Анна Сешт

Смерть придёт на лёгких крыльях

© Сешт А., текст, 2024

© Shunyah, иллюстрации, 2024

© ООО «Издательство АСТ», 2024

Ваши тела не сгнили, и не разложилась ваша плоть,

Вы избавляетесь от вашей влаги

И дышите так, как я повелел вам.

Вы – те, кто в водах Нун,

Плывете за отцом моим,

дабы ваши души-Ба могли жить! [1]

Пролог

Глубины были темны и бездонны, как беззвездное небо, и, казалось, она ослепла, созерцая их. В ее теле больше не было силы, и руки, скрещенные на груди, не могли подняться даже для единственного гребка.

Тягучие воды мерцали матовым блеском, словно ртуть или потускневшее от времени зеркало, и это было ее единственным светом. Ее грудь силилась подняться для вдоха, но толща вод смыкалась вокруг, запеленывая погребальным саваном.

И вокруг плыли другие тела, такие же безвольные, безымянные, уносимые все дальше. Сознание онемело, оцепенело в этой шелестящей тишине, плещущейся чьими-то далекими голосами – криками ли, стонами или безнадежным зовом, рассыпающимся где-то в незримых сводах бесконечных пещер.

Смутно она помнила, что у нее должны быть крылья и что кто-то должен сохранить ее имя, иначе она растворится здесь.

Смутно она помнила имена Врат и Стражей на пути, который должна пройти, иначе она не найдет себя.

Смутно…

И не было ни боли, ни страха – лишь постепенное угасание воли, погружение в многоликую зыбкость, в которой не узреть и не вспомнить отражения собственного лица…

Пространство вокруг пришло в движение. Нечто прорезало тягучие воды – огромное, великое, рассекающее пространство многоо́бразной вечности из века в век. И, очнувшись от погибельной дремоты, она и другие обратили свои взоры к ослепительному сиянию Божественной Ладьи.

Шевельнулось внутри узнавание, память о том, каково это – сделать вздох, протянуть руки навстречу могучему зову жизни, противиться которому не могло ничто здесь. И она вздохнула, закричала, выплеснутая первозданными водами…

* * *

Тысячи пещер и переходов распахнулись перед ее сознанием, наполненные иной, потусторонней жизнью. Обитавшие здесь сущности слетались к ней, зовя, касаясь, пробуя на вкус.

Она распрямилась, потерянная, вспоминая, что у нее было тело, был облик и имя. И впервые ее окутал страх – она отчаянно пыталась вспомнить и не могла. Вот она, нить, на кончиках пальцев – ускользает безвозвратно, как ни пытайся поймать. А вместе с именем тает и путь, по которому можно было бы вернуться…

Тягучая подвижная темнота разбивалась на сотни отражений, пока одна из форм не восстала перед ней – не чуждая, как многое здесь, но до боли знакомая.

С отчаянием она протянула свою призрачную хрупкую руку, нащупывая темную шерсть зверя, более настоящую, чем она сама. Путеводными звездами вспыхнули во мраке глаза. Она обняла зверя, прильнула к нему, излучающему живое тепло, безошибочное родство.

Черный пес, проводник душ, повел ее сквозь зыбкое пространство полузабытья, и другие сущности отступали, более не пытаясь поглотить ее или задержать.

С каждым шагом она сама становилась все реальнее, и где-то далеко ее сердце вспоминало, как биться, в тягучем ритме повторяя имя ее божества.

Инпут…

Инпут…

Глава I

1-й год правления[2]Владыки Рамсеса Хекамаатра[3]-Сетепенамона[4]

Шепсет

Песок и мелкие камешки рассыпались от каждого шага, царапая огрубевшие подушечки лап. Она остановилась, поскребла зубами между пальцами, выгрызая застрявший камень. Встряхнулась, продолжая путь. Несколько других присоединились к ней.

Ее люди в эти дни были беспокойны. Весь некрополь, вверенный ей и ее стае, гудел, как разоренный улей. В воздухе пахло кровью и смертью – легкий пока аромат, предчувствие настоящего запаха, который она и подобные ей умели узнавать.

Плохо, плохо. Уйдут раньше срока те, кто не должен. Многим душам нужно будет помочь отыскать потаенные тропы во мраке.

Она не знала слов людского языка, но жила подле них слишком долго, чтобы узнавать смыслы. Люди скорбели и боялись, оплакивая свое божество. Его срок переродиться тоже, похоже, наступил слишком рано. Закатилась солнечная ладья, которой надлежало подниматься над горизонтом еще несколько сезонов.

Она чуяла такие вещи и редко ошибалась.

Не ошиблась и сегодня. Много душ она провожала Туда, а вот нырять в первозданный мрак и приводить кого-то обратно приходилось нечасто. Но так повелела Первая. Найти, вернуть, привести… И она справилась. Теперь нужно было немного подождать.

А еще – отыскать кое-кого подходящего… кого-то, кто умел слышать и чуять. Той понадобится подспорье, сама, поди, не справится. Да только где ж его отыщешь, когда вот-вот разразится буря и люди так волнуются, не слыша даже друг друга. А времени немного…

Вот он. Щенок, входящий в силу пса-стража. Она помнила его и его стаю, помогавшую охранять некрополь живых Богов. Подойдет.

Ее люди относили в этот дом тела. Граница между Здесь и Там зыбкая. Вот-вот проснется та, которую она привела. Сюда же она привела и стража, пока буря не унесла его к другому берегу, как тростниковую лодку.

Она села в стороне, коротко махнула хвостом по песку, усыпавшему тропу, и теперь неотрывно смотрела на щенка, которого выбрала. Другие собрались вокруг нее, молчаливые наблюдатели. Под их взглядами щенку было неуютно – он и сам пока не знал, что именно чуял.

Но чуял.

* * *

Пальцы дрогнули, сжимая шерсть зверя… нет, грубый лен.

Далекие голоса омывали границы ее восприятия, бились, словно волны о борта ладьи, понемногу становясь все четче. Тихий невнятный гул складывался в слова:

– …позорная смерть…

– …в шкуры. Пускай сгниют.

– Забвение. Ведь совсем девчонки еще.

– Хоть что-то мы можем сделать? Не по-людски это как-то… и не по нашим обетам.

– Хотите присоединиться? – голос осек, словно удар хлыста. – За все приходится платить. Особенно тем, кто посягнул на Бога.

Тихий шепот – молитва о том, чтоб не коснулась тень такого неслыханного кощунства. И снова тот же голос:

– Новый Владыка приказал позаботиться только об этой. Сам просил за нее. Остальных уносите.

– И ты…

– Сам займусь. Выполняйте что велено.

Шаркающие шаги удалились. Стало так тихо, словно здесь не осталось живых. Но она чувствовала, что не одна здесь, запертая в ловушке холодного тела.

Чья-то воля продолжала настойчиво тянуть ее.

«Пробудись, пробудись…»

Эта воля разгоняла заново кровь, подтачивала кости, тревожила струны мышц и сухожилий болезненно, безжалостно.

«Ты нужна нам».

«Вернуть память».

«Вернуть истину».

«Пробудись, пробудись!..»

В многоликом шепоте, ставшем совсем далеким, голос своей Богини она различала ярче прочих.

«Первозданные воды омывают тебя. Дарую тебе свое дыхание – дыхание Западного Берега. Твоя плоть жива. Твое дело еще не закончено, моя Шепсет…»

Шепсет.

Ее звали Шепсет.

Осознав свое имя, она сумела, наконец, сделать судорожный вздох, сладкий, как ритуальное вино…

И в тот самый миг боль вспышкой рассекла ей бок.

Она закричала, распахнула глаза, встречаясь взглядом со склонившимся над ней Инпу[5], Первым из Западных.

Нет… конечно же, всего лишь жреца, воплощавшего Инпу.

Мужчина отшатнулся. Маска с шакальей головой сползла, приоткрывая лицо. Черты расплывались перед затуманенным взором в неверном ало-золотистом свете.

Шепсет протянула к нему дрожащую руку, попыталась сесть, зажимая другой ладонью рану. Кровь выходила толчками, почему-то холодная… И собственный голос звучал хрипло, незнакомо, пугающе:

– Помоги мне…

– Ты… ты же… – мужчина осекся, выставив перед собой окровавленный нож.

Память разворачивалась медленно, неохотно. Она отчетливо помнила ртутные воды и шерсть пса-проводника под ладонью, но и эти видения понемногу меркли, оседая внутри. Шепсет не понимала, где она и как здесь оказалась. Ужасающая слабость мешала двигаться, словно девушка все еще была скована мертвыми волнами небытия. Но боль странным образом отступала – тело будто онемело.

Шепсет облизнула сухие губы. Привкус собственной крови смешивался с горьковатой сладостью. Почему-то важно было вспомнить этот вкус.

– Пожалуйста… я… – Она уставилась на нож, подрагивающей в его руке.

Черный обсидиан. Клинок, которым рассекают плоть, готовя тело к мумификации.

Бальзамировщик готовил к вечности… ее тело?

– Ты мертва, – жестко закончил жрец, запечатывая приговор.

Шепсет порывисто покачала головой, сделала еще одну попытку подняться, опираясь о… ритуальный стол, стаскивая за собой льняное полотно.

– Нет, нет, я не… – Она растерянно опустила голову, глядя на окровавленную ладонь, зажимающую рану.

Ноги подкосились, и она крепче ухватилась за ритуальный стол. Перед глазами плыло, но пульсацию хлещущей крови она больше не чувствовала, а боль уже не мешала дышать. Но Шепсет боялась отнять руку, не зная, что обнаружит.

Бальзамировщик успел стянуть мешающую маску. Лицо было незнакомым, но в чертах застыла мрачная решимость – ни тени сочувствия. От его первого страха осталась лишь легкая тень. Мужчина смотрел на нее, как на одну из тварей самых темных уголков Дуата[6], которую нужно отправить обратно во что бы то ни стало. Коротко он глянул в сторону, стараясь не упускать из вида Шепсет.

Девушка проследила за его взглядом. Оружия в комнате подготовки не было, кроме разложенных на белом полотне ножей и крючьев – его инструментов. Ближе к ней, у стола, стояли корзины с натроном[7].

Жрец подхватил второй нож и двинулся на девушку, шепча молитвы Инпу. За его спиной темнел дверной проем, скрытый тяжелой занавесью.

«Ты нужна нам…»

Голоса внутри смешались с шумом и голосами снаружи. Вдалеке кто-то закричал.

Бальзамировщик вздрогнул, инстинктивно обернулся через плечо.

Очень хотелось жить.

Быстро зачерпнув горсть натрона, Шепсет швырнула соль в лицо бальзамировщику. Мужчина вскрикнул, не успев заслониться, яростно тер глаза, проклиная ее. Девушка оттолкнула его с пути и, оскальзываясь, устремилась к выходу. Добежав до порога, Шепсет рванула занавесь, едва не запутавшись в ней, слыша уже, что сюда идут другие. Слыша, что за спиной пришел в себя бальзамировщик.

Она буквально вытолкнула свое тело вперед, в полумрак смежного зала. Показалось, или брызнули в стороны, разбегаясь, собачьи тени? В следующий миг яркий свет факелов ослепил ее. Шепсет дернулась было вперед, не разбирая дороги, насколько хватило угасающих сил… и натолкнулась на живую стену.

– Что за…

Чья-то рука подхватила ее, удержав на ногах. Она вцепилась в эту руку, сжимавшую копье, вскинула голову, встречаясь взглядом с изумленным незнакомцем.

– Помоги, – хрипло прошептала Шепсет, прежде чем силы оставили ее, а сознание милосердно померкло.

Глава II

1-й год правления Владыки Рамсеса Хекамаатра-Сетепенамона

Нахт

Тела доставили ночью, завернутые в полотна. Посмотреть никому не дали – так и занесли в спешке в мастерскую, тихо, неприметно, без каких-либо почестей. Да и жрецов позаботиться об этих телах было отряжено немного – всего трое, кроме местного старикана, который приглядывал здесь за порядком, кажется, еще со времен легендарного Владыки Сетепенра[8].

Все это казалось несколько странным, ведь мастерская бальзамировщиков была хоть и дальней, а все-таки из царских, относилась к владениям Храма Миллионов Лет[9]. Значит, и мертвые гости были не из простых?

Нахт не привык задавать лишних вопросов – не его это, в общем-то, дело. Гораздо больше его тревожили участившиеся беспорядки на Западном Берегу. Снова перебои в поставках воды и продовольствия, десятки неисполненных обещаний и отложенных выплат жалованья. Казалось, Владыка отвел свой царственный взор от этих краев, а теперь, как прогремела мрачная весть, уже успевшая обрасти жуткими слухами, надеяться на скорое возвращение Маат[10]и вовсе не приходилось.

У патрулей на дорогах прибавилось работы. Командование подняло все отряды до самой Долины Царей. Сам Нахт с товарищами обычно патрулировал основные пути, в том числе и тропу, ведущую от Сет-Маат[11]к ближайшему каналу.

По ней как раз со дня на день должны были возобновить снабжение.

Но теперь по странному стечению обстоятельств меджай[12]застрял здесь, с несколькими воинами командира Бека.

Дело было, смешно сказать, в псах. Не все стражи покоя мертвых были двуногими. К собакам, во множестве обитавшим в некрополях, меджаи привыкли давно. Как известно, Боги смотрят на людей глазами своих зверей и птиц. Ну а Боги, защищавшие мертвых, издревле выбирали себе собачьи формы. Отец частенько ему рассказывал, что порой вот так смотрит на тебя зверь, а и не зверь он вовсе… Сложно объяснить, пока сам не увидишь.

В эти дни все псы некрополя пребывали в беспокойстве – явно чувствовали настроения людей. Собаки появлялись повсюду и уже даже снились. Нахт не был жрецом и не привык придавать особенного значения своим снам, но череда видений была слишком настойчива. Даже стражу царского некрополя не так уж часто является сам Инпу – тревожное предупреждение.

Ну а наяву за ним увязалась эта псина, чернющая, как сгусток ночи. Огромная зверюга, и глазищи такие умные, даже не по себе становилось. Собака ходила за ним по пятам вот уже несколько дней, при этом держась поодаль и не соблазнялась даже на предложенный паек. Псина и в патруль за Нахтом пошла, и к мастерской у реки, куда он отправился, чтобы доставить секретные распоряжения командира Усерхата Беку.

Мастерские бальзамировщиков обычно не подвергались нападениям – все-таки народ даже в ходе волнений опасался гнева Богов. Да и поживиться здесь было нечем, кроме проклятий на свою голову. Потому бо́льшую часть охраны перекинули к храмовым хозяйствам – к запертым житницам и лавкам, чтоб было кому остановить возможные погромы. Но нескольких воинов решено было оставить здесь – и опять не без участия псов. Старик-жрец, понаблюдав за ними, сказал, что звери чуют какую-то беду и что ему спокойнее будет под охраной, хоть бы даже и скромной.

Солнечная ладья начинала клониться к горизонту, окрашивая храмовые сады и рощи алыми отблесками. Нахт, передав послание Беку, как раз собирался возвращаться, когда местная стая заступила на тропу, преграждая ему дорогу. А впереди стояла уже знакомая ему крупная черная псина. Он готов был поклясться, что зверюга будто подначивала остальных!

Что обозлило стражей, почему они так нервничали, воин не знал. Разразились лаем, словно недужные, и будто намеренно не собирались отпускать его от проклятой мастерской ни на шаг. На лай вышел жрец – прикрикнул на них, погрозил пальцем, потом прищурился, пристально разглядывая молодого меджая.

– Я их не дразнил, мудрый, – Нахт развел руками. – Может, просто не нравлюсь. Но не копьем же себе дорогу прокладывать.

Старик прищелкнул языком, глядя то на воина, то на притихших псов.

– Оставайся-ка ты пока тут. Может, кого от смерти спасешь. А может, и сам спасешься.

– Что ты име…

Но жрец ничего не стал объяснять – отмахнулся и зашаркал обратно в дом. Бек, стоявший там же, в тени плетеного навеса, рассмеялся и хлопнул озадаченного Нахта по плечу.

– Ну, значит, решено. Меджай у меня в отряде не лишний – мало ли что. Мне так спокойнее, да и старику тоже, – он кивнул в сторону двери, за которой скрылся бальзамировщик.

Это «мало ли что» Нахту очень не понравилось, потому что сочеталось со смутными предчувствиями беды. Но прямого приказа возвращаться у него не было, а охранять жрецов Западного Берега, в общем-то, тоже входило в его обязанности.

Он остался, потому и видел, как той же ночью привезли мертвых.

Тягучие темные воды мерцали матовым блеском, словно ртуть или потускневшее от времени зеркало. Темнота разбивалась на сотни отражений, дробилась на тысячи обличий. Казалось, во мраке вокруг проступали формы – словно расколотые статуи минувших эпох.

Он стоял в воде, глядя, как та плещется у его ног, понемногу поднимаясь. Отражения было не различить.

Легкое перо медленно опускалось из темноты, и из-под покрова вод проступали очертания Весов. Перо ложилось на одну чашу.

На другой не было сердца.

Он протянул руку, но форма истаяла, рассыпалась в зыбком мраке, и только перо легло ему на ладонь.

Когда он опустил взгляд, то увидел свое отражение…

Нет, не свое – собачьего Бога, ощерившегося в оскале.

Инпу распахнул пылающие глаза, отражавшие саму вечность.

«Помоги!»

Нахт вскинулся, растерянно озираясь. Похоже, он сам не заметил, как задремал, присев у выбеленной стены мастерской. Страж укорил себя – хоть вокруг пока тихо, а все же терять бдительность нельзя.

Образы из сна таяли. Безлунная ночь опускалась на Город Мертвых темным искристым покрывалом, мягко ступала по пескам и садам, перешептываясь с ветром среди ветвей. Западный Берег, гудевший днем, словно улей, засыпал, и, если прислушаться, в этой тишине можно было даже услышать плеск волн Итеру[13]. Где-то в скалах, граничащих с бескрайними песками Дешрет[14], подвывали шакалы, и псы-стражи вторили им на разные голоса.

Заслышав далекий клич дозорных: «Все спокойно!» – Нахт поднялся, повел плечами, пытаясь сбросить напряжение. Спокойно, да. Хорошо бы. Но затишье казалось тяжелым, недобрым – как перед песчаной бурей. Отец называл это чутьем – что-то вроде запаха, по которому идешь, как по следу. Может, сон еще не отпустил? Странное, тревожное видение. Но Нахт уже почти два дня провел здесь, и ничего не случилось.

Стая бродила вокруг. Черная зверюга держалась миролюбиво, даже хвостом мела по песку, только буравила своим странным взглядом – слишком разумным, почти насмешливым.

– А говорил еще, что им не нравишься, – хмыкнул подошедший Бек, протягивая флягу с вином. Нахт с благодарностью отхлебнул, согреваясь в вечерней прохладе. – Вон как смотрит. Ты ее что, подкармливаешь?

– Пробовал – не берет, – меджай покачал головой, привалился плечом к стене.

Командир вздохнул, нахмурился, глядя на тихие темные сады, на далекие ночные огни Города Мертвых и ремесленных поселений в холмах, на громаду храма, возвышавшуюся над возделываемыми землями. Ему явно хотелось что-то обсудить, и Нахт приготовился слушать. С этим рэмеч[15]они сталкивались уже не первый раз и впечатление друг о друге составили приятное. Еще недавно Нахт с товарищами помог ему, когда в ходе беспорядков едва не пропала часть вверенных отряду Бека под охрану драгоценных алебастровых ваз для святилищ.

– Хватит с нас уже тревожных вестей, да? Вот вроде тихо все, а как-то будто неладно, – сказал Бек. – Ведь недаром говорят, если на празднествах что-то пошло не так – значит, чем-то мы прогневали Богов.

– А что было не так? – спросил меджай. – Даже непонятно толком, что случилось. Но ведь на торжественных процессиях обошлось без неприятностей?

– Теперь уже поди разберись. Болтают всякое. Кого послушать – так священная барка Амона едва не рухнула на головы несущим ее жрецам. А еще – что в малом дворце у храма какой-то недуг, потому двери заперли для всех. Никого ни впускать не велено, ни выпускать.

– И эти – из дворца? – Нахт кивнул в сторону мастерской, в недрах которой бальзамировщики готовили тела к погребению. – Кто они, не знаешь?

Бек покачал головой.

– Попытался узнать, но этот новый жрец захлопнул рот, как дворцовые двери. Но если у них там, – командир неопределенно ткнул пальцем вверх, – волнения, то и до нас скоро докатится. А у нас тут и так хрупкое перемирие. Сколько ж можно кормить людей обещаниями? Мастера, сам знаешь, на такое жалование не согласны. Да и наши тоже уже недовольны, того и гляди сложат оружие.

Нахт кивнул. Стражам некрополей обычно платили исправно, но даже им уже с некоторыми задержками. Он знал это, потому что Усерхат, командир их гарнизона, упомянул, что пришлось открывать запасы до срока. Но ведь урожай был щедр, и храм Владыки поставлял продовольствие для Города Мертвых исправно? Что успело произойти?..

Словно в ответ на его мысли из глубин мастерской раздался пронзительный крик – что удивительно, женский. Почти одновременно с этим собаки встрепенулись, разразились звонким лаем.

А потом ночь ожила голосами. Далекий пока гул накатывал волнами – та самая песчаная буря, о которой нашептывало чутье. Даже шелест садов стал зловещим, а за ними, словно встревоженный зверь, просыпался Город Мертвых. И дозорные больше не кричали «все спокойно».

Бек и Нахт переглянулись, уже понимая. Толпа направлялась к Храму Миллионов Лет. И вскоре эти люди будут здесь.

– Проверь, что внутри, – я разбужу остальных, – велел Бек, подхватывая один из воткнутых в песок факелов и зажигая.

Нахт закинул щит за спину, подхватил второй факел. Черная собака проскользнула мимо них внутрь, быстро скрылась за границей круга света. Никого из бальзамировщиков в коридоре не оказалось. Бек свернул к террасе, где обычно отдыхали воины.

Меджай поднял факел, освещая себе путь. Длинные тени разбегались от огня, словно живые. Ветер колыхал тяжелые полотна занавесей у дальнего окна и дверных проходов.

Шум и голоса привлекли его внимание. Черная тень метнулась в боковой проход и Нахт, подумав, свернул туда же – к залу, где, как он знал, бальзамировщики омывали тела и проводили над ними обряды. Кажется, звуки, встревожившие даже собаку, доносились оттуда.

– Эй, у вас там все хорошо? – крикнул он, втыкая факел в напольную жаровню, чтобы освободить руку, перехватил копье поудобнее. Он слышал, что сюда уже бегут остальные.

Все произошло слишком быстро. Нахт едва успел подойти ко входу в зал, когда полотно, закрывавшее проем, взметнулось. Кто-то выбежал ему навстречу, натолкнулся, едва не сбивая с ног.

– Что за…

Инстинктивно Нахт подхватил столкнувшуюся с ним женщину, удержал. Она намертво вцепилась в его руку с копьем, вскинула голову. Совсем еще молодая девчонка. В распахнутых глазах под сеткой растрепанных волос плескался ужас.

– Помоги, – хрипло прошептала она, оседая на руках воина, и лишилась чувств. Льняная ткань, которую девчонка прижимала к себе, была в крови.

«Помоги!»

Разглядеть он толком ничего не успел. Воинские привычки были быстрее разума. Краем глаза Нахт заметил движение даже прежде, чем вслед за девицей из зала выскочил мужчина с ножами.

– Мертва! – бессвязно крикнул он, бросаясь на замершего на пороге стража.

Нахт развернулся, заслоняя свою непрошенную ношу, перехватил копье и с силой ударил жреца в грудь древком, отталкивая обратно в зал. Мужчина охнул, неловко взмахнул руками, проваливаясь в проход. Он зацепился за занавесь, и полотно затрещало, но не остановило падение. Ударившись о ритуальный стол за порогом, жрец затих.

Меджай выждал несколько мгновений, бережно опустил девушку на пол, глядя на жреца. Он медлил подойти и проверить, но почему-то знал уже точно – нападавший был мертв.

Глава III

1-й год правления Владыки Рамсеса Хекамаатра-Сетепенамона

Нахт

Прислонив копье к стене, Нахт подошел к жрецу, присел рядом, осматривая. При падении бальзамировщик ударился головой об угол своего ритуального стола и уже не дышал. Под ним растекалась лужица крови. Рядом лежали выроненные ножи – обсидиановый и бронзовый.

Он, Нахт, только что убил жреца. И судя по облачению и амулетам – старшего жреца из тех троих, что прибыли недавно. Осознать эту мысль полностью пока не получалось – разум словно застыл, и перед мысленным взором проносились роковые мгновения. Снова и снова. Мог ли он что-то сделать иначе?..

Звуки вторглись в его сознание, выводя из оцепенения. Коридор за спиной наполнился голосами и лаем возбужденных псов, которых кто-то впустил внутрь.

– Я никуда не пойду! – возмущался старый бальзамировщик. – Тут жил – тут и помру!

– Они уже почти здесь! Нужно уходить.

– Да, в храме больше воинов. Туда они точно не сунутся!

– Я запер двери не просто так, – рявкнул Бек. – Да не трожь ты засов, дурень!

– Ты хоть знаешь, с кем говоришь?!

– Потом расскажешь. А пока не мешай мне делать свое дело. Что там у тебя, Нахт?

Меджай коротко покачал головой, не зная, с чего начать. Он подхватил девушку и перенес на ритуальный стол, прикрыл ее наготу покрывалом. Подошедшая черная собака села рядом с Нахтом, положив морду на стол, и теперь обнюхивала незнакомку, чуть сдвигая пропитавшийся кровью лен.

В отличие от жреца, девица была жива – дышала, хоть и сбивчиво, едва слышно. Столько крови… весь бок залит. Меджай, отбросив приличия, все же осмотрел рану, судорожно соображая, как помочь. Удивительно, но края раны стянулись сами, словно слиплись – такого Нахт прежде не видел. Она… заживала?

В небольшом зале подготовки быстро стало тесно. Бальзамировщики, увидев тело своего товарища, заголосили, перебивая друг друга и сыпля обвинениями. Бек протолкнулся вперед, к Нахту. Меджай вскинул голову, прямо встречая гневный взгляд командира:

– Она сильно ранена.

Бек тихо выругался, позвал старика, который из всей жреческой братии сейчас казался самым разумным. Тот засуетился, копаясь в корзинах у стены, принес какие-то снадобья и миску с водой.

– Он кричал, что мертвая, – тихо сказал Нахт командиру, кивнув на тело жреца. – Кинулся на меня как безумный. Я оттолкнул. Но… вот как вышло…

– Вижу, что не копьем пырнул, – хмуро ответил Бек, потирая ладонью лоб, раздумывая, как быть. – Как же некстати-то все… Такую смерть скрыть трудно. Явно высокого полета птица.

Они оба слышали, что ночь уже давно перестала быть безмятежной – за стенами было шумно, как в базарный день. Времени на долгие разбирательства у них не было.

– Скрывать я и не буду. Отвечу, как полагается, – меджай пожал плечами. – Я страж некрополя, а не преступник.

– Молод еще и глуп. И так много наших поляжет, – проворчал Бек, сжал его плечо. – Я сам свидетельствовать за тебя буду. Давай только переживем эту ночь… Да тихо вы там! – прикрикнул он на споривших жрецов, потом перевел взгляд на девицу. – Кто ее пытался прирезать? Что здесь вообще случилось – объясните? Прошлой ночью в мастерскую ведь доставили трупы.

Нахт коротко рассказал, что успел увидеть, но к уже сказанному добавить было особенно нечего. Один из жрецов подошел к ним. Собака глухо зарычала, вздыбив шерсть, и это удивило меджая. До этого она ведь совершенно спокойно пропустила старика, который занимался раной девчонки.

– Убери пса, – приказал бальзамировщик. – А ты – отойди от тела.

Старик вдруг распрямился и посмотрел на него совершенно ясным взглядом.

– Думаешь, я не видел, что вы сделали с остальными телами?.. А эту… да неужто потрошить заживо взялись? Надрез обсидиановым ножом. Для удаления внутренностей… Какое кощунство перед Усиром[16]и Инпу!

Оба других бальзамировщика выглядели потрясенными, но тщательно пытались скрыть это за привычными масками достоинства.

– Отойди. От. Тела, – повторил жрец. Его голос дрогнул, хоть и едва заметно – словно он пытался убедить себя самого. – Она мертва, как и остальные. И лучше ей оставаться мертвой!

– Мертвые не бросаются на живых, – веско возразил Нахт прежде, чем Бек успел остановить его. – Не истекают кровью…

– И не дышат, – хмыкнул старик, плотно перетягивая полосами льна бока девушки. В спертом воздухе зала стоял тяжелый запах крови, смол и целебных трав.

– Вы просто не понимаете происходящего, – более миролюбиво добавил другой бальзамировщик, придержав за плечо своего товарища. – Мы должны закончить. Если бы вы знали, что случилось, и кто отдавал нам приказы – предпочли бы не вмешиваться.

– Так, – Бек обвел всех хмурым взглядом. – Прежде, чем мы перегрыземся между собой, вам лучше объя…

Его прервал грохот у двери – кто-то пытался вломиться внутрь.

– Командир, они уже здесь! – крикнул один из воинов, охранявших двери.

Бек переглянулся с Нахтом.

– Надеюсь, стреляешь ты так же хорошо, как о вас говорят. А вы, – он кивнул жрецам, – займитесь пока лучше тем, кто уже точно мертв.

Выходя из зала вслед за командиром, меджай коротко посмотрел на девчонку, оставшуюся на попечении старика и собаки. Так себе охрана, но лучше не было. Мерзкий голосок внутри нашептывал, что он и без того уже успел испортить себе жизнь из-за этой незнакомки. К тому же Нахт понимал: если сейчас им не удастся разогнать толпу – не поможет он уже не только этой живой-мертвой, но даже себе самому.

– Вас гонит голод! Мы это понимаем. И никого не хотим убивать. Возвращайтесь!

Голос воина гремел над улицей. Небольшой отряд меджаев едва держал волну людей на щитах, при этом не пуская в ход копья. Пока. Их никто не слушал и не слышал. Толпа пыталась прорвать хрупкий заслон, готовая пожертвовать любым. Звучали проклятия, что-то о неисполненных обещаниях, голодающих семьях и скудном урожае, и о нарушенном Законе Маат.

– Я открываю кладовые! Но вы должны отступить! Открываю, слышите? – Этот голос потонул в общем хаосе, сокрушительном, как бурные пороги Итеру. Командир отряда вскинул руку, отступая к дверям. Вместе с товарищем они отперли тяжелый засов, нарушив все мыслимые правила, до которых здесь и сейчас никому не было дела. По его приказу отряд расступился, пропуская поток людей в житницы – в сокровищницы, полные тем, что дороже золота.

Но даров никогда не бывает достаточно…

– Папа!

– Что ты здесь делаешь? Немедленно возвращайся.

– Сюда идут другие. С оружием! Я видел! – запыхавшись, он затараторил, рассказывая о вооруженной толпе. О пожаре, перекинувшемся от святилища к домам.

Меджаи обеспокоенно переговаривались. Покинуть пост, примкнуть к другим отрядам? Или встретить угрозу?

Но он все-таки успел – добежать, предупредить – и очень собой гордился!

– Ты молодец, – отец улыбнулся, пряча тревогу. – Только теперь тебе нужно спрятаться, хорошо? Сделаешь это для меня?

– Я могу помочь. Я ведь уже…

– Это приказ, – тихо, но твердо проговорил отец уже как командир отряда и легонько подтолкнул его. – Давай. Иди первым.

Тяжелые двери начали закрываться.

Толпа взвыла на разные голоса, перемалывая сама себя.

– Осторожно!

Он кричал, звал, но его скорбь была песчинкой в этой буре. Непобедимый темнокожий гигант, заслонивший его собой, пошатнулся. Попытался улыбнуться ободряюще… и рухнул, заливая кровью плиты храмовой житницы. Множество копошащихся тел похоронило его под собой почти тотчас же.

Чьи-то руки подхватили Нахта, оттаскивая прочь от отца прежде, чем людская масса поглотила и его…

В тот день он понял, что толпа была голодным обезумевшим зверем, перемалывающим судьбы. И в ее жадных челюстях ничья жизнь не имела значения.

В пылающем зареве горящих факелов ночь, еще недавно такая спокойная, преображалась, став похожей на преддверие Дуата. Хищные тени протягивались из окружающих мастерскую садов, словно границы реальности размылись. Огонь, тени и гнев искажали лица до жутких неузнаваемых масок.

Несколько десятков людей столпилось на небольшой улочке у мастерской, жарко споря, и невозможно было даже разобрать отдельных слов.

Несколько человек упорно пытались вынести дверь. Кто-то, не собираясь останавливаться, уже нырнул в сады, чтобы сократить путь вдоль реки до окрестностей храма.

Многие были вооружены. И хотя их оружие значительно уступало тому, что было у воинов, Нахт хорошо знал силу толпы. Ему уже доводилось участвовать в подавлении беспорядков в некрополе.

А день, когда в ходе одного из бунтов погиб отец, был высечен в его памяти как по камню…

Четверо воинов остались внизу, в доме, на случай, если люди все-таки прорвутся внутрь. Бек и Нахт поднялись на крышу. В их распоряжении были прекрасные составные луки, стрелы и огонь. Но стрел не хватит на всех, а огонь мог перекинуться на сад и мастерскую. Меджай надеялся, что стрелять не придется, но был готов ко всему.

– Расходитесь! – крикнул Бек, не показывая свою тревогу, говоря с ними так, словно был хозяином положения. – Здесь поживиться нечем. А смолами для бальзамирования семью не прокормишь.

Ему ответили руганью. Кто-то кидал камни, но те не долетали, ударяясь о край крыши. Нахт пустил пару стрел, для острастки – те вонзилась у чьих-то ног, и кидать перестали.

– Чиновничьи прихвостни!

– Сытые псы, вам-то платят как положено!

– Мой брат не для того покалечился в царской гробнице, чтобы теперь его семья голодала!

– …отдавать жизнь и здоровье – за что…

– …а у жены пропало молоко…

– …попирают Закон Маат…

Нахт едва улавливал отдельные слова и фразы. Десятки тревог сливались в единое безумие, которое он даже по-своему понимал.

Его отец тоже когда-то понимал…

«Вас гонит голод…»

Меджай хотел бы гневаться на этих людей, но не мог. Сюда их привела даже не ярость, а черное отчаяние. И выстрелив еще несколько раз – просто, чтобы отогнать их от дверей – он не находил в себе твердости нанести кому-то здесь серьезное увечье. Вместе с тем Нахт понимал, что в какой-то момент придется защищаться.

Когда в толпе раздались призывы поджечь мастерскую, сквозь общий нестройный хор прорезался голос Бека – угрозы стрелять, пока хватало стрел, сменились увещеваниями:

– Побойтесь гнева Богов. У бальзамировщиков действительно нечего брать! Снабжение нам поступает из храма.

Многие действительно готовы были выдвигаться дальше и требовать ответа у жрецов и чиновников. Ведь разве не для того наполнялись от года к году храмовые житницы, чтобы кормить народ в голодные годы? Но всегда были те, чей гнев оказывался сильнее.

– Я открою кладовую! – «Открываю, слышите?…» – Сами увидите, что до нас доходит не больше вашего…

– Осторожно! – Нахт кинулся к командиру.

Камни могли не долететь, зато долетела чья-то стрела. Меджай, чудом почуяв, успел оттолкнуть Бека, но выстрел пришелся в плечо чуть выше грудины. Оба воина рухнули на крышу. Нахт слышал, как совсем рядом чиркнуло еще несколько стрел.

Примерно в тот же момент дверь внизу застонала и подалась, разлетаясь в щепу. Но нападавших встретили не только копья стражи. Пронзительный, зловещий собачий вой огласил и без того безумную ночь, и кто-то отвечал им издалека, от скал Долины Царей.

Нахт подполз к краю крыши, не решаясь подняться, чтобы не стать мишенью. Заглянул вниз. На пороге завязался бой, но знамение Богов оказалось страшнее. Черные тени псов кидались безжалостно, и толпа отпрянула в ужасе, который не могли вселить несколько воинов. Меджай не стал стрелять, увидев, как волна людей огибает мастерскую под какофонию криков и лая.

Они отступили, не решившись в итоге ни поджечь мастерскую, ни убить тех, кто скрывался внутри. Но долго еще эхом прокатывался в скалах далекий потусторонний вой. Нахт откинулся на спину, глядя на темное звездное небо, отдышался, беззвучно благодаря Богов.

– Что там? – слабо спросил Бек.

– Ты не поверишь. – Меджай помог командиру подняться, и вместе они направились в дом.

Кладовую, конечно, разорили, но не так уж много чем там можно было поживиться – воинские пайки на несколько дней, пара кувшинов вина для подношений и немного зерна. Что примечательно – не тронули запасы натрона, снадобий и смол для бальзамирования. Должно быть, нападающие и правда убоялись гнева Инпу и Усира.

Избежать драки совсем не удалось – воины Бека, охранявшие вход, сцепились с несколькими особо упрямыми незваными гостями, которые не испугались даже псов, за что и поплатились. Досталось всем, но их маленький отряд все-таки выстоял.

Раненому Беку Нахт помог добраться до покоя подготовки, чтобы кто-то из бальзамировщиков успел заняться его ранами. Как известно, лучшими целителями были те, кто разбирался в устройстве тел, пусть и мертвых.

Каким-то чудом все обошлось, а гнев толпы был перенаправлен на основные силы Города Мертвых. Меджай понимал, их удача дорого обойдется кому-то еще, но сейчас все равно был благодарен.

Присмиревшие бальзамировщики помогли воинам, а потом погрузились в заботы о своем старшем – унесли его тело, о чем-то тихо переговариваясь.

Старик уже дремал, причем там же, в зале подготовки, под ритуальным столом, на котором отдыхала его подопечная, пока так и не пришедшая в сознание. Черная собака, царственно обойдя вверенные ей владения и явно удовлетворенная тем, что ее стае удалось отогнать врагов, вернулась и улеглась рядом со жрецом.

Нахт решил, что, пожалуй, тоже останется отдыхать здесь. Когда, наконец, забрезжил рассвет, он сумел уснуть чутким поверхностным сном, радуясь, что эта долгая ночь закончилась.

Но его сну не суждено было продолжаться долго. Разбудило его взлаивание пса и клинок, занесенный над ритуальным столом.

Глава IV

1-й год правления Владыки Рамсеса Хекамаатра-Сетепенамона

Нахт

Меджай и сам не понял, кто успел раньше – собака, кинувшаяся на убийцу, или он сам. Мгновение он еще пытался удерживаться за тяжелое покрывало дремоты, не понимая, что именно разбудило его… и вот он уже взвился на ноги, подлетел к столу, отталкивая мужчину. Впечатал его в стену одной рукой, другой крепко стиснул его запястье.

– Что ты делаешь! – воскликнул он, заглядывая в лицо… одному из бальзамировщиков.

Жрец попытался высвободиться, но воин был сильнее – сжал его руку так, что нож выпал. Собака встала рядом с Нахтом, низко жутковато рыча.

– Ты не знаешь, кто она… Не знаешь, что она совершила, глупый ты мальчишка, – просипел бальзамировщик, опасливо покосившись на зверя. На Нахта он смотрел с презрением, за которым таился страх.

Воин мрачно смотрел на него в ответ, ожидая объяснений. За спиной проснулся старик, сонно пробормотал что-то, видимо, пытаясь понять, что случилось.

– Послушай меня, – жрец понизил голос, положил свободную ладонь на предплечье воина. – Мы готовы будем забыть то, что сделал ты, если дашь закончить дело. Просто выйди из зала, уведи с собой собаку и старика. Ты ничего не видел… а мы видели, что Павера убили в потасовке бунтовщики.

И тогда Нахт заколебался. Ему предлагали такой прекрасный легкий путь! Его жизнь могла вернуться в прежнее русло. Он выйдет отсюда и забудет обо всем. Забудет это странное происшествие и странную девицу, которой, выходит, и в живых-то быть не должно. Сможет спокойно исполнять свой долг дальше…

От жреца не укрылись эти сомнения и он улыбнулся.

– Давай же, меджай. Так будет правильно. Ни к чему тебе губить свою жизнь…

Воин опустил взгляд. Псина, вздыбившая шерсть, вдруг притихла и посмотрела на него совсем не собачьим взглядом – печально, почти разочарованно.

Некстати Нахт вспомнил отчаянный ужас в глазах девчонки.

«Помоги…»

Вспомнил странные сны, пылающий взгляд Инпу и собак, которые привели его сюда, а потом помогли отряду отбиться – настоящее божественное чудо.

«Помоги…»

Его решение не поддавалось никаким разумным объяснениям, но в этот самый момент он почему-то был совершенно уверен: уйти и забыть будет… неправильно.

– Нет, – чуть слышно ответил он жрецу и отпустил его, отступая.

– Что ты сказал? – недоверчиво переспросил бальзамировщик.

– Нет. Иди.

Жрец поморщился, потирая запястье, и покачал головой.

– Ты пожалеешь об этом, мальчик. Но жалеть придется недолго.

– Возможно.

– Даже не представляешь себе, кому ты перешел дорогу…

– Как хорошо все-таки, что Павер начал с бока, а не сразу череп ей вычищать! – радостно заявил старик – так громко, что оба вздрогнули от неожиданности. – А то мы б тогда ничего уже не успели… И чего вы там стоите мнетесь?

Бальзамировщик сплюнул, оттолкнул меджая с дороги и покинул зал подготовки. Нахт понимал, что нажил себе опасного врага и привлек пристальное внимание кого не следует. Но решение уже было принято, и придется разбираться с последствиями. Он никогда не сбегал от трудностей – не тому его учил отец.

Воин обернулся к старику, пожал плечами:

– Не спится что-то, мудрый. Ночка выдалась та еще.

– А я спал крепко, как мертвец, пока вы не начали тут шуметь, – проворчал бальзамировщик и, кряхтя, поднялся. Потрепал за ушами подошедшую к нему собаку, осмотрел девчонку и добавил доверительно: – Представляешь, даже зашивать ее не пришлось – вот же удивительно. Павер ведь обсидиановым ножом ее вспорол, как полагается, а рана у нее… как будто заживать уже начала.

Нахт устало потер виски, жалея, что все это не было просто каким-нибудь очередным дурным сном. Что теперь делать, он решительно не представлял. Его мысли обрывались на том, что обязательно нужно доложить обо всем командиру Усерхату. Не сразу, но до него дошел смысл слов сказанного.

– Заживать, говоришь? – переспросил он. Значит, не показалось, что края раны будто склеились. Но разве такое было возможно?..

– Ага. О, просыпается… а так сладко спала, как будто на мягких циновках, а не на столе для освященных трупов, – старик умиленно покачал головой.

Девушка застонала, чуть пошевелилась, но в следующий миг распахнула глаза и затравлено огляделась. Стиснула руками покрывало, в которое укутал ее бальзамировщик – уже свежее, а не то окровавленное.

– Тихо-тихо, ты только не вскакивай, – жрец успокаивающе похлопал ее по плечу и усмехнулся. – Не каждый день приходится возвращаться из Дуата, да?.. Шучу я. Никто оттуда не возвращается. Ишь чего удумали – мертвая, ха…

– Кто ты такая? – спросил Нахт, сразу переходя к делу. – Как оказалась у бальзамировщиков?

– Вот это мне тоже, признаться, интересно, – закивал старик. – Подготовка тела для вечности – почетное погребение. Да еще и в одной из царских мастерских… А тебя привезли с теми, кого уже… кхм…

Лицо девушки исказилось, словно от боли, и она закусила губу, но так ничего и не ответила.

– А что, кстати, с остальными? – спросил меджай, но старик сделал вид, что не расслышал.

– Если тебя собирались пытать, девочка, ты лучше расскажи, чтоб мы доложили, кому следует, – продолжал бальзамировщик тихо, успокаивающе. – Но если я хоть что-то понимаю в своем ремесле… а я этим всю свою жизнь занимаюсь… тебя собирались именно похоронить.

Она вздохнула и закрыла глаза, нащупывая повязки под покрывалом. Потом осторожно села, заворачиваясь в ткань. Спутанные волосы, заплетенные в мелкие косы, рассыпались по плечам, закрыли лицо.

Подошла собака и положила ей морду на колени. Девушка протянула к ней дрожащую руку, осторожно погладила… а потом расплакалась, отчаянно, но едва слышно, словно боялась издать хоть один лишний звук.

Нахт смущенно отошел, не зная как ей помочь. Выглянул в коридор. Их никто не подслушивал – жреца уже и след простыл. Зато показался один из воинов отряда и приветственно кивнул меджаю.

– Тебя командир звал. Как проснулся – сразу просил прийти поскорее.

– Ему уже лучше?

– Опасность вроде миновала. И все благодаря тебе!

– Я рад, – Нахт смущенно улыбнулся. – Покараулишь тут пока за меня?

– А что, тут есть, от кого охранять? – удивился воин.

– Так всем будет спокойнее, уж поверь. Хватит с нас происшествий.

Бек сидел на циновках, откинувшись к стене. Повязка, стягивающая плечо и грудь, пропиталась кровью, а кожа была пепельно-бледной. Прошлой ночью бальзамировщики благополучно извлекли стрелу, но командиру явно требовался не один день отдыха, чтобы полностью прийти в себя.

– Видишь, как хорошо, что ты остался, меджай, – усмехнулся Бек и похлопал по циновке. – А то и я бы сейчас лег на ритуальный стол. Благодарю тебя.

Воин смутился еще больше, присел рядом.

– По счастью, люди все-таки испугались гнева Богов. Даже не верится, как все обернулось…

– Еще не закончилось, – командир хмуро покачал головой. – Беспорядки вспыхнут по всему Западному Берегу. Так уже было, ты помнишь…

Он замолчал. Нахт не торопил, позволяя собеседнику собраться с мыслями. Бек словно сам пока не решил, чем стоит делиться, а чем – нет.

– Эта девчонка, о которой вчера спорили… – задумчиво начал он и сделал рукой охранный жест. – Жрец сказал, она восстала из мертвых. К нашей общей беде, – в ответ на изумленный взгляд меджая он хмыкнул. – Я и сам думал, что ослышался. От боли вообще вчера худо соображал. Но бальзамировщик этот рассказал, что тела нескольких девушек совершенно точно привезли мертвыми. И старший их, Павер, должен был подготовить эту женщину для вечности. А она, стало быть, взяла и ожила… Жрец все твердил мне, что ее непременно нужно упокоить обратно. Что за ней по пятам идет дюжина несчастий, и всякий, кто свяжется с ней, познает участь куда хуже, чем смерть… Намекнул, что старик наш уже не очень тверд умом, поэтому не разглядел главного, а взялся лечить ее… В смысле, труп этот восставший лечить.

Бек передернул плечами – ему явно было не по себе от этих разговоров. Да и Нахт почувствовал, как по спине побежали мурашки. Можно было без страха сразиться с привычным врагом – но как быть с созданиями Дуата? Могли ли некропольские псы в самом деле охранять ожившую мертвую? Она несла волю Инпу или была связана с сущностями более зловещими, черпающими свою силу не от Маат, а от Исфет[17]?

И если все действительно обстояло так – тогда понятно было, почему Павер кинулся на них с ножами. Он напал не на Нахта, а на эту девушку. И понятно, почему жрец проник в зал подготовки, рискуя собой, и даже предложил ему, Нахту, бесценную сделку – полное снятие вины.

Все, что сейчас происходило, было многим выше понимания одного молодого меджая… И как его вообще угораздило во все это ввязаться?!

Нахт вздохнул.

– Один из них уже пытался ее упокоить. Прокрался в зал, пока мы спали. Я помешал ему, но… – меджай покачал головой. – Не скрою, я не понимаю, что происходит, командир.

– Да чтоб я сам понимал! Интриги знати, божественные знаки… это все не нашего с тобой ума дело. Нам бы тут народ успокоить, и чтоб с наименьшими потерями… ан видишь, как оно, – Бек расстроенно потер ладонью лицо.

Меджай коротко рассказал о произошедшем. И о предложении жреца, которое не принял.

– Эта девушка выглядит вполне живой, – закончил он. – Возможно, она преступница, возможно – посланница неведомых сил. И я не знаю, правильно ли поступил… Но ведь этой ночью Боги защитили нас, а это что-то да значит.

Бек сосредоточенно закивал, обдумывая какую-то мысль, глядя в сторону.

– Именно мы тут оказались в этот час. Тоже, поди, неспроста. Вот взять хоть тебя с этой собакой… Я обязан тебе, но и раньше уже сказал, что буду свидетельствовать за тебя, – он подался вперед, сжал предплечье меджая, свободной рукой стягивая с шеи шнур с одним из своих амулетов – скарабеем с личной печатью. – Вот что, Нахт. Возвращайся к командиру Усерхату – он поболе нас с тобой знает. Передашь ему мое слово, что я за тобой стою. Не смотри на меня так и не спорь! И эту… с собой возьми. Пусть командир посмотрит на нее сам и решит, что делать. Выдвигайтесь прямо сегодня, с сумерками. Постарайся держаться подальше от хоженых троп, ни во что не вмешивайся и не геройствуй. Твоя задача – доставить мою волю командиру, понял? Это сейчас куда нужнее, чем твоя помощь в подавлении мятежей. Нынче такие силы схлестнулись, что не нам с ними тягаться… Доверим это дело тем, кто поумнее и помогущественнее.

Нахт растерянно сжал в кулаке скарабея с печатью.

– До гарнизона дня два, если не спеша и никому особо на глаза не показываясь, – деловито продолжал Бек и усмехнулся. – Только с едой уж не помогу, извини, – мы все раздали, сам помнишь. Раздобудешь что-нибудь по дороге. На худой конец, собаку эту свою сожрешь.

– Скорее уж она меня, – мрачно усмехнулся меджай. – Хорошо, командир, я понял. Не подведу. Ты только береги себя, ладно? Те люди сюда уже не вернутся, но все же…

– Не хорони меня раньше времени, – Бек подмигнул ему. – Скоро всяко свидимся. В конце концов, на одном и том же берегу службу несем.

Нахт кивнул. Ему очень хотелось в это верить.

Когда меджай вернулся в покой подготовки, девица уже перестала рыдать и даже успела слезть с ритуального стола. Теперь она сидела у стены в обнимку с собакой. Старик устроился напротив них и что-то тихо ей говорил. Когда Нахт переступил порог, все трое повернули головы, глядя на него.

– После заката уходим, – сообщил воин гостье, потом посмотрел на жреца. – Идти ведь она может? Нести не придется?

– Ну… это, конечно… насколько я понимаю… Но давай я хоть одежду ей какую принесу. А куда уходите? – во взгляде бальзамировщика отразилась тревога. Он словно чувствовал ответственность за ту, кого исцелял и, похоже, явно не верил, что эта девушка принесет с собой все беды Исфет.

Нахт постарался говорить мягче.

– В гарнизон. Там безопаснее. Командир Бек просил об этом позаботиться.

– Ну что ж, так правильно, пожалуй, – вздохнул старик и, кряхтя, поднялся. – Лучше уж так, чем в шкурах гнить, да… – бормоча что-то себе под нос, он вышел из зала.

И причем тут шкуры?

Меджай присел на корточки рядом с девушкой так, чтобы их глаза были почти вровень. Она смотрела на него недоверчиво, но вполне осмысленно, и крепко обнимала собаку. Если б не все обстоятельства, Нахт, пожалуй, назвал бы ее хорошенькой, только уж очень затравленная. И слишком худющая на его вкус. А так – точеное личико, хоть и немного опухшее от слез. Огромные глаза цвета золотистого сердолика, сейчас кажущиеся еще больше. И уж точно она не выглядела опасной, что бы там жрецы ни говорили… Хотя кто знает? Внешняя безмятежность бывает обманчивой – как мираж в песках Дешрет. Он не собирался терять бдительность, но и угрожать пока было незачем.

– Не бойся меня, – тихо проговорил он, показывая свой амулет с Оком и знаком бумеранга. – Я меджай, страж. Защитник. Отведу тебя в безопасное место. Ты меня понимаешь?

Девушка прищурилась, отвела с лица спутанные расплетающиеся косички, словно чтобы лучше разглядеть его. При этом она не расставалась с собакой, продолжая крепко обнимать одной рукой. Псина не возражала.

– Я пригляжу за тобой в пути. Там сейчас неспокойно, – продолжал Нахт так же мягко, словно говорил с ребенком или с диким зверем. – Но и ты уж постарайся не усложнять мне жизнь и не глупить, договорились?

Она чуть кивнула, но по-прежнему не проронила ни слова – видимо, пребывала в сильнейшем потрясении. Так они и сидели молча некоторое время, разглядывая друг друга, пока не вернулся старик.

– Придется тебе походить в моей тунике. Но если поясом стянуть, сойдет, – сказал бальзамировщик, сунув ей в руки сверток. – Да и всяко лучше, чем погребальное покрывало, правда же? А, вот еще что. Почему-то подумал, тебе это надо. Хоть какой-то амулет тебе в защиту, а этот попался неспроста, – старик протянул ей на ладони маленький кулон из голубого фаянса[18]грубовато сделанную статуэтку собаки или шакала – Инпу, возлежащего на своем святилище.

Несколько мгновений девушка недоверчиво смотрела на амулет, поглаживая кончиками пальцев… а потом вдруг подалась вперед и крепко обняла бальзамировщика. Старик закашлялся – не то смущенно, не то растроганно. Собака ткнулась мокрым носом в ладонь Нахта, будто бы ободряя.

– Ладно, мы… кхм… выйдем, – сказал жрец. – Оденься пока. Тут вот и вода есть. Кладовые у нас правда пусты, но хоть вода.

Оба покинули зал. Старик тяжело шаркал, опираясь на Нахта, да так и не выпустил локоть воина, когда они вышли в коридор. Меджай не выдержал и тихо спросил:

– Послушай, мудрый… а ты как считаешь, она и правда может нести с собой Исфет? Ожившая мертвая? Ты когда-нибудь такое видел?

