Всем этим окружали девушку другие, включая припершегося на торжество прокурора Хрунова. Емельян как-то сумел раздобыть у вдовы профессора приглашение, заявился с огромным букетом белых оранжерейных роз. Поди высадил на них всю месячную зарплату.

Увидев меня, Хрунов сморщился, но потом расцвел: я вообще не подходил к роялю, где царила Вика, да и жалобные романсы в компании распевать не торопился. А вот Емельян Алексеевич оказался обладателем неплохого баритона. На который он, видимо, возлагал большие надежды. Особенно на песню «Друг мой прелестный». Виктория в муаровом открытом платье, с высокой прической, обаятельной улыбкой с ямочками, от которых просто замирало сердце, и коротышка Емельян. В отличном костюме, но весь такой прилизанный, суетящийся… Нет, не пара ей.

– Барин! – отвлек меня от разглядывания Вики Кузьма.

Моего слугу Елена Константиновна попросила в помощь, и я не смог ей отказать. Предложил даже профинансировать часть расходов на торжественный ужин, которым так хотела блеснуть перед обществом вдова. Но Вика передала мамину благодарность и отказ. Знал бы, что припрется прокурор… Да нет, все равно бы помог.

– Что тебе?

Я осмотрел слугу. А хорош! Подстрижен, бакенбарды укорочены, одет в черный фрак с манишкой. Плюс белые перчатки… Сразу десяток годков скинул.

– Тама вас пересадить хотят. Я видел, как ентот, – Кузьма кивнул на поющего прокурора, – рубль дал Гришке, чтобы, значица, он вашу карточку в конец стола сдвинул.

– Кто такой Гришка?

– Слуга вдовий.

Я задумался.

– Вот что. Дай переложить карточку, а потом, как все соберутся за стол, быстро верни ее обратно. Сможешь?

– Смогу. Сервировку еще не закончили.

* * *

Надо было видеть лицо Хрунова, когда началась рассадка за праздничный стол. Будто лимон съел. Даже Вика, с которой мы оказались рядом, тихо удивилась:

– Емельян Федорович чем-то недоволен?

– «Друг мой прелестный» рассчитывал сидеть на моем месте, – сдал я прокурора с потрохами на ушко девушке. – Сунул рубль слуге, чтобы переложил карточку.

– Ах, как гадко! Но и ты, Евгений, тоже себя вел как бука. Разве трудно было спеть со мной пару романсов? Я живу музыкой, дышу ею!

– Вика, я воспитан в традициях гуманизма. Если я начну петь, это может привести к гибели особо чувствительных персон, а это претит моим убеждениям.

Девушка прыснула, закрыла рот веером. Ну вот, конфликт почти улажен. Впрочем, я свои вокальные данные не проверял: а вдруг я круче Собинова с Шаляпиным вместе взятых? Так я и ни одного романса до конца не знаю. Большей частью и вовсе только первую строчку.

Начались тосты, слуги принялись разносить блюда с разными деликатесами. Народ выпил, закусил, потом опять выпил. Все поглядывали на большие напольные часы. Они отсчитывали последние тридцать минут уходящего года.

– Господа! – внезапно слово взял Бобров. Он достал из внутреннего кармана газету, я увидел название – «Новая жизнь».

– Что же мы не чествуем нашего героя, Евгения Александровича? – Хирург потряс газетой. – Доктор Баталов был на разборе завала на Пречистенке! И спас срочной ампутацией жизнь рабочему. Я сам его осматривал в приемном покое. Это чудо, какая чистая операция, да еще в полевых условиях.

Все присутствующие – человек двадцать – разом посмотрели на меня. А Хрунов «съел второй лимон». Прямо песня!

– Господа, это был просто мой долг врача!

Газета пошла по рукам, мы выпили за клятву Гиппократа, потом – за русских врачей. В голове зашумело, я понял, что пора переходить на половину рюмки. Хоть водка и была тридцатиградусная, да и закусывал я плотно, опьянение постепенно накатывало. Весь вечер я контролировал каждый свой жест, слово, словно разведчик-нелегал в чужой стране. Лишь бы не ляпнуть чего лишнего…

Наконец, часы исполнили двенадцать, гости начали желать друг другу счастливого Нового года.

– Я очень счастлива, что ты появился в моей жизни! – Вика нашла момент и прошептала мне на ухо поздравления.

Потом были еще тосты, новые песни у рояля. Мужчины сели играть в курительной комнате в карты, Елена Константиновна отловила меня у камина, начала выпытывать про успехи Вики во врачебном деле. Разумеется, дал самые лестные рекомендации, ревниво поглядывая, как Хрунов опять пошел в атаку на Викторию с новыми душещипательными романсами.

«Нет, такой хоккей нам не нужен!» – С этим прокурором надо что-то делать. Эту мысль я додумать не успел: с новогодним визитом к вдове пришел Иван Михайлович Сеченов, главная звезда отечественного медицинского небосклона.

Глава 14

– Как вы изволили выразиться? Скорая помощь?

Сеченов пыхнул трубкой, выпустил длинную струю дыма. Сидели во втором часу ночи в курительной комнате, зарабатывали рак легких. Иван Михайлович выглядел усталым и сильно состарившимся: глубокие морщины на лице, седина в волосах и бороде. Но держался бодрячком, не уходил, вникал в мою записку, которую я подсунул после всех «протокольных мероприятий» с вдовой.

Сеченов поздравил присутствующих, выпил штрафную рюмку водки, высказал соболезнования Елене Константиновне. Тайком сунул ей конвертик. Похоже, с деньгами. Потом нашел время пообщаться с каждым из присутствующих врачей, а знал он всех, и все знали его. Настоящий патриарх медицины. Наконец, очередь дошла до скромного приват-доцента.

Представил меня Бобров, впрочем, Иван Михайлович шапочно знал Баталова, тепло отозвался об учителе, профессоре Талле.

– Именно так. Я сейчас веду частную практику на Арбате. Много экстренных больных, которых бы надо выделить в отдельную категорию и… – Я замешкался, подбирая правильные слова. – По-иному лечить, что ли.

– И как же? – Сеченов выпустил новую струю дыма, прямо в направлении форточки. Да как точно-то! Снайпер.

– Два принципа: скорость и поддержание жизни.

Я объяснил принципы работы бригад: обеспечить безопасные условия спасательных работ, определить количество пострадавших, произвести их сортировку, иммобилизовать поломанных, остановить кровотечения. После чего срочно доставить больных в ближайший госпиталь.

– Очень сомнительная идея, – покачал головой Сеченов. – Быстрее родственникам или друзьям доставить раненых в приемный покой, чем непонятно как сообщать на эти ваши… – Иван Михайлович заглянул в мою записку. – подстанции. Это просто потеря времени. Да и как сообщать? Курьера слать?

– Телефонировать, – пробормотал я, расстроенный скепсисом врача.

– Вы, батенька, попробуйте зайти в какую-нибудь парадную и попроситься у швейцара к телефонному аппарату, – хмыкнул Сеченов. – Выгонят в три шеи. Да и сколько аппаратов сейчас по Москве?

– Уже больше сотни!

– И все в домах аристократов да крупных купцов. Нет, не пустят.

Убил. Просто застрелил. Но и это было еще не все.

– Подобный прожект уже предлагал властям надворный советник Аттенгоферов. Как же он у него назывался? – Иван Михайлович задумался, постукивая трубкой по пепельнице. – Да, точно: «Проект заведению в Санкт-Петербурге для спасения отмирающих скоропостижно или подвергнувших свою жизнь».

– И что же? Завернули?

– За недостатком средств. Как раз в министерстве начались какие-то реформы, бюджеты сократили…

Все как всегда. Прямо как в анекдоте про пожарных. Спросили огнеборца, почему у тех нет своего флага. А он отвечает: «Нашу часть сократили до поста. Из двадцати трех человек осталось пятнадцать. Дюжина болеет, в отпуске или на учебе. На дежурстве – трое-четверо. Бывают такие пожары, что я один на них выезжаю. И мне только флага на них не хватает!».

– В Университетскую клинику идти тоже не советую. – Сеченов решил меня окончательно добить. – Новый ректор…

В этом месте мэтр поморщился, начал раздраженно выбивать остатки табака в пепельницу. Похоже, у Ивана Михайловича какие-то терки с Некрасовым.

– …решил сократить ассигнования на кафедру и клинику. Безобразие!

Я понял, что тут мне ловить нечего. Но ошибся.

– Впрочем, подобный прожект считаю все-таки полезным. Телефоны будут распространяться, сортировку можно начинать делать уже на подстанции… – Сеченов еще раз пролистал мою записку. – Очень толково составлено! И эта идея со стандартной укладкой… Откуда она?

– Я обратился к австрийским коллегам с письмом, – смутился я, поняв, что тут придется опять врать.

– Общество Мунди?

– Да. Ну и кое-что сам придумал.

– Дельно, дельно! Кажется, в Северо-Американских Штатах укладку применяли еще во время войны в шестидесятых… Так… – Иван Михайлович пересел за письменный стол, открыл чернильницу. – Я сейчас напишу записку Бубнову Сергею Федоровичу.

– А кто это?

– А вы не знаете? – Сеченов удивленно на меня посмотрел. – Это глава комиссии общественного здравия при московской городской думе. Все частнопрактикующие врачи в ее ведении. Без одобрения Бубнова ничего не получится.

Тут я чуть не выругался. С трудом сдержался. Ах, как красиво Назаренко меня на пять рублей развел. Оказывается, частные врачи вообще не подчиняются МВД, только государственные. Далеко пойдет!

– Что же касаемо финансирования… – Иван Михайлович задумался. – Тут я тоже могу помочь. Подрастрясти наших толстосумов вполне можно, знаю некоторых, которые могут дать денег. Кстати!

Сеченов промокнул записку пресс-папье, подал ее мне:

– С одиннадцатого по семнадцатое число в Москве пройдет съезд русских естествоиспытателей и врачей. Я там в числе организаторов, запишу вас с докладом на шестнадцатое. Уж извольте рассказать коллегам о вашей скорой помощи!

– Продолжительность?

– Минут пятнадцать… Хватит?

– Для основных тезисов достаточно.

Ну что же… Дело, похоже, сдвинулось.

* * *

Отгремели праздники, наступили крещенские морозы. В приемном кабинете, несмотря на все разожженные печки, стоял натуральный дубак. Принимали пациентов, надев полушубки прямо на врачебные халаты. Да и посетителей было совсем мало – народ прятался по домам. А те, кто не прятался, очень быстро зарабатывали обморожения, которые лечились либо растираниями, либо, при второй стадии, вскрытием гнойных пузырей. Вот тут-то и пригодились первые партии стрептоцида, что выдали студенты. Я использовал антисептик с условием, что могу записать данные пациента в лабораторный журнал, и человек готов сфотографировать свои пострадавшие ноги или руки в соседнем фотоателье. Так сказать, «по итогам лечения». Многие соглашались. Трое – железно. Мне для начала и того довольно.

Пока затишье, наверное, надо начать продвигать свои идеи, а то откладывать на завтра скоро в привычку войдет. Ведь кроме меня некому. Просто никто не знает. А у меня уже почти есть с чем идти к местной большой фарме. Вот только спросить у кого-нибудь поддержку, обзавестись связями, чтобы меня не облапошили еще в приемной.

И за этими рассуждениями я убедил себя, что надо трудиться, а не ждать момента, когда о возможностях только в мемуарах останется написать.

Отправил Бестужевой с вечера местную эсэмэску под названием «записочка», за пятак мальчишка доставил: мол, будет ли удобно, если сегодня? И получил ответ тем же способом, что вполне себе да, ждут в течение дня.

И вот я собираюсь, Вика что-то пишет, охраняя мой покой из приемной, и вдруг дверь хлопает. Неужели, соответствуя закону подлости, пациент? Оказалось, что наоборот, арендодатель. Встретил, поздоровался с Пороховщиковым. Ведь в этом году я его не видел еще. И за поход в ресторан не поблагодарил. Так что начал я с поздравлений и благодарностей.

– Не стоит, – махнул рукой Александр Александрович. – Это я должен извиниться. В первую очередь перед дамой. Виктория Августовна, – он склонил голову, слегка, но вполне заметно, – мне искренне жаль, что ваш отдых был испорчен столь вопиющим образом. Поверьте, я приму все меры, чтобы негодяя наказали: полиция уже им занимается.

– Не стоит благодарности, – ответила Вика, тоже чуть кивнув. Но тон! Наверняка у них в пансионе специальные занятия проводили.

На этом цирк закончился. Просто я утащил Пороховщикова к себе, усадил за стол и начал агитировать за скорую помощь. Вот странное дело: все соглашаются, что начинание очень хорошее и нужное, а после таких чудесных слов говорят «но». Вот и Александр Александрович сразу заявил, что пока денег не даст. Некуда и нечему. Вот принесете хотя бы черновые бумаги, будем думать. А до тех пор – нет.

Примерно на такое я и рассчитывал. Если бы богатые давали деньги на все благие дела, то давно стали бы бедными. А тут надо подумать: получится ли снизить налоги, уменьшить накладные расходы, получить бюджетное финансирование, укрепить связи и поднять престиж. Мне богачом бывать не приходилось, так что могу лишь предполагать, какие мысли у них в голове.

И только после этого я перешел к главному.

– Мне нужен ваш совет. Как делового человека.

– Н-да? – лениво повернул голову Пороховщиков. Ну да, врач, арендующий у него полуподвал, и советы делового человека… Такие прямые редко пересекаются.

– У меня есть рецептура и детальный процесс производства нового лекарства. Очень хорошего. Финансовый успех гарантирован. Но сами понимаете, мало придумать, надо сохранить. А я в этом ничего не понимаю. Облапошат ведь. Боюсь. Не могли бы вы порекомендовать, как всё обставить?

– И что вы изобрели? – Интереса не появилось даже капли. Ну да, сейчас таких прожектеров вагон и маленькая тележка. Просителей как бы не больше, чем на благотворительность. И все поголовно убеждены в финансовом успехе.

– Средство от инфекций. Пневмония, гнойные поражения кожи, заболевания кишечника. Есть даже успех в лечении холеры. На уровне лабораторных исследований, но…

Ой, зачастил. Спокойнее надо. А то будто мне надо за минуту рассказать все, да при этом убедить. Дышим ровнее. Пауза, и только потом продолжить. Ровно, спокойно. Я не жулик, точно знаю, что дело стоящее.

– Производство довольно недорогое, есть расчеты, – продолжил я. Понять, слушает меня Пороховщиков из вежливости или и в самом деле ему интересно, пока не могу. – Готов предоставить результаты исследований с различными микроорганизмами. И, естественно, повторить их. Формула и технология – после заключения сделки. Нужны надежные партнеры. С деньгами.

Наконец-то! Хоть какая-то эмоция! Ну да, раз я уже все проверил и готов до сделки все продемонстрировать… Даже если и ошибка, в любом случае это не умозрительный эксперимент, а проделанная работа. И слова о недорогом производстве тоже роль сыграли.

– Я не принимаю участия в производстве лекарств, – чуть подумав, ответил Александр Александрович. – Мне трудно говорить о перспективах. Вы верно сказали, что надо все проверить и показать. Но людей таких я знаю. Братья Крестовниковы из Казани, старший, кстати, недавно в Москве дом купил, переехал. У них большое производство при аптеках, своя химическая фабрика. Знаком по английскому клубу с управляющим Тентелеевского завода. Готов поговорить. И даже оказать юридическую помощь, дам задание своим поверенным…

Пороховщиков достал из кармана пиджака записную книжку, черкнул в ней карандашом. Вырвал листок, подал мне. Ага… контакты поверенного.

– Я готов оплатить их услуги, – влез я в паузу.

– Рано пока об этом, – отмахнулся Пороховщиков. – Хочу предупредить: гарантом сделки я выступить не смогу. Сами. И только потому, что это не мое дело. Вот задумаете строить что-то, обращайтесь. Лучшие условия предоставлю.

– Я и на такую помощь не рассчитывал, если честно.

– Ну, я рад разочаровать вас в этом, – наконец улыбнулся мой визави и, попрощавшись, ушел.

* * *

– Женя, о каком лекарстве шла речь? – Вика приступила к допросу, едва за Пороховщиковым закрылась дверь. – Ты мне ничего не говорил.

– Не готово еще, потому и молчал. Дал немного денег студентам, они по моей просьбе выделили вещество, проводят опыты. Вот когда удастся довести до ума, тогда и новость получилась бы.

– Ты что-то скрываешь!

Ого, такое мне не очень нравится. Мы даже не женаты, а девушка требует отчета. Надо бы аккуратненько ее с этого пагубного для отношений пути свести.

– Никаких тайн! – Я поднял руки в традиционном мужском жесте «сдаюсь на милость победительницы». – Не было смысла рассказывать. Вот представь: я бы прожужжал тебе все уши, какое великолепное лекарство придумал, да как хорошо будет, когда его запустят в производство. А потом – пшик. Ничего не получилось. И получил бы я таким образом репутацию пустозвона. А я слишком дорожу нашими отношениями, чтобы допустить такое. Тем более когда на горизонте маячит знакомый нам прокурор.

Я засмеялся, Вика – тоже. Потом девушка задумалась, даже начала кусать краешек карандаша.

Эх, милая, у меня стаж семейной жизни, в том числе и не очень удачной… Да ты живешь меньше! А уж такие обвинения… Третий класс, вторая четверть.

– Может, чай поставить? – прервала паузу Вика, переводя разговор на бытовую тему.

– Нет, мне сейчас к пациентке надо, – отказался я. – Вернусь часа через два, наверное. Или даже позже. Так что пусть Кузьма тут уберется, и закрывайте. Нечего тебе мерзнуть, сегодня приема не будет.

* * *

Дверь у Бестужевой открыла служанка. Пожилая, приземистая, с широким некрасивым лицом, да еще и косолапящая, что выяснилось, когда она меня к хозяйке в комнату провожала. Мне, впрочем, тоже похвастать можно алкоголиком-неряхой. Взвода смазливых горничных, возглавляемых дворецким, в наличии пока нет. Некогда завести.

Антонина Григорьевна встретила меня в полумраке. Сидела, как призрак, в углу, в тени. Навстречу не поднялась. Да что там, даже на мое приветствие едва головой кивнула. Недовольна, наверное. Ожидала, что все брошу и начну заниматься ее вопросом? Ладно, эмоции пациентов – не самое главное, что должно беспокоить врача.

– Я, госпожа Бестужева, с новостями, – начал я.

– Хорошими ли? – Голос у нее поглуше стал. Или просто не разговаривает почти? Сидит тут совой в углу и жалеет себя?

– Можно сказать и так. Я выяснил, кто лучший специалист по дефектной хирургии в России. Получил рекомендации к нему от авторитетных врачей. Вы можете связаться с доктором Волковичем в Киеве и согласовать время операции и прочие подробности. Вот адрес. – Я положил на край стола картонный прямоугольник. – Рекомендации от доктора Боброва из Московского университета.

Получить сведения о специалисте, а плюсом рекомендацию, чтобы там не тягомотили, было делом простым. Сан Алексеич был в полном восторге от техники сердечно-легочной реанимации и в такой малости отказать не мог. Ничего, то ли еще будет на операции!

– Благодарю вас, – будто нехотя сказала Бестужева. – Но я так и не получила ответа на вопрос: а дальше что? Сейчас подлатают, а через год еще где-нибудь кусок отвалится. Мне жить хочется нормально, на люди выйти!

Ну всё, слезы полились. Что-то мне себя жалко стало, дай, поплачу немного. Я-то тут при чем? Чудес не обещал, что могу – сделаю. Впрочем, пора в атаку, рыдания начали затихать.

– Не буду скрывать, Антонина Григорьевна, сифилитический процесс поразил многое в вашем организме, но есть и надежда…

Ну конечно, все слезы – фикция. Ишь, подобралась, голову вперед вытянула. И всхлипывать перестала.

– Я уже вам рассказывала, что перепробовала многое. Наверное, все, что могли предложить. Не помогло.

– Речь идет о совершенно новом, широкой публике неизвестном. Не буду скрывать, метод лечения радикальный и неопробованный. – Вот так, жесткими рублеными фразами, чтобы в мозги впечатались. – Но результат… обнадеживающий.

– Я вас слушаю. – Вот и голос теперь тот же, глубокий, чуть просящий.

– Мной разработана метода, при которой возбудитель сифилиса погибает в организме.

– Но… его ведь еще даже не нашли! – почти прошептала Бестужева.

– И ничего страшного, – успокаивающе заметил я. – В эксперименте заражение не произошло, способ оказался действенным.

Да, врал я напропалую, но где, извините, я буду ставить опыты? И на какие шиши? Было бы, конечно, неплохо собрать кучку свежих сифилитиков с той же Хитровки, да и жахнуть им серы полные задницы. Но финансы… поют известно что. Вот разбогатею на Бестужевой, тогда и поставим опыты на настоящих добровольцах.

– Я готова. Что надо делать?

– Я сделаю вам инъекцию. Весьма болезненную…

– Да что вы знаете о боли? Нашли чем испугать!

– Хорошо. После укола у вас несколько дней будет лихорадка. Но после нее болезнь прекратится. Вам останется только бороться с последствиями.

– Сколько… времени это займет?

– Неделю, не больше. Но сначала надо сделать лекарство.

– Дайте мне знать, когда. Я согласна.

– Надо будет подписать…

– Что угодно. Я сделаю это. И с оплатой… не беспокойтесь. Вы будете довольны.

* * *

Легко сказать. Во-первых, у Бестужевой говорить о результате можно будет примерно через полгода, когда не возникнет новых осложнений. Ничего, подождем. К тому времени можно и на обычных больных эксперименты закончить.

А пока надо сделать лекарство. В обычной аптеке. Просто выписать рецепт. Да, смеси такой в продаже нет, но все составные части имеются. То есть мой рецепт в работу примут и препарат сделают. Мало ли что врач нафантазировал.

Рецептурные бланки у меня есть. Врачебная печать нашлась после того, как я заставил Кузьму отодвинуть кровать и приступить к прополке травы, которая там успела вырасти. В углу и лежало искомое. Пишем.

Эх, как давно я не выписывал вот такие рецепты! Пожалуй, с тех пор, как закончил изучать фармакологию в институте. А потом – только готовые формы. Да и аптеку, которая сделает лекарство вот так, по заказу, в двадцать первом веке, наверное, и не найти.

Ладно, ничего сложного. Вот тут число, ничего выдающегося пока. Далее, в отличие от советских рецептов, сразу лекарство. Ну, пожалуйте. Знакомое всем врачам начало, Rp., «возьми». И поехали. Мастерство не пропьешь, особенно если с помощью справочника. Все на латыни, до последней запятой. Серы очищенной мелко молотой две десятых грамма. Масла персикового до десяти граммов. M.D.S. – смешать, выдать, обозначить… Да пусть будет «согласно назначений врача». Фамилия пациента. Допустим, Невстроев, Кузьма, значит. Должен ведь этот пьянчуга хоть иногда быть полезным!

