Под грозой и солнцем

ОТ КАРЕЛИИ ДО КАРПАТ

Повесть

Авторизованный перевод с финского М. ЗОЩЕНКО.

ГЛАВА ПЕРВАЯ

Лес пылал вокруг, но никто не тушил пожара. Дым окутал сосны и кусты можжевельника, густой пеленой опускался на мягкий мох.

В горящем лесу изредка рвались снаряды. С глухим шумом валились срезанные под корень деревья, и еще яростней трещал сухостой, разбрасывая вихри искр и пылающие ветви.

Впереди была река. Наводчик ручного пулемета Вейкко Ларинен, не отрываясь, следил за ее медленным течением. Он не замечал ни дыма, ни грохота, ни падающих деревьев. Он видел только реку и слышал плеск воды. Казалось, до берега рукой подать — нужно лишь немного проползти, припасть губами к реке и пить, пить…

Ларинен обвел запекшиеся губы сухим, горячим языком.

До реки не более тридцати метров, но она недосягаема: на том берегу — противник, и его пулеметы не смолкают ни на минуту.

Батальон подошел к реке утром. За эти несколько часов финны дважды бросались в атаку, но каждый раз откатывались за реку.

Сейчас, вероятно, полдень. Сквозь тяжелый и едкий дым проглядывает огромное багровое солнце.

Командир отделения, усатый, немолодой сержант Куколкин, подполз к наводчику.

— Ларинен, ты не приметил, где у них пулемет?

Вейкко отвел глаза от воды:

— Вот за тем кустом, должно быть.

Молоденький боец Пекка Торвинен, лежащий справа от пулемета, с живостью подхватил:

— Да, да, за этим кустом… Уж больно сильно сечет…

Торвинен приподнялся на локте и показал куда-то вперед, но сквозь дым можно было разглядеть лишь потемневшую реку да горящие дома на том берегу.

— Деревня горит! — крикнул Андрей Монастырев.

Монастырев лежал позади пулемета, всем своим нескладным телом прижимаясь к обгорелой земле. От едкого дыма по закопченному лицу бойца текли слезы, оставляя на щеках светлые полоски. Он с тревогой смотрел на пригорок, туда, где из окон двухэтажного здания вырывались рыжие языки пламени.

— Деревня, деревня горит! — повторял Монастырев, словно прося о помощи.

— Помолчи ты! — прикрикнул на него сержант Куколкин. — Может, это родная деревня Ларинена, и то он молчит, не скулит, как ты.

— Это не моя деревня, — протирая изъеденные дымом глаза, сказал Ларинен, — но я там бывал. А это большое здание, что горит, — клуб, построенный год назад. Я писал об этом клубе в газете.

— Всё черти сожгут, ничего не оставят, — голос Монастырева дрожал от злости. — Как горит… Глядите…

Тяжелый грохот разрыва прижал бойцов к земле. Позади, совсем близко, ломая ветви соседних деревьев, упала высокая сосна. Тотчас раздался еще взрыв — сухой и резкий. Он немедленно повторился в другом месте. Начался артиллерийский налет.

Лес завыл, загрохотал, зашатался.

Несколько минут длился этот огневой шквал. И вдруг стих. Снаряды снова рвались лишь в глубине горящего леса.

Когда Вейкко Ларинен поднял голову, он увидел сквозь дым финнов, переправлявшихся на этот берег.

Некоторые уже выходили, отряхиваясь, из воды. Позади плыли и барахтались в реке остальные.

Ларинен ударил из пулемета по фигурам людей, то и дело исчезавшим в клубах дыма. Он разворачивал ствол пулемета то вправо, то влево, щедро поливая свинцом берег перед своим окопом.

Торвинен торопливо подавал диски, со страхом поглядывая в сторону реки.

Однако финны уже были на этом берегу. И тут пулемет Ларинена смолк. Патронов в дисках не оставалось.

Кругом стреляли и дрались врукопашную. Андрей Монастырев, размахивая винтовкой, как дубиной, ринулся к берегу, тесня финнов.

Торвинен вопросительно взглянул на Ларинена.

— Пошли! — крикнул Ларинен. И, подобрав с земли автомат, побежал к реке.

Здесь было меньше дыма и дышалось свободней. Финны, мокрые и черные, перемазанные сажей и кровью, дрались яростно, но, не выдержав натиска, бросились к воде, удирая вплавь к своему берегу.

Ларинен стоя стрелял из автомата по отступавшим.

Артиллерийский огонь прекратился, и теперь явственно доносились крики и проклятья плывущих по реке людей.

Ларинен продолжал стрелять, шаг за шагом приближаясь к берегу. Он кинулся к самой воде: догнать врага, уничтожить. Но кто-то схватил Ларинена за руку. Он оглянулся. Перед ним стоял сержант Куколкин.

— Ну, куда ты, куда? — крикнул сержант. — Нет приказа наступать, незачем тебе и в реку соваться.

Ларинен смущенно улыбнулся.

К вечеру выяснилось, что противник начал глубокий обход. На прежних позициях нельзя было оставаться, и батальон стал отходить на восток.

Шли болотом. Легкий ветер обвевал уставшие лица, в воздухе чувствовалась вечерняя прохлада.

Бойцы с трудом передвигали ноги. Многие оглядывались на опушку горящего леса и на деревню, охваченную огнем, оглядывались, словно прощаясь с чем-то родным и близким.

Поминутно оглядывался и Ларинен. Но он смотрел не на горящие дома, ему хотелось отыскать среди бойцов Торвинена, однако того нигде не было.

Ларинен подошел к сержанту Куколкину.

— Торвинен куда-то исчез.

Куколкин ничего не ответил. Лицо его было мрачно, он шел тяжелым размеренным шагом, сжимая в зубах давно погасшую цигарку.

Солнце зашло, на востоке вновь заалело небо. Так всегда бывает в Карелии в это время года — одна заря сменяет другую.

Батальон остановился на берегу озера в густом сосновом бору.

Бойцы, раздевшись по пояс, принялись мыться. Мылись деловито, поливая друг друга водой.

Гремели котелки возле дымящихся полевых кухонь.

Поев, люди ложились на седой, серебристый ягель и тотчас засыпали.

Ларинен прилег под сосной рядом с Куколкиным. Сухой ягель мягко шуршал под плащ-палатками. Было приятно лежать на мягком мшистом ковре. Сквозь сосновые ветви виднелись голубое небо и быстро несущиеся легкие облака.

Кругом было тихо, но Ларинен все еще слышал треск и стоны, грохот разрывов и проклятья, видел горящий лес.

Ему захотелось вдруг поговорить о чем-то другом, о давнем, далеком. Повернувшись к сержанту, он начал:

— Знаешь, однажды… Это было давно…

Куколкин прервал Ларинена:

— Однажды… Несколько часов назад мы снова отдали противнику шесть километров нашей земли!

Внизу, почти у самого озера, кто-то читал фронтовую газету. Слова приглушенно доходили до Ларинена:

«Все, что мы создавали годами, все, что строили, подвергается разрушению… В опасности наши родные и близкие, в опасности наша великая советская родина…»

Три выстрела раздались вдалеке. С отвратительным воем пронеслись снаряды и разорвались в лесу. Ларинен вскочил и, волоча за собой плащ-палатку, стал спускаться по склону. Куколкин остановил его:

— Постой, постой! Нельзя же новую плащ-палатку волочить по земле. Надо сложить ее вдвое, затем еще вдвое и потом скатать.

Ларинен вернулся, снова растянул свою плащ-палатку и лег. Но сон не шел. Ларинен лежал с открытыми глазами и думал о Торвинене, стараясь отогнать тревожные мысли.

— Спи, Ларинен, отдыхай, пока можно, — добродушно проговорил Куколкин, — наверно, скоро в поход.

И вскоре послышалось мерное дыхание сержанта.

Рано утром Вейкко обошел всю стоянку батальона. Он надеялся отыскать Торвинена. Однако его нигде не было.

Между тем бойцы батальона поспешно укрепляли занятую позицию, противника ожидали со стороны болота.

Вместо пропавшего Торвинена Ларинену дали другого бойца. Это был высокий, худощавый, порывистый в движениях молодой человек. Сняв пилотку и помахивая ею, он направился к Ларинену, который возился у своего пулемета, маскируя его только что сломанными свежими ветками.

Подойдя поближе, боец, улыбаясь, произнес:

— Меня направили к вам. Будем знакомы — Николай Матвеев, начинающий геолог, — и с любопытством посматривая на Ларинена, спросил: — Ну, а вы кто будете?

— Я — солдат, — буркнул Ларинен.

Матвеев рассмеялся.

— Сейчас-то мы все солдаты, — сказал он. — Я спросил вас о другом. Кем вы были перед войной?

— Журналистом был, — сухо ответил Ларинен. — Я местный, из Карелии. Когда-то учился на агронома.

— Ах, вы из Карелии? — воскликнул Матвеев. — А я отлично знаю вашу Карелию, даже лучше, чем свой Урал. Здесь все места исхожены мной вдоль и поперек, ведь я принимал участие в геологической экспедиции… Тут у вас богатейшие недра!

Ларинен прервал Матвеева:

— Ты с пулеметом хорошо знаком?

— Знаком, но не особенно.

— Диски мне будешь подавать. Да только запомни — наводчику подают диски с правой стороны, а не с левой.

— А если наводчик левша? — спросил Матвеев.

Ларинен с трудом поборол улыбку и, нахмурившись, ничего не ответил. Однако этот живой и немного суетливый парень явно нравился ему.

Солнце опустилось за лес, и первые летние комары назойливо запищали над ухом.

Матвеев энергично сражался с комарами, во множестве уничтожая их. Ларинен неподвижно лежал возле пулемета. Он плохо спал ночью, и теперь его клонило ко сну.

Где-то высоко в небе шуршали мины. Или это ветер шуршит, качая вершины сосен?

Вдруг Матвеев насторожился и с тревогой стал всматриваться в глубь леса. Ларинен тоже прислушался.

В лесу за болотом явственно раздавался какой-то шорох. Быть может, трещали ветки под ногами или щелкали затворы.

Матвеев привстал, чтоб лучше разглядеть.

За деревьями мелькнули синие фигуры. Это головной дозор противника вышел на болото. За ним, на некотором расстоянии, двигался основной отряд.

Выждав, Ларинен нажал на спусковой крючок. Болото мгновенно ожило, словно осиное гнездо, которое разворошили палкой. Синие фигуры вскакивали, пытаясь бежать вперед, но тут же падали и, прижимаясь к земле, ползли. Потом снова вскакивали и снова падали, падали, падали…

Сдвинув пилотку на затылок, Матвеев проворно устанавливал диски. Но по живости своей натуры он то и дело привставал на колено, как будто хотел проверить результаты стрельбы.

— Ложись! — крикнул Ларинен и с такой силой нажал на спусковой крючок, что пальцам стало больно. Нет, он не подпустит этих синих к своей огневой точке, как не подпустил в тот день, когда исчез бедный Торвинен.

По всему болоту справа и слева гремели выстрелы, и это подбадривало пулеметчиков.

Но вот стрельба стала постепенно утихать. Враг отступил, скрылся в чаще.

Бойцы еще поглаживали разогревшиеся стволы винтовок и утирали мокрые от пота лица, когда пришел приказ вновь отходить. Они тотчас поднялись и отделениями повели перебежку к дальнему лесу.

Лес опять был охвачен огнем. Вихри искр и тучи дыма поднимались в сумрачное небо. Над головами с грохотом рвались снаряды. Красно-голубые вспышки на миг зловеще освещали деревья.

Люди отходили в глубь леса, перескакивая через кусты и стволы вырванных с корнем сосен. Кругом бушевало пламя и грохотало.

Кто-то крикнул:

— Окружены!

Кто-то побежал вправо, и туда же побежали остальные. Ларинен кинулся за ними.

Но и здесь с неистовым треском рвались мины. Люди бросились влево. Они бежали сквозь дым, налетая друг на друга и на деревья.

Позади раздался громкий окрик Куколкина:

— Эй, дьяволы, кто лопатку обронил?

Бойцы обернулись. Помахивая солдатской лопаткой, Куколкин снова крикнул:

— Ну, чем он, дурак, могилу будет себе рыть, когда ноги протянет?

Насмешка сержанта остановила бойцов. Они огляделись, рассмеялись. Вейкко тоже рассмеялся и присел на траву вместе с другими. Теперь всем казалось смешным, что они бежали сломя голову и толкали друг друга, когда о близости врага говорили лишь снаряды да свистящие мины.

Ларинен нащупал рукой чехол своей лопатки, чтоб убедиться — здесь ли она.

— Где же наш Матвеев? — спросил Куколкин. — Тоже, наверное, за зайцами погнался?..

Ларинен встал и пошел вдоль опушки леса, разыскивая Матвеева.

Вдруг кто-то коснулся его плеча. Ларинен обернулся и увидел Матвеева.

— По правде сказать, я даже мальчишкой так не бегал, когда сосед заставал меня в своем саду на яблоне, — смеясь сказал Матвеев.

Неужели здесь когда-нибудь рос можжевельник и вереск? Повсюду хаос, воронки от снарядов, оголенные почерневшие камни и пни, расщепленные какой-то страшной силой.

По пять раз в день после яростных артиллерийских подготовок противник бросался в атаку. Сгорело все, что только может гореть. Но камень, песчаный вал и вырытые в земле огневые точки устояли. Батальон удержал за собой эти развороченные и печальные теперь высоты.

Сегодня было тихо. На почерневших камнях, покуривая, сидели Куколкин и Ларинен.

Вдруг кто-то из бойцов крикнул:

— Торвинен идет!

По оголенному склону спускался Пекка Торвинен, оборванный, грязный, но с винтовкой за плечами. После боя он отстал от своих и заблудился в лесу.

Командир батальона решил довести до сведения штаба дивизии о случившемся, но связи с дивизией не было, а боец так горячо просил дать ему возможность искупить свой проступок, послать его на передовую, что ему разрешили.

«Растерялся парень, — подумал командир. — Необстрелян, неопытен…»

Но товарищи пока косо посматривали на Торвинена — не струсил ли?..

На следующий день роты получили приказ построиться на восточном склоне высоты.

— Неужели опять будем драпать? — с деланной оживленностью проговорил Торвинен, который суетился больше всех, подбегая то к одному, то к другому бойцу.

Никто не ответил, и только сержант Куколкин сердито покосился на него.

Роты бесшумно покидали высоту. По пути к ним присоединились автоматчики, вернувшиеся с разведки.

Ларинен шел рядом с Матвеевым, которому строго приказал ни на шаг от него не отлучаться. Позади, согнувшись под тяжестью пулемета, плелся нескладный Андрей Монастырев. Рядом с ним шагал Торвинен.

— Только бы это не было отступлением! — громко повторил он и опять не получил ответа.

День был знойный, душный. Хотелось пить, хотелось хотя бы на миг присесть на кочку, освободиться от режущего плечо ружейного ремня, прислониться к дереву. Но командир роты все не давал приказа о привале. Он упорно шел вперед, прислушиваясь к шуму леса и поторапливая отстающих.

Миновали горелый лес. Вступили в густой ельник. Здесь ноги утопали в мягком мху и свежий ветерок приятно обвевал потные, обожженные солнцем лица.

Бойцы шли молча, старательно обходя поваленные деревья, сухие ветки и кучи хвороста.

Внезапно впереди раздалось троекратное щебетанье птицы. То был условный сигнал головного дозора. Взводы с ходу развернулись в боевые порядки и замедлили движение.

Пекка Торвинен необычайно оживился. Проворно перепрыгивая через валежник и кочки, он с беспокойством поглядывал по сторонам.

Их рота залегла у дороги. Торвинен расположился было за корягой, но, заметив, что она находится слишком далеко от дороги, подался вперед, поближе к обочине. Он прилег за поваленную сосну, и теперь его почти невозможно было разглядеть среди густых веток. Но и это место не удовлетворило Торвинена. Он приподнялся и стал глазами искать более выгодную позицию.

— Не возись! — негромко крикнул ему Куколкин. — Выбрал место и лежи!

С той стороны, откуда ожидали врага, не доносилось ни одного выстрела. Бойцы, лежа за своими укрытиями, стали понемногу осваиваться. То там, то здесь раздавались смешки, шутки.

Тревога была напрасной — на этот раз роты не встретились с противником.

Торвинен с недовольным видом вышел из своей засады.

И вот снова светлый вечер, спокойный и свежий. Чуть пахнет гарью. Вейкко Ларинен безмолвно лежит возле пулемета рядом с Матвеевым. Молодой геолог тоже молчит, не решаясь прервать раздумья Вейкко.

— В это время года, — неожиданно начал Ларинен, — я обычно бывал в отпуску…

Матвеев улыбнулся:

— Я тоже вот вспомнил Крым… Ялту…

— Да, не ценили мы всего, что имели, — вздохнул Ларинен.

Матвеев поднялся и сел:

— Нет, нельзя сказать, что я не ценил того, что было. Просто хотелось сразу семимильными шагами пойти по жизни. Какая-то постоянная жадность томила… Хотелось всего добиться, все осуществить!

Улыбаясь, Ларинен сказал:

— Не всякому дается это…

— Вот и мне многое не удавалось, — вздохнул Матвеев. — Мне ведь уже двадцать четыре, и, казалось бы, пора что-то сделать…

— А ты в малом старайся видеть большое, — сказал Ларинен, — а то, чего доброго, при твоей торопливости и большие дела превратятся в малые…

Неожиданный грохот ручных и противотанковых гранат прервал разговор.

В тылу внезапно завязалось сражение. Казалось, что оно бурно приближается к дороге, у которой за кустами лежали наши пулеметчики. По цепи передали приказ — приготовиться к бою.

Вскоре из-за ельника, вправо от дороги, вынырнули передовые цепи врага и с ходу пошли в атаку. Но огонь засады был тяжел и точен — противник отступил так же поспешно, как и приблизился.

Ларинен, смахнув со лба капельки пота, лег на землю, буркнув:

— Не ко времени начали мы с тобой разговор…

Снова частые выстрелы раздались на правом фланге.

— Нет, не дадут поговорить, — сказал Матвеев.

Выстрелы и взрывы гранат участились. Это противник, перестроившись, сделал новый бросок. Было видно, как мелкие группы перебегали дорогу, стремясь закрепиться в нейтральной полосе леса между засадой и тыловым охранением.

— Гляди, гляди, куда они метят! — указал Ларинен Матвееву и яростно нажал на спусковой крючок пулемета.

Сержант Куколкин лежал метрах в десяти от них. Он стрелял редко и только по видимой цели, по выбору.

— Патроны поберечь! — крикнул он пулеметчикам. — Всех соро́к все равно не перебьете.

Что-то громко кричал Торвинен, но голос его заглушали выстрелы.

Сражение в тылу разгоралось, и тыловому охранению приходилось, видимо, не легко.

Командир роты приказал выдвинуть пулеметы на правый фланг. Это распоряжение тотчас изменило обстановку. Пулеметы теперь в упор били по врагу, вынуждая его отходить. Вражеская атака захлебнулась.

Снова внезапно наступила тишина. Но это была тревожная тишина. Противник где-то у леса навис над ротой.

— Славно отбили атаку, — тихо проговорил Матвеев, вытирая лицо.

Ларинен и Матвеев лежали у своего пулемета, почти не двигаясь. Усталость сковала их после волнений боя.

Тяжелая дремота охватывала Ларинена, однако спать нельзя: противник снова может броситься в атаку.

Пытаясь побороть сон, Матвеев обратился к Ларинену, продолжая начатый разговор:

— Я все о себе да о себе. Ничего даже не спросил о твоей жизни, Ларинен.

— У меня все хорошо, — нахмурившись, ответил Вейкко.

— Ты ведь из Петрозаводска, кажется?

— Да.

— А семья есть?

— Мать. Отца убили в гражданскую.

Ларинен отвечал коротко, скупо, неохотно. Матвеев словно клещами вытягивал из него слова.

— Ну, а что у тебя есть? — спросил Матвеев.

— Большая дружба есть…

— Дружба с женщиной?

— И с ней и с тем человеком, за которого она замуж вышла.

— Замуж вышла? И ты уступил ее другому?

Чуть усмехнувшись, Ларинен ответил:

— Не такой она человек…

— А ты давно с ними знаком?

— Удае много лет. Дочка Тамары Николаевны уже в пятый класс перешла. Сама она врач…

Пригибаясь к кустам, к ним подошел сержант Куколкин:

— Командир роты прислал связного — требует двух смелых и толковых бойцов для посылки в тыловое охранение. Одного я наметил — Матвеева. Посоветуй, кого еще послать? — спросил Куколкин Ларинена.

— Пекку Торвинена, — ответил Ларинен.

Торвинен, услышав свою фамилию, подошел ближе:

— Разрешите мне…

— Тебе? Ну, ладно. Но помни — не оплошай…

Матвеев и Торвинен скрылись за кустами. Ларинен сказал сержанту:

— Что ж ты у меня помощника отобрал? Ведь одному не справиться?

— А я тебе Монастырева дам, — пообещал Куколкин.

Монастырев почти вплотную привалился к пулемету, подминая под себя упругие ветки можжевельника. Куколкин прилег возле пулеметчиков, не собираясь, видимо, уходить.

— Обстреляется Торвинен — хорошим солдатом будет, — сказал Монастырев. — Главное страх в себе подавить, переступить через него…

— Да, — вздохнул Куколкин, — только через горе не переступишь. Знаешь ли ты, что такое настоящее горе?.. Его пережить надо… Все у меня было. Семья. Жена. Дети. Дом, который я сам построил в Карелии. А теперь…

— Где семья-то? — осторожно спросил Монастырев.

— Жена и двое детей убиты, — тихо ответил Куколкин, — дом сожжен. Остались у меня только старший сынок Василий и дочка Дуся. Васютка в армии. И Дусенька тоже недавно в армию ушла, санитаркой.

Немного помолчав, Куколкин снова негромко заговорил:

— Сначала думал — ни на что больше не гожусь, когда жену и детей потерял. А потом увидел — не один я такой… Надо пережить все, рассчитаться за все надо.

Куколкин замолчал. Молчали и другие. Каждый думал о своем.

Кругом было тихо. Ни один выстрел не нарушал неверного спокойствия этой светлой ночи.

Матвеев и Торвинен, явившись к командиру роты, ожидали его распоряжения. Командир сидел на пне и писал, положив лист бумаги на полевую сумку.

Кончив писать, он испытующе поглядел на прибывших.

— Посмотрите-ка сюда, — сказал он им, развернув перед собой карту. — Вот здесь находится противник… Здесь их пулеметы… А здесь наше тыловое охранение, окруженное врагом… Вы пойдете таким путем… И дойдете до нашего тылового охранения… Если наткнетесь на неприятельский пикет, уничтожьте его… Ясно?

— Ясно, — ответил Матвеев.

— Вот приказ, который вы передадите командиру. Постарайтесь тотчас вернуться. А нет — отходите вместе с охранением. Вот и все. Идите!

Матвеев и Торвинен добежали до опушки леса. Впереди была небольшая открытая поляна, а за ней — болото. Матвеев вырвал из земли куст можжевельника и, маскируясь, пополз.

Справа от него полз Торвинен. Иногда они останавливались, с минуту лежали без движения, наблюдая за противником.

Наконец добрались до болота, поросшего реденьким соснячком. Теплая, зловонная болотная жижа тотчас проникла сквозь одежду. Назойливо жужжали комары, обжигая лицо и шею.

Миновали болото. За жидкими хилыми сосенками журчала узенькая речонка. Перешли ее вброд и выбрались на берег, поросший густым мелким лесом. Под его прикрытием бойцы быстро добрались до тылового охранения, с трех сторон окруженного финнами.

Молодой черноусый лейтенант торопливо схватил приказ и, прочитав его, воскликнул:

— Отлично! Передайте командиру роты устный ответ — задание будет выполнено тотчас, как увидим сигнал. Боеприпасов у нас хватит. Передайте, что беспокоиться о нас не надо. Выберемся.

Взглянув на Матвеева и Торвинена, лейтенант заметил:

— Однако путь у вас был не легкий. Сумеете обратно дойти?

— Дойдем, — ответил Матвеев.

Миновав речку, они стали подходить к болоту. Но на этот раз финны заметили наших бойцов. Затрещал автомат, и Матвеев, охнув, схватился за грудь. Упал. Потом сделал попытку привстать на колени, но вновь бессильно повалился на бок.

Торвинен понял, что произошло ужасное. Минуту он стоял, не зная, что предпринять. Но тут увидел двух вражеских автоматчиков, которые ползли по направлению к упавшему Матвееву.

Выхватив из-за пояса гранату и выдернув кольцо, Торвинен с яростью швырнул ее в финнов.

Когда грохот улегся, Торвинен прислушался и отчетливо услышал стоны.

— Так их! — крикнул он. — Значит, не промазал, попал! — А ведь у него есть еще одна граната и у Матвеева — две.

Из-за дальних кустов вновь ударил автомат, но теперь это не пугало Торвинена.

— Ничего, Матвеев! — крикнул он неподвижно лежащему товарищу и, устроившись за кочкой, стал поджидать противника.

Финны приближались, громко крича. Над ухом его снова просвистела очередь. Но Торвинен, сжав зубы, с силой нажал на спусковой крючок автомата. Финны остановились, залегли.

— Мы еще постоим за себя? — повторял Торвинен, стреляя.

Прислушиваясь к выстрелам, Куколкин сказал:

— А ведь это в стороне тылового хранения. Не Матвеев ли и Торвинен действуют там?

— Да, это, видимо, они, — ответил Ларинен.

— Значит, близко схватились, если граната в ход пошла, — произнес Монастырев и тотчас добавил: — Глядите, товарищ сержант, к вам связной командира ползет.

Связной передал сержанту приказ.

— Приготовиться к атаке! — строго проговорил Куколкин, вставая. — Гранаты к бою!

Тотчас все отделение, за ним взвод и вся рота поднялись на ноги и стремительным маршем двинулись вперед.

— За Родину! — громко крикнул Куколкин, увлекая за собой бойцов.

Кто-то крикнул «ура». Со всех сторон подхватили. «Ура» нарастало, смешиваясь с топотом ног, с выстрелами и стонами раненых.

По лесу прокатились крики и топот, — казалось, что и он шел в атаку вместе со всеми.

Монастырев бежал с дисками, нелепо размахивая на бегу длинными руками. Он тоже громко кричал, но Ларинен не мог разобрать его слов.

Вдруг Ларинен услышал стон и увидел, что Монастырев падает. Но останавливаться было нельзя. Вместе с другими бойцами Ларинен бежал вперед…

Наконец все кончилось. Прозвучал последний выстрел. Прогремел последний взрыв. Наступила тишина.

Теперь только ветер шумел, качая верхушки деревьев, да еще слышались чавканье ног по болоту и тихие стоны раненых.

Легкий предутренний туман стелился над землей, обагренной кровью.

Как быстро пролетела ночь! Уже утро. Яркое солнце вновь освещает усталые лица бойцов.

Роты вступают в густой лес, еще недавно занятый противником. Пахнет смолой, гарью, хвоей.

Бойцы несут на носилках раненых.

На передних носилках — Андрей Монастырев. Он силится приподняться и, приподнявшись, спрашивает санинструктора, шагающего рядом:

— Скажите… Жить буду?.. Хочу знать сейчас…

— Не дури, не дури, — ласково говорит санинструктор.

Монастырев оглядывается, видит носилки с Матвеевым. Рядом шагает Ларинен. Он идет медленно, угрюмо опустив голову.

Матвеев лежит бледный, с закрытыми глазами. Вдруг он зашевелился. Ларинен негромко говорит:

— Лежи, лежи, Николай…

Рядом с сержантом Куколкиным идет возбужденный и шумный Торвинен. Он сегодня герой дня. Сам командир роты похвалил его.

Торвинен на все лады рассказывал сержанту о своем столкновении с финнами на болоте.

— Молодец, правильно поступил, — бормотал в ответ Куколкин, — помог нашей атаке…

— Но я тогда не знал, что будет атака! Честное слово, не знал! — твердил Пекка Торвинен, как будто в этом была его вина.

Ларинен, чуть усмехнувшись, посмотрел на Торвинена. Тот шел теперь весело, молодцевато, по-мальчишески встряхивая головой.

Прошел месяц. Продвижение противника на восток было приостановлено. В сообщениях Совинформбюро говорилось, что на Карельском фронте ничего существенного не произошло. Однако у врага был еще перевес в артиллерии, он не жалел снарядов.

С утра начинался обстрел высоты, а днем противник почему-то стрелял по лесному озеру.

Ровно в полдень снаряды начинали глухо рваться в воде, поднимая высоко в воздух пенистые столбы. Столбы эти медленно падали, производя сильный шум, в воздухе повисала радуга, и озеро долго волновалось. На поверхность воды всплывала мертвая рыба. Вечером же снова обстреливалась высота. И так каждый день. Методически, как по часам, в одно и то же время.

Бойцы уже точно знали, в какое время дня можно беспрепятственно ходить между блиндажами и когда и в каких укрытиях следует скрываться от осколков снарядов. Ротные повара тоже знали, когда легче всего можно будет наполнить котлы чистой водой.

На восточном берегу озера возвышались крутые скалы. В часы заката вершины их обагрялись красноватым отблеском солнца.

Мягкие, теплые, осенние сумерки сгущались над скалами, окутывали кусты, вереск и ели. Поднималась луна. Над озером плыли туманы. Высоко в небе выли снаряды и рвались где-то далеко, в лесной чаще, за скалами.

В одну из таких туманных ночей в землянках у самого озера на заседании партийного бюро обсуждалось заявление Вейкко Ларинена о приеме его в партию.

Комиссар полка коротко сказал:

— Он заслужил доверие родины и партии.

— Благодарю, товарищ комиссар, — сказал Ларинен взволнованно. — Поверьте, все, что у меня есть… — Он указал на автомат и прижал руку к груди, почувствовав, как учащенно забилось сердце. — Все, что у меня есть, — принадлежит партии…

Вейкко умолк на мгновение, потом продолжал:

— Я — карел. Из этих мест. Отец мой погиб за эту землю в гражданскую войну. А теперь… Ничего я не успел еще совершить такого, чтобы оправдать ваше доверие, но обещаю… Вместе с вами, с русскими, украинцами, с советскими финнами…

Нарастал гул приближающегося снаряда. Землянка вздрогнула от оглушительного взрыва. С потолка на стол, покрытый газетой, посыпался песок.

Рябой капитан, секретарь партбюро, стал расчищать стол:

— Извините, товарищи.

«Зачем он извиняется?» — подумал Вейкко.

— А кто у вас есть из родных? — спросил один из членов бюро.

— Мать. Двоюродная сестра…

Комиссар прервал:

— Если нужно будет, с ними мы познакомимся после победы. А с Вейкко Лариненом мы уже знакомы, о нем теперь речь. Я — за!

ГЛАВА ВТОРАЯ

Медленно падали крупные хлопья снега.

Еще вчера в лесу было темно даже днем. Силуэты деревьев едва выделялись на фоне темного неба. И бойцы, выходя из землянок, натыкались впотьмах на часовых.

Но сегодня, как это всегда бывает после первого снегопада, в лесу значительно посветлело. Деревья, усыпанные пушистым снегом, в сумерках казались какими-то прозрачными и сказочными. И даже ветер теперь не так уныло шумел в их густых оснеженных вершинах.

На краю болота горели замаскированные костры. Огонь освещал обветренные лица бойцов, закопченные солдатские котелки и винтовки, на штыках которых искрились капельки воды.

Откуда-то издалека с визгом пронесся снаряд и разорвался в болоте. Бойцы, сидевшие у костров, даже не обратили на это внимания.

Вейкко Ларинен, недавно назначенный политруком взвода разведки, подошел к костру.

— А где командир взвода? — спросил он.

— В землянке, — неторопливо ответил один из бойцов.

Ларинен прошел в землянку. Сержант Куколкин, теперь уже командир взвода разведчиков, лежал на нарах, покуривая.

— Присаживайся, — обрадовался Куколкин. — Поговорим о том о сем…

— Нельзя, товарищ сержант, — возразил Ларинен. — Командир полка требует нас немедленно к себе.

Минут десять спустя Ларинен и Куколкин уже стояли перед командиром и внимательно вслушивались в его слова, следя за движением руки, которой он водил по карте.

— Вот тут, на берегу озера Лохкоярви, — указал командир, — расположен саперный батальон противника. Тут штаб батальона… Ваша задача — выяснить силы охранения этого батальона… Пойдете этим маршрутом…

Куколкин и Ларинен склонились над картой.

— Пройдете вот здесь, — продолжал командир, — и внезапным налетом с запада установите численность вражеской группы. Только учтите — дорога к озеру крепко патрулируется финнами.

Перед рассветом взвод достиг дороги, ведущей к озеру. Бойцы залегли в снег.

Снегопад кончился. Небо прояснилось. Начинало морозить. Под мокрую от пота одежду пробирался яростный холодок. Однако бойцы лежали в засаде неподвижно — нельзя было шевелиться, не только курить.

Легкий крик совы — условный сигнал о приближении врага — заставил Ларинена встрепенуться.

По дороге двигался головной дозор лыжного отряда. Впереди шел худой долговязый унтер-офицер. Минутой позже показалось и основное ядро отряда. За ним, несколько отстав, шло тыловое охранение противника.

Финны неторопливо прошли мимо засады и скрылись за поворотом дороги.

Куколкин, утопая в снегу, подполз к Ларинену.

— Ну, как, подсчитал, сколько их там было? — спросил он.

— Подсчитал, да что толку! — пробурчал Ларинен, вздыхая. — Подраться — и то нельзя. Вон какую добычу пропустили мимо!

Торвинен, лежавший рядом, с сожалением вздохнул:

— А хорошо бы подраться сейчас! Ух, согрелись бы!

Но вот из-за вершин поседевших сосен выглянуло солнце и осветило покрытую снегом дорогу.

Теперь время ползло удивительно медленно. Прошло часа четыре, и, наконец, на дороге появился тот же финский отряд. Стало быть, отряд дошел до озера и теперь возвращался той же дорогой. Долговязый унтер-офицер шел сгорбившись, опустив голову. Солдаты казались усталыми и брели медленно, лениво передвигая ноги.

«Пожалуй, не плохо было бы сейчас ударить сзади на эту сонную гвардию, — подумал Вейкко. — Да только Куколкин не пойдет на это».

Куколкин велел взводу подняться. Теперь надо было идти к озеру и там, с западной стороны, напасть на охранение батальона.

Пересекли дорогу, заметая за собой следы еловыми ветками. Пошли сквозь лесную чащу по топкому, еще не замерзшему болоту.

Вновь начался снегопад. Мокрые хлопья снега залепляли глаза и уши. Под ногами хлюпала болотная жижа, и пушистые еловые ветки больно хлестали по лицу. Сгущались ранние сумерки.

Уже должны были показаться небольшое озеро и речушка, но сквозь снег не было видно ни озера, ни реки.

— Не заблудились ли мы? — спросил Куколкин Ларинена, когда они остановились наконец, чтоб свериться по компасу.

— Судя по карте, мы уже подошли к озеру, а где штаб противника, черт его разберет, — ответил Ларинен, озираясь по сторонам.

Взвод двинулся дальше.

— Стой! Кто идет? — крикнул кто-то по-фински.

Окрик раздался совсем близко, но за густой пеленой снега ничего нельзя было разглядеть.

«Ну, начнется сейчас», — подумал Ларинен и спокойно ответил по-фински:

— Свои… И не ори так громко…

— Пароль! — снова крикнул кто-то.

Дальше нельзя было тянуть, и Куколкин скомандовал взводу:

— Ложись!

Разведчики залегли и открыли огонь. Враг ответил короткими очередями справа. И тогда левый боковой дозор разведчиков Торвинена, не встречая сопротивления, стал быстро продвигаться вперед, собираясь с фланга ударить по неприятелю.

Лежа на левом фланге, Ларинен старался уяснить себе боевую обстановку. Пули шли справа, низко над землей, срезая ветки и осыпая снежную пыль. Но установить расположение противника было трудно. Даже своих бойцов не было видно — их близость можно было определить лишь по вспышкам выстрелов и трескотне автоматов.

Вдруг кто-то тронул Вейкко за руку. Это был Куколкин. Он спокойно сказал:

— Прекрати эту никому не нужную пальбу. Дай-ка лучше спички, а то я свои потерял.

Ларинен протянул сержанту коробок, но не успел Куколкин закурить, снова ожесточенно затрещали выстрелы. Теперь стрельба раздавалась сзади, и тыловое охранение сразу же ответило на нее усиленным огнем.

— Что за чертовщина! — удивился Ларинен. — Кажется, они хотят нас окружить.

Куколкин все-таки закурил, вслушиваясь в ход боя. Потом сказал:

— Мы здесь только людей потеряем. Давай прорываться вправо. Возьми нескольких бойцов, прикрывай фланг и помаленьку двигайся за нами.

Когда справа умолкли взрывы ручных гранат и Ларинен понял, что прорыв Куколкину удался, он тоже поднял своих бойцов и вскоре вместе с ними догнал взвод.

Теперь взвод пошел вперед, прочесывая кусты огнем автоматов. Наконец Куколкин остановил бойцов и приказал занять оборону.

Снова поднялась ожесточенная стрельба. Из леса доносились стоны, проклятия и треск ломаемых сучьев.

Наконец огонь стал утихать. И вдруг бойцы услышали шум еще не замерзшего озера. Оно лежало позади них, черное и мрачное, каким бваеыт в осеннюю пору, когда берега его покрыты первым снегом.

Ветер нес с озера сырость и холод.

— А где же Торвинен? — с беспокойством спросил Ларинен.

— Он полз с нами… Все время рядом был… Да разве тут разберешься среди темноты и снега… — отозвались бойцы.

— Ох, уж этот Торвинен! — с досадой произнес Ларинен.

Он подошел к Куколкину, чтобы поговорить с ним о создавшейся обстановке.

— Вот пленного взяли, — сказал сержант. — Да только, кажется, досталось ему крепко.

Бойцы держали под руки пленного финна, который стоял, грузно обвиснув, как куль с овсом. Он был ранен, и кровь струилась по его шинели.

— Спроси его, Ларинен, сколько их здесь! — приказал сержант.

Вейкко подошел ближе к пленному и спросил по-фински:

— Сколько тут вас в охранении?

— Что? — тихо переспросил пленный.

Ларинен повторил свой вопрос, и тогда пленный ответил:

— Полвзвода.

Куколкин крепко выругался, когда Ларинен перевел ответ финна.

— Хорошенькое дело — полвзвода! А мы такую пальбу открыли, словно целый полк перед нами…

— А где расположен штаб саперного батальона? — вновь спросил пленного Ларинен.

— Вон там… за озером…

Теперь картина стала ясной — взвод находился сейчас не на западном, а на восточном берегу озера. Стало быть, перейдя дорогу, не так пошли — взяли курс слишком влево.

— Да ты спроси у пленного, сколько у них людей в батальоне, — торопливо сказал Куколкин.

Ларинен повторил вопрос по-фински, склонившись к пленному, которого бойцы положили теперь на снег. Но пленный ничего не ответил. Вейкко снова повторил вопрос и тряхнул пленного за плечо. Финн молчал. Ларинен нагнулся и поднес зажженную спичку к его лицу — он был мертв.

Взвод двинулся в обратный путь.

Дневальные в землянках давно уже поджидали разведчиков. На нарах толстым слоем были настланы еловые ветви и сено, покрытые плащ-палатками. В полевой кухне беспрерывно поддерживался огонь.

Куколкин и Ларинен зашли в штаб, чтобы доложить о результатах боевой операции, а когда вернулись, бойцы взвода разведки уже крепко спали в своей землянке. Многие из них уснули, не успев даже разуться, и теперь дневальные осторожно снимали с них сапоги и расстегивали пояса. Иные спали с потухшей цигаркой в зубах, а кое-кто уснул, держа в руке недоеденный ломоть хлеба.

Когда Ларинен лег на нары, ему показалось, что землянка закачалась, как качается рыбачья лодка в тихой заводи. Так, бывало, в детстве, закутанный в материнский платок, сладко засыпал Вейкко в лодке.

Ларинен проснулся перед рассветом. Вскочил и торопливо стал обходить спящих в надежде найти среди них Торвинена.

Тот лежал поперек нар в мокрых сапогах и грязной шинели. Увидев его, Ларинен не мог удержаться от улыбки. Ему захотелось разбудить товарища, расспросить, как удалось тому выбраться из леса. Ларинен уже сел на нары, но тут сон снова сморил его, и он так и не успел вымолвить ни слова.

Утром Торвинен, словно оправдываясь, начал свой рассказ:

— Послышалось мне, что кто-то скомандовал: «Вперед!» Я и пополз. А из-за куста, слышу, трещат два автомата. Я швырнул туда ручную гранату, и они сразу утихли. Но тут на меня наскакивает один — и хочет познакомиться. Ну, познакомились. Так и лежит там.

Бойцы недоверчиво смотрели на Торвинена. Ларинен, не принимавший до сих пор участия в разговоре, счел нужным вставить:

— Он у нас отличный физкультурник. В боксерских состязаниях принимал участие…

Торвинен продолжал:

— Отутюжил я его и вижу — один в лесу остался, своих нет никого. Пошел напрямик — не пускают, черти, стреляют. Хотел их обойти, — нет, везде трескотня идет, А гранат у меня нет, и проложить себе путь невозможно. Тогда я пошел к ним в тыл и оттуда чесанул их прямо по затылкам. Ну, крик они подняли страшный и пошли искать меня по лесу. Ищут, ищут, а я в кустах у дерева стою и, куда идти, не знаю…

Куколкин прервал Торвинена:

— Ты же слышал нашу стрельбу? Вот и пошел бы в этом направлении.

— По выстрелам не различишь, кто стреляет, — ответил Торвинен. — А вот по вашим крикам я потом разобрался, где вы, и пошел следом. Но тут опять наткнулся на одного паренька. Этот был грузный, как медведь. Он сам стал меня утюжить…

Торвинен провел ладонью по лбу — лиловый кровоподтек спускался от левой брови к уху, глаз вздулся.

Один из бойцов, засмеявшись, спросил:

— Как же ты позволил так угостить себя?

— Навалился неожиданно, — ответил Торвинен. — Потом-то мы с ним помирились, он раскаялся, извинялся, когда я его привел в штаб полка и сдал дежурному…

Бойцы дружно засмеялись. Но сержант Куколкин неодобрительно сказал:

— Смех тут решительно ни при чем. Боец Торвинен полностью оправдал высокое воинское звание…

Куколкин откашлялся, собираясь сказать еще несколько веских слов по этому поводу, но тут пришел посыльный из штаба и вызвал сержанта и Ларинена к комиссару полка.

Комиссар был явно недоволен разведчиками. Сухо поздоровавшись, он закурил, не глядя на Ларинена и сержанта.

— Теперь мне все ясно, — сказал он. — Из-за вашей беспечности вы сбились с маршрута и пошли туда, куда вовсе не надо было идти. Просто лень было взглянуть на карту…

Сержант Куколкин стал рассказывать о ночной схватке в лесу, но, чем подробней рассказывал он, тем мрачней становился комиссар.

— Вот видите, — сказал он, когда сержант закончил рассказ, — мы зря понадеялись на вас. Мы доверили вам и Ларинену командовать отдельным взводом разведки. А вы что? В первом же походе в лесу заблудились. Людей потеряли и задание не выполнили. Еще хорошо, что вас всех не потопили в озере… То, что вернулся Торвинен, — это его собственная заслуга.

Он укоризненно поглядел на Ларинена и проговорил, четко разделяя слова:

— А вы, товарищ политрук, не сумели наладить во взводе должной дисциплины! Отсюда все беды! — И, снова обратившись к сержанту, добавил: — Объявите бойцу Торвинену благодарность командования полка за проявленные им в бою смелость и находчивость.

Комиссар прошелся по землянке и, круто повернувшись, сказал:

— Можете идти.

Ларинену совестно было возвращаться в свою землянку, откуда доносились теперь звуки баяна и веселый смех. Он присел на поваленный ствол дерева, закурил.

Куколкин тоже закурил и усмехнулся, увидев хмурое лицо Ларинена:

— Обижаться, вообще говоря, нечего…

— Я не обижаюсь, — ответил Вейкко, — а вот выводы приходится сделать. Плохо воюю. Комиссар прав. Рано меня в политруки выдвинули.

— Нет, я вижу, ты все-таки обижаешься. Это потому, что нашего комиссара не знаешь. Кого он бранит от всего сердца, значит, за такого человека он держится. А кого не любит — лишь холодно посмотрит и ничего ему не скажет. А вообще-то он, конечно, прав. Задания своего мы не выполнили. Накривуляли так, что малому ребенку совестно в глаза посмотреть.

Куколкин вынул из кармана осколок зеркала и, посмотрев на свое лицо, сказал:

— Бриться надо, милый человек, вот что. Вид неважный.

С начала снегопада прошло всего три недели, но снега в лесу было уже по колено. Стоял крепкий мороз. По ночам гулко трещал лед на лесных озерах.

Взвод сержанта Куколкина снова шел на задание.

Толстый иней покрывал ветви деревьев. Иней был на бровях и усах бойцов. Ледяные сосульки висели на капюшонах маскировочных халатов.

Три недели учебы не прошли даром. В прошлый раз этот же взвод неуверенно и медленно пробивался сквозь лесную чащу. Теперь бойцы легко скользили на лыжах, давая им полную волю под гору. И в этом стремительном беге не одному бойцу приходило желание обернуться и крикнуть что-нибудь озорное, веселое мчащемуся за ним товарищу.

Под вечер отряд достиг знакомой дороги к озеру. Солнце быстро садилось за лес. На морозном небе зажигались одиночные звезды. Звезд появлялось все больше и больше, и вскоре на небе отчетливо выступил Млечный путь. Холодно светил молодой месяц, скупо освещая лесную дорогу.

Куколкин шел впереди, точно придерживаясь намеченного маршрута. За ним шли Ларинен и Торвинен, недавно назначенный командиром отделения.

Болото осталось слева. Бойцы достигли поросшей соснячком высоты и заняли здесь оборону.

Отделение Торвинена стало спускаться к озеру Лохкоярви — надлежало как можно ближе подобраться к охранению неприятельского саперного батальона.

Почти у самого озера разведчики заметили скрытые деревьями землянки и небольшой деревянный барак. Возле землянок ходил часовой.

Торвинен считал теперь своим неоспоримым правом выбрать место для засады по собственному усмотрению. Густой кустарник, к которому он подвел свое отделение, был, по его мнению, наиболее подходящим местом для этой цели. Ларинен одобрил позицию.

Бойцы залегли в снегу. Началось томительное ожидание.

В тишине леса слышно было только потрескивание деревьев да поскрипыванье снега под ногами часового.

Часа через два сменился караул. Новый часовой был флегматичный человек — он подолгу стоял не двигаясь и, казалось, разглядывал звезды. Потом, словно вспомнив о холоде, спохватывался и начинал дико подпрыгивать на месте, подплясывать и размахивать руками. Затем снова забывался и уныло глядел в небо.

Слева донесся шорох скользящих лыж. Небольшой отряд финнов возвращался, по-видимому, из далекого похода. Солдаты шли коротким шагом, лениво отталкиваясь палками.

— Стой! Пароль! — крикнул часовой, заметив лыжников.

— Затвор! — последовал ответ, и лыжники скрылись за поворотом пути.

Первая часть задания была выполнена — пароль стал известен разведчикам. Теперь следовало приступить к операции.

Вот часовой перестал разглядывать небо и принялся прыгать и размахивать руками, желая согреться. И тогда бойцы Торвинена бесшумно отползли от кустов и скрылись за ближайшими деревьями. Там, встав на лыжи, спокойным шагом направились прямо на часового.

— Пароль! — тревожно крикнул часовой.

Ларинен небрежно ответил по-фински:

— Затвор.

— Какого подразделения? — с еще большей тревогой спросил часовой у незнакомых людей в белых маскхалатах.

— Не ваше дело!

— Но все-таки? — сказал часовой, всматриваясь в идущих.

— Часовому не положено разговаривать на посту! — прикрикнул Ларинен.

Пытаясь опознать кого-нибудь из лыжников, флегматичный финн стал приближаться к бойцам, но тут Торвинен, подавшись вперед, коротким и ловким ударом свалил его. Все было кончено в несколько секунд, без малейшего шума. Куколкин отдал приказ выступить всему взводу. Через две минуты разведчики достигли уже поляны перед землянками и бараком.

Казалось, все могучие и тайные силы, что скрывались в дисках автоматов, вырвались теперь наружу. Еще недавно безмолвный лес наполнился грохотом выстрелов и визгом пуль.

Финны яростно отстреливались из окон барака. Но бойцы Торвинена ворвались в барак со стороны озера. Частые взрывы ручных гранат на некоторое время приглушили треск автоматов. Из барака повалил дым. Вскоре в одном из его окон появилось закопченное лицо Торвинена.

— Здесь все в порядке! — крикнул он.

Между тем бой не утихал. Финны открыли огонь по бараку из соседней землянки.

— Гранаты давай! — крикнул Вейкко.

Но кто-то опередил его приказ — тяжелый взрыв потряс всю землянку. Ларинен вместе с бойцами тотчас ворвались в нее. Сквозь пыль и пороховой дым ничего нельзя было разобрать. Какие-то бутылки катались под ногами бойцов, в углу кто-то стонал и хрипел.

Ларинен направил свой автомат в угол землянки.

— Не трать патронов, товарищ политрук! — крикнул Торвинен, вбежавший в землянку. — Они уже не встанут. Гляди — вино пили, ужинали. Не ждали нас.

И в других землянках схватка продолжалась недолго. Барак горел. Пламя подымалось высоко, разбрасывая яркие искры в темное звездное небо. Стрельба утихла.

Бойцы собирали трофейное оружие. Три «языка», крепко связанные по рукам и ногам, лежали у крайней землянки.

— Ну, кажется, все, — усмехаясь, сказал Куколкин. — Теперь никто не скажет, что мы зря по лесу прошлись. Кое-что сделали, товарищ политрук, а? — Куколкин весело подмигнул: — Привыкаем понемногу воевать по всем правилам. Ну, а теперь скорее домой…

Приближалась весна. Воронки от снарядов наполнились водой. Из-под снега то тут, то там выступали цинковые, насквозь простреленные патронные ящики и разбитые снарядами повозки. На месте сгоревшего дома торчали обуглившиеся бревна и черные от копоти и огня камни.

У этих печальных руин кончались траншеи. Здесь, укрытый бревнами, стоял пулемет, нацеленный на высотку, где были финны.

Куколкин и Ларинен сидели на досках, устланных соломой. Греясь под мягкими лучами весеннего солнца, друзья безмолвно наслаждались тишиной и покоем.

— Помнишь Матвеева? — спросил вдруг Ларинен. — Вчера открытку от него получил. Уже выписался из госпиталя и теперь на военных курсах. В лейтенанты выйдет.

— Это он правильно сделал. Дельный будет командир.

— Из таких толк выходит. Конечно, он еще суетлив немного, но…

Где-то вдали, за перелеском, раздалась автоматная очередь. Куколкин и Ларинен насторожились.

— А ведь это в той стороне, куда Торвинен пошел, — с тревогой заметил сержант.

Однако выстрелов больше не было.

Торвинен лежал в снегу возле ели и, раздвинув густые ветви, смотрел на вражескую высотку.

— Ну и дисциплина у них, — ворчал он. — Уже давно должны сменить часового, а он все еще торчит на своем месте. Тоже вояки называются!

Трое бойцов плотно прижимались к снегу рядом с Торвиненом. Они тоже пристально следили за часовым.

Наконец вдали показалась смена. Финны шли по ходу сообщения, и часовой, не дожидаясь, пока его место займет другой солдат, направился навстречу смене.

Воспользовавшись моментом, Торвинен быстро пополз вперед под прикрытием деревьев и кустарников. Бойцы ползли за ним так же бесшумно и быстро.

Теперь до часового оставалось не более пятнадцати шагов. Открытую полянку нужно было преодолеть молниеносным рывком.

Торвинен долго следил за часовым, выжидая удобного момента. Но вот за спиной, из глубины тыла, раздался приглушенный артиллерийский выстрел, и снаряд, просвистев над головой, разорвался во вражеском окопе, шагах в десяти от часового.

Часовой стремительно бросился на землю и уткнулся лицом в снег. И в ту же минуту на него навалились бойцы Торвинена.

Очевидно, думая, что снаряд засыпал его землей, часовой застонал и еще глубже зарылся головой в снег. Бойцы поспешно скрутили ему руки и заткнули платком рот. Увидев бойцов, финн задрожал и замотал головой, словно моля о пощаде.

— Не бойся, будешь жить, только не дури, — прошептал ему Торвинен по-фински.

Бойцы и пленный поползли назад от окопа. Быстрее всех полз пленный, опасаясь тревоги со стороны своих. И действительно, там его хватились, финны закричали, затараторили. Несколько солдат, выскочив из окопа, бросились в погоню. Они не стреляли, боясь, видимо, убить своего.

Момент наступил серьезный. Торвинен, наскоро пристроившись у вывороченной с корнем ели, крикнул бойцам:

— Доставить пленного в полк! Идите… Я приказываю…

Увидев, что бойцы мнутся, не решаясь оставить его одного, Торвинен повторил приказ:

— Выполняйте… Я — старший!

Он нажал на спусковой крючок автомата и сквозь дым увидел, что финны в нерешительности залегли за кустами.

Шли минуты. Торвинен, стреляя, начал отползать назад. Но тут что-то зашумело, запело над самым ухом. Яркое пламя ослепило его, ему показалось, что ближние ели закачались и стали падать.

Граната разорвалась, и тотчас наступила тишина. В этой безмолвной тишине Торвинен не услышал ураганного огня, открытого по врагу взводом разведки. Он не увидел, как Ларинен и Куколкин склонились над ним. Не почувствовал, как Куколкин поднял его на руки, словно ребенка, и понес к своим. И не слышал слов старого сержанта, который сказал подбежавшим санитарам:

— Я сам понесу его. Он в помощи уже не нуждается.

Весна не сразу вступила в свои права. На дворе снова разбушевалась метель. Ветер выл и стучал в трубе железной печурки. В ответ ему сухие смолистые дрова весело гудели за дырявой заслонкой. Где-то далеко прогремел одинокий разрыв орудийного снаряда.

Сегодня Куколкин и Ларинен последний вечер проводят вместе. Завтра утром Вейкко покидает фронт — его отправляют на краткосрочные курсы.

Что их ждет впереди? Вряд ли Вейкко встретится со старым сержантом. Вряд ли военные пути сведут их снова вместе.

Куколкин разлил вино по кружкам.

— Выпьем, Вейкко! За тебя! За встречу!

Помолчали, прислушиваясь к завыванию ветра. Куколкин спросил:

— Ну вот, допустим, кончится война… Ты поедешь к своим друзьям в Петрозаводск?

— Нет, они теперь не в Петрозаводске, — ответил Ларинен. — Муж Тамары еще перед самой войной получил назначение в город Сердогольск. Он теперь там главным инженером на заводе.

Вейкко подошел к двери и поплотнее прикрыл ее. За дверью бушевала метель. В трубе печурки завывал ветер. И где-то далеко в темноте рвались снаряды.

ГЛАВА ТРЕТЬЯ

Немцы стремительно продвигались к Сердогольску, как клещами, охватывая его с двух сторон.

Все отчетливей становилось громыханье орудий. В городском парке дымили полевые кухни. С заводских железнодорожных путей днем и ночью доносились гудки паровозов, стук и скрежет вагонов. По улицам на восток мчались грузовые машины с женщинами, детьми, корзинами, узлами.

Утром Тамару Николаевну Торопову вызвали на железнодорожную станцию, расположенную в девятнадцати километрах от города. Там после воздушной бомбежки было немало жертв, требовались хирурги.

Почти двое суток Тамара Николаевна провела на станции. На обратном пути она торопила шофера, умоляла ехать побыстрей.

Грохот обстрела усиливался с каждой минутой. Теперь снаряды рвались уже в самом городе.

Торопова поспешила в больницу, но палаты были пусты — эвакуация больных закончилась еще ночью.

В горздравотделе она нашла записку от мужа. Записка была написана торопливым почерком.

«Тамара, — писал он, — я еду в эшелоне со станками нашего завода. Не смог дождаться тебя. Еду вместе с Лидой. Когда вернешься в город, сразу же беги на завод. Там найди шофера Федора — он тебя подвезет к самому эшелону. Спеши! Валентин».

Почти бегом Торопова направилась к заводу, на ходу вновь и вновь перечитывая записку. Но еще издали она увидела, что завод горит.

Она подбежала к воротам и остановилась, не зная, что предпринять. Завод был охвачен огнем, но никто не тушил пожара. Бурное пламя высоко поднималось в туманное, серое небо. Над корпусами выли снаряды и рвались где-то далеко позади.

Тогда Тамара Николаевна побрела домой. Едкий дым и пыль застилали улицы. Тяжелые взрывы потрясали дома. Но она, казалось, ничего не замечала вокруг. Мучительно сверлила мысль: «Машины нет, завода больше нет, мои уехали…»

Тамара подошла к своему дому и стала медленно подниматься по лестнице. Подошла к дверям квартиры. Остановилась в нерешительности. В самом деле, зачем ей теперь идти домой? Дома никого нет… Но тут новый и совсем близкий взрыв потряс дом.

— Мама! Мамочка… — услышала она в эту же минуту.

Тамара рванула дверь и вбежала в комнату. Забившись в угол и закрыв лицо руками, сидела ее Лида, оглушенная взрывом.

Мать подбежала к дочери, крепко прижала ее к груди, не находя в себе сил спросить, почему Лида здесь, почему не в эшелоне, не с отцом.

Плача, Лида заговорила:

— Ну вот, я знала, что ты домой придешь… Я не хотела без тебя ехать…

— А папа где? — тихо спросила Тамара.

— Папа посадил меня в вагон вместе с какой-то тетенькой и сказал, что сам он пойдет в другой вагон, где станки. Но мне стало страшно, что тебя нет. Я вышла из вагона и пошла искать папу, чтоб вместе с ним поехать за тобой. А тут поезд пошел, и я осталась. Побежала домой. И вот жду тебя…

Тамара молча поцеловала дочь. А та спросила:

— Мы сейчас поедем? Да?

Мать вздрогнула от этого вопроса и словно про себя проговорила:

— Машины нет… Завода нет… Ничего больше нет…

Снова совсем близко раздался ужасающий взрыв. Показалось, что дом покачнулся. В столовой упал буфет. Со звоном разбилась посуда. Ветер рванулся в разбитые окна, и шторы зловеще заколыхались.

Тамара села на диван и, прижав к себе Лидию, беспомощно посмотрела по сторонам. Неужели это конец? Неужели кончилась жизнь, и так нелепо, из-за того, что ушел эшелон? Но, может быть, есть еще другие поезда? Может быть, лучше пойти на вокзал и ждать там? Да, конечно, она должна так сделать, должна спасти своего ребенка.

Схватив чемодан, Тамара стала укладывать в него вещи и сказала дочери:

— Сейчас пойдем на вокзал…

Снова взрыв, и такой оглушительный, что Лида прижалась к матери и заплакала, Тамара подошла к разбитому окну. Кругом горели дома, по улице бежали какие-то люди. Взрывы громыхали везде.

Нет, видимо, нельзя идти. Не пройти девятнадцать километров сквозь эту стрельбу и пожары. Вряд ли они встретят какую-нибудь машину, которая довезет их до станции.

Тамара Николаевна снова опустилась на диван. Лида сказала матери:

— Давай я вместо тебя буду укладывать вещи. Только я хочу взять вот этот альбом. Мне жаль оставить его фашистам.

Мать машинально стала перелистывать семейный альбом. Вот карточка — ей здесь восемнадцать лет. Вот она и Валентин в первый день их свадьбы. Лидочка — голый пухленький ребенок на белом покрывале. Дом, в котором они жили в Петрозаводске.

— А вот дядя Вейкко, — засмеялась Лида. — Какой он смешной…

— Почему смешной? Он очень хороший, — сказала Тамара Николаевна и закрыла альбом. Потом снова открыла альбом и, взглянув на фотографию Вейкко, не могла не улыбнуться. Она всегда видела его именно таким, как на этой карточке, — застенчивым, сконфуженным и немного угрюмым. Вспомнилась вдруг первая встреча с Вейкко, когда он был совсем юным студентом. Смущаясь, он сказал: «Я видел вас вчера утром. Вы шли в магазин с большой черной сумкой…» Вот, кажется, все, что он тогда сказал ей — веселой молоденькой девушке. Вскоре она вышла замуж. Вейкко, узнав, что она выходит замуж, ничего не сказал ей. Просидел у нее час, слушая ее болтовню. И только, уходя, спросил: «Так, значит, ты его любишь?»

В его вопросе было какое-то удивление и, может быть, даже горечь.

Он часто навещал их в Петрозаводске. Скупо рассказывал о своей жизни. Недолго ему пришлось работать агрономом. Стал журналистом, все путешествовал по районам, потом осел собкором в родных местах. Каждый раз, приезжая в город, обязательно заходил к ним. Бывало, придет, уткнется в книжный шкаф и что-то бормочет, перелистывая книги. С появлением Лидочки Вейкко заметно оживился. Лида «скакала» по комнатам на его плечах, смеясь и визжа, дергала дядю Вейкко за уши.

Как невозвратимо далеко остались те времена.

— Мама, а где сейчас дядя Вейкко? — спросила Лида.

— Не знаю, девочка, — ответила мать. — Вероятно, на фронте.

Порывшись в своих вещах, Лида достала большую куклу.

— Пожалуй, я возьму с собой мою Галю.

— Ты уже не маленькая, — возразила мать. — Тебе тринадцать лет. Идем, идем скорей. Быть может, доберемся до станции.

Дом снова затрещал, зашатался. Входная дверь с грохотом сорвалась с петель. Тамара Николаевна схватила чемодан и, держа Лиду за руку, выбежала на улицу.

Смеркалось. Но, может быть, это были вовсе не сумерки, а тучи пыли и дыма, стелившиеся над землей. Напротив горел дом, и языки пламени вырывались из окон и дверей.

Возле бомбоубежища Тамару Николаевну кто-то окликнул. Молодая женщина в распахнутом пальто подбежала к ней и, схватив ее за руку, торопливо заговорила:

— Тамара Николаевна, скорей идемте! Вы ведь врач…

Спотыкаясь о камни и бревна, она увлекла Торопову к полуобвалившемуся дому, откуда доносились стоны и крики.

— Иди со мной, не бойся, — сказала Тамара дочери и взяла ее за руку.

Поднялись по доскам и через темные коридоры дошли до разрушенной комнаты. На полу лежала пожилая женщина, придавленная грудой кирпича.

Торопова склонилась к ней, но тут вспомнила, что она не взяла с собой сумку, в которой были ее медикаменты. Лида шепнула матери:

— Я сейчас принесу тебе сумку!

Но мать не слышала этих слов, потому что снова склонилась к раненой женщине, пытаясь прощупать ее пульс. Женщина крепко сжала руку врача. Тело ее судорожно подергивалось. Но вдруг она как-то сразу успокоилась, утихла.

Тамара высвободила свою руку, сказав:

— Ей не нужна больше помощь… — и, оглянувшись воскликнула: — А где же Лида?

Лида добежала до своего дома и поднялась в квартиру. Там все теперь было повалено и разрушено. В стене отцовского кабинета зияла огромная дыра, сквозь которую виднелось небо, окрашенное заревом.

В углу столовой Лида нашла кожаную сумку матери. Нужно было спешить. За окнами громыхало, дом содрогался. Лида побежала вниз по лестнице, перепрыгивая через ступеньки.

Выбежала на улицу, но на углу остановилась. Совсем близко послышался вой снаряда. Лида уже знала, что это значит! Прижавшись к стене, она переждала несколько секунд, затаив дыхание. Раздался оглушительный треск, и Лида увидела, как массивная стена каменного дома медленно наклонилась и с грохотом рухнула на мостовую.

Лида в ужасе бросилась обратно… Но тотчас и впереди раздался такой же грохот. Отовсюду летели камни, звенело стекло. Страшный скрежет разорвал воздух. Лида закрыла глаза и почувствовала, что падает…

Ей показалось, что чьи-то сильные руки схватили ее и подняли в воздух. Она открыла глаза — какой-то молодой военный в форме курсанта нес ее через улицу. Лида пробовала высвободиться, но военный не выпускал ее из своих рук.

Потом он поставил ее на ноги и спросил:

— Где твой дом, девочка?

— Он горит, — ответила Лида.

— Куда же ты шла?

— Я шла к маме. Несла ей сумку. Моя мама врач — Тамара Николаевна Торопова. Она тут, в каком-то доме…

«Тамара Николаевна? Врач? Но, может быть, это только совпадение?»

Посмотрев на Лиду, военный спросил:

— Твоя мама жила в Петрозаводске?

— Да…

— А ты дядю Вейкко знаешь?

— Да, да, знаю, — улыбнулась Лида. В толпе бежавших по улице людей Лида вдруг увидела свою мать.

— Мама, мамочка! — закричала она.

Военный снова подхватил Лиду на руки и побежал навстречу Тамаре Николаевне.

— Тамара Николаевна, — сказал он, — принимайте свою дочь.

Обняв Лиду, Тамара спросила военного:

— Вы разве знаете меня?

— Я знаю вашего знакомого Ларинена. Мы вместе с ним воевали в Карелии. Я — Николай Матвеев.

— Ах, вы вместе с Вейкко были на фронте? Где же он сейчас? Что с ним?

— Он там остался. А я был ранен. Провалялся в госпитале несколько месяцев. Потом — на курсы отправили. И вот я здесь, в этом городе, уже пятую неделю. Однако пройдемте в бомбоубежище. Здесь небезопасно стоять.

Тамара, Лида и Матвеев спустились в подвал.

— А где ваш муж? — спросил Матвеев. — И почему вы здесь, не уехали?

— Муж уехал, — с трудом проговорила Тамара. — Он уехал с заводом, а я замешкалась и вот осталась с Лидой…

— Как же вы теперь?

— Не знаю…

— Тогда вот что… — Матвеев задумался: — В пять утра мы… В общем, приходите на станцию. Я буду вас ждать там.

Он вырвал из блокнота листок бумаги и быстро написал несколько слов.

— Это на всякий случай, чтобы вас пропустили к коменданту… Мне надо идти… Прощайте… До утра…

— Прощайте… Мы с Лидой сейчас же пойдем на вокзал.

Матвеев ушел. Тамара опустилась на лавку. Лида, уткнув лицо в ее колени, задремала. Жаль было тревожить девочку после стольких волнений. Тамара подумала о муже. В каком смятении он, вероятно, сейчас. «Бедный Валентин. Мог ли он думать, что мы расстанемся? И вот это случилось…»

Однако надо было идти. Мать и дочь вышли на улицу и медленно побрели в сторону вокзала.

Кругом было подозрительно тихо. Стрельба совсем прекратилась. Но до вокзала им не пришлось дойти, не пришлось разыскивать Матвеева.

Через два часа немцы захватили пылающий город. Сначала пришли танки. Потом мотоциклисты. Потом пехота.

Дорога то извивалась среди леса, то шла по голым истоптанным полям. Сырой, холодный ветер бил в лицо. Мрачное, темное небо повисло над землей.

По дорожной грязи тянулась бесконечной длины колонна — женщины, старики и дети под конвоем эсэсовцев. Люди с трудом волочили ноги. Матери несли детей, укутанных в платки. Дети плакали, стонали.

Тамара Николаевна несла чемодан и сумку с медикаментами. Рядом, закусив губу, плелась Лидия. Девочка устала, измучилась. Если б не было рядом матери, она легла бы вот здесь на дороге и не сделала больше ни шагу. Поглядывая на мать, она старалась не отставать.

Впереди них шел пожилой крестьянин в зимней ватной шапке с наушниками. Это был крепкий приземистый старик с круглой седой бородой. Он часто оборачивался, собираясь, видимо, что-то сказать Тамаре Николаевне, однако молчал.

Начальник конвоя, ехавший верхом, остановился и крикнул:

— Привал!

— Отдохнем, стало быть, — добродушно произнес старик с круглой бородой. Он присел у обочины и, порывшись в своем мешке, достал ломоть хлеба. Разломив его на две части, он предложил Тамаре, которая села рядом: — Не желаете ли закусить?

— Нет, нет, спасибо, у нас есть хлеб, — поблагодарила Тамара. — А вот пить ужасно хочется.

— Да, с водой плохо — не дают кровопийцы, — пожаловался старик и принялся за еду.

Снова конвойный что-то повелительно крикнул. Люди тотчас встали и опять побрели по грязной дороге.

Старик предложил Тороповой:

— Вот что, гражданочка, дайте я понесу ваш чемодан.

— Да вам самому не легко нести свой мешок, — возразила она. Но старик чуть не силой взял у нее чемодан и понес его, шутливо приговаривая:

— Это разве ноша? Бывало, пять пудов на плечи брал — и хоть бы что. А это вроде воздуха, несу — не чувствую. Мы, Шабалины, к тяжести привычные…

Некоторое время Шабалин молча нес чемодан, потом сказал:

— Ведь идти-то очень далеко. Эти места я прекрасно знаю. До станции километров семьдесят будет.

— Мамочка, а потом мы поедем, когда дойдем до станции? — спросила Лида.

— Не знаю, девочка, ничего не знаю. Вероятно, поедем.

— А куда? Что там будет? — с тревогой спрашивала Лида.

Старик Шабалин строго посмотрел на Лиду:

— А ты, девочка, не думай, что будет потом. Что-нибудь да будет. — И, обернувшись к Тамаре Николаевне, он добавил тем же строгим тоном: — Всегда надо надеяться. А заранее думать о плохом — этак лучше на свете не жить.

Стемнело. Заночевали прямо в поле. Спали несколько часов, прижавшись друг к другу. Было мучительно холодно, сыро.

Утро не принесло облегчения. Небо было такое же серое, сырое. Так же уныло двигалась колонна, так же плакали дети, и та же разбитая грязная дорога лежала под ногами.

Тамара пыталась взять свой чемодан у Шабалина, но старик не отдал, решительно заявив:

— Для меня это не ноша, а вам затруднительно. Вы что, артистка?

— Нет, — ответила Тамара Николаевна. — Я врач.

Шабалин чуть усмехнулся.

— Никогда не болел, — сказал он. — И поэтому впервые около врача нахожусь.

— Неужели никогда не болели? — спросила Тамара.

— Один только раз в детстве упал с рябины и вывихнул себе руку. А других болезней за всю жизнь не имел.

Старик помолчал, потом сказал:

— Я думаю, вот отчего я здоровый бываю — дух во мне крепкий, горю не поддаюсь. Думаю лишь о хорошем, а не о плохом.

— Но ведь и плохого иной раз много бывает.

— Вот тогда и надо думать о хорошем, а не о плохом.

— Думать мало, надо бороться с плохим.

— Допустим, бороться, но не плакаться. Другие мечутся, плачут, ждут, что им еще хуже будет. А я заметил, что плохое всегда уходит, а хорошее остается.

Тамара Николаевна с горечью спросила:

— Ну, а вот сейчас как же? Ведь впереди ничего нет, только ужасное, унизительное, плохое…

— Впереди — освобождение, — сказал старик. — Обязательно освободимся…

Тамара Николаевна не могла не улыбнуться уверенности старика. Она сама верила, что освобождение обязательно придет, но когда? И сердце ее мучительно сжалось, когда она взглянула на Лидочку.

Наконец дошли до станции. Здесь было суше, чем на дороге. Конвойные разрешили людям расположиться на деревянной платформе.

— Вот и улучшилось наше положение, — пошутил Шабалин, когда Тамара почти без сил опустилась на ступеньки платформы.

К вечеру прибыл длинный товарный состав. Людей стали грузить в теплушки.

Шабалин и Тороповы попали в разные вагоны. Он передал Тамаре ее чемодан и сказал:

— В будущем тоже понесу, если потребуется.

Тамара молча пожала ему руку.

С грохотом закрылись двери теплушек, и поезд тронулся.

В вагоне было темно и тесно. Трудно было пошевелиться, чтоб не задеть соседа.

Люди молчали. Это тягостное молчание прерывалось лишь плачем детей и тихим шепотом матерей, успокаивающих своих малышей.

Порой стук колес прекращался. Потом вагон снова дергался. Лида спала, положив голову на колени матери. Но Тамара не могла заснуть ни на минуту в эту первую ночь пути.

Ползли томительные часы. Сквозь щели стенок стал проглядывать свет. Люди, просыпаясь, разговаривали шепотом. Каждый думал — куда везут, что впереди?

Послышался сердитый скрежет тормозов, и поезд остановился. С визгом откатилась дверь теплушки. Конвойный поставил на пол ведро с похлебкой и тотчас закрыл дверь. Кто-то сказал:

— Вот и немецкий суп — баланда!

Шли томительные однообразные дни. Сколько прошло этих дней, никто не считал.

Наконец поезд остановился. Всем велели выйти из вагонов.

Поезд стоял на какой-то маленькой станции. Название ее было написано на незнакомом языке.

За станцией возвышалась мрачная высокая гора с черными ущельями. А по другую сторону станционных путей лежало маленькое поле.

За полем пенилась узкая и быстрая река. Дальше снова возвышались горы, на склонах которых ютились белые каменные домики.

Нет, это была не родная земля!

Кто-то сказал, указав на реку:

— Я знаю, где мы. Это река Тисса…

— Какая река?

— Тисса. Приток Дуная. Значит, мы — в полосе Карпат.

Люди с мрачным равнодушием смотрели на реку и горы.

Старик Шабалин, поеживаясь, подошел к Тамаре Николаевне. Долгий путь, видимо, измучил и его.

Отсюда начиналась другая — узкая — колея и предстояла пересадка в другие вагоны, которые были немного короче и ниже.

Тяжело вздохнув, Тамара сказала:

— В последний раз хоть взглянуть на наши вагоны. Ведь они вернутся в Россию…

— Почему в последний раз? — проговорил Шабалин. — Еще сколько насмотримся на эти вагоны, когда вернемся домой…

Он взял из рук Тамары чемодан и помог ей и Лиде забраться в вагон.

Прошло еще несколько дней, и эшелон остановился на станции среди высоких гор.

От вокзала шла ровная аккуратная улица с белыми двухэтажными каменными домами одинаковой величины и архитектуры.

Людей повели за город, в поле, и там всех выстроили. Низкорослый толстый офицер с помощью переводчика стал выкрикивать фамилии прибывших. Лицо его багровело, и он, размахивая списком, бранился, когда названный не откликался. Но старшие по вагонам отвечали:

«Умер в пути…» И офицер, успокаиваясь, делал отметку в списке.

К полудню стали подъезжать маленькие легковые автомашины. Офицеры, дамы и какие-то мужчины в штатском приехали за «товаром» — рабочими руками для своего хозяйства.

Презрительно щурясь, «хозяева» осматривали людей, привезенных в поезде. Некоторые ощупывали мускулы или повелительно кричали:

— Зубы покажи!

Тамара Николаевна с ужасом ожидала своей очереди. Но тут низкорослый офицер махнул рукой переводчику, и тот крикнул людям, которых еще не осмотрели:

— Русские интеллигенты, десять шагов вперед ма-арш!

Вместе с другими Тамара Николаевна вышла вперед. Офицер мельком оглядев подошедших, начал неторопливо говорить. Переводчик, подобострастно поглядывая на офицера, переводил каждую фразу:

— В России вы были интеллигентами, здесь нет! Здесь нам не нужны учителя и врачи. Здесь нам нужны пильщики дров. Нужны прачки, садовники, скотницы, подрывники на шахтах. Мы научим вас этим профессиям. Кто не поймет этого, будет отправлен в концлагерь. Понятно вам это? Упрямых будем пристреливать. А тем, кто захочет работать, дадим пищу, и они смогут жить… Надеюсь, вы поняли, что сказано вам? Фюреру нужны послушные работники…

Тамара Николаевна слушала эти слова, опустив голову. Ветер бил ей в лицо, развевая волосы. Редкие, крупные капли дождя падали на бледные щеки.

«Вот оно, начинается, — думала она. — Начинается черное, страшное испытание…»

ГЛАВА ЧЕТВЕРТАЯ

Зайков обедал, когда Матвеев вошел в землянку.

— Товарищ капитан, младший лейтенант Матвеев прибыл в ваше распоряжение! — четко доложил вошедший и остался в положении «смирно», как этому обучали его на курсах.

От прежнего штатского облика Матвеева почти ничего не осталось. Порывистость в движениях и суетливость исчезли. Теперь это был подтянутый, стройный офицер с отличной выправкой.

Зайков молча поглядел на Матвеева.

В землянке было тихо и чисто. Казалось, каждое бревно, каждая доска пола вымыты с мылом. Простенькая койка аккуратно убрана. Расставленные вокруг стола стулья, висевшая на гвозде полевая сумка и книги на небольшом столике — все это находилось в образцовом порядке.

Капитан спросил Матвеева:

— Вы раньше командовали взводом?

— Никак нет, товарищ капитан. Я прямо с курсов.

— Уж эти курсы! — отмахнулся Зайков. — Я предпочитаю фронтовую учебу. Особенно в саперном деле…

Матвеев хотел сказать, что он был и на фронте, но промолчал.

— Ну ладно, посмотрим, — сказал Зайков. — Идите во вторую роту. Там примете второй взвод.

Матвеев повернулся было к выходу, но в это время в землянку вошел полноватый, невысокого роста капитан.

Зайков сказал вошедшему, указывая глазами на Матвеева:

— Познакомьтесь, товарищ комиссар. Прислали нам с курсов…

Комиссар приветливо подал руку Матвееву и попросил его сесть.

— Отлично, отлично, — заговорил он оживленно. — У нас во второй роте как раз нет командира взвода. Вовремя прибыли… Ну-те, расскажите — кто вы такой, где служили…

— Я предпочитаю знакомиться с людьми в бою, — проговорил Зайков, не желая, видимо, выслушивать анкетные сведения.

Комиссар, улыбнувшись, сказал:

— В таком случае мы после поговорим. Примите пока взвод, а для беседы найдем время. До вас командовал взводом сержант Карху. Неплохой командир, но уж очень медлительный. Правда, его медлительность несколько уравновешивал своей пылкостью младший сержант Бондарев. Вот этот сержант, доложу я вам…

Зайков, перебив комиссара, умоляюще попросил:

— Хватит вам, комиссар, об этом Бондареве. Вы прямо помешались на нем. А он — ничего особенного. Смелый, правда, но никакой дисциплины…

Зайков обернулся к Матвееву:

— Можете идти!

Отыскав землянку второго взвода, Матвеев вошел в просторное и чистое помещение. Огромный сержант Карху поднялся навстречу новому начальнику.

После краткого рапорта сержант Карху протянул Матвееву свою большую шершавую руку, руку лесоруба. Матвеев с любопытством смотрел на сержанта. Должно быть, в хозяйственном взводе немало ломали голову над тем, как одеть этого огромного человека. Гимнастерка была ему чуть пониже пояса и из рукавов торчали длинные руки, обросшие светлыми волосами.

— Вы откуда сами? — спросил Матвеев.

— Я из Карелии, — неторопливо ответил сержант с тем своеобразным акцентом, который был так хорошо знаком Матвееву по прежней фронтовой службе. С таким же акцентом, впрочем, не столь заметным, говорил Вейкко Ларинен.

— А ведь я тоже был в Карелии, — с улыбкой сказал Матвеев.

Сержант Карху восторженно посмотрел на него и хотел что-то сказать, но, видимо, сразу не нашел нужных слов. Дверь с шумом распахнулась, и в землянку вошел молодцеватого вида младший сержант. На его гимнастерке был орден Ленина.

Карху обратился к вошедшему, указывая рукой на Матвеева:

— Наш новый командир взвода.

Младший сержант повернулся и, посмотрев на Матвеева, непринужденно приложил руку к головному убору.

— Командир второго отделения младший сержант Бондарев, — сказал он, чуть растягивая слова.

И, не взглянув больше на Матвеева, Бондарев стал снимать с себя наплечные ремни. Во всех движениях этого ловкого и немного франтоватого сержанта была непринужденность человека, знающего, что им дорожат и его любят.

«Любопытный человек, — подумал про него Матвеев. — Однако капитан Зайков прав — с людьми надо знакомиться в бою».

На Центральном фронте военная обстановка была несколько непривычной для Матвеева. Ему казалось, что здесь все не так, как в Карелии. Иные траншеи, иные землянки, иная тактика. Но зато природа была знакома Матвееву с детских лет.

Стояла ранняя осень, ветреная и сухая.

Землянки были расположены на восточном склоне высоты. За высотой протекала река. А на другом берегу реки стоял противник — немцы.

В несколько дней Матвеев отлично изучил расположение врага. Вечерами он подолгу задерживался на наблюдательном пункте, внимательно разглядывая противоположный берег. Там, на крутом склоне, среди позолоченных берез и кустов, Матвееву хотелось найти огневые точки противника. Правда, такие поиски не входили в его прямую задачу, для этого существовали разведчики, а не саперы. Но кто мог запретить Матвееву думать об общих военных задачах?

Здесь, на этом узком участке фронта, немцам удалось вклиниться в оборону и дойти до реки. Нет сомнения, что в скором времени их выбьют отсюда. И, вероятно, не каким-нибудь обходным маневром, а лобовым ударом. Недаром в дивизию прибыло столько танков. Это обстоятельство подтвердило уверенность Матвеева, что лобовой удар последует именно здесь, в расположении его части.

Для удара, несомненно, понадобится мост, который построят его саперы. Но ведь, прежде чем перекинуть мост через реку, необходимо захватить плацдарм. Стало быть, потребуется предварительная атака, которую немцы, вероятно, встретят сокрушительным огнем со всех своих огневых точек. Артиллерия должна разбить эти точки! Вот почему так упорно всматривался в тот берег младший лейтенант Матвеев.

Нередко вместе с Матвеевым на высоту поднимался и Бондарев. Примостившись где-нибудь за кустом, Бондарев терпеливо выискивал цель для своей винтовки. Он был превосходный стрелок, однако никогда не кичился этим. Но Матвеев чувствовал, что огромное самолюбие — немаловажная пружина в характере младшего сержанта.

«Это как раз неплохо, — думал Матвеев. — Немало отличных дел совершили люди, самолюбие которых поднималось над уровнем обычного».

Однажды Матвеев побранил Бондарева за плохое состояние оружия его саперов.

— Вы почаще бы проверяли винтовки у своих бойцов, — сказал Матвеев. — На двух винтовках я видел ржавчину.

Бондарев вытянулся перед младшим лейтенантом, и лицо его мгновенно покрылось красными пятнами.

Вечером, проходя мимо землянок, Матвеев услышал, как Бондарев резко отчитывал своих бойцов.

Матвеев остановился, прислушался.

«Круто берет, — подумал он. — Ну, значит, и с него можно будет спросить побольше».

Вернувшись в свою землянку, Матвеев задумался над планом захвата плацдарма и совсем забыл о нерадивых бойцах Бондарева. Но тут Бондарев, не постучавшись, вошел в землянку и, стукнув каблуками, вытянулся перед младшим лейтенантом.

— Разрешите доложить, — проговорил он четко, — оружие бойцов моего отделения приведено в порядок и мною лично проверено!

Сказав это, он резко повернулся кругом и направился к выходу.

— Постойте, товарищ младший сержант! — остановил его Матвеев. — Я слышал, как вы сегодня пробирали своих бойцов. Ну, что ж, требовательность необходима. Но сначала давайте будем требовательны к себе. Вот прежде чем войти ко мне, вам следовало бы постучать. А на уход надо было попросить разрешения. Запомните это. А теперь можете идти.

Снова красные пятна выступили на лице Бондарева. Он молча вышел.

Карху, сидевший в землянке возле Матвеева, заметил:

— Вспыльчивый солдат.

— Если он такой с противником, то это неплохо, — добавил Матвеев. — А ну, товарищ Карху, давай подумаем, что получится, если мы захватим плацдарм за рекой. Ведь перед нашим командованием встанет вопрос о захвате этого плацдарма.

— Так точно, встанет, — подтвердил Карху. — Плацдарм непременно захватим и тогда начнем мост строить.

— Ну, мост-то построим. А вот меня интересует, что дальше будет. Допустим, захватим еще эти траншеи. И тогда наше командование пустит танки отсюда…

Сержант Карху и младший лейтенант Матвеев склонились над картой, строя планы о том, что будет после захвата плацдарма.

Спустя несколько дней саперный батальон получил боевой приказ — построить мост. Вернее — подготовить части моста для того, чтобы в нужный момент навести мост через реку.

Капитан Зайков вызвал Матвеева, чтобы обсудить операцию. Кроме капитана, в землянке находился еще майор, прибывший из штаба дивизии.

Матвеев подробно и взволнованно изложил свой план захвата плацдарма. Он с жаром нарисовал картину наступления и возможной контратаки. Капитан и майор внимательно слушали его. Но когда Матвеев с той же пылкостью заговорил о движении танков и самолетов, капитан с улыбкой перебил его:

— Позвольте, позвольте… Это уже дело высшего командования.

Смущенный Матвеев потупил глаза и с досадой подумал: «А, черт, опять я, кажется, замахнулся на большее, чем следует».

Но майор тут же заметил:

— А план ваш интересен. Я доложу о нем начальнику штаба.

— В общем, идите и готовьте мост, — сказал капитан Зайков, отпуская Матвеева.

Чувство досады не покидало Матвеева, когда он направился к себе в землянку.

Был час обеда. В землянку вошел Карху и, широко улыбаясь, сказал:

— Там наш с вами земляк с пополнением прибыл.

— Земляк? Какой земляк?

— Он из Петрозаводска. Говорит, с вами в одном взводе был.

— Да кто такой? Пусть войдет!

— Позову сейчас. Он очень обрадовался, когда узнал, что вы здесь взводом командуете.

Карху вышел и тотчас вернулся в землянку вместе с длинным нескладным солдатом.

— Монастырев! — закричал Матвеев, всматриваясь в солдата.

— Он самый, — ответил Андрей Монастырев.

Матвеев вскочил из-за стола и обнял своего боевого товарища.

— Он мне больше чем земляк, — сказал Матвеев сержанту Карху. — Мы вместе сражались в Карелии. Даже в один день ранены были.

Не зная, куда девать свои длинные руки, Монастырев взволнованно заговорил:

— Я очень обрадовался, когда узнал, что вы здесь. Прямо не поверил сначала. Тем более, говорят, — младший лейтенант. А ведь вы были тогда в Карелии…

— После ранения я курсы окончил. И вот недавно произвели… Ну, да что обо мне говорить. Рассказывай о себе. Что ты, как?

— А я после того ранения второй раз под пулю попал, — сказал Монастырев, улыбаясь. — Только вылечился — и после боя опять в госпиталь. И откуда это на меня такое? Пули так и входят в меня, будто я намагниченный.

Оба рассмеялись. Засмеялся и Карху, выходя из землянки.

— Ну, а встречал ты кого-нибудь из наших товарищей? — спросил Матвеев.

— Нет, никого не встречал, — ответил Монастырев. — Ведь после ранения я в другую часть попал. Ничего не знаю, что с ними и где они — наш Вейкко, Куколкин, Торвинен.

— Торвинен убит, — тихо сказал Матвеев. — Вейкко Ларинен учится на курсах политработников. А Куколкин по-прежнему командует взводом разведки.

— А вы кого из них встретили?

— Да нет, никого не встречал. Только открытку получил от Ларинена. И то месяца три назад, когда я еще был на курсах.

Матвеев задумчиво добавил:

— Впрочем, совершенно случайно повстречал я знакомую Вейкко…

— Уж не Тамару ли Николаевну?

— Да. А ты разве ее знаешь?

— Так ведь я их по Петрозаводску хорошо знаю. Я на заводе работал, где ее муж. Иногда бывал и у них дома…

— Вот как?

Монастырев мягко и сконфуженно улыбнулся.

— Ведь я из ремесленного училища. И у меня кругом никого нет. Ни близких, ни родных. А Валентин Петрович Торопов, ее муж, однажды сказал мне на заводе: «Приходи-ка ты, Андрей, к нам по воскресеньям». Вот я и стал бывать у них…

— И Вейкко Ларинена там видел?

— Да нет. Только слышал о нем. Я тогда все больше в фантики играл с их дочкой Лидой. Смешная девочка. Плакала, когда проигрывала.

Матвеев сказал, грустно покачав головой:

— А ведь встретил я их, Монастырев, при очень печальных обстоятельствах. Город бомбят, кругом горит, войска противника в нескольких километрах. Она одна с девочкой. Муж с заводом уехал, а они задержались, отстали.

— И что же с ними? — с тревогой спросил Монастырев.

— Не знаю. До сих пор сердце сжимается, когда о них думаю. Вероятно, остались у немцев.

Матвеев грустно вздохнул.

Они помолчали. Потом Матвеев сказал:

— Вот что, Монастырев, пойдем во второе отделение. Там я тебя познакомлю с новым твоим командиром сержантом Бондаревым. С ним не пропадешь…

Матвеев и Монастырев вышли из землянки.

Зайков и Матвеев стояли на наблюдательном пункте и внимательно разглядывали противоположный берег. Вокруг было тихо, ни одного выстрела.

— Ну, теперь мне все ясно, — сказал капитан. — Наступать будем по твоему плану.

Матвеев улыбнулся, но промолчал.

— Сегодня же и начнем, — добавил капитан. — Для этого дела нам специально дали артиллерийский полк. Что касается танков и самолетов, то они здесь ни к чему… В общем, действуй, Матвеев. Занимай плацдарм, чтоб навести мост через реку. Мы вполне уверены в отличном исходе.

— А кто же будет командовать штурмовой группой? — спросил Матвеев.

— Ты будешь командовать.

— Я? Но ведь я сапер. Обычно саперов придают штурмовому отряду.

— А на этот раз мы саперам придадим пехоту. И ты будешь руководить всей операцией.

— Ну что ж, постараемся справиться с задачей, — ответил Матвеев, снова оглядывая берег реки.

— Главное, действуй спокойно, уверенно. Не суетись. И людей береги.

Вскоре выстрелы наших тяжелых орудий заглушили все голоса. Клубы дыма и пламени, перемешанные с землей, поднялись на противоположном берегу.

Но вот с обоих флангов застучали станковые пулеметы. Над рекой взвилась ракета, и бойцы, подняв высоко над головой винтовки и автоматы, ринулись в воду.

Противник молчал.

Пулеметчики погнали через реку плоты со станковыми пулеметами. За пулеметчиками двинулись саперы с пакетами взрывчатки на плечах. Сержант Карху отечески покрикивал на отстающих. Все шло как по маслу, без единого выстрела со стороны противника.

Один низкорослый сапер, цепляясь в воде за сержанта, со страхом бормотал:

— Так ведь тут глубоко, товарищ сержант. Пожалуй, ноги не достанут до дна…

— Ноги-то достанут дно, а вот головы твоей, чего доброго, не видно будет, — шутливо говорил Карху. — Да ты держись за меня. Никакая вода меня не покроет.

Матвеев и младший сержант Бондарев шли рядом и улыбнулись друг другу, понимая, что все идет хорошо. Действительно, артиллерийский огонь прижимал противника к земле, не давая ему возможности приподняться.

Первые ряды бойцов выходили уже на вражеский берег, когда вдруг ударил пулемет, притаившийся на высоте. Сапер, шедший рядом с Карху, покачнулся, но сержант схватил его за плечи и вытащил на берег.

— Правильно, Карху, только вперед, только вперед! — крикнул Матвеев, выбираясь из воды.

Пехота по крутому склону устремилась к окопам, туда же потащили пулеметчики свои «дегтяри». На гору полетели ручные гранаты. Пулемет противника внезапно заглох. Все теперь стремительно двигалось вперед под прикрытием артиллерийского шквала, который постепенно уходил в глубь вражеской обороны. Это была музыка огня. И кто-то невидимый дирижировал ею издали.

Несколько немецких солдат, выскочив из разбитых окопов, побежали в тыл, пригибаясь к земле. Но кое-где противник еще держался в траншеях, яростно отстреливаясь из автоматов.

Матвеев, не останавливаясь, бежал вперед. Карху, передав раненого санитару, едва поспевал за ним.

«Совсем не бережется наш командир», — подумал Карху и вдруг в трех шагах от себя увидел немца, который, выбравшись из разбитого окопа и притаившись за камнем, целился в Матвеева. Однако выстрелить он не успел. Ударом ноги Карху выбил автомат из его рук. Немец вскочил, но сержант, размахнувшись, ударил его прикладом своего автомата.

Бойцы занимали окопы противника.

Матвеев приказал отойти и окопаться ниже по склону, в нескольких метрах от берега.

Бойцы поспешно стали окапываться. Матвеев громко крикнул:

— Глубже копать! Отсюда ни на шаг не уйдем…

Земля была мягкая, черная. Это не Карелия, где лишь камни и скалы. Из своего окопчика Матвеев увидел на левом фланге Бондарева, бойцы которого окопались и уже постреливали по немецким траншеям.

Матвеев крикнул Бондареву:

— Здесь держаться, пока мост наведут!

— Есть держаться! — четко ответил Бондарев и тотчас крикнул: — Эй, Монастырев, копай глубже! Гляди — колени из окопа торчат!

Матвееву не было видно Монастырева, но он не смог не улыбнуться при мысли о своем долговязом друге, которому не легко, видимо, укрыться в обычном окопе.

Однако положение оставалось трудным. Позиция противника была выше, удобней. В воздухе яростно выли его снаряды. Шипя и воя, они рвались вокруг окопавшегося отряда Матвеева.

Вдруг синяя ракета взвилась в небо, и тотчас артиллерийский огонь прекратился.

Наблюдатель, поднявшись из окопа, крикнул:

— Противник идет!

Отовсюду, казалось — из-под земли, из-под камней, — высыпали немецкие солдаты. Они бежали во весь рост, чтобы с ходу смять, раздавить отряд Матвеева.

Чертыхаясь, Матвеев бил из автомата. Немцы были уже совсем близко. Вот, не останавливаясь, они стали бросать ручные гранаты. Но бойцы Матвеева встретили бегущих шквалом гранат. Наступила минута, которая решает исход боя. И тут немцы дрогнули.

Яростный огонь сковал их движения. Вот они замедлили свой стремительный бег. Вот стали припадать за камни и кусты и наконец залегли.

На одно мгновение Матвеев закрыл глаза, чтобы передохнуть от огромного напряжения, но тотчас стряхнул с себя оцепенение. Подумал: «Нельзя оставаться в таком положении. Надо отбросить их дальше, иначе они опрокинут нас в реку, и тогда моста не будет…»

Поднявшись, Матвеев крикнул:

— За Родину! — и, одним рывком выбравшись из окопа, побежал вперед.

Бойцы тотчас поднялись за ним. Кто-то крикнул «ура». С фланга мощно подхватили. Это младший сержант Бондарев поднял свое отделение на врага.

Немцы, отстреливаясь, стали отступать. Пули свистели вокруг. Матвеев, не останавливаясь, бежал вперед, крича:

— Товарищи!.. За Родину!

Рядом с Матвеевым, размахивая винтовкой, бежал Монастырев. Вот он почему-то высоко в воздух подбросил свою винтовку и как-то боком стал падать.

«Опять ранен», — подумал Матвеев, на ходу стреляя из автомата.

Немцы пытались задержаться и яростно отстреливались, но вновь и вновь откатывались под натиском атакующих.

— За мной! За мной! — кричал Матвеев, стремясь ни на мгновенье не дать врагу передышки.

Еще несколько усилий, еще несколько десятков шагов — и будет занят второй ряд траншей. Скорей! Не надо останавливаться, хотя дыхания уже не хватает и сердце так ужасно колотится.

Вдруг Матвеев увидел перед собой двух немцев. Он на секунду остановился и, размахнувшись, бросил в них гранату. Раздался грохот. Он почувствовал вдруг какие-то тяжелые, резкие толчки. Быть может, это были удары его сердца? Матвеев хотел поднять руку, чтоб взять автомат, но не смог.

«Неужели я ранен?» — подумал он и еще быстрей побежал в гору.

Снова на правом фланге раздалось громкое «ура». Стройный, красивый Бондарев, с расстегнутым воротом гимнастерки, стремительно бежал впереди бойцов, увлекая их за собой.

На какое-то мгновение Матвеев залюбовался его отвагой.

Он снова попытался поднять руку, рука не поднималась. На мгновенье у него закружилась голова, потом он обнаружил, что лежит на земле.

Сержант Карху тревожно склонился над ним. Матвеев крикнул ему:

— Скорей наводите мост!

— Мост уже наведен, — ответил сержант, подзывая рукой санинструктора.

— Уже наведен, — тихо повторил Матвеев и посмотрел в сторону реки. Но ничего не увидел, глаза его закрылись, и он потерял сознание.

Матвеева внесли в палатку дивизионного госпиталя. Сестра заботливо укрыла его одеялом, поправила подушку и пошла к выходу.

Матвеев приподнял голову.

— Сестра… не уходите, — сказал он.

— Вам что-нибудь нужно? — спросила она.

— Да… Мне нужно узнать… выяснить… чем все это кончилось.

— Лежите, лежите, — сказала сестра, положив свою руку ему на голову. — Ведь вы же серьезно ранены.

— Куда я ранен? — спросил Матвеев.

— Вы ранены в плечо, пулей, И голове вашей немного досталось.

Теперь только Матвеев обнаружил, что голова у него перевязана и что смотрит он одним глазом.

— А глаз что? — спросил он с ужасом.

— Глаз не тронут, — ответила сестра. — Немного лоб и ухо… Лежите, лежите, прошу вас…

Сестра вышла, но вернулась через несколько минут и подошла к койке другого раненого. Матвеев взглянул на нее. Она была невысокого роста. Темные волосы выбивались из-под белой косынки. Лицо у нее было красивое, строгое, несколько смуглое или загоревшее.

Матвееву захотелось поговорить с ней, и он спросил ее:

— Сестра, значит, с глазом все хорошо?

— Глаз не тронут, — строго повторила она. — Скоро снимут повязку.

Несколько раз в этот день сестра входила в палатку, и Матвеев всякий раз, даже с закрытыми глазами, знал, что она здесь. Он знал это по шелесту ее халата и по ее тихим шагам.