– Ой чего я только не видел, мальчик, – отмахнулся жрец. – Но, клянусь Богами, всю жизнь исполнял свои обеты и берег покой мертвых. То, что здесь теперь творится, – не по Маат все, и не по сердцу мне. А девочка эта… и правда пахнет Дуатом. Или же просто меня там уже заждались, вот и мерещится, – он тихо скрипуче рассмеялся, но Нахту стало несколько не по себе от его слов – как и от рассказа Бека до этого.

– Да ты не бери в голову, – добавил старик. – Видишь, живы ж мы пока. А ведь Боги могли распорядиться совсем иначе… В общем, отведи ее, куда велено, да и возвращайся к своим делам. Дел у вас, стражей, будет теперь еще больше, чем прежде, вот уж точно. Когда меняется эпоха, всегда приходится несладко, особенно нам, людям попроще.

Глава V

1-й год правления Владыки Рамсеса Хекамаатра-Сетепенамона

Шепсет

Живые казались такими хрупкими, нереальными. Пытались говорить ей что-то, дозваться, но она с трудом слышала их сквозь все, с трудом разбирала всю эту сложную вязь слов сквозь многоликий шепот Тех. Восприятие слоилось, как будто часть ее все еще пребывала Там, не в силах выйти и прочнее обосноваться в теле. И даже собственное тело казалось каким-то… не до конца настоящим. Физическая боль, обычно отрезвляющая, отступила, и Шепсет словно наблюдала за собой со стороны, а не только изнутри.

Кое-что было реальным, доходило до нее сквозь марево. Пес-проводник каким-то чудом был с ней и Там, и Здесь – воплощенная часть Силы ее Богини. И девушка отчаянно цеплялась за это надежное присутствие, которое понемногу, нить за нитью, вытягивало ее из тягучего полунебытия. А еще – ей вернули ее имя, и она стала более целостной, ведь имя – необходимая часть души.

Но этих двоих мужчин она видела не ярче, чем тени приходивших прежде. Вроде бы они заботились и защищали. А потом один из них – старик – сказал что-то о возвращении из Дуата, и она вспомнила, вспомнила…

Боги, как же больно – совсем другой болью, чем та, которую способен причинить нож. Хотелось кричать, но горло сдавило тисками, и она давилась собственными вздохами, силясь выплеснуть все, что переполняло ее до краев, разрывало тело и сознание.

И все же разум хотел сберечь свою хрупкую целостность. Между Шепсет и ее воспоминаниями выросла стена, за которую она пока не в силах была заглянуть. Из-за которой сквозь общий сонм голосов Тех прорывался особенный, родной голос, не приказывавший – мягко направлявший:

«Найди… найди…»

Собака вывела ее из этой внутренней бездны. Шепсет сама не поняла, как оказалась у стены, крепко обнимая зверя – надежное тепло, сила и жизнь, текущая в этих жилах, мягкая шерсть под ладонями. Еще несколько фрагментов окружающей действительности встали на место.

– …безопасное место. Ты меня понимаешь?

Что он только что говорил? Девушка попыталась сфокусировать взгляд, разглядеть его лицо, но ярче горел амулет в его руке. Око и бумеранг.

Губы мужчины беззвучно шевелились. Шепсет смотрела на него, словно со дна, сквозь толщу глубоких вод, и смысл сказанного достигал ее запоздало, чуть искаженно, издалека.

– …мне жизнь и не глупить. Договорились?

Чего он хотел от нее? Боялся, что она нападет? Или сбежит? Если бы она могла – рассмеялась бы. Куда ей было бежать? Откуда взять сил, а главное, смысл нападать?..

Запоздало Шепсет узнала его. Это ведь с ним она столкнулась в коридоре, сбегая от своего убийцы. Это его попросила о помощи, прежде чем небытие снова окутало ее, а реальность и междумирье закружились, сменяя друг друга, борясь между собой за власть над ней.

И он помог. Благодаря ему она была здесь, почти живая.

Некоторое время они молчали, разглядывая друг друга. Его черты плыли, и она никак не могла составить и запомнить его смертную форму до конца.

Вернулся второй, сунул ей что-то в руки, говоря слова, размывавшиеся в единое марево. Но в следующий миг на его ладони засияло, прорываясь сквозь ткань нереальности, изображение ее божества… Шепсет протянула руку, боясь поверить, чувствуя, как неуверенно дрожат пальцы. Она очертила архаичную собачью форму, сглаженную временем и множеством касаний. Амулет пульсировал тем же теплом, что и пес, к которому прижималась девушка. Сиял ярким огнем в ночи – как окна дома, где тебя ждут.

Шепсет помнила, что прежде у нее был другой амулет, жреческий. Особенный знак ее культа. Вот только и его забрали, не оставив ей ничего, кроме тела…

Не в силах выразить всю меру своей благодарности и то, как именно сейчас ей нужен был этот теплый сияющий фаянсовый пес, Шепсет крепко обняла старика.

Потом мужчины ушли. Собака ткнула носом ворох ткани.

Одежда. Да, пожалуй, нужно было одеться.

Руки и ноги слушались совсем плохо. Но ведь как-то она сумела слезть с ритуального стола? Почему-то второе пробуждение далось ей сложнее, но, к счастью, когда силы оставили ее, больше не было никаких видений.

Пошатываясь, придерживаясь одной рукой за стену, другой – за холку пса, Шепсет встала, оглядела себя. Покрывало, в которое она инстинктивно завернулась, с шелестом упало к ее ногам. Ребра были стянуты льняными повязками, словно у мумии, и кровь не проступала сквозь ткань. Как странно… Ей ведь рассекли бок ножом, и эта рана не могла зажить так быстро.

А быстро ли? Сколько вообще прошло времени? Зависнув в безвременье, заново осознать течение часов и дней было трудно.

Привычки взяли свое. Девушка не осознавала свои движения и едва направляла их, но все же сумела натянуть на себя мешковатую тунику, затянула поясом. И все это время она сжимала в кулаке амулет, напоминавший, что она живая, настоящая. Или хотя бы просто настоящая, потому что в жизни ни в своей, ни в чьей бы то ни было, Шепсет уже не могла быть уверена. Когда пало нечто столь великое, незыблемое – разве хоть что-то могло уцелеть?..

Молодой мужчина вернулся, протянул ей руку, что-то говоря, и поманил за собой. Нерешительно Шепсет последовала за ним, придерживаясь за холку собаки. Она ужасно боялась отпустить зверя, потому что казалось, что без проводника заблудится и сгинет где-то меж пространств живых и мертвых. Идти все еще было не так легко, но власть над телом понемногу восстанавливалась. Каждый упрямо сделанный шаг будто возвращал ее к себе самой, по песчинкам восстанавливал ее право быть Здесь. А в кулаке отзывался теплом фаянсовый амулет.

Старик провожал их. Оба мужчины о чем-то переговаривались – очень тихо, словно не желали, чтобы кто-то еще услышал их. Но вокруг больше не было ни души, только откуда-то издалека звучали чьи-то голоса – или это ей могло показаться, сквозь голоса Тех.

За дверью угасал день. Солнечная ладья уже почти полностью скрылась за горизонтом, отбрасывая алые отблески на высокие величественные скалы. Небольшая улочка уходила к тропе, ведущей куда-то в каменистые холмы. А вокруг шелестел сад, полный подвижных теней, и шепот ветвей казался зловещим. Сумерки притупляли и без того хрупкое ощущение реальности – пограничное состояние между явью и сном. Между жизнью и смертью.

Шепсет замешкалась. Ее спутник хотел, чтобы она пошла за ним в этот сад, а не по тропе. Будто бы даже поторапливал. Тени не пугали его, потому что он не видел их и не слышал их зов. Вокруг них собрались другие собаки, и старик, оставшийся на пороге, мягко напутствовал ее.

Девушка вскинула голову, встречаясь взглядом со своим спутником, различая его нетерпение и не зная, как объяснить. Он что-то почуял, потому что вдруг шагнул к ней и осторожно сжал ее запястье, увлекая Шепсет за собой. Простое теплое касание, но такое… заземляющее. Тепло его жизни разгоняло внутренний холод, отпугивало тени. Его рука стала надежной крепкой опорой, напомнившей ей, где она сейчас находилась.

И сумерки небытия стали просто наступающим вечером, а сад, полный зловещих шепчущих теней, – просто садом, в который они шагнули уже вместе. Мужчина, идущий рядом с ней, перестал быть зыбкой формой. Теперь, несмотря на меркнущий свет, Шепсет могла разглядеть его получше. Высокий, крепкий. Кожа смуглая, почти как у кушитов[19], но все же не настолько темная. Волосы собраны в необычную прическу, словно из спутанных прядей, но не кос, как у нее. Щит за спиной, копье, на которое он чуть опирался одной рукой, другой удерживая Шепсет за запястье. На поясе поверх схенти[20]крепились ножны с кинжалом, на левой руке – широкий кожаный браслет лучника. Грудь пересекал ремень колчана. Девушка не разглядела, какие именно амулеты он носил на шее – но один из них был Оком, которое воин показал ей еще в зале.

«Меджай, страж. Защитник», – всплыли в памяти слова. Кажется, это ведь он сам успел сказать ей?

Сумерки сгущались. Мужчина молча вел ее через сад, выбирая дорогу, не ускоряя шаг – видел, что она идет пока не слишком уверенно. Собака ступала с ней рядом, почти прижимаясь к ногам, по-своему поддерживая. Шепсет казалось, она слышала вдалеке какой-то гул, но не была уверена – слишком зыбким еще было ее чувствование реальности.

Сколько они так прошли, девушка не знала. Становилось все темнее, но ее спутник словно намеренно не выходил из-под покрова деревьев на более открытую местность, и тропу приходилось нащупывать.

В какой-то момент собака, ткнувшись холодным носом в ладонь Шепсет, вдруг отошла, потрусила вперед, а потом скрылась в зарослях – бесшумно, как рыба, уходящая глубже в воду.

Девушка ощутила себя удивительно беспомощной, невольно остановилась. Разумом она понимала, что земля под ней не разверзнется и не исчезнет, и воздух не утечет как скудеющий поток. Но ей пришлось сделать несколько вдохов, чтобы успокоить бешено заколотившееся сердце, и крепче сжать в кулаке амулет.

Мужчина насторожился, глядя вслед псу, потом обернулся к девушке.

– Эй, ты чего? – тихо позвал он. – Чего вдруг испугалась? Я рядом. Угрозы пока нет. Но и задерживаться не стоит. Уже скоро отдохнешь.

Его слова звучали теперь куда четче, и она поняла смысл сразу. Прикосновение к живому словно укрепило ее связь с привычным. Шепсет постаралась сосредоточиться на ходьбе, а не на страхе перед собственной эфемерностью. Шаг, другой, третий. Тепло чужой ладони. Чуть шершавая ткань туники, льнущая к коже. Приятная тяжесть амулета в кулаке. Волосы, падающие на лицо, щекочущие шею. Прохладный воздух, полный целого сонма звуков – шелеста ветвей, плеска воды. Где-то далеко, казалось, перекрикивались люди, а ночь озарялась всполохами огней, но вокруг них было тихо.

Собачий лай впереди заставил Шепсет вздрогнуть, а воина – замереть, прислушаться. В следующий миг, подхватив девушку, он увлек ее за собой в заросли.

Шепсет едва не вскрикнула от неожиданности, но его ладонь накрыла ее губы.

– Тише, тише, – прошептал он у самого уха, отводя ладонь. – Выждем.

Она слабо кивнула, не пытаясь высвободиться, чувствуя спиной своего спутника. Его мышцы были крепкими, словно выточенными из камня.

Одной рукой воин поддерживал ее на ногах, прижимая к себе, другой перехватил копье. В отличие от девушки, он дышал ровно, мерно, и она настроилась на этот успокаивающий ритм.

В зарослях что-то затрещало. Голоса зазвучали громче, яснее. Свет пары факелов разгонял тени, и воин отступил чуть дальше в темноту, стараясь, чтобы ни одна веточка не хрустнула.

Сюда двигалась группа людей. Они переругивались о чем-то, ни от кого не таясь, и жарко обсуждали – что-то о походе на Храм Миллионов Лет.

Это название тронуло те струны в ее сердца, которых она избегала касаться. Шепсет невольно зажмурилась, боясь, что боль и память сейчас затопят ее.

– …присоединятся мастера из Сет-Маат.

– Да что с них толку? Они уже ходили к Храму. Это же не воины – одни художники да каменотесы!

– А ты сам давно ли поднимал что-то тяжелее плуга? Я бы охотнее пошел с каменотесом.

«Сет-Маат».

Что-то очень важное было связано с этим.

Да, Шепсет вспомнила… Мама.

– Вот если б переманить на нашу сторону побольше крепких молодцов из стражи… – продолжал один из идущих. – Тут уж к нам бы точно прислушались.

– Среди нас и жрецы есть, да толку… Эй, что это там?

Девушка почувствовала, как воин за ней напрягся. Что он будет делать? Защищать? Договариваться? Почему-то он не хотел, чтобы их увидели, иначе вышел бы этим людям навстречу. Ну а люди как раз остановились неподалеку – должно быть, заметили их.

– Там кто-то есть, – сказал один из них, подтверждая опасения Шепсет.

Что-то зашелестело в ветвях совсем рядом, метнулось к ним. Кто-то выругался.

– Тьфу ты, да просто пес! Сколько таких тут по некрополям шастает.

– Ух, здоровая какая. А шерсть аж лоснится…

В ответ прозвучало глухое рычание.

– Ополоумел, что ли? Решил некропольскую собаку своровать? Скорее тебя Аммат[21]сожрет, притом заживо.

Несколько мужчин рассмеялись.

– Пойдемте уже. С патрулем-то мы разминулись, как хотели.

Голоса удалялись. Ее спутник не спешил покидать укрытие и не отпускал от себя Шепсет. Когда глаза немного привыкли к темноте, девушка различила тень, отделившуюся от других. Пес-проводник вернулся, прижался теплым боком к ее ноге.

И только тогда воин чуть расслабился и отпустил девушку, снова аккуратно удерживая за запястье. Они продолжили путь. Прежде, чем покинуть обширные храмовые сады, они еще несколько раз петляли, заслышав впереди патрули. Когда воин вывел ее на каменистую тропу, скрытую среди темных скал, Шепсет уже едва не валилась с ног. Девушка пыталась идти сама, но тяжело опиралась на холку собаки и висла на локте воина, спотыкаясь. Глыбы скал смыкались вокруг, словно стены древней гробницы, но над головой распахнулось звездное небо, бесконечное, как первозданные воды Нун[22]. Несмотря на усталость, дышать стало немного легче.

– Почти пришли, – тихо сказал воин, хотя было совершенно неясно, как он выбирал здесь путь. – Ступай осторожно, острые камни.

Куда он ее привел? В какой-то момент спутник Шепсет провел их в узкий проход среди скал, а потом остановился у черного полузаваленного зева пещеры, замаскированного среди камней.

– Там впереди будут полусбитые ступени. Я хорошо знаю путь – держись за меня, иначе оступишься и что-нибудь себе сломаешь.

Но даже прежде, чем он заговорил, Шепсет испытала хорошо ей знакомое ощущение зыбкости пространства. Здесь голоса Тех звучали отчетливее.

Не пещера – гробница, скорее всего, заброшенная. А всякая гробница была проходом между слоями реальности для душ и для тех, кто знает, куда смотреть.

Девушка замешкалась, ожидая, что нахлынут голоса и видения. Так хотелось задержаться на этой грани, где она только-только начала закрепляться… Почуяв ее страх, собака прошла вперед, скрывшись в темноте.

И Шепсет предпочла довериться своему Божеству. Удерживая амулет в кулаке, свободной рукой она крепко сжала локоть своего спутника, позволяя ввести ее во мрак пограничного пространства.

За спиной ночь в последний раз дохнула ветром жизни.

Глава VI

1-й год правления Владыки Рамсеса Хекамаатра-Сетепенамона

Шепсет

Она была дома, в умиротворении родных древних стен из темного камня. Все ее существо пело узнаванием. Перед ней простиралась хорошо знакомая узкая галерея, ведущая к одному из ритуальных залов.

Но что-то как будто было не так… не так, как она привыкла.

Вокруг царил полумрак, лишь впереди сквозь прорезанные высоко под каменным потолком окна лился прореженный золотистый свет. Она была совсем одна здесь, где привыкла слышать песнопения других жрецов, тихие речитативы воззваний и шелестящий перезвон систров[23].

Она двинулась вперед, ведя ладонью по теплой покрытой рельефами стене. Под босыми ступнями в этой неестественной, будто застывшей тишине шелестел песок… столько песка, что он закрыл каменные плиты пола. Но почему песок здесь, внутри? Словно жрецы вдруг перестали следить за храмом…

В следующий миг она увидела и, осознав, – ужаснулась…

Безжалостное время поглотило храм, захватило, стирая яркость красок и очертания надписей. Только ветер и песок стали его обитателями. Она перешла на бег и вскоре оказалась в одном из закрытых внутренних святилищ. С губ сорвался мучительный стон… Статуи ее Богов, расколотые, лежали у подножия оскверненного алтаря – словно развороченные трупы некогда прекрасных, совершенных созданий.

Опустившись на колени, она дрожащими руками потянулась к каменной собачьей голове, уткнувшейся в вездесущий песок. Перевернула, чтобы заглянуть в этот любимый знакомый лик…

В некоем ином ритуальном пространстве, наложившемся на пространство опустевшего одинокого святилища, она увидела слепых безликих воинов с клинками из солнечного света. Они вторглись в ее родной храм, рассекая мягкие сумерки смерти и преддверия иных миров, обители ее Богов. Под их безжалостными клинками псы – проводники душ – кровоточили тенями, растворяясь в породившей их предвечной ласковой темноте. И когда из этих теней поднялась ее Богиня, великолепная Псоглавая, осенявшая души своей милостью – Она, вставшая на защиту, тоже оказалась повергнута. Обезглавлена, павшая расколотой статуей у своего алтаря…

Скорбный вой, многоголосый, пронзительный, заполнил святилище. Эхо дробило его на осколки, унося все дальше в потоке времени. Шепсет взвыла от боли, отзываясь своим братьям и сестрам, а вокруг нее крошился, рассыпа́лся песком храм Псоглавых…

Она очнулась даже не от собственного крика – от своей попытки закричать. Хриплый стон, вырвавшийся из груди, был болезненным, как первый вздох. Девушка резко села, испуганно озираясь. Сердце колотилось у горла. Ее храм был уничтожен. Погибли не только жрецы, но даже Боги оказались преданы забвению…

Нет, она ведь не в храме Хэр-Ди[24]. Реальность накладывалась на кошмарное опустошительное видение. Собака, спавшая рядом, поднялась, коротко лизнула девушку в щеку, словно успокаивая, и уткнулась носом в плечо.

Разреженный золотистый свет лился на разбитые ступени выше, от входа в разграбленную гробницу, в которой они остались на ночь. Всего пара небольших залов. Пол, засыпанный песком и заваленный битым камнем. Росписи на стенах, на которых все еще можно было прочесть имена и разглядеть лица. Что-то из погребальной утвари, на что не позарились даже грабители, – расколотые кувшины, пара треснувших плетеных корзин. Небольшой алтарь, к которому никто уже не приносил подношений.

У алтаря они и устроились. Ее спутник, похоже, ночевал здесь не первый раз, потому что из какого-то тайника принес циновки и покрывала. Скрытое убежище? Здесь и правда было безопасно – немногие решились бы таиться среди мертвых.

Воин дремал рядом, привалившись спиной к стене, положив копье себе на колени. Собака подошла к нему, ткнулась носом в лицо, и он резко проснулся, огляделся, отодвигая зверя.

– Что с тобой? – участливо спросил он у девушки. Голос звучал хрипло ото сна.

Шепсет покачала головой, пригладила волосы… и поняла вдруг, что во сне лишилась амулета. Охнув, она бросилась искать его среди камней, чуть не плача от досады. У нее и так ничего не осталось, а теперь даже этот маленький бесценный подарок исчез!

Воин присел рядом и осторожно тронул ее за плечо. Девушка резко обернулась, натолкнулась на его взгляд. Глаза у него были странные – светлые, зеленовато-золотистые, и от этого взгляд казался пронзительным. А может, это просто свет так падал.

– Давай я помогу найти… Тот амулет, да? Подарок жреца. Скорее всего, ты выронила его уже где-то здесь…

Девушка расстроенно вздохнула, приподняла циновку, ощупывая под ней. Фаянсовой собаки и след простыл, словно сгинула где-то в пространстве жуткого сновидения. От этой мысли становилось совсем уж не по себе.

– О, да вот же он… погоди-ка.

Шепсет недоверчиво смотрела, как воин снял пару своих амулетов, перевесил, а на освободившийся шнур продел собачий кулон. Потом крепко затянул узел и протянул ей на ладони.

– Надень. Так будет сложнее потерять.

Увидев, что Шепсет медлит, он сам аккуратно подцепил пальцем шнур и надел амулет ей на шею. Она сморгнула. Откуда-то из глубины поднялось воспоминание о других руках и другом голосе.

…На его ладони лежал золотой лотос – амулет с инкрустацией из сердолика.

– Почти как твои глаза. Надень.

– Я не… не могу принять, – она покачала головой, хотя забрать драгоценный подарок очень хотелось.

Драгоценный не потому, что был отлит из золота царских сокровищниц и инкрустирован камнями Исет[25], похожими на застывшее закатное солнце. А потому что это был подарок Рамсеса. Его руки касались этого лотоса, и его взгляд выбирал, одобрял его из всех возможных вещиц.

Царевич тихо рассмеялся.

– Почему же? Ни к чему ведь не обязывает, а случай располагает. К тому же я хочу видеть твою радость.

Рамсес сам аккуратно надел амулет ей на шею.

И она не отстранилась, приняла, встречая его мягкий пристальный взгляд и не зная, как быть. Она желала и сбежать, и остаться – все одновременно. Но этой теплой улыбке невозможно было противостоять, а от легкого прикосновения пальцев к шее голова пошла кругом…

Другой амулет. И тот шнур был золотым, а не из простых переплетенных нитей.

Но этот жест кольнул так болезненно, непрошено. Шепсет вздохнула, накрыла амулет ладонью и сама взяла воина за руку.

«Благодарю тебя», – очень хотелось сказать ей, но голос не слушался…

Слова каким-то чудом все же вырвались из сжатого горла, пусть и едва слышным шепотом.

– О, так ты все-таки разговариваешь со мной, – улыбнулся ее спутник.

Шепсет смущенно пожала плечами. Но что-то словно немного разомкнулось внутри, и дышать стало еще чуточку легче.

Воин протянул ей флягу.

– Раз сон тебе все-таки нужен… значит, и вода, полагаю, тоже.

Об этом она не думала. В чем теперь вообще нуждалось ее тело? Привычного голода и жажды она до сих пор не испытывала, только эту ужасную тошнотворную слабость и онемение всех ощущений. Но теперь, когда ее спутник заговорил об этом, Шепсет осознала, что в горле в самом деле очень сухо. Чуть улыбнувшись в знак благодарности, девушка взяла флягу и сделала осторожный глоток. Потом еще один, и еще.

Капли словно падали на потрескавшуюся от долгой засухи почву, напоминая, что значит расцветать жизнью.

«Первозданные воды омывают тебя. Дарую тебе свое дыхание – дыхание Западного Берега. Твоя плоть жива…»

И она в самом деле оживала.

– Жаль я не успел спросить у жрецов, спят ли мертвые и пьют ли воду, – усмехнулся воин, забирая флягу и делая пару глотков. – Мы приносим подношения Ка[26]наших предков, но вот как быть с кем-то вроде тебя?

Шепсет хотела уже было возмутиться, возразить, но и сама пока не слишком понимала свою природу. Она осознавала себя собой, но не до конца. Может быть, от нее и осталось только Ка? Но если ей вернули имя – значит, вернется и все остальное?

Если бы она знала…

В следующий миг она поняла, что ужасно хочет есть. Это ощущение было таким простым и первобытным, что затмило собой даже липкий ужас недавнего кошмара. Ох сколько бы она сейчас отдала за теплую свежую лепешку и горсть кисло-сладких гранатовых зерен! Да, кажется, раньше она очень любила гранаты… Этот вкус на языке был таким явственным, и к нему добавился запах горячего хлеба. Точнее – это были воспоминания о вкусе и запахе.

В животе заурчало, и она недоверчиво прижала ладонь. Воин рассмеялся так открыто и заразительно, что девушка не смогла на него рассердиться.

– Да уж, тяжело тебя опасаться… создание Дуата с урчащим животом.

Создание Дуата? Это она-то? Шепсет, немного обиженная его насмешливостью, теперь и сама не удержалась, фыркнула от смеха.

Воин поднялся, подошел к своим вещам, порылся, ища что-то, а потом вернулся с небольшим свертком. В тряпице оказалось пол лепешки и немного повядшего лука. Поверх легли несколько головок инжира. Две он забрал себе, остальное подвинул девушке.

– Это все, что осталось от моего последнего пайка. А инжир из садов, по дороге… то, что там пока не успели разорить. Надеюсь, Боги на меня в обиде не будут за расхищение храмовых владений, – он усмехнулся и надкусил инжир, а один из плодов положил на заброшенный семейный алтарь хозяев гробницы, не задумываясь. Этот жест был таким естественным, что девушка укрепилась в своей мысли – да, он оставался здесь не впервые.

Шепсет жадно накинулась на скудную еду. Лепешка была совсем сухой, не как у нее в мечтах только что, но сейчас казалось, что вкуснее она в жизни ничего не ела.

Как же вкусно.

И как же мало… Тело, словно очнувшись от глубокого сна и решив восполнить недостающее, требовало еще воды и пищи. Шепсет вздохнула, собрала крошки с тряпицы и облизнула пальцы, не задумываясь о манерах и изяществе. Потом подумала, что ведь ему досталось еще меньше, и стало неловко.

Воин ободряюще кивнул ей.

– Попробую раздобыть нам что-нибудь еще к вечеру, а то ты еле на ногах стоишь. Думал, побыстрее пойдем, ну да ладно. Завтра к ночи уже доберемся.

– Куда? – хрипло спросила Шепсет, и сама удивилась, что все-таки получилось. Удивился и ее спутник. Правда, голос у нее был скрипучим, как у какого-нибудь чудовища из тех, которых матери колыбельными и заговорами отгоняют от порога. Таким голосом уже не споешь на ритуалах, услаждая слух Богов. – Куда ты ведешь меня?

– Ах вот оно что. Тебя стоило просто покормить, чтоб ты снизошла до разговора со мной? – насмешливо уточнил воин, пряча удивление, но, увидев ее встревоженный взгляд, посерьезнел. – Мы идем в гарнизон стражи Западного Берега.

Шепсет вздрогнула. Зачем в гарнизон?..

Она вспомнила первое пробуждение – привкус собственной крови, смешанный с горьковатой сладостью. Дело было сделано. Все должно было закончиться еще тогда, но почему-то продолжалось.

«Ты нужна нам…»

Голос воина вторгся в ее мысли.

– Там сейчас безопаснее. В Городе Мертвых все кипит, – он вздохнул. – Пожар бунтов разнесся уже намного дальше от Сет-Маат.

Бунты… Это наверняка было связано с…

Продолжать мысль оказалось страшно – словно, если оставить незавершенной, все еще можно исправить, не допустить.

Шепсет резко подалась вперед.

– Мне нужно… нужно в Сет-Маат.

– Э-э-э нет, вот туда сейчас точно не надо, – покачал головой воин. – Жители очень разгневаны. Лучше дождаться, пока все успокоится. Да и зачем тебе туда?

Девушка опустила взгляд, погладила лежавшую между ними собаку, почему-то не проявившую никакого интереса к скромной трапезе. Почему-то казалось, что с этим человеком лучше быть честной – не такая ведь большая плата за его помощь.

– Семья, – коротко ответила она.

Помолчав, он сказал:

– У меня приказ отвести тебя к командиру. Но я попробую узнать, как обстоят дела в городе мастеров, хорошо?

Шепсет с благодарностью кивнула. Когда ее спутник пошел собирать снаряжение, она помогла ему скатать циновки и убрать все нишу в стене за корзинами и битыми кувшинами. В таких нишах обычно размещали погребальную утварь.

Собака задержалась в гробнице, что-то обнюхивая, даже когда ее люди уже направились к сбитым каменным ступеням, на которые струился скудный свет. Воин обернулся, протянул Шепсет руку для опоры, и осторожно девушка вложила свою ладонь в его.

– Почему ты мне помогаешь? – тихо спросила она.

Он ответил не задумываясь, прямо, но совсем не так, как она ожидала.

– Может, это глупо. Просто мне стало тебя жаль.

Глава VII

1-й год правления Владыки Рамсеса Хекамаатра-Сетепенамона

Нахт

Духота стояла невыносимая, словно сама Дешрет сегодня дышала жарче. Красноватые скалы давали тень, но и окружали удушливыми объятиями, быстро раскаляясь на солнце. И без того скудная растительность казалась еще более пожухшей, а в воздухе чудилось приглушенное гудение, какое бывает в жарком мареве пустыни.

Нахт упрямо брел вперед, выбирая потайные тропы, которые знал не хуже, чем некропольские псы. Он помнил и скрытые пещеры, и разграбленные еще в эпоху смут гробницы. Знал наиболее быстрые пути к колодцам и безлюдные заброшенные проходы, которыми уже не пользовались ни стража, ни местные жители, зато иногда могли облюбовать разбойники. Западный Берег с его негостеприимным ландшафтом и удивительными творениями зодчих, поражающими воображение, был домом меджая с самого детства. Карта этих мест была выгравирована в его разуме так отчетливо, что он мог бы нарисовать ее даже во сне. И потому воину не составляло труда выбрать для них путь вдали от поселений и основных маршрутов патрулей. Здесь был выше риск наткнуться на других обитателей Западного Берега – беглых преступников или расхитителей гробниц, – но он полагался на свое чутье и знание этих мест. Несколько раз он намеренно менял направление, чтобы не рисковать, когда слышал вдалеке голоса или, отходя ненадолго, чтобы разведать путь впереди, замечал группы людей.

Меджай хотел добраться до гарнизона побыстрее и доложить о произошедшем командиру Усерхату. Вынужденные промедления расстраивали. Почему-то внутри было четкое ощущение, что он не успевает в срок, что время просыпается сквозь пальцы, словно песок, и он упускает нечто важное. А возможно, просто накладывалось общее волнение. Он не понимал, что происходит и что за события теперь пришли в движение. Оставалось только надеяться, что Усерхат расскажет.

Но как бы Нахт ни спешил, ему приходилось сдерживать себя. Его спутница старалась поспевать за ним и почти не жаловалась, шла, упрямо стиснув зубы. Разве что просила иногда воды и пила так жадно, что фляги приходилось наполнять чаще, чем воин привык. Но меджай внимательно наблюдал за девушкой и подмечал больше, чем она хотела показать. Она держалась на ногах нетвердо, как после тяжелого недуга. Двигалась неуверенно, стараясь опираться на собаку или на его руку. Что странно, рана, казалось, совсем не причиняла ей беспокойства – дело было в чем-то другом.

Пусть ее лицо было не живее погребальной маски и она почти не разговаривала с ним, его спутница выдавала себя взглядом, случайными жестами. Ей было страшно, и она была растеряна, понимая словно еще меньше, чем он сам. Временами она так глубоко погружалась в свои мысли – как иногда бывало со жрецами в ходе ритуалов, – что не замечала никого и ничего. Пару раз Нахт едва успевал остановить ее, чтобы не наступила на укрывающегося днем в тени камней скорпиона. А иногда складывалось ощущение, будто она вообще не видела тропу перед собой, и когда воин обращался к ней, то словно пробуждалась от глубокого сна. В непосредственной близости гробниц ее охватывало странное оцепенение, будто она видела там что-то такое, чего не видел он.

С собакой у нее была какая-то особая связь. Эта мысль не давала Нахту покоя. Псина держалась поближе к девушке, словно поддерживая и ведя за собой. Даже когда она отлучалась по каким-то своим собачьим делам, в поисках пищи или еще зачем-то, она непременно возвращалась. Но от Нахта не укрылось, что даже в краткое отсутствие собаки девчонка как будто теряла опору, и даже его помощи оказывалось словно недостаточно.

Невольно меджай думал, уж ни к ней ли эта черная собака привела его самого. У мастерской он ведь оказался примерно тогда же, когда привезли тела. И псы не позволили ему уйти в тот день, зато совершенно не возражали позже. Бек тогда приказал своим воинам отвлечь бальзамировщиков, чтобы те не подняли тревогу. Нахту помогал только старик-жрец, который уж точно не собирался болтать попусту и вообще не одобрял то, что там произошло. Вместе с ним провожать меджая и девушку вышли жившие при мастерской собаки, но на этот раз они не поднимали шума.

И если вспомнить и сопоставить – тревожные сны с Инпу ему снились тоже как раз накануне. Определенно, предзнаменование, но неужто в самом деле связанное с этой встречей?

Так кем же была эта девушка? Почему жрецы так хотели от нее избавиться, а некропольские псы будто бы выражали ей особое покровительство?

Странно, очень странно это все было. Нет, на мертвую она была совсем не похожа, на чудовище – тем более. Может быть, ее чем-то опоили, и потому она была почти как труп, когда ее только доставили к бальзамировщикам? Нахт почему-то сомневался, что она вот так просто расскажет.

Когда жара стала совсем уж невыносимой, они остановились в еще одной небольшой гробнице, из которой в прошлом сезоне Нахт и его товарищи выгнали шайку искателей наживы. У входа девчонка снова впала в оцепенение, и пришлось провести ее внутрь за руку. Она остановилась у ложной двери[27], ритуальные надписи на которой были уже наполовину сколоты, и долго вглядывалась в пространство перед собой. Проходы, соединявшие мир живых с Дуатом, и у самого Нахта вызывали некоторый трепет. Иногда, стоя рядом, он чувствовал едва уловимое движение воздуха, словно порыв прохладного ветерка. Но видения его никогда не постигали. Зато с его спутницей дело, похоже, обстояло иначе.

Собака устроилась у портала, словно давая понять, что здесь безопасно, и только тогда девушка вздохнула свободнее.

– Отдохнем немного и в путь, ладно? – сказал он, снимая со спины щит и ослабляя ремни снаряжения. – Думал, мы пораньше доберемся, но уж как есть.

Очень хотелось есть. В последний раз они с товарищами нормально подкрепились еще до нападения на мастерскую, и сейчас плошка хорошей каши из полбы[28], сдобренной луком, казалась пределом мечтаний. Но Нахт еще мог потерпеть, а вот насчет девчонки не был уверен. Вдруг еще помрет, если оставить без пищи? Ее и так-то даже от легкого порыва ветерка пошатывало.

Словно в ответ на его мысли она проговорила:

– Боги, как же хочется есть…

Голос у нее был странный и немного пугающий – хриплый, шелестящий. Пожалуй, это было единственным в ней, что в самом деле навевало мысли о мертвых.

Просьба была уловкой? Не похоже. Прозвучало жалобно, но при этом она словно пыталась скрыть свою слабость. Воин уже не раз успел подумать, не притворялась ли она, но его наблюдения за ней говорили, что все же нет.

Оставлять ее без надзора не хотелось – Нахт ведь отвечал за эту женщину и обещал доставить в гарнизон. Но каждый шаг не самого простого пути давался ей с трудом. Да и вряд ли она хорошо знала эти места – уж точно не лучше, чем он. Если что, не составит труда поймать ее на этих тропах, особенно учитывая ее слабость.

– Я могу раздобыть нам еды, но для этого мне придется ненадолго отлучиться.

Она чуть улыбнулась, искоса глянув на него из-под упавших на лицо прядей.

– Не боишься, что сбегу?

– Далеко ли? Отсюда рукой подать до Долины Царей. Тебя найдет ближайший же патруль, – усмехнулся меджай, надеясь, конечно, что до этого не дойдет.

В ее взгляде промелькнул страх – легкая угроза подействовала. Медленно она села у портала рядом с собакой и обняла себя за колени.

Воин передал ей одну из своих фляг, которые они наполнили по дороге у колодца. Сначала правда пришлось потерять еще немного времени и выждать в укрытии, когда станет безлюдно – местные ходили сюда пополнять запасы.

Девушка с благодарностью кивнула. В такие моменты ее лицо становилось более живым – как вчера, когда он нашел ее фаянсовый амулет и нанизал на шнур.

Жадно она припала к фляге, опустошила в несколько глотков, не задумываясь о том, чтобы оставить хоть немного на потом. Воин покачал головой – что поделать, придется раздобыть еще.

Боги были к нему милосердны – он вернулся довольно быстро с парой подстреленных тощих голубей. Охота, конечно же, была щедрее в заводях Итеру, а здесь разве что в ящерицах да скорпионах не было недостатка. Но они оба пока не настолько отчаялись, чтобы пробовать такие сомнительные блюда на вкус.

Девчонка с любопытством наблюдала, как он разделывает птиц и пытается развести небольшой костерок из сухих веток на пороге гробницы. Днем костер, по крайней мере, не привлек бы ненужного внимания. Но Нахт понимал, что есть мясо придется полусырым – жа́ра было явно недостаточно, чтобы приготовить как следует. Впрочем, его спутница не привередничала, а напротив, набросилась на предложенное «угощение» так же, как до этого на оставшийся кусок лепешки. Меджай тоже быстро прикончил своего голубя, надеясь, что по этим птицам никто скучать не будет. А то вдруг были не совсем дикие?

Собака терлась рядом и теперь аппетитно захрустела костями. Это был первый раз, когда она приняла что-то из предложенной Нахтом пищи.

И где она только ухитрялась находить себе пропитание все это время?

Когда со скудным обедом было покончено, они устроились на небольшой отдых. Здесь у меджая уже не было тайника с циновками, но его спутница и не спрашивала – уткнулась в собачий бок и затихла.

Нахт сел ближе к ступеням, чтобы держать вход в поле зрения, и откинулся спиной к стене, удерживая копье. В гробнице было душно, но хоть немного прохладнее, чем на раскаленных каменистых тропах царских некрополей.

Не особо рассчитывая на ответ, он все же решил задать тот же вопрос, что и в мастерской:

– Кто ты?

У Нахта было еще множество вопросов к ней, но хоть с чего-то нужно было начинать. А может, и не нужно было вообще пытаться узнать ее получше. В конце концов, уже скоро он оставит ее на попечение командира Усерхата и – как хотелось верить – вернется к своей жизни.

Голос внутри нашептывал, что так легко он из этой истории не выйдет… ведь оставался еще убитый им по случайности старший бальзамировщик Павер. А от шанса снять с себя вину он отказался, предпочел спасти сам не зная кого.

– Жрица, – это прозвучало так тихо, что Нахт решил уже было – показалось. Но девушка откашлялась и добавила уже увереннее: – Жрица Инпут.

Меджай открыл глаза, посмотрел на нее, хотя и не мог как следует разглядеть – глубже в гробнице было темнее, а его слепил дневной свет, проливавшийся сквозь узкий проход. Жрица. Что ж, это многое объясняло: и видения с Инпу, и собак. Боги защищали ее.

– Ты жрица Первого из Западных[29]? – удивленно уточнил он.

– Первой, – поправила она. – Инпут – Богиня, тесно связанная с Ним… Его возлюбленная супруга, или Его половина и ипостась – как угодно. Защитница мертвых, утешительница, путеводная звезда… Вряд ли ты даже слышал о нашем культе. Инпут – сокрытая, хотя Ее имя носит целый сепат[30].

О Богине девушка говорила с искренним теплом и благоговением и сейчас впервые была настолько многословна.

– Да, я не слишком силен в жреческих таинствах. Так ты из бальзамировщиков?

Может быть, она перешла дорогу, кому не следует, и к смерти ее приговорили свои же – кто знает?

– Вовсе нет, – возразила девушка. – Мои таланты… иные. Впрочем, это уже не имеет значения… хотя даже теперь моя Богиня не оставила меня.

Последние слова девушка сказала совсем тихо и уткнулась лицом в холку собаки, поглаживая лоснящуюся черную шерсть. На собаку Нахт тоже посмотрел по-новому, хотя и до этого отмечал ее не слишком звериный взгляд и повадки.

– А ты, значит, меджай… И тебе обо мне совсем ничего не рассказывали? – вдруг спросила она.

– Страшилки бальзамировщиков считаются?

– О том, что я мертвая тварь из Дуата? – фыркнула жрица. – Не считаются.

– Тогда совсем ничего.

– Боишься меня? – Девушка приподнялась, пристально глядя на воина, не переставая поглаживать собаку. – Знаешь же, как говорят. Люди боятся того, чего не понимают.

– Бояться не стыдно, стыдно не пытаться преодолеть свой страх, – ответил Нахт. – И нет, я тебя не боюсь. На вид – так вроде обычная девчонка… со странностями.

Жрица возмущенно хмыкнула.

– Зато вот тот бальзамировщик с ножами, Павер… он-то точно понимал побольше, чем я. И боялся. Может, мое счастье как раз в неведении.

Он хотел немного повеселить ее, развеять напряжение, но девушка мрачно проговорила:

– Даже не представляешь себе, какое счастье…

И замолчала.

Нахт пожал плечами, решив пока больше не испытывать судьбу, просто обдумывал слова.

«Ты не знаешь, кто она… Не знаешь, что она совершила, глупый ты мальчишка…»

Боги защитили свою жрицу. Возможно, он все-таки поступил правильно, когда вмешался?..

Короткий переход до ночевки они преодолели почти без приключений. На закате, минуя поверху одну из широких троп, ведущих к реке, они заметили небольшое шумное скопление людей. Среди криков и ругани Нахт не мог разобрать смысл, но споры быстро перешли в драку. Такие потасовки сейчас были нередки, и во многих местах на Западном Берегу – гораздо жарче этой. На них бы вряд ли кто-то обратил внимание, но воин предпочел увести свою подопечную побыстрее.

А вот место, которое он заранее выбрал для ночевки, оказалось занято, и он предпочел не уточнять, кем именно. Разбираться ни с разбойниками, ни с разозленными местными ему сейчас было не с руки. Хорошо хоть по привычке сперва разведал, а не сразу вошел, как к себе домой.

– Придется пройти еще немного, – сказал Нахт, вернувшись к девушке и собаке.

Жрица закатила глаза и тяжело вздохнула.

– Я уже себе ноги сбила на этих камнях. И вообще устала настолько, что готова уснуть прямо здесь. Долго еще?

– А ты уже поживее, чем вчера, – беззлобно подначил ее воин. – И куда разговорчивее. Похоже, прогулки по некрополям идут тебе на пользу.

Девушка зыркнула на него так, что он чуть не прикусил язык. Нахт примирительно улыбнулся.

– Пойдем, там есть на что посмотреть, – он протянул ей руку. Собака, посмотрев на них, потрусила вперед. Жрица, помедлив, вложила ладонь в ладонь меджая.

Покрывало Нут[31]раскинулось над ними искристым куполом, разворачиваясь неспешным танцем созвездий. Западный Берег оживал иной жизнью. Словно размывались границы реальностей, когда далекие огни казались очагами ушедших предков, а крики хищных птиц напоминали голоса потерянных душ. Шорох песка и перестук мелких камней под чьей-то невидимой поступью. Темные зевы гробниц в скалах, будто именно в эти мгновения становившиеся проходами в неведомые пространства Богов и духов.

Нахт вывел жрицу на небольшую площадку в холмах, заброшенную древнюю каменоломню. Отсюда они видели темные пронизанные венами троп скалы Долины Царей и самую высокую из них – гору Та-Дехент[32], похожую на пирамиды Владык древности. Далекие костры стражей озаряли некрополь золотистым светом.

– Отец рассказывал, что когда цари перестали строить свои гробницы в Нижней Земле, они выбрали это место, отмеченное Богами и священной горой, – сказал Нахт, указывая на темный пик. – Она вздымалась к самому солнцу лестницей в небо. А в теле горы и среди холмов теперь целый лабиринт проходов, соединяющих гробницы между собой… так говорят.

– Словно запутанные проходы Росетау[33], соединяющие небо и землю, – тихо проговорила жрица. Она неотрывно смотрела на скалы, словно могла каким-то образом видеть сквозь толщу камня, прозревая проходы.

– Вот в том направлении – гробница нашего Владыки, пока незаконченная, – добавил меджай, указывая куда-то в холмы. – Точное место я не могу тебе сказать, это тайна. Но я не раз стоял там в дозоре и сопровождал мастеров. Помню, как…

Погребальная маска треснула – на ее лице отразилась такая печаль и горечь, что Нахт невольно осекся. Судорожно вздохнув, жрица шагнула к самому краю, вглядываясь в темноту, где мастера Сет-Маат еще не завершили очередное свое великолепное творение вечности. Глаза у нее блестели, как инкрустации на лицах священных статуй. Словно она вот-вот готова заплакать, но не может.

Черная собака села рядом с ней, приглушенно заскулила, и не глядя жрица опустила руку, погладила зверя.

– Что… – начало было Нахт.

– Пойдем, – девушка тряхнула головой, и бусины на ее косах, кое-где сохранившиеся, зазвенели. – Нам ведь еще нужно найти место для ночевки, да? – улыбнувшись с явным усилием, она сжала локоть воина. – Я отдохну и пойду быстрее, обещаю. Мне тоже нужно поговорить с твоим командиром.

Глава VIII

1-й год правления Владыки Рамсеса Хекамаатра-Сетепенамона

Нахт

На следующий день охота была так же удачна, но на этот раз Нахт рискнул – дождался, пока отряд стражи отправится дальше по дороге и спустился к колодцу, сговорившись с кем-то из местных, чтобы обменять дичь на несколько лепешек. В этом не было ничего необычного – они с товарищами и раньше так делали. Странно было только скрываться от своих же, но раз уж Бек просил не показываться никому на глаза лишний раз – значит, не стоило. Это повлекло бы за собой вопросы, а значит, и ненужные сейчас задержки.

К тому же, командир имел в виду больше девчонку, чем самого Нахта. Трудно было сказать, станут ли ее преследовать и чем вообще все это обернется. Что до меджая – даже если тот бальзамировщик исполнил свою угрозу и за минувшие пару дней успел кому-то доложить, весть едва ли успела распространиться. Вряд ли его станут искать прямо сейчас. Зато вот потом кто-то наверняка наведается в гарнизон с вопросами.

Новости, подслушанные у местных, были неутешительными. Беспорядки, разгоревшиеся на Западном Берегу, распространились. Шайки разбойников, которых обычно держали в страхе меджаи, осмелели и нападали на маленькие поселения, потому что меджаев не хватало на всех. Кто-то из стражи некрополя примкнул к бунтовщикам, а дворец Владыки не спешил присылать помощь. Да и не привыкли здешние воины поднимать оружие друг на друга – уж Нахт-то знал – вот и не ввязывались в бои. Но жалование все так же не выплачивалось, поставки из храмовых хозяйств и из Города Живых не возобновились, и люди, отчаявшись, обозлились. В участившихся потасовках были уже не только раненые, но и погибшие.

Нахт никак не мог понять, почему жрецы Амона не проявили привычную щедрость сейчас, когда едва закончился Опет[34]. Ведь раньше, сколько он себя помнил, в дни празднеств не было недостатка в разнообразной еде и товарах. Чуть ли не целые стада забивались во славу Амона, а дичь, рыбу и фрукты к шатрам на берегах Итеру приносили огромными корзинами. Весь народ участвовал в празднествах по-своему. И даже бедняки ликовали, не испытывая в эти дни никакой нужды.

Отец рассказывал, что случались голодные неурожайные годы, но тогда открывались царские и храмовые житницы. Непросто приходилось и в годы войн – как когда Владыка защищал рубежи от Народов Моря, бежавших от собственных бед, или от чехену[35], решивших, что могут посягнуть на богатства Та-Кемет[36]. Но сейчас власть Пер-Аа[37]была велика. Что могло измениться? Владыка оберегал Закон Маат на своей земле, так почему же в Кемет пришла Исфет? И об этом он тоже хотел поговорить с Усер-хатом.

Жрица старалась идти быстрее и вообще как можно меньше докучать своему спутнику просьбами, полностью сосредоточившись на цели. Она словно приняла какое-то решение, и это придавало ей сил. Но когда они, наконец, добрались, девушка обессиленно села прямо на землю, восстанавливая дыхание, глядя на открывшийся впереди ландшафт.

Красноватые скалистые холмы и негостеприимная пустошь сменялись зеленью пальмовых рощ и возделанных полей, выходивших прямо к сверкающим лазурным водам Итеру. Далеко на Восточном Берегу виднелись белые стены храмов Города Живых, и обелиски пронзали бескрайнее небо золочеными вершинами, маня путников и караваны.

Сам гарнизон Долины Царей представлял собой укрепленное поселение, лежавшее в стороне от Сет-Маат и храмовых владений. Добраться сюда было не так просто даже от реки, если не знать дороги. Шатры, домики из сырцового кирпича с выбеленными стенами и тростниковыми крышами, усыпанная песком тренировочная площадка, небольшие зеленые садики. Даже собственного храма, хотя бы маленького, здесь не было, поскольку изначально укрепление подразумевалось как временное, но потом разрослось. Ничего выдающегося, но это место было родным. Здесь был дом отца, который Нахт не променял бы и на прекрасное жреческое поместье в Уасет[38].

Основной задачей здешних воинов была именно охрана некрополей. На Западном Берегу Уасет было еще несколько подобных гарнизонов, самый крупный из которых сейчас располагался у Храма Миллионов Лет и тамошней резиденции Владыки. Говорили, что Усерхата хотели перевести туда на службу, но он решил остаться со своими воинами здесь.

– Пойдем, – нетерпеливо позвал Нахт и помог жрице подняться. – Скоро отдохнешь, да и еды здесь будет вдосталь. Больше никаких недожаренных голубей. А уж какие тут пекут лепешки, м-м-м…

Она тихо рассмеялась. Кажется, даже голос у нее уже звучал немного живее.

Меджай и сам ужасно хотел сперва поесть и смыть с себя пот и пыль, а потом уже докладывать, но долг был важнее. Жрицу он собирался сразу отправить к лекарю и доверить заботам местных женщин, а дальше пусть с ней разбирается командир. Сейчас толку от нее все равно было немного – она устала настолько, что вряд ли сумеет вести связный рассказ.

Уже по дороге к селению их встретил дозорный отряд.

– О, да это ж Нахт! – крикнул один из воинов. Остальные быстро окружили меджая, улыбаясь и похлопывая по плечу.

– И где ты столько дней пропадал?

– Еще и девчонку себе в некрополях ухитрился откопать, ну даешь.

– Да не одну – с собакой. Это уже целое хозяйство!

Воины смеялись, привычно подначивая друга. Жрица смущенно помалкивала, стоя в стороне и гладя собаку, ловя на себе взгляды любопытные, но дружелюбные. Гости в гарнизоне хоть и бывали, но не так уж часто.

– Мы уж думали, не сожрал ли тебя крокодил где-нибудь.

– Или гиены!

– Да-да, или гиены.

– Послание-то хоть доставил?

– Доставил конечно, – усмехнулся меджай. – А потом все пошло не так… Давайте лучше вечером обсудим за пивом? Я уже вымотался, как пес, а мне еще командиру докладывать, – он показал скарабея Бека, и друзья посерьезнели.

– Так это с бунтами связано…

– Да, с ними тоже. У вас-то тут пока спокойно было?

– Если еще и сюда нападут – это уж тогда будет означать, что самого Владыку свергли, – невесело рассмеялся кто-то. – Но ребятам в патрулях на дорогах несладко приходится. Что ни день теперь, так драки, и это в лучшем случае.

Провожая меджая и жрицу к воротам, воины делились рассказами о беспорядках, грабежах и потасовках. Эти рассказы подтверждали то, что Нахт уже успел услышать от местных. Исфет накрывала Западный Берег как песчаная буря, да и с Восточного уже доходили тревожные вести, по крайней мере, по слухам.

Когда Нахт и жрица, наконец, вошли в гарнизон, случилось то, о чем здесь судачили потом еще несколько дней: все местные собаки сбежались ей навстречу. Животные не нападали, только наблюдали, а потом следовали за девушкой до самого дома лекаря. Разумеется, люди выходили посмотреть, так что в итоге собралась целая процессия, словно тут проносили священную барку.

– Это с тобой всегда так? – усмехнулся меджай.

Девушка, вцепившаяся в его руку, покачала головой, стараясь ни на кого не смотреть. От пристального внимания жителей – двуногих и четвероногих – ей было явно не по себе. Черная собака невозмутимо вышагивала рядом.

Лекарь услышал шум на улице и уже ждал их на пороге – немолодой уже мужчина, неизменно облаченный в белую драпированную тунику, словно грязь над его нарядами была вообще не властна. Этот жрец, к которому Нахт и другие воины ходили кто за снадобьями, кто раны перевязать, умел прозревать не только болезни тела. Кивнув меджаю, он пристально посмотрел на девушку, а потом неодобрительно покачал бритой головой.

– Это где ж ты ее так умучил, полумертвую! Загнанная, как газель. И такое чувство, что не только плотью истощала, а еще и свет Ка потускнел. Ну как же так можно-то…

Он протянул руки к жрице, но та испуганно отшатнулась и встала за плечом Нахта.

– Имхотеп – хороший целитель, один из лучших на Западном Берегу, – сказал ей меджай. – Он меня и моих друзей знаешь из каких ям вытаскивал… У него даже имя подходящее, как у великого мудреца древности. Чего ты испугалась?

– Мне нужно к командиру, – упрямо сказала девушка. – К целителю мне не надо. Я ничем не больна.

Нахт развернулся к ней, положил ладонь на плечо.