Глава 15

«Москва, 3 января. Возмутительный случай произошелъ въ ресторанѣ г. Пороховщикова “Славянскій базаръ”. Купецъ первой сотни П., постоянно проживающій за границею, будучи въ пьяномъ видѣ, столкнулся на входѣ съ дочерью покойнаго профессора Т. и не принесъ извиненія за грубость. Бывшій тамъ же приватъ-доцентъ Б. вступился за честь дамы, произошелъ инцидентъ. Дѣло разслѣдуетъ полиція».

На обратном пути я купил «Ведомости», пока ехал, прочитал о подготовке к крещенским купаниям, новости из жизни царской семьи. В самом углу второго листа обнаружил и себя. В качестве приват-доцента Б. Похоже, у Пороховщикова где-то среди сотрудников прилично так «текло», иначе откуда репортер чужой газеты смог разузнать наши с Викой данные? Интересно, а кто такой купец П.? Александр Александрович ни словом о нем ни обмолвился. Сказал, что полиция занимается.

Несмотря на морозы, все присутствия работали, и я решился на серьезной разговор с Еленой Константиновной, велел кучеру ехать в Хамовники.

– Евгений Александрович? – удивилась мне вдова, кутаясь в шаль.

– Извините, я без предупреждения, но дело срочное.

– Что-то с Викторией? – испугалась Талль. – Где она?

– Закрывает кабинет, посетителей мало, я решил прекратить прием на сегодня. С ней Кузьма.

– Тогда в чем же дело? Давайте пройдем в гостиную.

Я разделся, с благодарностью принял чашку горячего кофе. Добавил молочка, кинул кусочек сахара. И просто ожил.

– Елена Константиновна, вы помните архив мужа, который передали мне после его смерти?

– Разумеется! – Вдова тоже решила разбавить свой кофе молоком.

– В нем оказались интересные, перспективные исследования. Я пока только разбираюсь с бумагами, но обнаружил уже несколько идей новых лекарств и методов лечения. Их можно довести до ума, запатентовать и зарабатывать на этом деньги.

– Что же вы от меня хотите? – растерялась Талль.

– Я хочу патенты и привилегии оформить на товарищество, вас же включить в число учредителей. Как наследницу. Чтобы никто не посмел сказать, что я один наживаюсь на исследованиях профессора.

Вдова задумалась. Тема денег была ей близка. И актуальна, судя по температуре в доме. Топили тут не так чтобы очень. Еле-еле. Вон, даже пудель Трикси подувял, лежит, дрожит у ног Талль. Скорее всего, тепло держится больше за счет толстых стен, чем за счет отопления.

– Сколько же можно заработать на этих лекарствах? Я про них ничего не слышала! И какова будет моя доля?

– Для меня это тоже стало сюрпризом, – развел я руками. – Хотя многие вопросы мы обсуждали. Сумму доходов с ходу не назову. Думаю, речь идет о тысячах рублей, может быть, даже больше. Особенно если лекарствами заинтересуются иностранцы.

Елена Константиновна ахнула.

– Доли предлагаю распределить так. Треть у меня, треть у вас с Викторией. Она ведь тоже наследница? Ей тоже надо будет выделить пай. А еще треть зарезервировать за полезными людьми. Возможно, кого-то придется взять в число пайщиков. Вы согласны?

– Конечно, согласна! Это очень щедро. Вы… вы вообще могли мне ничего не говорить и… Простите, что я несу! Вы честный и благородный человек! Август бы никогда не выбрал себе в ученики другого.

– Вот и отлично. Тогда собирайтесь, съездим к стряпчему, подадим на регистрацию товарищества.

– А как оно будет называться?

– «Русский медик».

– Необычно.

* * *

У стряпчего, которого посоветовал Пороховщиков, все прошло быстро. Вместе с пузатым чернявым армянином по имени Яков Иванович Маргаров мы сходили к нотариусу на соседней улице, подписали необходимые доверенности и документы. Нераспределенные доли товарищества решили пока оставить за мной, меня же вписали в качестве председателя. Уставной взнос тоже полностью на мне – две тысячи рублей. Это деньги из Знаменки, плюс все, что удалось скопить на врачебной практике. Оплатить работу юристов и нотариусов хватит. Даже останутся деньги на собственную, а не университетскую лабораторию. На что-то еще… пока нет.

Затык случился только в момент, когда мы вернулись обратно в офис Якова, и я выложил заявки на патенты и привилегии.

– Увы, привилегия на лекарство действует шесть лет и не продлевается. – Маргаров говорил на русском чисто, лишь изредка прорывался малозаметный гортанный акцент в речи. – За рубежом везде срок действия ограничен датой окончания действия по первому патенту.

Тут-то я окончательно и осознал, что без своего производства лекарств не обойтись. Не будут денежки сами капать за стрептоцид, воротник Шанца, петлю Глиссона… Передерут и не поморщатся.

– Вы хотите запатентовать… суп?! – Яков добрался до заявки с похлебкой Моро, глаза у него полезли на лоб. Стряпчий схватил очки, начал читать бумаги по второму кругу.

– Это такое лекарство, которое останавливает диарею. – Я повернулся к удивленной вдове. – Планирую его презентовать на съезде докторов вскоре. Как раз соберутся главные врачи больниц…

– Разве привилегию уже успеют зарегистрировать так быстро? – Елена Константиновна повернулась к стряпчему.

– Это не важно-с, – отмахнулся Яков Иванович. – Главное – дата подачи. Если приоритет за… – стряпчий посмотрел в бумагах, – …за «Русским медиком», то потом платежи за привилегию начислят с момента регистрации. Конечно, ежели больницы будут сообщать в медицинский департамент МВД о варке подобных супов.

Судя по хмыканию Маргарова я понял, что он в это не особо верит. Да и я тоже не надеялся.

– Рецепт супа я отдам бесплатно или за символическую стоимость. В одну копейку. Тут главное заявить о себе, обратить внимание.

– Ну, может, и сработает, – пожал плечами стряпчий. – С вас двадцать шесть рублей. Начну работу прямо сегодня.

Я расплатился, получил квитанцию. Попросил сделать заверенные копии всех документов – их я собирался показать Бубнову из врачебной комиссии Думы. Одно дело, если я к нему приду просто с запиской от Сеченова. Другое дело, когда у меня уже почти готовое юридическое лицо. Получить на «Русского медика» лицензию – и вперед, открывать пункты скорой по всей Москве. Это я, конечно, наполеоновские планы себе настроил, не факт, что частную скорую вообще разрешат. С другой стороны, частные больницы же есть и успешно работают…

– …замужество Виктории…

– Простите, что?

Пока мы ждали в соседнем кабинете копий, Елена Константиновна завела со мной какой-то разговор про замужество, и я, погруженный в высший врачебный астрал, пропустил самое главное.

– Говорю, Хрунов к Виктории свататься будет. Уж и цветами завалил, подарок на Новый год – браслет с агатами – подарил…

Ого… А я что подарил? Ни-че-го. Я почувствовал, как краснею, встал, подошел к окну. На улицы сани сцепились оглоблями, хрипели лошади, возчики, по виду обычные крестьяне, пошли в рукопашную. Эх, раззудись, плечо, размахнись, рука. И где городовой? Нет его!

А Вика мне даже ничего не сказала!

– Так а в чем ваш вопрос, Елена Константиновна? – Я вернулся к вдове.

– Хрунов – человек почтенный, свой дом в Алтуфьево, капитал пять тысяч рублей. Должность хорошая, глядишь, в судьи выйдет. Вот думаю, отдавать дочь или нет? – Вдова тяжело вздохнула. Не похоже, что мнение Вики ее интересует.

– Что же сама Виктория Августовна думает? – полюбопытствовал я.

– Все витает в эмпиреях, – отмахнулась Талль. – Врачом хочет стать, пойти на Бестужевские курсы… Глупость!

Переубеждать вдову нет смысла, из этого выйдет ненужный спор.

– Елена Константиновна, вы подумайте вот о чем. Если дело с «Русским медиком» выгорит, Виктория как пайщица станет обладателем приличного капитала. Такая невеста сможет получить намного более выгодную партию!

Этот аргумент был вполне понятен вдове. На ее лице отобразилась борьба между синицей в руках и журавлем в небе. Кто победил, я так и не узнал, так как пришел секретарь Маргарова, принес все необходимые документы.

Их-то я первой и показал Вике уже на следующей день.

– Ты не получила от меня подарок к Рождеству и Новому году…

– Евгений, прекрати! Я знаю твою ситуацию, и…, одним словом… – Девушка мяла в руках маску. – Это у меня для тебя есть подарок.

Тут начинает играть бравурная музыка, и Виктория танцует канкан… Такие глупые кадры промелькнули у меня в голове. Ан нет. Талль достает из сумочки какую-то бумажку.

– Вот! Я подала заявление на женские курсы! Я тоже хочу стать в будущем врачом, помогать тебе во всем.

Девушка подала мне копию заявления с отметкой о принятии. Женские курсы при Обществе естествоиспытателей.

Ой…

– А маман знает?

– Нет, но она меня поддержит, я уверена!

А я вот – нет.

– И что же там будут преподавать?

Вика подала мне рукописную программу. Ботаника, органическая химия, физика… Учиться два года, плата сто рублей в год.

– Ты рад, рад за меня?

Девушка прямо прыгала от счастья. Судя по квитанции, она уже успела и оплатить курсы. Высадила все деньги, что заработала на частной практике. Небось, еще из своих сбережений добавила.

– Очень рад, – покивал я, не торопясь переубеждать и огорчать. – Порадуйся и ты.

Я показал документы на регистрацию «Русского медика». Объяснил про архив профессора, патенты.

– Пусть это не так ярко выглядит, как браслет… – Я посмотрел на подарок прокурора на руке девушки. Красные агатики весело так блестели, подмигивали мне: «Не упусти свой шанс, Баталов!» – Но в жизни это тебе даст намного больше. Совсем другие возможности, знакомства…

– Я все объяснила Емельяну Федоровичу… – Вика испугалась, побледнела. Быстрым движением сняла браслет с руки. – Между нами ничего общего, я… Одним словом, я тебя люблю!

Какая-то новая искра пробежала промеж нас, я наклонился к девушке, поцеловал ее в приоткрытые губы. Чем дальше, тем больше мне не хватает ее присутствия в своей жизни. Может, жениться? Продам Знаменку, куплю в Москве дом, приведу туда молодую жену… Ага, а потом одна революция, вторая, бац – домик отобрала новая власть, да еще и уплотнила по самые гланды! Вот супруга с детьми будет рада!

У запертой входной двери кабинета кто-то начал звонить в колокольчик, что Кузьма повесил на днях. Ну вот, размечтался о коммуналке. Снова пошли пациенты!

* * *

– Дохтур, будь ласка, отрежь мне ногу. Болит – мочи нет!

К нам опять заявился Ванька-Цыган. Он снова как-то сумел просочиться с Хитровки на Арбат, а вот идти в бесплатную больницу отказывался напрочь. Не понравились там ему доктора. Грубо разговаривали. Дескать, сначала помойся, обрейся и без вшей приходи. А ко мне со вшами можно. Баталов, он же добрый…

– А на какие шиши? – вопрошал Ванька, стоя в дверях.

– Виктория Августовна, – я повернулся к девушке, – достаньте из кассового ящика рубль. Пусть уже сходит в баню.

Хлопнула входная дверь, я напрягся. Если это Блюдников, будет скандал. Бить бомжа я ему не дам!

Слава богу! Господь услышал мои молитвы и отправил нам своего посланника – батюшку Серафима. Он отряхнулся от снега, вопросительно посмотрел на бродягу. Ага, вот как хитровский ниндзя дошел до нас: я выглянул в окошко, там валил такой снег, что ничего не было видно.

– Поздорову ли все? – Серафим перекрестился на красный угол, который тоже сделал Кузьма. Вот как стал слуга больше занят по разным делам и меньше пить, ведь цены ему нет!

Я поздоровался с батюшкой, представил покрасневшую Вику. Почему-то Серафим очень внимательно на нее посмотрел, потом, правда, учуял запах свежей бомжатины, попытался выставить Ваньку в комнату ожиданий. Не тут-то было!

– Сначала надо осмотреть его ногу. – Я кивнул бродяге на кушетку, тяжело вздохнул.

Опять у меня тренировка отсутствия брезгливости. Как хорошо быть хирургом. Высшая каста, парят на Олимпе. Пациент попадает в руки чистый, обритый нянечками, а зачастую уже и усыпленный анестезиологами. Лицо закрыто, нюхать испражнения не надо. Местечко для операции уже выделено помощниками, надрез, зажим, отсос, еще отсос, так, что у нас там, ага… Ну все, дальше зашивает второй хирург, а я иду пить чай с медсестрами и коньяк с ординаторами.

Мечты и сарказм. На той же непроходимости кишечника иной раз так нанюхаешься, аж глаза слезятся. Не говоря уже о гнойной хирургии. После такого ни чаю, ни чего покрепче не захочется.

Гангрена у Ваньки развивалась, чернота уже охватила всю ступню, синева поднялась до колена. Я потыкал в разных местах пинцетом, посмотрел на Вику. Сегодня она держала себя в руках, падать в обморок не собиралась. Сама подала мне градусник.

– Тридцать восемь и одна. – Я положил термометр в спиртовой стерилизатор, достал деньги. – Сегодня же надо все решить. Иди, срочно мойся, вот тебе еще на одежду. – Я со вздохом добавил семь рублей (считай, дневной выручки нет). – Не пойдешь в больницу – уже на этой неделе можешь умереть. Понимаешь?

Бродяга мрачно наматывал портянку.

– Звать тебя как? – включился в разговор Серафим.

– Иваном крестили, – буркнул бомж.

– Слушай меня, Ваня, и запоминай. Не оказывать себе помощь – это, считай, как совершать самоубийство. Знаешь, что Господь делает с такими дураками после смерти?

– В огненный чан с серой кидает?

А хитровский-то ниндзя, оказывается, подкован.

– И туда тоже. Без прощения и надежды на спасение. Запомни! Пойди, подожди в соседней комнате. Я сам схожу с тобой в ночлежку на Гончарной, там при ней баня есть.

Вика накинула платок, шубку – пошла за водой. Мы остались в кабинете со священником одни. Пока я прибирался после бомжа, Серафим сунул везде свой нос – за ширму, потрогал иконы в красном углу…

– Непорядок у тебя, Евгений Александрович. – Батюшка все-таки решился на откровенный разговор. – Незамужнюю девицу пользуешь как санитарку. Без догляду старших женщин.

А я ведь ждал этого разговора.

– Она не просто девица, дочь профессора Талля, нашего известного доктора и физиолога. С детства знает врачебное дело.

– Все понимаю, – покивал священник. – Но ведь девица же!

Уже вообще-то нет. Я отвернулся, зажег спиртовку, чтобы поставить прокипятить инструменты. Главное, чтобы лицо не выдало. Делаем покер-фейс.

– Нажаловался кто? – поинтересовался я.

– Не без этого, – вздохнул Серафим. – Евстолия-горбунья. Ужо и жалобу генерал-губернатору хочет писать.

– А чего не в Петербург сразу?

Мы посмеялись, но грустно так. Эту Евстолию я помню. Закрытый перелом предплечья. Пропальпировал, наложил гипс, отпустил восвояси, даже не взяв денег. Женщина, тряся горбом, все жаловалась на дороговизну дров, еды, воды в Москва-реке. Ныла и ныла. А Вика-красавица увлекла ее разговором о шитье, о пряже, как-то успокоила. А оно вон что… Как говорится, не делай людям добра – не получишь в ответ зла.

– Я ее усовестил. – Серафим поправил рукава рясы. – Но могут быть еще жалобы. Глядишь, и напишут туда.

Батюшка ткнул пальцем в потолок. Имея в виду совсем не семейство Пороховщиковых, что жило над врачебным кабинетом.

Спас меня от продолжения неприятного разговора господин Повалишин. Точнее, семейство Повалишиных. У которых праздники совсем не закончились, а очень даже продолжились. Запоем. Через неделю организм запротестовал, спиртное принимать перестал, а еще через три дня у главы семейства выскочила «белочка». Или по-научному – алкогольный делирий. После прихода пушного зверька мужик проломил своей дражайшей супруге, вместе с которой распивал горячительные напитки, голову. Вдарил бутылкой, а потом еще добавил второй. Тут на крики сбежались родственники и соседи, скрутили дебошира. А женушку потащили на руках куда? Правильно, к ближайшему доктору.

Явление было шумным. Впереди бежала какая-то приживалка, интенсивно размахивая руками и протяжно вопя традиционное «Убили-и-и!!!». За ней два дюжих молодца с покрасневшими от натуги лицами несли пострадавшую, щедро обозначавшую пройденный путь кровавыми следами. И только вслед за этой процессией в приемную втиснулся городовой, тут же флегматично начавший стряхивать с плеч снег.

Приживалка принялась выкрикивать бессвязно, будто пыталась вызвать духов мщения, которые проломили такой хорошей женщине голову, а когда присутствие православных икон не допустило вмешательства потусторонних сил, начала хватать меня за руки, сменив крик на бормотание «Спасибатенькахристомбогомвсюжисть!».

Я привычен работать в любой обстановке. Стрессоустойчивость сто из ста возможных. Но предпочитаю в спокойной. Поэтому я молча посмотрел на кликушу и кивнул городовому. Полицейский без слов подошел к помехе общественному спокойствию, почти нежно схватил ее за плечо и потащил к выходу. Выкрикнув напоследок еще один шаманский вопль, приживалка скрылась из виду. И сразу стало почти тихо.

– Снять верхнюю одежду, уложить вот сюда, – скомандовал я добрым молодцам, показывая на кушетку. – На живот! Виктория Августовна, таз, марлю! Быстро!

И все завертелось. Хлопцы мигом уложили хозяйку в нужной позиции – видать, сказывался опыт кулачных боев стенка на стенку. Даже поправлять не пришлось. Вика одновременно с ними подставила под голову таз, и первая крупная капля темной венозной крови тут же плюхнулась на дно, оставив на эмалированных стенках красивые брызги.

– Что, когда? – Я приступил к допросу очевидцев, или сбору анамнеза, кому как больше нравится.

– Так хозяин, Василий Евграфович, пил, потом перестал, в буйство впал, – бесстрастно начал городовой.

– Подождите, это после. Ты, – кивнув на одного из носильщиков, спросил я, – видел?

– Слышать слышал, а потом, как крик поднялся, забежали…

– Когда случилось?

– Так с полчаса, наверное. Часов не было.

– Она сразу сознание потеряла?

– Так как зашли, в беспамятстве уже лежала…

Я тем временем пытался оценить характер повреждений. Кровит из темени справа, это понятно. Аккуратно попальпировав окрестности раны, обнаружил как минимум два костных отломка. Есть вдавление, примерно семь на пять. Свидетель рассказывал про бутылку в крови и прочие страсти. Блин, волосы…

Что нам говорит шкала комы Глазго? Открывание глаз – нет. Один балл в уме из четырех возможных. Я и сам открою. Н-да, правый зрачок в половину радужки, поплыл. Речь? Спонтанная отсутствует, на боль чуть мычит. Ладно, два балла из пяти. Опять же, на боль руку отдернула немного. Ну, с натяжкой если, четыре из шести. Итого – семь. Кома первой степени. Где же мой интубационный набор? Еще не придумали?

– Ножницы, – протянул я руку, и искомое тут же легло поближе к пальцам ручками вперед.

Я начал выстригать место для обзора по широкой дуге, и молчавший до этого второй помощник ахнул, вопрошая кого-то:

– Как же так?! Грех!

Я мельком взглянул на городового:

– За дверь. Пусть там ждут. И вы тоже. А лучше побеспокойтесь о санях.

Полицейский коротко кивнул и пошел к выходу, подталкивая добрых молодцев перед собой. Мне свидетелем и отца Серафима за глаза хватит, а устраивать тут цирк незачем. Я мельком глянул на священника. Похоже, молится. Ну да, от него сейчас помощи никакой. Соборовать разве? Или без сознания не положено? В любом случае пришел он с пустыми руками, а мы тут елея не держим.

Волосы я выстриг, кровь вытер. Вика помогала как могла. Главное, под руку не лезла и в обморок не падала. Да, декомпрессию проводить надо обязательно, без этого с нынешними скоростями мы до больницы женщину не дотянем. Без прически масштаб разрушений стал еще очевиднее. Он ее бутылкой от шампанского лупил, что ли?

Коль скоро на боль реакция есть, обезболим. Кокаин короткий по действию анестетик, но быстрый, так что потеря времени минимальна. И Вика шприц уже подготовила, молодец. Лучше это добро потом неиспользованным в помои вылить, чем сейчас бы ждал, пока инструмент развернет, да пока наберет раствор.

Как говорят военные хирурги, если вдавленный перелом прикрыт мягкими тканями, то лучше до стационара не трогать, но очень мне не нравится вот этот кусок, поднимающий кожу шалашиком над поверхностью черепа. Он, собака, торчит почти перпендикулярно коже, и я живо представил, как он протыкает твердую мозговую оболочку. А дальше, скорее всего, судебные медики останутся единственными, кто будет с ней что-то делать.

Начнем помолясь. Или доверимся профессионалу? Вон как истово молится отец Серафим.

Дугообразный разрез от лба и до уха, через темечко. Не так красиво, как у настоящих нейрохирургов, но что можем. Кожный лоскут вперед… Вот, гадина, никак от апоневроза не отдирается. Ничего… Есть.

Ну вот вам и вдавленный перелом во всей красе. Два больших обломка теменной кости и три… нет, четыре, помельче. Зараза, не видно, кровь.

– Сушить! – скомандовал я.

Как знал, простерилизовали салфетки, есть запас. Первая, вторая, третья… Удаляю по одному мелкие куски кости пинцетом. Крупные выровнять бы только, они хорошо на надкостнице держатся, но придется и это убирать, потому что сейчас они начнут флотировать, давить на мозг… И если потом остеомиелит… Чем его лечить?

Ну вот, вроде все. Сейчас вот этот торчащий фрагмент убрать, просушить, повязочку, и повезе-е-е-е… Да чтоб тебя! Слишком мне везло в последнее время!

Навстречу мне выглянула надутая, как шарик, синюшная твердая мозговая оболочка. Поздравляю, доктор, кажется, сейчас вы будете впервые в жизни лечить субдуральную гематому.

Глава 16

И с чего начать? Проткнуть как шарик? Нет, что-то такое в голове мелькает, но… Блин, я нейрохирургией занимался примерно никогда. Да, изучал в институте. В интернатуре на операции ходил. Там все сурово, только из-за плеча выглянуть можно, чтобы увидеть затылок оперирующего хирурга, склонившегося к операционному микроскопу. То ли дело брюхо: срединный разрез от мечевидного отростка до лонного сочленения, и всем всё видно.

Вспоминай, доктор, думать – это не больно!

– Евгений Александрович, вам плохо? – прорвался в сознание голос Вики. – Бледный весь…

– Все хорошо, сейчас продолжим, – ответил я.

Посмотрел вокруг, и взгляд наткнулся на отца Серафима, целующего крест. Ну конечно, крестообразный разрез, удалить сгусток… Только сначала…

– Виктория Августовна, скальпель подайте. – Я протянул руку. – Готовьте спринцовку, сейчас промывать будем.