Вечером она подошла и спросила, как он себя чувствует.

— Отлично! — радостно воскликнул Матвеев, стараясь приподняться. — Вот только плечо чертовски болит.

— А вы лежите спокойней, не шевелитесь, — сказала сестра и снова ушла.

«Она могла бы пожелать мне спокойной ночи», — подумал Матвеев.

Следующий день не принес никаких перемен. Снова болело плечо. После перевязки Матвеев неподвижно пролежал на своей койке почти до вечера, и, может быть, оттого, что он так спокойно лежал, сестра не подходила к нему, даже когда он обедал.

Под вечер Матвеев сказал ей капризным тоном ребенка:

— Сестра, поправьте мне подушку. Я же сам не могу.

Сестра поправила подушку, и тогда Матвеев спросил:

— Как вас звать, сестра?

— Ирина, — тихо ответила она.

Но разговор снова не получился.

Один легко раненный офицер попробовал было заговорить, но она сказала ему:

— Потом, потом поговорим…

— Когда же потом?

— Вот поправитесь, тогда и поговорим.

— Нет, это неправильно, — запротестовал офицер.

— Это почему же?

— В задачу медицинской сестры входят и разговоры, чтоб облегчить нашу участь.

Раненые рассмеялись. Улыбнулась и сестра.

Матвееву все больше и больше нравилась эта скромная девушка с большими грустными глазами.

Он старался не думать об Ирине, но мысли его снова обращались к ней.

Шли дни, тихие и однообразные. Сестра по-прежнему была молчалива и сдержанна. Только однажды, подойдя к Матвееву, она сказала:

— Какой сегодня чудесный день, мягкий, почти летний!

Эта ничего не значащая фраза наполнила Матвеева радостью, быть может, потому, что касалась житейских вещей, а не перевязки, лекарства или ранения.

Матвеев произнес, с благодарностью глядя на Ирину:

— Как хотелось бы в такой день сидеть где-нибудь на берегу реки и думать о чем-то хорошем, легком…

Ирина ничего не ответила.

Прошел почти месяц. Матвеев совсем поправился и выписался из госпиталя.

В последний раз зашел он в палатку и попрощался с друзьями. Попрощался и с Ириной. Та пожала ему руку и сердечно сказала:

— Пожелаю вам, Матвеев, удачи, счастья. И, главное, не возвращайтесь к нам больше…

Да, конечно, она сказала эти слова, только желая Матвееву не возвращаться в госпиталь снова раненым, тем не менее эта фраза огорчила его. Растерянно улыбаясь, Матвеев посмотрел на Ирину, посмотрел в ее ясные, грустные глаза. Хотелось поговорить, узнать о ней побольше. Хотелось сесть рядом и долго смотреть на ее строгое прекрасное лицо. Но Матвеев сдержал себя. Он только пробормотал слова благодарности и, совсем огорченный, вышел из палатки.

Матвеев долго стоял на шоссе, голосуя попутным машинам. Прошло уже несколько грузовиков, а он все еще ходил взад и вперед вдоль дороги.

Приближался вечер. Стало быстро темнеть. Собственно, сегодня ему не следовало бы ехать. Полагалось выехать завтра, зря он поторопился на ночь глядя.

Медленным шагом Матвеев вернулся в госпиталь и вошел в палатку. Ирина с удивлением посмотрела на него.

— Уже темнеет, — сказал он, смущенно улыбаясь. — А ведь ехать мне не близко. Лучше завтра пораньше выеду.

— Но ведь ваша койка уже занята, — возразила сестра.

— Я попрошу у врача разрешения переночевать у него в палатке.

— Он сейчас в штабе дивизии, — сказала сестра. — Пройдите пока ко мне, подождите его.

«Комната» дежурной сестры была отделена от общей палатки лишь занавеской, висевшей на проволоке. В этом маленьком уголке было уютно. Небольшой стол, скамейка, шкаф с лекарствами, койка, покрытая голубым одеялом, и крошечная железная печь в углу — вот и все убранство.

Матвеев впервые переступил «порог» этого помещения. Он сел на скамейку возле стола. Молчал. Молчала и сестра. Она взяла из шкафа склянку с лекарством и вышла.

На дворе шумел ветер и трепал брезент палатки. Монотонно тикали часы на столе. Им вторил негромкий звон — это, видимо, Ирина что-то размешивала в стакане, готовя раненому питье. Доносилось частое дыхание больных.

«Она позвала меня не для того, чтоб разговаривать, — думал Матвеев. — Позвала просто так, из вежливости. Я не должен сам начинать разговор. Молча посижу полчаса и уйду».

Ирина вернулась. И только теперь Матвеев заметил тяжелую усталость на ее лице. Она сняла белую косынку. Мягкие черные волосы опустились на ее узкие плечи. Матвеев никогда не видел Ирины без косынки. И теперь как бы впервые смотрел на эту маленькую девушку, на ее лицо, обрамленное густыми темными волосами.

Не обращая внимания на Матвеева, Ирина прилегла на койку и устало откинула голову на подушку. Ветер на дворе усилился. Матвеев подложил в печку дров. Они затрещали. Весело загудел огонь.

— Какой у вас усталый вид, Ирина, — сказал Матвеев. — Когда вы отдыхаете?

— После дежурства, — ответила Ирина. И, помолчав, вдруг спросила: — Вы вернулись для того, чтоб поговорить со мной?

— Нет, нет! — воскликнул Матвеев. — Я просто так вернулся… Впрочем…

Матвеев совсем смутился.

— Так о чем же вы хотели со мной поговорить? — вновь спросила Ирина с еле заметной улыбкой.

Матвеев молчал. Ему не хотелось сейчас говорить с ней о чем-то простом и обыденном, а другие слова как-то не шли.

Наконец Матвеев сказал:

— Я хотел задать вам один вопрос, но вы всегда уходили, прежде чем я успевал спросить. Почему у вас какая-то тревога в глазах?

— Тревога? — спросила Ирина. — Но ведь у всех сейчас тревожно на душе. Горят села, города… Гибнут люди…

Ирина задумалась.

— Наверно, я никогда не смогла бы быть героем. Когда в начале войны погибла моя мать, я решила умереть, ушла на фронт. Да, хотела умереть на фронте, в бою. Я тогда думала о смерти по-детски. Видела в этом что-то красивое, романтичное. Мне рисовалась такая картина… Идет бой… Я ползу по полю среди ромашек… Перевязываю раненых. Вдруг пуля поражает меня… Я собираю последние силы и привстаю, чтоб еще раз увидеть лес, небо, легкие облака и ветряную мельницу вдали за рекой…

— Почему ветряную мельницу? — тихо спросил Матвеев.

— Потому что мы с мамой жили в деревне, и мне там очень запомнилась ветряная мельница за рекой…

Матвеев тихо сказал:

— Смерть вовсе не так красива, Ирина. И люди не должны о ней думать.

— Теперь я и не думаю об этом, — ответила девушка…

Глаза ее совсем слипались, и, едва договорив фразу, она уснула.

Спящей она казалась почти ребенком. Ему хотелось уберечь ее от невзгод, труда, лишений. Он подкладывал дрова в печурку, стараясь не стучать. И почти с болью подумал, что Ирина не успеет даже проснуться до его ухода. Нет, об этом не надо думать. Главное запомнить ее такой, какая она вот теперь…

Он опустил голову на колени, сидя перед печуркой, и незаметно уснул.

Проснулся Матвеев от легкого прикосновения руки девушки. Она тихо сказала:

— Меня зовут. А вы ложитесь на кровать. Спокойной ночи!..

Когда он проснулся, сквозь маленькое окно палатки стал пробиваться тусклый утренний свет. Тяжелые капли дождя барабанили по брезенту.

Вошла Ирина. Матвеев стал прощаться:

— Пора ехать, — сказал он. — Идет дождь, но это ничего.

Ирина проводила Матвеева до дороги. Он долго держал ее руку в своей и молчал. И она тоже ничего не говорила.

Подошла попутная машина. Матвеев крепко сжал руку Ирины и спросил ее:

— А что, если я вам буду писать? Вы ответите мне?

— Отвечу, — тихо сказала Ирина, улыбнувшись, и добавила: — У вас будет много других хлопот, забудете…

— Нет, не забуду! Сам не знаю, почему, но я уверен, что мы встретимся!

Матвеев заторопился — машина трогалась. Он помахал рукой из кабины, и машина скрылась за густой сеткой дождя.

ГЛАВА ПЯТАЯ

Снова наступила весна в Карелии. Все вокруг говорило о ней. Днем капала с крыш вода, таяли ледяные сосульки. Дороги почернели, и небо на закате было чистое и прозрачное.

Кончался второй год войны.

В районе Масельгской стекла в окнах домов звенели, не умолкая, — ночью от гула тяжелых грузовиков, днем от орудийной стрельбы, которая с утра до ночи громыхала, в особенности на Тюрпекских высотах.

Эти Тюрпекские высоты получили свое наименование во время войны. Один старший сержант, по фамилии Тюрпек, с горсточкой бойцов отбивал здесь наступление целой бригады. В течение двух дней он удерживал эти высоты, обстреливая из пулеметов все подступы.

Тюрпекские высоты находились недалеко от разъезда № 14, от которого рукой подать было до Масельгской, где проходила линия фронта.

Сюда не раз приезжал старший лейтенант Ларинен. Он работал теперь в политотделе армии.

Сегодня, приехав на Масельгскую, Ларинен направился в резервную роту, которая расположилась на восточной окраине станции.

Завтра этой роте надлежало занять оборону после двухнедельного отдыха. Ларинен хотел побеседовать с бойцами, рассказать им о положении на фронте, о международных делах.

Младший сержант Кябелев, почтительно встретив Ларинена, доложил ему:

— Командир роты только что отбыл в штаб полка. Пройдемте в мою землянку. Теперь прямо не узнаете ее. Комфорт у меня.

Действительно, землянка изменилась с тех пор, как Вейкко заходил сюда. Ее расширили, стены обили дранкой. И вся она напоминала большую корзинку, в которой было необыкновенно чисто и уютно.

— Это кто же у вас такой мастер? — спросил Ларинен, улыбаясь.

— А у нас что ни солдат, то мастер! — ответил один из бойцов, находившихся в землянке.

Кябелев сказал не без гордости:

— Это у нас Куколкин мастерит. Все наши землянки он переделал и украсил.

— Куколкин? — переспросил Ларинен. — Сержант Петр Васильевич Куколкин?

— Нет, это сынок его, Васька.

— Он здесь? — воскликнул Вейкко. — Я хочу его повидать.

Тотчас пошли за Василием Куколкиным, и вскоре он предстал перед Лариненом. Это был двадцатилетний парень, крепкий, похожий на отца фигурой и говором.

— Так, значит, вы сын сержанта Куколкина? — спросил его Вейкко.

Улыбаясь, молодой боец ответил:

— Вот удивительное дело, товарищ старший лейтенант, — я пробыл на фронте не меньше, чем мой батька. Но меня, если и знают, то как его сына.

Бойцы засмеялись. Кто-то сказал:

— Значит, не дотягиваешь до батьки.

— А чем не дотягиваю, сам не знаю, — снова улыбнулся Василий Куколкин. И, обратившись к сержанту Кябелеву, спросил: — Худо ли я вам землянки украсил?

— Отлично украсил! — похвалил сержант. — И вообще боец ты неплохой. Но батька твой чем-нибудь да возвышается над тобой, если слава о нем идет.

— Он пишет вам? — спросил Вейкко.

Василий Куколкин улыбнулся.

— Батька мой не любитель письма писать. Да и получать их не особенно стремится. Я сам к нему ездил на машине. Ротный отпустил.

— То-то я от него ответа не получил. Писал ему осенью.

— И не ждите, — уверенно сказал Василий. — Батька мой говорит: «Либо воевать, либо чувствительные письма писать».

— Но все-таки ой рад был, когда тебя увидел? — спросил Кябелев.

— Исключительно обрадовался, — ответил Василий. — Даже прослезился мой старик, в особенности когда узнал, что вместе со мной тут Дуся… Однако побранил, что винтовку плохо содержу — заметил ржавчину.

— Сестра здесь? — спросил Ларинен.

— Здесь она, в нашей роте санинструктором.

Младший сержант Кябелев спросил Ларинена:

— Так, значит, товарищ старший лейтенант, прикажете взводных агитаторов собрать в землянку?

— Собери. Сделаю небольшой доклад.

Куколкин вышел из землянки. Тогда Кябелев сказал Ларинену:

— Торопится закончить еще одну землянку. Между прочим, отчаянной храбрости человек.

— Чем же он отличился?

— Вот, например, в нейтральной полосе стоят у нас разбитые вагоны. Так Куколкин идет туда за дровами непременно в тот момент, когда там финны собирают дрова. Нипочем не позволяет им уносить вагонные доски. А сам всякий раз приносит охапку дров. И смеется еще: «Это, говорит, мне финны наломали, свои руки неохота утруждать».

Кябелев и бойцы засмеялись.

Между тем землянка заполнилась бойцами, и Ларинен неторопливо стал рассказывать им о последних событиях на фронтах.

На станции Масельгской днем нельзя было показаться. От переднего края до траншеи противника было в некоторых местах не более ста метров. И даже в часы затишья близость врага ощущалась повсюду. Бойцы разговаривали вполголоса. Шаг у всех был тихий, настороженный. Кругом стояла мертвая тишина, которая нарушалась лишь пулеметным или артиллерийским обстрелом.

Почти все каменные дома Масельгской были разрушены. Всюду торчали трубы и обожженные, ободранные деревья.

Позади переднего края стояли развалины бывшего паровозного депо. Остатки кирпичных стен поднимались вверх неровными острыми углами. В черных проломах лежали груды кирпича и бесформенные, исковерканные железные балки. За ними укрывались пулеметные расчеты и снайперы.

Штабу дивизии потребовался «язык» именно с этого участка фронта. Ларинен, как старый разведчик, сам вызвался участвовать в этой операции.

В назначенный час Ларинен вошел в одну из ротных землянок, где уже собрался небольшой отряд разведчиков.

Коптилка, тускло мерцая, освещала неверным светом бойцов, сидевших на нарах. Среди бойцов Ларинен увидел молодую девушку, почти подростка, в ватных штанах и аккуратной синей фуфайке.

Ларинен догадался, что это Дуся Куколкина. Ему было приятно увидеть дочь своего друга, и вместе с тем сердце его сжалось от мысли, что эта девочка пойдет сейчас на такое опасное дело.

Немного запинаясь, Вейкко спросил:

— А вы что же тут? Зачем?

Младший сержант Кябелев торопливо сказал, прежде чем Дуся ответила:

— А это, товарищ старший лейтенант, наш санинструктор — Дуся Куколкина. Она сама вызвалась пойти в разведку.

Ларинен сказал Дусе:

— Я хорошо знал вашего отца. Мы вместе воевали.

— Мне брат рассказывал, — ответила Дуся.

Ларинен еще раз взглянул на нее. Что-то прелестное и трогательное было в ее почти детском облике. Глаза ярко поблескивали в темноте, и непокорные светлые волосы выбивались из-под шапки.

— Может быть, на этот раз, Дуся, вам лучше здесь остаться, не ходить с нами?

— Почему? — удивилась Дуся.

Вейкко промолчал, а Кябелев возразил:

— Как же можно без санинструктора идти, товарищ старший лейтенант?

Час спустя, вместе с разведчиками, Ларинен полз по болоту.

Таял ночной туман — это были как раз те самые часы, когда противник снимает дополнительные, выставленные на ночь посты.

Казалось, саперы застыли на минном поле — так незаметно ползли они, извлекая противопехотные мины. Разведчики так же медленно следовали за ними.

Вдруг громкий возглас нарушил тишину. Это младший сержант Кябелев, вскочив на ноги, крикнул:

— Вперед, ребята! За Родину, вперед!..

Часовые кинулись бежать без единого выстрела, но пули наших бойцов догнали их. Ручные гранаты глухо, словно под землей, рвались на дне узкой траншеи, выбрасывая вихри песка и камни. Из землянок выскакивали люди с автоматами и ручными гранатами.

Забрав «языков», разведчики поспешили в обратный путь.

Наступало утро, прозрачное и свежее, какое бывает только ранней весной. Сперва вершины деревьев, потом стволы оделись в багрянец. Утренний ветер согнал последние клочья тумана. Бойцы ползли быстро. Рядом с разведчиками, стараясь не отстать и улыбаясь чему-то своему, ползла Дуся.

— Ну как? — спросил ее Ларинен.

— Я худшего ожидала, — весело призналась она. — Вовсе не страшно, товарищ лейтенант. Если надо, хоть сейчас, пойду снова.

— Не всегда так бывает, — проговорил Ларинен. — Далеко не всегда. На этот раз нам повезло…

«Языки» рассказали, что На Масельгском участке фронта готовится наступление финнов с целью прорвать оборону и выйти в тыл нашей армии.

Прежде всего финны принялись за четырехэтажное каменное здание, предполагая, что в нем находится наш наблюдательный пункт. Сперва взлетели трубы, причем с такой силой, что прошло несколько секунд, прежде чем куски кирпича упали на землю. Потом языки пламени и дым вместе с кусками раскаленного кровельного железа поднялись над крышей. Потом провалилась стена между окнами, и вскоре от всего здания остался только угол, выделяющийся уродливо торчащим клином.

Из-под хаоса камней, глины и битого кирпича вылезали перепачканные, оборванные, окровавленные люди. Появившийся оттуда Кябелев вытер рукавом лоб и громко тревожно звал кого-то из-под развалин. А потом, ссутулясь, пошел назад, к окопам.

Рота приняла бой. Ларинен находился здесь по делам политотдела. Но действовать ему пришлось автоматом.

Бились целый день. Отбивали одну атаку за другой. И выдержали. План противника прорвать оборону провалился. С тяжелыми потерями он отошел на исходные рубежи.

Большие бои шли на юге. О событиях на Масельгском направлении Совинформбюро сообщило лишь лаконично: «На Карельском фронте шли бои местного значения». А у Дуси глаза были красные, губы дрожали.

— С Василием что-нибудь? — встревоженно спросил Ларинен.

— Да нет, жив, здоров. А сколько людей погибло! Тяжело, товарищ старший лейтенант, очень!

А потом пошли опять почти мирные дни. Только окна порой звенели от разрывов шальных снарядов. Да иногда перекликались одиночные выстрелы и очереди из автоматов.

В политотдел приходили люди с разных участков — иные усталые, хмурые, другие радостные, возбужденные. На тихом участке фронта были свои радости и горести.

Иногда даже праздновать умудрялись — был бы повод. Ларинен получил звание капитана. На фронте к пирушке недолго готовятся. Кто-то принес консервы, кто-то раскупорил бутылку. Отцепили фляги от ремня. Что еще надо!

Ларинен вспомнил вдруг, как когда-то праздновали день рождения Тамары.

«Где же она теперь? — подумал Вейкко. — Наверное, на Урале, где же еще!»

ГЛАВА ШЕСТАЯ

Вершины горы не было видно. Почти над самой головой нависал туман. Тамара Николаевна и Лида вышли из тоннеля с носилками, нагруженными камнем. Возле узкоколейки они сбросили камень на землю. Вдоль железнодорожного полотна поднимались груды мелкого камня, и здесь уже другие заключенные грузили камень в вагонетки.

Торопова поспешно вернулась в тоннель.

— Зачем ты так спешишь, мама? — спросила Лида.

Но мать снова начала торопливо нагружать носилки.

— Мне холодно, — прошептала она.

В потемках тоннеля стучали буровые машины. Электрические и карбидные лампы мерцали в тумане, бросая уродливые тени на мрачные стены подземелья. Под ногами текла холодная вода к штрекам, где люди, белые от известковой пыли, отбивали камни от массивной скалы. Одетые в полосатые брезентовые балахоны, заключенные напоминали сейчас каких-то страшных подземных жителей.

В ближнем забое, видимо, прекратили работу. Тамара Николаевна прислушалась.

Кто-то сказал:

— Новеньких привели. Распределяют…

У входа в тоннель стояла новая партия заключенных. Их только что привели, и теперь надсмотрщик, или «капо», как их здесь называли, подсчитывал прибывших, грубо ругаясь и толкая каждого, кто попадал ему под руку.

Их пришло около полсотни, этих новеньких. Они тоже были в полосатых балахонах, так же измождены и усталы.

Капо быстро распределил прибывших по группам и указал, что надлежало делать. Первой группе полагалось грузить камень в вагонетки. Второй группе, где были Тамара и Лида, велели таскать на носилках камни. А третья, наиболее многочисленная группа, была направлена на отбивку камней. Камни носили из тоннеля на открытую большую площадку. Здесь на узкоколейке стояли платформы. Железнодорожное полотно тщательно охранялось немцами. С другой стороны площадки был отвесный обрыв, пропасть.

Один из новеньких, долговязый неуклюжий парень, подойдя к краю скалы, страдальчески поморщился, посмотрев вниз:

— Ой, дна не видно! Не уйти отсюда…

Из тоннеля вышел старик Шабалин. Время и тяжкая работа оставили на нем свои следы. Старик поблек, кожа на его лице сухо обтягивала скулы. Круглая седая борода позеленела. Только глаза по-прежнему блестели.

Быстро подойдя к молодому парню, стоящему у обрыва, Шабалин торопливо и негромко сказал ему:

— Уйдешь, уйдешь, не сомневайся. Только лишь горя не допускай в свое сердце. Надейся, жди. — И совсем тихо добавил, погладив парня по голове: — Освободят…

Капо взмахнул своей резиновой дубинкой над головой старика, но тот, ловко отскочив, снова взялся за работу — стал деловито грузить камнем носилки.

Тамара сказала ему:

— Всякий раз вы лезете под его дубинку. Когда-нибудь он вас изувечит.

Сверкнув глазами, старик ответил:

— Так ведь надо же, Тамара Николаевна, немного посодействовать человеку в его отчаянии. А кто кого изувечит — это еще далеко не известно.

Заключенные, проходя с носилками мимо новеньких, торопливо и негромко спрашивали их:

— Что в России?.. Что на фронте?.. Верно ли насчет Сталинграда?

Новенькие так же тихо отвечали:

— Гонят немцев… Все хорошо… Под Сталинградом окружили их армию…

Капо прохаживался, угрожающе поглядывая на работающих.

Вдруг Лида, сжав руку матери, сказала:

— Мама, гляди, ведь это Андрей!

— Какой Андрей?

— Андрюша Монастырев… Из Петрозаводска…

Да, действительно, у вагонетки стоял Андрей Монастырев. Но как он страшно изменился!

Тамара тихо окликнула его, подойдя ближе со своими носилками:

— Андрей!

Тот вздрогнул и стал всматриваться в Тамару и Лиду, не узнавая их. Нелегко, вероятно, было признать в этой постаревшей женщине прежнюю веселую и жизнерадостную Торопову. И тем более нелегко было в этом подростке, почти девушке, узнать теперь Лиду, с которой Андрей когда-то играл в фантики.

Наконец, проведя рукой по глазам, он тихо произнес:

— Так ведь это вы… Тамара Николаевна… Лида…

Что-то дрогнуло в его голосе, и он вдруг заплакал, опустившись на камни.

— Что, что с вами? — бормотала Тамара, пораженная его слезами.

Капо подошел ближе, помахивая дубинкой. Один из новых заключенных сказал надсмотрщику:

— Не троньте его. Он контуженный. С ним опять припадок.

Капо отошел, бурча что-то под нос.

Тамара Николаевна склонилась к Андрею, плечи которого вздрагивали от тихих рыданий.

— Андрей, Андрей, успокойтесь, не надо.

Андрей Монастырев поднялся на ноги и тихо сказал:

— Не знаю, что со мной происходит. Нервы сдали. Ни на что не гожусь теперь.

— А как вы здесь, почему? — спросила Лида.

— Три раза был ранен, — ответил Андрей. — А в четвертый раз контузию получил в бою. Остался без памяти на поле. Взяли в плен, и вот я здесь.

И, снова вглядываясь в Тамару Николаевну, Андрей зашептал:

— Злодеи, злодеи, что они делают… Ведь вы же хороший врач, хирург.

— Капо идет! — крикнул кто-то.

Снова появился капо, и заключенные, тотчас прекратив разговор, склонились над камнями.

Старик Шабалин, нагрузив свои носилки, легко понес их с каким-то молодым хромающим парнем. Парню не трудно было нести, так как большую часть груза старик держал на своих руках.

В соседнем тоннеле раздался взрыв, земля под ногами задрожала. За первым ударом последовал другой, третий, четвертый. Карбидные лампы закачались. Люди прижались к гранитной стене, бессознательно подсчитывая взрывы. Камни летели вниз по наклонному штреку.

— Изверги! Не могли предупредить! — громко крикнул кто-то.

Заключенные возмущенно заговорили:

— В третьем тоннеле вчера трех человек задавило…

— Говорили, четырех, — поправил кто-то.

— Нет, четвертого глыбой сбило с ног и ранило. Сегодня опять выгнали на работу.

— Пойдем, Лида, пока не пришел капо, — обратилась к дочери Тамара Николаевна, вновь берясь за носилки, и Лидия молча последовала за матерью.

Тянулись дни — тяжелые, голодные, однообразные дни. С рассвета и до ночи работали заключенные в этих ненавистных и мрачных тоннелях.

Надсмотрщики были недовольны медлительностью заключенных. Они безжалостно били резиновыми дубинками провинившихся.

Шабалин сдружился с Андреем, Лидой и Тамарой. Он ласково называл их «птенчики мои» и своей непоколебимой верой в светлые дни вселял в измученных людей надежду.

Андрей Монастырев частенько подходил к краю пропасти и однажды спросил старика:

— Глубоко тут?

Шабалин громко ответил:

— Бездонная пропасть. Всех фашистов перекидаем туда, когда придет время.

Заключенные засмеялись. Кто-то шепнул:

— Тсс… Капо идет…

— Это не капо, — поправил Шабалин. — Это сам господин офицер идет.

Люди принялись за работу.

Офицер шел неторопливо, как бы гуляя, заложив руку за спину и поигрывая резиновой дубинкой. Он остановился у вагонетки — погрузка шла медленно. Ухмыльнулся, взглянув на работающих. И внезапно тяжелая резиновая дубинка опустилась на голову Монастырева. Андрей вскрикнул от боли и неожиданности, но тотчас же принялся еще поспешней грузить камень.

Постояв минуту возле грузчиков и что-то мурлыча вполголоса, офицер удалился. Тамара и Лида подбежали к Андрею.

— Ах, бежать бы, бежать бы отсюда! — тоскливо прошептал он.

— Разве это возможно, Андрюша? — спросила Тамара. — Я уж и думать перестала, что когда-нибудь увижу хоть клочок родной земли…

Один из заключенных сказал:

— Никому не удавалось отсюда бежать. А кто пробовал, тех они вешали.

— Нет, надо ждать, когда придут наши войска и освободят нас, — сказала Лида. — Ведь они же придут, Андрюша?

— Конечно, придут, — ответил Монастырев, думая о своем.

Но тут словно из-под земли появился капо. Андрей сделал шаг в сторону, чтобы уйти, но капо крикнул:

— Хальт! Зачем ты не работаешь? Зачем мешаешь другим? Номер твой?

Взглянув на номер, который был выведен на спине, капо добавил, записывая:

— Номер двадцать четыре тысячи… Штраф будешь иметь…

Снова все склонились над работой…

Мимо на руках несли какого-то человека — голова его безжизненно свисала, глаза были широко открыты. Он тяжело дышал.

Кто-то спросил:

— Что с ним?

— Умирает.

— Русский?

— Нет, поляк.

Нагружая носилки, Монастырев негромко сказал Шабалину:

— Этот рыжий черт записал мой номер. Значит, опять получу двадцать пять розог. Только бы не пятьдесят, не выдержу.

— А ты возьми и выдержи, чтоб потом рассчитаться с ними, — ответил старик. — Не расслабляй себя заранее. И тогда непременно выдержишь.

Монастырев прошептал:

— Бежать я надумал, Иосиф Панфилыч.

— Это хорошо, — ответил старик. — А не слаб для этого?

— Я еще слабее был, когда бежал в прошлый раз.

— Откуда бежал?

— Когда нас, пленных, грузили в Польше, я кинулся в сторону, скрылся в лесу, только нашли, дьяволы, на второй же день.

— Я ведь тоже убегал, — не без гордости заявил Шабалин.

— Неужели отсюда?

— Нет, с завода. Когда нас привезли в Карпаты, меня сначала определили на завод. Я оттуда и дал тягу. Поймали, избили они меня до того, что я месяц лежать не мог. Спал уткнувшись ничком.

— И после этого сюда послали?

— Нет, опять на завод, где был раньше.

— А как же ты сюда попал?

— Да там я токарный станок не тем маслом смазал.

— Каким же?

Шабалин усмехнулся и, хитро прищурившись, сказал:

— Кислотой. Кто-то, не знаю, налил в масленку кислоты. Я и смазал…

Вновь принялись за работу. Но Андрей работать не мог. Он чувствовал резь в пустом желудке. Хотелось есть. Думы о еде не оставляли его. Ничего не сказав Шабалину, он медленно побрел вверх по боковому тоннелю, оглядываясь по сторонам. Ему хотелось забраться в какую-нибудь расщелину и там полежать немного. Но такой расщелины он нигде не нашел. И снова, крадучись, пошел назад.

Раздался резкий свисток надсмотрщика. Заключенные тотчас бросили работу и, выйдя на открытую площадку, стали выстраиваться попарно.

Размахивая дубинками и покрикивая, надсмотрщики повели заключенных вниз по полотну узкоколейки.

Несколько рядов колючей проволоки окружали концлагерь. По проволоке был пущен ток высокого напряжения. Метрах в двадцати друг от друга стояли высокие будки часовых. Охрану несли войска СС. На фуражках и на петлицах охранников красовались черепа, а под ними крест-накрест кости.

Заключенные вернулись с работы и тотчас разошлись по мрачным баракам. В каждый барак были помещены люди разных национальностей. На нарах спали вместе русские, поляки, сербы, французы, голландцы. Общение из-за незнания языка было затруднительным, и заключенные, скудно поужинав, молча ложились спать.

В женских бараках была такая же система. Но там нередко до глубокой ночи слышались голоса. Женщины скорей осваивались с чужой речью.

В этот вечер Торопову неожиданно вызвали к лагерфюреру.

Лида с тревогой поджидала мать.

Тамара Николаевна в сопровождении солдата вошла в просторный кабинет начальника концлагеря. Толстый и грузный, он сидел за письменным столом. Отрывисто сказал Тамаре:

— Номер?

— Двадцать три тысячи семьсот пятьдесят шесть.

— Врач?

— Да, я была врачом.

— У вас дочь есть?

— Да, у меня есть дочь, — ответила Тамара по-немецки, с тревогой посмотрев на лагерфюрера.

— Вы говорите по-немецки. Отлично… Значит, есть дочь? Ну, мы против этого ничего не имеем… А вам мы решили дать работу по специальности. В лагере сыпной тиф. Слишком сильный тиф. Вы получите один барак. Получите медикаменты. Получите двух помощников. Одним из них можете взять вашу дочь. Мы против этого ничего не имеем… Однако если вам не удастся пресечь тиф и он распространится по другим баракам, тогда…

Лагерфюрер сделал длительную паузу и, равнодушно взглянув на Торопову, сказал:

— Тогда вы вообще не понадобитесь нам.

— Я постараюсь сделать все, что в моих силах, — ответила Тамара.

— Завтра приступите к работе. Идите.

Тамара Николаевна вернулась в барак и рассказала обо всем Лиде. Неожиданно тишину ночи прорезали тоскливые удары гонга. Тотчас все вскочили со своих нар и выбежали на обширную площадку, которая носила название оппельплац.

Заключенные поспешно выстроились по порядку номеров. Слышались негромкие голоса:

— Что случилось?.. Неужели бежал кто-нибудь?..

Через несколько минут на оппельплац прибыл лагерфюрер в сопровождении обер-капо — старшего надсмотрщика.

Тотчас младшие надсмотрщики доложили своему начальству о результатах проверки — ни в строю, ни в бараках нет номера 24 000.

— Найти! — рявкнул лагерфюрер.

Полицейские, охранники и капо вновь стали прочесывать лагерь, однако номера 24 000, Андрея Монастырева, нигде не удалось обнаружить.

Люди в строю тесней прижались друг к другу, ожидая беды. Некоторые шептали:

— Он с ума сошел — бежать отсюда… И куда бежать в полосатой одежде?.. Может быть, он кинулся со скалы?..

Лагерфюрер крикнул:

— Кто работал с ним сегодня?

Младшие капо тотчас кинулись по рядам и вскоре вытащили вперед старика Шабалина.

Коверкая русские слова, обер-капо спросил его:

— Отвечай, старая собака, где есть тьвой номер двадцать четыре тысячи?

Умильно улыбаясь и разводя руками, старик ответил:

— Так ведь он, господа хорошие, все время был рядом со мной и после свистка шел рядом. А потом взял и, наверно, улетел к господу богу на небеси…

— Болван! — крикнул лагерфюрер и с силой ударил старика ногой в живот.

Шабалин упал, но, медленно поднявшись и потирая рукой живот, снова усмехнулся:

— Улетел на небеси…

Обер-капо сказал лагерфюреру:

— Этот старик вовсе из ума выжил. Мне и раньше докладывали, что он говорит путаные речи…

Лагерфюрер, тяжело шагая, покинул оппельплац. Капо, размахивая дубинками, стали загонять заключенных в бараки, не давая им перекинуться ни словом.

Шабалин действительно не заметил, как и когда исчез Андрей Монастырев.

После свистка заключенные устремились из тоннеля на открытую площадку скалы. И тогда Андрей, незаметно отделившись от толпы, спрятался за кучей мелкого камня. Сердце у него стучало и лихорадочные мысли путались.

«Неужели я конченый человек? — думал он. — Неужели я не способен даже бежать? Старик Шабалин смазал станок кислотой. А я что сделал? Ничего не сделал. Только три раза ранен был. Вот и все мое «геройство». Нет, бежать, бежать… Вернуться к своим… Взять винтовку и идти на врага, гнать его, освободить всех…»

Заключенные стали спускаться вниз по полотну узкоколейки. Вот уже умолкли буровые машины. Охрана потушила огни в тоннелях. Неторопливо прошли мимо полицейские. Монастырев, прижавшись к груде камней, старался не дышать.

Но вот теперь, кажется, все покинули скалу. Только лишь на фоне темного неба маячила фигура часового. Как каменная глыба, стоял он у полотна узкоколейки.

«Взять камень и ударить его изо всей силы, — думал Андрей. — Подкрадусь и ударю…»

Андрей стал ощупью искать камень поострей. Но что это? Фигура часового на фоне серого неба качнулась, еще раз качнулась и вдруг скрылась. Андрей приподнялся и увидел, как часовой медленно стал спускаться вниз и, пройдя шагов десять, прилег к гранитной стене, укрывшись от резкого ветра.

Монастырев в нерешительности оглянулся по сторонам. «Куда бежать? Как? Может быть, просто броситься в пропасть? Нет, надо поискать иного выхода…» Андрей, медленно и осторожно шагая, подошел к отвесному обрыву скалы. Снова обернулся, не зная, что ему делать. И тут вдруг рядом, под невысоким навесом, Андрей увидел две бухты каната. «А что, если по этому канату спуститься вниз? Ведь недавно поднимали же сюда бревна. Стало быть, это не так уж высоко? Нет, вероятно, высоко, потому что немцы сначала спустили на канате длинный стальной трос и уж только потом, подтянув трос, стали поднимать бревна. Но где же этот трос?» Его нигде не было видно.

Тогда Монастырев, торопливо привязав конец каната к стойке навеса, покатил тяжелую бухту к краю скалы. Осторожно заглянул вниз. Обрыв был крутой, почти отвесный. Внизу зияла глубокая, мрачная бездна. Из глубины поднимался какой-то глухой шум и тяжелые зловонные испарения.

Монастырев столкнул бухту каната с обрыва. Почти беззвучно она упала вниз.

Поплевав на руки, Андрей начал спускаться по канату.

Под тяжестью его тела руки напряженно вытянулись. Ноги свободно болтались в воздухе. «А вдруг не хватит сил?» — подумал он. Но тут вспомнилось напутствие Шабалина: «Не расслабляй себя заранее. И тогда непременно выдержишь».

Андрей стал отыскивать опору для ног. Нащупал болтающийся канат. Спускаться стало легче, но не надолго. Канат жег ладони. Руки дрожали, ноги то и дело срывались с каната, и тогда ветер с силой швырял Андрея на темную влажную скалу.

На мгновение показалось, что силы покидают его. Он закрыл глаза и приготовился к самому страшному. Но все же еще держался и сползал ниже. Вдруг ноги его внезапно нащупали какой-то твердый упор. Это был выступ скалы. Он оказался настолько большим, что здесь можно было даже присесть.

Андрей сидел долго, тяжело дыша. Где-то наверху раздался какой-то звон, но, может быть, это ему показалось. Поспешно схватив канат, Андрей снова стал спускаться.

Теперь спуск казался бесконечным. Но вот еще один уступ, где можно передохнуть. И снова вниз. Андрей медленно сползал, чувствуя невыносимую боль в ободранных ладонях.

Скала стала более отлогой. Уже можно было скользить по ней на животе, держась дрожащими руками за канат. Вдруг ноги Андрея ощутили, что каната больше нет, он кончился. Из последних сил Андрей сжал руками конец каната. Посмотрел вниз. Но там все еще нельзя было ничего разглядеть. Однако шум раздавался теперь совсем близко.

Мелькнула мысль: «Будь, что будет». И Андрей разжал руки…

Перевертываясь, словно куль, он стремительно покатился по обрыву, ударяясь обо что-то мягкое, холодное и скользкое. Вдруг он почувствовал, что падение прекратилось. Отвратительный запах ударил в лицо. «Это трупы», — подумал Монастырев. Вскочив на ноги, он бросился в сторону, навстречу нарастающему шуму. Нет сомнения, это шум реки или горного потока. Этот поток выведет его в долину.

Сердце затрепетало от радости. Спасен!

Оглядываясь по сторонам, Андрей Монастырев осторожно пошел вперед, навстречу горному потоку.

Свободен… Но свободен ли? Ведь впереди еще чужая земля и такие препятствия, которые необычайно трудно будет преодолеть.

Снова мелькнула мысль о Шабалине. Не расслабляй себя заранее, и тогда достигнешь того, к чему стремишься.

ГЛАВА СЕДЬМАЯ

Ларинен приехал на передовую линию.

Здесь на Масельгском участке внешне все оставалось таким же, как было и в прошлые дни. Однако наблюдательный фронтовик мог легко угадать значительную перемену. Эта перемена чувствовалась и в голосе бойцов, и в их походке, и в выражении лиц командиров. Эта перемена ощущалась и в настороженном поведении противника.

Когда Ларинен шел по траншеям, один из бойцов лукаво, почти весело спросил его:

— Скоро ли начнется, товарищ капитан?

— А что должно начаться? — строго переспросил Вейкко, но в душе усмехнулся, подумал: «И этот уже знает, что вскоре начнется».

Однако об этом не полагалось говорить, и Ларинен сказал бойцу:

— Началось наступление на Свири…

— Это мы уже слышали, товарищ капитан.

Снова в большой ротной землянке бойцы собрались послушать Ларинена.

Обрисовав положение на фронтах, Вейкко сказал, что лето 1944 года будет сокрушительным для врага, полный разгром которого уже начался. Он торжественно добавил:

— Придет время, и наш Петрозаводск будет освобожден из рук фашистских захватчиков.

Младший сержант Кябелев, вздохнув, сказал:

— Уж скорей бы освободили, товарищ капитан. Истосковались мы по нашему городу.

— А ты разве из Петрозаводска? — спросил Ларинен.

— Именно из Петрозаводска я! — ответил Кябелев. — Вернее, немного севернее Петрозаводска. Деревня Сулаж-гора…

— Сулаж-гора! — воскликнул Ларинен. — Ну как же, отлично знаю ее. Ох и красивая деревня!

— Сама на возвышенности, а вниз глянешь — весь город как на ладони, — сказал Кябелев.

— И чудный вид на залив Онежского озера! — добавил Вейкко.

Быть может, разговор об этой деревне еще продолжался бы, но тут пришел связной — Ларинена срочно вызывали в штаб батальона.

Бойцы переглянулись, когда капитан вышел. Один из них сказал Кябелеву:

— Наверно, сегодня начнется.

Вместо ответа Кябелев прикрикнул:

— Кто дневальный сегодня? Почему мусор не убрали у печи?

Никто не ответил ему, да и Кябелев не повторил уже больше своего вопроса. Бойцам не верилось, что в этих землянках придется провести еще одну ночь. Больше чем восемьсот военных ночей провели они в них. Не хватит ли в самом деле!

Ларинен, выйдя из землянки, столкнулся в траншеях с Василием Куколкиным. Капитану очень хотелось узнать, как поживает Дуся и почему сегодня ее нигде не видно, но он спросил только:

— Что отец твой?

— Сведений о нем больше не имею, — ответил Вася Куколкин.

Ларинен торопливо пошел дальше.

Вечером на Масельгском участке началось общее наступление.

Уже вторые сутки продвигались бойцы. Впереди шли разведчики, ощупывая местность и по временам настигая тыловое охранение противника.

Раннее утро. Над рекой стелился туман. Мокрые плащ-палатки неприятно шелестели, задевая за кусты. Нужно бы остановиться, чтоб вылить из сапог воду, было бы легче идти, но сержант Кябелев продолжал идти вперед от дерева к дереву. Разведчики молча следовали за ним.

Наконец Василий Куколкин негромко сказал Кябелеву:

— Нынче вода совсем какая-то не холодная. Нога почти что не чувствует ее…

— Разная бывает вода. Бывает и ледяная. — И, показав рукой на реку, к которой приближались разведчики, Кябелев задумчиво добавил: — Например, три года назад или около того переплывал я эту реку… Это — когда мы сюда двигались… Вот тогда, я вам скажу, вода была ледяная… Зуб на зуб не попадал, когда люди на берег выходили…

Один из разведчиков спросил Кябелева:

— Говорят, тебя за эту переправу наградили?

Не отвечая на вопрос, Кябелев поежился:

— Ух, какая вода была холодная…

Разведчики подошли совсем близко к реке. Осторожно прошли через мост и двинулись вперед по высотке, поросшей густым сосняком. За деревьями послышался какой-то шум. Разведчики остановились, потом тихо пошли дальше. Впереди увидели шоссе, по которому отступал противник. Катили вражеские самокатчики, шла пехота и тащились повозки, окутанные пылью.

— Удирают, сволочи, — сквозь зубы процедил Кябелев. — Из Петрозаводска удирают… — Обернувшись к радисту, Кябелев сказал: — Передайте в штаб — противник отступает по шоссе. Во главе колонны легкая часть. Укажите время и координаты…

Прячась за деревья, разведчики посматривали на шоссе.

— Эх, почесать бы им пятки! — тихо сказал Вася Куколкин.

— Нельзя ввязываться, — строго ответил Кябелев. — Подполковник не приказал… А вообще говоря, не плохо было бы, а? Как вы, братцы, думаете?

Куколкин сказал:

— Товарищ сержант, нельзя же допустить, чтоб они так открыто, не таясь, двигались по шоссе перед нами. Ведь мы…

Василий Куколкин не договорил — шагах в двадцати показался боковой дозор противника.

Раздался выстрел, затем наступила продолжительная тишина.

— По фашистам огонь! — крикнул звонко Кябелев.

И тут неистово затрещали автоматы. Задрожали сосенки, качая ветвями. Свист пуль и грохот гранат всколыхнули воздух. Финны перебежками стали отступать к шоссе.

Василий Куколкин искусно накрывал их огнем ручного пулемета. Но вдруг пулемет замолчал, Василий упал лицом в мох. Кябелев бросился к нему, склонился над ним, потом сел рядом и положил его голову себе на колени.

Василий открыл глаза и, узнав Кябелева, тихо проговорил:

— Скажите… отцу… сестре… за Карелию я… за Родину…

— Васька, Васька, — забормотал Кябелев, тряся его за плечи. Потом, строго поглядев на радиста, спросил его дрогнувшим голосом: — Что ответили тебе в штабе?

— Ответили — донесение принято, — тихо промолвил радист.

Кябелев, осторожно положив неподвижную голову Василия на землю, вскочил на ноги, и, задыхаясь, сказал:

— Принято? Ну, так они не уйдут теперь с этого шоссе!

Кябелев тяжко и длинно выругался.

Вейкко Ларинен лежал на траве и писал письмо сержанту Петру Васильевичу Куколкину:

«Дорогой мой старый друг! Во-первых, могу сообщить тебе, что Петрозаводск наш наконец освобожден от фашистских гадов. Но должен при этом сказать тебе, что сын твой Василий геройски…»

Дальше этих слов Вейкко никак не мог продолжить письмо. Никак не мог написать старому человеку, что сын его погиб в бою. Две недели назад Ларинен начал писать это письмо. Каждый день брался за него, чтоб закончить, и нет, карандаш не выводил на бумаге то, что требовалось сказать. Да, недаром Куколкин-старший не любил писать и получать письма.

И на этот раз Вейкко отложил свое письмо на завтра. Закрыв блокнот, он задумался.

К Ларинену торопливо подошел Кябелев.

— А я вас ищу, товарищ капитан. Через десять минут двигаемся дальше. Машины уже поданы. — Увидев блокнот в руке капитана, Кябелев вопросительно добавил: — Все еще то письмо пишете? Не закончили?

— Не закончил еще, — ответил Ларинен и пошел к дороге, где бойцы собирались сесть по машинам.

У одной из машин Вейкко неожиданно увидел Дусю Куколкину. Вот уже третью неделю он не встречался с ней и теперь, увидев, подошел, почти подбежал к девушке и, сжав ее руку, сказал:

— Дуся, где же вы были? Я так хотел поговорить с вами о вашем брате, отце…

— Васи-то нету!.. — тихо и скорбно сказала девушка.

— Война, Дуся.

— Я теперь в другой роте, — сказала Дуся. — И там я уже не санинструктор, товарищ капитан, а снайпер. Да, снайпер. У меня даже есть порядочный счет…

— Вот как? Уже счет есть…

Вейкко держал ее маленькую руку в своей руке. И девушка тихо сказала:

— Совсем не ждала встретить вас здесь.

— И я совсем не ждал, Дуся! Но вот видите, как в жизни случается…

— А ведь я даже не знаю вашего имени, — тихо проговорила Дуся.

— Меня зовут Вейкко, — ответил капитан. — Вейкко Ларинен. Вы, наверно, не слышали такого имени? Это карельское имя.

— Вейкко? — переспросила Дуся. — А если перевести это на русский?

— По-русски это обозначает братик, браточек. Это ласкательное слово по-карельски.

— Браточек, — сказала Дуся, глаза ее наполнились слезами. — Да, вот был у меня браточек Вася… — Минуту помолчав, Дуся торопливо сказала: — Отцу ничего не пишите про Василия. Он не любит писем.

— Да, я знаю это, — ответил Вейкко.

Бойцы стали размещаться по машинам. Дуся легко взобралась на трехтонку и, поправляя свои светлые волосы, которые выбивались из-под шапки, сказала:

— Ну, прощайте, Вейкко…

— Не прощайте, а до свиданья, Дуся, — поправил Ларинен.

Ему очень хотелось сесть рядом с девушкой и поговорить с ней, но тут шофер, распахнув дверцу кабины, предложил Ларинену:

— Сюда садитесь, товарищ капитан. В лучшем виде довезем вас до штаба.

Ларинен сел рядом с шофером. Колонна тронулась.

Шофер то и дело пытался завязать разговор, но Ларинен отвечал хмуро и односложно, почему-то сердясь на болтливого водителя.

Шофер спросил:

— Неужели противнику все-таки удалось оторваться от нашего полка? Хорошо бы догнать его и, как говорится, на плечах противника…

Вейкко перебил шофера:

— Догоним…

Машина подъехала к деревне, где был расположен штаб армии.

Выйдя из кабины, Ларинен сказал Дусе:

— Итак, не прощайте, а до свиданья.

Машина тронулась. Девушка дружески кивнула ему. Он молча глядел вслед уходящей машине.

Прошли еще недели, и война с Финляндией была закончена.

В то утро, когда на Карельском фронте отгремел последний выстрел, капитан Вейкко Ларинен решил навестить своего старого друга сержанта Куколкина.

Машина быстро довезла капитана до местности, где в траншеях еще размещался полк, в котором Куколкин, теперь уже старшина, по-прежнему занимал должность командира взвода разведки.

Куколкин еще издали увидел Вейкко Ларинена.

— Вейкко! Ты ли это? — закричал он и бросился к нему, позабыв, что он старшина, а Ларинен офицер.

Друзья обнялись, поцеловались.

В первые минуты они не находили нужных слов. Наконец оба враз заговорили:

— Ну как ты?.. Что… Вот видишь… увиделись…

Потом Куколкин сказал:

— Кончилась война с Финляндией…

— Вот с этим известием я и приехал к тебе, — ответил Вейкко. — Хотел порадовать… Ведь победа!

— Да, конечно. Но дорогая победа для многих и для меня…

Снова Ларинен не нашел нужных слов. Но, быть может, слова утешения и не нужны были сейчас.

Попив чаю, друзья собрались в путь. Вейкко Ларинен повез Куколкина к себе, в штаб армии.

Когда их машина мчалась вдоль желтеющего поля, Куколкин сказал:

— Если даже одна рота в боевых порядках пройдет по такому полю, то и убирать будет нечего… Помню, в первый год войны вступили мы на такое поле. Ячмень только что колоситься начал. Гляжу, бойцы у меня приуныли, мнутся, озираются. Выступают, как балерины, поджимая под себя ноги. Вижу, не хватает у них решимости топтать зерно. Но потом пошли, приминая все…

— А когда артиллерия и танки идут через такое поле!

Увидев одиноко торчавшие трубы, Куколкин снова заговорил:

— Очень легко разрушить каменный дом! Для этого требуется лишь одно слово команды — «огонь!». А вот попробуй построить каменный дом! Вот я на днях, Вейкко, побывал в Петрозаводске…

— Ну, что там, как?

— Ивняк и крапива растут на тех местах, где были большие дома. Но сейчас там воскресники проводят. Девушки все больше работают. Из мусора выкапывают кирпичи и аккуратненько складывают их, чтоб потом новые дома строить…

Уже когда подъезжали к штабу, Ларинен сказал, почему-то смущенно улыбаясь:

— А ведь я, Петр Васильевич, познакомился с твоей дочкой.

— Ну как она?

— Была санинструктором, а теперь снайпер…

— Знаю, молодец она у меня!

— Удивительная девушка…

— Да, она хорошая. И Вася был хороший…

Друзья замолчали. И, только выходя из машины и думая о чем-то своем, Куколкин тихо проговорил:

— Ну, теперь я до Берлина дойду…

ГЛАВА ВОСЬМАЯ

За дверью землянки было совсем темно. На нарах сладко похрапывал сержант Карху, вытянувшись во весь свой богатырский рост.

Матвееву не спалось. Поворочавшись на нарах, он встал, походил по землянке. Потом сел за стол и, вырвав из блокнота листок, стал торопливо писать:

«Ирина! Нет дня, чтоб я не думал о тебе, нет часа, чтоб мои мысли не возвращались к тебе. Больше года прошло с тех пор, как мы встретились. Это большой срок, Ирина. И за это время, хотя мы ни разу не виделись, я хорошо узнал тебя, понял твое сердце и знаю все твои мысли. Я счастлив, что мы встретились…»

Матвеев задумался. Ему припомнились вдруг запах лекарств, размеренный ход часов на столе и удары ветра о брезент палатки. Припомнился дождь, под которым они шли к дороге, и те минуты, когда они стояли у машины, готовые расстаться, быть может, навсегда.

Он встал из-за стола и, порывшись в своей полевой сумке, вытащил связку писем Ирины. Да, немало накопилось этих дорогих ему листочков за пятнадцать месяцев разлуки. В этой связке — все: знакомство, дружба и, вероятно, любовь. Нет, он ни минуты не сомневается, что любит ее. Но любит ли она его? Ведь ни слова она не написала ему об этом. Да, она писала, что он ей дорог, что она постоянно думает о нем, беспокоится и даже страдает, если долго нет его писем, но… Но о любви ни слова…

Матвеев стал перебирать письма, перелистывать, странички, принялся вновь читать эти почти до боли знакомые строчки.

Вот первое ее письмо. Первые строчки в ответ на его обширное послание после разлуки:

«Как рада я была, получив ваше письмо с не знакомым мне еще почерком… Я вынуждена признаться, что и я не забыла вас. И как странно! Мне теперь кажется, что мы давно знакомы. И ваше милое письмо не первое, а, быть может, десятое. Я не знаю, как и почему это случилось, но встреча с вами для меня радость. Мне даже показалось сегодня, что вы друг моего детства…»

Вот еще письмо. Кажется, третье:

«Получила ваше фото. Долго всматривалась и как будто слышала ваш голос, порывистый, взволнованный, смущенный. В вас много еще ребячества, мой милый друг. Но я знаю отлично, что вы сильный и мужественный человек. Я поняла это в первый же час, когда привезли вас в наш госпиталь. Я видела, как врач очищал рану на вашем плече, и знала, какую адскую боль вы испытываете. Никто, кроме меня, не заметил, как побледнели ваши пальцы, когда вы, чтоб не кричать, судорожно схватились за край операционного стола…»

Но вот еще письмо. Это, должно быть, по счету двенадцатое:

«Ты знаешь, я стала добрей, и у меня уже не такое строгое лицо, как когда-то. Теперь я нередко усаживаюсь рядом с койкой раненого и подолгу слушаю, что он говорит мне. Теперь я совсем другая, чем ты знал меня. Я все чаще и чаще смеюсь и радуюсь. Мне дорога твоя дружба и забота обо мне. Это скрашивает мои дни. И вся жизнь кажется мне теперь более ценной и более нужной другим. Я благодарю тебя за дружбу, которую ты мне предложил в тот день, когда мы разговаривали с тобой в моей палатке… Не тревожься обо мне».

Перебрав пачку, Матвеев отыскал последнее письмо Ирины. Какой неровный почерк в этом письмеце и как коротко она пишет:

«Коля, я сижу на пне и пишу тебе несколько строчек. Наша палатка снова уложена, мы ждем отправки. Кругом суета, веселье. Девчата бегают, смеются. Вот сейчас одна подошла ко мне, говорит: «Напиши своему саперу, чтоб он повнимательней мины на нашем пути извлекал». Кругом смеются, невозможно писать! Как все счастливы, что мы движемся вперед. Быть может, скоро и увидимся с тобой. Неужели увидимся? Да, увидимся! И, вероятно, день победы будет днем нашей встречи…»

Матвеев, задумчиво сложив письма, бережно спрятал их в полевую сумку. Вдруг совсем близко разорвался снаряд. Огонь в коптилке затрепетал, готовый погаснуть. Землянка зашаталась, и песок посыпался с потолка и за досками стен.

Сержант Карху, поднявшись на нарах, сказал, зевая:

— Разбудили-таки, черти. Не дают поспать.

Матвеев поспешил к двери, чтоб узнать, где разорвался снаряд. Но тут распахнулась дверь, и в землянку ввели Бондарева. Капитан Зайков и военфельдшер Анечка Фролова бережно поддерживали его под руки. Он, видимо, был тяжело ранен. Кровь обильно струилась по разорванному голенищу сапога. Лицо у него было бледно и губы плотно сжаты. Однако, превозмогая боль, он спокойно сказал:

— Не вовремя, черти, ранили.

Анечка, быстро разрезав голенище, начала перевязывать рану. По ее сосредоточенному лицу было видно, что рана нехороша. Кровь трудно было унять, пришлось перевязать покрепче. На минуту Бондарев не сдержался, крикнул:

— Анечка, да что ты там!.. Полегче…

Всегда веселая, смеющаяся Анечка, любимица всего батальона, сейчас едва сдерживала слезы.

— Так ведь нельзя же иначе, Павлик, — чуть не плакала она. — Потерпи самую малую минуточку.

Но Бондарев уже овладел собой:

— Ничего, ничего, Анечка. Делай как полагается… Разрешите закурить, товарищ капитан?

Зайков открыл свой портсигар. Карху стал по телефону вызывать санитаров. Матвеев, прислушиваясь к грохоту разрывов, сказал с недоумением:

— Что это они сегодня не вовремя?.. Товарищ капитан, обождите выходить, снаряды близко падают.

Но вот артогонь как будто совсем утих. Бондарева положили на носилки, и Анечка, заботливо укрыв его шинелью, пошла рядом. Все вышли из землянки. Опять послышался вой снаряда и оглушительный разрыв. С омерзительным визгом заскрежетали над головой осколки. Вдруг Анечка упала. Зайков и Матвеев склонились над ней. Лицо ее было испачкано кровью. Она пыталась улыбнуться и силилась что-то сказать, однако губы ее, перекошенные болью, дрожали.

— Что с ней? — крикнул Бондарев, приподнимаясь на носилках.

— Ничего, Павлик, — прошептала она едва слышно, — ранило немного.

Зайков поднял Аню на руки, отнес в землянку. Матвеев поспешил за ними. Забинтовав голову Ани, Зайков сказал Матвееву:

— Доставите раненых в медсанбат!

Матвеев с удивлением посмотрел на капитана. Для такого поручения обычно не назначался офицер. Капитан счел нужным дать пояснение:

— Во-первых, речь тут идет о Бондареве и об Анечке. Хотелось бы позаботиться о них. А во-вторых, вы должны привезти оттуда человека на место Ани. Я ни часу не могу оставить моих бойцов без медицинской помощи!

Была уже глубокая ночь, когда Матвеев и раненые прибыли в деревню, где стоял медсанбат. Передав раненых дежурной сестре, Матвеев поспешил к командиру медсанбата. Тот сказал:

— Да, да, мне уже звонил ваш капитан. Весьма настойчиво требовал, чтоб ему сегодня же дали медсестру. Хорошо, мы дадим, но в таком случае попрошу вас немного обождать. Сейчас я прикажу разбудить ее.

Матвеев медленно направился к своей машине. Немного постоял. Поговорил с шофером. Потом поднялся в порожний кузов машины и закурил, прислонившись спиной к кабинке.

Кругом была удивительная тишина. Казалось, такой тишины не бывало в деревне даже в мирное время. Над головой Матвеева опрокинулся темный свод неба, усыпанный звездами. Иные миры сверкают там в непостижимой дали… Мысли Матвеева снова вернулись к воспоминаниям…

Ирина… Как много она значит для Матвеева. Как грустно было бы сейчас без ее милых писем, без ласковых и заботливых слов.

«Однако что же не идет эта медсестра?» Матвеев приподнялся в кузове и стал всматриваться в темноту. Где-то послышались шаги. К машине подошел санитар и положил в кузов чемодан. Матвеев спросил санитара:

— Ну что ж она не торопится?

— Идет.

Снова послышались шаги, и на дно кузова упала большая сумка, брошенная из темноты. Потом чьи-то руки уцепились за борт машины и чья-то нога стала нащупывать колесо. Матвеев подошел к борту и схватил эти руки, чтоб помочь сесть. Одним рывком он втащил своего попутчика в машину.

— Спасибо, — услышал он вдруг знакомый голос.

— Ирина! — крикнул он.

Но тут машина резко рванулась вперед, и они, вскинув руки, невольно обнялись.

— Ирина! — повторил Матвеев, вглядываясь в ее лицо.

— Николай! — тихо промолвила Ирина, целуя его.

Наконец Матвеев спросил ее:

— Значит, ты ко мне ехала?

— Нет, нет, — ответила она. — Я и не знала, что ты здесь. Вероятно, в нашей дивизии большие потери — нас, нескольких медсестер, позавчера направили сюда… — И, немного помолчав, она добавила: — Но ведь меня послали временно. Командир медсанбата сказал, что ваша медсестра ранена легко и он через две недели отзовет меня.

— Там увидим, — сказал Матвеев и, восторженно вглядываясь в лицо Ирины, добавил: — Какое счастье, что ты со мной!

ГЛАВА ДЕВЯТАЯ

Низкий, темный барак, стоявший в стороне от других бараков, заключенные называли «лазаретом» Тамары Николаевны.

Сыпной тиф удалось ликвидировать, и теперь в «лазарете» лежали лишь тяжелобольные или получившие ушибы и увечья на работе. Все больные лежали тихо, не стонали и почти не разговаривали. Они безмолвно глядели в потолок, лежа на голых досках нар. Умирали больные так же тихо, не жалуясь.

Вот уже вторую неделю среди них находился старик Шабалин. Во время взрыва в тоннеле его поранило осколком камня. Рана уже затянулась, но потеря крови была велика, и теперь старик умирал, изнуренный голодом и побоями, которые так часто обрушивались на него.

Он готовился к смерти, как и все здесь, тихо, стараясь поменьше затруднить этим других. Но сегодня старик неожиданно заговорил. Вернее, он бормотал, не стараясь, чтоб его слушали.

— Да, укатали сивку крутые горки. Не думал я, что буду когда-нибудь в таком слабом состоянии. Нехорошо умираю. Беспомощно кончаю жизнь. Не так задумывал я расставаться с миром. Хотел полным счетом рассчитаться со злодеями. Взамен этого только однажды смазал им станок кислотой…

— Все-таки смазал кислотой? — заинтересовался сосед.

— Смазал однажды. Но разве этого достаточно за все их злодейства? И вот, умирая, сожалею теперь, что не сделал больше…

Сосед ничего не ответил, а старик, помолчав, снова забормотал:

— И еще об одном сожалею… Сына своего Григория не видел более трех лет… Хоть бы одним глазком взглянуть на него… Но это уже невозможно… Так и околею, не повидав его… И об этом жалею больше всего…

— А ты переписывался с ним?

— Получил одно письмецо в сорок первом году двадцать седьмого августа. Писал — представлен к двум наградам. Но больше от него ничего не имел. И решительно не знаю, что с ним.

— Так ты бы написал в его полк.

— Писал. Ответили — ранен и отбыл в госпиталь.

— И оттуда он тебе не писал?

— Наверно, писал. Да в наших местах сражения начались. Я уехал к родственникам жены, но и оттуда пришлось уйти. Не знаю, где он и что с ним. Быть может, погиб на фронте…

Шабалин долго молчал. Потом с грустью сказал:

— Хотя бы дождаться прихода своих!

— Если б тебе хорошую еду, ты бы в день поднялся, — проговорил сосед. — И духом бы не пал.

— Духом-то я не пал, — забормотал Шабалин. — Это я что-то так, капризничать начал. Это у меня бывает временами. Пройдет…

Собеседники замолчали. В «лазарет» Тамары Николаевны зашел лагерфюрер, или, как здесь его называли, «главный врач». Он нередко посещал «лазарет» в сопровождении своего адъютанта. И всякий раз, приходя, «осматривал» больных, чтоб поскорей выгнать их на работу. Он часто говорил Тороповой:

— Не вздумайте держать тут лентяев. Для них у меня единственный путь — со скалы в пропасть. Это наиболее гуманный способ лечения. И не только в дни войны, но и в мирное время я бы с ними одинаково поступал.

Сегодня, явившись в «лазарет», лагерфюрер, подойдя ближе к Шабалину, сказал Тороповой:

— Этому хватит лежать. Для простого русского мужика достаточный срок, чтоб поправиться. Пусть он завтра выйдет на работу.

Тамара Николаевна возразила:

— У него нет сил подняться. Он не сможет работать.

— Тем хуже для него, если он не может больше работать. У нас не санаторий.

Лагерфюрер ушел. Лида подошла к матери. За это время Лида похудела, вытянулась и стала очень похожа на мать. Ей шел уже шестнадцатый год.

Тамара Николаевна сказала дочери:

— Есть только одно средство вернуть к жизни старика: сделать ему переливание крови. Но где взять кровь?

Быстро оглядев свой «лазарет», она добавила:

— Нет, это невозможно. А моя кровь не годится для него, не та группа.

— А моя? — с живостью спросила Лида. — Мама, я прошу тебя…

Мать молча поцеловала бледное, почти бескровное лицо Лиды. Но Лида торопливо заговорила:

— Мамочка, я же теперь немного смыслю в медицине. Я же знаю — кровь очень быстро восстанавливается. Для меня это не будет опасно. Я очень, очень прошу тебя…

Мать ответила, немного подумав:

— Пожалуй, сто граммов крови будет ему достаточно. Ты увидишь, какая удивительная перемена с ним произойдет…

Неожиданно в барак вошел полицай. Это был молодой парень из русских военнопленных, Митя Кедров.

Когда немцы начали вербовать заключенных в полицейскую команду, Тамара Николаевна сама предложила Мите записаться в эту команду. «Полицейским? Служить немцам?» — с ужасом спросил Митя. — «Да, — твердо сказала Тамара. — Это надо для спасения наших людей, для борьбы с фашистами».

Войдя в барак, Митя, озираясь, подошел к Тамаре Николаевне и, вытащив из кармана бутылку, сказал негромко:

— Вот достал то, что обещал. Чистый спирт.

— Как вам удалось, Митя?

— Нынче у них в бараке пьяным-пьяно. Празднуют день рождения одного своего. До того пьяны, что на стульях не сидят, падают. Совершенно свободно взял у них эту бутылку. Отнесу, думаю, Тамаре Николаевне для ее «лазарета».

— Спасибо, Митюша. Но сейчас нам главное, что нужно, это продукты. У меня умирают люди без достаточного питания. Если можно, раздобудьте чего-нибудь.

— Продукты у меня отложены для вас, — ответил Митя. — Как обычно, найдете их возле помойки. И такие нынче продукты отложены, что удивитесь, — сыр, колбаса, сахар и большие куски сала, не менее двух кило. У пьяных нетрудно было взять.

— Золотой вы человек, Митюша. Если б не вы, у меня давно бы погибли люди. Спасибо вам.

— Так разве можно иначе? — взволнованно сказал Митя. — Я же советский человек.

Вот уже полгода Митя старательно выполнял задания Тамары Николаевны. Но полного утешения это не приносило. Ведь он — «полицай»! Можно ли перенести такой позор? Беседуя с Тамарой Николаевной, Митя всякий раз переводил разговор на это.

Тамара Николаевна повторяла:

— Говорю вам, Митюша, вы огромную пользу принесли нам. Вы с опасностью для себя делаете то, что не каждый сделает. Считайте, что вы выполняете боевое задание.

— А вот на сердце неспокойно у меня, — пожаловался Митя. — В другой раз еле владею собой, когда среди них нахожусь.

— Вот вы и решите в своем сердце, что когда-нибудь рассчитаетесь с ними. Это успокоит вас.

— Рассчитаюсь, Тамара Николаевна, — тихо ответил Митя. — Полностью рассчитаюсь сегодня же…

Митя вышел из барака. Тамара Николаевна взяла ведро с мусором и пошла на помойку, чтоб забрать оттуда продукты, оставленные Митей. На дворе было уже темно. И часовой вряд ли заинтересуется, что понесет в ведре Тамара Николаевна, возвращаясь с помойки.

В стороне от бараков, в которых помещались заключенные, стоял крытый черепицей небольшой барак лагерных полицейских.

Сейчас окна его ярко светились. Из приоткрытых дверей вырывались пьяные голоса. Там шел полный разгул по случаю дня рождения начальника полицейских, который прожил на свете пятьдесят лет и, судя по его речи, предполагал прожить еще не менее этого. Стоя с бутылкой вина в руке и пошатываясь, виновник торжества лающим голосом произносил речь, из которой можно было понять, что ни пуля, ни русский штык никогда не коснутся его.

Однако собутыльники не слушали этой болтовни. Кто-то из них вдруг запел, и тотчас пьяные голоса нестройно подхватили песню.

Митя подошел к бараку. Потоптался у двери. Часовой подмигнул ему, похваставшись, что друзья не забывают и его, — два стаканчика он уже осушил, не отказался бы и от третьего. Митя зашел в кладовку барака и, наполнив стакан вином, вынес его часовому. Потом Митя вернулся в кладовку.

Спокойным движением Митя опрокинул на пол большой бидон с керосином и, выходя из кладовки, бросил в керосин горящую спичку. Закрыл дверь и так же спокойно, не торопясь, вышел из барака.

Огонь быстро охватил барак. Рыжие языки пламени с воем вырывались из-под крыши. Сухое строение загорелось, как костер.

Полицейские, разбивая стекла, прыгали в окна. Но наиболее пьяные беспомощно метались по бараку, ругались и падали, натыкаясь друг на друга.

На дворе среди полицейских появился вдруг Митя с ведром воды. Он больше всех суетился, крича:

— Камрады, пожар! Спасайте камрадов, которые внутри остались!

Подбежав к окну, он плеснул в горящий барак немного воды и вновь закричал:

— Спасайтесь, камрады!

Полицейские поощряли Митю криками и советами:

— Давай еще воды!.. Беги в помещение и вытаскивай оттуда наших… Скорей, ведь там остался начальник команды…

Митя кинулся в барак. Клубы дыма охватили его. Сквозь дым он вдруг увидел пьяное и ненавистное лицо начальника полицейской команды. Пошатываясь и задыхаясь, начальник ощупью шел к выходу. Митя двумя руками с силой отпихнул начальника назад. Тот упал и остался лежать на полу без движения. Кто-то дико закричал за спиной Мити:

— О-о! Так ты…

И один из полицейских, выхватив пистолет, в упор выстрелил в Митю.

Вскоре к горящему бараку подошел лагерфюрер. Полицейские, протрезвев, жались друг к другу, страшась глядеть на разгневанное начальство. Не в их интересах было говорить, что произошел поджог, поэтому они сказали лагерфюреру, что пожар возник по неосторожности русского полицейского Кедрова, который и погиб в огне, как жертва своей халатности и беспечности.

Торопова вернулась в свой «лазарет» с полным ведром продуктов. Никогда еще не приходилось ей получать от Мити такого количества драгоценной пищи.

Накормив больных, она сделала переливание крови Шабалину. Лида, готовясь к этому, торопливо говорила, как бы утешая свою мать:

— Нет, мамочка, ты не думай, мне ничуть не страшно. Ничуть…

Старик Шабалин был совсем плох и безучастно относился ко всему. Он лежал неподвижно, с закрытыми глазами, по временам бормоча:

— Сыночка бы мне увидеть… Гришу…

Но вот переливание крови было закончено — Шабалину ввели полстакана крови. Старик продолжал лежать не двигаясь. Он, кажется, заснул.

Мать уложила Лиду на нары и заботливо укрыла ее своим пальто. Легла рядом с ней, обняв ее.

На дворе поднялся ветер. Он жалобно гудел в трубе и стучал в стену куском разбитого ставня.

Лида не могла уснуть. Она вдруг спросила мать:

— Мамочка, как ты думаешь — папа наш жив?

— Он с заводом на Урал уехал. Успокойся, девочка…

— Но ведь он хотел на фронт пойти. Помнишь, как он говорил? Наверно, он на войне сейчас.

— Не знаю, девочка, ничего не знаю… Спи…

Неожиданно в окнах барака блеснул свет. Вот он засверкал ярче и ярче. Вероятно, где-то пожар. Больные зашевелились на нарах. Тамара, выбежав из барака, вернулась растерянная. Тихо сказала:

— Полицейский барак горит. — И, склонившись к Лиде, добавила: — Неужели это Митюшка сделал?

Больные, ковыляя, подошли к окнам. Но из окон «лазарета» не было видно барака. Виднелось лишь яркое зарево, и доносились крики, вопли и треск горящего сухого дерева.

Шабалин поднялся с нар. Неуверенно шагая, он подошел к окну и забормотал:

— Вот… началось возмездие… Теперь недолго ждать… Теперь уже скоро придут наши…

В окнах барака стало темнеть. Зарево исчезло. Черный дым поднимался к небу. Пожар, видимо, утих.

Больные снова улеглись на нары. Тамара, еще крепче прижав к себе Лиду, молчала. Лида сказала матери:

— Но ведь, может быть, это и не Митя поджег? А если Митя, то никто, может быть, и не узнает, что это сделал он. Тогда они ничего с ним не сделают…

— Не знаю, ничего не знаю…

— А почему ты плачешь?

На темных нарах неспокойно ворочался Шабалин. Во сне или наяву он шептал:

— Все получится как следует быть…

ГЛАВА ДЕСЯТАЯ

Капитан Ларинен получил назначение в дивизию, которая сейчас находилась в Восточной Пруссии.

Дорогой Вейкко с любопытством поглядывал по сторонам.

За рекой показался какой-то незнакомый город.

— А где же граница? — спросил Вейкко.

Шофер, улыбаясь, сказал:

— Граница будет в Берлине.

Ларинен усмехнулся:

— Да нет, я имею в виду бывшую границу с Восточной Пруссией.

— Да вот бывшая граница. — Шофер показал рукой на реку, которая осталась уже позади.

На берегу желтела доска, прибитая к столбу. На доске было написано по-русски: Германия.

Подъехали к городу. Какие странные дома. Узкие высокие окна. Крутые крыши с острыми куполами. Узкие улочки. Как все это не похоже на Карелию и на Россию.

В городе не было ни одного уцелевшего окна. На месте сорванных вывесок колыхались кумачовые плакаты: «Здесь начинается логово фашистского зверя», «Если враг не сдается, его уничтожают».

Шофер, обернувшись к Ларинену, спросил его:

— Ну, нравится вам, товарищ капитан?

— То, что мы вошли в Пруссию, мне нравится, — ответил Ларинен.

— Да уж городок, — избави нас от лукавого! — засмеялся шофер. — Сейчас проскочим его, а там повеселей будет — поля, сады… Ох и соскучился же я по своим рязанским полям! Одно хорошо — конец войны уже виден…

Ларинену наскучило ехать. Наскучили эти небольшие поля и сады. Нетерпеливо поглядывая в окно, он наконец спросил:

— Ну, где же штаб дивизии?

— Подъезжаем, — ответил шофер, показывая на небольшой кирпичный домик за оградой.

Из ворот вышел высокий офицер, старший лейтенант. «Какая знакомая фигура. Неужели это Матвеев? Да, это, несомненно, он!»

— Матвеев! — крикнул Вейкко.

Офицер обернулся и, узнав Ларинена, бросился к нему. Посыпались вопросы:

— Ну, как ты? Что? Откуда?

— Да вот получил новое назначение, — ответил Ларинен. — В эту дивизию. Ведь я теперь по политчасти.

— Уже не к нам ли назначают тебя — в саперный батальон? Вот было бы здорово!

— Вероятно, к вам, — улыбаясь, ответил Вейкко. — Сказали мне, что в саперную часть.

— Ну, значит, к нам! Я подожду тебя, вместе поедем…

Через полчаса Ларинен и Матвеев уже ехали в машине в саперный батальон, куда Вейкко назначен был заместителем командира по политчасти, на место переведенного в полк капитана.

Матвеев не переставал удивляться.

— Черт возьми! — шумно восклицал он. — Видно, не так уж велик мир, если мы с тобой встретились.

Друзья стали вспоминать своих фронтовых товарищей. Вейкко рассказал о сержанте Куколкине, об его погибшем сыне и дочери Дусе.

Потом Вейкко спросил:

— Ну, а кого ты видел из наших старых друзей?

Матвеев, подумав, ответил:

— Из старых карельских товарищей видел я только одного Андрюшу Монастырева.

Матвеев вспомнил вдруг свою встречу с Тамарой Николаевной в горящем Сердогольске. Он взволнованно посмотрел на Вейкко, собираясь рассказать ему об этом. Но Вейкко спросил:

— Ну, а что Андрей Монастырев? Где он?

— Он опять был ранен. А потом, как мне говорили товарищи, пропал без вести.

— Жалко его…

Матвеев тихо сказал:

— Вейкко, а ты знаешь, кого я встретил, когда был на курсах младших лейтенантов в Сердогольске?

— Ты разве был в Сердогольске? — спокойно спросил Ларинен.

— Да, — Ответил Матвеев. — И там, понимаешь, совершенно случайно встретил твою знакомую Тамару Николаевну, о которой ты мне рассказывал…

— Я разве рассказывал тебе о ней?

— А помнишь, в Карелии… перед боем? Ты начал тогда говорить о ней…

— Так, значит, ты ее встретил в Сердогольске?

— Я познакомился с ней совершенно случайно, — повторил Матвеев. — Однако я должен тебе сказать, Вейкко, встреча эта была тяжелой…

Ларинен медленно поднял голову и посмотрел на Матвеева. Тот продолжал торопливо рассказывать:

— Город в огне… А она со своей дочкой Лидой…

Вейкко перебил Матвеева:

— А муж ее, Валентин Петрович?

— Так, значит, ты ничего не знаешь? — воскликнул Матвеев.

— Я думал, они на Урале, — ответил Ларинен. — Что с ней? Говори.

И Николай рассказал Вейкко о своей встрече с Тамарой Николаевной и Лидой.

— Ты понимаешь, я никак не смог помочь ей. Танки прорвались к городу с юга. Мы, курсанты, еле вышли из окружения…

Вейкко поник головой. Молчал, не задавая никаких вопросов. Желая хоть чем-нибудь утешить товарища, Матвеев сказал:

— Но, может быть, ей и удалось уйти. Ведь я видел ее вечером, а город был захвачен часа в два ночи…

Ларинен угрюмо молчал. Примолк и Матвеев, искоса поглядывая на Вейкко.

Так молча они доехали до штаба батальона.

Ларинен не успел отдохнуть с дороги, как Зайков срочно вызвал его и Матвеева к себе. Оказывается, батальон получил приказ тотчас приступить к постройке новых оборонительных укреплений.

Вооружившись лопатами, топорами и пилами, саперный батальон двинулся в путь.

Укрепления надо было соорудить на опушке леса. Но когда саперы под обстрелом вражеской артиллерии добрались до оврага, выяснилось, что лесок этот занят противником, вернее, какое-то подразделение прорвалось туда.

Майор Зайков стал изучать карту. Офицеры тоже склонились над картой.

Вейкко Ларинен сказал майору:

— Можно выбить этих немцев из леса, если их не так много.

Майор, усмехнувшись, ответил:

— Это вам не Карельский фронт, где все «можно».

И, ничего больше не прибавив, пошел искать телефон, чтоб связаться со штабом дивизии.

Ларинен нахмурился.

— Он хороший человек, поверь мне, — сказал Матвеев. — Немного желчный, иногда кричит, иронизирует, но для него батальон — это его дом, семья. Ты убедишься когда-нибудь.

Слова Матвеева не рассеяли того холодка, который закрался в сердце Ларинена по отношению к майору Зайкову.

Вскоре Зайков вернулся. Подойдя к офицерам, он сказал:

— Велено отставить постройку оборонительных сооружений до вечера. Иной раз и вечер мудренее утра.

Матвеев шепнул Ларинену:

— Ну, значит, будет крепкое дело. Это уж поверь мне.

Вечером батальон получил срочный приказ — оборудовать на правом фланге запасный дзот и послать одну роту на разведку боем, причем было указано, что танки поддержат эту роту.

Майор Зайков поручил Матвееву руководить разведкой, а на оборудование дзота назначил старшим Бондарева.

Однако перед самой отправкой саперов на эту работу выяснилось, что сержант Бондарев куда-то исчез из батальона.

— Как так исчез? — переспросил Ларинен, когда ему доложили, что Бондарева нигде нет.

— Исчез куда-то, оставил вместо себя заместителя.

— Придется послать донесение в штаб дивизии, — строго сказал Ларинен Матвееву. — Это не шутка — исчез!

— Зайков запретит тебе писать в штаб дивизии, — ответил Матвеев.

— То есть как это запретит? — удивился Ларинен. — Где твой Зайков?

— В землянке у себя.

Матвеев впервые видел Ларинена в таком состоянии. Ничего более не сказав, Вейкко торопливо направился к Зайкову. Но по дороге Ларинен немного утих и уже спокойно подумал: «Если не договорюсь сейчас с майором, значит, не сработаюсь с ним. Тогда никакой пользы от моего пребывания в батальоне не будет».

Войдя в землянку, Ларинен спокойно, но хмуро доложил:

— Товарищ майор, в батальоне не оказалось сержанта Бондарева. Он куда-то ушел.

— Дальше что? — сухо спросил Зайков.

— Сержант Бондарев исчез перед самым выходом саперов на оборудование дзота.

— Дальше? — снова спросил Зайков.

— Считаю необходимым составить донесение в дивизию по этому поводу.

— А вы знаете, кто такой Бондарев? — почти с угрозой спросил Зайков.

— Он прежде всего сержант. Стало быть, командир, который должен подавать пример другим бойцам…

— Вот что, капитан, — прервал его Зайков. — Раньше я сам относился к нему скептически, но потом понял, что это за человек. Уверяю вас, если он исчез, — значит, это необходимо для выполнения порученного ему дела.

— Мне странно слышать это, — начал Ларинен. — Ведь он получил приказ и, значит…

— Вы мне Бондарева не трогайте! — крикнул Зайков.

— Но ведь если он…

— Ни слова больше, капитан! Точка! — резку оборвал Ларинена майор.

— Я послан сюда политотделом, — произнес Ларинен. — Я так же, как и вы, отвечаю за батальон. И если вы допускаете со стороны вашего сержанта нарушение Дисциплины и, быть может, дезертирство, то я с этим мириться не буду!

И, круто повернувшись, Ларинен вышел из землянки.

Мелькнула мысль: «Поеду в штаб дивизии, скажу, что… А что сказать?.. Фу, черт, никогда не попадал в такое положение…»

Мимо землянки шли танки, на которых Ларинен увидел солдат второй роты, назначенной на разведку боем. Ларинен побежал за танком и, ухватившись за стальную решетку вентилятора, забрался на танк.

Майор Зайков что-то кричал ему вслед, но Ларинен из-за грохота не услышал его слов.

Вейкко взглянул на соседний танк, на котором расположилось отделение Карху во главе с самим сержантом. Грузный Карху восседал на танке, словно он ехал на возу с бревнами. Автомат он держал в руке, как возчик кнут.

Ларинен улыбнулся и крикнул сержанту:

— Эй, Карху! До Берлина собрался?

Но Карху не услышал Ларинена. Десятки танков мчались вперед, грохоча и набирая скорость.

Вейкко Ларинен наклонился к одному из красноармейцев и прокричал ему на ухо:

— Где Матвеев?

Красноармеец крикнул:

— Да вот он позади нас!

Теперь и Матвеев заметил Вейкко и весело помахал ему фуражкой. Но тут же он сдвинул фуражку на затылок и открыл огонь из автомата.

Вражеская противотанковая пушка дважды ударила из-за кустов. Танк Матвеева подмял ее под себя, слегка подпрыгнув. Орудийный расчет кинулся в стороны. Немцы бежали, прикрывая почему-то головы руками. Некоторые падали в грязь, поднимались, бежали и снова падали.

Впереди показалась помещичья усадьба. Немецкий гарнизон, засевший в доме, не сразу открыл огонь. Соскочив с танков, бойцы стали подбираться к усадьбе. Матвеев приказал Карху:

— Обходи дом с другой стороны!

Карху, взяв с собой группу бойцов, пошел в обход.

Ларинен крикнул остальным:

— За мной! Гранаты!.. — и кинулся с бойцами к парадному входу.

Нижним этажом бойцы овладели быстро, но, когда хотели подняться на второй этаж, наткнулись на яростное сопротивление.

Немцы стреляли с верхней площадки лестницы и из окон второго этажа.

— Назад! — крикнул Ларинен. — К стене прижмись!

Взяв двух бойцов, он бросился с ними в сад и через окно первого этажа проник в комнаты, расположенные позади черной лестницы. Взглянув на верхнюю площадку лестницы, Ларинен увидел сержанта Бондарева.

Вейкко почему-то не удивило, что он увидел здесь Бондарева, но его поразила спокойная смелость сержанта. С гранатой в руке тот двигался по комнате, неслышно ступая. Лицо его светилось огнем безумной отваги и, пожалуй, азарта, как показалось Ларинену.

Кто-то крикнул, потом раздался взрыв гранаты Бондарева… Верхний этаж был очищен.

Нахмурившись, Ларинен подозвал Бондарева. На поясе у Бондарева висел трофейный револьвер и финский нож. За поясом — две ручные гранаты. А сам сержант был так аккуратно подтянут и так франтовато одет, что его легко можно было принять за отпускника, едущего на побывку домой.

Ларинен сухо спросил сержанта:

— Ну, а что вы сами думаете о вашем сегодняшнем поступке, товарищ сержант? Ведь если все в армии станут делать то, что им нравится, — разве мы сможем побеждать?

Бондарев, покусывая губы, ответил:

— Товарищ капитан, я имел разрешение командира батальона.

— Разрешение комбата?

— Так точно, его разрешение — поступить так, как потребует боевая обстановка.

Пожав плечами, Вейкко прекратил разговор.

На другой день Матвеев, вернувшись из землянки Зайкова, сказал Ларинену:

— Неплохо ты вчера дрался… Кстати, тебя просит Зайков к себе… Только ты, Вейкко, спокойнее с ним говори, не горячись. Возьми себя в руки.

Ларинен решительным жестом одернул складки своей гимнастерки и пошел к командиру батальона. Угрюмо доложил ему:

— Прибыл по вашему приказанию.

Зайков сидел за столом и, казалось, не слышал слов капитана. Обернувшись к связному, он сказал ему:

— Давай сюда — что у тебя там есть?

Ларинен повторил негромко, сквозь зубы:

— Прибыл по приказанию.

Зайков поглядел на капитана с улыбкой и произнес грубовато:

— А что же ты не садишься, коли пришел? Садись…

Достав флягу с водкой, Зайков наполнил две кружки:

— Как там на Карельском фронте? Водку пили?

Видя, что Ларинен продолжает хмуриться, Зайков добавил:

— Ну пей же, черт!

Вейкко не мог не улыбнуться. Он осторожно взял свою кружку и молча залпом осушил ее. Закусили.

Усмехнувшись, Зайков снова наполнил кружки.

Оба молчали, искоса поглядывали друг на друга. Наконец Зайков сказал капитану:

— С нашими ребятами можно воевать, а?

— Да, воевать можно, — ответил Ларинен. — Но вот Бондарев беспокоит меня… Вы избаловали его.

— Ты прав, немного избаловал. Но ведь он у меня храбрый, как черт. А я, признаюсь тебе, неравнодушен к этому. Прощаю ему многое. И даже, если хочешь знать, это я ему разрешил проявлять полную самостоятельность. Верю ему, как самому себе!

— Боец он отважный, но ведь нельзя же, понимаешь, позволять ему, чтоб он…

— Тут мало сказать — отважный, — перебил Зайков Ларинена. — Вот вчера поручили ему строить дзот. Казалось бы, работа безопасная, спокойная, без риска для жизни. Он перепоручил строительство другим и пошел в самое пекло.

— Бондарев, конечно, прав, если ты дал такое разрешение, но ведь нельзя же позволять ему уходить куда вздумается!

— Он не уйдет, куда вздумается, — возразил Зайков. — Он пойдет туда, куда требует обстановка… Впрочем, сам чувствую, немного я с ним либеральничаю. Я его подтяну. Увидишь…

— Если хочешь, я поговорю с ним…

— Нет, нет, я сам поговорю с ним, — снова перебил Зайков. — Он самолюбивый человек, и я не хочу обижать его… Ну, давай, еще по глоточку за наших отважных бойцов!

В землянку вошел батальонный писарь. Он принес командиру составленные в ротах представления бойцов к наградам.

Писарь обмакнул перо в чернила и подал ручку майору, чтобы тот подписал листы.

Зайков сказал писарю:

— Теперь у меня есть заместитель по политчасти. И все эти вопросы мы будем решать совместно.

Зайков и Ларинен стали просматривать листы.

Свежий ветер крепко бьет в окна старого барского дома. На дворе бушует снежная метель. Мимо дома, разбрызгивая колесами землю, смешанную со снегом, проходят тяжелые грузовики. Сердитый рев их моторов сливается с шумом бушующего ветра.

Сегодня не слышно гула артиллерии. Быть может, снежный буран заглушает вой пушек.

Ларинен выпил стакан чаю и взял с этажерки какую-то детскую тетрадь. Оказалось, что это ученическая тетрадь для рисования, видимо сына хозяина этой усадьбы. Вейкко стал перелистывать тетрадь. На каждой странице неумелой детской рукой аккуратно были нарисованы солдаты, танки, самолеты, взрывы бомб и пожары.

Кто-то за стеной завел патефон. Положив тетрадь на этажерку, Вейкко вышел из дому, постоял на крылечке. На дворе барской усадьбы сохранились многочисленные постройки. Сохранился и сад перед тяжелым угрюмым домом.

Ларинен вышел в сад и принялся кружить по дорожкам.

За садом по шоссе тянулись бесконечные колонны беженцев. Тысячи женщин и детей торопливо шагали по грязной дороге.

На крыльцо вышел майор Зайков. Увидев Ларинена, он подошел к нему и, показав глазами на барский дом, спросил:

— Любуешься архитектурой?

— Архитектура у них тяжелая, — ответил Вейкко. — Такой дом мне напоминает старинную крепость.

— Ты не ошибся, — усмехнулся Зайков. — Это именно крепость. Я бы сказал — это военное укрепление, которое помещик построил для войны.

— И ведь кругом у них такие дома. Любая усадьба — это крепость со специальной башней, откуда хорошо просматривается вся местность!

— А подвалы! — воскликнул Зайков. — Гляди — двухметровые каменные стены и крошечные окошечки, вроде амбразур.

— И окошечки эти на восток глядят, — удивился Вейкко. — Да, такие дома они нарочно построили для войны.

— Нет сомнения! Ты взгляни на карту. Везде линия фронта идет по господским дворам. Ведь как у них расположены усадьбы? Любые три усадьбы образуют точный треугольник, как форты перед крепостью.

— Да, у них все для войны приспособлено, — сказал Вейкко. — Дома, литература и даже воспитание детей.

— Вся Восточная Пруссия — это крепость, построенная военными специалистами, — заметил Зайков.

Ларинен ответил задумчиво:

— И эту крепость рушим мы, люди мирного труда, ты — техник, я — журналист, Матвеев — геолог, Карху — лесоруб, Бондарев — студент…

ГЛАВА ОДИННАДЦАТАЯ

В большом подвальном помещении происходило собрание коммунистов саперного батальона.

Майор Зайков, сделав сообщение о предстоящей боевой задаче, предоставил слово капитану Ларинену.

Вейкко сказал собравшимся:

— Теперь начинается самый трудный и решающий момент боев в Восточной Пруссии. До берега Балтийского моря осталось всего пятнадцать километров. Надо полагать, что немцы нелегко отдадут нам эти километры. Позади море, им отступать некуда. Они будут упорно драться за каждый метр. Но мы не остановимся, пока не достигнем моря. Нам надо понять одно — чем быстрей мы дойдем до берега, тем скорее будет побеждена фашистская Германия.

Эта ситуация всем была ясна и понятна. Поэтому Ларинен не стал много говорить. Собрание вскоре кончилось, и саперный батальон приступил к делу.

Первая рота за ночь разминировала поля и получила приказание идти на отдых. Однако всем было не до отдыха. Вторая рота находилась уже в окопах. Отделение Бондарева ожидало наступления. Позади, в овраге, стояли замаскированные танки.

— Сегодня будет чудесный день, — сказал Матвеев, указывая на небо, по которому плыли легкие облака.

Солнце поднялось уже высоко. Равнина казалась светлой, мирной. Лишь одиночные снаряды рвались порой, но поднятая ими пыль и дым быстро рассеивались.

— День будет действительно чудесный, — подтвердил Ларинен, улыбнувшись. — Ты знаешь, сколько у нас орудий?

— Знаю. По двести на каждый километр. Иными словами, через каждые пять метров — орудие.

— И еще — «катюши»! — сказал Ларинен.

— Много ли осталось времени? — спросил кто-то.

— Пятнадцать минут.

Давно вернувшаяся к своим и по-прежнему всеобщая любимица Аня вышла на улицу и на вопросительный взгляд Матвеева ответила:

— Я тоже хочу поглядеть, что здесь будет твориться. Наверно, красивое зрелище сейчас увидим.

— Да, красиво будет! Только война не зрелище! — Ларинен усмехнулся.

Высоко в небо взвилась ракета.

— Началось!

И действительно — «началось». Забухали замаскированные в парках артдивизионы, и в ту же минуту воздух завыл от тяжелых снарядов, летевших далеко с тыла. Пороховой дым окутал равнину; солнце за ним казалось багровым. Среди гула и грохота послышался режущий скрип, словно десятки гигантских пил одновременно врезались в сухое дерево, — это из оврага рванулись вверх мины «катюш», сверкая огненными хвостами.

Бойцы размахивали руками, кричали что-то друг другу. Вторая рота пошла в наступление. Из дыма вынырнули танки. Они мчались вперед, разбрасывая вокруг себя комья сырой земли, покачиваясь на ходу, словно катера в море. За танками бежала пехота. За спиной наступавших, перекидывая огонь через их головы, стреляли тяжелые самоходные орудия. Слева и справа, спереди и сзади грохотали взрывы. В ушах стоял неистовый свист от осколков.

Впереди находился большой парк и в центре его каменный особняк, окруженный постройками, — по крайней мере, так значилось на карте. После двухчасового артиллерийского налета на усадьбу двинулись тяжелые бомбардировщики. После них там не осталось ничего: ни парка, ни домов, ни вражеских огневых точек, — только грубо распаханная пустошь да дымящиеся груды кирпича и железных балок.

С северной стороны парк огибала асфальтовая дорога. У развилки дорог был указатель с надписью на немецком языке: «Nach Berlin 470 km». Под надписью кто-то уже успел вывести большими буквами по-русски: «Ерунда, дойдем».

Навстречу наступавшим бежали женщины и дети. Еще издали они кричали: «Здравствуйте, здравствуйте, сыночки наши!» Они обнимали бойцов и, задыхаясь и путая от радости слова, спешили объяснить каждому, что вот уже три года провели они здесь в неволе, на полевых работах при этой усадьбе. Сегодня их заперли в подвале, но они убежали.

— Куда же вы теперь бежите? — спрашивали их бойцы.

— Домой, — отвечали они и плакали.

— Надо обождать. Ведь здесь еще фронт, стреляют…

— Ничего, — отвечали они. — То ли мы еще видели!

Вечером Ларинен решил написать письма родным бойцов, павших в последних боях, но Зайков посоветовал ему:

— Не торопись с этим. Такие письма нужно писать в более спокойной обстановке, не спеша, с душевной теплотой. Ведь эти письма обычно хранят дольше, чем любые вещи, оставшиеся на память. Мой дядя погиб в гражданскую войну, но еще и сейчас у нас хранится письмо от его комиссара.

Ларинен согласился с ним. И, отложив письма, стал писать донесение в политотдел дивизии. Из донесения получилась настоящая героическая повесть на целых десяти страницах.

Неожиданно рявкнул взрыв. Дом тяжело зашатался, вздрогнул. За первым взрывом последовал второй, третий… Взрывной волной настежь распахнуло дверь, в нее повалил дым, пыль… Из кухни донеслись стоны раненых.

— Сюда раненых! — скомандовал Зайков. — Здесь безопаснее… И какой черт разрешил им забираться на кухню?

Раненых уложили на пол. Аня прибежала с грудой бинтов в руках.

— Не касайтесь ран руками! — крикнула она с порога бойцу, лежащему у окна.

Ларинен с уважением посмотрел на нее. Аня всегда была энергична, находчива, добра. Ларинен с непонятным волнением вспомнил Дусю.

Привычным движением Аня разрезала гимнастерку и начала вытирать ватой кровь, стекавшую с груди бойца.

— Артерия не повреждена, но кость… Вот кость немного затронута, — говорила она, словно про себя.

Среди полей протекала мутная река. На ее берегу враги построили целый город землянок, но, поспешно отступая, оставили в них свои тюфяки, картонные ящики, разбитые термосы. Оставили там и немало трупов.

Для командного пункта саперного батальона был выбран построенный среди ельника могильный склеп. Над дверью склепа красовалась надпись: «Отто Бауер». Под датами рождения и кончины шло какое-то длинное стихотворение.

Майор Зайков, рассматривая двухметровые камни стен склепа, сказал с улыбкой:

— Даже и после своей смерти Отто Бауер намерен был воевать. Глядите — в склепе окошко выходит на восток.

Немцы куда-то дели гроб с драгоценным прахом Отто Бауера. В склепе оставались лишь груды пустых гильз, разбитый пулемет и трупы двух солдат.

К вечеру, узнав, что начальник политотдела находится где-то поблизости, в одном из стрелковых батальонов, Вейкко отправился его разыскивать. Он встретил подполковника, когда тот под прикрытием полуразвалившейся стены пробирался к наблюдательному пункту.

— Смотри-ка! — приветствовал он Ларинена. — Капитан из Карелии. Ну, как дела?

— Я хотел спросить, не будет ли у вас каких-либо новых указаний относительно политработы в настоящих условиях? — спросил Ларинен, сопровождая подполковника к наблюдательному пункту.

— Указание одно, — ответил подполковник. — В настоящих условиях нам надо как можно скорее выйти на берег Балтики!

До моря оставалось всего четыре километра. Казалось, оборона противника должна уже дрогнуть. Но минометный и артиллерийский огонь ничуть не уменьшился. У немцев было еще немало дивизионов и клочок дымящейся земли длиной в двадцать километров и шириной в четыре. Поэтому война продолжалась. Усадьбы горели, города рушились и люди по-прежнему гибли.

Да, подполковник прав — надо было как можно скорее выйти на берег Балтики.

Этот берег уже хорошо виден с возвышенности. Отлично можно разглядеть синюю полоску моря. Сегодня утром Вейкко долго разглядывал эту синюю полосу. В бинокль он даже увидел, как высокие водяные столбы поднимаются в воздух и, пенясь, падают. Ларинен не мог удержаться, чтобы не подозвать к себе Карху.

— Смотри, — показал он, — вон оно, Балтийское море. Ты помнишь дорогу в Карелии, когда едешь из Кеми? Там вот так же, с высоты, не доезжая Ухты, отлично виднеется Куйттиярви… В детстве моем, когда мы, школьники, возвращались домой на каникулы, мы всегда кричали: «Здравствуй, Куйттиярви!..» И теперь мне хочется крикнуть: «Здравствуй, Балтийское море!»