– Тебя здесь никто не обидит. Никто не будет размахивать ритуальными ножами, – на этих словах она невесело усмехнулась, но воин продолжал: – Отдохнешь, выпьешь укрепляющий отвар…

– И как следует поешь, – вставил жрец и прикрикнул на подобравшихся слишком близко зевак: – Ну а вы чего собрались? Не на что тут смотреть. А кому заняться нечем – так у меня всегда пара поручений найдется. Вон, травы растолочь. В пустыне кой-чего собрать. К заводям сходить на хищника – у меня чрезвычайно важные ингредиенты заканчиваются…

Толпа поредела, пока целитель не припомнил что-нибудь еще. Нахт, воспользовавшись заминкой, приобнял жрицу за плечи и быстро завел в дом. Она смотрела рассерженно, но было в этой злости что-то от зверя, попавшего в ловушку и уже не чающего выбраться.

Собака проскользнула за ними и уселась у порога. Последним заходил Имхотеп, проворчавший что-то о том, не мешает ли им всем хозяин дома.

– Не бойся, – повторил меджай, встречая взгляд жрицы.

– Вот мне прямо сразу стало легче, – насмешливо ответила она. – «Не бойся», «не грусти», «все обязательно будет хорошо».

– Я за тебя отвечаю, – напомнил воин, серьезно глядя на нее. – Не знаю, как там у тебя принято, а для меня это не просто слова.

Жрица смотрела все так же недоверчиво, потом отвела взгляд, не то смиряясь, не то уже слишком устав для споров.

– Просто не забудь, что ты обещал отвести меня к командиру, Нахт.

Собственное имя, произнесенное ею, прозвучало неожиданно. Конечно, она услышала, как к нему обращались ребята из отряда.

Почему-то он вспомнил поверья, что жрецы и чародеи вплетали имя, часть души, в благословения и проклятия. Имена давали им власть над людьми и даже над Богами. Кто-то вроде Имхотепа мог не опасаться, умея себя защитить. Да и амулеты все носили не просто так. Стоило ли ему бояться эту девушку, которая пугала даже других жрецов Инпу?

– Меня, кстати, зовут Шепсет, – тихо сказала она, вверяя ему свое имя в ответ, и сжала шнур с фаянсовым амулетом. – Спасибо тебе за помощь.

– Прямиком из песков Дешрет да на пир, – усмехнулся Усерхат, когда они обменялись приветствиями.

Разговор подразумевался неофициальный, поскольку командир отпустил других воинов, и Нахт немного расслабился.

– Да мы и так подзадержались, командир. Думал, прибудем быстрее, – он чуть виновато улыбнулся.

– Давай поешь, а то голодным псом смотришь – Садех мне не простит. – Усерхат жестом пригласил его присесть с ним на один из плетеных стульев у невысокого стола. В глиняных плошках, накрытых свежими лепешками, уже ждал горячий чечевичный суп, а рядом россыпью лежали золотистые финики. – Только быстро. И сразу рассказывай.

Меджай с благодарностью накинулся на еду. Усерхат, усмехнувшись в усы, присоединился к нему, но ел куда как более чинно.

Этот невысокий крупный мужчина когда-то служил вместе с отцом Нахта, а еще раньше участвовал в боевых походах под командованием самого Владыки Усермаатра-Мериамона[39], отвечая за снабжение. Но это было давно, и теперь, спустя годы, Усерхат вкусил спокойной жизни и приобрел некоторую округлость – конечно, не без помощи замечательной выпечки госпожи Садех, его супруги.

Среди солдат Усерхата любили. Он пользовался уважением как справедливый и предсказуемый лидер – вспыльчивый, но отходчивый, без вины никого не наказывал и готов был помогать своим людям, а еще всякому находил применение по способностям. Под его началом небольшой гарнизон процветал, став уже не просто временной ставкой, а целым селением. И когда поползли слухи, что Усерхата хотят перевести на более высокую должность, ближе к царскому двору, его воины, в том числе и Нахт, очень сетовали. С одной стороны, радостно было, что любимого командира наградят по заслугам, а с другой – как тут без него? Он умел примирять между собой гордых меджаев и воинов-рэмеч так, что те забывали о разногласиях и работали сообща. Он знал, с кем и как поговорить, чтобы бесперебойно шли поставки продовольствия и прочих товаров. Его боялись расхитители гробниц, за которыми он посылал карательные отряды и держал их в страхе даже в те тяжелые годы, когда большинство воинов были отправлены в Нижнюю Землю к северным границам, чтобы охранять Кемет от набегов Народов Моря и мятежных племён чехену.

Для Нахта он был даже больше, чем просто любимый командир, которому воин был предан всей душой. После гибели отца Усерхат и Садех, у которых своих детей не было, по сути, приняли его в семью. При этом командир позаботился о том, чтобы обучение мальчика искусству меджаев продолжалось как следует и чтобы Нахт сумел пройти посвящение. И спрашивал с него Усерхат со всей строгостью, не сделав из него изнеженного любимчика. Только в домашней обстановке Нахт знал и никогда не сомневался – он был не только ценным солдатом, уже успевшим доказать, что чего-то стоит. Он был частью этой семьи. Родственником пусть не по крови, но любимым.

Побыстрее покончив с едой, Нахт снял с шеи скарабея Бека и положил перед Усерхатом.

– Я вернулся позже, но на то были причины.

Командир посерьезнел, накрыл ладонью скарабея, не проверяя личную печать – и так верил.

– Слушаю тебя, Нахт.

Вздохнув, меджай рассказал обо всем, что случилось в эти несколько дней с тех пор, как он доставлял Беку послание. Он старался докладывать кратко, по существу, но при этом не избегал неприятных деталей. Таких, как убийство старшего бальзамировщика, вину за которое полностью признавал…

Упомянул он и о том, что Бек вызвался стать его свидетелем, но что сам он желал справедливого разбирательства.

Усерхат слушал внимательно, хмуря брови, и не прерывал Нахта даже уточняющими вопросами. Но на последних словах не выдержал. Рассек ладонью воздух и жестко проговорил:

– Разбирательство обсудим позже. Ты защищал себя и… эту женщину, а не замышлял убийство.

– Но ведь если и мы, стражи, станем скрываться от справедливости – то как можно ожидать, что в Кемет будет властвовать Маат?

– Боюсь, Маат уже отворачивается от нас, – Усерхат тяжело вздохнул, отводя взгляд, покрутил в пальцах скарабея Бека.

– Это видно по нашим людям… Но расскажешь все же, что случилось? – осторожно уточнил меджай.

– Да, мне есть о чем рассказать, хоть и не хочу пугать понапрасну. Скоро многое изменится, Нахт… уже меняется. И нам понадобятся все наши силы, чтобы выстоять в эту бурю.

– Собственное непонимание сейчас пугает меня куда больше, – воин невесело улыбнулся.

– Что ж… Наш Владыка Рамсес Усермаатра-Мериамон, да пребудет с ним вечно милость Богов, погиб… погиб прямо в ходе празднеств Опет.

Глава IX

1-й год правления Владыки Рамсеса Хекамаатра-Сетепенамона

Нахт

Нахт потрясенно уставился на командира, не в силах поверить. Владыка был велик в своей силе и недавно благополучно отпраздновал свой Хеб-Сед[40], укрепив свою власть до самых дальних пределов Та-Кемет.

Невольно он вспомнил разговор с Беком:

«Ведь недаром говорят, если на празднествах что-то пошло не так – значит, чем-то мы прогневали Богов…

…В малом дворце у храма какой-то недуг, потому двери заперли для всех. Никого ни впускать не велено, ни выпускать…»

Значит, это был не недуг. В царской резиденции у Храма Миллионов Лет закончился свой земной путь Владыки Обеих Земель.

– Объявлено пока не было, – сказал Усер-хат. – Представляешь, что будет в народе? Да и как вообще можно принять такое… Чтобы Владыка наш погиб прямо в ходе празднеств Опет, когда сила его божественных покровителей на самом пике! Дурное, дурное предзнаменование… И череда наших несчастий, боюсь, только началась. То, что происходит сейчас на Западном Берегу, – прямое тому подтверждение.

Нахт пытался осознать услышанное. Его разум зацепился за одно слово – ужасное слово, заставляющее само нутро похолодеть. Словно трещина прошла по основам чего-то незыблемого, древнего, как сами заветы предков, на которых строится весь твой мир.

– «Погиб», – тихо проговорил он. – Ты сказал «погиб», а не «умер».

– Да, ты не ослышался, – Усерхат понизил голос. – Все слухи, конечно, нужно просеивать, как плохо обмолоченное зерно. Но даже при этом вести, которые мы получили, поистине ужасны. И скоро это все, хочешь не хочешь, а выплеснется из узкого круга. Подготовить почву не успели – да и как тут можно было успеть…

– Но кто мог посягнуть на жизнь Владыки Обеих Земель? – потрясенно спросил меджай.

Сама мысль об этом пугала. Повергнуть живого Бога, защищающего закон на земле? Нет, невозможно. Нахту доводилось бывать в Храме Миллионов Лет. Он слышал истории от старших воинов – те самые истории, что были запечатлены на расписанных цветными рельефами стенах и величественных колоннах, подпирающих небо. В великолепии своей Силы Владыка сокрушал врагов Кемет. Он изгнал Народы Моря, перед которыми трепетали все их соседи. Он отогнал от границ чехену, из добрых соседей попытавшихся стать захватчиками. Он подавлял мятежи, когда в неспокойное время поднимали голову старые враги от самых дальних порогов Итеру, что в царстве Куш.

– Не кто-то один, нет, – мрачно ответил Усерхат. – У нашего Владыки было немало врагов, увы, даже среди тех, кто пел ему восхваления и принимал награды из его рук. Мне смутно намекали, да и есть у меня кое-какие мысли… Но я не стану делать выводы до дальнейших разбирательств.

Нахт вопросительно посмотрел на него, ожидая, поделится ли командир своими подозрениями, но Усерхат, видимо, уже сказал, что хотел.

– Слава Богам, что всегда есть наследник. Значит, скоро ожидаем коронацию? – спросил он. – Новый Владыка должен вернуть Маат и покарать тех, кто принес Исфет.

Помолчав, командир улыбнулся.

– Мне так нравится твоя вера. Жаль, что политика мудренее этих простых истин, по которым мы стараемся жить. Новый Владыка скоро займет трон. Посмотрим, каков он будет… и насколько будет исполнена воля Владыки ушедшего.

Нахт попытался вспомнить, что знал о наследном царевиче. У Владыки был не один сын, но один был избран им и провозглашен уже много лет как: тот, кто сопровождал его в военных походах и долгое время защищал границы Кемет – старший царевич Рамсес. Усерхат вроде бы отзывался о нем, как о человеке достойном и хорошо разбирающемся в военном деле. Но два-три года назад что-то случилось с ним. Он отбыл на дальние рубежи и не появлялся на всенародных празднованиях уже давно, по крайней мере, в Уасет. Младший царевич, тоже носивший имя Рамсес, вроде бы принял на себя его роль в ритуалах и придворных делах.

– Весть старшему царевичу уже направлена, и не одна, но это займет время, – сказал Усерхат, уловив ход его мыслей. – Главное, чтобы он все еще был жив… потому что за эти два года доходили разные слухи. В народе многие считают, что он уже погиб как герой, хоть и не было провозглашено ни о погребении, ни о трауре. Да мало ли что люди болтают… кто-то даже считает, что он предал нас, заключив договоры с врагом. Но я лично в это не верю, потому что хорошо знал его. В придворных делах он не настолько искусен и сведущ, зато военачальника лучше, чем он, еще поискать.

Нахт понимающе кивнул. Как воин, он бы предпочел видеть на троне хорошего военачальника, способного вести за собой остальных, чем хитрого придворного. А тем более раз этот военачальник был избран самим Владыкой прежде – ведь ясно же, что избран не просто так.

Усерхат устало потер лицо ладонью.

– Теперь что касается этой девушки… жрицы Инпут, за которой ходят все некропольские псы.

– Слава Богам, не все, – фыркнул меджай.

– Я слышал кое-что, что пришлось мне не совсем по нраву, но мне нужно время, чтобы разобраться. Пока я считаю, что вам обоим лучше остаться здесь. Чем меньше будут о вас вспоминать, тем лучше, ну а в гарнизон никто просто так не явится. Наблюдай за ней и доложи, если заметишь что-то не то.

– В ней много странного, не скрою, но опасной она не кажется.

– Всякое бывает, уж поверь. Возможно, позже я попрошу тебя наведаться в Ипет-Сут[41]. Ты и без меня знаешь, с кем лучше поговорить, если хочешь выведать больше о делах жрецов…

Нахт привычно напрягся. Эти встречи никогда не давались ему легко, и без крайней необходимости он старался не посещать центральный храм Амона.

– В сложное время даже худой союзник – все-таки союзник, – мягко проговорил Усерхат. – А время сглаживает все противоречия.

– Не все, – сухо ответил меджай.

Командир вздохнул, качая головой.

– Отдохни пока. И обязательно загляни к Садех – она о тебе спрашивала. Только помойся сперва – ты ее знаешь, – добавил он, усмехнувшись.

Нахт не удержался от улыбки, хоть на сердце и было тяжело. Нагоняи от госпожи Садех он помнил с детства, и неизвестно еще, кого в гарнизоне боялись больше – ее или командира.

Новости настолько потрясли воина, что проще было не думать об этом вовсе, хотя бы перед самим собой сделать вид, что все по-прежнему. Земля Кемет без посредника между народом и Богами, без защиты Маат была слишком уязвима, и что мог поделать с этим один меджай? Правильно говорил Бек – все, что происходило сейчас, было не их ума дело. Хорошо хоть со всем этим было кому разобраться – чиновники Пер-Аа, военачальники, старшие жрецы, разбиравшиеся в таких вещах. Но каково это, стоять на последних рубежах, где никто не встретит угрозу, кроме тебя? Каково было тому же Усерхату со всем бременем его знаний и ответственностью за стольких людей? Все-таки Нахту и другим было проще – они шли за своим командиром, и их не тяготила ноша принятия решений. Как говорил один жрец, от знаний скорбь только множилась. Пожалуй, сейчас воин понимал это как никогда.

Усталость давала о себе знать, хотя долгожданное омовение немного помогло освежить разум, не только тело. Как ни смешно, он не был уверен даже, что сегодня будут силы – да и настроение – пропустить кружечку-другую с товарищами. Вот к госпоже Садех он обязательно должен наведаться, чтобы ее не расстраивать. Но сначала Нахт пошел к Имхотепу, удостовериться, что с гостьей все в порядке.

«А если эта жрица в самом деле не совсем уже человек и потому так не хотела оставаться у лекаря?» – возникла неприятная мысль, но воин отмел ее.

Если Шепсет была созданием Дуата, Имхотеп поймет это и предупредит их.

Жрец встретил воина приветливо Нахта, но вглубь дома звать не стал.

– Спит, – тихо пояснил он, коротко кивнув в сторону дальней комнаты.

– С ней… все хорошо? – спросил меджай, не зная, как лучше уточнить то, что его беспокоило.

– Изнеможение крайнее. И я бы сказал, – Имхотеп понизил голос еще больше, – что она пострадала от сильного проклятия, раскалывающего душу. Это не дает ей восстановиться до конца… но притом раны ее заживают даже быстрее, чем на…

– На собаке, – подсказал Нахт.

– Да, точно, – закивал жрец. – В ходе пути она сильно сбила ноги, но когда я помог ей обработать ступни снадобьями, эти следы затягивались чуть ли не на глазах. А рана под повязками… Она особо не рассказывала, что случилось, но я подумал – раз наложены были повязки, значит, и рана сравнительно свежая?

– Несколько дней, насколько я могу судить, – ответил Нахт, удивленный наблюдениями целителя.

Имхотеп поджал губы, качая головой.

– Что?

– Там остался только тонкий шрам, – объяснил жрец.

– Но этого не может быть, – выдохнул меджай. – Я же сам видел. Было столько крови… разве что края словно слиплись… словно этой ране…

– …уже не один день, – закончил целитель.

– И бальзамировщик тот сказал, что сшивать не придется…

– Ага. Как ты сказал? Бальзамировщик? – переспросил Имхотеп. – То-то я смотрю, разрез такой очень… характерный. Искусно нанесен, аккуратно. Я бы сказал, обсидиановым ножом – самым острым, что у них есть.

– Чтобы вынуть внутренности, – вспомнил Нахт. – Я слышал.

– Значит, дня три-четыре назад она еще истекала кровью? Этому шраму уже не один месяц. Уж поверь, я на них насмотрелся.

Меджай задумчиво потер висок. Он помнил, сколько было крови, когда Шепсет выбежала из зала, когда он нес ее, без сознания, и укладывал на ритуальный стол. Но как такое возможно?..

– Она… точно человек? – тихо спросил Нахт, внимательно глядя на жреца.

Имхотеп ответил не сразу, задумчиво посмотрел на собак, собирающихся у его дома. Той большой, черной, не было видно – наверное, она осталась подле Шепсет.

– А что делает нас людьми? – наконец задумчиво проговорил целитель. – Целостность души? Хрупкое тело, которое так трудно сохранить в вечности? Тело у нее не такое уж хрупкое… а душа не целостна… Но я бы все-таки сказал, что она человек. По крайней мере, считает себя таковым.

– Бальзамировщики убеждали нас, что она мертва, – выпалил Нахт прежде, чем успел как следует подумать. Изначально он не собирался напрямую обсуждать это ни с кем, кроме Усерхата.

Имхотеп коротко рассмеялся.

– Нет, если ты об этом – то вполне жива. Она нуждается и во сне, и в воде, и в пище. Да ты ведь и сам это видел. Но ее природа… как бы так сказать… Я бы с радостью понаблюдал за ней подольше. К тому же, я хочу помочь ей восстановить целостность, если это вообще в моих силах.

– Не можешь устоять перед тем, чтобы вылечить то, что больно, – беззлобно подначил его Нахт.

– Именно так.

– Командир сказал, что она пока остается здесь, с нами. Так что наблюдай, сколько тебе угодно. Да и лучше будет, если она пока поживет у тебя…

– А, опасаешься, что люди судачить начнут, – усмехнулся Имхотеп. – Несколько ночей под общей крышей, когда тому есть свидетели – и вот у тебя уже будет необычная жена.

Нахт отмахнулся, но пренебрегать этой традицией все-таки не хотел. Если уж он когда-нибудь и введет женщину в свой дом и проведет там с ней несколько ночей, то не по чистой случайности и необходимости.

– Ладно, не буду тебя больше задерживать, да и ночь уже близится. Спасибо, что рассказал, мудрый.

– Шел бы ты сам отдохнуть, мальчик. Хоть и крепкий, точно бык, но все ж прислушиваться к нуждам тела надо вовремя, а то потом будет поздно.

Выслушав привычное напутствие целителя, меджай чуть поклонился и покинул дом. Наблюдения Имхотепа только добавили вопросов, которые и без того множились, словно саранча.

– Боги, Нахт, ну неужели, наконец, дошел до меня! – всплеснула руками госпожа Садех, встречая его на пороге. – Давай-давай, проходи же.

– Я сегодня ненадолго, – смущенно улыбнулся меджай, обнимая женщину.

Она всегда пахла медом и выпечкой, такая теплая, словно наполненная солнечным светом.

Родом Садех была из южных сепатов, что ближе к царству Куш, и кожа у нее была еще темнее, чем у Нахта, а черные волосы вились мелкими кольцами. Ростом она была невысокая, под стать своему супругу, округлая, как статуэтки богинь плодородия из далеких краев, и очень красивая этой своей необычной красотой.

– Ну а как же покушать? Мой Усерхат ведь не заставил тебя докладывать на голодный желудок?

– Нет-нет, мы плотно поели.

– Славно. Но от сладких булочек ты еще никогда не отказывался. Сегодня с инжиром. Садись.

Садех утянула его вглубь дома, сломив любое сопротивление. Да и кто в здравом уме мог отказаться от ее угощения? Она пекла лучше всех на обоих берегах Уасет, в этом Нахт был совершенно уверен. И надо же, как странно совпало… именно пышными булочками с инжиром Садех когда-то соблазнила мальчишку, горевавшего по отцу и твердо вознамерившегося отправиться в Дуат следом, хотя бы притронуться к еде.

Голос хозяйки лился как быстрый поток – глубокий, убаюкивающий, – пока она рассказывала Нахту о новостях у соседей, о том, как быстро в этом году сходит половодье, и о прочих житейских вещах. Он слушал вполуха, просто наслаждаясь ее заботой и окружающим уютом, знакомым с детства. Стены украшали яркие драпированные полотна, каждое подобрано со вкусом. Циновки, на которых они сидели, были плотными и мягкими. Экзотические расписные вазы, стоявшие по углам и под окном, навевали мысли о дальних странствиях, откуда купцы привозили самые необычные товары. На маленьком домашнем алтаре, посвященном Хатхор[42]и Бесу[43], горел светильник и курились благовония.

Нахт был дома. Именно сейчас, сидя рядом с Садех, жуя одну из ее восхитительных булочек и слушая местные сплетни, он осознал это наиболее полно.

– А кого ты к нам привел? – вдруг спросила она, лукаво сверкнув агатовыми глазами. – Неужто невесту себе нашел?

Меджай, уже начинающий клевать носом, аж проснулся и едва не поперхнулся инжирной начинкой. Женщина заботливо похлопала его по спине.

– Ну-ну, нечего так волноваться. Давно тебе пора, ведь молодость не будет с тобой вечно. Я правда думала, что тебе больше по душе девушки вроде меня, – она заразительно рассмеялась. – Помнишь, как ты сказал мне, что подрастешь и непременно на мне женишься? Хотя мой Усерхат, конечно, был бы против.

– И ты тогда ответила, что лучше будешь мне доброй тетушкой. Или с гордостью стала бы мне матерью, если б Боги распорядились иначе, – Нахт тепло улыбнулся, коснулся губами ее родной ладони. – Конечно помню. И до сих пор считаю тебя самой чудесной женщиной во всей Кемет.

Садех ласково погладила его по щеке. В уголках глаз пролегли морщинки, и воин отказывался видеть, что с каждым годом их становится все больше.

– Ну так все же… что это за девушка? – с интересом спросила она.

– Я помог ей и защитил. Усерхат просил за ней приглядеть. Я толком не успел ее узнать. Она жрица Инпут.

– Ах вот оно что! То-то собаки наши так оживились, даже старый Пенек. Хоть и странно это все выглядело, конечно. Теперь сплетен не оберемся.

– Ну о чем-то ведь соседям надо поболтать, – усмехнулся Нахт. – Не так уж много у нас тут происходит.

– Да лучше б так подольше и оставалось! Мы уже успели полюбить покой. Увлекательные приключения они, знаешь же, только в историях хороши. А как оказываешься в них вовлечен – то мечтаешь о тепле домашнего очага, а вовсе не о том, чтоб стать героем легенды. Хотя по юности все мы, конечно, считали иначе, – она улыбнулась. – Значит, жрица Инпут. Симпатичная вроде. Отмыть только и откормить немного, чтоб не была совсем как псина тощая. А так, может, и останется с нами совсем, подсобит Имхотепу с его лекарскими делами. Он давно себе учеников искал, да все как-то не ладилось. У нас же тут чуть ли не рождаются с оружием в руках.

– Как всегда загадываешь далеко наперед, – усмехнулся Нахт.

– А как же иначе? Всегда так делаю, иначе не умела б вести хозяйство, особенно в целом гарнизоне… Ох, да ты уже совсем засыпаешь! Ты как, здесь сегодня переночуешь, или к себе пойдешь? Давай-ка я тебе постелю, и завтра спи хоть до полудня.

Нахт, подавив зевок, кивнул. Ему и правда хотелось остаться.

Глава X

1-й год правления Владыки Рамсеса Хекамаатра-Сетепенамона

Шепсет

Может, отвары Имхотепа были так хороши, а может, сказывалось то, что ночевала она наконец не в чьей-то гробнице, но в эту ночь сны Шепсет были приятными и безмятежными. Никаких видений, наполненных голосами Тех, словно над ней в самом деле сжалились и дали немного отдохнуть. Никаких страшных предзнаменований. И даже присутствие Богини немного отступило, оставляя неизменное чувство защищенности, но не обдавая привычным дыханием Той Стороны.

Ей снились пение птиц и ароматы плодовых деревьев. Усыпанные чистым просеянным песком тропинки в зарослях, по которым так приятно было пройти босиком. Тихие переливы арф и ласковый солнечный свет. Было так спокойно и правильно, и вместе со светом солнечной ладьи его присутствие озаряло землю – незыблемая Сила, бросить вызов которой никто не мог. Могучий воин и незыблемый защитник. Живое Божество и… человек, уставший от своих свершений, находящий отдых в самых простых вещах, радующийся искренности вместо вездесущей лести.

В ее снах он был там, в этих садах, у ярких расписанных искусными рельефами стен своего храма, хранившего историю всех его побед. Казалось, стоит сделать каких-то несколько шагов, протянуть руку, и она сможет догнать его, но…

Родной голос стал шелестящим шепотом, ласковым ветром среди ветвей, разносившим сладкие ароматы.

«Найди… найди…»

Шепсет не хотела просыпаться. Хотела остаться там, рядом с ним, где было правильно. Пробуждение несло с собой муку памяти. Воспоминания, запертые надежно, как в гранитном саркофаге, настойчиво скреблись о крышку, грозя расколоть камень. Даже дышать было больно, и горло сдавливали слезы, которые она не считала себя вправе проливать. Проснувшись, она укусила себя за кулак, чтобы не позволить своей скорби вырваться ни единым звуком. Так и лежала, свернувшись калачиком, лицом к стене, пока не почувствовала спиной тепло тела.

Собака легла совсем рядом, опустила морду ей на плечо и шумно вздохнула. Это было похоже на объятие, и жрица была благодарна.

– Проснулась уже, я же вижу, – мягко позвал голос, уже вполне живой, здешний. Собака приподняла голову и застучала хвостом по циновке, но Шепсет не повернулась. – Есть будешь? Тебе принесли одежду, я там рядом оставил. И воды вдосталь, хотя лучше потом к каналу сходить, как жара немного спадет. Ты проходи, как закончишь, – а то время уж к обеду.

С этими словами жрец ушел, судя по удаляющимся шагам.

Шепсет медленно села, оглядывая небольшую полутемную комнатку, служившую не то спальней, не то лечебницей. Единственное окно было закрыто плотной тяжелой занавесью, но солнечный свет все равно сумел просочиться, проливаясь тонкой сетью косых лучей.

Мебели здесь не было, кроме большого сундука и нескольких корзин с утварью. У противоположной стены были сложены несколько свернутых циновок. На одной из таких Шепсет как раз и спала, заботливо укрытая льняным покрывалом.

У изголовья стояла большая чаша с водой, рядом – гребень и растертый порошок из трав для зубов. Пара добротных плетеных сандалий пристроилась неподалеку, и аккуратно была сложена одежда. Кто-то позаботился даже о ларчике с макияжем и бронзовом зеркале, и почему-то именно эта небольшая деталь очень тронула жрицу.

Девушка стянула с себя тунику старого жреца, умылась и отерла тело влажной тканью. Казалось, запах бальзамирующих масел настолько впитался в кожу, что не рассеется вечно. По крайней мере, Шепсет чувствовала его чуть ли не на вкус и ожесточенно натирала себя, даже когда уже очистила пыль и песок.

Закончив, она обернула широкими полосами льна грудь и бедра, подвязала ткань и закрепила, потом оглядела себя. Имхотеп вчера, осматривая ее, предложил сменить повязки… а потом они оба очень удивились.

Шепсет провела кончиками пальцев по тонкому белесому шраму. Вот и все, что осталось в напоминание о ее несостоявшейся мумификации. Может, часть произошедшего ей просто привиделась? Она ведь не вполне себя осознавала. Но жрица отчетливо помнила, как кровь выходила толчками, а потом вдруг остановилась. И как притупилась боль, когда она очнулась второй раз.

– Как же так? – спросила она себя вслух и посмотрела на собаку. Та склонила голову набок, изучая ее внимательным и чуть насмешливым взглядом карих глаз, похожих на бусины карнеола.

Никакого толкового ответа на ум не приходило. Пожав плечами, Шепсет надела калазирис[44]– простой, без драпировок, но пошитый из хорошего тонкого льна. Затем она попыталась привести волосы в хоть какое-то подобие порядка, но часть мелких кос расплелась, а часть безнадежно запуталась, поэтому она пригладила их, как могла, решив переплести позже. Усердствовать с макияжем она не стала – только привычно подвела глаза и на несколько мгновений замерла над своим отражением, ища перемены. Что-то ведь обязательно должно было измениться! Произошедшее просто не могло не оставить глубокий след, похожий на шрам. Но лицо осталось прежним, разве что сильно осунулось. Жрица вглядывалась долго и пристально, не веря, что совсем ничего не отразилось. Черты поплыли, а собственные глаза стали казаться ей большими темными провалами. Только тогда Шепсет, вздрогнув, отложила зеркало.

Подойдя к окну, она чуть отвела занавесь и украдкой выглянула наружу. Окно выходило в маленький сад, где росли цветы и лекарственные травы, а несколько плодовых деревьев отбрасывали щедрую тень. Этот сад, насколько она могла разглядеть, примыкал к другим таким же, где работали, смеясь и болтая, несколько женщин. Издалека раздавались смех и голоса детей. Где-то пролаял пес, но собака, сопровождавшая девушку, не выказала интереса.

Да и не собака это была вовсе – Шепсет прекрасно понимала. Создание, сопровождавшее ее, просто любило принимать такую форму. А местные псы, встретившие их и собравшиеся вокруг, вряд ли вышли навстречу жрице. Скорее – выказывали почтение той, что шествовала рядом.

Очень хотелось выйти наружу, немного прогуляться по саду – наверное, чтобы сохранить в себе след приятных снов. Вместе с тем Шепсет совершенно не желала встречаться с людьми, не желала ни расспросов, ни разговоров.

Жрец Имхотеп, хоть и помог ей, вызывал подозрения – вдруг узнает больше, чем нужно? Встретиться с командиром гарнизона было боязно, но очень нужно. Спокойнее всего она относилась к этому воину, Нахту. Наверное, уже слишком привыкла полагаться на него, пусть они были знакомы всего ничего. Сложно не привыкнуть, ведь он спас ей жизнь, хотя не должен был. А потом увел от тех, кто желал ее убить. Может, здесь ей тоже придется несладко, но, по крайней мере, пока никто не пытался причинить ей вред – даже наоборот.

«Может, это глупо. Просто мне стало тебя жаль».

Шепсет усмехнулась. Такой простой, бесхитростный. Говорит что думает. Давно она не встречала таких людей – при дворе это было не в чести.

При дворе…

Сердце тяжело ухнуло в груди, и воспоминания заскреблись еще яростнее, болезненнее. Ей пришлось сделать несколько вдохов, чтобы прийти в себя. Она едва могла отделить память о своей жизни, хорошей правильной, от того, что случилось после, поэтому проще было вовсе не смотреть.

– Пойдешь со мной? – тихо спросила она у собаки.

Та поднялась и потянулась, широко зевнув во всю пасть – ни дать ни взять обычный пес – и потрусила из комнаты. Шепсет ничего не оставалось, кроме как последовать за ней.

Имхотеп сидел на циновке у невысокого столика и, напевая себе под нос, растирал что-то в каменной ступке. До жрицы донесся аромат знакомых трав. Целитель приветливо посмотрел на нее и кивнул на стол, где были разложены лепешки, сухой сыр и фрукты.

– Отвар уже остыл, но ты все равно выпей. Наши сегодня на весь день далеко к заводям ушли, так что, может, к вечеру будет у нас запеченая рыба.

– Я очень благодарна тебе за помощь, – тихо сказала Шепсет, грациозно садясь, дождалась, пока жрец отставит ступку и приступит к еде, и только тогда начала есть сама.

Голод уже не был таким иступляющим, но в те моменты, когда она чувствовала вкус еды и воды, она словно бы все больше оживала. Слабость еще сохранялась, каждое движение приходилось делать с усилием, будто ее энергия постоянно утекала куда-то, как из треснувшего кувшина. Но, по крайней мере, тело слушалось лучше, а зрение прояснилось – ни люди, ни окружающие предметы уже не казались смутными полуреальными формами.

– Не так уж я и помог тебе пока, – задумчиво ответил жрец, разламывая лепешку. – Многое еще предстоит сделать… если сама пожелаешь, конечно.

Шепсет насторожилась и посмотрела на целителя.

– Я не больна, – упрямо повторила она.

– Растерзанной душе тоже требуется исцеление. Всегда лучше быть целостной: и духом, и телом… Поешь, – мягко сказал жрец, – и поговорим. Если захочешь.

Девушка предпочла промолчать, обдумывая его слова. Если вернуть целостность означало открыть саркофаг – она не была готова. Некоторые двери лучше не отпирать, разве нет?.. Но когда она вспоминала даже легкий отголосок тепла Силы Владыки – как сегодня во сне – или видение о падении своего храма, в груди становилось тесно.

«Вернуть память».

«Вернуть истину».

Что мог знать этот жрец о ее целостности! Что все они вообще могли знать…

Они ели молча, и лекарь не задавал вопросов. Собрав посуду, чтобы отнести помыть, Шепсет сама нарушила молчание:

– Нахт не приходил?

– Вчера заглядывал проведать.

Жрица хмыкнула, пряча неловкость.

– Сегодня еще наведается, тем более раз уж обещал проводить к командиру гарнизона, – добавил Имхотеп, возвращаясь к своему неспешному занятию. – Поможешь мне немного?

– Конечно, с радостью, – почтительно отозвалась девушка. – И по хозяйству, и в лекарстве, если позволишь. Я неплохая травница… мама когда-то учила, – последние слова она добавила совсем тихо.

– Твоя мать – целительница? – с интересом уточнил жрец.

– Да, – Шепсет невольно улыбнулась, вспоминая. – Очень искусная целительница. Все мастера Сет-Маат к ней ходят. Она и меня учила, и сестру… только вот мне потом пришлось уехать далеко.

– Когда Боги призывают к служению, не нам перечить, – согласился лекарь. – Так я когда-то думал, что обрету свою целостность в служении Сокрытому[45], но меня призвал мой господин Хонсу[46]. Почитаю я и Первого из Западных, ведь кто, как не Инпу, прозревает тайны тела и духа. Некоторое время я даже обучался в Хэр-Ди, хотя и не собирался становиться бальзамировщиком.

При упоминании родного храма сердце заныло от тоски, сладкой и горькой одновременно.

– Как и я, – тихо отозвалась девушка, взглянув на Имхотепа по-новому.

– Да, просто несколько раньше, – рассмеялся целитель. – Но я никогда не забуду ни темные стены храма, полные мягким шепчущих теней, ни собачий остров. И уж точно не забуду стаи местных стражей! Особенно щеночков – таких крохотных, а уже воплощавших понемногу силу Инпу… Верховным Жрецом в ходе моего обучения был Джедефхор. Ох и суровый старикан! Сухой, словно мумия, но бодрый, всем на зависть, и очень желчный. Когда он лично проводил младшим жрецам уроки, мы все знали – проще сразу утопиться в водах Итеру, чем не выполнить хоть какую-нибудь мелочь из его заданий.

– Я помню его, да, – девушка не удержалась от улыбки. – Он уже отошел от дел, но бездействие ему не по нутру. Все еще дает иногда уроки и ворчит, да так, что его даже старшие жрецы опасаются. Такое чувство, что он – неотъемлемая часть нашего храма, как те же статуи Псоглавого… и что даже когда придет ему срок уходить – его Ка вечно будет обитать в этих стенах.

Они обменивались какими-то храмовыми байками и общими воспоминаниями, и Шепсет поняла вдруг, что почти против ее воли, сама собой, но между ними протянулась невидимая ниточка родства. Имхотеп когда-то жил в Хэр-Ди, обучался в тех же залах, по тем же свиткам, что и она. Он мог понять ее лучше прочих!

И тогда пришла робкая мысль, что возможно этому жрецу все-таки стоит довериться.

За разговорами она ополоснула посуду в бадье с водой и немного прибралась. Эти простые занятия всегда хорошо заземляли после ритуалов и медитаций. А потом она села напротив жреца, глядя, как он тщательно готовит ингредиенты для очередного снадобья. Имхотеп теперь вызывал у нее больше симпатии, чем настороженности, хоть до конца она и не избавилась от своих опасений. Как бы то ни было, девушка искренне хотела помочь ему.

– У тебя не одно Ка, – вдруг сказал он, не отрываясь от своего дела. – Я редко такое видел, даже среди жрецов.

Шепсет вздрогнула, осторожно ответила:

– Да, мне говорили…

– Ты словно стоишь на обоих берегах, не принадлежишь до конца ни земле, ни Дуату. Уж прости, что говорю об этом так прямо, просто даже смотреть на тебя больно, – целитель поморщился. – И нельзя не пожелать исправить.

– Это… особенность моего таланта, – нехотя призналась она, не зная даже, с чего начать рассказывать. – Быть между живыми и мертвыми.

Имхотеп поднял взгляд от ступки и серьезно сказал ей:

– Сейчас – даже больше с мертвыми. Твои Ка словно изранены, а душа расколота. Тебе нужно соединиться со своей силой, если ты хочешь продолжать свой путь дальше. Человек не может жить долго, не будучи целостным – тем более жрец. Ба, Ка, Рен, Иб, Сехем, Шуит, Ах[47]… Нельзя позволять им оставаться разрозненными, а не дополнять друг друга.

– Рен мне вернули, – чуть слышно возразила она, стараясь заслониться от нарастающего внутри страха, который порождали его слова. Она ведь и сама чувствовала, что глубоко ранена, словно трещины пошли по самой ее сути. Это было больше, чем просто невозможность вернуться в тело, овладеть собственным Хат[48]до конца.

Имхотеп отставил ступку, потянулся к ней и накрыл ее скрещенные руки теплой ладонью.

– Подумай немного… и позволь мне хотя бы попытаться, – проговорил он, тепло улыбнувшись. – Я не наврежу тебе. Это бы противоречило моим обетам перед Богами.

Шепсет не успела дать ответ, хотя тот уже почти сорвался с губ – их прервал стук в дверь. Собака, встрепенувшись, пошла к порогу. Имхотеп поднялся и направился следом.

– А, вот и Нахт. Мы как раз о тебе говорили.

– Надеюсь, хоть хорошее? – усмехнулся меджай, входя.

– Все-то тебе расскажи, – Имхотеп лукаво подмигнул подошедшей Шепсет. – Я-то думал, ты пошел к реке за рыбой, вместе с остальными.

– Нет, я бессовестно проспал до самого восхождения ладьи Ра в зенит.

Судя по широкой улыбке меджая – он ни о чем не жалел. И все же от жрицы не укрылась тень тревоги в его глазах – тревоги, которой не было еще вчера, когда они с Нахтом только пришли в селение.

– Тебе лучше? – спросил воин, обращаясь к Шепсет.

Его взгляд задержался на ней, а выражение лица изменилось, хоть он и попытался скрыть это. Запоздало жрица поняла, что Нахт ведь только сейчас увидел ее в подобающем облике, а не только что вставшую с ритуального стола бальзамировщиков или измученно ползущую за ним по каменистым тропам некрополей.

Да, Шепсет часто говорили, что она красива. Это отмечал и Сенедж, благодаря ходатайствам которого она когда-то, сама того не желая, попала в Ипет-Нэсу[49]. Но какой толк в одной лишь красоте? Этого при дворе мало. И если другие девушки использовали внешность как оружие, Шепсет была для этого слишком прямолинейна и считала более ценными другие свои сильные стороны.

– Благодарю. И правда лучше, – ответила она. Даже голос уже стал живее, приблизившись к привычному звучанию. – Имхотеп замечательный лекарь, как ты и говорил.

– А… ну да. Я рад, – меджай откашлялся.

Собака тихо, но как-то очень настойчиво тявкнула, будто напоминая о делах, не требующих отлагательств.

– Если командир гарнизона сможет принять меня сейчас, я готова, – сказала Шепсет, подходя.

– Да, не будем заставлять его ждать.

Нахт поспешно вышел на улицу. Жрица чуть задержалась и обернулась к целителю:

– Я не знаю, что из этого выйдет… Позволь мне еще немного подумать, мудрый. Но как бы там ни было, я очень благодарна тебе.

Глава XI

1-й год правления Владыки Рамсеса Хекамаатра-Сетепенамона

Шепсет

Небольшое селение кипело жизнью. Насколько могла судить Шепсет, людей здесь жило куда меньше, чем в Сет-Маат, и к тому же часть воинов уходила патрулировать Долину Царей. Кто-то отправился к заводям, как и сказал Имхо-теп. Ну а здесь проводили время за привычными дневными работами: кто пек хлеб в небольших наружных печах, кто возделывал огороды у домов, кто обновлял тростниковые навесы и белил стены, где краска успела облупиться.

Сейчас, когда стояла дневная жара, люди старались держаться в тени плетеных навесов, наслаждаясь прохладой. Только детям нипочем была даже обжигающая сила ладьи Ра. Несколько ребятишек в компании с собаками носились по улице. Какой-то паренек, гнавший хворостиной домашних гусей с красивым красно-коричневым оперением, остановился и завистливо посмотрел им вслед. Видимо, тоже хотел присоединиться, а родители заставили помогать.

В целом отношения здесь, похоже, царили добрососедские. Да и чего этим людям было делить? Даже хозяйства весьма скромные, ни у кого не было большого надела земли, поскольку и полей здесь, в каменистых холмах, не разобьешь. В Сет-Маат было так же, хотя некоторые все равно ухитрялись ссориться – такова уж людская природа.

Когда Шепсет в сопровождении Нахта проходила мимо, разговоры ненадолго стихали. Жители смотрели ей вслед с живым интересом, на время забывая о своих делах, а за спиной тихо оживленно обсуждали. Она понимала, что чужие приходили сюда нечасто, а потому любой гость вызывал любопытство, но ей никогда не нравилось быть в центре внимания. Оставалось только идти, вскинув голову, делая вид, будто ее все это совсем не тревожит. Усложнялось все вездесущими собаками, которые проявляли к ней чрезмерный интерес, но сегодня хотя бы не сопровождали торжественной процессией.

С Нахтом здоровались, спрашивали о чем-то, а он широко улыбался, иногда отшучиваясь в ответ. Похоже, его здесь любили. Шепсет хотела бы сказать, что в родном селении и ее любили так же, но тогда покривила бы душой. К сожалению, ее дар, который она в детстве к тому же не умела направлять, вызывал настороженность, даже страх. Она бы и рада была перенять мамино искусство врачевания, как ее старшая сестра Хенет. Рада, чтобы другие дети принимали ее в свои игры, а не сторонились, обзывая «Странницей с перевернутым лицом». Но в жизни, как известно, не все подчиняется твоим желаниям.

– Ой, а можно с вами?

– Тебе же всегда и так есть с кем поиграть!

– И поговорить! Даже когда вокруг никого.

Остальные дети рассмеялись. Кто-то скрючивался, корча рожи, изображая неведомых чудищ. Шепсет стало страшно, но показать этого она не могла – совсем бы засмеяли.

Она никогда не видела Тех, и оттого было еще страшнее – воображение дорисовывало то, чего не видели глаза.

– Нет, я ни с кем не… никогда не… – начала она, запинаясь, но никто особенно не слушал.

Перед глазами поплыло, и на миг она и правда увидела вместо дразнящих ее детей неведомых горбатых тварей, тянущих к ней кривые когтистые руки. От страха Шепсет расплакалась, едва уже слыша, как ей кричали:

– Странница!

– Странница с перевернутым лицом!

– Нет, нет, я же хорошая!

«Перевернутое лицо» Шепсет помнила еще по маминым колыбельным – страшную тварь, появляющуюся из темноты. Ее поцелуй нес болезни, а еще она утаскивала детей, которых старшие не успевали защитить амулетами и заговорами. Правда, дети между собой перешептывались, что иногда амулета может оказаться недостаточно, или плетенная заговоренная нить рвется, и тогда…

Беги, ты, приходящий из тьмы, кто входит

украдкой.

Его нос позади него, его лицо перевернуто.

Он потеряет то, зачем пришел.

Беги, ты, приходящая из тьмы, кто входит

украдкой.

Ее нос позади нее, ее лицо перевернуто.

Она потеряет то, зачем пришла.

Пришла ты поцеловать это дитя?

Я не позволю тебе поцеловать его.

Пришла ты успокоить это дитя?

Я не позволю тебе успокоить его.

Пришел ты, чтобы навредить этому дитя?

Я не позволю тебе.

Пришел ты, чтобы забрать его? Я не позволю

тебе забрать у меня мое дитя.

Я сотворила защиту от тебя из травы

Эфет, причиняющей боль,

Из лука, который вредит тебе,

Из меда, что сладок для живых и горек

для Тех, кто по Ту Сторону,

Из злых частей рыбы Эбду, из челюсти

мерета, из позвоночника окуня[50].

– Странница, Странница!

– Не подходи к ней, а то вдруг проклянет!

– Проклянет, проклянет, утащит в темноту!

– Тихо, тихо, госпожа Анат идет.

– Бежим!

Дети бросились на утек. Шепсет осталась одна на пыльной каменистой тропе, размазывая слезы, тщетно пытаясь успокоиться.

Нежные руки легли ей на плечи, оберегая, защищая от всего. Уткнувшись в мать, девочка разрыдалась пуще прежнего. Анат обнимала ее, нашептывая что-то ласковое, а когда Шепсет немного успокоилась, присела рядом так, что их глаза оказались вровень.

– Я же хорошая, – всхлипнув, повторила девочка.

– Конечно, – Анат утерла ей слезы, пригладила волосы, глядя с неизменным теплом и любовью. – Очень хорошая.

– Тогда почему они так?..

Целительница вздохнула.

– Потому что люди часто бывают несправедливы, милая. И потому что боятся…

– Они поэтому не хотят со мной играть, да? Совсем.

Анат грустно улыбнулась.

– Пойдем что-нибудь придумаем вместе. Я научу тебя играть в «псов и шакалов», хочешь?

Шепсет закивала и взяла мать за руку. Они пошли вверх по тропе к городу мастеров. Изредка девочка оглядывалась через плечо и невольно подумала: дети боялись ее маму, но к Анат ходили лечиться все в Сет-Маат. От этой мысли стало радостнее. Может быть, когда она станет старше, к ней тоже все будут приходить сами?

– Мам, а что такое «Странница»? С перевернутым лицом.

Рука матери едва заметно дрогнула.

– А почему ты спрашиваешь?

– Они так сказали. Это как… как та тварь из песни, да?

Анат остановилась, прижала ее к себе.

– Никакая ты не тварь. Моя любимая талантливая девочка. Просто… немного необычная.

– Но ты ведь никого не слышишь. И Хенет тоже. Она даже дразнится иногда, – пожаловалась Шепсет.

– С твоей сестрой я уже поговорила, – сухо ответила целительница. – И со старшими поговорю. Нечего нам слушать эти глупости. Пустой перестук битых черепков!

Шепсет засопела. Теперь ее еще и ябедой обзывать будут. Хенет всегда настаивала, чтоб она не ныла матери, а то будет только хуже. Ей-то хорошо говорить – ее все любят!

– Стражи и Странники, – начала Анат, – создания Той Стороны. Стражи обитают в Дуате, их великое множество. Они защищают места своего обитания от вторжения и от всякой скверны. Некоторые из них охраняют различные Врата, чтобы лишь достойные души могли проходить сквозь них. Они помогают Богам защищать Закон Маат. Ну а Странники… Странники – потерянные духи, заблудившиеся в бесконечности пространств. Они обитают между царством живых и царством мертвых, не принадлежа ни одному из них до конца. Опасные создания, приносящие с собой недуги и кошмары.

Шепсет вздрогнула.

– Как те из твоей песни? Крадут детей?

– Да, как те, – Анат сжала ее руку. – Но тебе бояться нечего, потому что я защищаю тебя. А потом, когда вырастешь, ты тоже будешь защищать.

Девочка сжала свой амулет, подаренный матерью – маленькое изображение Беса, смешного карлика, любившего детей, яростного с теми, кто хотел им навредить.

Мать, заметив это, улыбнулась.

– Помнишь, я говорила? Наш Бес тоже обитает между мирами, на самой границе, и оберегает. Он отгонит от тебя всех чудовищ. Видишь, как он высунул язык и сурово вращает глазами? Его боятся все твари из темноты. А с нами он улыбается и шутит, никогда не злобно. Весело бьет в свои барабаны, наполняя сердце радостью.

Шепсет погладила корону своего маленького Беса, украшенную страусиными перьями, и спрятала амулет под тунику. С тех пор, как мама подарила ей амулет, ее сны в самом деле были спокойнее. А когда к ней приходили те, с кем было особенно страшно, она просила Беса помочь ей.

И тогда где-то вдалеке, сквозь зловещий шепот, в самом деле слышала его барабаны…

Это детское воспоминание было таким ярким и неожиданным, что захватило ее полностью. Жрица невольно вздрогнула, когда Нахт окликнул ее.

– Почти пришли. Тебе нехорошо? – участливо спросил меджай. – Хочешь, присядь отдохни перед разговором.

– Нет-нет. Просто задумалась, – инстинктивно она коснулась шнура и висевшего на нем амулета с Инпу, подаренного бальзамировщиком.

Тот старый амулет с Бесом от матери она носила не снимая, но его тоже забрали, как и жреческий. Так странно было думать, что у нее теперь не осталось совсем ничего своего. Даже вещи на ней одолжены у кого-то другого. И словно вся эта новая жизнь взята взаймы…

«Дарую тебе свое дыхание – дыхание Западного Берега. Твоя плоть жива. Твое дело еще не закончено, моя Шепсет…»

Меж тем они пришли к шатру, у которого сидели два молодых воина – дежурили. Ну как дежурили – смотрели вполглаза за улицей, сморенные жарким солнцем, разве что не храпели. Завидев Нахта и Шепсет, оба быстро поднялись, встали у входа, опершись на копья красивым отточенным жестом.

Девушка узнала их – эти двое состояли в патруле, который провожал их вчера до селения. А они не сразу, но узнали ее и переглянулись, заулыбались.

– Эй Нахт, ты шепни потом, в какой гробнице можно выкопать себе такую красотку? – понизив голос, сказал один, и второй подхватил:

– А то сколько патрулируем некрополь, все ноги уже сбили – ни одной такой не попадалось.

– Просто копать нужно глубже, – усмехнулась Шепсет прежде, чем Нахт успел их осадить. – Чтоб до самых преддверий Дуата.

Она скорчила гримаску, и воины рассмеялись. Потом один из них откинул полог шатра.

– Проходи, госпожа.

– Командир уже ждет, – добавил второй и ткнул меджая локтем в бок. – Ну и ты, Нахт, проходи, раз уж пришел.

Меджай шутливо стукнул друга кулаком в плечо и шагнул в шатер вслед за Шепсет. Собака скользнула за ними грациозно, словно живая тень.

Внутри было тихо, и царил мягкий полумрак. Ветер покачивал плотные чуть раздвинутые занавеси, даря прохладу. Шатер был разбит на несколько «комнат» для разных нужд. Выровненный земляной пол застилали циновки. За одним из полотняных проходов виднелся край невысокого столика, заваленный свитками и остраконами[51].

Шепсет украдкой огляделась, но нет, здесь никто не собирался на нее нападать. Сердце гулко стучало о ребра, и от волнения во рту стояла горечь. Она не знала, чего ждать от этой встречи. Не знала даже, как лучше все сказать, хотя и приняла решение еще в Долине Царей.

Навстречу им вышел грузный мужчина, одетый в простую схенти, без каких-либо знаков отличия, не считая пары амулетов и единственного перстня с печатью. Внешне он напоминал скорее сельского старосту, чем командира гарнизона – неспешный, похожий на сытого усатого кота. Но нечто в его выправке, в манере держаться, в проницательном взгляде выдавало его прошлое. Да и шрамы, отмечавшие его тело, на сельских работах обычно не получали.

– Так вот причина нашего переполоха, – добродушно проговорил командир. – Ну здравствуй, жрица Инпут.

Голос у него был под стать внешности – мягкий, приятный, с легкой хрипотцой.

– Благодарю, что нашел время для нашей встречи, командир, – Шепсет почтительно поклонилась.

Он с улыбкой отмахнулся – мол, пустяки – и спросил:

– Как тебе здесь у нас? Нет всех роскошеств Уасет, конечно, но жизнь хорошая и люди добрые.

Показалось, или на «роскошествах Уасет» мужчина посмотрел на нее особенно внимательно?

– У вас чудесно, – искренне сказала девушка и жестом обвела свой наряд. – Я даже не знаю, как благодарить за гостеприимство, за подарки. Но я уже обещала мудрому Имхотепу, что помогу ему в заготовке ингредиентов и создании снадобий. Хоть какая-то будет от меня польза.

– Дело хорошее, – одобрительно кивнул командир. – Я говорил Нахту, что лучше тебе остаться здесь с нами, пока все не утихнет. Сейчас наш гарнизон – одно из самых безопасных мест на всем Западном Берегу.

– Ее семья в Сет-Маат, – вставил Нахт. – И она волнуется за них.

– Я хотела узнать, – тихо начала Шепсет, – можно ли мне хоть ненадолго отправиться туда? Узнать, как там мама и сестра.

Командир озабоченно нахмурился и покачал головой.

– Боюсь, пока нет. Чтобы ты смогла добраться в Сет-Маат в безопасности, мне пришлось бы отрядить с тобой целый хорошо вооруженный отряд. Выделить людей я пока просто не могу – мои заняты здесь, в окрестностях. А одну тебя или даже с Нахтом я не отпущу. Попадете в жернова смуты, и никто даже не вспомнит, как вас звали.

– Но…

Мужчина вскинул руку, и жрица замолчала, почему-то очень ясно понимая, что ему лучше не перечить.