– Так нестерильно… – Моя помощница про чистоту раны быстро усвоила.

– В шприц набирайте раствор! Начали!

Щелеобразный разрез, аккуратно. Один, два, еще и еще. Вопреки ожиданиям, кровь фонтаном не хлынула. Уже хорошо. Осторожненько теперь крестик, четыре лепесточка. Нет, помельче, лучше восемь. Вот так, отворачиваю… Ох ты ж… Мама моя… Чувствую, как по спине прокатилась капля пота, неприятная, противная. И сразу же вдоль позвоночника – еще. На лбу тоже капельки выступили.

– Лоб мне просушить! – прошипел я, и Вика промокнула кожу салфеткой.

Сгусток в отверстии огромный, почти черный, какой-то хищный на вид, особенно отблеск света от него…

Напишу книгу про вампиров, вставлю описание. Так, хватит ерничать. Руки? Не дрожат. Вдохнул глубоко, выдохнул.

Священник, как почувствовал, громко забормотал «Богородице, дево…».

Аккуратно теперь промыть… Шприц, второй… Готово! Ну все, закрыть, повязочку – и везти. Ну да, в таком состоянии катать не рекомендуется, но у меня ситуация безвыходная. Где мне здесь лечить эту несчастную?

Куда везти, вопросов нет. Проторенной дорожкой, к Сан Алексеичу. Очень надеюсь, что довезем. А что гадать? Грузим – и вперед. Судя по сопению, жива. Уповаю на то, что от моих манипуляций хуже не стало.

– Что там городовой? Сани нашли? – спросил я, ни к кому не обращаясь.

Но полицейский, оказывается, бдил. Слушал происходящее. И как только услышал, что в нем опять возникла нужда, сразу зашел.

– Готово все, доктор. Звать парней?

– Давайте, – разрешил я, завершая перевязывать голову.

* * *

– Даже не просите! И денег не возьму!

Бубнов замахал на меня руками, открыл табакерку, засадил себе в нос понюшку табака. Громко чихнул в мою сторону, даже не прикрываясь платком. Вот сволочь! Разожрался, как тюлень, сидит колодой бородатой в думе – трактором не выдернешь. Сеченов ему не указ, на пользу для общества он плевать хотел с высокой колокольни, отбывает часы.

– Что же мне делать? – Я встал со стула для посетителей, забрал бумаги со стола главы медицинской комиссии московской думы, поход в которую оказался совершенно бессмысленной затеей. Тут просто не хотели брать на себя ответственность со скорой помощью. И даже впрямую отказываются от взятки. Совсем берега потеряли, ничего не боятся.

– Ежели будет повеление, – задумался Бубнов, – хотя бы от великого князя Сергея Александровича, тогда за нами дело долго не станет, одобрим быстро.

Я уже повернулся уходить, но Бубнов, повертев записку от Ивана Михайловича, все-таки напоследок сделал хорошее дело.

– Слышал, что завтра в здании на углу Тверской и Камергерского переулка открывается выставка фонографов с записями. Говорят, Сергей Александрович там будет с визитом в полдень.

Ну вот… Мне предлагают время и место лизать задницу московскому генерал-губернатору. Отличная затея, дело точно выгорит. Я ведь такой большой специалист по общению с великими князьями, можно сказать, политик! Хотя, с другой стороны, эмвэдэшному чину взятку сунуть смог… Значит, вживаюсь в роль. Только вот генерал-губернатору «барашка в бумажке» в карман не положишь. Эта голубая кровь летает возле Олимпа, ему со всей Москвы собирают поди. Что же делать?

– Спасибо за сведения, – сухо ответил я, откланялся.

Вторая неудача за день. Первая – это Повалишина. Да, я ее стабилизировал, отправил живой в университетскую клинику, но перед походом в думу зашел к Пороховщикову, чтобы поблагодарить за стряпчего. Заодно попросился позвонить в больницу Боброву. Но по телефону толком узнать ничего не удалось. Сказал, что хуже стало, да пригласил в клинику ближе к обеду.

* * *

До похода в больницу я успевал посетить тренировку по ушу, поэтому отправился домой, где и был пойман Кузьмою.

– Барин, а можно мне с вами руками махать? – поинтересовался слуга, потирая поясницу.

– Это зачем еще?

– Спину прострелило – мочи нет, а вас китаец вон как быстро починил! За три месяца на ноги поставил.

Я задумался. Школа ушу все больше разрасталась, так, глядишь, еще кто-то из местных захочет. А потом и до властей дойдет. С другой стороны, а что я нарушаю?

– Можно. Но не болтай нигде.

– Могила!

В каретном сарае я объяснил Ли Хуану, что сегодня у меня важные процедуры в университетской клинике, поэтому желательно не нагружать руки. Да и спину с ногами – тоже, вроде и получилось немного расслабить поясницу после стояния буквой зю, но чувствовалось напряжение.

– Холошо, – согласился китаец. – Займемся анатманом.

Это он про что?

– А он тут зачем? – Ли указал на Кузьму.

– Спина у него болит. Попросился к нам.

– Очень холошо, – обрадовался учитель. – Лэй Чан! Он твой!

Слугу уложили на пол на живот, ученик Ли встал ему на спину, начал по ней прохаживаться, надавливая то там, то сям ступнями. Я услышал тихое похрустывание.

– Ой, божечки! – заголосил Кузьма. – Умираю. Как есть умираю… Чичас всего поломают!

– Замолчи! Сам хотел – теперь терпи!

Мы же вчетвером уселись на соломенные подстилки, скрестили ноги и занялись медитацией. Под причитания слуги было трудно сосредоточиться, а все попытки его заткнуть кончались ничем, поэтому Ли решил прочитать нам лекцию на тему «правильного состояния души». Наличие которой буддизм не отрицал.

Наша душа, как оказалось, должна быть перед тренировками «подобна яркому, чистому зеркалу и подобна спокойной воде». При этом наличие анатмана, специальной субстанции внутри живых существ, приписывалось и животным, которые не исключены из колеса сансары и могут переродиться в будущем в людей. Как и люди из-за плохой кармы могли опуститься на ступеньку ниже – родиться в теле в животных.

После краткого экскурса в основы буддизма Ли уделил внимание правильному дыханию. Даже озвучил нам старую китайскую пословицу: «Дыхание – бог силы».

– Губы сомкнуты, лот заклыт, язык касается нёба, – вещал нам китаец. – Воздух входит и выходит целиком челез нос…

Мы попробовали дышать животом, опуская и поднимая диафрагму. А еще делать это незаметно. Оказалось, что опытный боец в схватке может легко вычислить соперника: в момент перехода от фазы вдоха к выдоху возникает «брешь» в обороне. Энергия «ци», «небесный круговорот» между разными точками в теле… Все это требовало осмысления.

* * *

После необычной тренировки, в самом расслабленном состоянии, я приехал на Большую Царицынскую. Посмотрел на часы: два пополудни. А сколько дел уже успел сделать!

А ведь я в этой больнице дальше приемного покоя и не бывал. До двадцать первого века здание не дожило. Сейчас это обычная двухэтажная больница. Стены кирпичные, потолки высокие, ничего примечательного снаружи. Обычная доза лепнины и прочих украшательств. Да и внутри без изысков.

Я в приемное ломиться не стал, пошел через парадный вход. Лестница каменная, широкая. Внизу швейцар сидит. Пальто принял у меня, дорогу к обители руководства показал, налево от лестницы на втором этаже.

Боброва я услышал из кабинета заведующего хирургией. Он как раз заканчивал распекать кого-то за нерасторопность. Я слушать не стал, отошел от двери. Освободится, зайду, а что сейчас мешать? Пистон подчиненному – дело интимное, хотя иногда и довольно громкое.

Вот когда кабинет покинул, вытирая лоб, полный мужчина лет сорока с лицом типичного преподавателя труда, я даже двери закрыться не дал, протиснулся внутрь.

Я мельком осмотрелся. Уважают профессоров, места не жалеют. Кабинет почти квадратный, метров двадцать пять. Два больших окна, тяжелые на вид книжные шкафы. Судя по легкому беспорядку среди книг, они здесь явно не для мебели. Заголовки в основном на немецком, но на английском тоже встречаются.

Ну и письменный стол – отдельная песня. Красота, нечего сказать! Явно дуб, отлично обработанный. И стоит, будто вырос здесь. Разбогатею, тоже такой куплю. Вот письменный прибор, хоть и из бронзы, богатый и вычурный, не понравился. Явно подарок чей-то. И на столе вперемешку истории болезней, небольшая стопка журналов, верхний – тоже на немецком.

– Здравствуйте, Александр Алексеевич. Рад встрече.

– Проходите, Евгений Александрович. Присаживайтесь. – Он встал, шагнул навстречу, протягивая руку. – Чайку?

– Можно! На улице метель, весь продрог. Что там с крестницей моей? По телефону, признаться, ничего не понял.

– Пока жива. – Бобров тяжело вздохнул. – Вы большой молодец! Такую операцию, да на кушетке… Жду от вас статью в ближайшее время! Как вы решились? Я о таком не читал даже ничего!

– Давайте уже плохие новости.

– Лихорадка нарастает, ткани вокруг раны воспалены… Динамика отрицательная. Сами понимаете, травма тяжелая, перевозка…

– Есть одно новое лекарство. – Я с благодарностью принял чашку чая. – Называется стрептоцид. Показывает отличные результаты против кокковой флоры. Убивает все напрочь в ране.

– Что за стрептоцид? – заинтересовался Бобров. – Ничего не слышал.

– Это результат нашей разработки с профессором Таллем. Недавно осуществили синтез препарата, проверили эффективность. Повторяю: результаты выше всяких похвал. В том числе и при лечении гнойных осложнений. Сейчас оформляем привилегию.

– Я бы и рад… – замялся Александр Алексеевич. – Но без разрешения… Тут я бессилен. Пока нет.

Ну понятно, брать на себя ответственность практически за эксперимент на людях… Сейчас этические нормы, конечно, не такие суровые (вон, какой-то деятель заразил кучу народу сифилисом и гонореей с целью выяснить, одно это заболевание или два), но тут могут быть совсем другие мотивы. Может, место Боброва начальству надо для кого-то своего, и они откровенно ждут малейшего промаха? Или еще какие-нибудь интриги… Ладно, попробуем зайти с другой стороны.

– Но участие в плановых операциях в силе? – уточнил я.

– Да, я вам дополнительно сообщу.

– А сейчас ее посмотреть можно?

– Перевязки сейчас… Подождать придется… Кстати, не желаете ли проконсультировать пациента? Какие-то странные боли в животе, никак не определимся.

– Охотно. Руки помыть можно где-нибудь?

* * *

Мужчина, сорок два года. Худощавый, недельной небритости. В карте указана только фамилия с инициалами. Громов И. И. Боли в животе справа внизу, немного тошнит, однократно рвота. Температура небольшая, тридцать семь с копейками. Но пациент непростой, как мне шепнул Бобров, приняли по просьбе сверху. Потому и возятся, а понять, что с ним, не могут. Вдруг я свежим взглядом рассмотрю что-нибудь?

Александр Алексеич больного щупал долго, но как по мне, недостаточно тщательно. Симптомы раздражения брюшины проверял несколько небрежно. Ладно, я сюда не критиканствовать пришел, а коллеге помочь.

Оказалось, болит уже двое суток. Стула не было, газы отходят. Во рту суховато. Ладно, это часто бывает. Тошнит, не пьет, откуда влага возьмется? А вот с брюхом мне почти сразу понятно стало. Уж не знаю, называются ли сейчас эти симптомы по авторам, заострять на этом внимание как раз не буду. Но у нас тут такой набор: не то что студентам показывать можно, но в куче дают уверенность в диагнозе.

Закончил мучить пациента, кивнул Боброву. Пошли руки мыть.

– Что скажете? – спросил доктор.

– Аппендицит. Советовал бы произвести аппендэктомию в ближайшее время. В обозримом будущем, сами понимаете, продолжение воспаления, перитонит и логичный финал.

– Вот балда! А я и не подумал! А ведь точно! Ох, как не вовремя… Мне сейчас и оперировать не с кем…

– Так давайте я. В моей квалификации не сомневаетесь?

– А давайте! – согласился Бобров.

– Вопросов не возникнет?

– Каких? Я – руководитель клиники, пригласил коллегу, ученого, поделиться опытом.

– Только позвольте, я отлучусь буквально на часик. Съезжу… Свое привезти надо. А вы пока пациента подготовите. И… Можно, я помощницу возьму с собой? Дочь покойного профессора Талля. Она интересуется медициной, думаю, ей будет любопытно.

– Женщину в операционную?

Бобров задумался. Явно не готов к таким инновациям, но и отказывать мне не хочется.

– Хорошо, только пусть на галерке сядет. В обморок не упадет?

– Не должна. На трепанации черепа инструменты подавала…

Видимо, я произнес это недостаточно уверенно, хирург посмотрел на меня в сомнениях. Надо срочно переводить разговор на другую тему.

– Обсудим план операции?

Осторожные расспросы внесли некоторую ясность. Да, хирурги уже умеют удалять аппендикс, но делать это не любят. Есть проблемы с остановкой кровотечений: нет аппаратов прижигания, а еще нет нормальных расширителей раны. Так что велик риск порвать аппендикс и разлить гной по брюшной полости со всеми вытекающими. Поэтому хирурги ждут до последнего: авось, рассосется само. Иногда, кстати, так и бывает: иммунитет подавляет воспаление, и больной выздоравливает, получая бонусом целый аппендикс, который, как выяснится в будущем, совершенно не бесполезный придаток, а очень даже нужный. Отросток представляет собой склад полезных кишечных бактерий. Такой своеобразный НЗ. Если вдруг по какой-то причине бактерии в кишечнике гибнут, то есть место, откуда они могут обратно размножиться.

* * *

Домой примчался весь в мыле, сразу мобилизовал Кузьму ехать с запиской к Таллям за Викой, после чего сгреб и спрятал в саквояж укладку с масками. Дел на пару минут, и дожидавшийся меня извозчик везет назад, на Большую Царицынскую. И еще кое-что я взял с собой еще: упаковку со стрептоцидом. Штука маленькая, в карман уместилась – и совсем незаметно.

Бобров уже ждал. Не то чтобы нервно ходил из угла в угол, но, увидев меня, бумаги отложил и встал.

– Пойдемте, операционная готова.

– Одну минутку. – Я поставил на стул саквояж, достал укладку.

– Что это?

– Сейчас будем мыться, покажу.

– Не желаете до операции зайти к вашей протеже Повалишиной, посмотреть?

– Ни в коем случае. Даже возможный контакт с гнойной инфекцией… Чревато. Лучше после.

Бобров хмыкнул задумчиво, и мы пошли к нашему аппендициту. В предоперационной надели халаты, шапочки. Я достал маску и протянул Боброву.

– Это зачем?

– Александр Алексеевич, я заметил у вас легкий насморк. Зима, понимаю. Но содержимое вашего носа может попасть в рану и вызвать бактериальное заражение. Или на инструменты. С теми же последствиями. Я предлагаю ввести обязательное ношение этого изделия в операционной. Штука копеечная, зато какой эффект сразу. Давайте попробуем. Хуже не станет.

– Ну давайте, – с легким сомнением в голосе протянул руку Бобров. – Поможете с завязочками? Непривычно как-то. Но один мучиться не буду. Много там у вас?

– На всех хватит.

– Вот пускай и надевают.

* * *

А в университетской клинике, оказывается, есть свои резиновые перчатки. Толстоваты немного, но терпимо. На вопрос, откуда такое богатство, внятного ответа не прозвучало, одни туманные намеки на чудеса. Но зато получил обещание на выделение и мне некоторого количества.

Мы зашли в анатомический театр. Обычная лекционная аудитория амфитеатром, сотня слушателей легко разместится. Места, близкие к операционному столу, довольно плотно заняты. Разделение весьма показательное. Вот эти, на самых козырных местах, солидные и с общим для всех чуть уставшим выражением лица, скорее всего, местные врачи. Более молодые, переговаривающиеся между собой и сидящие чуть поодаль, – студенты. И… Вика. Сидит в одиночестве в первом ряду. И все, как мне показалось, то и дело на нее косятся неодобрительно. Девушка раскраснелась, перебирает платочек в руках. Волнуется!

Ладно, мне надо сосредоточиться на Громове. Он усыплен, на лице лежит марля. Уже стемнело, две керосиновые лампы очень так себе освещают операционный стол.

Я поперед батьки лезть не стал. Не моя епархия. И на крючках постою, не гордый. Профессор выходит вперед, рассказывает сотрудникам об операции. Все слушают внимательно, записывают. Даже Вика.

– Ну-с, приступим, помолясь, – сказал профессор, перекрестился и сделал разрез.

Ага, оперируем, как и договаривались, по Макбурнею. Нас, помнится, за такое ругали, предлагая вместо проклятой американщины отечественный вариант Волковича-Дьяконова.

– Господин Баталов, – внезапно произнес Бобров, промокая тампонами кровь, – продолжите?

И это ожидаемо. Хирург хочет посмотреть, чего я стою.

– Для разреза выбираем точку на границе между наружной и средней третью линии… – Я начал громко рассказывать ход операции. – Собственно, он уже сделан. Сосуды кожи перевязаны, доступ облегчается тем, что ассистент держит крючки, тем самым расширяя края раны…

Сколько этих аппендэктомий за свою жизнь я сделал? А кто же их считал? Хоть и не этими руками. Но все равно столько выпить, чтобы забыть все эти ретроцекальные, подпеченочные, тазовые и еще кучу атипичных расположений червеобразного отростка вряд ли получится.

Но у нас случай самый банальный, студенческий. Антеградная аппендэктомия, вон он, отросточек, сейчас мы его в рану выведем и аккуратненько… Но для слушателей все происходящее новинка, поэтому терпеливо комментирую каждый шаг. Теперь зажим на брыжейку, перевязать… Две лигатурки на отросток… Есть… Чик – и готово. Культю прижигаем… До чего ж вонюча эта карболка! Кисетный шов, погружаем культю…

И тут вдруг Громов И. И. зашевелился. Раздался громкий стон, больной начал дергаться на столе…

Глава 17

– Я та-ак испугалась!

Вика правда выглядела бледной. Как только мы смогли успокоить Громова свежей порцией хлороформа, завершить операцию и минимально обмыться, Бобров увлек меня отпаиваться коньяком в кабинет. А я потащил с собой Викторию.

– Так, может, госпожа Талль, врачебное дело не для вас? – Александр Алексеевич, поколебавшись, разлил напиток на три рюмки.

– Спасибо, я не буду, – отказалась девушка, разглядывая книги в шкафах. – Если маменька распознает… Она и так очень переживает из-за моих занятий во врачебном кабинете господина Баталова.

Бобров удивленно на меня посмотрел, выпил свою рюмку, подвинул к себе и Викину.

– Наши университетские патриархи не просто так закрыли женщинам ход в профессию, – покачал головой Александр Алексеевич, покопался в столе, вытащил из него журнал, открыл на закладке. – Вот что пишет в университетском вестнике профессор Нейдинг: «…врач-женщина, по самой природе своей, более приняла бы сильное участие в страданиях больного того или другого пола, на которые врач-мужчина смотрит спокойно, и тем самым из-за волнения, истерики не смогла бы исполнить свой врачебный долг…»

– Нет никакой особой женской природы! – заспорила Виктория. – Про Ольгу Александровну Федченко слышали? Она стала почетным членом Общества любителей естествознания! От самого императора Александра II получила в подарок золотой браслет, украшенный рубинами и бриллиантами за открытие новых растений в Туркестане.

Тут Вика покраснела, сдвинула под рукав блузки прокурорский браслетик с агатиками. А потом, заметив мой ироничный взгляд, и вовсе сдернула его с руки, убрала в сумочку.

– Барышня! – Бобров развел руками. – Одно дело – растения в гербариях раскладывать, другое – живого человека резать. Слышали, как сегодня Громов орал?

– Кто такой Громов? – Вика испуганно на меня посмотрела.

– Это пациент, которому мы аппендикс удаляли, – пояснил я, вставая и наклоняясь к уху хирурга. – Александр Алексеевич, где у вас тут клозет?

– На втором этаже, в левом крыле, – так же тихо ответил Бобров, повернулся к Талль, которая с жаром доказывала, что боязнь крови – это всего лишь дело привычки, во врачебном кабинете она тоже сначала много пугалась, а сейчас уже нет.

Отлично! Пока они спорят, у меня есть время спасти еще одну жизнь. Когда мы шли осматривать Громова, проходили мимо женского отделения. Я запомнил это место – в том же крыле, но с другой стороны.

Я снял с крючка в коридоре врачебный халат, накинул его на себя. Быстрым шагом, почти бегом дошел до лестницы, спустился на первый этаж. Теперь спокойно! Идти нужно вальяжно, не пугая медсестер. Уже почти вечер, персонал большей частью разошелся по домам, остался только где-то дежурный врач. Треплются на постах сестрички, гоняют чаи. За окном продолжает мести метель, гудит так, что прямо ой-ой-ой. Найдем ли мы свободного извозчика? Вот что меня волновало больше всего.

Открываю дверь в женское отделение. Одна керосиновая лампа на огромное помещение. Кто-то лежит на кровати, пытается читать при свече, кто-то уже спит. Иду по пролетке, вглядываюсь в лица. Ага, а вот и моя подопечная.

Я подошел к кровати Повалишиной. Её по голове узнать можно. Та, к счастью, не замотана, как мумия, рана прикрыта повязкой, прификсированной пластырем. Наверное, чтобы доступ был постоянным. Я оглянулся – никого.

Аккуратненько подцепил пластырь, приподнял повязку. Н-да, даже при таком освещении хорошо видно: края явно воспалены… Нехорошо всё выглядит…

Вот сейчас я иду на грубейшее нарушение врачебной этики, собираюсь без ведома лечащего врача вмешаться в лечение. А мне просто хочется, чтобы случай закончился хорошо. Победителей не судят. Эффект от стрептоцида мне заведомо известен. Ну поругается потом профессор, да и успокоится. Свожу его в «Славянский базар», мировую выпьем. Это если я ему вообще решу все рассказать.

Достал из кармана флакончик, аккуратно посыпал на края раны. На глазок, конечно, но ничего страшного. Знаю, что толку мало, надежда только на чувствительность микрофлоры. Так, сейчас только прикрыть осталось. Черт, крышка от флакончика упала на пол и покатилась под кровать.

– Что вы там делаете, Евгений Александрович? – спросил у меня за спиной незнакомый мужской голос.

Я вздрогнул, резко обернулся. Наверное, один из зрителей только что закончившейся операции. Врач местный. Лет сорока, с высоким лбом, за счет лысины продолжающимся до затылка, но зато с шикарнейшей окладистой бородой.

– Извините?

– Простите, мы не представлены. Дьяконов Петр Иванович. Экстраординарный профессор кафедры оперативной хирургии и топографической анатомии.

Вот так встреча! И не верь в судьбу после этого. Полчаса назад я его разрез не очень хорошо вспоминал.