Карху молча посмотрел вдаль. Вероятно, с Ухтой и Куйттиярви были связаны для него какие-то воспоминания.

В сером, дымном небе, со стороны моря, неожиданно появились вражеские самолеты-разведчики.

— Интересно знать, кого они ищут? — с усмешкой спросил Карху.

— Наверно, наши артдивизионы, — отвечал Вейкко. — Ведь они очень беспокоят немцев.

Карху вновь усмехнулся:

— Чего их искать? Они повсюду, куда ни глянешь. Пора бы врагу привыкнуть к нашей артиллерии.

Подошел вечер. Стемнело. Небо стали рассекать лучи советских прожекторов. Трассирующие пули четырех-ствольных зенитных пулеметов зажигали в воздухе светлые, быстро исчезающие дуги.

На полыхающем от пожарищ небе нечетко вырисовывалось звено бомбардировщиков. Резко застучали наши зенитки. Одна из машин стремительно понеслась вниз, к берегу моря, как комета, оставляя за собой длинный красный хвост. Остальные самолеты тотчас скрылись. Гитлеровцам не было больше места ни на земле, ни в воздухе.

Деревня Штуттенен не была еще нами взята, когда вторая рота саперного батальона получила приказ построить в ней командный пункт дивизии.

— К тому времени, когда вы приедете туда, она будет взята, — объяснил Матвееву Зайков.

И действительно, когда рота Матвеева пришла в Штуттенен, врага уже оттеснили за окраину горевшей деревни.

Деревню пересекал глубокий овраг. Немцы, отступив, задержались на другом краю оврага. И теперь противников разделяло расстояние не свыше пятидесяти шагов.

Матвеев полагал, что немцы из своих орудий не смогут обстрелять его бойцов, иначе их артогонь неминуемо должен уничтожить и свою пехоту. Однако Матвеев ошибся. Враг не пожалел своих и открыл огонь из тяжелых береговых батарей. Добрая половина снарядов рвалась в его же собственных траншеях. Около сорока немцев, подняв руки вверх, пытались было вернуться на восточную сторону оврага, однако оставшиеся на западной стороне открыли по ним пулеметный огонь. Только два солдата добежали до советских окопов. Остальные закончили свой земной путь на дне оврага. Эта попытка немцев удержать деревню с помощью береговых батарей ничего не изменила. Как ни цеплялись они за каждую складку земли, они откатывались все дальше назад. Под покровом ночи немцы оставили овраг у деревни Штуттенен.

Утром, среди дыма и утреннего тумана, встало багряное солнце. Оно казалось отблеском пожара.

До Балтики осталось всего два километра. Кругом горели усадьбы, мосты, склады. Вся Восточная Пруссия была охвачена дымом и пламенем…

Вот впереди раздался чей-то звонкий голос:

— Сюда, ребята!

Это крикнул Бондарев, выйдя на шоссе. За этим шоссе, за грудой камней, плескалось Балтийское море.

Несколько минут назад здесь, у шоссе, гремели автоматы и грохотали взрывы ручных гранат. Но это были последние взрывы, последние выстрелы. Сейчас все смолкло, и только где-то вдали слышался шум боя.

Бондарев стоял на самом берегу. Брызги обдавали его сапоги и шинель. Волны прибивали к берегу обломки льдин. Льдины звенели, ударяясь о прибрежные камни.

Бойцы подбежали к морю. Поснимав каски, они опустились на камни и закурили. Многие, подойдя к воде, стали проворно обмывать свои лица, почерневшие от пыли и копоти.

Сержант Карху, достав из вещевого мешка полотенце, деловито подошел к воде.

Кто-то громко крикнул:

— Который час теперь? Кто-то, так же громко, ответил:

— Двадцать ноль-ноль! — И тут же добавил: — Сегодня двадцать девятое марта.

— Все-таки пришли! — крикнул Карху и стал вытирать лицо, раскрасневшееся от ледяной воды…

С морского берега Фришес Гафф дул легкий ветер. Вечернее небо было безоблачно и воздух так прозрачен и тих, что казалось, войны здесь никогда и не было. Только среди скал все еще клубился пороховой дым.

Позади осталось все, что говорило о войне. Дорога, тянувшаяся вдоль берега, была завалена сгоревшими танками, обломками автомашин, исковерканными орудиями и шестиствольными минометами. Всюду валялись трупы лошадей и вражеских солдат. Тут же, по дороге, казалось, без конца, тянулась колонна военнопленных.

Ларинен и Матвеев сказали почти в один голос:

— Ну вот и подошли.

Над морем взвились ракеты. На минуту они замирали высоко в воздухе и, описав по небу крутую дугу, падали в воду.

Воздух вновь стал вздрагивать от залпов орудий.

К берегу подъехал верхом на лошади немолодой усатый старшина. Обернувшись к офицерам, он внимательно всматривался в них.

Вейкко, не заметив его, снова повторил:

— Вот и дошли мы до Балтийского моря.

И тогда усатый старшина крикнул Ларинену:

— А как же иначе, товарищ капитан? От самой Карелии шли!

Матвеев и Ларинен обернулись. Матвеев первым узнал старшину.

— Куколкин! — крикнул он. — Ты ли это?

— Так точно, я! — ответил старшина, улыбаясь.

Вейкко и Матвеев торопливо бросились к нему. Он, прихрамывая, пошел им навстречу.

— Как ты здесь очутился? — спросил Ларинен, крепко сжав его руку.

— Вместе со своими, — ответил Куколкин. — Ведь здесь вся наша дивизия из Масельгской.

— Да, никак, ты на коне сюда прибыл? — спросил Матвеев, поглядывая на верховую лошадь.

— Верно, на коне, — ответил Куколкин, засмеявшись. — На своем Савраске, ведь ноги у меня теперь ни к черту не годны. Ранен был осколками мины. Пролежал в госпитале четыре месяца. Доктор сказал: «Теперь уже не получится настоящих ног, будешь прихрамывать». Меня освободили совсем, велели домой ехать.

— Почему же ты не поехал? — спросил Матвеев.

Вейкко нахмурился, взглянув на Матвеева: напрасно он задал этот вопрос. Но Куколкин торопливо ответил:

— А зачем мне раньше других домой являться? Нет, думаю, вместе со всеми начал и вместе со всеми до конца буду. Попросил командира, он и оставил меня. Да еще в придачу дал Савраску. И теперь я, вроде связного командира дивизии, скачу на лошади.

Помолчав немного, Куколкин добавил:

— Да если подумать, — что мне осталось? Только и осталась близкая родня — вот дивизия.

Куколкин рукой показал на бойцов, сидевших на камнях.

— А Дуся? — тихо спросил Ларинен. Сердце его сжалось в ожидании ответа, который он уже понял без слов.

Поникнув головой, Куколкин ответил:

— Нет больше Дуси. Своими руками я вырыл ей могилу… — и, вытащив из кармана вчетверо сложенный листок газеты, подал его Ларинену. — Тут есть заметка о ней, и портрет ее напечатан.

Ларинен развернул газету. Вот ее милое, улыбающееся лицо… прядь белокурых волос из-под шапки…

На минуту закрыв глаза, Ларинен протянул газетный листок Матвееву. Сердце сжала невыносимая боль.

Ничего не сказав Куколкину, Ларинен вдруг отвернулся и, медленно шагая, побрел в сторону дороги, спотыкаясь о камни и обломки вражеского оружия.

Матвеев с недоумением посмотрел ему вслед.

Батальон уже третьи сутки стоял в уцелевших домиках приморского села. Правда, у многих домов недоставало дверей и оконных рам, но солдат быстро приспосабливается к обстановке — двери завесили плащ-палатками, окна заткнули перинами и тюфяками.

Только теперь, казалось, люди заметили, как они грязны, как обросли их лица щетиной, как испачкалось обмундирование. Каждому хотелось поскорее помыться, побриться, почистить гимнастерки, чтобы появиться на митинге в парадном виде.

Карху, обычно молчаливый, теперь охотно подводил итоги пройденного пути. За последние дни Карху пристрастился к торжественным речам, не стесняясь тем, была перед ним обширная аудитория или всего один боец.

Сегодня Карху говорил бойцам своего отделения:

— Мы все-таки дошли! Откровенно сказать, в Инстербурге я уже думал, что, пожалуй, не видать мне этого берега. А вот увидел… Однако многие хорошие парни так и не дошли вместе с нами. И за погибших героев мы еще откроем огонь по противнику… Помимо того, несколько слов необходимо сказать о тех саперах, которые все еще не умеют содержать в аккуратности свои лопатки. Сейчас, в праздничные дни, не станем упоминать имена этих недостойных саперов, но они и сами отлично должны знать, о ком тут идет речь. Некоторые из них, наверно, думают, что если подошли к морю, то на остальное наплевать. Нет, они глубоко ошибаются. Теперь еще в большей степени я буду спрашивать с них. И пусть они не рассчитывают на море. Море тут ни при чем. Лопаты и оружие надо держать в полном порядке, одинаково как на суше, так и на море…

Однако Карху не удалось закончить речь. Медсестра Аня принесла гитару и стала играть на ней. Все бойцы, перед которыми Карху держал свою речь, окружили Аню.

К ним подходили и бойцы из других подразделений. Пришли люди и из Масельгской дивизии. К Ларинену подошел знакомый ему учитель Суриков — снайпер.

Суриков спросил:

— Помните сержанта Кябелева? Он теперь младший лейтенант и награжден орденом Ленина. Он тоже сегодня придет. Хочет побеседовать с вами.

— А Куколкин где же? — негромко спросил Ларинен.

— Придет попозже. Отдыхает, ведь он теперь не так проворно шагает, как прежде.

Майор Зайков запел свою любимую «Вниз по матушке по Волге». Голос у Зайкова был мощный, красивый. Многие стали подпевать ему.

Когда песня замерла, Зайков признался бойцам:

— А ведь я, друзья мои, впервые пою за четыре года.

Матвеев разыскал Ларинена, усадил его рядом с собой и, волнуясь, стал сбивчиво рассказывать об Ирине.

— Как я жалею, Вейкко, что ты не видел ее. Она тебе очень понравилась бы… Невысокого роста, темные глаза… Умница, каких я до сих пор не видел. И кроме того — золотое сердце…

Майор Зайков подошел к собеседникам и, положив руку на плечо Ларинена, сказал ему:

— Сам не знаю, Ларинен, почему я тебя полюбил. Уж не за твою ли молчаливость?

Ларинен ответил, улыбаясь:

— Ты лучше скажи мне, почему тебя солдаты любят?

— Не знаю, любят ли они меня, но если любят, то, вероятно, за то, что я сам солдат. Не гляжу на них сверху вниз. И стараюсь быть справедливым. А для солдата справедливость — это, брат, самое первое дело.

Появился Бондарев и протянул Зайкову банку консервированных фруктов и бутылку коньяку.

Зайков усадил Бондарева рядом с собой, поблагодарил за подарок, но пожурил:

— Такого парня, как ты, надо бы хорошенько отхлестать ремнем за все провинности. Да так отхлестать, чтоб шелковый стал. Быть может, после войны я и произведу эту экзекуцию. Ну, а пока займемся другим. Для начала попробуем твоего коньяку — выпьем за наш марш по Восточной Пруссии.

Принесли четыре кружки, наполнили их. Понадобилась пятая — сержант Карху, увидев Ларинена, подошел к ним.

Принесли пятую кружку, и, чокнувшись, они выпили.

Карху, приняв позу оратора, хотел было произнести речь. Но тут снова подошла Анечка со своей гитарой, и речь Карху не состоялась.

Поздней ночью пришел приказ по дивизии — принять участие в последнем штурме.

Саперный батальон вместе с другими подразделениями покинул берег моря и двинулся к Одеру.

ГЛАВА ДВЕНАДЦАТАЯ

Стояла мучительная жара. Синее небо над горами пожелтело от пыли. Пыль поднималась из тоннелей и, казалось, заполнила всю вселенную.

Внезапно из горного ущелья налетел ветер. Воя и грохоча, прокатился он по крышам дощатых бараков. Двери лазарета распахнулись, и в помещение ворвался ветер, неся песок, клочки сена, обломки сухих веток и сосновой коры. Сверкнула молния. Вверху загрохотало. Эхо в горах подхватило этот грохот, и он долго слышался над лагерем.

Ветер утих, и ливень ударил по крышам. Потоки воды потекли по нарам и по полу.

Грозы и ливни повторялись здесь часто, но никогда еще они не достигали такой силы. Провода были порваны, и многие столбы повалены. Деревья, доски, куски толя и листы кровельного железа загромождали двор.

А начальник лагеря, надсмотрщики и конвоиры как будто и не замечали беспорядка, произведенного бурей. Они ходили мрачные, не обращая внимания на заключенных и даже не заставляя их чистить двор.

Среди заключенных прошел слух, что на запад по шоссе катится бесконечная волна беженцев на машинах, повозках и просто пешком.

Весь день ворота лагеря оставались запертыми. Заключенные, ходившие на работу, уже после завтрака вернулись в бараки. В тоннелях работала только первая смена, вторая смена так и не дождалась команды строиться. Люди сидели на нарах и дремали.

Вечером распространилась весть о том, что высшее лагерное начальство упаковало свои вещи и уехало. Надсмотрщики и лагерные полицейские в тревоге бегали по всей территории. По обеим сторонам колючей проволоки ходили усиленные патрули. Постовые поглядывали то на дорогу, то на бараки и горячо спорили о чем-то между собой.

Наступила ночь. Изнуренные голодом и длительной непосильной работой, люди не могли все же усидеть на месте. Прохаживаясь у бараков, они с опаской останавливались, вслушиваясь в тишину ночи. С дороги доносились порой крики, гул автомашин. В горном ущелье шумел ветер, а заключенным казалось, что это грохочут танки на асфальтовой дороге.

Прошло еще два дня. Вечером части заключенных приказали выстроиться на оппельплаце. Офицер войск СС коротко пояснил, что все они направляются в другой лагерь, где будут лучше кормить.

Потом офицер добавил:

— За попытку к бегству в пути мы будем пристреливать на месте. — И для большей убедительности он помахал в воздухе своим пистолетом.

Однако в строю оказалась лишь небольшая часть заключенных. Это были главным образом женщины. Здоровых и крепких мужчин оставили в лагере для оборонных работ.

Солдаты повели колонну по шоссе.

По пятам заключенных шли бежавшие от войны австрийцы. Они шли торопливо, стараясь обойти пленных. На дороге образовалась давка. Сгрудились легковые машины, лошади, повозки и ручные тележки. К утру все перемешалось. Теперь заключенных можно было отличить в толпе только по номеру на рукаве и той неторопливости, с которой они двигались вперед.

Тамара Николаевна и Лида шли рядом, все более замедляя шаг. Лида шепнула матери:

— Мама, уйдем… спрячемся в горах…

— Нет, не теперь, а потом, в темноте, — тихо прошептала мать, однако заключенные, шедшие рядом, услышали эти слова и одобрительно закивали головами.

Узкое шоссе все время извивалось вдоль склона горы. С одной стороны возвышалась отвесная гранитная скала, с другой — была глубокая пропасть, на дне которой, по-видимому, протекала горная речка.

«Вся Австрия одинакова… — подумала Тамара, вспоминая лагерь, в котором они провели чуть ли не три года. — Только бы дотянуть до ночи…»

Когда стемнело, нетрудно было «заблудиться» в толпе гражданских беженцев и свернуть на обочину дороги, где многие отдыхали или закусывали наспех. Труднее было решить, куда идти. Человек десять мужчин и женщин плелись за Тороповой. Все это были слабые, больные люди. Тамара знала, что они доверяют ей и ждут ее сигнала или приказания. Надо было принять решение. Но куда идти? Торопова решительно свернула влево по боковой дороге. Люди последовали за ней.

Но эта дорога вновь привела их к пропасти. Мост через нее был уже наполовину разобран, и на его месте остались одни железные балки. Ошеломленные люди остановились, со страхом поглядывая на зиявшую внизу бездну.

— Что же теперь делать? — вздохнул кто-то за спиной Тамары. — Ведь теперь так близко…

Человек недоговорил, что именно «близко», — за этой пропастью, возможно, их ждала свобода.

«В самом деле, что делать? — задумалась Торопова. — Незаметно вернуться в колонну и, как баранам, бежать от своих или остаться здесь, где нас найдут и расстреляют? Нет, попробуем перейти по этим балкам».

Колени у нее дрожали, когда она храбро ступила на узкую железную балку. Внизу было темно, далекий шум, как стон, доносился оттуда. Казалось, что железные балки качаются от этого жалобного стона.

— Не смотреть вниз, идти вперед! — скомандовала она чуть дрогнувшим голосом. — Лида, не отставай от меня, дай руку!

Всего надо было сделать двадцать или тридцать шагов… Нет, теперь уже не казалось, что балки качаются под ногами. Балки прочно лежали на гранитных опорах.

Люди перешли на другую сторону обрыва. Некоторые, впрочем, не перешли, а переползли и, собравшись вместе, стояли возбужденные и ошеломленные, не веря еще в свое спасение.

Вдали раздавались бесконечные гудки автомобилей, шум моторов, грохот повозок и шорох бесчисленных шагов медленно бредущих по шоссе людей. Тороповой хотелось крикнуть громко, во весь голос:

— Мы спасены!

Когда женщин и больных мужчин увели из лагеря, люди, оставшиеся за колючей проволокой, стали поджидать отправки на оборонные работы. Однако за ними не приходили. Никто сейчас не брал на себя смелость открыть ворота. Теперь уже не заключенные боялись своих тюремщиков, а тюремщики страшились заключенных. Охрана покинула горы, и часовые ходили только по внешней стороне проволочного заграждения. Число полицейских и надсмотрщиков с каждым днем заметно уменьшалось — иные бежали, а иные валялись уже на дне бездны, куда их сбрасывали заключенные.

Старик Шабалин, несмотря на перенесенную болезнь и возраст, был оставлен в лагере: ведь он даже и сейчас много сильнее тех, которых увели из лагеря.

Однако когда заключенных перестали водить на работы и старик мог целыми днями лежать на нарах, он впервые за все эти годы почувствовал такое утомление, какое испытывал, только находясь в «лазарете» Тамары Николаевны.

Шабалину было трудно теперь подняться с нар, трудно было выйти из барака, чтоб немного подышать свежим воздухом.

Он неподвижно лежал на нарах и что-то шептал.

Когда Шабалин узнал, что по дорогам идут беженцы и охрана покидает лагерь, он, приподнявшись на нарах, сказал:

— Ну что, разве я не говорил, что наши придут и освободят нас? Вот уже приближается этот день.

И действительно, этот день наконец пришел.

Было ясное солнечное утро, когда разлетелись вдребезги ворота лагеря под чьими-то мощными ударами. В лагерь с грохотом ворвались долгожданные танки с красными звездами на броне. За ними спешили солдаты в зеленых гимнастерках.

Танки остановились. Танкисты в кожаных шлемах появились в открытых люках. Но спрыгнуть на землю они не решались. Им казалось, будто скелеты встали из могил, натянули на себя бледную кожу и какие-то лохмотья, какое-то подобие одежды и в дикой радости, шумя и толкая друг друга, тянутся к ним тысячами рук. Это была страшная картина. Танкисты на несколько минут замерли в своих танках, ужасаясь тому, что видели.

Но у этих воскресших из мертвых было столько счастья в глазах, столько радости и столько слез!.. Люди плакали и целовали друг друга. Они обнимали бойцов и смеялись. И бойцы тоже смеялись и плакали, ничуть не стыдясь слез, потому что бывают минуты, когда этого не следует стыдиться.

Огромные ворота показались теперь узкими. Сокрушив проволочные заграждения, люди выворачивали из земли колья, ломали будки часовых. Затем они ворвались в казарму офицеров СС и подожгли ее. Однако этого было слишком мало, чтобы искупить все горе, которое перенесли они здесь за годы заключения. Старик Шабалин стоял у пожарища и вытирал ладонью глаза.

— Вот видите, видите… Я же говорил вам…

Общее возбуждение захватило и старика. Вместе с другими он пошел ломать бараки полицейских. Найдя где-то топор, он неистово рубил все, что попадало под руку. Было непонятно, откуда у этого старика, похожего на зеленоватую мумию, бралась такая неиссякаемая энергия и сила. Издали он казался безумным.

Танкисты с изумлением смотрели на старика. Один из офицеров сказал ему:

— Послушай, отец, ты бы лучше с нами спокойно посидел.

Шабалин перестал махать топором и, подойдя к офицеру, сказал с тихой улыбкой:

— Сам не знаю, что приключилось со мной. Вся моя злоба против них прорвалась наружу.

— Силен ты, папаша, — сказал кто-то из танкистов, подавая старику открытую банку мясных консервов.

Шабалин сел на доски и принялся за еду. Он ел неторопливо и не так жадно, как ели сейчас другие. Он медленно жевал, посматривая на дальний лес и горы.

Где-то играли на баяне и громко пели русские народные песни. Когда-то и он любил петь. Плясал хорошо… Но не так, как его сын Гриша. Гриша кружился словно волчок, и девчата любовались им. Второго такого парня не было в деревне. Так, по крайней мере, казалось отцу.

Гриша, Гриша!.. Почему его нет теперь здесь, среди этих веселых парней, что поют и пляшут вокруг костров? Почему не пришел вместе с другими?

…Вот пришел бы Гриша сюда, смотрел бы с улыбкой: узнает отец или нет? А он, отец, может быть, не сразу узнал бы. Зрение не то уже и не видел он сына в военной форме. Потом сын сказал бы: «Здравствуй, батя!»

Потом Гриша сел бы вот тут рядом и… У Гриши, конечно, должны быть ордена на груди, как у других, Гриша никогда не был хуже других. О чем бы они заговорили? Как Гриша дошел сюда? Это длинный рассказ для первой встречи. И Гриша ленив рассказывать о себе.

Старик закрыл глаза. Надо подождать — может быть, сын все-таки придет. Но он не приходил.

— Ну, как поживаем, папаша? — услышал он вдруг возле себя молодой голос.

Он поднял голову: перед ним стоял юноша в военной форме. Но это был не сын.

— Вы не видели Гришу? Григория Шабалина, сына моего?.. Он же с вами должен быть.

— С нами? — оживился молодой красноармеец. — В каком батальоне? Мы его найдем быстро.

— Откуда мне знать, сынок. В армии он.

— Да, да, конечно. — Юноша почему-то погрустнел. Потом стал объяснять: — Много нас, папаша. По всей Европе теперь. Может быть, он в Берлин пошел тем временем, пока мы здесь.

— Может быть…

— Давайте посидим вместе. Возьмите еще консервов.

Теперь он ел с аппетитом. Но немного. Трудно удержаться, но он знал — опасно есть теперь много, надо привыкать к еде. Ему стало тепло, хорошо. Он прилег у костра, закрыл глаза. Гриша должен быть где-то. Европа большая, наша армия всюду. Гриша, наверное, теперь так же сидит у костра, как этот юноша, может, кормит кого-то, отца другого солдата.

Вокруг играли и плясали, костер согревал его. Он впал в дремоту. Не хотелось открывать глаза: вдруг опять проснешься на парах лагерного барака или в тоннеле…

Нет, вокруг были свои, он это чувствовал даже с закрытыми глазами. Незнакомый юноша укрыл его бережно плащ-палаткой, оставил рядом открытую банку консервов и тихо ушел.

На третий день после освобождения заключенных в лагерь вернулись Тамара Николаевна и Лида. Вместе с ними вернулись многие из тех, которым удалось в пути отстать от колонны заключенных. В лагере необходимо было наладить новую жизнь. И в особенности здесь сейчас нужна была медицинская помощь.

Вернувшись, Торопова с трудом узнала товарищей по заключению. Казалось, они окрепли, пополнели за эти несколько дней.

Теперь в лагерь постоянно заходили все новые и новые воинские части, и люди расспрашивали бойцов о далекой родине и о своих близких, оставшихся там.

На пятые сутки в дверях барака — «лазарета» Тамары Николаевны внезапно появился Андрей Монастырев. Он точно с неба свалился. Стоял на пороге и молча глядел на Лидию и ее мать, не в силах вымолвить ни слова. Лида, вскрикнув от радости, бросилась к нему и повисла у него на шее. Тогда он замахал руками, закричал что-то в ответ, засмеялся и заплакал одновременно, он понял сейчас, как никогда прежде, насколько близки ему эти две женщины и как дороги те, кто сейчас стоял возле них в бараке.

— Андрюша, откуда вы? — спросила Торопова, пораженная его появлением и его крепким, здоровым видом: почти год прошел с тех пор, как он бежал, и вот он снова солдат Красной Армии, снова с оружием в руках.

— Потом, потом все расскажу… — ответил Монастырев, с удивлением поглядывая на Лиду.

Она стала совсем взрослой красивой девушкой.

Андрею хотелось расспросить ее обо всем — о том, как жили они здесь с матерью после его побега, о том, где теперь старик Шабалин, — жив ли он, и еще о том, вспоминали ли они о нем хотя бы изредка.

Но у него не было времени — он отпросился из части ненадолго, — лишь бы узнать, живы ли они. Обещав побывать в лагере через несколько дней, Андрей поспешно сел в грузовую машину.

Прошла целая неделя, прежде чем у Монастырева выдался свободный вечер. Андрей, постаравшись как можно лучше одеться, поспешил в лагерь.

У самых ворот он встретил Лиду. Они пошли по дороге посмотреть на те места, где когда-то ходили в полосатых балахонах каторжников. Свернув с дороги, они стали спускаться по крутому склону. На каждом шагу приходилось держаться за деревья, чтобы не упасть. Андрей шел впереди. Ветки, за которые он то и дело цеплялся, трещали в его больших ладонях. Лида смеялась над тем, как неловко спускается он по склону, оступается и скользит. Вдруг в ее руке сломалась ветка, и она с криком полетела в объятия Андрея, чуть не свалив его. Андрей неожиданно привлек ее к себе и поцеловал.

Все это произошло так быстро, что оба смутились. Андрей стоял, прислонившись спиной к дереву, а Лидия, откинув волосы назад, молча смотрела на него, не выпуская его руки из своей.

Молча они поднялись на дорогу, вернулись к лагерю. Андрею хотелось заговорить, но он все еще не находил слов.

— Лида, — спросил он наконец, — кем ты хочешь стать, когда вернешься домой?

Ни минуты не колеблясь, Лида ответила тихо:

— Врачом, Таким же врачом, как мама.

— А тогда мы будем с тобой встречаться?

— Да, — прошептала девушка, — будем…

Молча они вернулись в лагерь. Молча вошли в «лазарет», где Торопова расставляла новое оборудование и отличные койки, привезенные сюда по приказу командира дивизии.

Монастырев рассказал женщинам, что было с ним после того, как он спустился на канате в пропасть. У горной реки он наткнулся на патруль, но ему удалось убежать. Он ушел в горы и там пробыл более двух месяцев, скитаясь по лесам и ущельям в поисках пищи. Он питался, как питается зверь, — ел какие-то корни, какие-то орехи, похожие на кедровые, ловил ящериц, птиц и мелких животных. Спал в расщелинах скал и пил воду из источников.

Лида молча слушала Андрея, не поднимая на него глаз, а Тамара сказала:

— Это удивительно, что вы сумели приспособиться к таким диким условиям. Ведь вы были так слабы, что никто из нас не ожидал увидеть вас в живых.

Монастырев улыбнулся:

— Вы знаете, уже через неделю скитаний по горам я был совершенно здоров. Вольный воздух и чувство свободы удесятерили мои силы.

Андрей рассказал далее, что в горах он столкнулся еще с двумя военнопленными, бежавшими из другого концлагеря. Втроем было легче действовать, тем более, что один из них отлично владел немецким языком.

В конце второго месяца им удалось свалить под откос легковую машину, шедшую по горной дороге. Тогда они сменили лагерную одежду на костюмы шофера и двух пассажиров. После долгих мытарств и приключений они пробрались в Румынию, и уже оттуда им удалось бежать в Советский Союз. Но это произошло лишь через полгода после бегства Андрея из лагеря.

Когда Монастырев кончил рассказ, Торопова сказала:

— Я никогда не думала, Андрюша, что вы такой находчивый и смелый человек.

— А я была почему-то уверена, что Андрюша придет и освободит нас, — тихо произнесла Лида.

— Ну, разве я освободил вас? — возразил Андрей. — Пришел вместе со всеми. Упросил в штабе армии, чтоб меня назначили в ту часть, которая будет находиться в районе нашего концлагеря.

— Нет, все-таки вы молодец, — тихо повторила Лида. — Правда, мама?

— Да, — согласилась Тамара. — Недаром твой отец всегда так тепло отзывался об Андрюше.

ГЛАВА ТРИНАДЦАТАЯ

В марше дивизии через села и города Силезии было что-то величественное и торжественное. Из окон домов торчали длинные палки с белыми полотнищами — Силезия сдалась.

В верховьях Одера дивизия, в которой находился и батальон Зайкова, воевала совсем недолго. Последовал приказ идти в новом направлении. Но враг отходил повсюду столь поспешно, что даже не вступал в соприкосновение с советскими войсками.

Так начались для Ларинена и Матвеева бесконечные дни в седле, под непрерывное цоканье копыт и пофыркивание истомленных коней.

На заре дивизия прибыла в город Глогау, но на отдых там не остановилась. Когда-то в этом городе стояли многоэтажные каменные дома. Теперь здесь виднелись лишь груды цемента, камня и исковерканного железа. Деревья в аллеях парка были изрешечены пулями. В городе не осталось ни одного сколько-нибудь целого дома.

Было еще раннее утро, но навстречу тянулись уже повозки и вереницы пешеходов: то беженцы возвращались в покинутые ими села и города.

На переднем, доверху нагруженном возу на огромной клетке с курами сидела тощая старуха. Одной рукой она правила, другой придерживала какой-то груз. К дуге была прикреплена длинная палка, и на конце этой палки развевался белый платок.

— Глядите, вот и бабушка капитулировала! — крикнул, смеясь, Матвеев.

Старуха догадалась, что смеются над ней, и принялась сердито нахлестывать лошадь концами вожжей.

В голове второй роты, ссутулясь, широко расставляя ноги и покачиваясь на ходу, шел Карху. Было видно, что он устал. Ларинен подъехал к нему и, сказав, что хочет немного пройтись пешком, предложил Карху подняться в седло.

Но Карху отказался.

— Когда втянешься, то шагаешь, совершенно не замечая, идешь ты или сидишь в седле, — ответил он, — а если присядешь хоть на минуту, сразу придет усталость.

Ларинен повел лошадь в поводу и зашагал рядом с сержантом. Карху неожиданно спросил:

— А если в Берлине встретятся с нами англичане и американцы? Пожалуй, Германия разделится на два или три куска?

Не одного Карху занимали подобные вопросы. Все знали, что советские войска окружили Берлин и бои идут уже в городе.

— Война еще не кончилась, — ответил Ларинен. — Что будет после победы, пока не известно.

Матвеев на своем Шалуне подъехал к друзьям. И тоже, соскочив с коня, пошел рядом.

— Почва здесь, пожалуй, другая, чем в Восточной Пруссии, — сказал вдруг Матвеев, указывая на равнину.

— Песчаная почва, — заметил Ларинен.

— А ты обратил внимание, какая почва на Одере? — спросил Карху.

— На Одере желтый песок по берегам. Кругом сосновый лес, вересняк. Точь-в-точь, как у нас в Карелии! — ответил Ларинен сержанту.

И оба они улыбнулись.

Солнце поднялось уже высоко. Оно жестоко жгло обветренные лица. Колонну окутывала пыль. Днем идти было гораздо труднее, чем ночью.

Пятисоткилометровый марш наконец закончился. Во всяком случае, на время, если не совсем. Дивизия получила теперь приказ остановиться на отдых на окраине города Лиегнез.

Несмотря на усталость, бойцы бодро приводили в порядок свои новые жилища. Всем хотелось как можно скорее лечь на мягкую постель в прохладных комнатах.

Матвеев нашел в сарае пожарный насос. Четыре человека стали качать его, и в каждое помещение было подано столько воды, сколько требовалось для уборки.

Таким же способом помыли лошадей и колеса повозок.

Больше всех волновалась и бегала Аня. Ей хотелось поскорей выяснить, где будет находиться медпункт.

Но наконец и этот вопрос был разрешен к полному удовлетворению Ани, которая объявила бойцам:

— Теперь уже окончательно решено, что вот в той угловой комнате будет медпункт.

Матвеев сказал Ане:

— Нужно проверить кухню и кладовки. Я осмотрел их — они, по-моему, удовлетворительны. Но, быть может, многоуважаемая медицина будет другого мнения?

— Я тоже проверила. Ничего, подойдут, — ответила Аня.

К полудню была оборудована столовая. Стены ее украсили картинами. На столах стояли весенние цветы, пол был устлан коврами.

— Ну и Анечка у нас! — восклицали солдаты, забывая о том, что и картины и ковры принесли сюда они сами, только цветы собрала Аня.

После обеда объявили отдых. Ларинен поднялся на верхний этаж, чтобы тоже хоть немного отдохнуть. Пол был еще мокр после уборки, и запах сырого дерева напомнил Вейкко субботние вечера в родной семье, в Карелии. Из большого окна, в котором не хватало двух стекол, тянуло свежим воздухом. Тихо колыхались тюлевые занавески. Над ними виднелся кусочек синего неба, на котором облака то вспыхивали, обагренные солнцем, то темнели, как темнеют угли в очаге, готовые вот-вот погаснуть.

Ларинен не мог уснуть: лишь только он закрывал глаза, ему вновь слышалось цоканье копыт, фырканье усталого коня и бесконечное громыхание повозок по асфальтовой дороге. Он открывал глаза — в комнате было тихо.

Наконец Вейкко задремал. Но его разбудил треск полевого телефона. Он полежал еще минуту и лениво протянул руку к телефонной трубке. Начальник политотдела вызывал его вместе с Зайковым в штаб дивизии. Ларинен встал и, позевывая, стал натягивать сапоги.

В кабинете подполковника в мягких креслах сидели командиры полков и отдельных батальонов со своими заместителями. Ларинен посмотрел на подполковника. Ему нравился этот бодрый и всегда подтянутый человек. Он казался значительно моложе своих лет, и лицо его светилось почти мальчишеской улыбкой. Новый китель был хорошо выглажен, до блеска начищенные новые сапоги слегка скрипели.

— Ну, как вы устроились? — спросил он, поглядев на Ларинена.

— Отлично, товарищ подполковник, — ответил Ларинен. — И если у вас завтра найдется свободная минута, то мы были бы рады пригласить вас на чашку чая.

— На чашку чая? Ну, вряд ли мы успеем чай пить, — усмехнулся подполковник. Он присел к столу и торжественно начал:

— Мы собрались сюда, чтобы побеседовать о серьезных делах. Нам нужно спешить. Мы уже получили боевое задание и сегодня в час ночи выходим. Скоро прибудет командир дивизии, даст указания о порядке движения и о ближайших боевых задачах…

В час ночи саперный батальон покинул место стоянки. Шел дождь. Сначала он хлестал в лицо маленькими холодными каплями, потом внезапно полил как из ведра. Закутавшись в плащ-палатки, солдаты шли молча, позевывая нервной зевотой, какая бывает у человека, только что поднятого с постели.

Молчал и Матвеев. Зато Шалун был совсем в ином настроении. Он бил копытами по асфальту дороги и то и дело тревожно ржал. Конь Ларинена, Скакун, насторожив уши, спешил на голос своего боевого сотоварища, не обращая внимания на натянутые поводья. Ларинена всегда забавляла дружба этих боевых коней. Вот и сейчас, опустив поводья, Ларинен дал коню самому выбрать для себя дорогу среди темноты, окружавшей его.

Когда Ларинен догнал Матвеева, лошади успокоились и пошли рядом.

— О чем грустишь? Соскучился по Ирине? — спросил Вейкко.

Матвеев пробурчал что-то в ответ. Разговор не вязался.

Ларинен плотнее закутался в плащ. Ничего нельзя было различить кругом, кроме дороги, слабо блестевшей в темноте. Слышно было лишь, как тяжело шагали солдаты и как грохотали колеса повозок на выбоинах.

— Теперь ночь на седьмое мая? — спросил вдруг Матвеев.

— Да, — коротко ответил Вейкко.

— Ну, стало быть, в такую же ночь, я сидел в палатке у Ирины, — задумчиво проговорил Матвеев.

Теперь Ларинен пробормотал что-то в ответ. И снова разговор прервался.

Они долго ехали молча, погруженные в раздумье. Молчали и все вокруг.

Неожиданно сержант Бондарев запел:

Орленок, орленок, взлети выше солнца

И степи кругом огляди…

Его звонкий голос перекрыл грохот повозок и цоканье копыт.

Разрозненный в темноте строй, словно по команде, сомкнулся. Те, кто, согнувшись, шагали по обочинам, подняли головы и быстро перебрались на середину дороги. Колонна выпрямилась, вздохнула и подхватила песню сотнями голосов.

— Э-ой, Шалун! — крикнул Матвеев и хлестнул коня поводьями. Шалун вскинул голову и заплясал на месте. — А Бондарев молодец! — вновь крикнул Матвеев и, отбросив назад капюшон плаща, лихо сдвинул на затылок фуражку.

Взвод за взводом включался в единый солдатский хор. Пели артиллеристы, пели связисты, пехотинцы, минометчики, санитары. Пели командиры и политруки, разведчики и писари, повара и радисты.

Ларинен обогнал колонну и поехал рядом с Зайковым, впереди знаменосцев. Они тоже пели, и древки знамен победителей плавно покачивались над их головами.

— Вот она идет, великая Красная Армия! — гордо крикнул Зайков, оборачиваясь.

Твердо отбивая шаг, Бондарев шел чуть впереди знаменосцев. Полы его плащ-палатки, прикрепленной у ворота гимнастерки, развевались по ветру, открывая стройную фигуру. Автомат висел на груди, чуть ниже орденов и медалей. Звонкий голос Бондарева выделялся из общего хора:

Меня называли орленком в отряде,

Враги называли орлом…

Дождь прошел, ветер усилился. Он рвал и развевал плащ-палатки, плащи и брезенты, которыми были покрыты орудия и повозки.

Над взбудораженным миром занималась новая заря.

Тишина на передовой линии — это не мертвая и вялая тишина: в ней всегда есть какое-то напряжение, скрытая сила, словно в водохранилище, вода которого, поднявшись до определенного предела, мощным потоком рвется через плотину, готовая все разрушить на своем пути. Если вслушаешься в тишину переднего края, то услышишь в ней, кроме биения собственного сердца, осторожное покашливание, скользящие шаги, пощелкивание ружейных затворов, похрустывание сена на конских зубах и доносимый ветром шепот.

Сейчас линия фронта проходила через деревню. По обе стороны главной улицы стояли небольшие двухэтажные каменные дома, с крутыми черепичными крышами, с палисадниками, обнесенными железной оградой. Как и многие деревни Силезии, через которые проходил батальон, эта деревня тоже была разрушена и изуродована войной. В стенах зияли пробоины от разрывов артиллерийских снарядов, черепичные крыши на многих домах были разбиты.

— Ну, теперь мы, пожалуй, долго задержимся на этом месте, — сказал Матвеев, рассматривая с чердака дома вражескую оборону.

Но он ошибся. Ночью противник спешно, без боя, оставил позиции. Утром восьмого мая батальон вновь двинулся вперед.

Из деревни на запад вели три дороги. По каждой из этих дорог шли теперь орудия, повозки, пехотинцы, автомашины.

— Посмотри-ка! — крикнул Ларинен Матвееву и показал рукой на равнину: — Никогда раньше не видел я такого наплыва войск.

Танковая бригада, грохоча, рвалась вперед, но дорога была заполнена пушками, пехотой, обозами. Тогда танки, свернув на поля, помчались, вздымая черные фонтаны земли и пыли.

Никто не хотел отставать. Даже обозные и артиллерийские лошади поднимали головы и с развевающимися гривами неслись крупной рысью. Ездовые кричали друг на друга и на лошадей.

— Куда отступают немцы? — спросил Ларинен начальника политотдела, который на минуту остановил свою машину около саперов. — Ведь Силезия кончается, и по этим дорогам в глубь Германии не попадешь.

— Кто их знает? По-видимому, в Чехословакию, — ответил подполковник.

Ларинен и Матвеев сменили коней на велосипеды. Сел на велосипед и Зайков.

Солнце уже высоко поднялось. Ехать на машинах стало нелегко. Едкие капли пота текли по лицам офицеров.

Впереди показалась колонна людей, напоминавших беженцев, — по дороге шли люди с узлами, чемоданами, ручными и детскими тележками. Они держали путь на запад, и на груди у каждого из них была прикреплена сине-красно-белая лента. Завидев советских офицеров, люди эти останавливались и, высоко поднимая шапки, кричали:

— Здравствуй, товарищ, здравствуй!

— Куда вы идете? — спросил Зайков, спрыгнув с велосипеда.

— Дом… Франция… Дом… — отвечали они, указывая на запад.

Но вот на дороге показалась встречная колонна, идущая на восток. И люди этой колонны — женщины, дети, старики и девушки закричали по-русски:

— Здравствуйте, здравствуйте, сыночки наши, братья!..

Каждый хотел пожать руку, каждый торопился сказать хоть одно ласковое слово. Некоторые плакали, не стыдясь своих слез.

— Родные вы мои, родные, — говорил Матвеев, обнимая и целуя незнакомых ему людей.

— Куда вы так торопитесь? — спросил Ларинен. — Обождите несколько дней, получите транспорт.

— Нет, нет! — закричали в толпе. — Домой, скорей домой!

— Ни дня здесь не останусь! — воскликнул старик в пальто, подпоясанном ремнем. — Три года мы ждали этого часа.

— На родине встретимся! — крикнул Зайков на прощанье.

— На родине, на родине!.. — кричали им вслед из толпы.

На дороге показалась новая колонна. Шли поляки и чехи. Все торопились. Совершалось великое передвижение народов.

После Гольцберга местность стала неровной, а еще далее — гористой. Асфальтовое шоссе извивалось теперь среди густого лиственного леса, поднимаясь так круто вверх, что велосипеды пришлось вести рядом с собой.

Где-то далеко впереди послышался шум моторов, и потом неожиданно раздался орудийный выстрел. Эхо долго разносилось среди гор, и не успело оно утихнуть, как застучал пулемет, затем другой, раздались короткие автоматные очереди.

Зайков достал карту и стал рассматривать ее.

— Бой, несомненно, происходит вот в этом ущелье, — сказал он. — Тут отличная оборонительная позиция для вражеского арьергарда, так как здесь нет никакого обходного пути.

Но когда батальон дошел до ущелья, сражение уже кончилось. Танки строились в походную колонну.

Начался спуск по такой же извилистой и крутой дороге. Головной дозор шел впереди. Боковые дозоры пробирались по лиственному лесу, отходя от дороги, насколько это позволяла ширина ущелья.

Неожиданно за крутым поворотом показались два немецких мотоциклиста. Прижавшись к рулю, они неслись с бешеной скоростью. Бондарев, ехавший на велосипеде, направил на них свой автомат и, не затормозив велосипеда, нажал на спусковой крючок. Автомат его гремел до тех пор, пока один из мотоциклистов не ударился о каменный столб, а другой упал посреди дороги. Мотор его мотоцикла с воем продолжал работать, и долго еще свистели в воздухе лопнувшие спицы заднего колеса.

Спуск был крутой, и Бондареву с трудом удалось объехать убитого немца. Затормозив слишком круто, сержант врезался в обочину дороги и, не выпустив из рук руля, покатился вместе с велосипедом вниз по склону.

Когда товарищи подбежали к нему, Бондарев уже поднимался с земли, потирая себе бока и руки, однако лицо его светилось радостью победителя.

— Жив? — крикнул Ларинен.

— Как обычно, — ответил Бондарев.

Поздно вечером дивизия остановилась на ночлег в горном селении. Саперный батальон расположился было во дворе большого двухэтажного дома, но Зайков приказал перебраться в дом.

Хозяин в просторном клетчатом халате вышел навстречу с фонарем и, вежливо кланяясь, проводил офицеров в гостиную.

— Пожалуйста, пожалуйста, господа офицеры, — ворковал он. — Пожалуйста, прошу вас…

Верхний этаж был полон итальянцев. На столе в комнате горела свеча. Итальянцы сидели и лежали на диванах, на полу и пели на своем языке какую-то грустную песню. На минуту они утихли, чтоб дать сесть гостям, потом запели русскую «Катюшу», сначала на итальянском, затем на ломаном русском языке. Запевала, молодая девушка, прижавшись к темноволосому юноше, не отрываясь, смотрела ему в глаза.

— Где вы выучились русскому языку? — спросил Ларинен юношу, но тот, смеясь, покачал головой. Вейкко повторил свой вопрос, но никто из итальянцев не знал русского языка. Они знали только слова песни.

Когда кончилась песня, девушка теснее прильнула к юноше и сказала что-то с улыбкой, все так же глядя ему в глаза. Их друзья, при помощи жестов и итальянских, немецких и русских слов, объяснили офицерам, что эти молодые люди познакомились и полюбили друг друга в концлагере и только теперь, после освобождения, смогли быть вместе.

— Как вы сюда попали? — спросил Ларинен. — Италия ведь союзница гитлеровской Германии.

Юноша понял только два слова — «Италия» и «Германия». Запинаясь, он объяснил:

— Италия — это мы… а Муссолини, Гитлер — есть фашисты… Мы не есть фашисты…

Девушка запела итальянскую песню.

Большая горная птица пролетела за окнами. Вершины самых высоких гор уже окрашивала заря. Таяли туманы в долинах и горных ущельях.

Наступило утро девятого мая.

Утром капитан Вейкко Ларинен объявил по взводам, что сегодня днем дивизия перейдет чехословацкую границу.

И вот в два часа дня бойцы дивизии уже шли по улицам небольшого чехословацкого города.

Празднично одетые люди тесно стояли на тротуарах. Они махали руками, улыбались и громко кричали, приветствуя советских бойцов:

— Наздар! Наздар!

По улицам двигались советские танки, автомашины. Шли бойцы, офицеры. Но стоило кому-либо из бойцов ступить на тротуар, как мгновенно его окружали люди. Сотни рук тянулись к советскому бойцу, чтоб коснуться его плеча, локтя, если не удастся пожать руку. Все кричали:

— Наздар, наздар!

Вейкко Ларинен не знал, что обозначает это слово, но он понял, что чехи приветствуют бойцов, как самых дорогих гостей.

Молоденькая девушка прикоснулась пальцем к пуговице гимнастерки Ларинена. Ей очень хотелось получить на память эту пуговицу, потому что на ней был изображен серп и молот. Вейкко вынул из полевой сумки красную звездочку, какие носят на пилотках, и протянул ее девушке. Она, радостно улыбаясь, взяла эту звездочку и тут же, торопливо сняв с шеи медальон, протянула его Ларинену — на память. Медальон был золотой, и Вейкко вернул его девушке, отрицательно покачивая головой и приветливо глядя на нее. Губы девушки вдруг начали вздрагивать. Ларинен понял, что он невольно обидел девушку, вернув ей подарок, который не мог принять. Ему захотелось как-нибудь объяснить ей это, но тут другие девушки и юноши увлекли его и Матвеева к подъезду дома, разукрашенного коврами и флагами.

— Пятнадцать минут, не больше! — услышал за собой Вейкко окрик Зайкова. — Дольше задерживаться нельзя!

— Слушаюсь! — крикнул Ларинен, спеша переступить порог дома.

Посредине комнаты стоял празднично накрытый стол. Хозяева, усадив гостей, принялись угощать их. И Вейкко Ларинен, не желая вторично кого-либо обидеть, усердно поглощал все, что ему предлагали.

В окно Ларинен увидел советские и чехословацкие флаги на крышах домов.

— Когда вы успели это сделать? — спросил он, указывая на флаги и праздничный стол. — Ведь два часа назад здесь еще были оккупанты.

Пожилой хозяин ответил:

— Мы ждали вас шесть лет.

Отовсюду сыпались цветы. Девушки бежали рядом с бойцами с подносами, уставленными бутылками пива, коробками конфет, грудами яблок.

— Скажи мне, — спросил Матвеев Ларинена, — если бы ты сам не увидел все это, поверил бы рассказам о том, как нас встретили в Чехословакии?

— Не знаю, — ответил Вейкко. — Вероятно, поверил бы… Ведь мы солдаты армии-освободительницы.

ГЛАВА ЧЕТЫРНАДЦАТАЯ

Батальон получил уже приказ двигаться, когда Ларинена вызвали к начальнику политотдела. Обычно спокойный и сдержанный, подполковник был теперь взволнован и не мог или не хотел скрывать этого. Он смотрел на собравшихся у его машины офицеров и улыбался.

Его речь была краткой, и в памяти Вейкко живо сохранилось каждое слово:

— Война кончилась, товарищи, фашистская Германия безоговорочно капитулировала. Вчера подписан официальный акт.

Вместе с другими офицерами Ларинен вскочил на коня. Он пустил его галопом вдоль колонны своей дивизии. Бойцы уже поняли, что сейчас они услышат о победе.

— Победа! Победа! Война кончилась…

Это кричали кавалеристы, артиллеристы, связисты, повара, саперы, писари и разведчики. Эти слова выкрикивал ездовой, хлеставший вожжами лошадей и через силу бежавший рядом с повозкой, хотя сиденье на ней было свободно.

— Война кончилась!.. Победа!.. Мы победили!.. — кричал автоматчик, усевшись на лафет орудия и растягивая баян, словно эти слова были словами песни.

— Дружище, мы победили… Победили… Война кончилась…

Незнакомые бойцы и офицеры целовались — сегодня не было незнакомых.

— Победа!.. Мы победили, товарищи…

Земля вокруг нежно зеленела, яркие пятна садов сверкали на солнце, цвели яблони, сирень. Это был первый мирный весенний день после четырех лет войны.

Упряжь верховых и обозных лошадей, автомашины и повозки были украшены цветами и флагами. Боевые знамена развевались по ветру.

К Ларинену галопом подскакал Матвеев.

— Вейкко! Победа! — закричал он. — Слышал?

Мимо форсированным маршем проходила какая-то дивизия. Ларинен узнал ее — это была та самая дивизия, что дралась когда-то у Масельгской. Майор увидел Вейкко и помахал рукой. Кябелев тоже махал рукой и кричал, но Ларинен скорее догадался, чем расслышал его слова:

— Опять встретились, товарищ капитан!

Прогромыхала повозка Куколкина. Старый усатый старшина стоял, выпрямившись во весь рост, с шапкой в левой руке. Суриков нес знамя и весело посматривал на саперов.

— Да, победа! Победа! Великая победа! — Ларинен натянул поводья. Скакун его все ближе жался к Шалуну. — Николай! — обратился Вейкко к Матвееву: — Какие же мы счастливые с тобой, черт возьми!

Матвеев перегнулся в седле и крепко обнял Ларинена.

К вечеру батальон расположился на отдых в небольшой деревушке. Ужин был окончен, но никто не ложился спать. Подойдя к Ларинену, Карху тронул его за плечо.

— Какой же день сегодня, Вейкко!

Весь батальон собрался в круг. В центре этого круга, под рев баяна, под крики и хлопанье плясали Бондарев и Зайков. Ноги Бондарева дробно выстукивали по твердому грунту улицы. Он плясал отлично, как искусный танцор, но и Зайков не хотел уступить ему ни в чем. В его движениях не было такого искусства, но зато он топал ногами с такой силой, что это вызывало дружные аплодисменты у зрителей.

— Вот так пляшут! — восторженно кричали люди.

— Как отец с сыном пляшут! — крикнул кто-то.

Ларинен и Матвеев стояли рядом, усердно аплодируя танцующим.

К толпе зрителей торопливо подошел дежурный офицер.

— Где Матвеев? — спросил он.

— Я здесь. В чем дело?

— Там вас разыскивает какая-то девушка, — ответил офицер.

Вейкко посмотрел на Матвеева, лицо которого раскраснелось от волнения.

— Это, вероятно, Ирина приехала, — сказал он тихо. — Где она?

Но дежурный не успел ответить. Ирина уже стояла рядом.

— Ирина! — воскликнул Матвеев. — Как тебе удалось?..

— Я же тебе сказала, что мы встретимся в день победы, — ответила девушка, улыбаясь. — Вот и отпросилась, приехала… Ужасно торопилась… Хотела именно сегодня увидеть тебя.

Матвеев познакомил Ирину с Лариненом:

— Знакомься, Вейкко… Ирина Александровна Малышева… Моя невеста…

Над деревушкой высоко поднимались ракеты — белые, красные, синие, желтые… По дороге шли чешские юноши и девушки.

— Наздар, наздар! — кричали они Матвееву и Ирине.

С поляны доносились звуки баяна, шум и возгласы танцующих. Кто-то негромко пел, повторяя слова знакомой песни:

…И нами гордится страна…

Шли дни, непривычные для мирной солдатской жизни.

— В Восточной Пруссии все было проще, — говорил Ларинен, с усмешкой поглядывая на Матвеева. — Помню, однажды я спросил у начальника политотдела: «Нет ли новых указаний по проведению политработы?» — «Есть, — ответил он, — как можно скорее выйти на берег Балтики». А теперь сколько всевозможных дел!..

Карху, подойдя к Ларинену, спросил его:

— Когда же наконец мы попадем в Карелию?

Карху был, вероятно, единственным человеком в батальоне, которому Вейкко признался:

— А ты думаешь, меня самого не тянет в Карелию? Согласен хоть лошадей там пасти, до того хочется домой… Но нельзя еще… пока мы не закрепили нашу победу…

— Понятно, — грустно вздохнул Карху.

Однажды, в воскресное утро, Бондарев привел задержанного им немца в штатской одежде. Пленный нес рацию и два разряженных автомата.

Придя к Зайкову, сержант сказал:

— Понимаете, товарищ майор, я шел по лесу, и вот вышла история — поймал шпиона.

— А разрешение у тебя было уйти в лес из батальона?

— Так точно, специально взял разрешение у командира роты — выяснить, почему стог сена в лесу…

— Какой стог сена? Где ты его увидел?

— В прошлый раз наша рота проходила лесом, и там я увидел стог сена. Показалось странным — почему стог сена стоит в лесу. Сначала подумал: «Может, местные жители имеют привычку сгребать сено в лесу, а не в поле?» Специально сегодня пошел поглядеть. Вдруг вижу вот эту фигуру с автоматом. Сидит, зарывшись в сено. «Ты что?» — спрашиваю. «Греюсь». Ну, я копнул сено и там нашел рацию.

— А почему же два автомата?

— Так ведь там был второй… Тот хотел прогуляться, а мне пришлось его остановить…

Вечером Зайкову сообщили из Особого отдела, что Бондарева следует представить к награде за поимку шпиона.

Бондарев сказал Зайкову:

— Хочу в военное училище идти, товарищ майор. Прошу у вас разрешения на это.

— А почему же ты отказывался идти в училище во время войны? — спросил Зайков.

— Во время войны нелегко было уйти из батальона, — ответил сержант. — А теперь иное дело.

— Стало быть, хочешь остаться в армии?

— Так точно.

Саперный батальон получил приказ о расформировании.

Это было неожиданно, и Зайков как-то даже не сразу осознал слова приказа. В этот вечер он никому ничего не сказал.

На утреннюю поверку Зайков пришел сам и был требователен, как и раньше. Он бранил за каждое грязное пятно, которое находил на обуви, гимнастерках или воротниках бойцов.

— Если спросят, из какого ты батальона, что ты ответишь, когда у тебя такой воротник? — допекал он одного солдата.

Другому бойцу сказал:

— В нашем батальоне и в походе чистили сапоги. Почему они сегодня у тебя не блестят?

Командиру хозяйственного взвода Зайков приказал немедленно сменить износившееся обмундирование, заявив:

— Наши ребята должны уйти не как оборванцы, а как победители.

В восемь часов батальон выстроился в последний раз. Зайков сам прикрепил к гимнастеркам саперов присланные вчера вечером награды.

Потом Зайков отошел подальше, словно хотел получше рассмотреть, как выглядят его бойцы и командиры. Постояв минуту молча, он сухим, официальным тоном объявил, что в связи с переходом на мирное положение, ввиду сокращения армии, согласно приказу, саперный батальон расформировывается. Личный состав старшего возраста будет демобилизован через запасный полк, а молодые будут направлены для прохождения дальнейшей службы в другие части.

— Вопросы есть? — резко спросил Зайков, закончив сообщение.

Наступила удивительная тишина. Казалось, люди перестали дышать. Майор Зайков отвернулся и словно случайно коснулся платком глаз. Потом скомандовал:

— Вольно!

Однако люди и теперь не двигались. Саперы продолжали стоять в положении «смирно». Зайков приблизился к строю и сказал:

— Ну, ребята, есть ли у вас что-нибудь сказать?

— Я скажу, — ответил вдруг Карху. И, кашлянув, сержант негромко заговорил: — Товарищ майор… в отношении батальона… то есть как же так, что он вовсе не будет существовать?.. Четыре же года… И даже под Невелем воевали… В Восточной Пруссии… в Инстербурге… Дошли до моря окончательно… Были в Чехословакии… Как же так батальона не будет?

Карху замолчал. Кто-то из бойцов громко спросил:

— Значит, больше не существует наш батальон?

Зайков ответил:

— Товарищи! Наш батальон существовал не зря. Батальон выполнил свой долг перед Родиной, и теперь наше знамя будет храниться в Москве в Генеральном штабе Красной Армии. Батальон существовал, и он будет существовать в истории войны против гитлеровской Германии!.. А я лично, друзья мои, благодарю за верную службу. Каждый из вас отдал своей Родине все, что требовалось. Спасибо, ребята! Давайте скажем на прощанье друг другу, что мы и впредь с честью выполним любые задачи, какие выпадут на нашу долю. Мы выполним их так же честно, как выполняли их в нашем саперном батальоне в тяжелые годы Отечественной войны… Еще раз благодарю вас, товарищи!

ГЛАВА ПЯТНАДЦАТАЯ

Итак, саперный батальон был расформирован, и многие бойцы, демобилизовавшись, уехали к себе на родину.

Одним из первых уехал в Карелию бывший сержант Карху.

Перед отъездом Карху, всегда спокойного, задумчивого и невозмутимого, охватило необычайное волнение. Такое волнение Карху испытывал лишь в те дни, когда батальон вышел к морю и когда пришла весть о победе над Германией.

Но нет, пожалуй, сейчас волнение было иного рода. К чувству необыкновенной радости примешивалась горечь, как в тот день, когда майор Зайков объявил о том, что саперный батальон будет расформирован.

Казалось, и горе разлуки с друзьями и радость возвращения домой одновременно светились в глазах сержанта.

Накануне отъезда Карху по нескольку раз прощался со всеми. Каждому Карху говорил что-нибудь на прощанье.

Только с Вейкко Лариненом Карху попрощался коротко.

— До свидания, Вейкко, — сказал Карху. — Встретимся в Карелии.

— До свидания, Карху, — вздохнул Вейкко. — С тобой-то мы еще увидимся.

На другой день после отъезда Карху Ларинена вызвали в политотдел. Вернувшись оттуда, Ларинен сказал своим друзьям, что он будет работать по репатриации.

— Ежедневно будем возвращать тысячи людей на родину. Вот истинно достойный труд для воина по окончании войны.

Сердечно попрощавшись с друзьями, Ларинен сразу же выехал к месту назначения.

В тот же день уехали и Матвеев с Ириной. Их обоих направили в резервный полк. Туда же откомандировали и Бондарева впредь до отправки его в военное училище. Медсестру Аню отпустили домой. Она немного поплакала и уехала, обещая переписываться с друзьями.

Майор Зайков получил назначение в Вену — комендантом одного из городских районов.

В Праге почти каждое воскресенье устраивали парады. Вслед за воинскими частями шли чешские девушки в национальных костюмах. Девушки с венками на голове несли цветы, и толпа напоминала большой сад.

По вечерам в воскресенье небо Праги озарялось огнями фейерверков.

В эти дни Вейкко Ларинену казалось, что он вновь и вновь переживает день победы, день девятого мая.

Сегодня парад закончился далеко за полдень. Вейкко вернулся в номер гостиницы, чтоб немного отдохнуть от впечатлений дня. Он прилег на диван. Однако ему не лежалось, и он принялся ходить по номеру из угла в угол.

Потом, достав портфель и вынув из него несколько десятков тетрадей, стал перебирать и перелистывать их. Нахмурившись, он принялся что-то писать своим мелким почерком и, перечитывая написанное, одобрительно кивал головой.

Это были дневники Ларинена, короткие и длинные записи, которые Ларинен ежедневно вносил в свои тетради на протяжении всей войны. День за днем записаны были вся война и то, что было после победы.

Теперь эти тетради кипой лежали перед Лариненом.

Снова склонившись над раскрытой тетрадью, Вейкко принялся записывать свои впечатления о сегодняшнем параде.

Кто-то постучал в дверь номера.

— Войдите, — спокойно сказал Вейкко, хотя и был раздосадован, что его прервали.

В комнату вошел Матвеев. Ларинен встал из-за стола, с изумлением глядя на своего друга.

— Ты! Откуда?

Матвеев обнял Ларинена и, торопясь, заговорил:

— Ну, брат, еле тебя нашел! С утра хожу по гостиницам… Меня назначили к тебе в команду. Вот предписание… Прошу принять…

Снова обняв Ларинена, Матвеев усадил его на диван и, понизив голос, таинственно заговорил:

— Вейкко, а ты знаешь, кого я случайно встретил? Андрюшу Монастырева. Ты помнишь его? Высокий такой парень, немного нескладный, но удивительно симпатичный и добряк, каких мало.

— Я хорошо его знаю! — ответил Вейкко.

— Так вот! — воскликнул Матвеев, вставая с дивана. — Ты работаешь по репатриации и, оказывается, ничего не знаешь. В Австрии в одном концентрационном лагере были заключены Тамара Николаевна Торопова и ее дочь Лида.

— Тамара Николаевна? — переспросил Ларинен.

— Да, — взволнованно подтвердил Матвеев. — Андрей Монастырев рассказал мне о своем бегстве из этого лагеря, где он больше года находился вместе с ними.

— Это какой же лагерь? — спросил Вейкко, подойдя к столу и раскрыв карту с помеченными там концлагерями.

Найдя на карте лагерь, Матвеев сказал:

— Вот они где, а ты ничего не знаешь!

— Едем. Как раз нам надо эвакуировать этот лагерь. Но странно, как они попали туда…

— Об этом я ничего не знаю. Монастырев не успел рассказать. Знаю только, что там находится Торопова в качестве врача…

В пути друзья долго молчали. Вейкко казался и обрадованным и растерянным.

— Вейкко, — заговорил наконец Матвеев, — скоро мы встретимся с твоей знакомой, с твоим другом Тамарой. Не из любопытства спрашиваю тебя, а просто мне хотелось бы понять, что у тебя на сердце… Скажи мне, ты любишь эту женщину?

Вейкко медленно ответил:

— Нет, теперь лишь глубокая дружба связывает меня с нею… В юности я любил ее, но так получилось, что она вышла замуж за другого… Это было семнадцать лет назад. Много воды утекло с тех пор.

Матвеев смутился и вдруг неожиданно объявил:

— Мы с Ириной решили записаться, как только вернемся на родину.

После освобождения Тамара Николаевна жила с Лидой в маленьком домике недалеко от лагеря.

Работы было много. Голод и каторжный труд сломили многих людей, которые, казалось, крепко держались в первые дни после освобождения. Нервный подъем сменился необыкновенной усталостью. У многих оказались тяжкие болезни, ранения после нанесенных побоев, и у всех — последствия хронического недоедания.

С утра до вечера Тамара Николаевна и Лида находились среди своих больных. Врачей не хватало, и им обеим приходилось нелегко. Только в воскресенье они разрешали себе отдохнуть и погреться на солнце в небольшом садике перед своим домом.

Сегодня Торопова сидела на крыльце дома с книгой в руках. Но ей не читалось. Книга упала на ступеньки крыльца, и Тамара Николаевна даже не подняла ее.

Лида стояла у ограды и посматривала на дорогу. Андрюша Монастырев обещал приехать днем, но его что-то все не было.

На дороге показалась легковая машина. Может быть, это он? Нет, из машины вышли два офицера и пошли тропинкой к их дому.

— Мама! — пронзительно закричала Лида. — Мама, дядя Вейкко идет!

— Что? — переспросила мать и, встав с крылечка, направилась к ограде.

Лида выбежала из сада и, повторяя: «Дядя Вейкко», — бросилась к приехавшему.

Если бы Лида не кричала «дядя Вейкко» и если б она не обняла его, Вейкко никогда не узнал бы в этой девушке маленькую девочку Лиду, которую он знал в Петрозаводске пять лет назад.

Улыбаясь, Вейкко глядел на нее и бормотал:

— Ну, молодец ты у меня… Молодец…

Увидев идущую навстречу Тамару Николаевну, Вейкко шагнул к ней. Слезы радости были на глазах у обоих. Вейкко смог только сказать:

— Встретились мы, Тамара… Встретились.

Впервые за долгие месяцы Тамара Николаевна расплакалась.

Матвеев стоял в стороне, не решаясь тревожить друзей. Немного успокоившись, Торопова увидела Матвеева и, улыбаясь сквозь слезы, обратилась к нему:

— А ведь я помню вас, помню нашу встречу в Сердогольске…

Все пошли в сад. Лида накрыла стол. За чаем друзья стали беседовать о прошедших днях и о том, что будет впереди.

Вейкко рассказал Тамаре Николаевне, что списался с ее мужем, и она вновь заплакала от охватившего ее волнения. Плача, она проговорила:

— Вы должны извинить меня… Нервы у меня не в порядке… Не могу сдержаться…

Вскоре в саду появился Монастырев. После первых радостных минут встречи Андрей предложил Ларинену и Матвееву:

— Пойдемте, я покажу вам лагерь.

Все поднялись и пошли осматривать место заключения. Осмотрели тоннели, обошли штреки и забои. Ужасаясь всему виденному, вышли, наконец, на открытую площадку перед пропастью. Монастырев сказал:

— В эту пропасть эсэсовцы сбросили тысячи людей.

Все подошли к краю скалы и молча постояли минуту.

Над пропастью и сейчас клубился туман, глухой шум доносился из ее глубины.

— Вот отсюда Андрюша спустился вниз, — сказала наконец Торопова.

Лида вздрогнула и молча сжала руку Андрея.

Вейкко покачал головой:

— Нелегко представить себе, что это возможно.

— Вторично я бы не смог этого сделать, — тихо проговорил Андрей.

Прошло две недели.

Тамара Николаевна и Лида оставались пока в лагере. Они не хотели уезжать до полной эвакуации всех бывших заключенных.

Но вот пришел черед и для Тороповой с дочерью.

Они направлялись сначала в Румынию, в пересыльный лагерь репатриантов. Ларинен и Матвеев сопровождали этот эшелон.

Снова Торопова увидела Тиссу. Но здесь эта река напоминала ручей. Кругом поднимались высокие Карпатские горы.

От станции беспрерывно доносился грохот прибывающих и отходящих поездов. Сюда каждый день, каждый час, один за другим, прибывали поезда. Они привозили тысячи и тысячи советских граждан. Люди, прибывавшие из Германии, Австрии, Венгрии или Чехословакии, попадали на перепутье — одному нужно было ожидать поезда, который доставил бы его в Ленинградскую область, другой ехал в Ростов-на-Дону, третий отправлялся в Калининскую область.

На маленькой станции то и дело слышались голоса:

— Сегодня в Калининскую отправляем пять… Из Венгрии прибыло три… В Днепропетровск — полторы…

Эти цифры обозначали — тысячи.

Репатриация шла ускоренным темпом, но в пересыльном лагере скопилось много людей. Среди них было немало больных. Врачей не хватало. Об этом сказал Ларинену комендант лагеря, когда Вейкко приехал сюда.

Услышав слова коменданта, Торопова решила остаться здесь до конца репатриации.

Ларинен и Матвеев вернулись в Прагу. Только через два месяца они вновь вернулись сюда, сопровождая эшелон.

Теперь наконец до отъезда Тороповых оставался всего лишь час.

Тамара Николаевна и Лида, в сопровождении Матвеева и Ларинена, пришли на вокзал.

За вокзалом виднелись высокая гора и черное ущелье, а по другую сторону станционных путей качались желтые диски подсолнухов.

Вокзал был переполнен счастливыми людьми. Подошел поезд, украшенный цветами и флагами. Такие поезда отправлялись на восток ежедневно.

Сегодня уходил последний поезд — пересыльный лагерь заканчивал свое существование.

Тамара и Лида стали прощаться с друзьями. Войдя в вагон, они подошли к окну. Поезд тронулся. Тороповы что-то кричали, махали руками. Вейкко улыбался и тоже махал рукой.

Поезд ушел.

Матвеев, обняв Ларинена, сказал:

— Ну вот, дружище, остались мы с тобой вдвоем.

— А Ирина?

— Она завтра уезжает к моим родителям.

Матвееву хотелось сказать что-нибудь теплое и хорошее своему другу, лицо которого вновь нахмурилось. Помолчав, он тихо произнес:

— Скоро и мы с тобой будем на родине. Ведь ты в свой Петрозаводск?

— Да, — ответил Вейкко.

— И чем будешь заниматься? Писать будешь?

— Хочу учиться, работать, писать… Видишь, какой я жадный к жизни стал.

Друзья покинули опустевший вокзал.

Был уже вечер. На темном небе взошла луна. Она осветила снежные вершины гор, над которыми плыли белые облака подобно большим пенистым волнам.

Кругом было непривычно тихо. Молчал и опустевший лагерь репатриантов. Только глухо шумела Тисса.

Над обагренной кровью землей вставал новый день.

О наступлении этого дня первыми узнали горы, что поднимались выше других. Их сверкающий снежный покров стал постепенно тускнеть на фоне светлеющего неба. Затем слабый отблеск зари заиграл вдруг на самых высоких вершинах и мало-помалу начал опускаться все ниже и ниже. Потом заалел лес. И тогда ночной туман стал торопливо уползать в щели скал.

На склонах горы у каменных домиков ярко засверкали стекла окон.

Большая горная птица, снявшись с утеса, поднималась над ущельем.

Уже давно поезд с репатриантами промчался мимо этих высоких гор. Теперь этот поезд шел вдоль родных полей. На полках вагонов просыпались люди. Они вскакивали и подбегали к окнам. Сердца их наполнялись невыразимым счастьем — они возвращались на родину, и их встречало, во всем своем великолепии, родное торжествующее солнце.

1949

РОДНЫМИ ТРОПАМИ

Роман

Жене и другу

Элине Степановне Тимонен

посвящаю

Перевод с финского Т. ВИКСТРЕМ и В. МАШИНА.

ГЛАВА ПЕРВАЯ

Впервые этой весной Вейкко Ларинен вышел поработать на огороде. Он не подозревал, что на этом его хлопоты здесь и закончатся…

Весна была в полном разгаре. Лед уже сошел, но по реке еще тянулись запоздалые льдины. Мутные талые воды подгоняли их, слегка покачивая. Ударяясь о прибрежные камни, льдины жалобно скрипели, крошились и, попадая снова на быстрину, торопливо неслись вперед.

Погода стояла ясная, и можно было легко разглядеть деревья на холме за городом. На березе возле калитки дрожали сережки, отчетливо выделяясь на синеве неба.

С реки веяло прохладой. И вдруг неожиданно пахнуло теплым ветерком, будто кто-то приоткрыл неподалеку дверь жарко натопленной бани.

Ларинен вышел на огород в старой солдатской шинели. Разгоряченный работой, он снял ее и повесил на частокол. Ворот гимнастерки был расстегнут, а фуражка с красным околышем сдвинута на затылок.

Вейкко с трудом долбил ломом твердую, еще мерзлую землю, которая почти не впитывала талую воду. При каждом ударе брызги жидкой грязи летели ему на сапоги, гимнастерку, лицо. Но Вейкко не обращал на это внимания. Он работал с увлечением: ему хотелось быстрее прорыть через весь огород отводную канаву.

В прошлом году Вейкко сажал только картошку, а нынче решил посадить еще огурцы, свеклу и даже помидоры. И много цветов. Мать была не против овощей, но из-за цветов недовольно ворчала:

— Эка невидаль, цветы!.. А им тоже хорошую землю подавай.

В прошлом году под цветами была всего одна грядка. Осенью, когда расцвели георгины, Вейкко спросил у матери, хороши ли они. Она ответила сухо:

— Ничего, красивые.

Ирина, жена Вейкко, любила цветы, но он не подпускал ее к работе на огороде: уж как-нибудь и сам справится с несколькими грядками. Во время войны случалось и потверже землю копать.

Вейкко с детства полюбил землю. Еще мальчишкой ему приходилось помогать матери бороновать и окучивать картошку. А когда подрос, взялся и за плуг. Бывало, шагая за плугом, он мечтал о том времени, когда вырастет большим и станет опорой для матери. Ребята часто заводили длинный разговор:

— Вот когда я вырасту!..

И о чем только не мечтали дети, впитавшие в себя все, что слышали долгими зимними вечерами у ярко пылавшего очага в далекой карельской деревушке: тут были и чудесные сказки, непременно со счастливым концом, и рассказы о далеких странах, которых никто не видел… Мечты детей уносились далеко. Один лишь Вейкко всегда говорил, что останется в деревне пахать землю. Вот только бы достать хорошую лошадь!..

Шли годы, а потом случилось так, как часто случается: задумал человек одно, а жизнь все переиначила.

После окончания сельскохозяйственного техникума Вейкко не пришлось вернуться в родной колхоз. Всюду не хватало людей. Комсомол направил его на работу в газету, потом он был призван в армию и вместо двух лет прослужил девять. За эти годы Вейкко был и простым пехотинцем, и политработником, и заместителем командира саперного батальона, а после войны занимался репатриацией на Родину советских граждан, угнанных немцами в Германию. Потом больше года прослужил в строительном батальоне, где и приобрел новую профессию. Когда Вейкко, демобилизовавшись, вернулся в родные места, в райкоме партии ему предложили пойти на строительство. Привыкший к дисциплине, Ларинен не стал возражать.

Скрипнула дверь. На крыльцо вышла его жена Ирина, стройная, с открытым лицом женщина лет тридцати. На ней было голубое весеннее пальто и такая же шляпка с большими полями, из-под которых выбивались пряди каштановых волос.

Ирина — надо же случиться, что именно Ирина. В конце войны его фронтовой друг Матвеев женился на медичке по имени Ирина, Вейкко даже ездил к ним на свадьбу. А потом прошли годы, и Вейкко Ларинен написал Матвееву: «Я тоже нашел свою Ирину. Приезжай на свадьбу!..»

Значит, было уже около восьми. Вейкко выпрямился, ожидая, что Ирина заговорит с ним, но она молча остановилась у изгороди и, растерянно опустив глаза, пошевелила носком лакированной туфли сухой прошлогодний осиновый лист.

— Когда придешь? — негромко спросил Вейкко.

Даже этот обычный вопрос вызвал сегодня у Ирины раздражение:

— Откуда я знаю? Когда освобожусь, тогда и приду.

Она каблуком вдавила лист в землю и быстро направилась к калитке. Вейкко проводил ее взглядом, ожидая, не обернется ли она. Нет, Ирина не обернулась.

Вейкко бросил на землю горящую папиросу. Она сердито зашипела и погасла. «Почему Ирина не пригласила меня на концерт, послушать, как она поет?» — подумал Вейкко. Скорее всего он и не пошел бы, но позвать она все же могла бы.

Он машинально закурил новую папиросу, провожая взглядом жену до угла улицы, на которой находился Дом культуры. В последние дни он заметил в ней какую-то странную перемену. «Я сам во многом виноват, — упрекал себя Вейкко. — Ей же скучно. А я все вечера то на собраниях, то на работе задерживаюсь. Да и дома все больше над бумагами сижу».

«Это надо исправить, — решил он. — Начнем ходить с ней в гости и приглашать друзей, а вдвоем будем читать что-нибудь вместе или Ирина будет петь, а я слушать, как бывало прежде».

Вейкко снова взялся за работу. Мерзлая земля плохо поддавалась. Из-под лома вылетали лишь маленькие комочки. Как ни старался Вейкко, большого куска отколоть ему не удавалось. Тогда он отступил на шаг, занес лом за плечо, резко подался вперед и ударил со всего размаха. На дно канавы скатился большой ком земли. За ним другой, третий… Так, шаг за шагом он продвигался вперед. Пот градом катился с его лица. Мокрая рубашка прилипла к спине и неприятно пощипывала тело. Но он почувствовал это, лишь когда мать позвала его.

— Кончал бы уж… Оставь на завтра. Так и загубить себя недолго.

Вейкко положил лом и лопату под крыльцо и вошел в дом. Из кухни послышался голос матери:

— Выбирала картошку на семена. Гляди-ка, сколько гнилых набралось.

Вейкко заглянул на кухню и вышел во двор почистить грязные сапоги, от которых остались темные следы на половиках. Хорошо, что Ирина не видела этого. Вернувшись в дом, он потихоньку от матери подтер грязные следы на половиках и пошел умываться.

Рядом с домом Ларинена строилось кирпичное здание. На фоне коричневатых стен и чистого неба пустые окна выглядели черными прямоугольниками. «Долго ли ему так торчать?» — досадовал Вейкко, вспомнив, что вот уже месяца три, как в этом здании не ведутся никакие работы. Он вытащил из стола папку с бумагами стройконторы, но никак не мог сосредоточиться: то и дело нетерпеливо поглядывал на калитку.

Время приближалось к одиннадцати. Мать вязала носок, изредка тяжело вздыхая.

— Куда же это твоя-то пропала? И где ее только носит!

— Концерт у нее сегодня, — невозмутимо ответил Вейкко.

— Ну и жизнь у вас! — проворчала мать. — Ты дома сидишь, она по концертам бегает. Люди живут как люди — женятся, детей рожают и себе и старикам на радость. А у вас…

— Муамо[1], не надо, — умоляюще сказал Вейкко. — Ты бы легла.

Вскоре мать ушла на кухню и легла спать. Вейкко прикрыл за нею дверь, потушил свет, тихонько подошел к окну и долго стоял, напряженно всматриваясь в сумрак весенней ночи. Со стороны Дома культуры шли запоздалые пары, потом и они разошлись по домам, и на улицах стало совсем пустынно. А Ирины все не было. Вейкко узнал бы ее даже по звуку шагов на дощатом тротуаре.

Не выдержав, Ларинен оделся и вышел на улицу, С Ириной могло произойти несчастье. В такую темную ночь всякое может случиться, тем более что впереди слышались пьяные голоса. Вейкко придумывал разные опасности, которым могла подвергнуться жена, а сам боялся совсем не этого. Он боялся встретить ее с другим. От этой мысли у него учащенно забилось сердце. Почему Ирина не пригласила его? Она что-то скрывает…

Вокруг было тихо и пусто. Ускоряя шаги, Вейкко направился к Дому культуры. Концерт давно окончился, всюду было темно, и только в одной комнате горел свет. Постояв на крыльце, Вейкко с тяжелым сердцем побрел обратно, мысленно подыскивая самые горькие слова, которые он бросит в лицо Ирине. Довольно, хватит! Он уже не маленький, чтобы его водить за нос! Вейкко пошел быстрее, чувствуя в себе достаточно решимости окончательно выяснить отношения с женой.

Зажигая свет в комнате, он увидел на комоде коричневую сумочку, которую Ирина обычно носила с собой. Не раздумывая, он открыл ее, хотя прежде никогда этого не делал. Он имел право знать все. Даже случайно забытая записка могла объяснить многое.

Никакой записки Вейкко не нашел. Но это не уменьшило его подозрений, а только усилило их. Значит, Ирина опытна, она не хранит в сумке ничего, что могло бы выдать ее.

На крыльце послышались знакомые шаги. Он поспешно присел на диван и взял газету, стараясь скрыть свое волнение.

Почти неслышно отворилась дверь, и в комнату вошла Ирина. Не поднимая головы, Вейкко искоса взглянул на нее.

— Концерт только что окончился? — спросил он, взглянув на часы.

— Нет, уже часа два тому назад, — поколебавшись, ответила Ирина и подошла к зеркалу.

Если бы она сказала «да», ему было бы легко начать разговор и высказать все, что накипело на душе. А теперь оставалось лишь ждать, что она сама скажет. Но она не собиралась ничего объяснять, а лишь проговорила:

— Я, пожалуй, выпью чаю. Ты хочешь?

Вейкко отрицательно покачал головой. Ирина налила чаю и села за стол.

— Где же ты была так долго?

— Было небольшое совещание у директора Дома культуры. На концерте присутствовали двое из Петрозаводска. Возможно, кто-то из наших поедет туда выступать.

Ирина говорила рассеянно. Ее мысли были заняты чем-то другим. Вейкко молчал. Он и сам видел, что в кабинете директора горел свет.

И все же во взгляде Ирины и во всех ее жестах было что-то необычное. Встретив взгляд мужа, она всякий раз опускала глаза. Наконец Вейкко отложил газету, подумал с минуту, хотел сказать что-то и, не найдя слов, опять промолчал. Свет от лампочки золотил пушистые волосы Ирины. Ее лицо оставалось в тени, и большие темные глаза казались еще темнее. Он так внимательно разглядывал ее, что уловил легкое биение пульса у нее на виске. Вся она, как прежде, близкая и родная, и только в больших задумчивых глазах затаилось что-то чужое.

— Ну что? — ласково спросила Ирина. — Что ты так смотришь на меня?

Он смущенно опустил голову и медленно провел ладонью по столу, словно смахивая с него хлебные крошки, потом спросил нерешительно:

— Ирина, ты что-то скрываешь от меня?

Ирина посмотрела на него с такой грустью, что он готов был раскаяться в своих словах.

— Я ничего не скрываю, Вейкко, — тихо сказала она. — Но ты… пока не спрашивай ни о чем, обещай мне.

Он еще раз смахнул со стола воображаемые крошки и, спрятав руки под стол, сдавил их коленями. Ему хотелось получить прямой ответ, но в глубине души еще теплилась надежда, что Ирина успокоит его. А теперь нужно было принимать все так, как есть.

— Мне пока еще нечего скрывать, — добавила Ирина.

Этого «пока» она могла бы и не говорить, если бы хоть немного жалела его.

Чуть погодя Ирина сказала:

— Меня проводил до ворот один из петрозаводских. Ты его не знаешь.

— И вам было весело? — невольно вырвалось у Вейкко.

Ирина усмехнулась:

— Я спела ему:

Ты скажи-ка нам, девица,

Ты скажи-ка, белолица…

— Что это за песня? — Вейкко вопросительно поднял голову.

— Та самая, которую каждый хор на каждом концерте исполняет. Как будто у нас нет больше песен.

Вейкко с усилием улыбнулся. Он почувствовал натянутость в шутке Ирины. Да и сама она опять задумалась о чем-то своем. Потом вздохнула и, словно отгоняя ненужные мысли, встала из-за стола, сняла туфли и присела на диван рядом с мужем, подобрав под себя ноги.

— Вейкко, подай мне шаль, — попросила она.

Он заботливо укутал ее и стал перебирать пальцами край платка. Ирина взяла его за руку и тихо сказала:

— Подвинься ближе.

Он придвинулся. С минуту они сидели молча. Затем Ирина, высвободив руку, погрузила ее в жесткие волосы мужа. Он сидел не шелохнувшись, чувствуя нежную прохладу ее руки. Ему было так хорошо, что он не хотел задавать никаких вопросов. Вейкко был готов простить своей Ирине все на свете.

Она стала тихо напевать:

Ой ты, сердце! Сердце девичье!

Не видать мне с тобой покоя.

Пел недаром за рекою,

За рекою соловей…

— Ты что, любишь эту песню? — усмехнулся Вейкко.

Ирина долго молчала, уставившись взглядом куда-то через стол, потом ответила:

— Я и сама не знаю. Дело не в песне.

И она запела финскую песню «Когда падают листья», дважды повторяя последний куплет:

Сквозь слезы смотря на звезду вечерами,

Я знаю: ты тоже за ней наблюдаешь.

И пусть я одни в зимний путь отправляюсь,

Твой голос мне сердце в пути согревает.

Ирина вдруг прижалась головой к плечу мужа. Он обнял ее и почувствовал, как она вздрагивает. Испугавшись, Вейкко повернул к себе ее лицо и увидел на глазах крупные слезы.

— Ирина, что с тобой?

— Ничего, Вейкко. — Она быстрым движением руки смахнула слезы и встала с дивана. — Чуть не забыла: мне ведь нужно переписать протокол сегодняшнего совещания.

ГЛАВА ВТОРАЯ

Стройуправление размещалось в маленьком домике во дворе строящегося каменного здания. В контору можно было пройти лишь через парадный подъезд, нагибаясь, чтобы не стукнуться о леса. Лестничная площадка была сплошь усыпана сухой глиной, повсюду валялись куски битого кирпича. Вместо лестницы наверх были временно проложены дощатые мостки. В пустые окна и двери врывался свежий ветер. В сыром здании он казался еще холодней, чем на улице. Наверху слышались чьи-то одинокие шаги, и время от времени оттуда доносился мерный стук.

Узкая дверь вела с лестничной площадки во двор, где лежали кирпичи, кучи песка и глины, доски, железные брусья и бетонные плиты. И надо всем этим возвышался башенный кран, вытянув длинную, тонкую шею. Глядя на него, Ларинен с горечью подумал: «Хорош, да мало от него сейчас толку». Дом уже был подведен под крышу, и пользоваться краном почти не приходилось.

Маленькая тропка, извиваясь между грудами строительных материалов, сворачивала к низкому, обшитому досками домику. Ларинен взглянул на часы — было без пяти минут девять. У него вошло в привычку смотреть каждое утро на часы именно здесь, у самого входа в стройуправление, и часы показывали всегда одно и то же время, словно стрелки стояли на месте.

В управлении еще никого не было, кроме машинистки — высокой худой женщины. Она выглядела довольно молодо, но глубокие складки у рта и густая сеть мелких морщинок вокруг глаз, которые она старалась скрыть под пудрой, выдавали возраст. Ее губы, накрашенные яркой помадой, всегда вызывали у Вейкко чувство брезгливости.

С приходом Ларинена она быстро вытащила из машинки бумагу и спрятала ее в папку, которую поспешно засунула в ящик стола. Ларинену стало не по себе. Все хорошо знали, что Нина Степановна, так звали машинистку, приходила на работу часом-двумя раньше и печатала посторонние заказы. Никто не видел в этом ничего плохого, но сама она словно стыдилась этого.

— Доброе утро, Нина Степановна, — сказал Ларинен, как обычно.

— Здравствуйте, Вейкко Яковлевич. Как отдыхалось?

Это повторялось каждое утро, и Ларинен далеко не всегда отвечал на ее вопрос. Нина, Вейкко и Ирина родом из одной деревни, бывшие друзья детства, но так уж повелось, что Нина называла всех по имени и отчеству, а поэтому и ее приходилось звать Ниной Степановной.

— Ирина Матвеевна пела вчера замечательно, не правда ли? — улыбаясь, произнесла Нина Степановна.

В словах машинистки он уловил скрытую насмешку. Густо покраснев, Ларинен отвернулся к вешалке и снял пальто.

— Я не был на концерте, — холодно ответил Вейкко и, как бы оправдываясь, добавил: — Опять возился на огороде. А вы будете нынче сажать?

— Даже не знаю, — Нина Степановна снова улыбнулась. — Об этом у нас мама заботится.

Ларинен достал бумаги, уселся за стол и принялся за работу. Вскоре один за другим стали подходить остальные работники управления. Поздоровавшись, каждый брался за свои дела. Начинался обычный трудовой день.

Ларинена вызвали к начальнику. Там сидела незнакомая девушка в темно-синем платье. Ее густые черные волосы были гладко причесаны и заплетены в две толстые косы, кончики которых она машинально перебирала пальцами. Маленький рот и розовые щеки придавали ее лицу детское выражение. Девушка, словно боясь каких-либо неожиданностей, вопросительно смотрела прямо в глаза Ларинену.

Начальник стройуправления Няттинен, коренастый мужчина лет сорока пяти, с короткими черными жесткими волосами, повернув к Ларинену скуластое, почти прямоугольное лицо, испытующе смотрел на Вейкко, ожидая, какое впечатление на него произведет гостья.

— Познакомьтесь. Товарищ Ларинен, старший прораб стройки и мой заместитель. Он же секретарь партийной организации. А это наш новый прораб, Надежда Павловна Карпова…

Девушка привстала и протянула Ларинену маленькую мягкую руку.

Нового прораба ожидали давно, и теперь, пожимая руку девушки, Вейкко почувствовал досаду: прораб-то приехал, а кто за нее работать будет? Вместе с тем он чувствовал к девушке жалость, желание помочь ей, защитить.

— Вы прямо из института? — участливо спросил он.

— Нет, после института была зиму на практике в Москве, потом недолго в Петрозаводске.

На языке у него вертелся вопрос: «А у нас вы долго пробудете?» Вслух же он сказал:

— Хорошо, что приехали в такое время. Летом у нас красиво.

Няттинен протянул Ларинену какую-то бумагу. Из треста сообщали, что можно приступать к строительству дома по улице Березовой. Еще при проектировании Вейкко был категорически против закладки. Он и теперь не смог промолчать:

— Я остаюсь при своем мнении. Мы закладываем слишком много новых строек и не доводим их до конца.

— Ничего, все доведем, — бодро сказал начальник.

— Чем? — вспылил Ларинен. — Вот если бы у нас была волшебная щука, которая по велению Емели построила за одну ночь золотой дворец, тогда другое дело. Ведь у нас не хватает ни рабочих рук, ни средств, ни стройматериалов.

— Зато к нам приехала Надежда Павловна, — пошутил начальник. — Она строила в Москве и побольше дворцы, чем твой золотой. Не правда ли, Надежда Павловна?

— В Москве я была только на практике, училась… — Девушка виновато улыбнулась.

— А не привезли ли вы к нам с собой средств и рабочей силы? — спросил Вейкко.

Девушка развела руками.

— Вот Надежда Павловна и будет строить, — решил начальник. — Иди, Вейкко Яковлевич, показывай ей свой огород.

Ларинен помрачнел. Новое здание должно закладываться как раз на месте его огорода. Люди могут и впрямь подумать, что он только из-за этого был все время против стройки. Раздосадованный, он молча пошел одеваться.

Тем временем начальник говорил девушке:

— Вам, конечно, нужно бы отдохнуть с дороги, но я даже не знаю, где вам отвести комнату. Не хотелось бы поселять вас в общежитии. Осмотрите пока свое рабочее место, а с жильем мы здесь что-нибудь придумаем.

— Да, я хотела бы иметь отдельную комнату, — сказала Надежда Павловна. — У меня ребенок.

— Ребенок? — изумился начальник. — Это меняет дело. Ну ничего, все будет в порядке.

День был теплый, и Ларинен пожалел, что надел пальто. Надежда Павловна шла рядом с ним в светлом летнем пальто широкого покроя и с интересом поглядывала по сторонам: куда ее занесло! Полугород, полудеревня, каких много рождается, когда старая деревня превращается в село, а село — в город. На одной и той же улице размещались и маленькие хибарки, и двухэтажные деревянные дома, и четырехэтажные каменные здания. За домами далеко тянулись огороды, уже освободившиеся из-под снега.

— В Москве уже, наверное, зеленеет трава, — первой нарушила молчание Надежда Павловна. — А по Москве-реке давно ходят речные трамваи, — добавила она мечтательно.

— Вас уже в Москву потянуло? — усмехнулся Ларинен. — Вы же говорили, что после Москвы жили в Петрозаводске.

Она ничего не ответила.

Вейкко немного знал Москву, он учился там на курсах строителей. И теперь, шагая с Надеждой Павловной, он вспомнил то время так отчетливо и живо, как будто только вчера вернулся домой. Там, на набережной Москвы-реки, на палубе речного трамвая или на широких бульварах, эта девушка с косами была бы на месте. И у здешних девушек были косы и красивые летние пальто, но все-таки в Надежде Павловне было что-то чисто московское. Здесь, в этом городе, напоминающем деревню, где даже на главной улице были ямы и ухабы, она выглядела сиротливо. «Нет, не уживется она здесь!» — с сожалением подумал Ларинен.

Как бы отгадав его мысли, она сказала:

— Я ведь не москвичка. Я только училась там. А родом из Вологды.

— Во время войны я лежал там в госпитале.

— Тогда я была еще маленькая.

— А сейчас большая? — улыбнулся Вейкко, но сразу понял, что его шутка неуместна. Ведь как-никак она инженер. И он деловито добавил: — Поначалу вам может показаться трудно, Надежда Павловна. Но вы не падайте духом, не стесняйтесь, обращайтесь смело за помощью.

— Будьте добры, называйте меня просто Надей, — попросила она.

— У рабочих принято называть прорабов по имени и отчеству.

— Вы же начальник. И мы сейчас не на строительстве.

— Хорошо, Надя.

Они подошли к незаконченному четырехэтажному каменному зданию. Оно уже было под крышей, но отделочных работ еще не начинали. Не было ни дверей, ни окон, ни лестницы, ни потолков. С этажа на этаж можно было подняться только по дощатым сходням.

По зданию гулял сырой, холодный ветер. Юркие птицы встревоженно летали по комнатам. У них, видимо, были здесь гнезда. Где-то наверху ветер хлопал плохо прибитой доской.

— Разве здесь не работают? — удивилась Надя.

— Уже четвертый месяц, как работы приостановлены, — нахмурился Ларинен.

— Почему?

— Средств не хватило. Вот теперь нам выделили деньги для строительства другого крыла. Хорошо, если его сумеем подвести под крышу. А потом будет так же стоять.

— Но ведь средства отпускаются точно по смете.

— Так-то оно так. Но почти все работы обходятся дороже, чем предусмотрено. А есть и такие сметы, которые делаются за сотни километров отсюда. Одним словом, Надя, скоро сами увидите.

Перед домом была прорыта глубокая траншея для канализационных труб. Взяв Надю под руку, Вейкко помог ей перейти по узкому мостику. Надя не противилась, хотя и привыкла самостоятельно ходить по строительным лесам и мосткам.

Огород Ларинена находился рядом с высокой кирпичной стеной, а чуть поодаль стоял и его домик. Он прикинул на глаз площадку будущей стройки. Домик не помешает строительству, а вот с огородом придется расстаться.

К ним подошла мать Вейкко.

— Это кто же такая? — спросила она у сына по-карельски.

— Да вот пришла наш огород копать, — пошутил он и тут же пояснил: — У нас больше не будет огорода. На этом месте построим дом. Она будет строить.

Наде он сказал:

— Моя мать. Познакомьтесь. Она, правда, плохо знает русский язык.

Старушка вытерла руку о передник и лишь затем подала ее молодой женщине, сокрушенно проговорив:

— А-вой-вой, неужто на свете больше мест нет? На чужих огородах начали дома строить?

— Что она сказала? — спросила Надя.

— Огорода жалко, — улыбнулся он.

Надя искренне огорчилась:

— Очень жаль. Но можно же завести огород в другом месте. Да и картошка ведь в магазине свободно продается? Или нет?

Вейкко едва удержался от смеха. Вот как они рассуждают, эти городские! Мать сердито повернулась и пошла домой, даже не пригласив гостью зайти.

На обратном пути Надя спросила, где находится почта и принимают ли там телеграммы.

— А вы решили, что мы у черта на куличках живем, даже и телеграмму неоткуда послать, — ответил Ларинен и указал рукой в сторону двухэтажного деревянного дома, стоявшего невдалеке. — Вот почта. Пойдемте, я провожу вас.

На телеграфе было светло и усыпляюще тихо. Маленькая черноволосая большеглазая девушка оторвалась от вышивки и с любопытством смотрела на вошедших.

— Добрый день, Светлана! — приветствовал ее Вейкко.

Девушка ответила ему легким кивком головы, не переставая смотреть на его спутницу.

— У вас тут тихо, спокойно, — сказала Надя. Она попросила бланк для телеграммы.

Усевшись за столик, она написала: «Петрозаводск…» Потом задумалась и, вдруг скомкав бланк, бросила его в урну.

— Испортила, — сказала она Светлане. — Дайте, пожалуйста, еще один.

На втором бланке Надя быстро написала:

«Вологда. Улица Заречная… Мама, переехала на новое место. Подробности письмом. Целую  Н а д я».

Выходя с почты, она сказала Ларинену:

— Мне нужно на минутку заглянуть в Дом для приезжих. Потом я приду в управление.

Вейкко случайно оглянулся и увидел Светлану. Высунувшись в окно, она бесцеремонно смотрела им вслед.

— Да, у нас тихо, слишком тихо, — задумчиво проговорил Ларинен. — Так жду вас в управлении.

Начальник встретил его вопросом:

— Ну, как наш новый прораб? — И сам же неопределенно ответил: — М-да!..

Потом добавил:

— Не дают спокойно работать. Тебе придется ехать уполномоченным по весеннему севу. Кажется, в Кайтаниеми. Только что звонили из райкома.

— Опять? — вырвалось у Ларинена. Но он тут же смирился. — Ехать так ехать. Не впервые.

— Приготовь все для Надежды Павловны, — распорядился начальник. — Познакомишь ее с делами. Э-эх, ничего не поделаешь!

Вейкко сел за стол и стал разбирать бумаги. «Опять Ирина останется одна», — сокрушенно подумал он.

ГЛАВА ТРЕТЬЯ

Сегодня у Ирины не было концерта. Она целый день мучительно придумывала предлог, чтобы задержаться после работы и не идти домой. Впервые в жизни она хотела прибегнуть ко лжи, но не могла придумать ничего убедительного.

Ирина работала рассеянно. Она путалась, ударяла не по тем буквам и делала столько опечаток, что пришлось вынуть из машинки лист и взять новый.