– Могу сказать с уверенностью, что никто не станет трогать город мастеров. Сет-Маат всегда находился под личной защитой Владыки. Лучшие воины Западного Берега охраняют подступы к нему – в том числе и мои воины. Сейчас ремесленники вышли на забастовку, потому что давно не получают жалование вовремя, а с поставками воды и товаров не все ладно. Но их просьбы будут услышаны первыми, быстрее всех прочих. Гробница Владыки не закончена, а теперь работы и вовсе встали. Такого Пер-Аа допустить не может. Если твои родные в стенах города, они в безопасности. Я сомневаюсь, что они взялись за оружие и примкнули к бунтовщикам.

Нахт понимающе кивнул. Слова командира звучали разумно и убедительно, но Шепсет, увы, не могла успокоиться настолько легко.

– Если я смею просить – пожалуйста, командир, сообщи мне, вдруг станет что-нибудь известно.

– Конечно сообщу, можешь даже не просить.

Жрица благодарно склонила голову и только сейчас подумала – а дошли ли до матери последние вести? Однажды ведь все равно дойдут, да еще и изуродованные слухами… От этой мысли все внутри холодело. Анат отречется от нее, предпочтет забыть, что у нее вообще была вторая дочь?

«Моя любимая талантливая девочка…»

Несправедливо. Как же несправедливо! Почему все это вообще должно было случиться именно с ней?! Чем она так прогневила Богов?!

– Я бы хотел поговорить с тобой наедине, жрица, коли ты не против, – мужчина чуть улыбнулся.

Нахт отсалютовал и быстро покинул шатер – Шепсет даже оглянуться не успела. Теперь подле нее осталась только черная собака.

Командир окинул ее проницательным взглядом, и она призвала на помощь всю свою жреческую выдержку и привычку скрывать эмоции, чтобы не выдать лишнего.

– Ты ведь искала встречи со мной не только чтобы спросить о родных.

– Да, господин, – она сделала вдох, собираясь с мыслями, но к такому просто нельзя было быть готовым.

А что если она собиралась рассказать совсем не тому человеку? Вот только и молчать было нельзя. Нужно предупредить хоть кого-то из тех, кто имел влияние и вообще станет ее слушать. Командир гарнизона Долины Царей мог преломить ход событий. У него ведь были необходимые связи, чтобы разобраться со всем быстрее.

– Владыка, да хранят его Боги, погиб примерно полторы декады назад.

Голос звучал безжизненно, но от горя стало больно дышать. Она даже его имя повторить была не в силах, бережно храня в сердце. А сами эти слова, которые она боялась произносить вслух, словно придали произошедшему конечность, реальность, силу.

Ничего уже нельзя было повернуть вспять…

В глазах командира отразилось удивление.

– Это пока известно очень и очень немногим, – сказал он. – Я – из тех немногих, но откуда знаешь ты?

«Потому что я была подле него почти все время в ходе празднеств Опет…»

– Потому что я жила в малом дворце при Храме Миллионов Лет. В Ипет-Нэсу. И состояла в его свите…

«…а когда отлучилась…»

– Значит, я не так уж ошибся в своих предположениях, кто ты, – задумчиво проговорил мужчина и тут же спросил, не дав ей времени осмыслить эти слова: – Тебе известно, как он погиб?

Горло сжалось, словно это ей, не ему, была нанесена смертельная рана.

– Его убили, командир. В бою он мог бы дать отпор любому врагу… но не предателю из тех, кто подобрался слишком близко.

– Владыку охраняли верные стражи. Лучшие из лучших.

– Значит, не все из них были настолько верны… или же просто не ожидали удар от того, кто его нанес, – Шепсет опустила взгляд, стиснула кулаки так, что ногти до боли впились в ладони. – Это был целый заговор, сетью опутавший Пер-Аа. Иного объяснения у меня нет. Никому не под силу было бы осуществить такое в одиночку. Даже… – она запнулась.

– Даже? – мягко подтолкнул ее командир, подавшись вперед. – Ты знаешь, кто?

Шепсет с горечью усмехнулась.

– У меня нет доказательств, кроме собственных наблюдений. А мое положение слишком скромное, чтобы выдвигать обвинения. Да и кто станет меня слушать?

– Вот ты пришла, и я слушаю тебя.

– Даже кому-то из самого близкого круга Владыки, – закончила девушка, не надеясь на понимание. Сейчас важно было предупредить, чтобы кто-то сумел остановить заговорщиков.

Командир недоверчиво изогнул бровь, буравя ее взглядом.

– Больше двух лет я была в его свите, когда меня призвали из Хэр-Ди. При дворе творились странные вещи, которых я не понимала. Ходили странные слухи. Например, почему он покинул Пер-Рамсес[52], отойдя от столичных дел, и большую часть времени предпочитал проводить здесь, в одной из самых дальних своих резиденций.

– И почему же?

– Он предпочел покой в этом месте, построенном для его защиты в вечности – в Храме Миллионов Лет. Я знаю точно, что враги пытались ослабить его Силу, в том числе колдовством. Просто боялась представить, сколько у него врагов… Мне трудно поверить, чтобы кто-то в самом деле мог желать зла защитнику Закона Маат. И тем более – убить его, пригласив Исфет в наши земли… Но это было убийство. Оно случилось в последние дни Опет, в его покоях в малом дворце.

Она замолчала, и без того сказав слишком много. Чудовища памяти и так грозились вот-вот вырваться – Шепсет скользила по самому краю, чтобы не сгинуть в бурных порогах собственных воспоминаний.

«Ты нужна нам».

«Вернуть память».

«Вернуть истину».

Голоса Тех зазвучали яростным шепотом, нахлынули, как воды Итеру в Сезон Половодья, грозя похоронить ее под собой, если она это допустит. Острая боль пронзила висок, словно кто-то вогнал ей в череп раскаленную иглу.

Шепсет прижала к виску пальцы, сделала несколько вздохов, ожидая, что боль уйдет. Почувствовала, как собака прижалась к ей ногам, помогая удержаться в сознании, на этой стороне.

Голос командира прозвучал издалека, едва пробиваясь сквозь многоликий неразборчивый хор.

– До меня тоже долетали… странные слухи, потому что и в войске Владыки не так спокойно.

Не все фрагменты я пока могу соединить, но вижу правду в твоих словах. Однако мне трудно разобраться даже с теми осколками, которыми я располагаю, если ты не поделишься своими подозрениями более, хм… детально.

«Найди… найди…»

«…память…»

«…истину…»

Чтобы соединить все нити, ей бы потребовалось вспомнить, погрузиться в свою прошлую жизнь, отделенную спасительным рубежом смерти. Выдержит ли она – Шепсет не знала.

– Искать нужно начинать со дворца, – с усилием проговорила Шепсет, едва чувствуя собственный язык. – С тех, кто стоял всех ближе. Ты… поможешь найти их?

Некоторое время командир молчал.

– Я должен обдумать твои слова, жрица. Связаться друзьями, наделенными бол́ ьшим влиянием при дворе… Скажи мне еще вот что. Ты состояла в свите Владыки, а значит могла знать. Кто теперь займет трон после него?

Сердце наполнилось таким теплом, что даже боль понемногу отступила. Эти воспоминания она тоже заперла в саркофаге, но так хотелось извлечь их, перебрать, словно чудесные драгоценности. Свет и надежда – не только для нее, для всех них.

Шепсет вскинула голову, встречая взгляд командира и чуть улыбнулась:

– Младший царевич Рамсес. Пусть он молод, но мудр, и сияет, как восходящий Ра-Хепри[53]. Он станет достойным защитником Маат теперь, когда наш страж покинул нас.

Глава XII

1-й год правления Владыки Рамсеса Хекамаатра-Сетепенамона

Шепсет

Разговор с командиром гарнизона совершенно опустошил ее. Ощущение реальности, обретенное с таким трудом, снова ускользало, расползаясь прямо в руках, словно ветхая ткань. А странное чувство, будто она сделала недостаточно, гнало ее, точно хлыст.

Правильно ли она поступила? Как распорядится командир ее словами? Он упомянул, что тоже кое-что знает, и, похоже, ее рассказ подтвердил или дополнил некие его подозрения. Но сможет ли этот человек сделать хоть что-то?

Впрочем – уж всяко больше, чем она.

«Я ничего не могу, ничего. Я всего лишь жрица из дальнего храма. Меня убрали с дороги. Я не хочу вспоминать ни свою смерть, ни свою жизнь. Мне нужно сохранить разум», – твердила она про себя, словно оправдываясь.

«Найди…» – тихий голос коснулся ее – словно легкий ветер в прохладных заводях, прорвавшийся сквозь застывший знойный воздух пустыни.

– Я пыталась, Владыка мой… пыталась, – чуть слышно выдохнула жрица, совершенно забыв, что вокруг были люди.

Саркофаг содрогался. То, что было заперто, настойчиво пыталось высвободиться.

Мысль о том, что все-таки придется выпустить чудовищ, рискнуть своим хрупким равновесием, чтобы отыскать ответы в хитросплетении пережитых событий, вызывала инстинктивный ужас. Хватит ли у нее сил хотя бы попытаться?

Ради него.

Кто-то деликатно подхватил ее под локоть, повел вперед – ей было даже безразлично сейчас, куда именно. Но она узнала это прикосновение – заземляющее, теплое, разгоняющее холод и отпугивающее тени.

Нахт.

И как в тот вечер, когда меджай уводил ее из мастерской бальзамировщиков, его рука стала надежной опорой. Она ступала осторожно, почти вслепую, доверившись ему. И солнечный свет понемногу пробивался сквозь сумерки, окутавшие сознание.

Окончательно пришла в себя Шепсет уже в доме Имхотепа, сидя на циновках. Острый запах благовоний ударил в ноздри. Ну хорошо хоть не упала без чувств прямо на улице – вот было бы стыда не обобраться! А так просто бормотала себе что-то под нос – на вид странно, но не страшно.

Жрец настойчиво совал ей в руки плошку с отваром, убеждая выпить, пока девушка, наконец, не сдалась. Она узнала знакомый аромат и вкус снадобья, разгоняющего токи тела. Вспомнила, что и сама умела такое готовить – мама научила одним из первых, вместе с другим, навевающим сладкие сны.

Еще кусочек встал на место – словно наполовину осыпавшаяся от времени и влаги фреска восстанавливалась по чьей-то неведомой воле у нее на глазах. Тот второй отвар она ведь часто готовила для Владыки, когда Странники терзали его сны.

«Я сотворила защиту от тебя из травы Эфет, причиняющей боль…»

С благодарностью Шепсет вернула плошку жрецу, который наблюдал за ней встревоженно и озабоченно. Погладила собаку, положившую морду ей на колени. А когда подняла взгляд – увидела, что на пороге комнаты стоит Нахт, встревоженно глядя на нее.

Из-за плеча меджая выглядывала невысокая средних лет женщина. Темная кожа и крупные черты лица выдавали в ней кушитку или уроженку южных сепатов. Она была красива какой-то очень теплой, материнской красотой. Шепсет и сама удивилась такому возникшему внутри сравнению, потому что на Анат эта женщина была совсем не похожа.

– Ну, что посоветуешь, Имхотеп? – нетерпеливо спросила незнакомка. – Что у нее за недуг такой?

– Всякая болезнь духа отражается и на Хат, – ответил жрец, коснувшись лба Шепсет тыльной стороной ладони, а потом нащупал кончиками пальцев ритм крови на ее запястье. – Она больна не телом.

– Ну не заразна, уже хорошо, – с облегчением отозвалась женщина. – Но ты уж помоги ей, а? А то на нее смотреть жалко. Чуть не на руках нести пришлось.

Этого жрица не помнила. Вроде все-таки на своих ногах дошла.

– Если она сама захочет, Садех, – вздохнул целитель. – Мы с ней уже все обсудили. Нельзя лезть в чью-то душу без спроса.

– А если, ну… с головушкой уже так плохо, что и слова не молвить? Как тогда спрашивать-то? – озабоченно уточнила Садех.

Шепсет не удержалась и тихонько рассмеялась.

– Нет, не так все плохо, госпожа, – хрипло проговорила она и коснулась руки жреца. – Мудрый Имхотеп. Мне очень нужна твоя помощь. Что нужно делать?

Лекарь кивнул, задумчиво покрутив плошку в руках.

– Мы с тобой отправимся в небольшое путешествие. Так будет правильнее всего.

– Командир велел ей не покидать гарнизон, – напомнил Нахт. – Разве что по окрестностям можно побродить, недалеко.

– Нет, не такого толка путешествие, – улыбнулся жрец. – Это лишь сравнение, но она понимает, о чем я.

Шепсет, конечно, понимала. Целитель имел в виду путешествие души – в глубины памяти или еще дальше.

– А я считаю, что до всяких путешествий надо обязательно сходить освежиться, – вмешалась Садех. – От такой жары любому сделается худо. Пойдем с нами к каналу. А потом я тебе волосы помогу переплести, хочешь? И тесто с тобой замесим, чтоб настоялось к завтрашнему дню.

Прохладная вода и хорошая еда всегда делают свое дело – попомни мое слово.

Девушка растерянно переглянулась со жрецом, но тот ободряюще кивнул.

– Сходи. Мне все равно пока нужно кое-что подготовить.

Садех познакомила жрицу с другими женщинами, и вместе они отправились к воде. Собака, конечно, увязалась следом, а с ней и еще несколько псов из гарнизона – целый патруль охраны.

До реки отсюда было далеко, но сеть оросительных каналов протягивалась по всему Западному Берегу, иначе невозможно было бы ни сад разбить, ни даже простенький огород. Сейчас, под конец Сезона Половодья, вода еще стояла высокая, и купание обещало быть особенно приятным.

Женщины щебетали в основном между собой, обсуждая, кто какие успел сегодня переделать дела. Шепсет, которую Садех взяла под свое покровительство, предпочитала молчать и слушать, но не получилось – ее новая знакомая все пыталась вовлечь ее в разговор, что-то рассказывала, спрашивала какие-то мелочи. Жрица не хотела никаких расспросов, но почему-то болтовня Садех не утомляла. Напротив, стало немного легче на сердце, а тревоги немного отступили, насколько это было возможно.

Солнечная ладья понемногу опускалась к скалам Долины Царей, венчая Та-Дехент пылающей медной короной. У канала было зелено – дальше отсюда уже простирались возделываемые поля, сейчас залитые, покрытые плодородным илом, и пальмовые рощи. Шепсет всегда восхищало, какой резкой была граница между Кемет и Дешрет, особенно если смотреть с высоты – словно кто-то очертил писчей палочкой.

Держась чуть в стороне от остальных, девушка скинула одежду и шагнула в теплую воду, напитанную за день солнечным светом. Прикрыла глаза от удовольствия, погружаясь глубже. Канал не был широким – не поплаваешь всласть, как в заводях Итеру, – но это было куда лучше, чем просто умыться и отереться влажной тканью.

Она помнила, что, когда жила в храме, жрецы совершали омовения по несколько раз в день, перед ритуалами. Собачий храм Хэр-Ди, столица сепата Инпут, стоял на острове, и в воде не было недостатка. Шепсет любила освежающий ветер в храмовых рощах и густые тени стен из темного камня, в которых отдыхали целые стаи священных псов.

Воздух в верхних сепатах Кемет вообще был куда более засушлив, но девушка привыкла. Да и в садах Храма Миллионов Лет всегда царила чудесная прохлада, напоенная ароматами цветения.

Другой образ на миг затмил те, приятные, наслаиваясь поверх, словно ее зрение разделилось. Тягучие воды, мерцающие матовым ртутным блеском, смыкающиеся вокруг, обволакивающие погребальным саваном. Шепсет судорожно вздохнула, распахивая глаза. Нет, вода была самой обычной, и солнечные лучи играли на ее поверхности россыпью сверкающих драгоценностей. Приятный ветерок ласково касался кожи и отяжелевших влажных волос. Она была жива.

На мелководье, внимательно глядя на нее, сидела черная собака, уже успевшая искупаться. Встав, псина отряхнулась, окатив жрицу каскадом брызг, и вывалила язык, тяжело дыша, улыбаясь во всю пасть.

По возвращении в гарнизон Садех пригласила Шепсет к себе. Вместе они замесили тесто для завтрашней трапезы и напекли свежих лепешек к ужину. Два года при дворе не сделали из Шепсет бездельницу, ведь до этого она с детства жила в жреческой общине Хэр-Ди. Ну а в храмах каждому служителю Богов находилось дело, особенно для младших жрецов. Девушка старалась сделать все как можно лучше, чтобы отблагодарить хозяйку за доброту.

Она уже поняла, кто приготовил для нее одежду и прочее. Садех, супруга командира гарнизона, заботилась обо всех здесь, как мать одной большой семьи. И хотя она пока только приглядывалась к гостье, Шепсет не чувствовала от нее враждебности, даже несмотря на свое привычное настороженное отношение к людям.

Все это время женщина весело разговаривала с ней, рассказывала какие-то забавные байки о стражах некрополей и незадачливых разбойниках, приходящих из пустыни. Она словно сердцем чувствовала, что Шепсет нужно отвлечься от своей скорби, не оставаться с этим наедине.

Позже, как обещала, Садех помогла ей расчесать волосы и заплести в мелкие косы – чуть иначе, чем было, на кушитский манер, – а концы украсила деревянными бусинами, пропитанными ароматным благовонием.

– Имхотепу, конечно, виднее, что с тобой, – проговорила хозяйка очень серьезно. – Но я смотрю на тебя и думаю – тебя словно гонит какое-то зло. Вот, возьми. Он поможет отогнать тени.

С этими словами Садех вложила что-то в руки девушки.

«…Наш Бес тоже обитает между мирами, на самой границе, и оберегает. Он отгонит от тебя всех чудовищ. Видишь, как он высунул язык и сурово вращает глазами? Его боятся все твари из темноты. А с нами он улыбается и шутит, никогда не злобно. Весело бьет в свои барабаны, наполняя сердце радостью…»

В ее ладонях улыбался, высунув язык, Бес – бородатый карлик с полусогнутыми в коленях кривыми ножками, округлыми кошачьими ушками и львиным хвостом, в набедренной повязке, короне с павлиньими перьями и ожерелье-усех[54]. Уперев сжатые кулачки в колени, он озорно смотрел на Шепсет и словно спрашивал: «Я готов встретиться с ними, а ты? Посмотрим, кто кого?»

В глазах защипало. Девушка прижала к себе небольшую алтарную статуэтку, ощущая тепло ее энергии, всю силу Божества и вложенных молитв. И старое знакомое еще из детства чувство защищенности окутало ее сердце. Она давно уже выросла, научилась слышать и различать Тех, и сама теперь умела отгонять тварей из темноты. Но сейчас как никогда ей нужна была помощь любимых Богов.

Жрица подняла взгляд, не в силах выразить всю свою благодарность. Садех улыбнулась и лукаво подмигнула ей, словно была в сговоре с Божеством.

– Он шепнул мне, что сейчас тебе нужнее.

На домашнем алтаре курились благовония. Пара светильников разгоняли полумрак. За границами света в комнате было так темно, что пространство будто распахнулось, став из маленькой комнаты чем-то бо́льшим, неизведанным. И на самой границе сидела черная собака, словно страж между тем миром и этим.

Жрец обошел вокруг, встряхивая систром, очищая пространство. Потом он сел напротив девушки, взял за руку, нащупывая ритм крови. Другой рукой коснулся ее виска, будто хотел заглянуть в ее мысли. Его взгляд был сосредоточенным, проницательным, и Шепсет казалось, что он видит не только ее зримый облик, но и все части ее души, или хотя бы их отголоски.

Впрочем, скорее всего, так и было. Имхотеп исцелял не только болезни тела и сам начал с ней разговор о целостности души.

Их взгляды встретились. Целитель пребывал во внутреннем состоянии ритуального покоя, обычно требовавшегося для всякой жреческой работы. Шепсет сейчас этого покоя достигнуть не могла, едва перебарывая затаившийся внутри ужас.

Протянув свободную руку, она погладила стоявшую рядом с ней алтарную статуэтку, находя в этом успокоение. В тишине она слышала, как гулко стучит ее сердце. В какой-то момент этот звук заполнил собой все. Или то был далекий стук барабанов Беса?

– Я хочу понять, что рассекло крылья твоей Ба, – голос Имхотепа звучал негромко, размеренно. – Что затмило свет и мудрость твоего Иб, и почему твои Ка – по Ту Сторону. Хоть одно из них должно остаться здесь, наполнять тебя силой, пока ты ходишь по этой земле. Ты стоишь по обе стороны, разделенная, но сейчас – даже больше Там… больше мертвая, чем живая.

Шепсет вздрогнула, но не отняла руку. Эти слова напомнили ей нечто очень важное, и еще один фрагмент встал на место.

– Это обязательно? Чтобы она отправилась с вами.

– Инпут зовет ее. Потому я и пришла. Ты же видишь это сама, госпожа.

– Но ее дом здесь, со мной, – яростно, настойчиво повторила Анат.

– Разве ты сможешь защищать ее вечно?

– Столько, сколько потребуется?

– Боги выбирают себе жрецов, и жрецы выбирают себе Богов. Так было всегда, так будет.

Этому нельзя препятствовать. Богиня все равно получит ее, а она не сумеет стать целостной без своей Богини. Тоска по тому, чего она даже не ведает и не понимает, сгрызет ее… Кто здесь научит ее, как стать собой?

– Она еще совсем ребенок. Будет еще достаточно времени обучиться и пройти посвящение!

– Ее судьба – быть на границе, жить по обе стороны, потому что так живут ее Ка. Вот почему она слышит не только живых и не только людей. Разве ты можешь оставить подле себя лишь часть ее, заставив отказаться от другой? Ее собственное Ка обернется против нее.

Анат молчала, крепко прижимая к себе дочь.

– Пусть уходит с собачьими жрецами, – тихо проговорила Хенет. – Здесь она все равно не на своем месте и не будет счастлива.

– Об этом не тебе судить! – резко ответила мать, гладя Шепсет по волосам. Но девочка видела по ее взгляду, чувствовала по ее прерывистым касаниям, что Анат уже решила.

– Вы ведь прощаетесь не навсегда, – тихо сказала жрица, чье лицо было скрыто в тенях, и погладила большую черную собаку, которая пришла вместе с ней. – Но если мы не заберем ее в храм, она потеряет себя, а ее жизнь иссякнет раньше срока.

Мать развернула Шепсет к себе, присела так, чтоб их глаза были вровень. Она всегда так делала, когда хотела донести что-то важное.

– Я люблю тебя, моя особенная девочка. Я никогда не откажусь от тебя. И неважно, сколько у тебя Ка и где они обитают… Мое сердце всегда будет твоим домом…

– У Богов множество Ка, – говорила провидица Нетакерти, ее наставница. – У людей – только одно. У большинства людей… Но одно из твоих Ка связано с тобой здешней, а другое обитает в Дуате, соединяя тебя со всем, что лежит по Ту Сторону. И тебе нужно соединиться со своей силой…

– …чтобы ты могла соединиться со своей силой, – голос Имхотепа наложился на голос наставницы из воспоминаний.

– Так всегда было, – сказала Шепсет. – Я жила по обе стороны, но осознать это по-настоящему, научиться, как с этим быть, сумела только в храме Хэр-Ди, в сокрытых святилищах моей Богини. Ты все увидел правильно сразу.

У меня действительно два Ка. Только… теперь я словно не чувствую ни их, ни себя саму по-настоящему…

– Начать нам стоит с того, что раскололо тебя, – жрец нахмурился. – Помоги мне разглядеть, где проходит эта трещина. Но что бы ты ни увидела, помни, что оно – уже пережито, а ты – здесь, рядом со мной. И в любой миг этого путешествия я верну тебя сюда, к этой самой точке.

Что-то внутри противилось этому – инстинктивный страх, заперший ее в этой полу-жизни. Балансировать на грани было мучительно, но разве так могло продолжаться вечно?

Шепсет помнила миг своего пробуждения, и теперь слова, прозвучавшие над ее мертвым… оживающим телом наполнились смыслом.

«Новый Владыка приказал позаботиться только об этой. Сам просил за нее. Остальных уносите…»

А прежде она заблудилась в преддвериях Дуата, канула в тягучих первозданных водах небытия, рассекаемых Ладьей Богов. Сознание милосердно берегло себя от того, что не предназначено смертному взору, и потому Шепсет не смогла доподлинно воссоздать по памяти, что именно видела и ощущала Там. Какая часть ее души откололась и где оказалась в какой миг?

Но жрица помнила настойчивый зов своей Богини. Помнила пса-проводника, что помогал ей обрести привычную форму среди многоликих сущностей Дуата, жаждущих поглотить ее. И после этот пес после вывел ее.

«Пробудись… моя Шепсет…»

Но прежде, до всего этого…

…И здесь разум и сердце стремились онеметь, не пропускать сквозь себя сызнова ни боль, ни обжигающую горечь и сладость яда…

…Прежде, до всего этого была ее смерть.

Глава XIII

32-й год правления Владыки Рамсеса Усермаатра-Мериамона

Шепсет

При дворе перешептывались, отчего же Владыка не принимал участие в последних днях празднеств, и правда ли, что ему не здоровится, или он просто успел устать от основных торжеств? Смутные слухи, не более, но Шепсет стала слышать их все чаще.

Народ уже узрел Усермаатра-Мериамона во всем блеске и величии его Силы, когда тот сопровождал священную барку Амона в торжественном путешествии от Ипет-Сут до Ипет-Ресет[55]. Правитель участвовал во всех основных ритуалах празднества лично – посредник между людьми и Богами, защитник древних договоров, на которых зиждилось благополучие Та-Кемет и ее народа.

Хотя ритуалы подпитывали его дух, они были утомительны. В последние дни, когда присутствие Владыки уже не требовалось настолько остро, он в самом деле предпочитал отдых и не появлялся на публике, поручив дела младшему сыну. Шепсет знала, что усталость подтачивала его, потому что недавно снова готовила ему снадобье, умиротворяющее сны. Так уже бывало и раньше, когда Странники выходили на его след, понемногу питаясь искрами его сияющей Силы, конечно же, боясь приблизиться по-настоящему.

Но на пике одного из самых главных празднеств рэмеч, когда Боги нисходили на землю и являли себя народу через своих каменных Ка в ходе ритуальных процессий, когда щедро делились своей мощью с людьми, ни одна Тварь Той Стороны не посмела бы посягнуть на Владыку даже издалека. Шепсет полагала, что это просто усталость. Как ни великолепен был его дух, ничья смертная форма не была вечной. А Владыка Рамсес был уже не молод, хотя не так давно благополучно отпраздновал свой Хеб-Сед – на тридцатом году правления, немногим после того, как молодая жрица стала частью его ближайшей свиты.

На сердце было неспокойно, девушка и сама не понимала почему. Очень не хотелось уходить, даже когда Владыка сам отослал ее, попросил присоединиться к торжественной процессии вместе с другими вельможными дамами. Опет должен был достойно подойти к своему завершению.

Говорили, что сам Бакенхонсу, Верховный жрец Амона, сегодня лично прибыл с Восточного Берега Уасет, хоть и был уже не молод. Позже Владыка обещал принять его на небольшой закрытой вечерней трапезе. А пока Верховный жрец и члены царской семьи, во главе с младшим царевичем Рамсесом и его матерью Тией, проводили последние ритуалы во внутреннем святилище Амона.

Молодой царевич уже не первый раз заменял отца на официальных торжествах, и для некоторых это стало знаком, что Владыка все же назначит наследником именно его. Несмотря на то, что некоторое время назад старший царевич Рамсес перестал появляться при дворе и участвовать в государственных делах, а о судьбе его ходили смутные слухи, приукрашенные сплетнями, властитель до сих пор придерживался изначального своего решения. Его старший сын по-прежнему считался будущим правителем Та-Кемет, хоть и поговаривали, будто бы он впал в немилость, а то и вовсе сгинул где-то на дальних границах.

Сама Шепсет не была знакома с наследником лично, поскольку тот покинул двор Пер-Аа еще до ее прибытия, но услышать успела всякое. По крайней мере, в одном сходились все придворные, сколь бы разных взглядов ни придерживались: пусть Владыка Рамсес Усермаатра-Мериамон правит еще много-много лет, сохраняя стабильность в Кемет.

Придворные дамы несли цветы для алтарей Амона и Мут. Они сопровождали прекрасных танцующих жриц с систрами и тамбуринами, восславляющих верховных Божеств Уасет сладостными голосами. За ними следом шли жрецы, аккомпанирующие на музыкальных инструментах, и воины с подношениями.

Шепсет любила праздники, но за эти дни уже немного устала от торжеств, продолжающихся почти целый месяц. И все равно она невольно восхищалась тем, как слаженно звучал хор, как гармонично перетекали друг в друга все ритуальные жесты и движения. Жреческая процессия была словно единый организм, вобравший в себя и обычных людей, позволив им стать своей частью. Торжество было ярким, громким, многоцветным, кое-где даже хаотичным, но при этом совершенным в каждой своей детали.

Так почему же сегодня тонкой нитью вплеталась тревога? Словно что-то не так.

Словно в узоре праздника нашлись едва заметные изъяны, или в музыку и песнопения то и дело вкрадывались фальшивые ноты. Шепсет пыталась разглядеть, понять… и не могла. Вместе с остальными дамами она прошла под сенью огромных врат-пилонов[56], испещренных иероглифами, украшенных рельефами с изображением Владыки. Процессия оказалась в одном из основных молельных дворов, в окружении галерей с массивными колоннами, расписанными ослепительными красками. Один из этих колонных залов художники закончили расписывать совсем недавно, как раз к празднеству Опет. Шепсет вскинула голову, восхищенно разглядывая потолки и капители. Жрецы редко пускали сюда непосвященных, и всенародные торжества как раз были одной из редких возможностей увидеть внутреннее убранство божественной обители.

В следующий миг голоса Тех наполнили ее восприятие, прорываясь сквозь восхищенные разговоры и гимны, сквозь бой барабанов и переливы музыкальных инструментов, заслоняя собой все.

«Ты нужна… Нужна!..»

Время замедлило бег. Движения окружающих стали казаться вялыми, тянущимися, как в глубокой воде. Стало больно дышать. Шепсет выронила цветы, сбилась с шага.

Тогда она отчетливо поняла, что непременно должна быть подле Владыки. Сейчас же, не медля ни мгновения!

Развернувшись, девушка устремилась против хода процессии, проталкиваясь сквозь толпу, несмотря на гневные окрики. Как только стало хоть немного свободнее, она перешла на бег. Сбросила на ходу золоченые сандалии, сейчас только мешавшие, подобрала узкую плиссированную ткань парадного одеяния.

Прекрасные рельефы, массивные колонны Храма Миллионов Лет, величественные врата-пилоны, нарядные гости праздника – все слилось в единый узор. Сейчас взгляд не улавливал ни красоту, ни радость. Нужно было попасть во дворец. Быстрее, быстрее!

Слава Богам бежать было не так далеко. Девушка хорошо знала этот путь, но сейчас он казался длинным и извилистым, как лабиринт подземных проходов Росетау.

Шепсет вбежала по ступеням, едва не упав, ворвалась в открытую колонную галерею. Кликнула своего пса, но тот почему-то не спешил приходить – может быть, играл с гончими Владыки в саду. Времени искать и ждать не было.

К счастью, во дворце сейчас было почти безлюдно. Вельможи и большая часть воинов и челяди участвовали в празднествах в молельном дворе или тропе для процессий, ведущей от порта Итеру к храму.

Кто-то из стражи удивленно окликал Шепсет, но не пытался остановить – ее узнали. По пути она случайно столкнулась с несколькими слугами, несущими подносы с угощением. Блюда со звоном посыпались на плиты пола. Слуги сетовали и ругались ей вслед. Девушка даже не остановилась, только выдохнула короткое извинение и поспешила дальше – в Ипет-Нэсу, к личным покоям Владыки.

Стражей, охранявших его двери сегодня, Шепсет не узнала, и это было странно. В распоряжении Владыки было бессчетное число воинов, но четырем своим доверенным телохранителям он отдавал предпочтение. И этих телохранителей жрица хорошо знала, не раз говорила с ними, даже делилась целебными снадобьями. А узнав от Владыки о ее необычном таланте, эти воины обращались и с более деликатными просьбами – услышать совет мертвых, отогнать хищные тени. Шепсет помнила, как робко обратился к ней однажды Руджек, жена которого все никак не могла разродиться, хотя срок уже подходил. А потом обращался и Хекаиб, младший из детей которого слег с тяжелым недугом, и остальные.

Что до этих четверых – Шепсет не была уверена, что вообще видела их во дворце. Конечно же, она не могла знать все войско по именам и лицам, но дворцовая стража менялась не так часто. И куда же делся отряд Руджека? Почему вдруг потребовалось заменять их кем-то еще? Так не похоже на Владыку, давно уже предпочитающего переменам спокойную стабильность…

Как бы то ни было, сейчас было не до размышлений.

– Мне нужно к Владыке, да будет он вечно жив! – выпалила Шепсет, останавливаясь перед стражниками.

Двое молча скрестили копья, перекрывая дверь, глядя перед собой так, словно девушка была пустым местом. Старший, напротив, смерил ее высокомерным взглядом с долей презрения, будто она была жалкой попрошайкой, неизвестно как оказавшейся во дворце.

Жрица гордо расправила плечи и вскинула голову, посмотрела на стражей сверху вниз, как ее учили, даже притом, что была ниже их ростом.

– Как смеете вы задерживать меня, когда сам Владыка даровал мне право входить к нему? Меня, Хекерет-Нэсу[57]Шепсет, его личную целительницу.

Голос звенел от напряжения, но не дрожал, хоть она и запыхалась.

Стражи поколебались, переглянувшись. Копья дрогнули.

«Нужна… Нужна…» – настойчиво пульсировало в висках.

– Шепсет, – задумчиво протянул один.

– Придворная дама?

– Вроде бы господин говорил, что ее в самом деле можно пускать.

– Наложница? Ну да, почему бы и нет.

Воины понимающе переглянулись. В другой момент она бы вспыхнула от этих слов, но сейчас слишком торопилась. Еще будет возможность поставить их на место позже.

Медленно, слишком медленно они переговаривались и отводили копья. Не дожидаясь, Шепсет улучила момент и бросилась вперед, отталкивая древки в стороны. Толкнула дверь, инстинктивно зажмурившись, ожидая удара…

Дверь изнутри была не заперта и подалась так легко, что девушка едва не упала вперед. Стражники, запоздало поняв, с кем имеют дело, не пытались ее остановить – столпились у порога, не заходя внутрь.

Издалека доносилась веселая музыка празднества, долетая сюда словно из иной реальности. За окнами шелестел сад и звенели птичьи трели. Ветер шевелил тонкую кисею у балкона, сбрызнутую темной россыпью капель, словно вином.

Шепсет зажала рот ладонью, чтобы не закричать. В первый миг она просто не поверила своим глазам, в ужасе смотрела на распростертое на полу тело, облаченное в ослепительно белые одежды. Тонко-выделанный плиссированный лен был залит кровью.

Девушка бросилась к Владыке, упала на колени рядом, осматривая, не решаясь прикоснуться. Потом крепко сжала его руку, которую помнила теплой и сильной. Сейчас его родная ладонь была холодна, словно камень, никогда не видевший солнца. И столько крови…

Владыка был мертв. Его голова была запрокинута, лицо застыло. Горло было глубоко рассечено, и все величайшие жрецы Кемет вместе сейчас уже не сумели бы вернуть его к жизни.

Так что могла сделать одна юная служительница Богов смерти?

Она не успела…

Разум и сердце онемели. Голоса Тех окатывали ее, словно волны Великой Реки, и среди общего хора она так боялась услышать его голос… Нужно было позвать на помощь, сообщить царевич, командиру стражи – хоть кому-нибудь сообщить! Но все, что она могла сейчас – это сидеть подле Владыки, вцепившись в его руку, пытаясь осознать, как такое вообще было возможно…

Слезы никак не могли пролиться, струились словно бы глубоко внутри, под маской застывшего лица. Сколько она просидела вот так, гладя его ладонь, – она не знала…

Шепсет вздрогнула, когда за спиной прозвучал знакомый до боли голос.

– Почему двери открыты? Почему вы впустили кого-то, когда отец велел его не беспокоить? А, Шепсет, это ты… Боги! О Боги, нет!

Этот возглас был криком раненого зверя. Царевич рухнул на колени рядом с ней, склонился над телом отца, беспомощно касаясь его лица, искаженного смертью, и кровавого провала горла. Плечи молодого Рамсеса содрогались от сухих рыданий, и на миг его горе затмило для Шепсет ее собственное. Тогда жрица позволила себе то, чего не позволяла прежде – сама обвила царевича руками в бесплодной попытке успокоить. Отчаянно он привлек ее к себе, уткнувшись в ее волосы.

Чувства, в которых она никогда бы не посмела признаться, сейчас не имели значения. Шепсет обнимала Рамсеса со всем теплом и участием, на которое только была способна, и находила утешение в его присутствии. Нести это непосильное бремя вместе было хоть чуточку легче…

А за границами царских покоев, за стенами дворца и Храма дрогнули кропотливо возведенные над Кемет защиты. Слишком много в них было вложено силы, не одним поколением Владык начиная с глубокой древности, чтобы они могли сразу осыпаться и рухнуть. Но сегодня, когда Страж Маат пал, защитные рубежи пошатнулись, и сквозь трещины в щитах тонкими струйками в жизни людей начала просачиваться Исфет. Оживали зловещие тени в сердцах, воскресала из-под земли скверна, разливался в воздухе яд, и поднимали головы невидимые твари, прежде боявшиеся гнева Владыки.

* * *

Объявлено о смерти правителя не было – царевич позаботился о том, чтобы пока страшная весть не выплеснулась за пределы самого узкого круга. Гибель живого Бога в ходе одного из самых главных празднеств была чем-то немыслимым. Скрывать долго, конечно же, не получится, но со своего Хеб-Седа правитель предпочитал вести более уединенный образ жизни, и пока этим можно было воспользоваться. Подготовить почву… и найти убийц.

Тело забрали бальзамировщики, приближенные к царской семье, под руководством старшего жреца Павера. Заперев мастерскую, они работали тайно. Шепсет хотела остаться подле Владыки, но даже ее не пустили к нему.

Так прошло два с половиной дня, слившихся в единое полотно бездонного горя. Жрица не находила себе места, предпочитала не появляться на людях, потому что не сумела бы сейчас изобразить подобающую Опет радость. Невыносимо было делать вид, что ничего не случилось. Невыносимо видеть и слышать, как люди беспечно празднуют, словно никто ничего не почувствовал.

Она черпала хоть какие-то силы в обществе священного пса, прибывшего с ней еще щенком из Хэр-Ди. Как оказалось, в тот страшный день он не пришел на ее зов, потому что кто-то запер его в комнате Шепсет. И кому только понадобилось?

Скорбь не позволяла ей мыслить ясно, попытаться понять, соединить разрозненные фрагменты. Кто и как мог пробраться в охраняемые покои? Оружия рядом с телом, конечно же, не нашли. Но почему же Владыка, могучий воин, словно бы даже не сопротивлялся своей участи?

Как бы это ни было глупо и наивно, Шепсет надеялась, что проснется, откроет глаза, а за окном снова будет сияющее, незамутненное смертью утро. А потом она сопроводит Владыку на прогулке, слушая его беседы с кем-то из чиновников, или он попросит рассказать еще что-нибудь о дальних неведомых смертным пределах. И он будет жив, ведь не могло, просто не могло пасть нечто столь великое и незыблемое!

Вот только кошмар все никак не кончался, а голоса Тех зловеще нашептывали о бедах нынешних и грядущих. Слезы уже иссякли, но пелена, окутывавшая разум, становилась только плотнее. Мучаясь своей беспомощностью, Шепсет приняла решение, что отыщет его по Ту Сторону. Когда Владыка осознает себя вне своего тела, она услышит его голос так же, как слышала других. Нужно только набраться смелости и признать перед собой, что его больше нет на земле. А потом – взглянуть глазами своего иного Ка, обитающего за невидимой границей. Пройти его путями и отыскать среди других душ и многоликих обитающих в Дуате сущностей.

В тот день она впервые услышала зов Владыки – его тихую, но настойчивую просьбу:

«Найди…»

И в тот же день царевич призвал ее в малый приемный зал. Время пришло – сегодня Шепсет собиралась предложить ему свою помощь в расследовании.

За окном щебетали птицы, беззаботно радуясь новому дню. Скорби и тревоги людей не заботили их. Прохладный ветер из сада покачивал тонкую кисею на окнах, донося ароматы плодовых деревьев. Солнечный свет заливал зал, и в столпах лучей танцевали крохотные пылинки.

Воины почтительно проводили Шепсет внутрь, а потом двери за ней тихо закрылись. Пес остался ждать снаружи, хоть и был этим недоволен. Все это время он не отходил от хозяйки, а теперь вдруг их разлучили.

Девушка окинула взглядом знакомый зал, где уже столько раз бывала, сопровождая Владыку. Стены, украшенные яркими росписями с изображениями садов и охоты в заводях Итеру. Изящные декоративные колонны, имитирующие гипостильный зал[58]храма, как и внешняя терраса. На небольшом возвышении стоял трон из резного дерева с золочением, и сегодня он пустовал – безмолвное напоминание о том, что больше Владыка не вернется, чтобы занять его. Сердце зашлось болезненным биением, и боль была сильнее тревоги. Эта рана никогда не заживет. Никогда Шепсет не сумеет забыть и смириться…

Людей в зале собралось больше, чем девушка ожидала. Госпожа Тия, прекрасная даже в своей скорби, сидела в кресле у возвышения, сцепив руки на коленях. Тонкий макияж скрывал следы бессонных ночей и пролитых слез. Наряд из тончайшего драпированного льна, дополненный лазуритовым усехом и браслетами, был как всегда безупречен. Тия смотрела перед собой отсутствующим взглядом, но повернулась к дверям, когда жрица вошла.

За ее плечом стоял высокий крепко сложенный воин – командир стражи Пасаи, один из немногих, кто знал о случившемся. Он уже расспросил в первый день и Шепсет, и царевича, и теперь спокойно ожидал разговора.

Был здесь и Сенедж, сухопарый мужчина неопределенного возраста, с хищными ястребиными чертами. Голова у него была обрита как у жрецов, хотя насколько знала Шепсет, он не служил ни в одном храме. А знала его девушка хорошо. Именно он, придворный чародей и лекарь, когда-то привел Шепсет во дворец и ходатайствовал о том, чтобы ее приняли в Ипет-Нэсу. Именно он продолжил ее обучение целительскому искусству, хотя секреты матери и жриц Инпут по-прежнему принадлежали только ей.

Сенедж буравил ее тяжелым взглядом агатовых глаз. Выражение лица чародея всегда было неодобрительным, с кем бы он ни общался. Вот и сейчас Шепсет не сумела прочесть на нем ничего нового.

Чуть в стороне стояла пара жрецов. Их девушка узнала – старший бальзамировщик Павер и провидец из храма Амона. Оба смотрели куда-то сквозь Шепсет, словно ожидали увидеть на ее месте кого-то другого.

У одной из колонн, привалившись к ней плечом, стоял военачальник, имени которого жрица не знала. Если она правильно помнила, это был командир кушитских лучников. И вот он смотрел на девушку с большим интересом, что ей совсем не понравилось. Почему его вообще позвали, если о случившемся должны были знать как можно меньше людей?!

И, конечно же, здесь был царевич. Рамсес стоял у окна, глядя в сад, скрестив руки на груди. Вместо богатой туники он сегодня предпочел драпированную схенти, а единственным его украшением был широкий инкрустированный сердоликом браслет, который он вообще снимал редко. Таким же сердоликом был инкрустирован золотой лотос, который царевич однажды преподнес ей в подарок.

Шепсет привычно затаила дыхание, украдкой задержав взгляд на его точеном профиле, на непослушных вьющихся волосах. Как бы ей хотелось разгладить эти тревожные складки, залегшие меж нахмуренных бровей, стереть горькие морщинки у губ, помочь снять тяжелое бремя с этих плеч. Они разделяли это горе, одно на двоих, но, увы, едва ли Рамсес примет ее помощь и участие. Минуты слабости у тела отца были не в счет.

Тишина давила. Теперь на Шепсет смотрели все, кроме царевича, и никто не начинал разговор. Она терпеливо ждала, хотя сегодня пришла с одной мыслью: она ведь в самом деле могла помочь! Кто, как не она!

– Хекерет-Нэсу Шепсет, – Сенедж нарушил молчание первым. Почему-то в его голосе отдаленно слышалась насмешка, хотя выражение лица оставалось неизменным. – Царевич рассказал нам, что ты обнаружила тело первым.

– Да, мудрый, и я уже рассказала обо всем командиру стражи Пасаи, – ответила девушка. – Он подробно опросил нас обоих – меня и господина царевича. Я могу повторить, но боюсь, добавить мне нечего.

Пасаи кивнул, подтверждая ее слова. Тия ожила, вскинула ладонь.

– Повторять не нужно, – ее голос звучал с холодным достоинством – так холодно, как в те первые дни, когда Шепсет только прибыла во дворец.

Но ведь с тех пор так много изменилось! Госпожа Ипет-Нэсу привечала ее и поддерживала. А Шепсет, в свой черед, глубоко уважала эту женщину, научившую ее стольким придворным премудростям. Почему же?..

– Это твой амулет? – спросила Тия и протянула ей до боли знакомый предмет.

Фаянсовый кулон с Бесом, подаренный матерью. Шепсет в порыве преподнесла этот амулет Владыке, как самое дорогое, и обещала, что Бес защитит его сны. Тогда он тихо рассмеялся, напомнив, что его покой хранят великие Боги всей Кемет. И все же принял этот скромный подарок, значивший так бесконечно много для самой Шепсет. А позже Владыка говорил, что Бес в самом деле помог ему, но не без помощи жрицы, видевшей больше, чем другие…

– Да, был моим. Но я подарила его Владыке. Это очень хороший амулет.

Сенедж скривил губы.

– К чему Владыке амулет простолюдинов, когда на его стороне вся мощь древних храмов? Едва ли он принял бы такой… никчемный подарок.

Шепсет стало очень обидно за ее Беса, но она ничего не успела вставить в защиту.

– И все же, амулет был там, рядом с телом, – добавил командир стражи. – Либо хозяйка была где-то рядом, либо дело… в некоем колдовстве.

– Такое возможно, – подтвердил чародей и внимательно посмотрел на девушку, склонив голову набок.

Жрица похолодела. Неужели эти люди сейчас всерьез обсуждали, что она…

– Я и мои люди тщательно осмотрели тело Владыки, готовя к погребению, – раздался шелестящий голос бальзамировщика. – Первый удар был нанесен в спину, тяжелый, но не смертельный – прошел вскользь по кости, не задев важные органы. Потом убийца перерезал Владыке шею – так глубоко, что от такого не оправился бы даже живой Бог.

– Но почему мой супруг словно… словно не сопротивлялся вовсе? – чуть слышно спросила Тия. – Он был великим воином и мог дать отпор любому врагу! Даже внезапно проникший в его покои убийца пожалел бы, что сразу не бросился на копья стражи.

– Как я уже говорил тебе, моя госпожа… Наш Владыка был уже немолод, а в тот день находился под действием сильного снадобья, – сказал Сенедж, не отрывая взгляд от Шепсет. – Снадобья, дающего отдых разуму, навевающего приятные сны, расслабляющего тело… Да, моя дорогая? По его просьбе ты не раз варила чудесное снадобье, секреты которого хранили целители Сет-Маат. Или храма Инпут? Уже не припомню.

Шепсет казалось, что этот разговор был каким-то неестественным. Они словно зачитывали вслух некий заготовленный текст, который повторили заранее, а теперь исполнили для нее. Глупая мысль, и все же.

Прежде чем все зашло далеко, она поклонилась и проговорила:

– Позвольте мне сказать. Дело ведь вовсе не в снадобьях… Меня привели во дворец не из-за каких-то выдающихся лекарских способностей. Как уже сказал господин Сенедж, на стороне Владыки – вся мощь древних храмов. А еще – целый отряд целителей. Мудрый, ты ведь знаешь, о чем я говорю, – обратилась она к придворному чародею, прямо встречая его взгляд. – Знаешь, что я умею. Я могу и желаю помочь! Если кто и может назвать убийцу, потому что видел его… это сам Владыка Рамсес.

Его личное имя сорвалось невольно, само – неслыханная дерзость! – но Шепсет не успела осечь себя. А теперь это казалось только правильным, словно нить, соединившая их.

Жрица могла и должна была провести необходимый ритуал, отправить свое Ка на поиски, услышать его голос…

– Она говорит о… – потрясенно начала Тия, не в силах закончить фразу.

– Да, госпожа моя. Она в самом деле может, скажем так… отправиться за ним, – подтвердил Сенедж.

Остальные зашептались, и только царевич по-прежнему молчал.

– Прошу, только позвольте мне пройти к его телу, – тихо проговорила Шепсет. – Я сумею… сумею отыскать его по Ту Сторону…

– Чтобы девчонка, которую мы подозреваем в пособничестве убийцам, оказалась подле тела моего мужа и творила свои нечестивые ритуалы? Не бывать этому! – с неожиданной яростью воскликнула Тия, поднимаясь с кресла. – Как ты смеешь насмехаться над нашей скорбью, колдунья! Я проклинаю тот день, когда ты переступила порог Пер-Аа!

Зло она бросила амулет в Шепсет. Фаянсовый кулон упал на плиты пола и раскололся. Девушка тихо охнула, упала на колени, собирая осколки. Слезы выступили сами собой, и она до крови закусила губу, чтобы не расплакаться при всех.

Разбитый лик Божества по-прежнему улыбался ей, но теперь его улыбка казалась зловещей. Вот только угроза словно бы была направлена не на Шепсет.

– Тише, госпожа моя, тише. Пока ее вина лишь в том, что она варила снадобья для Владыки. Очень хорошие, действенные снадобья… Кто-то воспользовался этим, вот в чем дело. С ее ведома или нет – нам предстоит разобраться, – уже мягче Сенедж обратился к Шепсет. – Увы, по неопытности твоей и недостаточной мудрости ты оказалась повинна в том, что убийца добрался до великого Усермаатра-Мериамона. Мне очень жаль, девочка моя.

Повинна… Повинна…

Но где же были стражи Владыки? Как они пропустили врага?..

Запоздало Шепсет поняла, что произнесла эти слова вслух.

– Нерадивые телохранители уже понесли наказание, – сурово сказал Пасаи и перечислил имена – имена, которые жрица хорошо знала! – Их казнили вчера на закате.

– Но ведь… но ведь их там не было! – воскликнула жрица. – В тот день двери охраняли другие воины. Я помню это точно.

– Вот как? – командир стражи переспросил серьезно, но в его взгляде была колкая насмешка. – Боюсь, ты ошибаешься, девочка. Это неудивительно, учитывая твое волнение. Такое потрясение, первой обнаружить… Или, может быть, ты попросту лжешь?

Шепсет захлебнулась возмущением, не в силах поверить, как этот человек перевернул все с ног на голову. Вот так просто солгал при всех, обвинив во лжи ее!

С достоинством она поднялась, сжимая в кулаке осколки амулета так, что острые края рассекли ладонь.

– Я видела то, что видела. Не нужно переубеждать меня в обратном. И если ты повелел казнить отряд Руджека, самых верных телохранителей Владыки – тебе придется ответить за это в Зале Двух Истин[59]. Потому что в этом нет справедливости. – Новая мысль осенила ее, и Шепсет обернулась к Рамсесу. – Господин царевич, ведь ты можешь подтвердить мои слова! Ты был там и помнишь, что на страже стояли другие воины.

Рамсес молчал. Не сразу, но он все же ответил, так и не обернувшись.

– Горе застило мой взор. Я не помню, что я видел: перед моими глазами до сих пор стоит лишь окровавленное тело отца.

Почва ушла из-под ног. Царевич только что отказался засвидетельствовать правду?.. Как он мог?! Но от Шепсет не укрылось, что, сказав это, Рамсес бросил краткий взгляд на мать. Он словно бы… оправдывался перед нею за что-то, почти умолял.

А потом заговорили все остальные, и их голоса смешались в общую обвиняющую какофонию. Никто из собравшихся не мог назвать имя убийцы, даже предположительно. Но одна из жертв, которую они нашли достойной своего гнева, стояла здесь, перед ними, пусть и совершила преступление по недомыслию.

Ужас и осознание собственной беспомощности охватили Шепсет. Девушка понимала, что пощады здесь просить не у кого – все уже решили. Мысль о том, что она тоже повинна в гибели своего Владыки, была невыносима. И эта мысль теперь была глубоко внедрена в само ее сердце. Разве она могла оправдать себя? Часть ее была согласна с голосами обвинителей. Ведь если бы она не умиротворила уставший разум правителя, он бы встретил своего убийцу с мечом…

Шепсет склонилась перед Тией в глубоком поклоне.

– Прошу, госпожа. Ты успеешь казнить меня после. Но прежде позволь мне помочь… позволь найти и спросить Владыку…

«Найди… найди…»

Голоса Тех снова стали явственнее живых. Страх и смятение мешали Шепсет держать границы восприятия запертыми – ее равновесие пошатнулось.

Тия молчала. Жрица медленно распрямилась, подняла взгляд… и ужаснулась, когда один образ наложился на другой.

Женщина, стоявшая напротив нее, была той же самой. Только лицо ее было искажено, кровь заливала белые праздничные одежды, а в опущенной руке она держала кинжал. Кровь капала с острия – капала, капала, пока не залила собой все вокруг…

Владыка Рамсес все же показал Шепсет правду.

Голос Тии запечатал ее судьбу:

– Тебя ждут смерть и забвение.

Глава XIV

32-й год правления Владыки Рамсеса Усермаатра-Мериамона

Шепсет

– Ты же знаешь… знаешь, что я бы никогда не навредила ему, – отчаянно прошептала она, сжимая золотой лотос, подаренный царевичем. – Я любила его всем сердцем, как родного отца, которого никогда не знала.