– Так мы коллеги. С покойным Августом Петровичем…

– Конечно, я знаю. Мы с вами встречались, но без представления. Блестяще провели сегодня операцию! Вам надо почаще показывать коллегам, как следует работать. Я восхищен, не ожидал такого!

Еще один из нации хирургов. Ведь никто не заставлял приходить, смотреть. Да и что там можно увидеть с его места? И сейчас руки потирает, как пьяница перед выпивкой.

– Зашел поинтересоваться состоянием больной, – кивнул я на постель Повалишиной. – Привез ее буквально накануне.

– Так и это вы? Разрешите пожать вашу руку! Александр Алексеевич рассказывал! Какое чудо! Буду ждать статью с описанием этого случая!

* * *

Когда я вернулся в кабинет, Бобров продолжал спорить с Викой. И у них даже не поменялся предмет дискуссии: Ольга Александровна Федченко, которая, как оказалось, не только смогла (!), но и не смогла. После возвращения из Туркестана дамочка увлеклась революционными теориями, участвовала в стачках, была причастна к смерти жандарма. Ее судили, выслали в Сибирь.

– Вы этой судьбы хотите? – вопрошал раскрасневшийся от коньяка Бобров. – Вот к чему ведет весь этот… ваше фрондерство!

– Виктория Августовна! – Я посмотрел за окно. Метель затихать не собиралась, наоборот, все усиливалась. – Нам пора. Ваша маменька будет волноваться.

– Да, да, – обеспокоился Бобров. – Я дам свой экипаж.

Это было очень кстати.

Карета у заведующего оказалась вполне себе прогрессивная – с небольшой печкой внутри, отделанная тканью.

Пока ехали в Хамовники, Вика мне жаловалась на тяжелую женскую долю.

– Maman меня торопится выдать замуж. Только и разговоры о женихах. А я не хочу! Понимаешь, не хочу! Бестужева вышла замуж в семнадцать лет. Ты видел ее лицо?

Внешность для женщины – это всё. Тут можно только кивать и соглашаться.

– Дом, дети… Летом на дачу. Хорошо, если муж свозит на воды…

– Кирхе, киндер, кюхен, – тихо пробормотал я, но Вика услышала.

– Именно! Я не хочу такой жизни!

– Но-о, милая! – Кучер Боброва застрял почти на подъезде к дому Вики. Карета без толку дергалась туда-сюда, ржала лошадь…

– Ну не все так ужасно, – возразил я. – Ту же Бестужеву можно вылечить.

– Правда?

– Даже не сомневайся.

– Ты обещаешь мне?

Виктория взяла меня за руку, крепко сжала.

Вот никогда не любил подписываться на невыполнимые обещания. Убьет сера сифилис или нет?

– Давай дойдем пешком, – предложил я, осознав, что мы окончательно завязли в московских сугробах.

Я выдал кучеру полтинник, подхватил Вику под руку, и мы начали торить тропинку в снегу.

* * *

– Евгений Александрович! Я категорически не одобряю подобных увлечений моей дочери!

Позднее возвращение Виктории вызвало бурю эмоций у Елены Константиновны. Ее глаза просто метали молнии в меня.

– Я очень виноват, – пришлось идти на попятную. – Это было ошибкой – позвать госпожу Талль на аппендэктомию.

– Мама! – В наш разговор вмешалась возмущенная Вика. Похоже, Боброву все-таки удалось ее угостить рюмкой коньяка, и девушка пошла в атаку: – Ты не представляешь, что я сегодня видела!

– Помолчи! Даже не хочу знать! – отрезала вдова. – Не место молодой девушке в подобном месте!

– Что же, позвольте откланяться. – Я совершенно не собирался вступать в битву с Еленой Константиновной. В битву, которую у женщин в принципе невозможно выиграть: на любой твой аргумент у них найдется сотня своих. – У меня завтра важная встреча с генерал-губернатором, надо выспаться.

Вот зря я отпустил кучера. Как сейчас добираться домой?

– С великим князем? – опешила вдова. – С Сергеем Александровичем?

– Ну, если у Москвы не появился новый градоначальник, – усмехнулся я. – Да, с ним.

Надо было видеть, как переменилась Елена Константиновна. Заулыбалась, позвала слугу принять у меня верхнюю одежду:

– Это же по поводу «Русского медика»? Нет, нет, Евгений, я не могу вас отпустить на ночь глядя, смотрите, какая вьюга на улице! Помните, как у Пушкина?

Буря мглою небо кроет,

Вихри снежные крутя;

То как зверь, она завоет,

То заплачет, как дитя…

Вика, глядя на маму, заулыбалась, я – тоже.

– Переночуете у нас! Я не приму отказа!

Пришлось разоблачаться, потом выслушивать восторги вдовы за ужином: вдруг и дочка оказалась у нее умницей, надеждой русской медицины, и я стал восходящей звездой всей отечественной науки. Еле дождался, когда нас отпустили по комнатам.

Придет или не придет? Вот вопрос, который меня волновал, пока я крутился на кровати в обнимку с горячей грелкой. В комнате было, мягко сказать, прохладно, и даже толстое одеяло не сильно согревало. А вот грелка была очень кстати, я даже мысленно поблагодарил вдову и примирился с ее непростым, вздорным характером.

Под эти мысли я почти провалился в сон. А в полночь, когда часы внизу пробили двенадцать раз, в комнату проскользнуло белое привидение. Это оказалась Вика в ночной сорочке.

– Только тихо! – прижала девушка палец к моим губам и залезла под одеяло. – Еле дождалась, пока маман и служанка заснут.

Я просунул руку под ночнушку, поцеловал Вику в шею. Дождался первого стона, двинул руку выше.

– Только тихо! – Следующий стон я погасил поцелуем в губы.

* * *

Утром встал рано, практически с рассветом. Перетряхнул перину, чтобы скрыть след от тела Вики. Потом быстро оделся, набросал записку с извинениями вдове. Метель на улице стихла, снег искрился под первыми лучами зимнего солнца. Город жил своей жизнью: дворники очищали мостовую, по улицам ехали крестьянские сани.

Дойдя до набережной Москва-реки, я поймал извозчика и уже к восьми утра был дома. На входе столкнулся с Кузнецовой. Марья Сергеевна, похоже, собралась на рынок, у ее ног стояла пустая корзина.

– Что это вы, Евгений Александрович, не ночуете у себя? – игриво спросило домохозяйка, поправляя на голове пуховую шаль.

– Да вот, задержался у коллеги. – Я почувствовал, как краснею. – Ночью метель была, не рискнул ехать.

Поклонился, проскользнул мимо улыбающейся женщины к лестнице. Похоже, Кузнецова все поняла, но надо отдать ей должное: промолчала. Только показала пальцем себе на шею.

Растолкав спящего Кузьму и велев ему делать завтрак, я подошел к зеркалу. Черт, а на шее-то засос! Ах, Вика, Вика… А ведь была такой стеснительной! Куда все это делось? Утром спешил, галстук не повязал, ворот рубахи, наоборот, опустил, вот и видно. Ну ничего, сейчас воротничок, согласно правилам, подниму, галстук повяжу, видно не будет.

Перекусив яичницей на скорую руку, я погрузился в составление прошения на имя генерал-губернатора. Расписал все плюсы существования скорой в городе, привел в пример опыт европейцев. Уже неделю как из общества Мунди пришел ответ, в нем директор венской подстанции по фамилии Штерн дал вполне внятную картину работы скорой, штатную структуру, даже расписал трудности, с которыми пришлось столкнуться. Это письмо я приложил к своему ходатайству. Сработает ли? Да бог его знает, в таких делах большую роль играет случайность: в каком настроении начальство, что нашептал секретарь, и так далее и тому подобное.

Закончив с документами, я оделся в лучший костюм Баталова, повязал широкий галстук. Сложил бумаги в красивую кожаную папку. После чего отправился к цирюльнику. Тот за тридцать копеек меня побрил, сбрызнул одеколоном.

Теперь – за Викторией. Вчера я обсудил с Еленой Константиновной свой план по выходу на генерал-губернатора, и она вчерне его одобрила. Мне на выставке нужна красивая спутница. Может, и не сам великий князь, но кто-то из свиты обратит внимание. Вика мне подходила на все сто процентов.

И, надо сказать, девушка оправдала мои чаяния. Она красиво завила волосы, надела нарядное белое платье из атласа и шелка, украшенное вышивкой. Платье имело пышную юбку, которая плавно переходила в небольшой шлейф. Талия была подчеркнута бархатным пояском с золотой вышивкой, а лиф украшен изящными кружевами. Рукава длинные и пышные, что явно создает образ нежности и романтики. А еще Елена Константиновна расщедрилась на колье из каких-то зеленых камней. Неужели изумруды?

На ногах у девушки – элегантные туфли на небольшом каблуке, украшенные бантиками и стразами. А еще в наличии веер из страусиных перьев.

– Поражен! – Я развел руками. – Это невероятно.

Вика зарделась, вдова заулыбалась мне. Я посмотрел на часы. Пора было выдвигаться.

* * *

Пока ходили по залам, разглядывали фонографы – большие, средние, маленькие, – слушали записи к ним, я инструктировал Вику.

– Как только появится князь со свитой, громко спроси меня, почему на хирургических скальпелях насечки делают?

– И зачем? – Девушка распахнула глазки.

– Чтобы слепым хирургам оперировать легче было, – на голубом глазу заявил я.

Вика улыбнулась, потом анекдот до нее окончательно дошел, она засмеялась.

– Это чудесная шутка! Князь должен обратить на нас внимание. – Тут девушка задумалась. – Почему нельзя просто подойти и подать прошение?

– Охрана не подпустит. А записываться на прием – это месяцы ждать. И то без гарантий.

Но получилось даже лучше. Великий князь слегка опоздал, в зале вдруг стало почти пусто, зашло несколько казаков. И тут же со свитой появился Сергей Александрович. Высокий, статный, с модной аккуратной бородкой и усами. Глаза равнодушные, весь вид высокомерный: «мы к вам приехали на час». Справа от князя шел пузатый мужчина, размахивающий руками. Похоже, устроитель выставки что-то объясняет. А вот слева… Зубатов! Сергей Васильевич. Собственной персоной. Тот тоже что-то нашептывал генерал-губернатору.

Я как увидел его, не спускал глаз, и не зря. Чиновник по особым поручениям почувствовал мой взгляд, обернулся. Я слегка поклонился. Меня узнали, Викторию тоже. Сергей Васильевич тоже в ее адрес изобразил полупоклон. Но сразу не подошел, прохаживался с тезкой, слушали музыку с фонографов, человеческую речь. Потом Зубатов слегка приотстал, выбрался из свиты.

– Вы тут? Вот не поверю, что случайно! Виктория Августовна, вы просто очаровательны! Московские модницы посрамлены!

– Спасибо, Сергей Васильевич, вы мастер делать комплименты! – не осталась в долгу Вика, которой явно были приятны похвалы.

– Не случайно, – вздохнул я, тяготясь тем, что приходится что-то выпрашивать. – Хотел бы передать генерал-губернатору ходатайство о создании в Москве службы скорой медицинской помощи.

– Что еще за зверь такой? – удивился Зубатов.

Я быстро объяснил, показал бумаги, в том числе письмо от австрияков. Чиновник пожевал губами, задумался.

– А почему не обычным способом? Через секретариат?

– Замотают, – пожал плечами я. – Да и денег на взятки нет.

– Эти могут, – засмеялся Зубатов. – Ладно, давайте ваше ходатайство. Дело вроде полезное. Поспособствую. Загляните ко мне на Мясницкую на неделе.

Чиновник изобразил новый полупоклон в адрес моей спутницы, ловко ввинтился в свиту князя, которая помимо казаков состояла из прилизанных красавчиков-адъютантов. Может, и правду говорят про князя и его специфические увлечения? Нет, я бы в бане рядом с ним мыло ронять не стал.

Глава 18

Неделя перед Крещением выдалась суетной. С Бестужевой все готово, а я так и не сделал инъекцию, не обсудил перспективы. У Калашникова про бриллиантовую зелень спросил – и забыл. Пора завести ежедневник, дабы записывать планы. А еще лучше – секретаря. Будет чай подавать и напоминать о встречах и совещаниях. А пока придется галопом по европам, да еще и самому.

Начнем с ближайшего, с купца. И рядом, и по дороге. Оттуда – к Бестужевой, а после всего – в больницу.

Калашников был дома, но явно куда-то собирался, судя по одежде и действиям прислуги, которая смахивала специальной щеточкой перхоть с плеч. Но ради меня сборы отложил, шагнул навстречу, вежливо поклонился.

– Здравствуйте, Евгений Александрович!

– И вам здравствовать, Наум Алексеевич! – кивнул я.

С этими поклонами сейчас, конечно, не так сложно, как в Китае, но тоже запомнить пришлось. Кому и как – от этого многое зависит, можно на ровном месте и на неприятности нарваться. Вот сейчас я – гость, который выше по положению, мне – вежливый поклон, который чуть проще поясного. Я, соответственно, могу в ответ кивнуть, обозначая неофициальный характер визита и более низкое социальное положение купца.

Калашников трезвый от своей пьяной копии разительно отличается, кстати. Внешне похож, но будто родственник. Никакой тебе дурашливой улыбки и плавающего взгляда. Наоборот, собран, даже жестковат немного. Купчиху, кстати, я не увидел. По делам пришел, зачем ее звать?

Поговорили о видах на урожай, о здоровье наследника. Ровно столько, чтобы не показалось невежливым. И лишь после этого купец полез в шкафчик и выудил из него склянку светлого стекла с притертой пробкой.

– Вот, извольте, доктор. Смарагдовая зелень. Как и просили, достали.

В посудине пересыпались золотисто-зеленые мелкие комочки. Объем… Да примерно миллилитров сто пятьдесят. Первый раз вижу это вещество не в растворе. Ничего, разберемся.

– Благодарствую, Наум Алексеевич! Выручили! И насчет крестин: я, конечно, согласен. Сообщите только, когда, я непременно буду.

Купец кивнул, но не сказал ничего.

– Просили передать: зелень эту саму по себе для окраски использовать не стоит, – степенно добавил он, подавая склянку. – Закреплять надо, а то мажется, да и на свету долго не держится.

– Мне для другого. И снова огромная благодарность. – На этот раз я уже изобразил такой же вежливый поклон, как и он перед этим, что вызвало довольную улыбку Калашникова.

* * *

Послал мальчишку с запиской для Славы, чтобы вечером с Емельяном прибыли ко мне, а если задержусь, подождали. Вот и выясним, какой концентрации нужен спиртовой раствор, чтобы дохли все микробы в округе. И сразу – заявку на привилегию. Хорошо бы до съезда успеть. Уж если лупить по мозгам коллег, то массивно и безвозвратно. Или, может, все-таки стоит растянуть футурошок?

Бестужеву предупреждать не стал. И так понятно, что дома сидит. Куда ей ходить?

Масляный раствор серы у меня простерилизован, для этого много ума не надо. И шприцы заготовлены с заточенными иглами. Мало ли, вдруг с первого раза укол не получится сделать. Пока качался в санях, глядя на зипун, обтягивающий широкую спину извозчика, даже не думал ни о чем. Разговоры все уже говорены, предупреждения сделаны. И даже заготовлено подобие добровольного информированного согласия. А то мало ли что, претензии пойдут. Вот в этот момент и появится на свет бумага, в которой русским по белому написано, что пациентка предупреждена и согласна.

В отличие от прошлого раза, у Бестужевой сегодня наблюдалось легкое возбуждение. Она начала было укорять меня, что я манкирую своими обязанностями, но я быстро отбил атаку, выложив на стол бумаги.

– Вот, прошу, подпишите.

– Это что?

– Почитайте. Ваше согласие на участие в испытаниях.

– Ах, что там читать? Давайте. – И она не глядя подтвердила щит для моей задницы от местной прокурорской братии. – Укол сегодня?

– Прямо сейчас. Велите принести чашку с горячей водой, раствор согреть надо.

– Погодите. – Женщина взяла колокольчик со стола. – Агафья!

– Сей момент несу! – отозвалась служанка, очевидно, торчавшая под дверью.

Я решил начать с двух кубиков. Не много, но и не мало. Посмотрим, что там с лихорадкой получится, повторим для верности раза три, все спирохеты, которые к этому времени выжили, передохнуть должны.

Согрел раствор, набрал в шприц.

– Ну что же, Антонина Григорьевна, ложитесь и предоставьте мне ягодицу.

Вот есть одна особенность у пациентов, которые лечились долго: они напрочь теряют чувство стеснения перед медиками и без всяких танцев с бубном предоставляют запрошенный участок своего организма. Включая те, что и на супружеском ложе не всегда демонстрируют. Понимают, что не из праздного интереса это делается.

Смазал обильно спиртом место предстоящей инъекции и без лишних предисловий вогнал иглу в мышцу.

– Сейчас ввожу лекарство. Медленно. Придется потерпеть…

– Охохох! – простонала Бестужева. – Это… точно больно… о-о-о-ой!!!

– Готово, – сказал я, извлекая иголку и прикладывая ватный шарик со спиртом. – К вечеру поднимется жар, почувствуете ломоту в теле, слабость… Короче, нехорошо будет. Мы обсуждали с вами этот момент. Терпите. Это ради вашего выздоровления. Если что, вызывайте меня. А теперь позвольте откланяться, много работы.

– Подождите. – Бестужева встала, тихо охнув, вытащила из недр одежды конверт и подала мне. – Это вам, Евгений Александрович.

– Не возьму. Я же сказал: результат через полгода только, если не будет новых осложнений.

– Берите. Это от чистого сердца. Вы со мной… как с нормальной… Не побрезговали. Первый за много лет. Я в вас верю.

Уже на лестнице я приоткрыл конверт, заглянул. Ого, немало. Деньги крупного номинала сейчас и размер серьезный имеют, раза в четыре больше привычных мне в двадцать первом веке, и чтобы они уместились в конверт, их сложили пополам. Я заметил только, что банкнот много, и на верхней изображена довольно полная дама, прячущая низ фигуры за щитом с двуглавым орлом. Двадцать пять рублей.

Считать не стал, велю Кузьме в перчатках утюгом хорошенько прогладить, а перчатки сжечь потом. Потому что хоть взгляд у меня и не брезгливый, но заражаться не хочется, даже и с таким минимальным риском. Так что еще раз руки спиртом протереть не помешает.

* * *

Ну вот, приехал, не договариваясь, а Боброва нет. Вроде как обещался скоро быть. Но я уже знаю это местное «скоро». От пяти минут до бесконечности. Ничего, подожду. Основные дела позади, да и встреча предстоит сложная. Признаваться надо в любом случае – обман считается проступком более серьезным, чем какое-то вмешательство в лечение.

Надо было взять хоть газету какую-нибудь, уже не так скучно. А то приходится смотреть на стены с потолком. Но маялся недолго. Бобров почти взбежал по лестнице.

– Евгений Александрович! День добрый! Надеетесь еще какую-нибудь операцию сделать? Так это мы организуем! Больных хватает! Проходите! – И мы вошли в его кабинет.

– Я хотел справиться о Повалишиной.

– А что с ней? Сейчас узнаем. – Он подошел к двери, открыл ее и крикнул: – Федорчук! Ко мне зайдите!

Послышалось буханье тяжелых шагов, и в кабинет, постучав, вошел, наверное, фельдшер. Высокий, седоватый, с явно военной выправкой. Отставник, скорее всего. Мне бы такого, чтобы тылы прикрывать.

– Слушаю, доктор, – глуховато обозначил он готовность выполнить указания начальства.

– Будь добр, узнай, какая там температура у больной Повалишиной. Знаешь, где лежит?

– Сию минуту.

– А что случилось? – спросил Бобров. – Утром вроде неплохо было, я на обход быстро сходил, будто даже получше стало.

– Давайте дождемся результатов.

– Вы как вчера добрались? Я, признаться, немного увлеченно накануне с Викторией Августовной спорил… Она не в обиде?

– Да нет, что вы, – махнул я рукой. – Все в порядке. Счастлива, что побывала на операции.

– И даже в обморок от крови не упала, – хохотнул Бобров.

Вернулся Федорчук, доложил:

– Тридцать шесть и восемь, сказали, на перевязке воспаление меньше намного. В сознании, поела.

– Спасибо, можете идти, – велел Бобров и повернулся ко мне. – Как видите, все хорошо. Сам удивляюсь, динамика… не предполагала такого развития событий.

– Это я… Простите, Алесандр Алексеевич. – Я встал. – Вчера тайком пробрался в палату и посыпал края раны стрептоцидом. Я пойму, если из-за этого…

– Нет, вы послушайте! – Бобров покраснел, вскочил. – Как вы могли? Без моего ведома! Это… – Он вдохнул, чтобы продолжить, но замолчал.

Мы постояли без слов с минуту, наверное. Что-то думает. Ну ладно, пинками не вытурил из кабинета, уже хорошо.

– Но больной стало лучше, – продолжил Бобров. – И вы сделали это не с целью получения выгоды, а для оказания помощи…

– Предлагал же с самого начала, – напомнил я.

– Помолчите уже! – выкрикнул профессор. – Я не закончил! И вы не прощены! Пока. Сядьте, что вы стоите, как солдат на параде? Ладно, рассказывайте, что за стрептоцид?

* * *

К счастью, прием сегодня оказался минимальный. Не до болячек народу. Кто пришел с утра и меня не застал, за тем послали, чтобы подошли. И пара визитов на дом, но тоже ничего выдающегося. Фармакология местная меня, конечно, все еще временами вгоняет в состояние ступора, но я уже придумал замечательную отговорку. Когда смотрю пациентов вне кабинета, ссылаюсь на забытую печать и предлагаю за рецептом прислать кого-нибудь попозже, а в кабинете просто вытуриваю в предбанник под разными предлогами. В основном мытьем рук прикрываюсь. И всегда есть возможность глянуть справочник.

После приема отправился домой, студентов ждать. С задачей по стрептоциду они справились блестяще, ни одного нарекания. И даже пытались вернуть остаток средств, выделенных на виварий, сопровождая свой демарш тщательно расписанным перечнем трат. Бессребреники. Да, всего материала исследований, если смотреть с высоты требований двадцать первого века, преступно мало, но сейчас о рандомизированных контролируемых испытаниях никто не заикается, и ни в одном медицинском журнале я не видел упоминаний о сокрытии распределения, параллельных группах и прочей тарабарщине, которой будет полно в литературе лет через сто. А для зеленки им и вовсе понадобится пара десятков посевов – и революция готова. К тому же в конце девятнадцатого века эстетические проблемы мало кого волнуют, и красивый темно-зеленый цвет вскорости окрасит больницы всего мира.

Но перед студентами у меня были другие посетители. И весьма неожиданные. Голос Блюдникова я узнал, когда он здоровался с Кузьмой. Странное дело, и представить не могу, что надо приставу. По Повалишину вопросы? Даже не смешно: и уровень не его, и при нужде в кабинет зашел бы, а не домой. Что-то случилось? Сейчас узнаю, к чему мозг мучить, если ответ через минуту получу? В любом случае за собой никаких грехов, интересных для полиции, не помню.