Время подошло к шести. Люди стали расходиться. У нее кто-то мимоходом спросил, почему она не собирается домой. Ирина ответила неопределенно и принялась еще усерднее стучать по клавишам. Наконец все разошлись, она осталась одна и перестала печатать. Закрыв глаза, она склонилась над машинкой. До условленных семи часов ей нужно еще побывать в райсовете. И вдруг она вспомнила о Вейкко, который, наверно, уже дома и нетерпеливо поглядывает в окно, ожидая ее. «Пусть… Еще один вечер!» — решила Ирина, силясь отогнать мысли о муже. Но они упорно возвращались. «Возможно, для Вейкко это последний вечер, в который ему суждено томиться в неизвестности», — думала Ирина. Может быть, уже завтра она расскажет ему обо всем. Хоть это и будет горькая правда, но лучше сказать все честно и прямо.

Она вздохнула. Ей не хотелось думать об этом сейчас, когда Роберт здесь и когда вся ее жизнь начинается заново.

За шесть лет Роберт заметно изменился. Теперь в его поведении появилось что-то сдержанное и солидное. Но для Ирины он остался таким же, каким был шесть лет назад, — непосредственным, горячим, внимательным и нежным.

Удивительно устроена жизнь! Иной раз люди годами работают вместе, живут под одной крышей, встречаются каждый день, как хорошие друзья, и остаются совсем чужими друг другу. А случайно встретившиеся люди могут за короткий срок стать такими близкими, словно прожили вместе всю жизнь.

Говорят, что случайные знакомства не бывают серьезными. Ирина могла бы легко опровергнуть это. Она встретилась с Робертом в вагоне поезда. Случайным было и то, что оба ехали в Крым, в один и тот же дом отдыха.

А все, что было потом, уже не случайность.

В Москве им предстояла пересадка. Она затянулась на целые сутки. Роберт хорошо знал город, здесь он окончил институт.

Тот день, проведенный в Москве, был необычным, незабываемым. Сначала они с Робертом ходили в театр на дневной спектакль. Ей все показалось там великолепным: крытые бархатом кресла, ослепительно яркие люстры — события, происходящие на сцене, глубоко взволновали ее.

И Роберт сидел рядом.

Во время антракта они гуляли в фойе. Ирину удручало, что она была одета не так модно, как другие. Однако никто, кажется, не обращал на это внимания. Ирина знала, что очень недурна собой. Она заметила, что мужчины посматривали на нее с интересом и что Роберт гордился ею.

Роберт знал почти всех актеров. В антракте он с увлечением говорил:

— Они стремятся найти яркие, выразительные приемы игры, но ведь одного этого недостаточно. На сцене должны быть сильные чувства, волнующие переживания… Чтобы творить настоящее, большое чувство, человек должен уметь любить и ненавидеть…

Как хорошо он говорил! Во время второго действия Ирине казалось, что она видит происходящее на сцене уже по-другому, как бы глазами Роберта.

Из театра пошли в ресторан «Арагви». Там она впервые пила вино. Оно было кисловатое, но, наверное, хорошее. Роберт взял такси, и они поехали по удивительной улице — Садовому кольцу. Машина ехала все время вперед, но не прошло и часа, как очутилась на том же месте, откуда выехала. Ирина впервые увидела величавую красоту многомиллионной столицы в вечерних огнях. Потом они опять были в каком-то ресторане. Ирина сказала Роберту, что им, видимо, придется ночевать на вокзале. Он усмехнулся: Москва велика и гостеприимна, для них всегда найдется ночлег. И действительно, ночлег нашелся, стоило только Роберту позвонить по телефону. Ирина слышала, как он объяснял кому-то:

— Да, да, это я. Ну конечно! Хорошо, только не начинай сразу ругаться. Сейчас придем… Со мной одна славная девушка из Карелии…

Раньше Ирина не допустила бы даже мысли, что сможет пойти к чужим людям с почти незнакомым ей молодым человеком. Но в этот необыкновенный вечер она ничего не боялась.

Они подъехали к большому дому, поднялись на лифте на седьмой этаж и попали в хорошо обставленную квартиру из нескольких комнат. Роберта встретили там с большой радостью. Ирина вначале смущалась, но потом быстро освоилась. Валя, дочь хозяев, почти одних лет с нею. Она показала приезжей свою комнату, вышивки, альбомы. У нее было столько фотографий, что их не пересмотреть бы за целый день. Перелистывать чужие альбомы довольно скучное занятие, но сейчас Ирина делала это с интересом, потому что в них встречались фотографии Роберта — было приятно рассматривать его черные волосы, зачесанные назад, гордый лоб и чуть лукавые глаза.

Хозяин, слегка сгорбившийся, но подвижный старик, немного поговорив с молодежью, оставил их.

— Вы веселитесь, а меня прошу извинить: срочная работа. — И он удалился в свою комнату.

Вскоре ушла на покой и хозяйка. Роберт и Николай, брат Вали, куда-то собрались. Валя просила их не задерживаться. Через полчаса они вернулись с большой компанией, неся свертки и бутылки. Валя и Ирина хозяйничали на кухне.

— Ты давно знаешь Роберта? — спросила Валя.

Ирина покраснела. Как она могла сказать, что с момента их знакомства прошли всего одни сутки. Но Валя продолжала говорить, не ожидая ответа:

— Его теперь небось величают Робертом Карловичем. Еще бы, инженер-строитель! А для нас он просто Роберт. Он у нас в семье как свой. И с его родителями мы хорошо знакомы. Уже лет семь. Славные люди! Только избаловали они сынка. Да и жизнь балует его: красивый, способный. А вообще он хороший парень. Я даже была когда-то влюблена в него, — улыбнулась Валя. — Только ты не говори ему. В него все влюбляются.

В этот момент Роберт вошел на кухню и спросил:

— У вас секреты?

— Да, я вот рассказала Ирине, что была когда-то влюблена в тебя, — неожиданно для Ирины сказала Валя.

— Что же ты раньше молчала? — Роберт сделал удивленное лицо. — А теперь?

— Все прошло. Ты сам виноват, не замечал.

— Значит, то была не любовь, — заключил Роберт и засуетился: — Что вы тут затеяли? Готовите ужин? Мы с Ириной уже поужинали, да и другие, я думаю, не голодны. Давайте-ка сюда сыр, колбасу и эти банки, а больше ничего не надо.

В тот вечер они много танцевали, рассказывали веселые истории, шутили, пели.

Ирина видела, что Роберт был душой компании. Она гордилась этим и, сама того не сознавая, ревновала его ко всем: к Вале, к друзьям. В разговоре каждый обращался к Роберту, поднимая тост, каждый хотел чокнуться сначала с ним. А потом он провозгласил тост в честь красивых карельских девушек, все встали и потянулись чокаться с Ириной. Влажными от нахлынувших чувств глазами она видела только Роберта. Чтобы скрыть волнение, она выпила сразу до дна крепкое вино и села раньше других.

Вначале она стеснялась петь, а потом стала тихонько подпевать. Сидевшая рядом с ней Валя подала знак, и другие запели тише. Голос Ирины зазвучал теперь яснее и громче:

Приходи вечо́р, любимый,

Приголубь и обогрей.

Пел недаром за рекою,

За рекою соловей…

…И с тех пор эта нехитрая песенка всегда напоминала ей далекий московский вечер со всеми мельчайшими подробностями. Роберт смотрел тогда на нее, подперев рукой щеку…

Ирина допевала песню совсем одна. Ее наградили такими громкими аплодисментами, что даже хозяин вышел посмотреть, в чем дело.

— Папа, ты только послушай, как чудесно Ирина поет! — сказала Валя.

И ей пришлось спеть для отца Вали, а потом снова и снова для всей компании.

Ирина спала у Вали. Роберт и Николай были в другой комнате.

Она долго не могла уснуть. Так богат впечатлениями был для нее этот день. Она увидела много такого, чего раньше даже не могла себе представить.

«Так вот какая она, Москва!» — думала Ирина с восхищением.

Тогда впервые она задумалась над тем, какой однообразной, будничной была ее жизнь. Что особенного видела она в глухой деревне Кайтаниеми, где провела свое детство? Танцы в деревенской избе, иногда кино. Потом война, годы эвакуации в сельской глуши. После войны ее родные вернулись на родину, она училась в районном центре. Уроки, домашние задания, тетради, подготовка к экзаменам. А в клубе — танцы, кино, художественная самодеятельность. Окончив восемь классов, Ирина пыталась поступить в театральное училище и… провалилась на вступительных экзаменах. Это был жуткий день! Если бы она знала, что так случится, то никогда даже не помышляла бы о сцене. Тогда Ирина была уверена, что уже познала все горести жизни. Окончив курсы машинисток, она поступила на работу в райисполком. Монотонный стук машинки и сухие канцелярские бумаги мало располагали к песням.

А вот теперь она снова запела, запела ото всей души и верила, что Роберт и его друзья искренне восхищались ею. Пожалуй, никогда раньше она не пела с таким воодушевлением. Мелодии так и просились из сердца.

Ирине не спалось. Она лежала и думала: «Пусть будет что будет, пусть случится даже, что от этого единственного месяца, который я проведу вместе с Робертом в доме отдыха, останутся лишь одни воспоминания, но такие, которых ничто не омрачит и которые никогда не изгладятся из моей памяти».

Утром Роберт сообщил, что ему необходимо задержаться в Москве еще на день, и спросил, не хочет ли Ирина тоже остаться.

Если бы он попросил чуть понастойчивее, она осталась бы, не задумываясь. Но он сказал об этом как-то мимоходом, и она решила уехать.

Роберт прибыл в дом отдыха днем позже, как и обещал.

И она не жалела ни о чем, решительно ни о чем…

А потом… Потом была только переписка. Да разве в письмах все скажешь?! Оживленная переписка стала постепенно затихать. Роберт писал все реже. Два ее последних письма остались без ответа. Ирина была самолюбива, третьего письма она не послала. «Моя тень не ляжет на твой большой и светлый путь», — написала она Роберту в последнем письме. Ирина перестала отвечать и на Валины письма, потому что та спрашивала про Роберта, а она не могла на это ничего ответить.

С тех пор прошло шесть лет.

И теперь Роберт здесь. Прежний Роберт, такой же добрый, нежный и внимательный. Ирина поверила ему, когда он сказал, что очень скучал без нее. Конечно, она понимала, что в его жизни за эти годы произошло что-то такое, о чем она не знала и что заставило его прекратить с нею переписку. Ирина не упрекала его. Такова жизнь. Ведь и она замужем вот уже более двух лет. Ирина знала, что Вейкко обожает ее, он готов пронести ее на руках через все трудности и тяготы жизни. Любит ли она мужа? Об этом она не хотела думать… Во всяком случае сейчас. В ее жизнь снова вошел Роберт. Но и теперь она всем сердцем признавала, что Вейкко хороший человек — работящий, честный, заботливый.

…Ирина нетерпеливо поглядывала на часы, и ей казалось, что стрелки ползут необычайно медленно. Без десяти семь она пришла в условленное место — в парк за Домом культуры.

Роберт уже был там. В темно-синем плаще и яловичных сапогах он внешне мало напоминал того прежнего Роберта, который шесть лет назад был в Крыму. Он слегка сутулился, и походка стала более степенной, словно годы взвалили на его плечи невидимую тяжесть. Все это Ирина заметила сегодня отчетливее, чем вчера, и это вызвало в ее душе волну нежности.

Поздоровавшись, Роберт не выпустил Ирининой руки.

— Спасибо, что пришла раньше, — сказал он. — И я не мог дождаться семи часов. Куда пойдем?

— Пойдем погуляем. — Ирина кивнула в сторону проселочной дороги, которая вела из парка за город. Она осторожно высвободила руку: — Так неудобно, здесь меня все знают.

Подсохшая дорога проходила по песчаной отмели между двумя лесными озерками и снова углублялась в лес. Ирина шла по самой обочине в нескольких шагах от Роберта. Они то и дело оглядывались. Мимо часто проносились машины, теплый весенний вечер звал людей погулять на воздухе. Знакомые здоровались с Ириной, с любопытством поглядывая на Роберта.

Навстречу им попалась телеграфистка Светлана с подружкой. Она прошла мимо, будто незнакомая, а когда Ирина машинально оглянулась, девушка лукаво погрозила ей пальцем.

— Ну, теперь все. — Ирина вдруг рассмеялась, подошла к Роберту и взяла его под руку. — Раз Светлана видела нас вместе, значит, сегодня же весь город узнает об этом.

— Кто она такая?

— Разве ты не видел ее вчера на концерте? Она хорошая, милая девчонка, но ужасная болтушка.

— Я видел только тебя, — ответил Роберт.

Ирина сильнее оперлась на его руку.

Она решила сегодня же рассказать обо всем Вейкко, рассказать честно и открыто, прежде чем до него дойдут разные сплетни. Но сейчас ей не хотелось думать ни о чем… С нею был Роберт!

— Завтра я должен выехать в лес, выбирать место для будущего лесного поселка, и пробуду там с неделю, — прервал ее думы Роберт.

— Так долго? — вырвалось у Ирины, но про себя она подумала, что это все же меньше, чем шесть лет.

— По правде говоря, туда и вовсе не стоило бы ехать, — усмехнулся он. — Какие бы хорошие планы мы ни составляли, все равно какой-нибудь полуграмотный мастер или прораб сделает по-своему. А отвечаем за все мы.

И, помолчав, добавил:

— Сюда, в стройуправление, приехал новый прораб. Ты еще не видела ее?

— Нет. Откуда она?

— Кончила наш институт немного позднее меня. Бог с ней. Ирина, ты так мало рассказала о своей жизни за эти годы.

— Да вот так, день за днем…

— А как муж?..

Вместо ответа Ирина молча склонила голову.

— Не сказала даже, есть ли у тебя… дети.

Она вздохнула и остановилась. Роберт вопросительно взглянул на нее. Избегая его взгляда, Ирина смущенно проговорила:

— Тогда, после Крыма… Я теперь очень жалею… Потом и хотелось ребенка, но… У меня не будет детей… Тогда пришлось обойтись без помощи врача…

Роберт побледнел и остановился как вкопанный.

— Как же так?.. — он с трудом подыскивал слова. — Почему ты не написала мне? Я ведь ничего не знал…

— Я бы лучше умерла, чем доставила тебе беспокойство.

— Беспокойство?! И это ты называешь беспокойством?

Роберт шагал, глядя под ноги. Она шла рядом и слышала его тяжелое, прерывистое дыхание.

— Ты что, сердишься?

— Но ты же любила меня? — спросил Роберт, не ответив на вопрос.

— Да.

Он взял ее руку и сжал так крепко, что ей стало больно. Оба молчали.

— Зачем ты так расстраиваешься? Может быть, мне не надо было говорить тебе об этом? Ведь все позади. С тех пор прошло много лет…

Роберт заговорил срывающимся голосом:

— Из-за меня ты испортила себе жизнь и даже ни словом не упрекнешь меня…

— Упрекать тебя? Никогда! — голос Ирины дрогнул, глаза увлажнились.

Роберт снова крепко сжал ее руку. Они шли теперь, тесно прижавшись друг к другу. Роберт стал рассказывать о себе:

— У меня в жизни всякое было, Ирина, не стану скрывать. Я искал человека, такого, как ты, а тебя проглядел. Почему? Ну почему?! Как я был слеп!.. И сколько мне пришлось пережить за эти годы! Сейчас кажется, будто все в прошлом, в душе осталась только пустота, такая, что порою страшно становится. Самое ужасное то, что я уже не верю людям. Каждый думает только о самом себе, только о своем благополучии. Пока человеку делаешь хорошее, он тебе друг, а когда ты не можешь больше дать ему ничего, он отворачивается от тебя или совершает подлость. В искусстве и литературе — шаблон. В жизни — скука…

Нежность и жалость охватили Ирину. Как много ему пришлось испытать, если он говорит с такой горечью! Она вспомнила чудесный вечер в Москве. Роберт был тогда в центре внимания. А сейчас он один. Она хорошо понимала его.

— Роберт, ты слишком удручен, — стала она утешать его. — Ты не прав, когда говоришь так плохо обо всех. Я, конечно, не знаю так хорошо жизнь и людей, но все же… Нет, ты не прав! Все люди — вернее большинство людей… Ох, не умею я говорить! Пойми, все люди хорошие! Ты напрасно так озлобленно говоришь о них.

— Ты говоришь прямо по Горькому. — Роберт засмеялся, затем, помолчав, спросил: — А вот ты… любишь своего мужа?

Ирина ответила не сразу. Казалось, она не слышала вопроса. Потом тихо заговорила:

— Ты не то спрашиваешь. Я тебе одно скажу. Он хороший, чудесный, очень трудолюбивый человек. И заботливый. Заботится и обо мне и обо всех. Люди его любят…

Роберт прервал ее:

— Все. Точка. Вот теперь я понял тебя. Не продолжай дальше. Тебе больно, Ирина. Как хорошо, что ты именно такая: честная, открытая. Ты не можешь ранить человека, а тебя ранить легко. Ты нуждаешься в защите. Жизнь, Ирина, сложнее, чем ты думаешь. Ты даже не знаешь, как ты хороша. Только тот, кто поймет это, может оценить тебя и полюбить.

«Как хорошо ты говоришь!» — растроганно думала Ирина.

— Я был тогда слепым. Прости меня. Потерять тебя снова я не в силах. Ирина, выслушай меня. Я говорю от чистого сердца, хотя, признаться, не всегда это делал в жизни. Я не оставлю тебя. Что тебя здесь удерживает? Муж? Ты говоришь, он честный и трудолюбивый? Охотно верю. Ну и пусть себе честно трудится. Нет, ты за него не обижайся. Для твоего счастья этого мало. Впрочем, я хочу познакомиться с ним. Можно? Потом я выскажусь. Мораль и общественное мнение? С этим надо считаться, но ведь и согласно морали ты должна быть с тем, кому принадлежала впервые, кто по-настоящему любит тебя и… кого ты сама…

— Все это так, но…

— В чем же дело?

Роберт остановился, ожидая ответа. Она проговорила растерянно:

— Это трудно решить так вдруг, Роберт. Ты меня понимаешь?

— Понимаю, но… Ирина, я не оставлю тебя здесь! Поверь, я не мечтаю больше ни о чем, только бы ты была всегда со мной.

— Значит, ты вернешься через неделю? — Она попыталась переменить тему разговора.

Он понял это как ответ и сказал:

— Хорошо, я подожду неделю.

Ирина пришла домой поздно. Вейкко лежал в темноте, но не спал: в комнате было сильно накурено, и в пепельнице еще тлела папироса. Не зажигая света, Ирина постелила себе на диване и тихонько разделась.

Оба не спали, и оба старались скрыть это друг от друга. Обоих одинаково тяготило молчание, но никто из них не решался заговорить первым.

Весеннее утро в Карелии наступает рано. Они заснули только с рассветом, а когда поднялись, солнце стояло уже высоко. Им надо было торопиться на работу. Вейкко даже не сказал жене, что уезжает в колхоз. Конечно, он мог бы сказать ей об этом, но тогда у них завязался бы длинный разговор, и он промолчал.

Вздыхая, мать убирала со стола нетронутый завтрак…

Днем Ирина зашла по делу в райздравотдел. Там сидела незнакомая девушка с длинными косами. Заведующая попросила Ирину обождать и, заполняя анкету, задала девушке несколько вопросов.

— Ваша профессия?

— Прораб строительного управления.

— Профессия и место работы отца ребенка?

— У моего ребенка нет отца, — ответила девушка.

Ирина вздрогнула. Эта та самая девушка, о которой говорил Роберт! И у нее уже есть ребенок, хотя она и сама кажется совсем девочкой. Сколько спокойствия и смелости было в ее голосе, когда она сказала: «У моего ребенка нет отца». Вот такой же смелой надо было быть Ирине шесть лет назад!

ГЛАВА ЧЕТВЕРТАЯ

Устраивая ребенка в ясли, Надежда Павловна задержалась в райздравотделе. Ларинен терпеливо ждал ее в управлении, чтобы ввести в курс дела. По телефону он договорился с секретарем райкома, что придет на инструктивное совещание уполномоченных с опозданием. Когда он, наконец, пришел в райком, совещание уже закончилось и все разъехались. В кабинете остался лишь инструктор Лесоев, высокий худощавый мужчина с пышной шевелюрой.

— Секретарей парторганизаций партийная дисциплина, видать, не касается, — сказал он вместо приветствия. — Другие уже в пути.

— Не мог же я отправиться в дорогу очертя голову, как заяц от осины, — ответил Ларинен. — У меня были дела.

— У всех дела, но ими не отгораживаются от партийных поручений, — нахмурился Лесоев. — Ну что ж, отправляйтесь. Вам не впервые. Вам разъяснять задачи не требуется, да и колхоз вы знаете. Самое главное — мобилизовать массы. Посевную кампанию надо провести вовремя и на сто процентов. Мобилизуйте партийный, комсомольский и профсоюзный актив, организуйте массовую работу. Словом, сами понимаете. Вот ваше командировочное. У вас есть вопросы?

— Какие тут вопросы! — Ларинен пожал плечами. — Скажите лучше, кого мне там мобилизовать, если на поле выйдет семь старых баб, а за ними следом будет ходить восемь мужиков и возглавлять руководство, проверять, мобилизовывать, проводить работу в массах?

— Я вас не понимаю. Планы посевных составлены по каждому колхозу с учетом местных возможностей и наличия рабочей силы. А что касается организаторов массовой работы и всего актива, то в каждом колхозе их столько, сколько нужно. Не считаете ли вы излишним партийное руководство?

Не ответив, Ларинен взял со стола командировочное удостоверение и спросил:

— А где Кемов?

— Зачем он вам?

— Есть дело.

— Какое?

— Раз у меня дело к первому секретарю, то ему я и скажу. — Вейкко качал выходить из себя.

— Кемов уже уехал, тоже в колхоз, — спокойно ответил Лесоев.

— Вот что такое партийное руководство! — улыбнувшись, сказал Ларинен. — Берите пример с первого секретаря, товарищ инструктор! Он всегда там, где трудно.

Лесоев ничего не ответил. Он протянул на прощание руку и деловито напутствовал:

— Не забывайте своевременно давать сводки. А то вам всегда приходится напоминать особо.

— А что в колхозе сеять? — не удержался Ларинен. — Семена или бумагу?

Лесоев никогда не острил и не отвечал на остроты. Вейкко знал это и, не ожидая ответа, вышел.

Лесоеву было некогда зубоскалить с ним. Все секретари и инструкторы разъехались по колхозам и сплавным рейдам. Ему поручили остаться на месте, и он остался. Дольше всех проработав в райкоме, он лучше всех, в том числе и лучше секретарей, знал делопроизводство и мог в нужный момент ответить на любой вопрос, дать любую справку, умел лучше и быстрее других суммировать и подытоживать полученные из разных концов района сведения. Обладая изумительной памятью, он знал по личным делам, даже не зная в лицо, почти всех коммунистов района и был незаменим при разборе персональных дел. На колкости Ларинена он не обращал внимания: человек вспыльчивый, что с ним поделаешь. Лесоев был работник твердых правил: себя не выпячивать, а скромно, добросовестно выполнять свой долг и держать себя выше всяких симпатий и антипатий.

Сразу после ухода Вейкко Лесоев взял лист бумаги и стал записывать по порядку поручения, которые Кемов дал ему на ходу, спеша к машине.

Ларинен собрался в путь. Была распутица. Машины в Кайтаниеми не ходили. Ему пришлось отправиться на лошади, которую прислали из колхоза за минеральными удобрениями.

В последнюю минуту к нему подошел еще один спутник — инженер-строитель из Петрозаводска. Он ехал выбирать место для нового лесного поселка вблизи Кайтаниеми.

— Так, выходит, мы коллеги, — сказал петрозаводчанин.

— Куда мне с вами, — засмеялся Ларинен. — Вы инженер, а я… так…

Вейкко старался и никак не мог вспомнить, слышал ли он что-нибудь прежде об инженере Роберте Карловиче. Тот, в свою очередь, испытующе осматривал его с ног до головы: так вот он какой, муж Ирины!

Ларинен был не в духе. На это было много причин. Он не спал всю ночь, его беспокоило и мучило странное поведение Ирины. К тому же он уже жалел, что затеял в райкоме глупую перепалку с Лесоевым. Теперь его раздражало даже присутствие этого инженера. С незнакомыми людьми в первые минуты Ларинен всегда чувствовал себя неловко, не умел быть самим собой. Поэтому и сейчас его первые слова прозвучали фальшиво, движения были скованными, а улыбка, которую он постарался изобразить на своем лице, получилась очень неестественной. Петрозаводчанин же вел себя подчеркнуто самоуверенно и все посматривал на него пытливым, чуть насмешливым взглядом.

Роберт удобно уселся в телеге, прислонившись к боковой стенке. Ларинен устроился на мешке с удобрением и не знал, куда деть ноги. Так он и сидел, неуклюже скрючившись.

— Жесткий комбинированный вагон за неимением купейных, — определил Роберт, окинув взглядом телегу.

— Есть у нас автобусы, да вот дороги развезло, — пояснил Вейкко. — Тут некоторые сегодня пешочком отправились.

На лице Роберта выразилось удивление.

— Доберутся. Нашим не привыкать.

Инженер машинально взглянул на поношенные сапоги Ларинена: да, этим людям привычно топать пешком.

Ларинен был уроженцем деревни Кайтаниеми, куда они теперь ехали, и возницу Теппану Лампиева знал с детства. И зимой и летом у него на голове гнездилась неизменная меховая длинноворсая шапка, налезавшая на глаза, из-под которой выглядывал маленький красный вздернутый нос и торчал острый клинышек бородки. Теппана был маленького роста. Особенно короткими казались ноги оттого, что штаны свисали сзади чуть ли не до колен.

— И когда здесь будет настоящая дорога, чтобы не закрывать ее на время распутицы? — вслух подумал Вейкко.

Роберт не торопился с ответом. Зато Теппана, любитель поговорить, отозвался сразу:

— Да оно-то было бы хорошо, а как сделают путную дорогу, ведь нам тогда подавай и железную… Такой нонче народ пошел. А того не подумаем, что в старые-то времена здесь и вовсе пути не было. Помню, послали меня в Петрозаводск интересы карельской бедноты защищать, так вот и пришлось на своих двоих весь путь протопать.

Ларинен хорошо знал, что теперь оставалось только сидеть и слушать. Уж если Теппана завладел разговором, он будет держать его в своих руках так же крепко, как вожжи. К тому же в телеге сидел новый человек. Теппана мог повторять одну и ту же историю одному и тому же человеку по нескольку раз в день, каждый раз по-новому, добавлял все новые подробности.

— Вот были времена, когда мы Советскую власть ставили! — Теппана глубоко вздохнул. — Про те времена нонешняя молодежь не знает, да и не больно интересуется. Помню, собрались мы в Петрозаводск с разных концов нашей красавицы Карелии. Бедняки посылали тогда от каждой деревни умных, лучших мужиков новые законы составлять. От нашей деревни меня отрядили.

— Были там и другие от нашей деревни, — вставил Ларинен.

— Был этот, Иивана Кауронен, — нехотя подтвердил Теппана и продолжал: — Тогда ведь министров не было, а простые наркомы. Умные люди, что и говорить. Они знали, у кого совет спросить и на кого опереться. Меня тогда вызвал к себе сам нарком. Всем, кто был у него в кабинете, велел прочь выйти, хотя там и большие начальники были. Поздоровались мы, значит. Взял он меня за руку и пожал ее по-настоящему, по-наркомовски… Потом усадил меня в мягкое кресло и давай расспрашивать, как люди живут и как должны жить. В то время еще никто не знал ничего про колхозы, но я ему сразу прямо сказал, что народ думает. Я ему сказал, что всем надо жить вместе и вместе работать. Сказал, что с деревянной бороной богатого хлеба не вырастишь, нужны машины.

— Ну и как? Богатый хлеб у вас в колхозе растет? — спросил Роберт, улыбнувшись.

— Да ничего, живем потихоньку, — уклончиво ответил дед и опять продолжал: — Ты вот, гость, спроси-ка лучше у Вейкко, кто наш колхоз основывал да первые бревна клал. Много хозяев перебывало в нашем колхозе, уже не раз выбирали да снимали правление, а кого же теперь снова членом правления выбрали? Спроси-ка вон у него.

— Тут и спрашивать нечего, — добродушно ответил Роберт. — Членом правления должен быть способный, пользующийся доверием человек.

— Такой и должен быть, вот именно, — обрадовался Теппана.

— А хороший у вас сейчас председатель? — спросил Роберт.

— Да как сказать… Старается человек. Трудно ему, очень трудно. Мало в деревне хорошего народу осталось, ой как мало! Потому и не на кого ему положиться, не у кого доброго совета попросить. Вот он мне всегда и говорит: «Раз ты, Теппана, член правления, то скажи-ка нам, как тут-то поступим да как дальше жить будем?» И не может Николай Петрович пожаловаться, что я ему не помогаю, не советую.

— Плохо ты, видно, помогаешь и советуешь, дядя Теппана, — прервал его Ларинен. — Наш колхоз хвалить не приходится.

— Тебе хорошо говорить, — с обидой отозвался Теппана. — Говоришь «наш колхоз», а сам-то небось удрал оттудова лучшей жизни искать. Ты ведь теперь умный да ученый, вот и поглядим, как ты в колхозе помогать станешь. Уж больно большим начальником сделался.

— Попало! — усмехнулся Роберт, обращаясь к Ларинену. — Правильно, дядя, так нас и надо щелкать по носу.

Роберт по-приятельски похлопал старика по плечу и предложил Вейкко:

— Не пройтись ли нам немного пешком, не поразмяться ли? А то от такой тряски из нас отбивные котлеты получатся.

Они слезли с телеги.

— Забавный старик! — Роберт кивнул в сторону Теппаны.

— Да он сроду ничего другого не делал, кроме как языком болтал.

— Выходит, его рассказы пустая болтовня?

— Нет, не совсем. Он действительно был когда-то в Петрозаводске на съезде крестьянской бедноты. Ведь он всю жизнь гол как сокол. И то правда, что он первым вступил в колхоз и сейчас является членом правления. А вот спину на колхозной работе он много не гнул, и это сущая правда.

— Чем же он живет? — спросил Роберт. Но вдруг его внимание привлек сильный всплеск воды под мостом, по которому они проходили. — Неужели щука? Хорошо бы сходить как-нибудь на рыбалку.

— Да, кажется, щука, — заметил Вейкко.

Когда они перешли мост, Ларинен продолжил прерванный разговор:

— Чем живет дядя Теппана? Перебивается с хлеба на квас. Дочка немного помогает. Она у нас в стройуправлении машинисткой работает.

— А он здорово рассказывает! Я тут вот о чем подумал. В первые годы Советской власти жизнь молодежи была овеяна романтикой: «Каховка, Каховка, родная винтовка…», потом «Летят эшелоны…», Комсомольск-на-Амуре! Мальчишкой и я мечтал: вот когда надо было родиться!.. Но все зависит еще и от самого человека…

— Пожалуй, так, — согласился Ларинен…

Разговор не клеился, и Вейкко обрадовался, когда Роберт спросил, как идут дела на стройке.

— Ведь мы с вами в какой-то мере коллеги, — еще раз повторил он, особо подчеркивая последнее слово.

Вейкко принялся подробно рассказывать, почему выделенные средства обычно иссякают задолго до окончания стройки. Начальник управления и он, старший прораб, не сумели еще добиться, чтобы рабочий процесс укладывался в сроки, предусмотренные нормами. Простои происходят постоянно — то из-за нехватки стройматериалов, то по другим причинам. Некоторые работы приходится делать по нескольку раз. Механизмы часто простаивают.

Роберт слушал и кивал с сосредоточенным видом, но никаких вопросов не задавал. Потом убежденно заговорил:

— Да это, наверно, везде так. И в Петрозаводске тоже. Мы еще не умеем по-настоящему руководить. Нам пора научиться проводить все работы комплексно. А у нас — штурмовщина. Если, например, отстает кладка стен, мы мобилизуем все силы на кладку. Но вот кончается кирпич, и тогда перебрасываем все силы на доставку кирпича. Из-за спешки половину перебьем по дороге. И уж настоящий аврал наступает, когда переходим к отделочным работам. И так без конца. В одном месте мобилизуем, в другом демобилизуем. Как в пословице: «Хвост вытащил — нос увяз, нос вытащил — хвост увяз». Чехарда какая-то! Не смешно ли? Мы строим непрерывно, и понятие «мобилизовать» надо бы у нас совсем исключить. Слово «мобилизация» входит в армейский словарь, но и в армии никто не говорит о мобилизации или демобилизации, когда ведутся наступательные действия по строго разработанному стратегическому плану. Так ведь? Вы же, кажется, бывший офицер?

— Да, все это так.

Ларинен не мог не согласиться с Робертом, тот говорил правильно, но, по правде сказать, он ожидал от своего спутника большего. Хотелось серьезного, обстоятельного разговора.

Как бы отвечая на мысли Ларинена, Роберт продолжал:

— Я поговорю обо всем этом в Петрозаводске. Вообще в наше время все очень сложно, в жизни происходят такие глубокие процессы. Строя новое, нам приходится разрушать старое. А ведь это не так просто, как может показаться. Революция и эволюция настолько близкие понятия, что их невозможно отличить друг от друга одними определениями. В практической работе, на производстве, в жизни, в психологии людей, в политике, в дипломатии — всюду процесс развития происходит намного сложнее, чем некоторые склонны думать. Мы должны вникать во все многообразные и сложные явления жизни и научиться управлять ими, а не жаловаться на трудности.

Теппана тоже спрыгнул с телеги. Он шагал теперь рядом с Робертом и включился в разговор.

— Вот и я не раз говаривал нашему председателю, что в каждом деле есть своя загвоздка. Взять, к примеру, наш колхоз. Поехали весной сразу на трех лошадях навоз возить. Не успели один воз наложить, как уже вторая подвода подкатывает. А мы на то и сидим в правлении, чтобы управлять. Я и сказал тогда, что пусть одна лошадь в сторонке постоит, пока другой воз нагружают.

Роберт сдержанно улыбнулся, а Ларинен расхохотался.

— Чего гогочешь? — обиделся Теппана. — Приходится мозгами шевелить, коль в руководстве поставили.

Вейкко забрался в телегу и закурил. Мысли его были далеко. Ему опять вспомнилась нелепая перебранка с Лесоевым, а затем Ирина. Что же все-таки с ней? Что бы там ни было, у нее сейчас достаточно времени обдумать все как следует, тем более что он не будет мешать ей своим присутствием. Вейкко не хотелось вмешиваться в ее дела, пока она сама не попросит о помощи. Но ведь может быть, что Ирина уже нуждается в его поддержке, а он просто не сумел ее понять. И Вейкко решил позвонить жене сразу же по прибытии в Кайтаниеми.

В деревню приехали под вечер. Роберт не захотел отдыхать после дороги. Он сразу же принялся разыскивать лодку, чтобы переправиться через пролив на другой берег. Там ему еще оставалось пройти пешком до места восемь километров. Ларинен не стал его задерживать. Когда человек спешит к своим делам, ему никто не должен мешать.

Попрощавшись и уже направившись к озеру, Роберт вдруг вернулся, подошел к Ларинену и сказал:

— Чуть было не забыл. К вам в управление прибыл новый прораб.

— Знаю, мы уже знакомы.

— Хорошо бы дать ей приличное жилье, а то ведь трудновато ей будет в общежитии с малышом. Заботиться о людях — наш долг.

— М-да!.. — вздохнул Ларинен. — Тяжело ей будет. Она же сама еще ребенок в житейских делах.

Роберт пожал плечами:

— Каждый — сам хозяин своей судьбы. Так что, если уж не найдется отдельной комнаты, то хотя бы свой уголок.

— Не беспокойтесь, постараемся устроить, — заверил Ларинен. — Сделаем все, что в наших силах. Я сегодня позвоню в райцентр.

Петрозаводский инженер понравился Ларинену. Вот как надо заботиться о людях!

ГЛАВА ПЯТАЯ

В правлении колхоза никого не оказалось. Ларинену принесли ключи. Он стал звонить по телефону в райсовет, но никто не ответил. Было уже поздно.

Вейкко взял вещевой мешок и тяжело зашагал к дому своей тетушки, у которой обычно останавливался. Рядом с ее домом стояла и его родная избушка. Год от году она все больше и больше разваливалась и становилась все чернее. Она стояла на болотистом месте. Фундамент начал сдавать, один угол осел глубоко в землю, и вся она перекосилась. В других домах Кайтаниеми были крутые лестницы и высокие окна, а в избушке Ларинена окна были так низко, что можно было без труда заглянуть в них. Рам, собственно, уже и не было, остались лишь отверстия, да и те были забиты досками. Ларинен заглянул в щель и увидел растрескавшуюся печь и почти развалившуюся лежанку. Кто-то оторвал и унес две половицы.

Ларинену стало не по себе. И кому только они понадобились? Правда, свое они уже отслужили. По этим широким половицам он делал когда-то свои первые шаги, падал, получал первые в жизни синяки. Когда-то на этой потрескавшейся печке бывало тепло даже в сильный мороз. А сейчас от нее веяло холодом, хотя на улице был теплый весенний вечер.

Подальше от берега, на пригорке, возвышался раньше домик Ирины. Сейчас его не было. В годы войны кто-то сжег его, уцелели только две березки, стоявшие тогда рядышком под окнами. Давным-давно Вейкко соорудил между ними качели и часто качал Ирину. Она была еще совсем маленькой и визжала от страха. А как он ее оберегал! Потом они подросли, покинули родную деревню, но часто, очень часто вспоминали свои качели и старые березы. И старую песню:

Однажды веской на качелях я встретил

Ту девушку — словно цветок весенний.

И я, околдованный нежной любовью,

Ласкал ее часто порою вечерней.

Взглянув на березки, Вейкко подумал, что и жизнь бывает похожа на грустную песню:

С тех пор незаметно года пролетели…

Качели, наверно, совсем развалились,

И, верно, забыта совсем та тропинка,

Которая нас привела на качели.

Березки стояли, как и прежде, рядом, но… Что же случилось с Ириной?.. А березки были на удивление хороши! Он остановился полюбоваться ими…

Зная, как тетушка любит чистоту, Вейкко так старательно вытирал на крыльце сапоги, что она даже вышла на шум.

— Смотри-ка, Вейкко! — обрадовалась она. — А я-то уж думала, ты нас совсем забыл. Заходи, заходи, сынок.

У тети была большая комната с маленькими окнами. Некрашеный пол сверкал. Она всегда мыла его песком. От порога к столу и в дальний угол вели полосатые домотканые половики.

Тетушка была высокой и еще довольно стройной, хотя ее волосы уже сильно поредели и поседели. Заплетенные в две маленькие жиденькие косицы и закрученные в узелок, они почти полностью скрывались под лентой. Ради гостя она достала из сундука и повязала новый платок — подарок Вейкко. На этот раз он не успел ничего купить ей и теперь пожалел об этом.

— Как там мать поживает, здорова ли? Как Ирина? — расспрашивала его добрая женщина, разжигая самовар.

— Хорошо живут, — коротко ответил Вейкко и, в свою очередь, справился о ее здоровье.

— Бес ли какой мне в голову влез, — ворчливо говорила она. — Все стучит и стучит в висках, да и забывчива стала. Тут как-то из Петрозаводска девушка приезжала, просила рассказать старые сказки и еще руну про Вяйнямейнена… Она хотела их на бумагу записать да книгу сделать. Раньше-то у меня записывали, много я их знала, всяких сказок да рун. А в этот раз сижу немая как рыба, ничего не могу вспомнить. Так и уехала она с пустыми бумажками. Мне даже ее жалко стало.

Вейкко хотел дождаться возвращения с работы двоюродной сестры, Ольги Ларионовой, дочери тетушки. Она работала колхозным агрономом, и ее можно было бы расспросить о делах колхоза, прежде чем идти к председателю. Но, зная, что говорунья Ольга где-нибудь да задержится после работы, не стал ждать, а, поужинав, пошел гулять по деревне.

Проходя мимо дома Кауроненов, Вейкко увидел во дворе самого хозяина, старого Иивану, который что-то мастерил. Вейкко обрадовался и зашел к нему.

— Здравствуй, здравствуй, — ответил старик, не отрываясь от работы.

— Как живешь, дядя Иивана? — чуть громче спросил Ларинен. Ему казалось, будто все старые люди плохо слышат.

— Я свое уже прожил, — негромко ответил старик, как бы давая понять, что и Вейкко не следует кричать.

— Как здоровье? Работаешь еще?

— Я свое отработал, — буркнул старик и исподлобья взглянул на Ларинена. — Что велят, то и делаю, а об остальном у меня голова не болит.

Помолчав, Кауронен все же счел нужным спросить:

— Уполномоченным приехал?

— Да, направили.

— Ну что ж, давай, уполномачивай.

Вейкко было трудно продолжать разговор в таком тоне.

— Как сыновья поживают? — спросил он.

— Сыновья там же, где и ты. — Старик махнул рукой, как бы указывая на обширный мир. — Гуляют по белому свету.

Сунув отесанное топорище под мышку, он пошел в избу. Ларинен посмотрел ему вслед с уважением и жалостью. Уж очень постарел и сгорбился дядя Иивана за последние годы. На макушке у него блестела большая лысина, и виски совсем поседели.

Ларинен постоял еще с минуту, ожидая, не вернется ли старик, но тот не выходил. Тогда Вейкко, оглядев хозяйство Ииваны, медленно побрел по деревне.

У Кауронена был крепкий пятистенок. Так называют в Карелии дома, где передняя половина разделена на две части. Рядом с сенями были еще две комнаты. Вейкко хорошо помнил, как строили его Кауронены. Это было еще года за два до коллективизации. В этом большом крепком доме жила когда-то большая и дружная семья. У старика — пять сыновей. А теперь половина окон заколочена толстыми досками, хотя стекла были целыми. Сам старик со своей Настой жили в одной из комнат. «Эти доски — вроде демонстрации», — с горечью подумал Ларинен.

Если бы кто-нибудь другой говорил с Вейкко так грубо, он бы не сдержался. Но дяде Ииване Вейкко мог простить все.

Иивана Кауронен и Якко Ларинен, отец Вейкко, были друзьями. В годы гражданской войны они вместе ходили партизанскими тропами и всегда помогали друг другу в беде. В одном из боев отец Ларинена погиб. Вейкко не было тогда еще и года. И с тех пор дядя Иивана всячески старался поддержать семью погибшего друга, хотя у самого было пятеро детей, а хозяйства — лишь клочок земли под картошкой да полуразвалившаяся избушка. При разделе земли ему дали большой участок. А когда сыновья подросли, дядя Иивана построил вот этот самый дом. Вейкко тоже помогал тогда строить вместе с сыновьями дяди Ииваны.

С ними связана и своеобразная история имени Вейкко. Его настоящее имя было Пекка, Петр, но сыновья дяди всегда называли его Вейкко — братишка. И это имя так укоренилось за ним, что вся деревня стала называть его Вейкко. Когда подошло время получать паспорт, Ларинен был уже на учебе. Из сельсовета ему выслали необходимые документы, но и в них значилось имя Вейкко, никто и не подумал проверять его по старым церковным книгам. Ларинен не возражал: Вейкко так Вейкко. Ему даже нравилось это имя.

Когда в деревне основали колхоз, Иивана Кауронен стал его первым председателем и был им до войны и даже после войны. В колхозе работали все пять его сыновей и жена. В доме было вдоволь и денег и хлеба. Когда Вейкко пошел учиться в сельскохозяйственный техникум, дядя Иивана купил ему костюм и снарядил в дорогу.

Но что же теперь так сильно изменило дядю Иивану? Уж, наверно, не то, что его сыновья покинули родную деревню. Ведь все же знали, что он сам их одного за другим отправлял в путь — кого на стройку, кого на курсы шоферов, кого куда. Перемена началась в нем с того, как колхоз объединили с соседним колхозом и во главе укрупненного хозяйства был поставлен новый председатель. Трудно было поверить, чтобы такой человек, как дядя Иивана, мог обидеться, но как иначе объяснить таков поведение старика? Вейкко был уверен, что правильно понимает душевное состояние дяди Ииваны. Тем более что при Кауронене трудодни в колхозе были богаче, людей было больше и работали они лучше. И если, несмотря на все это, человек все-таки отстранен от работы, ему поневоле горько и обидно.

Ларинен пошел к председателю колхоза. Его не было дома. Жена сказала, что он ушел на озеро ставить сети. Вейкко отправился к секретарю сельсовета Мийккуле Ларинену, который являлся и секретарем партийной организации. Мийккула был однофамильцем Вейкко. Во всей деревне только и были Кауронены, Лампиевы, Ларинены и Ларионовы, причем две последние фамилии имели когда-то общее происхождение. Исключением был лишь новый председатель Николай Петрович Кюнтиев, родом из соседней деревни.

Мийккулы тоже не оказалось дома, он был в сельсовете. Когда Вейкко пришел туда, секретарь, нахмурив лоб, сосредоточенно щелкал на счетах.

— Сейчас, сейчас, — сказал он, даже не приподняв головы и продолжая неуверенно передвигать костяшки. Потом решительно сбил счеты и выругался: — Окаянные! Перепутались как черти полосатые! А ну вас! Привет, Вейкко! Мне звонили, что ты приедешь. Садись, сказывай по порядку. Махорку завернешь или папиросы куришь? Угости-ка и меня городским куревом.

Пальцы Мийккулы казались слишком толстыми и грубыми, чтобы держать папиросу или считать на счетах. На его обветренном лице была густая щетина.

Они курили, разговаривали о погоде и о наступлении весны. Докурив папиросу, Вейкко предложил подумать, какие партийные поручения дать коммунистам на время сева.

— Поглядим, кто у нас есть, — сказал Мийккула и вытащил из шкафа папку, как будто без списка не помнил пяти коммунистов, состоящих на учете в партийной организации. Да и их он начал перечислять по должностям, а не по фамилиям. Водя толстым пальцем по бумаге, он читал: — Председатель сельсовета, председатель колхоза, секретарь сельсовета, заведующий избой-читальней, фельдшер. Вот и все.

— И ни одного колхозника, кроме председателя, — усмехнулся Вейкко, хотя это не было для него новостью.

Мийккула продолжал:

— Поручения мы уже дали. Фельдшер — агитатор, заведующий избой-читальней — агитатор…

— Агитаторы-то найдутся, — вставил Вейкко. — Я вот тоже приехал агитировать.

— А что ты предлагаешь? — Мийккула оторвался от бумаги. — Я готов хоть сегодня оставить работу в сельсовете… Во всяком случае, не зарплата здесь удерживает…

В сельсовете Ларинен пробыл недолго. У Мийккулы были свои дела, и он не хотел ему мешать.

Вейкко снова направился к председателю. Медленно шагая по деревне, он любовался синей гладью озера, которое уже было свободно ото льда и расстилалось за проливом широко и привольно. Не раз бороздил он на лодке эти воды, и не раз разбушевавшееся в непогоду озеро играло его судьбой. «Изменилась жизнь и в этой деревне, — подумал он. — Раньше здесь, помнится, не было ни одного грамотного человека. А теперь в деревне есть председатель сельсовета, секретарь сельсовета, председатель колхоза, счетовод, кладовщик, агроном, фельдшер, ветеринар, зоотехник, заведующий избой-читальней, заведующая библиотекой, налоговый агент, уполномоченный по заготовкам, работники почты, сельпо, не говоря уже об учителях. В деревне более двадцати человек служащих. Теперь еще прибыл уполномоченный по севу. Потом приедут лекторы, киномеханики. Все это очень хорошо. Плохо только, что слишком мало тех, кто выйдет в поле».

Вейкко застал председателя колхоза за ужином. Кюнтиев жил с женой в маленькой комнате в том же доме, где размещалось правление колхоза.

Вейкко казалось, что для председателя, высокого и грузного мужчины, слишком тесна и низка комната. Маленькими были стол, за которым он сидел, тарелки и ложка в его громадных ручищах, хозяйка, хлопотавшая у небольшой плиты, тоже была мала. Чересчур тесными выглядели на нем офицерские галифе, и просто удивительно, как он сумел натянуть на свои здоровенные ноги небольшого размера хромовые сапоги. Он и сам казался раздраженным и озлобленным оттого, что все в мире было для него мало.

Председатель медленно повернулся и подал гостю руку.

— Вот как, ты уже прибыл? — сказал он и взглянул на жену. Она моментально подала гостю стул. — Ужинать будешь?

Вейкко отрицательно покачал головой.

Покончив с ужином, председатель утер тяжелый, гладко выбритый подбородок полотенцем, поданным женой, достал из кармана красивый серебряный портсигар.

— Из района еще кто-нибудь приедет? — был его вопрос.

— Кто же еще должен приехать? — удивился Вейкко.

Кюнтиев не счел нужным ответить.

— Ну, что тебе сегодня надо? — спросил он. — Ты уже виделся с нашим партийным секретарем?

— Лично мне ничего не надо, — с досадой ответил Ларинен. — Приехал помочь, чем смогу.

Председатель молча курил, а затем в трех словах охарактеризовал положение в колхозе:

— Не хватает людей.

— Я пока не знаю, кто у вас вообще есть.

— Пойдем в правление.

В большой комнате правления стоял всего один стол.

— А где же сидит счетовод? — удивился Ларинен.

— Я счетовод, — заявил председатель. — Был тут у меня счетоводом Нийккана Лампиев, знаешь его? Молокосос.

— А где он теперь?

— История с его отцом какая-то смутная. Сообщили, что он пропал без вести в 1944 году, но… — председатель многозначительно замолчал и через некоторое время произнес: — А почему бы он не мог, например, попасть в плен и остаться там?

— А Нийккана работает в колхозе?

— Нет. Захотел уехать. Я не удерживал.

В списках бригад было большинство пожилых. Занявшись списками, они не заметили, как в комнату вошла женщина. Она робко жалась у дверей, пока председатель не спросил:

— Чего тебе?

— Я еще не получила семенной картошки. А семена уж давно пора проращивать.

— Сегодня я не пойду на склад. Приходи завтра.

Женщина постояла с минуту и молча удалилась.

— А кто у вас кладовщиком? — спросил Ларинен.

— Я.

И пояснил:

— В последнее время кладовщиком был Иивана Кауронен, бывший председатель. Но я не доверяю ему.

— Ииване Кауронену? — запальчиво переспросил Ларинен. — Я очень хорошо его знаю и могу поручиться.

Председатель улыбнулся и, глядя на покрасневшее лицо Вейкко, мягко сказал:

— Да и я его в воровстве не подозреваю. Но он может подложить мне свинью. Да, да… Кладовщик может, если захочет. Он меня не любит. А знаешь ли ты, где брат его жены? Арестован в 1938 году. Вот видишь? И теперь, когда у меня нет ни кладовщика, ни счетовода, я заставил ревизионную комиссию лучше работать, чтобы меня в воровстве не заподозрили.

— Так у тебя все колхозники разбегутся, — возмутился Ларинен.

— Ты-то, наверно, не из-за меня отсюда удрал. Насколько мне известно, ты окончил сельскохозяйственный техникум.

Кюнтиев усмехнулся, увидев, как Ларинен закусил губу.

— Я пошел туда, куда меня направила партия, — с трудом выговорил Вейкко.

— Может быть, партия против твоего возвращения в колхоз? А? Странно, что партия не требует меня в город, а заставляет быть здесь, хотя у меня и нет сельскохозяйственного образования.

Ларинену было трудно сдерживать себя. А председатель, переждав минуту, заговорил примирительно:

— Кто же у нас будет севом руководить, если председатель и уполномоченный будут ругаться между собой? Боюсь, что в перебранке тебе не под силу со мной тягаться, у меня нервы крепче. Да и не лучше ли оставить это до лета, чтобы не скучно было? Получишь отпуск, приезжай сюда порыбачить. Рыбалка — моя слабость, хотя я и не очень везучий.

Ларинен молчал. Председатель внушительно добавил:

— В райкоме хорошо знают, что у меня нет ни кладовщика, ни счетовода. Но там знают и то, что во время войны я служил интендантом. Однажды был такой случай: я и еще трое охраняли большой продовольственный склад, а сами двое суток ни крошки в рот не брали. Мы не имели права трогать склад, и мы не тронули. Те трое чуть не застрелили меня. Они попали под трибунал. Нынешний второй секретарь райкома был тогда комиссаром полка. Он и расследовал это дело… Вот учетная и инвентарная книги. — Кюнтиев положил перед Лариненом папки. — Полистай, посмотри. И попробуй найти где-нибудь хоть грамм или копейку, не занесенные в книги!..

Ларинен отодвинул бумаги:

— Я приехал не ревизию делать. Я говорю о людях, которых ты несправедливо обижаешь…

— Об этом мне говорили начальники повыше, чем ты. Даже в решении бюро райкома записано, что я не доверяю людям. Но я еще раз говорю и тебе и всем: пусть пошлют сюда такого человека, который доверял бы Теппане, доверял бы тем колхозникам, кто ворует по ночам на полях картошку. Пускай приезжает кто-нибудь подоверчивей. Садись-ка сам на мое место и доверяй. Я за это место не больно-то держусь.

Комната правления была большой, но почему-то она всегда казалась Ларинену тесной и мрачной: то ли потолок был слишком низким, то ли окна маленькими.

Комнату эту Ларинен помнил с детства. Немало лет прошло с тех пор, когда его мать, дядя Иивана и многие другие из Кайтаниеми отправились на заработки — заготовлять дрова для Мурманской железной дороги. Маленький Вейкко остался тогда у хозяина этого дома. Тот согласился взять его на свое попечение, потребовав за содержание мальчика всю пенсию, которую Вейкко получал после смерти отца. Деньги хозяин взял, но мальчик пробыл у него недолго. Как только мать ушла из деревни, хозяин выгнал его из дому. Около года Вейкко прожил у Кауроненов, которые и сами жили тогда впроголодь.

Странно, что он вспомнил об этом именно сейчас.

— Ну как, уполномоченный, будем еще спорить или лучше подумаем, откуда взять людей? Может, ты попросишь, чтобы из райцентра подмогу прислали, хотя бы на самое горячее время? Служащих или еще кого.

Ларинен подошел к столу и взял лист чистой бумаги.

— Может, придется и попросить, — медленно проговорил он. — Но людей мы найдем и здесь. — Вейкко начал составлять список. — Председателя сельсовета — на поле. Агронома… Впрочем, агроном и так находится на поле.

— У нее женихи на уме, а не поля. Не обижайся, что так говорю о твоей сестре.

Ларинен продолжал писать, перечисляя вслух:

— Ветеринара, зоотехника, заведующего избой-читальней, библиотекаря — на поле. Из работников почты хотя бы одного. Налогового агента — тоже.

— Но как ты скажешь им об этом?

— Очень просто. Я спрошу, каждый ли день они едят. Земля нас хлебом кормит.

ГЛАВА ШЕСТАЯ

Все решено. Ирине даже не верилось, что все уладилось так быстро и легко. И вот она в поезде на пути к Петрозаводску.

Роберт вернулся тогда из лесу через три дня; они обо всем договорились, и сразу же, двумя днями раньше Ирины, он уехал в Петрозаводск. За это время она успела устроить свои дела. В райсовете ее считали хорошим и добросовестным работником. Она никогда раньше ничего не просила для себя. Просьба о немедленном освобождении от работы была удовлетворена сразу же, без возражений, хотя это и удивило всех. Председатель райсовета решил, что она хочет стать певицей. На прощание он пожелал ей успехов. Ирина никому ничего не объяснила, даже матери Вейкко. Молча собрала вещи и ушла. Свекровь, видимо, догадывалась, в чем дело. Не подав невестке руки на прощание, она взяла веник и следом за ней вымела из избы сор.

Самым трудным для Ирины было написать письмо Вейкко. Не один лист бумаги она скомкала и разорвала. Письмо не получалось. Она решила написать ему сразу же из Петрозаводска. Хорошо, что Вейкко не оказалось дома. Правда, теперь ее уход выглядел трусливым бегством. Но уйти при нем было бы намного сложнее и мучительнее. И как знать, может, тогда у нее и не хватило бы на это силы воли.

Была ли у нее сила воли? Над этим Ирина никогда не задумывалась. Она появилась на свет, когда ее мать и отец были уже немолодыми. Девочка росла в семье единственным ребенком, и родители баловали и боготворили ее, насколько это возможно для деревенских жителей среднего достатка.

Ирина еще училась в начальной школе, когда умерла мать. Хотя и раньше никто не ограничивал ее прихотей, но после смерти матери она была полностью предоставлена самой себе. Отцу всегда твердили, что такой красавице, как его дочь, незачем быть ни дояркой, ни скотницей. Да и он хотел, чтобы его Иринка училась, «покуда школ хватит». И не его вина, что Ирина, закончив восьмой класс, бросила учебу. Даже и тогда отец не возражал. Он не запрещал ей мечтать о театральном училище, хотя и не совсем понимал, зачем нужно такое училище. Однажды старик видел артистов на сцене. Они вовсе не были похожи на ученых. Один даже при всем народе ходил по сцене в рваной одежде, как самый простой мужик. Но, наверно, Ирине было виднее, все-таки восемь лет ума набиралась, и старик соглашался с ней, приговаривал: «Верно, доченька, верно».

Ирина знала много песен. Отец всегда с удовольствием слушал ее пение, хотя мало разбирался в музыке. Она пыталась объяснить ему, какие чувства музыка вызывает в человеке.

— Песня — это вроде щебетанья птиц чудесным летним вечером. Вот скажи, какие мысли и чувства пробуждаются у тебя весной, когда начинает зеленеть трава и поют птицы?

— Первым делом нужно подумать, чтобы картошку вовремя посадить, — отвечал отец.

Будь Ирина понастойчивей, пожалуй, удалось бы ей в конце концов поступить в театральное училище, но Ирина даже не пыталась. Вот уже и старика отца не было в живых, его схоронили четыре года назад в Кайтаниеми, а Ирина по-прежнему сидела за машинкой.

Вейкко был похож на отца Ирины тем, что тоже никогда не перечил ей. Всю жизнь она привыкла делать то, что захочет.

Вот и сейчас она поступила так, как хотела. Она ехала в Петрозаводск, к Роберту. Навсегда.

Отвернувшись от окна, Ирина с любопытством разглядывала своих попутчиков. Они показались ей слишком будничными. По-видимому, во всем вагоне только для нее эта поездка предвещала большие изменения в жизни.

Ее мысли снова и снова уносились к воспоминаниям, которые мешали ей жить все эти шесть лет и которые ей так хотелось выбросить из памяти. Как отчетливо Ирина видела теперь перед своими глазами залитое лунным светом ласковое, задумчивое море, как до боли явственно ощущала бархатную прохладу южной ночи! Ей казалось, что они с Робертом без конца шагают по морскому берегу, и в ушах у нее звенел шум прибоя, который то ласково шептался с прибрежной галькой, то недовольно, по-стариковски сердито ворчал… И шли они не под руку, как гуляют влюбленные, а рука об руку, как хорошие друзья. Так было лучше. Роберт говорил, что так надо идти по жизни, рука об руку, всегда и во всем вместе — в учебе, в труде, так надо встречать горе, так надо идти навстречу радостям. И ей казалось, что все в жизни осуществимо, когда шагаешь в ногу с другом. Они строили тогда планы на будущее: он станет инженером, она — певицей. И не в должностях, а в самом труде содержание и богатство жизни! Не в обставленной квартире и хорошей одежде. Все это, конечно, нужно, но это дело наживное. Человеку нужно все, решительно все, что только есть хорошего в жизни: и друзья, и книги, над которыми хочется и плакать и смеяться. Нужно такое увлечение работой, чтоб иногда валиться с ног от усталости, а душой ликовать от радости. Случается и горе, и тогда нужны силы, чтобы встретить его и победить… Роберт помог ей это понять, она чувствовала, как это правильно… А теплое ласковое море шуршало рядом.

А потом… Четыре года спустя тоже была лунная ночь. Но это была северная луна, и на улице стояла осень. Она с Вейкко вышла из-за свадебного стола, подышать свежим воздухом. Вейкко держал ее за руку и с нескрываемой нежностью смотрел на нее. Ирина тихо спросила:

— Ну, что скажешь, Вейкко?

Он ответил не сразу:

— Завтра мы пойдем и купим тебе зимнее пальто.

В этот момент Ирина впервые за свадебным вечер вспомнила Роберта и тяжело вздохнула. Зимнее пальто ей действительно купили на следующий же день, но уж лучше бы не покупали. Ирине было бы легче. Немало Вейкко говорил ей и ласковых слов, говорил безыскусно и просто, но тоном, каким говорят с детьми. Ей же хотелось, чтобы к ней относились без покровительства, как к равной. Вейкко был всегда заботлив, он ни в чем не отказывал ей, а ее помощи никогда не просил. Ирина знала, почему перерасходованы средства на строительстве, знала, что Вейкко против стройки левого крыла на улице Березовой, но он не сумел по-настоящему заинтересовать ее своими делами. Иногда он говорил, что ей надо учиться, быть может, снова попытаться поступить в театральный техникум, но дальше разговоров дело не шло. Со временем на нее все сильнее наваливалась тяжесть равнодушия к самой себе и усталость.

А теперь снова все впереди. Она ехала к любимому.

Поезд еще не успел остановиться на станции в Петрозаводске, как Ирина увидела на платформе Роберта. На нем были широкое серое пальто и серая шляпа. Во что бы он ни был одет, она узнала бы его в большой толпе встречающих.

Он подал Ирине руку, помогая выйти из вагона.

Она приехала к Роберту. Навсегда!

Он почему-то пугливо оглядывался по сторонам. Это растрогало Ирину: какой он еще робкий, застенчивый. Взрослый ребенок!

Их ожидало такси. Роберт обо всем успел позаботиться.

Машина, мягко скользя по асфальту, свернула на шоссе Первого мая и устремилась к центру города.

— Ирина, ты даже не спросишь, куда я тебя везу, — усмехнулся Роберт и привлек ее к себе.

— Вези хоть на необитаемый остров, — засмеялась она.

— Где мы были бы совсем одни? Хорошо, я так и сделаю!

Ирине стало страшновато. Как-то Роберт представит ее своим родителям?

Наконец машина остановилась у деревянного домика на Голиковке. Их никто не встречал. Роберт взял чемоданы и придержал узенькую калитку, пропуская вперед Ирину. Они вошли в маленький дворик, за которым было большое картофельное поле, почти такое же, как у Лариненов. Это досадное сравнение Ирина тотчас отогнала от себя.

Крутая подгнившая лестница прямо с улицы вела на чердак. Роберт шел впереди. Он вынул из кармана ключ и открыл низкую дверь. Они очутились в тесном коридоре, в котором справа виднелась еще одна дверь. Ирина вошла в комнату. Она была настолько мала, что, кроме кровати, маленького стола, низкого шкафчика и двух стульев, в ней больше ничего нельзя было поставить.

Роберт прикрыл дверь, обнял Ирину, помог ей снять пальто. Она подумала, что здесь ей предстоит только переодеться с дороги, чтобы пойти к его родителям, которые, видимо, живут внизу.

Поставив чемоданы в угол, Роберт усадил Ирину на стул и сам присел рядом.

— Теперь ты у себя дома, Ирина, — сказал он. — Все это временно, ты же понимаешь. А пока здесь будет и мой второй дом.

Ирина вопросительно посмотрела на него и обвела взглядом комнату. Почему «второй дом»? Но он не заметил ее немого вопроса. Значит, эта клетушка и есть их новое жилье? Что ж, Ирина знала немало примеров, когда люди начинали совместную жизнь и в более худших условиях. Она приехала сюда не удобств искать, а к Роберту. И комната была вовсе не так уж плоха. Теперь она показалась Ирине даже уютной. Прямо под окном росла красивая, кудрявая рябина.

— Роберт, почему ты сказал, что здесь будет твой… второй дом? — спросила она недоуменно.

Он усмехнулся, и на его лице промелькнуло легкое раздражение. Она уже пожалела о сказанном: ведь Роберт и сам объяснил бы ей после.

— Видишь ли, Ирина, все несколько сложнее, чем мы с тобой в счастливые минуты думали. Пойти сразу к нам тебе… неудобно. Ты будешь жить здесь временно, только временно. С другой стороны, так даже лучше. Здесь мы проведем наш медовый месяц. Сюда не сунется ни один черт… А потом… наш дом недалеко отсюда.

Ирина поняла, что Роберт прав. И как она могла вообразить, что приедет прямо к его родителям? От живого мужа! Да и Роберту, видимо, нужно время, чтобы уладить свои дела, хотя она и не знала и не хотела спрашивать, какие именно.

— Я все понимаю, — тихо сказала она.

— Ирина, это временно, ненадолго, — торопливо повторял Роберт. — Эту комнатушку я снял только на лето. Зимой в ней не живут. Гляди, здесь нет даже печки.

Напрасно он убеждал ее. Она и так верила ему. Вот здесь, у этого окошка, она будет по вечерам ожидать его, когда он после работы будет приходить сюда, в их уголок.

Так устроен мир, что даже в лучшие мгновения приходится помнить о скучных, будничных вещах. Вот и теперь, после первых радостных минут встречи Роберт был вынужден сказать:

— Один мой знакомый обещал устроить тебя машинисткой. Это необходимо для прописки.

Об этом Ирина тоже не подумала раньше, а следовало бы, как же иначе? Хорошо, что Роберт не забывает о таких вещах. Правда, у нее были другие планы: сходить в ансамбль «Кантеле». Но это успеется. Теперь все впереди.

Эти будничные разговоры в день приезда были неприятны и Роберту. Теперь она здесь, его Ирина. Он хотел посвятить ей весь вечер и не думать ни о чем другом.

Ей захотелось прогуляться, посмотреть город. Это почему-то обеспокоило его. Она не понимала, в чем дело. Наконец Роберт признался:

— До зарплаты еще четыре дня…

«Боже мой, какой он еще ребенок! — подумала Ирина. — Стесняется… Сразу видно, что у него не было настоящей семьи, пусть даже он и был женат».

Ирина открыла сумочку и протянула Роберту деньги:

— Вот возьми. У нас же есть! Чудной ты! Разве я тебе чужая? — улыбнулась она, видя, как Роберт колеблется.

И он взял. Три сторублевых.

— Возьми все. Зачем они мне?

— Тебе придется делать и самой кое-какие покупки, — сказал Роберт и больше не взял.

Закрыв дверь на замок, они спустились по крутым ступенькам во двор.

— Комната оплачена за три месяца вперед — триста рублей, — сказал Роберт.

— Милый, ты обо всем позаботился!..

Остановив по дороге такси, Роберт назвал ресторан «Северный». Она не возражала: он ведь хотел отметить ее приезд.

Их появление в ресторане обратило на себя внимание. Роберта приветствовали со всех сторон. Это льстило ее самолюбию.

В углу были свободны несколько столиков. Роберт выбрал самый дальний из них, но и здесь он не смог остаться с Ириной наедине. Приятели его заняли соседний столик, и вскоре образовалась общая компания. Он представил Ирину, назвав ее по имени и отчеству. Ей это понравилось: пусть гадают, что это за Ирина Матвеевна.

Давно она не пила вина, но в этот вечер решила чуточку попробовать. Неудобно было отказываться. Каждый из новых знакомых непременно хотел чокнуться с ней.

Ирине казалось, что продолжается вечер, который она провела шесть лет назад в Москве. Можно было легко представить, что это «Арагви», хотя тут и не было «восточной» росписи на стенах. Ей даже показалось, что Роберт совсем не изменился, он лишь переоделся, сменив серый костюм на коричневый. Но так же, как в тот вечер у Вали, он опять был душой компании. Его слушали внимательно, не перебивая.

Ирина с самого начала заметила, что эти люди не связаны общей профессией. Никто из присутствующих даже не упомянул о работе.

— А искусство? Как же искусство? — настойчиво спрашивал юноша в синем помятом костюме. Он оглядывался вокруг, тщетно пытаясь заставить хоть кого-нибудь выслушать его. — И почему многие пытаются приобщиться к миру искусства?

Юноша твердил об этом так надоедливо, что Роберт не мог не ответить:

— В наше время считается, что культурный человек обязательно должен критиковать искусство. А кому не хочется выглядеть культурным? — И, не обращая внимания на юношу, Роберт продолжал: — Жить можно двояко: гореть или тлеть… Труднее всего приходится тем, которые хотят чего-то достичь в жизни.

Ирине стало жаль юношу в синем костюме. Она заметила, что ворот его рубашки плохо отглажен и не совсем свеж. Вдруг она вспомнила Вейкко. Догадался ли он взять с собой чистое белье? Ведь он собрался в колхоз в такой спешке, а ему придется прожить там почти месяц. Хотя у него там тетя, она позаботится о нем. В памяти Ирины пронеслись знакомые картины родной деревни. Интересно, появились ли уже сережки на березах у ее дома?

Один из молодых людей пригласил Ирину танцевать. Они уже возвращались к столику, когда какой-то пожилой мужчина, проходя мимо, спросил у Роберта вполголоса:

— А где же Надежда Павловна?

Роберт смерил его презрительным взглядом:

— Тебе бы юбку носить, а не брюки.

Наступило неловкое молчание. Все избегали встречаться взглядами. Кто смотрел в тарелку, кто на оркестр, а кто на веселую возню медвежат на картине, висевшей над эстрадой. Вдруг один из компании заметил, что уже первый час ночи. Все начали вытаскивать бумажники.

— Сегодня я плачу, — сказал Роберт и положил на стол две сотенных.

Но когда и другие стали выкладывать на стол деньги, он взял одну бумажку обратно.

По дороге домой Ирина спросила:

— Ее зовут Надеждой Павловной?

— Кого? — Уставший и слегка захмелевший Роберт плохо соображал. Он было задремал, покачиваясь на мягком сиденье машины.

— Твою прежнюю жену.

— Ты опять о ней?

— Роберт, я же ни разу не спрашивала. Ну, хорошо, поговорим в другой раз.

Ирина раскаивалась, что начала этот разговор. Она тихо опустила руку на его плечо.

— Нет, — вдруг решительно заявил Роберт. — Мы поговорим сейчас, раз и навсегда, чтобы никогда не возвращаться к этому… Она уехала из Петрозаводска и не вернется. Мы ведь даже не были зарегистрированы.

Больше Ирина и не хотела знать. Не станет же она ревновать Роберта к его прошлому.

— Хорошо, мы больше никогда не вернемся к этому разговору, — обещала она.

Дома Роберт был с ней по-прежнему весел, внимателен, ласков.

Утром, проснувшись, Ирина ужаснулась: Роберта не было. Он ушел на работу без завтрака. И как она могла спать так долго и крепко? Правда, дома не было никаких продуктов и посуды, но и об этом ей следовало позаботиться. Ведь не забыл же Роберт приобрести электрическую плитку.

Днем она постаралась исправить свою ошибку. В их милом уголке, как она мысленно называла комнатку на чердаке, появилась посуда. Было пока лишь самое необходимое. Когда-нибудь они уже, возможно, не будут пользоваться этой посудой, но сохранят ее, как память о первых днях совместной жизни. Ирина не умела вкусно готовить, у нее почти не было опыта, но сейчас она старалась вовсю, чтобы Роберт остался доволен. Немного поколебавшись, она купила даже бутылку вина — в честь их первого семейного обеда.

До возвращения Роберта с работы оставалось еще много времени. Ирина подумала, что нужно бы написать Вейкко. Эта мысль сразу испортила ей настроение. Что она может написать ему? Все еще так неопределенно. Но написать нужно. Она у Роберта. И все. Нет, это было бы слишком сухо и жестоко. С Вейкко она не могла быть жестокой. Надо написать подробное письмо, рассказать обо всем честно и прямо. Но как?.. Тут она вспомнила, что у нее нет ни бумаги, ни конверта. Сходить на почту она уже не успеет. Письмо было опять отложено. И ей стало легче.

Ирина решила пойти договориться с хозяйкой о прописке и заодно познакомиться с нею.

Хозяйка ответила на ее приветствие очень сдержанно. Как только Ирина упомянула о прописке, она сразу потребовала паспорт и долго рассматривала его, то и дело взглядывая на квартирантку, как бы сомневаясь в подлинности документа. Наконец она вернула паспорт.

— Устроитесь на работу, потом принесете. — И женщина занялась своими делами, не обращая никакого внимания на Ирину.

Ей пришлось уйти.

Неприветливость хозяйки произвела на нее гнетущее впечатление, но Ирина подавила в себе его. Она приехала не к хозяйке, а к Роберту.

Ирина чувствовала в себе достаточно решимости и силы. Вряд ли кто другой на ее месте отважился бы на такой резкий поворот в жизни. Но она понимала, что ей еще многое предстоит сделать. Во-первых, она должна учиться. Непременно. Куда это годится! Роберт и его друзья разговаривают о жизни, о литературе, об искусстве, а она сидит и молчит.

Вчера вечером, когда они вернулись домой, Роберт сказал очень красиво: «У счастья нет завтрашнего дня, у него нет и вчерашнего; оно не помнит прошедшего, не думает о будущем; у него есть настоящее — и то не день, а мгновение». Он спросил у Ирины, помнит ли она, чьи это слова. Она, конечно, не знала, пока Роберт не объяснил, что это слова Тургенева из повести «Ася». «Я тоже должна знать такие вещи, — решила Ирина. — И я должна стать хорошей певицей». Интересно, что подумал бы Роберт, сидя в зале и слушая ее пение?

Время шло. Роберт мог прийти в любой момент. Ирина начала накрывать на стол. Время подходило к семи. Как досадно, что даже в такой вечер что-то мешало Роберту прийти вовремя.

Она оперлась рукой на подоконник и смотрела на улицу. Мимо проходили пешеходы, иногда проезжали машины, но его не было.

За улицей тянулись огороды, старые, покосившиеся изгороди и почерневшие от времени домики. Среди них возвышались кирпичные стены поднимающейся стройки. А вдали, за рекой Лососинкой, стоял сплошной лес новостроек и башенных кранов. «Вот бы Вейкко радовался!» — подумала Ирина и сама залюбовалась далью. А за городом — гладкая озерная синева. Был тихий вечер, и залив казался уснувшим. Лишь белый катер оставлял за собой на спокойной воде взбуруненный пенящийся клин Темной зубчатой стеной виднелся по ту сторону залива Бараний берег, Чертов стул, Соломенное…

«Поедем туда когда-нибудь покататься с Робертом», — подумала Ирина. Но он все не приходил. Время двигалось медленно. Она присела на стул и закрыла глаза. Может быть, так время пройдет быстрее. Но нет, оно ползло еще медленнее. Она снова подошла к окну. Как невыносимо долго тянулось время от семи до восьми часов и еще дольше — от восьми до девяти! Если у него какое-нибудь сегодня собрание, то может ли оно длиться так долго, тем более в субботний вечер?

Ирина взглянула на часики и прислушалась, идут ли они. Часы тикали, и тикали старательно, хотя ей и казалось, что минутная стрелка стоит на месте. Прошла целая вечность, прежде чем стрелка сделала новый оборот и остановилась на десяти.

На душе у Ирины становилось все тоскливее. Она укоряла себя, что была недостаточно нежна и заботлива. Скорей бы пришел Роберт!

Она напрасно всматривалась в сгущающиеся сумерки. Город казался ей теперь таким же неприветливым и чужим, как и хозяйка дома. Ирина чувствовала себя совершенно одинокой. Она снова присела на краешек стула. На глаза навернулись слезы.

Вдруг на лестнице послышались шаги. Но это был не Роберт. В комнату вошла хозяйка и поставила у дверей пустое ведро.

— Пока у вас нет своего, можете пользоваться моим.

Она хотела уйти сразу, но взгляд ее невольно задержался на Ирине. Женщина молча остановилась у порога, и ее холодное суровое лицо подобрело.

— Что с вами? — спросила она.

— Ничего, — Ирина быстро утерла слезы.

— Не плачьте, — сказала хозяйка. — Слезы надо беречь. Когда придет настоящее горе, они помогут. Ничего нельзя тратить зря, даже слезы.

— Да мне и не о чем плакать, — уверяла Ирина.

Роберт не пришел ни в тот вечер, ни в воскресенье утром, ни днем. Пришел лишь вечером. Она не стала его ни о чем расспрашивать. Он казался слишком удрученным. Закурил папиросу, нервно помял ее в зубах и жадно затянулся. Наконец хмуро заговорил:

— Поругался с отцом. Зашел разговор о тебе. Правда, пока не сказал ему, кто ты, но вообще… Он и слышать ничего не хочет. Но я ему еще скажу! Он должен наконец понять, что я уже не ребенок. И мне надоела эта опека. Я не намерен ни перед кем отчитываться в том, что делаю. Я имею право жить самостоятельно. Настоящая жизнь, когда человек свободен…

Ирина не могла ни осуждать, ни упрекать Роберта. Наоборот, она выслушала его с горячим участием. Ее охватило чувство нежности и жалости к нему, но она не знала, как утешить его, чем помочь.

Увидев, что Ирина начала собирать на стол, Роберт махнул рукой:

— Я не хочу. И без того сыт по горло.

ГЛАВА СЕДЬМАЯ

Ларинен медленно возвращался в деревню с поля Хиллопелто. Вчера прибыл новый трактор. По расчетам председателя, он должен был начать пахоту на Хиллопелто, но на поле было еще очень сыро — сплошная жижа, как Ларинен и предполагал.

Солнце уже садилось. Сквозь легкий туман тихо поблескивала спокойная гладь пролива. Откуда-то из-за мыса доносилось осторожное покрякивание уток.

Сегодня из райцентра в колхоз на весенний сев приехали пять человек. Ларинен просил больше, но и это хорошо. Особенных надежд на них он не возлагал. Какая, например, польза от Нины Степановны? За машинкой она на своем месте, а вот физической работы всю жизнь сторонилась. Или от телеграфистки Светланы? Правда, поет она хорошо и на язык бойка, но здесь требуются руки, рабочие руки.

«Ирина тоже могла бы с ними приехать», — с грустью подумал Вейкко. Но она уехала. Он узнал об этом только сегодня от Нины Степановны. Сообщив Ларинену новость, она двусмысленно улыбнулась.

— Ирина хочет серьезно заняться пением, — заметил Вейкко. Ему самому хотелось верить этому.

— Ирина что-то не пела, когда с одним петрозаводчанином прогуливалась за городом. Светлана рассказывала, она их сама видела, — намекнула Нина Степановна.

— Они о концерте договаривались, — тихо пояснил Вейкко. — Она мне говорила.

Нина промолчала: ей было жаль Вейкко.

Шагая по вязкой тропинке, Вейкко старался уверить себя в том, что именно так оно и было. Ирина уехала в Петрозаводск, чтобы стать певицей. Он уже упрекал себя, что подумал плохое о ней и поддался каким-то подозрениям. Он должен был помочь ей, поддержать ее, если она хочет развивать свои способности. Но Ирина и сама виновата, она могла бы прямо сказать ему обо всем. Они ведь разговаривали по телефону на следующий день после приезда Вейкко в Кайтаниеми. Ирина и тогда ничего не объяснила, только сказала:

— Я, наверно, поеду в Петрозаводск. Подробнее напишу в письме.

Видимо, она уехала надолго, а может и навсегда, раз ушла с работы и забрала все свои вещи. Вейкко огорчало, что она не приехала поговорить, посоветоваться с ним. Могла бы она побыть несколько дней в родной деревне, помочь организовать хотя бы кружок художественной самодеятельности.

Ларинен помнил, как более двадцати лет назад в Кайтаниеми был организован первый драмкружок. Тогда они и пьесы писали сами, взяв в основу подлинные факты из жизни деревни. Бывали и такие случаи: если в начале пьесы зрители смеялись над чем-нибудь забавным, то актеры прерывали действие и говорили в публику.

— Рано смеетесь. Самое интересное впереди.

Теперь все это казалось смешным, однако Вейкко с большой теплотой вспоминал те времена.

Ольга была уже дома, когда он вошел в комнату. Тетушка собрала на стол. Сели пить чай. Вдруг Ольга вскочила из-за стола, подбежала к вешалке и вернулась с бумажным кульком.

— Шоколадные конфеты. Мама, Вейкко, кушайте!

— Зачем ты купила? — пожурил ее Вейкко. — Дорого ведь.

— Зачем мне самой тратиться, когда другие находятся, — засмеялась сестра. — Это купил тракторист, который вчера приехал. Уж не знала, как отвязаться от него.

— Как же так? — забеспокоилась мать.

— А так. Он про поля расспрашивал, про агротехнику, про семена да книги. Ну, а я отвечала. Потом он сбегал в магазин, принес конфеты и просил прийти вечером к красному уголку. Сказал, что будет ждать во дворе, у сосны. Он, видишь ли, интересуется, как тут в Карелии растет новый сорт пшеницы — «Северная».

Вейкко улыбался, глядя на сестру. У нее было круглое лицо, пухлые румяные щеки. Нос у Ольги был маленький, вздернутый. Озорные глаза искрились.

Наливая чай, тетушка поинтересовалась:

— Ирина еще не написала, зачем в Петрозаводск поехала?

— Нет еще, — поспешно ответил Вейкко и тут же переменил тему разговора: — Скажи, Ольга, ты не задумывалась, что можно сделать на Хиллопелто, пока не пророем там главную канаву? Ведь это еще не осушка болота, если выкопать несколько канавок, выкорчевать пни и перевернуть кочки.

— Да оно никогда и не высохнет, пока настоящей канавы не будет. Но рабочих рук у нас не хватает.

— Такие работы нынче вручную не производятся. Нужен канавокопатель, мощный трактор.

— Пробовали… — Ольгино лицо сделалось задумчивым, серьезным. — Канавокопатель завяз в болоте так глубоко, что еле вытащили. Потом увезли и канавокопатель и трактор.

— Стоит еще раз попробовать. Только не нужно слишком низко опускать лемех, когда прокладывают первую борозду. Затем снова по этой же борозде пройти поглубже. Можно и третий раз…

Ларинен хотел серьезно поговорить о Хиллопелто с Кюнтиевым. Сейчас же он вспомнил об этом, чтобы только не вести разговор об Ирине. Но, к удивлению Вейкко, Ольга заинтересовалась его словами:

— Подожди-ка… Что ты сказал? Пройти несколько раз по одной и той же борозде? А ведь верно! Слушай, Вейкко, ты поговори с председателем, тебя он послушает.

— В таких делах нужно всех слушать.

— Ну да! Еще что! Но будь моя воля, на Хиллопелто никогда бы не сеяли ячмень.

— А что бы там сеяли? — Вейкко забавляла самоуверенность сестры.

— Тимофеевку, клевер. Только сначала произвестковали бы. Погоди, я тебе что-то покажу…

Она вскочила, подбежала к шкафу и начала выбрасывать на пол белье, пока не добралась до какой-то бумаги, свернутой в трубочку. Мать рассердилась.

— Что ты за человек! Чистое белье — и на пол…

Ольга кое-как запихнула белье обратно и развернула бумагу на столе перед Вейкко.

— Это приложение к моей дипломной работе. Здесь Хиллопелто, тут другие поля нашего колхоза, это деревня, а вот пролив.

Перед Лариненом лежал старательно выполненный красками план колхоза Кайтаниеми с разноцветными полями и синим проливом. На берегу раскинулась деревня, между домами было обозначено много деревьев и кустарника, хотя этого в действительности не было, так как во всей деревне Кайтаниеми росли лишь две березки во дворе бывшего Ирининого дома да еще сосна у красного уголка.

Ольга принялась увлеченно объяснять:

— На этом старом поле можно бы организовать настоящий севооборот. Но не это главное. Главное — это новые, отнятые у болота поля. Вот где сеять клевер и тимофеевку.

Она опять бросилась к шкафу. Разыскав дипломную работу, Ольга вернулась к столу.

— Вот тут расчеты. Взять, например, овец. В нашем колхозе сто шестьдесят голов. По плану намечено увеличить их поголовье до трехсот. А почему до трехсот? Вот смотри. Тут доказано на основе точных расчетов, что в нашем колхозе можно содержать по крайней мере тысячу овец. Овощеводство дало бы колхозу за год тысячные доходы. Еще выгоднее другие отрасли животноводства — свиньи, птицы… Один наш колхоз мог бы полностью обеспечивать райцентр молоком, маслом и мясом да еще и в Петрозаводск отправлять. Что ты улыбаешься? И людей потребовалось бы не более двухсот человек. Конечно, при условии, что животноводство будет механизировано. Миллионный годовой доход не был для нас проблемой. А мы сеем ячмень в холодную, сырую глину…

Вейкко больше не улыбался. Он спросил:

— Ты показывала эти бумаги Николаю Петровичу?

— Пыталась… Он сказал мне, что он не учитель рисования, чтобы картинки рассматривать.

Вейкко решил немного охладить пыл сестры:

— Ты не обижайся, Ольга, но на бумаге это легче сделать, чем в жизни.

— Я знаю. Эти расчеты я сделала одна. В жизни же, на практике, нужно планировать коллективно. А спрашивает ли наш председатель мнение людей? Со мной, например, он еще ни разу ни о чем не советовался. Ну хорошо, пусть. Раз он считает, что не стоит, пусть не спрашивает. Пусть я молодая, неопытная…

— Перестань. Тебя считают хорошим агрономом. — Вейкко попытался успокоить сестру.

— Никто не считает, и ты не утешай меня! Дай хоть тебе высказать, что у меня на душе накипело… Он не считается даже со старыми колхозниками, которые знают каждый вершок на этих полях, знают, что, где и когда сеять. Вот моя мама. Ей уже седьмой десяток. Она нигде не училась, но хорошо понимает, что значит сеять в такое время ячмень на полях Кайтаниеми. Ведь земля там еще совсем мерзлая. Пусть-ка он спросит у Ииваны Кауронена. Он-то всегда даст правильный совет…

— Планы посевных… — Ларинен хотел возразить.

Но Ольга вспылила:

— Планы посевных составлены из расчета наших потребностей в хлебе, овощах, корнеплодах. А поэтому в каждом колхозе и совхозе нужно и сеять с таким расчетом, чтобы получать их как можно больше.

Ольга сердито свернула бумагу трубочкой и вместе с дипломной работой засунула под белье в шкаф.

— Зачем прячешь?

— Пока не нужны. Но я их еще вытащу когда-нибудь и покажу кому следует. Дай только оглядеться и освоиться…

Ольга взволновала и растревожила Вейкко. Он загорелся ее планами. Правда, Ларинен сознавал, что в мечтах Ольги много фантазии, порожденной ее молодым воображением. Сделанные на институтской скамье расчеты нуждаются, конечно, в больших поправках, которые вносит сама жизнь. Но не в этом дело. Главное в другом…

На Ларинена нахлынули воспоминания о том времени, когда он сам учился в сельскохозяйственном техникуме. Он жил тогда мыслями о родной деревне. Это была не только тоска по дому. Это было что-то большее. А сейчас, когда он здесь, то и дело в мыслях мелькала стройка. Он тревожился за Надежду Павловну, за судьбу многих оставленных дел. Вот и Ольга — вдали от родной деревни, среди шума и суеты большого города, сама еще совсем молодая, жаждущая увлечений, веселья, сидела вечерами и с любовью чертила поля родного колхоза, мечтая о том, чтобы они приносили людям как можно больше пользы. У председателя должно быть каменное сердце, если он даже не взглянул на ее дипломную работу!

Нет, так он не оставит Ольгину работу. Колхозники должны знать об этом. Пусть обсудят, поправят. И он уверен, что все хорошее и реальное в ее расчетах найдет поддержку у правления, колхозников, в райцентре, райкоме партии.

Однако Вейкко пока ничего не сказал Ольге. Он только хлопнул ладонями по коленям и встал:

— Пойдем, Ольга, посмотрим, что народ делает.

Из раскрытых окон красного уголка доносились звуки аккордеона и веселый говор танцующих. У сосны за домом прохаживался какой-то юноша. Увидев его, Ольга быстро вбежала в дом. Парень сердито швырнул окурок и решительно зашагал в противоположную сторону. Затем он остановился и вдруг повернул обратно.

Заведующий красным уголком сдержанно кивнул Ларинену и отвернулся, хотя раньше был с ним необычайно приветлив. Вейкко пожал плечами. Партийная организация обязала заведующего работать днем в поле, за что он и был сердит на Ларинена.

В клубе были и прибывшие из райцентра служащие. Нина Степановна стояла в углу у дверей.

— Почему не танцуете? — спросил Вейкко.

— Где мне теперь танцевать, — ответила Нина Степановна. — Я уже не такая легкая, как Ольга.

Сестра кружилась в паре со Светланой так быстро, что ее золотистые волосы развевались, как на ветру.

— Пойдемте на улицу, — предложила Нина Степановна. — Здесь душно.

Они вышли на крыльцо. Вейкко вынул портсигар и протянул Нине Степановне. Она смутилась, оглянулась вокруг, но папиросу взяла.

— Что нового в управлении?

— Ничего особенного. Знаешь, пошли к нам, посидим, поговорим. Ты вроде тоже не собираешься танцевать? — Нина Степановна, кажется, впервые обратилась к Вейкко на «ты».

Они направились к дому Теппаны Лампиева.

— Нина Степановна, вы куда? — услышали они голос Светланы. Девушка стояла на крыльце и с любопытством смотрела им вслед.

Ничего не ответив, Нина Степановна вдруг схватила Вейкко под руку и прижалась к нему, продолжая идти вперед. Потом она расхохоталась.

— Пусть Светлана увидит и расскажет в городе! Уж то-то поревнует твоя Ирина!

Вейкко это ничуть не забавляло. Он думал о другом: надо бы сходить к председателю и поговорить о Хиллопелто и Ольгиных планах. Но его, наверное, нет дома, опять на рыбалке. Вейкко пошел к Нине Степановне.

Избушка Теппаны была одной из самых захудалых в деревне. Пол в сенях провалился, а дверь так подгнила и расшаталась, что ее пришлось в нескольких местах залатать кусками ржавого железа. В домике было только два крошечных, низко посаженных оконца. Нине Степановне пришлось зажечь свет, хотя на улице было еще светло.

Стены в комнате почти сплошь были заклеены плакатами: между окнами висел посвященный Дню советской артиллерии, а рядом примостились пушистые кролики — внизу надпись: «Разводите кроликов!»

— Садитесь сюда, на кровать, — сказала Нина Степановна. — А то эти скамейки у папаши могут легко развалиться, как и весь дом.

Она придвинула стол к кровати, принесла самовар и села напротив Вейкко.

— А где же дядя Теппана? — спросил он.

Она засмеялась.

— Разве он может усидеть дома, если родная дочь водкой его угостила!

Нина достала из шкафа начатую бутылку.

— Тут еще и для гостя осталось.

Она тоже немного выпила.

— Как там новый прораб? — спросил Вейкко, старательно сдирая кожицу с соленого окуня. — Дали ей комнату? У нее ведь ребенок.

— Подумать только, такая молодая — и уже ребенок! Дали ей отдельную комнату. Правда, очень маленькую.

— Интересно, приступили уже к строительству нового крыла на нашей улице?

— Экскаватор роет там котлован… Знаешь, Вейкко, мне не нравится, что они все время зубоскалят о твоем огороде. Конечно, в шутку, но здесь что-то не так. По-моему, начальник тебя недолюбливает.

— Какое это имеет значение?

Нина налила ему еще водки.

— Не говори так, это имеет большое значение. Ты слишком прямой человек. Конечно, таким и нужно быть, но иногда следует сдерживать себя, говорить спокойнее. А помнишь, как ты разгорячился на последнем партийном собрании?

Ларинен хорошо помнил это собрание. На повестке дня стоял вопрос о выполнении плана строительства. Он выступил тогда очень резко против перерасхода средств и стройматериалов. Он сделал вывод, что они просто обманывают государство и что начальник стройуправления относится к этому равнодушно, хотя прямо на его глазах из государственного кармана крадутся десятки тысяч рублей.

— Слово может иногда ранить человека сильнее, чем нож, — продолжала Нина. — Ведь можно было высказаться спокойно и вежливо, как делает наш начальник. А если он и скажет что-нибудь резкое, то всегда с шуточкой. Ты слишком вспыльчивый, Вейкко. Но зато у тебя есть одна черта, какой нет у многих наших в управлении. Вот и сейчас ты первым делом спросил, получила ли Надежда Павловна комнату. Ты любишь людей, заботишься о них, умеешь поговорить с простым человеком по-хорошему, по-человечески…

Вейкко молча слушал Нину и про себя думал, что это, пожалуй, верно. Люди и их жизнь всегда были у него на первом месте. Еще в армии.

— Не все умеют оценить это, — говорила Нина. — Ведь бывают очень грубые люди… Да, например, председатель этого колхоза. Подумай только, нас приехало пять человек — помогать колхозу, а он даже не поздоровался с нами. Спросил только, есть ли у нас сапоги. Спасибо и на этом. А вот ты на его месте поступил бы совсем иначе.

Редко приходилось Вейкко слышать такие теплые, дружеские слова. У него приятно защемило сердце.

Их задушевную беседу прервал Теппана. Увидев Вейкко, он обрадовался:

— Пришел, значит. А то я уж подумал, что это ты не заглядываешь? Кто ни заедет из начальства к нам в деревню, всякий зайдет ко мне поговорить о делах, посоветоваться. Давай и мы потолкуем. Нина, поставь-ка гостю бутылочку, которую привезла.

Лицо у старика вытянулось, когда он увидел на столе уже пустую бутылку. Хорошо, что в стакане Нины осталось еще немного.

Ларинен посидел еще недолго, чтобы не обидеть хозяина скорым уходом. Теппана воспользовался и этой короткой минуткой. У него были важные новости:

— Николай Петрович хотел тут назначить меня колхозным пастухом. Так прямо и сказал: забирай, мол, коров и гони в лес. А-вой-вой, до чего легко у нас нонче такие сурьезные дела решают! Ведь в нашем колхозе коров да телок, почитай, до сотни голов. Каждая, глядишь, свыше двух тысяч стоит. Вот и выходит, что мне нужно взять на себя поболе как на двести тысяч рублей общественного добра и гнать в лес. Ты подумай-ка! А вот в путных учреждениях не так делается. Уж там кому поручается в руки этакая куча государственного добра, то и целый штат на то выделяется: тут тебе и директор, и бухгалтер, и кладовщик, и помощники, и писаря всякие.

Я и сказал Николаю Петровичу: мол, назначь меня главным директором над всеми пастухами. Директором я согласен. Дай мне только работников, уж руководить я сумею. А он ишь чего захотел, чтобы я один со всем стадом управлялся! Теперь на то нечего смотреть, что раньше на всю деревню один пастух был. Тогда было совсем другое время, власть частного капитала…

Ларинен только улыбнулся, когда Нина подмигнула ему, с трудом сдерживая смех.

По дороге домой Вейкко думал о незавидной судьбе Нины. Во время финской войны она влюбилась в одного офицера. Вскоре он уехал, и она больше ничего не знала о нем. Потом влюбилась в главного агронома МТС. Но когда тот перешел работать председателем в один из дальних колхозов района, ее любовь на этом и закончилась. Вейкко никогда раньше не замечал у Нины никаких серьезных, больших стремлений, а сегодня ему показалось, что у нее были свои самостоятельные мысли и любовь к людям.

ГЛАВА ВОСЬМАЯ

Утром Ларинен пошел к председателю. Его немного удивило, что тот с легкостью согласился отложить пахоту на Хиллопелто.

— Раз ты так считаешь, давай отложим, — сказал он. — Перед районным руководством ты несешь такую же ответственность за посевную, как и я.

— Да дело не в ответственности! — начал было горячиться Ларинен.

Но председатель сразу перевел разговор на другое.

— Только что получил указание: увеличить количество парников. У нас до сих пор было тридцать рам, а теперь нужно иметь не меньше пятидесяти.

— Это правильно.

— Придется, видимо, снять часть людей с других работ и перевести на парники.

— Надо попросить Иивану Кауронена. Он хороший плотник, мастер на все руки.

— Такого, как он, не вдруг упросишь.

— Хорошо, я поговорю с ним, да и сам пойду на парники.

— Дело твое. Только удобно ли, что ты будешь тут топором размахивать? Что на это в райкоме скажут? Тебя же направили сюда посевной руководить, а не парники строить.

В ответ Ларинен только махнул рукой. Председатель укоризненно взглянул на него.

После короткого молчания Вейкко заговорил о деле, над которым долго размышлял ночью.

— Как ты считаешь, не заслушать ли нам доклад Ольги Ларионовой о перспективах роста нашего колхоза? Только о возможных перспективах, — подчеркнул он, — чтобы каждый колхозник мог высказать свои соображения.

Кюнтиев пристально посмотрел на него, ничего не ответив.

— Когда бы это лучше устроить? — спросил Ларинен. Председатель все молчал. Ларинен продолжил свою мысль: — Такой доклад представлял бы интерес не только для нашего колхоза…

— Как она тебе сестрой приходится, по отцу или по матери? — вдруг спросил Кюнтиев.

— Какое это имеет отношение к делу?

— Вот что. Я прямо скажу. Удобно ли тебе так усердно выдвигать свою родственницу напоказ чуть ли не в районном масштабе?

— Слушай!.. — Ларинен с трудом сдержался. — В интересах дела я имею право выдвигать кого угодно, хоть самого себя, если только от меня будет польза! Понимаешь ли ты это?!

Председатель, спрятав улыбку в уголках губ, подчеркнуто спокойно ответил:

— Нам трудно собрать людей даже на обсуждение более важных вопросов. Самое главное сейчас — сев. Попробуй-ка собери людей…

— Значит, ты не умеешь с ними разговаривать. Я все же предлагаю условиться о дне доклада.

— Ладно, ладно, после. — Председатель взглянул на часы и заторопился куда-то.

Вейкко пошел искать Иивану Кауронена, но старика не было дома. Жена сказала, что он ушел на Дальний луг. Ларинен решил сходить пока на парники.

По дороге он думал, что если уж придется строить новые парники, то надо спешно заготовлять и дополнительные торфяные горшочки. Это он организовал бы без помощи председателя.

На парниках женщины высаживали рассаду. Они ставили в открытые парники прямоугольные торфяные кубики. Нина Степановна и Светлана подносили из теплицы новые горшочки. Они только что осторожно опустили носилки возле рамы. На голове у Нины был серый шерстяной платок, а на ногах большие резиновые сапоги. Вейкко едва узнал ее. Скинув платок на плечи, она дружески улыбнулась.

— А где остальные? — спросил Ларинен.

— У овощехранилища перебирают семенной картофель, — ответила Нина — Там полегче, но зато здесь интересней.

— Почему?