– Знаю, – мягко сказал он. – Я так хочу верить тебе… и боюсь, я единственный, кто верит. Они жаждут найти убийцу, и в своем справедливом гневе готовы покарать всех, кто хоть сколько-нибудь причастен. Ты в самом деле часто была подле отца, а о твоих колдовских умениях перешептывались многие при дворе. Гиены набросились на жертву… Мой голос тонет в общем хоре обвинений. Я ведь всего лишь младший царевич, сын наложницы или супруги, так никогда и не получившей титул Хемет-Нэсу-Урет[60].

«В моих глазах ты всегда был его достойным наследником», – подумала Шепсет, встречая взгляд царевича.

Ей было страшно, так безумно страшно. Некуда было бежать, и никого не осталось рядом, кроме верного пса.

Но Рамсес пришел к ней, несмотря на все обвинения и на все запреты – и остался. Зря она винила его, что не встал тогда на ее сторону. Все это время он был на ее стороне.

Сколько бы времени у них ни оставалось теперь, Шепсет была бесконечно ему благодарна – единственному человеку, не побоявшемуся протянуть ей руку, не возненавидевшему ее за убийство, которого она не совершала.

Тюрьмой ей стала одна из кладовых храма, с единственным окошком под потолком, откуда днем лился скудный свет. Сюда никому не позволено было приходить – еду и воду оставляли на пороге. Но Рамсес все же сумел найти ее, добиться возможности увидеться. И теперь не собирался уходить до самого конца.

Они сидели друг напротив друга, и единственный светильник разгонял мрак между ними. Царевич сжимал ее руку в своей ладони, поглаживая большим пальцем. И в эти мгновения казалось, будто, кроме них и черного пса, в мире живых больше никого не осталось.

Ее отяжелевшему от скорби сердцу были подарены последние мгновения радости. Сколько раз она в тайне мечтала оказаться подле него вот так, наедине? Ее мысль едва ли уходила дальше, даже в самых смелых желаниях. А теперь она любовалась им и не могла насмотреться. Огонь обрисовывал мистические тени на его прекрасном лице. От отца он унаследовал орлиный нос и высокие скулы, но мягкие губы и ярко зеленые глаза были от красавицы-матери.

– Я верю тебе, Шепсет, слышишь? – повторил Рамсес, сжав ее руку в своей. – И я знаю, что отец верил тебе. Он любил тебя так сильно, что даже хотел подарить тебе титул царской дочери.

Внутри стало сладко и больно. Об этом Владыка упоминал совсем недавно, но кто мог предположить, как все обернется… Шепсет колебалась. Если она расскажет царевичу то, что увидела, – он может отвернуться от нее. Да и смела ли она лишать его матери, когда он только что лишился отца? Перед каким выбором она поставит его, сообщив о видении?

Боги, если бы ей было даровано еще хоть немного времени во всем разобраться, восстановить справедливость – настоящую справедливость… Но думать так было слишком самонадеянно. Она была никем. А в убийство Владыки были вовлечены люди слишком влиятельные, чтобы у нее хватило сил бросить им вызов. Если верить видению – а у Шепсет не было причин не доверять таким своим видениям, потому что у Тех не было причин лгать – удар нанесла Тия. Но сколько было тех, кто помог ей? Командир стражи Пасаи, заменивший неподкупных телохранителей какими-то своими людьми. Возможно, чародей Сенедж, так легко – слишком легко! – подставивший Шепсет, за которую прежде сам же и ходатайствовал. И кто знает, сколько было других – тех, кто тщательно сплел эту сеть нить за нитью?..

– Прошу тебя, будь осторожен. Это удар для всей династии, а ты сейчас самая близкая цель. Недоброжелатели могут скрываться совсем рядом. Одному человеку было бы не под силу совершить такое, ты ведь понимаешь.

Царевич серьезно кивнул.

– Я много думал об этом и теперь еще тщательнее буду наблюдать за окружением. Все находятся под подозрением, пока клубок заговора не расплетен. Нити могут тянуться к землям чехену. Тем, кому не удалось победить отца на поле боя, могли изыскать другой способ отомстить. Но как могут рэмеч помогать им?

– Смотря что им было за эту помощь обещано, – мрачно ответила Шепсет и закусила губу. Хоть о чем-то она могла и должна была предупредить его. – Приглядись к командиру стражи. И к придворному чародею.

– Так и сделаю… Благодарю тебя, что заботишься обо мне, даже когда тебе самой забота куда нужнее.

Шепсет облизнула пересохшие губы. О многом она не могла решиться сказать Рамсесу, во многом не смела признаться, но, по крайней мере, хоть что-то она не должна была унести с собой в Дуат.

– Я боюсь за тебя… и так благодарна тебе, что ты со мной, – тихо проговорила жрица, глядя ему в глаза.

Внутри звучали совсем иные слова, которые даже теперь, на пороге смерти, было боязно облечь в форму.

– Разве я мог бы иначе? – Рамсес тепло улыбнулся, но его взгляд остался печальным. – Послушай меня, Шепсет… В эти два дня я не раз уже думал о том, чтобы помочь тебе сбежать, но за нами пристально следят, и наказание будет жестоким.

Все свое влияние я употребил на то, чтобы выпросить для тебя милосердную смерть. Мне невыносима даже мысль о том, что тебя могут истязать! Я прошу тебя, приготовь яд – сама, какой только сочтешь лучшим. Самый быстрый и безболезненный яд. Я добуду все необходимые тебе ингредиенты… и останусь подле тебя до самых последних мгновений.

Жрица вздрогнула. Самой стать себе палачом за преступление, которого не совершала? Умереть с бесконечным чувством вины?..

– Это еще не все, – Рамсес запнулся, опустил взгляд несколько смущенно, но потом продолжал твердо: – Твое тело никто не посмеет осквернить. Я просил о достойном погребении для тебя. Увы, только для тебя, не для тех бедных трех девушек, которых тоже обвинили в причастности… Готовить твое тело для вечности будет сам Павер, старший бальзамировщик отца. И я добился того, что тебя похоронят в моей гробнице – в гробнице царского сына. Ты… никогда больше не будешь одна. Я буду вместе с тобой Там так, как не мог быть при жизни…

Сердце захлебнулось биением. Нежно Рамсес обхватил ее лицо ладонями и едва ощутимо коснулся ее губ своими. И пусть этот поцелуй был слишком кратким, Шепсет хотела пронести его даже за границы смерти.

На следующий день Рамсес принес ей все необходимое. Это был рецепт не от матери, а от Нетакерти, жрицы собачьей Богини. Обычно его использовали не в наказание, а чтобы облегчить страдания, исцелить которые уже невозможно.

Шепсет молилась Инпут о девушках, которые тоже примут этот яд, чтобы Псоглавая проводила и утешила их души. Молилась Инпу, чтобы справедливо взвесил их сердца. Пусть им будет отказано в достойном погребении, но, по крайней мере, их смерть придет на легких крыльях.

Как и ее собственная…

Ей принесли прекрасный наряд из плиссированного льна и украшения, которые подарил ей сам Владыка: ожерелье с аметистами и золотыми бусинами в форме ракушек каури, пару золотых браслетов, на одном из которых был шен[61]с его тронным именем – знак его защиты и покровительства. Служанки помогли ей совершить последнее омовение, расчесали и заплели волосы, втерли в кожу драгоценные ароматные масла. Она словно готовилась к торжественному пиру, а не к уходу в Дуат.

Жрица не хотела умирать. Рэмеч редко боялись смерти, зная о том, что ждет их по Ту Сторону.

А уж Шепсет знала, что там, лучше многих. Но она ведь еще не успела толком пожить, не успела так много, что должна была! Как же это было несправедливо… Только мысль о том, что Рамсес был с ней последние часы жизни и будет после смерти, успокаивала ее. А когда в Дуате она все же встретится с Владыкой, то будет молить его о прощении за то, что на земле сделала для него слишком мало.

Свидетелями ее казни должны были стать бальзамировщик Павер, Тия и комнадир Пасаи, но Рамсес велел всем удалиться. Чужие враждебные взгляды и без того сковывали их, как и предупредил тогда царевич.

Это в самом деле был пир. Рамсес приказал приготовить для нее лучший ужин и принес из царских кладовых кувшин с вином, которое так любил его отец – с тем самым гранатовым вином, которое Шепсет впервые попробовала во дворце. И, словно завтра никогда не наступит, они разговаривали и смеялись, позволив себе хоть ненадолго забыть обо всем. Это была их единственная трапеза наедине. Шепсет наслаждалась каждым мгновением, ловя на себе его восхищенный взгляд, благодарная за эту упоительную радость – такую яркую и такую острую в своей конечности.

Но жестокое время утекало стремительным ручьем, рассыпалось песком сквозь пальцы.

Рамсес сам поднес ей чашу с изысканным вином, опустившись перед ней на одно колено.

– Больно ведь не будет? – тихо спросил он.

Шепсет покачала головой, принимая чашу, наполненную тягучим темным напитком. Постаралась унять дрожь, чтобы не расплескать, и чуть улыбнулась.

– Не будет. Я просто усну самым приятным сном… и больше не проснусь… никогда…

Рамсес судорожно вздохнул, привлек ее к себе, крепко обнимая. Шепсет прижалась щекой к его груди, чувствуя, как бьется его сердце. «Пусь оно бьется так мелодично и размеренно еще много, много лет, когда мое уже смолкнет…»

Черный пес, которого стражники оставили сегодня за дверью, хрипло отчаянно завыл, чуя беду. Рамсес и Шепсет невольно обернулись на звук, потом снова встретились взглядами.

– Позаботься о нем, – попросила девушка.

– Конечно.

Жрица любовалась царевичем, не в силах насмотреться, надеясь, что каждая тончайшая черточка останется в памяти души. Подавшись вперед, она сама коснулась его губ своими нежно и отчаянно, растягивая последние мгновения…

…И осушила чашу до дна.

Горечь и сладость, оставшиеся на губах. Время, замедлившее свой бег. Сердце, совершающее каждый следующий удар все тяжелее и тяжелее. Ее кровь стала тягучей, как темное вино, холодея в жилах. Мир понемногу терял очертания, как в те мгновения, когда она уходила очень далеко, смотря глазами своего иного Ка. И только объятия Рамсеса она ощущала до самого последнего мига, пока не осталось больше ничего.

А потому успела услышать его последние слова – шепот не громче дыхания:

– Я не допущу, чтобы Та-Кемет осталась без стража…

Страха не было. Она словно перешла из одного состояния в другое, осознав себя иным своим Ка – той частью себя, которую когда-то долго отрицала из страха. Той частью, которая жаждала быть принятой. Той частью, без которой больше себя не мыслила.

Это Ка знало запутанные пути Росетау, ведало имена Врат и их Стражей, видело лики обитавших здесь сущностей и слышало их голоса. Шепсет словно смотрела в более темное свое отражение, а потом вдруг оказалась с ним спина к спине, разделенная и единая.

Они стояли в воде, плескавшейся у их ног, мерцавшей матовым блеском, словно ртуть. Темнота разбивалась на сотни отражений, дробилась на тысячи обличий. Смертному разуму было не под силу разглядеть и осознать их все, а в языке не было слов и священных символов, чтобы запечатлеть их.

Легкое перо медленно опускалось из темноты, и из-под покрова вод проступали очертания Весов. Перо ложилось на одну чашу. На другой лежало ее собственное сердце. Весы колебались, не находя равновесия, но пока ни одна чаша не перевесила другую.

Из воды поднимались фигуры, жуткие и изломанные в своем страдании. Шепсет посмотрела на них глазами своего второго Ка, видевшего уже слишком многое.

Три женщины встали перед ними… Нет, три юных девушки. Одна держала в руках флейту, другая – тамбурин, третья – цветы для праздничного алтаря. Их глаза были вырваны, и по лицам стекали кровавые слезы. Их голоса были призрачным шепчущим хором:

– Нас заставили замолчать, потому что мы увидели.

Четверо мужчин встало перед ней. Их руки были изувечены, истерзаны, более не в силах поднять оружие, брошенное к их ногам. Их голоса были подземным рокотом:

– Наш долг нам не позволили исполнить, потому что мы не отступили.

Все семеро встали вокруг, глядя на Шепсет невидящими взорами, протягивая к ней обрубленные руки. Мучительный многоликий стон терзал ее сердце.

– Ты нужна нам…

– Нужна!

– Вернуть память.

– Вернуть истину.

Шепсет хотела помочь им, но как? Ведь она сама была мертва и уже ни о ком не могла бы сохранить память на земле.

Ее иное Ка было мудрее. Из ее отражения оно обратилось псом из свиты Инпут и повело за собой потерянные души, увлекая и Шепсет…

Что-то случилось в следующий миг – что-то глубинное, жуткое, рассекающее связи и повергающее в забвение. Боль и безумие охватили ее, лишая сердца и имени. Вся ее душа содрогнулась до основания, раскалываясь на части как фаянсовый амулет.

Проклятие… но чье?.. Это осознание было последним цельным образом. А потом глубины, темные и бездонные, как беззвездное небо, поглотили ее…

1-й год правления Владыки Рамсеса Хекамаатра-Сетепенамона

– Возвращайся в этот час, в этот миг, в это место, Шепсет, жрица Инпут. Все увиденное уже пережито, все испытанное уже не властно над тобой. Ты здесь, рядом со мной.

Речитатив повторялся снова и снова, и чья-то сильная воля тянула ее за собой.

Девушка судорожно хватала ртом воздух, не в силах сделать вздох, словно только-только вынырнула из воды и едва не захлебнулась. Она вспомнила, вспомнила!.. Осознала себя, снова ощутила нити, протянувшиеся меж двух ее Ка. И больше не было саркофага, запиравшего чудовищ воспоминаний – осталась лишь ее мучительная память о собственной жизни, которую она прожила, как сумела. И о собственной смерти, которая оказалась не конечна… Боги, только подумать, – все это случилось не вечность назад, а всего чуть больше декады!

«Твое дело еще не закончено, моя Шепсет…»

– Мне нужно… нужно рассказать командиру! – прохрипела она, наконец.

Имхотеп сжал ее плечи, чуть девушку встряхнул, приводя в чувство.

– На дворе глубокая ночь. Если это терпит до утра… Или можешь рассказать мне, если пожелаешь.

– Разве ты не видел все моими глазами?

Жрец покачал головой.

– Лишь отголоски. Я прозревал не в твои тайны, а в то, что было сотворено с тобой. Теперь я, кажется, понимаю.

Она сделала несколько вздохов, чтобы успокоиться. Сердце до сих пор колотилось где-то в горле. Ее телу, чудом обретшему невозможную жизнь, очень не понравилось заново переживать собственную смерть. Оно предпочитало думать о себе, как о чем-то живом.

Живом ли?..

Осознание немыслимого обрушилось на нее тяжелым каменным блоком. Шепсет знала точно, что приняла яд, от которого нельзя было оправиться. В тот день она действительно умерла. И как Рамсес обещал, Павер стал ее бальзамировщиком. Теперь-то она помнила, что это был за жрец, рассекший ей бок обсидиановым ножом.

Мучительная слабость и невозможность осознать себя были следствием нового рождения. Она возвращалась из смерти, живая и мертвая одновременно.

– Что ты увидел? – спросила Шепсет, поднимая взгляд на целителя.

– Кто-то настиг тебя, поймал в тончайший миг перехода, когда ты была наиболее уязвима. Ты жрица Инпут и помнишь даже лучше прочих, что человек наиболее уязвим во сне и в моменты перехода… одним из которых является смерть. Кто же тебя так сильно ненавидел, бедная девочка? – пробормотал Имхотеп, качая головой. – У тебя есть могущественные враги?

Шепсет не удержалась от смеха. Получилось жутковато. О да, могущественные враги у нее были – теперь она знала это точно!

Имхотеп недоуменно посмотрел на нее, и она запоздало кивнула.

– Да, есть. Почему ты спрашиваешь?

– Потому что такое мог бы совершить только очень могущественный жрец… ну или чародей. Да еще такой, кто хорошо знал тебя и твои необычные таланты, потому что позаботился о том, чтобы отсечены оказались оба твоих Ка.

«…Мне очень жаль, девочка моя…»

Голос донесся до нее эхом из собственных воспоминаний. Но чувства Шепсет сейчас онемели, и она уже не могла ничему удивляться – только прошептала имя:

– Сенедж.

Глава XV

1-й год правления Владыки Рамсеса Хекамаатра-Сетепенамона

Шепсет

Ее сны были беспокойны, наполненные смутными переживаниями событий. Воспоминания хлынули бурной рекой, полной образов – все, что принадлежало ей, к ней и возвращалось. Детство в Сет-Маат – тепло и забота матери; неприятие и страх, который испытывали окружающие люди.

Разлучение с семьей и обучение в храме Собачьих Богов – осознание родства с Богиней и Ее безусловной любви; новая семья – община жрецов. Обучение, преодоление страха, познание себя истинной, соединение со своей Силой. И снова разлучение с теми, кто был ей так нужен…

Жизнь при дворе, полная самых разных событий. Восхищение и снова страх окружающих. Сплетни за спиной, зависть и лесть, хитросплетения интриг и новые уроки. Все это потускнело, когда она узнала Владыку… Его сияние, его принятие и мудрость затмевали собой все. И подле него наступило новое осознание себя. Узнать его и пройти часть пути подле него стоило всех разлук и испытаний. Свет для нее померк в тот день, когда оборвалась его жизнь…

И, конечно, Рамсес… секрет ее сердца. Невозможное стремление и столь же невозможное обретение перед самой смертью. Она помнила защищающее кольцо его рук, его тепло и нежность поцелуя, биение его живого сильного сердца. Встретятся ли они еще когда-нибудь?..

С этой мыслью Шепсет проснулась, не сразу поняв, где она находилась. В храме Хэр-Ди? В своей комнате в малом дворце?

Солнечные лучи проливались сквозь плотную задвинутую занавесь. Черная собака застучала хвостом по циновке, почуяв ее пробуждение. На миг девушке показалось, что это был ее пес Ветер, оставшийся на попечение царевича. Позаботится ли о нем Рамсес? Он обещал, что да…

Но Ветер был хоть и священным зверем, рожденным в одной из храмовых стай – но все-таки зверем. Эта сущность в образе черной собаки, которая вывела ее из Забвения, а теперь сопровождала, зверем не была. По крайней мере, просто зверем. Если бы сейчас Шепсет могла взглянуть глазами своего иного Ка – то готова была поспорить, увидела бы, что эта собака обитает по обе стороны и свободно ходит между мирами живых и мертвых.

Протянув руку, жрица улыбнулась и погладила зверя. Шерсть была мягкой, как у щенков, и черной, как базальт, без единого белого волоска.

– Интересно, кто же ты? Что ты вообще такое? – задумчиво спросила она.

Собака вывалила язык, часто задышала, лукаво поблескивая темными глазами. Мол, видишь же, вполне себе псина, да и вообще, какая тебе разница, пока я с тобой?

– Ну, как бы там ни было, ты явно послана мне Богиней, а дарам Богов под хвост не заглядывают.

Зверь, судя по всему, был с ней согласен.

Шепсет поднялась, оглядывая небольшую комнатку в доме целителя, гадая, надолго ли задержится здесь и как скоро Боги позовут ее дальше. Так всегда случалось. Многие рэмеч всю жизнь не покидали собственный сепат, а то и селение, но ее жизнь сложилась совсем иначе.

У изголовья стоял, улыбаясь, Бес – алтарная статуэтка, подаренная Садех. Лукавое Божество-защитник, чье покровительство у Шепсет попытались отнять, вернулся к ней иными путями, чтобы снова защитить и поддержать. Девушка улыбнулась, погладив страусиные перья его короны, и тихо шепнула:

– Спасибо тебе.

Умывшись и одевшись, Шепсет вышла в смежную комнату. Имхотеп уже не спал – задумчиво изучал какой-то папирус, неспешно разжевывая вчерашнюю лепешку. Заслышав ее шаги, жрец поднял взгляд:

– Выглядишь так, словно сна тебе не хватило и еще долго не хватит.

– Я и чувствую себя так, словно только вылезла из саркофага. Впрочем, это даже недалеко от правды, – девушка тихо рассмеялась, помогая ему расставить глиняную посуду.

На завтрак были лепешки, немного сыра и сухих фруктов. Шепсет подумала, что приготовит что-нибудь для целителя чуть позже, а то дел у него и без того хватало. В кладовой нашлась и полба, и чечевица, и сушеные травы, которые можно было использовать не только для снадобий, но и как приправы.

– Утром Нахт заходил. Я попросил его предупредить командира, что ты снова просишь о встрече, – сказал Имхотеп, пока жрица протерла посуду и стол и постелила чистое льняное полотно, чтобы ни крошки, ни брызги не попали на драгоценные свитки.

– Надеюсь, меня здесь не сочтут слишком назойливой.

– Уверен, попусту ты бы никого не стала тревожить, – веско заметил целитель. – Но я хотел попросить тебя, если сочтешь возможным… расскажи мне хоть немного. Я хочу помочь тебе и готов засвидетельствовать твои слова.

Шепсет насторожилась. Имхотеп действительно хотел помочь или проверял ее? Полагал, что она может солгать командиру? Или это в ней страх, поскольку слишком свежа еще была в памяти встреча в малом тронном зале и выдвинутые ей обвинения?

Командир гарнизона упомянул, что о смерти Владыки по-прежнему известно немногим. Но знал ли Имхотеп? Потому что если нет – она даже не понимала, что может рассказать ему, и с чего начать.

В ее положении выбор союзников был весьма ограничен. Теперь она помнила свои последние мысли и желания перед смертью. Еще немного времени пожить. Получить шанс разобраться во всем и восстановить справедливость…

И теперь ей был дарован и шанс, и время, и даже люди, защитившие ее и принявшие. Раз уж сама Богиня послала ей на помощь Нахта, все ее пребывание в гарнизоне Долины Царей стало неслучайным. Встреча со жрецом-целителем, тоже проходившим обучение в Хэр-Ди и увидевшим ее суть. Встреча с командиром, уже знавшим о гибели Владыки и имевшим собственные подозрения на этот счет. Фрагменты понемногу складывались воедино, разорванные нити – переплетались. Пусть поначалу Шепсет противилась – из страха, как когда-то противилась собственной необычной природе, – теперь она признавала: ее вели сюда.

Она села напротив Имхотепа, серьезно глядя ему в глаза:

– Скажи мне, мудрый, по силам тебе будет восстановить то во мне, что разрушило проклятие?

Помолчав, он ответил:

– Твоя собственная воля поможет мне. А вместе нам удастся то, что не удалось бы без твоего желания, если бы ты противилась исцелению. Да и Боги на нашей стороне, – он лукаво посмотрел на собаку, слушавшую их разговор. – Почему же мы должны потерпеть неудачу?

– Мне очень нужно… соединиться со своей Силой, чтобы закончить дело, ради которого меня вернули к жизни.

– Звучит загадочно, но как уже говорил, нельзя лезть в чью-то душу без спроса.

– Я не знаю, чем успел поделиться с тобой командир гарнизона. Позволь узнать, что тебе известно о недавних событиях в Пер-Аа?

Несколько мгновений они смотрели друг на друга, и каждый пытался понять, что известно другому.

– О Владыке? – осторожно уточнил Имхо-теп.

– О Владыке, – с облегчением кивнула Шепсет, и они поняли друг друга.

Тщательно подбирая слова, по возможности коротко жрица рассказала о последних днях празднества Опет. Умолчала лишь о видении Тии, в котором должна была разобраться, прежде чем выносить обвинения столь высокой особе. А еще не стала упоминать о драгоценном времени с царевичем Рамсесом. Это было ее личным воспоминанием, сокровищем, которым она не обязана была ни с кем делиться. Чувства были обнажены как плоть, лишенная кожи, а это Шепсет не хотела показывать никому.

Выслушав, целитель сказал:

– Усерхат – наш командир – делился со мной кое-какими своими подозрениями, когда только узнал. Слишком давно мы с ним и Садех приглядываем за этим гарнизоном и за Долиной Царей, чтобы утаивать что-то друг от друга там, где должны действовать сообща. Что ж, в самом деле тебя послали к нам Боги. И теперь я понимаю, почему кто-то предпочел не просто оборвать твою жизнь, но и проклясть тебя так страшно.

«Тебя ждут смерть и забвение…»

Сердце Шепсет болезненно сжалось. Неужели именно так он истолковал ее слова? Решил, что она заслужила свою судьбу, потому что невольно помогла убийцам Владыки?..

Должно быть, на ее лице отразились все эти мысли, потому что Имхотеп накрыл ее руку своей, успокаивая.

– Ты опасна для своих врагов. Потому что когда ты вернешь свою Силу – ты в самом деле сможешь узнать и донести волю Усермаатра-Мериамона, да живет он вечно. Именно этого они всеми силами постарались не допустить… и еще постараются, если узнают о твоем возвращении.

На этот раз командир гарнизона выслушал ее не один и принимал уже не в шатре, а в их с супругой доме. Имхотеп, как и обещал, засвидетельствовал ее слова. Жрецу здесь доверяли.

Неловко было говорить обо всем в присутствии госпожи Садех и Нахта, которого на этот раз Усерхат не стал отсылать. Казалось, чем больше людей узнает, тем более настоящим станет весь этот кошмар.

Но кошмар уже и так обрел плоть, и нельзя было делать вид, что все может идти по-прежнему.

Больше всего командира удивили подробности, известные Шепсет. Он задавал вопросы, убеждаясь, что с телохранителями Владыки девушка в самом деле была хорошо знакома. И теперь жрица уже могла ответить, потому что вспомнила свою жизнь и больше не бежала от нее.

– Руджека и его отряд казнили, как предателей? – потрясенно переспросил Усерхат. – Я знал этих воинов. Знал их семьи. Как… Боги, кто вообще мог отдать такой приказ?!

– Я не знаю, что случилось с ними в день праздника, как их вынудили оставить пост, заменив другими. Но я более чем уверена, что сделано это было без ведома Владыки, – сказала Шепсет.

– Руджек защищал бы его даже полумертвым, – отрезал командир. – Значит, убили его и его людей раньше, еще в разгар праздника, а после уже оправдали дело «справедливой казнью».

Жрица скорбно кивнула – скорее всего, так и было. Понимала она теперь и то, что ее собаку заперли не случайно. Храмовые звери многое чуяли, а Ветер к тому же был любимцем Владыки. Разве что отравить священного пса не хватило духу, и слава Богам.

– Но что же стало с их семьями? – тихо с тревогой спросила Садех, и остальные переглянулись.

Сердце пропустило пару ударов. Шепсет молила всех Богов, чтобы не случилось самого страшного.

– Я постараюсь узнать как можно скорее, – сказал Усерхат. – Сейчас не так легко передать вести, но есть люди, которым я могу доверять. А есть те, кому доверять не стоило никогда, – он нахмурился и процедил: – Пасаи. Я ведь помню этого шельмеца. Не сразу он пробился на свой пост, а сперва заручился высоким покровительством. Подставил все-таки Руджека, как только случай представился…

– Если над семьями телохранителей была учинена расправа, это не так легко скрыть, – подал голос Нахт, до этого молчавший. – Беспорядки на Западном Берегу наверняка уже коснулись и Уасет, переметнулись, как пожар. А причины тогда не в недостатке продовольствия и неуплаченном жаловании. Не только в них. С точки зрения простого люда чиновники и стража перешли все границы. Найдутся те, кто пожелает добиться справедливости. Владыку любили, и многие верны ему.

Шепсет посмотрела на меджая с уважением.

– Если Исфет пришла в наши земли, справедливости будет добиться не так просто, – вздохнула Садех, качая головой. – А тех, кто попытается, заставят замолчать, – она бросил на жрицу взгляд, полный тепла и сочувствия, и девушке стало немного неловко от такого внимания.

– Когда в Кемет воцарится новый Владыка, он вернет Маат, – уверенно сказала Шепсет. – Только бы никто не помешал ему… ведь сейчас он окружен врагами.

– Ты говоришь о младшем царевиче Рамсесе, – полуутвердительно произнес Усерхат.

Жрица кивнула, а потом вспомнила слова бальзамировщика Павера, когда только-только возвращалась к жизни.

«Новый Владыка приказал позаботиться только об этой. Сам просил за нее…»

Новый Владыка…

Что это могло значить? Рамсеса уже начали готовить к коронации? Или просто часть сторонников отца все-таки его признала? Как не было объявлено о гибели правителя, так пока не было объявлено и о восхождении на трон его наследника.

– Царевич – наша надежда. Надежда всей Та-Кемет теперь, – горячо продолжала Шепсет. – Молю Богов, что, когда пройдут семьдесят дней, Рамсес займет свое место по праву.

На лице Усерхата отразилось сомнение и озабоченность. Он не верил в такой исход?

– Семьдесят дней, – задумчиво повторил Имхотеп. – Пока тело нашего Владыки будут готовить для вечности… Немалый срок, за который многое может измениться.

– Срок, за который наши уже внешние враги охотно попробуют прощупать нашу оборону, – мрачно заявил командир гарнизона. – Раскол среди военачальников – вот чего я опасаюсь. В смутные времена, когда нет единства, каждый начинает гнать колесницу в свою сторону. Вспоминаются старые ссоры. И нельзя исключать предателей, которые находят личные союзы с чужеземцами более выгодными, чем поддержание порядка на собственной земле.

– С делами в войске ты знаком лучше нас всех, Усерхат. Тебе сподручнее будет поднять свои связи и вспомнить старых друзей, – сказал Имхо-теп. – А вот меня, не скрою, сильно заботят вопросы вовлеченного в эту историю колдовства… Шепсет, ты ведь не хуже меня знаешь, для чего Владыкам возводятся храмы.

– Для защиты в вечности. И в жизни, и в смерти.

– Объединяющий Вечность Западного Уасет во владении Амона[62]поражает своим величием. Он в полной мере отражает свою изначальную цель – с этим, думаю, согласен каждый. Удивительное Место Силы, отмеченное благословением Владыки, заложившим первый камень.

– Давай без этих жреческих загадок, друг мой, – устало вздохнул Усерхат. – Поясни проще – для нас с Нахтом.

– Совсем без жреческих загадок не получится, увы. В ходе празднеств, когда вершатся величайшие ритуалы, обновляются и магические защиты. Целая запутанная сеть молитв и колдовских формул, держащихся в строжайшей тайне среди посвященных… не стану утруждать вас подробностями. Да и мое искусство далеко от всего этого – я простой сельский жрец.

Садех невольно фыркнула, а Нахт попытался скрыть смешок за кашлем.

– Шепсет, попробуй вспомнить, являлся ли кто-то из старших жрецов Амона в храм Владыки на этот Опет? – спросил Имхотеп.

Конечно же она помнила.

– Бакенхонсу, Верховный жрец Амона. Он и его свита, – с готовностью ответила девушка.

– Бакенхонсу уже очень, очень стар, – сказал жрец. – Он занял этот высокий пост еще при великом Усерхаура-Сетепенра[63], отце нашего Владыки. При всем уважении, которое я питаю к его мудрости, возглавить ритуал обновления магической защиты он уже не способен. Скорее всего, этим занимался кто-то из старших жрецов, его возможный преемник.

– К сожалению, этого я не знаю… я вообще не знаю, как творятся такие ритуалы, – ответила Шепсет и грустно улыбнулась. – Если уж ты называешь себя простым сельским жрецом, то что мне говорить о себе? И боюсь, мне даже в голову не пришло следить за другими жрецами, присутствовавшими на празднике. Если б я только знала тогда…

– Не кори себя. Все это делается вдали от глаз непосвященных, во внутренних святилищах Амона. Сокрытый Бог не терпит вмешательств в свои таинства. Я знаю, кто мог бы пролить немного света… и без такой помощи нам не обойтись, если мы хотим разобраться.

Имхотеп пристально посмотрел на Нахта, но меджай сделал вид, что его это не касалось. Лицо воина стало непроницаемым, и с преувеличенным вниманием он начал проверять, как ходит нож в ножнах.

Садех погладила его по плечу.

– Нам очень нужен совет госпожи Мутнофрет, мой милый. Нас она и слушать не станет, а тем более делиться какими-то секретами. Ты – совсем другое дело.

– Она нам не поможет, – отрезал Нахт.

– Но стоит хотя бы попытаться, – мягко заметил Имхотеп. – Высшее жречество всегда преследовало свои цели. На протяжении нашей истории культы разных Богов далеко не всегда работали сообща. Но страшно предположить, что семена такого предательства могли прорасти даже среди высших – тех, кто защищает Кемет и ее народ, просто другими путями, чем наши воины.

– С чего вы взяли, что она вообще станет что-либо обсуждать? – холодно спросил Нахт, обводя суровым взглядом Имхотепа, Садех и даже молчащего Усерхата. – И что вы предлагаете мне? Прийти в главный храм Амона и спросить: «Ах, госпожа, изволь сообщить, а не предали ли часом твои братья нашего Владыку?»

За его мрачной иронией таился едва сдерживаемый гнев – как показалось Шепсет, застарелый гнев.

– Ладно, пока нам есть чем заняться, а к этому давайте вернемся чуть позже, – примирительно сказал Усерхат. – Приказывать тебе я не стану, Нахт. Просто подумай, что можно сделать.

Меджай промолчал, но судя по тому, как он упрямо стиснул зубы – думать об этом он тоже не хотел.

– Мне ведь не нужно говорить вам, что этот разговор остается только между нами? – добавил командир, потом серьезно посмотрел на жрицу: – Видишь, Шепсет, теперь я тем более не могу позволить тебе покинуть стены гарнизона. Судя по докладу Нахта из мастерской бальзамировщиков, тебя будут искать, и уже очень скоро.

Бальзамировщики… Шепсет совсем о них не подумала. Павер должен был подготовить ее тело и видел, что она восстала. Кому он успел рассказать? После второго пробуждения она уже не видела ни Павера, ни кого-то из его помощников.

– Старший бальзамировщик Павер служил еще Владыке. Он занялся мной по просьбе царевича Рамсеса… но потом случилось то, что случилось. Может быть, он и не станет никому рассказывать…

– Точно не станет, – быстро согласился Нахт. Усерхат закашлялся. – Другое дело – двое его товарищей. Бек и его люди отвлекли, задержали бальзамировщиков, когда мы с тобой уходили. Но надолго ли – я сказать не могу.

– Им ведь неизвестно, кто ты? Просто воин, страж некрополя, – с тревогой добавила Садех. А если так – они не знают, куда именно ты увел жрицу.

– Все это лишь вопрос времени. Если нужно, они перероют весь Западный Берег, – сухо сказал Усерхат. – Но, по крайней мере, здесь не станут искать ее сразу.

Глава XVI

1-й год правления Владыки Рамсеса Хекамаатра-Сетепенамона

Нахт

Разговор закончился уже ближе к ночи. Столько мыслей и столько тревог… Еще недавно он думал, что столкнулся с событиями, намного превосходящими его понимание. А теперь невольно стал их частью? Усерхат доверял ему настолько, что не оставил места для тайн – и рассчитывал на его помощь.

– Мы точно можем ей верить? – спросил Нахт, когда Имхотеп и Шепсет покинули дом.

– Легче было бы не верить в такой ужас, вот уж точно! – с иронией заявила Садех. – Столько лет мы живем у самой Долины Царей и охраняем покой Владык. Но кто бы мог подумать, что однажды вестница Владыки поселится среди нас!

– Вестница мертвого Владыки, – мрачно усмехнулся Усерхат и покачал головой. – Нет, она не лжет. Слишком многое сходится. Слишком много она знает такого, чего просто так выведать неоткуда. Эта девушка жила при дворе и знала… моего хорошего друга.

От Нахта не укрылась боль, с которой командир сказал это. Если его вести о казни телохранителей потрясли – он вообще не мог представить, что такая несправедливость возможна подле самого Пер-Аа! – то Усерхата задели глубже, более лично.

Садех погладила мужа по руке и добавила уже серьезно:

– Я, может, и не жрица, но людей чую хорошо – по-простому, по-человечески. Скорбь и страх этой бедной девочки настоящие, как бы она ни пыталась их скрыть. И настолько же настоящее ее желание добиться справедливости.

Усерхат вздохнул.

– Все эти истории о живых и мертвых, конечно, невероятны. Имхотеп пытался мне объяснить, но я не понял и половины. Ну да ладно – главное, что понимает он сам. А мы исполним свой долг и доверимся воле Богов, помогающих нам.

– Воле Богов… – задумчиво повторил Нахт, вспоминая сны и черную собаку, которая изначально привела его в мастерскую.

«Может, кого от смерти спасешь. А может, и сам спасешься…» – сказал ему тогда старик-бальзамировщик.

Часть этого странного предсказания сбылась – он помог Беку и защитил Шепсет. Сбудется ли вторая?..

– Ладно, поздно уже. Пойду я, с вашего позволения, – утром в патруль.

– Возьми завтра несколько ребят покрепче, из ваших, из меджаев, – сказал командир. – Разведайте окрестности Сет-Маат, только слишком не углубляйтесь. Я ей обещал – пусть хоть за семью будет спокойна.

Воин кивнул.

– Все сделаем.

Ему и правда хотелось хоть немного помочь этой жрице. И так ей несладко пришлось.

Попрощавшись с Усерхатом и Садех, он вышел в ночь. В гарнизоне было тихо, и хрупкую тишину нарушали только редкие крики ночных птиц и голоса хищников в каменистых холмах Долины Царей. Улица пустовала – большинство жителей уже спали. Меджай шел мимо лепившихся друг к другу домиков с тростниковыми крышами. В некоторых манящим золотым теплом горели огоньки светильников. Гавкнула собака, заслышав его шаги, и ей ответила другая, от соседнего дома, на которую тут же кто-то сонно прикрикнул. От ворот доносились тихие голоса дозорных, игравших в камни, чтобы развеять скуку.

Впереди он увидел женскую фигурку и черного пса. Похоже, жрице не спалось после всех разговоров, и она тоже решила немного прогуляться. Ускорив шаг, Нахт нагнал ее уже в небольшом садике, разбитом за домом Имхотепа. Заметив его, Шепсет кивнула, но ничего не сказала – вглядывалась в силуэты скал Долины Царей, прорезающих небо за стенами гарнизона. Пик Та-Дехент возвышался величественной тенью, защищая сокрытые гробницы Владык. Над ним уже зажглись первые звезды и поднималась серебристая лодочка луны. Хонсу благословлял свой город мягким сиянием.

– Я не знал, через сколькое тебе пришлось пройти, – тихо проговорил Нахт. – Мне очень жаль.

Шепсет чуть улыбнулась, поглаживая собаку.

– Да и откуда тебе было знать, если я сама предпочла забыть. Такой вот ты меня и нашел – тенью, боящейся звука собственных шагов. Спасибо, что не оставил меня там.

Нахт смущенно пожал плечами – иначе он все равно не смог бы. Ну не бросать же ее, если уже защитил.

«Ты не знаешь, кто она… Не знаешь, что она совершила, глупый ты мальчишка…» – вспомнились слова жреца. Теперь, когда меджай знал куда больше, чем тогда, он понимал: бальзамировщики действительно считали ее убийцей. Или все-таки были заодно с заговорщиками, о которых рассказала Шепсет?

– Старший бальзамировщик Павер, о котором ты упоминала, мертв.

– Откуда ты знаешь? – удивилась жрица, поднимая на него взгляд. Глаза у нее были просто огромными, темно-сердоликовыми, как у этой странной собаки.

Нахт вздохнул, коротко рассказал ей о том, что случилось в мастерской. И о случайной смерти Па-вера, и о том, как один из подручных прокрался в зал подготовки, чтобы завершить начатое – упокоить ее. Не упомянул он только о предложенной бальзамировщиком сделке.

«Мы готовы будем забыть то, что сделал ты, если дашь закончить дело…»

– Так они… в самом деле хотели мне смерти? – голос Шепсет, теперь уже вполне живой, приятный, надломился, и Нахт испытал то же острое чувство жалости, которое изначально заставило его вступиться за нее.

– Они боялись тебя, это точно.

Лицо девушки, обычно и так выражавшее мало эмоций, застыло. Что он такого сказал?

– Эй… – тихо позвал воин, коснулся ее пальцев. – Сейчас все уже хорошо. Ты в безопасности.

Она вцепилась в его руку, как в тот вечер, когда он вел ее через сады. Как недавно, когда она возвращалась после первой встречи с Усерхатом и почти теряла сознание. Нахт коротко сжал ее ладонь в ответ.

Посмотрев на их сцепленные пальцы, жрица запоздало отняла руку, обняла себя за плечи, словно ей вдруг стало холодно. Некоторое время они молчали – только ветер шептал в ветвях, и ночь в некрополе оживала таинственными звуками.

– А кто это, госпожа Мутнофрет? – вдруг спросила она.

Нахт не ожидал такого вопроса и не сразу нашелся с ответом.

– Очень влиятельная жрица, – нехотя ответил он. – Певица Амона[64]из Ипет-Сут.

– А почему ты думаешь, что она нам не поможет?

Воин понимал, Шепсет спрашивала без всякого злого умысла, потому что просто не знала, но его все равно раздражали эти вопросы. Да и как ей объяснишь?

– Скажем так, я уже имел с ней дело и хорошо знаю, о чем говорю.

– О…

Повисла неловкая пауза. Нахту очень хотелось перевести тему, и к тому же ему действительно было интересно.

– А ты… правда так хорошо знала Владыку Усермаатра-Мериамона, да будет он вечно жив? Какой он был? Даже не представляю, каково это… состоять в свите Пер-Аа…

– Невероятно, – тихо ответила Шепсет. Ее голос наполнился теплом, почти благоговением, с каким жрецы обычно рассказывали о своих Богах. – Я никогда не встречала таких людей. В его присутствии солнце сияло ярче, понимаешь… Когда он смотрел на тебя, ты словно становился… лучше. Самим собой, только более совершенным.

– Он человек? Или в самом деле живой Бог?

– И то, и другое. Сложно объяснить… Человек, со своими печалями, умеющий находить радость в простых вещах. Могучий сияющий дух, которому слишком тесно в ветшающем теле. А когда он проводил ритуалы, казалось, Та-Кемет поет ему в ответ, отзывается его зову, дышит в такт его поступи. Такого я не видела даже у Верховных жрецов. Служить ему было большой честью… и радостью. Я была счастлива рядом с ним. Понимала, как мало могу дать в ответ, но он ценил это. Ценил верных людей рядом.

Девушка говорила о Владыке с такой любовью, что Нахт невольно задумался. Она в самом деле была одной из его наложниц? И не спросишь ведь…

– Похоже, ты очень любила его.

– Очень, – просто ответила Шепсет. – Его нельзя было не любить, как нельзя не любить свет ладьи Ра, дающий жизнь.

Нахту еще о многом хотелось ее расспросить. Каково это – каждый день проводить в сиянии Силы Пер-Аа? Каково видеть высших Та-Кемет, решающих судьбы народа, и говорить с ними? Все это казалось ему далеким, недосягаемым, как сокрытые святилища Богов.

– Прости, я очень устала. Пока не совсем восстановила силы, да и день был настоящим испытанием. Доброй ночи, Нахт.

Она чуть склонила голову, попрощавшись, и пошла в дом.

– Погоди… Как зовут твою мать и сестру?

Шепсет обернулась через плечо, посмотрела на него с немым вопросом, и меджай кивнул. Ее лицо осветила улыбка.

– Анат. Это моя мама, целительница города. А сестру зовут Хенет. Она не так давно вышла замуж за художника Пазаира и часто сопровождает бригады в гробницу как лекарка.

– Я запомню, – Нахт чуть улыбнулся в ответ. – Доброй ночи, Шепсет.

Черная собака ткнулась носом в ладонь воина и последовала за жрицей.

Усерхат приказал не приближаться к городу, но этого и не потребовалось. Небольшой отряд остановился на холме, откуда белесыми венами по красноватому телу скал сбегали тропы. Сет-Маат располагался на перевале, слева от ущелья Долины Царей. Отсюда открывался вид на обнесенный каменной стеной город. Домики прилегали друг к другу плотно, точно соты. От ворот шла широкая тропа, по которой доставляли воду и товары.

Выше располагалось святилище, возведенное мастерами еще когда город был только основан – при Владыке Аменхотепе Джосеркара[65]и его матери, Владычице Яхмос-Нефертари[66], обожествленных покровителей Сет-Маат.

Чуть дальше тянулись рукотворные каменные террасы некрополя с необычными гробницами, похожими на маленькие храмы, увенчанные пирамидами. Лучшие мастера жили здесь, и попасть в их круг мечтали многие художники и строители Кемет. Целыми поколениями они трудились на благо Владык, создавая дома вечности. Их собственные гробницы словно подчеркивали связь мастеров с теми, кому они служили.

Нахту не доводилось оказываться в стенах города, но, как и другие стражи, он часто бывал в окрестностях, изучив весь Западный Берег Уасет как линии на своей ладони. Значит, Шепсет родилась здесь. Интересно, почему уехала? Нужно будет спросить, если случай представится.

Меджаи исполнили приказ Усерхата и немного разведали подступы к городу. Так им удалось узнать, что сюда, по приказу Пер-Аа, было брошено больше отрядов стражи. Они охраняли основную тропу, по которой понемногу возобновлялось движение обозов. Но многие разграблялись измученными озлобленными людьми из соседних поселений, которых уже не пугали даже воины Пер-Аа.

Того и гляди местные прибегнут к самому безысходному шагу – к воровству у мертвецов. Об этом Нахт даже думать не хотел. Он и его товарищи, в отличие от стражи Пер-Аа, охраняли не живых, а мертвых. И он не желал убивать простых людей, которых довела до крайности не алчность, а желание выжить.

Но теперь он понимал, почему вспыхнули мятежи. Корни бед протянулись глубоко. Если пришла Исфет, это было только началом.

Надежду внушало то, что кто-то в Пер-Аа все же был достаточно мудр, чтоб хотя бы пытаться сохранять порядок. Защиты Сет-Маат были усилены, а мастерам вернули хотя бы часть того, что задолжали. Работы в гробнице Владыки Усермаатра-Мериамона возобновились – хороший знак!

Туда и направился отряд Нахта – Долина Царей была уже под их заботой и ответственностью. Меджай надеялся, что Боги улыбнутся ему и он встретится с Хенет или мастером Пазаиром.

Из замаскированного среди камней прохода, похожего на глубокую пещеру, доносились голоса – несколько мастеров и жрец-начертатель обсуждали рельеф, споря о каких-то нарушенных пропорциях. «Пещера» была рукотворной – длинный вырубленный проход уходил вниз, в самое тело скал, а стены его были тщательно отшлифованы и отштукатурены, после чего и наносились священные изображения путешествия Владыки по Дуату. Нахту посчастливилось увидеть процесс создания Дома Вечности, как немногим смертным. Это в самом деле покоряло воображение. Но без особой необходимости в гробницу не пускали даже меджаев, так что рассмотреть во всех деталях уже готовые росписи ему возможности так и не предоставилось.

Снаружи, у входа в гробницу, был разбит небольшой временный лагерь – куда меньше, чем раньше, когда здесь трудилось по несколько бригад. Но уже что-то!

– Боги мои, Танени, ну как тебя угораздило! – сетовала молодая женщина, суетясь вокруг одного из мастеров в тени плетеного навеса. – Как будто только вчера из Дельты приехал, ну. Ладно бы просто связки на камнях растянул, так еще и на скорпиона наступить умудрился. Ну сколько ты их уже перевидал-то тут, скорпионов этих!

Вышеупомянутый Танени виновато улыбался, морщась от боли, пока целительница обкладывала снадобьями его ступлю, из которой уже, судя по всему, успела удалить яд.

– Чем-то я прогневал великую Селкет[67].

– Я б сказала, она к тебе весьма милостива, – фыркнула женщина. – Мало того, что жить будешь, так еще и нога не отнялась. Но вот отлежаться придется.

– А как же работы…

– Дома поработаешь – с женой.

Нахт деликатно кашлянул, приблизившись. Остальные меджаи обходили расчищенную площадку, убеждаясь, что здесь все было в порядке.

Женщина распрямилась, уперевшись кулаками в бока, посмотрела на него выжидающе и немного недовольно – отвлек от работы. Она была довольно красива и казалась смутно знакомой. То ли он видел ее раньше, то ли…

Да, с Шепсет у них в самом деле было немало общего – в чертах, но на этом сходство заканчивалось. Если жрица казалась мрачной и тихой, как глубинный поток, в этой женщине кипела жизнь.

– Ты целительница Хенет, госпожа? – осведомился Нахт.

Она тряхнула головой, убирая упавшие на лицо пряди.

– Да, это я. Ты что-то хотел, меджай? Извини за неучтивость, но мне еще надо проведать остальных.

– Только перекинуться парой слов – это важно.

– Ну хорошо, – Хенет вздохнула и обернулась к мастеру Танени. – Смотри не помри тут без меня.

Тот тихо рассмеялся.

Они немного отошли от лагеря, остановившись в тени скал. Теперь за нетерпением Хенет угадывалось любопытство – она с интересом разглядывала Нахта, пытаясь вспомнить, виделись ли они раньше. Скорее всего, да, издалека, но как-то не приходило в голову познакомиться. Мастера Сет-Маат были несколько заносчивы, хоть и считались избранными по праву, и к страже некрополей не все, но многие из них относились как к обслуге, оберегающей их покой. Даже к меджаям, элите воинов. Ну а теперь, когда общее напряжение и недоверие выросло в связи с беспорядками, стражу еще и попрекали тем, что свой долг они исполняли недостаточно хорошо.

– Меня просили узнать, как обстоят дела в городе. Основное мы, конечно, знаем, но стало ли хоть немного легче?

– Разве что немного, – Хенет досадливо прищелкнула языком. – С голоду не умираем, но кладовые изрядно опустели, а восполнять их не спешат. Но, как видишь, мы не забыли о своем долге, – она кивнула на гробницу и группу мастеров. – А во дворце все-таки вспомнили о нас и начали хоть что-то выплачивать снова.

– Рад слышать. На дорогах ведь тоже стало безопаснее?

– Мы все равно стараемся не отходить далеко от наших стен без нужды. Но если ты об усилении патрулей – да, это мы заметили. Ну а в городе мы привыкли разбираться со всем сами.

Нахт понимающе кивнул – Сет-Маат был закрытой общиной, привилегированной. Они были освобождены от многих податей и даже высокопоставленных чиновников на своей территории не слишком жаловали.

– А вот необходимые материалы уже заканчиваются, – вздохнула Хенет, указав на вход в гробницу. – Что-то, как понимаю, украли еще до того, как до нас успели довезти. Ты уж доложи кому следует, что скоро наша работа встанет уже не от нашего недовольства.

Целительница не обвиняла Владыку открыто, но в ее голосе сквозило неодобрение и тревога. Повезло ей, что она не знала всего.

– Непременно доложу. Даже не представляешь, насколько сейчас важно то, что вы делаете.

Дом Вечности примет своего хозяина слишком скоро…

– Все мы понемногу поддерживаем Закон Маат, – уже мягче сказала Хенет и добавила доверительно: – Оракул говорит, мы идем по краю песчаной бури. Не хотелось бы гневить Богов еще больше, раз нам и без того предстоят испытания. Уж не знаю, в чем дело – в неурожае, или в том, что снова война на границах готовится… Но пусть хотя бы в Доме Вечности Владыки, да хранят его Боги, все будет хорошо.

Нахт медленно кивнул, взвешивая слова, прежде чем произнести их.

– Скажи, а… госпожа Анат в добром здравии? Об этом меня тоже просили узнать, как и о тебе с твоим супругом.

Хенет подозрительно прищурилась. Да, скрытность в самом деле была не лучшей его стороной.

– Я уже, кажется, догадываюсь, кто тебя просил. То наставника своего подослала осведомиться, как мы поживаем, то теперь вот тебя. Что ж она сама не явится нас проведать? Хотя лучше уж пока отсидится во дворце – все безопаснее. К тому же виделись в начале Опет.

Нахт встретился взглядом с Хенет, поняв вдруг: они действительно не знали. Семья Шепсет была уверена, что с ней все хорошо. Они встречались немногим больше месяца назад, в начале празднеств, и никому даже в голову не могло прийти, какая участь постигла жрицу.

Пусть так и остается.

Видимо, меджай не совсем справился с выражением лица, потому что Хенет истолковала это по-своему и сочувственно улыбнулась.

– Ладно, можешь не признаваться. Все у нас хорошо. Мать по ней скучает, конечно, но это всегда так.

Нахт был искренне рад, что вернется в гарнизон с хорошими новостями. Им всем сейчас не хватало хороших новостей.

– Если что-то понадобится, ты…

– …Уж точно не стану стесняться, так и скажу, – весело заверила его целительница. – Спасибо тебе, меджай. Приятно, что не только мы помним о долге.

Усерхат, которому Нахт доложил обо всем тем же вечером по прибытии, тоже, кажется, немного воспрял духом.

– Что бы ни творилось сейчас во дворце – им не все равно, это главное, – сказал он. – Пытаются, как могут, сохранить то, что важно. Вот и мы свой пост не оставим.

Позже, когда воин заглянул в дом Имхотепа к Шепсет, чтобы сообщить ей – он понял, что все оказалось не зря. Нет, она не прыгала от радости и не рассыпалась в благодарностях – просто сжала его руку и так заглянула в глаза, что он готов был повторить сложный путь патруля еще несколько раз, причем завтра же.

Дни в гарнизоне потекли своим чередом.

Насколько мог судить Нахт, Шепсет понемногу осваивалась и охотно помогала Имхотепу. В целительских делах она и правда что-то понимала не только на словах. И жрец, у которого так долго не было толкового помощника, не мог нарадоваться. Они подолгу что-то обсуждали, вместе заготавливали снадобья, и Шепсет взяла на себя часть его обязанностей, помогая жителям селения.

Жрицу нельзя было назвать общительной. В том, что не касалось дел, она старалась держаться особняком, предпочитая общество собак. Разговаривала она свободно, без настороженности, только с Имхотепом и Садех, иногда – с Нахтом, когда им удавалось перемолвиться словечком. Меджай ценил ее доверие, теперь уже понимая, что после всего пережитого ей действительно было сложно с людьми. Ей нужно было время, чтобы привыкнуть и не ожидать удара в спину. Да и изначально, по характеру, она была, кажется, более замкнутой, чем ее сестра Хенет. А может, еще и служение Богам мертвых накладывало свой отпечаток. Мертвые ведь не настолько докучают и не слишком славятся общительностью, слава Богам.