Но Емельян Алексеевич повел себя довольно странно. Попросил чаю, начал рассуждать про погоды и подлецов-дворников, палец о палец не ударивших после такой метели. Светская беседа без перспектив окончания. Помню, один житель Первопрестольной из понаехавших заметил, что москвичи любят говорить о погоде больше всего на свете: любой разговор прекращают, если по радио прогноз передают. Похоже, явление это имеет корни глубоко в веках.

И только когда Кузьма притащил самовар и мы разлили по первой чашке, Блюдников заговорил о настоящей цели своего визита.

– Скажите, Евгений Александрович, а чего вы хотите для господина Початова?

– Не знаком с таким, поэтому и желать для него что-либо от себя лично не могу.

– Хм-м… – Пристав откашлялся, передвинул языком во рту кусок сахара и запил чаем. Слава богу, он пьет из чашки прихлебывая, но не так кошмарно, как делают это любители блюдец. – Я не так выразился, прошу прощения. Сергей Акиндинович Початов – участник досадного недоразумения в «Славянском базаре». Крупный торговец чаем.

– Ага, тот самый, из первой сотни! Точно, в газетах писали про купца П. – Я задумался. – Знаете, особой кровожадностью не отличаюсь. Если бы дело касалось меня одного, довольно было бы и простых извинений.

– Но? – продолжил Блюдников, уловив намек.

– Была затронута честь Виктории Августовны.

– Я понимаю, – кивнул пристав и снова мастерски переместил сахар с правой стороны рта в левую. – Давайте напрямую. Он и вправду человек занятой, миллионщик. И очень хотел бы примирения. Готов… приложить для этого немалые усилия. Лично вам деньги предлагать он не будет, чтобы вы не сочли это оскорблением. Но на вашу задумку со скорой помощью – да, да, я знаю о прожекте, Виктория Августовна обмолвилась – сделает крупное пожертвование. Согласны?

Теперь все стало понятно. Купчина вышел на пристава, предложил мзду за решение вопроса, а Емельян Алексеевич знает, на какие кнопки можно нажать. И ладно. Для скорой я и принципами поступлюсь. Вон, профессор Цветаев лично собирает деньги на музей изобразительных искусств. И ко мне заезжал. Так что и мои сто рублей теперь там есть. Шестого класса чиновник, высокоблагородие, не брезгует. А мне сейчас явно не сотню предложат, ради такой мелочовки Блюдников не стал бы ко мне на чаепитие напрашиваться. Небось, и свой интерес имеет. В крупных номиналах.

– И личные извинения Виктории Августовне, – добавил я желание к размеру контрибуции.

– Будут принесены в ближайшее время, – заверил меня пристав. – Я сейчас, один момент.

Блюдников вышел, что-то недолго втолковывал Кузьме и вернулся. Ждать долго не пришлось. Послышался топот по лестнице, и вошел знакомый пузан. Борода в инее, снял шапку, перекрестился на красный угол.

Встал на пороге, потупив взгляд. Прямо первоклашка в школе.

– Господин Баталов, я сожалею о своем недостойном поведении во время нашей встречи и приношу глубочайшие извинения, – не поднимая голову, произнес он. Может, и недостаточно искренне, да и хрен с ним.

– Принято, – кивнул я.

– Вот, возьмите… На благое дело… – На край стола лег конверт, да не простой, а размерами побольше обычного. И довольно пухлый.

Ни слова больше не говоря, чаеторговец развернулся и вышел, а пристав достал из кармана лист бумаги, подвинул его ко мне. Ага, заявление, что претензий к Початову не имею. Подписал.

– Ну, дело улажено, пойду и я. – Блюдников встал с явным усилием, опираясь на край стола.

– Подождите минутку. – Я схватил его за правый локоть, и он охнул от боли, стоило моим пальцам коснуться его бока. – Что с вами?

– Да болит, собака,

– Давно?

– Не помню уже.

– Встаньте вот так, пожалуйста. – Я повернул его к свету. – А давайте-ка я вас быстренько осмотрю, Емельян Алексеевич. Раздевайтесь. До пояса. Много времени не займет.

Блюдников помялся, но потом быстро снял одежду и прилег на диван, свесив ноги в сапогах. Да уж, это он под одеждой кажется мощным и дородным, а стоит раздеться… Дефицит мышечной массы налицо. Склеры… Ну, скажем, субиктеричные, желтоватые. Значит, билирубин чуть выше шестидесяти. Расчесы тоже есть, хоть и единичные.

– Зуд ночью беспокоит?

– Есть такое, – признался полицейский.

Продолжим. Извитые вены под кожей, сосудистые звездочки. Теперь пальпация. Печень выпирает сантиметров на десять, не меньше. Прямо айсберг в океане. Болезненная, край тупой.

– Голени отекают?

– К вечеру бывает. Что скажете?

– Дело серьезное. Выпиваете?

– А как без этого?

– Много?

Ну да, глупый вопрос. Будто приставы ведут журнал учета принятых рюмок.

– Четверть в неделю, может, и выходит.

Я внутренне ахнул. По двенадцать литров в себя засаживает в месяц. И еще жив.

– У вас цирроз печени. Болезнь такая. Орган не справляется со своей работой, уже не может… хм… переваривать водку. Отсюда и уменьшение мышечной массы, слабость, отеки.

Пристав сел в кровати, потрогал себя за бока.

– Что делать? Травку попить? Тысечелистник, расторопшу?

– Нельзя при циррозе такое. Пить прекращаем. Желательно совсем. Иначе скоро умрете. Бобровая струя. И медвежья желчь. У китайцев есть особый рецепт, давно используют.

– Может, ваш этот… Ли достанет? – Пристав побледнел.

– Я спрошу и тут же дам знать.

Пока Блюдников одевался, я открыл конверт. Не заклеенный, кстати. Пачка банкнот внутри очень пухлая, и на всех портрет Екатерины Алексеевны в зрелом возрасте. Вот откуда пошел термин «бабки». Я вытащил, собираясь пересчитать.

– Десять тысяч там, – сказал пристав, застегивая сорочку.

Я быстро отсчитал десять соток и положил на край стола.

– Это вам, Емельян Алексеевич.

– Не возьму и гроша, Евгений Александрович. Я же знаю, что не на актрисок потратите.

Я присмотрелся к приставу. Нет, это не шутка такая про Ольгу. Серьезно говорит.

– Поверьте, у меня совесть тоже есть! С этой скорой дело полезное, от полиции будет вам полная помощь!

Глава 19

Не успел я спрятать неожиданное богатство, как пришли студенты. Не исключено, что они даже столкнулись на лестнице с Блюдниковым, но пристав про них и так знает, что они выполняют мои поручения, так что это как раз и не страшно.

После успешной операции со стрептоцидом помощники обрели уверенность в себе, и теперь у них в глазах была написана решимость и готовность успешно выполнить любое задание. Надо бы их немного на землю опустить, а то как бы не забронзовели раньше времени. Особенно Емельян.

Но начали мы с хорошего. Я получил еще сульфаниламид, а студентам выплатил своеобразную зарплату. По пятьдесят рублей на каждого. Пусть приоденутся, да и вообще, когда в кармане есть денежки, особенно буквально вчера не очень доступные, человек намного комфортнее себя чувствует.

Озадачу я их чуть позже, сначала надо выпить чаю, пообщаться о постороннем. Винокуров, как сидевший с краю, отправился за чистыми чашками. Стоило ему выйти, как Слава тут же зашептал:

– Поговорите с ним, пожалуйста! Связался Емеля с рабочим кружком каким-то, все деньги им отдает, на собрания ходит. В ущерб работе.

Вот последний аргумент – самый железный. В свободное время члены коллектива вправе заниматься чем угодно, лишь бы уголовная полиция претензий не имела. Хоть в кружок любителей Чайковского, мне все равно. Пистон парню надо вставить, но чтобы не подумал, что на него товарищ донес. Слава это сделал из лучших побуждений, а не для нанесения вреда.

– Вам предстоит большая новая работа, – сказал я, разливая чай из заварника, греющегося на самоваре. – Поэтому прошу: максимальная осторожность. Очень обидно будет, если вместо опытов по созданию новых лекарств кто-нибудь окажется в каталажке.

– Я так понял, в мой огород камень, – сказал Винокуров. – Я в кружок хожу, потому что там правду говорят. А вы собираетесь лекарства богатеям отдать! А надо, чтобы всем досталось! Крестьянам, рабочим…

О, да тут детство из задницы не до конца еще выветрилось! Тяжелый случай.

– А что надо для производства лекарства в количествах, достаточных, чтобы их раздать всем желающим? – спросил я, дождавшись, когда замолкнут призывы к борьбе за мир во всем мире. – Не подскажешь? Объясняю. В первую очередь: большое специализированное производство. Ты же не сможешь синтезировать тонны в лаборатории, так? И даже если представить, что нам этот завод подарит джинн из сказки про Аладдина, то надо привлечь туда рабочих, о которых ты так сильно переживаешь. И платить им зарплату, чтобы они не умерли с голоду, не выполнив задание. У меня таких денег нет, – развел я руками. – Придется грабить банк.

– Демагогия, – проворчал Емельян, но, похоже, аргументация у него кончилась. Пойдет консультироваться со старшими товарищами.

– А пока не наступило светлое будущее, поработаем над тем, чтобы оно побыстрее пришло. – И я жестом заправского фокусника достал склянку с бриллиантовой зеленью. – Вот это вещество оказывает мощное антисептическое воздействие. Проще говоря, хорошо убивает микробы. Ваша задача – приготовить раствор, выяснить, какая концентрация эффективна против микрофлоры. Главным образом кокковой, нас ведь интересует профилактика гнойных осложнений. Обработка ран, пролежней и прочего. Задача ясна?

– Так ведь спирт и сам по себе убивает бактерии, – сказал Слава, рассматривая красиво пересыпающиеся крупинки. – Зачем еще и это добавлять?

– Хороший вопрос. Ответ: ты неправ. Время экспозиции спирта слишком мало, все микробы не убить, он испарится раньше. Вместо старых микробов произойдет обсеменение новыми. А это вещество их не пустит. Но испытайте и водный раствор, чтобы кривотолков не было. Мне нужные полные выкладки по всем экспериментам. Вопросы?

– Да понятно все, – включился в обсуждение Емельян, но говорил он чуть недовольно. – Посеять кокковую флору, капнуть это вот, – он кивнул на склянку, – потом посчитать, сколько колоний выжило. И так много раз.

Раздался дружный, тяжелый вздох.

– Тогда через неделю жду вас с первыми результатами. Но это не все! – чуть усилил я голос, когда Винокуров начал отодвигать от себя чашку. – Вторая задача. Как бы не важнее первой. Поиск помещения под лабораторию. Чтобы не пришлось там много переделывать. На вентиляцию обращайте внимание. Хватит вам украдкой работать в университете. Ни к чему хорошему это не приведет. Так что ищите, куда переедете. Что касается денег, обращайтесь ко мне. Вопросы?

Вопросов не было.

* * *

– Ты очень много работаешь!

Такую претензию мне предъявила Вика на Крещение. Увы, поступила новая телега: ЦУ из секретариата генерал-губернатора, пришлось открыть врачебный кабинет. Вроде бы и подчиняюсь врачебному комитету городской думы, а все важные бумаги приходят с Тверской. Вот пойми московскую бюрократию…

Особого потока пациентов не наблюдалось: бронхиты, плевриты… Все опять из разряда – вытянет иммунитет или нет. И надо сказать, тут у населения здоровье будет покрепче, чем в будущем. Ведь антибиотики – это не только огромное благо, но и зло. Снижают общую сопротивляемость организма, провоцируют появление всяких супербактерий, тормозят естественный отбор.

Из запомнившегося: вскрытие гнойника в горле подростка тринадцати лет. Паратонзиллярный абсцесс – штука опасная, если вовремя не вскрыть. Тут опять пригодился стрептоцид, на применение которого меня благословила веселая и чуть поддатая мамочка, чей статус я затруднился сразу определить. Вроде и одета как дворянка, а речь более подходящая купчихе или даже крестьянке, то есть простонародная. Попадья? Или жена чиновника?

Аграфена мне старательно строила глазки, хихикала моим шуткам, чем вызвала натуральную ревность Вики. Она начала громко звенеть шприцами, кюветами, потом прерывать наш разговор какими-то неуместными детскими вопросами. Гной из горла пришлось отсасывать резиновой грушей, процедура затянулась. Под конец моя помощница уже просто рычала на «попадью», а когда вопрос дошел до расценок, озвучила оплату по высшей категории.

На что Аграфена, ничуть не смутясь, вытащила не купюры, а… чековую книжку. После чего попросила письменный прибор. И промокашку. В чек была вписана сумма в два раза больше той, что озвучила Виктория, а на обратной стороне был написан адресочек.

Честно сказать, я к такому повороту был не готов. Ну фигуристая такая, с высокой грудью, зелеными и дерзкими глазами. Волос не разглядеть под платком, на руках – перчатки. Все-таки дворянка? И чек… В Азовско-Донской банк. Непривычно. Может, жена какого-то старшины? Или бери выше – казацкого полковника? В карточке были указаны имя и фамилия подростка: Иван Тихомиров. И они мне ни о чем не говорили.

– Почему только работа? – дельно обиделся я, пряча чек не в кассовый ящик, а в карман. Не дай бог Вика что-то увидит на нем, скандал будет. – Мы недавно на выставке были.

– И там ты работал! Подсовывал документы чиновникам.

Талль села напротив меня, сложила руки на груди. Типичная закрытая поза, которая ничего хорошего не сулила. Насколько быстро взрослеют женщины. Два месяца назад я первый раз увидел девушку. Классическая выпускница пансиона, глаза в пол, румянец на щеках… А сейчас!

– Тебе ведь понравилась эта Аграфена? Скажи честно!

Ни в коем случае нельзя вести никакие честные разговоры на подобные темы. Мой опыт просто кричал: беги!

– Я видел афишу: на Патриарших прудах открыли платный каток…

Фу-ух, кажется, удалось перевести разговор на другую тему. Глаза Вики загорелись, она подскочила на стуле:

– У тебя есть коньки?

– Где-то были…

Я мучительно покраснел, мысленно перебирая окрестные лавки, где их можно купить. Таковых не припомнилось.

– И ты умеешь кататься?

– Не очень хорошо… – Мой ответ напоминал какое-то блеяние овцы.

– Я тоже! Всего семь раз каталась в Берлине.

Вика встала, закрыла дверь кабинета, присела мне на колени, обвила меня руками за шею.

– Прости меня, ради бога! Я веду себя как ревнивая дура!

– Ты просто устала! – выдал я неубиваемый аргумент. – Поехали завтра с утра кататься на коньках!

– Поехали!

* * *

Достать коньки стало еще тем квестом. Из лавок меня футболили на раз-два-три, пришлось обратиться к домохозяйке. Та отправила к кузнецу на соседнюю улицу. Он покопался у себя в шкафах, нашел парочку лезвий, которые крепились к ботинкам кожаными ремнями. И это был ад. Коньки плохо прилегали к обуви, я то и дело падал на лед, чем вызывал у Вики приступы смеха. Ее инвентарь был на порядок лучше, а главное – обкатанный. Однако постепенно приноровился – помогли тренировки с Ли Хуаном, когда я учился на чурбаках держать баланс в разных стойках.

На Патриках было весело. Играл духовой оркестр, вокруг катались улыбающиеся, раскрасневшиеся люди из совершенно разных слоев московского общества: дворяне, купцы, крестьяне. Пожалуй, каток – это единственное место, кроме бани, куда можно было попасть кому угодно всего за десять копеек. Я увидел, что у одного катающегося из-под пальто выглядывает черная ряса. Ага, значит, и священнослужители в наличии. Полный комплект!

– Смотри! Сам граф Толстой! – дернула меня за руку Вика, и я чуть опять не грохнулся. Взмахнул руками, но все-таки смог удержать равновесие.

– Осторожней!

– Извини… С дочками катается.

Я посмотрел в сторону, куда глядела Виктория, увидел мощного мужика с седой окладистой бородой, в бобровой шапке. Позади него катились две девушки, взявшись за руки.

– Точно Толстой?

– Он самый, не сомневайся. Вся Москва знает, что он тут катается, когда приезжает в город из своей Ясной Поляны.

Подойти, что ли?.. Взять автограф. Ведь раритетом будет. Но бедного Толстого такие просители, небось, уже давно достали. Нет, не буду наглеть и портить Льву Николаевичу катания.

* * *

Побитый, с гудящими ногами, сразу после того, как закинул Талль в Хамовники, отправился на Мясницкую. Пора было нанести визит господину Зубатову.

– На ловца и зверь бежит, – встретил меня пословицей Сергей Васильевич в своем кабинете.

Охранное отделение не произвело ужасающего впечатления. Почти все в штатском, заметил лишь парочку жандармов в синей форме, вид и атмосфера абсолютно чиновничья, каких-то арестованных злодеев в кандалах я тоже не увидел. В основном народ бегает с папочками, курит папиросы в коридорах у форточек, о чем-то тихо сплетничает на ушко.

– Вот, кстати, анекдот свежий про зверей услышал. – Я решил немного рассмешить мрачноватого Зубатова. – Заяц и медведь сидят в тюрьме. Открывается дверь камеры, и в нее вталкивают верблюда. «А ты говоришь, Миша, здесь не бьют. Посмотри, что с лошадью сделали!»

Анекдот пришелся по вкусу, Сергей Васильевич громко, запрокинув голову, рассмеялся. Видимо, тюремная тематика тут актуальна…

– Расскажу Бердяеву, ему понравится.

Похоже, Зубатов говорит не о философе, а о главе московской охранки.

– Ну что же… Поздравляю вас, доктор! Сергей Александрович одобрил ходатайство, вот указ на ваш счет. Великая княгиня Елизавета Федотовна очень прониклась, хлопотала за вас.

Мне была подана бумага с вензелями. Я быстро ее проглядел. Ага, разрешение открыть «Русскому медику» больницу скорой помощи на 20 коек сроком на год, с правом пользования экстренных больных по всему городу. Оказать МВД содействие, отчет по итогам работы перед медицинским комитетом думы. Ой, даже финансирование предусмотрели. Два рубля за каждого больного в случае, если госпиталь задействован при эпидемиях. Честно сказать, это даже больше, чем я ожидал. Можно открыть два отделения: мужское и женское. И в них тестировать лекарства. Вообще никто не подкопается, экскурсии с врачами можно водить.

– У вас уже есть бюджет учреждения? – поинтересовался Зубатов, пока я раздумывал.

– Что? Ах, да. Но теперь надо перерасчитать его: отделения с койками – это совсем другой коленкор.

– Евгений Александрович! – Зубатов постучал карандашом по столу, привлекая мое внимание. – Вы же понимаете, что я не просто так оказал протекцию вашему прожекту?

Понимаю ли я? Разумеется. Все в этом мире живет по принципу «Ты – мне, а я – тебе». А если что-то и выбивается под соусом альтруизма, доброты и прочей болтовни из этой концепции, то на выходе в итоге оказывается просто запредельная цена.

– Догадываюсь, – коротко произнес я.

– Ваши сотрудники будут уведомлять моего человека о всех подозрительных пациентах. Ну что же вы так нахмурились? Обычная практика, во всех госпиталях точно так же оповещают охранное отделение, уж будьте уверены!

– Все это как-то…

– А вот не надо этого нашего дворянского чистоплюйства! – Теперь уже нахмурился Зубатов. – Тонкий слой налета цивилизации в России. Очень тонкий. А там, внизу, – чиновник ткнул карандашом вниз, – ад кромешный дикости, которая вот-вот опять выплеснется на улицы.

Вот даже не сомневаюсь: ждать осталось недолго. Но казачьей плеткой дикость не победишь. Только ожесточат народ.

– Что же, правила мне ясны.

– Вот и отлично. И не переживайте вы так! У всех есть заботы, неприятные хлопоты. У всех!

– Кроме тех, кто с биркой на большом пальце ноги, – вздохнул я.

– Это вы кого имеете в виду?

– Мертвецов, конечно. Лежишь себе в морге, и никаких забот.

* * *

Закончив с Зубатовым, я поехал по аптекам. Надо было определить самую крупную сеть и закинуть в нее удочки: повстречаться с владельцами, обсудить перспективы сотрудничества. По дороге я заглянул в арбатскую типографию, чтобы забрать готовые визитки. Мне их сделали по высшему разряду: с моим портретом с одной стороны и змеей, пьющей из чаши, с другой. Вверху было написано «Товарищество “Русскій медикъ”». По центру – имя с отчеством, фамилия – во второй строке. Внизу – адрес. Домашний. Конечно, хотелось бы указать и телефон, но у меня его пока не было. Сначала надо найти помещение, в котором можно разместить «скорую», потом заказать проведение туда телефона. Еще и в очереди подождать. Прямо советскими временами повеяло.

В аптеках я первым делом интересовался, кто поставляет то или иное лекарство, каков спрос на него. Представлялся коммивояжером, который хочет предложить новое средство от кашля. Сезон респираторных заболеваний был в самом разгаре: народ накупался в прорубях, нахватал себе разных болячек… Это работало, со мной делились полной картиной, которая, честно сказать, не радовала. На первом месте по продажам, если не брать микстуры, были касторка и рыбий жир. Их врачи прописывали практически всем, особенно больным рахитом, туберкулезом.

Что еще? Разумеется, рвотное и слабительное. Плюс потогонное, клистиры и ляпис. Ах да, всякая экзотика. Нет, я не про наркотики в лепешках, а например, про… селедку. Которую надо при жаре привязывать к ступням.

В аптеках продавались машинки для кровопускания! До сих пор это считалось у некоторых врачей эффективным способом борьбы с головной болью и прочими недугами. Причем машинки продавались пациентам: дескать, вы уже и сами можете пустить себе кровь, платить доктору не нужно. Экономия плюс средневековая дикость. В одном флаконе.

Побродив по Москве, я изрядно замерз. Отобедав в трактире «Щука» густым борщом со сметанкой, начал закидывать визитные карточки в конторы фармацевтических компаний. Адреса легко «гуглились» в справочной книге, что осталась еще от доктора Зингера. Называлась она замысловато: «Адресъ-календарь разныхъ учрежденій г. Москвы».

Можно, конечно, было воспользоваться помощью Пороховщикова, тем более что он предлагал меня свести с крупными промышленниками. Но Сан Саныч укатил с женой развеяться в Париж, а у меня уже подгорало. Зеленка – вот она, сам, не дожидаясь студентов, развел в 2-процентном соотношении со спиртом для демонстрационного образца. Стрептоцид – тоже, пожалуйста, распишитесь. Два отличных антисептика. Рецепты? Только после подписания документов. Да, кстати, на привилегии уже подано, имейте в виду. Вот прям такую речь я и заготовил.

Этот подход вызывал уважение. Весь конец недели перед съездом я занимался переговорами. Сначала – с братьями Крестовниковыми из Казани, потом – с управляющим Тентелеевского завода. Самый деловой разговор состоялся с Романом Романовичем Келером, владельцем фабрики для переработки сырых продуктов в химические и фармацевтические препараты, причем прямо в Москве, недалеко от Спасо-Андронникова монастыря у Рогожской заставы на Вороньей улице.