— А вот смотрите. — Нина бережно взяла в руки торфяной кубик. При людях она обращалась к Вейкко опять на «вы». — Видите, какой малюсенький и беспомощный этот росток? Как новорожденный ребенок, не правда ли? Ему нужно особое питание и определенная температура. Так и хочется сравнить эти парники с детским садом.

— Хорошее сравнение, — похвалил Ларинен.

Женщины доброжелательно улыбались. Солнышко по-весеннему пригревало землю. От работы стало жарко, и женщины поснимали теплые ватники и кофты.

Рядом стоял старый заброшенный дом, где мерно поскрипывал станок для изготовления торфоперегнойных горшочков. Теперь дело за новыми парниками. Их надо строить немедленно.

С Дальнего луга, куда направился Ларинен, доносилось ровное гудение мотора. Два паренька-стажера торопливо шагали за плугом, то и дело спотыкаясь о крупные комья вспаханной земли.

На другом краю широкого поля Вейкко увидел Иивану Кауронена с березовой чуркой на плече. Он тоже наблюдал за работой трактора. Вдруг машина дернулась и остановилась. Тракторист выпрыгнул из кабины и вместе со стажерами склонился над плугом. Старик заспешил к ним.

Ларинен измерял палочкой глубину пахоты, сбивая носком сапога землю в тех местах, где пласт был плохо перевернут. Подходя к плугу, он услышал, как дядя Иивана ворчал на тракториста:

— Где у тебя глаза были — на такой камень наехал? Карелия — это тебе не Украина, где знай кати прямо да распевай песенки. Тут, брат, надо глядеть в оба. Что теперь будешь делать? Вон как лемех-то разворотил. Есть ли у тебя хоть гаечный ключ с собой?

Тракторист направился за ключом, а старик принялся бранить стажеров:

— А вы чего бегаете за трактором, как жеребята за кобылой?

— Да он нас даже к кабине не подпускает, чтобы не мешали, — буркнул один из пареньков.

Тракторист спрыгнул на землю. Ни на кого не глядя, он залез под плуг и, позвякивая ключом, стал исправлять лемех. Остальные молча следили за его работой. Наконец он поднялся и вытер рукавом потный лоб.

— Так нельзя пахать, как вон там, — Вейкко махнул рукой в поле. — Там целые куски не вспаханы.

Тракторист взглянул исподлобья на Ларинена:

— Да, в двух местах оставил огрехи, управление подвело. Потом перепашу.

— А почему вы не берете их на трактор? — спросил Ларинен, указывая на пареньков. — Они приехали сюда учиться, а не за плугом бегать.

Тракторист обозлился:

— Да в конце-то концов сколько в этом колхозе всяких проверяющих и руководителей? Наскочил на камень — советчик нашелся. Не вспахал два сантиметра — другой чиновник прибежал. А когда человеку помощь нужна, никого нет. Агроном бежит без оглядки, а председателя и вовсе не найти.

Тут Ларинен вспомнил, где он видел тракториста. Это был тот самый парень, который поджидал Ольгу у красного уголка. Вейкко заметил примирительно:

— Ну ладно, не сердись. У каждого свои заботы, и у всех одно общее дело.

Собираясь уходить, старик Иивана сказал трактористу:

— Зря ты меня чиновником называешь. Я ведь тебе в дедушки гожусь. На старых людей нельзя обижаться.

Иивана вернулся на край поля, взял чурку и зашагал в деревню. Ларинен пошел вместе с ним.

— Что мастерить думаешь, дядя Иивана? — спросил Вейкко, указывая на чурку.

— Что велят, то и сделаю.

Ларинен оглянулся на поле. Один из стажеров залезал в кабину. Трактор загудел и тронулся. Вейкко взял у старика чурку.

— Дядя Иивана, чего ты сердишься на меня?

Некоторое время старик шагал молча, словно задумавшись.

— А что мне сердиться? Живи себе, как знаешь.

— Ты же меня вырастил, учиться послал, на ноги поставил.

— Как учиться послал, так и конец. Теперь ни слуху ни духу. Только и видим тебя здесь, когда командовать приезжаешь: это сделайте так, а то — этак. Командовать-то легко, а кто здесь работать будет? Подумал ли об этом? Наше время уже ушло. А из всех выучившихся одна Ольга в деревне осталась. Хорошая она, толковая, да никто ее не слушается. Мужика бы на ее место…

Ларинен начал понимать, что дядя Иивана удручен вовсе не отстранением от должности председателя. Другое тревожило его.

И все же Вейкко спросил:

— А ты смог бы еще быть председателем?

Старик рассердился:

— Вот, вот! Сразу видно, чему ты там в городе выучился. Только о чинах и думаешь: кто в какой должности работает да кем бы тебе самому быть. Нет, Вейкко, не для этого я тебя учиться посылал.

Слова дяди Ииваны больно задели Вейкко.

— Я не гонялся за чинами, а работал всегда там, куда посылали.

Но старик не стал его слушать. Забрав чурку, он свернул в сторону и зашагал прямиком домой.

Так Ларинен и не попросил помощи у Ииваны. А может, оно и к лучшему. Пусть Ольга поговорит с ним.

Дома за обедом Вейкко сказал ей:

— С дядей Ииваной трудно о чем-нибудь договориться. Попросила бы ты его, Оля, помочь строить парники. Я тоже пойду.

Ольга обещала зайти к Кауронену сейчас же и добавила:

— Болит сердце у старика. Сколько сил он отдал колхозу! Свою душу вложил. А ведь дела теперь плохо идут…

— Вейкко, тебе письмо. Чуть не забыла, — вспомнила тетя и достала с полки небольшой конверт.

Почерк был Иринин. На конверте стоял петрозаводской штемпель. Вейкко вдруг стало страшно вскрывать письмо: уж очень оно было тоненьким. В конверте оказалась лишь коротенькая записка. Вейкко прочитал ее, ничего не понял, прочитал снова и вдруг почувствовал, как у него застучало в висках. Рука дрожала, когда он засовывал письмо в карман.

Пытаясь скрыть волнение, он хрипло сказал:

— Пойду, пожалуй, на парники. Так ты, Ольга, попроси дядю Иивану прийти туда…

Вейкко не слышал ее ответа. Схватив топор, он чуть ли не бегом бросился вниз по крутой лестнице и зашагал по грязной дороге. Потом он остановился, вытащил из кармана письмо, разорвал его на мелкие клочки и затоптал в грязь.

Все кончено, и никакой Ирины никогда не было… Парники. Делать ли их такими же длинными, как прежние? Захватит ли дядя Иивана метровку? Ворот рубашки нестерпимо жал шею. Надо бы стекла нарезать для новых рам… Вейкко с трудом заставлял себя думать о парниках, а перед глазами все мелькали слова, написанные мелким почерком. «…Я связала свою жизнь с другим. Когда-то я тебе говорила о нем… Шесть лет назад… В Крыму…» Шесть лет назад… Вейкко прожил с Ириной два года. Нет, никаких двух лет не было! Все обман и ложь!.. Придет ли дядя Иивана на парники? У него, наверно, хороший рубанок.

А вот и две березы во дворе сожженного войной Ирининого дома. Хорошо, что они попались ему сейчас на глаза. И какого черта они торчат здесь посреди деревни? Пусть сажают их для красоты где-нибудь там, в Петрозаводске или в Крыму!

У Вейкко кипело внутри.

Все было обманом: и Ирина, и песни, и березки!..

Это место надо распахать под картошку! Никаких березок! Здесь такая хорошая земля, ни одного камешка. А березы нужно спилить и отдать дяде Ииване. Пускай делает топорища или что угодно.

Ларинен ударил топором по дереву.

Березки походили одна на другую, словно близнята-сестрички. Толстоствольные и шероховатые, они ветвились еще густо и нежно, совсем как молодые. Клейкие зеленые листочки только-только распускались.

Береза вздрогнула от удара, и ее тонкие ветки трепетно задрожали, словно от испуга.

Вейкко содрогнулся. Другого удара он нанести не смог.

Тропинка к березкам давно заросла. На мокрой молодой траве остались следы от сапог Ларинена, а на березе — глубокая рана.

Не разбирая дороги, он, сгорбившись, поплелся прочь. Рука крепко сжимала топорище. С каждой минутой он ускорял шаги, как бы боясь, что его догонят и уличат в преступлении. Напрасно, пытаясь взять себя в руки, он Старался думать только о парниках. Их нужно сделать быстрее. В колхозе начнут выращивать помидоры. Со временем их будет так много, что и в Петрозаводск можно посылать. Ирина тоже будет покупать их и…

Он принялся яростно тесать бревна. Вскоре пришел и дядя Иивана. Посмотрев на работу Вейкко, он радостно улыбнулся:

— Не разучился еще топор в руках держать!

Ларинен не ответил. Старик подумал: парень стал нос задирать. Ну, ну! Пусть задирает. Да им и говорить-то особенно не о чем.

Стучали топоры, летели щепки. Работа спорилась. Ведь два умелых плотника взялись за дело, да так взялись, что и перекурить некогда.

На следующий день Вейкко обтесывал бревна и ставил срубы, а дядя Иивана делал рамы. Тут требовались мастерство и точный глаз. Старик работал поблизости, и Вейкко слышал, как его рубанок мягко шаркал по дереву.

По вечерам Ларинен обходил полеводческие бригады, заглядывал на скотный двор, беседовал с председателем, советовался с секретарем парторганизации. Никто не замечал в нем особой перемены. Удивлялись только его энергии.

Дни и вечера проходили в работе. Но ночи… Ночи казались ужасно длинными! Ирина вкрадывалась в его мысли, о чем бы он ни думал. Вейкко старался отогнать ее, но она появлялась снова и снова.

Глаза у Вейкко глубоко ввалились, под ними образовались синие круги. В сутки он выкуривал чуть ли не по две пачки папирос. Дома никто ничего не спрашивал: тетя и Ольга догадывались, в чем дело, но понимали, что словами не поможешь.

К субботе парники были готовы. Уже с утра туда стали носить землю и торфяные горшочки. Нина Степановна высаживала рассаду. Все эти дни она тоже не донимала Вейкко расспросами. Сегодня работу кончили раньше обычного, и она предложила:

— Приходи вечером поболтать. Выпьем чаю, сыграем на гитаре. Не на танцы же нам идти.

— Не знаю, — сухо ответил Вейкко.

Он и вправду не знал, как скоротать этот вечер. Все будут дома, кто со своей семьей, кто среди хороших друзей, а он? Что он будет делать?

Вейкко купил водки и отправился к тетушке, но дома никого не было. Тем лучше! Он налил в стакан, выпил и закусил рыбой. Потом налил еще, а остальное убрал в шкаф.

Куда пойти? И тут он вспомнил о приглашении.

Нина была одна. Как и в прошлый раз, стол был придвинут к кровати.

— А я жду тебя, — сказала она. — Время тянется так медленно. Отец опять ушел на всю ночь с председателем рыбачить. Садись на кровать.

Нина собрала на стол и достала бутылку водки. Вейкко наполнил стаканы. Она села рядом с ним.

— Давай выпьем за то, чтобы не думать о печальном, — предложила Нина.

Закусывали молча. Потом еще немного выпили. Наконец она заговорила:

— Я все знаю. Но не будем говорить об этом. Скажу только, что ты все выдержишь, ты умеешь лечить себя работой. А на это не каждый способен…

Вейкко нуждался сейчас именно в таком участии, молчаливом понимании. Благодарный и охмелевший от водки, он положил руку на плечо Нины и притянул ее к себе.

Она тихо сказала:

— Погоди, я потушу свет…

А потом беспокойно шептала в темноте:

— Что с тобой? Не волнуйся, такое случается. Отдохни немного, успокойся…

Но Вейкко вскочил и бросился к двери. Нина крикнула ему вслед:

— Вейкко! Вейкко! Подожди, что с тобой? Глупый!..

Со стороны клуба доносилась музыка. Ларинен направился туда.

На крыльце стояли заведующий и какой-то приезжий.

— Познакомьтесь, — сказал завклубом. — Товарищ Ларинен — уполномоченный по весеннему севу. Товарищ Никкоев — лектор. Завтра вечером он прочтет нам лекцию.

— О чем? — деловито осведомился Ларинен, хотя и чувствовал, что его изрядно покачивает.

— О планетах. Эта тема сейчас очень интересует людей.

— А нас больше интересует, что происходит на Земле, — сердито буркнул Ларинен и отошел прочь.

Заведующий насмешливо проговорил ему вслед:

— Шли бы отдыхать. Вы, кажется, чем-то взволнованы.

ГЛАВА ДЕВЯТАЯ

На бывшем огороде Ларинена громыхал экскаватор. Издали он напоминал странного зверя, который неуклюже поворачивал из стороны в сторону большую голову на тонкой длинной шее.

Крепкие блестящие зубы врезались в твердую землю. Вот стальное чудовище замерло на мгновение, как бы пробуя, что за кусок попался на зубы, потом захватило в огромную пасть большую груду камней и песка, подняло голову, подобно курице, когда та не спеша пьет из лужицы воду, а затем быстро повернулось, выплюнуло песок и камни на высокий земляной вал. И стальная пасть опять склонялась на дно ямы, подыскивая себе новую добычу.

Надя невольно отступила, когда пасть со страшным оскалом приблизилась к ней. Что стоит этому чудовищу проглотить какую-то девчонку с ее косичками? Но стальной зверь не обращал на нее никакого внимания. Он хватал землю и камни, поднимал время от времени голову и выплевывал все, никак не насыщаясь. И понемногу он расправился с твердой землей, которая не поддавалась лому Ларинена.

Котлован для фундамента был готов. Подъемный кран опускал на ровное дно тяжелые бетонные плиты, которые станут опорой будущего дома. Каждая из них весила полторы тонны и была шириной почти два метра. Человек, сконструировавший эти плиты, не был лишен наблюдательности, назвав их «подушками». Повисшая на длинных крепких канатах плита казалась легкой, как подушка. Рабочие легко уложили ее на место и отцепили крючки канатов.

Бригадир Ниеминен, маленький, плечистый мужчина с морщинистым лицом, вынул изо рта трубку и, обращаясь к бетонной глыбе, произнес:

— Вот и хорошо. Лежи теперь тут до конца дней своих. Так уж заведено на белом свете, что мы приходим и уходим, а когда ножки протянем, не делаем больше ничего. Лежат себе наши косточки да смердят. А тебя на то сюда положили, чтобы служила нам на веки веков. Аминь.

Мужчины добродушно посмеялись над речью старого финна. Володя, самый молодой из рабочих, недавно пришедший на стройку из ремесленного училища, перевел для Нади эту выразительную речь на русский язык.

Машины подвозили все новые «подушки». Подъемный кран опускал их одну за другой на дно котлована, в то время как на другом конце его еще работал экскаватор.

Надя объяснила бригадиру Ниеминену, как организовать работу, чтобы не было ни малейшего простоя. Для нее это было очень важно, особенно после того, как ей удалось с большим трудом получить сюда кран. Начальник утверждал, что башенному крану нечего делать, пока экскаватор не выроет полностью котлован. Надя же доказывала, что такие работы не следует разделять, их можно проводить одновременно. И вот теперь предстояло разрешить этот спор на практике.

Ниеминен понимал по-русски, но говорил плохо. Он только поддакивал, слушая Надю:

— Понимаю, понимаю. — И все же он попросил Володю помочь:

— Слушай-ка, сынок, переведи ей, чтобы она напрасно не беспокоилась, что, мол, «нитшево»…

Надя отправилась во вторую бригаду, которая работала на внутренней отделке здания. По дороге она опять вспомнила о московских стройках. Там было все по-другому. Там строили и сдавали дома в эксплуатацию целыми кварталами. Стройка напоминала громадный завод, где все сосредоточено в одном месте и каждый делает свое дело. В то время как на верхних этажах укладывали стенные блоки, на нижних заканчивали отделку. А когда отделывали верхние этажи, внизу уже справляли новоселье.

После окончания института Надя могла бы остаться в Москве на стройке Юго-западного района, как и большинство ее товарищей по курсу. Но она попросилась в Петрозаводск… по «семейным обстоятельствам».

Начав самостоятельную работу, она скоро убедилась, что многого еще не знает.

Она была прорабом, в обязанности которого входило подсказывать, каким глубоким в зависимости от грунта должен быть котлован для фундамента, как по готовым чертежам класть стены и где прокладывать водопровод.

Здесь все получалось по-другому. Здесь одни и те же люди сегодня могли быть на отделочных работах, завтра на рытье котлована, а послезавтра на кладке стен. Всем нужно было уметь все делать, и ни у кого не было ни времени, ни возможности вникнуть глубже в какой-то один вид работы, одну специальность. Одно стройуправление руководило работой многих строек, расположенных в разных частях города.

К тому же жизнь преподала ей суровый урок. Она жестоко ошиблась в человеке, которого считала самым близким. Надя внушала себе, что у нее нет в жизни больше ничего, кроме работы и маленького Вовика, который сейчас с лопаткой и ведерком играет на песке во дворе детских яслей. «Присматривают ли там за ним? — подумала она. — Он же тянет в рот все, что попадет».

Холм за городом с каждым днем менял свои краски. Сосновый лесок казался темнее прежнего на фоне ярко зеленеющей травы и распустившихся берез. Серая, почти отвесная скала подчеркивала суровый колорит местности. Зимой люди редко замечали одинокую березку на ее вершине. И теперь казалось, будто деревце вскарабкалось туда недавно, в эти весенние дни, чтобы показать городу свой новый зеленый наряд и убедить всех, что природа специально для него создала эту скалу, на вершине которой так хороша играть с весенним ветром.

Шоссе вело через небольшой луг. В парке Дома культуры, заглушая друг друга, маленькие птички щебетали о том, как коротка, но хороша здесь весна. Молодая травка, по-весеннему сырая земля и только что распустившиеся клейкие листочки березы распространяли вокруг сильный, пьянящий запах. И среди этой пробуждающейся к жизни весенней природы шла молодая женщина и твердила себе, что никогда не будет думать ни о чем, кроме своей работы и маленького Вовика…

Надя поднялась на второй этаж по недостроенной лестнице. Комнаты были уже оштукатурены, но сейчас в стенах прорубали отверстия для водопроводных и паровых труб.

В одной квартире разбирали плиту, которая оказалась слишком низкой. Печник сердито взглянул на Надю и едва ответил на ее приветствие. Он был не в духе. За разборку новой плиты заплатят мало, если вообще заплатят. Да и за новую кладку много не получишь, коли за эту работу уже однажды заплачено. Надя наметила нужную высоту плиты. В ответ печник проворчал: непонятно, мол, как придется перекладывать плиту, когда сменится еще один прораб.

Вскоре она уже сидела в конторе, знакомясь с документацией стройки. Чем больше она изучала ее, тем сильнее ей хотелось встряхнуть за ворот людей, чьи подписи стояли под бумагами. На одни и те же работы выписывалось по два и даже по три наряда. Наряды были не поддельные, просто одну работу делали несколько раз. В будущем кто-нибудь увидит и ее подписи на таких же нарядах и счетах. Ведь плита была уже готова и стены оштукатурены, а она приказала переделывать заново.

Ее удивлял Ларинен. По чертежам Надя быстро обнаружила, что он не очень-то силен в технике. И она начала сомневаться, есть ли у него вообще специальная подготовка. «А каждую бумажку лезет подписывать, будто он не прораб, а начальник стройуправления».

О Ларинене она наслышалась много. Одни отзывались о нем хорошо, другие со злобой, некоторые презрительно. По поводу его огорода отпускались обидные колкости. Правда, бригадир Ниеминен всегда резко обрывал остряков.

Надя не придавала особого значения тому, что говорят о человеке. Для нее было важно, как он относится к работе. И сейчас перед ней лежала кипа бумаг, которые говорили отнюдь не в пользу Вейкко. Она знала, что от него ушла жена. От хороших мужей жены не уходят.

В ближайшие дни Ларинен должен был вернуться из колхоза, и тогда они непременно столкнутся. В вопросах строительства Надя решила быть до конца принципиальной. Так дальше не может продолжаться. Ей только нужно правильно и убедительно обосновать свои выводы. Она была уверена, что сможет это сделать, хотя для разоблачения потребуется много времени, труда и нервов.

В институте она училась почти на круглые пятерки, но давалось ей это нелегко. Ее выручали упорство и трудолюбие. На лекциях она старалась записывать все подробно, и по вечерам, когда многие ее подруги проводили время далеко от книг и конспектов, внимательно разбирала свои записи.

Есть люди, которым в жизни все дается легко. Хотя бы Роберт. Он умел схватывать все прямо на лету, улавливать чужие мысли с полуслова. Именно таким он и вошел в ее жизнь — всезнающий, готовый самоуверенно рассуждать обо всем на свете. Роберт учился тогда на последнем курсе, она — на первом. Надю восхищали его способности, его гордая, независимая манера держаться, его уверенность в правильности своих поступков.

Роберт долгое время не замечал ее. Да и где было ему, всегда окруженному восторженным вниманием друзей, заметить тихую, скромную девушку с застенчивым взглядом утомленных ночным чтением глаз?

Но однажды на институтском вечере Надя вдруг ощутила на себе его взгляд. Она растерялась, почувствовав, как щеки ее заливает густой румянец. Не подавая виду, что он заметил ее состояние, Роберт продолжал громко разговаривать с приятелем:

— Устаешь от таких людей, которые постоянно держатся на виду. Они утомляют своей звенящей пустотой, подобно пустой бочке. И чаще всего заслоняют от нас хорошего человека, который обычно скромно держится в сторонке, молча…

Он снова взглянул на Надю, словно ища у нее подтверждения своим словам. В знак молчаливого согласия Надя потупила глаза.

А потом Роберт как бы случайно оказался с ней рядом и пригласил ее танцевать. Весь остаток вечера они провели вместе. Расставаясь, они договорились о новой встрече.

Надя знала, что многие девчата завидовали ей, другие дружески предупреждали: «Смотри не влюбись, а то голову потеряешь!» Но она не обращала ни на кого внимания, она была счастлива. Он казался ей самым умным, самым внимательным. А какой он был задушевный, ласковый!..

Потребовалось много времени, пока Надя начала понимать, что он беспечно играл своими знаниями, которые хватал на лету, без труда и бессонных ночей. Его внимательность была наигранной, без души. У него было много друзей, но ни для кого из них он никогда ничем не жертвовал, а дружбу и любовь принимал как должное, как нечто само собой разумеющееся.

Все это Надя поняла много позже. Но даже поняв, прощала ему все. Когда она приехала в Петрозаводск к его родителям, то первое, что бросилось ей в глаза, — портреты Роберта повсюду. Вот трехлетний Робик, пухленький мальчуган в просторном кресле. Этот большой портрет в золоченой раме висел в спальне над кроватью родителей. На комоде — он пятилетний малыш, катающийся на трехколесном велосипеде. В рабочем кабинете отца на стене Роберт-юноша с книгой в руках, задумчивый взгляд устремлен куда-то вдаль. На этом портрете он выглядел настолько неестественным, что Надя не могла не улыбнуться.

— Позируешь, Роберт.

Мать обиделась за сына. Поджав губы, она сухо заметила:

— Почему же? Это — когда он учился.

С дороги молодым приготовили ванну, но тем не менее мать подала сыну в спальню таз с теплой водой, чтобы вымыть перед сном ноги. Надя очень удивилась, а он воспринял это как должное.

Свекровь взглянула на Надю, поставила таз и, выпрямившись, пожаловалась:

— Поясница стала побаливать к вечеру. Годы…

Надя поняла намек, но эта сценка ее так забавляла, что она только улыбалась. Нет, решила она про себя, она не будет подавать в спальню таз с теплой водой для здорового парня.

Когда собрались гости, ее представили только как супругу Роберта, не назвав даже имени. Роберт был всем. В семье Надя чувствовала себя приложением к мужу. Никому, казалось, даже не приходило в голову, что она имела такое же образование, как и он, такую же профессию и, самое главное, чувство собственного достоинства.

Вскоре Роберт стал пропадать вечерами. Родители вздыхали, поглядывая на часы, а когда он, наконец, появлялся, радовались и суетились, стараясь угодить сынку.

Когда же Надя узнала об измене — в маленьком городе ничто не держится долго в тайне, — она приняла эту весть спокойно, так как внутренне, в душе, уже давно была готова к этому. Она принялась неторопливо укутывать ребенка и собирать вещи.

Отец вызвал ее в кабинет, как, видимо, привык на работе вызывать своих подчиненных. Он медленно заговорил, взвешивая каждое слово:

— Роберт, конечно, поступил нехорошо. Очень нехорошо… Но ты же взрослый человек и должна понимать, что супружеская измена в молодости не такое уж редкое явление. А с годами люди остепеняются.

И нашел же он слова для такого случая! Вся жизнь этой семьи вдруг представилась Наде в новом свете. Все здесь было чужим, казенным: и слова, и мебель, и чистота, и сервировка, и даже манера держаться за столом.

Она поежилась, как будто вдруг на нее повеяло холодом.

Хозяин дома тем временем продолжал:

— Уж коль Роберт совершил недостойный нашей семьи поступок, то это вовсе не значит, что и ты должна совершить другой, не менее неблаговидный поступок. Ну куда ты пойдешь? Уйти от семьи…

Надя вскочила.

— Ваша семья?! Да будь она… Прощайте!

В другой комнате свекровь хотела забрать ребенка.

— Внука не отдадим!..

— Не трогайте моего ребенка! — Надя произнесла это негромко, но так, что свекровь попятилась, оставив мальчика.

— Опозорит нас и к нам же вернется, — резюмировал отец, появившись в дверях.

— Пропустите, — потребовала Надя и вышла из комнаты, унося с собой на одной руке ребенка, в другой чемодан.

Во время всей этой сцены Роберт лежал на диване с газетой в руках, на губах у него блуждала презрительная улыбка.

Уже в дверях Надя услышала последние его слова:

— Комедия окончена.

Ее охватила дрожь, когда она вновь вспомнила все это.

Она упрямо тряхнула головой, как бы отгоняя горькие воспоминания.

Изучив документы, она принялась писать обстоятельную докладную о том, как строилось здание, где она руководила теперь внутриотделочными работами. На основе точных расчетов она доказывала, как много там напрасно затрачено средств и рабочего времени и что необходимо для скорейшего исправления ошибок.

Рабочий день подходил к концу. Она взяла с собой нужные документы, чтобы закончить работу дома. Предстоял длинный вечер в одиночестве.

На крыльце она столкнулась с кладовщиком стройуправления Пянтеевым, уже пожилым, подвижным мужчиной с водянистыми, часто мигающими глазами. Он вежливо пропустил ее и спросил, как бы извиняясь:

— Простите, как вы устроились? Я выделил для вас кровать, два стула, стол. Маловато, конечно, но… У нас с мебелью бедно. Все для общежитии, сами понимаете…

— Спасибо, хорошо, — приветливо ответила Надя. — Обзаведусь хозяйством, верну вам все.

— Сразу видно, скромная. А вот другие все требуют и требуют… Заходите, постараемся помочь.

Пянтеев вошел в контору. Все уже разошлись, и начальник сидел один. Он встретил Пянтеева хмуро и сразу же сердито спросил:

— Как у нас с кровельным железом?

— Есть немного.

Такой ответ, казалось, огорчил начальника. Он тяжело вздохнул, раздумывая о чем-то, потом, поколебавшись, снял телефонную трубку и назвал номер.

— Погубите вы меня, — заговорил он, услышав ответ. — Вы же не имеете никакого отношения к нашему управлению. Что? Оформить? А как? Неужели вы не понимаете, что это незаконно? Судебный протокол нам оформят за такие дела, вот что. Взамен, взамен… Что вы дадите взамен, хотел бы я знать? Что?! Листов пятнадцать и то слишком много. Ну ладно, двадцать. Все, все, не мучайте меня больше.

Няттинен со злостью положил трубку на место и долго молча сопел.

— Так сколько листов выписывать? — робко спросил кладовщик.

Начальник поднял на него свирепые глаза:

— Поди и выпиши себе путевку в тюрьму. Как ты это оформишь?

— Ну, отпустить, я имею в виду. А потом в общую накладную, на стройку, как и прежде…

— Слушай, я тебе когда-нибудь голову оторву за эту общую накладную, так и знай. Э-эх, черт бы вас побрал всех! Ну, что ждешь? Иди!

Пянтеев понимающе кивнул на прощание и удалился.

Вовик обрадовался приходу матери, но, собираясь домой, никак не хотел расстаться с плюшевым медвежонком, который ему очень понравился. Из яслей не разрешалось носить игрушки домой, но медвежонок был такой мягкий и красивый. И Вовик громко заплакал, искоса поглядывая на мать.

Надя обещала зайти в магазин и купить такого же мишку. Сын успокоился.

— Ладно, возьмите его на денек, — сказала подошедшая няня. — Он ведь стоит больше сорока рублей.

Надя даже не предполагала, что он такой дорогой. Подобную роскошь она не может сейчас позволить себе. До зарплаты оставалось еще несколько дней.

На улице впереди их прошла молодая пара. Между ними шагал малыш примерно одних лет с Вовиком.

Вова посмотрел на них, затем вопросительно взглянул на мать. Ребенок, конечно, не имел ничего в виду, но Надю это больно задело. Она быстро свернула в переулок, хотя здесь им было дальше до дому.

Они шли мимо парка. За забором была спортивная площадка. Там играли в волейбол.

Надя любила эту игру, но ей редко приходилось участвовать в ней самой. Она остановилась посмотреть.

На площадке она увидела Володю, служившего обычно переводчиком Наде в разговоре с бригадиром Ниеминеном. Увидев ее, он перепрыгнул через забор, подхватил Вовика, опустил его по другую сторону ограды и перебрался сам. Наде ничего не оставалось, как последовать за ними.

— Идите поиграйте, — предложил Володя, — а я займусь вашим малышом. Как его зовут?

— Вы с ним тезки, — улыбнулась она.

— Ну, тогда мы непременно поладим! — засмеялся парень.

Кто-то подал на нее мяч. Надя едва успела перекинуть его через сетку, как мяч снова нашел ее. На помощь ей поспешила черноглазая девушка. Они столкнулись и громко рассмеялись.

Надя взглянула на лужайку. Володя стоял на четвереньках, а сын терпеливо старался посадить медвежонка ему на спину. Но мяч завладел ее вниманием.

Надя давно не играла с таким увлечением. Во дворе институтского общежития играли куда сдержаннее. И все-таки комендант пришел однажды предупредить, когда они подняли шум. Помнится, и Роберт любил наблюдать за игрой, хотя сам участия в ней не принимал.

Вспомнив это, Надя вдруг охладела к мячу.

Володя попытался уговорить Надю остаться, но она решительно отказалась.

Возвышенность за городом была залита лучами вечернего солнца. Река спокойно поблескивала. Высокие сосны и сараи на другом берегу ясно отражались в зеркальной речной глади. Вниз по реке тихо скользила лодка. На веслах сидел юноша. Он вдруг перестал грести. Весла повисли высоко над водой, и лодка казалась огромной птицей с узкими крыльями. На корме сидела девушка в белом платье. Юноша наклонился к ней и заговорил о чем-то, энергично жестикулируя, и тогда весла затрепетали в воздухе, словно птица-лодка делала отчаянную попытку взлететь.

Девушка сидела неподвижно.

— Не верь ему, девушка! — захотелось вдруг крикнуть Наде, хотя она и не знала катающихся.

Придя домой, она хотела накормить сына, но он так увлекся медвежонком, что не хотел ни о чем слушать. Понемногу глаза мальчика начали слипаться, и мать уложила его в постель.

После ужина Надя принялась за работу. С улицы доносились задорное пение под гармонь и звонкий смех. Она закрыла окно и задумалась: почему все-таки большинство бумаг подписано Лариненом, а не начальником управления?

На стройку уже затрачено столько средств, что дом должен быть готов и тридцать семей могли бы давно справить новоселье.

С улицы все еще доносились звуки гармони. Но Надя старалась не слушать. Для нее сейчас были важны только эти бумаги, рассказывающие о стройке, и покой маленького сына, крепко спавшего в своей кроватке.

ГЛАВА ДЕСЯТАЯ

Экскаватор насыпал высокий земляной вал, почти до половины заслонив низенькие окна домика Лариненов. В комнате было сумрачно, хотя на улице светило яркое весеннее солнце.

Две старые карелки сидели за столом, пили чай и угрюмо посматривали в окна, из которых не было видно ничего, кроме желтоватого песка да узенькой полоски синего неба.

Обе были родом из Кайтаниеми. Наталья Артемьевна — мать Вейкко Ларинена — и Окафия Осиповна — мать Нины Степановны. В деревне их просто называли Яковлиха и Теппаниха, что означало — жена Якова и жена Теппаны. Теппаниха частенько забегала сюда поболтать, благо времени у обеих было вдоволь, и к тому же у Яковлихи был большой самовар.

Теппаниха любила вспоминать прежние времена. Вот и сейчас она заговорила с глубоким вздохом:

— О-ох, и было же раньше сига да ряпушки!

— Ой, было, матушка! Было! И не говори! Никогда-то рыбка не переводилась, — подтвердила Яковлиха.

На самом же деле в их домах никогда не бывало много рыбы. Обе семьи жили в те «прежние времена» впроголодь.

Яковлиха придвинула гостье подрумянившийся сиговый рыбник:

— Ешь, гостьюшка, ешь!

И гостьюшка ела, похваливая старые времена.

— Было этих сигов во время нереста! Помню, идем мы, бывало, со стариком домой после лова, а спина так и гнется под кошелкой.

Яковлиха хорошо помнила, что в хозяйстве Теппаны сроду не бывало сетей и лодки. Чужие были снасти, чужая лодка, и чужой была рыба у Теппаны.

— То-то было времечко! — расчувствовалась Теппаниха. — Помнишь ли, как Теппана ко мне сватался — К дому на паре лошадей подкатывал?

— Как же, помню, — поддакнула Яковлиха, хотя хорошо знала, что у Теппаны никогда не было своих лошадей. А если и были бы, то навряд ли он поехал к Окафии на лошадях, ведь жили они совсем рядом.

Теппаниха и сама понимала, что Яковлиха помнит, как все было, но что она могла поделать с собой, раз ей так хотелось приукрасить прошлое. Свою ушедшую молодость вспоминали старушки, а не сигов и лошадей, которых у них и в помине не было. Они угрюмо посматривали на желтоватую песчаную груду перед окном, и им невольно вспомнился синий простор родного озера Сийкаярви. Яковлиху уже давно угнетал полумрак в доме, и она сердито сказала:

— Вовсе заслонили божий день!

— Что и говорить, весь свет перевернули, — подхватила было Теппаниха, но тут же принялась за свое: — Тяжелые были прежде кошелки с рыбой, но была и сила…

— Была, матушка! Да не стало больше той силы! — вздохнула Яковлиха.

Нет, они не сетовали на свою немощь. На что им здесь, в городе, сила? Их просто мучило безделье. Особенно Яковлиху. В прошлом году у нее был огород, была и забота: то грядки прополоть, то картошку окучить, а в жаркие дни и полить. Да еще и обед для семьи приготовить. В хлопотах время проходило незаметно. А теперь… Не стало огорода, невестка ушла из дому, сын в колхозе. На душе у Яковлихи было тоскливо, а время тянулось медленно. Почему бы не поболтать от скуки с односельчанкой, не вспомнить молодые годы?

Теппаниха любила поговорить:

— Не так мы жили и работали, как нонешняя молодежь. Непутево теперь молодые живут. О-ой, непутево! Кто мог подумать, что дочка покойного Матти, царство ему небесное, такой вот вырастет. Уж не серчай, соседушка, что о невестке твоей плохо говорю…

— Какая она мне невестка! — рассердилась Яковлиха. — Не называй ее так, не смей! Осрамила, позору не оберешься.

— Вот и я говорю: не оберешься. Не думал этого покойничек-то, когда ее в школе обучал. Хотел Матти на радость дочку вырастить, а дело-то вон как обернулось. Теперь за нее от сраму глаз некуда девать. Старик отец ей и именем-то не потрафил, не понравилось ей, вишь ты, карельское имя Иро, так на Ирину переменила. Все видели, как она с чужим мужиком от клуба в лес пошла при живом-то муже…

— Пусть идет хоть к лешему, такая… — Яков тиха прибавила настолько крепкое словцо, что и сама испугалась. Она даже перекрестилась.

Теппаниха решила не упоминать больше об Ирине. У нее и без этого было о чем поговорить:

— Все они такие, нонешняя молодежь. Или вот, к примеру, та, что весь ваш огород машинами изрыла. Она много школ прошла, в самой Москве-матушке дома строила, все машины знает, все книжки перечитала, а того не знает, что у ребенка отец должен быть… Люди сказывают, что ведь ни копеечки ниоткуда не получает. А почему? Да потому, что никто не посылает. Ребенка-то ведь недолго заиметь — постоишь на ветру, вот и надует, а денег ветром не занесет.

За разговором самовар незаметно пустел. Хозяйка опять наполнила чашки. Теппаниха вылила чай в блюдце, ловко подхватила его четырьмя пальцами и, сложив губы трубочкой, принялась дуть. Но чай был слишком горячий. В ожидании, пока он остынет, Теппаниха снова завела разговор:

— Я своей Нине не раз говорила, чтобы она наперед глядела. О ней люди ничего плохого сказать не могут, слушается она родительского совета. Отцу с матерью за нее краснеть не приходится…

Время было позднее, и Яковлиха заторопилась доить козу. Гостье пришлось поблагодарить хозяйку за чай и распрощаться.

Никакой козы у Яковлихи не было. Весной была, да продала. Убрав самовар и перемыв посуду, Яковлиха взяла веник и подмела пол, уже не первый раз сегодня. Потом, выплеснув из ведра остатки воды, сходила на колодец. Больше у нее не нашлось никакой работы.

Ночью она долго ворочалась в постели, вздыхала, никак не могла уснуть. Медленно и скучно тянулась в городе ее жизнь. Негде порыбачить, теперь не стало и огорода, даже маленького лужка перед домом, чтобы держать козу. Не было и хороших знакомых, с кем бы коротать время. Яковлиха была рада и Теппанихе, но та всегда быстро надоедала ей своей бесконечной болтовней, и тогда хозяйка старалась найти какой-нибудь повод, чтобы выпроводить гостью. Как сегодня: ишь расхвалилась своей дочерью. Уж Яковлиха-то знает, куда гнет старая. Нет, не для ее дочери она растила своего сына!

И в старые времена бывали годы, когда рыба ловилась хорошо, хлеб родился и люди в деревне жили неплохо. А Теппана со своей семьей и тогда голодал. Потом пришло голодное время: и зверь в капканы не попадался, и птица в силки не шла, и рыба не ловилась, а всходы от заморозков гибли. В эти трудные годы все в деревне примешивали в муку сосновую кору, голодали. Для Теппаны это было привычно.

Началась война, интервенция. Народ стал уходить с обжитых мест, многих в Кайтаниеми уже не было в живых. А Теппана жил себе, как и раньше. Потом жизнь начала помаленьку налаживаться. Люди снова усердно взялись за землю, начали отстраивать дома, справлять новую одежду. Как ни худо, а в каждом доме чистый хлеб, на столе молоко, рыба, разное варево. И только Теппана жил по-прежнему в бедности. Пришло время, когда вся деревня пошла в колхоз. Сначала было трудно, но постепенно жизнь наладилась. А у Теппаны она не улучшалась. И снова пришла большая война. Люди из деревни разъехались, жили кто где. Далеко от родных мест был и Теппана с семьей, да жил все так же — только языком болтал. Ничто не смогло переменить его, не сумело заставить его и жену трудиться.

«В уме ли Теппаниха, надумала Вейкко в зятья заполучить?» — сердилась Яковлиха.

Вспомнив о сыне, она тяжело вздохнула. Ей было жалко сына, так жалко — хоть плачь! Вейкко был честным и работящим, как и его покойный отец, и так же хорошо относился к людям. Он и внешне был очень похож на отца. Но уж коль не повезет в жизни, так не повезет. И почему он взял себе жену, которая и детей-то рожать не может? Был бы у нее ребенок, сидела бы дома, а не бегала бы по свету.

Вейкко вернулся домой под вечер следующего дня. Он посвежел, загорел и выглядел моложе. Это сразу бросилось матери в глаза. Она обрадовалась, что сын не стал расспрашивать об Ирине, и решила ничего не говорить ему. Еще заранее мать убрала все вещи, которые напоминали бы Вейкко о ней.

Вейкко передал привет от тетушки и других односельчан, достал гостинцы и пошел умываться. Накрывая на стол, Наталья Артемьевна расспрашивала его о деревенских новостях. Он рассказал, как холодно встретил его вначале дядя Иивана и как потом сказал ему на прощанье: «Хороший мужик из тебя вышел бы, если бы ты остался здесь, в деревне».

— Давай и впрямь поедем в деревню, — подхватила мать, остановившись посреди комнаты с миской рыбы в руках. — Что здесь хорошего? Гляди, и окна-то землей засыпали.

— Я же здесь работаю, — ответил Вейкко.

— А пускай та девка с косами работает.

— И ей дела хватит, — проговорил Вейкко и вдруг, как бы мимоходом, спросил: — Ирина все свои вещи с собой взяла?

Мать утвердительно кивнула головой и сказала:

— Жаль, что не сообщил о приезде, я бы калиток напекла.

Ларинен отправился в управление. У своего бывшего огорода он остановился. Дно котлована было покрыто цементными «подушками», на которых уже начали устанавливать пористоцементные прямоугольники — стены подвального помещения. Ларинен удивился, как много сделали в его отсутствие, и порадовался: «Молодец Надя!»

Уже во дворе Ларинен услышал:

— Раз-два — взяли! Раз-два — взяли!

Рабочие тащили вверх по лестнице цементные плиты для ступенек. У каждой плиты хлопотало по четыре человека. Тут была и Надя в темно-синем платье.

— Здравствуйте, Надежда Павловна! — Вейкко подал ей руку.

Работа приостановилась. Вытерев с лица пот, рабочие подошли поздороваться с Лариненом. Он знал этих людей уже многие годы. Мужчины курили, делились новостями. Проходя потом с новым прорабом по длинному коридору, заваленному цементным раствором и обрезками досок, Ларинен одобрительно сказал:

— Быстро же у вас работа идет!

— Разве это работа — поднимать вручную цементные плиты на верхние этажи? — ответила Надя. — На других стройках это выполняется своевременно башенным краном.

— Да, конечно, — согласился Ларинен. — Но теперь уже ничего не поделаешь.

Он не стал объяснять Наде, что кран прибыл на стройку слишком поздно. Ведь даже кирпичи пришлось на плечах таскать.

Вместе они осмотрели несколько квартир, где прокладывали водопровод. Для труб в стенах были сделаны отверстия.

— Ого! И тут уже много сделали! — удивился Ларинен.

— Да, много готовых стен продырявили, — с усмешкой заметила Надя. — Из-за таких работ перерасходованы десятки тысяч рублей. И впереди еще много непроизводительных расходов.

— Да, это правда, — согласился Ларинен.

— Вейкко Яковлевич, — Надя замялась на минутку, а потом посмотрела ему прямо в лицо. — Я не имею права молчать. Тут у вас допускалась злоупотребления, прямой обман государства.

Он молча кивал головой. Надя продолжала:

— И теперь я волей-неволей становлюсь соучастницей. Мне остается два выхода: или сознательно тормозить работы на стройке, или обманывать государство.

Ларинен в душе обрадовался: Надя говорила именно теми словами, с какими он, Ларинен, выступал на партийном собрании и на производственном совещании. Теперь он упрекал себя за то, что они остались только на бумаге: отражены в решениях партийного собрания, но никаких мер еще не было принято, чтобы исправить положение. Нет, этого он так не оставит, решение партийной организации он доведет до конца.

Но он ничего не сказал, боясь, что его слова прозвучат неуместно, и лишь спросил, как бы споря с Надей:

— Вы считаете расценки неправильными?

Надя медленно проговорила, взвешивая каждое слово:

— Нет, расценки правильные. Но вы же сами видите, что тут происходит. В расценках не предусмотрено выполнять вручную такие работы, которые должны делать механизмы. А рабочим нужно платить, они не виноваты… Поэтому не остается ничего другого, как подавать в бухгалтерию неверные сведения или отмечать более длинные расстояния при переноске стройматериалов или еще что-нибудь в этом роде. Я знаю, что и вы были в таком же положении.

Ларинен снова молча кивнул.

— Я не могу так поступать. Сегодня подала докладную начальнику.

— Хорошо! — одобрил Вейкко.

— Вы же здесь руководили работами? — заметила Надя.

— Да, руководил, — вздохнул он. — Но я был бессилен в решении многих вопросов. Выступал на собраниях, но от этого было мало толку. Да и мало ли у меня самого было ошибок!

Случилось так, что именно в то самое время, когда Ларинен разговаривал с Надей, начальник стройуправления Няттинен сидел один в кабинете и раздумывал о том же самом. Перед ним на столе лежала объемистая докладная нового прораба — Надежды Павловны. Собственно, ничего нового для Няттинена в докладной не было. Он представлял себе положение на стройке именно таким, об этом горячо говорил и Ларинен. Но теперь все было точно подсчитано, подытожено и обосновано неоспоримым фактическим материалом. Няттинен, конечно, понимал, что так дальше продолжаться не может. В противном случае это плохо кончится прежде всего для него самого. И надо же было случиться, что эта докладная поступила к нему именно сегодня, когда из райкома позвонили, что в ближайшее время на бюро ставится отчет о работе стройуправления. Ларинен, конечно, будет опять говорить о недостатках строительства и обвинять его, Няттинена. В этом и докладная нового прораба поможет ему выступить обоснованно.

А ведь были же времена, еще в первые годы их совместной работы, когда они с Лариненом выступали в подобных случаях заодно: и ошибки признавали и защищались против несправедливых упреков. Теперь Няттинену казалось, что тогда все было так просто, светло и хорошо. А потом все пошло кувырком. Трудно даже вспомнить, с чего это началось. С каких-то мелочей, которые потом уже перестали быть мелочами. И теперь близится развязка. Кто-то должен ответить за создавшееся положение. Оба — и Ларинен и Няттинен — предвидели, к чему ведет такой стиль работы, и оба действовали по-своему. Няттинен отбивался от критики и уклонялся от визирования документов. Ларинен критиковал и подписывал документы. «Эх, молодо-зелено, Вейкко Яковлевич!» — с грустью подумал Няттинен, с грустью потому, что в душе у него еще теплилась привязанность к своему трудолюбивому, отзывчивому помощнику.

Когда Ларинен вошел в кабинет начальника, тот повернул к нему крупное, почти прямоугольное лицо и долго молча смотрел, будто не узнавал его. Потом он засунул докладную записку в папку и сдержанно ответил на приветствие.

— Долго же ты пробыл в колхозе, — проговорил он наконец и предложил сесть.

— Затянулась посевная, пришлось задержаться. А что здесь нового?

— Да, ну что же! — сказал Няттинен, не отвечая на вопрос. — Командировка, ничего не поделаешь. Приходи завтра с утра. Тут есть новости, поговорим. — Няттинен взял папку и начал перелистывать бумаги.

— Новый прораб, кажется, толковая девушка. — Ларинен не торопился уходить.

Тогда начальник закрыл папку и веско, словно обвиняя Ларинена, произнес:

— Толковая девушка? Нет, это слишком мало сказано о Надежде Павловне. Она прин-ци-пи-альный человек. У нее государственный подход к делу. Таких людей надо уважать и всячески помогать им… Тебе нужно отдохнуть с дороги. И у меня сейчас срочные дела. Ты, наверно, еще не знаешь, что на ближайшем бюро райкома будут слушать наш отчет о работе стройуправления?

Ларинен не знал этого, но и не удивился. Райком и раньше не раз обсуждал работу строителей. Такому отчету всегда предшествовала большая работа по сбору всяких сведений, бюро принимало хорошие решения, но многое оставалось невыполненным. Ларинен решил сказать об этом на бюро. Кто, как не райком партии, должен помогать организациям в выполнении своих же решений?

Вейкко не смог долго высидеть дома. Стены полутемной комнаты, казалось, давили на него со всех сторон.

Был седьмой час. В это время Ирина обычно приходила с работы. Он попытался думать о чем-нибудь другом, но это плохо удавалось. Да и мать к тому же тяжело вздыхала у окна. Видно было, что ей хочется что-то сказать.

— Ну, что у тебя? — спросил Вейкко.

— А что у меня? То же, что у всех. У людей нонче одна и есть забота: только о тебе и говорят. Вон уже и Теппаниха прибегала свою дочку расхваливать. Уж я-то знаю, что у нее на уме. Скажи-ка, Вейкко, матери: правда ли, будто ты в деревне ходил по вечерам к Нине?

— Кто тебе сказал?

— Люди говорят.

— Ох, уж мне эти люди! Им-то какое дело, к кому я хожу! — рассердился Вейкко и схватил кепку.

На улице он пожалел, что нагрубил матери.

Побродив по городу, он решил зайти к Ниеминену. Ему нравился этот старый строитель, с ним было всегда приятно поговорить.

Ларинену хорошо запомнилась их первая встреча, хотя с того времени прошло уже более двух лет. Старый, сутулый мужчина вошел в стройуправление с рюкзаком в руках и спросил, стоя в дверях:

— Есть тут Ниеминен?

— У нас нет такого, — ответил Вейкко.

— Ну, так вот он пришел, — сказал тот и опустил рюкзак на пол. — Меня к вам бригадиром направили…

Подумав, что Ниеминен еще не успел прийти с работы, Вейкко решил заглянуть в закусочную, куда Ниеминен по пути домой заходил иногда выпить кружку пива. Его там не оказалось. Навстречу Вейкко поднялся высокий, крепкий мужчина в черном костюме и яловичных сапогах.

— Вот где довелось встретиться! — воскликнул он, тряся руку Вейкко огромными ручищами. — А я думал, ты еще в колхозе.

Вейкко тоже обрадовался встрече. Перед ним стоял друг детства — сын дяди Ииваны Николай, лет на пять старше Вейкко. Они были как родные братья.

— Чего ты здесь сидишь? Почему не зашел? — спросил Вейкко.

— Думал, ты в колхозе. А ночевать к вам собирался. Приехал сегодня из Виртаниеми. Есть кое-какие дела. Ну, рассказывай.

Они уселись за столик и, улыбаясь, разглядывали друг друга, оба обветренные, крепкие, здоровые. О чем тут рассказывать!

Подошла официантка.

— Принесите нам по сто граммов ради встречи, — попросил Ларинен.

— Нет, по сто маловато, — возразил Николай. — Ведь сколько не виделись, а? Ну, как живешь? Моих там видел? Как туатто и муамо?

— Стареют они, Николай, — серьезно ответил Вейкко.

Николай задумался, потом признался:

— Хотел я забрать их к себе в Виртаниеми — не идут. Меня к дому потянуло, в Кайтаниеми. Говорят, там недалеко будет строительство. Попасть бы туда!

— Скучают старики по сыновьям, — добавил Ларинен. — Дядя Иивана и на меня сердит: зачем покинул родную деревню.

— М-да!.. — многозначительно произнес Николай. — А помнишь, как мы с тобой на глухарей ходили? Хорошо! Есть у меня и теперь ружьишко, но куда там пойдешь, в Виртаниеми? Ничего там в лесу не водится.

За разговором незаметно прошло часа полтора. Они вспоминали прошлое, Кайтаниеми, говорили об охоте, об общих знакомых. Николаю еще нужно было сходить по делам, и он ушел, пообещав заночевать у Лариненов. Тем временем Вейкко решил зайти к Ниеминену.

Ниеминен жил в маленьком деревянном домике у самой реки. Двор был обнесен аккуратной изгородью. Ларинену всегда нравился порядок на огороде Ниеминена. Вот и сейчас он увидел ровные грядки морковки, свеклы, салата, а по краям грядок росла редиска. Чуть пониже, на берегу реки, было картофельное поле. На солнечном склоне между домом и полем пестрели красивые цветочные клумбы. Жена Ниеминена заботливо выращивала астры, фиалки, незабудки, георгины.

В прошлом году Ниеминен дал Ларинену семена многих сортов, и Ларинен, в свою очередь, давал ему советы, что в какое время лучше высаживать. Ниеминен всегда шутливо величал его на работе инженером, дома — агрономом.

— Смотри-ка, агроном прибыл! — обрадовался Ниеминен. — Ну давай, заходи, заходи. Не бойся, у нас во дворе нет злой собаки.

Старик был перепачкан землей. Он перекатывал камень от клумбы, чтоб освободить место для цветов. Камень был большой и круглый как мяч. Ниеминен старался приподнять его ломом, который каждый раз соскальзывал. Наконец ему надоела эта возня, он отбросил лом, растянулся на земле, навалился плечом и, крепко упершись ногами, начал выталкивать камень. Даже в такой неловкой позе он не мог молчать.

— Н-но, тяни, черт, коль заместо лошади впряглась, — сказал муж жене, когда пришла ее очередь плуг тянуть.

Ларинен поспешил на помощь, и совместными усилиями они откатили камень в яму у изгороди.

— Ну, агроном, выпьем кофейку? — предложил Ниеминен.

Бригадир был увлечен работой, и Вейкко не хотелось ему мешать. Он пообещал зайти позже и вдруг вспомнил, что забыл узнать днем у Нади, как она устроилась. Он спросил об этом у Ниеминена.

— Она живет здесь по соседству, третий дом справа, вон та крашеная дверь. Видишь? Я несколько раз заходил к ней дров поколоть. Топор ведь не для девичьих рук.

Надя была дома, а Вовик уже спал, когда Ларинен постучался к ним. Удивленно взглянув на Вейкко, Надя пригласила его в комнату.

— Зашел посмотреть, как вы устроились, — смущенно проговорил он, как бы оправдываясь за свой приход.

Он машинально вытащил папиросу, но тут же засунул ее обратно в карман. Надя молча ждала, что скажет Ларинен, а он все больше терялся под ее вопросительным, немигающим взглядом.

— У вас тут не очень-то просторно, — сказал Вейкко, чтобы прервать тягостное молчание.

— Для нас хватает.

Он чувствовал, что должен или говорить, или сейчас же уйти.

— Сегодня днем вы правильно говорили… Действительно, мы строим как-то неорганизованно… — Ларинен и сам понимал, что говорит совсем не то, что нужно.

— Все строительные процессы нужно тесно связать друг с другом, чтобы они составляли единый, непрерываемый комплекс, — поддержала разговор Надя.

— Верно. Вот это верно! — Ларинен оживился. — Именно так надо строить. Кстати, об этом у нас был разговор с одним инженером из Петрозаводска. Роберт Карлович… Только не припомню сейчас фамилии. Он спрашивал о вас.

Ларинен не заметил, как Надя побледнела.

— Он очень беспокоился, как вы тут устроились, — продолжал Вейкко. — Даже просил меня помочь вам…

Значит, этот человек, от которого сбежала жена, пришел к ней по совету Роберта. И пришел навеселе! Надя сразу почувствовала, что от Ларинена пахло водкой.

— У вас ко мне какое-нибудь дело? — спокойно спросила Надя.

Ларинен окончательно растерялся:

— Кажется, все… Мне только хотелось сказать… Хорошо, что вы получили комнату… Я, пожалуй, пойду.

Ларинен вышел на улицу и медленно побрел по берегу реки вдоль стандартных домов. Это были дома рабочих стройуправления. И Вейкко не удивился, встретив здесь Нину Степановну.

— Ты уже отдохнул с дороги? — спросила она. — Пошли к нам. Я теперь опять одна-одинешенька. Сирота. Мама уехала к отцу в Кайтаниеми.

Пусть сплетничают. Вейкко уже готов был пойти, — никого не касается, куда он ходит, — но тут вспомнил, что к нему должен прийти Николай, и отправился домой.

ГЛАВА ОДИННАДЦАТАЯ

Было воскресенье. Роберт пришел к Ирине рано утром. Он пожаловался на головную боль, и Ирина уложила его спать. Сама она села у окна и стала смотреть на улицу. Был жаркий день. Люди с корзинками и свертками в руках спешили за город. Она не раз слышала, что на берегах маленькой речки Лососинки есть живописные места. Многие петрозаводчане проводили там выходной день. А они с Робертом еще ни разу никуда не выезжали. В такой день Ирине хотелось погулять по набережной, подышать прохладой озера, побродить по лесу, а не сидеть в этой каморке, которая уже начинала угнетать ее, но о прогулках оставалось только мечтать. Роберт никуда ее не брал, видимо, все еще стеснялся появляться с ней на людях.

Все получилось иначе, чем Ирина представляла. Шли недели, а ее положение продолжало оставаться таким же неопределенным. Новым было разве только то, что она работала машинисткой в одном учреждении.

Роберт часто и много пил. Но Ирина ни в чем не упрекала его. Она знала, что дома у него неприятности из-за нее. И это было так обидно, что хотелось плакать.

Роберт проснулся и закурил.

— Так дальше продолжаться не может! — заговорил он. — Почему мы живем врозь? Я скажу отцу! С меня довольно! Я взрослый человек, имею право жить, как хочу и с кем хочу…

— Так ты еще ничего не говорил? — удивилась Ирина.

— Как не говорил, что ты? Но он и слушать не хочет. Заладил, что я должен помириться с ней, с той… Он не понимает, что это мое личное дело. Согласен, родителей надо уважать. Отец меня вырастил, кормил, одевал, обучал. Но ведь это была его обязанность. Как же иначе? Ведь годы идут. Надо наконец определиться. Пора! Сама видишь, я стал больше выпивать. А это до хорошего не доведет. Так продолжаться не может.

Ирина не раз слышала от Роберта это, но впервые его слова звучали так искренне. Она понимала, что ему тоже нелегко, и решила не торопить его. Он должен во всем разобраться.

— Пойдем погуляем, — предложила она. — Сегодня такая хорошая погода.

— Не хочется. Лучше не попадаться на глаза всяким сплетникам. Я, пожалуй, еще посплю немного.

Удивительно, как легко засыпают некоторые люди. Ирина позавидовала Роберту. А она провела в этой комнате не одну бессонную ночь. Она бережно укрыла его своим пальто.

Пиджак Роберта висел на спинке стула. Он был несколько помят. Почему бы ей не отгладить его? Она включила утюг, расстелила пиджак на столе и вынула содержимое карманов. Среди бумаг она заметила письмо с московским штемпелем. Оно было от Вали. Ирина хорошо знала ее почерк. Ей захотелось прочесть письмо. Что в этом плохого? Валя — их общая знакомая.

Письмо было коротким:

«Роберт, ты негодяй!

Жаль, что не знала этого раньше. Узнала лишь сегодня из Надиного письма.

Как бы тяжело Наде ни было сейчас, она правильно сделала, что ушла от такого подлеца. Она гордая и не требует ничего для ребенка. А ты, конечно, «забыл» ее адрес. Не жди, чтобы я еще раз напоминала тебе о твоих самых элементарных обязанностях по отношению к ребенку. Если мне придется еще раз напомнить об этом, тебе будет плохо. Запомни это!

Сообщаю Надин адрес, чтобы не «забывал»…»

Ирина тяжело опустилась на стул. Она поняла, что это та самая Надя, которая живет сейчас в ее родном городе и работает в стройуправлении! Да, да!.. Ирина вспомнила девушку с длинными косами… «У моего ребенка нет отца», — сказала она тогда в райздравотделе.

«Вот она какая, Надя!» — Ирина горько усмехнулась. В первый день ее приезда в Петрозаводск она дала Роберту обещание никогда не расспрашивать его о жене, но тогда она представляла ее как «бывшую», уехавшую навсегда, ненавистную ей незнакомку. А теперь Ирина мысленно видела перед собой молодую женщину с маленьким ребенком на руках в чужом для нее городе. И как это Роберт мог до сих пор ни словом не обмолвиться о ребенке?

Ирина машинально сложила письмо и засунула бумаги обратно в карман. Сейчас она разбудит Роберта и спросит о Наде, о ребенке, и главное — почему он все это скрывал от нее. Она кусала губы, в висках стучало.

Разбудить Роберта она не успела. На лестнице послышались незнакомые тяжелые шаги. В дверь постучали, и в комнату вошел пожилой мужчина. Ирина никогда не видела его, но мгновенно узнала.

Даже не поздоровавшись, мужчина грубо сказал:

— Я пришел за сыном.

Роберт тотчас проснулся и, испуганный, вскочил на ноги.

— Одевайся!

Покраснев, он схватил пиджак и покорно вышел.

Отец задержался на пороге и взглянул на Ирину с таким презрением, что та остолбенела.

Она осталась одна.

Ради Роберта можно было вынести все, но только не этот взгляд… Никто не имеет права смотреть на нее так!

И вдруг из глаз ее хлынули слезы.

Утюг давно перекалился, но Ирина этого не замечала. Склонив голову на стол, она горько плакала. Плечи ее содрогались от рыданий. Она не услышала, как в комнату вошла хозяйка.

— Я видела, что сюда заходили. Пришла посмотреть, что с тобой, — сказала она.

Ирина плакала навзрыд.

— Поплачь, поплачь, легче станет. — Хозяйка выключила утюг и обняла ее за плечи. — Пойдем ко мне, выпьем чаю…

Прошло несколько дней. Ирина ждала Роберта. Ждала, чтобы объясниться, поговорить обо всем. Мысленно она представляла себе, как она спокойно — именно спокойно! — предложит ему сесть, а потом тихо, будто мимоходом, спросит, где же все-таки его прежняя жена. Нет, сперва она спросит, какое впечатление она произвела на отца Роберта, что он сказал о ней.

Все вопросы, казалось, были готовы, но уже от одной мысли о предстоящем разговоре ей становилось не по себе.

Однажды, только что вернувшись с работы, она выглянула в окно и увидела его. Как он ссутулился, как неуверенно шагал… Он вошел в комнату и растерянно отвел глаза.

— Что случилось? — машинально спросила Ирина.

— Лучше не спрашивай! — Роберт устало махнул рукой.

— А все-таки?

— На работе стали придираться, дома тоже. Нигде нет покоя.

Побарабанив пальцем по столу, он с усилием заговорил:

— Ирина, нам нужно серьезно поговорить.

— Хорошо.

Он посмотрел ей прямо в глаза:

— Ирина, я никогда ни у кого не просил прощения. А теперь вот пришел… Ты можешь простить меня?

— Продолжай, — тихо сказала она.

— Я не могу так больше! Каждый считает себя вправе спрашивать, что я делаю, где и с кем я бываю, любой встречный может остановить меня на улице и спросить, с кем я живу, к кому хожу. — Он помолчал. — Я люблю тебя, Ирина. Я думал, что все будет хорошо. Тогда в твоем городе, когда мы выходили из парка, я говорил искренне. Ты помнишь?.. Я ни о чем другом не мечтал. Но между нами слишком большие преграды…

Ирина удивилась, как спокойно она выслушала его. Пролитые в воскресенье слезы как бы опустошили ее. В душе она уже была готова ко всему. Да и Роберт выглядел сегодня таким жалким, что Ирина чувствовала: она должна быть сильнее его.

— С мнением людей приходится считаться, нравится оно нам или нет, — продолжал Роберт, — а я не предполагал, что люди так плохо отнесутся к нам. Я еще не скоро смог бы ввести тебя в наш дом. Отец категорически против. Мы останемся хорошими друзьями…

— Уходи, Роберт, сейчас же уходи!

— Ты обиделась? Конечно, я понимаю тебя, но подумай, что я могу сделать?

— Уйдешь ли ты наконец?

Оставшись одна, Ирина начала торопливо одеваться. Скорее на улицу, к людям! Там нельзя плакать. Она чувствовала, как к горлу подступает горький комок и силы изменяют ей.

Вернулась она поздно вечером.

На полу под дверью лежало письмо из родного городка. Директор Дома культуры сообщал, что у них утверждена должность руководителя хора. Не согласна ли Ирина на эту работу?

С какой радостью она приняла бы раньше такое предложение! А теперь было поздно. После всего, что случилось, она не могла вернуться туда, где Вейкко, она потеряла его навсегда.

«Что я наделала?!» В последнее время этот вопрос возникал у нее все чаще. Она хорошо знала недостатки и слабости Вейкко, и все-таки он был для нее всегда лучшим человеком на свете. Самым близким и родным. И почему она должна была так дорого заплатить, чтобы понять это? Теперь она одна. На всю жизнь одна… Возврата к Вейкко нет. Она сама сожгла за собой все мосты.

Чтобы отбросить колебания, она сразу написала ответ директору Дома культуры, в котором вежливо отказалась от предлагаемой работы.

Через четыре дня неожиданно явился Роберт. Он был навеселе.

— Пришел проведать, как живешь, — весело сказал он, сняв пиджак и вешая его на спинку стула.

— Что тебе надо? — спросила Ирина.

— Ты еще спрашиваешь! Ну, подойди сюда. — Роберт попытался притянуть ее к себе, но она резко отстранилась. — К чему разыгрывать святую невинность?

— Как ты сказал? — Ирина подошла к нему и с размаху ударила по щеке.

Ей стало легко: словно гнетущая тяжесть свалилась с плеч.

— А теперь уходи!

Роберт вскочил и кинулся к двери. Она схватила со стула его пиджак и выбросила вслед.

ГЛАВА ДВЕНАДЦАТАЯ

Первый секретарь райкома партии Гаврила Николаевич Кемов большую часть времени проводил в колхозах, на лесопунктах или на сплавных рейдах. Особенно часто его видели в деревне Йоутсенярви на лесопункте Виртаниеми, расположенных на противоположных берегах красивого озера Йоутсенярви. Хотя дела шли там не хуже, а, пожалуй, даже лучше, чем где-либо в районе, нередко по субботам он предлагал своему шоферу Наумову:

— А что, Никита, не махнуть ли нам в Виртаниеми? В понедельник утром вернемся.

Оба они — секретарь и шофер — с удовольствием бывали на лесопункте, и у обоих на это имелись свои причины.

Кемов был родом из Северной Карелии, но проработал более четырех лет секретарем партийной организации на механизированном лесопункте Виртаниеми. Вначале лесопункт базировался в деревне Йоутсенярви, а затем в новом рабочем поселке Виртаниеми.

Наумов родился и вырос недалеко от Йоутсенярви. Он начал свою работу шофером на лесопункте и потом долгое время был начальником гаража. А когда гараж перерос в большую авторемонтную мастерскую, для руководства потребовался человек со специальной технической подготовкой. Тогда Наумов решил снова сесть за руль. С этой мыслью он поехал к своему другу Кемову, который был уже первым секретарем райкома.

Прежнему шоферу райкома пришелся не по душе установленный Кемовым порядок — всегда быть готовым к поездке. Он подал заявление об уходе. Его заменил Наумов. Никиту вполне устраивала такая работа. Он и сам был беспокойным. Если Кемов несколько дней задерживался в городе, Наумов приходил к нему в кабинет, садился и тяжело вздыхал. Секретарь спрашивал:

— Ну что злишься?

— Зашел спросить: тут когда-нибудь работают или только бумаги пишут?

Никто в райкоме не разговаривал так с первым секретарем. Некоторые остряки называли его первым советником секретаря. А Кемов только посмеивался.

Была суббота. Кемов просматривал бумаги. Перед ним лежали отчеты уполномоченных по весеннему севу. В общих чертах он уже ознакомился с ними и делал для себя нужные выписки. Отчет Ларинена он перечитал дважды и отложил в сторону. Затем стал просматривать докладную записку нового прораба стройуправления Карповой. Обстоятельная докладная и дополнительные пояснения Няттинена заставили Кемова по-новому посмотреть на дела управления. Выходило, что виновником всех неполадок на стройке оказывался Ларинен. По его вине разбазаривались государственные средства, из-за него тормозилась вся работа. Ларинен только что вернулся из Кайтаниеми. Колхоз последним завершил посевную. Председатель колхоза писал, что сев был бы закончен раньше, если бы уполномоченный товарищ Ларинен не тормозил работ на самом большом участке — Хиллопелто. О том, что с севом запаздывают, писал и сам Ларинен в своем отчете, ссылаясь на агротехнические причины. Заведующий клубом в Кайтаниеми сообщил в райком партии, что Вейкко пьянствовал. Кемов поверил. Он и раньше знал, что Ларинен иногда выпивает. Заведующий клубом намекал и на то, что Ларинен проводил в деревне время с машинисткой стройуправления Ниной Лампиевой, которая в числе других поехала помогать колхозу на время сева.

«Хорошо же они там помогали, нечего сказать!» — с горечью усмехнулся Кемов.

В городе знали, что от Ларинена ушла жена. И это неспроста…

Секретарь склонил голову и пригладил виски ладонями. После контузии, полученной в финскую войну, у него долгое время были острые головные боли. Потом все это прошло, но привычка гладить виски сохранилась. Сейчас он с досадой думал о фактах, которые упрямо поворачивались против Ларинена. Кемов знал его давно, уважал за исключительное трудолюбие, за то, что тот никогда не выпячивал себя. Считая Вейкко честным и прямым, он внимательно прислушивался к его словам на собраниях партийного актива. Часто он дружески подтрунивал над его излишней доверчивостью к людям. Однажды Ларинена избрали делегатом на республиканскую конференцию сторонников мира. Готовясь к отъезду, он решил сшить себе новый костюм. Случайно он узнал, что среди завербованных на стройку был портной, который когда-то работал в большом городе. Вейкко знал, что он вернулся из заключения, но привык верить в людей. И Ларинен начал хлопотать для него комнату и работу в швейной мастерской. А первым делом он вручил ему свой отрез, дал Иринину швейную машину и даже задаток за работу. Когда Ларинен пришел на примерку, оказалось, что «портной» сбежал, забрав с собой и отрез и машину.

Узнав об этом, Кемов позвонил Ларинену и как бы невзначай спросил:

— Хочу вот сшить себе новый костюм. Не знаешь ли хорошего портного?

После этого случая над Вейкко долго посмеивались. «Ну как, скоро костюм будет готов?» — весело острили друзья при встрече. В ответ он лишь улыбался.

Но теперь Кемову было не до шуток.

Гаврила Николаевич чувствовал усталость. Неделя была напряженной. Субботний день подходил к концу, люди уже разошлись. Кемова ждала машина, но он не мог оставить этот вопрос нерешенным. Как бы то ни было, дело требовало основательного расследования. Нельзя было делать поспешные, необдуманные выводы.

Он вызвал инструктора Лесоева, который обычно занимался в райкоме подобными делами. Это был усердный работник. Рабочий день кончился, а он все сидел в своем кабинете, разбирая бумаги. Он был перегружен работой, но дело Ларинена было настолько серьезным, что все же пришлось поручить именно ему.

С Лесоевым они были друзьями еще задолго до того, как Кемов стал секретарем. Когда-то они вместе учились на курсах партийных работников. После курсов Лесоев стал работать в райкоме, а он — секретарем партийной организации лесопункта Виртаниеми. И вот случилось, что Лесоеву пришлось разбирать дело Кемова. Пянтеев, нынешний заведующий складом стройуправления, работал тогда на лесопункте. Занимаясь сомнительными махинациями, он решил во что бы то ни стало убрать с пути мешавшего ему Кемова. Сочинив грязное клеветническое письмо, он послал его в райком. Умело связав самые безобидные факты из жизни Кемова и во много раз все преувеличив, Пянтеев сделал, на первый взгляд, убедительные и тяжкие выводы. И если бы тогда дело разбиралось поверхностно и поспешно, то оно могло бы кончиться для Кемова очень печально. Лесоев строго и объективно разобрался во всем, и клеветник был разоблачен.

Лесоев вошел в кабинет, как всегда официальный и деловитый. У него был очень усталый вид. Взглянув на его продолговатое, изрезанное морщинами лицо, Кемов заметил, что инструктор в последнее время сильно похудел и глаза его глубоко ввалились. И он первым делом спросил:

— Ты заказал себе путевку в дом отдыха?

— Нет.

— Почему?

— У нас есть люди, которые нуждаются в путевке больше, чем я.

Кемов любил Лесоева за скромность. Таким он знал его всегда, еще со времени учебы на курсах. В работе и в личной жизни Лесоев считался кристально чистым человеком. Правда, он был нелюдим, избегал веселой, шумной компании. Редко приходилось видеть его улыбающимся.

— Я не врач, — улыбался Кемов, — но и то вижу, что тебе обязательно нужно поехать в санаторий. Давай считать вопрос решенным. Только до отъезда тебе придется подготовить на бюро одно персональное дело. Речь идет о Ларинене. Вот материалы…

Кемов выложил на стол документы. Лесоев взял бумаги и долго складывал их, пока не получилась ровная, аккуратная пачка. Затем он положил бумаги в папку, старательно завязал шнурочки и сделал надпись: «Дело Ларинена».

Кемов почувствовал облегчение, когда Лесоев ушел.

«Хоть бы раз улыбнулся! Жениться ему не мешало бы, да кто пойдет за такого нелюдима?»

В приемной Кемова ожидал Наумов.

— Ну как, судьба человечества в районном масштабе уже решена на эту неделю? — спросил он, взглянув на часы. — Ожидаю тебя уже около часа.

— Сейчас поедем. Зайду только домой переодеться. А пообедаем там, на месте.

— Можно мне взять с собой Мусю? — спросил Наумов, заводя машину.

— Конечно. Моя Вера тоже едет.

Женщины уселись на заднее сиденье. Между ними устроился Вася, семилетний сын Кемова, а сам он сел рядом с Наумовым, придерживая коленями мелкокалиберную винтовку.

Машина выехала за город, и вскоре красивая песчаная коса между двумя сверкающими на солнце озерками осталась позади.

На одном из поворотов Кемов тронул Наумова за локоть:

— Тетерев!

Они остановились. Кемов осторожно вышел из машины, долго целился и выстрелил. С верхушки дальней березы, широко распластав крылья, упала птица.

— Готово. Вот как надо стрелять! — похвастался Кемов. — Вася, сбегай-ка!

Мальчик со всех ног бросился в лес. Кемов неторопливо шел следом. Издали донесся голос Васи:

— Папа, его нигде нет.

— Как нет?

— Улетел.

В машине звонко засмеялись. Кемов долго бродил вокруг березы, разыскивая «подстреленную» птицу, но не нашел ни перышка. Вася чуть не плакал от досады. В конце концов отец и сын вернулись ни с чем. Сын озабоченный, отец — сконфуженный.

— До чего непослушная птица! — подтрунивала Вера.

Наумов разъяснил:

— Во-первых, это была сорока, а не тетерев. Во-вторых, ты в нее не попал. Просто она решила убраться восвояси, а то, чего доброго, ты мог и попасть по ошибке, дай тебе волю палить из ружья.

Кемов рассмеялся.

В Йоутсенярви их встретил Дмитрий Яковлевич, прежний начальник лесопункта. Сейчас он был на пенсии. Прошло уже почти пять лет с тех пор, как Кемов и Дмитрий Яковлевич внедряли здесь поточный метод, вместе зажигали первые огни — сначала в Виртаниеми, потом в Хирвилахти, а затем и в старой деревне Йоутсенярви. Кемову все казалось, что Дмитрий Яковлевич нисколько не изменился за эти годы. Да ему и трудно было бы заметить какую-либо перемену, потому что ездил сюда чуть ли не каждое воскресенье. Внешне старик был таким же крепким и коренастым, как и прежде, но шаг его стал короче, и по крутым лестницам он поднимался теперь медленнее и тяжелее.

— Самовар уже давно остыл, — сказал Дмитрий Яковлевич, провожая гостей в горницу, где он жил летом. Его старший брат Петри с семьей занимал избу.

— Я же говорил, что надо выезжать раньше, — шутливо произнес Наумов. — Слышишь, Гаврила Николаевич? Самовар-то остыл. Что же теперь делать?

— И магазин, как на грех, закрыт. — Кемов, в свою очередь, поддел Наумова.

— Ничего, мы и без магазина обойдемся… — Дмитрий Яковлевич стал усаживать гостей.

Только теперь Кемов заметил, что в комбате был еще один гость — Иивана Кауронен из Кайтаниеми. Кемов хорошо знал его, как знал всех старожилов района. Да и как же не знать Кауронена — старого землепашца, лесоруба, плотника, искусного столяра — словом, мастера на все руки. Он знал также и его пятерых сыновей, старший из которых, Николай, работал на лесопункте Виртаниеми.

— Вот тут кто! — искренне обрадовался Кемов, тряся руку старика. — К сыну, значит?

— У меня тут не только сын, — сказал старик. — Внучек, невестка…

— Правильно, правильно, навещать их надо.

Вера подхватила остывший самовар и потащила его к печке. Муся насыпала углей.

— А как банька? — спросил Кемов.

— А как же без бани-то? — удивился Дмитрий Яковлевич. — Суббота ведь…

— Ну пошли. Попаримся, а потом за стол.

Мужчины скинули верхнюю одежду и, звонко прошлепав по лестницам, побежали к бане. Иивана и Мийтрей, так по-карельски звали Дмитрия Яковлевича, шли позади, неся под мышкой свежие веники.

Маленькая баня стояла на самом берегу озера, и было слышно, как вода тихонько плескалась где-то совсем рядом. Солнечные зайчики, отраженные волнами, беспокойно метались по закоптелым стенам, но сразу исчезли, как только Мийтрей поддал пару. Раскаленные камни бодро зашипели. От горячего, клубящегося пара дверь бани распахнулась настежь. Наумов закрыл ее на крючок и полез на полок париться. Туда же забрались Кемов и старик Кауронен. Но стоило Мийтрею еще подкинуть пару, как на полке остался один Иивана. Мийтрей укоризненно покачал головой и полез наверх. Оттуда сказал Наумову:

— Слушай-ка, Микита, этак на старости лет и простудиться можно. Подбрось-ка еще немного парку.

— Эка! Нашел чем хвастаться — старостью! — буркнул Иивана Кауронен.

— Ну, ну, хватит… Не надо больше! — взмолился Мийтрей, низко склонив голову, но с полка не слез.

Когда Никита плеснул на камни, старик Кауронен с наслаждением потирал горячим веником волосатую грудь.

В бане было жарко. Кемов, не выдержав, выскочил в предбанник. Погревшись, Мийтрей начал потихоньку парить ноги, а потом разошелся, и веники стариков стали гулять по спинам, да так часто, что с полка слышалось только громкое похлестывание. Когда они устали и жар спал, к ним присоединился Кемов со своим «первым советником».

В бане Кемов и Мийтрей обычно обменивались новостями. У хозяина они были немудреными, но их выслушивали в первую очередь. В этот раз он рассказал, что недавно ему попалась на дорожку такая большая щука, что еле удалось затащить ее в лодку. Был он и на охоте, да какая сейчас охота! В Виртаниеми, говорят, прибыли новые тракторы. Какой-то трактор, слыхать, опять наскочил на камень, и его пришлось на буксире тащить в ремонтную мастерскую.

— Вот так нонче и работают! — вздохнул Мийтрей. — В наше время по-другому было, помнишь ли, Гаврила Николаич?

Ему всегда казалось, что, когда они с Кемовым руководили лесопунктом, все было лучше. Правда, Наумов однажды напомнил Мийтрею, что тогда половина тракторов обычно стояла на ремонте. Старик сильно рассердился. Наученный горьким опытом, шофер больше не вмешивался в эти разговоры.

— А ведь какие сплавщики были в наше время, Гаврила Николаич! — Мийтрей подмигнул Кемову. — На одном бревнышке спускались по порогам! А теперь, глядишь, им на палубе катера дурно, если ветерок подует. Э-эх!..

Молчавший до сих пор Иивана Кауронен вдруг серьезно проговорил:

— Да, другие были прежде времена и люди! Помнишь, Мийтрей, как, бывало, парились? Стены от жары накаляются докрасна, а старики по десять веников исхлещут. Вот это парились так парились, не то что мы с тобой!

Кемов с Наумовым громко расхохотались. Мийтрей недоуменно посмотрел на Иивану. Тот спокойно продолжал:

— А скотина какая была! К примеру, бык у хозяйки Похьолы:

Рос в Карелии бычище,

В Суоми бык, жирея, пасся;

Не большим он был, не малым,

Рос теленком настоящим!

В Хяме хвост его болтался,

Голова — у речки Кеми.

Ласточка могла лишь за день

Пролететь между рогами,

Белка пробежать за месяц

От конца хвоста до шеи[2].

— Вот как в старину сочиняли! — укоризненно заключил Иивана Кауронен. — А ты тут про бревнышко да про палубу…

Дмитрию Яковлевичу было неловко. Он стал оправдываться:

— Машины и все такое — это хорошее дело, но портят они людей, вот что плохо!

Старик Иивана переменил тему, спросив у Кемова, что нового слышно на белом свете.

Обо всем, что бы Кемов ни говорил — касалось ли это района республики, всей страны или событий международной жизни, — у Кауронена всегда было свое твердое мнение. Так и на этот раз.

— Уж поверь мне, боятся они нас, эти американские господа. Они и раньше к нам самолеты посылали, а что из этого вышло? Наши-то их сбили, кого на землю, а кого в море. Так и надо! Не ходите, куда не звали. Ох, и здорово же мы их пугнули!..

Хорошо попариться в жаркой бане! Посидишь, погреешься на полке, а оттуда прямо в прохладное озеро. Покупаешься немного, и потом снова париться. И неизвестно, сколько времени они наслаждались бы, если бы не нужно было освободить баню для женщин. А разговор можно продолжить и за самоваром.

Когда выходили из бани, Кемов задержал Иивану Кауронена.

— Я хотел спросить у вас относительно Ларинена, — начал он неопределенно. — Вы ведь хорошо знаете его, воспитали…

Старик подозрительно взглянул на секретаря:

— Ну и что из того, что воспитал? Он не маленький, сам должен знать свою дорогу. Теперь это вам виднее, чем мне.

На этом разговор о Ларинене оборвался. Каждый понял его по-своему. Старик решил, что его не касается новое назначение Вейкко, которое, наверно, Кемов имел в виду. А тот подумал, что старик не зря недоволен Лариненом.

За самоваром беседа затянулась, и спать легли поздно. В комнате монотонно пищали комары. Кемов не сразу уснул. Его беспокоил Вейкко. Что с ним случилось? Кемов вдруг с силой ударил себя по щеке. Он считал, что сполна расправился с невыносимо надоевшим ему комаром. Но в тот же миг комар снова завел свою назойливую песенку. «Фронтовик, всегда горел на работе, казался честным, а вот незаметно для всех опустился. Надо встряхнуть его основательно и спасти».

Кемов усмехнулся, представив себе Вейкко. Он вспомнил их разговор в райкоме года полтора тому назад. Ларинен вошел к нему в кабинет, застенчивый и немного неуклюжий, каким обычно становился в райкоме, и присел на самый краешек кресла, не зная, куда деть руки. Прежде чем приступить к делу, Кемов по-дружески пошутил:

— Ну, как дело с огородом? Расширяешь?

Как Ларинен тогда покраснел! Огород почему-то стал для него больным местом. Многие в городе имели участки, и это было в порядке вещей, а Вейкко и любил копаться в земле больше других и в то же время стеснялся этого, что, видимо, и давало пищу для разговоров городским зубоскалам.

— Да ведь… — Вейкко окончательно растерялся. — Что тут плохого? Если не надо, так я его… огород то есть… Зачем?.. Расширять…

Так он и не смог выговорить ни одной связной фразы о своем огороде.

Потом приступили к делу. Райсовет выделил строителям участок для жилых стандартных домов на низком месте, почти на болоте. Начальник управления сразу согласился, но секретарь парторганизации Ларинен был против. Именно поэтому он и пришел в райком. Как только заговорили о деле, он моментально преобразился. Прочно усевшись в кресло, он положил руку на стол секретаря, словно держал в ней веский документ, и убежденно заговорил:

— Это строителей-то хотят загнать в болото? Да где это видано? Я выяснил, кому хотят выделить участок на берегу реки. Для жилого дома работникам райсовета. Весь берег для одного жилого дома! А кто его будет строить? Те же строители!..

Зная, по какому делу Ларинен должен прийти к нему, Кемов был заранее согласен с ним, но все же хотел выслушать доводы секретаря парторганизации строителей.

— Райсовет — это как-никак руководящий состав района, — возразил Кемов. — Они имеют право на лучший участок в городе.

— С такими принципами они недолго продержатся в руководящем составе, уверяю вас.

Кемов расхохотался:

— Убил! Ей-богу, убил! Ладно, забирайте берег, устраивайтесь. Место там действительно красивое и земля хорошая.

В результате этого разговора строители получили для своих домиков участки на берегу реки, в одном из самых живописных уголков города. Но сам Ларинен туда не переехал, хотя ему тоже выделили новый домик. Он так и остался жить в своей уже довольно ветхой избушке на каменистом месте, на краю болота, хотя мать и даже Ирина облюбовали у реки неплохое место для нового дома.

«Неужели он так переменился?» — недоумевал Кемов. Сам он сомневался в этом и был доволен, что делом Ларинена займется Лесоев — человек суровый, но беспристрастный, объективный, который не упустит ни одной мелочи.

Комар замолк и укусил Кемова за ухом. На этот раз удалось пришлепнуть его. Вскоре Кемов уснул.

Утром решили поехать в Виртаниеми. Гаврила Николаевич со стариками отправился через озеро на парусной лодке. Дмитрий Яковлевич уверял, что по пути им может попасться на дорожку щука, а то и лосось. Ни щуки, ни лосося они не поймали, но было приятно прокатиться через озеро на паруснике при хорошем попутном ветре. Они прибыли в Виртаниеми раньше, чем Наумов на машине через Хирвилахти.

На берегу их поджидал Николай Кауронен. Увидев сына, Иивана кивнул в его сторону и сказал Кемову:

— Плотник. Вот его бы в Кайтаниеми!

— А там, кстати, скоро будут нужны плотники, — охотно согласился Кемов.

Старик с удивлением посмотрел на него. Тот пояснил:

— Не в самой деревне, а подальше. Новый поселок будут строить.

— Ну и хорошо! — обрадовался Кауронен. — Я его заберу к себе. Так договорились?

— Это можно уладить, хотя я и не распределяю рабочей силы.

Когда лодка причалила к песчаному берегу, Николай, поднимая сильной рукой лодку за нос, заворчал на отца:

— Тоже мне гость! Почему дома не ночуешь? Петя скучает по дедушке, Марина спрашивает, где ты пропадаешь, а я даже не знаю, что ответить…

— Только твоей матери я дам отчет, где ночую, — засмеялся старый Кауронен. Потом добавил: — Вот у Мийтрея засиделся за чаем.

За пять лет рабочий поселок Виртаниеми сильно вырос. Самые первые постройки вытянулись в одну длинную улицу вдоль берега Йоутсенярви, а теперь дома стояли уже четырьмя рядами. По широкому дощатому тротуару с важным видом вышагивали козы.

В такое воскресенье мало кто сидел дома. Погожий летний день выманил всех на берег озера: кого порыбачить, кого просто отдохнуть в лесной прохладе. Начальника лесопункта тоже не оказалось дома.

Напившись у Кауроненов чаю, Кемов решил съездить в лес на делянки, хотя там сегодня и не работали. Николай поехал вместе с ним, тоже захватив с собой ружье.

Они долго бродили, но ничего не подстрелили. Кемова интересовало другое. Сегодня он окончательно убедился, что запас леса на этом участке начал иссякать, а молодняк еще не годился для заготовок. Об этом уже давно шла речь, но леспромхоз почему-то оттягивал открытие нового лесопункта близ Кайтаниеми.

Так и прошло воскресенье. Следующее утро, в понедельник, Кемов провел тоже на делянках. Приехав в город, он сразу же отправился в райком и первым встретил там Лесоева.

Пробыв более суток на свежем воздухе — на озере и в лесу, насыщенном здоровым, смолистым запахом, — Кемов отчетливее заметил усталость и бледность Лесоева.

— Я уже приступил к делу Ларинена, — сухо доложил Лесоев.

— Ну и как?

— Не имею привычки делать преждевременные выводы, но мне кажется, что дело очень серьезное.

— Да, да, ты разберись хорошенько. В таких вопросах нам нельзя ошибаться. А как с путевкой в дом отдыха? — снова напомнил он ему. — Уже заказал?

— Нет еще.

— Считай тогда и это партийным поручением, — дружески улыбнулся секретарь.

ГЛАВА ТРИНАДЦАТАЯ

— Был, а как же! Ко мне все начальство заходит, какое в деревне бывает, — говорил Теппана Лесоеву, сидя рядом с ним в своей избушке. На голове у него была неизменная нахлобученная ушанка. Он глядел в блокнотик Лесоева и удивлялся, почему тот не записывает всего, что он говорит.

— А заходил он сюда, когда вас не было дома?

— Как не заходил! Заходил. Вот тут сидел и меня дожидался. Я ведь не могу вечно дома сидеть да ждать, не зайдет ли кто. У меня дела, уж он-то должен это знать. Я член правления, мне нужно всюду успеть.

— А вы не знаете, пил ли Ларинен здесь водку, когда вас не было дома?

— Пил… Все выпил, что Нина мне из городу привезла. Мне хошь бы чуток оставил, так нет, все выпил. А много ли мне надо? Мне ведь нельзя пить. Что народ скажет, если член правления будет водку тянуть? Все выпил, все. Вот тут на кровати сидел да пил.

Лесоев старательно записывал своим четким, разборчивым почерком мелкие, неоспоримые факты, которые вполне совпадали с тем, что он уже слышал от заведующего клубом. Так и есть: Ларинен вышел от Нины Степановны пьяным.

Поблагодарив Теппану, Лесоев пошел к председателю колхоза.

Дело Ларинена он изучал так же обстоятельно, как и все подобные дела, не упуская даже самых незначительных мелочей. По долголетнему опыту он знал, что из мелочей складывается цепь большого целого, определяющего лицо и внутреннюю сущность человека. Из года в год ему приходилось разбирать многие случаи нарушения партийной дисциплины и этики в районе. Постепенно у него начало расти чувство недоверия к людям, поступками которых ему поручили заняться.

Люди живут по-разному, идут своими путями, работают, ошибаются, у каждого свой характер, свои наклонности. И вот появляется он с блокнотом в руках и записывает, кто и когда споткнулся. Эта работа очень нужна, чтобы вовремя поддержать споткнувшегося, помочь ему снова встать на ноги и выйти на правильный путь.

В душе Лесоев гордился тем, что Кемов доверял ему разбор таких дел, когда речь шла о чести коммуниста и о чистоте рядов партии, но он никогда не кичился своим положением, а скромно и честно и очень пунктуально выполнял свои обязанности. Правда, о Кемове у Лесоева было свое, особое мнение. Он не мог одобрить той легкости, с какой первый секретарь райкома сразу же после заседаний бюро мог переключиться на простые будничные дела — ехать на рыбалку или идти в гости. Лесоев считал, что Кемову, как секретарю райкома, вовсе не пристало шутить в рабочее время и позволять это другим. Особенно не нравились ему дружеские отношения секретаря с Наумовым, которого он считал легкомысленным человеком за его бесконечные шутки, часто весьма двусмысленные. И, несмотря на все это, Лесоев уважал Кемова, потому что его уважали все в районе.

Лесоев отлично понимал, что человек, выполняющий такую работу, как он, сам должен быть примером моральной чистоты и дисциплинированности. Он никогда не шутил, и поэтому его невозможно было понять неправильно, нельзя было упрекнуть в легкомыслии.

У него, безусловно, тоже был свой маленький мирок с волнениями и переживаниями, симпатиями и антипатиями. Но, крайне сдержанный, Лесоев никогда никому не открывал своей души. Он занимал маленькую комнатушку в жилом доме работников райкома, и, кроме пожилой уборщицы, которая раз в неделю мыла у него полы, никто не переступал его порога. Никто не знал также, из каких книг состоит его библиотека, что его интересует и чем он занимается в свободное время. Да и свободного времени у него оставалось мало. Он мог легко пропустить новый фильм или спектакль, но никогда не пропускал собрания или заседания, если долг подсказывал ему присутствовать там. Обычно он допоздна сидел над бумагами в кабинете, совершенно не считаясь со своим временем. Знали, что у него где-то есть мать и брат. Матери он аккуратно посылал деньги и поздравления по праздникам, но сам к ним не ездил, и они его не навещали.

Лесоев пробыл в колхозе два дня. За это время он успел выяснить все, что считал необходимым. Он узнал даже то, что Иивана Кауронен, когда-то помогавший семье погибшего друга и воспитавший Ларинена, отнесся к нему на этот раз очень холодно. Правда, старик не захотел давать Лесоеву никаких объяснений, но все было и так понятно: прожив всю свою жизнь честно и безупречно, старик не мог не осудить Вейкко за недостойное поведение.

Основной материал все же надо было собирать в городе. И Лесоев вернулся туда. Его длинная фигура стала часто появляться в стройуправлении. Папка с надписью «Дело Ларинена» разбухала с каждым днем.

Однажды утром, когда старший прораб пришел на работу, как всегда, без нескольких минут девять, Нина Степановна сказала ему, понизив голос:

— Послушай, Вейкко, что этому Лесоеву нужно? Почему он все время расспрашивает о тебе? Я просто не знаю, что и отвечать.

До Ларинена уже дошли слухи, что инструктор собирает о нем сведения. Таинственность Нины забавляла его. Он засмеялся:

— Вот и хорошо, что расспрашивает. Недаром говорится: узнай — потом стегай, чтобы знала спина, какая вина. — Потом добавил серьезно: — Ему надо помогать — честно и прямо отвечать на все вопросы.

Она недоуменно пожала плечами и сказала еще тише:

— Чего не заходишь ко мне посидеть вечерком? Ты же обещал. Сыграли бы на гитаре, чайку попили, а может, чего-нибудь и покрепче. Иногда вечера такие длинные, хоть плачь от скуки.

— Да все некогда. Зайду как-нибудь, — ответил он рассеянно.

В управлении начался обычный трудовой день. Вскоре появился Няттинен. Кивнув всем, он прошел в кабинет и плотно закрыл дверь. Немного погодя пришел Лесоев. Ни на кого не взглянув, он сухо поздоровался и большими шагами прошел в кабинет начальника. Вскоре туда вызвали и Ларинена.

— Как ваше здоровье, Вейкко Яковлевич? Как отдохнули? — заговорил Няттинен. Не дождавшись ответа, он предложил: — Будьте добры, пройдите сейчас на стройку. Попросите сюда Надежду Павловну, а сами пока посмотрите там за работами. Надежда Павловна задержится часа на два.

— А здесь мое присутствие нежелательно?

Лесоев теребил тесемки папки. Няттинен смутился:

— Да вообще-то…

Вейкко вышел. Он понимал, почему его отсылают на стройку. Его стол стоял так близко от дверей кабинета начальника, что он мог нечаянно услышать, о чем там будут говорить.

«И к чему эта таинственность?» — думал он огорченно. Зная, что Лесоев занимается вопросом, лично его касающимся, он думал, что инструктору было бы куда легче поговорить и с ним самим, поговорить честно и откровенно. Он бы ему все выложил, ведь ему абсолютно нечего скрывать.

В работе Ларинена бывали, конечно, ошибки и недостатки. Он признавал и признает это. На будущее он смотрел оптимистически. За годы работы в стройуправлении он накопил немалый опыт, который поможет ему в дальнейшем избежать многих ошибок. Большие надежды Вейкко возлагал на нового прораба, Надежду Павловну, которая показалась ему способным, честным и любящим свое дело работником.

День выдался пасмурный. С реки дул холодный северный ветер. Подняв воротник и наклонив вперед голову, люди торопливо шагали по тротуару, спеша укрыться от пронизывающего ветра. Рваные облака быстро неслись над городом. Ветер гнал по реке большие пенистые волны, и она казалась мрачной.

Придя на строительство, Вейкко спустился в котлован. Одетый в старый ватник, Ниеминен, как всегда, встретил Ларинена шуткой:

— Слушай-ка, инженер, нельзя ли передать туда наверх, чтобы всевышний поменьше капризничал? Что это он надумал посреди лета к нам зиму послать? Все равно к нонешним холодам не достроим.

— Эти дома, видать, и к зиме не достроим, — добавил один из рабочих.

Надежда Павловна подошла к Ларинену, вопросительно взглянув на него.

— Надежда Павловна, вас вызывают в управление. А я пока побуду здесь.

— А в чем дело?

— Пришел инструктор райкома Лесоев.

— Мне нечего добавить к тому, что я уже сказала. — Надя повела плечами. — К тому же у меня все изложено письменно.

— Сходите все-таки.

Перед уходом она сказала:

— А мы тут все по старинке строим. Опять придется перебросить людей на отделочные работы.

Ларинен знал это. На стройке кончились пористоцементные блоки, из которых укладывались стены подвального этажа, и никто не знал, когда прибудет новая партия. Крюк башенного крана как раз поднимал последний блок. Он качался в воздухе легко, как спичечная коробка.

— Сюда, давай сюда! — кричал Ниеминен со дна котлована, протягивая руки, словно собираясь принять младенца, а не цементную глыбу в тонну весом.

Уложив последний блок, рабочие поднялись из котлована. Вышел из кабины и машинист башенного крана.

— Что теперь делать? — послышались недовольные голоса.

— Придется перейти на отделку, — ответил Ларинен.

— Нет, первым делом перекурим, — решительно заявил бригадир, вытаскивая из кармана трубочку.

Вейкко тоже достал портсигар и присел на камень.

В бригаде Ниеминена было много молодых рабочих, недавно окончивших ремесленное училище. Ларинен хорошо знал их. Было что-то трогательное и забавное в той самоуверенности, с которой эти парни начинали самостоятельную жизнь. Вот, например, Володя. Он еще почти подросток. На его мягком подбородке едва-едва пробивается легкий пушок. А сейчас он, как взрослый, вытащил никелированный портсигар, взял папиросу и, постучав ею по крышке, закурил. Смешно вытянув губы трубочкой, он начал посасывать папиросу, как дети сосут леденцовые петушки. Он не умел затягиваться и клубами выпускал дым изо рта. Но все строители курили, а разве Володя не строитель? Он курил на свои деньги. Вместе с другими он дважды в месяц получал зарплату, потому что наравне со взрослыми выполнял нелегкую мужскую работу. И сейчас у него был такой же перекур, как у всех.