Но местных ее закрытость не останавливала. Нахт хорошо знал своих соседей, знал их доброту и неуклюжее, порой излишне настойчивое дружелюбие. Новая лекарка им нравилась, да и по-прежнему была для них чем-то диковинным. И это ведь они даже малой части о ней не знали! Вот уж удивлялись бы… или ужасались, тут Нахт не был уверен.

В общем, в одиночестве Шепсет оставляли редко – то и дело приходили к ней под каким-нибудь благовидным предлогом. За глаза ее так и называли «собачьей жрицей» – не потому даже, что знали, из какого она культа, а потому что за ней по пятам ходила черная собака и все местные псы.

Не отставали от псов и дети. Поначалу побаивались ее немного, потому что разговаривала она с ними сухо и строго. Это изменилось, когда она вылечила сына Хархафа, местного кузнеца. Мальчишка слег с горячкой и мучился кошмарами. Что уж там с ним сделала Шепсет, знал, наверное, только Имхотеп. Но горячку как рукой сняло за один вечер, да и кошмаров как не бывало.

Мальчишка прожужжал друзьям все уши, что «собачья жрица» умеет отпугивать тех, кто приходит из темноты. Теперь дети бегали за ней как щенки, таскали ей «подношения» в виде фруктов и сладких медовых сот и все просили рассказать и научить. Притом рассказывать они просили страшные истории, а научить – как отпугивать героев этих самых историй. И хотя Шепсет по-прежнему держалась с ними строго, явно не в восторге от их постоянного внимания – младших обитателей гарнизона это уже не смущало.

Нахту все это показалось очень любопытным, но делиться с ним своими секретами детвора не пожелала.

– Все равно не поймешь, – заявил ему их главный заводила, тот самый сын кузнеца. – Ты уже слишком взрослый и скучный.

С этим трудно было поспорить.

– Так ведь и Шепсет уже взрослая?

– Но не скучная. И знакома с самыми настоящими чудовищами, – доверительно добавил мальчишка, но прикусил язык, словно сболтнул лишнего, и больше из него было не вытянуть ни слова.

Меджай решил, что лучше как-нибудь спросит у самой Шепсет, когда представится случай поговорить по душам.

И так хотелось верить, что о них все забыли. Хоть ненадолго сделать вид, что в жизни есть только привычные, понятные сложности, с которыми встречаешься каждый день. Но Нахт был не настолько наивен. Как и сказал Усерхат: все было лишь вопросом времени. Так и случилось – патруль принес в гарнизон новости, что вскоре сюда прибудет военачальник Хаэмуасет. Это был один из «влиятельных друзей», на чью помощь рассчитывал Усерхат.

Глава XVII

1-й год правления Владыки Рамсеса Хекамаатра-Сетепенамона

Нахт

Гарнизон гудел, готовясь к прибытию высокого гостя. Улицы были выметены с таким тщанием, словно ветра Дешрет не приносили сюда ни единой лишней песчинки, оружие и доспехи – начищены до блеска. Воины, конечно, немного волновались, хотя никто не собирался устраивать им смотр. Усерхат напомнил всем о выучке и дисциплине, но скорее для порядка – он знал, как серьезно его люди относятся к своему долгу.

– Вы лучшие, – говорил им командир. – Потому что только лучшим может быть доверено охранять покой наших ушедших Владык.

Но Нахт видел, что Усерхат, воодушевляя их, скрывал собственную глубинную тревогу. Все эти полтора дня с тех пор, как они получили весть, командир держался замкнуто, и даже Садех не могла его разговорить. Какие мысли тяготили Усер-хата, знал только он сам. Казалось, он взвешивал что-то, обдумывал, отметал – словно готовился не к встрече друзей, а к военному походу, просчитывая ходы свои и противника.

А в день накануне прибытия начальника он позвал к себе Нахта и сказал:

– Я хочу, чтобы ты присутствовал при нашем разговоре. Но только тайно. Я приму Хаэмуасета в нашем доме. Из спальни тебе все будет прекрасно слышно, а проверять ее никто не станет.

– Ты хочешь… чтобы я подслушивал? – потрясенно переспросил меджай. – Разговор двух командиров?

– Именно так, – невозмутимо ответил Усер-хат. – А пока сходи в дом Имхотепа и напомни, что Шепсет не должна выходить. Людей я уже предупредил, чтоб не болтали языками почем зря. Никакой гостьи у нас тут нет, живем как жили.

Предосторожность не была излишней, да и слухи расходились слишком быстро. С одной стороны, военачальник был другом, но кто поручится за каждого в его отряде? Да и что успели сообщить во дворец бальзамировщики, и многие ли успели узнать о случившемся в мастерской? Нахт убеждал себя, что все-таки немногие – ведь не станешь же трепать каждой собаке, что одна из убийц Владыки восстала из мертвых и пошла мстить своим обидчикам.

Шепсет была взволнована не меньше, чем Усерхат, и не находила себе места. Когда Нахт пришел в дом Имхотепа повторить приказ командира, девушка не выдержала:

– Да помню я, помню! Я уже хоть в саркофаг лечь готова, лишь бы меня никто не заметил.

– Обойдемся без таких суровых мер, – улыбнулся Имхотеп. – В конце концов, у меня есть хорошая кладовая. Ну а если серьезно… до сих пор Боги помогали нам. Пусть и эта встреча будет началом хорошего пути, а не откроет череду новых бед.

Нахту очень хотелось в это верить, но в сердце каленой иглой засела тревога. Почему Усерхат вел себя так странно? Чего ожидал от грядущей беседы, раз попросил его стать свидетелем? Это было на командира совсем не похоже.

Меджай, может, и хотел бы обсудить с кем-то, что его тревожило, но у других и без него хватало волнений. Как и командир, он старался воодушевлять и поддерживать людей. Хоть кто-то ведь должен оставаться спокойным в любых обстоятельствах.

Шепсет провожала его до порога, вместе с черной собакой. Имхотеп занялся делами, видимо, решив дать им немного уединения.

Нахт серьезно посмотрел на жрицу.

– Не бойся. Я за тебя отвечаю, – повторил он те же слова, которые сказал ей, когда только привел в гарнизон. – Ты под нашей защитой.

Она тихо рассмеялась, в свой черед повторив то же, что сказала ему тогда:

– Вот мне прямо сразу стало легче. «Не бойся», «не грусти»… – а потом добавила с теплой улыбкой: – Нет, правда. Стало. Спасибо, Нахт.

Черная собака ткнулась в его ладонь.

* * *

Чтобы не привлекать ненужного внимания, Нахт не участвовал в общей встрече военачальника у ворот, а ждал уже в доме. Поэтому он даже мельком не успел увидеть Хаэмуасета, о котором сегодня только и было разговоров. «Военачальник над лучниками Куша» – так звучал его полный титул. Он возглавлял лучших, тех, о ком ходили легенды – воинов из царства Куш, потомков яростных охотников юга. Подобно меджаям, когда-то те из кушитов, кто принял объединение земель под властью правителей Та-Кемет, были наемниками, но теперь уже давно стали полноправной и незаменимой частью войска Пер-Аа.

В гарнизон Хаэмуасета сопровождал небольшой отряд. Вроде бы они не собирались задерживаться здесь надолго. Целью встречи, очевидно, был личный разговор с Усерхатом, но подавалось его прибытие как необходимость удостовериться, что дела в гарнизоне идут хорошо, и солдаты ни в чем не нуждаются в это неспокойное время.

Нахт помогал Садех накрывать на стол, но, когда за порогом раздались голоса, она поспешно вытолкала меджая в дальнюю комнату.

– Меня точно потом попросят уйти. Свидетелем останешься только ты. Слушай внимательно – это может решить твою дальнейшую судьбу, да и не только твою, – серьезно сказала она, погладив воина по плечу, и запахнула плотную занавесь.

Нахт чувствовал себя очень странно, затаившись в полумраке их спальни. Оружие он предусмотрительно оставил здесь же, хотя не мог даже представить, что такого может произойти, чтобы оно сейчас понадобилось.

Он слышал, как радушно приветствовала гостя Садех, приглашая потрапезничать. В дом военачальник зашел без своего сопровождения, судя по всему, отпустив своих солдат. Примечательно было и то, что хозяйка не позвала никого из женщин гарнизона помогать ей, а подавала на стол сама.

Командиры зашли на середине своего разговора. Вспоминали что-то из юности, обмениваясь старыми байками со времен общей службы. Нахт, конечно, не мог видеть Хаэмуасета, но слышал его низкий раскатистый смех и характерный южный говор. В ходе ужина, ожидаемо, не обсуждалось ничего тайного. Военачальник нахваливал стряпню хозяйки, а после все втроем обсудили состояние дел в гарнизоне и коротко коснулись происходящего на Западном Берегу. Это и сменило общий тон беседы. Хаэмуасет посерьезнел и учтиво обратился к хозяйке:

– Неловко просить тебя, госпожа, в твоем же доме… – он замялся, но Садех подхватила:

– Вам надо поговорить, я понимаю. А я пойду пока проведаю, как там устроились твои воины. Посмотрю, всем ли хватило прохладного пива и что за состязания они устроили с нашими на этот раз.

Когда дверь дома закрылась за Садех, Хаэмуасет с уважением проговорил:

– Хорошая у тебя жена, друг. Мне так за всю жизнь и не повезло. Жаль Боги вам детей не дали.

Усерхат вздохнул.

– Что поделать, видать, такая судьба у нас, что семьей нам стал гарнизон.

– Люди любят вас, это видно. Уж как ни хотел Владыка тебя к себе приблизить, да и я все ждал твоего повышения – но понимаю, почему ты выбрал остаться. Теперь, чего уж, я бы снова хотел обратиться к тебе с той же просьбой и предложить более высокий чин. Обещай хотя бы подумать.

– Сейчас не лучшее время для перемен, да и я уже не так молод, – сдержанно отозвался командир.

– Когда как не сейчас? – горячо возразил его собеседник. – Нам нужны командиры вроде тебя. Верные толковые люди. Ты растрачиваешь себя, прозябая здесь. А разве ты и Садех не достойны лучшей жизни? Хороший надел земли с поместьем – хоть на Восточном Берегу, хоть в прохладных землях Дельты, поближе к столице. Да и как же твоя жена, неужели тут, на отшибе, и состарится? Думаешь, ей не понравилось бы быть вельможной дамой?

– Не понравилось бы, – усмехнулся Усер-хат. – Уж я-то ее знаю. Друг, все это мы уже обсуждали прежде, а мой ответ не изменится.

Повисла пауза.

– Даже последние вести не поменяли твое решение? – тихо спросил военачальник. – Тебе ведь тоже предстоит решить, где ты и с кем ты, когда новый Владыка вступит на трон. Уже скоро.

– Мой долг больше с мертвыми, чем с живыми.

– Но и к делам живых ты не остался равнодушен, что отрадно. Иначе не направил бы мне то послание.

Они снова замолчали. Нахт слушал очень внимательно, жалея, что не видит выражения их лиц. Часто лицо и жесты говорили за человека больше, чем его слова.

– Как продвигается расследование? – спросил Усерхат.

– Есть кое-какие зацепки, но, сам понимаешь, это дело рук не одного человека… Ох, Усер-хат, давай уже я сброшу с сердца кое-какой груз, и поговорим спокойнее. Мне не нравится держать камень в кулаке за спиной, особенно в разговоре со старым другом.

– Согласен, лучше уж все обсудить прямо.

– Мне донесли, что старший бальзамировщик Павер погиб в ходе недавних бунтов.

– Да, об этом мне известно.

– Хороший был человек. Не то чтобы близкий друг мне, но нас связывали кое-какие дела.

Нахт невольно затаил дыхание, хотя и до этого старался дышать как можно тише. Что ж, он был готов к тому, что за ним придут с обвинениями – готов с того момента, как осознал.

– Говорили, его убил какой-то меджай. Я думал сперва, один из стражников, примкнувших к мятежу. Таких, ты удивишься, было немало…

– Не удивлен. Местные жители им не чужие, и нам ли не понимать причины бунтов.

– И то верно… Ну так вот. Я попробовал что-то разузнать через своих людей – поподробнее, чем с путанных слов того бальзамировщика. Куда направился меджай, мне точно сказать не могли, но кое-кто вспомнил его имя. Не редкое, конечно, имя – Нахт… но чтобы столько совпадений сразу? Кажется, именно так звали мальчишку, которого вы с Садех приняли когда-то в семью? После смерти командира Интефа.

– У тебя хорошая память на имена, – сухо отрезал Усерхат. – Но и мне скрывать нечего. Трагическая случайность. Едва ли тебе доложили, – с нажимом добавил он, – что на теле жреца были следы увечий.

– Верно. Ран от оружия не было, как и следов борьбы. Но ведь не сам же он упал так… неудачно.

– За Нахта готовы свидетельствовать те, кто был там. И я тоже скажу свое слово, как и за любого из своих.

– Тише, не горячись. Я не обвиняю, просто история все же, согласись… пренеприятная. Хотелось бы, чтоб кое-какие люди ее поскорее забыли, а для этого придется… приложить некоторые усилия. Но еще неприятнее вот что – и здесь я рассчитываю на твою помощь, друг.

– Я слушаю тебя.

– Твой человек помог сбежать убийце Владыки.

– О, так убийца все-таки был найден? Только что ты говорил, что есть лишь кое-какие зацепки.

Нахт слишком хорошо знал Усерхата, чтобы не различить за его серьезным тоном мрачную иронию.

– Так и есть. Мы распутываем этот заговор нить за нитью и кого-то уже успели найти и наказать.

– Как Руджека и его отряд? – не выдержал Усерхат. В его спокойном обычно голосе звенел металл. – Как ты это допустил, Хаэмуасет? Ты хорошо знал его. Он был и твоим другом тоже! Как ты мог спокойно слушать, когда ему выдвигались такие обвинения? Или на это просто… выгодно было закрыть глаза? Как когда Херуэф, твой ближайший союзник, наводил смуту в войске, подрывая доверие к старшему царевичу Рамсесу. И как раз перед тем, как царевич собирал отряды для подавления бунта на рудниках в Куше.

– Хватит! – рявкнул военачальник, и Нахт невольно вздрогнул. – Не тебе меня винить! Не тебе. Это совсем не одно и то же! – и уже тише добавил: – О смерти Руджека я скорблю не меньше твоего.

– Ты ведь понимаешь, что Пасаи подставил его. Командир стражи, упустивший убийц! Не хотел отвечать сам за свой промах и нашел удобную цель. Сколько раньше было между ними стычек. А уж как Сатра за Руджека замуж пошла – так и вовсе!

– Дело ведь не в том, что они не поделили какую-то бабу!

– А также звания, влияние…

– Послушай же ты, наконец! Пасаи ненавидел Руджека, да. Но не убивал его! То, что они оба друг друга на дух не переносили, не видел только слепой. Но в том, что касалось служения Владыке, сходились даже они.

– Тогда почему были выдвинуты обвинения? Почему телохранителей казнили за то, что не исполнили свой долг? Я скорее поверю в то, что собаки летают. И ты, и я знаем, что для них значил долг!

Хаэмуасет шумно выдохнул – словно зашипел разгневанный камышовый кот.

– Их убрали еще во время празднеств. Медленно действующий яд… и колдовство.

Нахт вздрогнул, вспоминая недавний разговор, рассказ Шепсет. Что-то здесь не сходилось…

– Дальше при дворе стали искать виновных, – продолжал военачальник. – Телохранители, оставившие свой пост в ходе празднеств, подходили как нельзя лучше.

– Опорочить имя мертвых, не способных ответить за себя перед живыми, – с презрением процедил Усерхат.

– Сейчас творятся дела и пострашнее.

– Что с их семьями?

Тишина.

– Что с Сатрой… и с остальными? – повторил командир.

– Их… увезли, – тихо ответил Хаэмуасет. – В безопасное место.

Этому не поверил даже Нахт, хоть и желал бы верить. Он не знал людей, которых обсуждали командиры, но от острого чувства несправедливости все внутри переворачивалось. Как же быстро Исфет проникала в сердца!

– Как ты мог это допустить? – с горечью повторил Усерхат. – Как?

– Трагическая случайность, – ядовито повторил собеседник его же слова. – Думаешь, я всесилен? Сейчас всем нам приходится вести свою ладью через бурные пороги. А чья-то разбивается о камни. Остается лишь надеяться, что каждый из нас окажется не просто искусным кормчим, но еще и удачливым.

Усерхат не ответил. Молчание давило – меджай чувствовал это. И чувствовал, что Хаэмуасет сказал еще не все, что собирался.

– Мы ведь уже предлагали тебе, – уже мягче проговорил военачальник. – Тогда выбор стоял остро, но Владыка был еще жив. Сейчас – еще острее…

– Молодой царевич Рамсес займет трон. Как удачно теперь все сложилось, неправда ли? – невесело усмехнулся Усерхат.

– Никто из нас не хотел смерти Владыки, кого бы из наследников мы не поддерживали, – глухо отозвался Хаэмуасет. – А тем более – такой смерти… Выслушай меня, друг. Ведь именно ради этого ты обращался ко мне – чтобы вместе мы сумели восстановить справедливость. Я прошу тебя о помощи и готов помочь тебе в ответ.

Усерхат вздохнул.

– Я слушаю тебя.

– Нубхаис, моя сестра, – одна из видных дам в Ипет-Нэсу, ты помнишь. Владыка, да живет он вечно, отмечал ее своей милостью. Она-то и рассказала мне о своих подозрениях… а после и о том, что видела, но не успела помешать.

Значит, сестра военачальника была наложницей Владыки? И знала Шепсет? Нужно будет спросить… И снова Ипет-Нэсу, куда, похоже, уходили корни заговора. Неужели руками женщин Пер-Аа было сделано многое в этой истории?

– Чуть больше двух лет назад во дворец прибыла совсем юная девушка. Говорили, она расцветет в настоящую красавицу, – продолжал Хаэмуасет. – Наивная, замкнутая. Нубхаис уже позже упоминала, что эта девица была жрицей темного культа. На тот момент, видимо, это никого не беспокоило. И настолько она пришлась Владыке по душе на склоне лет – да простит он мне это замечание, – что он приблизил ее к себе довольно быстро. Даже наделил титулом Хекерет-Нэсу, которого удостаивались немногие, – в его голосе прозвучали нотки зависти. Видимо, сестра титул не получила. – Но мало ли при дворе красивых женщин? – презрительно добавил военачальник. – Что в этой было такого, чтобы суметь настолько втереться в доверие? Даже Владычица Тия, госпожа Ипет-Нэсу, благоволила ей и многому научила, покровительствуя при дворе. И молодой царевич Рамсес был с ней дружен. Колдовство, не иначе.

– Прости, но какое это имеет отношение к нашему разговору?

– Самое прямое. Эта женщина нарушила доверие всех. Ей были открыты многие пути во дворце, и Владыка принимал ее у себя охотно. Этим она и воспользовалась в последние дни Опет… – военачальник скорбно замолчал, предлагая собеседнику додумать самому.

– Как был убит Владыка? – тихо спросил Усерхат.

В тот момент Нахт понял, что командир проверял. Шепсет говорила, что Владыке перерезали горло.

– Посредством яда и колдовства. Именно она, его Хекерет-Нэсу, его отрада, отравила нашего повелителя.

И снова тишина, которую можно было объяснить потрясением. Наверное, потрясение Усерхат и изобразил, ведь он уже знал. А Нахт потрясенно слушал детали судебного разбирательства, в ходе которого предательницу-наложницу призвали к ответу и казнили – тоже посредством яда. Военачальник не скупился на подробности, и они сильно отличались от рассказа Шепсет. В его истории она представала коварной соблазнительницей, якшавшейся с потусторонними тварями, и никто не мог устоять перед ее чарами. Так кто же говорил правду?..

Если бы Нахт не успел узнать Шепсет, то поверил бы военачальнику.

– Что ж, – вздохнул Усерхат, – раз ее уже казнили, нам же лучше. О чем теперь говорить? Нужно искать остальных. Как ты сам и сказал – это страшное преступление не было совершено одним человеком.

– Она нашла способ обмануть даже смерть, – вкрадчиво добавил военачальник.

– В каком смысле? – изумился Усерхат.

– Точнее, обмануть своих палачей. Приняла яд вместе со своими тремя сообщницами. Но то ли к ядам она была привычна, то ли выпила что-то иное… В общем, она очнулась в мастерской бальзамировщиков, куда ее отправили для погребения, жива-живехонька. Так, по крайней мере, мне сообщили.

– Ты пытаешься убедить меня, что какая-то девушка, пусть даже жрица темного культа, восстала из мертвых? – переспросил Усерхат, очень убедительно изобразив недоверие.

– Одни Боги знают, что там случилось… да только она в самом деле встала с ритуального стола. А твой меджай не то пожалел ее, не то поддался ее чарам – в этом я его винить не могу. Как уже сказал, даже сам Владыка подпустил ее слишком близко. Эта женщина опасна, Усерхат. За ней стоит целый культ. Мы можем лишь предполагать, зачем ее подослали во дворец.

– И зачем же?

– Борьба за влияние. Владыка Усермаатра-Мериамон чтил Богов и уважал их служителей. Но более всего, как и его предшественники, он возвышал жрецов великого Амона. Такой удар для Кемет, да еще совершенный в священные дни Сокрытого Бога, в один из самых главных Его праздников… Нет, это было не случайно, сам понимаешь.

– Я плохо осведомлен о делах жречества. Но то, о чем ты говоришь – настоящее кощунство, возмущающее меня до глубины души. Чем я могу помочь?

Военачальник понизил голос, так что Нахт уже едва различал его слова:

– Помоги нам найти эту женщину и доставить во дворец, чтобы предать справедливому суду. Второй раз она уже не избежит смерти и забвения, какие бы твари ни помогали ей.

– Я сделаю, что смогу, – сказал Усерхат, даже не запнувшись. – Пока мои люди не докладывали ни о чем подобном и никого сюда не приводили.

– А этот твой Нахт? Вел себя как обычно?

– Вполне. Не заметил, чтобы он бы чем-то или кем-то очарован. Если он и вывел эту жрицу из мастерской, то распрощался с ней где-то по дороге. Возможно, она все еще скрывается на Западном Берегу.

Показалось, или Усерхат выделил последние слова? Нахт понимал, что когда его станут допрашивать, он должен будет сказать именно это.

– Я могу поговорить с ним?

– Конечно. Но, боюсь, уже завтра, когда он вернется из дозора в Долине Царей.

– Хорошо. И не волнуйся за него. Учитывая все твое искреннее содействие, я готов пойти на встречу и признать произошедшее трагической случайностью.

– Каковой оно и являлось, – с нажимом сказал Усерхат.

– Безусловно. Я благодарен тебе за помощь, мой друг, и Пер-Аа этого не забудет. Прямо камень с сердца упал – поговорить с тобой без обиняков, – военачальник тихо рассмеялся, но прозвучало после всего несколько натянуто.

– Это был… непростой разговор, не скрою. Но если я и дальше чем-то могу помочь Пер-Аа в расследовании – дай мне знать. Такое преступление не должно остаться без ответа.

– Ты можешь помочь. Присоединяйся к нам, Усерхат. Подумай о будущем Та-Кемет.

Командир ответил не сразу. Нахт вслушивался до боли в ушах, гадая, к кому – «к нам» – он должен или не должен был присоединиться.

– Обещаю подумать.

Позже, когда военачальник покинул дом Усер-хата и отправился отдыхать, командир выждал немного и тихо позвал Нахта, жестом велел ему сесть напротив. Лицо мужчины осунулось от волнения, взгляд был полон темной тревоги. Казалось, этот разговор совершенно опустошил его. Нахт не решался ничего говорить или спрашивать – терпеливо ждал.

Усерхат устало провел ладонью по лицу, собираясь с мыслями.

– Ты все слышал. Обещания, угроза, немного лжи… и снова сладкое обещание. Ничто иное как сделка.

– Я думал, вы были друзьями?

– Были. Но разве ты не услышал сегодня достаточно? – командир покачал головой. – Хаэмуасет – один из заговорщиков. Я надеялся, что это не так, но уже не обманываюсь. А судя по уверенности, с которой он все это сообщает, даже не таясь… власти в их руках уже немало.

Нахту с трудом удавалось осмыслить все это, не говоря уже о том, чтобы поверить. И Усерхат не дал ему передышки, быстро заговорил:

– Ты должен встретиться с ним завтра. Коротко доложить, что отправил жрицу восвояси и больше о ней ничего не слышал.

– Сделаю.

– А после… вы оба должны исчезнуть.

– Исчезнуть? – переспросил Нахт. – Скрыться?

– Именно. Заберешь Шепсет и исчезнешь из гарнизона. Здесь вам будет небезопасно. Теперь они будут наблюдать за нами, как охотничьи соколы Владыки, и не оставят в покое. Не пожалеют сил, чтобы отслеживать пути наших патрулей и даже походы наших женщин на купание, – Усерхат сплюнул ругательство. – Я подумаю, как пустить их по ложному следу… А пока ты должен сделать, как я сказал.

– Но… – Нахт не удержался и задал вопрос, мучивший его весь этот вечер. – Ты уверен, что мы поступаем правильно?

Командир встретился с ним взглядом и усмехнулся.

– А как ты сам думаешь? Смог бы отдать им Шепсет?

Нахт вспомнил, что побудило его отказать бальзамировщику. Вспомнил знаки Богов, коснувшиеся даже его. Это неуловимое ощущение на кончиках пальцев, когда твой путь – опасный, полный противоречий и препятствий все-таки единственно верный, и иначе ты поступить просто не можешь.

– Мне еще нужно придумать, как увести из-под удара ее семью, – добавил Усерхат. – Во дворце знают, кто она и откуда родом. Хорошо бы спрятать ее мать и сестру.

– Я…

– Это уже не твоя забота. Ты знаешь, где стоят наши лодки. Откладывать нельзя. Соберетесь и отбудете сразу же, как отряд Хаэмуасета отойдет от наших стен. Я скажу тебе, к каким людям нужно обратиться и что сказать.

Говоря все это, Усерхат поднялся, отошел в свою комнату, а когда вернулся – держал в руках хопеш[68]. Нахт не помнил, чтобы командир пользовался этим оружием – давно не было нужды выходить в настоящий бой. Но следил за этим клинком Усерхат тщательно, еще в детстве рассказывая Нахту, что именно им сражался в войске Владыки.

– Возьми. Он теперь твой.

Оружие элиты воинства Та-Кемет. Меджай знал приемы боя – Усерхат учил его – но чтобы иметь собственный хопеш…

– Нет, я не могу, – Нахт покачал головой, хотя руки так и тянулись к клинку – ощутить его смертоносную тяжесть, надежность рукояти. – Это же твой. Твоя драгоценная память о службе подле Владыки.

– А кто его достоин, как не ты? – командир чуть улыбнулся, хотя взгляд его оставался печальным и озабоченным. – У нас с моей Садех не было сына… по крайней мере, сына по крови. Зато был тот, которого даровали Боги.

Сердце сжалось от нежности, которую он не мог бы выразить. Усерхат хлопнул его по плечу, сам вложил хопеш в его руку.

– Куда ты хочешь, чтобы мы отправились, командир? – тихо спросил Нахт, сжимая клинок.

Он знал Западный Берег не хуже местных некропольских псов, но никогда в жизни не покидал сепат Уасет. Да и где прятать жрицу? У кого искать помощи? Он надеялся, что Усерхат прикажет просто переждать где-нибудь в заброшенных гробницах, пока все не успокоится…

– Я не приказывал тебе прежде, но теперь говорю: на Восточный Берег. В Ипет-Сут. Нахт, ты должен встретиться с ней.

Глава XVIII

1-й год правления Владыки Рамсеса Хекамаатра-Сетепенамона

Шепсет

Многоликая тьма, и зеркало тягучих темных вод, мерцавших матовым блеском… В этом пространстве Шепсет то слепла, то прозревала иным своим взором, но видела все редкими вспышками, обрывочными фрагментами.

Вспышка.

Изломанные фигуры мертвых медленно поднимались из воды, окружая ее.

Вспышка.

Безглазые лица оказались совсем рядом, и бледные губы шептали, шептали слова предупреждения…

Вспышка.

Изувеченная рука уронила хопеш к ее ногам, легла ей на плечо…

Вспышка…

Вслепую она пыталась нащупать их присутствие. От мертвых исходила боль, и страх, и гнев – много гнева. Но они пришли не пугать ее, а помочь ей, предупредить.

Шепсет тянулась к ним, силясь услышать. Привычно обратилась к себе самой, но заплутала в лабиринтах своего восприятия, в бесконечных проходах Росетау.

Расколотая надвое, она не могла найти себя и погружалась все больше в небытие, чувствуя, как твари Той Стороны пробуют ее на вкус…

Его присутствие было словно теплый свет солнечной ладьи, бьющий сквозь сомкнутые веки. Она не видела его, но ощущала рядом и вокруг себя. Его воля была рукой, выводящей ее из шепчущей тьмы.

«Найди…» – мягко подтолкнул он…

И Шепсет проснулась, судорожно вздохнула, уставившись в потолок своей комнатки. Стиснула в пальцах льняное покрывало, чтобы ощутить хоть что-то реальное. Голоса Тех бились о ее восприятие тревожным далеким плеском. О чем хотели предупредить мертвые? Она и без того сходила с ума от тревоги, что в гарнизон прибудут высокие гости. Никак не могла избавиться от мыслей, что это за ней. Спокойная жизнь стала краткой передышкой, а дальше ее ждал бой… И к этому бою она была не готова, потому что так и не смогла вернуть себе свое оружие.

Нахт просил не покидать дом жреца. Что ж, это было не так сложно – она не хотела никого видеть, ни с кем говорить. Липкий отпечаток снов был еще слишком силен, окутывая ее, проникая под кожу, точно невидимый тлен, разрушающий тело. А тепло его присутствия, вырвавшее ее из кошмара, теперь вызывало чувство вины – он ждал, но она не справилась.

Утренний ритуал успокаивал, как нечто знакомое и заземляющее. Молитва Богине и вода, освежающая мысли, смывающая дыхание Той Стороны. Надежная, теплая глина посуды, узор на которой пальцы уже успели запомнить. Простой сытный завтрак для жреца и для нее – вкус свежей еще теплой лепешки, мягкая горечь прохладного травяного отвара.

Но руки сегодня дрожали, и Шепсет едва не выронила тарелки, пока расставляла.

– Прибытие военачальника так тревожит тебя? – спросил Имхотеп с участием. – Или дело не только в этом?

– Плохие сны, – нехотя призналась она и тихо добавила: – Из тех, которые не просто сны…

Целитель понимающе кивнул. Шепсет была благодарна ему, что не стал расспрашивать. Но потом она не выдержала сама. Стиснула кулаки так, что ногти впились в ладони, стыдясь даже посмотреть на жреца, который все эти дни проводил над ней исцеляющие ритуалы. Вместе они пытались найти и соединить разорванные нити.

Тщетно.

– Не получается, – с горечью проговорила девушка. – Как бы я ни желала, как бы ты ни пытался… у меня не получается соединиться с собой. Как я могу хотя бы надеяться помочь Владыке, если не могу помочь даже себе самой?

– Ты слишком к себе строга, Шепсет. Ты только-только научилась жить заново, и даже твоему телу… твоему новому необычному телу потребовалось привыкнуть к тебе.

– Но нужно быстрее!

– Ах нетерпение юности, – жрец тихо рассмеялся. – Сломанная кость не срастается быстрее, как ее ни торопи. Нити разорванных мышц не ткутся заново по мановению руки. Но тот, кто умеет смотреть, видит процесс исцеления.

– И ты что-то видишь? – недоверчиво спросила она.

– Конечно. Вижу, как храм твоего духа отстраивает себя песчинка за песчинкой, камушек за камушком, хоть ты и сама не замечаешь. Ты слышишь голоса – как ты их называешь? – Тех. Ты умеешь отгонять тени. Вспомни, ты ведь уже многим успела здесь помочь, и не посредством наших снадобий… И вспомни, как изгнала тварь с перевернутым лицом, терзавшую сына Хархафа.

Шепсет, конечно, помнила. Она вздохнула, кусая губы.

– Это лишь проблески меня прежней. Я не закончила обучение в храме Хэр-Ди, а придворный чародей учил меня далеко не всему… Но тогда я могла намного больше, чем теперь. Уже могла, понимаешь? Возможно… возможно, это проклятие просто сильнее меня.

Имхотеп задумчиво посмотрел на домашний алтарь, где среди статуэток Богов и Богинь выделялся ухмыляющийся Бес.

– Исцеление бывает постепенным, как восстановление от тяжелого недуга… а бывает болезненно-ярким, как вправленный вывих. Проклятие раскололо тебя в момент перехода, в момент твоей уязвимости… Но еще прежде тебя ослабило сильное потрясение. Возможно, чтобы выйти к самой себе навстречу, тебе тоже нужно пережить некое значимое событие.

– Ох, скорее бы! Только можно теперь это будет хорошим событием?

Целитель чуть улыбнулся.

– Лучше, когда восстановление идет постепенно. Дай себе время, Шепсет. Ни один день не проходит зря, поверь мне. С каждым из них ты возвращаешься к себе и становишься сильнее.

И будто в подтверждение его слов черная собака подошла к ней и устроила морду у нее на коленях. Длинные острые уши дернулись, а глаза смотрели внимательно, даже нежно.

Шепсет погладила своего пса-проводника по мягкой, как у щенка, лоснящейся шерсти. По крайней мере, Богиня не гневалась на нее, а Владыка не оставил. И она, в свой черед, сделает все, чтобы оправдать их доверие.

* * *

На улице было шумно, словно во время каких-нибудь городских гуляний, а ведь народу в селении жило не так уж много. Встречать высокого гостя к воротам вышли чуть ли не всей толпой.

Шепсет осторожно отодвинула занавесь, выглядывая наружу сквозь узкую щель. Видно было не очень хорошо – загораживали люди. Мельком она приметила небольшой отряд кушитских лучников, несколько человек из свиты, сопровождающих военачальника. Но в следующий миг, когда толпа немного разомкнулась…

– Это он, – выдохнула Шепсет, отшатнувшись от окна и прижавшись к стене, словно кто-то с улицы мог разглядеть ее. – Он.

– Кто? – нахмурившись, спросил Имхотеп.

– Мужчина, возглавляющий отряд. Высокий кушит. Он был тогда в малом тронном зале… когда меня приговорили к смерти. Стоял и наблюдал за всем этим, не говоря ни слова.

Она поежилась, вспомнив тяжелый взгляд военачальника и его пристальное внимание, которое тогда так ее смутило. А сейчас и вовсе хотелось сбежать, и внутри билась только одна мысль: «Ее все-таки нашли».

– Я тоже должен поучаствовать в общей встрече, чтобы это не выглядело подозрительно, – проговорил Имхотеп. – Я ведь единственный жрец нашей общины.

Шепсет окинула целителя взглядом. Сегодня он надел лучшую свою тунику и затянул поверх яркий плетеный пояс. На груди у него висела тяжелая пектораль с лунной ладьей Хонсу, которую он носил на ритуалы или в торжественных случаях.

– Сюда никто не придет в мое отсутствие, и все же оставайся лучше в дальних комнатах и не выглядывай в окна, – напутствовал жрец. – Я найду способ подать тебе знак, если что-то вдруг пойдет не так.

Девушка кивнула, а когда хотела проводить его до порога, Имхотеп покачал головой и сам притворил за собой дверь. Шепсет осталась одна, и впервые этот дом, где она начала чувствовать себя в безопасности, стал казаться слишком хрупкой защитой. С чего она вообще взяла, что сможет хоть где-то скрыться?

«Ты опасна для своих врагов», – предупреждал ее Имхотеп.

Чтобы хоть как-то отвлечься, Шепсет прибралась в доме, где и так было чисто. Черная собака ходила за ней по пятам, а когда девушка, наконец, присела у домашнего алтаря, легла ближе к порогу.

Воскурив благовония, Шепсет вознесла молитвы Богам, чтобы защитили тех, кто помогал ей. Мысль о том, что из-за нее может пострадать кто-то из этих людей, была невыносима. Достаточно уже того, что бальзамировщик Павер погиб по ужасной нелепой случайности, напав на нее и Нахта. Но он ведь тоже был там в тот день… тоже участвовал в вынесении ей приговора. От этой мысли жалость сменялась холодным гневом. Был ли он заодно с заговорщиками или просто защищал интересы Владыки, веря в вину Шепсет? Раньше жрица могла бы попробовать отыскать его среди мертвых, спросить. Но по Ту Сторону могло действовать только иное ее Ка, от которого сейчас Шепсет была оторвана.

За окном вечерело, и по дому протянулись длинные подвижные тени, но девушка не стала зажигать светильники, чтобы не привлекать внимания. Так и ждала в темноте, прислушиваясь к голосам и звуку чужих шагов. Собака перебралась к ней поближе, свернувшись рядом.

Может, ей стоило сбежать, чтобы точно никого не подставить под удар? Эта мысль иногда приходила Шепсет, но девушка быстро отметала ее – сначала потому, что нуждалась в исцелении и восстановлении, пока привыкала к мертвому… ожившему телу, а после – потому что нельзя было тайком сбежать из гарнизона Долины Царей. Воины на воротах не пропустили бы ее, а за стенами она попалась бы ближайшему патрулю. К тому же, Шепсет слишком уважала людей, принявших ее здесь, а командир Усерхат четко дал понять, чего делать не стоит.

Сейчас мысль о побеге не казалась уже настолько глупой. Вот только куда бежать? В Сет-Маат точно нельзя – там ее наверняка искали в первую очередь, потому что знали, откуда она родом. А до храма на собачьем острове путь из Уасет был неблизкий. Но если где-то она и могла искать помощи, то в своей общине жрецов… вот только как туда добраться, если ее ищут? Самый быстрый путь, конечно, по водам Итеру, но кто пустит ее к себе на ладью? А если солдаты в порту уже предупреждены и задержат ее сразу же, не успеет она и ступить на борт? Нет, видимо, все же придется остаться в этом сепате, хотя бы до погребения Владыки и до восхождения нового правителя на трон.

И часть ее очень хотела остаться. Пусть нельзя будет прийти на погребение и проводить его по-настоящему, Шепсет хотела быть с ним. Она сумела бы уговорить Нахта проводить ее к гробнице и все же отдать последние почести Владыке, когда уже разойдется торжественная процессия.

А еще она очень хотела увидеть царевича Рамсеса, пусть бы даже издалека. Тоска, неожиданно охватившая сердце, была такой острой и внезапной, что хоть сейчас беги во дворец, рискуя всем ради одной-единственной встречи. И только мысль о том, что так Шепсет навредит не только себе самой, но и ему, отрезвляла. Рамсес находился в самом центре змеиного клубка. Она сама предупреждала его об опасности и искренне боялась за него, не зная, как далеко простирается паутина заговора. Пусть Боги уберегут его… он нужен народу Кемет.

Голоса на улице слились в общий умиротворяющий гул. Мысли бессильно бились внутри, и она все думала, думала, как же поступить дальше. В итоге Шепсет сама не заметила, как задремала в темноте, утомленная ожиданием и собственными тревогами.

Ее разбудило тихое гулкое лаянье собаки, а потом она услышала за дверью голос Имхотепа, говорившего громче обычного.

– Конечно, господин, проходи в дом! Выпьем немного вина в тишине. Не с солдатами же пировать двум мудрым немолодым уже людям, предпочитающим уединение.

Девушка распахнула глаза. Лучше остаться здесь или спрятаться в комнатке, где спала? Она бросила взгляд на алтарь, подхватила статуэтку Беса и прижала к себе, затаившись в углу. Пальцы нащупывали узор короны со страусиными перьями и усеха. Это успокаивало.

Дверь открылась, и ответ гостя прозвучал уже в доме:

– Да, признаюсь, я и пиры-то нахожу весьма утомительным занятием. А уж всеобщие гуляния и вовсе мне не по душе.

Кровь похолодела в жилах, а свой внутренний раскол Шепсет ощутила почти физически – словно нож прошелся по заживающим ранам, заново вскрывая. Она узнала этот вкрадчивый шелестящий голос.

Придворный чародей Сенедж явился в гарнизон вместе с военачальником. Вот о чем пытались предупредить мертвые.

Шепсет зажала рот ладонью, боясь выдать себя даже вздохом и биением сердца. А что если бывший учитель почувствует ее присутствие?

Черная собака скользнула к ней так тихо, как не мог двигаться ни один зверь, и прижалась к ее ногам. Ее Богиня была мягким дыханием Запада, исцеляющими тенями преддверий Дуата. И сейчас эти тени окутали Шепсет, обволакивая, как прохладные воды священного озера. Сердце забилось размереннее, и страх отступил. Девушка даже не слишком вслушивалась в разговор, тем более что мужчины не обсуждали ничего особенного. Не самое щедрое половодье этого года, сборы трав, необычные ингредиенты, из которых можно было сделать и яд, и лекарство. Гость принес к столу кувшин вина – один из подарков военачальника для командования гарнизона – и за беседой они наслаждались напитком.

– Ты нравишься мне, Имхотеп. Правда нравишься, – приветливо сказал чародей, рассмеявшись какой-то очередной шутке. – И я все думал, где же видел тебя, таким ты кажешься мне знакомым…

– Да нет, не помню, чтобы мы встречались, – отозвался целитель. – Я бы запомнил.

– А я вот вспомнил, – голос Сенеджа сделался таким мягким, что Шепсет насторожилась. – Ты мог не знать моего лица и голоса, но ты нашел мое плетение. А ведь всякий чародей чувствует, когда кто-то настойчиво копается в узоре его чар. Ты пытался отменить то, что сделал я, да? Исцелить то, что было рассечено, разделено, разорвано. Я узнал привкус Силы твоего Ка, жрец.

Имхотеп молчал. Чародей тихо рассмеялся.

– Не отрицаешь – уже хорошо. Незачем нам притворяться друг перед другом, когда мы оба умеем смотреть не только глазами. Признаюсь честно, мне безразлично, в какой норе Долины Царей ты нашел ее. Сам ли наткнулся, или к тебе привел ее этот мальчик, меджай. Вопрос в том, понял ли ты, с каким опасным существом столкнулся?

– О чем ты говоришь? – сухо спросил целитель.

– Она не человек, это точно, – ответил чародей. Казалось, он пытался предостеречь, но его голос был окрашен улыбкой, почти восхищением. – В гневе и страхе она может навредить очень многим, как всякий загнанный хищник. Принести беду даже тем, кто помогает ей. Но это редкий дар… такой редкий. Ах, как мне бы хотелось сохранить его, не позволить, чтобы его уничтожили и растоптали… Она бежит, потому что считает – и справедливо! – что ее хотят убить. Снова. Но я хотел опередить охотников.

– Зачем она тебе? Разве ты уже не сделал достаточно?

– Она моя ученица, Имхотеп. Я еще многому хотел бы научить ее… и многому у нее научиться, – голос Сенеджа лился завораживающим потоком. Он умел зачаровывать собеседников, если хотел. – И ведь только я могу помочь ей и собрать ее воедино – словно Исет Усира. Ты ведь уже понял, что твоего искусства недостаточно, не так ли?

Имхотеп молчал.

– Понял, я вижу… И тебе она, должно быть, доверилась, раз позволила посмотреть так глубоко.

– Я лишь пытался исцелить ее раны. Все ее раны.

– Благородно. Меня она слушать не станет – слишком сильно заплутала. Но ты – другое дело. И потому я прошу тебя, коли сочтешь это возможным и мудрым… передай ей мои слова. Я не желаю ей зла. Я хотел бы, чтобы мы… объединились.

– Не знаю, поверит ли она так легко…

– Сумей быть убедительным. И вот еще что скажи ей. Охотники идут по следу, хоть их пока и немного. Но я не единственный, кто знает, где ее корни. Я полагал, что она отправится в Сет-Маат за помощью. Наведался туда сам, проведать ее мать и сестру – разумеется, не тревожа их печальными вестями. Она там не появлялась.

– А ее родные наверняка считают, что она еще жива.

– Конечно. Имхотеп… кому-то ведь может прийти в голову мысль не просто навестить ее близких, а навредить им. В отместку или чтобы выманить ее…

Шепсет закусила губу до крови. Это было угрозой или предупреждением?

– Я услышал тебя, Сенедж. Мне… хватило ума и осторожности не приводить восставшее из мертвых создание в гарнизон. Я помог ей укрыться, да. И она в самом деле доверяет мне… насколько это вообще возможно для души, настолько одичавшей.

Жрица вся обратилась во внимание, инстинктивно облизнула губу, чувствуя, как ранка начала затягиваться. Собака прижалась к ней еще сильнее, словно побуждая ничем не выдать себя.

– Ты мог бы… привести меня к ней? – мягко спросил чародей.

– Это напугает ее. Но если ты дашь мне слово, что в самом деле не желаешь ей зла… я смогу привести ее к тебе.

Повисла тишина. Шепсет почему-то подумала, что Имхотеп смотрит в глаза своему собеседнику – смотрит так, как он умел… прозревая до самой сути.

– Я не солгал тебе, сказав, что хочу уберечь ее редкий дар. И что я единственный, кто может помочь ей и вернуть ее к себе.

– Дай мне слово, господин придворный чародей, – спокойно, но настойчиво повторил целитель.

– Ну хорошо. Даю тебе слово, жрец.

– Мне нужно четыре дня. Пока военачальник покинет наше селение, пока я доберусь до тайника и поговорю с ней… Через четыре дня встреться со мной у некрополя Сет-Маат. Раз уж там ее корни.

Шепсет вздрогнула, не понимая, чего добивался Имхотеп. Зачем заключал такой договор?

Чародей хмыкнул.

– Четыре дня. Ну что ж… согласен. И благодарен тебе за помощь.

– Я прошу тебя, чтобы этот разговор остался только между нами. Потому что даже от командира Усерхата я скрыл свою находку, и теперь он может попасть в неудобное положение.

– Ты поступил правильно. Чем меньше знают – тем лучше, – сказал чародей и понизил голос. – Военачальник Хаэмуасет уж точно не друг ей. Его сестра возненавидела ее с первых же дней во дворце… Давай постараемся отвести от нее взоры охотничьих соколов Пер-Аа.

Когда гость покинул дом, Имхотеп некоторое время сидел в одиночестве, не подзывая Шепсет, а она, в свой черед, не спешила подходить к нему. Так и сидела у алтаря, прижимая к себе Беса. В голове царила звенящая пустота – ни единой дельной мысли. Сенедж вел некую двойную игру? Но ведь он… проклял ее, разве нет? Проклял на забвение после смерти. А теперь утверждал, что хочет помочь.

И ведь он в самом деле мог навредить ее семье, если бы захотел. Эта мысль не давала покоя.

Собака вскинула голову. В следующий миг она услышала звук шагов, и занавесь откинулась. Имхотеп стоял на границе света. Теплый золотистый огонь светильника очерчивал его силуэт, обрисовывал черты. Его лицо казалось очень уставшим, осунувшимся от тревоги.

– Зачем ты позвал его в свой дом? – тихо спросила Шепсет.

– Чтобы увидеть его так же, как он увидел меня. Здесь, где возведенные мною защиты сильны… Ты все слышала. Они пробудут здесь еще день. После ты уйдешь.

– Ты прогоняешь меня? – растерянно проговорила девушка. – Правда веришь, что я принесу беду?

– Нет, – жрец слабо улыбнулся. – Оберегаю и делаю, что могу. На встречу с ним я пойду один.

– Но почему ты…

– Потому что он все-таки солгал мне.

Глава XIX

1-й год правления Владыки Рамсеса Хекамаатра-Сетепенамона

Нахт

На вопросы военачальника Нахт отвечал так, как и хотел Усерхат – ничего лишнего. Да, на мастерскую напали, и он вернулся в гарнизон позже, чем собирался. Да, была девушка – живая, в которой не было ничего примечательного. Она ничего ему не рассказывала, только просила вывести ее на одну из троп в стороне от основных дорог. Там их пути разошлись.

Удивительно, но о смерти Павера военачальник не спрашивал, словно и в самом деле хотел замять дело, как обещал Усерхату. Гораздо больше его интересовала Шепсет и куда она могла направиться. Нахт плохо умел врать и опасался, что если к своему сухому рассказу добавит деталей, то получится надуманно.

– Значит, ты просто вывел ее на тропу, а потом ушел.

– Да. Мне ведь нужно было в гарнизон с докладом. И так задержался.

– И она не пыталась говорить с тобой как-то по-особенному?

– В каком смысле?

– Применять чары. В общем, получить твое расположение, чтобы ты хотел защищать ее и дальше.

– Командир, я не совсем понял… в смысле, соблазнить меня? – прямо спросил Нахт. – Да вроде нет. Хотя, может быть, я просто не заметил?

Военачальник закатил глаза, видимо сочтя его недалеким, но сейчас Нахту это было только на руку.

– Почему ты не подумал взять ее с собой, раз уж помог ей? – спросил Хаэмуасет наконец, когда понял, что больше меджаю рассказать особо нечего.

– Честно говоря, даже в голову не пришло, – воин пожал плечами. – Нельзя же приводить в гарнизон чужаков. Мы охраняем покой ушедших Владык. А вдруг она якшается с расхитителями гробниц? Вы ведь ее не просто так ищете.

– Ну да, не просто…

Кушит задал еще несколько вопросов, так или иначе повторявших первые, просто под другим углом, и наконец отпустил его. Остался ли военачальник удовлетворен их разговором, Нахт не знал. После командиры еще переговорили о чем-то между собой, а когда спал дневной зной, Хаэмуасет со своим отрядом и несколькими сопровождающими покинул гарнизон.

Времени оставалось немного. Нахт вернулся к себе в дом, чтобы собрать необходимое – смену одежды, снаряжение. Садех уже приготовила им в дорогу припасов, даже немного перестаравшись – ведь вряд ли в Уасет их будут морить голодом. Но только теперь, остановившись и окинув взглядом свои вещи, меджай задумался о том, надолго ли покидает гарнизон. На этот вопрос ему не мог ответить никто. То, что его жизнь уже не вернется в прежнее русло, было понятно – встреча с Шепсет стала неким рубежом, рассекающим его судьбу на «до» и «после». Как долго ему нужно сопровождать жрицу и куда? У кого им искать помощи в расследовании? Ведь нельзя же рассчитывать, что вдвоем они смогут раскрыть и одолеть всех этих влиятельных людей, вовлеченных в заговор против Владыки. Нехотя Нахту пришлось признать, что выбора у него нет – кроме как в Ипет-Сут ему идти за помощью некуда. Придется отбросить гордость. Усерхат надеялся на него.

Когда меджай пришел в дом Имхотепа, Усер-хат уже был там, а Садех помогала девушке складывать вещи, давая какие-то напутствия. Сама Шепсет вместе со жрецом собирала что-то из трав и снадобий, которые пригодятся в дороге.

– О твоей семье мы позаботимся, не беспокойся, – сказал Усерхат, обращаясь к девушке. – Никто не посмеет напасть на Сет-Маат, но госпожа Анат и госпожа Хенет в самом деле могут привлечь внимание кого не следует.

– Тем более что чародей уже к ним заходил, – мрачно добавил Имхотеп.

– Чародей? – переспросил Нахт, упустивший эту часть событий.

– Мой наставник из дворца приходил вместе с военачальником, – объяснила Шепсет. – Расскажу тебе по дороге.

– Вам нужно сосредоточиться на другом. Нахт, Шепсет должна вернуться в храм Хэр-Ди, – сказал Усерхат. – Попроси организовать для нее безопасный проход. Тебе не откажут.

Нахт скептически хмыкнул, но спорить не стал. Для себя он бы ни за что не стал ни о чем просить, да и вообще ноги бы его там не было. Но для них – другое дело.

– И помни: нам очень нужны союзники, – напомнил командир, – иначе я бы не отправлял тебя.

Меджай отрывисто кивнул.

Садех крепко обняла его, шепнула:

– Боги приглядят за тобой, мой мальчик. Возвращайся скорее.

Усерхат тепло улыбнулся, крепко сжал предплечье в воинском рукопожатии.

– Ты один из лучших моих воинов. Меджай. Я не сомневаюсь в тебе.

Шепсет меж тем поклонилась им и Имхотепу.

– Я не знаю, как благодарить вас. Именно вы подарили мне новую жизнь, и мне очень жаль покидать вас… Понимаю, что так будет лучше, – она коротко посмотрела на жреца, – но все равно безумно жаль.

Садех взяла ее за руки.

– Когда песчаная буря минует, ты обязательно приедешь сюда снова. А мы будем ждать.

Гарнизон они покидали до наступления темноты, в густых сумерках, как когда уходили из мастерской уже около месяца назад. Часть пути они проделали вместе с патрулем меджаев, чтобы не привлекать внимания, если вдруг за селением кто-то следил.

Нахт знал, что до реки было не так уж близко, и переночевать им придется в холмах, а на рассвете уже добраться до лодок. В любом случае откладывать путешествие было нельзя. Кто знает, сколько у них на самом деле оставалось времени?

Шепсет молчала, сосредоточенно глядя себе под ноги и о чем-то думая. Черная собака трусила рядом с ней, беззаботно помахивая хвостом.

Меджаи переговаривались и перешучивались между собой, обсуждая прибытие кушитских лучников и кто кого успел одолеть в дружеских состязаниях. Кто-то спросил, почему Нахт уходит, и воин сослался на то, что командир послал его с поручением в Уасет. Впрочем, это было недалеко от правды. Невольно меджай думал, что еще совсем недавно его самого тоже беспокоило только сохранение порядка на Западном Берегу и охрана погребений. А теперь его врагами были не какие-нибудь разбойники из пустыни или продажные зодчие, примкнувшие к расхитителям гробниц. Как вести такой бой он себе даже не представлял.