Сам промышленник начинал с низов, провизором в аптеке Феринга. Потом увлекся идеями земской медицины, разработал проект сельской лечебницы с амбулаторией, хирургическим кабинетом и аптекой. Ушел от Феринга, открыл собственный торговый дом: «Роман Кёлер и К°».

– Я, господин Баталов, про вас уже слышал. – Массивный, лысый, с кучерявой бородой, Келер напоминал мне Санта-Клауса с рекламы «Кока-колы». – Сеченов мне рассказывал о молодом даровании, приват-доценте университета.

– Это уже в прошлом, – смутился я, попивая неплохой кофе, что мне предложили в кабинете директора торгового дома. – В смысле моя кафедральная работа.

– Ну как же в прошлом? – Роман Романович потряс склянкой с зеленкой. – Это ведь из архива профессора Талля идея?

Я аккуратно неопределенно покивал. Дескать, ничего не подтверждаю, но и не отрицаю.

– Вдова Августа Петровича в учредителях «Русского медика».

– Я даже не сомневался в вашей порядочности. – Келер задумался. – Давайте так, я отдам новые лекарства в свою лабораторию. Если все подтвердится, заключим агентский договор. Моя фабрика по вашему заказу будет за процент производить эту зелень и порошок. Захотите пользоваться моей сбытовой сетью, тоже договоримся. Устроят такие условия?

– Если процент будет приемлемый, – усмехнулся я, – устроят.

Глава 20

Вся эта суета так меня вымотала, что я начал писать доклад для съезда преступно поздно, за три дня до самого события. А ведь это не сообщение на пятиминутке в больнице, где тебя половина слушать не будет, а вторая не поймет, о чем речь. Мне надо убедить людей сделать то, чего раньше не было. А медики чаще консерваторы. Я и аргументацию уже знаю – Сеченов всё озвучил. Мол, родня привезет, ждать долго, и так хорошо. Есть надежда на поддержку Ивана Михайловича, Боброва, Дьяконова. А будут ли еще сторонники? Одни сомнения.

А тут и прием этот некстати. Передать бы практику кому-то другому, хоть на время, чтобы заниматься только тем, что надо сейчас: скорой, стрептоцидом и всем прочим. Ладно, нервы это все. Со скорой решено. Уже есть указание с самого верха. А такой паровоз что угодно потянет и любых скептиков убедит. Так что надо просто спокойно заниматься своей работой. И будь что будет.

Съезд был устроен с размахом: Колонный зал Дома Благородного собрания на Дмитровке. При своей жизни я это здание только с фасада видел, внутри бывать не доводилось. Самое начало, одиннадцатого января, я пропустил. Говорят, выступал Толстой, и с большим успехом. Впрочем, мне на пленарном заседании не докладывать, не по чину. Я на медицинской секции заявлен.

Приехал я сильно заранее. Нашел Сеченова, очень замотанного и замученного. Впрочем, Иван Михайлович меня как раз встретил как дорогого гостя: подвел для знакомства к председателю секции Василию Дмитриевичу Шервинскому, профессору кафедры терапии, внешне чем-то похожему на писателя Чехова, и секретарю – вальяжному, несмотря на то что ему на вид еще и сорока нет, с ухоженными усами и бородкой, тоже терапевту, Леониду Ефимовичу Голубинину. То ли подсобил факт знакомства с Иваном Михайловичем, то ли мой доклад и вправду их заинтересовал, но руку и тот, и другой трясли мне долго.

Свои пятнадцать минут славы я получил, тут сомнений никаких. Зал человек на сто, все сплошь мужчины, причем возрастные. Скепсиса как раз не было, вопросы по делу задавали. И слушали внимательно. А уж после того, как в конце доклада Бобров вышел к трибуне и рассказал про мои подвиги в виде реанимации, уличной ампутации, а также чудесного спасения Повалишиной, следующий докладчик вынужден был ждать своей очереди довольно долго.

И без шоу не обошлось. Я махнул рукой, и ко мне вышла Вика. Сегодня она была одета не так шикарно, как на выставку граммофонов, так и задачи привлекать внимание к себе не было. Она водрузила прямо на стол президиума закутанную в шерстяной платок супницу, высвободила ее и с довольно громким звоном высыпала на стол кучку ложек.

– Возможно, вы удивлены происходящим, – сказал я, показывая на кастрюльку. – Обед для участников запланирован на более позднее время.

В зале пара человек довольно громко хохотнули. Вот и славно, контакт налажен, значит, и информацию лучше воспримут.

– Мы хотели бы представить всем лекарство от диареи. В каждой больнице можно его сделать, не прилагая особых усилий, и оно не требует практически никакого дополнительного финансирования.

– И что там? – выкрикнул кто-то из зала.

– Можете подойти и попробовать, – пригласил я. – Вполне съедобная вещь. Василий Дмитриевич, Леонид Ефимович, – обратился я к президиуму, – извольте…

Шервинский и Голубинин подошли, осторожно зачерпнули из супницы, съели по маленькой порции.

– Морковка, – сказал председатель. – Вполне съедобно. И что, помогает от диареи?

– Будьте уверены, – ответил я. – Убедиться очень легко, дайте этот суп своим больным: эффект в течение часа-двух.

Тут меня, конечно, засыпали опять вопросами, у супницы даже очередь небольшая возникла.

Наконец, прозвучал вопрос, который я ждал:

– Это из архива профессора Талля рецепт?

– Нет! – тут же отреагировал я. – Это старое русское средство, которым пользуются крестьяне Тамбовской губернии. Откуда я, собственно, родом. С профессором мы только проверили рецепт и убедились в его эффективности.

«Музыка народная, слова народные».

– Привилегия на использование принадлежит товариществу «Русский медик», – добавил я, – но я, как директор, передаю право на использование супа любым медицинским учреждениям совершенно бесплатно. Любые добровольные отчисления, если таковые поступят, будут переданы на развитие службы скорой помощи города Москвы.

Народ проникся, но скепсис на лицах сохранялся. Ничего, очень скоро я пробью эту стену недоверия.

* * *

Для скорой нужны врачи-универсалы, которые и терапевты, и хирурги, и гинекологи, и все остальное. Правда, сейчас все такие. А мне надо хотя бы четверых, чтобы перекрыть суточные дежурства. На вызова они не поедут, но коль скоро предусмотрен стационар, без работы не останутся. Наоборот, практики у них будет выше крыши.

Самое странное, что именно этим и можно завлекать к себе на работу. А за возможность набраться опыта рядом с умелым хирургом очередь стоять будет. И даже зарплату можно не платить. Шутка, конечно, энтузиазм у людей быстро кончается, и даже подпиши я с врачами какой-нибудь кабальный договор, все равно сбегут. Но начальники их отпустят: такие шансы не каждый день случаются. По крайней мере, и Бобров, и Шервинский с Голубининым пообещали, что у ординаторов спросят.

Со скорой осталась только одна небольшая проблема. Здания пока нет. Некуда селить врачей с фельдшерами, санитаров-конюхов, сестер милосердия и прочий нужный персонал. Купить такое… Если я лет пять не буду есть, пить и покупать новую одежду, то вполне возможно, я смогу накопить на здание нужной площади где-нибудь в Московской губернии. А в пределах Садового кольца пахать придется довольно долго. Аренда, скорее всего. Ее я на «чайные» деньги потяну. Год-полтора. Правда, сколько останется денег от той суммы, которая сейчас на руках есть, не знаю. А как подумаю, какую гору всякого добра надо будет приобрести… Наверное, придется по стопам профессора Цветаева пойти. А что, схожу к нему домой, предложу на пару купеческих вдов окучивать. Он – на музей, я – на больницу.

Почему я не беру во внимание прибыли от стрептоцида и зеленки? А потому что нет их еще. И даже если пойдут, то когда?

Ну не организатор я здравоохранения! Просто врач! Вот разрезать, лишнее убрать, а потом зашить, да так, чтобы пациент не только выжил, но и легче ему стало, попробовать могу. А как подумаю про штаты, хозслужбу с пищеблоком и прочее, так тоска и берет. Правильно говорят, что можно быть либо хорошим врачом, либо администратором. А чтобы и то, и другое вместе – очень редко совпадает. Значит, ко всему, еще и директора нанимать надо, за порядком следить, чтобы и мне эта деятельность работать не мешала.

* * *

Только забежал в приемную, как Кузьма сообщил, что заходил отец Серафим, не застал. Подождал, да и ушел. Записочку вот оставил.

Что пишет? Опять разоблачает мои шашни с иноверцами? Или сетует, что службу пропустил? А посещение церкви сейчас, кстати, под строгим контролем. Записан православным? Вперед, в храм на исповедь. Пропуски без уважительных причин могут повлечь и наказание. Но я предупредил священника, что в воскресенье не смогу, он сам меня благословил на труд по спасению здоровья прихожан.

Вот когда я избавлюсь от этой привычки: додумывать что-то, хотя могу узнать точный ответ в любую секунду? Развернул записочку, прочитал.

«Ув. Евг. Ал-дрович, будьте сегодня в час пополудни в рест. “Прага”, что в доме Ганецкой у Арбатских ворот. О. Серафим».

Нравится мне это. Нет, пообедать с батюшкой мне не трудно. Кстати, а который час? Ого, без десяти уже! Вовремя я пришел, однако. Идти недалеко, можно сказать, прогуляться слегка. Успею. Но задерживаться не стоит.

И хотя на часах еще было без трех минут час (я специально посмотрел перед входом в ресторан), отец Серафим уже ждал меня внизу. И даже выговор сделал за задержку.

– Прошу прощения. Я с утра с докладом выступал, вот только вернулся, сразу к вам.

– Как прошло? – спросил священник, причем весьма заинтересованно.

– Хорошо приняли, я бы сказал, сердечно. Много расспрашивали про прожект скорой медицинской помощи, обещали помочь с врачами и фельдшерами.

– И слава Богу! – перекрестился отец Серафим. Ну и я вслед за ним.

– А что случилось? Почему вы меня вызвали? – поинтересовался я.

– Пойдемте, познакомлю вас кое с кем. Очень хорошие люди, думаю, польза от этого будет. – И он, взяв меня под руку, повел на второй этаж.

Кстати, сейчас он – последний, остальное, значит, позже надстроили. Но мы в зале не остановились, а прошли в отдельный кабинет. Что же это за люди такие, что так встречу обставляют?

Всего меня ожидали четверо, не считая отца Серафима. Все за сорок, суровые лица, купцы. Причем все в обычной одежде, в костюмах, галстуках. Никаких поддевок и косовороток. И прически… Не под скобку стриженные. Хотя бороды – да, тут никак не промахнешься. Золотые перстни, часы с цепочками…

Все молчали, пока официант принимал заказ. А я что? Соляночку, котлету баранью и салат «Ливелье». Именно так назывался оливье в меню. Посмотрев на собравшихся, которые пили клюквенный морс, тоже решил спиртного не заказывать. Мелькнула мысль про старообрядцев, их среди купечества хватало, но сразу прошла: с чего бы им связываться со священником.

Познакомились. «Модератором» встречи ожидаемо выступил отец Серафим. Фамилии для меня были совершенно неизвестны: Курдюмов, Саенко, Томашевский, Смирнов. Назовись они как-то по-другому, ничего не изменилось бы. И опять разговор ни о чем. Один скажет, через минуту второй нехотя ответит. Обедаем.

Заказ мой принесли довольно быстро. Первым, конечно, салат. Он представлял собой нечто, к чему я не был готов. Нам подали холодное блюдо из жареного мяса рябчиков, залитое непонятным пенистым муссом. По объяснениям полового, приправу делали из сбитого ланспика с прованским маслом. Такой вот русский майонез. Мясо было окружено по периметру тарелки изящно выложенным гарниром: корнишонами, каперсами, маринованными фасолью и капустой, раковыми шейками.

Глядя на все это богатство, я решил схулиганить и оживить атмосферу. Под удивленными взглядами собравшихся спокойно перемешал салат в одну кучу и принялся уплетать почти современное оливье. Чем вызвал небольшую оторопь у моих соседей. В их глазах читалось: «А разве так можно было?»

Наконец, отодвинули тарелки. Всё, дескать, обед закончен, можно и поговорить. А то я, признаться, остатки котлеты последние пару минут гонял по тарелке в ожидании, когда все насытятся.

– Евгений Александрович, – голосом, напомнившим мне диктора телевидения, зачитывающего сообщение об открытии съезда, начал сидевший напротив меня Смирнов, – мы некоторое время наблюдали за деятельностью нового врача, и от лица своих товарищей я хочу выразить благодарность за ваш труд.

Что-то слишком мягко стелет. С чего бы? Ничего не пойму. Но внутренне подобрался, мало ли что сейчас купечество расскажет.

– И я, в свою очередь, благодарен вам за оценку моей деятельности, – ответил я на всякий случай. Скорее, чтобы отграничить предыдущий кусок от напрашивающегося «но».

– Отец Серафим рассказал нам о беде, приключившейся с вами.

– Беде? – удивился я.

– Покраже, что случилась в декабре.

Ага, это он про собранные деньги, что спер казначей.

– Уже и забыл про это, – отмахнулся я, показывая всем, что тот инцидент для меня ерунда ерундовая.

– Так вот, о ваших планах по организации скорой помощи… – продолжил купец, казалось, не обратив внимания на мои махания руками. – Мы, надо сказать… впечатлены.

– Мы посоветовались и решили оказать посильную помощь, – вставил реплику Томашевский.

– Да, вот… – Саенко достал из внутреннего кармана чек и передал мне.

Обалдеть и не встать. Восемнадцать тысяч рублей. Слава богу, хоть руки не задрожали.

– Спасибо. – Я встал и изобразил вежливый поклон. Все встали и ответили тем же. Вот как серьезно все. Не ожидал. – Хочу сказать, что получено разрешение от великого князя Сергея Александровича. – Тут все синхронно кивнули, но с таким видом, будто и это новостью для них не было. – Мне предписано открыть отделение на двадцать коек, плюс обеспечение скорой помощью жителей Москвы. Не будет ли невежливо с моей стороны спросить у вас, нет ли на примете подходящего здания? Покупку я вряд ли потяну, но аренду…

– Ежели сам генерал-губернатор так быстро все одобрил, то и нам сам Бог велит поспешать! А здание… Есть такое… – пожевав ус, сказал Смирнов. – Рядом совсем. На Арбате одно, но там может и не хватить площади… Но это продают, срочно… История там случилась, да. И на Большой Молчановке. Там можно и внаем попробовать.

* * *

Во врачебный кабинет я пришел несколько взбудораженным. Более чем щедрый дар от московских купцов не давал покоя. Вот тебе и мироеды, которые за три копейки удавиться готовы. Очень серьезные деньги. И ведь дали мне их без отчета. Как так? Никаких условий, вообще. Дали чек, и делай что хочешь. Так верят? Или Серафим приглядывать будет, и его присутствие было неким намеком, что гульнуть безнаказанно не получится? Вот не знаю. Зато по адресам, которые дал Смирнов, завтра же пойду и со свежей головой посмотрю.

Но почивать на лаврах не дали. В следующий раз скроюсь и никому не скажу, тогда точно ни одна зараза не помешает. Вот только прикрыл глаза, планируя помечтать, застучали сапоги, кто-то резко спросил, где я есть. Голос знакомый, кстати. Недавно вроде слышал. Кузьма что-то проворчал, но посетитель прошел мимо него и буквально вломился ко мне.

– Александр Алексеевич? Вот неожиданно, – опешил я.

Бобров ко мне ехать не планировал, по крайней мере не предупреждал, вроде нечего ему тут делать.

– Случилось что-то?

– Да. У одного… неважно… там у мальчика… беда… Менингит тяжелый. Вы же говорили, что стрептоцид на всю кокковую флору действует, так? На Diplococcus meningitidis тоже? Проверяли?

– Да, – кивнул я.

Хорошо помню, как я при чтении записи в лабораторном журнале споткнулся об это название, пришлось вспоминать, что это более привычная для меня нейссерия.

– Сколько ребенку? Это точно бактериальный менингит? Посев из носоглотки делали? Впрочем, какая разница, если не подействует, то… ясно, короче.

– Десять лет, утром сегодня заболел, отвезли к Полиэвктову в детские инфекционные бараки. У вас есть лекарство?

– Да, сейчас. Да присядьте, Александр Алексеевич, в ногах правды нет.

Я открыл шкаф и достал пакет с сульфаниламидом. Помощники наладили производство, не в промышленных масштабах, конечно, но для повседневного применения хватает с лихвой.

– Дозировка какая? – никак не успокаивался Бобров.

– Для десяти лет? Ну, давайте по грамму пять раз в день. Чуть меньше взрослой дозы. Суточная доза пять граммов будет. Должно хватить. Сыпи нет? Температура какая?

– Даже не знаю, сказали, что высокая… А поедем со мной, посмотрим мальчика? Не затруднит вас? Нил Федорович обещал консультировать, но позже…

Филатов? Никак не привыкну, что попал в учебник истории медицины. Да и Полиэвктов, настолько я помню, не прогуляться вышел, первый в России ребенка интубировал. У кого-то с верхов ребенок заболел, не иначе, собирают помощь со всех сторон. Ладно, раз просят, уважу. В инфекцию лезть очень не хочется, а что поделаешь…

– Маска есть у вас? – спросил я Боброва. – Нет? Вот, держите, а лучше две сразу наденьте, для верности.

– Это еще почему?

– Потому что инфекция воздушно-капельная, очень опасная. Зайдете в палату, вдохнете пару раз, вот вам и бактерия в носоглотке. И сами заболеть можете, и домой принести, и на работу.

Глава 21

Посмотрели больного. Случай поистине студенческий. Для учащихся замечательно, потому что все признаки очень хорошо выражены. И по той же причине для пациента – крайне плохо. Я убедил Боброва заехать за хирургическими перчатками. Все равно по дороге, потеря времени минимальная.

Мальчик… Жаль его, конечно. Рвота часто и уже нечем, и поэтому его просто выворачивает. В сознании, хоть и спутанном, жалуется, что голова сильно болит. Еще и поза… Ошибиться невозможно. Голова запрокинута назад, менингизм даже проверять не надо, подбородок с места не сдвинуть. И симптомы натяжения все, какие есть, по максимуму. Спина выгнута, ноги согнуты и подтянуты к животу. Еще и сыпь сливная на ногах, уже почти черная. Ну и кисти я попробовал: холодные, несмотря на температуру тридцать девять и шесть.

Менингит, септицемия, шок. Я бы пригласил священника, но в ватно-марлевой маске. Мало шансов. Что тут мой стрептоцид? Надо лить, фигачить гормоны, антибиотики лошадиными дозами. Реанимационный больной, а тут он лежит просто в отдельной палате, вот и все преимущества.

Мне только и осталось отдать Полиэвктову стрептоцид и сказать, что первая доза – двойная. Ну а дальше все в руках Божьих.

Мы с Бобровым шли к выходу, когда нас догнал кто-то из докторов. Молодой, лет тридцати, с щегольскими усиками. Лицо породистое, такие у дам неизменный успех имеют.

– Извините, я не представлен. Дмитрий Леонидович Романовский, заведую глазным отделением в Николаевском госпитале. Хотел утром подойти, поговорить о стрептоциде, да как-то замешкался…

– Да, конечно, отвечу на любые вопросы, – сказал я. – А здесь какими судьбами?

– Зашел в гости к Андрею Афанасьевичу, а тут не до меня…

– Так пойдемте с нами, – предложил Бобров. – Моя клиника недалеко, там и побеседуем.

Естественно, сразу было решено, что убить диплококк в носоглотке очень помогают микродозы коньяка. И мы втроем начали проводить срочную профилактику.

Оказалось, что доктор Романовский имел не праздный интерес. У него разработана целая теория, что завтрашний день медицины за веществами, которые наносят вред паразиту при минимуме воздействия на человека. Мы немного поговорили о таком светлом будущем, а после пятой профилактической дозы Дмитрий Леонидович рассказал, как он придумал усовершенствовать окраску малярийного плазмодия, и мы заодно перешли на «ты».

Окраска по, блин, Романовскому! Там потом какой-то Гимза затесался, но так хрен с ним! Где мой смартфон, мне срочно надо сделать селфи с этим человеком!

– А ты не пробовал окрасить таким образом посев содержимого шанкра? – спросил я. – Мне давно кажется, что возбудитель сифилиса не найден исключительно из-за проблем с окрашиванием.

Врачи в удивлении на меня уставились, Бобров даже рюмку забыл выпить.

– А это идея! – Дмитрий Леонидович резко оживился. – Сейчас вернусь домой и начну исследовать.

Давай, у меня тут как раз есть хорошее лекарство против того, что ты найдешь. Кто там в моей истории спирохету открыл? Уже неважно. Доктор Романовский из Николаевского госпиталя теперь будет числиться.

Кстати, надо завтра заехать к Бестужевой, время третьей инъекции подходит.

* * *

Послал Бог пациентку в наказание за мои грехи, не иначе. Я понимаю, плохо: лихорадка, озноб, ломота во всем теле, мышцы выкручивает, аппетита нет, тошнит. Но ведь уже тысячу раз говорено, и снова-здорово. Пятьсот рублей – деньги немалые, но, честное слово, я готов отдать их назад, и с доплатой. И этот визит – не исключение.

– Послушайте, мы же с вами все обсуждали. Я предупреждал, что будет жар, боль. Почему со мной не связались? – пришлось жестко выговаривать Антонине Григорьевне. – Я ведь планировал к вам заехать, и это оговорено уже!

– Ой, я не знаю… Мне плохо было…

Это у нас пациентка решила вызвать еще специалиста, узнать, а правильно ли ее лечат. К счастью, решимости не хватило, но мне об этом рассказала.

Тут я понял, что эта музыка будет вечной… Угораздило попасть на постоянно сомневающуюся и мечущуюся во все стороны пациентку. Такие сначала уговаривают сделать что-то сверх положенного, и часто медики уступают по принципу «лишь бы отстали». А потом персонаж решает, что этого мало, раз эффект не наступил через три секунды, и бежит в следующее место, где жалуется на предыдущих товарищей, иногда инициируя массу неприятностей.

И почему не распознал? А ведь все признаки налицо были: и то, как занудно она жаловалась на предыдущих врачей, требовала немедленного участия, обижалась на невнимание… Попался, как интерн несмышленый. И умудрился начать испытывать на ней лекарство. Но я доведу это до конца.

– Давайте, Антонина Григорьевна, сегодня последний раз. Куда в прошлый раз делали? В правую ягодицу?

– Сил терпеть больше нет! Я не знала… Когда же это закончится?

И плакать. И заламывать руки. Ничего не меняется в этой жизни. А я под аккомпанемент всхлипываний медленно ввожу финальную дозу серы.

Хорошо получилось. Эффект ровно тот, что и ожидался. Гнойно-септических осложнений не возникло. А теперь такой неожиданный сюрприз в виде встречи с Романовским. Последний кусочек пазла лёг на место.

* * *

Говорят, продвижение товара через лидеров мнений очень эффективно. Не знаю, я в своей жизни продавал машину два раза, и однажды дачный участок. Объявления в газете оказалось достаточно. Но раз специалисты говорят, то почему им не поверить? А у меня появился даже не лидер, а просто не знаю, как и назвать.