Ларинен вспомнил, как Володя вместе с товарищами пришел на стройку. На встрече с ними Вейкко говорил о большой чести, которая выпала на долю этих юношей, вставших в ряды советских строителей. Вечерами он частенько заходил к ребятам в общежитие, играл с ними в шахматы, делился фронтовыми воспоминаниями, а ребята, в свою очередь, рассказывали ему о своих заботах. Получив первую получку, Володя пришел к Вейкко с бумажкой, на которой было подсчитано, сколько денег он вышлет матери, сколько отложит на сберегательную книжку, чтобы накопить на костюм, и сколько оставит на расходы. Они вместе проверили расчеты, и оказалось, что паренек оставил слишком мало денег на питание, и тогда пришлось уменьшить долю, отложенную на костюм. С тех пор он сильно возмужал.

Недовольные частыми перебросками с одной работы на другую, строители ворчали. Володя также считал своим долгом высказаться:

— Надежда Павловна рассказывала, что в Москве на стройках каждый рабочий всегда занимается одним, и тем же делом. Так можно хорошо овладеть профессией. А мы здесь ничему не научимся. Мы вроде разнорабочих.

— Разнорабочие тоже люди! — строго заметил бригадир. — Я сам тридцать лет проходил в этом трудовом звании.

— А по-вашему, у нас здесь все правильно и хорошо делается? — не унимался Володя.

Ниеминен ответил философски:

— Так уж, видать, осуждена эта грешная мать-земля, что никогда она не будет устроена. У старика-бога проектная контора была с самого начала б ненадежных руках, вот нам и приходится поправлять его недочеты. Да и первые жители на земле, Адам и Ева, не ахти-то старались работать, поленились ведь за мотыгу да за топор взяться, с любви начали… Оттого все кувырком и пошло. Вот так-то… Что ж, ребята, не бросить ли нам к шутам эту яму и пойти на отделку? А что инженер скажет?

Ничего не сказав, «инженер» встал. За ним поднялись и остальные.

На отделке здания работало всего человек десять. Поэтому приход бригады Ниеминена был как нельзя более кстати.

Когда велась кладка стен, на строительстве не оказалось железных балок для лестничных пролетов. Пришлось временно поставить деревянные, и сейчас их нужно было заменить, прорубив в готовых стенах углубления. Теперь тяжелые железные балки приходилось поднимать наверх вручную. Пользоваться краном не было возможности, дом был уже под крышей, а устанавливать специальные подъемные блоки на окнах не имело смысла.

Направляясь за балками, Ниеминен громко сказал, чтобы и Ларинен услышал его слова:

— Не мы первые так строим. Глупцы из Хельмеля[3] тоже выстроили дом, а окон не прорубили. А чтоб не было темно, стали мешками в избу свет таскать, А много ли свету в мешках-то наносишь? Пришлось рубить окна, так они тогда взяли и все стены вырубили… как есть подчистую.

Отметив на стенах места углублений, Ларинен пошел помогать рабочим. Впереди была еще одна запоздалая работа: нужно было установить на лестничных площадках цементные плиты, вместо которых временно были уложены доски.

Так и строился этот дом, благо стены быстро росли и план выполнялся. За перевыполнение плана стройуправление даже получило переходящее Красное знамя.

Правда, в свое время Ларинен требовал, чтобы кладка стен была приостановлена, пока не будут получены все необходимые стройматериалы. Он требовал этого так настойчиво, что пришлось создать специальную комиссию. Комиссия подтвердила правильность доводов старшего прораба, но была бессильна помочь чем-либо. Строительство шло повсюду, и везде не хватало одних и тех же материалов, и никто, конечно, не имел права закрыть стройку и распустить людей. Строителям частенько приходилось делать что попало. По статье расходов план выполнялся и даже перевыполнялся. Ларинену оставалось примириться с положением дел. Средства были реализованы фактически с его же разрешения, ведь он подписывал почти все наряды. Каждый раз, когда дело доходило до подписания документов, начальник добродушно говорил Ларинену:

— Вы руководили, вам и бумаги подписывать.

И он подписывал. Работа была выполнена, и за нее нужно было платить. Сам Няттинен подписывал лишь счета, которые оформлялись непосредственно через банк.

Вейкко часто бывал в командировках — то уполномоченным райкома партии на лесозаготовках, то на строительстве новых рабочих поселков, то в колхозе. По возвращении ему не раз приходилось подписывать ведомости за проделанные в его отсутствие работы.

А сейчас он вместе с молодыми строителями таскал железные балки и устанавливал их на место.

В кабинете начальника управления было тихо. Лесоев просматривал бумаги и делал пометки в блокноте. Надежда Павловна производила нужные для него расчеты. Няттинен сидел в ожидании, не понадобятся ли инструктору еще какие-нибудь сведения.

Няттинен с нескрываемой завистью смотрел, как быстро и уверенно Надежда Павловна обращалась с логарифмической линейкой — с предметом, которым он вообще не умел пользоваться. А ему скоро пятьдесят. В зачесанных назад волосах у него уже была заметна серебристая проседь.

«Так и проходит жизнь, — с болью думал он. — Молодым — дорога… Да каким молодым! А времена-то какие настают!»

Когда-то давно, еще до финской войны, он учился в Петрозаводске в партийной школе. Тогда не хватало специалистов, и Няттинен с уверенностью брался за любое дело, которое ему поручали. Он работал в газете, на партийной работе, в совхозе, на бумажном комбинате, на строительстве, был директором МТС. Он искренне считал, что призван быть руководящим работником, и для этого достаточно умения мобилизовать и организовать массы, доверять людям и проверять их.

Начиная работу в стройуправлении, Няттинен и Ларинен были в одинаковом положении: ни тот, ни другой не имел соответствующей подготовки. Но вскоре Ларинен закончил курсы прорабов строительства. И хотя курсы были краткосрочными, Вейкко научился самостоятельно разбираться в технической литературе. С тех пор он много и упорно учился. А Няттинен не учился, читал мало. Зато в его распоряжении был производственный отдел, бухгалтерия, прорабы и бригадиры. Если грозил срыв плана, подчиненные своевременно предупреждали его и тут же находили выход из положения.

В последнее время Няттинен стал все чаще задумываться о своем будущем. Оно тревожило его. Отделами народного образования уже давно руководили люди с педагогической подготовкой, в райздравотделы назначали только врачей, а на должности начальников лесопунктов стали приезжать выпускники лесотехнической академии. На пленумах, собраниях районного партийного актива, когда речь заходила о той или иной отрасли производства, люди все больше говорили о работе с такими техническими подробностями и употребляли такие термины, что порой Няттинену было трудно уследить за ходом их мыслей. Его, считавшегося когда-то хорошим оратором, теперь стали слушать равнодушно и начали требовать соблюдения регламента. Первое время Няттинен и Ларинен были хорошими друзьями. Но по мере того как Вейкко глубже вникал в строительное дело, между ними все чаще возникали разногласия. Он стал лучше начальника разбираться в причинах отставания и начал выступать с резкой критикой. Няттинен не понимал тогда, да, видимо, не понимает еще и сейчас, чего добивался старший прораб. Он видел одно: в любом деле Ларинен искал недостатки. Его присутствие в управлении всегда грозило неожиданными неприятностями.

И теперь наконец появилась возможность избавиться от него.

Дела в управлении шли действительно неважно, это Няттинен и сам сознавал. Средства расходовались, планы выполнялись и перевыполнялись, но готовых домов сдавали мало. Нужны были веские доказательства, чтобы оправдать такое положение дел. И доказательства нашлись! Во всем виноват старший прораб, неумело руководивший работами и расходовавший государственные средства. Няттинен хорошо знал, что и ему не поздоровится. Ничего не поделаешь, придется признать, что все это так и есть и что он слишком много доверял Ларинену.

А потом… Няттинен надеялся, что Надежда Павловна вполне заменит Ларинена. Несмотря на свою молодость, она толковый специалист, хорошо знает свое дело и работает с увлечением. Когда ее назначат старшим прорабом, в благодарность за это она не станет шуметь по каждому поводу, как Ларинен. А впрочем, не сразу их раскусишь…

Инструктор с сосредоточенным видом просматривал документы и делал для себя заметки из нарядов, подписанных Лариненом. Няттинен хорошо знал Лесоева и не завидовал тому человеку, чье дело попадало ему в руки. Начальнику стало даже жаль Вейкко, и он сказал:

— Нужно все же учесть, что он много работает. К тому же у него старые заслуги со времен войны.

Няттинен ожидал, что Лесоев скажет, как обычно, дескать прежние заслуги не снимают с человека вины и не снижают его ответственности перед партией за последующие проступки. Однако сейчас он даже не счел нужным ответить. Это было и так ясно.

Надежда Павловна встала и протянула Лесоеву расчеты:

— Тут все, что вы просили. — Она поднялась и направилась к дверям.

— Не уходите, нам еще может понадобиться ваша помощь, — остановил ее инструктор.

— Когда понадоблюсь, позовите.

Она вышла из кабинета. Лесоев удивленно посмотрел ей вслед. Няттинен с недоумением пожал плечами.

Выяснив еще несколько деталей, инструктор собрался уходить. Тогда Няттинен решил дать дополнительные пояснения, которых он не хотел излагать при молодом прорабе. Было уже время обеденного перерыва, когда Лесоев вышел из кабинета. В приемной сидела только Нина Степановна. Она уже успела пообедать и теперь печатала какую-то сверхурочную работу.

Нина поневоле слышала от начала до конца весь разговор, происходивший у начальника. А ведь она всегда жалела и даже уважала Вейкко. Как она могла так сильно ошибиться в человеке! И не впервые… А хорошие, настоящие люди проходят где-то рядом, мимо нее. Взять того же Лесоева — живет никем не замеченный, один на белом свете, а какими делами заправляет!

Выйдя из кабинета начальника, Лесоев хотел молча пройти мимо Нины, но она посмотрела на него так пристально, что он невольно остановился.

— Возможно, вас еще что-нибудь интересует? — спросила Нина, смущенно опустив голову. — После работы я буду дома.

— У вас что-нибудь новое?

— Н-не знаю, — неуверенно ответила машинистка. — Может, вы все-таки зайдете вечерком?

Лесоев нетерпеливо взглянул на часы. Нина продолжала:

— Я могла бы кое-что рассказать вам. Да только не знаю, интересует ли вас это. Мне хочется посоветоваться с вами, в общем, если можете…

Он вынул из кармана маленький блокнот и, полистав его, сказал:

— В восемь у меня собрание. Если вас устраивает, я зайду в семь тридцать.

Няттинен сидел, обхватив голову руками. Над столом лениво жужжали мухи, но он не замечал их. Наконец он встал и попросил Нину Степановну вызвать к нему заведующего складом Пянтеева.

— А потом вы можете быть свободны, — добавил он.

Нина Степановна поняла это как приказание и, вызвав Пянтеева, отправилась в магазин. Уж раз она пригласила Лесоева в гости, так надо его чем-то угостить.

Пянтеев вежливо поздоровался и остановился в дверях.

Няттинен выглянул в приемную и, убедившись, что они одни, закрыл дверь и указал Пянтееву на стул. Тот присел у самых дверей, ожидая, что скажет начальник.

Няттинен строго заговорил:

— Последнее время я был очень занят и не имел возможности поинтересоваться вашей работой. Предупреждаю, чтобы на складе все было в порядке. Никаких махинаций! Запомните это, иначе вам несдобровать… — Для убедительности он легонько стукнул кулаком по столу. — В этом отношении я беспощаден. Вам ясно? Я не прощаю ни малейшего обмана! — внушительно добавил он и посмотрел прямо в глаза Пянтееву.

— Да нет, ничего особенного, кроме… Вы же сами…

Няттинен сердито прервал его:

— Хватит! Уж я-то вас знаю. Пока мне ничего не известно. Но если я хоть что-нибудь услышу, тогда береги-и-тесь! А сейчас можете идти.

ГЛАВА ЧЕТЫРНАДЦАТАЯ

Рано утром Кемов вернулся с лесопункта Виртаниеми, где побывал вместе с председателем райсовета и директором леспромхоза. Они пришли к окончательному выводу, что лесные запасы в массиве истощились и лесозаготовки необходимо прекратить. Правда, километрах в двадцати от поселка на многих гектарах раскинулся густой лес, но он был еще очень молод. Было бы преступлением пустить в этот молодняк электропильщиков и трелевочные тракторы. К тому же добрая половина молодняка все равно потонула бы во время сплава.

— Ведь лес никуда не денется, — доказывал Кемов. — Государство только выгадает, если молодняк еще подрастет.

Такого же мнения был и председатель райсовета, но директор леспромхоза Петриев смотрел на дело иначе. Ему, старому лесорубу, тоже было жаль молодняк, но он скрывал это. На старом месте, в Виртаниеми, стоял готовый поселок, люди обеспечены жильем, там не надо заботиться о дорогах и нижней бирже. Стоит только немного продлить лесовозные дороги; и на биржу опять потекут кубометры древесины…

Петриева с трудом удалось уговорить. Наконец пришли к решению, что в ближайшее время начнутся подготовительные работы на новом месте, в Кайтасалми. В десяти километрах от старой деревни Кайтаниеми, на другом берегу пролива, должен вырасти новый рабочий поселок.

По этому вопросу тоже пришлось немало поспорить с директором. Он бросался из одной крайности в другую: стал настаивать, чтобы основную рабочую силу сразу же осенью перевели на новое место и одновременно со строительством поселка начали заготовку древесины. «Иначе образуется прорыв в выполнении плана по леспромхозу», — горячо доказывал он.

Кемов и Петриев давно работали вместе и в основных вопросах всегда поддерживали друг друга, а на этот раз постороннему человеку могло бы показаться, что они враждуют между собою. Секретарь резко говорил о том, что Петриеву наплевать на нужды рабочих. Прежде чем начать лесозаготовки, рабочих необходимо обеспечить жильем, а в ответ на это директор обвинял Кемова, что того совершенно не интересует выполнение плана лесозаготовок.

Председатель же райсовета лишь улыбался и мало говорил. Он хорошо знал обоих: поспорят-поспорят и поладят. Разве можно было всерьез подумать, что Кемова не волновала судьба лесозаготовок, а Петриева — нужды рабочих? И он оказался прав. Секретарь райкома и директор леспромхоза пришли в конце концов к единому мнению: строить поселок и одновременно оборудовать лесовозные дороги, а к концу года начать лесозаготовки и расширять их по мере того, как рабочая сила будет переходить из Виртаниеми в новый поселок.

Окончательно эти вопросы решит трест. Но прежде чем поставить их перед трестом, местные организации должны все обстоятельно обдумать, так как их голос будет иметь решающее значение.

Кемову хотелось остаться в Виртаниеми еще на день, но ему предстояли другие дела. Наутро было назначено заседание бюро райкома партии. Приехав в город и забежав домой, он еле успел позавтракать и поспешил в райком.

Прошлой ночью он почти не спал. И сейчас его клонило ко сну. В висках стучало, голова казалась тяжелой, и было трудно переключиться от мыслей о Виртаниеми к делам, которые будут решаться на бюро. Он попросил принести стакан крепкого чая и выпил его большими глотками.

Вскоре начали собираться члены бюро. Вопрос о работе стройуправления был заменен разбором персонального дела Ларинена. До начала заседания Кемов не успел даже поговорить с Лесоевым, но был уверен, что в таких вопросах тот не может ошибиться.

Очень усталым выглядел и председатель райсовета. Это был лысеющий, чуть сутуловатый мужчина в простом пиджаке и синих галифе военного образца. Придвинув стул к окну, он крепко надавил на сиденье рукой, словно испытывая его прочность. Затем открыл окно и вопросительно взглянул на присутствующих: не возражает ли кто-нибудь.

В комнату вошел районный прокурор Васильев, стройный, еще молодой мужчина с пышной шевелюрой.

— Я не опоздал? — спросил он и быстро взглянул на часы. — Задержался по одному делу.

— По делу Кюнтиева? — спросил мимоходом Кемов, зная, что прокуратура разбирается, нет ли у председателя колхоза Кайтаниеми злоупотреблений, поскольку он взял на себя одновременно функции и счетовода и кладовщика.

— Угадали, — ответил Васильев. — С этим делом покончено.

— Ну и как?

— Кюнтиев действительно взял на себя всю материальную ответственность, но никаких злоупотреблений у него нет. Человек он кристально честный, только никому не доверяет.

— Нехорошо! — промолвил Кемов рассеянно, все еще думая о положении в Виртаниеми. — Надо будет его как-нибудь подправить.

Второй секретарь райкома Коллиев прошел к столу и только тогда поздоровался с присутствующими.

— Одно собрание за другим… — пожаловался он, грузно усаживаясь рядом с Кемовым. — До актива осталось два дня. Когда я сумею подготовить доклад?

Няттинен и Ларинен вошли в кабинет одновременно, хотя пришли сюда из разных мест: Вейкко — со строительства, а начальник — из конторы.

Когда все были в сборе, Кемов предупредил:

— Товарищи, вопросов много, прошу выступать покороче.

Все одобрительно закивали. У каждого были свои дела. Возражал только Лесоев. Получив слово по первому вопросу, он подошел к столу и начал:

— Это, конечно, правильно, не нужно напрасно затягивать заседания бюро. Но вопрос, о котором мне поручено доложить, настолько серьезный, что мы не имеем права решать его наспех. Прошу не ограничивать меня регламентом. Я постараюсь не затягивать.

Встав рядом с Кемовым, он аккуратно разложил бумаги. Их было так много, что первому секретарю пришлось подвинуться.

— Я вынужден начать с серьезных упреков в наш адрес, в адрес райкома партии, — заговорил Лесоев, привычным жестом откинув со лба длинные волосы. — Мы следим за жизнью и работой людей в самых отдаленных колхозах и на лесопунктах, но не всегда видим, что происходит у нас под боком… В решениях мы не раз констатировали, что за истекший год стройуправление не сдало в эксплуатацию ни одного дома при полном выполнении финансового плана по статье расходов. Но мы не потрудились разобраться, почему создалось такое положение…

Ларинен одобрительно взглянул на Лесоева. Вот это правильный подход к делу! Но скоро Вейкко услыхал такое, что вздрогнул от неожиданности, ничего не понимая. Лесоев говорил, что виновником неблагополучного положения на стройке является только один старший прораб, он же секретарь парторганизации, Ларинен. Именно по его вине на строительстве допускается незаконное расходование средств, если не прямое хищение. Например, за приготовление известкового раствора переплачено почти вдвое больше, чем это предусмотрено государственными расценками.

— Постойте, постойте, что вы говорите?! — Ларинен никак не мог прийти в себя. — Расценки составлены для оплаты механизированных работ, а мы вынуждены готовить раствор вручную. Как же можно так говорить? Бетономешалка получена совсем недавно, но и по сей день не используется.

— Товарищ Кемов, мне трудно говорить, когда перебивают, — заметил Лесоев.

Кемов нетерпеливо постучал карандашом по столу и обратился к Лесоеву:

— Продолжайте, пожалуйста.

— За поднятие наверх цементных плит и железных балок переплачено втрое… — и Лесоев назвал несколько цифр.

— Мы получаем их слишком поздно, — снова вклинился Ларинен. — И все это вручную… Таскать, поднимать…

Лесоев умоляюще взглянул на Кемова. Тот предупредил:

— Вейкко Яковлевич, вам будет дано слово.

Вейкко беспомощно оглянулся кругом. Одни растерянно переглядывались; другие равнодушно или даже осуждающе смотрели на Ларинена. Лесоев же монотонно приводил все новые цифры — новые тяжкие обвинения против старшего прораба.

— А почему наряды не подписаны начальником? — вдруг спросил прокурор.

— Я всегда доверял Ларинену, — Няттинен кашлянул и поспешно добавил: — Это, конечно, моя оплошность.

Кемов слышал цифры и факты, которые ложились тяжелым грузом на плечи Ларинена. «Да не может этого быть!» — думалось ему, и на душе становилось тревожно, хотя у него не было оснований сомневаться в добросовестности Лесоева, человека пунктуального и честного. «Да и сам Ларинен зубастый, сумеет дать отпор», — успокаивал себя Кемов, и мысли его то и дело возвращались в Виртаниеми. Ему почему-то казалось, что именно сейчас, в этот момент, Петриев один отправится в трест и, отстаивая там свою точку зрения на лесные запасы Виртаниеми, будет против нового строительства в Кайтасалми.

А Лесоев продолжал приводить примеры. Очень сомнительным ему казался расход олифы, толя, гвоздей и других строительных материалов. Их израсходовано гораздо больше, чем требуется на строящиеся в данный момент дома. Все эти материалы получены со склада на имя Ларинена. На что он использовал их?

— Посыпал на хлеб и съел, — со злостью сказал Ларинен.

— Оно и видно, хотя легче их было пропить, — невозмутимо заметил Лесоев и продолжал: — Ларинен все время возражал против проведения строительных работ на улице Березовой. А почему, спрашивается? Да потому, что левое крыло этого здания захватывало его огород, понимаете, — огород секретаря партийной организации стройуправления. Вы только представьте себе, товарищи, как это ужасно, когда на вашем огороде хотят построить четырехэтажный каменный дом. Неважно, что двадцать-тридцать семей могли бы получить хорошие квартиры. А вот когда одного человека лишают огорода — это ужасно!

В голове у Вейкко шумело. Он слушал Лесоева уже безучастно, как будто речь шла о постороннем человеке, о каком-то другом Ларинене, который, будучи уполномоченным в Кайтаниеми, тормозил весенне-посевные работы, не придавал никакого значения массовым мероприятиям, которые проводились избой-читальней в период посевной кампании, и совершил еще целый ряд каких-то некрасивых поступков.

А Лесоев все продолжал:

— …Иного отношения к своим обязанностям от Ларинена нельзя было и ожидать, потому что в деревне он пьянствовал. Да и в городе он нередко выпивает. О моральном облике Ларинена говорит и тот факт, что он неоднократно искал сближения с одной женщиной, работающей вместе с ним в управлении…

Лесоев попросил разрешения не называть ее имени, так как это честная, порядочная женщина, и нежелательно, чтобы ее фамилия фигурировала в этом деле. После всего сказанного вполне понятно, почему жена Ларинена, Ирина Ларинен, ушла от своего супруга.

Только теперь Вейкко очнулся от оцепенения:

— Слушай, Лесоев, Ирину ты не трогай! Слышишь?.. — Он вскочил.

Васильев дружески взял его за локоть и усадил на место.

А инструктор все говорил о задачах, которые стоят перед партийными организациями в борьбе за чистоту рядов партии. Второй секретарь райкома Коллиев согласно кивал головой и одновременно показывал Лесоеву на ручные часы: дескать, время идет, все ясно. Наконец Лесоев стал собирать со стола свои бумаги.

— Все? — сухо спросил Кемов. — И каково же ваше предложение?

Лесоев ответил спокойно, будто речь шла о чем-то привычном и будничном:

— Подумайте, товарищи, может ли Ларинен оставаться в рядах партии. По-моему, нет.

Кемов взглянул на Лесоева испуганно, только сейчас соображая, что обстоятельное сообщение инструктора и материалы, собранные им, никакого другого вывода и не предполагают. Лесоев выпил воды, отошел к окну, сел и закурил. Обычно во время заседания бюро не курили, но теперь никто не обратил на это внимания. Кемов оглядел членов бюро, но не поймал ни одного взгляда. Все сидели, опустив глаза. Наконец председатель райсовета кашлянул и спросил:

— Не кажется ли вам, товарищи, что все сказанное следовало бы еще раз проверить?

Лесоев отозвался на эту реплику тоном незаслуженно оскорбленного человека:

— Как это понимать? Это недоверие ко мне или обвинение в недобросовестности? В таком случае, товарищи, я имею право требовать: позвольте мне подтвердить все сказанное документами, свидетельскими показаниями, чем угодно. Я имею право требовать этого. Прошу поверить, мне самому больно делать такие выводы, но мы имеем дело с фактами, речь идет о коммунисте, о чистоте рядов нашей партии. И я прошу не ограничивать меня регламентом.

— Товарищи, время идет, — Коллиев нетерпеливо поглядывал на часы. — Послезавтра у нас актив…

— Но разве можно второпях решать судьбу человека? — вставил прокурор Васильев.

— Вот и я прошу, разрешите мне обосновать свои обвинения! — требовательно сказал Лесоев.

— Так все же ясно! — Коллиев нетерпеливо махнул рукой.

— Вы-то!.. — голос Ларинена дрожал; бледный как полотно он не находил нужных слов: — Вы… Вам… Вам всегда все ясно…

— Ну-ка, покажите! — И с этими словами Кемов взял у Лесоева пухлую папку. Он перелистывал документы, сам отлично понимая, что в данный момент не найдет никаких возражений против такого количества бумаг. Потом он вздохнул: — М-да, тут нужно время. Давайте послушаем Вейкко Яковлевича, — добавил он с некоторой надеждой в голосе.

Вейкко встал и обвел комнату мутным, ничего не видящим взглядом. Он различал светлые прямоугольники окон. Все остальное слилось в сплошное серое пятно, в котором были едва заметны силуэты людей. И вдруг прямо перед его глазами возникла длинная и мрачная фигура Лесоева. Тогда Ларинен, задыхаясь от бешенства, выпалил:

— Это ложь, Лесоев! Какое ты имеешь право так врать?! Все, что ты тут сказал, — неправда! Зачем? Что плохого я тебе сделал? Ну, отвечай, тебя спрашивают! Ты же коммунист! Да какой ты коммунист… — Вейкко махнул рукой.

— Вейкко Яковлевич, что вы так… Говорите по существу, — произнес Кемов почти умоляющим тоном. — Слово за вами. Сейчас вы имеете возможность высказаться. Вот и докажите нам, что все выглядит не так уж мрачно.

— Все это ложь! — единственное, что мог сказать Ларинен.

Васильев палил воды и подал Ларинену:

— Товарищ Ларинен, спокойно, ничего страшного нет. Подумайте и расскажите все по порядку.

Вейкко раздражался еще больше:

— Я пока не в прокуратуре, и воды мне не надо.

Кемов озадаченно вертел в руках карандаш и смотрел на него:

— Вейкко Яковлевич, зачем вы так ведете себя? Возьмите себя в руки. Мы ведь не врачи, чтобы лечить от истерики. Но и не враги. Понимаешь! — Кемов говорил то на «ты», как привык обычно разговаривать с Лариненом, то на «вы», как положено на бюро. — Я не раз слышал, как вы выступаете с трибуны. Вы же умеете говорить толково и деловито, даже вдохновенно. Вы умеете критиковать других…

— Это он умеет, — с готовностью подтвердил Няттинен.

Кемов продолжал:

— А сейчас, когда партия требует отчета за ваши поступки, вы закатываете истерику. Это не поможет делу, товарищ Ларинен. Вы спрашиваете, что плохого сделали Лесоеву? Не перед ним вы держите ответ, а перед бюро, перед партией. Почему вы молчите? Неужели вам нечего сказать?

— Я уже сказал: это все вранье!

— Вранье? — спокойной мягко, почти по-дружески переспросил Лесоев. — Скажите, был ли такой случай, что вы появились в пьяном виде у красного уголка, где вас встретил лектор Никкоев?

— Был, кажется. — Ларинен опустил голову.

— Помнит. — Коллиев подмигнул членам бюро.

— А кто это выпил водку, которую в качестве гостинца привезли старику Степану Петровичу Лампиеву?

Ларинен растерялся еще больше. Еле слышно он ответил:

— Меня угостили…

В комнате раздался взрыв смеха.

— Да, трудно было, конечно, отказаться, — Лесоев подавил улыбку. — А кто вам дал право задержать весенний сев на участке Хиллопелто?

— Так нельзя же было сеять. Вода кругом…

— С кем вы посоветовались, когда разошлись во мнениях с председателем колхоза?

— С агрономом колхоза…

— И только?

Ларинен кивнул.

— Она же ваша сестра. Значит, родственные связи выше коллегиальности, так, что ли?

— Вот как! — вырвалось у Коллиева. — Все ясно, хватит тянуть.

— Нет, подождите, — потребовал Лесоев. — Чья подпись на этих накладных о получении кровельного железа? Ваша? Хорошо. А куда вы дели эти листы? На крышу их использовано гораздо меньше.

Вместо ответа Ларинен умоляюще и испуганно посмотрел на Няттинена. Тот, бледный и тоже растерянный, сокрушенно качал головой, едва слышно приговаривая:

— И что только творилось, боже мой, боже мой!.. И все это у меня под носом!

Кемов взял в руку накладные, не веря своим глазам. Везде стояла подпись Ларинена.

— А где же остальное кровельное железо? — спросил он сурово.

— Не знаю. Надо разобраться. — Ларинен был бледен, его руки дрожали.

— А почему по два наряда за одни и те же работы? Вы подписывали? — Кемов пристально смотрел на Ларинена.

— Так я же… Ей-богу! Вором меня считаете, что ли?! Всю жизнь честно… С ворами не жил и сам не научился…

Кемов вздохнул, побарабанил пальцами по столу и спросил упавшим голосом:

— Товарищи, кто возьмет слово?

Ларинен был не в состоянии следить за ходом мыслей выступавших. Говорил Няттинен, второй секретарь, потом опять Лесоев… Правильные слова говорились о святой неприкосновенности государственного добра, о необходимости усилить бдительность, ругали Няттинена за ротозейство. Вейкко и сам был вполне согласен с выступавшими, когда они говорили о чистоте рядов партии, о борьбе с моральной распущенностью. Все правильно, но при чем тут он, Вейкко?

Ноги и руки его будто налились свинцом, в голове гудело, во рту все так пересохло, что язык прилип к нёбу. Потом, словно во сне, он увидел Кемова, все еще перелистывавшего пухлую кипу бумаг. Не отрываясь от бумаг, Кемов заметил:

— Товарищ Васильев еще не сказал своего мнения.

— Да, товарищи, — Васильев встал с места. — Я не готов высказаться. Для меня тут многое неясно.

— А что именно, товарищ прокурор? — осведомился Лесоев.

И тут Кемов решительно захлопнул папку, заявив:

— Есть предложение перенести обсуждение этого вопроса.

— На каком основании? — деловито спросил Лесоев. — Разве Ларинен опроверг приведенные мною факты? Нет. Он сам подтвердил, что все факты изложены правильно.

— Ясно, чего тут тянуть!.. — Коллиев махнул рукой. — Ставь на голосование, — предложил он первому секретарю.

— Мое мнение — отложить разбор дела.

— А действительно интересно — на каком основании? — Коллиев обратился к Кемову:

— Надо разобраться. Речь идет о судьбе человека, о чести нашего коммуниста.

— Правильно, в таких делах не надо спешить, — поддержал председатель райсовета.

— А не кажется ли тебе, Гаврила Николаевич, что теперь уже речь идет о судьбе и другого человека, тоже нашего коммуниста, в добросовестности которого у нас нет решительно никаких оснований сомневаться? Я имею в виду товарища Лесоева, я говорю о подрыве доверия к нему. — Коллиев испытующе посмотрел на Кемова, потом оглядел всех остальных. — Что же у нас получается? Будем искать смягчающие обстоятельства в защиту Ларинена, опровергать истину?

— Нет, будем искать истину, — отпарировал Кемов. — Я хотел бы, чтобы товарищ Васильев тоже занялся этим делом. Потом обсудим все снова.

Тогда встал Няттинен, кашлянул и начал:

— Товарищи, прошу все же подумать о судьбе человека, фронтовика, сына красногвардейца. Зачем так круто — прокуратура, судебное дело… По-моему, достаточно и того, что его исключают из партии.

Васильев пожал плечами. Кемов кивнул ему: дескать, скажи ты свое слово.

— Не понимаю я товарища Няттинена в роли адвоката Ларинена, — заговорил прокурор. — Советский суд — не только карательный орган. Если человек невиновен, суд разберется. Если потребуется еще наказать Ларинена, то, думаю, вы не станете возражать?

— Есть предложение отложить рассмотрение этого дела, — сказал Кемов. — Ставлю на голосование.

Коллиев прервал его:

— Разрешите все-таки соблюдать порядок, и давайте не будем руководствоваться симпатиями или антипатиями к персоне, о которой здесь идет речь. Порядок таков; товарищ Лесоев предлагает исключить Ларинена из партии. Товарищ Кемов предлагает отложить рассмотрение вопроса. Вот и проведите голосование, товарищ Кемов: кто за предложение товарища Лесоева и кто против.

— Ну, хорошо… — недовольно проговорил Кемов, — голосуем… Кто за предложение товарища Лесоева? Раз, два, три…

Ларинен с ужасом оглянулся и увидел руки… поднятые руки, больше ничего.

— Большинство. Итак, Ларинен, вам придется сдать партийный билет.

В душе Вейкко все протестовало против такого решения, хотелось крикнуть этим людям, что это несправедливо, но слова куда-то пропали.

Председатель райсовета с сосредоточенным видом смотрел в окно, прокурор глядел себе под ноги, Кемов перебирал бумаги, выдвинув ящик письменного стола, не решаясь взглянуть на Ларинена.

«…Сдать партийный билет». Вейкко Ларинен вдруг вспомнил, как он вступил в партию. Февраль 1942 года. Землянка. Артналет. От взрыва снаряда на стол посыпался песок. Секретарь партбюро почему-то извинился за это, смахнул песок со стола и предложил перейти к голосованию. Все это вспомнилось сейчас Вейкко мгновенно, как удар молнии, в какую-то долю секунды. Он встал, выпрямился и твердым шагом подошел к столу. Оттолкнув протянутую руку Коллиева, Ларинен остановился перед Кемовым.

— Вы знаете, где мне вручили партийный билет?

— Знаю.

— Я получу его обратно.

— Будем только рады.

— Так что оставляю вам на хранение.

— Надеюсь.

Вейкко повернулся и пошел к выходу.

В тот же вечер по пути в магазин мать Вейкко узнала о постигшем сына несчастье. Дома она застала его лежащим на диване. Закинув руки за голову, Вейкко, не отрываясь, смотрел в потолок.

— А-вой-вой! — запричитала мать. — Как же они с тобой этак-то?! Работал, работал, себя не жалел — и вот на тебе, спасибочко!

— Мама, не надо об этом… Все будет хорошо.

Осторожно, стараясь не стучать ковшом о ведро, мать наполнила самовар и, когда угли разгорелись, взяла вязанье и присела на стул у изголовья Вейкко. Он лежал не шелохнувшись.

— А не истопить ли нам баньку? — спросила мать.

В Карелии баню топят после дороги, по субботам и накануне больших праздников. До праздника было еще далеко, но ей хотелось сделать для сына что-нибудь приятное, и она не сумела придумать ничего лучшего.

Вейкко отрицательно покачал головой.

— Когда пришло извещение о смерти отца, — тихо заговорила она, словно продолжая только что прерванный разговор, — ты был еще совсем маленький. Не помнишь ты, сынок, тех времен. Я сразу в слезы ударилась, да так без памяти и проплакала бы всю неделю, если бы добрые люди не помогли. Пришли они ко мне с лаской, с хорошим словом и увели с собой. Не дали мне сидеть одной в избе и плакать. А потом помогать стали. До сих пор все как есть помню. Спасибо им! Дядя Иивана много для нас хорошего сделал.

Ларинен приподнял голову и посмотрел на мать. Почему она заговорила об этом?

— Вот и самовар вскипел. Вставай чай пить. — Она поставила на стол чашки.

Вейкко поднялся и сел за стол. В шкафу стояла бутылка водки, которую он только что купил, но она осталась нетронутой. Горячий, крепкий чай ободрил Вейкко. Немного погодя он стал одеваться.

— Ты куда? — с тревогой спросила мать.

— Пойду прогуляюсь…

— Не ходил бы ты лучше никуда. — Мать стала отговаривать Вейкко, но, увидев, что он уже оделся, сказала: — Ну хорошо, иди проветрись немного, только недолго.

Уже темнело. По улицам шагали одинокие пешеходы: одни не спеша, погрузившись в свои мысли, другие деловито торопились куда-то. Медленно прогуливались молодые пары. У всех были свои заботы, свои дела. Жизнь шла своим чередом, независимо от того, что случилось с ним, Лариненом.

Шагая по тротуару, Вейкко снова, но уже более спокойно переживал события прошедшего дня. На бюро о нем говорили как о последнем негодяе. А какое право они имели так говорить? Конечно, на работе у него не все было гладко. Были недостатки, ошибки. Но почему никто не подумал о том, что все, что он делал, он делал с хорошей целью, для общего блага?

Немного успокоившись, он продумывал теперь то, что ему следовало сказать сегодня на бюро. Да, ему надо было начать примерно так:

— Факты и даже маленькие фактики, приведенные Лесоевым, частично извращены…

Теперь Вейкко казалось, что он без труда смог бы опровергнуть все доводы Лесоева и доказать свою правоту. Кто же знал, что так случится? Но, с другой стороны, в словах Лесоева была и доля правды. Ведь пришел же он действительно к красному уголку в нетрезвом виде? Да, пришел. Но разве он всегда такой? Не мог ведь он на бюро расхвастаться: смотрите, какой я хороший!

Начав этот запоздалый спор с членами бюро, да еще так убедительно, Вейкко вскоре заколебался. Получалось как-то странно: он сам себе адвокат, да и никогда раньше ему не приходилось оправдываться ни перед судом, ни перед партией.

Ларинен не заметил, как оказался возле домика Нины Степановны. Она не раз приглашала его посидеть и поговорить. Вейкко толкнул калитку, поднялся на крыльцо и поступал. Открыла Нина. Увидев Ларинена, она попятилась и испуганно вскрикнула:

— Это вы?! Что вам здесь надо? Уходите!

— Нина Степановна, что с вами?

— Уходите отсюда! Убирайтесь немедленно! Вы слышите?! Или я закричу!..

Она захлопнула дверь. Звякнула железная задвижка.

Ларинен вышел на улицу. Он был так ошеломлен, что даже не обиделся на Нину. Машинально бредя вперед, не заметил, как оказался на лестнице общежития молодых строителей. В комнате горел свет, и оттуда доносились звуки гармони. Когда Вейкко вошел в комнату, гармонь смолкла, и все головы повернулись к нему. Во взглядах удивленных ребят он прочитал немой вопрос. И вдруг, как по команде, все засуетились и стали искать для гостя место, хотя у стола были свободные стулья. Ларинен собрался было с обычным беззаботным видом спросить, как поживает молодежь, но ему не захотелось притворяться перед этими славными ребятами. По всему было видно, здесь уже знали о случившемся. Ребята уселись вокруг него, но никто не решался заговорить первым. По их лицам он увидел, что им очень хочется сказать ему что-то хорошее, утешающее. Но как ни молоды были эти парни, они уже знали, что никакие слова утешения тут не помогут.

— Вейкко Яковлевич, давайте с нами чай пить! — предложил Володя.

И хотя Ларинен отрицательно покачал головой, ребята начали шумно накрывать на стол.

— Может быть, принести для гостя и еще что-нибудь? Да вы, наверное, откажетесь, — проговорил кто-то.

— Нет, нет! — Володя запротестовал так решительно, словно это «что-нибудь» предлагали ему.

Чай пили молча. Наконец Володя не удержался и заговорил.

— Вейкко Яковлевич, вы не расстраивайтесь, все обойдется. Мы только что говорили об этом. Правда, мы толком не знаем, в чем дело, но уверены, что это недоразумение. Мы уже тут собрались написать куда-нибудь коллективно, да вот не знаем сути дела…

— Нет, нет, ни в коем случае!..

Вейкко до глубины души тронуло это искреннее участие. Благодарно глядя на них, он сказал:

— Не беспокойтесь за меня, ребята! Немцы били по мне из шестиствольного миномета, и то ничего, жив остался. А тут как-никак свои, со своими уж поладим.

— А если нам все-таки написать?

— Ни в коем случае, — настойчиво повторил Ларинен.

Обратно он шел уже не в таком мрачном настроении. Теперь он был уверен, что все уладится и будет хорошо.

Дома его ожидал Ниеминен. Бригадир внимательно посмотрел на Вейкко и проговорил:

— Пришел поглядеть, как ты себя чувствуешь. Вижу, что неплохо, здоров и бодр… — Он кивнул на шкаф, где стояла еще не начатая бутылка водки. — За это не берись. Горькую пьют только на крестинах, на свадьбе, по большим праздникам да иногда просто так. Просто так ты теперь не можешь выпить, ни крестин, ни свадьбы у тебя нет, а праздник твой впереди, когда все утрясется. Тогда и я приду, помогу тебе распить бутылочку, коли позовешь. Ну, вот у меня и все. А теперь спокойной ночи и не горюй!

Когда Ниеминен ушел и мать легла спать, Ларинен сел писать апелляцию в вышестоящие партийные органы. Он долго сидел, обдумывая текст, и вдруг у него невольно вырвался тихий вздох: «Эх, Ирина, Ирина!..»

ГЛАВА ПЯТНАДЦАТАЯ

Ларинен писал свое заявление несколько дней. Писал и рвал. Ему обычно неплохо удавались газетные статьи и очерки, но когда дело коснулось его собственной судьбы, ему трудно было написать простое заявление. Его считали хорошим оратором, но он не умел говорить в свою защиту.

Всякий раз, как только Вейкко поднимал голову от бумаги, он видел перед собой в окне быстро растущую кирпичную стену нового здания. Судьба зло смеялась над ним: рядом с его домом велись работы, от руководства которыми он был отстранен.

Ларинен хорошо знал все, что делалось на стройке. Он частенько заглядывал к рабочим, приходил посоветовать и помочь, когда Нади не оказывалось на месте, а иногда строители заходили к нему домой — покурить, посидеть.

Бригада Ниеминена снова была переведена сюда с отделочных работ. Цементных «подушек» для фундамента не хватало. Тогда Надя решила использовать вместо них гранит, который давно заготовили для других целей, но почему-то не использовали.

Сейчас на стройке велась кладка стен. Удалось, наконец, пустить в ход бетономешалку. Она грохотала так сильно, что в доме Ларинена звенели стекла. Башенный кран поднимал кирпич на рабочие площадки.

Жизнь шла своим чередом. Ларинен сидел у себя в полутемной комнате и писал жалобу, то и дело поглядывая туда, где люди работали. Потом он опять комкал бумагу и, выругавшись, бросал ее в печь.

Вдруг он услышал со стороны стройки какой-то треск и испуганные крики. Он бросился на улицу. Стойки строительных лесов стояли, как и прежде, но в одном месте поперечные перекладины сорвались, и мостки грохнули вниз. То ли запасли там слишком много кирпичей, то ли леса были сделаны наспех. К счастью, мостки были еще не высоки. Единственным пострадавшим оказался сам бригадир Ниеминен, который рухнул вместе с кирпичами и досками. Когда запыхавшийся Ларинен подбежал к месту происшествия, мужчины поднимали Ниеминена на ноги. Он ругался и потирал ушибленную поясницу.

— Перкеле! И какой дурак решил, что леса — это самолет, а бригадир — парашютист? Ведь есть же между ними какая-то разница!..

Перепуганная Надя ощупывала поясницу Ниеминена.

— Переведи ты ей, — обратился бригадир к Володе. — Мои кости не развалятся оттого, что я с первого этажа слетел. Так и скажи. Что будет, когда дойдем до четвертого, там увидим. А все же больно, черт возьми!.. Эх, жаль, что тут эта девочка, а то бы выругался покрепче, по-русски. Легче стало бы.

— Ругайся по-фински, — посоветовал Ларинен.

— Это не то, — возразил бригадир и, нахмурившись, спросил: — Что за шляпа ставила эти столбы?

Никто не ответил. Володя посмотрел на длинного, худощавого Ондрея Лампиева. Но Ниеминен уже и сам все вспомнил и сердито буркнул Ондрею:

— Ну, что стоишь, шалопут? Поди хоть гвоздей принеси со склада. Мостки надо укрепить. Не очень-то интересно летать каждый день! Тут тебе не цирк.

Ондрей зашагал на склад. Длинный и прямой, сзади он походил на столб.

— Как же это случилось? Как же я недосмотрела? — растерянно говорила Надя. — Я не привыкла еще к деревянным лесам.

— Мне самому нужно было проверить, — признался Ниеминен и взглянул на Володю, чтобы тот перевел его слова прорабу.

Осмотрев леса, Ларинен удивился:

— Ну и халтура! Разве это работа? Даже зарубок нет в опорах. Ведь перекладины на одних гвоздях не будут держаться, вколоти их сюда хоть еще больше.

Он принес из дому топор, клещи и молоток, а потом ловко и быстро сделал на столбах равные зарубки, посадил перекладины и стал забивать их старыми гвоздями.

Ниеминен подмигнул Наде: ничего, парень умеет работать! Остальные тоже принялись укреплять леса.

— Сейчас перекурим, и снова за работу! — объявил бригадир, когда леса были укреплены.

Ларинен присел покурить вместе со всеми и вдруг снова вспомнил: он здесь посторонний. Вейкко встал и, не оглядываясь, пошел к дому.

— Куда это инженер отправился? — попытался остановить его Ниеминен.

Надя до боли прикусила губу. В последние дни она много думала о судьбе Ларинена. То, что с ним случилось, неприятно поразило ее. Такого оборота дел она не ожидала и не хотела. И сейчас ей было тяжело видеть, с какой горечью уходил отсюда человек, только что вдохновенно трудившийся.

Она круто повернулась и быстро направилась в управление.

Случилось так, что вместе с Надей к Няттинену вошел и Ондрей Лампиев, который отправился на склад за гвоздями, да так и не вернулся. Он остановился в дверях. Начальник встал Наде навстречу, поздоровался за руку и предложил стул.

— Хорошо, что вы пришли, Надежда Павловна, — начал он. — Я как раз собирался послать за вами. У меня есть для вас большая новость.

— Вы имеете в виду дело Ларинена? Об этом весь город знает.

— Нет. Эта новость касается лично вас.

— Меня? — Надя присела на стул и поправила волосы. — Я слушаю.

Няттинен начал издалека:

— Хотя вы и работаете у нас недавно, но хорошо вникли в дела стройуправления. Обстановка на стройке для вас сейчас вполне ясна. Не правда ли?

— Постольку-поскольку, — неопределенно ответила Надя. — Я изложила вам свое мнение в письменном виде, но пока не получила еще никакого ответа.

— Хорошо, — загадочно улыбнулся начальник. — Я могу дать вам ответ сейчас же. Вас назначают старшим прорабом, то есть вы будете моим заместителем, — словом, будете работать вместо Ларинена.

От неожиданности и изумления Надя широко раскрыла глаза. Она встала, отошла к окну и долго стояла молча, стараясь успокоиться и взять себя в руки.

— Что вы на это скажете?

Няттинену нравилось ее волнение. В этот момент он был доволен собой. Вот бы его видели сейчас работники треста или райкома! Именно так нужно назначать молодых специалистов на руководящую работу. Проверить и потом смело выдвигать! Жаль, что свидетелем этого события оказался один только Ондрей Лампиев, который все еще стоял в дверях. В ожидании Надиного ответа Няттинен спросил Ондрея:

— У вас ко мне дело?

— Да ничего особенного… — ответил немного смущенно Ондрей. — Ходил на склад, но там никого не оказалось. По пути решил зайти к вам, поговорить. Дело в том, что Ниеминен заставляет специалистов подносить раствор. Есть же у нас для этого молодые ребята…

— Именно эти молодые ребята и есть специалисты. Они окончили ремесленное училище, — заметила Надя.

Ондрей согласился с ней удивительно быстро:

— Вообще-то правильно. Я ведь просто так…

— Тогда можете идти, — сказал начальник. — У нас дела.

Ондрей быстро вышел. Он торопился на стройку, чтобы сообщить там интересную новость.

Надя повернулась к начальнику и, будто совсем позабыв о его предложении, серьезно спросила:

— Скажите, за что Ларинена сняли с работы и исключили из партии?

Такого вопроса Няттинен не ожидал. Он решил, что она спрашивает об этом по неопытности. Нужно было подумать, прежде чем ответить.

— Вы сами должны догадаться. Жаль, что я не могу рассказать вам подробности. Вопрос о Ларинене разбирался на закрытом заседании бюро райкома партии. А такие дела не разглашают. Вы меня понимаете?

Надя кивнула и пристально посмотрела на него.

— Но перейдем к делу, — заторопился начальник. — Вы принимаете мое предложение?

Она ответила спокойно, но твердо:

— К сожалению, я не могу согласиться.

— Почему? — Няттинен так и ожидал, что по своей скромности она будет сначала отказываться, но ее ответ прозвучал что-то слишком решительно. — Скромность, конечно, украшает человека, но вы согласитесь, что каждый из нас обязан ставить государственные интересы превыше всего. Исходя именно из этого, мы и думаем назначить вас на новую должность, и, мне кажется, вы тоже должны подходить к делу по-государственному. — Говоря, он дружески улыбнулся.

— Я не буду работать на месте Ларинена, если с ним поступили несправедливо и если при этом воспользовались моей докладной. И воспользовались неправильно.

— Товарищ Карпова, вам пока рановато критиковать решения партийных органов, — сухо заметил Няттинен.

— Я и не критикую. Я лишь хочу разобраться, в чем дело.

— У вас нет никаких оснований ставить под сомнение правильность партийных решений.

Надя снова отошла к окну. Немного погодя она спросила:

— Мне можно идти?

Не отрываясь от бумаг, Няттинен сдержанно ответил:

— Прошу вас серьезно подумать о своем поведении. Постарайтесь правильно все понять и обдумайте мое предложение, А сейчас можете идти.

И он углубился в бумаги. Он сказал все, что мог скакать в этом случае начальник своему подчиненному, да еще такому молодому. И все же разговор с Надей оставил в душе Няттинена неприятный осадок.

Когда Надя выходила из кабинета начальника, у нее мелькнула мысль пойти прямо в райком партии. Но явиться туда в возбужденном состоянии она не могла. Медленно шагая по улице, она старалась успокоиться и хорошенько обдумать случившееся.

Дела на стройке шли очень плохо, это было ясно. За такое состояние дел на московских стройках давно сняли бы все руководство.

Да, на московских стройках!.. Сама того не замечая, Надя замедлила шаг, глаза ее затуманились. Ей представилось, что там всегда была весна, много света и солнца, и она видела себя идущей с работы в общежитие с букетом подснежников в руках. Теперь ей совсем не вспоминалось, что в Москве тоже бывали дожди и пасмурные дни, не всегда была весна и не каждый день продавались подснежники.

По воскресеньям она любила совершать загородные прогулки в Подмосковье. Недалеко от станции Пионерская стоит высокий и стройный сосновый лес, а трава мягкая, как бархат. Однажды, сидя там на лужайке, она заметила, как в нескольких шагах от нее пулей проскочила белка. Ей показалось, что она успела разглядеть ее круглые пуговки-глаза — не испуганные, а любопытные. А потом она увидела пушистый, роскошный хвост, которым белка махнула ей на прощанье. Затаив дыхание Надя ждала, что белка появится снова. Но она не появилась. Надя часто вспоминала эту картину, и ей стало казаться, что, если бы она сидела одна или с подругами, белка обязательно пришла бы к ней. Но она была не одна и не с подругами. Она сидела на лужайке с Робертом. Поэтому и счастье пролетало мимо нее, не останавливаясь и не возвращаясь.

Она приехала сюда с единственной мыслью — забыть все и отдаться всецело работе. Жизнь везде жизнь. Она многому учит, каждый день, каждый час. Уже первые недели на стройке многое открыли Наде, прежде всего в людях. Вот, например, Няттинен. Теперь Надя уже начинала догадываться, что Няттинен заботится не столько о стройке, сколько о своем авторитете. Ларинена вначале она уважала, потом стала испытывать к нему неприязнь, а теперь? Она жалела его, но в то же время чувствовала, что он достоин не жалости, а дружеского участия, что в нем есть гордость и мужество.

А почему от него ушла жена? Надя не имела привычки интересоваться личной жизнью других людей, но о Ларинене у строителей бывало в перерывах столько разговоров, что волей-неволей она все слышала. Никто толком не знал, куда и зачем уехала Ирина. Люди строили на этот счет различные догадки, многие резко осуждали Ирину за ее поступок, но за все прошлые годы никто не мог упрекнуть ее в легкомыслии. Многие, наоборот, вздыхали: кто, мол, мог ожидать подобного, такая она была всегда тихая и скромная.

Понемногу Надя узнавала и строителей, особенно людей из бригады Ниеминена. Какой хороший, открытый парень этот Володя! А сам бригадир! Будучи его начальником, Надя чувствовала себя девчонкой перед ним и безгранично уважала этого медлительного финна, с его юмором и настоящей житейской мудростью.

Вернувшись на строительную площадку, она услыхала веселый голос Ондрея Лампиева:

— Разрешите поздравить с повышением! Я уже давно ожидал этого.

— Меня не с чем поздравлять, — спокойно ответила Надя.

Но он возразил:

— С таким повышением можно и поздравить.

Ондрей был единственным, кто заговорил с Надей. Когда девушка поднялась на мостики к Ниеминену, она заметила, что рабочие как-то странно молчат. Даже Володя, который всегда дружески улыбался Наде, сейчас, едва завидев ее, повернулся к ней спиной и с-такой силой шлепнул раствор о кирпичи, что во все стороны полетели брызги. Надя несколько минут постояла возле него, но юноша как будто не видел ее. «За что он мог обидеться»? — недоумевала Надя. Она не сделала ему ничего плохого, даже, наоборот, недавно посоветовала бригадиру перевести Володю на кладку наружных стен, потому что эта работа намного сложнее и ответственнее, чем кладка внутренняя.

Она подошла к бригадиру. В своем грубом рабочем переднике, согнувшийся за работой, он казался еще старше и сгорбленнее, чем обычно.

— Как идет работа? — спросила Надя, чтобы завязать разговор.

— Нитшево, — буркнул старик и, не обращая на нее внимания, направился за чем-то в другой конец стройки.

Надя подождала немного, но Ниеминен не возвращался. И вдруг она почувствовала себя совершенно одинокой среди этих безмолвных людей. На душе стало горько и обидно.

Решительным шагом Надя направилась обратно к Володе, но он упорно не замечал ее. Она тронула его за рукав и тихо спросила:

— Володя, что здесь случилось?

— А что здесь должно было случиться? — переспросил он, избегая смотреть Наде в глаза.

— Почему все молчат, как будто сердятся на меня?

Ничего не ответив, он еще ниже склонился над работой. Но Надя настойчиво требовала объяснения. Подошел Ниеминен и сказал Володе по-фински:

— Чего она у тебя допытывается? Ты лучше спроси у нее прямо, зачем она Ларинену яму копает? Каких чинов добивается? Молода еще. Или у ней вовсе совести нет?

— Что он говорит? — спросила Надя у Володи.

Он стал сбивчиво переводить слова бригадира, стараясь передать их в более мягкой форме.

— Ты, парень, не перевирай, — взорвался Ниеминен. — Тут и другие по-русски понимают. Спроси прямо, как я велел, что, мол, «потшему» и так далее…

Делать было нечего. Володе пришлось перевести слово в слово.

Надя вспыхнула. Она посмотрела старику в глаза и твердо сказала:

— Хорошо, что спросили прямо. Я дам вам такой же прямой ответ. Я не копаю Ларинену никакой ямы, а только высказала свое мнение о том, что здесь плохо руководили работами. Ведь вы и сами говорили то же самое. И в этом виноват не только Ларинен. А на его место я не стремилась и не пойду. Теперь вам ясно?

Решительно повернувшись, Надя быстро пошла.

— Куда это она? — спросил Ниеминен.

Надя поняла вопрос без переводчика и на ходу бросила:

— В райком партии.

В райкоме она прошла к Лесоеву. Тот сидел за столом и сосредоточенно писал. Увидев Надю, он оторвался от дел и вежливо предложил сесть.

— У вас что-нибудь новое? — спросил он и прикрыл рукой листок бумаги, на котором только что писал.

— У меня нет ничего нового, — медленно произнесла Надя, отчетливо выговаривая каждое слово. — Я только хочу знать, явилась ли моя докладная о работе стройуправления главным обвинением против Ларинена?

Лесоев был удивлен:

— Простите, но я вас не понимаю.

— Я могу повторить свой вопрос.

Оправившись от смущения, он сухо ответил:

— Мы благодарны вам за вашу помощь. Ничего другого, к сожалению, я вам не могу сказать.

— Но я должна выяснить…

— Разве вы не понимаете, товарищ Карпова, что это является внутренним делом бюро райкома? А вы пока лишь комсомолка. Надеюсь, что вы понимаете меня?

— Мне кажется, с Лариненом поступили несправедливо, если мои выводы были обращены против него, — настойчиво проговорила она.

— Очень жаль, — сухо оборвал ее Лесоев, — но я не могу ничего добавить к сказанному. Прошу извинить, у меня срочная работа…

Она вышла не попрощавшись.

С Кемовым Надя не была знакома, и ей пришлось представиться.

— Слышал, слышал о вас, — приветливо улыбнулся он. — Садитесь, пожалуйста. Как вам нравится наш город? Привыкаете понемногу?

— У меня к вам серьезное дело, — ответила Надя.

— Так, — сказал Кемов, пряча улыбку. — А скажите, вы уже приняли дела?

— Какие?

— Вас же назначили старшим прорабом стройуправления.

— Товарищ Кемов, а кто это решил? Неужели это так просто: одного сняли, другого поставили, и все в порядке? Вы извините, что я с вами так резко говорю.

— Гром и молния — и никаких гвоздей! — засмеялся Кемов. — Это хорошо, что резко, это я люблю…

— Нет, я серьезно. — Надя закусила губу, потом продолжала деловито: — От должности старшего прораба я отказываюсь.

— Почему?

— Во-первых, не справлюсь; во-вторых, я не пойду на место Ларинена.

— Вы, значит, сочетаете скромность с непонятной для меня принципиальностью, да?

— К чему эти насмешки, товарищ Кемов?

— Ну нет, это не насмешки. Давайте разберемся. Первое — кто же тогда справится, если не вы? У вас специальная подготовка…

— Но нет опыта и достаточного знания людей.

— Это дело наживное. А как вы объясните ваш второй довод?

— Пожалуйста. Но не мне об этом говорить, спросите лучше у рабочих, у Ниеминена, например. Я никогда не пойду на это место.

— А что говорят рабочие?

— У них и спросите. Мне хотелось поговорить с вами не столько о Ларинене, сколько вообще о делах на строительстве.

— Я прочитал вашу докладную и с удовольствием выслушаю вас.

— Кстати, мою докладную неправильно поняли: я не то хотела сказать.

Надя стала подробно рассказывать о перерасходовании средств, о простоях, о плохом использовании механизмов, о повторных работах — обо всем том, что было написано в ее докладной записке, но что теперь предстало перед ней самой в новом свете.

Кемов слушал, нахмурив брови и плотно сжав губы. Вдруг он спросил:

— Должен ли старший прораб проверять количество стройматериалов, поступающих ему через склад?

— В принципе — да. Но в наших условиях это не соблюдается. Рабочие получают и расходуют стройматериалы, а старший прораб расписывается в получении.

Кемов встал, прошелся по комнате, потом задумчиво проговорил, как будто для самого себя:

— А кладовщика-то вашего я знаю. — Потом он предложил: — Не пойти ли нам сейчас на строительство? Я настолько плохо разбираюсь в вашем деле, что легче пойму вас, когда увижу все на месте своими глазами.

— А разве вы ни разу не бывали у нас на строительстве? — удивилась она.

— Бывал как-то с Няттиненом, но уже давно.

После всего случившегося появление секретаря райкома с новым прорабом на стройке вызвало у рабочих большой интерес. Наяву подтверждался слух о повышении Надежды Павловны в должности. Ондрей Лампиев уже успел разнести эту новость по всем бригадам. Всех удивляло лишь то, что на этот раз первого секретаря райкома не сопровождал начальник конторы Няттинен.

Кемов и Надя долго ходили по стройке, с этажа на этаж, из комнаты в комнату. Надя подробно, пожалуй даже слишком подробно, рассказывала о работе и наглядно показывала вынужденные переделки.

Когда Кемов ходил здесь с Няттиненом, он тоже видел, как рабочие прорубали отверстия в готовых потолках. Тогда он не придал этому особого значения. Видел только, что рабочие заняты делом, и не стал им мешать расспросами. А теперь он видел ту же самую картину другими глазами. Действительно, какая нелепость ставить потолки, а потом прорубать в них отверстия; возводить стены, а потом дырявить их; поднимать наверх вручную тяжелые цементные плиты, когда рядом стоит подъемный башенный кран!

На этот раз Кемов подолгу останавливался около строителей, расспрашивая их о работе.

Потом пошли в бригаду Ниеминена. Их появление там вызвало особенно большой интерес. Люди перестали работать. Ниеминен вопросительно посмотрел на Надю, а она без тени обиды заговорщически подмигнула старику. Он сразу повеселел. На вопросы Кемова бригадир стал пространно излагать свои соображения.

— Что вы думаете, товарищ Кемов, когда видите перед собой хорошую, добротную дверь, а на ней большую вывеску: «Вход воспрещен»? Мне в таком случае всегда хочется спросить — на кой черт сделали дверь, если в нее нельзя входить?..

Володя заметил перемену в отношении Ниеминена к Наде. Ему стало стыдно за свое недоверие. Он встал рядом с ней и тихонько, чтобы не мешать, стал переводить Наде происходивший на финском языке разговор. В благодарность она дружески пожала его руку. Ниеминен продолжал:

— А у нас так бывает: поставят одни стены и скажут: «Входи, если сумеешь». А как же без дверей войдешь? Тогда и спохватятся, что двери нужно сделать. Тут уж не мешкай, руби. А после кому-нибудь взбредет в голову, что надо изменить план нижнего этажа. И оказывается, что дверь-то эта вроде бы и ни к чему.

Кемов знал об этом. Первые этажи больших зданий планируются обычно под магазины, столовые, детские сады, ясли. Пока дом строится, различные организации ведут между собой ведомственную борьбу за первый этаж. И не раз приходилось переделывать почти готовые здания по требованию учреждений, одержавших победу в споре.

Когда Кемов осторожно попытался узнать у рабочих их мнение о Ларинене и о том, виноват ли он в допущенных ошибках, Ондрей Лампиев первым поспешил с ответом:

— Конечно! Именно он, а кто же еще! Хорошо, что прислушались к голосу масс и избавились наконец от него.

Ниеминен побагровел:

— Что ты болтаешь? Ты про какие это массы говоришь? Про себя, что ли? Кто ты такой? Нуль без палочки! А если получше поглядеть, так и этого не стоишь. — Потом он обернулся к Кемову: — Дело, видишь ли, такое, что мы не знаем, в чем Ларинена обвиняют. Может, он и виноват. Но здесь на стройке он был единственным человеком, который всегда прислушивался к тому, что мы, рабочие, своей глупой головой думаем. И я так скажу, дела были бы еще хуже, кабы Ларинен тут на месте не подправлял их. Не так ли, ребята?

— Верно, верно, — горячо поддержал Володя, — И если нужно, мы можем подтвердить это.

Со строительства Кемов отправился в райком и попросил Надю пойти с ним. Он долго ходил по кабинету и вдруг задал Наде совершенно неожиданный вопрос:

— Как вы считаете, сумеет ли Ларинен руководить строительством деревянных домов?

Надя не поняла, что секретарь райкома имел в виду, но ответила то, что думала:

— Конечно. Ведь Вейкко Яковлевич и сам хороший плотник. Но сейчас речь идет о каменных домах. И я не могу поверить, что он один во всем виноват. Никак не могу!

Кемов снял телефонную трубку, назвал номер и заговорил:

— Это ты, Васильев? Ну как, что там выясняется? Так, так… У меня здесь товарищ Карпова. У нее имеются на этот счет интересные соображения… Хорошо, я как раз собирался предложить тебе это.

Положив трубку, Кемов сказал Наде:

— Не смогли бы вы пойти сейчас к прокурору? Его тоже интересует то, о чем вы мне говорили.

— К прокурору?! — удивилась Надя. — Неужели дело зашло так далеко?

— Тут еще неясно, что далеко, а что близко, кто прав, кто виноват, — неопределенно ответил Кемов. — Васильев не только прокурор, он член бюро райкома.

Хотя разговор был окончен, Надя не собиралась уходить. Она нервно теребила кончики кос. Кемов ждал. Наконец она нерешительно заговорила:

— Товарищ Кемов, я, конечно, не член партии, и вы можете сказать, что есть дела, которые меня не касаются, но все же…

— Говорите, говорите, я слушаю вас.

— Ведь рабочие спрашивают, вот даже меня, не члена партии. Да и коммунист Ниеминен удивляется… Непонятно, как же так — бюро райкома принимает решение о коммунисте, а первичная партийная организация даже не обсуждает вопроса. Люди хотят знать правду.

Кемов недовольно поморщился, но это недовольство не относилось к Наде.

— Очень правильный, законный вопрос, — проговорил Кемов и потом долго молчал. — Мы тут затянули с этим делом. Так вы зайдите, пожалуйста, к Васильеву.

Под вечер к первому секретарю зашел Васильев. Стройный, в хорошо отглаженном костюме, он всегда выглядел так, будто собрался в театр. Сняв шляпу, он тщательно расчесал густую шевелюру и приступил прямо к делу:

— Следствие по делу Ларинена начато. Только вот некому заняться вплотную. Другие дела, отпускной период. Немного затянется… Очень хорошо, что вы прислали ко мне Карпову. Толковая девушка. Пока могу сказать лишь, что дело не такое простое, как изложил Лесоев.

— Все же решение бюро надо довести до первичной партийной организации. Коммунисты и помогут расследовать.

— Вот об этом я и хотел поговорить. Взгляните на состав первичной партийной организации. Четыре коммуниста — люди совершенно новые, помочь в этом вопросе они не могут. А из тех, кто давно работает на стройке, — начальник, машинистка, ну еще Ондрей Лампиев. Как они могут помочь, это я уже знаю.

— А бригадир Ниеминен?

— Хороший старик! — Васильев улыбнулся.

— Ну и что ты предлагаешь?

— Пока подождать.

— Правильно ли это?

— Формально нет, а для пользы дела — да. Я считаю, Гаврила Николаевич, что одна ошибка уже допущена. Вопрос Ларинена обсуждался на бюро без должной подготовки. Собрание первичной партийной организации в данной ситуации будет только усугублением этой ошибки.

— Ты уверен?

— Да. Я имею в виду лишь то, что вопрос неясен, и поэтому не следует спешить.

Так они ничего и не решили. Васильев ушел.

Кемов остался сидеть, подперев голову руками. «Мудрят они, эти юристы. Да и Лесоев — тоже мне следователь!» — пробормотал он, успокаивая себя, но успокоиться не мог. Со злобой он спрашивал себя: «А что ты делал, где ты был, друг милый?!»

Он швырнул в сторону папку с делом Ларинена, которую затребовал себе, хотя почти наизусть знал в ней каждую бумажку. Потом встал и направился к вешалке. Пора домой. Вера позвонила, что купила билеты в кино.

Но уйти он не успел. Тихо открылась дверь, и на пороге появился Лесоев с бумагами в руках. Увидев, что Кемов уже одевается, он стал засовывать бумаги в папку.

— Как у тебя с путевкой? — спросил Кемов. — Заказал?

— Нет еще. Ведь всем не хватит.

— Сколько раз тебе нужно говорить одно и то же! — вспылил Кемов. — Рыцарство! Кому оно нужно? Ходишь еле живой. Смотреть тошно.

Кемов направился к выходу. Лесоев поплелся в свой кабинет. Его обидел сердитый тон Кемова. Ведь он зашел к нему по делу, а тот даже не спросил, с чем он пришел. Время шесть часов, рабочий день закончен. И Кемову хоть трава не расти! А вот он, Лесоев, не считается со временем. У него так: недоделал свое дело — значит, рабочий день еще продолжается.

Сегодня он выглядел не только усталым, но и растерянным. В последнее время с ним стало твориться что-то неладное. До сих пор жизнь шла своим чередом — все было ясно, все на своем месте: живи и работай. А потом… Все началось с дела Ларинена. Он расследовал его как обычно: тщательно проверяя достоверность каждого факта. И не его вина, если факты напрашиваются на суровые выводы. Лесоев не мог упрекнуть себя ни в чем. Он сделал все, что мог. А люди недовольны. Что им нужно? Непонятно! Правда, никто ничего еще не сказал ему, пока он не слыхал ни одного слова упрека, но он предчувствовал что-то неладное. Какое-то тягостное молчание, какая-то неуловимая атмосфера недружелюбия окружала его в эти дни. Прораб стройконторы, даже не член партии, бесцеремонно приходит к нему и чуть ли не требует отчета о его работе. А потом Лесоев видел, как некоторое время спустя Карпова и Кемов пошли куда-то, мирно беседуя. А его не позвали, у него ничего не спросили. Другие сотрудники сухо здоровались с ним и спешили по своим делам. У него и раньше не бывало ни с кем особой дружбы, но не было вокруг него и такого угнетающего молчания.

С делом Ларинена было связано и нечто другое, новое и непривычное для Лесоева. Если бы не это дело, Лесоев, быть может, никогда бы не познакомился с Ниной Степановной Лампиевой. А теперь он заходил к ней чуть ли не каждый вечер и до сих пор не мог для себя решить, следует ему ходить к ней или нет. Его влекло туда, но мало ли что влечет человека? Каждый должен трезво оценивать свои поступки, а Лесоев никак не мог понять, что влекло его к Нине Степановне. Правда, он уже точно знал, что она ничем плохим себя не скомпрометировала, но он понимал и то, что одно это еще не оправдывает его ежедневных посещений.

Лесоев не мог решить, как ему быть. Прекратить ли свои посещения и чем объяснить это Нине Степановне так, чтобы не обидеть ее и не иметь для себя никаких неприятностей? А если по-прежнему бывать у Нины Степановны, то с какой целью и чем это кончится?

Хуже всего то, что не с кем посоветоваться. По любому другому вопросу он мог бы поговорить с сослуживцами, а ведь такое дело нигде не поставишь на обсуждение. Если бы Кемов не был сегодня так раздражен против него… Нет, Кемову он все равно ничего не сказал бы.

А как быть?

ГЛАВА ШЕСТНАДЦАТАЯ

В воскресный вечер к Ларинену зашел Иивана Кауронен. Он возвращался домой из Виртаниеми, где гостил у сына. Наталья Артемьевна, уже давно собиравшаяся в родную деревню погостить и порыбачить, решила поехать вместе с ним.

Дядя Иивана услышал о неприятностях Вейкко еще в Виртаниеми. Он не знал толком, в чем дело, но новость заставила его о многом подумать. Потому-то он и сделал этот крюк по пути домой.

Кауронен начал издалека: поговорил о хорошей погоде, о том, что в такие жаркие, солнечные дни рыба плохо идет в сети. Когда все уселись за стол, Вейкко принес бутылку водки, которая так и стояла неоткрытой. Дядя Иивана позволил наполнить свой стакан лишь до половины и неодобрительно посмотрел на Вейкко, который налил себе чуть не полный. Когда выпили и закусили, старик перешел к делу:

— Видать, не вышло из тебя здесь путного работника?

— Не вышло, дядя, — согласился Вейкко.

— А скажи-ка, для чего мы тебя в школах учили? Для города или для деревни?

— Да, надо было мне поехать в колхоз.

— Вот-вот!

Старик снова налил понемногу себе и Вейкко и, поднимая стакан, сказал:

— Я думаю, что тебе надо вернуться к нам.

Вейкко и сам не раз подумывал о колхозе. И все-таки он колебался:

— Кто его знает…

— А чего тут еще знать?

— Что я там делать буду?

— Как что? — вмешалась мать. — Будешь председателем колхоза.

Иивана Кауронен заметил:

— Я чинов не распределяю и не о них говорю. Я говорю о работе. Ведь сейчас, слава богу, народ начал возвращаться в колхоз.

Вейкко неопределенно ответил:

— Я-то согласен, если только отпустят.

— А кто тебя может задержать?

Вейкко замолчал. Ему все еще было трудно расстаться с мыслью, что он необходим партии, что партия будет решать, где он должен жить и работать.

— Я послал жалобу в Петрозаводск, — пояснил он.

— Ну и что? Если вернешься к нам, от нас тебя никуда не переведут, как бы твое дело ни решилось.

— Вообще-то так, — согласился Ларинен. — Колхоза я не боюсь.

— Не то слово, — бояться. Чего бояться-то? Работы? Или ты работать разучился? Или, может, обленился?

— Зачем ты так, дядя Иивана?

— Значит, приедешь?

— Приеду.

— Надо приехать, вот что! — Иивана Кауронен посидел молча, потом спросил: — Знаешь ли ты, что такое олень?

— Ну, это полезное животное. Их надо бы снова разводить.

— Верно, но я не про то. Вот родился олень на пастбище. Он знает там каждое дерево, кустик, камень — все. А возьми-ка да угони его за сто верст и отпусти. Думаешь, он приживется на новом месте? Ничуть не бывало! Не успеешь оглянуться, как его след простыл: олень махнул в родные края. А человек и того больше должен любить родные места.

— Правильно, дядя Иивана, правильно. — Ларинену не хотелось спорить со стариком. — Но у нас родные места шире, чем своя деревня. Русские, украинцы, белорусы здесь кровь проливали за нашу Карелию. Разве Карелия им не родная? Очень даже родная. А вся страна?..

— Ну, начал!.. Ты меня за Советскую власть не агитируй, будто мы сами не понимаем… А в колхозе кто пахать будет, вот ты что мне скажи. Ведь сами же своими руками подняли такое дело, а потом разбежались кто куда.

— Нет, я не убежал, я вернусь.

Проводив дядю Иивану и мать до машины, Вейкко шел домой, раздумывая над словами Кауронена. Нелегко идти в колхоз, когда ты исключен из партии.

Когда Ларинен проходил мимо щитовых домиков строителей, он увидел впереди себя длинную фигуру Лесоева. Вейкко замедлил шаг, чтобы не встречаться с ним. К его удивлению, Лесоев свернул в калитку Нины Степановны. Ему сразу открыли. Дверь за его спиной захлопнулась, щелкнул засов.

Навстречу Вейкко шел Ниеминен. Старик был слегка навеселе и сразу же стал объяснять, как это получилось:

— Видишь ли, все началось с того, что к утру жене нужны были мелкие деньги для молочницы. Она возьми да и пошли меня разменять сторублевку. Я зашел в буфет, а там сидит мой старый приятель. Ну, мы и разменивали эту бумажку часа три. Да только она стала теперь слишком мелкой. Достанется мне от жены! Пойдем-ка со мной. При госте она не станет ворчать. Может, купим бутылочку? С тобой ведь мы еще не пили.

— Пойдем, но без бутылки, — согласился Ларинен.

— Все равно. Пошли.

Поравнявшись с домиком Нины Степановны, Ларинен взглянул на окна. В тот момент там как раз потушили свет.

«Эко до каких пор мое дело изучают! — усмехнулся Ларинен. — Да еще в темноте».

Дома Ниеминен чистосердечно рассказал жене, как он разменивал сторублевку. Она сердито посмотрела на него, но не могла сдержать улыбки.

— Так и получается, когда мужика по делу отправишь, а сама следом не пойдешь. Кофе будете пить? — обратилась она к Ларинену.

— Кофе, да покрепче! — Ниеминен был рад, что легко отделался.

Было уже поздно, когда Вейкко вышел от бригадира. Перед ним по тротуару шагали две девушки и над чем-то весело смеялись. Вейкко замедлил шаг. Ему было просто приятно видеть веселье других, тем более что он знал этих девушек. Одна из них была Светлана. Она тоже сразу узнала Вейкко.

— Гуляете? — дружелюбно спросила Светлана. — Это хорошо. Погода сегодня чудесная. Можно проводить вас?

— Это я бы должен проводить вас, — отшутился Вейкко. — Только поздно, да и лень.

— Ну уж лень! — с наигранным упреком сказала Светлана. — А я думала, вы добрый.

Вейкко взял девушек под руки, и так они дошли до угла, где им предстояло расстаться. Девушки беззаботно тараторили и громко смеялись. И Вейкко чувствовал, как у него тоже стало легко на душе.

На прощание Светлана вдруг сказала многозначительно:

— А я ведь уезжаю в Петрозаводск.

Вейкко нахмурился:

— Что ж, счастливого пути!

Он даже не спросил, зачем она едет и надолго ли.

Дома было пусто и неуютно. Вейкко наскоро поужинал и, даже не убрав со стола, лег спать. Проснувшись утром, он испуганно посмотрел на часы. Было без четверти десять. И опять он вспомнил, что некуда спешить, его нигде и никто не ждет. И так изо дня в день…

Вейкко разжег самовар и снова прилег. Он уже успел задремать, как в дверь постучали.

— Войдите, — ответил Вейкко спросонья, разбуженный неожиданным стуком.

В комнату вошел Кемов.

— Тут еще спят? Кажется, разбудил?

— Ничего, пора вставать, — ответил Ларинен и начал одеваться. — Хотя мне спешить некуда.

Они одновременно взглянули на стол. Там стояла недопитая бутылка водки. Ларинен хотел было сказать, что он угощал тут вечером дядю Иивану, а потом раздумал: не все ли равно? И он лишь с досадой произнес:

— Вот черт, и она на столе!

— Точно, на столе, — усмехнулся Кемов.

— Чайку не желаете? — предложил Ларинен.

— Я уже пил сегодня, но можно и повторить, — не отказался Кемов.

Ларинен понял, что он пришел для разговора.

— Я давно собирался пригласить вас в райком, но потом решил сам зайти. Как дела?

Ларинен пожал плечами и поднял на стол кипящий самовар.

— Должен сказать вам, Гаврила Николаевич, что я написал апелляцию по поводу решения бюро.

— Это ваше право, — заметил Кемов. — Вы, наверно, знаете, что Васильев занимается вашим делом?

Вейкко кивнул.

— Значит, к этому вопросу мы еще вернемся. А сейчас поговорим о другом.

— А именно?

— Чем вы сейчас занимаетесь?

— Бездельничаю. Ожидаю пересмотра дела.

— Вот об этом-то я и хотел… Пересмотр может затянуться. Неужели вы намерены все это время сидеть сложа руки?

— Пока что не без хлеба, — криво усмехнулся Ларинен.

— Не будем говорить колкости. Вы не такой человек, чтобы думать только о заработке…

— На бюро уже сказали, какой я человек.

Разговор принимал неприятный оборот. Кемов примирительно заговорил:

— Я имею в виду, что вынужденное безделье слишком тяжело для тех, кто привык трудиться.

Вейкко промолчал. Это была правда. Но он не стал рассказывать Кемову, как тоска по работе то и дело приводила его на стройку.

— А время-то какое! — продолжал Кемов. — Какие дела творятся! Дай только силы, всюду хотелось бы поспеть. Вот и двадцатый съезд партии не за горами. Большие, очень большие вопросы поставит перед нами съезд. Это ясно. А вы хотите дома отсиживаться. Да нет, вы не хмурьтесь, вы не такой, я ведь вас знаю…

— На то и похоже!

— Вот видите, даже такое кратковременное безделье наводит вас на мрачные мысли. И железо ржавеет, если оно без пользы лежит.

Ларинену нечего было возразить, но его начал раздражать поучающий тон Кемова.

— Вы-то должны знать, что я не искал легкой жизни! — загорячился он. — Сами сбили меня с толку. Я никогда не сторонился трудностей, и они не наводили меня на мрачные мысли. Это вы их на меня навели!..

— А у вас нервы начинают сдавать.

— Какое вам дело до моих нервов? — все больше распалялся Ларинен. — Читать мораль легче всего. И я умел это делать… И не хуже вас.

— Да, убеждать в чем-либо другого или самого себя — разные вещи, — согласился Кемов.

— Дайте уж мне высказаться до конца! — перебил его Ларинен. — На бюро обо мне говорили как о закоренелом негодяе. Разве я ничего лучшего не заслужил? Вы же сами знаете. Я не раз бывал под огневым дождем. Двумя пулями насквозь прошит… Истекая кровью, вынес на себе тяжело раненного товарища…

— Знаю. А если бы не знал, поверил бы. Вы были в Восточной Пруссии, были на Одере, взорвали не один дзот, спасли раненого товарища… Все это вы сделали и сделали еще многое другое, мой друг. Но тогда вы не оглядывались назад. Так почему же вы теперь смотрите только в прошлое?

Ларинена уже трудно было остановить:

— Интересно знать, где был тогда ваш любимчик Лесоев, когда я в партию вступал? В сорок втором году?

— В штабе партизанского движения.

— Вот, вот, подбирал людей и посылал их в бой, а сам оружия тяжелее пера в руках не держал.

— Перо тоже сильное оружие, если оно в хороших руках. Сейчас речь идет не о Лесоеве, и он вовсе никакой не любимчик. Мы все на одной партийной работе, и для всех нас существует одна партийная дисциплина. Сейчас речь о вас. Вы переменились. Вы начинаете сравнивать, где были вы и где были другие, что сделали вы и что сделали другие. Я очень хорошо знаю, где вы были и что сделали. Поэтому я и пришел к вам, как бывший фронтовик к фронтовику. Почему же вы окопались, как в блиндаже, и упорно не хотите продвигаться вперед? Если послушать со стороны, как вы хвастаетесь прошлым…

— Я?.. Хвастаюсь?.. — голос Вейкко задрожал.

— Ну, ну, не будем горячиться. У меня к вам дело.

— Пожалуйста, — еле сдерживая себя, произнес Вейкко.

— Я хочу предложить работу, которая, как мне кажется, будет вам по душе.

— Откуда вы мою душу-то знаете?

— Когда сорока вытащила нос, хвост увяз, а вытащила хвост, и нос увяз… И так без конца… Помните, так ведь говорится в сказке о сороке, усевшейся на просмоленную крышу?

— Вы начали говорить о работе, а не о сороке… — Ларинен старался говорить равнодушно, но слова Кемова заинтересовали его.

— Это такая работа, где нужно начинать все заново. Там даже первый камень не заложен и не свалено первое дерево.

— Интересно. Правда, у меня есть и другие планы.

— Какие же?

— Вернуться в родной колхоз. Как-никак я же окончил когда-то сельскохозяйственный техникум.

— И это дело! — согласился Кемов.

— Но без партийного билета я туда не поеду.

— Это вопрос будущего. А пока у меня для вас другое предложение.

— Ну, ну?

— За проливом Кайтасалми, тоже в ваших родных местах, закладывается новый лесопункт. Там будем строить рабочий поселок. Вот вам и работа! Поезжайте. Прорабом.

— Чтобы воровать государственные средства, тормозить строительство, распутничать? Так, что ли?

Кемов сдержанно ответил:

— Видимо, у меня свое представление о том, что вы там будете делать, если я пришел с таким предложением.

Ларинен внимательно посмотрел на него и спросил:

— Вы хорошо все это обдумали?

— Да.

Некоторое время они молчали. Кемов наблюдал за Лариненом, который бесцельно передвигал с места на место чайное блюдце. Вейкко кашлянул, видимо собираясь сказать что-то, но так ничего и не сказал.

— Такая работа напоминает дело саперов, — нарушил молчание Кемов. — Прокладывать дорогу другим. Разве это плохо?

— Меня и раньше не нужно было агитировать красивыми словами. — В тоне, каким Ларинен это сказал, уже не было язвительности.

— Если вы согласитесь поехать на строитыельство в Кайтасалми, это будет иметь значение и при пересмотре вашего дела.

— Партия должна знать меня и без этого.

— Щетина опять поднимается? — улыбнулся Кемов. — Ну что ж, значит, по рукам?

— Я готов идти куда нужно.

ГЛАВА СЕМНАДЦАТАЯ

В Петрозаводске, в одной из квартир нового каменного дома, справляли одновременно новоселье и свадьбу. В коридоре и комнатах еще пахло свежей штукатуркой, на дверях и лестничных перилах краска не успела еще как следует просохнуть, а люди жили уже полной жизнью.

Здесь недавно получила небольшую комнату и Ирина. Однажды директор учреждения, где Ирина работала, вызвал ее и поинтересовался семьей, которой у нее не было, и родными, которых она потеряла.

Потом спросил:

— Вы твердо намерены остаться у нас работать?

Вопрос удивил ее:

— Я не собираюсь никуда…

— Хорошо. Мы довольны вами. А спросил я вас потому, что… в ближайшее время мы могли бы предоставить вам комнату. И будет нехорошо, если вы после этого перейдете в другую организацию.

— Да, это было бы некрасиво, — согласилась Ирина, поблагодарив, и вышла из кабинета.

И вот теперь она в новой квартире.

На свадьбу приходили главным образом товарищи жениха — молодые рабочие завода.

Ирина встречала гостей в прихожей и помогала раздеваться. Одним из последних пришел высокий худощавый юноша в роговых очках. Он держал под мышкой большой пакет, перевязанный лентой. Взяв Ирину за руку, юноша с пафосом начал:

— От всего сердца желаю вам счастья, хотя вы и увели из нашей компании хорошего товарища и замечательного слесаря. Разрешите мне, как другу жениха, надеяться, что ваша любовь воодушевит нашего дорогого Сашу, я хотел сказать — нашего Александра Ивановича, на новые трудовые подвиги. Смею надеяться, что вы позволите Саше, извините, Александру Ивановичу, и впредь оставаться нашим другом и товарищем, что вы не похитите его у нас насовсем. Прошу вас принять мой скромный подарок…

Увлеченный своей речью, юноша не заметил, что гости с трудом удерживаются от смеха. И когда раздался дружный хохот, он опешил. В чем дело? Поздравительную речь он произнес слово в слово, как выучил. А гости продолжали хохотать. Наконец кто-то из них пожалел вконец растерявшегося юношу и сказал:

— Ох, Ваня, Ваня, да ведь ты все перепутал! Невеста-то не Ирина, а Галя. Вот она…

От смущения Ваня не мог вымолвить ни слова. Да и обидно было: хорошая речь пропала даром. С досады он уже готов был повернуться к выходу, но его удержали.

С шумом и смехом гости направились к столу.

Ваня ошибся не случайно. Сегодня Ирина исполняла обязанности хозяйки. Квартира состояла из двух комнат, кухни и ванной. Комната поменьше принадлежала Ирине, побольше — молодоженам. За несколько дней соседи подружились и решили вместе отпраздновать торжественный день новоселья и свадьбы. Только Ирине некого было приглашать на свой праздник. В городе у нее не было ни одного близкого знакомого, кроме хозяйки старого деревянного домика на Голиковке, где она жила до этих пор. Ирина пригласила хозяйку, но та отказалась, сославшись на то, что после войны за годы своего одиночества отвыкла от шумного веселья. Правда, они устроили прощальный вечер, но скромно, вдвоем.

Почти все гости пришли на свадьбу парами. Ваню посадили рядом с Ириной. Невеста согласилась простить его оплошность при условии, что за столом он будет внимателен к Ирине. Но Ваня все еще не мог прийти в себя, и Ирине пришлось ухаживать за своим кавалером.

Глядя на него, она вспомнила, что на их свадьбе Вейкко был таким же смущенным и неуклюжим.

Когда было выпито за здоровье и счастье молодых и «горько» ослащено их поцелуями, гости выпили за новоселье. Потом жених предложил поднять тост за то, чтобы в ближайшее время в этой квартире была сыграна еще одна свадьба. Все чокнулись с Ириной. Она, смеясь, качала головой.

Саша, или, как его сегодня почтительно величали, Александр Иванович, хорошо пел. Сначала Ирина тихонько подпевала ему, но скоро песня завладела ею. Она запела смелее, полным голосом. Все притихли, и Ирина продолжала петь одна. Сашина слава померкла, но он не обижался. Растроганный Ваня изредка тайком поглядывал на Ирину.

Она спела почти все песни, которые знала. Задумчиво посмотрев на молодую пару, Ирина извинилась, что споет еще одну песню, не совсем подходящую для свадьбы.

В старых письмах отца

Я нашла этот локон —

Золотой, золотой, словно солнце весной.

Это матери локон,

Его срезал отец мой

На рассвете их давней поры молодой…

Кто-то позвонил в дверь. На звонок вышла Галя. Она скоро вернулась и позвала Ирину:

— Тебя там спрашивают.

Ирина растерялась: кто мог искать ее, тем более в новой квартире? Еще больше она удивилась, увидев в прихожей знакомую из родного города, маленькую и худенькую черноглазую девушку, с которой они когда-то вместе выступали в хоре Дома культуры.

— Светлана, ты ли это? — Ирина не верила своим глазам.

Светлане хотелось броситься Ирине на шею, но веселый шум в комнате удержал ее. Она поняла, что пришла в неудачное время, и растерянно проговорила:

— Ирина, не сердись, что я зашла. Мне не хотелось уезжать из Петрозаводска, не повидавшись с тобой…

Взяв девушку за руку, Ирина повела ее в свою комнату:

— Как же ты меня разыскала?

— Я пошла в ансамбль «Кантеле», но там ничего не знали о тебе. Потом хозяйка твоей прежней квартиры дала мне этот адрес, и вот я здесь.

Светлана чувствовала себя неловко и уже поглядывала на дверь, но Ирина без лишних разговоров стала снимать с нее пальто.

— Ой, мне ведь некогда! — соврала девушка.

— А я тебя не отпущу! — засмеялась Ирина, усаживая гостью на стул.

Светлана огляделась. Даже для такой небольшой комнаты мебели было маловато. Но она не знала, что большая часть и этой мебели на время привезена от бывшей хозяйки.

— Значит, ты не работаешь в ансамбле «Кантеле»? — спросила Светлана.

— Нет, не работаю.

— Где же ты поешь?

— Я нигде не пою. Я работаю машинисткой, как и прежде.

— Так ты живешь одна? — удивилась Светлана.

— Одна.

— А там? — и она многозначительно кивнула на другую комнату.

— Там свадьбу справляют.

— Чью свадьбу?

Светлана решила, что, наконец, добралась до истины, но Ирина опровергла и эту догадку:

— Ты их не знаешь. Молодые получили квартиру… Ну и любопытная же ты!

В родном городке об Ирине говорили по-разному. Одни предполагали, что она уехала в Петрозаводск, надеясь стать профессиональной певицей. Другие рассказывали, что она влюбилась в певца и уехала, чтобы выйти за него замуж. Говорили и о том, что Ирина просто хотела избавиться от Ларинена.

Светлана горячо поддерживала первую версию, так как и сама мечтала обязательно стать артисткой. Потому она так усердно и разыскивала Ирину в Петрозаводске. Но сейчас Светлана поняла, что обманулась в своих надеждах, и в глубине души досадовала на Ирину.

В дверь постучали, и в комнату вошли жених с невестой. Ирина познакомила их со своей приятельницей.

— Замечательно! — воскликнул Саша. — Вот мы и усадим сейчас гостью за стол.

— Нет, нет, мне некогда, — Светлана пыталась отказываться.

Но не тут-то было! Ее взяли за руки и почти насильно повели к столу.

Когда гости начали танцевать, Ирина снова привела Светлану к себе в комнату.

— Расскажи, какие у вас новости, — попросила она.

Светлана пожала плечами:

— Да особых новостей нет. Историю с Вейкко ты, конечно, уже слышала? Об этом теперь весь район говорит.

— Какую историю? Что с ним?

— Его из партии исключили и с работы сняли. — Светлана сердито взглянула на Ирину. — Разве он сделал хоть кому-нибудь плохое?

— Что-о?.. Что ты сказала?..

Светлана удивилась. Неужели Ирина не знает? Убедившись в этом, она начала рассказывать, захлебываясь от возмущения:

— Ты только послушай, как это ужасно!

Она пересказала все, что слышала в городе от людей. А люди рассказывали историю Вейкко каждый по-своему, в зависимости от того, как они относились к нему. Светлана же верила только тем, кто считал Вейкко честным и порядочным человеком.

— Видишь ли, Няттинен решил, что Вейкко метит на его место. Вот он и оклеветал его в райкоме. Ничего другого он и не умеет. Лесоев должен был расследовать это дело, но он ни у кого ничего не спрашивал, кроме Нины. А теперь дни и ночи напролет бегает за ней как оглашенный, боится, видишь ли, как бы Вейкко не увел от него такое сокровище. Но все это пустая болтовня, будто Вейкко бывал у Нины. Ни разу не был! Поверь мне! А что касается выпивки, то он ни капли в рот не брал с тех пор, как ты его покинула, ни капли! А новый прораб Карпова — вот где настоящая ветреница! Сперва наговорила целую гору против Вейкко, а теперь, высунув язык, бегает по всем учреждениям и защищает его. А чего она этим добивается, только я одна и знаю. Видишь ли, сначала Лесоев начал ухаживать за ней, но она дала ему от ворот поворот. Тогда Нина поймала его в свои сети. Вот почему Карпова защищает Вейкко. Но ему наплевать на такую, которая без мужа заимела ребенка.

Хорошо зная Светлану и ее склонность все приукрашивать, Ирина решила выяснить, насколько правдив ее рассказ.

— В чем же обвиняют Вейкко? — спросила она.

— Как раз в том, чем Лесоев и Няттинен сами занимаются: обманывают государство, залезают в государственный карман, плохо руководят строительством.

— Вейкко — честный человек, — вспыхнула Ирина и быстро спросила: — А Кемов, что он думает?

Оказалось, Светлана знала и это:

— Кемов? Все сделали без Кемова. Его и в городе не было, когда разбиралось дело. Но ничего, он еще все узнает, и тогда несдобровать Няттинену, Лесоеву, Нине и этой Карповой. Вот увидишь! Пусть не чернят честного человека!

— А как же он?.. Сам-то?.. — Ирина была не в силах произнести имя мужа.

— Вейкко? Понятное дело. Сидел целыми днями дома и плакал. Еще бы! Человек всю жизнь старался, а тут — на́ тебе! Люди уже боялись, что он может покончить с собой…

Ирина горячо запротестовала:

— Неправда! Вейкко никогда не сделает этого! И он не плачет. Хотя страдает, но не плачет!

Светлана обиженно поджала губы. Помолчав несколько минут, она осторожно спросила:

— Ирина, если можешь, ответь мне на один вопрос. А если нет, то не надо…

— На какой?

— Почему ты ушла от Вейкко?

Ирина горько усмехнулась:

— Ты же сказала, что можно и не отвечать.

— Хорошо, тогда не говори… — окончательно обидевшись, сказала Светлана.

Она встала и взяла пальто. Ирине было жалко ее отпускать и в то же время ей хотелось побыть одной. Небрежно попрощавшись, Светлана ушла.

Ирина подошла к окну и стала смотреть на улицу, которая сливалась вдали с темно-серым небом. Луна с трудом пробивалась сквозь густые, медленно плывущие облака. На фоне неба отчетливо выделялись ровные каменные здания, а в тени их, словно стыдясь своего присутствия, стояли маленькие деревянные домишки, сохранившиеся еще с дореволюционных времен. Обшитые вагонкой или оштукатуренные, они покорно ждали часа своей кончины. Проходя мимо старых деревянных домиков, Ирина не раз наблюдала, как в праздничные дни здесь бывали открыты окна и на улице слышны были песни и веселый смех. Люди жили здесь со своими заботами, со своими радостями и успехами, страдали и смеялись, влюблялись и растили детей. А потом в один прекрасный день вокруг такого домика вырастал высокий забор, сквозь щели которого видно было, как снимают двери, потолки и разбирают стены. А куда девались люди? А вот туда же, куда и Ирина, — в новые, каменные дома, пахнущие краской и штукатуркой. И они так же справляют новоселья. Только невесело праздновать, когда в этой новой квартире ты еще яснее представляешь, как много ты потерял.

Весь этот праздничный вечер Ирина проплакала. Плакала в своей новой комнате, глядя на ярко освещенную улицу. Может, в эти трудные для Вейкко дни она могла бы помочь мужу, поддержать его в горе? Но она утратила это право. Даже написать Вейкко она не решилась, потому что всякое напоминание о ней еще сильнее растравит его раны.

За стеной танцевали. Ирина знала, что ее там ждут, но она не могла пойти. Никто не поймет, почему в веселый свадебный вечер у нее заплаканное, красное лицо. Там в комнате сидели счастливые влюбленные, которые поклялись всю жизнь поддерживать друг друга в самые тяжелые минуты. Они еще не знали, и хорошо, если никогда не будут знать, что иногда в жизни случается нарушать эту священную клятву.

Она вспомнила свою свадьбу в маленьком домике на Березовой улице. Тогда праздновали так же весело. Гости тоже желали им с Вейкко счастья и верили в это. Ирина понимала, что больше никогда не сможет взглянуть им в глаза, не покраснев от стыда. И как она могла позабыть об этом сегодня за свадебным столом?!

В ее мыслях был только Вейкко. Она представила, как он сидит тут, на краю кровати. Его короткие жесткие волосы стоят торчком, лицо раскраснелось от работы на улице. Серые глаза смотрят на Ирину вопросительно и грустно. Она представила себе Вейкко так живо, что слезы потекли еще сильнее и больно защемило в груди.

В комнату вошла Галя. Она настойчиво стала звать Ирину к гостям.

— Мне что-то нездоровится. — Отвернувшись, Ирина быстро утерла слезы. — Не надо было пить вина. Извинись, пожалуйста, за меня перед гостями, — попросила Ирина. — А вы празднуйте и веселитесь. Я буду слушать вас отсюда.

— Ирине нездоровится, — сказала Галя, вернувшись к гостям. — Она, верно, не привыкла к дыму. Здесь накурено, надо было открыть окно, а то форточка очень маленькая.

Ваня забеспокоился:

— Может, врача вызвать? Я могу позвонить…

— Не надо, — остановила его Галя. — Пройдет и так…

Она догадалась, что гостья рассказала Ирине печальные вести. Тут врачи не помогут, тут нужны ласковые и теплые слова. Но даже при большом желании трудно утешать других в день своей свадьбы.

ГЛАВА ВОСЕМНАДЦАТАЯ

Ларинен готовился к отъезду из города, с которым его больше ничего не связывало. Мать еще раньше переехала в Кайтаниеми, а Ирина навсегда покинула его. В этом городе он уже не работал, здесь он расстался с партийным билетом. «Раз все пропало, пусть пропадает и дом», — решил он и передал его стройуправлению.

Кемов послал Наумова, чтобы он довез Ларинена до Кайтаниеми, но Вейкко отправил шофера обратно. Ему нужна была не легковая, а грузовая машина, он заберет с собой все вещи. В леспромхозе он достал машину и стал грузиться.

Все было готово к отъезду. Оставалось запереть дверь и сесть в машину. Вейкко остановился в дверях и еще раз оглядел опустевшие комнаты.