Подслушанный разговор оставил внутри тяжелый осадок. Нахт, конечно же, понимал, что мир не далеко не всегда справедлив, что жизнь гораздо сложнее его собственных о ней представлений. Но прежде воин искренне верил, что вышестоящие знают, что делают. Он привык служить под началом Усерхата и полагал, что все военачальники таковы, а тем более те из них, кто приближен к самому Владыке. Что подобно тому, как Усерхат ставит благо гарнизона выше собственного, командиры войска Пер-Аа прежде всего думают о благе Та-Кемет. Воины, служившие непосредственно под началом Владыки, представлялись ему более сильными, более совершенными, чем он сам. Но оказалось, Исфет пускала корни в сердцах вне зависимости от положения и приближенности к Богам… Думать об этом было сложно. Трещинами пошло нечто незыблемое, составлявшее основу его мировосприятия – словно каменные плиты храмовой тропы, по которой он ходил не один год, вдруг рассыпались зыбким песком. Он словно шел сквозь мглистую ночь со светильником в руке, и огонек разгонял мрак только на шаг вперед. Приказ Усер-хата был этим шагом вперед, который он видел. О дальнейшем проще было просто не думать пока, чтобы не потеряться.

Лагерь они разбили на небольшой расчищенной площадке под защитой скалы. Здесь воины гарнизона нередко останавливались по дороге от реки. Костер Нахт решил не разводить – мало ли кто сегодня придет на огонь. Шепсет зябко куталась в шерстяную накидку, подаренную Садех, но не жаловалась.

Лунный свет серебрил кромку скал над Долиной Царей и величественный пик Та-Дехент. Нут облачилась в свой сияющий драгоценный покров из узоров созвездий. Отсюда Нахт уже видел переливающуюся темную гладь Итеру вдалеке внизу, очертания пальмовых рощ на берегу, далекие огни Уасет.

Шепсет подошла к нему, остановилась рядом.

– Красиво, – тихо проговорила она. – Вроде бы недавно я была в Уасет, сопровождала Владыку на празднествах… а кажется, что уже не один год прошел. Как в другой жизни.

– Это и была другая жизнь. Для меня тоже… до всего этого… до встречи с тобой.

– Не жалеешь, что помог мне? – лукаво спросила она, но в ее взгляде он различал печаль.

Нахт покачал головой.

– Не привык жалеть. Если уж что-то сделал – надо принимать свой выбор.

– Надеюсь, ты и дальше будешь так считать.

– Ты хотела рассказать мне про Имхотепа и твоего наставника.

Девушка нахмурилась, серьезно кивнула и коротко пересказала ему разговор.

– Один из четырех дней прошел. Осталось три. Но это неправильно, что Имхотеп отправится туда вместо меня… Мы ведь должны как-то помочь ему.

– Усерхат не оставит его одного. Выделит отряд меджаев. Если это не окажется ловушкой – нам всем лучше. Но если чародей что-то замыслил – они будут готовы.

– Я не хочу, чтобы кому-то навредили из-за меня.

– А что ты можешь сделать там? – веско спросил Нахт. – Ты не владеешь оружием. Не владеешь колдовством.

– Ошибаешься, – мягко возразила она, не глядя на него – так и смотрела на реку вдалеке. От последующих ее слов ему стало несколько не по себе. – Я умею обращаться к мертвым.

Меджай инстинктивно сделал рукой охранный жест, потом уже сообразив, что жрица может обидеться – но она вроде бы не заметила.

– Твой наставник очень опасен? Что, по-твоему, он может сделать?

– Я не знаю. То, что я знала о нем, я уже рассказала Имхотепу. Сенедж – человек скрытный. Он никому не доверял, в том числе и нам, своим немногочисленным ученикам. Он умеет ткать проклятия и защищать от них. Зачаровывать амулеты и варить необычные зелья, читать по звездам и толковать сны. А еще…

– Что еще?

– Говорили, он умеет чувствовать Силу чужих Ка. И даже… пользоваться ею.

– Я плохо понимаю, что это значит, – признался Нахт.

– Это как… похитить энергию чужой души для собственного колдовства. Не знаю, насколько это правда.

– Звучит жутковато.

– Еще как, – она тихо рассмеялась, чтобы немного развеять жуткое впечатление. – Помню, он рассказывал о том, как Сила Ка одухотворяет статую… любое изображение. Знаешь же, как те статуи у гробниц – на них наносят имена и защитные формулы, чтобы душа узнала и вошла.

– Да, про это я знаю. Расхитители гробниц отбивают лица у статуй, чтобы лишить Силы Ка хозяина или хозяйки погребения. Боятся проклятий. Ка умеют мстить жестоко.

– Но даже Ка мертвых можно обуздать, если знать как, – Шепсет нахмурилась, словно вспомнив о чем-то. – Возможно, он создавал… каким-то образом создавал вместилища для Ка… чтобы лишать своих врагов силы. Может быть, именно так он и… – девушка запнулась, стиснула фаянсовый амулет, висевший на шее.

Нахт выжидающе посмотрел на нее, но жрица покачала головой.

– Он ведь проклял меня, знаешь. Когда я… умерла. И только теперь я думаю, что он не учил меня, а, скорее, изучал. Тогда, при жизни, я просто не задумывалась о таких вещах. Не задумывалась, что кто-то станет использовать меня так… подло.

Меджай коснулся ее руки – живой, теплой руки.

– Не говори так. «Умерла», «при жизни». От этого не по себе становится. Да и будь ты мертва, мне бы не приходилось охранять нас ночью – ты бы стояла в дозоре без устали. А уж сколько б еды мы сберегли!

Шепсет встретилась с ним взглядом, убеждаясь, что он шутит, потом неуверенно улыбнулась в ответ и чуть сжала его пальцы. Все-таки она и правда была очень хорошенькая, хоть и странная.

– Не бойся меня, – тихо сказала она, и Нахту показалось, что она почти… просит.

– «Не бойся», «не грусти», – усмехнулся он, вспоминая ее слова. – Бояться не буду, грустить тоже. А теперь иди-ка спать. Я бы тоже хотел прихватить немного времени перед рассветом, так что сменишь меня, ладно?

Жрица кивнула. Вскоре она уже свернулась рядом со своей собакой и, насколько мог судить Нахт, задремала.

А он все думал о ее словах, о человеке, умеющем красть Силу чужих Ка, и о том, можно ли победить такого врага с помощью оружия. Усерхат отправит с Имхотепом меджаев – в этом Нахт был уверен. Они уведут госпожу Анат и Хенет из города, спрячут где-нибудь. А жрец будет готов и к тому, как справиться с колдовством.

С тихим плеском лодка рассекала бирюзовые воды Итеру. Хрупкий рассветный воздух трепетал в золотистой дымке. Белые ибисы, потревоженные их появлением, взмыли в воздух из зарослей.

В сиянии солнечной ладьи нежился впереди Уасет с его белыми стенами, величественными храмами, изумрудными садами и рощами. Этот город помнил многих Владык и процветал многие десятилетия, но с некоторых пор вынужден был уступить свое величие, когда великий Усермаатра-Сетепенра основал Пер-Рамсес в Дельте и нарек своей столицей. Но все правители Та-Кемет чтили Сокрытого Бога, и его храмы не потеряли ни богатство свое, ни влияние, расширяясь, вбирая в себя все новые творения величайших зодчих Кемет.

И самым известным в своем великолепии был Ипет-Сут, главная обитель Амона, где каждый из Владык счел нужным запечатлеть себя, воздвигнув обелиск, пилон или целое святилище. Земли жрецов этого храма занимали почти все владения Уасет, и каждый житель города был так или иначе связан с их вотчиной, поскольку именно они в основном обеспечивали работой местных людей. Что до аристократии Кемет – раньше те, кто был более амбициозен, предпочитали перебраться в Дельту, поближе к столице и ко двору Владыки. Но с тех пор, как правитель решил перебраться в малый дворец у своего Храма Миллионов Лет, многие вельможи последовали за ним. Фамильные усадьбы, приходящие в упадок, обновлялись, а население города выросло, чего не бывало со времени основания Пер-Рамсеса.

Лодкой правили люди Усерхата. Шепсет устроилась позади всех, любуясь видом. В ее взгляде отражалось искреннее, почти детское восхищение, а лицо сейчас выражало тихую радость. Должно быть, она вспоминала, как недавно посещала Восточный Берег в свите Владыки. К празднованиям Опет готовились весь год, и город блистал, облачаясь в яркие краски, устилая свои мостовые цветами, наполняя свои улицы музыкой. Чтобы посмотреть на это зрелище, съезжались рэмеч со всей Та-Кемет, да и жители приграничных земель, если могли себе это позволить.

Увы, Нахт не мог разделить радость жрицы. Для него этот город был связан с совсем иными вещами – с отверженностью, с предательством, с ненужностью, – и он предпочитал покой Западного Берега его блистательной красоте. Сейчас меджай стоял на носу лодки, скрестив руки на груди, и мрачно взирал на приближающийся живописный Восточный Берег. На лепившиеся друг к другу аккуратные домики, поднимающиеся выше многоуровневыми террасами. На колышущиеся, словно опахала, кроны пальмовых деревьев. Уасет пробуждался, еще не успев наполниться гулом голосов, шумом торговых площадей, сладкими переливами ритуальных гимнов.

Лодка причалила к берегу в стороне от основного порта, где пришвартовывались огромные ладьи и баржи. Поблагодарив лодочников, Нахт помог Шепсет сойти и перенес их вещи. Проводники не требовались – все дороги Уасет вели к Ипет-Сут. Предусмотрительно меджай попросил жрицу накинуть головной плат, чуть скрыв лицо, чтобы ее здесь не узнали, и повел ее к храму.

Тропа для процессий спускалась к самой реке, откуда в ходе празднеств уходили священные барки Амона. От мощеной тропы тянулась аллея с бараноголовыми сфинксами – одной из ипостасей Сокрытого Бога в его солнечном аспекте. Нахт был не слишком силен в символизме, поскольку не был жрецом, но кое-что ему в голову успели вложить еще в детстве, к добру или к худу. Аллея сфинксов в свой черед выводила к величественным вратам-пилон, у которых на своих тронах восседали колоссы Владыки Сетепенра. На флагштоках трепетали яркие стяги, и золоченые вершины обелисков, пронзающих небесную лазурь, ослепительно сияли, отражая свет солнечной ладьи.

Их путь лежал, разумеется, не по центральной тропе процессий и не по аллее сфинксов, хотя Шепсет сперва направилась именно туда. Нахт мягко увлек ее за собой по узким улочкам среди уютных домиков с тростниковыми крышами и окруженных пышными тенистыми садами поместий знати. Людей им по пути попадалось мало – ранним утром торговцы только-только открывали свои лавки, а ремесленники неспешно начинали новый день в мастерских.

Они прошли к рощам, охраняемым солдатами храма Амона.

– А она точно примет нас? – вдруг спросила Шепсет тихо, с тревогой, завидев впереди высокие украшенные разноцветными рельефами стены храма.

Нахт усмехнулся.

– Сама увидишь.

Владения Ипет-Сут от города отделяла невидимая граница. Неуловимо сады знати переходили в храмовые рощи. Зато здешние воины точно знали, где проходит эта граница, и встретили непрошеных гостей почти сразу же, как те вступили на земли Амона.

– Дальше нельзя, – заявил один из стражей, вооруженных щитами и хопешами. – Но если обогнете сады левее, сможете проследовать в молельный двор.

Нахт коротко вздохнул, собираясь с мыслями, и произнес слова, которые не произносил уже так давно:

– Мы ищем встречи с госпожой Мутнофрет, Певицей Амона.

Воины удивленно переглянулись.

– Госпожа не принимает кого попало. Лучше вам все-таки проследовать в молельный двор…

На лице одного из стражей вдруг промелькнуло узнавание, и он шикнул на остальных:

– Вы что, это же меджай Нахт. Она сказала, что для него ее двери всегда открыты.

Шепсет с удивлением посмотрела на своего спутника, когда воины храма Амона почтительно приветствовали его, а один из них вызвался проводить. Нахт невесело усмехнулся ей и кивнул, приглашая следовать за ним.

Глава XX

1-й год правления Владыки Рамсеса Хекамаатра-Сетепенамона

Нахт

Меджай чувствовал, как нарастало внутри напряжение по мере того, как они приближались к храму. Он вспоминал, как когда-то несоизмеримо давно проходил по сакральному полумраку гипостильного зала среди огромных необъятных колонн, и солнечный свет лился призрачной сеткой из окон под недосягаемо высокими потолками. Вспоминал, как оказался здесь на одном из ночных ритуалов, когда колонны и статуи мистически подсвечивались огнями светильников, и голоса жрецов и жриц лились по переходам храма, словно песнопения самих Богов и духов. Вспоминал и уютные утра в одной из дальних галерей, выходящих на сад, где в тенистой прохладе ему подавали сладости и холодный ягодный напиток, а он все ждал, ждал, когда же придет госпожа, когда найдет для него время…

В одну из таких галерей с резными колоннами провели их с Шепсет. В саду щебетали беззаботные птицы, приветствуя новый день. Издалека доносился перезвон струн арф и тонкие переливы флейты – жрецы возносили почести триаде Богов.

Одна из храмовых кошек с желтоватой шерстью прошла мимо, потерлась об угол прохода, но заметив собаку, выгнула спину и зашипела. Что до самой собаки – та даже ухом не повела, степенно села на краю галереи, глядя в сад.

Молчаливые слуги пригласили гостей присесть на разноцветных тканых коврах, накрыли изысканный завтрак из горячей приправленной ягодами каши, свежих лепешек с сотами золотистого меда и фигурно выложенных фруктов. Перед черной собакой поставили полную миску прохладной воды и разложили нарезанное тонкими ломтиками парное мясо.

Шепсет грациозно села у стола, омыв руки в предложенной ей чаше. То и дело она бросала на своего спутника любопытные взгляды, но мед-жай их старательно не замечал. Очевидно ей было интересно, почему его принимал здесь с таким почтением. Нахт давно не появлялся в храме, но был к такому привычен. Да и сама жрица разве не привыкла к роскоши за время жизни при дворе?

– Госпожа Мутнофрет скоро к вам присоединится, – с почтением проговорила одна из служанок и удалилась, оставив их наслаждаться завтраком.

– Тебя здесь, похоже, хорошо знают, – проговорила Шепсет.

Нахт пожал плечами, сосредоточившись на горячей каше. Раз уж накрыли стол – не пренебрегать же предложенным угощением. Даже черная собака не пренебрегла, изящно слизывая кусочки мяса. Жрица сдалась, решила пока не спрашивать, и некоторое время они молча наслаждались утренней трапезой.

А потом пришла она. Остановилась на вымощенной каменными плитками тропинке, ведущей в галерею. Колышущиеся ветви деревьев набрасывали на нее причудливый узор, обрисовывая тенями складки и плиссировки белых драпированных одеяний. Солнечный свет играл в золотых украшениях, вплетался в бусины, украшавшие сложную прическу. Тонкий макияж скрадывал бремя прожитых лет, подчеркивал утонченную красоту, пленившую столько сердец. Пронзительный взгляд золотисто-зеленых глаз, подведенных черной сурьмой и темным малахитом, был устремлен только к нему, не к Шепсет. Тонкие губы, которых так редко касалась улыбка, чуть дрогнули. Голос у нее был нежным, богатым интонациями, зачаровывающим своими переливами – она ведь была одной из лучших жриц, воспевающих величие Амона. Но воин знал, как в этот голос могут вплетаться ядовитые вкрадчивые нотки и острые иглы.

– Ну здравствуй, Нахт. Даже в Опет ты не нашел время навестить меня. Но что бы ни привело тебя сегодня – я рада этому.

Нахт поднялся и учтиво поклонился ей, ни словом, ни жестом не показав, что на самом деле связывало их. Напряжение, сковавшее его внутри с тех пор, как он приблизился к храму, сейчас достигло своего пика.

– Госпожа Мутнофрет, мой командир Усерхат шлет вам теплый привет. Боюсь, нам нужна очень ваша помощь.

– И, очевидно, эту помощь вам больше негде получить, раз уж ты решился прийти.

Жрица мелодично рассмеялась, проходя в галерею, и грациозно села напротив своих гостей. Словно из ниоткуда вырос предупредительный слуга, поднес ей фрукты и кубок с прохладным напитком и тут же исчез.

Шепсет тоже успела подняться и почтительно поклониться и теперь тихо села рядом с Нахтом, сложив ладони на коленях. Ее манеры были безупречны, выдавая придворное воспитание. В гарнизоне это не так бросалось в глаза, но сейчас, глядя на нее в обществе Мутнофрет, Нахт не мог этого не отметить.

– Я помню тебя, – вдруг сказала Певица Амона, приветливо обращаясь к девушке. – Хекерет-Нэсу из ближайшей свиты Владыки. Моя добрая подруга Тия всегда так хорошо о тебе отзывалась.

Если бы Нахт в этот момент не смотрел пристально на Шепсет, то не обратил бы внимания, как ее руки едва заметно дрогнули. Но лицо жрицы осталось спокойным, выражая нейтральную доброжелательность.

– Я многим обязана Владычице Тие, госпоже Ипет-Нэсу. Она обучала меня.

– И ты ее не разочаровала, умея угодить нашему Владыке, несмотря даже на бремя прожитых им лет, – Мутнофрет чуть улыбнулась, оставляя простор для воображения в этих словах.

Щеки девушки чуть вспыхнули, а в глазах, как показалось Нахту, промелькнула тень негодования, но она ничего не ответила, учтиво улыбнувшись в ответ. Молодец, не стала проявлять слабость, показав, что ее уязвили эти слова. Стервятникам нельзя показывать, что ты можешь стать для них добычей.

Да, меджай прекрасно знал, как Мутнофрет умела жалить, пряча яд среди ярких цветов приятных слов. В этом была она вся, и именно поэтому он никогда не обманывался ее приветливым обращением – по крайней мере, с тех пор, как научился различать скрытые смыслы. Никогда не достаточно хорошо, всегда немного недостойно, непременно у кого-то лучше, хоть ты очень стараешься. И за любой ее похвалой обязательно таился подобный подтекст.

– Прости меня за неучтивость, госпожа, но у нас нет времени на долгие светские беседы, – сказал Нахт. – Мы можем поговорить открыто, или для этого потребуется уединиться?

Мутнофрет изогнула бровь, чуть откинувшись спиной к колонне.

– Стены этого храма видели и слышали уже очень многое.

– Мне нужно поговорить с тобой, а не со стенами.

Она понимающе кивнула, чуть повысила голос, приказав невидимым слугам и послушникам не беспокоить их. Собака навострила уши, прислушиваясь к движению за галереей, и, наконец, спокойно улеглась. Нахт понял, что теперь их и правда оставили в уединении.

– Тебе ведь уже известно, что случилось? – понизив голос, спросил Нахт. – Возможно, даже что-то известно о вовлеченных в это дело людях.

– Как в это оказался вовлечен ты? – спросила Певица Амона, и в ее голосе зазвенели опасные нотки. – Страж царского некрополя, разумеется, не мог бы остаться в стороне от бунтов. Но нужно очень сильно постараться, чтобы ввязаться в политический заговор.

– Я не собирался… – начал было Нахт, ловя себя на привычном, совершенно детском порыве оправдаться перед ней, на инстинктивном желании ее одобрения, и нахмурился, осекая себя. – Так уж вышло.

– Какая безответственность. И твоя, и твоего командира, – она едва заметно скривилась, точно шипящая кошка. – А ведь он должен обеспечивать твою безопасность, разве нет? Раз уж они с Садех решили заменить тебе родителей.

– Это тебя не касается, – тихо, но твердо проговорил меджай.

– Разве ты смеешь так говорить со мной? – с обманчивой мягкостью спросила Мутнофрет, глядя на него сверху вниз.

– Ты можешь помочь нам или сочтешь это ниже своего достоинства? – в тон ей спросил Нахт.

– Смотря насколько хорошо попросишь, – жрица пожала плечами. – Это ведь ты пришел ко мне, а не я к тебе. Ты же всегда знал – достаточно только попросить.

– Я не стану умолять тебя.

– Этого и не требуется. Лишь немного положенной почтительности. Я ведь давно говорила, тебе не выжить без меня, как бы далеко ты ни бежал…

Нахт не выдержал, резко поднялся, сжав руки в кулаки. Его самообладания хватило лишь на то, чтобы не сбежать отсюда, плюнув на все договоренности и даже на приказ Усерхата. Мутнофрет невинно подняла на него взгляд, словно бы удивленная его внезапной несдержанностью.

– Моя почтительность закончилась в тот миг, когда ты сказала, что я должен заслужить право зваться твоим… – он осекся, стиснул зубы.

Лицо Певицы Амоны осталось непроницаемым, и это разозлило его еще больше. Никогда она не признавала свою неправоту. Никогда не признает, что хоть где-то могла потерять свою непогрешимость. Идеальный фасад, за который она держалась.

Не нужно было ему вообще приходить сюда…

– Нахт, – тихо позвала его Шепсет. Они встретились взглядами. От жрицы исходила безмолвная поддержка, напоминание, что он пришел не один, а еще – что у них было дело, более значимое, чем любые обиды.

И меджай взял себя в руки, сел на свое место, отпуская застарелый гнев.

– Это очень важно, госпожа. Жрице нужно вернуться в храм Инпу в Хэр-Ди. Я знаю, у тебя достаточно влияния, чтобы обеспечить ей безопасный проход. И я… прошу тебя распорядиться этим своим влиянием и помочь нам.

– Вернуться в Хэр-Ди, – задумчиво повторила Мутнофрет, смерив Шепсет взглядом. – Укрыться от взглядов охотников. Вы хоть представляете, как высок насест некоторых из этих соколов? – она холодно прищурилась.

– Догадываемся, – тихо огрызнулся Нахт.

Но Певица Амона уже не смотрела на него, пригвоздив Шепсет взглядом:

– От тебя ведь очень хотели избавиться, если тени шепотков, докатившихся до меня, правдивы, Хекерет-Нэсу. Не знаю уж, как тебе удалось выбраться… Гораздо больше меня беспокоит, как и главное зачем ты втравила в эту историю моего сына.

Шепсет не сумела справиться с изумлением, переводя взгляд с Нахта на Мутнофрет и обратно, должно быть, только теперь замечая сходство между ними. Меджай устало провел ладонью по лицу.

– Я вмешался сам, госпожа, – он намеренно подчеркнул титул, давно уже не называя ее иначе. – И в любом случае этого не изменить.

– Надеюсь, ты хотя бы понимаешь, что теперь должен остаться подле меня. Там, где я сумею защитить тебя, – Мутнофрет покачала головой, но теперь в ее глазах отражалась тревога, как ни странно – искренняя. – Ты не представляешь себе, кому вы перешли дорогу и во что оказались втянуты, вольно или невольно… Что до тебя, девочка… от того, что ты совершила, нельзя укрыться.

Шепсет поднялась, с достоинством расправляя плечи.

– Я никогда, никому я не позволю даже пытаться убедить меня, что я могла желать зла моему Владыке.

Мутнофрет посмотрела на девушку с неожиданным уважением, и Нахт едва справился с удивлением, так это было на нее не похоже.

– Я скорее верю тебе, чем нет, потому что знаю больше нитей, вплетенных в этот клубок. Но, увы, это ничего не меняет. Ты удобная жертва и к тому же опасная. Тебя не оставят в покое… и твой культ, боюсь, тоже, – уже тише добавила она.

Шепсет побледнела.

– Но кто… кому это может быть нужно… мы ведь…

– В Та-Кемет идет множество скрытых противостояний, бурных потоков под покровом гладкого зеркала вод. В эти события вовлечены могущественные силы. И твой культ, боюсь, не единственный, кому не суждено уцелеть.

– Нет… – жрица покачала головой. – Нет, я не допущу этого. Не могу допустить!

Сочувственная улыбка тронула губы Мутнофрет:

– Одной только твоей воли будет недостаточно. Понадобятся союзники, а многие нынче боятся поднять голову.

– Если ты знаешь тех, кто может помочь нам, хотя бы укажи направление, – сказал Нахт.

– А вот это я могу сделать. К счастью для вас, один мой старинный друг гостит сейчас у меня. Ипет-Сут стал для него убежищем, но так не может продолжаться долго. Вскоре он покинет Уасет. Полагаю, тебе стоит к нему присоединиться, – последние слова Мутнофрет уже адресовала не ему, а Шепсет.

– Я буду благодарна тебе, госпожа, – почтительно отозвалась девушка и подняла взгляд, внимательно глядя на Певицу Амона. – Но прежде, прошу тебя, ответь. Кто руководил обновлениями магических защит Храма Миллионов Лет в этот год и предыдущие? Ведь почтенный Верховный жрец Бакенхонсу уже слишком стар.

Непроницаемая маска Мутнофрет вдруг треснула. Сохраняя достоинство, она все же не без тревоги огляделась, словно теперь уже не верила до конца, что их разговор проходит без лишних свидетелей.

– Ты смотришь глубоко, жрица, – сказала она наконец. – Тебе не нужны враги среди старших служителей Сокрытого. И о чем бы ты ни догадывалась, лучше тебе это ни с кем не обсуждать, – Мутнофрет чуть подалась вперед. – Один из его возможных преемников отправляет множество ритуалов от его имени. Для нас, жрецов Властителя Уасет, тоже многое меняется.

Взгляд Шепсет потемнел. Чуть слышно, словно обращаясь больше к себе самой, она проговорила:

– Так, значит, это правда. Плетение ритуалов было нарушено… защита Храма Миллионов Лет была несовершенна… умышленно несовершенна. И Владыка стал уязвим для своих врагов…

Мутнофрет молчала, но ее слов и не требовалось.

Глава XXI

1-й год правления Владыки Рамсеса Хекамаатра-Сетепенамона

Шепсет

После утренней трапезы Мутнофрет позвала слуг, чтобы проводили гостей в комнаты в жилищах жрецов, где можно было немного отдохнуть и освежиться, а также перенесли вещи. Поговорить у Шепсет с Нахтом возможности почти не было – Певица Амона сопровождала сына до самого порога, беседуя с ним сама, а потом сказала, что уже скоро, после полудня, устроит им обещанную встречу со своим другом.

Нахт кивнул Шепсет и шагнул в отведенную ему комнату. Девушке ничего не оставалось, кроме как последовать его примеру. У нее сложилось впечатление, что меджай сейчас не захочет ни расспросов, ни даже просто необременительного разговора. Похоже, новая встреча с матерью далась ему непросто.

Комнатка была небольшой, с огромным окном, выходящим в сады. Ветер покачивал легкие светлые занавеси, а ветви растущих рядом деревьев давали щедрую тень. Собака устроилась у окна и зажмурилась, наслаждаясь прохладой. Шепсет устроилась на мягких циновках, обдумывая сложный разговор.

Еще в гарнизоне Имхотеп высказал предположение, что жрецы Амона вовлечены в эти события, да Шепсет и сама догадывалась, хоть и боялась об этом думать. Культ Амона был самым могущественным во всей Та-Кемет, и никакие важные события не обходились без внимания и участия Его жрецов. Но разве могли они пойти против Владыки? Да и зачем? Он ведь поддерживал их. Шепсет надеялась лишь, что среди всех служителей Амона мятежных жрецов все-таки было не большинство. Но даже если так – что с ними могли сделать одна жрица и один меджай, если даже Владыке они сумели навредить?

Еще страшнее были слова госпожи Мутнофрет о том, что культ Инпут попадет под удар. Отчетливо Шепсет вспомнила свой кошмар.

…В некоем ином ритуальном пространстве, наложившемся на пространство опустевшего одинокого святилища, она увидела слепых безликих воинов с клинками из солнечного света. Они вторглись в ее родной храм, рассекая мягкие сумерки смерти и преддверия иных миров, обители ее Богов. Под их безжалостными клинками псы-проводники душ кровоточили тенями, растворяясь в породившей их предвечной ласковой темноте. И когда из этих теней поднялась ее Богиня, великолепная Псоглавая, осенявшая души своей милостью – Она, вставшая на защиту, тоже оказалась повергнута. Обезглавлена, павшая расколотой статуей у своего алтаря…

Неужели и об этом предостерегала ее Богиня? О разящей силе жречества Уасет, чья сила только росла? Те, кто не побоялся идти против Пер-Аа, уж точно не побоятся затмить древний, но не самый влиятельный культ. Шакалоголовый защитник мертвых Инпу выстоит – его имя знали и помнили многие, но вот Инпут, его тайная, сокровенная ипостась…

«Вернуть память… Вернуть истину… Твое дело еще не закончено, моя Шепсет…»

Осознание собственного бессилия угнетало. Чем дальше Шепсет шла по этому пути, тем меньше понимала, зачем ее вообще вернули из мертвых. Что она могла? Какие силы должна была привести в движение, чтобы хоть что-то изменить? Оставалось лишь молиться Богам, что сведут ее с могущественными союзниками, и вместе они сумеют добиться справедливости.

Интересно, кем был гость госпожи Мутнофрет, с которым Певица Амона хотела познакомить их?

Сама госпожа Мутнофрет девушке совсем не понравилась – красивая ядовитая кобра, которая просто не может удержать в себе свой яд. Дамы вроде нее уже встречались Шепсет при дворе, да и Владычица Тия, мать младшего царевича Рамсеса, госпожа Ипет-Нэсу, казалась такой же, пока жрица не узнала ее поближе. Неудивительно, что Нахт не хотел с ней встречаться и о чем-либо просить! От нее же что ни слово, то подвох или завуалированное оскорбление.

Но то, что Певица Амона оказалась его матерью – это все никак не укладывалось в голове. Что же там была за история? Нахт ведь был меджаем, и его отец наверняка тоже. Запретная любовь?

И все же, какой бы ни была сама Мутнофрет, за сына она искренне беспокоилась и явно хотела отослать Шепсет подальше поскорее, потому что считала, что в ее обществе Нахта ничего хорошего не ждет. В какой-то мере она была права – за девушкой шла охота, и любой, кто был рядом с ней, подвергал себя риску.

Но в тот момент Шепсет поняла вдруг, что не представляет, как продолжать путь без этого меджая. Они были знакомы совсем недолго и почти друг друга не знали, но после возвращения из мертвых Нахт стал для нее единственным островком надежности и стабильности. Сильный, полный жизни, простой и прямолинейный. Общение с некоторыми людьми напоминало путь по болотистой почве – никогда не знаешь, когда уйдешь под воду. С ним же было все равно что идти по широкой каменной тропе. И до этого момента жрица просто не задумывалась, что может вдруг остаться без него. Даже когда она представляла, куда и как отправится дальше, то мыслила «мы», а не «я», продолжая полагаться на его защиту и поддержку. А теперь придется справляться одной, и от этого внутри становилось немного пусто.

Но разве она не привыкла к тому, что ни к кому не нужно привязываться? Что Боги всегда призовут ее дальше? Привыкай не привыкай – все равно больно.

Шепсет уже знала, что не станет просить его или даже предлагать. Ему в самом деле лучше остаться в Уасет, под защитой могущественной жрицы Амона, где никто не посмеет на него даже посмотреть косо.

Вот только захочет ли этого сам Нахт?..

Чтобы как-то отвлечься от мыслей, Шепсет перебрала заботливо сложенные Садех вещи. Здесь была и статуэтка Беса, и ларчик с макияжем, гребень и бронзовое зеркало – женщина настояла, чтобы жрица взяла все это с собой, раз уж у нее ничего не осталось. А на дне второй сумки, куда Шепсет сложила травы и снадобья от Имхотепа, лежал, завернутый в ткань, небольшой изящный кинжал. Подарок Усерхата, единственное ее оружие. На сердце стало так тепло… Сколько же эти люди сделали для нее, совсем ее даже не зная, и как мало она успела сделать для них.

Они надеялись, что Шепсет поможет вернуть Маат. И хотя бы ради них она должна пытаться, пока не перепробует все пути, не постучится во все двери. Пока не останется больше ничего, кроме как вернуться к Богине и упокоиться, теперь уже навсегда.

Раздался стук. Собака навострила уши, но не выглядела встревоженной, видимо, узнав гостя. Девушка выглянула из комнаты. Нахт зашел за ней и теперь ждал в тени, привалившись плечом к колонне.

Теперь она невольно посмотрела на него по-новому, подмечая сходство. Его странные глаза, светлые, зеленовато-золотистые – как у Мутнофрет, только взгляд совсем другой, начисто лишенный коварства. Его черты, как вылепленные искусным скульптором, более изящные, чем у многих кушитов, но не совсем как у рэмеч – в рисунке этих черт она теперь тоже видела что-то от его матери. Интересно, каким был его отец? Рост и крепкое телосложение Нахт явно унаследовал от него, как и более темную кожу. А его открытая улыбка, играющая на полных резко очерченных губах, – у отца была такая же? Мутнофрет улыбалась скорее хищно, словно скупясь на лишние эмоции.

Шепсет смотрела на меджая и думала, как же странно будет скоро расстаться насовсем. А еще о том, что если б ее жизнь при дворе не изменилась – они никогда бы даже не узнали друг о друге, хотя все это время Нахт жил где-то недалеко, охраняя царский некрополь.

– Нас ждут, – сказал воин, и его улыбка стала чуть печальной. – Извини, не самая приятная была встреча и не самое приятное общество.

Похоже, он был очень смущен, хоть и пытался скрыть это.

– Но и не самое страшное, – заверила Шепсет, улыбнувшись в ответ. – Я же два года воспитывалась при дворе, помнишь? Та еще корзина со змеями.

Меджай тихо рассмеялся, понимающе кивнув. Девушка не решилась расспрашивать его о матери и просто пошла вместе с ним через сад. Воин, кажется, точно знал, куда им нужно идти. Странно, но на пути им никто не попадался – сады казались совершенно пустынными, только вдалеке она заметила пару садовников. А ведь в Ипет-Сут жило еще больше людей, чем в Храме Миллионов Лет на Западном Берегу. Наверное, они сейчас оказались в более уединенной части храмовых владений.

Нахт коснулся ее пальцев едва ощутимо, вскользь.

– Не волнуйся, я не оставлю тебя, – сказал он серьезно. – Я по-прежнему отвечаю за тебя.

– А как же… – она не договорила, кивнула куда-то в сторону храма.

– Что-нибудь придумаю, – усмехнулся Нахт. – Усерхат ведь приказал мне приглядывать за тобой, помнишь?

Шепсет не представляла, что он там собирался придумать и как обойдет волю Мутнофрет, которая явно привыкла всегда получать желаемое, но была ему благодарна.

Они вышли к одной из беседок в саду, расположенной у живописного заросшего лотосами рукотворного пруда. Легкий ветерок, пронесшийся меж ветвей, взметнул полупрозрачную кисею, и Шепсет увидела отдыхавшего в беседке мужчину. Он сидел вполоборота и показался девушке смутно знакомым. Напротив него расположилась Мутнофрет, тихо с ним что-то обсуждавшая, но сам мужчина был увлечен какой-то игрой.

Нахт и Шепсет остановились у входа в беседку, почтительно ожидая, когда им будет позволено начать разговор. Мужчина играл сам с собой в се-нет[69], задумчиво переставляя фишки, с интересом наблюдая за ходом партии, словно не мог предугадать результат. Шепсет это показалось интересным, очень символичным. Сенет был в том числе ритуальной загробной игрой, когда умерший играл с собственным Ка или с самой вечностью на право обрести бессмертие.

Мутнофрет замолчала, кивнула в сторону меджая и жрицы. Мужчина с тихим стуком поставил одну из фишек и окинул доску взглядом – видимо, партия подошла к концу. Когда он поднял голову, девушка с изумлением приоткрыла рот. Она не привыкла видеть его без регалий, без богатых украшений, облаченным в тунику хоть и сотканную из прекрасного тонкого льна, но весьма простую. Этот человек стоял за плечом Владыки, распоряжаясь от его имени сотнями дел и чужих судеб. Конечно же, Шепсет помнила его!

– Великий управитель Таа, – она склонилась в глубоком поклоне. – Да осияют Боги твой путь своей милостью, мудрейший чати.[70]

Мужчина вскинул голову, чуть прищурился, внимательно глядя на нее. Его черты были приятными, обманчиво расслабленными, но темные глаза смотрели хищно и проницательно. При дворе о нем говорили, что он никогда ничего не забывает, что его разум подобен огромному архиву со свитками и что он нетерпим к невежеству и неумелости среди тех, кто занимает высокие должности. В общем, врагов у него было не меньше, чем жаждущих набиться в друзья, а Владыка во многом полагался на него, принимая решения. И уж сколько он знал чужих секретов… Шепсет не поверила своей удаче. Неужели с самим чати Владыки ей удастся договориться?

– Хекерет-Нэсу Шепсет, – Таа улыбнулся, узнав ее. – Наша, увы, несостоявшаяся царская дочь.

На этих словах Нахт, стоявший рядом, не удержался от изумленного вздоха. Госпожа Мутнофрет чуть изогнула бровь в некотором удивлении и посмотрела на жрицу по-новому. Таа был одним из немногих, кто не намекал на связи Шепсет с Владыкой, потому что знал, как все было на самом деле.

– Признаюсь, не чаял увидеть тебя в добром здравии, – продолжал вельможа, – и даже сперва не поверил, когда моя дорогая подруга сообщила о твоем приходе. И все же вот ты, стоишь передо мной. Жаль, встретились мы в час недобрый для нас обоих.

Он говорил так беспечно, но в его словах Шепсет услышала предупреждение. С чего же начать, о чем попросить? Ведь не могла же она вот так сразу перейти к разговору о расследовании убийства Владыки…

– Насколько открыто мы можем беседовать, господин? – учтиво спросила она.

Таа усмехнулся, обводя жестом храмовые владения.

– В этих гостеприимных стенах о многом я бы советовал не говорить вовсе. Но коли Богам будет угодно, скоро нам представится такой случай. Хотя признаюсь, как же сильно могла бы измениться моя нынешняя жизнь, если бы мы с тобой прямо сейчас отправились во дворец.

Мутнофрет коротко рассмеялась, качая головой. Шепсет удивленно посмотрела на чати, пытаясь понять его. Он бы поручился за ее невиновность? Или наоборот, передал бы ее палачам? Страх, ее неизменный спутник, сжал сердце змеиными кольцами. Она ведь могла довериться совсем не тому человеку. Этот влиятельный вельможа и сам мог стоять у истоков заговора.

Взгляд чати теперь сделался тяжелым, изучающим, словно он просчитывал, какую выгоду сможет получить от нее, и что она может предложить ему. Уже в следующий миг тень рассеялась, впуская солнечный свет, и даже дышать стало чуть легче – взвесив, Таа словно принял некое решение.

– Моя дорогая Мутнофрет просила за тебя, и конечно же я не откажу ей в просьбе. Тебе нужен безопасный проход из Уасет? Я буду рад пригласить тебя на борт моей ладьи. Осталось уладить кое-какие дела, на что у меня уйдет дня два-три. И тогда ты сможешь покинуть этот славный край в моем обществе.

– Я буду бесконечно благодарна, господин, – Шепсет поклонилась. – Мне в самом деле очень нужна твоя помощь.

– Я догадался. Ко мне, видишь ли, редко приходят что-то предложить… как правило – о чем-то попросить. И все же, полагаю, ты тоже можешь быть мне полезна, – с улыбкой он покрутил в пальцах одну из фишек, только что дошедшую до клетки с водами перерождения. – Весьма полезна.

– Что я могу сделать для тебя, чего не может вся твоя многочисленная свита? – удивилась жрица.

– О, это я предлагаю обсудить чуть позже, когда мы вместе будем любоваться закатом над Итеру и удаляющимися белыми стенами великолепных храмов Амона, – Таа рассмеялся, подмигнув Мутнофрет.

Стало быть, и он тоже – сам чати Владыки – опасался жрецов Сокрытого Бога? И при этом одна из жриц Амона охотно помогала ему… Как же мало Шепсет понимала на самом деле.

– Зато теперь у меня гораздо больше времени на такие прогулки, – продолжал вельможа и доверительно понизил голос. – Многочисленные дела, переданные мною людям более… подходящим нынешней обстановке, – в его тоне отчетливо послышалась ирония, – оставили мне столько свободного времени, что я, право же, даже не знаю, куда его девать. И все же, это лучше, чем ускорить свой путь к вечности на несколько клеток, – он поставил фишку обратно на конец доски.

Чати вынужденно отошел от дел? Но как такое вообще могло произойти? Шепсет была уверена, что Таа останется рядом с Рамсесом, поможет молодому царевичу, когда придет время занять трон. Без него – без его опыта и мудрости – все могло рассыпаться!

Надежда таяла сама собой. Лишенный власти, Таа едва ли сможет справиться с теми, кто теперь по сути… изгонял его.

– Отчего так изменилось твое прелестное личико? Ах, ты думаешь, что старый пес уже не способен никому показать зубы. Не волнуйся, мне еще есть чем удивить наше достойное общество.

– Ты всегда был полон неожиданностей, друг мой, – улыбнулась Мутнофрет, коснувшись его руки. – И последствия твоей игры еще для многих отзовутся зловещим эхом.

– Сказал бы, что ты льстишь мне, – мягко отозвался Таа, – но я и правда кое-что могу.

– Этому «кое-что» завидуют многие в Обеих Землях.

– Что поделать, не всем дано пользоваться всем арсеналом своего разума. И даже высокое положение этому способствует далеко не всегда. Я бы сказал, некоторым оно только мешает.

Нахт выступил вперед прежде, чем Шепсет успела остановить его.

– Я хочу отправиться с вами, господин. Позвольте мне, – сказал он почтительно, но прямо. – Приказ моего командира – защищать эту девушку.

– Мне все равно, что он там приказал – ты останешься здесь, – ответила Мутнофрет, и ее голос потерял всякую мягкость и сладость.

– Сдается мне, этому соколу будет тесновато даже в обширных землях Ипет-Сут, – задумчиво проговорил Таа, глядя на Шепсет и Нахта. – Клетка есть клетка, даже если вызолотишь у нее все прутья.

Певица Амона нахмурилась.

– Такова цена за мою помощь.

– Но мне ли говорить тебе, что здесь… не все хозяева столь радушны, как ты?

– Не посмеют, – прошипела Мутнофрет.

– Возможно, – вельможа пожал плечами. – Хотел бы я сказать то же самое и о себе, но увы… А коли узнают, кого сопровождал этот меджай – что ты им ответишь? Не боишься, что и под твоей легкой поступью ступенька… пошатнется?

Ее глаза упрямо сверкнули.

– Даже спрашивать не посмеют.

Но показалось, или эти слова Певицы Амона прозвучали уже не столь уверенно?

При этом Шепсет возмущало, что эти двое обсуждали их судьбу так, словно их с Нахтом здесь не было. Словно их собственные решения ни на что не влияли. Но ведь это была не их жизнь!

Жрица ничего не успела сказать, когда меджай выступил вперед, заслоняя ее собой. Черная собака, до этого тихо сидевшая рядом с девушкой, встала рядом с ним, прижавшись к его ногам.

– Боги ведут меня, и мое сердце с ними в согласии. Я не стану скрываться в стенах Ипет-Сут, когда должен быть в другом месте, – твердо сказал он. – И я прошу тебя, госпожа Мутнофрет… хотя бы раз прислушайся к моим желаниям.

– Этот разговор точно не для наших с тобой ушей, девочка моя, – добродушно усмехнулся вельможа, собираясь подняться, но Мутнофрет опередила его – резко встала сама и выскользнула из беседки.

Цепко ухватив Нахта за локоть, она увлекла его за собой куда-то дальше в сад. К удивлению Шепсет, собака последовала за ними, а не осталась подле нее.

Таа поманил ее к себе, приглашая сесть на место жрицы напротив него.

– Не хотел бы я ссориться с ней, хотя место на борту ладьи, конечно, найдется, – сказал вельможа. – Пусть решат между собой вопросы семейные. Ты же мне скажи вот что, царская дочь: насколько далеко ты готова зайти? Там уже не будет места для сомнений и страха. Минутное колебание – и жернова этой истории перемелют тебя, да и не тебя одну. Ты станешь моим оружием, одним из многих. Будешь посвящена в тайны, о которых бы предпочла не знать ничего. И не всегда рядом будет кто-то, способный прийти тебе на помощь… кроме разве что твоей собаки и этого мед-жая, – он усмехнулся. – Или можешь спокойно вернуться к себе в храм и дождаться, пока вашу участь тоже не решат другие.

Шепсет покачала головой и тихо ответила:

– Я не хочу, чтобы его смерть осталась без ответа. Так просто нельзя.

Таа посмотрел на нее, перевел взгляд на свою доску сенет и расставленные по клеткам фишки и кивнул.

– Договор. Если то, что мне говорили о тебе, – правда, а не чей-то смутный кошмар, все это обещает быть чрезвычайно интересной партией.

Он имел в виду ее Силу, не так ли? Силу, которую она так и не вернула…

И тогда жрица решилась.

– Если я смею просить, у меня будет еще одна просьба, мудрейший чати.

Таа рассмеялся.

– Входишь во вкус? Что ж, я слушаю тебя…

Глава XXII

1-й год правления Владыки Рамсеса Хекамаатра-Сетепенамона

Шепсет

Вспышка…

Мертвецы поднимались из темных, мерцающих ртутью вод, вставали вокруг нее. Она ощущала исходившую от них боль, тлеющий в них гнев, но не могла бояться.

Вспышка…

Спиной Шепсет чувствовала ее присутствие… нет, свое собственное, потерянное присутствие… но никак не могла повернуться и разглядеть…

Вспышка…

Мертвые телохранители Владыки потянулись к ней…

Она подняла хопеш, брошенный к ее ногам. Изувеченная рука Руджека легла ей на плечо, становясь ее продолжением.

«Мы будем рядом… рядом с тобой…»

В полутемной комнатке она видела чародея Сенеджа, склонившегося над деревянным ларцом, инкрустированным костью и темным ониксом. Крышку и стенки покрывали иероглифические надписи, которые она никак не могла прочесть в трепещущем огоньке светильника.

Внутри ларца скрывались небольшие статуэтки, похожие на ушебти[71].Некоторые из них были плотно запеленаты, некоторые – связаны бечевой, некоторые – изуродованы. Их лица отчего-то казались живыми, как у статуй, одухотворенных силой Ка. Как и на ларце, на них были нанесены знаки.

Сенедж извлек одну из них, поднес к свету. Ее грудь пронзало несколько тонких игл, и вся она казалась словно собранной из разных фрагментов, плохо подогнанных друг к другу.

А когда Шепсет пригляделась, то узнала собственное лицо и имя…

Вскрикнув, она проснулась, но поняла, что лишь выскользнула из того пространства, но не из самого сна. Она стояла на пристани, и прохладная вода лизала ступни. Солнечная ладья опускалась за красноватые горы Западного Берега, заливая все алой медью. И воды Итеру у ее ног тоже казались алыми, словно расплавленный металл. Свет полыхнул красным заревом догорающего заката.

Западный Берег горел в лучах умирающего Атума[72].

* * *

Сны оставили на сердце тяжелый осадок – словно мутная взвесь в чистой воде.

Сердце отбивало удары, словно клепсидра[73]в храме Амона. Время утекало как вода. Нужно было успеть добраться до некрополя Сет-Маат, а потом еще и вернуться, прежде чем ладья Таа покинет берега Уасет. Никто не будет ждать их – чати ясно дал это понять.

Черная собака трусила чуть впереди, точно ведя за собой отряд. Шепсет, облаченная в одежды и украшения жрицы Амона, с амулетами Сокрытого Бога, степенно восседала в небольшом паланкине, окруженная несколькими воинами.

Они не скрывались, выбрав широкую тропу, ведущую от Итеру к Сет-Маат. Эта дорога хорошо охранялась, и по ней, как рассказывал Нахт, недавно возобновилось движение обозов.

Когда первый патруль остановил их, Шепсет призвала на помощь все свое самообладание, напомнила себе, что никто из простых людей не узнает ее, тем более в таком виде. Певица Амона ведь не просто так лично помогла ей собрать этот образ.

Скучающе Шепсет смотрела на стражей с подобающим случаю высокомерием, придав своему лицу выражение, которое видела у Тии или Мутнофрет. А командир выделенного Таа отряда терпеливо объяснял, что его госпоже понадобилось навестить город мастеров после недавних беспорядков. Их пропустили быстро. Лишних вопросов никто не задавал – были свои преимущества в том, чтобы служить самому Амону.

Полпути осталось позади, но именно тогда удача изменила Шепсет.

Несколько тянущихся по тропе обозов замедлили их ход – никак не обойти, поскольку каменистые склоны на этом участке как назло круто забирали вверх. Не то жара так влияла, не то у животных просто случился приступ упрямства, но пара волов, влекущих тяжело груженую телегу впереди, встала, перегородив путь остальным. Шепсет нервничала, приоткрыла занавесь, выглянув на дорогу. Возницы переругивались между собой, стражники пытались их урезонить, волы меланхолично что-то жевали, словно их все это вообще не касалась. Оказалось, что на дороге кто-то выложил крупные валуны, и теперь нужно было хоть немного расчистить тропу.

По кромке дороги протиснулась вереница ослов, оттеснив какую-то телегу. Это, в свой черед, вызвало всплеск негодования уже у тех, кто застрял и терпеливо дожидался позади. Гвалт стоял невероятный.

Но безжалостное время продолжало утекать, а сердце уже чуть не выпрыгивало из груди от острой тревоги.

– Опустите паланкин, – велела Шепсет.

– Но госпожа…

– Опустите!

Едва паланкин коснулся земли, девушка выскочила из него совсем не чинно. Один из воинов подал ей руку и помог устоять на ногах.

– Дальше пешком – так быстрее, – заявила она, проталкиваясь мимо переругивающихся торговцев.

Когда кто-то из них, обнаглев, попытался схватить жрицу за руку, он получил весомый тычок кулаком под ребра от ближайшего воина.

Сохранять достоинство и внешнее высокомерие, протискиваясь вдоль обозов, было не самым легким делом, но Шепсет старалась. Со стороны казалось, что она имела полное право здесь находиться, а вот всем остальным лучше б посторониться.

Стрела свистнула, вонзившись в телегу рядом. Воин дернул девушку вниз, чтобы укрылась за мешками, и заслонил щитом. Шепсет не сразу поняла, что происходит, когда воздух со свистом рассекли еще несколько стрел. Кто-то закричал, указывая на ближайший склон. Окрики и гиканье перекрыли ругань. Кто-то уже спускался сюда, выбирая наименее отвесную часть склона.

На обоз напали, но, очевидно, грабители не ожидали столкнуться здесь с хорошо вооруженным отрядом, и атака захлебнулась. Шепсет едва только выглянула из укрытия, чтобы увидеть, как несущегося к ним разбойника ее страж насадил на копье. Еще трое оттесняли дальше по тропе еще нескольких нападавших, вооруженных дубинами и легкими топорами. Возница телеги, за которой она пряталась, вскинулся было, не то чтобы предупредить, не то собираясь сдаться, но его крик захлебнулся, когда в горло вонзилась стрела.

Голоса Тех снесли ее сокрушительной волной, даже перед глазами потемнело. Шепсет поняла, что не успела – совсем как в тот день, в празднества Опет, когда спешила из храма во дворец, расталкивая толпу. Она должна была быть там, впереди, в некрополе, куда вела ее черная собака.

Судорожно вздохнув, девушка заставила себя подняться, удерживаясь за телегу. Крики живых звучали издалека, заглушаемые шепотом мертвых. Она с трудом ориентировалась. Ноги едва держали от нахлынувшей слабости. Девушка еще помнила, что лучше пригнуться, и потихоньку двинулась вперед, положив ладонь на висевший на поясе кинжал. От этого стало немного спокойнее.

«Ты нужна… Нужна!..»

И, как тогда, время замедлило бег, а движения окружающих стали вялыми, тянущимися, как в глубокой воде. К ее ногам упало чье-то тело – живое, потому что тут же попыталось отползти под телегу. Заревел впереди вол, вскинув голову, вырываясь и круша телегу впереди, уже завалившуюся набок. Кто-то толкнул Шепсет, и она потеряла равновесие, несколько вязких мгновений пытаясь осознать, что произошло. А когда подняла голову – было уже слишком поздно. На нее опускался топор.

Шепсет не успела даже зажмуриться. Промелькнула мысль – а успеет ли срастись раскроенный череп, или на это не хватит чудесных сил ее ожившего тела?

Черная тень метнулась откуда-то из-за спины, сбивая противника с ног. Пронзительный крик слился со звериным рычанием. А потом кто-то дернул Шепсет, рывком поднимая на ноги. Она обернулась, мельком увидела устремившегося к ней разбойника с перекошенным лицом. Но следующий предназначавшийся ей удар был встречен хопешем. Этот звон прозвучал для нее так ярко, что перекрыл даже голоса Тех.

Воин оттолкнул ее себе за спину, отбил новый удар косым взмахом. Крутанул клинок и ударил вниз по незащищенному колену разбойник. Шепсет уже не слышала крик. Противник, потеряв равновесие, попытался отбить выпад, но следующий удар хопеша снес ему голову.

Даже будь ее сознание ясным, она бы не сумела разобрать, что происходило вокруг. Уцелевшие торговцы, обезумев от страха, пытались протиснуться назад, под защиту отряда. Кто-то из разбойников уже карабкался по склону, надеясь сбежать, но оказался встречен отрядом стражи, отрезавшей им путь наверху. А на дороге воины добивали остальных нападавших, не разбираясь.

Шепсет протянула руку, окликнула своего защитника.

– Мне очень нужно… вперед… – отрывисто попросила она, пытаясь отдышаться. – Быстрее…

Воин обернулся, и только тогда девушка, наконец, узнала его.

– Нахт…

Меджай коротко кивнул, протянул ей свободную руку. Шепсет вскрикнула, когда на него бросился один из разбойников. Нахт оказался быстрее, развернулся, рассекая косым ударом справа, крутанул хопеш, нанося зеркальный удар. Жрица не успела даже разглядеть, выжил ли нападавший, когда меджай уже потащил ее вперед, расчищая им путь – расталкивая людей или прорубаясь сквозь них. Она взвизгнула, когда один из волов понес, и телегу занесло, едва не впечатав их в склон. Нахт рванул в сторону, увлекая ее за собой. Лица, движения – все мелькало как в безумном сне.