Нил Федорович Филатов – величина номер один в отечественной педиатрии. Авторитет – выше неба. По его слову могут рушиться репутации, а на их место вставать новые. Короче, глыбища. А ведь молод еще, чуть за сорок всего. И этот человек приехал ко мне домой, чтобы выразить благодарность за способствование спасению жизни пациента. До сих пор поверить не могу.

Мальчик с менингитом выжил. Шок миновал, неврология тревожит, но не сильно. Да, придется ампутировать правую нижнюю конечность до верхней трети бедра, а левую – на уровне колена. Гангрена из-за обширного некроза тканей. Но выжил! Там, где другие должны умереть с гарантией. И теперь патриарх педиатрии сидит у меня дома, пьет чай и записывает адреса аптек, куда Келер начнет с марта поставки стрептоцида: эффект в заводской лаборатории подтвердился, и мы подписали все нужные документы. А еще и по зеленке. Там тоже ожидаются крупные прибыли.

Зашел разговор и о скорой помощи. Ну как же, ведь на съезде об этом доклад был. И я похвастался необычайным достижением, мол, вот московские купцы, такие молодцы.

– Мало дали. Жадничают, – жестко высказал свой вердикт Филатов. – Следующим скажите, пусть потрясут мошной получше.

– А будут следующие? – удивился я.

– Непременно. Дело новое, на слуху. Великий князь участвует. Имена дарителей на самый верх пойдут. Деньги дали в надежде на получение ордена, а через него – звания «Почетный гражданин», а потом и дворянства, и прочих преференций. Хотя может случиться, как с Гаврилой Солодовниковым, который пожертвовал большую сумму на то, чтобы больницу его именем назвали, а потом сам же пошел в Управу отказываться, потому как клиника оказалась по венерическим болезням.

Вот это номер! А я-то думал… Эх, наивный чукотский юноша.

– Их ваша скорая помощь не волнует ни капли, – продолжал спускать меня с неба на землю детский доктор. – Вы знаете, что клинику детских болезней, в которой я заведую, построил купец Хлудов на свои средства? И вам построят или купят. Не стесняйтесь, требуйте.

– Неудобно, – пробормотал я.

– Неудобно с женой спать, когда дети на соседа похожи, и шубу в подштанники заправлять, – грубо пошутил Филатов – А тут все удобно, уж поверьте моему опыту.

Пришлось поверить.

* * *

Февраль начался с резкой оттепели. Стихли метели, выглянуло солнышко. Пошло падение сосулек с крыш – несносная беда мегаполисов хоть девятнадцатого, хоть двадцать первого столетия. Стоило мне только приехать во врачебный кабинет на Арбате после изматывающего марафона по открытию счетов для «Русского медика», обналичиванию купеческих чеков, как встречать меня выбежала окровавленная Вика. Весь халат забрызган красным, в глазах – ужас и тьма.

– Быстрее! Там… такое!!! – сразу бросилась на меня девушка, срывая с себя перчатки.

В такой ситуации вступать в споры смысла нет, бросился внутрь. На кушетке лежал грузный мужчина в пальто с пробитой насквозь головой. Причем живой. Даже глазами хлопает. Как такое может быть? Рядом стоят двое крестьян в армяках и лаптях, глаза по пятаку, переминаются на чистом полу.

– …стало быть, идем мы по Дурновскому переулку, а там грохот, господи помилуй. Летит энта сосуля… – Правый, шлепая губами, начал мне рассказывать и показывать в лицах, что произошло.

Я сбросил шубу на руки Вики, быстро помыл руки. Накинул халат, потом приступил к осмотру пострадавшего.

Сосулька пробила череп насквозь! С правой стороны. В нем она и осталась: выходное отверстие было в районе скулы. Я смотрел на это все и не мог поверить глазам. Человек был жив! И даже в сознании. Кровило уже мало – Вика, как смогла, перевязала мужчину, и сверху, и снизу.

– Вы меня слышите? – громко в лицо пострадавшему произнес я.

– Да… – тихо ответил тот

– Как вас зовут?

– Г… Гришин.

– Родственники есть? – спросил я покалеченного. – Адрес какой?

Увы, тот лишь закрыл глаза. Проверил пульс. Есть. И что же делать? Вынимать сосульку? Так это может его прикончить. Ему и так, считай, без половины головы дальше жить. Если выживет. А сосулька тем временем таяла – с ее конца капала густо подкрашенная кровью вода.

– Господи, что же делать? – Вика комкала в руках перчатки. – Женя, давай ее вынем. Я сбегаю за щипцами к кузнецу, который тебе коньки делал. Тут рядом.

– Нельзя, – я покачал головой. – Усилится кровотечение. Сейчас лед подморозил сосуды. Сделай пока укол камфоры.

Я повернулся к крестьянам.

– Вас как зовут?

Оба оказались Иванами. Их я послал ловить извозчика, сам рванул к Пороховщикову звонить в университетскую клинику. Как назло, Боброва на месте не было, но удалось поймать Адриана, ординатора хирурга. Тот мне клятвенно пообещал, что подготовит операционную и выцепит кого-то из профессоров. И тут же предложил позвать прессу. Ну как же не устроить в анатомическом театре шоу под названием «мы вынимаем сосульку из черепа»…

Строго запретил. И даже пригрозил пожаловаться Боброву, если шоу все-таки будет устроено. Пока созванивался и перекрикивался с ординатором – связь оставляла желать лучшего, – крестьяне успели поймать извозчика.

Переносили больного Гришина в шесть рук. Очень аккуратно. Вика отдельно придерживала сосульку. Кровотечение усилилось, бинты промокли. Довезем, не довезем? Также вдвоем мы и ехали, попеременно придерживая сосульку и умоляя извозчика ехать тише.

В клинике нас выбежала встречать чуть ли не половина всех врачей.

– Неужто живой? – все причитал Адриан, помогая перекладывать Гришина на носилки.

– Дышит. – Я попросил у Вики зеркальце, приложил ко рту. Запотело.

* * *

Выбирать здание для скорой ехали в мрачном расположении духа. Гришин умер на операционном столе, не приходя в сознание. Боброву пришлось успокаивать впечатленную чужой смертью Вику, пока я размывался. Честно сказать, хотел отменить маклера, но сотовых телефонов не будет еще лет сто, а обычного у Бориса Абрамовича не было, поэтому пришлось к часу дня тащиться на встречу с ним на Большую Молчановку. Там был дом на продажу. Вика увязалась следом за мной – не столько смотреть дома, сколько выговориться по дороге.

– Я прямо чувствую, как черствею душой, – жаловалась мне в санях Талль. – Намедни приходил свататься Емельян Федорович.

– Хрунов?

– Да. Маменьки не было дома, так я обругала его и прогнала прочь.

– Как обругала? – поинтересовался я, разглядывая Вику.

Тяжело ей. Врачебное дело вообще нелегкое, медики быстро выгорают, а потом еще и профессионально деформируется психика. Цинизм, вульгарность… Хочу ли я, чтобы такой стала дочка профессора?

– Ты почему так на меня смотришь? – обеспокоилась Виктория.

– Как так?

– С жалостью.

– Потому что жалею тебя. Ну и чем там кончилось с прокурором?

– Мне так стыдно. Нагрубила ему.

– Приехали, барин! – повернулся к нам кучер, сделал «тпру» лошадке. – Вон он, ваш желтый дом.

Я пригляделся. Рядом с воротами были припаркованы еще одни сани, в которых, укрывшись пологом, сидел низенький чернявый мужчина в тонком пальтишке. Увидев нас, он вышел, похлюпал галошами к дому.

– Борис Абрамович? – поинтересовался я, пожимая руку чернявому.

Сколько ему лет? Под полтинник. Явно из евреев, но не очень понятно, как обошел черту оседлости. Выкрест?

Представил Вику, объяснил ей, что маклера порекомендовал Калашников, и тот может продать, купить обратно и продать снова всю Москву.

– Очень р-рад знакомству. – «Березовский» (так я про себя решил называть картавого Бориса Абрамовича) поклонился. – Пр-ройдемте в дом, ключи у меня есть.

Да уж, речь у специалиста по недвижимости грассирующая, как у актера любительского театра, пытающегося изобразить французский акцент. Главное, не начать смеяться в начале общения, потом, надеюсь, привыкну как-нибудь.

А до этого со зданием для скорой никак не ладилось. Я осмотрел по объявлениям уже с полудюжины домов – и ничего путного. Или слишком маленькое, или наоборот. Плохой подъезд, небольшой двор, нет водопровода… Одно за другое цеплялось, и я раз за разом отступал. Арбат, дом шестнадцать. Это в нашем времени, сейчас Москва без номеров, дома по владельцам различают. Доходный дом Федосюка на Самотеке. Покровка, два здания напротив Полицейской больницы, ни одно не подошло. Дом Полежаевой на Лужниковской. Борисоглебский, восемь, рядом с будущим музеем, это точно помню. Так я скоро сам риелтором стану.

На первый взгляд, дом великоват. Четыре этажа, два подъезда. Но красавец!

– Дом новый, готовится к сдаче, – начал окучивать нас маклер. – Общая площадь – пять тысяч триста сорок восемь квадратных аршин…

– Это сколько в метрах? – перебил я его.

– Две семьсот пять, – ни секунды не задумываясь, перевел Борис Абрамович.

Специалист, однако. Думаю, он бы и в квадратные футы мигом конвертировал, и в какие-нибудь китайские меры. Только плати.

– А что случилось? Почему продают? – задал я беспокоящий меня вопрос.

– Очень нужны деньги. Внезапно, – понизив голос, будто нас кто-то может услышать, доверительно сообщил Борис Абрамович. – Заказчик проигрался в карты, собирает нужную сумму, поэтому и так дешево, что срочно.

– И сколько же хотят?

– Пятьдесят четыре тысячи, – произнес маклер еще тише заветную сумму. Лицо у него было такое… торжественное. Я бы даже сказал, одухотворенное.

Тут задумался. Таких денег у меня нет. Только треть. Ну больше немного. Когда пойдут деньги от Келера, думаю, наберу. А пока…

– Давайте внутри посмотрим, – так ничего и не решив, сказал я.

Н-да, надо было отказываться на улице. Стоило мне войти в открытую дверь, сразу стало понятно: это то, что искал. Вот здесь сносим перегородки, и будет замечательный приемный покой. Тут смотровая, комната для персонала, процедурный кабинет… Лестница широкая, носилки носить легко. Сделаем стационар на втором этаже, тоже путем объединения помещений. Тут же операционная… Третий этаж, соответственно: лаборатория, персонал, аптека, кухня… Нет, кухню на первом этаже, с отдельным входом… А на четвертом… Будет жить главный врач! Квартира вот как раз замечательная, пять комнат, мечта!

Борис Абрамович носился за мной, рассказывая про подведенный уже водопровод, отопление на угле, строительную артель, готовую по моему слову исполнить любую прихоть по перепланировке, обширный подвал, который мы еще не посмотрели, каретный сарай, конюшню, а я уже знал, что костьми лягу, в любой кредит залезу, но дом этот будет моим и больше ничьим.

– Завтра дам ответ, – сказал я «Березовскому». – Подумаю еще. Но в цене надо бы подвинуться немного. Тогда предварительно будет «да». А пока – не знаю.

– Две тысячи максимум, больше не смогу, – сделав вид, что подумал, ответил маклер.

– Сорок пять, и мы можем говорить о сделке.

– Да вы без ножа режете, Евгений Александрович, пятьдесят, и так себе в убыток сделаю все!

Как же, в убыток. Вон, в Борисоглебском я видел приют «Красного Креста» для инвалидов. Туда сходи, расскажи, может, поверят. А денежек хочется, даже заговорил без выпендрежа, забыв про грассирующий говор.

– Сорок восемь. Завтра после обеда я с вами свяжусь.

После того как мы попрощались с «Березовским», я повез Вику домой. Она всю дорогу молчала, и только когда провел ее к двери, спросила:

– А где ты собираешься взять деньги? Это же неимоверная сумма!

– Банк ограблю, наверное, – улыбнулся я. – Или он меня, что скорее.

Вика чмокнула меня в щеку и пошла домой. А я в окне дома увидел лицо вдовы. Вот нас и запалили!

Глава 22

Где взять денег? Вот вопрос, который меня волновал день и ночь. Дворянский земельный банк согласился выдать ссуду под залог Знаменки, но только десять тысяч, сроком на пять лет под шесть процентов годовых. Восемнадцать тысяч я получил от арбатских толстосумов. Плюс около пяти тысяч накопил на счете: доходы с имения, врачебная практика. Не хватало пятнадцати тысяч. Идти на поклон к Пороховщикову? Так он в Париже. По телеграфу ему ничего не объяснишь, тем более что такие вопросы решаются только лично. Можно попросить у Калашникова. Благо я теперь почти родственник, стал крестным отцом его сына. Но как-то сразу после крестин просить денег… Поймут неправильно. Да и есть ли у него такая сумма в распоряжении?

Или у Келера? Продажи стрептоцида и зеленки били все рекорды, фармацевтический магнат, поди, с удовольствием купит один патент или оба. Но это будет история из разряда библейского Иакова, который за чечевичную похлебку продал первородство. Эх, почему я подписал ежеквартальную выплату роялти, а не ежемесячную? Сейчас бы так не страдал.

В итоге, намучившись, пошел к Сеченову. Иван Михайлович вник в мои затруднения, раскурил трубку. Сам не поленился пощелкать счетами, водя пальцем по строчкам бюджета.

– Нужно не пятнадцать тысяч, а двадцать девять, – припечатал меня профессор, и я чуть не стек по стулу на пол.

– Как двадцать девять?

– Считайте. Перепланировка – шесть тысяч. Мебель, кровати для больных. Еще тысяч пять. У вас тут указано два экипажа. Специальные кареты, лошади, овес… Две тысячи минимум клади. А то и поболе. Больничная аптека, хирургический инструмент. Тысяча-полторы. Никак не выходит пятнадцать. – Сеченов хитро на меня посмотрел.

И что же делать? Я, честно сказать, растерялся. Нет, дополнительные расходы на оборудование подстанции у меня были запланированы. Но не сразу.

– Оклад врачам надо бы хороший положить. Дело новое, докторов требуется лучших нанять. А когда еще доходы с клиники пойдут? Так что, милостивый государь, тут, как ни крути, тридцать тысяч нужно.

– И откуда же их взять? В банке я был, больше десяти тысяч не дают.

– Известно где, – вздохнул Сеченов. – У старообрядцев или евреев. Ладно, тысяч пять дам я.

– Можно долей в товариществе, – быстро произнес я. Вот не хотелось мне становиться должником Ивана Михайловича.

– Пусть долей, – покивал профессор. – Но двадцать пять тысяч все одно придется выпрашивать. И лучше – у старообрядцев. Обязательств меньше потом будет. Вы, Евгений Александрович, вот что… Завтрашний вечер не занимайте, поедем в Рогожскую слободу.

* * *

Перед поездкой к старообрядцам мне пришлось выдержать осаду вдовы. Нет, сначала все выглядело чинно и прилично. Приглашение на чай, виляющий обрубком хвоста пудель… Вики не было, и отдуваться пришлось мне одному. Точнее отбиваться, ибо Елена Константиновна почти сразу осаду сменила на решительный штурм. Поинтересовалась напрямую, какие отношения связывают меня с ее дочкой.

– Ученицы и наставника, – сделал я честные глаза. – Ежели вы про тот невинный поцелуй в щеку, то и для меня это было сюрпризом!

– Вы знаете, что Виктория отвергла ухаживания господина Хрунова?

– Ну и слава Богу, – перекрестился я, обрадовавшись внутри, что можно легко перевести тему разговора. – Совершенно пустой человек. Вы слышали, как на последнем заседании по делу вашего погибшего мужа адвокат разгромил его позицию в суде?

Увы, Гришечкин получил всего двенадцать лет. А должен был двадцать или вообще бессрочную каторгу. В ходе следствия (это мне пересказывала Вика, которая исправно посещала судебные заседания) выяснились всякие смягчающие вину свидетельства. И якобы профессор был жесток со своим студентом, по его представлению Гришечкина лишили именной стипендии (разумеется, совершенно незаслуженно), и тяжелое детство. Чего только адвокат ни приплел. А вот прокурор на все это смотрел сквозь пальцы, позевывая. Явно решил посчитаться с Таллями за отвергнутые чувства. И посчитался.

Отделавшись от вдовы, я заехал за Иваном Михайловичем, и мы отправились к старообрядцам. Морозовской больницы еще не было, проехав мимо лошадиного рынка, мы подъехали к обычному трактиру, которых здесь было великое множество. Там имелся большой отдельный кабинет, куда нас и провели. За столом сидело несколько бородатых купцов, которые поедали зажаренного целиком поросенка. Во главе стола находился плотный узкоглазый мужчина с короткой стрижкой. Он встал, вышел нас встречать.

– Это Савва Тимофеевич Морозов, – представил Сеченов знаменитого мануфактурщика. Сообщил громко присутствующим мое имя.

– Прошу прощения, что встречаемся «на ногах», но вы, Иван Михайлович, телефонировали о срочном деле, а я отбываю в Валуево…

Морозов окинул меня цепким взглядом, очевидно, сделал какие-то выводы.

– Мы долго не задержим.

Профессор уселся с другой стороны стола, кивнул мне на стул рядом. Морозов называл фамилии купцов: Ершов, Назаров, Расторгуев… Негоцианты здоровались или даже привставали в знак уважения. А потом обратно возвращались к еде. Похоже, Савва Тимофеевич устроил тут какую-то свою «тайную вечерю», а мы со свиным рылом да в калашный ряд…

Впрочем, стесняться я не стал, под паровозные гудки взял слово, изложил концепцию скорой медицинской помощи в Москве. Привел в пример австрийский опыт. Упомянул великого князя, который дал добро на все начинание. Последнее произвело впечатление.

Слушали меня внимательно, купцы даже отложили ножи и вилки. Потом посыпались вопросы. Тут я порадовался, что Сеченов мне устроил свой «экзамен» перед этой встречей, легче было отвечать. Привел все цифры, объяснил, на что пойдут деньги и как буду отчитываться за них.

– Ежели при «Русском медике» создадите попечительский совет, – взял слово Морозов, переглянулся с купцами, – мы в деле.

– Иван Михайлович! – поклонился я в сторону Сеченова. – Не соблаговолите ли возглавить совет? Я завтра же подам документы в управу.

Как говорится, назвался груздем – полезай в короб. Так это работает. Сеченов покряхтел, но все-таки дал согласие.

В итоге собрали по подписке даже больше, чем планировали, – сорок две тысяч. Что полностью закрывало все потребности подстанции на ближайшие полгода-год.

* * *

Отгремела широкая масленица, объевшиеся блинами москвичи сели на диету Великого поста. Опять задули метели, ударили морозы. Как говорится, пришел марток – надевай семеро порток.

От холода спасался тренировками ушу, плюс мотался по городу как оглашенный. Порой приходилось обходить по пять-шесть адресов в день. Это не считая «кабинетной» практики, где пациенты тоже навострились вызывать на дом.

Благодаря протекции Россолимо в «Практической медицине» вышла моя большая статья о лечении травм спины растяжкой. Бобров сумел в «Вестник практической медицины» и «Военно-медицинский журнал» тиснуть не только статью про методы реанимации, но и обзор зеленки. Ее и суп Монро врачебное сообщество приняло практически моментально, на меня посыпался вал писем от коллег, в том числе иностранных.

То воротили нос, отвечали через раз – какой-то приват-доцент, ученик Талля. А тут выяснилось, что зеленка всем нужна, а еще у Баталова есть какой-то «секретный» стрептоцид, который отлично борется с любыми гнойными ранами. Таинственность нового лекарства, слухи, поползшие из университетской клиники, играли мне на руку: ажиотаж поднялся неимоверный. Дай и дай. Почти все госпитали встали в очередь, заказы на Келера сыпались один за другим. Пошли первые авансы от фармацевта, которые я тут же вкладывал в скорую.

А станция жрала деньги как не в себя. Вытяжку для лаборатории надо? Плати. Утеплить конюшню хотите? Выкладывай «катеньки». Заполнить сарай углем, закупиться лекарствами для госпитальной аптеки, карболкой для мытья полов, хозинвентарь с посудой, оборудование для лаборатории, обставить все помещения… Голова пухла и готова была взорваться.

Хорошо, что Кузьма сильно помог с экипажами, взял на себя торговлю с барышниками. Разумеется, никаких орловских рысаков мы покупать не стали, приобрели шесть двухлеток вятской породы. Резвые, послушные… Думал я сделать тройки с бубенцами, а потом понял: ну где они проедут в городе, в котором на центральных улицах уже случаются пробки! Так что пара в упряжке, два экипажа, две лошадки отдыхают от трудов.

Закрытые кареты заказывали отдельно, так как готовых под наши нужды было купить нельзя. А потом еще и дорабатывали по моим замечаниям: я попросил сделать держатели для будущих капельниц, запирающиеся шкафчики для хранения укладок. Да, переливать капельницами еще пока нечего, нет ни физраствора, ни консервированной крови… Но ведь это только пока! Зачем-то я в это непростое время угодил…

С кем не было проблем, так это с персоналом. Стоило дать объявления в газеты о найме кучеров, истопников, дворника и поломоек с кухарками, как народ выстроился в очередь. Вот буквально приезжаю с утра на Большую Молчановку, а там целая толпа стоит, вперемешку бабы и мужики. Стоят, притоптывают на морозце. Пришлось целый день потратить на отбор. У всех просил рекомендации с предыдущего места работы, это сразу отсеяло больше половины.

В итоге нанял двух кучеров, конюха, пару истопников посменно, ну и дворника. Последнего – с проживанием. Пришлось выделить кривоногому татарину по имени Ринат каморку в подвале, но это окупалось тем, что Ринат, несмотря на совершенно бандитский шрам через все лицо, был на хорошем счету у местного околоточного и обещал наладить все мои связи с участковой полицией.

Женский персонал у меня получился разнообразным. Две уборщицы, три кухарки. После визита в компанию «Эриксон», которая тянула провод на подстанцию, встал вопрос о телефонистках. Кто-то же должен принимать и обрабатывать звонки. Причем набирать пришлось девушек высоких, выше ста шестидесяти сантиметров. Коротышки просто не дотягивались сидя до штекеров оборудования, которое готов мне было поставить «Эриксон».

Тут сильно помогла Вика. Я снова дал объявления в газеты, а Талль занялась собеседованиями и подбором. Две телефонистки в смену, а если набирать, как при советской власти, то это четыре с четвертью ставки на пост… Восемь человек… Да я так на паперть пойду скоро! Становиться диким капиталистом с дежурствами по десять-двенадцать часов мне совершенно не улыбалось. Но у нас не фабрика, дежурство суточное, с правом отдыха вне вызовов. Инспекции труда нет, профсоюза – тоже, Господь миловал пока. Хотя люди были готовы на любые условия, лишь плати. Работать без отпусков? Легко. Медицинская страховка? Слов таких не знаем, не надо нам этого. Город был набит бывшими крестьянами, которые были готовы, ютясь в ночлежках, вкалывать буквально за еду. Именно после толпы плохо одетых, голодных соискателей я резко осознал, что страна сидит на огромной мине. И фитиль он вот, горит уже.