В жизни проходят месяцы и годы, когда изо дня в день повторяется одно и то же, и с тоской думаешь, что так будет всегда, ничто не изменится, ничего не произойдет. А потом вдруг случается событие, которое все перевертывает вверх дном. Не успеешь оправиться от него, как оно обязательно повлечет за собой другое, третье — целую цепь перемен. И тогда появляется желание удержать хоть что-нибудь от прежнего, но ничего уже не удержишь, ничем не замедлишь ход событий.

Шофер торопил гудками. А Вейкко вдруг с болью вспомнил все, что он здесь потерял. Он хотел по старому обычаю присесть перед уходом, но даже сесть было не на что. Он в сердцах махнул рукой: только захныкать еще не хватало! Мало ли на свете людей, которые потеряли и пережили больше, чем он. Вейкко запер дверь и, не оглядываясь, направился к машине.

Было уже темно, когда он прибыл в Кайтаниеми. Выйдя из кабины, он сразу почувствовал озноб. В лицо бил мокрый, пронизывающий холодный ветер. Мать и тетя вышли встречать Вейкко с фонарем в руках. Быстро выгрузив вещи, они пригласили шофера в дом, но тот спешил обратно в город.

В избе было тепло и уютно. Ярко пылал пийси. На одно мгновение в его памяти возникла знакомая картина детства. Долгие осенние и зимние вечера карелы проводили у пийси — женщины с рукоделием, мужчины тесали топорища, плели корзины и даже сани сооружали у пийси. Для пийси обычно заготовлялись специальные дрова — из крепких сосновых пней, смолистые и хорошо высушенные. Они давали много тепла и света. Собирались у пийси большими группами, из нескольких домов. Здесь обменивались скудными деревенскими новостями, а потом переходили к сказкам, рунам и пословицам. Молодые заводили иногда нехитрую игру. Парни и девушки собирали разные предметы — платки, коробки, ножи, ленты, смешивали их в темноте, а потом вынимали вещи попарно. Если спичечный коробок парня и носовой платок девушки попадались вместе, их владельцы должны были сесть рядом и сидеть вместе до конца игры. У такого же пийси Ирина сидела когда-то рядом с ним, еще очень молоденькая и застенчивая. Они не сказали друг другу ни слова, оба чувствовали себя неловко, а Вейкко хотелось, чтобы эта игра никогда не кончалась и чтобы они с Ириной каждый раз попадали в пару.

Теперь к пийси придвинули стол с пузатым самоваром, и все уселись пить чай. Мать выключила электричество.

Сидели почти молча, но это молчание не удручало Вейкко. Наоборот, ему было приятно попасть в тепло после холодного ветра, приятен был старинный уют, напоминающий давно прошедшее детство, приятно было сидеть в кругу близких и родных людей. Его не спрашивали о новостях: знали и так, что они невеселые. Тетя заговорила о корове, которая вдруг не стала давать молока, хотя телиться ей еще не скоро.

Ольга, такая же быстрая и подвижная, как и прежде, все время вскакивала из-за стола то за полотенцем, то за ложкой, хотя все это было у нее под рукой.

Вейкко стал подтрунивать над ней:

— Ну как твой тракторист, еще покупает шоколадные конфеты?

— Так он же в городе! — удивилась Ольга. — Разве ты не знаешь?

— Пишет?

— Еще бы!..

В Кайтаниеми Ларинен задержался лишь на ночь. Было раннее утро, когда он со строителями спустился к берегу пролива. Вечером они приготовили для переправы четыре лодки, но сейчас по озеру Сийкаярви гуляли большие пенистые волны, и лодки могли взять гораздо меньше груза, чем предполагалось.

Ларинен хорошо знал почти всех рабочих, с которыми отправился строить новый поселок. Многие были родом из его деревни. Ему было радостно, что среди строителей был и Николай Кауронен, друг его детства. Высокий, плечистый и стройный, в ватнике, подпоясанном солдатским ремнем, он выглядел совсем как командир партизанского отряда в былые годы. Николай, как и его отец, был опытным плотником и сейчас руководил бригадой, состоявшей в основном из кайтаниемовцев. Ховатта Ларионов работал в колхозе, но большую часть времени проводил на строительных работах и в лесу. Ему, как и Николаю, было около сорока, но борода и слегка сгорбленные плечи делали его старше своих лет. Нийккана Лампиев, бывший счетовод колхоза, узколицый парень хилого сложения, был самым молодым в бригаде. Сюда прибыл и Ондрей Лампиев. Ниеминен сам предложил Ондрею завербоваться в бригаду, отправляющуюся на строительство нового поселка. И он охотно согласился, так как не ладил с бригадиром, и к тому же поселок был ближе к дому.

Пролив сердито бушевал, словно разгневанный тем, что люди разбудили его своим ранним приходом и стуком весел.

— Ты не имеешь права губить людей! — кричал Ондрей Ларинену, сверкая злыми узенькими глазками.

Он подошел к бригадиру и долго доказывал ему, что переправляться через пролив опасно.

— Понятно, ему жизнь надоела, но другие в этом не виноваты, — намекал Ондрей.

— Ты не шуми, а подумай сначала, о чем говоришь, — сухо заметил бригадир.

Старый Иивана Кауронен, пришедший провожать строителей, поддержал Ондрея:

— Нет уж, в такую погоду не пойдете на четырех лодках, это я вам говорю! Пора бы знать этот пролив!, На середине — перекрестные волны.

С мнением старика пришлось считаться.

Скоро достали еще три рыбацкие лодки, чтобы забрать весь груз. На них погрузили тяжелые ящики с инструментами и продуктами, старательно накрыв их парусиной.

Уже забрезжил рассвет, когда лодки спустили на воду. Труднее всего было отчалить от берега: мешал сильный прибой. Ударяясь о лодку, волны окатывали гребцов холодной водой.

— Скорее, скорее от берега! — напутствовал Иивана Кауронен. — Дальше не так сильно качает.

Старик был прав: дальше от берега лодки пошли спокойнее, и вода реже омывала спины гребцов.

На середине пролива лодки действительно попали во власть перекрестных волн. Это самое страшное, что может случиться с гребцами на озере. Волны с силой били спереди и с левого борта, и лодка, казалось, растерялась, не зная, какой волне поклониться. Когда нос поднимался на гребень забегавшей волны, все было хорошо, но как только лодка ныряла в образовавшуюся впадину, ее захлестывала сильная боковая волна.

В первой лодке кормщиком был Николай Кауронен. Две пары мужчин гребли, а остальные беспрестанно вычерпывали воду. В этой лодке люди промокли меньше, чем в других. Опытный кормщик успевал быстро и своевременно поворачивать лодку навстречу большой волне, с какой бы стороны она ни шла.

Больше других промок Ларинен. Он сидел на большом ящике с края, и каждая волна, ударяя о борт, обдавала его. Переменить место нельзя было, потому что лодку сильно качало, да и кому-нибудь все равно пришлось бы сидеть здесь. Гребцы тоже промокли, но работа на веслах согревала их.

Не доходя до берега, лодка наскочила на мель. Всем пришлось прыгать в воду. У Вейкко не было сапог с длинными голенищами, но он тоже прыгнул вслед за другими. Теперь на нем не было сухой нитки.

Мужчины взвалили на плечи тяжелый груз и пешком отправились в восьмикилометровый путь до Кайтасалми. Шли по еле заметной тропинке. Новую дорогу в поселок предполагалось проложить в обход озера Сийкаярви. Этим путем должны были привести на днях и первых лошадей. А пока люди несли на своих плечах все, что нужно было для основания нового поселка.

Пройдя около трех километров, Вейкко почувствовал, что силы его сдают. Ему захотелось присесть и отдохнуть, но было неудобно перед людьми показывать свою слабость.

«Ну и герой! — в душе издевался над собой Вейкко. — Хорош, не может идти наравне с другими! Вот до чего может довести человека эта возня с карандашами!..»

Николай, видимо, заметил состояние Вейкко.

— Зря ты так много взял на себя. И без тебя есть кому нести, — заметил он.

— Тут всем хватает, — буркнул Ларинен.

Кауронен крикнул рабочим:

— Ребята, не устроить ли нам перекур?

— И вправду, спешим как на пожар. — Ондрей отозвался первым и с грохотом скинул на землю ящик с гвоздями.

Все присели отдохнуть.

Солнце стояло уже высоко. По небу плыли легкие облака, но ветер дул с прежней силой. Над головой шумели деревья, верхушки которых низко клонились под порывами ветра. Люди сидели на высоком косогоре, с которого был хорошо виден поблескивающий синевой простор озера. Внизу, словно на ладони, на десятки километров простирался лес. В лучах холодного осеннего солнца лес казался огромным разноцветным одеялом. Рядом с темно-зелеными островками елей выделялась более светлая зелень сосны. Белоснежные стволы берез с пожелтевшими листьями оживляли темные краски осеннего леса, придавая ему яркость, а оранжево-красные осины стояли на склонах, словно горящие костры в глухом лесу.

Мужчины молча наблюдали за переливами красок осеннего леса.

— Вот и осень пришла! — сказал Николай.

Постукивая трубкой о камень, Ховатта подтвердил:

— Да, лето уже прошло. — И добавил: — А не пора ли нам двигаться?

Прошло еще более часа, прежде чем они подошли, наконец, к широкому заливу Сийкаярви, в который впадала маленькая речка Каллиойоки. В хорошую, тихую погоду сюда можно было добраться и на лодках, но тогда пришлось бы сделать круг около полусотни километров.

Со временем строителям обещали катер для переправки продуктов и стройматериалов. Но им некогда было сидеть и ожидать: время шло к поздней осени.

Строители сложили ноши под густой елью и присели на камни и кочки. Вот здесь и будет строиться новый рабочий поселок. Казалось, что в этих местах не ступала еще нога человека. В лесу не было ни одного пня. Среди вереска валялись деревья, поваленные ветром или грозой, но не человеком. На другом берегу залива росла высокая густая осока, которую никогда не косили. Она уже успела спокойно пожелтеть, как желтела и раньше в течение многих веков. Когда-то Ларинен бывал здесь на рыбалке с дядей Ииваной, но с тех пор прошло около двадцати лет.

Закурив, Ондрей Лампиев обратился к прорабу:

— С чего начинать будем?

Ларинен ответил:

— Сперва перекурим. Потом сварим хороший обед. С этого всегда начинают.

— И как следует выспимся после обеда, — добавил один из строителей.

— Тоже неплохо, если только не замерзнем, — согласился Ларинен. — Во всяком случае, палатки придется поставить сегодня.

Планы и чертежи будущего поселка лежали у Ларинена в сумке. Теперь строителям предстояло воплотить их в жизнь. Но прежде чем приступить к работам, нужно было тщательно изучить берег залива.

Пока готовился обед, Вейкко решил ознакомиться с местностью. С ним отправились бригадиры. Все были утомлены трудной дорогой, и поэтому сегодня лишь наметили направление главной улицы поселка, чтобы сразу же утром приступить к расчистке строительных площадок. До заморозков нужно было выкорчевать деревья и камни, подготовить площадки и выкопать котлованы для фундамента.

Ларинен еще в городе решил, что между домами надо оставить как можно больше деревьев. На него всегда наводили тоску поселки, совершенно лишенные зелени; он заговорил об этом с бригадирами. Кауронен поддержал его.

Размечая место под фундамент одного из домов, Николай сокрушенно сказал:

— Какая красивая береза! Жаль, что она мешает!

Издали береза напоминала большой веник, настолько она была густа и так низко, почти от самого корня начинались ее широко раскинувшиеся ветви.

Вейкко с болью вспомнил две березки, которые росли возле бывшего дома Ирины. Вспоминает ли она их?.. На одной из берез осталась глубокая рана… Вот здесь скоро вырастет дом. В нем будет жить чья-то семья, конечно, с детьми. И если эта березка останется расти, она запомнится им на всю жизнь.

— Давай перенесем дом метров на пять, — сказал Ларинен Николаю, — пусть береза останется под окном.

Когда Ларинен с бригадирами вернулся к костру, обед был уже готов. Мясной суп и кашу Вейкко ел через силу, но горячий чай выпил с большим удовольствием.

Палатки сооружали основательно. В них придется жить до тех пор, пока не будет построен первый дом.

Когда они были готовы, совсем стемнело. Небо заволокло тучами, заморосил дождик.

Ларинен почувствовал сильную усталость, его лихорадило. Он забрался в палатку и поверх одеяла натянул на себя еще брезент. Остальные готовили ужин и негромко разговаривали.

Усилившийся холодный ветер трепал крепко натянутую парусину. В шуме деревьев ясно чувствовалось дыхание осени. «Вот и лето прошло», — тоскливо подумал Вейкко. Ему казалось, что все хорошее, что он пережил, всегда было только летом. Вспомнилась Ирина в легком светлом платье. Если бы не было в его жизни таких летних дней, он сейчас легче переносил бы этот осенний холод и заунывный шум деревьев. Последние остатки лета — пожелтевшие листья — кружились в темноте осенней ночи и падали на холодную землю, чтобы навсегда скрыться под снегом. Лежа в темной холодной палатке, Ларинен хотел, чтобы скорее пришла зима, крепкие морозы, метели и большие сугробы.

В палатку вошел Николай и чиркнул спичкой.

— Вот ты где! — сказал он, с беспокойством взглянув на прораба. — Не заболел ли? Днем у тебя был неважный вид. — Он потрогал ладонью лоб Вейкко. — У тебя, брат, температура. Сейчас я принесу градусник.

На улице он громко спросил:

— Где у нас аптечка? Вейкко Яковлевич заболел.

Градусник показал почти тридцать девять. У костра зашумели. Кто-то советовал сейчас же отвезти больного в деревню, другие предлагали подождать до утра. Ларинен успокаивал всех:

— Чепуха! Немного простыл на проливе. Все пройдет. Дайте-ка мне лучше горячего чайку.

Николай продолжал рыться в аптечке:

— Сначала дадим аспирин и стрептоцид, а потом чаю.

Ховатта протестовал:

— Никаких репоцитов! Горячий, крепкий пунш и потеплее накрыться! Человек пропотеет, и вся хворь выйдет прочь. Уж столько-то и мы разбираемся в медицине!

— Сделай тогда пунш, — согласился Николай.

Вскоре Ларинен услышал непонятный шум и возню, что-то тащили по земле, шуршала парусина. Но пунша еще не несли.

— Что вы там делаете? — слабо выкрикнул Ларинен, но его никто не услышал.

Наконец Николай заглянул в палатку и сказал:

— Ну-ка, вставай.

— Куда?

— На новоселье. Мы тебе новый ночлег соорудили.

Ларинен с трудом встал и вышел на сырой, по-осеннему холодный воздух. Он увидел, что костер перенесен, а на его месте стоит маленькая палатка. Это могло прийти в голову только бывалым солдатам. От большого костра земля глубоко прогревается. И если разобрать костер, набросать толстый слой хвои и поставить палатку, то почти целые сутки в ней будет так тепло, что можно спать хоть в одной рубашке.

Ларинена тронула забота друзей, но он не сразу нашелся, чтобы поблагодарить их. Ему дали аспирин и горячий пунш. А одеял натащили даже больше, чем нужно. Вейкко пропотел и скоро уснул. Он уже не слышал, как кто-то заходил время от времени в палатку и поправлял на нем одеяла.

Утром Вейкко чувствовал себя лучше, хотя слабость осталась. Все ушли на работу. Ему был оставлен завтрак. Быстро поев, он тоже направился к рабочим.

Строители валили деревья и корчевали пни. Вейкко сразу же заставили вернуться в палатку. Он не успел даже заметить, что в бригаде Кауронена отсутствовал Нийккана Лампиев. Вечером он возвратился из деревни с фельдшером — черноволосой полной девушкой.

Она измерила температуру, послушала пульс и дыхание больного.

— Вы сможете дойти до деревни? — спросила девушка.

— Никуда я не пойду, — ответил он.

Ночью у Вейкко снова поднялась температура, но не такая высокая, как в прошлый вечер. Под утро он крепко уснул. Фельдшер сказала, что больной может остаться на месте при условии, если будет лежать в тепле. А если его состояние ухудшится, нужно сразу же доставить в деревню. Николай Кауронен взял ответственность за больного на себя.

— Что передать вашей матери? — поинтересовалась девушка. — Там беспокоятся о вашем здоровье.

— Передайте, что все в порядке, — ответил Ларинен.

Она уже собралась уходить, но, словно вспомнив что-то, в нерешительности остановилась около Вейкко.

— Я скоро поеду в город за лекарствами… А моя сестренка Светлана едет с хором Дома культуры в Петрозаводск. В прошлый раз она встретила там Ирину. Если они опять встретятся, что ей передать?

— Привет и, мол, живем хорошо! — сказал Вейкко.

ГЛАВА ДЕВЯТНАДЦАТАЯ

В то время как Ларинен больной лежал в маленькой палатке на берегу далекого залива, в городе над ним сгущались новые тучи.

Во время одного из допросов Няттинен жаловался Васильеву:

— Я должен признаться, что всегда уважал Ларинена. Мы с ним были хорошими друзьями, вместе работали, вместе преодолевали многие трудности. Эта дружба так ослепила меня, что я не сумел вовремя разглядеть, что он за человек и что он творит за моей спиной. Просто непонятно, как может человек использовать в преступных целях такое благородное чувство, как дружбу.

Васильев ничего не ответил. Видимо, он руководствовался не чувствами, а был сухим юристом, который верит только фактам, протоколам, цифрам и свидетелям.

В прокуратуре Няттинен вел себя осторожно, боялся сказать что-либо лишнее. Каждый раз, возвратившись оттуда в свой кабинет, он начинал припоминать, о чем его спрашивали, и садился письменно излагать свои ответы. Нина Степановна печатала все новые и новые объяснения и дополнения для судебных органов.

«Личное дело» Ларинена находилось в тресте, но Няттинен мог свободно пользоваться им. В биографии и характеристиках он не нашел ничего порочащего прошлую жизнь Ларинена. Тем усерднее он чернил его настоящее.

Отношения Няттинена и заведующего складом Пянтеева были намного сложнее. Биография завскладом была пестрой, словно шахматная доска, где чередуются белое и черное. Он был судим и отрабатывал принудительные работы, жил честно и снова спотыкался. Пянтеев, как и Няттинен, переменил немало профессий. Он работал в торговле и в лесу, на строительстве и на железной дороге, на сплаве, был агентом по снабжению, но никогда не поднимался так высоко, как Няттинен. На него всегда и везде смотрели косо, а Няттинен пользовался уважением и почетом.

Судя по тому, что спрашивали о Пянтееве в судебных органах и что сам Няттинен говорил о нем, было ясно, что судьба заведующего складом решена. Он должен ответить за свои преступления. Но именно это и беспокоило Няттинена. Попавшись сам, заведующий складом мог замешать в грязную историю и своего начальника. Правда, у Пянтеева нет никаких доказательств, но и недоказанные обвинения могут бросить тень на репутацию его начальника.

Няттинен подолгу сидел один за закрытыми дверями, обхватив руками голову. Он переживал трудные минуты.

В начале своей работы в стройуправлении Няттинен честно и добросовестно трудился. А потом получилось как-то так, что план выполнялся лучше всего на кладке стен. Няттинен увлекся этим, и рабочие воздвигали все новые и новые коробки. О Няттинене заговорили как о руководителе крупного масштаба. Но стройки не успевали получать необходимые металлоконструкции и бетон. С грехом пополам хватало кирпича. Возникали дополнительные расходы, когда приходилось монтировать с опозданием полученные конструкции. Правда, на выполнении финансового плана эти расходы отражались положительно. Но нужно было заблаговременно побеспокоиться о том, чтобы кто-нибудь другой понес ответственность за перерасходование средств. Дело, затеянное им летом против Ларинена, не обошлось так просто, как он рассчитывал. Теперь его необходимо продолжить и довести до конца.

Няттинена особенно беспокоило одно обстоятельство. В городе была острая нужда в строительных и ремонтных материалах. Управление не имело права выдавать их никому, кроме своих строек. Но среди нуждающихся было много таких людей, с которыми Няттинену не хотелось портить хорошие отношения. И с его разрешения материалы отпускались на сторону, но это нигде не учитывалось. Сейчас, когда в прокуратуре подняли вопрос о перерасходовании стройматериалов, пусть Ларинен с Пянтеевым объяснят, куда они их девали. Не может же начальник стройуправления лично следить за каждым кирпичом, каждым килограммом гвоздей или рулоном толя.

А в это время заведующий складом Пянтеев писал. У него не было кабинета, но в маленькой конторке на складе возле железной печки стоял небольшой столик, где можно было так же хорошо сосредоточиться и все основательно обдумать.

И он писал.

Честный заведующий складом обвинял во всем начальника стройуправления, а честный начальник стройуправления обвинял в преступлении заведующего складом. И оба они были единого мнения о виновности Ларинена, который никого не обвинял и даже не защищался. Он не принимал никакого участия в этой бумажной войне, которую вели за его спиной. Он лежал в лесной палатке, пил лекарство, измерял температуру и изредка выходил посмотреть, как идет работа.

В тот самый день, когда фельдшер из Кайтаниеми приехала в город, чтобы получить лекарство и заодно проводить в Петрозаводск сестру, склад Пянтеева опечатали, а самого заведующего взяли под стражу.

Для Няттинена эта новость не была неожиданной, но тем не менее она неприятно подействовала на него. Правда, он успокаивал себя тем, что, поскольку его не арестовали вместе с Пянтеевым, значит, против него нет подозрений. Но гнетущая неопределенность и какой-то внутренний страх не давали ему спать ночами. Его лицо осунулось, и под глазами появились синие круги. Встречаясь на улице с Васильевым, он по-приятельски улыбался ему и старался узнать по выражению лица прокурора о своем положении. Но разве на лице юриста что-нибудь прочтешь! Серьезный и сдержанный, Васильев держался с Няттиненом строго и официально, как держался со всеми, с кем имел только деловые отношения.

Выходя однажды вместе с Васильевым из столовой, Няттинен дружески посоветовал ему:

— Как бы вы не упустили Ларинена. Он может догадаться, чем все кончится, и… потом попробуй его найти.

Васильев заверил его:

— Будьте спокойны, мы никого не упустим.

Фраза прозвучала слишком двусмысленно. Няттинен побледнел. Прокурор пристально взглянул на него и ободряюще улыбнулся.

Был еще один человек, которого сильно интересовало дело Ларинена. Это Лесоев. Правда, теперь он стоял в стороне, но расследование, казалось, подтверждало его правоту. От Нины Степановны он знал содержание всех бумаг, в которых Няттинен разоблачал Ларинена.

Лесоев так и не мог решить, как ему быть с Ниной Степановной. Каждый раз она приглашала его зайти, и он снова и снова приходил. Человек сильной воли, он теперь непозволительно раскис, его влекло по вечерам в ее уютную маленькую комнатку.

Был поздний вечер, и Лесоев, по обыкновению, сидел у Нины Степановны, когда вдруг раздался стук и в комнату вошли две девушки — фельдшер из Кайтаниеми и ее сестра Светлана.

Лесоев растерялся. Поспешно вытащив блокнотик, он с серьезным видом принялся что-то писать. Мысленно он ругал Нину за то, что она не закрыла дверь на щеколду. Немало вечеров они провели здесь вдвоем, и никто об этом не подозревал, а сейчас по городу пойдет слух, что Лесоев ходит к одинокой женщине. Желая исправить положение, он встал и официальным тоном обратился к Нине Степановне:

— Товарищ Лампиева, значит, мы договорились с вами? Вы нам поможете?

Но «товарищ Лампиева» еще больше усложнила положение:

— Что ты прыгаешь? Садись на место. Ведь рано еще.

Ему ничего не оставалось, как снова присесть на край кровати.

Девушки передали Нине Степановне привет и посылку от отца. Она пригласила гостей к столу и спросила, что нового в Кайтаниеми. Особых новостей там не было, разве вот только Ларинен заболел…

— Коля, а можно ли обвиняемого вызвать в суд, если он болен? — спросила Нина Степановна у Лесоева.

Не успел он ответить, как Светлана накинулась на него:

— Вейкко в суд?! А что плохого он сделал?

Нина только пожала плечами.

— Человека исключили из партии, сняли с работы, — возмущенно продолжала Светлана, — он лежит в лесу больной, и его же еще судить собираются!..

Когда гости ушли, Лесоев встал и нервно зашагал по комнате:

— Как ты могла поступить так необдуманно, не считаясь с моим положением? Я должен быть примером моральной чистоты, а ты все выдала…

— Что все? — удивилась она.

— Ну все, что было между нами. И теперь мой безупречный образ жизни…

Нина обиделась:

— Твой образ жизни… твое положение… твоя честь!.. Все касается только тебя, а разве меня это не касается? О нас же говорит весь город! Весь город!.. — Ее голос задрожал. — А моя честь? Об этом ты подумал? За кого ты меня принимаешь? Разве я не честная женщина? К кому же, по-твоему, ты ходишь? — Нина всхлипнула, — Какое ты имеешь право так плохо думать обо мне?

— Нина, Ниночка, — уговаривал он ее, пытаясь усадить рядом с собой. — Ну, успокойся…

Она вырвалась из его объятий и громко, решительно заговорила:

— Я честная женщина, и ко мне надо относиться с уважением. Если ты намерен и впредь скрывать наши отношения, из этого ничего не выйдет. Не выйдет, слышишь?! Весь город уже знает, и пусть знает! Если ты думаешь опозорить меня перед людьми, я сумею постоять за свою честь! Я пойду к Кемову, пойду к кому угодно…

— Нина, Нина, ради бога, не говори так громко… — Лесоев подбежал к окну и выглянул на улицу.

— Громко? Я буду кричать. Буду так кричать, что весь город услышит!..

— Нина, Ниночка!.. — умолял Лесоев. — Давай поговорим спокойно. Мы ведь можем обо всем договориться по-хорошему, честно…

Она постепенно успокоилась.

— Я уже давно ждала, когда ты, наконец, об этом заговоришь…

Лесоев вытер со лба пот и беспомощно опустился на стул.

«Вот тебе и исход!» — подумал он. В это мгновение он был совершенно не похож на себя. Обычно уверенный и твердый в своих действиях, он сидел теперь растерянный. Взмокшие от пота волосы были взъерошены, но ему даже не пришло в голову приводить себя в порядок. Эта женщина диктует ему свою волю в вопросе, который касается не кого-нибудь, а его самого, и он ничего не может поделать. Самое страшное, что у него нет другого выхода. Лесоева передернуло уже от одной мысли, что Нина Степановна может пойти куда-нибудь с жалобой на него.

— А сегодня ты никуда не уйдешь! — твердо заявила она. — После всего этого ты не имеешь права оставить меня одну. Не имеешь права, слышишь?

ГЛАВА ДВАДЦАТАЯ

Лунная дорожка на волнах Онежского озера… Она сверкает яркими бликами, колыхаясь и обрываясь. И даже когда отходишь в сторону, она всегда прямо перед тобой. Не каждому дано следовать такой вот ясной и прямой тропой, случаются в жизни и горести, и печали, их не переложишь на чужие плечи. Надо уметь быть сильной. Да, надо уметь быть сильной!

Ирина задумчиво смотрела на беспокойный простор осеннего Онего, залитого лунным светом.

— Почему ты молчишь? — услышала она заботливый голос сидевшего рядом с ней молодого человека в роговых очках. — Тебе не холодно?

— Нет, нет, Ваня, мне хорошо…

Старый колесный пароход, размеренно покачиваясь на волнах, усердно шлепал своими лопастями по воде, будто за бортом работала целая группа трудолюбивых, молчаливых прачек со своими колотушками.

Пассажиров было мало, да и те разбрелись по каютам, как только пароход вышел из узкого залива в открытое озеро. На носовой палубе остались только Ирина и Ваня, с которым она познакомилась еще на свадьбе своих соседей по новой квартире. Молодожены, Саша и Галя, совершая по воскресеньям загородные прогулки, обязательно брали с собой Ирину и Ваню. В их компании ей было хорошо. Гораздо тяжелее оставаться дома одной со своими гнетущими мыслями.

— О чем ты задумалась, Ирина? — снова нарушил молчание Ваня.

— Захотелось поплыть по этой лунной дорожке. Смотри, как хорошо! — Ирина показала на безбрежное темное пространство и снова спрятала руку под плащ.

Рядом с луной появилось дымчатое легкое облако. Его нижний край, казалось, вот-вот загорится, а верхний почти сливался с бледно-синим небом.

— Какое оно одинокое, это облако! — проговорила Ирина. — Так бывает и с людьми. Холодно им.

— О чем ты, Ирина? Ты такая скрытная и все-таки…

— Что «все-таки»?

— Хорошая, — смущенно выдавил из себя Ваня.

Ирина засмеялась:

— Почему ты так думаешь?

— Я знаю. Мне кажется, тебе пришлось много пережить. Но ты никогда не жалуешься. А люди, испытавшие горе, но не жалующиеся, обязательно хорошие.

Старый пароходик — малюсенькая точка на безбрежном просторе ночного Онего — храбро шел навстречу большим волнам, которые выкатывались тяжелыми валами из таинственной и холодной темноты. То и дело обрываясь, за левым бортом колыхалась лунная дорожка, а впереди, позади и справа, среди бушующей воды, брызг, тумана и темноты совершенно терялись границы между водой и небом, и от этого казалось, будто пароход не плывет, а летит — летит то медленно, то порывисто, словно пушинка, подхваченная ветром. Пушинка летит туда, куда ее уносят капризные порывы ветра, а эта маленькая точка на темном озере упорно шла прямо, как по невидимой линейке. Где та линия, по которой надо было держать курс, знал лишь один рулевой, сидевший в темной кабине перед тускло освещенным компасом.

Если бы Онего могло вести звукозапись, оно вобрало бы в себя многозвучные голоса природы и человека — жалобный и натужный скрип во время ледохода весной и тяжелый шум осенней бури, орудийный гром и звуки веселой гармошки, свадебные песни и неутешные рыдания рыбачки, потерявшей кормильца в дни шторма, плеск весел и рокот мотора. Пресная вода озера могла бы быть соленой от крови и слез. Здесь гуляли смерть и жизнь, горе и радость, счастье и несчастье; здесь решались мелкие, будничные судьбы отдельных людей и целых семей; здесь решались судьбы страны и народа. Во время Северной войны по Онежскому озеру шли фрегаты Петра I, их волоком тащили сюда из Белого моря по скалам и болотам. По этим волнам в летние дни 1944 года спешила Онежская флотилия на помощь захваченному Петрозаводску и помогла освободить город от оккупантов. По этим волнам в мирные дни мчатся спортивные байдарки и морские корабли, старые колесные пароходы и комфортабельные теплоходы, тяжелые рыбацкие парусники и быстроходные катера.

А волна катится за волной то спокойно, то бурно, то ласково шурша, то с воем и оглушительным шумом. Так проходят дни, недели и годы — одни тихо и спокойно, другие бурно и шумно. На волнах времени кажется, будто есть люди, рожденные для подвига, и люди самой будничной судьбы. Одни седеют от забот, терзаний и мучительных поисков, в результате которых решаются большие народнохозяйственные задачи, другие выходят из нормальной колеи из-за того, что любимая девушка ласково взглянула на другого.

Волны гонятся за волнами — маленькие за большими, а последи за ними, и ты заметишь, как маленькая волна растет и превращается в высокий водяной вал с пенистым гребнем. А сколько на свете простых, незаметных людей, которые неожиданно для всех совершают такие подвиги, что этому не поверил бы, не окажись сам очевидцем!

Впереди, хотя еще и далеко, из темноты все отчетливее вырисовывалась полоса огней Петрозаводска. Молодежь стала постепенно собираться на палубе. Можно было безошибочно определить по огням пристань, конец сбегающей к озеру улицы Ленина, район домостроительного комбината. Тысячи огней.

И каждый огонек означает семейный очаг, предприятие или учреждение, место маленького или большого подвига. Скоро пароход причалит к пристани, каждый придет на свой огонек или зажжет новый. Ирине было приятно думать, что в этом море огней есть теперь и ее огонек, скромный, как ее труд, но в общем море труда и огней он вместе с другими украшает эти берега.

Она смотрела с палубы на огни этого города и уже спокойно вспоминала о пережитом здесь, о Роберте. Все отошло. Естественно, как упало дерево, подгнившее у корня. Роберт сам помог ей в этом. Ну что ж, пусть лунная дорожка не для нее! Главное — она не сломилась, не перестала верить в людей, в жизнь, в теплоту и искренность человеческих чувств и отношений.

Встречающих было мало. Какая-то старушка вытягивала шею, ища кого-то взглядом. Потом по ее морщинистому лицу пробежала радостная улыбка, и, расталкивая выходящих пассажиров, она стала пробираться к молодой, миловидной девушке.

Ваня бережно взял Ирину под руку, и они зашагали вслед за молодоженами.

Проводив Ирину до дому, Ваня начал прощаться, но Галя запротестовала:

— Ну что ты! Пойдем к нам, поужинаем, попьем чаю.

Ваня вопросительно взглянул на Ирину.

— Конечно, пошли, — пригласила она.

После долгого пути по озеру и осеннего холода в квартире показалось особенно тепло и уютно.

Ирина пошла на кухню помогать Гале. Скоро все сидели за чаем. Приятно утомленные поездкой, разговаривали мало.

— Ты, Ваня, заходи к нам почаще, — сказала неожиданно Галя.

Все расхохотались. Ваня сам расшифровал смысл ее слов:

— То есть теперь мне пора уходить, да? Действительно, скоро два часа.

С Ириной он прощался последний. Сам того не замечая, он дольше обычного держал Ирину за руку и вместо «спокойной ночи» тихо сказал:

— Спасибо, Ирина.

— За что? — спросила Ирина. — А день мы действительно провели чудесно. Ты заходи, Ваня.

Закрыв за ним дверь и вернувшись в комнату, она машинально подошла к зеркалу. От ветра и свежего воздуха лицо ее посвежело, но она этого не заметила, а лишь грустно улыбнулась:

— Постарела ты, Ирина.

Она долго не могла уснуть. Луна отражала на стене бледный прямоугольник окна. Противоположная стена на секунду осветилась от фар промчавшейся по улице автомашины.

На следующий день Ирина задержалась на работе. На предприятии, где она работала, организовали кружок художественной самодеятельности и стали готовиться к Октябрьским праздникам. Никому не пришло в голову пригласить в кружок машинистку, тихую и скрытную девушку, которая держалась молчаливо, мало разговаривала и ни с кем не делилась своими заветными думами. Кто же мог предположить, что в ней кроются незаурядные артистические способности!

Ирина сама пришла на репетицию. Все были в восторге:

— Вот теперь у нас своя певица!

На улице моросил мелкий дождь. Идя по мокрым тротуарам, Ирина размышляла, как хорошо все-таки наладилась у нее жизнь, какие у нее изумительные друзья, число которых особенно сегодня так заметно прибавилось!

И все-таки она будет петь в городе. Петь для этих замечательных людей.

Дома Галя встретила ее таинственной улыбкой и шепотом:

— А тебя тут давно ждут.

И вдруг из соседней комнаты вышел… Роберт.

Лицо Ирины залилось краской. Она стала суетливо снимать с себя плащ. Галя поспешила оставить их вдвоем.

— Можно с тобой поговорить? — растерянно спросил Роберт.

Ничего не ответив, Ирина открыла дверь в свою комнату и вошла. Роберт последовал за ней. Ирина указала глазами на стул и села на диван.

— Зачем ты пришел? — спросила она, видя, что гость не решается заговорить.

— Я хотел… — Роберту было трудно начать разговор. — Я много думал, много пережил… Пойми меня, Ирина, мне очень тяжело. Сам не понимаю, как все это получается: второй раз в жизни я теряю тебя… Свое счастье.

— Твое счастье… — Ирина сморщилась, словно от зубной боли. — Уволь меня, пожалуйста, от твоего счастья и от твоих…

— Родных, ты хотела сказать? Я с ними… Если бы ты простила меня, мы бы… Я готов даже уехать отсюда куда-нибудь…

— Ну и поезжай, — Ирина взглянула на него безразлично, как на чужого. — Какое у тебя дело ко мне?

— Ирина, дай мне высказать все, — проговорил он почти умоляюще. — Я поступил очень нехорошо. Но я пришел не извиняться. Словесное извинение… Зачем оно?

«Хоть раз говорит не книжными словами», — подумала Ирина.

— Нельзя ли все наладить? Ирина, подумай.

— Что наладить? — Ирина не поняла.

— Ну, вообще… Чтобы мы наконец стали жить вместе. Найдем комнату или здесь, у тебя. А может быть, и родители примут тебя со временем…

Дыхание Ирины стало прерывистым, ей не хватало воздуха. Роберт же продолжал, не замечая ее состояния:

— Мы бы жили хорошо. Даже материально. Меня ценят, хотя… Все уладится. И родители поймут…

— У тебя все? — Ирина встала.

Роберт, боясь, что она снова укажет ему на дверь, как в последний раз, заговорил быстро и сбивчиво:

— Конечно, я нанес тебе рану, но пойми, я в этом не виноват…

Ирина открыла дверь.

— Подожди. Я хочу еще объяснить…

— Я тебя поняла. Поздно, но поняла. — Она держала дверь открытой.

Роберт встал и нерешительно, будто на что-то еще надеясь, медленно пошел к выходу.

С площадки в прихожую повеяло сыростью осеннего вечера.

Ирина вернулась в комнату спокойная. Нет, она не жалела, что выгнала его. Она чувствовала себя снова оскорбленной.

Хорошо, все хорошо! Какие чудные у нее соседи! И с каждым днем прибавляются новые друзья… «А ведь Ваня ко мне неравнодушен, — вдруг подумала Ирина и улыбнулась. — Надо будет вовремя его остановить». Ваня лет на пять моложе ее. Ей вспомнилась девушка, которую она мельком видела на пристани. И она представила эту девушку рядом с Ваней. Пусть он подумает лучше о своем будущем и поищет себе другую подругу. При случае Ирина даже поможет ему советом. А ей больше ничего и никого не нужно.

Что с Вейкко? Как у него дела?

Ирина долго плакала ночами и мучилась, узнав о его неприятностях, но понемногу успокоилась. Вейкко не нуждался в ней, и она никогда не будет напоминать о себе, но ей все же очень хотелось узнать, как он живет, все ли у него уладилось. Если с ним все хорошо, тогда ей было бы легче жить.

Однажды, придя с работы, Ирина затопила плиту и стала готовить ужин, и вдруг к ней постучали. Она пошла открывать и увидела перед собой Светлану.

Ирина так обрадовалась ей, что Светлана даже удивилась: в прошлый раз Ирина была куда сдержаннее.

— Как хорошо, что ты приехала! А я тут одна. Соседи мои где-то задерживаются. Ужин скоро будет готов. Пусть они гуляют, а мы с тобой поужинаем вдвоем. Ну, как доехала? Хорошо?

Ирина проговорила все это так быстро, что даже словоохотливая Светлана не успела вымолвить еще ни слова. Ирина и ждала и боялась новостей о Вейкко.

Она повела гостью на кухню, сняла с плиты кипящий суп и поставила на освободившееся место сковородку. Светлана терпеливо ждала своей очереди и, уловив момент, ошеломила Ирину новостью:

— А ты знаешь, что Вейкко очень болен? Один в лесу, совершенно один. А когда выздоровеет, его тут же под суд!

Ирина застыла с ложкой в руках.

— Ничего не понимаю, Светлана. Говори толком.

— Я и хочу толком, да ты мне рта раскрыть не даешь. Все так и есть. Больной. В лесу. Под суд. Поняла?

Ирина опустилась на стул:

— Нет, не поняла. Прошу тебя, расскажи мне все как есть, ничего не скрывай и не прибавляй. Я хочу знать все, но только правду.

— Ты мою сестру, фельдшера из Кайтаниеми, знаешь? Если не веришь мне, так ей-то можешь верить?

Светлана принялась с удовольствием рассказывать.

— Зачем ты мне говоришь о Нине Степановне и о Лесоеве? Ты о Вейкко расскажи.

— А ты не перебивай меня. Нина с Лесоевым и есть самые главные виновники того, что честного человека хотят в тюрьму посадить. Да горит же у тебя масло на сковороде! Что ты хочешь жарить?

Светлана занялась хозяйством и говорила не переставая, перескакивала с одного на другое. Ирине было трудно следить за ходом ее мыслей. Основное она все же поняла: Вейкко действительно далеко в лесу, он болен, и его ждет суд.

Ирина встала и ушла к себе в комнату, оставив Светлану хозяйничать на кухне. Она села за стол и, подперев руками голову, устремила ничего не видящий взгляд прямо перед собой. Светлана тем временем поджарила яичницу и пришла в комнату к Ирине. Она хотела продолжить прерванный разговор, но, увидев Ирину, молча присела на край кровати.

Ирина теребила платок, но глаза ее были сухими. Теперь она решилась. Даже если Вейкко ее не примет, она все равно останется с ним, будет ухаживать за ним в лесу и вылечит его, будет вместе с Вейкко на суде, поедет за ним куда угодно. Она готова на все. А когда у него все уладится, — а уладится обязательно, в этом она не сомневалась, — тогда Вейкко может прогнать ее. Пусть! Другого она и не заслужила — ведь она так обидела его!.. Но лишь бы в самое трудное для него время она могла быть рядом с ним!..

Все ясно, впервые в жизни все так решительно ясно. И ей стало легко. Теперь у нее есть определенная цель. Завтра она уволится с работы. Немедленно! И уедет, не задерживаясь ни на один день. Комнату она честно сдаст тем, от кого и получила. Вещи… Какие тут вещи! Вернет хозяйке на Голиковку, остальное заберет с собой.

— Светлана, ложись отдыхать, — сказала она. — Ведь устала с дороги.

— Вот тебе на! А может, ты меня все-таки накормишь?

— Ах да, мы действительно не ужинали, — рассеянно проговорила Ирина.

Спать ложились молча. Светлане очень хотелось еще поделиться новостями, но она поняла, что Ирине не до того. Вздыхая и ворочаясь, девушка наконец уснула.

Пришли соседи, разговаривая вполголоса, чтобы не разбудить Ирину. А ей не спалось.

ГЛАВА ДВАДЦАТЬ ПЕРВАЯ

Ларинен по утрам иногда вставал и выходил к рабочим, но под вечер ему опять становилось хуже, температура снова повышалась.

Николай Кауронен не на шутку рассердился, когда однажды утром Вейкко решил выйти на работу. Он больше не мог оставаться в постели: сегодня ожидали прибытия буксира, который должен был притащить на плоту бульдозер — первую машину в этом отдаленном уголке залива.

Но Ларинен встал напрасно. К полудню поднялся сильный ветер, он все крепчал и крепчал. Буксир, видимо, укрылся где-нибудь в бухте ближайшего острова, чтобы переждать непогоду. К вечеру начался дождь. Вейкко забрался под одеяло и попробовал читать, но из головы не выходили мысли о буксире. Потом вдруг вспомнилась Ирина…

Вейкко измерил температуру. Опять почти тридцать восемь. Если так будет продолжаться, его действительно могут переправить в деревню. А уж как попадешь туда, то долго проваляешься в постели. Как же тогда с расчисткой стройплощадок и с котлованами? Скоро наступят морозы. Тянуть нельзя. Нет, Ларинен не хотел в деревню.

Фельдшер пугала опасными осложнениями. «Может быть, они свое дело и знают, — рассуждал Вейкко. — Но, надо сказать, изрядно преувеличивают опасность. В прошлый раз фельдшер договорилась до того, что даже намекнула о смерти, если, мол, больной не будет соблюдать ее предписаний». Вейкко стало смешно. На фронте он перевидал столько смертей, что сейчас улыбнулся при одной только мысли, что можно спокойно умереть у себя дома, в постели. Забавно! У гроба будут говорить об умершем только хорошие, задушевные слова. И никто не подумает, что человек часто нуждался в них при жизни.

Вейкко с теплотой вспомнил слова старого бригадира Ниеминена:

— Человеку нужно бы высказать все хорошее и плохое еще при жизни его, прямо в лицо, чтобы потом на могиле не держать торжественных речей. А то иногда слушаешь их, и кажется, что люди притворяются, говорят об умершем только одно хорошее. О плохом — ни слова. А припомнишь, так тот же оратор при жизни этого человека только и делал, что ругал его на чем свет стоит. На могиле нужно говорить не покойнику, он все равно ни черта не слышит, говори хоть того красивее. Живым надо говорить: так, мол, и так, товарищи, не плачьте. Слезами не поможешь. На свете всегда есть хорошие люди, да и новые подрастают.

Шум деревьев и монотонное накрапывание дождя убаюкали Ларинена, и он задремал. Свеча продолжала гореть.

Вдруг зашуршал брезент, и кто-то вошел в палатку.

Он приоткрыл глаза.

Перед ним стояла Ирина.

Вейкко так часто видел Ирину во сне, что и сейчас, взглянув на нее, спокойно закрыл глаза.

Но это была живая Ирина. Через минуту она тихо спросила:

— Вейкко, ты спишь?

Он снова приоткрыл глаза. Нет, это не сон и не воображение. В палатке стояла Ирина. На ее светлом плаще поблескивали капли дождя. А когда она сняла его, плащ зашелестел в ее руках, и на лицо Вейкко упало несколько капель.

Ирина присела на брезент, подобрав под себя ноги, как обычно делала дома, сидя на диване. Знакомым движением поправила мокрые на висках волосы.

Вейкко вскочил и сел на постели. Его лицо пылало, руки нервно теребили одеяло. Наконец он сухо спросил:

— Зачем ты пришла?

— Пришла потому, что узнала от Светланы о твоей болезни и… вообще о твоих неприятностях. Фельдшер из Кайтаниеми сказала, как тебя лечить, и послала со мной лекарства.

— Нечего меня лечить, — сухо сказал Вейкко. — Я совсем здоров. К тому же здесь есть люди, которые помогут мне, если надо.

— А я пришла и останусь здесь.

— Надолго?

— Навсегда.

— Отправляйся к своему… крымскому!

— Он больше не существует.

— Умер?

— Нет. К сожалению, жив и здоров.

Ирине и в голову не пришло, как больно задело Вейкко это «к сожалению». «Ведь как легко она может притворяться! — с горечью подумал он. — Так она, наверно, притворялась всю жизнь, а я, как слепец, ничего не замечал».

— Здесь тебе делать нечего, — с расстановкой проговорил Вейкко. — Тут тебе не Крым, а Карелия, и не город, а глухой лес.

— Я хочу остаться с тобой в этом лесу.

— Мне дано право решать, кто здесь может оставаться, а кто нет.

— Ты меня выгоняешь?

Взглянув на часы, Вейкко прислушался к шуму деревьев и тихо, нерешительно произнес:

— Уже поздно, темно, еще заблудишься.

— Вейкко, я очень виновата перед тобой, все это ужасно… — заговорила Ирина сбивчиво. — Мою вину ничем не искупить, и я не с тем пришла. Но если бы со мной случилась беда, ты бы как поступил? Вейкко, я знаю, ты бы не оставил меня в беде. Тебе самому очень тяжело. Вот я и пришла, чтобы помочь, если смогу. Будешь гнать, не уйду. Когда у тебя все уладится, тогда… Но и тогда у меня не будет возврата к прошлому.

— Что, разочаровалась? — язвительно спросил Вейкко. — Быстро!

— Ладно, можешь язвить, я вытерплю. Разочаровалась? Это не то. Я его прогнала. Навсегда. Тяжело мне было, Вейкко, очень тяжело, ты этого не знаешь. А теперь я пришла к тебе. Ты не можешь простить меня, я это знаю. Но скажи хоть, чем я могу тебе помочь. Я все сделаю, все! Как лечить тебя, это я уже знаю. В Кайтаниеми сказали. Лекарства принесла. А твое, другое… С тем хуже… Скажи, что делать…

Вейкко вздохнул, покачал головой.

— «Ты поболтай, а я лошадь подержу», — сказал бы Ниеминен.

— Я знаю, что ты мне не веришь…

— И не надо меня уверять. Что с тобой было, мне абсолютно безразлично. И я ни в какой помощи не нуждаюсь.

— Да, тебе все безразлично! — вздохнула Ирина.

Вдруг она вспомнила последнюю встречу с Робертом. Сейчас такой же разговор произошел между ней и Вейкко. Только роли переменились.

Но она понимала, что Вейкко не может выгнать ее. Он ее любит. Или это только кажется?

Вейкко заново переживал все случившееся. Возвращение Ирины было для него до того неожиданным, что он не знал, как отнестись к этому. Он верил, что Ирина тоже пережила горе, но не это побудило ее вернуться. «Она очень изменилась! — невольно заметил Вейкко. — Повзрослела». Голос, лицо, глаза, губы — все говорило об этом.

Своей напускной холодностью он лишь прикрывал неуверенность и сомнение.

Вейкко должен был принять какое-то решение. Ирина не может оставаться здесь. Он, Вейкко, уже все выстрадал. Все, что было, уже прошло, — Ирина, качели, песни, домик на Березовой улице… Было много хорошего. Но все в прошлом. Ничего не осталось. Ирина должна уехать. Навсегда. Но сегодня уже темно и идет дождь…

Поужинали молча. Ирина вымыла у костра посуду и вернулась в палатку с одеялом под мышкой. Вейкко ничего не сказал. Он понимал, что Ирине неудобно идти на ночь в какую-нибудь другую палатку.

Ирина измерила у Вейкко температуру, дала ему лекарство и, потушив свечку, легла на постель, приготовленную в углу палатки.

Верхушки деревьев шумели на ветру, роняя тяжелые капли на брезент.

После долгого молчания Ирина попросила:

— Вейкко, расскажи мне о своих неприятностях.

— Все пройдет, — буркнул Ларинен. — Спи.

— Мне хочется рассказать тебе обо всем, что у меня было, — тихо сказала Ирина.

— Не надо ничего рассказывать, — ответил Вейкко. — Сейчас надо спать. А утром ты отправишься обратно.

Эта ночь напомнила их последнюю ночь, проведенную под одной крышей на Березовой улице. Но тогда была весна, сейчас — осень. Как и тогда, оба не спали, но теперь скрывал это один Вейкко. Тогда оба думали о том, что будет впереди, а сейчас обоих мучило прошлое.

Услышав утром первые голоса, Ирина поспешила на улицу.

Она принесла Вейкко завтрак, а потом снова ушла к костру и там долго о чем-то говорила со строителями. Николай, придя к Вейкко посоветоваться о сегодняшней работе, между прочим сказал:

— Нийккана, значит, пойдет в бригаду?

— Как в бригаду? А кто варить будет?

Кауронен не сразу понял, что Вейкко и Ирина еще ни о чем не договорились.

— Нийккана не хочет больше кашеварить, — пояснил он, — да и не умеет. Пускай Ирина займется этим, раз она так хочет.

— Ирина уедет отсюда, — твердо сказал Ларинен.

— Во всяком случае не раньше, чем ты поправишься.

Ларинена удивила настойчивость Кауронена. Он задумался, не зная, как бы лучше объяснить необходимость ее отъезда, чтобы не вызвать лишних разговоров, но ничего не придумал, а Кауронен не стал дожидаться. Люди торопились на работу. Ирина осталась у костра мыть посуду.

Как было прежде, так случилось и теперь. Ирина добилась своего.

Вейкко пришлось уступить. Было решено, что Ирина уедет сразу, как только он поправится. А пока пусть занимается хозяйством. Благодаря этому на основных работах одним человеком станет больше.

Такое решение немного успокоило Вейкко. Правда, его смешило и трогало поведение Ирины: какая из нее кухарка? Она никогда не занималась этим делом. Ничего, пусть испытает. Ей это только на пользу!

Вскоре на строительство был доставлен бульдозер, а затем на плотах начали прибывать первые щитовые дома.

Осенью Сийкаярви редко бывает спокойным. Пока плоты перегоняют через озеро, ветер успевает несколько раз стихнуть и снова подняться. Щиты мокли и набухали. Их надо было сушить, но каждый день шел дождь, и щиты намокали еще больше.

Ларинен не мог дольше оставаться в постели. Готовили фундаменты домов. Нужно было торопиться и кончать эти работы, пока не замерзла земля.

С утра до позднего вечера он был на ногах. Работа спорилась, и все шло хорошо. Только в палатку ему было мучительно возвращаться. Как он жалел, что теперь не лето и нельзя спать под открытым небом! Он приходил к себе, когда всюду уже спали, ложился усталый, стараясь сразу же уснуть.

Когда на строительство были доставлены отсыревшие и перекосившиеся щиты для первых трех домов, Ларинен, посоветовавшись с рабочими, направил официальное письмо в трех экземплярах: в трест, стройуправление и райком партии. Он писал, что щитовые дома нецелесообразно привозить в лес. Это слишком далеко и неудобно, по дороге щиты портятся, и из них нельзя построить теплого дома. Семьи лесорубов будут мерзнуть. А кроме того, гвоздей на эти дома уходит так много, что дом получается на десять процентов из железа. Поэтому он, прораб Ларинен, отказывается принимать щитовые дома. Рамы и двери можно присылать, но их тоже нужно доставлять сухими. А щитовые дома надо посылать по железной дороге в районы, бедные лесом.

То же самое Вейкко написал в газету.

«Дом, в котором задымится первая печь, будет бревенчатым», — решил Вейкко.

С треском валились деревья. Пни, камни, твердая земля сдавались под напором бульдозера. Всюду горели костры, словно в большом военном лагере. Здесь действительно шла война — война с дикой, необитаемой глухоманью.

Одновременно с поселком строилась дорога вокруг озера. Она была сделана наспех, но по ней уже шла первая автомашина в рабочий поселок Кайтасалми. Как торжественно прозвучал ее гудок среди палаток! Лесная глушь отступила!

Ларинен был полон энергии. Он поспевал всюду. Только одного он никак не мог довести до конца. Отъезд Ирины откладывался со дня на день. Нужно было сказать об этом решительно. Но у Вейкко всегда были более спешные дела…

Вейкко приходилось частенько бывать в Кайтаниеми, чтобы переговорить по телефону с городом. Как-то раз он возвращался оттуда поздно ночью. Стояла глубокая осень. На болоте мох покрылся инеем, а лужи затянулись тонким льдом. Серп луны заливал обнаженный лес нежным голубым светом, темные тени с резкими очертаниями стояли неподвижно.

В палаточном поселке уже спали. Свет горел только в палатке Ларинена. На ящике, заменявшем стол, стоял остывший ужин. Огонь в печурке давно погас, и в палатке было холодно. Сжавшись в комочек, Ирина крепко спала в углу. Одеяло сползло на пол, и она казалась такой маленькой и беспомощной, что Вейкко стало жаль ее, и его снова охватила нежность, которую он так старательно скрывал все эти недели. Он осторожно укрыл ее. Ирина проснулась и взяла Вейкко за руку, но он медленно высвободил руку. Она тихо вздохнула и повернулась на другой бок. Вейкко затопил печурку, поужинал и, потушив свечу, лег на свою постель.

Было приятно лежать на мягкой хвое в теплой палатке и слушать, как в печурке весело трещат дрова. Сегодня он проделал восьмикилометровый путь до деревни и обратно почти без отдыха. Весь день на ногах.

Он все еще думал о разговоре, который вел сегодня с трестом. Ему доказывали, что он неправ в отношении щитовых домов, а потом все-таки согласились не посылать их больше в Кайтасалми. Такой ответ не удовлетворил Вейкко. Он требовал решить вопрос более принципиально. Вопрос о расширении клуба все еще обсуждался. Ему не могли ответить ничего определенного.

И сейчас, лежа в постели, Вейкко раздумывал обо всех этих делах, чтобы отогнать другие мысли…

«Она, бедняжка, тоже устала», — подумал он, прислушиваясь к неровному дыханию Ирины. Он встал и подбросил дров в печку. В маленькой палатке опять стало теплее. Утром, перед уходом в Кайтаниеми, Вейкко сказал Ирине, что позвонит в райсовет и спросит, могут ли ей предоставить в городе работу и комнату. Она ничего не ответила, только грустно склонила голову. А он так и не позвонил. Вейкко даже не представлял, чем все это кончится. Конечно, надо будет позвонить, но… «Все это так сложно!..» — Вейкко тяжело вздохнул. Тяжело жить, когда оба мучаются неопределенностью, но будет ли легче, если он все же заставит Ирину покинуть его?

Наконец Вейкко задремал. Он проснулся, почувствовав, что Ирина совсем рядом. Уткнувшись в его плечо, она тихо всхлипывала. Вейкко невольно обнял ее и привлек к себе. Ирина прижалась к его груди и заплакала громче.

— Чего же ты плачешь, глупенькая? — нежно проговорил Вейкко. — Дай я укрою тебя. Тут же холодно.

— Ты позвонил в город? — спросила Ирина сквозь рыдания. — Ты прогонишь меня?

Вейкко помолчал, потом вздохнул:

— Куда же я тебя прогоню? Ну, не плачь, не надо…

Она и так уже не плакала. Напрасно Вейкко утешал ее. Или, может, он утешал самого себя?

Ирина еще крепче прижалась к его плечу, согревая его своим дыханием.

ГЛАВА ДВАДЦАТЬ ВТОРАЯ

На берегу залива, у самого устья реки Каллиойоки, стоит старая, крепкая сосна. Давным-давно, в дни ее молодости, какой-то рыбак развел под ней костер, и кора на сосне обгорела. Дерево продолжало расти, но на обгоревшем месте остался глубокий темный след. Толстые, сильные корни вились между камнями и уходили в твердую, каменистую землю, поддерживая жизнь вечнозеленого великана. Сосна была толстая, в два обхвата, а в длину из нее вышли бы две лодки.

Сосна стоит на берегу, гордо возвышаясь над другими деревьями, словно маяк. Она и шумит спокойнее и величавее, чем молодые сосенки. А шумит она всю свою жизнь. Сийкаярви не оставляет в покое своих прибрежных соседей, как не знает покоя и само. И в самую тихую погоду, когда даже оно ненадолго бывает спокойно, верхушка зеленого гиганта шумит и шумит…

Сколько заходов и восходов солнца видела сосна за свою долгую жизнь, сколько проводила ледоходов, сколько раз была свидетельницей свирепых попыток мороза сковать льдом вольный простор озера Сийкаярви, потому что редко случалось, чтобы на этом просторе первый лед стоял до весны!

Из лесу вышел старик с березовым кошелем за спиной. Он остановился и долго смотрел на черные бушующие волны, а потом перевел взгляд на сосну. Было на что посмотреть! Белая борода старика высоко задралась, когда он глядел на верхушку сосны.

— Ты тоже постарела, — сказал старик дереву, как старому знакомому.

Сосна величаво прошумела ему в ответ.

Чуть подальше, где начинался отлогий сосновый бор, на фоне серой осенней природы отчетливо выделялась между деревьями ярко-желтая полоса. Старик еще раз взглянул на своего старого ветвистого друга и медленно зашагал к желтеющей полоске, Там лежали в ряд обтесанные бревна для будущих домов.

Прервав работу, строители окружили старика и забросали вопросами.

— Все живы и здоровы, — ответил он кайтаниемцам, кивнул на бревна и добавил: — Работайте, работайте, день нынче короткий. Поговорим вечером, тогда и гостинцы раздам.

Старик отнес кошель к костру и вернулся к строителям. Понаблюдав несколько минут за работой плотников, он взял у Нийкканы топор и стал объяснять:

— Ты старайся взять подлиннее щепу, вот так. — Старик раз десять ударил вдоль бревна и отделил чуть ли не метровую щепку. — Вот так, теперь можно поплотнее мох наложить, и зимой будет теплее.

— Видать, топор в руках у дяди Ииваны еще крепко держится, — похвалил Ховатта. — Век живи — век учись, Нийккана.

— А с чего бы ему не держаться? Больше полвека из рук не выпускаю, — бодро ответил старик. Он еще несколько минут постоял около Нийкканы и, убедившись, что его советы пошли впрок, отошел к другим.

Когда стало темнеть, Нийккана спросил у бригадира:

— Ты не возражаешь, если я схожу на ночь в деревню? Утром вернусь вовремя.

— Чего ты каждую ночь в деревню бегаешь? — удивился Николай.

К изумлению всех, старый Иивана рассердился на сына:

— А твое какое дело, куда и зачем бегают? У молодых свои бега. На работе ты ему начальник, а вечером пусть люди идут, куда им нужно.

— Уж я-то знаю, куда он бегает, — вспылил Николай.

— Коль знаешь, так помалкивай, — не унимался старик. — На тебя, что ли, он должен смотреть все вечера? Эка картинка! Ты, Нийккана, иди себе на здоровье, да только утром, гляди, чтоб вовремя.

Николай не стал перечить отцу, хотя тот и вмешивался не в свои дела.

Уже совсем стемнело. Все сидели у костра, дымя цигарками и трубками. Неожиданно послышался треск сухих сучьев, и из лесу вышел Кемов. Он был в сапогах с высокими голенищами, в черном пальто и с рюкзаком за плечами. Ларинен встал ему навстречу.

— Захотелось немного подышать свежим воздухом и заодно посмотреть, как вы тут посреди леса город строите, — поспешил Кемов объяснить причину своего появления. Он поздоровался со всеми за руку и присел на бревно.

— Вы пешком? — удивился Ларинен. — Сюда уже и машины ходят.

— Я был по делам в Кайтаниеми, а оттуда — рукой подать. Не знал, что вы сюда идете, а то бы вместе дошли, — обратился он к Ииване Кауронену.

— Как же вы нашли их? — спросил старик.

— Люди рассказали, как идти.

— Сюда трудно попасть, — заметил Ларинен и обратился к Ирине: — Приготовь-ка покушать.

— Это верно, что трудно. Я ведь заблудился, — признался Кемов. — Плутал по лесу около пяти часов. В лесу, как и в жизни, — продолжал он. — Когда заблудишься, сначала душа в пятки уходит. А потом возьмешь себя в руки — и ничего, всегда выберешься на дорогу… Начал я искать ручеек. Каждый ручей течет в какую-нибудь реку, река впадает в озеро. А на берегу рек и озер всегда отыщутся люди. Эту мудрость я вычитал у одного сибирского писателя.

— Каллиойоки длинная, и надо немало пройти, пока встретишь человека, — заметила Ирина.

Ярко пылал костер. Кто-то притащил хвои, чтобы было мягче лежать и сидеть. Они уже успели о многом переговорить, когда старик Кауронен спросил у Кемова:

— Я вот все думаю, как же дальше пойдет жизнь на берегах Сийкаярви?

— А что?

— Послушайте-ка старого человека. — Иивана Кауронен присел. — У нас большой колхоз и хорошие поля…

— И рыбные озера, — добавил Ховатта.

— Верно. Если бы разжечь костер под Сийкаярви да насыпать соли, то получилась бы добрая уха, — согласился старик. — А какие луга! Сена у нас можно накосить на любое стадо.

— Это правда, — поддержал Ларинен. — Если бы у нас начали развивать животноводство…

— Ты не перебивай, когда старшие говорят! — недовольно заметил старик. — Все у нас есть, а вот людей не хватает. Одни в город ушли, а немало и таких, кто за длинным рублем погнался.

— Немало, — согласился Кемов.

Старик заговорил о своем колхозе, обращаясь к Кемову:

— Когда в восьми километрах от нас вырастет такой большой поселок, кто же останется в колхозе? Разве это правильно, если поля зарастут кустарником и скотные дворы забьют досками? В лесу, конечно, заработки лучше. Но ведь деньги есть не станешь. Да и разве о хлебе речь? Хлеба у нас в государстве хватит и без карельского зерна. Но вот масло, молоко, рыба… И картошка! Всякие овощи. Где же это видано, что если жителю наших мест захочется солененького, ему приходится покупать каспийскую селедку? А своя рыба виляет в воде хвостом у самых берегов.

Все молчали.

— Здесь, на наших лесных тропах, пролито немало крови, пота и слез, — продолжал старик. — Об этом теперь не каждый задумывается. И о том не думают, как изменился наш край. Растут новые города, поселки. Строятся дома, новые заводы, комбинат. — Старик перечислял, загибая пальцы. — Вот и сюда уже можно проехать на машине. На полях Кайтаниеми сивка больше не нужна, подавай нам трактор. Теперь тракторов хватает. Поломался один, другой посылают. А вот случись, что у кобылки хомут порвется, то не раз затылок почешешь, пока новый получишь.

— Правильно, старик, жми на всю железку! — со смешком выкрикнул Ондрей Лампиев, но примолк, поймав сердитый взгляд Ларинена.

Не обращая внимания на Ондрея, старик достал из костра уголек и долго раскуривал трубку.

— Я вот хотел спросить о тех, кто всякие школы кончает. Сейчас каждый, кому только не лень, имеет право учиться, сколько ему захочется. А будет ли из него толк? Не всем же хватит постов да чинов в учреждениях, да и зачем это? Кто же тогда выйдет пахать, если все будут за карандаш держаться?

— Это правильно, — согласился Кемов. — Но теперь и пахать надо по-ученому.

— Из ученых, конечно, и хорошие люди вырастают, я не о всех говорю, — рассуждал старик. — У нас есть один такой парень, Пуавила, мужики вот его знают. Десять классов окончил, но не захотел в канцелярии сидеть или висеть у отца с матерью на шее. Сейчас шофером работает в Виртаниеми. Каждый месяц посылает своим старикам деньги. Хороший парень! Умный и все может. Умеет даже радио делать! Из двух поломанных легковых собрал машину и сейчас разъезжает на ней. Хороший парень! Вот таких, как он, стоит в школах обучать.

— Да, Пуавила хороший парень, — подтвердил Вейкко.

— Я о нем и хотел рассказать. Приехал он в отпуск осенью. Мы отправились с ним за дровами. И надо же было статься, что у нас оглобля сломалась. Я и подумал: дай погляжу, что ученые-то в таких случаях делают. А он палец в рот и ничего не придумал. Вот я и говорю, что радио он сделает, машину наладит, а вот оглоблю или топорище — не умеет…

— Ну, а вы что? — улыбнулся Кемов.

— Что? Парень попросил меня подождать, пока он в деревню сбегает и принесет со склада оглоблю. А до деревни пять километров. Я ему тогда и посоветовал, чтобы в следующий раз захватил из города оглоблю про запас, авось в деревне понадобится.

Небо заволокло густыми тучами. Даже лупа не пробивалась сквозь них. А у костра было светло и тепло. Ондрей Лампиев снисходительно заметил Кемову:

— Наш дядя Иивана — партизан гражданской войны. Основатель колхоза в Кайтаниеми и его первый председатель. Сейчас он уже стар. Вы не обращайте внимания, если он не вполне правильно понимает вопросы современной жизни.

Оставив без внимания слова Ондрея, Кемов обратился к дяде Ииване:

— Вы говорите о важных и больших вопросах. На них двумя словами не ответишь…

Но старик был другого мнения:

— Я же вас все время об одном спрашиваю. И на это можно ответить одним словом.

— Выходит, я вас не понял.

— Я же толкую только об одном: будет у нас в колхозе новый председатель или нет?

Мужчины с трудом сдерживали смех. Кемов ответил уклончиво:

— Это зависит от вас самих, от колхозников… А наш разговор шел о более важном.

У Кемова были свои причины не говорить о колхозе Кайтаниеми. Он пробыл там два дня, познакомился с жизнью и настроением людей и понял, что в колхозе необходимы решительные перемены. В деревню стал возвращаться народ. Колхозники требовали замены председателя. Все это следовало обдумать. Но другие вопросы старика нельзя было оставить без ответа.

Эти же вопросы обсуждались в последнее время на пленумах, на партийных собраниях и активах, на совещаниях работников сельского хозяйства и на страницах газет. Жизнь требовала коренного переворота в сельском хозяйстве.

Кемов подробно рассказал о значении последних постановлений партии по сельскому хозяйству, привел примеры из жизни местного колхоза. Он только что сделал в колхозе доклад на эту тему и сейчас охотно пересказал его строителям в такой необычной аудитории, у ярко горящего костра, где молчаливые, серьезные слушатели как бы сливались с темным, тихо шумящим лесом. Вопросы, затронутые Ииваной Кауроненом, интересовали всех. Большинство строителей были колхозниками.

Наконец усталость взяла свое. Все разошлись на отдых. Ларинен ожидал, что Кемов поговорит с ним. Но Кемов, устав с дороги, улегся в палатке вместе с рабочими.

У костра остались отец и сын Кауронены.

— Как мы будем дальше жить? — спросил старик, глядя на огонь.

— А как?.. Что ты хочешь сказать?.. — не понял Николай. — С Мариной, что ли, не поладили?

Марина, жена Николая, жила с двумя детьми в Кайтаниеми.

Старик махнул рукой:

— Да не о Марине разговор. О тебе и о братьях. Где вы теперь жить думаете?

Братья Кауронены долго жили вместе под одной крышей, а потом разъехались кто куда. Мийтрей работал электропильщиком на лесопункте в Виртаниеми, Петри — шофером, Яакко — рабочим в совхозе, а Матти, самый младший, был на дорожных работах.

— А ты как думаешь, отец? — помолчав, спросил Николай.

— Я-то? А я полагаю, надо звать людей обратно в родные края. И народ не должен говорить, что Кауронены позабыли свою деревню. Пускай Мийтрей приедет сюда на лесопункт, и ты оставайся здесь, а Петри вернется в колхоз. Яакко и Матти тоже… Или как думаешь?

В семье Кауроненов вошло в обычай, что по всем важным вопросам сначала советовались отец и старший сын. И слово отца всегда имело решающее значение.

Вот и сегодня здесь, у костра, был решен вопрос о больших переменах в семье Кауроненов.

На следующее утро Ларинен долго ходил с Кемовым по строительным площадкам. Гостя интересовало все: количество и качество стройматериалов, план будущего поселка, разделение рабочих по бригадам и разрядам. Он долго рассматривал щиты домов, уложенные в штабеля под навесом.

— Да, в них многовато воды и железа! — многозначительно сказал, наконец, Кемов, поглаживая рукой сырые доски.

— Это я и имел в виду, — напомнил Ларинен, — в своих письмах.

Кемов молча кивал, и было трудно понять, подтверждает ли он, что получил письмо, или выражает свое согласие с мнением Ларинена.

В середине дня прибыли три машины с кирпичом. По меньшей мере одна четвертая часть кирпича была битой. Ларинен негодовал:

— Вот где государственные рубли идут на ветер! Сперва делают кирпичи, а потом бьют их. А у нас глина тут под боком, да и изготовление кирпича — не ахти какая штука, справились бы сами. А знаете, как раньше делали? Ставили печи из камня. Вот там, за озером, есть деревня Хаукилахти. Вернее, была. Всего четыре домика. Во время войны их сожгли. А печи все стоят. Летом люди на покосе еще и сейчас пекут хлеб в этих печах.

— А далеко до нее?

— Километров двадцать пять отсюда.

— И много там этого камня?

— Да вообще-то… — Ларинен злился. — Там четыре печки.

— Здесь потребуется больше, — Кемов усмехнулся.

— Там скала есть… Знаете что, Гаврила Николаевич, я пойду туда на лыжах, как только замерзнет озеро. Посмотрю.

— Хорошо. Только учтите, что не из всякого камня печь сложишь. Поезжайте, проверьте все хорошенько, а потом попросим, чтобы специалисты дали свое заключение. Тогда и решим, что выгоднее, возить ли сюда кирпич, изготовлять ли его на месте или класть печи из камня. Посоветуемся об этом сегодня на собрании.

На вечер было намечено организационное собрание первичной партийной организации поселка Кайтасалми. С этой целью и прибыл сюда Кемов.

Ларинен молчал. Напоминание о собрании больно отозвалось в его душе. Тихо, не глядя на Кемова, он спросил:

— Собрание открытое?

Кемов поспешно кивнул и сказал:

— Пойдемте в палатку, поговорим о делах. У нас еще добрых три часа до собрания.

Кемов снял плащ, стал разводить огонь в печурке. Ларинен привел в порядок ящик, служивший столом, и поставил перед ним чурбан для Кемова, но тот присел на хвою и предложил Ларинену сесть рядом. Молча покурили. Первым заговорил Кемов:

— Что у вас там, в стройуправлении, происходило? Вы теперь имели достаточно времени, чтобы успокоиться и все обдумать.

У костра загремели посудой. Раздвинулся брезент, и в палатку заглянула Ирина. Посмотрев вопросительно на Вейкко, она вышла, плотно прикрыв за собой вход в палатку.

— Никто из нас не умел строить, — спокойно начал Ларинен. — Я не имею и виду Надежду Павловну.

Тогда на бюро Кемов не знал многого, но все, о чем сейчас говорил Вейкко, было ему уже известно.

«И почему он сам не рассказал на бюро?» — внутренне досадовал Кемов.

— А вы хорошо знали Пянтеева? — спросил он, когда Ларинен закончил свой рассказ.

— Кое-что знал о нем.

— Он опять сидит.

— Да? — без особого интереса переспросил Ларинен. Он уже слышал об аресте Пянтеева, хотя и не знал подробностей.

— После праздников, видимо, и вам придется явиться в суд.

— Вот как?! — Вейкко изумился. О суде он слышал только от Ирины. — Дело, значит, дошло до такой точки?

— Да, до такой, — медленно выговорил Кемов. — Васильев сказал, что вас вызывают в качестве свидетеля.

— А кто же обвиняемый? — с облегчением спросил Вейкко.

— Няттинен.

— Значит, справедливость все-таки восторжествовала?

— Да, конечно, — ответил Кемов. — Но я лично не считал бы вас невиновным.

— Может быть, вы поясните?

— Пожалуйста. Вы критиковали Няттинена на многих собраниях, а сами позволяли сделать себя послушным орудием в руках расхитителей государственных средств. Знаете ли вы, что творилось на складе? Там разворовано государственного добра на десятки тысяч рублей. Теперь Пянтеев получит по заслугам. А почему вы даже по долгу службы не присмотрелись к этому человеку? Да и как секретарь партийной организации вы должны были лучше знать людей. Если бы дело разбирали формально, то и вас следовало посадить на скамью подсудимых. Ведь по документам вы получили со склада краски, олифы, гвоздей, толя и всею прочего гораздо больше, чем израсходовано на стройках. Куда вы их дели? Хорошо, что Васильеву удалось раскрыть всю эту шайку. Няттинен вначале честно работал, выполнял план. Но он слишком дорожил процентами и своей собственной славой, а поэтому у него не хватило мужества разделаться с людьми, запутавшими его в грязные дела. Вы и это проглядели. Теперь вы говорите, что вам привозят битый кирпич и это наносит ущерб государству. Но вы же расписались в получении кирпича. Потом выяснится, что на печи его израсходовано меньше, чем получено. Подите потом объясните, куда вы дели остатки. Вот в чем дело. Так что, можете ли вы считать себя совершенно невиновным?

Ларинен низко опустил голову.

— Ну что ж, — буркнул он, — потом бы опять поручите Лесоеву разобрать дело…

Кемов прервал его:

— Лесоеву, говорите? А ведь в свое время он сделал много хорошего. Он по-своему честный человек и на редкость трудолюбив. Никогда и нигде не заботился о своей выгоде… Но… Э-эх, Вейкко Яковлевич, сложная штука человек! Поди-ка разберись в нем. Мы и самих-то себя подчас не знаем. И добавил уже спокойнее: — Как ты считаешь, не выпить ли нам до собрания чайку?

ГЛАВА ДВАДЦАТЬ ТРЕТЬЯ

Четверо строителей отправились на воскресенье домой в Кайтаниеми. Они и раньше уходили туда в субботу вечером и возвращались в понедельник утром. А Нийккана нередко навещал Кайтаниеми и посреди недели.

У двоих на этот раз были особые причины пойти домой. Николай Кауронен хотел отметить свой день рождения в семейном кругу, а Нийккана готовился через неделю отпраздновать свою свадьбу.

Ларинен не смог пойти вместе со всеми. У него были спешные дела, и к тому же он только вчера вернулся из деревни.

— Будьте осторожны, — предостерегал он уходящих. — Лед может подвести. Не держитесь группой.

— Мы знаем, не волнуйся, — успокоил его Николай. — А почему вы с Ириной не идете? Пошли бы вместе.

— Нет, сегодня не могу. Передай привет матери.

Посредине озеро еще не замерзло, а пролив уже был скован льдом. Лед угрожающе трещал под ногами, но люди шли быстро, держась на некотором расстоянии друг от друга. В вечерней мгле озеро казалось мрачным и таинственным. В лицо дул ледяной, пронизывающий ветер.

Придя домой, Николай сразу же поспешил в баню. Надо же помочь Марине печь блины! Он присел на низенькую скамеечку, долго смотрел, как она возится у печки, потом взял ее за талию и усадил к себе на колени.

— Да ну тебя, не мешай! — запротестовала жена, но не встала, погладила его черные жесткие волосы.

Они молча смотрели на тлеющие в печи головешки. Со двора раздался голос Пети:

— Мама, ты где? А где папа?

Марина только успела вскочить на ноги, как дверь распахнулась, и на пороге бани появился мальчик, запорошенный снегом. Он тотчас же забрался к отцу на колени и начал выкладывать самые важные и неотложные свои новости:

— А у меня есть лыжные крепления. Ты мне приделаешь их к лыжам? На будущий год я тоже пойду в школу и буду получать одни пятерки. Так учительница сказала. А что, больше пятерки нельзя получить? Папа, а почему котятки ходят, хотя ничего не видят, а наша Леночка не умеет ходить, а уже все видит?

— Петя, поди скажи бабушке, чтобы она дала тебе молока. — Мать попыталась остановить поток вопросов.

— А я не хочу молока. У нас есть печенье, пироги, рыбник… Почему сегодня всего так много?

— К нам придут гости, — сказал отец. — Ты сейчас пойдешь спать, а завтра мы с тобой будем праздновать.

— Мы теперь каждый день будем праздновать?

— Нет, только в дни рождения, — ответила мать. — Сегодня родился наш папа…

— А вот и нет, — не согласился Петя. — Взрослые не родятся, они только умирают.

Отец весело рассмеялся. Марина стала выпроваживать их обоих:

— Идите-ка лучше домой, мешаете только. Угли стынут.

На улице Николай сразу почувствовал, как ледяной ветер пробрал его прямо до костей. Он подхватил сына на руки и побежал к дому. В темноте он чуть не наткнулся на отца, который с непокрытой головой стоял во дворе и, к чему-то прислушиваясь, недовольно ворчал:

— Ну и ветер! Слышишь, как лед-то ломает?

— Петя, а ну живо домой! — Николай опустил сына на землю, прислушался и только теперь между порывами ветра уловил какой-то натужный скрип.

— Чуешь? — спросил старик. — Что скажешь, бригадир? Пошли в избу, посоветуемся.

Мать Николая, маленькая, ссутулившаяся женщина, стояла у плиты и жарила рыбу.

— Баня готова? Скоро гости начнут собираться, — сказала она.

Старик отмахнулся:

— Погоди, Насто!

Он обратился к сыну:

— Что скажешь, если придется просидеть здесь дня три-четыре?

— Ну что ты! До праздника осталась всего одна неделя. Мы ведь обещали, что праздник будем встречать в новом доме.

— А если льды поломает, не попадешь в Кайтасалми ни пешком, ни на лодке. Уж я-то этот пролив знаю. Точно такой же ветер был, когда тебя на свет ждали. Помнишь, Насто? — обернулся он к жене. — И лед был тогда такой же плохой.

— А тебе все равно пришлось идти, — вздохнула старуха. — С винтовкой… Два года сына в глаза не видел. Ушел, а я на берегу стояла, все смотрела и думала, как бы не потонул. Потом с берега прямо в баню пошла. В ту же ночь и родила…

— Сходим на берег, посмотрим. А там придумаем, что делать, — предложил старик.

— А-вой-вой! — Мать только теперь поняла, в чем дело. Оставшись одна, она запричитала: — А гости? А баня? Ждали, ждали… Леночка даже заулыбалась, как сказали, что папа домой придет. А что мы теперь ей скажем?

Отец с сыном пробыли на берегу недолго. Все было ясно. Там, где мужчины недавно перешли пролив, на волнах носился разбитый лед. Справа оставалось еще широкое ледяное поле, но при таком ветре и оно могло в любую минуту растрескаться на мелкие куски.

— Надо созвать мужиков, — решил Николай.

— Ты иди домой, собирайся, а я обойду их.

— Нийккана, наверно, не пойдет, — нахмурился Николай.

— Ну и пусть останется, — сказал старик. — У него другое дело.

Ховатта как раз заворачивал белье, чтобы идти в баню, когда Иивана вошел к нему в комнату. Короткая трубка из карельской березы дымилась под его длинным и острым носом.

— Ты уже за нами? — спросил он. — Сейчас идем.

Иивана не знал, как и сказать, что он пришел звать не в гости и не в баню, а пришел, чтобы отправить его ночью в нелегкий обратный путь.

— Слышишь, как дует? — спросил он для начала.

— Да, хороший хозяин в такую погоду и собаки на двор не выгонит.

— А я вот Николая гоню на ту сторону, — ответил старик, обрадовавшись, что разговор завязался так удачно.

— Вот хорошо! — засмеялся Ховатта. — Нам больше пару достанется да больше крепкого после бани. Пусть себе именинник отправляется, мы и без него попразднуем.

— Вам всем идти надо, а то надолго здесь останетесь, — вздохнул старик. — Льды ломает.

Ховатта вытащил изо рта трубку и часто заморгал водянистыми глазами:

— Пусть себе ломает. Тем крепче схватит завтра. В понедельник можно катить хоть на лошади.

— Что ты понимаешь! — Старик укоризненно покачал головой. — Был бы крепкий мороз — тогда другое дело. А этот ветер только мокрого снегу нанесет. Целую неделю теперь тепло будет. Уж я-то знаю!

— А чего ты народ мутишь? — рассердилась жена Ховатты. — Оставь ты мужика в покое, пусть отдохнет. Да и дома дел полно. Я ему все лето толковала, чтобы прибавил дерна на крышу хлева. Так ведь разве заставишь?! А теперь топи не топи в хлеву, коровушка все равно ревет с холоду.

— А как Николай? — Ховатта перебил жену.

— А что Николаю?! — не унималась хозяйка. — У Николая есть дома народ.

— Перестань уж! — Ховатта протянул жене рюкзак. — Положи что надо на дорогу. Я сейчас соберусь.

— Дерна мы с тобой, милая, потом вместе прибавим, да еще с песнями. — Старик Иивана подмигнул хозяйке. — Пусть потом твой Ховатта да моя Насто ревнуют.

— Больно ты мне нужен, старый хрыч. — Хозяйка добродушно усмехнулась.

— Ну, не говори, — Иивана притворился обиженным, но сейчас ему было не до болтовни, он спешил в другие дома.

К Лампиевым старику вовсе не хотелось идти. Он знал, что Нийккана будет только доволен, если сможет посидеть несколько дней со своей Анни. Да и что говорить, старик понимал парня. Когда-то и сам был молодым. Он тогда работал на сплаве, а Насто там кашеварила. Иивана выбирал для караула такой мысок, где не могло образоваться никакого залома. А ночью, спрятав багор, отправлялся за три километра к Насто. Вернувшись утром, он к приходу десятника сам создавал на реке что-то наподобие залома, который тут же при десятнике и разбирал.

С тех пор прошло уже пятьдесят лет, но старик охотно вспоминал те времена.

Молодые сидели в избе Нийкканы и о чем-то говорили. С приходом старика оба замолчали. Чтобы разом покончить с делом, Иивана выпалил одним духом:

— Знаешь, Нийккана, другие собираются сейчас за пролив, пока лед держит!

Юноша растерянно смотрел то на старика, то на Анни.

— Ему нездоровится, — сказала Анни с беспокойством.

«Ловко придумано! — мысленно похвалил ее Иивана. — С больного взятки гладки…» Анни начала убеждать:

— Правда, правда, его знобит. Я сейчас принесу градусник!

— Не ищи, и без него там обойдутся. — Старик собрался уходить.

— Это правда? — спросил Нийккана. — Все идут?

— Все.

— Но ведь ты же болен, — забеспокоилась Анни.

— Пройдет, Анни. Ну подумай: все идут, а я…

— Кто тебя будет винить, раз ты болен?

— В том-то и дело, Анни, что винить никто не будет. Не скажут ничего, а это еще хуже…

Анни мяла в руках косынку. Нийккана беспомощно смотрел на нее. Вдруг она решила:

— Хорошо. Уж если обязательно нужно идти, то без меня не пойдешь. Сейчас я сбегаю к председателю, думаю, что он отпустит меня на несколько дней.

Накинув на плечи пальто, Анни быстро сбежала по крутой лестнице, громко стуча каблуками.

— Вот это невеста! — похвалил старик и заторопился дальше.

Теперь оставался один Ондрей. С ним Иивана надеялся быстро сговориться. Ондрей, правда, не был хорошим плотником, но и его помощь кое-что значила.

Ондрей сидел перед зеркалом, собираясь бриться. Он тоже решил, что старик пришел поторопить его на день рождения, и встретил его весело:

— Э, да ты еще совсем молодец! Сразу видно старого партизана. Хорошая закалка!.. Когда снова придешь к нам на стройку? Скоро не узнать тех мест. Настоящий город растет. Улицы, клуб, радиоузел, больница… Мы все переселимся туда, а эту деревушку оставим как музей. Вот увидишь. Будем продавать билеты желающим посмотреть на старую карельскую деревню Кайтаниеми.

— Да как-нибудь соберусь, — пообещал старик и безо всяких предисловий изложил свое дело.

Улыбка сразу сползла с лица Ондрея. Он вытер бритву и сухо спросил:

— Это бригадир дал такой приказ?

Тон Ондрея удивил Иивану.

— Все идут, не один бригадир.

— Послушай, старик! — Ондрей зло сощурил глаза. — Раз ты теперь у бригадира на побегушках, то передай ему вот что: те времена были, да сплыли, когда все брали штурмовщиной, не заботясь о людях, об их отдыхе.

— Так ты не идешь?

— Нет. Я свои права и законы знаю.

Старик был ошарашен. Он уже взялся за ручку двери. И тут его разобрало такое зло, что, не переводя дыхания, он выпалил:

— Так вот ты что за птица! А ведь небось говоришь о революции, о празднике, о годовщине… Да знаешь ли ты, как эту самую революцию делали? Без отдыха мы ее делали. Хлеба не было, зато уже воды да снегу вдоволь с неба сыпалось. Мы сами законы создавали… Не хочешь — не ходи! Люди будут праздник встречать, а ты знай, что он не для таких, как ты!..

— Меня, старик, политике поумнее тебя люди учили!

— Только ты в ней ни черта не понял, статуй!

Старик сердито захлопнул за собой дверь. Холодный ветер несколько успокоил его, и он опять стал тревожно всматриваться в озерный мрак. Треск льдов доносился все отчетливее. Теперь пролив можно перейти только в одном месте, заходя далеко вправо.

Постояв несколько минут, Иивана пошел на колхозный склад за канатом.

А в это время Ондрей на все лады проклинал бригадира.

— Тоже мне начальник нашелся, — жаловался он жене. — Заискивает перед Лариненом. Хочет отметить с ним день рождения. Да и тот хорош, недаром его из партии выгнали… Наше общество Кауронену, видишь ли, не подходит… А если я сейчас не пойду, то он будет потом трезвонить об этом на каждом собрании.

Ондрей стал нехотя одеваться.

Иивана Кауронен пришел домой, когда все были уже в сборе. Почти следом за ним явился и Ондрей.

— Вот это правильно! — у Ииваны вся злость сразу прошла. Мало ли что человек может сгоряча наговорить. Ведь никому не хочется оставлять теплый домашний уют и в непогоду отправляться в трудный опасный путь.

Иивана достал бутылку водки и разлил ее поровну в пять стаканов:

— На дорогу. А там, на месте, у Николая в сумке еще найдется.

Ондрей усмехнулся. Он угадал: рюкзак приготовлен для Ларинена.

Марина молча стояла у окна.

— Неужто уходишь? — спросила она наконец у Николая, будто только теперь поняла, что муж уходит и день рождения отменяется.

— Папа, а крепления к лыжам? — спросил Петя, недоумевая, почему это отец только что пришел и сразу собирается обратно.

— Да, лыжи, обязательно возьмите лыжи! — напутствовал старик.

На берегу Иивана выстроил всех в шеренгу на расстоянии семи-восьми шагов друг от друга. Каждый должен был держаться за канат. Дул сильный ветер, и люди с трудом держались на ногах. Лед угрожающе потрескивал. Справа от Николая шел Ондрей. Вдруг под ним начал проваливаться лед. Ондрей испугался, отпустил канат и бросился обратно к берегу.

— Ондрей, ты куда? — крикнул Николай.

— Тоните, если хочется, а мне жизнь дорога!

Николай махнул рукой. В момент опасности трус может оказаться только лишней обузой.

Перепуганный Ондрей торопился к берегу. Его лыжи громко похлопывали о скользкий лед. Теперь в его руках не было каната, и идти было куда труднее. Ветер едва не сшибал его с ног. Почти у самого берега Ондрей бросил лыжи и побежал, но лед, по которому только что прошли люди, не выдержал, и Ондрей провалился в воду.

— Помогите, помоги-и-ите! — закричал он, задыхаясь от страха.

С темного берега донесся спокойный голос старика Ииваны:

— Не ори! Там и воды-то по колено, а дно илистое. Не бойся, не потонешь, а только запачкаешься. На всю жизнь…

Остальные четверо постепенно сближались между собой. Анни и Нийккана шли теперь почти рядом.

— Разойдитесь! — крикнул им Николай. — Не выдержит.

Казалось, лед под их ногами вот-вот обломится. Нийккана и Анни испуганно шарахнулись в сторону друг от друга.

— Скорей, скорей! — крикнул им Николай. Самый грузный из всех, он видел, как опасно прогибался лед. «А глубина тут какая! — подумал он со страхом. — Течение сильное. Вот тебе и день рождения!»

А лед все скрипел, волнисто колыхаясь под ногами. Впереди темнели очертания леса, позади поблескивали огоньки деревни. Но никто не оглядывался. Нельзя смотреть назад, когда идешь по слабому льду. Замешкаешься на месте — лед под тобой провалится. Страшно — прибавь шагу и иди вперед, только вперед. Как в бою. Если в атаке остановишься или повернешь назад — наверняка погиб. Так и в жизни: чем больше трудностей, тем упорнее иди вперед. Порой бывает страшно. Ничего не поделаешь. Надо побороть страх. Даже если идешь на верную гибель. Смелость и быстрота могут спасти положение.

«Черт знает, как тут обойдется, — подумал Николай. — И надо же нам было сегодня прийти!»

Анни и Нийккана были совсем рядом. Молодость и любовь! Им, наверное, казалось, что на слабом льду, как и в жизни, безопаснее быть вместе.

— Да разойдитесь же вы, черти полосатые! — крикнул им Николай.

Но было уже поздно. Вдруг Нийккана провалился в воду. Анни испуганно вскрикнула.

— Держись за веревку, держись крепче! — кричал Николай.

— А ты тяни, тяни! — донесся голос Ховатты.

Веревка была длинная. За ее концы крепко держались Ховатта и Николай. Упираясь ногами в скользкий лед, они тянули веревку изо всех сил. Громко всхлипывая, Анни тянула вместе с ними.

— Лежи, держись на льду! — советовал Николай Нийккане.

— Не оставляйте его, не оставляйте! — сквозь слезы повторяла Анни, будто кто-то мог оставить товарища в беде.

Как только Нийккана старался ухватиться за лед, тонкая кромка перед ним каждый раз обламывалась. Мешали лыжи, болтавшиеся где-то в воде, крепко прикрепленные к ногам.

— Держусь, держу-усь! — крикнул Нийккана.

Наконец ему удалось выбраться на крепкий лед.

— Лежи, пока не поднимайся! — посоветовал ему Ховатта из темноты.

Ветер шумел, лед потрескивал.

Нийккана все же ухитрился встать на ноги.

— Так. Поехали! — обрадованно сказал он как ни в чем не бывало.

— Ничего, берег уже близко. Только держитесь подальше друг от друга! — ободрял всех Николай. — Тут вам не свадьба.

Скоро они добрались до берега. В хорошо защищенном от ветра месте разожгли костер. Нийккана снял мокрую одежду, натянул сухие штаны, ватник и выпил водки.

Первый, кого они встретили в поселке, был Ларинен. Николай узнал его в темноте по мохнатой шапке-ушанке.

— Пришлось вернуться, — коротко объяснил Николай.

— Я так и знал, — так же просто ответил Вейкко.

— Вот он даже выкупался, — Николай кивнул головой в сторону Нийкканы.

Ларинен рассердился:

— Небось шли кучей?

Из палатки вышла Ирина. Узнав о случившемся, она забеспокоилась:

— Что вы делаете? Разве можно так! Идемте, у нас горячий чай.

— Чай — это хорошо! Пошли, Нийккана! — Анни потянула его за рукав.

— А день рождения мы сегодня все-таки справим. Пойдем в нашу палатку, — пригласил Николай, — там больше места.

Снимая тяжелый рюкзак, Николай спросил у Ларинена:

— А как с оконными рамами, получим вовремя?

— Столяры даже сейчас работают, — Ларинен указал на готовый домик, где горел свет.

— Ну, и за нами, плотниками, дело не станет.

ГЛАВА ДВАДЦАТЬ ЧЕТВЕРТАЯ

Снег. Никем не тронутые сугробы.

Удивительно, как снег может держаться такими огромными пышными шапками на тоненьких, в два-три пальца толщиной елочках! Ветки деревьев дугами сгибаются под тяжестью снега, бережно поддерживая своими иголочками эти белые ноши.

Большая снежная шапка, не удержавшись на вершине высокой сосны, падает вниз, сшибая по пути комья снега и осыпая все кругом серебристой снежной пылью. И тогда ветки свободно распрямляются, словно отряхиваясь.

В зимнем лесу кажется, будто кто-то развесил по деревьям сушиться на солнышке много ослепительно белых подушек, а потом забыл о них.

Чего только зима не лепит из снега в глухом лесу! Тут и снежные бабы, да не простые, а с закинутой назад или набок головой, а иногда даже двуглавые. Над кустами можжевельника застыли снежные лошадки и верблюды с такими округлыми чертами, будто это плюшевые игрушки, привезенные из детского сада. Старые толстые пни кажутся ушатами, из которых через край обильно переливается бродящее белое тесто. Все так пушисто, округло и так сказочно, что невольно кажется, будто все эти снежные бабы, лошадки, верблюды и зайчики вот-вот закружатся в быстром хороводе вокруг елок. Но они стоят неподвижно, а кругом тишина. Нет здесь ни дыма, ни гудков, ни голосов.

До ближайшего человеческого жилья — двадцать пять километров.

Узкий и вытянутый залив окаймлен нетронутым лесом, а далеко за заливом простирается озеро Сийкаярви, противоположный берег которого едва выделялся на фоне снега и пасмурного неба. Да и то не сам берег, а лишь цепь отдельных островков.

И вдруг на берегу залива задымилась баня. Она казалась ненастоящей, как будто сошедшей сюда со страниц детской книжки: до того она напоминала картинку из сказки о злой колдунье. С крохотной дверью и малюсенькими оконцами, баня была такой низкой, что сразу и не поймешь, что выше — стены или сугробы.

От бани к лесу идет небольшая, почти квадратная равнина, а на ней торчит нечто такое, что резко нарушает гармонию пушистого сказочного леса. На небольшом расстоянии друг от друга в зимнее небо тянутся четыре печные трубы. Печи без человеческого жилья, одинокие и холодные на фоне чистого спокойного леса.

Стало темнеть. Баня дымит и дымит. Перед ней усердствует человек в валенках и ватнике, опоясанный солдатским ремнем. В бане он нашел сухие дрова, спички и соль, как и должно быть по старому, неписаному закону во всех лесных избушках для рыбаков и охотников. Но каждый обязан и сам оставить после себя чистоту, порядок и по крайней мере запас сухих дров и спички. Человек в ватнике притащил из леса сухую сосну и теперь колол дрова. Баня топилась по-черному, без дымохода. Густой дым валил из нее через открытую настежь дверь.

Человек закончил работу и, низко согнувшись, вошел в баню. Когда баня топится по-черному, в ней нельзя ни стоять, ни сидеть, можно лишь лежать на полу. Человек лег головой к двери, закурил и стал смотреть на уродливые трубы печей.

«Вот и здесь когда-то жили люди! — размышлял он про себя. — У каждого были свои горести и радости, трудились, любили, рождались дети, умирали старики…»

Еще до войны ему однажды пришлось побывать здесь. Тогда на этом месте стояло четыре домика. Назывались они деревней Хаукилахти. В одном из этих домиков ночевал и он, Вейкко Ларинен. Судьба вторично забросила его в эти места. Тогда тоже была зима, но его согревал огонь одной из этих печей, которая теперь так уродливо торчит на ровной белой поляне. Его согревали тогда своим гостеприимством жившие здесь люди. Некоторых из них теперь уже нет в живых, а другие давно разбрелись по свету.

Сюда никогда не было дороги, не было даже лесной тропинки. Был только один путь, широкий и вольный, — озеро Сийкаярви. Летом на лодке, зимой на санях или на лыжах люди ездили до ближайшей деревни Кайтаниеми. Ранней весной и осенью они были отрезаны от остального мира ненадежным, обманчивым льдом. И люди жили себе потихоньку. Мужчины уходили осенью на лесозаготовки и возвращались весной на полевые работы. Рыбачили, ходили на охоту. Школьники проводили здесь лишь летние месяцы и недели две — зимой. Весной, с возвращением мужчин и с приездом школьников на каникулы, люди узнавали новости. Тем дороже был здесь каждый новый человек. Как они радовались тогда приезду Ларинена! Одни занялись баней, другие — стряпней, третьи выветривали для него на ночь и без того чистые пуховики.

Вейкко уже позабыл тему доклада, с которым он приезжал сюда. Ему пришлось говорить обо всем, что происходило тогда в районе, в Карелии, по всей стране, о международных событиях. А ночью, до самой зари, ему рассказывали сказки, пели руны, наперебой приводили пословицы и загадки. Сколько же их знали тут!

И кому понадобилось сжечь эти дома?

Становилось все темнее. На снегу перед баней ярко заиграли бледно-желтые отблески от горящей печки.