Выдохнуть Шепсет сумела, уже только когда они остановились на узкой тропке выше по холму. Следом поднялись два воина со знаками храмовой стражи, как оказалось, сопровождавших Нахта.

Дорога осталась под ними. Бой закончился – люди растаскивали тела и вещи. Подоспевший под конец отряд стражи уже опрашивал торговцев. Воины Шепсет, отбившие нападение, осматривали раны друг друга. Девушка знала, что теряет драгоценное время, но не удержалась – спустилась, чтобы помочь им. Снадобий у нее при себе не было, но, по крайней мере, она могла помочь перевязать раны. Жрица опоздала и уже знала это…

Когда они продолжили путь, солнечная ладья уже давно миновала зенит и понемногу неумолимо двигалась к западному горизонту.

* * *

Шаг, шаг, удар сердца, вздох.

Собака упрямо вела их вперед, и Шепсет различала в реальности, то вспыхивающей, то угасающей, только ее – своего проводника между мирами.

Впереди, обманчиво безмятежный, тянулся некрополь города мастеров, за ним – каменные стены Сет-Маат. Сердце сладко сжалось при виде знакомых мест, к которым она не смела по-настоящему приблизиться. Их путь лежал не к городу, а к верхним террасам погребений, увенчанных небольшими пирамидами. К потаенным скальным пещерам и улочкам маленького Города Мертвых меж гробниц, похожих на миниатюрные храмы.

Уже на подступах к некрополю они услышали крики и звон оружия. Нахт ускорил шаг, и храмовые воины поспешили за ним. Шепсет окликнула меджая, подобрала полы узкого драпированного калазириса, но в следующий миг пошатнулась.

…Несколько тонких игл пронзало грудь…

…Тело, словно небрежно собранное из разрозненных фрагментов…

Не разбирая дороги, она устремилась вперед, сквозь эту странную, нездешнюю боль. Пространство расслаивалось: здесь она еще различала свет угасающего дня, но на границах ее восприятия клубилась темная мгла. Оступившись, Шепсет почти упала, но рядом оказалась черная собака, и ее ладонь легла на загривок зверя. Восприятие немного прояснилось. Пес вел ее вперед, мимо сражающихся. Меджаи? Воины Таа? Дворцовая стража или наемники? Кто-то заслонял ее, отбивая удары, помогая пробиться вперед, все ближе к зияющему провалу одной из гробниц.

Шепсет было безразлично, кто и с кем здесь сражался. Сейчас она не различала даже лиц, не то что опознавательных знаков на щитах и доспехах. Ее личный бой должен был состояться там, впереди. Там, куда ее вела черная собака…

Грудь обожгло изнутри, и дыхание пресеклось. Легкие горели, словно ее вдруг опустили под воду и не собирались выпускать. Пес-проводник упрямо тянул за собой, пока перед глазами, сменяя друг друга, мелькала то каменистая усыпанная песком тропа, то темная мерцающая вода из ее видений. Она делала каждый шаг наугад, не помня себя от этой боли. Чья-то рука сжала ее запястье – теплая, надежная, живая.

Нахт.

Шепсет осознала себя уже на пороге гробницы. Впереди дышал, перетекая из формы в форму, оживший полумрак, словно кто-то распахнул ложную дверь мертвых для живых. Пространство казалось многоликим, многомерным, сильно превосходя небольшой зал гробницы.

Взор жрицы вдруг обрел ясность, и в мелькании теней она различила фигуру Сенеджа, склонившуюся над поверженным противником. Чародей зажимал ладонью бок, но в свободной руке блеснул кинжал.

– Как жаль, – выдохнул он. – Как жаль, что ты солгал мне, жрец… и немного переоценил свои силы…

– Не трогай его. Я пришла к тебе, пришла! – выкрикнула Шепсет прежде, чем он успел поднять клинок.

Сенедж обернулся, глядя на них – на жрицу и ее меджая, на черную собаку, стоявшую между ними, на самой границе между привычным миром и Той Стороной. Ведь, как известно, всякая гробница была проходом между мирами, если знаешь, куда смотреть. Шепсет пока цеплялась за мир живых, зная, что когда шагнет дальше – ослепнет, отрезанная от своего иного Ка. Но Имхотеп был Там, рядом с чародеем, истекающим тенями вместо крови, но все еще непобежденным.

– Тогда тебе стоит подойти поближе, – вкрадчиво проговорил он.

И в следующий миг запахнулась невидимая завеса, отсекая от привычного. Смолкли голоса и звон оружия за спиной – осталось только разверзнутое пространство гробницы, у которой здесь почти не было границ. Шепсет услышала голос Нахта, зовущего ее. Почувствовала мягкую шерсть собаки под ладонью. Но больше не было ничего – многоликая тьма закружила ее, лишая всех прочих ориентиров.

«Мы будем рядом…»

Вспышка…

Она увидела изломанные фигуры, поднимающиеся перед ней, но это были уже не мертвецы, которых она знала. Сотканные из мрака и песка, на нее двигались чудовищные ушебти Сенеджа. И далеко впереди звучал его тихий смех.

Вспышка…

Нахт возник перед ней, заслоняя собой от чудовищ. Его хопеш мелькал, кружился так быстро, что она едва различала движения. Удар – отсеченная рука, удар – отрубленная голова. Но их было больше, и они не чувствовали боли, а у меджая было тело – обычное смертное тело…

Вспышка…

Черная собака прильнула к ее ногам, огрызнулась на чудовищ. Бросилась на одного, но двое других уже устремились к Шепсет. Нахт обернулся, едва не пропустив удар.

Изувеченная рука легла ей на плечо, становясь ее продолжением.

«…рядом с тобой…»

Иная воля повела ее, подхватывая выроненный одним из ушебти хопеш. Это были не ее отточенные движения, не ее сила. Шепсет никогда не умела крошить чужую плоть, находить уязвимые места, уклоняться от стремительных ударов. Руджек вел ее, стал ею, вставая спиной к спине с Нахтом, рассекая сомкнувшееся вокруг них кольцо. Тени его воинов и мертвых девушек поднимались за нападавшими, обволакивая липким туманом, сковывая, замедляя.

Именно в тот миг воля чародея дала трещину, и Шепсет почувствовала это. Руджек вытолкнул ее вперед, став ее глазами в потустороннем мраке гробницы. Она должна была настичь Сенеджа, остановить во что бы то ни стало.

Удар со спины сбил ее с ног. Чьи-то неживые руки сомкнулись на ее горле, заставляя ослабить хватку на хопеше. Руджек замешкался – неосторожный рывок, и это нечто сломает ей кости. Он мог бы вести ее тело дальше даже изломанным, но Шепсет была благодарна ему, что все же не пошел до конца.

Этот ушебти отличался от остальных, изломанный, похожий на паука или скорпиона с несколькими парами конечностей и все еще носящий лицо своего хозяина. Это лицо улыбалось, повторяя улыбку Сенеджа.

Руджек дернулся, силясь высвободиться, но даже его силы оказалось недостаточно. Шепсет судорожно вздохнула, выронив хопеш.

– Все закончилось, девочка. Мертвые могут вести тебя – но что насчет него? – спросил Сенедж почти сочувственно. – И как долго, ты думаешь, он сумеет здесь протянуть, если пустить ему кровь как следует? Тебе ли не знать… твари Той Стороны так любят вкус чужой жизни…

Ушебти чародея чуть повернул ее голову, позволяя увидеть Нахта. Меджай был ранен, но все еще сражался, все еще пытался прорваться к ней. И черная собака была подле него, защищая, бросаясь, разрывая мощными челюстями сотканную из теней и песка плоть.

Кровь… это был не запах – особый привкус и свет, разлившийся в полумраке. И Шепсет уже слышала шепотки, шелест, шарканье, скрежет Тех, кто собирался сюда на пир. Мысли заметались.

Она хотела бы позвать на помощь… но не знала даже, кого. Владыку? Ее Богиню? И совсем как в детстве, когда она впервые встретилась со своими кошмарами, ей инстинктивно хотелось закричать: «Мама!» Мама…

Мамина колыбельная, отгоняющая тварей… Ее самый первый колдовской оберег…

Шепсет распахнула глаза, различая Сенеджа взором Руджека.

И улыбнулась.

– Приблизься, ты, приходящий из тьмы, кто входит украдкой.

Его нос позади него, его лицо перевернуто.

Он обретает то, зачем пришел…

Ее голос набирал силу, и шепотки смолкли. Твари, которых она училась изгонять, прислушивались к ее зову.

– Приблизься, ты, приходящая из тьмы, кто входит украдкой.

Ее нос позади нее, ее лицо перевернуто,

Она обретает то, зачем пришла!

Крик Сенеджа был полон гнева, но в нем уже различимы были нотки страха. А Шепсет продолжала свой искаженный речитатив, впервые опуская свои защиты и давая невидимым многоликим чудовищам то, чего они всегда искали – цель.

Она слышала их легкую поступь, слышала их вкрадчивый шепот.

– Пришла ты успокоить это дитя? Так успокой его!

Пришел ты забрать его? Так забери его!

Ушебти, удерживающее ее, рассыпалось в прах. Шепсет распрямилась, стараясь смотреть только вперед, на Сенеджа, боковым зрением видя Тех, на кого нельзя было смотреть. Чародей вскинул руки, но речитатив его заклинания мерк в многоликом шепоте тварей.

– Ибо рву я защиту из травы Эфет, причиняющей вам боль,

Из лука и сладкого меда…

От воя, похожего на звериный, пространство гробницы содрогнулось.

И Сенедж сделал то, на что надеялась Шепсет – разорвал наброшенную им завесу, чтобы сбежать.

Пол гробницы содрогнулся, посыпались мелкие камешки. А когда жрица открыла глаза – вокруг них был просто зал, небольшой зал разоренного погребения, переставший быть преддверием Той Стороны. Нахт с хопешем наготове растерянно озирался – вокруг больше не было противников, как не было больше ни тварей, ни мертвецов. Его бок и плечо были рассечены, но меджай словно не замечал пока, не успев еще очнуться от горячки боя.

У алтаря у подножия ложной двери лежал Имхотеп. Шепсет бросилась к нему, опустилась на колени.

Жрец чуть улыбнулся.

– Я не проиграл, – прошептал он чуть слышно. – Посмотри, забрал у него то, что он принес… здесь, где твои корни…

Он вложил что-то в руку девушки, сжал ее пальцы слабеющей рукой. Сквозь мутное стекло выступивших слез Шепсет увидела фигурку – восковую фигурку с ее лицом, как во сне.

Имхотеп провел пальцем по воску, стирая узор надписей и ее имя, дававшее заклинаниям силу. Дернул иглу, пронзавшую сердце – средоточие мыслей и чувств.

– Вот так… – выдохнул жрец, откидываясь на спину. Его лицо было таким умиротворенным, словно он никогда не знал боли. – Пора тебе стать собой…

«Возможно, чтобы выйти к самой себе навстречу, тебе тоже нужно пережить некое значимое событие…»

В тот миг, когда она услышала шелест легких крыльев его смерти, Шепсет поняла вдруг, что, как когда-то, словно смотрит в более темное свое отражение, а потом вдруг оказывается с ним спина к спине, разделенная и единая.

Восковая статуэтка в ее руках, собранная из плохо подогнанных друг к другу фрагментов, раскололась на части.

А части ее самой сошлись воедино…

Эпилог

Шепсет

Шепсет стояла, прислонившись плечом к порталу незаконченной гробницы, глядя на некрополь, на уходивших в гарнизон меджаев, уносивших с собой тело Имхотепа. Рассеянно она поглаживала черную собаку, сидевшую у ее ног. Наверное, она должна была испытывать радость победы и глубокую скорбь, но внутри осталась только тишина. Хрупкая тишина, как перед рассветом, когда есть еще время народиться надеждам нового дня.

Нахт остановился рядом, провожая взглядом процессию. Его лицо было спокойным и серьезным.

– Пойдем, – тихо проговорил меджай, протянув ей открытую ладонь. – Ладья чати не будет ждать нас. До рассвета не так уж много времени…

Взгляд жрицы коснулся его наскоро обработанных перевязанных ран, скользнул по хопешу, на котором не осталось следов крови, ведь потусторонние твари не кровоточили.

– Ты проводишь меня и вернешься в Ипет-Сут? – спросила она, вкладывая ладонь в его. Даже во внутренней тишине оставалось место надеждам.

– Конечно нет, – усмехнулся Нахт. – У меня приказ.

Шепсет опустила взгляд, вспоминая, как он догнал ее на тропе. И пришел в сопровождении храмовых воинов – а значит, с благословения госпожи Мутнофрет. Какую же сделку ему пришлось заключить?

– А как же обещание? Цена за помощь? – спросила она.

– У всего есть цена. И эту придет время платить, просто чуть позже, – ответил меджай и повел ее прочь из некрополя.

На рассвете ладья покидала берега Уасет, плавно рассекая темные воды Итеру. Небольшая группа жрецов и воинов провожала их на пристани, возглавляемая Певицей Амона.

Позади оставались белые стены храмов Сокрытого Бога, изумрудные сады и рощи, нежащиеся в матовой утренней дымке. Стоя у борта, Шепсет вглядывалась в очертания Западного Берега, в красноватые скалы, вызолоченные восходящим солнцем. Ее взгляд едва различал Храм Миллионов Лет и уж тем более не различал спрятавшийся среди каменистых холмов гарнизон Долины Царей, успевший стать ей домом.

Нахт стоял рядом – ее надежный страж, выбранный для нее Богами. Неотрывно глядя на берег, он поглаживал черную собаку. Шепсет хотела обернуться к нему, поблагодарить…

В следующий миг видение из кошмара наложилось на образ умиротворенного утра древней столицы.

Свет полыхнул красным заревом догорающего заката. Воды Итеру стали алыми, словно расплавленная медь…

Западный Берег горел в лучах умирающего Атума.

И она не могла сделать ничего – лишь надеяться, что это видение не сбудется никогда.

* * *

Ими

Хрупкая вязь рассветных лучей золотила дворец, прокрадываясь сквозь тонкие занавеси. В садах уже звенели трели первых птиц, приветствующих новый день, и легкий ветерок доносил ароматы цветов.

Девушка проснулась куда раньше, чем собиралась. Как следует потянулась, грациозная, словно кошка, но когда открыла глаза – поняла, что оказалась одна на своем ложе. Должно быть, это ее и разбудило.

Владыка Рамсес стоял у окна, вглядываясь в сад – прекрасный, как молодой бог. Солнечный свет вызолотил его кожу до оттенка светлой бронзы, точно у храмовых статуй. Черные вьющиеся волосы, не скрытые драгоценным убором, падали на лицо мягкой непокорной волной. Золотой браслет, инкрустированный сердоликами, неизменно охватывал руку выше локтя, подчеркивая рисунок мышц.

Ими улыбнулась, любуясь. Он был ее, теперь только ее. Мурлыкнув, жрица Бастет подошла к Рамсесу, потерлась о его плечо, обнимая сзади за пояс. Но он не обернулся, не обнял ее в ответ.

– Я ведь могу доверять тебе? – тихо спросил он.

– Конечно. Всегда, мой Владыка.

Рамсес вложил ей в руку какой-то предмет. Ими нахмурилась, раскрыла ладонь, чтобы разглядеть.

Кулон в форме золотого лотоса, инкрустированный сердоликом, как его браслет. Амулет казался смутно знакомым…

– Найди ее для меня.

Ими отшатнулась, чуть оскалилась.

– Она уже мертва. Ты же сам видел.

Рамсес обернулся, склонился к ней так, что их губы почти соприкасались. Но ни в его взгляде, ни в его голосе не было нежности, к которым жрица Бастет уже успела привыкнуть.

– Найди ее прежде, чем успеют остальные. И приведи ко мне.

Продолжение следует…

Кто такие меджаи?

Образ меджаев популяризирован кинематографом и игровой индустрией, и поэтому кое-какое представление мы о них все-таки имеем. Возьмем любимую классику, фильм «Мумия» 1999-го года. Помните стражей фараона, не успевших защитить своего господина от Имхотепа и Анаксунамун? А кочевников под предводительством Ардет Бэя, следивших за тем, чтобы упокоенного Имхотепа никто ненароком не воскресил? В фильме они названы меджаями.

Главный герой знаменитой серии игр, а именно ее египетской части, Assassin’s Creed: Origins – Байек из Сивы, последний меджай. В Assassin’s Creed меджаи так же являются стражами фараона, своего рода элитными телохранителями.

Ну и в этой книге один из главных героев, Нахт, – меджай. Здесь я уже постаралась соблюсти историческую достоверность и немного пояснила о том, кто это такие.

Интерес к меджаям у меня возник еще в ту пору, когда мой научный руководитель предложила мне написать по ним диссертацию. Я начала углубляться в тему, но выяснилось, что такая диссертация уже написана. В любом случае, тема интересная.

Дело в том, что сами древнеегипетские источники дают о меджаях не вполне ясное представление, и сам термин mḏꜣ (транслитерация иероглифического наименования, читается примерно как «меджа») относился как к некой народности, так и к роду занятий. На более ранних этапах древнеегипетской истории этим словом обозначали, похоже, подгруппу нубийских народов (территория современного Судана), обитавших в некоем регионе Меджа. Позднее термин «меджаи» обозначал полицию уже египетского происхождения, или элитные военные подразделения. Вот это уже ближе к «стражам фараона» из фильмов и игр.

Ко всему прочему, некоторые ученые ассоциируют меджаев с так называемой культурой «сковородковых погребений» (археологическая культура, возникшая в Нижней Нубии и Верхнем Египте с эпохи Среднего Царства до Второго Переходного Периода, ~1750–1550 гг. до н. э., для которой были характерны погребения с круглыми ямами с невысокими выложенными камнями стенками). Однако этот вопрос остается дискуссионным.

В целом, согласно последним исследованиям, можно заключить следующее:

1 – древние египтяне выделяли меджаев в некий отдельный этнос, отделяя их от кушитов, нубийцев;

2 – до эпохи Второго Переходного Периода меджаи, как народность, были кочевниками-пастухами и выполняли разную наемную работу, не только как воины. А вот понятие о меджаях как об отдельных воинских подразделениях сложилось в Древнем Египте уже ко Второму Переходному Периоду;

3 – роль меджаев в египетской армии стала настолько значимой, что изначальное значение самого термина изменилось, связанное уже не с народностью, а с родом занятий. В эпоху Нового Царства, начиная уже с Восемнадцатой Династии (как раз сразу после Второго Переходного Периода) мы видим меджаев как отдельные подразделения египетской армии.

Действие романа происходит в эпоху Двадцатой Династии, и история предков Нахта описана на основании этих исследований: от народности, принявшей египетское владычество и служившей фараонам как наемники, до полноправных и теперь уже даже элитных воинских подразделений.

Демоны в Древнем Египте, или Почему автор не использует этот термин в романе

Что вы представляете себе, когда слышите слова «демон», «демонический»? У этого слова уже настолько сильная коннотация в мифологии и культуре, что ассоциации оно вызывает соответствующие. У кого-то – черт с ухватом, у кого-то – прекрасная суккуб. В общем, резюмируя, демон в современном представлении – это некая очевидно враждебная человеку, но, возможно, не лишенная харизмы сущность.

Примечательно, что изначально слово «демон», происходящее от греческого δαίμων (даймон, даэмон) означало у античных философов нечто ближе к ангелу-хранителю. Внутренний голос, некое сверх-я, духовный помощник. Римский аналог – гений.

С приходом христианства и гонением всего языческого ряды демонов ожидаемо пополнили все языческие боги и духи, и изначальный смысл, по сути, был утерян.

«Демонизация» других божеств прослеживается и до христианства. Это вообще нормальная практика была у людей «там плохие и чужие, а у нас хорошие» или «раньше все были плохие, а теперь мы установили новые порядки и несем хорошее».

Христианство выросло из иудаизма, и мой пример будет оттуда. Знаменитый демон Ваал или Баал изначально – могучее западносемитское божество. Если копаться в корнях, этимологически это вообще титул бога, владыки, покровителя. В Вавилоне Ваал почитался как бог-громовержец. Но с вавилонянами у израильтян, как мы помним из истории, были очень непростые отношения, что нашло отражение и в мифологии. В западно-семитской мифологии Ваал почитался еще и как бог плодородия, и даже как одно из солярных божеств. Но с воцарением авраамических религий (к которым относятся иудаизм, христианство и ислам) пополнил ряды архидемонов.

Не все было так безоблачно и задолго до расцвета авраамических религий. Мир вообще опасное место, и наши предки это прекрасно понимали. Какую мифологию ни возьми, встретишь там всяких разных духов и тварюшек, насылающих кошмары и болезни, а то и просто безыдейно жрущих людей. Но и тех, кто помогал или просто исполнял соответствующие функции, хватало.

Демоны, по сути, – собирательное название для всех сверхъестественных существ, стоящих ниже богов. Они могут быть как враждебны человеку, так и благоволить ему. Из самых понятных примеров в мифологии – да-да, не удивляйтесь – это фейри и джинны. Некая, скажем так, мифическая раса, существовавшая до людей или в параллели с ними, наделенная своими представлениями о правильном, которые не всегда совпадают с людскими.

Древнеегипетское понимание демонов как раз соответствует вышеуказанному, и самого слова «демон» в египетском языке нет. Согласно верованиям египтян, в мире существовали боги и люди, духи умерших и целый сонм потусторонних существ, для которых в древнеегипетском языке существовали разные обозначения. Эти обозначения были привязаны к связанным с этими существами явлениям или роду их занятий, но не выделяли всех потусторонних тварюшек в отдельную категорию.

В целом можно сказать, что для египтян «демоны» были чем-то вроде второстепенных божеств, не имевших собственного культа, с более-менее ограниченной сферой влияния. Иногда «демоны» состояли в свите основных богов и богинь – так, например, Сету их служит целая орда. И не только Сету – демоны служили и Ра, и Осирису.

Египтолог Рита Лукарелли, специализирующаяся на древнеегипетской «демонологии», определяла египетских «демонов» как созданий, способных обитать между мирами или привязанных строго к миру потустороннего. Именно ее исследования легли в основу описаний в этом романе. Помните разговор Анат с Шепсет о потусторонних созданиях? Странники и Стражи – деление, предложенное Лукарелли, согласно их природе и функциям.

Странники могут выступать как посланники богов, так и действовать отдельно. В основном они враждебны человеку – насылают кошмары и болезни, обретают власть над людьми сродни безумию и одержимости, и тому подобное. При этом в древнеегипетских верованиях одержимость совсем необязательно происходила ночью во сне – демон мог захватить человека даже средь бела дня. Именно Странники близки к нашему современному представлению о демонах. И, конечно, у египтян была целая система заклинаний и амулетов специально для защиты от этих сущностей.

Стражи – совсем другая история. Именно их часто описывают погребальные тексты. В отличие от Странников, они не покидают мир потустороннего и даже в Дуате связаны с определенной местностью или природным местом вроде холма или реки, откуда нападают на незваных гостей Дуата. Стражи так же связаны с вратами, дверями и проходами, которые должна преодолеть душа в своем путешествии на суд Осириса. По своей природе они агрессивны, но эта агрессия исходит не от злобы, а от необходимости защищать. Так Стражи помогают богам карать недостойных или устраивают душам испытания. Именно Стражей можно как раз назвать младшими божествами. В своих погребальных текстах египтяне описывают целую систему заклинаний, имен и названий, которые необходимо знать умершему, чтобы благополучно пройти по неведомым пространствам Дуата и знать, как задобрить каждого Стража.

Резюмируя: в книге я намеренно использую такие термины, как «сущности», «создания Той Стороны», «потусторонние твари» и прочее, чтобы отойти от современных демонических ассоциаций, а заодно и оставить простор для воображения. Ведь то, что неведомо, пугает и завораживает куда сильнее описанного в деталях. Смело можете сами представить себе, кто и что обитает в Дуате, чьи голоса слышала Шепсет и кого отгоняла от своих «пациентов».

Глоссарий

Аммат (др. егип.) или Аммит – Древнеегипетское чудовище Дуата, спутница Анубиса, пожирающая сердца тех, кто не прошел суд Осириса.

Аменхотеп Джосеркара – Аменхотеп I, фараон XVIII династии, основавший поселение строителей царских гробниц в Дейр-эль-Медине.

Атум – закатная ипостась бога солнца, а так же одно из божеств-демиургов в египетской мифологи. Прародитель Эннеады.

Ах – высший дух, гений, «сверх-я».

Ба – одна из составляющих человеческой души в древнеегипетской космогонии. Психика, личность, наиболее близкая к нашему пониманию души. Изображалась в виде птицы с человеческим лицом.

Бес (Бэс) – одно из самых необычных божеств Древнего Египта, изображался в виде карлика и, в отличие от многих богов, почитался прежде всего простыми людьми. Защищал от злых духов и сглаза, покровительствовал детям и беременным женщинам и в целом семье. Также был связан с весельем, сексуальностью и плодородием.

Гипостильный зал – в архитектуре Древнего Египта – большой зал храма или дворца с многочисленными колоннами.

Дуат – мир потустороннего в верованиях древних египтян, куда уходят мертвые и где обитают самые разные сущности: от богов до чудовищ.

Зал Двух Истин – согласно древнеегипетской мифологии, в частности описаниям из «Книги Мертвых», это место в Дуате, где Осирис вершит свой суд над душой, а Анубис взвешивает сердце и перо Маат.

Иб – сердце, средоточие разума и эмоций.

Инпу, или Анпу – древнеегипетское имя шакалоголового бога Анубиса, покровителя погребальных ритуалов и мумификации, проводник душ. Один из самых первых богов царства мертвых, почитавшийся как судья еще до возвышения культа Осириса.

Ипет-Нэсу (др. егип.) – один из переводов «Царские личные покои». Та часть дворца, где жили женщины царской семьи, их дети и свита. Также этот термин относится к отдельным поместьям и резиденциям, где под руководством женщин из высшей элиты – особенно тех, в чьих жилах текла царская кровь, – работали мастерские, учебные заведения и т. п. Автор намеренно избегает использования арабского слова «гарем», поскольку в Древнем Египте этот институт отличался от привычных нам арабских и турецких.

Ипет-Нэсу имеет более широкое значение, чем просто обитель жен и наложниц фараона.

Ипет-Сут (др. егип.) – дословно «Самое избранное/совершеннейшее из всех мест». Древнее название Карнакского храма, основного культового центра бога Амона и всей фиванской триады, в которую входят также богиня Мут и бог Хонсу.

Ипет-Ресет (др. егип.) – «Южное святилище», древнее название Луксорского храма.

Исет – древнеегипетское имя Исиды, одной из самых любимых и почитаемых богинь Египта. Покровительствовала женщинам вообще и матерям в частности, а также отвечала за магию и ритуалы, была связана с луной и звездой Сириус и в целом имела очень широкий спектр влияния.

Исфет (др. егип.) – принцип в древнеегипетской космогонии, противоположный Закону Маат. Хаос и в целом все, что противно естественному порядку вещей в мире. При этом обе силы, согласно египетским верованиям, не могли существовать друг без друга и должны были друг друга уравновешивать.

Итеру-Аа (др. егип.) – «Великая Река», древнее название Нила.

Ка (др. егип.) – одна из составляющих души в верованиях древних египтян. Иногда переводят как «Двойник». Жизненная и магическая сила, олицетворение воли и потенциала, тесно связанная с земными проявлениями человека. Считалось, что Ка может жить в скульптурных изображениях людей.

Калазирис – слово греческого происхождения, относящееся к традиционной женской одежде Древнего Египта. Используется чаще в научно-популярной литературе, в научной называется просто платьем или одеянием. В ранние периоды был распространен более простой вид этого одеяния – платье с широкими бретелями, прикрывавшими (а иногда и не до конца прикрывавшими) груди. В более поздние периоды наряды стали усложняться накладками, драпировками и плиссировками.

Клепсидра (др. греч.) – известный с древности прибор для измерения промежутков времени в виде сосуда с вытекающей струей воды. По сути, водяные часы. Одна из древнейших клепсидр находилась в Карнакском храме и относится еще к правлению фараона Аменхотепа III.

Кушиты – уроженцы Царства Куш (др. егип.), древнего государства, расположенного на территории современного Судана. Исторически так же известен как Нубия. Государство в некоторые этапы истории было политическим противником Египта, но чаще находилось под властью фараонов.

Ложная дверь – распространенный элемент архитектуры египетских гробниц. Считалось, что эти двери соединяют миры живых и мертвых и сквозь них странствуют души.

Маат (др. егип.) – принцип закона, порядка и благоденствия в космогонии древних египтян. Также богиня, отвечающая за эти принципы.

Меджаи (др. егип.) – элитные военные подразделения Древнего Египта, своего рода полиция, служившая в том числе для охраны царских некрополей.

Натрон – особая смесь соли и соды, природная или приготовляемая специально. Использовалась при бальзамировании и для ритуального очищения.

Нун (др. егип.) – в египетской космогонии – олицетворение первозданных космических вод, из которых родились боги. Нун и его супруга, или женская ипостась Наунет, были первыми богами так называемой Гермопольской Огдоады, куда входили четыре пары древнейших богов Египта.

Нут (др. егип.) – богиня, олицетворявшая небо.

Объединяющий Вечность Западного Уасет во владении Амона – название храма Рамсеса Третьего в Мединет-Абу в переводе с древнеегипетского.

Опет (др. егип.) – масштабный ежегодный праздник в честь бога Амона и его супруги Мут.

Остраконы, или остраки – глиняные черепки, служившие в Древнем Египте для повседневных записей в виду более низкой цены в сравнении с папирусом. На местах древних мастерских найдены целые архивы остраконов, по которым гораздо достовернее, чем по священным текстам в храмах и гробницах, можно реконструировать повседневную жизнь древних египтян.

Певица Амона – титул, который носили некоторые женщины из высшего сословия, пользовавшиеся большим влиянием. Жрицы, исполнявшие священные гимны в ритуалах бога Амона.

Пер-Аа (др. егип.) – «Высокий Дом». От этого слова и произошло слово «фараон». Своего рода иносказательное обозначение правителя и царского двора в целом.

Первый из Западных – один из титулов бога Анубиса, восходящий к глубокой древности, еще до возвышения культа Осириса как повелителя Дуата.

Пер-Рамсес (др. егип.) – «Дом Рамсеса». Столица Древнего Египта, основанная Рамсесом Великим в дельте Нила на месте храма его отца Сети Первого. Современное название места – Кантир.

Пилон – врата древнеегипетского храма, состоящие из двух массивных прямоугольных, сужающихся кверху башен, соединенных между собой.

Полба – вид пшеницы, выращиваемой в древности.

Рен – истинное имя.

Росетау (др. егип.), или Ростау – мистическая область в Дуате, где соединяются небо и земля. Здесь же по преданиям было похоронено тело Осириса. Согласно древним погребальным текстам, область испещрена туннелями и пещерами, которые и «повторяют» подземные проходы гробниц. Также, по некоторым источникам, Ростау – одно из древних названий некрополя Гизы.

Рэмеч-эн-Кемет (др. егип.) – «народ Черной Земли», самоназвание древних египтян.

Селкет, или Серкет – древнеегипетская богиня, защитница мертвых, дочь Ра, помогающая ему поражать врагов. Скорпион – ее символ, с которым она, как правило, изображалась.

Сенет (др. егип.) – древнеегипетская настольная игра, возможно, одна из древнейших. Имела в том числе ритуальный характер – изображения игры умершего в сенет найдены на стенах гробниц.

Сепат – административная единица в Древнем Египте, в эллинистическом Египте – номос, ном. Означает «округ», «область». Семнадцатый ном Египта назывался по имени Инпут (Инпут).

Сетепенра (др. егип.) – одно из тронных имен Рамсеса II Великого.

Сет-Маат – «Место Истины» с древнеегипетского.

Город строителей царских гробниц, в современности – Дейр-эль-Медина.

Сехем – созидающая сила, концепция, близкая к Ба.

Систр – ритуальный музыкальный инструмент, звучание которого создается некоторым количеством небольших тонких металлических дисков, закрепленных на прутьях или деревянной основе. При потряхивании диски, соприкасаясь, издают характерное звучание – не вполне звенящее, а, скорее, немного шелестящее.

Схенти (др. егип.) – традиционная одежда мужчин Древнего Египта, характерная своей драпировкой разной степени сложности. Ткань оборачивалась вокруг бедер и украшалась поясом. Схенти были разной длины: до середины бедра, до колен или даже до щиколоток.

Та-Дехент (др. егип.) – означает «Пик» или «Вершина», современное название – «Эль-Курн». Холм в фиванских горах, самая высокая их точка 420–450 м в высоту.

Та-Дешрет (др. егип.) – «Красная Земля», название пустыни у древних египтян.

Та-Кемет (др. егип.) – «Черная Земля», древнее самоназвание Египта.

Тронное имя – каждый фараон, помимо личного имени, данного при рождении, имел так называемые тронные имена, получаемые при коронации. Египтяне не титуловали своих владык как Рамсес Первый, Второй и т. п., обозначая как раз по тронным именам. Эти имена связывали фараонов с богами и даровали дополнительную магическую защиту.

Уасет (др. егип.) – древнее название города в Верхнем Египте, на территории современного Луксора. Более известен под греческим именем «Фивы». В эпоху Нового Царства долгое время был столицей.

Усермаатра-Мериамон – тронное имя Рамсеса III.

Усерхаура-Сетепенра – тронное имя фараона Сетнахта, первого царя Двадцатой Династии, отца Рамсеса III.

Усех (др. егип.) – традиционное древнеегипетское многорядное ожерелье в форме разомкнутого круга, с фигурными застежками или завязками.

Усир – древнеегипетское имя Осириса, бога смерти и возрождения, правителя Дуата, покровителя мертвых.

Ушебти (др. егип.) – погребальные статуэтки, «ответчики». Как правило, создавались в форме мумии, с руками либо скрещенными на груди, либо держащими орудия труда.

Хат (др. егип.) – в представлении древних египтян – физическое тело, вместилище всех составляющих души.

Хатхор – одна из самых любимых и почитаемых в Древнем Египте богинь и одно из самых древних египетских божеств вообще. Олицетворяла любовь, радость, искусства и плодородие, была связана с музыкой и другими искусствами, с небом и с плодородием.

Древнее празднество Хеб-Сед – серия ритуалов, призванных возобновлять силу фараона. Обычно отмечал тридцатилетний рубеж правления царя, но некоторые фараоны, чтобы укрепить свою власть в глазах народа, праздновали его раньше или даже по несколько раз. Согласно исследованиям, Хеб-Сед был также празднованием, ритуально связывающим и объединяющим Верхний и Нижний Египет под властью одного царя.

Хекамаатра-Сетепенамон – тронное имя Рамсеса IV.

Хекерет-Нэсу (др. егип.) – «Украшение Царское», почетный титул, который носили некоторые придворные дамы. Одно время в египтологии бытовало мнение, что этот титул означает непременно фаворитку фараона, но в последствии – что это статусный титул для женщин, приближенных к правителю и наделенных определенной властью, поскольку часто его носили замужние придворные дамы с высоким влиянием.

Хемет-Нэсу-Урет (др. егип.) – «Великая Царская Супруга», высший титул для главной из жен фараона (в нашем понимании – царица). Именно дети Великой Царской Супруги, как правило, наследовали трон.

Хепри – утренняя ипостась бога солнца, рассвет и надежда.

Храм (Дом, Обитель) Миллионов Лет – общее название для так называемых погребальных храмов определенных фараонов. В данном случае имеется в виду храм Рамсеса Третьего в Мединет-Абу.

Хэр-ди (др. егип.) или Хор-ди – город-культ Анубиса, названный греками Кинополь, «Собачий Город».

Хонсу – сын Амона и Мут, один из главных богов фиванской триады. Бог луны, мудрости и целительства.

Хопеш (др. егип.) (хепеш, кхепеш) – разновидность клинкового оружия серповидной формы, применявшаяся в Древнем Египте. Хопеш произошел не от меча, а от топора, а потому в основном предназначался для рубящих ударов, но при должном мастерстве владения им можно было наносить и колотые раны. Считался оружием элитных подразделений. Также его использование носило церемониальный характер. Из-за двоякоизогнутой формы хопеш не подразумевал ношения в ножнах: его закрепляли на поясе или за спиной.

Чати (др. егип.) – великий управитель, высшая административная должность в Древнем Египте. Правая рука фараона. Часто этот термин переводится арабским словом «визирь».

Чехену (др. егип.) – одно из древнеегипетских наименований ливийцев.

Шен (др. егип.) – то, что мы теперь знаем под арабским словом «картуш». В Древнем Египте – знак вечности, защитный круг, в который вписывались имена фараонов и цариц для магической защиты.

Шуит – тень.

Яхмос-Нефертари – известная царица XVIII династии, супруга фараона Яхмоса I.

Послесловие и благодарности

Рассказать эту историю мне хотелось уже очень давно, но я все никак не могла определиться с формой для романа и с героями, чьими глазами посмотреть на события. Эти события, охватывающие все египетское государство на разных уровнях, настолько масштабны, что их довольно сложно было сделать камерными. В итоге я намеренно решила передать их через восприятие людей не самых влиятельных, которые не слишком-то и в курсе всего происходящего на самой верхушке древнеегипетского общества, но так или иначе оказались в это вовлечены.

Оставим историческую справку для второго тома, а то получится забавно, если реальная история «проспойлерит» сюжет. Скажу лишь, что Древний Египет на страницах этой книги, безусловно, мистический, каким представал в мировоззрении самих египтян. Магия здесь реальна и переплетается со вполне реальными событиями, свидетельства о которых дошли до нас. Мне хотелось сохранить и восприятие героев, и атмосферу, которая их окружает, и при этом сделать погружение комфортным, не усложняя излишне. Приятного путешествия, дорогой читатель.

Эта книга не дошла бы до тебя без помощи чудесных людей, которых я не могу не упомянуть здесь.

Мой дорогой Рэйн, твою вовлеченность в «гаремный заговор» сложно переоценить, настолько синонимично ты мыслишь с местными вельможами, чародеями и жрецами. Спасибо за все сессии брэйнсторминга и первую соавторскую критику.

Дорогая Yugra, спасибо за свежий взгляд со стороны и проживание истории вместе с героями – я бы без тебя не справилась. И без твоего юмора, конечно.

Волшебник Михаил Форрейтер, создающий прекрасное вопреки невозможному, – буквально редактор мечты! Анубис-проводник для книжных душ.

Мила, фея-крестная уже не одной моей книги – спасибо за всю твою поддержку.

Шуня и Валькирия, создавшие прекрасное оформление, – спасибо вам за красоту.

Команда АСТ NoSugar – спасибо за то, что вы делаете, и насколько это потрясно и качественно.

Мои любимые, поддерживающие меня на писательском и египетском пути – спасибо вам за всю творческую ману, которой вы меня так щедро одариваете, что теперь я могу все.

Примечания

1

Отрывок из древнеегипетского погребального текста: «Ам-Дуат: Книга Сокрытого Покоя» (перевод с древнеегипетского – Д. Уорбертон, перевод с английского – А. Сешт). Душа-Ба – одна из составляющих человеческой души в древнеегипетской космогонии, ближе всего связана с личностью. Изображалась в виде птицы с человеческим лицом (здесь и далее – примеч. автора).

2

Древние египтяне начинали отсчет лет с начала правления каждого нового фараона.

3

Хекамаатра-Сетепенамон – тронное имя Рамсеса IV.

4

Каждый фараон, помимо личного имени, данного при рождении, имел так называемые тронные имена, получаемые при коронации. Египтяне не титуловали своих владык как Рамсес Первый, Второй и т. п., обозначая как раз по тронным именам. Эти имена связывали фараонов с богами и даровали дополнительную магическую защиту.

5

Инпу (или Анпу) – древнеегипетское имя шакалоголового бога Анубиса, покровителя погребальных ритуалов и мумификации, проводник душ. Один из самых первых богов царства мертвых, почитавшийся как судья еще до возвышения культа Осириса.

6

Дуат – мир потустороннего в верованиях древних египтян, куда уходят мертвые и где обитают самые разные сущности, от богов до чудовищ.

7

Натрон – особая смесь соли и соды, природная или приготовляемая специально. Использовалась при бальзамировании и для ритуального очищения.

8

Сетепенра (др. егип.) – одно из тронных имен Рамсеса II Великого.

9

Храм (Дом, Обитель) Миллионов Лет – общее название для так называемых погребальных храмов определенных фараонов. В данном случае имеется в виду храм Рамсеса Третьего в Мединет-Абу.

10

Маат (др. егип.) – принцип закона, порядка и благоденствия в космогонии древних египтян. Также богиня, отвечающая за эти принципы.

11

Сет-Маат – «Место Истины» с древнеегипетского. Город строителей царских гробниц, в современности – Дейр-эль-Медина.

12

Меджаи (др. егип.) – элитные военные подразделения Древнего Египта, своего рода полиция, служившая в том числе для охраны царских некрополей.

13

Итеру-Аа (др. егип.) – «Великая Река», древнее название Нила.

14

Та-Дешрет (др. егип.) – «Красная Земля», название пустыни у древних египтян.

15

Рэмеч-эн-Кемет (др. егип.) – «народ Черной Земли», самоназвание древних египтян.

16

Усир – древнеегипетское имя Осириса, бога смерти и возрождения, правителя Дуата, покровителя мертвых.

17

Исфет (др. егип.) – принцип в древнеегипетской космогонии, противоположный Закону Маат. Хаос и в целом все, что противно естественному порядку вещей в мире. При этом обе силы, согласно египетским верованиям, не могли существовать друг без друга и должны были друг друга уравновешивать.

18

Египетский фаянс – особый материал, распространенный с древних времен. В отличие от привычного нам азиатского или европейского фаянса, это не вполне керамика, а скорее, запеченная каменная паста, особый состав из смеси толченого кварца, стеатита и других минеральных добавок. Изделия обжигались и покрывались глазурью и имели очень характерный голубовато-бирюзовый цвет, который так и назывался – «египетский синий».

19

Кушиты – уроженцы Царства Куш (др. егип.), древнего государства, расположенного на территории современного Судана. Исторически так же известен как Нубия. Государство в некоторые этапы истории было политическим противником Египта, но чаще находилось под властью фараонов.

20

Схенти (др. егип.) – традиционная одежда мужчин Древнего Египта, характерная своей драпировкой разной степени сложности. Ткань оборачивалась вокруг бедер и украшалась поясом. Схенти были разной длины: до середины бедра, до колен или даже до щиколоток.

21

Аммат (др. егип.), или Аммит – древнеегипетское чудовище Дуата, спутница Анубиса, пожирающая сердца тех, кто не прошел суд Осириса.

22

Нун (др. егип.) – в египетской космогонии – олицетворение первозданных космических вод, из которых родились боги. Нун и его супруга, или женская ипостась Наунет, были первыми богами так называемой Гермопольской Огдоады, куда входили четыре пары древнейших богов Египта.

23

Систр – ритуальный музыкальный инструмент, звучание которого создается некоторым количеством небольших тонких металлических дисков, закрепленных на прутьях или деревянной основе. При потряхивании диски, соприкасаясь, издают характерное звучание – не вполне звенящее, а, скорее, немного шелестящее.

24

Хэр-Ди (др. егип.), или Хор-Ди – город-культ Анубиса, названный греками Кинополь, «Собачий Город».

25

Исет – древнеегипетское имя Исиды, одной из самых любимыхипочитаемыхбогиньЕгипта. Покровительствовала женщинам вообще и матерям в частности, а также отвечала за магию и ритуалы, была связана с луной и звездой Сириус и в целом имела очень широкий спектр влияния.

26

Ка (др. егип.) – одна из составляющих души в верованиях древних египтян. Иногда переводят как «Двойник». Жизненная и магическая сила, олицетворение воли и потенциала, тесно связанная с земными проявлениями человека. Считалось, что Ка может жить в скульптурных изображениях людей.

27

Ложная дверь – распространенный элемент архитектуры египетских гробниц. Считалось, что эти двери соединяют миры живых и мертвых и сквозь них странствуют души.

28

Полба – вид пшеницы, выращиваемой в древности.

29

Первый из Западных – один из титулов бога Анубиса, восходящий к глубокой древности, еще до возвышения культа Осириса как повелителя Дуата.

30

Сепат – административная единица в Древнем Египте, в эллинистическом Египте – номос, ном. Означает «округ», «область». Семнадцатый ном Египта назывался по имени Инпут (Инпут).

31

Нут (др. егип.) – богиня, олицетворявшая небо.

32

Та-Дехент (др. егип.) – означает «Пик» или «Вершина», современное название – «Эль-Курн». Холм в фиванских горах, самая высокая их точка 420–450 м в высоту.

33

Росетау (др. егип.), или Ростау – мистическая область в Дуате, где соединяются небо и земля. Здесь же по преданиям было похоронено тело Осириса. Согласно древним погребальным текстам, область испещрена туннелями и пещерами, которые и «повторяют» подземные проходы гробниц. Также, по некоторым источникам, Ростау – одно из древних названий некрополя Гизы.

34

Опет (др. егип.) – масштабный ежегодный праздник в честь бога Амона и его супруги Мут.

35

Чехену (др. егип.) – одно из древнеегипетских наименований ливийцев.

36

Та-Кемет (др. егип.) – «Черная Земля», древнее самоназвание Египта.

37

Пер-Аа (др. егип.) – «Высокий Дом». От этого слова и произошло слово «фараон». Своего рода иносказательное обозначение правителя и царского двора в целом.

38

Уасет (др. егип.) – древнее название города в Верхнем Египте, на территории современного Луксора. Более известен под греческим именем «Фивы». В эпоху Нового Царства долгое время был столицей.

39

Усермаатра-Мериамон – тронное имя Рамсеса Третьего.

40

Древнее празднество Хеб-Сед – серия ритуалов, призванных возобновлять силу фараона. Обычно отмечал тридцатилетний рубеж правления царя, но некоторые фараоны, чтобы укрепить свою власть в глазах народа, праздновали его раньше или даже по несколько раз. Согласно исследованиям, Хеб-Сед был также празднованием, ритуально связывающим и объединяющим Верхний и Нижний Египет под властью одного царя.

41

Ипет-Сут (др. егип.) – дословно «Самое избранное/совершеннейшее из всех мест». Древнее название Карнакского храма, основного культового центра бога Амона и всей фиванской триады, в которую входят так же богиня Мут и бог Хонсу.

42

Хатхор – одна из самых любимых и почитаемых в Древнем Египте богинь и одно из самых древних египетских божеств вообще. Олицетворяла любовь, радость, искусства и плодородие, была связана с музыкой и другими искусствами, с небом и с плодородием.

43

Бес (Бэс) – одно из самых необычных божеств Древнего Египта, изображался в виде карлика и, в отличие от многих богов, почитался, прежде всего, простыми людьми. Защищал от злых духов и сглаза, покровительствовал детям и беременным женщинам и в целом семье. Также был связан с весельем, сексуальностью и плодородием.

44

Калазирис – слово греческого происхождения, относящееся к традиционной женской одежде Древнего Египта. Используется чаще в научно-популярной литературе, в научной называется просто платьем или одеянием. В ранние периоды был распространен более простой вид этого одеяния – платье с широкими бретелями, прикрывавшими (а иногда и не до конца прикрывавшими) груди. В более поздние периоды наряды стали усложняться накладками, драпировками и плиссировками.

45

Сокрытый – титул и дословный перевод имени бога Амона.

46

Хонсу – сын Амона и Мут, один из главных богов фиванской триады. Бог луны, мудрости и целительства.

47

Составляющие души в верованиях древних египтян. Рен – истинное имя. Ба – психика, личность, наиболее близкая к нашему пониманию души. Ка – «двойник», жизненная и магическая сила. Иб – сердце, средоточие разума и эмоций. Сехем – созидающая сила, концепция, близкая к Ба. Шуит – тень. Ах – высший дух, гений, «сверх-я».

48

Хат (др. егип.) – в представлениях древних египтян – физическое тело, вместилище всех составляющих души.

49

Ипет-Нэсу (др. егип.) – один из переводов «Царские личные покои». Та часть дворца, где жили женщины царской семьи, их дети и свита. Также этот термин относится к отдельным поместьям и резиденциям, где под руководством женщин из высшей элиты – особенно тех, в чьих жилах текла царская кровь, – работали мастерские, учебные заведения и т. п. Автор намеренно избегает использования арабского слова «гарем», поскольку в Древнем Египте этот институт отличался от привычных нам арабских и турецких. Ипет-Нэсу имеет более широкое значение, чем просто обитель жен и наложниц фараона.

50

Древнеегипетская колыбельная, известная так же как «Заклинание для защиты ребенка». Перевод с египетского – Д. Г. Брэстед, перевод с английского – А. Сешт.

51

Остраконы, или остраки – глиняные черепки, служившие в Древнем Египте для повседневных записей в виду более низкой цены в сравнении с папирусом. На местах древних мастерских найдены целые архивы остраконов, по которым гораздо достовернее, чем по священным текстам в храмах и гробницах, можно реконструировать повседневную жизнь древних египтян.

52

Пер-Рамсес (др. егип.) – «Дом Рамсеса». Столица Древнего Египта, основанная Рамсесом Великим в дельте Нила, на месте храма его отца Сети Первого. Современное название места – Кантир.

53

Хепри – утренняя ипостась бога солнца, рассвет и надежда.

54

Усех (др. егип.) – традиционное древнеегипетское многорядное ожерелье в форме разомкнутого круга, с фигурными застежками или завязками.

55

Ипет-Ресет (др. егип.) – «Южное святилище», древнее название Луксорского храма.

56

Пилон – врата древнеегипетского храма, состоящие из двух массивных прямоугольных сужающихся кверху башен, соединенных между собой.

57

Хекерет-Нэсу (др. егип.) – «Украшение Царское», почетный титул, который носили некоторые придворные дамы. Одно время в египтологии бытовало мнение, что этот титул означает непременно фаворитку фараона, но в последствии – что это статусный титул для женщин, приближенных к правителю и наделенных определенной властью, поскольку часто его носили замужние придворные дамы с высоким влиянием.

58

Гипостильный зал – в архитектуре Древнего Египта большой зал храма или дворца с многочисленными колоннами.

59

Зал Двух Истин – согласно древнеегипетской мифологии, в частности описаниям из «Книги Мертвых», это место в Дуате, где Осирис вершит свой суд над душой, а Анубис взвешивает сердце и перо Маат.

60

Хемет-Нэсу-Урет (др. егип.) – «Великая Царская Супруга», высший титул для главной из жен фараона (в нашем понимании – царица). Именно дети Великой Царской Супруги, как правило, наследовали трон.

61

Шен (др. егип.) – то, что мы теперь знаем под арабским словом «картуш». В Древнем Египте – знак вечности, защитный круг, в который вписывались имена фараонов и цариц для магической защиты.

62

Название храма Рамсеса Третьего в Мединет-Абу, в переводе с древнеегипетского.

63

Тронное имя фараона Сетнахта, первого царя Двадцатой Династии, отца Рамсеса III.

64

Певица Амона – титул, который носили некоторые женщины из высшего сословия, пользовавшиеся большим влиянием. Жрицы, исполнявшие священные гимны в ритуалах бога Амона.

65

Аменхотеп Джосеркара – Аменхотеп I, фараон XVIII династии, основавший поселение строителей царских гробниц в Дейр-эль-Медине.

66

Яхмос-Нефертари – известная царица XVIII династии, супруга фараона Яхмоса I.

67

Селкет, или Серкет – древнеегипетская богиня, защитница мертвых, дочь Ра, помогающая ему поражать врагов. Скорпион – ее символ, с которым она, как правило, изображалась.

68

Хопеш (др. егип.) (хепеш, кхепеш) – разновидность клинкового оружия серповидной формы, применявшаяся в Древнем Египте. Хопеш произошел не от меча, а от топора, а потому в основном предназначался для рубящих ударов, но при должном мастерстве владения им можно было наносить и колотые раны. Считался оружием элитных подразделений. Также его использование носило церемониальный характер. Из-за двоякоизогнутой формы хопеш не подразумевал ношения в ножнах: его закрепляли на поясе или за спиной.

69

Сенет (др. егип.) – древнеегипетская настольная игра, возможно, одна из древнейших. Имела в том числе ритуальный характер – изображения игры умершего в сенет найдены на стенах гробниц.

70

Чати (др. егип.) – великий управитель, высшая административная должность в Древнем Египте. Правая рука фараона. Часто этот термин переводится арабским словом «визирь».

71

Ушебти (др. егип.) – погребальные статуэтки, «ответчики». Как правило, создавались в форме мумии, с руками либо скрещенными на груди, либо держащими орудия труда. Ушебти должны были исполнять за умершего его работу в ином мире, то есть заменяли слуг.

72

Атум – закатная ипостась бога солнца, а так же одно из божеств-демиургов в египетской мифологи. Прародитель Эннеады.

73

Клепсидра (др. греч.) – известный с древности прибор для измерения промежутков времени в виде сосуда с вытекающей струей воды. По сути, водяные часы. Одна из древнейших клепсидр находилась в Карнакском храме и относится еще к правлению фараона Аменхотепа III.

Content

Анна Сешт
Смерть придёт на лёгких крыльях

Пролог

Глава I

Глава II

Глава III

Глава IV

Глава V

Глава VI

Глава VII

Глава VIII

Глава IX

Глава X

Глава XI

Глава XII

Глава XIII

Глава XIV

Глава XV

Глава XVI

Глава XVII

Глава XVIII

Глава XIX

Глава XX

Глава XXI

Глава XXII

Эпилог

Кто такие меджаи?

Демоны в Древнем Египте, или Почему автор не использует этот термин в романе

Глоссарий

Послесловие и благодарности

Примечания