Понимали это в высшем обществе? Судя по обрывкам разговоров, что я слышал в кофейнях, ресторанах, на катках, увы, нет. Обсуждали денежную реформу Витте (в апреле и мае планировался запуск золотого рубля). Все гадали, какой в итоге установится курс к бумажным ассигнациям, серебру и как на этом ловчее заработать. Сплетничали о всяких помолвках, свадьбах да похоронах аристократов. Заботы простого народа практически никого не волновали, голод в губерниях тоже не беспокоил высшее общество.

Фитилек шипел, плевался огнем, а я исповедовал концепцию малых дел, мол, окучивай свой садик и так далее. И все это на «Титанике», который разгонялся и разгонялся в сторону огромного революционного айсберга.

* * *

Выход статей про новые методы лечения, зеленку, а также выступление на съезде сильно облегчили найм врачей и фельдшеров на подстанцию. Соискатели опять стояли в очереди, почти все имели рекомендации либо от Боброва, либо от Сеченова с Россолимо. И врачи приходили все сознательные, со взором горящим. С восторгом мне сразу сообщали, что будут рады стоять у истоков большого, интересного дела.

Выбор был велик и сложен. Брать врачей общей практики? Или хирургов? А может быть, учить под себя, с нуля? Допустим, студентов старших курсов можно сначала на фельдшерских должностях опробовать. Но как быть с опытными докторами? На смены двух экипажей нужно шесть человек. Даже если делать одну врачебную бригаду, все равно трое. Плюс еще трое-четверо в клинику на женское и мужское отделение. Старшего врача для работы в день. При необходимости я сам подключаться буду, мне с третьего этажа недалеко. Сестры милосердия. Еще десяток.

Ладно, со штатами разберусь. Как там император Наполеон говорил? Главное, ввязаться в драку? Но сначала надо бойцов подготовить. И вот тут я понял, во что ввязался. Мне надо составить план учебного курса для сотрудников, написать лекции и потом донести эти знания до персонала. При этом следить, чтобы материал соответствовал современному уровню. А то расскажешь докторам про стресс, а они на тебя смотреть будут в недоумении, потому что Селье, наверное, и не родился еще, не то чтобы научно объяснить всем желающим про состояние организма, находящегося под угрозой нарушения гомеостаза.

А еще эпонимы. Любое проявление болезни имеет своего автора, впервые описавшего. В медицине это дело в двадцатом веке получило статус священной коровы. Симптом Щеткина-Блюмберга при остром животе как называется сейчас? Так же? Или доктора Щеткина, когда бы он ни жил, прицепили позже, во время борьбы за отечественные приоритеты? Не знаю! А копаться по справочникам… Да я эти лекции до китайской пасхи писать буду. Поэтому стану оригинальным: никаких симптомов по авторам, только описание. А если кто из слушателей вспомнит, тогда и соглашусь.

Мне надо всех научить основам сердечно-легочной реанимации! А есть уже фирма «Амбу», выпускающая замечательные манекены для тренировки медиков? Смешно будет, если начать искать такое сейчас. Какой-нибудь примитивный «Ваня» из восьмидесятых годов двадцатого века, наверное, будет стоить целое состояние. Надо искать свежие трупы и тренировки проводить на них. Это не издевательство, а учеба, потому что сколько ни рассказывай про экскурсию грудной клетки, обязательно найдется особо ретивый, который не только ребра поломает, но и грудину оторвет.

В итоге самого первого я нанял директора. Пусть будет человек, который за зарплату возьмет на себя обязанности отдела кадров, зама по административно-хозяйственной части и всего остального. Я этого господина сам немного побаивался, пока собеседование проводил. Больше всего Федор Ильич Чириков напоминал армейского фельдфебеля, этакого держиморду. Впрочем, оказалось, что военной службы у него в жизни не случилось, а работал он старшим приказчиком у купца Лапина, который занимался торговлей колониальными товарами, и тащил на себе склад, приказчиков, грузчиков, экспедиторов и прочий люд, за которыми пригляд нужен двадцать четыре часа в сутки, а иной раз и больше. Только вот когда купец умер прошлой зимой, наследники Федору показали на ворота. А ведь ему всего пятьдесят два. И я подписал с ним контракт. А как же, пришлось еще и на юриста потратиться, чтобы составил мне трудовые договоры. А с материально ответственным лицом сам Бог велел.

Старший врач мне достался просто из романа какого-то. Внебрачный сын целого графа. Польского, из какой-то младшей ветви, но всё же. Моровский Вацлав Адамович. Из графской фамилии просто убрали первый слог, по традиции. Учился Вацлав в Вене и Берлине, и все в его жизни складывалось неплохо, но подвела любовь к чужой жене. Он мне это когда рассказал, я прямо почувствовал родственную душу. Случился громкий скандал, Моровского турнули с работы, он практиковал где-то в провинции, пока его старинный знакомый профессор Дьяконов не написал о сумасшедшем, который собрался на свои открыть скорую помощь в Москве. Вот только рекомендация у доктора была дополнена… письмом от секретаря великой княгини Елизаветы Федотовны, соломенной вдовы московского генерал-губернатора.

С одной стороны, против лома не попрешь. Такие мелкие просьбы, начинающиеся словами «не могли бы вы изыскать…», не что иное как приказ, причем безоговорочный. Придется брать. И именно старшим врачом. С одной стороны, опыта у него вагон, отзывы блестящие, да и мнение Дьяконова, который поклонник медицинской науки высокого градуса посвящения, а потому всяких проходимцев вряд ли предлагать будет. А с другой – во всем надо искать плюсы. Я точно теперь знаю, от кого этот граф. Глупо было бы мечтать, что нас отправят в свободное плавание, не приставив соглядатаев. Если Вацлав окажется некомпетентным, то способов избавиться от него немало. Посмотрим. В конце концов, протеже великой княгини и помочь сможет в случае чего. Конфликтовать только из-за этого я с ним точно не буду.

Может, Моровский – любовник главной московской аристократки? А что, сам почти граф, высокий, красивый, почти молод – сорока еще нет. И лицо такое… как у типичного злодея-любовника из дамских сериалов: мощный подбородок, высокий лоб…

Ладно, посмотрим на тебя в деле.

С остальными было труднее. Конечно же я сразу отсеял юношей бледных со взором горящим. Опыта никакого, один энтузиазм пополам с самоуверенностью. Я в наседки юным врачам не записывался. Может, потом. «Ребят» слегка за сорок и старше я тоже разворачивал. У них уже есть закостенелый подход, который переделывать придется долго и с неявным исходом. К тому же закрадывалось подозрение, что эти господа не состоялись на предыдущем месте работы, несмотря на все рекомендации. Значит, либо рукожопы, либо склочники. Этих я без собеседования отправлял прочь.

В итоге первая тройка получилась в возрасте от двадцати восьми до тридцати пяти. Малышев Андрей Германович, самый молодой. Ординатор клиники госпитальной терапии. Личная рекомендация от заведующего кафедрой Остроумова. Внешне – серая мышка. Глянешь, и забудешь. Пока дело не зайдет о медицине. Готов поглощать знания, пока не упадет. Впрочем, в лежачем положении, наверное, продолжит. Как в том анекдоте: не можешь ползти, лежи в том направлении. Не женат, но дам любит, в чем сам и признался. Мне все равно, лишь бы на работе юбки не задирал, о чем и был сразу предупрежден.

Лебедев Никита Егорович, тридцать два года. Коллега, хирург. Работал в Новоекатерининской больнице на Страстном. Считает, что здесь у него больше шансов проявить себя. Эрудирован в высшей степени. Знает, что, где и как. Попытался показать широту кругозора, был низвергнут, поражение признал. Редко такие встречаются. Надо держать и не отпускать.

Горбунов Михаил Александрович, тридцать пять. Сам не понимаю, чем он меня привлек. Скорее всего, рассказом о работе в холерном бараке, когда они двое суток без еды и сна там впахивали. И за подвиг это доктор Горбунов не считал. Так, эпизод в работе, не более. Такой плакать в конце дежурства о большом количестве вызовов не будет. А мне только такие и нужны.

Собеседование на должность старшего фельдшера я малодушно отложил на следующую неделю. Неудобно перед людьми, но так ведь и не обещал, что вот именно сегодня. А у меня очень важный визит. Возможно, эпохальный. Когда я прикидывал, что должно быть в волшебном чемоданчике, то понял: есть вещь, которой еще нет, но работать без нее… как-то негоже. Баловство одно будет, не очень отличимое от работы извозчика. И я заказал прибор у Келера. Мог бы и сам поехать в Богородское, тут недалеко, за Сокольниками, именно там располагается Московское товарищество резиновой мануфактуры, но выгода получилась бы не такой и большой, а Роман Романович все компоненты соберет вместе. К тому же после успеха затеи со стрептоцидом он для меня что угодно готов сделать.

Глава 23

Как серьезный партнер, я теперь Келера не только на работе могу ловить, но и дома, в любое время. А как же, денежки идут, и поток этот останавливаться не собирается. В кабинет, стоило мне зайти, сразу же вызвали специалиста по чаю и закускам.

– Вот, Евгений Александрович, извольте, сфигмоманометр, изготовлен в Вене по оригинальной конструкции фон Баша, лейб-медика австрийского императора. Штука редкая, потому что спросом почти не пользуется. А вот и заказ ваш, согласно эскизам. Доставили еще вчера, я хотел было написать вам, но раз сговаривались на сегодня…

Я уже не слушал. Все передо мной, осталось только соединить. Манжета, конечно, не на липучках, а на крючочках, цепляющихся за металлические спицы. Материальчик тонковат, надо погрубее немного, чтобы износ был поменьше, из прорезиненной ткани, допустим. Груша… Ага, клапан приделали, как я и нарисовал. Испытаем…

– Трубка широковата, пропускать будет, видите, болтается, – показал я Келеру. – Дайте пока нитку или проволочку тонкую, чтобы зафиксировать.

Фармацевт с любопытством наблюдал за моими манипуляциями. Что должно получиться в итоге, я ему не сказал. Пообещал после объяснить. А ему и всё равно: я же заказ оплатил, и весьма недешевый. Трубку закрепили, и я качнул пару раз воздух грушей. Манжета надулась немного, а когда я клапан открыл, сдулась. И ртутный столбик дернулся.

– И что теперь? – спросил Келер.

– Снимайте пиджак с сорочкой и закатывайте рукав нательного белья выше локтя, – предложил я. – Будете первым в мире человеком, которому измерили артериальное давление.

Быть первопроходцем всегда интересно, а потому руку мне предоставили очень скоро. Я наложил манжету, приложил к локтевому сгибу фармацевта стетоскоп и начал накачивать воздух. Ну а дальше просто.

– И как это работает?

– Все элементарно, дорогой Роман Романович. Нагнетая воздух в манжету, которая должна плотно прилегать к коже, мы перекрываем плечевую артерию. Потом начинаем потихонечку воздух выпускать, кровь начинает идти своим обычным путем, но артерия еще освобождена не полностью, возникает турбулентность, которую мы слышим, прикладывая стетоскоп вот сюда, – показал я красноватый кружок, оставшийся на коже. – В этот момент начинает дергаться столбик ртути, и мы засекаем показания. По мере потери воздуха из манжеты турбулентность прекращается, и тоны, равно и как прыжки столбика ртути, заканчиваются. Начало биения соответствует сердечной систоле, окончание – диастоле. Все в точности, как описано в заявке на привилегию.

– Как просто, – прошептал Келер. – Почему до этого никто не додумался раньше, Евгений Александрович?

Ага, я уже вижу мелькание цифр в твоих глазах. Небось, по десять копеек будешь брать за измерение давления в аптеке новомодным прибором. Может, даже рубль на первых порах, пока все в новинку. Аппараты страждущим больным, врачам, в клиники. Да тут миллионами пахнет. Это даже мне понятно.

– Ну раз вопросов нет, Роман Романович, то можно и соглашение подписать.

– Извольте, Евгений Александрович, я всегда готов… Наше сотрудничество…

– Только мой процент немного увеличится. И это я не включаю долю от использования…

– Да какое там…

– А если я вам скажу какое, то и этот процент включим.

– Согласен, – тяжело вздохнул Келер.

– Тогда мне срочно десять… нет, двадцать таких приборов, с исправлениями. – Я кивнул на проволочку. – И давайте обсудим новый заказ на производство систем для внутривенного вливания растворов. Смотрите, в комплект входит игла…

* * *

Сколько в Москве ежедневных газет? Дюжина, если не больше. И почти во все, как я уже выяснил с наймом, можно подать объявление. Я решил не распыляться, разместить рекламу скорой в пяток самых популярных, но на первой странице. А где такое невозможно, все равно в центре и очень крупным шрифтом. А еще заказать листовки, чтобы их расклеили на всех театральных тумбах. Не поскупился и на красивый номер телефона. Да, знаменитый «ноль три». Сколько пришлось денег за это отдать «Эриксону»… Как так? У всех четырехзначные, а вы хотите двухзначный!

В объявлениях и на плакатах написал очень простое послание: «Скорая медицинская помощь, бесплатно, доступна всем, вызывать по телефону 03».

Накануне открытия собрали всех сотрудников, нарядных и расфуфыренных. А как же, событие! Приглашенный фотограф сделал один общий снимок, потом – только врачей, во главе с главным, конечно же. Для истории. А как же, мы – первые в России. Опередили и Питер, и остальные крупные города.

В день, когда вышли утренние газеты, сам дежурил в телефонной комнате. Мне в смену попались две смешливые девушки-курсистки, Маша и Глафира. Остроглазые брюнетки, в строгих черных юбках и глухих белых блузках, они сначала стеснялись, а потом разошлись, начали тихо переговариваться, хихикать. А я все ждал и ждал звонков. Которых все не было и не было.

Первый час сидел, перечитывал и правил инструкцию для телефонисток: как принимать звонки, что спрашивать, как определять на висящей на стене карте Москвы расстояния. Второй час трепался с девушками, даже выпили на рабочем месте по чашечке кофе. Маша оказалась местная, московская. Так же, как и Вика, учится на женских курсах общества естествознания. Глафира, та попроще, коломенская, из крестьянок. Вместе с отцом еще ребенком переехала в Москву. Работала уборщицей, потом кто-то из жильцов ее пристроил в «Эриксон» на телефонную станцию. Там к ней начал подбивать клинья начальник, но без всяких семейных перспектив. Это мне по секрету уже рассказала Вика. Так что после пары недвусмысленных намеков пришлось уволиться.

Звонок раздался в полдень. Мы даже вздрогнули.

– Барышня, барышня! – Мужской голос в трубке был тревожным, слышно даже с нынешним качеством связи.

– Да, да, слушаю! – ответила Мария. – Добрый день!

Знаменитое «алло» в телефонном деле еще не прижилось, так что люди просто здоровались, как при обычной встрече.

– У меня лошадь подкову потеряла. Срочно помогите. Записывайте адрес…

И дальше хохот. Судя по голосу, молодежь. Да, сейчас шутников вычислить проще простого, звонок на станцию, и телефонистка сразу выдаст информацию, с какого номера звонили. Но максимум, что им грозит, это родители погрозят пальчиком.

Девушки вопросительно на меня посмотрели, а я нажал на рычаг телефонного аппарата, развел руками.

– И это бывает. Готовьтесь. Пьяные будут звонить, умалишенные. Или вот такие шутники. Трудная работа, сразу предупреждаю! А теперь объясните, почему нарушена инструкция? Как представляться надо? – Я показал на висящую на стене шпаргалку, где мною собственноручно были начертаны перечень вопросов и прочие нужные диспетчеру сведения.

– Волновались… – пролепетала Мария. – Больше не повторится, господин Баталов…

* * *

Не надеясь только на рекламу, я еще решил объехать основных клиентов. На телефонной станции начальство распорядилось повесить напоминание о нашей службе перед каждой телефонисткой. Потом – полицейские и пожарные участки. Везде раздавал визитки с номером телефона, объяснял суть нашей работы. Для важности ссылался на великого князя, европейский опыт. У нас же как? Если на Западе кто-то что-то придумал и это там уже работает, дайте две. Пожарные и полицейские визитки брали, важно кивали. Последние так и вовсе получили циркуляр из МВД об оказании всемерной помощи скорой, и я у местного пристава Арбатской части даже оформил бумагу с разрешением на… сирену. Ручные роторные, на ручке вполне себе продавались в лавках, в основном чтобы пугать ворон, для развлечений. Но ставить их на экипажи никто не решался.

– Лошадей перепугаете, – посетовал седой, с пышными усами пристав по имени Федор Евсеевич.

– Выдрессируем, – отмахнулся я. – В кавалерии лошадей к выстрелам приучают, а у нас – к специальному сигналу.

– Чужих-с перепугаете, – покачал кудлатой головой полицейский. – А на улицах, знаете ли, разные бывают господа. Не дай бог кортеж какой, да вот того же великого князя!

– Мы же не дураки, будем смотреть, кто едет! Да и без нужды запускать не будем.

– Ну, раз так…

Разрешение мне в итоге дали, и мы в конюшне начали врубать сирену, приучая наших лошадок к ужасному звуку. Впрочем, не долго: тут же посыпались жалобы из соседних домовладений, пришел околоточный. Пришлось давать небольшую взятку и обещать упражнять лошадей за городом. Только полицейского удалось спровадить, как поступил вызов. Настоящий. Да еще какой! Пожар! Как говорится, не было гроша, да вдруг… И у нас не алтын, а целый рубль, наверное.

* * *

– Спиридоньевский переулок, на пересечении с Большим Козихинским, – тщательно записывала карандашом Глафира. – Пожар в квартире на третьем этаже.

Когда же городские власти закончат пронумеровывать дома? Сейчас только на дворников и городовых надеяться можно. Запомнить названия домов по владельцам, наверное, и не всякий компьютер справится.

– Обе бригады – на вызов, – скомандовал я. – Действуйте.

Здесь недалеко, даже пешком минут за пятнадцать дойти можно. Не нужна будет вторая бригада – отпущу.

– Бригады, на вызов! – крикнула в открытую дверь диспетчер.

Хотя что звать, все и так столпились рядом. Ожидание заразило не только меня. Оказалось, не зря с утра Горбунов накручивал хвосты фельдшерам, заставляя их по несколько раз проверять укладки и прочее. Кстати, как я сегодня узнал, первое дежурство врачи разыгрывали по жребию. Тоже в историю медицины попасть хотели. И приглашенный фотограф оживился, не напрасно штаны просиживал. А то случились бы «боли в животе», или «задыхается», что бы он снимал? Как медики в карету садятся, фотографировал уже.

Я прыгнул в карету ко второй бригаде. А как же, мне тоже надо побывать там. Имею право. А если начальник на борту, то и выезжать со двора нам первым.

– Включим сирену? – с надеждой спросил меня фельдшер Дубинин.

– Воля ваша, – улыбнулся я. – Сколько там штраф за звуковые сигналы, включенные без особой нужды на то?

Детский сад, честное слово! Дубинин – отставник, участвовал в походе Скобелева на туркмен, в Средней Азии лет десять прослужил, пока не вышел в запас, а туда же, дайте полетать по городу с сиреной. И я знал, что соблазн будет велик. Поэтому и разрешил включать звук только при необходимости. Дикий народ, дети гор, не видели еще перевернутых карет и прочих конно-транспортных ДТП конца девятнадцатого века.

Спешка спешкой, а время прибытия на место я засек. Шесть минут добирались. Но первыми не были. На месте уже работали пожарные. Очень живописное зрелище. Куча экипажей, штук пять, притащили бочки с водой, молодцы в брезентовых костюмах и медных касках разворачивают пожарную машину, матерясь, пытаются развернуть заклинившую лестницу. У стены здания уже стоят прислоненными багры. А вот и подмога: впереди – верховой, дующий в трубу как сумасшедший, сзади – еще экипажи пожарников. Кто мне сегодня про опасность сирены рассказывал? Наверное, если бы в кармане сразу зашелестело, пугливость лошадей заметно снизилась бы? Оборотни, блин, в погонах.

А пожар неслабый, дым клубами валит из шести окон третьего этажа, а из одного окна и огонь вырывается. Пожарные со своим скарбом ринулись в подъезд.

– Действуйте, Михаил Александрович, – скомандовал я врачу, оторопело глядящему на происходящее. – Меня здесь нет. Найдите старшего, представьтесь, определите место для приема пострадавших, будьте готовы оказывать первую помощь и обеспечить эвакуацию нуждающихся в госпитализации. Вы, так как старший здесь, уезжаете последним. Быстрее!

Обалдел доктор от увиденного. С новичками бывает, в теории все знают, а как руками приходится делать, так голова и отключается. Ничего, обвыкнется.

Старшего пожарного найти просто, вон он, стоит, активно жестикулирует и придает бодрости подчиненным командным рыком. Но Михаила Александровича услышал, кивнул и показал место недалеко от наших карет. И, что самое главное, ни капли удивления. Будто со скорой сто лет уже сотрудничает.

Я благоразумно стоял на другой стороне улицы, мало ли что может полететь вниз, а потому разбивающееся окно увидел сразу. Стекла со звоном рухнули на тротуар, а ножки стула, которым кто-то орудовал внутри, через секунду исчезли. Створки распахнулись, и на подоконнике появилась девочка. Чумазая от копоти, с мокрыми волосами, надсадно кашляющая.

– Спасите! Горим! – закричала женщина, держащая ребенка за талию.

Пожарные, занятые своими делами, ее не слышали. Да там и без этого шума хватало. Так что свидетелями стали только я с фотографом, колдующим над переносной камерой, и зеваки. И что мне делать? Пытаться поймать руками? С такой высоты она меня собьет как снаряд. Надо полотно, хотя бы одеяло. Его вырвет из рук, или оно порвется, но скорость падения все равно снизит. А где его взять? Вот же дурень, у огнеборцев местных, должны ведь они уже додуматься до такой простой вещи?

Я побежал к пожарным, даже не подумав, что можно послать кого-то из подчиненных. Никак не привыкну еще, наверное. Известие о вероятной прыгунье начальника вдохновило, особенно на фоне так и не починенной до сих пор лестницы, и шестеро ребят потащили свернутый брезент. И я вслед за ними.

Пришитых ручек вполне достаточно. Я тоже ухватился обеими руками за одну, и высокий пожарный, задрав голову, крикнул:

– Давай!!!

Не знаю, наверное, женщина очень хотела оградить девочку от огня, и она ее не уронила, а толкнула изо всех сил, может, даже бросила.

– Сюда!!! – завопил я и потащил свой край подальше от стены, пытаясь подставить растянутый брезент под летящее вниз тело.

Конец 1-го тома

Content

Алексей Вязовский, Сергей Линник
Столичный доктор

Глава 1

Глава 2

Глава 3

Глава 4

Глава 5

Глава 6

Глава 7

Глава 8

Глава 9

Глава 10

Глава 11

Глава 12

Глава 13

Глава 14

Глава 15

Глава 16

Глава 17

Глава 18

Глава 19

Глава 20

Глава 21

Глава 22

Глава 23