Ларинен подложил еще дров, зачерпнул котелком снегу и стал кипятить чай, в ожидании которого смотрел на игру танцующего оранжевого света. Это свет пожара. Он не видел, как сгорела деревушка Хаукилахти, но живо представил себе, как это было. В войну он не раз видел в Карелии, как горят зимой дома в лесу.

Он видел пожары без людского крика и суеты. А люди были. Солдаты. Их были сотни. Они лежали на снегу. Две цепи на разных концах поляны. Лежали и смотрели, как огонь бушевал в человеческом жилище. Трещали горящие бревна, с грохотом проваливалась крыша. Столб искр взлетал в темное небо. А потом вдруг, словно стыдясь своего безумства, искры останавливались, кружились на месте и гасли. Иногда раздавались одиночные выстрелы и пулеметные очереди.

Сколько бы войны ни уничтожали и ни жгли городов и деревень, человек своим трудом воздвигал их всегда неизмеримо больше. Многие разрушенные войной города стали теперь намного лучше и краше. А здесь, в глухом лесу, ничего пока не восстановлено и не построено ничего нового. И вот сегодня сюда пришел на лыжах прораб строительства нового поселка, но отнюдь не для того, чтобы развернуть тут строительные работы. Он пришел пока лишь для того, чтобы использовать, заставить жить снова эти печи, камень которых так хвалят.

Ларинен знал судьбу почти всех жителей этой деревни. Двое умерли от старости. Один из них, Охво, хозяин этой бани и крайнего домика, похоронен где-то здесь. Три старика живут и по сей день со своими сыновьями в Виртаниеми. Дети выросли, многие из них работают на лесопункте электропильщиками и трактористами. А вот парнишка из второй избушки года четыре назад окончил университет и теперь работает над кандидатской диссертацией о карельском фольклоре. Видно, сильно запали ему в душу руны и сказки, которые он впервые слыхал здесь от дедов и которые так широко бытуют в этих краях.

Война не могла сломить стремление людей строить, созидать. Они, конечно, придут сюда снова с машинами, чертежами и с логарифмическими линейками в руках.

А пока здесь тишина, и вот уже совсем темно. Дрова в печурке догорели, остались лишь угли, весь дым ушел. Ларинен подогрел консервы, выпил крепкого чая и приготовился на ночлег. Он устал, пройдя на лыжах по мягкому, глубокому снегу около двадцати пяти километров.

Здесь он обошел и осмотрел печи и ближайшие к поляне скалы. Завтра ему предстоит сходить подальше, к другой скале, и осмотреть подъезды к берегу.

А теперь спать, спать…

Но сон — не верный пес и не всегда придет, когда его зовешь. То ли от крепкого чая, то ли из-за тишины, от которой Ларинен уже давно отвык, он не мог уснуть.

Оранжевый отсвет тлеющих углей делался все темнее, и черная стена напротив печурки стала сливаться с полом и потолком. По верхушкам деревьев пронесся еле уловимый шум ветра. Что-то глухо хлопнуло. Это ветер сорвал большой комок снега с высокой ветки. И опять тишина.

Мысли Вейкко вернулись к дому. Строители Кайтасалми жили уже не в палатках, а в домах. Ирина и Вейкко занимали маленькую комнатку в будущей конторе. Были построены клуб, ясли, возвышались жилые дома, школа. В поселке тепло и светло. Строители провели даже электричество от передвижной электростанции. Ларинен был пока многим недоволен, но сейчас, в этой маленькой, полусгнившей бане, где продувало со всех сторон, он особенно ясно представлял, как много они уже сделали.

«Как там Ирина?» Он представил себе, как она одна, свернувшись в клубочек и прислушиваясь ко всем шорохам, ждет, скоро ли он вернется. Вейкко старался не вспоминать прошлое, да и сама Ирина к нему теперь так внимательна, понимает его с полуслова, старается во всем ему помогать.

Окно бани посветлело. На небе взошла луна. Вейкко закурил и взглянул на часы. Скоро час. Это не единственная бессонная ночь Вейкко. Только здесь тишина такая, что отчетливо слышится биение собственного сердца. Через несколько дней он должен поехать в райком. Его судьба решится. Он не чувствовал за собой никакой вины, но неопределенность все еще угнетала его.

Он думал: может ли человек оторваться от людей и вот так уединиться, в одиночку работать, ходить на охоту, вдали от того, что делают и чем живут другие люди?

Нет, человек не для одиночества и тишины!

Вейкко вдруг различил едва уловимый шорох. Он осторожно приподнялся и посмотрел в окно. По снегу скользила небольшая тень. Временами останавливаясь и прислушиваясь, тень приближалась к бане.

«Так это же лиса!» — обрадовался Вейкко.

Метрах в пяти от окна лиса снова остановилась, повела узкой мордочкой и посмотрела в окно. Она не могла видеть человека, скрытого темнотой, а он хорошо видел ее на залитом лунным светом снегу.

«Как-никак живое существо, — засмеялся про себя Вейкко. — Да еще такая красавица».

Ларинен тихо подошел к двери и открыл ее. Он успел лишь увидеть, как его ночная гостья махнула ему на прощанье роскошным хвостом.

Вернувшись в баню, Вейкко подумал: «Эх, если бы Ирина увидела, как обрадовалась бы!»

Он перебрался с пола на теплый полок и, растянувшись, сразу уснул.

Проснулся он с рассветом. И, выйдя на улицу, увидел, как свинцовые облака над озером Сийкаярви горели, словно в огне.

След лисы пересекал поляну, подходил к бане, делал под окном петлю и уводил в густой ельник.

Умывшись снегом, Вейкко почувствовал себя бодро. Он развел огонь, быстро приготовил завтрак. Впереди был новый трудный день.

ГЛАВА ДВАДЦАТЬ ПЯТАЯ

После заседания бюро районного комитета партии Ларинен пошел в гостиницу, но усидеть на месте не мог. Он был слишком возбужден и взволнован всем, что произошло сегодня.

Знакомые люди на улице, — а здесь ему почти все знакомы, — улыбались в ответ на его приветствие.

«Неужели они уже знают?» Как приятно было встречать знакомых!

Вейкко гулял по городу и любовался новыми строениями. Сколько тут вложено и его труда! Он не хвастлив, но что тут скрывать — приятно человеку видеть плоды своего труда. Вот открылась дверь балкона на четвертом этаже одного из домов, и какая-то женщина, несмотря на зимний холод, вышла в одном халате почистить пальто. А знает ли она, что железные брусья под их кухней подняты ими вручную: башенный кран смонтировали слишком поздно, и рабочие тащили своими руками эти брусья наверх, когда еще не было даже лестничных клеток?.. И он, Ларинен, тащил вместе с другими… Ах, вот как, этот нижний этаж все-таки отдали под детские ясли! Правильно! Трое малышей смотрели в окно и удивлялись, что за дядя так внимательно рассматривает их дом. И не знают эти ребятишки, что большая комната, в которой они сейчас играют, первоначально была разделена на две части капитальной стеной. Какое им дело до этого! Главное, теперь им хорошо. А Ларинен все это помнил. Немало было ошибок, промахов, немало он спорил и ругался, и немало его самого били, ох, как били!.. Но чертовски хорошо, что вот наконец стоит здание, такое красивое, и детям в нем хорошо! Пусть играют и веселятся!

Ларинен пошел в стройуправление. Делать ему там было нечего, но не зайти он не мог. В конторе его встретили радостными возгласами. Все поздравляли с восстановлением в партии. Значит, здесь уже знали, да и не могли не знать. Новый секретарь партийной организации управления присутствовал на заседании бюро.

Нина Степановна тоже встала и, ласково улыбаясь, поздравила Вейкко.

Новым начальником стройуправления был назначен молодой смуглый мужчина. Когда ему представили Ларинена, он крепко пожал ему руку, проговорив:

— Приятно познакомиться, очень приятно. Мне столько говорили о вас! Столько хорошего! Присядьте, нам нужно серьезно побеседовать.

— Вам надо вернуться к нам, — сказал он безо всяких предисловий, когда они остались вдвоем.

— Поздно, — улыбнулся Ларинен. — Я уже определился.

— Слышал. Но все это можно переменить.

— Нет, это решено. А как у вас тут дела? — Вейкко хотелось перевести разговор на другую тему.

— Мы вам сразу предоставим квартиру, хотя сейчас это трудновато.

— Простите, но я же…

— Знаю, все знаю… Но вы нам очень нужны.

Так они и не договорились. Начальник обещал обратиться за поддержкой к Кемову.

Распрощались они дружески.

Надя пригласила Ларинена зайти вечером к ней домой. Днем в управлении толпилось много народу, и поговорить как следует они не могли.

Вейкко был изумлен, застав у нее Теппану.

— Вы знакомы?

— Мы? — удивилась в свою очередь Надя. — Мы старые знакомые, не так ли, Степан Петрович?

— И хорошие знакомые, — похвастался Теппана. Надя пояснила:

— Он отец Нины Степановны. Разве вы не знаете?

— Как не знать! Слава богу, из одной деревни.

Теппана неохотно подтвердил:

— Да, из одной…

— Степан Петрович тут только что рассказывал, как он раньше в Петрозаводске с наркомами беседовал.

— Вейкко-то этого не помнит, — поспешил заметить старик. — Он был тогда маленьким.

К счастью, Теппана не стал повторять рассказ. У него были новости и поважнее. Говорил он по-русски плохо, но так же быстро и многословно, как и по-карельски.

— Мы тут беседовали о моей Нине. Вот уж серьезная девушка! Это я ее такой вырастил. Она ведь не бросилась на шею первому попавшемуся мужику, а все ждала да присматривалась. Много было до нее охотников, но я всегда говорил ей: «Ты, Нина, не торопись. Такая девушка, как ты, найдет себе и получше». И что, не я ли оказался прав? Да и Нина молодец, послушалась. Теперь у меня такой зять, что не стыдно и похвастаться. Один из самых больших начальников в районе.

Ларинен не знал, что Нина вышла замуж, и поэтому спросил:

— Кто же он?

— Кто мой зять, спрашиваешь? Об этом уже весь город знает, один ты не знаешь. Так оно и бывает, когда в лесу подолгу живешь, как медведь в берлоге. Ну так слушай: наша Нина больше не Лампиева, а Ле-со-е-ва. Небось теперь-то догадываешься, кто мой зять?

Рассказывая о зяте, он искренне сокрушался, что сам остался почти неграмотным:

— То ли бы еще было, если б тестюшка от зятя в учености не отстал.

Надя рассеянно кивала головой и вдруг неожиданно проговорила:

— Не горюйте, не всем грамота впрок идет.

Она с грустью глядела на старика и думала: «Сейчас ты простой, милый, безвредный болтун. А грамотный, образованный болтун может быть и опасным, ой, каким опасным!»

Ларинен пристально посмотрел на нее и понял, что у нее на душе. Он невольно вспомнил Роберта, вспомнил, как Теппана и Роберт выглядели рядом, шагая весной по дороге в Кайтаниеми и рассуждая, каждый по-своему, о сложности и многообразии жизни. Один повторял вычитанные из книг премудрости, а другой, не умевший даже читать, болтал свои глупости.

Надя и Вейкко облегченно вздохнули, когда Теппана наконец ушел.

— Я хотела вам многое сказать, Вейкко Яковлевич. Но какой в этом смысл? — начала Надя. — Я думала сделать хорошее, а наделала глупостей. Но заметила это слишком поздно. Когда люди совершали преступления, они использовали вас как ширму в своих грязных делах, а когда свалили на вас всю вину, я оказалась в их руках слепым орудием. Мы оба были до некоторой степени в одинаковом положении. Ну, а теперь у вас, наверно, все в порядке?

— Да. В партии восстановлен. Получил, правда, выговор, но за дело. А как у вас с работой?

— Дом рядом со стройуправлением уже заселен. На Березовой улице скоро начнем отделочные работы.

— Хорошо! — оживился Ларинен. — И у нас уже в пяти домах печи топятся.

Они обменивались новостями, но Вейкко чувствовал, что Надя хочет сказать ему что-то важное.

— Вейкко Яковлевич, — проговорила она наконец, — мы все ждем вас на прежнюю работу в управление.

Ларинен медленно покачал головой.

— Почему вы не хотите вернуться? Выручайте хоть вы меня. Если вы не вернетесь, меня назначат старший прорабом.

— И правильно.

— Что вы, что вы! Какой же из меня старший?

— Нет, это будет очень правильно.

Ларинен в раздумье мешал ложечкой чай. Затем проговорил:

— Не могу я вернуться, Надежда Павловна. Если бы я даже собирался остаться на строительстве, то остался бы только в Кайтасалми. Там в лесной глуши растет новый рабочий поселок. Каждый сдвинутый с места камень, каждый новый сруб надолго сохраняется в памяти. Человеку всегда дороже то, что он создает своими руками.

— Я понимаю это, хотя еще очень мало сделала сама, — проговорила Надя. — Но ведь и здесь, на стройке, вы вложили немало труда. Гораздо больше, чем я.

— Спасибо, — взволнованно произнес Ларинен. — Я искренне желаю вам успеха. У вас все еще впереди, в будущем. В этом я вам завидую.

— А разве у вас уже все в прошлом? — попыталась пошутить Надя.

Ларинен ответил серьезно:

— Не все, но многое. Конечно, я верю, что и впереди еще будет немало и хорошего и плохого. И ненастье и погожие дни.

— В ненастье хочется искать поддержки и даже защиты.

— Я хотел бы дать вам один совет, — сказал Вейкко, переведя вслед за Надей взгляд на разрисованные морозом окна. — Когда вам будет тяжело, идите к людям. Я говорю это не ради красного словца. Мне самому бывало тяжело, и я по себе знаю, что это так.

Надя задумалась. Потом еще раз спросила:

— А может быть, вы все-таки вернетесь?

— Нет. Пусть начальник напишет в Петрозаводск, вам пришлют специалиста.

— Одни специалист уже напрашивался.

— Вот и прекрасно. Кто он? Я его знаю?

— Пожалуй, знаете. — Надя горько усмехнулась. — Я просила начальника ответить, чтобы такой специалист держался подальше от наших мест.

— Вон оно что!.. — Ларинен догадался, о ком идет речь.

— А какие у вас планы на будущее? — Надя поспешила переменить тему разговора.

— Я ведь люблю землю, — и, улыбнувшись, добавил: — Раз вы отобрали у меня огород, придется поискать землицы где-нибудь в другом месте.

Маленький Вовик заворочался во сне, Надя подошла к его кровати и поправила одеяло. Ларинен попрощался и вышел.

Оставшись одна, Надя убрала со стола посуду, достала бумаги и принялась за работу. Среди бумаг ей попалось письмо со знакомым почерком. Роберт писал, что многое продумал за это время. Он готов исправить свою ошибку и вернуться к ней и к ребенку.

Надя порвала письмо и бросила в топившуюся печь.

У себя в гостинице Ларинен достал из внутреннего кармана пиджака партийный билет. Все эти месяцы он пролежал где-то в холодном железном сейфе.

Вейкко немного удивило и даже обидело, как легко его вопрос решался сегодня на заседании бюро. Райкому предложили проверить и пересмотреть его дело. Кемов и Васильев изучили вопрос, но их заключение, по мнению Вейкко, было слишком коротким. Он даже не подозревал, какую большую работу провели они за эти месяцы. Он не знал и того, как много пришлось Кемову пережить из-за его дела. Лесоев опять выступал. Он честно признался, что ошибся в отношении товарища Ларинена, но своей скромной заслугой считает то, что раскрыл большие хищения в строительном управлении. Лесоев покритиковал райком партии за то, что тот своевременно не обратил на это внимания.

— Позор! — сердито буркнул председатель райсовета, когда Лесоев кончил выступать. Он сидел у окна, как и весной. Теперь окно было закрыто, на улице была зима.

— Совершенно верно! Позор, что у нас под боком могут твориться такие безобразия, — поддакнул Лесоев.

— Нет. Позор, что мы очернили и оклеветали невинного человека! — ответил председатель райсовета, бросив сердитый взгляд на Лесоева.

— Факты, товарищи, факты ввели нас в заблуждение, — признался Лесоев. — Мы не сумели заглянуть в дело глубже голых фактов.

Председатель райсовета презрительно улыбнулся, но промолчал. А Ларинену казалось, что Лесоев, несмотря на свое признание, так и не понял, что значит заглянуть в дело глубже голых фактов.

Наконец выступил Кемов:

— Из дела товарища Ларинена мы должны извлечь очень серьезные выводы. Мы допустили ошибку. Это ошибка не одного только товарища Лесоева, хотя он и ввел нас в заблуждение своими фактами. Почему мы проглядели суть? И я прежде всего.

Речь идет о живом человеке, о коммунисте, а мы… — Кемов поморщился, как от зубной боли. — Товарищ Васильев был единственный, кто чутьем понял, что дело неладно. А сейчас я не совсем согласен с товарищем Васильевым. Он предлагает вынести товарищу Ларинену выговор с занесением в личное дело. Конечно, товарищ Ларинен допустил близорукость, позволил мошенникам использовать себя в своих преступных махинациях. Но за это время Вейкко Яковлевичу пришлось пережить очень много, мне кажется, этого достаточно. И будучи без партийного билета, он работал как коммунист. Не надо выговора. К тому же он будет звучать лишь оправданием нашей оплошности. Как товарищи думают?

— Не надо шарахаться из одной крайности в другую, — буркнул председатель райсовета. — Товарищ Ларинен и сам признает, что заслужил выговор.

Ларинен и Васильев почти одновременно кивнули. При голосовании прошло предложение Васильева.

Да, Вейкко хорошо помнил, какие муки пережил он весной после заседания бюро. А подумали ли сегодня об этом члены бюро, этот всегда невозмутимый Лесоев?.. Люди, которым доверено решать судьбы членов партии, не имеют права быть равнодушными.

На следующий день Ларинен снова отправился в райком партии. Кроме членов бюро, там собрался почти весь руководящий состав района.

Кемов коротко доложил о ближайших задачах по укреплению колхозов способными, инициативными работниками и сразу же перешел к практическим предложениям:

— Нынешний председатель колхоза Кайтаниеми Кюнтиев оторвался от колхозников и не пользуется среди них уважением. Товарищ Ларинен, окончивший в свое время сельскохозяйственный техникум, обратился в райком партии с просьбой направить его на работу в родную деревню. Есть предложение рекомендовать товарища Ларинена председателем колхоза.

На заседаниях бюро не принято аплодировать, но на этот раз обычай был нарушен.

Новый начальник стройуправления попросил слова:

— А я предлагаю направить товарища Ларинена на его прежнюю работу.

— Ничего, вы обойдетесь, на стройке найдутся люди, — ответил Кемов.

Он продолжал:

— Председатель, как известно, нужен и в колхозе Йоутсенярви. Нынешний председатель уже стар и просит освободить его от работы. Предлагаю рекомендовать председателем колхоза «Восход» товарища Лесоева. Лесоев напряженно выпрямился на стуле и немигающими глазами уставился на Кемова.

— У него есть среднее сельскохозяйственное образование, а длительная работа в райкоме партии была для него, безусловно, хорошей школой организаторской и партийной работы. Мне кажется, что практическая работа в колхозе принесет ему сейчас большую пользу…

— Товарищ Кемов, вы не изложили моего мнения по этому вопросу, — заметил Лесоев.

— Сам товарищ Лесоев не дал еще согласия, — добавил Кемов.

Лесоев встал и спокойно заговорил, будто речь шла не о нем, а о каком-то другом человеке:

— Меня удивляет отношение товарища Кемова к этому важному вопросу. Он высказывает предложения с такой легкостью, словно разговор идет о каких-то мелких текущих делах. Товарищ Кемов, видимо, не учитывает, что мы обсуждаем вопрос, имеющий первостепенное значение в выполнении исторических решений Центрального Комитета нашей партии, — вопрос об укреплении колхозов руководящими кадрами. Если мы серьезно и глубоко задумаемся над своим стилем работы, то неизбежно придем к выводу, что многие наши серьезные ошибки проистекают именно оттого, что мы порой слишком поверхностно и формально обсуждаем серьезные вопросы, не углубляясь в самое существо.

— Вы лучше скажите откровенно: поедете в колхоз или нет? — бросил реплику председатель райсовета.

Лесоев раздраженно пожал плечами.

— Товарищи, мне трудно говорить, когда прерывают. Теряется мысль и… суть дела…

— Мы поможем, — улыбнулся Васильев. — Суть дела в том, согласны вы поехать в колхоз или нет?

— Именно это, товарищ Васильев, и есть поверхностное и формальное отношение к делу. Не существует такого вопроса, на который можно ответить одним словом. У меня есть опыт партийной работы. На этом участке я мог бы принести партии больше пользы.

Председатель райсовета лишь махнул рукой.

— И, кроме того, я не могу поехать в колхоз по семейным обстоятельствам, — Лесоев покраснел и тихо добавил: — Моя жена не согласна уезжать из города.

— Она родом из Кайтаниеми, а это ведь крупный город, — заметил Ларинен.

Последовавший взрыв смеха возмутил Лесоева. Особенно он рассердился на Кемова.

— Давайте говорить начистоту. Я остро критикую работу бюро, и за это, товарищ Кемов, вы хотите избавиться от меня и наказать за…

— Что? Перевод в колхоз вы считаете наказанием? — Председатель райсовета даже привстал со стула.

Лесоев решил поставить его в тупик.

— Хорошо. А что бы вы сказали, если бы вам предложили поехать в колхоз?

— Я?.. Давайте, товарищи, подумаем. Йоутсенярви — моя родная деревня, да и жена моя оттуда. Мы с ней согласны, и я думаю, что колхозники примут меня. А здесь замена всегда найдется… Что же касается Лесоева, то его нельзя рекомендовать никуда. Он не достоин этого. И странно, почему товарищ Кемов предлагает его кандидатуру.

Кемов сидел, опустив глаза. Он хотел только хорошего и считал, что живое дело, свежий ветер озера Йоутсенярви сдуют с Лесоева бумажную канцелярскую пыль и из-под нее появится прежний честный, деятельный, преданный партии человек. Но бумажная пыль едкая и, кажется, засела в Лесоеве слишком глубоко.

Кемов был вынужден признать:

— Сознаюсь, что я ошибся, товарищи. Я еще раз убедился, что плохо знаю Лесоева, хотя мы много лет проработали вместе. Ясно, что мы не можем рекомендовать его председателем. Ясно, видимо, и то, что он не может оставаться в райкоме. И, наконец, давайте подумаем, может ли он оставаться в партии…

— Товарищи, как же так!.. — воскликнул в ужасе Лесоев. — Ведь я согласен. Но предупреждаю: я буду жаловаться.

Ларинен изумленно посмотрел на Лесоева. Бледный, потный, с трясущимися губами, он выглядел жалким и беспомощным.

— Я уверен, что ему нельзя доверить руководство колхозом! — загремел председатель райсовета. — Я бы доверил вам, Лесоев, только разве навоз на поле вывозить… Товарищ Кемов, изъявляю желание ехать в колхоз Йоутсенярви.

Кемов улыбнулся.

— Это как раз и было бы поверхностным решением вопроса, от чего Лесоев нас только что предостерегал. В отношении тебя… не так-то просто. Не сделаем ли, товарищи, небольшой перерыв?

Ларинен ушел с заседания. О нем вопрос был решен.

На улице морозило. Снег звонко поскрипывал под ногами.

Мысли Ларинена постепенно обратились к колхозу. Немало там сейчас работы! Надо бы подумать и о постройке нового дома. Не дело жить с семьей у тетки. Интересно, как-то мать и Ирина?.. Пока мать относится к ней довольно холодно.

По дороге Ларинен зашел к Ниеминену. Он не удивился, застав там в гостях Надю с Вовиком. Все трое склонились над большой корзиной. Вовик смеялся, а Ниеминен приговаривал, шевеля пальцами:

— Ох, ты, боже мой, какие они глупенькие, эти котята! На, на, возьми палец и укуси как следует!.. А-а, к нам еще гости!.. Хозяюшка, — обратился он к вошедшей жене, — кофейку бы, к нам еще инженер пришел.

— Уже не инженер, — улыбнулся Ларинен.

— А кто же?

— Без пяти минут председатель колхоза.

— Вот как! Значит, и этот вопрос ясен. Теперь есть куда за хорошей картошкой поехать, а то и отпуск провести. Послушай, хозяйка, по такому случаю и пунш не помешал бы… Достань-ка ту бутылочку, которую припрятала. У нас, видишь ли, с этим — как тебя нынче величают? — с этим председателем старый контракт… Полагается отпраздновать, раз дело прояснилось. Нам много не надо, только пунш.

— Ради гостя можно, отчего бы нет, — согласилась хозяйка.

Усаживаясь за стол, Ниеминен шепнул Ларинену:

— Дома я, понимаешь ли, не бригадир. Тут она за главного…

ГЛАВА ДВАДЦАТЬ ШЕСТАЯ

Сегодня Теппана надел свой черный костюм, который носил только по большим праздникам. Но и в нем он выглядел таким же, как всегда. То ли сам Теппана был таким от роду, то ли это была вина портного, но его новые брюки низко обвисали сзади мешком, и от этого ноги старика казались такими же короткими, как и в его обычном будничном наряде. Носы новых сапог Теппаны смешно загибались кверху, но сам хозяин считал, что сапоги очень идут к его костюму, особенно, если их немного почистить. Даже в таком наряде Теппана не пожелал расстаться со своей длинноворсовой и слишком большой для его головы шапкой — ведь по ней его узнавали издалека.

В жизни Теппаны произошла большая перемена, и о ней должен был узнать каждый в Кайтаниеми. Теппана сам побеспокоился об этом. Он ходил по домам и рассказывал:

— Мой зятек, слышь-ка ты, в таких начальствах, что все дела в районе на его плечах. Да хоть человек и умней умного, а одному всюду не поспеть… Так вот он мне и говорит: «Коль ты мне тесть, Степан Петрович, то и помогай. Гляди, как народ в колхозах живет, поучай да советуй». А ежели где дела плохи, то должен я ему немедля весточку про это подать. Вот зять у меня спросил: «Степан Петрович, скажи мне, как тесть и как член правления, что с этим Яковым сыном, с Лариненом делать?» Он, видишь ты, все школы прошел, государство на него расход понесло, а большим начальником быть не может. Тогда зять меня и спрашивает: будет ли, мол, с него председатель колхоза? Я уж думал, думал, а как ни думай, разве один человек может такое решать? Власть-то у нас народная. Я и посоветовал зятю: шли, мол, его сюда, пускай народ сам решит. Вот сегодня и будет собрание, как мы с зятем договорились…

По этому случаю Теппана даже сходил в баню, чтобы выглядеть помоложе да пободрей. А как же иначе! Он шел на выборы нового председателя.

Теппане поручили ответственное дело: пройти по домам и напомнить людям о собрании. А это было нелегко в такой большой деревне, тем более что в каждом доме Теппана рассказывал о своем зяте и о той большой ответственности, которая легла на него самого как на члена правления и тестя такого видного человека.

В одном доме, где только старая бабка баюкала ребенка, Теппана мог рассказать и пересказать все свои истории с малейшими подробностями. Бабка лишь кивала головой в такт покачиванию люльки да удивлялась. Наконец она спросила:

— А чего же ты сам-то на собрание не идешь?

Теппана ужаснулся, увидев, что часы показывают больше одиннадцати. Собрание шло уже добрых три часа. Вот как несправедливо поступили со старым Теппаной. В то время, когда другие давно сидят на собрании, он должен бегать по всей деревне, агитируя таких вот несознательных старух.

Клуб был переполнен, и Теппана едва протиснулся в дверях. Никто, кажется, в начале собрания и не заметил его отсутствия.

Теппана прислушался и понял, что уже шли выборы нового правления. С разных концов комнаты неслись предложения:

— Иивана Кауронен.

— Ховатта.

— Ольга Ларионова.

— Нийккана Лампиев.

И вдруг от дверей донесся жалобный голос Теппаны:

— А я?

Ларинен посочувствовал:

— Да вот никто не выдвигает.

Тогда Теппана пустил в ход свой главный козырь:

— А разве вы не знаете, что я состою в менклатуре колхоза?

— А это что такое? — засмеялся кто-то.

— А-вой-вой, и до чего нонче народ дошел! — сокрушался Теппана. — Дела-то решать беретесь, а законов не знаете. Так вот слушайте, что я вам скажу. Менклатура — это такой закон, что если попал человек на какую должность, то снять его нельзя. Можно перевести на другую, можно повысить, а снять совсем нельзя. Вот что такое менклатура!

Звонкий хохот покрыл слова Теппаны.

— Ничего не поделаешь, раз народ не признает такого закона, — сказал, улыбаясь, Вейкко.

Теппана, оскорбленный до глубины души, повернулся и, пробравшись сквозь толпу, ушел с собрания.

— Зятю пошел жаловаться, — услышал он за спиной чей-то смех.

Не знал старый Теппана, что и зять его не числится больше ни в какой «менклатуре».

…Ларинен был единодушно избран председателем колхоза Кайтаниеми.

На следующее утро Кюнтиев сдавал склад, кассу и учетные книги. Каждую копейку и каждый грамм колхозного добра заносили в акт передачи. Кроме ревизионной комиссии, при этом присутствовали Нийккана Лампиев — новый колхозный счетовод и Ховатта — кладовщик.

В правлении толпился народ. Колхозники мрачно посматривали на Кюнтиева. Недостачи комиссия не обнаружила. Все, что имелось в амбарах и в кассе, все, что было израсходовано, находилось на строгом учете. Только доброго отношения председателя к людям не значилось в инвентарных книгах, поэтому его не могли занести и в акт.

Поздним вечером Кюнтиев с женой отправились в дорогу. Провожал их только, один Ларинен. Люди смотрели из окон на отъезд бывшего председателя, но никто не вышел попрощаться, никто не махал ему вслед рукой. Кюнтиев тоже не оглядывался.

Когда машина скрылась за поворотом, Ларинен вдруг почувствовал, что ему холодно. Мороз крепчал. Небо было безоблачным. Холодный лунный свет серебристо поблескивал на сугробах. В окнах маняще мигали теплые огоньки. Ларинен быстро зашагал к дому. По пути его окликнул Иивана Кауронен:

— Ты что это налегке бегаешь? Заходи в избу. Самовар на столе.

Вейкко стал отказываться, сославшись на то, что его ждут дома.

— Домой всегда поспеешь, а вот со старым человеком недолго уже осталось говорить. Старших слушать надо.

В избе Кауронена было чисто и тепло. Над столом ярко горела электрическая лампочка под голубым абажуром. Старинный очаг пийси был задернут занавеской в знак того, что им давно не пользовались. В углу стоял радиоприемник, оттуда слышалась приглушенная мелодия. Старик выключил приемник, усадил гостя за стол и стал наливать чай. Жена Ииваны, старая Насто, пришла из хлева и, вымыв руки, начала цедить молоко.

— Где же наши гуляют? — спросил старик у жены о сыновьях. — В красном уголке небось? Ладно, без них поговорим.

Однако старик не сразу приступил к делу. Он помолчал, а потом спросил:

— Как думаешь, долго ли морозы будут держаться? — И сам себе ответил: — Я полагаю, в этом году весна будет ранняя, дружная.

Потом опять помолчали. Вдруг старик спросил в упор:

— Ну, как станешь к делу приступать? Куда народ определишь? Конечно, обмозговать это надо, посоветоваться. Я к тому, чтобы знал: из нашего дома три брата выйдут в поле. А двое — Николай и Мийтрей — останутся в поселке, там тоже народ нужен. Значит, трое. И я буду помогать, сколько смогу, но я не в счет.

Со стороны Сийкаярви уже несколько недель дул холодный ветер. Шел мелкий колючий снег. Временами становилось теплее, а потом опять ударяли морозы. С проселочной дороги все чаще доносился звон бубенцов. До наступления весны в деревню нужно было завезти как можно больше строительного леса, кирпича, глины.

Ларинен боялся, что в колхозе он будет скучать по строительству, но теперь увидел, что именно тут-то и надо строить. Нужно было уже в этом году построить новую конюшню, свинарник, сушилку, хранилище для овощей и картофеля. Только бы хватило времени, средств и рабочей силы! Колхозники тоже строили дома. В деревне стояло уже пять срубов. Лес для своего дома привез и Ларинен. Он решил строиться на месте прежнего Ирининого дома. Здесь уцелел фундамент, который можно было использовать, и памятные березки украшали двор.

Как ни мало времени было у Вейкко, ему все же удалось подновить старый фундамент. Теперь можно было класть первые венцы. Он смог бы уложить их и сам, но Иивана Кауронен обещал помочь, и Ларинену не хотелось огорчать старика отказом.

Дядя Иивана собирался сегодня отделать горницу у Ховатты, но его там не оказалось. Жена Ховатты сказала, что старик устал и ушел домой отдохнуть.

Что ж, пусть отдыхает, и Ларинену не к спеху.

Иивана Кауронен действительно пришел сегодня домой раньше обычного. Все тело у него ломило, руки и ноги не слушались, сердце билось как-то необычно глухо, временами темнело в глазах.

Но Иивана ни на что не жаловался. Он только сказал своей Насто:

— Не истопить ли нам баню?

— Посреди недели-то? — удивилась Насто, но возражать не стала. Раз старик попросил баню — значит, не зря.

Иивана сам пошел помогать жене. Пока Насто разводила огонь, он натаскал дров. Потом они вместе наносили с озера воды.

В бане Иивана пробыл долго, но попариться, как прежде, не смог. Его одолела такая слабость, что не хотелось даже махать веником. По привычке он все же хлестнул несколько раз по спине и по ногам, а потом долго лежал на полке и глядел, как на смолистом, закоптелом потолке бани играли тусклые блики. А сколько раз он парился тут по-настоящему! И сыновья еще долго смогут наслаждаться паром. Баня еще крепкая. Да и все, что создал старик своими руками, было крепким. Но сейчас Иивана чувствовал, что силы покидают его.

Одевался он медленнее обычного. Немного старик надел на себя: всегда зимой и летом он выходил из бани в одном нижнем белье.

Дома Иивана прилег на лежанку, снова ощутив какую-то необычную боль в сердце. На ум даже пришла мысль, что наступает конец. Он подумал об этом спокойно, без тревоги. Ему вдруг захотелось сказать своей Насто, возившейся у самовара, что-нибудь ласковое. Как-никак они прожили в мире да в согласии более полувека, делили и радости и горести.

— Ты, Насто, скажи сыновьям, — заговорил Иивана, — чтобы жили одним домом, дружно. А коль они врозь надумают, ты живи с Николаем. Марину ты знаешь, а другие невестки еще нрава не показали. Да скажи ребятам, чтобы честно жили и трудились. А Вейкко передай, чтобы он с народом… всегда дружно.

— С чего ты вдруг такое заговорил? — Насто удивленно смотрела на старика.

— Да и сам не знаю… Просто так пришло в голову.

Она начала собирать на стол и сказала:

— Не спи, поешь сначала…

— Что-то не хочется…

Вскоре Насто позвала:

— Вставай кушать.

Иивана не ответил. Насто решила: пусть поспит, пока она сходит подоить корову.

Управившись по хозяйству, она вернулась в избу.

Иивана спал тихо и крепко, так крепко, что Насто его больше не добудилась…

Сухонькая, сгорбленная женщина залилась безутешными слезами.

А на берегу в морозном воздухе растопленная посреди недели баня еще клубилась жарким паром. Сегодня в ней парился один лишь Иивана… Его долгая и нелегкая трудовая неделя окончилась.

Хоронить Иивану Кауронена вышла вся деревня. Гроб его установили над могилой на перекинутых поперек жердях.

Теперь, когда Иивана Кауронен лежал в гробу, был отчетливее виден его высокий, весь изрезанный морщинами лоб. Ветер легонько трепал редкие мягкие волосы на висках. Густая борода, аккуратно расчесанная, покоилась на груди. Даже после смерти натруженные пальцы Ииваны были такими твердыми и крючковатыми, что их не смогли разогнуть у него на груди.

Эти крепкие руки привыкли держать топор, рубанок, весла, соху, лопату. Бывала в них и винтовка, а когда он руководил колхозом Кайтаниеми, и карандаш.

Старик своими руками сделал с полсотни лодок, две-три сотни саней, кадок, несколько сот топорищ. Не одну тысячу сосен повалил он топором, обрубил с них сучья, разделал или обтесал на бревна. С полтысячи кошелей рыбы поднял он из озера Сийкаярви.

Для себя Иивана Кауронен выстроил крепкий дом и вырастил в нем пятерых сильных и ладных сыновей, научив их честно и упорно трудиться. Вот они, все пятеро, стоят сейчас у гроба отца: Николай, Мийтрей, Петри, Яакко и Матти, если перечислять их в том порядке, в каком они появились на свет, бегали по полу в родной избе, носились по полям и лесам, а потом взялись кто за топор, кто за пилу. Рядом с ними стоит и его воспитанник Вейкко Ларинен.

Даже гроб Иивана Кауронен сделал для себя сам — простой гроб, без лишних украшений, но зато и без единой трещинки, без сучка. Хорошо просмоленный, он был прочным и прямым, как и жизнь самого Кауронена. В сарае стоял и другой гроб, такой же добротный, но только поменьше. Иивана сделал его для своей доброй старой Насто.

Вот, пожалуй, и все, что сделал за свою жизнь Иивана Кауронен своими мозолистыми руками, которые сейчас недвижно покоились у него на груди. Никто не говорил на его могиле длинных речей, не писал о нем торжественных некрологов. Старший сын Николай дрогнувшим голосом произнес:

— Прощай, туатто.

Ларинен сказал несколько слов от имени правления колхоза. Долго говорить Вейкко был не в силах: он потерял слишком близкого человека. Люди стояли безмолвно. У многих на глазах выступили слезы.

Старая Насто плакала навзрыд, когда заколачивали гроб и опускали его в могилу. Сыновья бережно взяли мать под руки и отвели ее в сторону. Гроб начали засыпать землей.

Большие мягкие хлопья снега ложились на свежую могилу старого карела.

А на берегу одного из самых отдаленных заливов озера Сийкаярви старая могучая сосна шумела так же величаво, как она шумела при жизни Ииваны Кауронена.

ГЛАВА ДВАДЦАТЬ СЕДЬМАЯ

Ларинен приехал в Петрозаводск по делам колхоза. День клонился к вечеру, учреждения заканчивали работу. Первым делом ему пришлось подумать о ночлеге. В гостинице мест не оказалось: в городе проходило республиканское совещание передовиков лесной промышленности. Надо было идти к кому-нибудь из знакомых — с одними он когда-то вместе учился, с другими воевал, были у него знакомые и по работе в стройуправлении. Но Ларинену всегда казалось, что, если приедешь к знакомому в деревне, обрадуешь его, а в городе — стеснишь.

В нерешительности он шагал по улицам с маленьким чемоданчиком в руках. Снег уже растаял, а Онего все еще было сковано толстым льдом. Ларинен то и дело останавливался посмотреть на работу строителей. Вот цепко подхваченные башенным краном в воздухе поплыли большие цементные плиты, покачиваясь на крепких тросах. Краны поворачивали из стороны в сторону свои длинные шеи, словно осматривали растущий город с любопытством и удивлением. Строек было так много, как будто в Петрозаводске и нет ничего другого, кроме временных дощатых заборов, строительных лесов и длинношеих подъемных кранов. В душе Вейкко все еще оставался строителем, и именно стройки бросались ему в глаза в первую очередь, хотя и каждому, попавшему в Петрозаводск, этот город казался огромной стройкой.

Ирина послала с Вейкко немного гостинцев хозяйке, у которой она жила на Голиковке. Улицу Вейкко разыскал быстро, но никак не мог найти дома. Дом тридцать восемь он нашел, потом нашел дом номер сорок шесть. В промежутке между ними стоял высокий забор из новеньких досок. Заглянув в щель, он увидел площадку, заваленную цементными блоками, железными брусьями, кирпичом. Между ними стояли стены старого домика без крыши. Окна были еще целы. Вейкко разыскал калитку. Его остановил сторож:

— Вам куда, гражданин?

— Скажите, где тут дом сорок?

— Рановато вы пришли. Заходите через полгодика, тогда найдете дом сорок. — Сторож расплылся в широкой улыбке, шевельнув мохнатыми бровями.

— А куда же делась женщина, которая жила здесь? — Вейкко указал на домик.

— Утречком ее перевезут. А пока она еще здесь.

Сторож прикрыл за Вейкко калитку.

Женщина сидела одна среди собранного на середине комнаты домашнего скарба. Она равнодушно взглянула на вошедшего. Огород и этот домик уже не принадлежали ей, сюда заходило немало людей из стройуправления. А этот был с чемоданом в руках. Она спросила:

— А вам кого?

— Вас. — Ларинен сразу узнал ее по описанию Ирины.

Высокая, сухая, строгая и неприветливая, она, должно быть, так же холодно встретила Ирину, когда та впервые пришла к ней с паспортом для прописки. Вейкко достал из чемодана посылочку с письмом.

В комнате был полумрак, дощатый забор загораживал свет. «Как на улице Березовой, — мелькнуло в мыслях Ларинена. — Везде одно и то же».

Хозяйка подошла к окну, надела очки и прочитала письмо. Потом она сложила его, посмотрела на Вейкко долгим взглядом, но уже ласково, приветливо.

— Ну что же, здравствуйте, Вейкко Яковлевич, — просто сказала она. — Чего же вы стоите? Присаживайтесь. Как там Ирина поживает? Расскажите о ней…

Что он мог ей рассказать? Его вдруг больно кольнуло воспоминание о том, что произошло в этом домике с Ириной. Хорошо все же, что уже сняли крышу и разобрали комнату на чердаке. «Скорей бы разнесли к чертям всю эту хибару!» — в сердцах подумал Вейкко.

Как бы угадав его мысли, хозяйка больше не спрашивала об Ирине. Оглядев комнату, беспорядочно заваленную вещами, она вздохнула:

— А я ведь тут сына вырастила. Ему было двадцать два года. Вместе с отцом ушли на войну. Да так и не вернулись — ни отец, ни сын.

От этих слов Вейкко встрепенулся. Ему стало горько. Ведь он тоже бывший солдат. Растерянный, он, наконец, спросил:

— На каком фронте они погибли?

…Потом они долго молчали. За дощатым забором прогудела машина, слышались шаги идущих по тротуару пешеходов, доносился молодой, задорный смех. А в комнате было сумрачно и холодно. Вейкко понимал, что никакими словами нельзя утешить мать, оставшуюся одинокой. Она, конечно, слышала немало ласковых, сочувственных слов за эти годы, но сейчас сидит сухая, гордая, одинокая. У каждого свое горе, и каждый переживает его по-своему.

— Куда же вы переезжаете? — нарушил молчание Вейкко.

— На Перевалку. Там мне выстроили такой же домик. Только новый. И огород есть. Там спокойно.

Пили чай. Хозяйка предложила Вейкко остаться ночевать, но он отказался, сказав, что уже устроился. Пусть она одна наедине со своими воспоминаниями переночует в последний раз в своем старом доме.

На стройках города работали в две смены. Мимо Вейкко проносились машины. Стуча гусеницами, тяжело прогромыхал трактор. На другой стороне улицы кран поднимал массивную бетонную конструкцию. На фоне синего весеннего неба бетон тоже отливал синевой. Высоко на строительных лесах рабочие выглядели маленькими, и казалось, что тяжелая бетонная глыба вот-вот раздавит их. Но она послушно последовала туда, куда направили ее рабочие.

На улице было тепло. На старых тополях вдоль проспекта Карла Маркса уже набухали почки. Большая машина с прицепом, груженная длинными железобетонными блоками, выехала с улицы Комсомольской и медленно пересекла проспект. Молодая девушка-регулировщица, пропуская груз, надолго задержала поток легковых машин, потом грациозно повернулась и плавным взмахом руки открыла путь скопившемуся транспорту.

— Как маршал! — усмехнулся Вейкко. — Попробуй ей не подчиниться. Это народ грозный!

Милое курносое лицо «грозного народа» улыбнулось какому-то знакомому шоферу.

Еще не зная, где он будет ночевать, Вейкко решил зайти к тем молодым супругам, с которыми Ирина жила последние месяцы в Петрозаводске. Он должен и им передать пакет от Ирины.

Дома был только Саша. Прочитав записку Ирины, он обрадовался.

— Как хорошо, что вы пришли! — засуетился он, не зная, за что взяться: за пальто ли Вейкко или за уборку квартиры. Пол был грязный, на кухне — груда немытой посуды. — Я тут один пока, — извиняющимся тоном сказал Саша и стал подметать пол.

— А где ваша жена? — спросил Вейкко.

— В больнице! — Саша произнес это с гордостью. Вейкко изумленно посмотрел на него. Саша пояснил: — В родильном доме. Теперь все в порядке. У нас — сын! Здорово, понимаешь! — Он незаметно перешел на «ты» и так продолжал весь вечер. — Правда, я еще не видел, но знаю — почти четыре килограмма!..

— Ну, ну, перехватил, наверно, — Вейкко рассмеялся.

— Честное слово! Могу показать записку. Через несколько дней они будут дома. Увидишь сам… Потом расскажешь Ирине, какой у нас наследник. А к приходу Гали организуем пир. Верно?

Вейкко не стал объяснять, что не сможет так долго задерживаться. Про себя он усмехнулся: хорош председатель, если будет четыре дня бездельничать в городе в разгар подготовки к севу!

Без слов договорились, что Вейкко останется ночевать здесь. Саша сказал:

— Ты будешь спать в бывшей Ирининой комнате. Понимаешь, как хорошо: эта комната осталась за нами. К нам приедет мать Гали, поможет ухаживать за ребенком. Но пока еще не придумали для него имени. Ты подскажи.

Они вместе перемыли посуду и приготовили ужин. Саша даже достал обоим передники.

Когда они сидели за столом, в дверь постучали, и в комнату вошел высокий, худощавый юноша в роговых очках.

— Это наш друг, Ваня, — представил его Саша и объяснил: — А это муж Ирины, Вейкко Яковлевич.

Ваня подался назад, потом растерянно протянул руку и невнятно проговорил:

— Очень рад…

За столом скованность Вани прошла. Поинтересовавшись о делах Вейкко, о жизни в колхозе, молодые люди незаметно для себя перешли к делам своего завода. Слушая их, Вейкко и удивлялся и был рад за них. Они горячо спорили о том, что какие-то детали давно устарели и стали ненужными, а их изготовляли до самых последних дней, расходуя много средств. Кто был виновник этих неполадок? Один обвинял конструкторское бюро, другой утверждал, что конструкторы тут ни при чем, что виноват начальник цеха, который вовремя не приостановил производства ненужных деталей. И Вейкко понимал горячность парней.

Да, возникает новое — металлоконструкции, машины, здания… Все требует новых деталей, новой организации труда, новых зданий, новых взаимоотношений между людьми. Неудивительно, что не всегда поспеваешь за новым. Новое шагает вперед очень быстро.

Вейкко раздумывал над этим, оставшись один в комнате Ирины. Ему не спалось. Он встал, открыл форточку и закурил, сидя у окна. На улице сгущались сумерки весеннего вечера. Тускло светились уличные фонари на чистом небе. По тротуару прогуливались люди. Вот прошла какая-то веселая компания молодых людей. У крыльца напротив юноша держал девушку за руку. Мимо них, понурив голову и не обращая ни на кого внимания, брел сутулый мужчина.

Кругом высились стрелы подъемных кранов, даже в поздний час грохотали машины, и в воздух поднимались массивные, тяжелые бетонные глыбы.

Где-то рядом справляли новоселье, свадьбы, дни рождения, поминки, где-то ломали приговоренные к сносу старые дома.

А в этой комнате, где он теперь задумчиво курил, глядя на вечернюю улицу, Ирина когда-то проливала слезы. Сегодня Вейкко сердцем понял, что ради него Ирина бросила свою новую жизнь — работу, уютную комнату, этих замечательных друзей, все… Но у Вейкко все не заживала в душе рана, нанесенная ему Ириной, так же как не зарастает рана, нанесенная его топором их березке. «Нет, — решил Вейкко, — надо жить так, чтобы никакой боли не чувствовалось».

Как сильно ему хотелось этого!

На следующее утро Ларинен поспешил по делам. Ему предстояло решить ряд вопросов. Надо было договориться с Сельхозснабом о поставке колхозу минеральных удобрений и извести, с министерством — о зоотехнике, успеть получить оборудование для кормокухни нового скотного двора. Все это можно было уладить, но необходимо было запастись терпением и ворохом бумаг — доверенностей и разрешений, с подписями и утверждениями, с печатями и штампами — и потом правильно оформить наряды и накладные. В одном учреждении его приняли сразу, в другом — пришлось подождать часа полтора в приемной, в третьем — проводилось совещание, и опять пришлось ждать. Простое человеческое слово, переданное по телефону, не служило официальным основанием, и — опять требовались бумаги, подписи, печати, расписки…

Вейкко жил заботами о колхозе. Хорошо, что он сам поехал в Петрозаводск. В основном он был доволен поездкой. Если бы вместо него поехала Ольга, вряд ли она смогла решить все вопросы.

Когда Ларинен возвратился в Кайтаниеми, весна продвинулась уже далеко на север. Снег повсюду растаял. В колхозе была в самом разгаре подготовка к севу. Почти все лошади были заняты на вывозке навоза. Его много накопилось на прежнем скотном дворе и в хлевах у колхозников. Очистка семян, ремонт посевного инвентаря, сбор золы — все проводилось, как и в прежние годы, только в более крупных масштабах.

Беспокойные волны озера Сийкаярви поблескивали на солнце. В раздольной синеве купались легкие, словно кружевные, облака. Лес стоял еще голым, но на деревьях уже набухали почки, и стройные березки нарядились в сережки.

Вейкко отправился на Дальний луг той же тропинкой, которой шел туда прошлой весной, будучи здесь уполномоченным. Так же как тогда, он увидел вдали на другом конце поля трактор. И вдруг он живо вспомнил, как по самому краю поля шагал тогда дядя Иивана Кауронен с березовой чуркой на плечах. Теперь все выглядело так же, как в ту весну, только Кауронена уже нет и не будет… Вейкко далее остановился, словно не хотел этому верить. А весеннее солнце ласково пригревало, легкие облака плыли по небу.

Вдруг трактор остановился. Точно так же он остановился и в прошлом году. Тракторист выпрыгнул из кабины, подбежал к плугу и склонился над ним. Увидев, в чем дело, он вернулся к машине за инструментом. Подойдя к плугу, Ларинен вспомнил, что именно на этот же камень трактор наскочил и прошлой весной. «Надо будет убрать отсюда этот камень», — решил Вейкко. Ему казалось, что тракторист слишком долго задерживается. Вейкко взглянул в окно кабины и увидел, что тракторист целуется с девушкой.

Ларинен отвернулся и громко кашлянул. Тракторист с инструментом в руках быстро подошел к нему и с деловым видом принялся за починку плуга. Вейкко старался смотреть в сторону, но взгляд его невольно упал на Ольгу, которая с раскрасневшимся лицом вылезла из кабины.

Улыбнувшись, Вейкко сказал трактористу:

— На этот раз, приятель, ты сел на камень, пожалуй, покрепче, чем в прошлом году.

Тракторист не ответил, а еще усерднее стал возиться с плугом. Ларинен направился в деревню. Ольга следовала за ним, стараясь объяснить свое появление здесь на поле.

— Этот тракторист такой растяпа, что может оставить неперепаханные полосы. Приходится то и дело бегать, чтобы приглядеть за ним.

— Это верно, за ними нужно смотреть, — поддакнул Ларинен. — А ты вытри все же со щеки пятно. У нас тут земля так пропитана смазочным маслом, что и агрономов пачкает.

— Да ну тебя, не смейся! — Ольга притворилась рассерженной и потерла щеку. — Я же сказала, что этот тракторист такой растяпа!

— Да, да, я понимаю, — посмеивался Вейкко. — А ты научи его порядку и чистоте. И скажи, чтобы не тратил больше денег на шоколадные конфеты. Дорого.

— Ты стал невыносимым, Вейкко! — досадовала Ольга.

— Конечно, я виноват, ты-то тут ни при чем…

— Да перестань! Ты лучше скажи, когда прибудут сортовые семена.

…Была суббота. В деревне топили бани. Вдоль берега озера вился синий дымок.

Из рабочего поселка Кайтасалми на воскресенье пришла группа мужчин. Среди них был и Николай Кауронен, часто навещавший братьев. Его мать, Марина и дети жили уже в поселке Кайтасалми, в том самом доме, место для которого выбирали они в первый день строительства, чтобы красивая береза оставалась под окном.

Субботний вечер Вейкко провел на строительстве своего дома. Помогать ему пришли все пять братьев Кауроненов — ведь мальчишкой Вейкко тоже помогал им строить дом. Шестеро мужчин усердно стучали топорами, и сруб рос прямо на глазах.

Ирина пришла к ним набрать щепок для плиты. Она остановилась у березок и позвала Вейкко.

— Погляди-ка, — сказала она мужу, — на березе начинают распускаться сережки! — И вдруг возмущенно вскрикнула: — Смотри, Вейкко, и есть же на свете жестокие люди! Кто-то ударил топором по нашей березке!

1958

РАССКАЗЫ

МАТЬ

Лес и небо окутаны метелью. В вихре снега, словно оторвавшись от земли, скользит человек. За ним тащатся санки на полозьях из старых лыж. На санях горбится поклажа. Следы лыж сразу же исчезают в метели. Но именно это и нужно Малание.

Старая шубейка и большая шаль, которой она окутана, — в снегу. Малание, мать большой карельской семьи, тащит в лес свой последний мешок ячменя. Вчера вечером в деревню опять пришли белые. Васселея, ее сына, не оказалось с ними. Малание не знала, где сейчас ее сыновья и вернутся ли они домой когда-нибудь. От Васселея была короткая весточка. Анни, невестка, прочитала по слогам, что ее муж жив и здоров, что направляют их куда-то на новое место, а куда — он не писал. У них, оказывается, такое правило, что родной матери и жене нельзя сообщить, где воюет сын. Наверное, потому, думала Малание, чтобы в случае беды мать не знала, где искать могилу сына. Но стороной она все же разведала, что Васселея вместе с другими направили в Коккосалми: предстоит бой за Кестеньгу.

До сих пор Васселею везло, хотя в каких только переплетах он не был. Не иначе, как помогали молитвы матери. Они же охраняли от пули и младшего сына, Рийко, который воевал на стороне красных. Только третьего сына, Алексея, не сберегли молитвы — его убила война. По привычке даже теперь, продвигаясь сквозь метель, Малание шепотом просит о чем-то бога.

Еще вчера белые солдаты, заняв деревню, начали шарить по домам и забирать все, что найдут: где картошку, где последнего барана, где телку. Коров уже ни у кого не было, только у Малание. Корову сохранил тот же бог-кормилец и, кроме него, бумажка с печатью от главнокомандующего белых. В доме солдата «освободительной армии Васселея Антипова, — говорилось в ней, — нельзя ничего отбирать». В деревне не раз бывали и красные. Для них приготовлена другая бумажка — от командира Рийко. Сама Малание читать не умела, но безошибочно знала, какую бумажку кому показать. Бумажка Рийко лежала за иконой с левой стороны, бумажка Васселея — с правой. Главное, не перепутать.

И все же Малание не очень-то доверяла этим бумажкам. Вот почему она спозаранку, увидев, какая разыгралась непогода, пошла будто ригу смотреть, а сама встала на лыжи — да в лес: прятать последний мешок ячменя.

Вдруг Малание замерла. Сквозь сетку метели перед ней темнела лосиха. «Ох, был бы со мной муженек с ружьем, вот бы разжились», — подумала старая карелка. Но тут же ей стало стыдно. Лосиха повернула большую умную голову с настороженными ушами и уставилась на Малание темными печальными глазами. Из-за лосихи с любопытством выглядывал маленький лосенок на тоненьких ножках. И Малание залюбовалась ими. Потом она вздохнула и сказала вслух:

— Уходите, уходите подальше в лес. Слишком много ружей завелось у людей. И ружей, и зла.

Лосиха, словно поняв страшный смысл сказанного, двинулась в чащу.

Кончился лес, впереди болото, а за ним маленькое озерцо. Там, на островке, в широкой расщелине скалы стоит хибарка. Муж сколотил ее еще в годы юности. О существовании хибарки мало кто знал. А теперь, когда все занесено снегом, найти ее постороннему просто невозможно. Но Малание уверенно нащупала рукоятку деревянной лопаты, открыла дверь и на четвереньках вползла внутрь. Маленькая печурка, сухие дрова, спички, соль, на полу — ушат с соленой рыбой, сундук и корзинка с одеждой и ценными вещами — все было в порядке. После бурана ей показалось здесь тепло и уютно.

«Вот где бы теперь жить всей семьей! — вздохнула она. — Ни войны, ни ненависти, покой и благодать!» Мечта, конечно… Вся семья и не поместилась бы тут. Да и где она, семья-то? Двое сыновей на фронте друг против друга воюют, третий — в могиле, старика ездовым забрали белые. Дома только невестки с внучатами.

Малание достала из ушата соленую рыбу, неторопливо поела и запила молоком из бутылки, которую вытащила из-за пазухи. Осталось только затащить сюда мешок — и можно в обратный путь. Вдруг она заметила на полу под хвоей бугры льда. В оттепель снег растает, потечет. Это не годится для ячменя. Поставив на ушат сундук с одеждой, она выбралась из хибарки, завалила снегом дверь и принялась рыть яму. Потом передумала, разгребла снег на уступе скалы, поставила туда мешок вместе с санками и все снова засыпала.

Уже наступили сумерки, когда Малание приблизилась к деревне.

— Стой, кто идет? — раздался громкий окрик на финском языке Солдат, одетый в белый халат, стоял за деревом с винтовкой наперевес.

— Убери, убери ружье-то, — заворчала женщина. — Тут все знают, кто я, а тебя вот никто не знает, кто ты и зачем ты здесь.

— Стой, стрелять буду!

— Ну и стреляй. Вам это привычно. Не я первая, не я последняя.

— Не стоит пули тратить на старуху, — возразил другой солдат, видно командир какой-то, и обратился к Малание: — Мы тут не с бабами воюем, но если ты шпион большевиков, тогда пеняй на себя. А ну, пошли в деревню!

Дом Малание был полон солдат. Испуганные внучата сидели на печке, невестки суетливо хлопотали по хозяйству.

— Бабушка пришла! — обрадовались внучата. — Гостинцы принесла?

— Принесла, принесла. — Бабушка протянула было им берестяной кошель, но солдат выхватил его из рук:

— Ну-ка, посмотрим, какие гостинцы и от кого принесла.

— Возьми, подавись чужим добром! — буркнула Малание. В кошеле была только соленая рыба и пустая бутылка из-под молока.

Вошел командир взвода. Солдат доложил:

— Задержана хозяйка. Возможно, ходила к красным. Там ее младший сын.

Командир хмуро глянул на Малание, покосился на икону, за которой, как он знал, хранилась бумага главнокомандующего, и обругал солдата:

— Болван! Надо было пристрелить ее на месте, когда уходила из деревни, а не разыгрывать героя, когда она вернулась. Ты поняла, хозяйка, что будет, если еще раз отлучишься?

Вошли озябшие часовые и потребовали чаю. Но только что поставленный самовар и не думал кипеть.

— Не могла раньше сообразить…

— А мы по своему времени живем, — ответила Малание. — Прислугой еще не привыкли быть!

Продрогшие солдаты так и не дождались чаю: началась перестрелка.

Больше всех был испуган молодой паренек лет семнадцати. Малание заметила, что он еще далее не бреется. Вдруг ее охватила жалость. Ребенок же, у него тоже, поди, мать где-то ждет, волнуется. Малание решила, что, если придут красные, она не даст его в обиду.

— В подпол, живо! — крикнула Малание молодому солдатику. — Вот за ними! — она кивнула на невесток и внучат.

— Заткнись, пристрелю! — крикнул командир на Малание.

Он взял паренька за шиворот и вытолкнул из избы, погрозив Малание кулаком, и выбежал сам, на ходу застегивая пуговицы кителя.

— Бабушка, убьют, иди скорее! — кричали внучата из подпола.

— Приду, приду, — успокаивала их Малание и уже для себя вполголоса продолжала: — Если придут красные, да еще Рийко с ними, надо стол накрыть, ведь устали, поди, проголодались.

И, суетясь, начала доставать рыбу, картошку, молоко.

Перестрелка продолжалась. Доносилось протяжное «ура». В полумраке виднелись силуэты солдат, бегущих через пролив на другой берег. Кто-то убегал, кто-то преследовал. Наконец темные фигуры скрылись в лесу за проливом. Потом наступила тишина. «А где же Рийко, почему не идет домой?» Малание крикнула в подпол:

— Вылезайте, все кончилось. Война убежала в лес, за пролив.

На крыльце кто-то затопал ногами, очищаясь от снега. И не один. Малание с надеждой смотрела на дверь.

Вошли трое красноармейцев. Нет, среди них не было Рийко, был только его друг Нифантьев, из Олонецкой Карелии.

— А где же мой сынок? Неужели?!. — Мать не могла даже произнести страшное слово.

— Не волнуйся, — ответил Нифантьев по-карельски. — Жив, здоров, только его нет с нами. В другом месте он.

— В Кестеньге, что ли?

— Такие вещи не спрашивают. — Нифантьев, улыбаясь, погрозил пальцем.

Солдаты заглянули в другую комнату, осмотрели кладовку.

— Одинаковые вы все, — ворчала Малание. — От родной матери скрываете, где сыновья. А Васселей ведь там, в Коккосалми. Его послали против Кестеньги воевать.

Нифантьев переводил ее слова товарищу, видимо командиру.

— Откуда знаешь? — спросил он у Малание.

— Но я ведь все слышу, все вижу. Молчу, но себе на уме.

— Вот разведчица! — засмеялся командир. — Не осталось ли белых? — спросил он, открывая лаз в подвал.

— Ниету биэлойта, — Малание поняла вопрос, — убегайтих.

Солдат обошел сарай, хлев. Малание выхватила из-за иконы бумагу и протянула красному командиру.

— Что?! Это еще что такое?! — удивился командир. Малание побледнела. Ай-яй-яй, не ту бумагу дала!

Нифантьев стал что-то быстро объяснять командиру, тот вначале недоверчиво кивал головой, потом прочитал другую бумажку, лицо его прояснилось, он начал улыбаться:

— Не путай, мамаша. Такие вещи нельзя путать, — и добавил: — А Рийко ваш — хороший солдат. Я знаю его.

Увидев, что солдаты смеются, дети осмелели. Карапуз Пекка, сын Васселея, стал царапать иней на стволах винтовок, прислоненных к стене.

— Не трогай! Стрелять будут! — воскликнула Малание. И, немного успокоившись, добавила: — Никогда не трогай винтовок, слышишь, никогда!

Командир вынул из вещевого мешка банку мясных консервов, вскрыл ее ножом и протянул Малание:

— Разогрей детям.

Комната наполнилась ароматом горячих консервов. Потом командир смотрел, как ребятишки проворно уплетали бульон с душистым мясом. Вздохнув, он открыл вторую банку. Малание была занята своими мыслями. Она твердила про себя слова молитвы, просила бога поберечь этого доброго красного командира от пуль.

В доме установили телефон. К этому новшеству Малание уже привыкла. Не раз тут был телефон — то у белых, то у красных. Она уже не удивлялась тому, что черт носит по проводам человеческие слова на десятки километров. Надо же и черту чем-то заниматься…

Дни шли за днями, и, казалось, люди устали убивать друг друга. Но старая мать знала: война еще не кончилась. Беспокойство не покидало ее. Сыновья — один против другого — где-то под Кестеньгой. Материнское сердце ныло. Малание решила, что можно снова привезти домой мешок ячменя. Чего доброго, отсыреет там в снегу. Она надела лыжи и пошла знакомой дорогой. Вот островок, вот скала, но мешка нет. Она обошла островок, исковыряла палкой весь снег вокруг, мешка как не бывало.

Обратно шла в слезах. Разберись поди, кто взял. Все хороши — и белые, и красные, — последний кусок готовы отнять у детей, с горестью думала старая мать. А она еще молилась за них. Черт бы всех побрал! Лишь бы сыновей бог сохранил!

Придя домой, она обрушилась на Нифантьева. Он понимающе кивал головой.

— Да, могло случиться, что красноармейцы нашли мешок и взяли. Они ходили по лесам, искали припрятанное оружие и продовольствие. Но в беде не оставим, не волнуйся, — обещал он Малание.

И действительно, когда мимо деревни проходил обоз с продуктами, солдаты притащили Малание полный мешок ржаной муки. Малание даже прослезилась от радости и снова молила бога за них. Как хорошо, что Рийко с такими славными, добрыми людьми!

В бессонную ночь, думая о детях, она снова вспомнила островок, где, бывало, рыбачила с сыновьями. И вдруг мелькнула мысль: мешок-то поставила на уступ скалы, а не там, где искала. Рано утром, никому не сказав ни слова, она отправилась на остров и на этот раз сразу нашла мешок и сани. С наступлением темноты притащила драгоценную пропажу и спрятала под соломой в риге, а муку — в сарае под сеном. Но даже невесткам ни слова не сказала о находке. Стыдно было признаться в своей ошибке. Но как удержать в себе такую большую радость! И она пошла к подруге детства, одиноко жившей старушке Окахвие, понесла ей кулек муки и рассказала все, как было.

— Ну, как думаешь теперь? — спросила Окахвие. — Что вернешь красным — ячмень или муку?

— Дура я, что ли! — засмеялась Малание. — Ничего не верну.

Вдруг убрали телефон. Из деревни ушли последние красноармейцы. А после полудня здесь появились другие солдаты: кто в мундирах финской армии, кто в штатском. Заняли все дома — жилые и пустующие. В дом Малание пришел сопасальмский карел Маркке Фокин, о котором ходила молва, что он хочет стать царем Карелии, так его и звали: «царь Карелии». Настоящим же руководителем роты был финский фельдфебель, который остановился в соседнем доме.

Дети с любопытством смотрели на «царя». Бабушка много рассказывала им о царях. У царя должна быть дочь-красавица, которую он охотно отдает замуж даже за бедных да еще дает в приданое половину царства… Вообще цари из бабушкиных сказок — богатые, добрые, но глуповатые, их легко обвести вокруг пальца. Но этот «царь» на них не похож. Грязный, оборванный, бородатый, не с царской холеной бородой, а с клочковатой щетиной. И его «придворные» такие же грязные, крикливые, злые.

— В этом доме есть еще и корова! — с радостью доложил один из солдат.

— Нате вам корову! — Малание показала кукиш, потом безошибочно выхватила бумагу белого главнокомандующего.

«Царь» взял неохотно бумажку, прочитал, зло рассмеялся и, разорвав ее, бросил в огонь:

— Одна цена и бумажке, и тому, кто подписал. Сам удирает в Финляндию, а добро хочет оставить красным. Что еще нашли? — спросил он у солдат.

— Нашли мешок муки, мешок ячменя, ушат рыбы, мороженое молоко…

— Зарезать корову. Все в обоз!

Малание сидела, обессилев от горя и обиды. Теперь ни бумажки, ни бог не помогут. Она взглянула со злостью на икону: смотрит, ротозей! В такой беде помочь не может, а сколько она ему молилась!

Невестки беспомощно всхлипывали, дети даже плакать не смели.

— Ну, быстро одевайтесь! — скомандовал Маркке.

— Куда?

— В Финляндию.

По берегу уже тянулись обозы с детьми и женщинами. Усталые лошади пытались поворачивать к домам, но конвойные прикладами заставляли их продолжать путь на запад.

— Никуда не пойдем! — твердо заявила Малание.

Маркке Фокин с силой ударил прикладом о пол:

— Здесь вы можете остаться только покойниками. Выбирайте, живо!

Невестки с рыданием стали одевать детей и одеваться сами. Из соседнего дома вдруг повалил густой дым, языки пламени вырвались из окон. Задымил другой дом, третий…

Старая мать словно окаменела. Даже слез не было. Невестки с тупой покорностью сели в сани, куда было нагружено еще теплое мясо их коровы, все добро, что нашли в доме.

— А ты что? — гремел Маркке. — Смерти хочешь?

— Сейчас, сейчас, — ответила Малание и побежала в дом.

Слишком уж долго она там задержалась с одеванием. Солдаты вошли в дом, но никого не нашли, хотя обшарили все углы.

— Поехали, — приказал Маркке. — Пусть пеняет на себя.

Он многозначительно кивнул одному из солдат. Тот побежал на сеновал, быстро вернулся, и обозы тронулись. Невестки с детьми смотрели ничего не видящими глазами на родной дом, который отодвигался все дальше и дальше.

Малание сидела в подполе за основанием печи.

Когда скрип саней удалился и наступила мертвая тишина, она выкарабкалась, настороженно осмотрелась. Ни души. Надела шубейку, чтобы пойти осмотреть двор. Но когда открыла дверь, сени были полны дыма. Ринулась на сеновал — там, потрескивая, дымилось сено! Малание вскрикнула, но быстро овладела собой. Побежала в избу, благо там был большой ушат, полный воды. С двумя ведрами — обратно на сеновал. Второй раз, третий… Из сена с шипением вырвались клубы пара и искры, но огонь был побежден. Воде помог снег, который вьюга намела через худую крышу.

Малание вошла в избу, села на скамейку. Родные опустевшие углы казались теперь чужими. Никогда здесь не было такой тишины. Всегда семья, дети, гости — званые и незваные. Ее взгляд упал на ушат, где остывало пойло для коровы. Машинально взяла ведро, чтобы пойти в хлев… Ведро упало из рук. Нет же коровы. Ничего нет; С печи спрыгнула кошка, лениво подошла к своей миске, лизнула — миска пуста. Подошла к Малание, спиной потерлась об ее ноги: накорми, мол, хозяйка. Малание встала, подняла руку к полочке, где хранились горшки с молоком. Не было горшков. Они валялись немытые на столе, на лавке, на полу. Пошла в чулан. Там не оказалось ушата с мороженым молоком, не было рыбы, ничего не было. Вспомнила — она же видела, как все, все тащили в обоз.

Единственное, что осталось, — это немного картошки в подвале да ушат рыбы далеко в лесу. Надо бы сварить обед. Она хотела спуститься в подвал за картошкой, но передумала, поднялась на печь, легла. Всю жизнь она готовила обед для семьи, для детей, для чужих. Теперь никого не осталось. А готовить только для себя? Зачем? Вот она жизнь: казалось, весь мир пылает оранжевым пламенем пожаров. Теперь, когда она стала никому не нужна, силы покинули ее. Так тяжело было залезать на печь, так тяжело протянуть руку за шубейкой, чтобы накрыться…

К вечеру начал пробирать холод. Надо бы затопить печь. Но тяжело спускаться, да и зачем? Камни родной печи еще согревали ее.

Сон не шел. Кромешная тьма, только угасающие пепелища иногда бросали в окно желтые блики. Потом и они угасли. Когда Малание с мужем строили этот дом, Васселей и Алексей уже помогали таскать мох, а Рийко лежал в люльке под березой. Как сладостно вспоминать все это, но почему же так тяжко на сердце, почему нет сил повернуться…

Дом все больше и больше заносило снегом, он становился безжизненным, как и вся сожженная деревня. Только торчали трубы от печей. Лишь одна избушка еще осталась в деревне, по утрам там курился дымок. Это была избушка Окахвие. Ее даже сжечь поленились, пока сама Окахвие пряталась от солдат «царя Карелии».

Через несколько дней Окахвие, считая, что Малание угнали вместе со всеми, решила все же взглянуть, как там дом ее подруги. Быть может, переселиться ей туда, чтобы охранять добро, если что осталось.

Окахвие пошла, отгребла снег на крыльце. Входная дверь открылась.

Малание лежала безмолвная, холодная. Холодная, как вся комната. Только ошалелая кошка с мяуканием выскочила из комнаты, когда Окахвие открыла дверь…

В Карелии не стало еще одной матери.

Перевод Э. Тимонен.

ЛЕСНАЯ ФЕЯ

Промежутки между длинными ночами были почти незаметными. Лишь изредка проглядывало зяблое солнце и сразу спешило скрыться за лесом, а часто вообще не показывалось. Короткими днями не переставая шел снег, неделями бушевали метели.

Маленькая деревушка у самой границы, казалось, спит и спит, как медведь в берлоге. Редко в ней можно было заметить признаки жизни. В ясную погоду из трех избушек по утрам струился дымок. Иногда виднелись следы людей, идущие от домиков к проруби у берега реки, в метель они быстро исчезали. В двух пустующих домах окна без стекол смотрели на зимний пейзаж зловещими черными квадратами.

Пограничная застава располагалась на высотке в трех километрах от деревни. Низкий бревенчатый домик спрятался среди густых молодых сосен и сугробов. Его можно было обнаружить, лишь очутившись с ним рядом. В ясную погоду зоркий глаз мог бы рассмотреть недалеко от домика на вершине могучей сосны небольшую площадку наблюдателя. От домика шли три лыжни — на север, на юг и в деревню.

Это было в начале 1923 года на севере Карелии, год спустя после окончания гражданской войны.

Бушевала вьюга. Железная печка была накалена докрасна, а у дверей нельзя было сидеть без шинели и валенок. С потолка свисала семилинейная керосиновая лампа, тускло освещая нары и узкий проход между ними. Группа красноармейцев, патрулировавшая по южной контрольной лыжне, вернулась в назначенное время — двадцать ноль-ноль. Потные и усталые пограничники доложили начальнику, что ничего подозрительного не обнаружили, поужинали и легли спать. Северная группа обычно задерживалась. Она патрулировала на таком же расстоянии, как и южная, по ее путь лежал через несколько озерков и болот, где лыжню заметало снегом сильнее, чем в лесу.

В одиннадцатом часу начальник заставы Оссиппа Липкин уже начал беспокоиться. Он то и дело выходил из домика, стоял, прислушиваясь, у дверей, потом звонил на наблюдательный пункт. Оттуда неизменно следовал один и тот же ответ: «Ничего не слышно!» Вой метели усиливался, поглощая все другие звуки. Даже выстрелы, если бы они раздались, можно было услышать только на небольшом расстоянии. Зимний лес похоронил бы среди своих вечных тайн свидетельства борьбы не на жизнь, а на смерть.

Заставы располагались на таком большом расстоянии друг от друга и людей в них насчитывалось так мало, что в случае необходимости трудно было принять срочные меры. Дозоры, вернувшись из похода, иногда докладывали, что обнаружили чужие следы, пересекавшие контрольную лыжню. Кто-то проходил через границу — то туда, то обратно. Следы быстро заносило снегом. Неделю тому назад один пограничник пошел по чужому следу, ведущему с запада на восток, и до сих пор не вернулся. Группа солдат, правда, отправилась на поиски, но заблудилась.

Ребята долго блуждали по лесам и, усталые, еле добрались обратно на заставу. И это был не единственный случай. С других застав тоже таинственным образом пропадали люди.

Шел уже первый час ночи, когда с наблюдательного пункта сообщили, что с северной стороны слышны голоса людей. Липкин выскочил из помещения. Вскоре из метели вынырнули четверо людей — все в снегу. Четвертой была долговязая пожилая женщина с кошелем за спиной.

— Товарищ начальник, задержана перебежчица, — доложил старший группы. — Пришла со стороны Финляндии.

— Целый час за ней гнались, — проворчал Евсей Павлов, угрюмый солдат с густыми бровями, с широким усталым лицом.

— Да нет, она и не собиралась удирать от нас, — поправил старший. — Просто шла и шла. Видать, хорошая лыжница.

Женщина присела на край нар и начала ворчать по-карельски:

— Всю жизнь ходила к сестре, а она ко мне. Не спрашивали, где у вас тут граница и кому она нужна. Ох-ой, настали же времена…

Она с усмешкой наблюдала, как Липкин обыскал ее кошель. Там были баранки, кулек соли, пол-осьмушки чая.

— Берите ешьте. Я-то могу и сдохнуть с голоду.

— А кто ты такая? — Липкин тоже перешел на карельский.

— Я-то? Татьяна я, вдова из той деревни. Народ меня знает.

— А не знаешь ли ты, что граница уже год как закрыта? Об этом же объявляли на собрании.

— Только мне и дел, что на ваших собраниях юбки просиживать.

Липкин записал фамилию женщины, протянул ей кошель с продуктами и предупредил:

— Если еще раз поймаем, пеняй на себя. А теперь отправляйся домой.

— Дома у меня только тараканы, они мало кормят.

Женщина сердито засопела и ушла, не попрощавшись.

— Не это ли твоя «лесная фея»? — громко смеялись ребята, подтрунивая над Евсеем Павловым.

— За «лесную фею» вам еще достанется. А теперь прекратить разговоры и спать, — приказал Липкин.

Павлов был не в духе:

— Стоило целый час гоняться за этой бабой, чтобы ее сразу отпустить. В следующий раз я тоже махну рукой: иди куда хочешь…

— В Москву ее, что ли, отправлять? Вот «лесную фею» вашу надо задержать и привести сюда, запомните, это!

— Не стану я детей задерживать да воевать с ними. — Павлов все еще пререкался. — И вот что: если вы не порекомендуете меня в список демобилизуемых, уйду сам.

— Хотите под военный трибунал?

— Хочу. Хочу пойти и сказать: пусть каждый повоюет пять лет, из них три года в Карелии. Пусть повоюет под Келлосалми, Коккосалми и какие тут еще есть «салми». Пусть каждый получит столько ранений, сколько я. Что ж, тогда и я готов еще послужить…

Липкин решил не продолжать разговора в таком духе. Он велел Павлову лечь отдыхать, а сам подумал: «Надо его демобилизовать, как только прибудет пополнение. Правда, это нелегко: рядом с молодежью обязательно должны быть опытные солдаты. Но Павлов действительно утомился, стал раздражителен, ослабляет дисциплину».

Опять Липкина мучила бессонница. Опять ныло плечо, раненное в Петрограде в октябрьские дни 1917 года. Мысли блуждали: как там жена с детьми? А Павлов пять лет не видел родителей… На наблюдательной вышке, наверное, очень холодно… Надо бы сократить смены… Тогда меньше останется времени для отдыха. «Лесная фея»… Что она за птица?.. Ребята говорят о ней с такой теплотой… Надо прекратить эти свидания. Но как?

«Лесная фея» — так пограничники называли совсем молоденькую девушку. Она сказала им свое настоящее имя — Кертту или что-то в этом духе, но все ее называли только «лесной феей».

Первый раз ее увидели сидящей в оленьей лопарской упряжке. Олень чего-то испугался, ринулся в чащу леса, девушка закричала. Сани ударились об дерево, девушка упала на снег, а олень помчался обратно за границу. Дозор пограничников заметил все это еще издали и поспешил на помощь.

Девушка сидела на снегу и со слезами держалась за ушибленное колено. Она вытирала глаза тыльной стороной белых рукавиц, как делают маленькие дети. Тонкую талию обтягивал ярко-синий свитер, серые лыжные брюки были заправлены в маленькие пьексы с острыми носами. На голове белая вязаная шапочка с длинными ушами, которые служили и шарфом. Девушка говорила и по-русски, правда, с сильным финским акцентом. Она сейчас бранила оленя, как умела, по-русски. Только подумать: ведь своей рукой его кормила хлебом, сама воспитывала, когда он еще был крохотный. Теперь пусть подохнет с голоду, неблагодарный! Ребята решили сразу же отправить девушку на ее сторону, арестовывать не стоит: не по своей же вине она очутилась здесь. Трудно было только решить, как отправить. Снегу так много, что местами можно провалиться по горло. Посоветовавшись, решили дать ей лыжи, а она уж как-нибудь доберется. Павлов отдал ей свои лыжи. Девушка обещала вернуть их на то же место, но это ей категорически запретили: границу переходить нельзя.

Выслушав донесение, Липкин строго сказал, что дозорные нарушили устав: девушку следовало задержать и привести на заставу. Но про себя подумал: так даже лучше. Отправлять за границу официально — хлопот не оберешься.

А проказница сдержала свое слово. Когда дозор опять шел по контрольной лыжне, он увидел лыжи Павлова, стоящие в снегу. Пограничники взяли их под мышку, и тогда из-за деревьев появилась девушка на своих узких лыжах.

«Вот, опять канителься с ней!» — нахмурились ребята. А она, как ни в чем не бывало, вынула из рюкзака скатерть и разложила на ней копченую оленину, свинину, белый и черный хлеб:

— Теперь — обедать! Я ужас как проголодалась.

— Вы должны немедленно вернуться на свою сторону, иначе мы арестуем вас!

Радостное лицо опечалилось, большие голубые глаза так погрустнели, что ребятам стало не по себе. Они сели на лыжи и стали есть, чтобы не огорчить ее. На свежем воздухе у всех был замечательный аппетит. «Лесная фея» смеялась и радостно болтала: как это интересно, настоящее приключение! Подумать только: на самой границе вместе обедают перебежчица и те, кто обязан ее задержать.

— Ну-ка, попробуем, сумеете ли вы меня поймать! Кто поймает, тот получит себе невесту, как в сказке.

Она встала на лыжи и вихрем понеслась по кругу. Пограничники еле успевали следить за ней. Потом девушка снова села с ними и рассказала: ее дом тут совсем рядом, даже с полкилометра не будет. С тех пор, как она помнит себя, облазила все эти леса и пригорки. Граница была только на бумаге, на картах, а тут ее никто не охранял, гуляй где хочешь. Потом война — ох, как это противно! — люди с ружьями, друг в друга стреляют. С тех пор она не может смотреть на ружья, даже на охотничьи… Чуть на восток отсюда летом столько крупной черники… А там, тоже с восточной стороны, очень много ягеля. Там паслись олени. Они ее совсем не боялись, ни чуточки, и она не боялась оленей. Когда придет лето, она согласна показать место, где очень много морошки.

Ребята, конечно, понимали, как тяжело человеку лишиться мест, которые всегда были для него родными. Но что поделаешь, теперь здесь граница, разделяющая два мира. Пусть это будет последний раз, но она должна сию же минуту уйти. Иначе они ее арестуют.

— Не гоните вы меня сразу, — девушка опять погрустнела, глаза стали печальными. — Дайте подождать, пока стемнеет. Неужели вы не пожалеете меня? Зачем посылать в лапы финских пограничников, они ведь такие жестокие, эти лахтари!..[4]

— А как же вы от них ушли?

— От них? Вы не знаете финнов. — Она звонко рассмеялась. — Им надо сперва дососать свое мялли — это такое отвратительное месиво из табака. Потом почесать затылок, потом, пока они поворачиваются…

Ребята до слез смеялись, когда девушка, выпучив глаза, с искусством настоящей артистки продемонстрировала, как поступает неуклюжий финн, обнаружив что-то подозрительное.

— Надо идти, сейчас же, ничего они вам не сделают, — решил старший дозорный и встал на лыжи, указывая палкой на запад.

Озорная девчонка запихала скатерть в рюкзак, быстро вскочила, чмокнула в щеку старшего и тут же мигом скрылась среди деревьев, потом на секунду появилась, весело помахала белыми рукавицами и снова исчезла.

Шли дни. О «лесной фее» ничего не было слышно, и вдруг она опять появилась на границе. Стояла на лыжах в ярко-синем свитере и приветливо махала красноармейцам. Потом помчалась на свою сторону. С тех пор, если ее долго не видели, дозорные чувствовали, будто чего-то не хватает в их однообразной суровой жизни. Они понимали, что девушке тоже скучно в диком лесу. От нечего делать, ради забавы она дразнила пограничников с обеих сторон.

Липкина все это возмущало: пора покончить с проказами девчонки. Но как? Если погнаться за ней, черта с два поймаешь, только на смех поднимут, особенно по ту сторону границы. Стать посмешищем? Этого еще недоставало.

Потом нахлынули новые заботы, и про «лесную фею» забыли. Пропал Евсей Павлов. Никто не знал, куда. Улучив минуту, он пошел на лыжах подышать свежим воздухом. В этом ничего особенного не было: в свободное время ребята катались на лыжах, иногда охотились на тетеревов. Сразу же отправились на поиски. Но уж темнело. Поднялась метель, и снегом засыпало даже контрольные лыжни. Наступило время Павлову идти в дозор, а его все не было, Липкин объявил тревогу по всей линии.

Накануне прибыло пополнение — два бойца, и двоих следовало демобилизовать, но Павлов не попал в это число, хотя Липкин и рекомендовал. Неужели дезертировал? Это же безумие! Отсюда до железной дороги почти триста километров. Трудно пройти такой путь, минуя все деревни.

Липкин решил, что переоденется и пойдет искать Павлова.

Наступило солнечное утро. В воздухе запахло весной. Липкин сменил свою шинель на старенькую, надел большие залатанные валенки, нахлобучил старую прожженную с краю шапку.

— Как я выгляжу? — спросил он у своего помощника Рийко Антипова, тоже карела.

— Растяпой, — засмеялся Рийко.

— Да? — Липкин оторвал верхнюю пуговицу на шинели. — А теперь как?

— Еще чище. Намажься сажей, тогда совсем будешь хорош.

Липкин сунул в карман маленький браунинг, выбрал старую винтовку, снял ремень и заменил его веревкой.

— Пойду прогуляюсь, — сказал он Антипову. — Можешь следить за мной с наблюдательной вышки.

Мороз опушил деревья легким инеем. Липкин видел на фоне ярко-желтого солнца свою неуклюжую тень. Он расстегнул все пуговицы шинели, чтобы тень еще меньше напоминала солдата. В больших валенках было нетрудно подражать неуклюжей походке неопытного лыжника. Постепенно он приближался к деревне, окна домов отражали солнечные блики, будто внутри бушевал пожар. Липкин повернул по реке мимо деревни, следуя по противоположному берегу, чтобы его хорошо видели. Широкие лыжи утопали в снегу. Ему было некуда спешить.

Постепенно деревушка осталась позади. Приятно дышалось морозным воздухом, но было бы еще лучше, если бы он мог идти с привычной скоростью. Его знобило. На морозе даже курить не хотелось, но удобнее повода, чтобы остановиться, посмотреть по сторонам, не найдешь. От первой же затяжки он сильно закашлялся. Потом равнодушно огляделся. Ему показалось, что с правой стороны мелькнуло что-то ярко-синее и скрылось. Снова ничего не было видно, и он так же неторопливо поплелся дальше. Вправо вытянулся полуостров с крутым берегом. Липкин мимоходом взглянул на высотку за мысом и опять заметил синее пятно, которое тут же исчезло. Он сделал вид, что ничего не увидел, продолжал спокойно идти, направляясь к самому берегу.

Там, у мыса, он услышал шорох лыж, съезжающих с горки, но не оглянулся. И вдруг за его спиной раздался звонкий крик. Липкин повернулся. На снегу лежала девушка в ярко-синем свитере и вязаной белой шапочке с длинными ушами. Она провалилась в глубокий снег и тщетно старалась подняться. Одна лыжа была на ноге, другая умчалась далеко по реке. Липкин рассмеялся, помог девушке подняться. Она продолжала держаться за его плечо, даже когда встала на ноги.

— Спасибо, — сказала она по-русски с акцентом.

Щеки девушки пылали здоровым румянцем, большие глаза сверкали радостью. Быстрым взглядом Липкин определил, что ребята преувеличивают — она уже не ребенок. Ей лет восемнадцать или девятнадцать, хотя, на первый взгляд, и выглядит моложе, маленькая, хрупкая…

— Подожди, — Липкин старался говорить по-русски так, чтобы девушка не заметила акцент. — Я принесу твою лыжу.

— Нет, я сама. — Девушка проворно помчалась на одной лыже и, поймав вторую, сразу вернулась обратно. — Как красиво, правда? — Она показала палкой на залитую ярким солнцем равнину.

Липкин кивнул, широко улыбаясь. Девушка сняла рукавицы и стала застегивать пуговицы на его шинели. Липкин, как настоящий кавалер, поправил у девушки длинные уши шапочки, задержал руку на плече и притянул ее к себе. Она прижалась к нему только на мгновение, потом оторвалась и лукаво погрозила пальцем. Липкин вынул из кармана кусок сахару:

— На память.

Девушка сморщила маленький носик, очищая рукавицей махорочные крошки с сахара.

— Тебе надо идти… туда, — проговорил он нерешительно и показал в сторону границы.

— Не гони меня, — проговорила девушка умоляюще и окинула его ласковым взглядом. — Может быть, хочешь спирта?

— Спирт? Откуда у тебя спирт?

— Обещаешь, что не выдашь меня?

— Я принесу тебе еще сахара, — обещал солдат. — Может быть, и консервов. Как тебя зовут? — он взял девушку за руку:

— Кертту или, если хочешь, Лесная фея. А тебя как?

— Иван, — ответил Оссиппа Липкин. — Когда и где дашь мне спирт?

— Приходи вечером в деревню, — она говорила шепотом, — не в те дома, что рядом, а к вдове Татьяне, это отдельно, в километре от других домов. Ни у кого не спрашивай дорогу, даже не показывайся. Иди по моим следам.

— А Татьяна как на это посмотрит?

— Ее не будет дома, не бойся. Только смотри, чтобы твой начальник не узнал. Говорят — он хитрый карел. Понял?

Липкин опять кивнул. Девушка повернула к горке и оттуда помахала на прощание рукой. А он продолжал свой путь прямо. Очутившись на другом берегу, поднялся, не торопясь, в лес и, лишь когда дошел до контрольной лыжни, дал настоящую волю лыжам.

…Домик вдовы Татьяны стоял вдали от деревни, тоже на берегу реки, но под защитой густых елей. Липкин уже знал, что домик не принадлежит Татьяне, она из другой деревни, лишь теперь почему-то устроилась здесь.

Был вечер, когда Липкин осторожно подошел к домику. Окна не светились, но он заметил, что через одеяло, которым было занавешено окно, еле пробивается слабый свет. «Интересно, будет ли видно снаружи, если держать горящую спичку перед окном изнутри?» — гадал Липкин. Это должно было послужить сигналом для товарищей.

Одна лыжня вела в деревню, след саней — к проруби, третий след — в лес. Оттуда и пришел Липкин.

Дверь была заперта. Липкин постучал. Кто-то вышел в сени.

— Кто там? — Это был голос девушки.

— Это я. Не ждешь меня?

Дверь открылась, и они вошли через холодные сени в тускло освещенную коптилкой комнату. Изба была очень маленькая, в углу — кровать, рядом с кроватью — стол.

Вот он, дворец «лесной феи». И сама она сияла радостью — с распущенными пышными волосами соломенного цвета, в длинном пальто, на босых ногах — тапочки из оленьей шкуры.

— Вот я и пришел, — Липкин снял шинель.

— Ставь ружье вон туда в угол, не могу на него смотреть.

— А почему ты одета? Здесь же тепло.

— Я могу снять пальто, — охотно согласилась она. Девушка скинула пальто на скамейку и осталась в одной ночной рубашке.

Липкин решил, что, наверное, в его роль входит протянуть к ней руки. Девушка убежала за стол, смеясь и грозя пальцем. Потом предложила:

— Садись за стол.

На столе были две чашки для кофе, бутылка спирта, ветчина, печенье, сахар. Липкин, довольно потирая руки, сел за стол.

Девушка снова подошла к нему и налила спирта в чашку.

— А себе? — спросил Липкин, не притрагиваясь к чашке.

— Боишься, что хочу тебя отравить? И всех-то вы подозреваете. — Она взяла чашку и залпом хватила спирт, запив водой. — Все еще боишься?

— Куда нам спешить? Значит, Татьяны нет дома?

— Ночует в деревне. Не бойся, тетя не подведет. Она сестра моей покойной матери.

— Так ты карелка?

— По матери — да. По отцу — финка. Выпей чашку, остальное можешь взять с собой. — Она снова наполнила чашку.

Липкин взялся не за спирт, а за талию девушки. Она села на его колени, но сразу поднялась, поморщилась:

— Какой ты грязный… Разденься. Стесняешься? А я ни чуточки, видишь? Даже рубашку могу снять. Ладно, я выйду на минутку, а ты тем временем разденься и ложись. — Она накинула пальто на плечи и вышла.

Оставшись один, Липкин подошел к постели. Под подушкой он нашел браунинг, под пуховой периной — острый нож пуукко.

Липкин взял папиросу, прикурил и долго держал горящую спичку перед окном, чтобы было видно его друзьям.

— Можно ли войти? — спросила девушка из сеней. — Мне холодно.

— Входи, входи…

— Почему ты не в постели?! — Она схватила подушку, подняла матрац, потом откуда-то достала другой нож и в бешенстве кинулась на Липкина. Тот выхватил у нее нож, оттолкнул от себя.

— Стойте на месте! — Он перешел на финский язык и обращался на «вы». — А теперь выпьем! — крикнул он громко.

Это тоже был условленный сигнал. В избу ворвались Рийко и еще двое красноармейцев.

— Обыскать все! — дал команду Липкин.

Вскоре из подпола донеслось:

— Товарищ начальник, беда! Здесь Павлов… убитый.

— Продолжать обыск! — Липкин обратился к «лесной фее», еле сдерживая ярость: — Скольких вы зарезали на этой кровати?

— Жалею, что вы спаслись. — Ее голос дрожал. — Дайте закурить. — Прикурив, она выбросила папироску в печь: — Какие они противные у вас!

— А теперь поговорим. Мы же условились побеседовать…

— Но я тороплюсь, — ответила она.

— Куда?

— К своему господу богу.

— Оденьтесь, противно смотреть. — Липкин бросил ей пальто.

— Бог свидетель, в этом наряде я служила Иисусу Христу, выполняя его волю. Такой я пойду к нему в объятия…

— Она что, сумасшедшая? — Рийко пробирала дрожь.

— Фанатизм — это сумасшествие. — Затем Липкин скомандовал: — Оденьтесь, иначе выведем вас без одежды. Там холодно.

— Убейте сразу, — всхлипывала она, но все же стала одеваться.

— Кертту вы или…

— Для вас я Кертту, к господу богу пойду как Импи Мухтонен.

— Вы что, дочь короля оленеводов Мухтонена?

— Да! Да! Того, кто героически погиб вместе с моей матерью. За Карелию. Я поклялась отомстить за них…

— Вот оно что… Ну и нашел же отец имя для дочери — Импи[5].

Она взглянула на Липкина, потом дрожащими губами промолвила с расстановкой, подчеркнуто:

— Мое имя — Импи. Я пойду к Иисусу Христу чистой и невинной…

Вдову Татьяну нашли в хлеву, где она скрывалась все это время. Ее вместе с племянницей отправили в далекий тыл для более подробного допроса.

Дни становились все длиннее. С крыши домика на заставе падали прозрачные, как слеза, капельки воды, а к вечеру образовывались длинные сосульки. Оружие можно было чистить уже на улице. Это делали тщательнее, чем прежде. Пограничники стали более подтянутыми, их зрение и слух — более настороженными. Уставы зубрили не для начальника, а для экзамена перед жизнью, перед суровой службой.

Во время отдыха пели, играли на баяне, шутили. Рассказывали даже сказки и легенды. О царицах и феях. Только хорошо отличали легенды от жизни.

Дни, когда приносили почту, были как праздники. Вслух читали газеты, многие — даже письма от родных. Однажды пришло письмо от старого пограничника Михаила Петровича, который демобилизовался еще осенью. Письмо было адресовано Рийко, но это было общее письмо от общего друга. Михаил Петрович писал:

«Весна наступает на моей родине, на Урале. Даже странным кажется, что после стольких лет войны можно спокойно готовиться к полевым работам, ремонтировать плуги и бороны. Боюсь, не отучился ли я пахать, ведь столько лет не занимался этим делом… Часто, очень часто думаю о Карелии. Будто я сам стал карелом. А чем же я не карел? Мало ли бродил по карельским лесам, мало ли воевал, мало ли вместе с вами горя хлебнул? Не верится, хотя ум подсказывает, что в Карелии теперь мир и покой. Наверное, главная забота сейчас у людей — строить. Значит, все еще служите на границе? Надо, ничего не поделаешь. Только сейчас, наверное, не то, что было у нас с вами раньше. Что вам теперь? Ходить на смену, отдыхать, песенки петь. Как там Евсей Павлов? Еще не демобилизовался? Жив, здоров? Наверное, такой же проказник, как и прежде, — все к девушкам присматривается. Может, он и там уже нашел себе девушку или как? Поверьте, выберу время, нагряну к вам в гости. Будем вместе рыбачить, ходить на охоту…»

Перевод Э. Тимонен.

УНДОЗЕРОВ

…Гитлеровцы заняли Беломорск.

Они вошли в город со стороны вокзала — танки с открытыми люками. Солдаты спокойно курили, высунувшись из люков по пояс. Равнодушно оглядывали деревянный городишко с разбегающимися в разные стороны людьми.

Танки шли на Большой мост. Наши должны были взорвать мост, но не успели. Удивительно, как ветхий деревянный мост выдерживал стальные махины…

Танки — это был конец. Неминуемый, безнадежный. Железная дорога на Мурманск отрезана. Север пропал. Больше, чем Север. Осталось только бежать. Но куда? Зачем бежать? Ноги врастают в землю. Лечь на землю. И закрыть глаза. И не думать… Но даже на это уже не хватало сил…

Петр Потапович проснулся в поту. Ему показалось, что он не может даже повернуться на бок. Сон отнял силы, сердце толкалось в самое горло.

За окном бесновался ветер, и волны гулко хлопали о скалы. За облаками летела луна, блекло растекаясь по комнате. Часы тикали напряженно и громко.

«Ересь какая-то!» — подумал он, успокоившись. Беломорск никогда не был занят врагом, и на этом участке Карельского фронта не было немцев.

А сны мучили. Почти двадцать лет. В снах огоньки выстрелов вспыхивали в каких-то горах у Беломорска, где вообще нет никаких гор. Ему приходилось бежать по грудь в ледяной воде, мучительно упругой и вязкой. Всякий раз он просыпался с онемевшими ногами, и комната вот так же была полна стуком его сердца.

Ветер налетал порывами и приносил обрывки звуков. То полуслово, то какой-то треск. Это уже не во сне. Треск слышался снова и снова, будто кто баловался, проводя ногтем по гребенке. Треск становился отчетливее и ровнее.

«Кто же в такую непогодь? — мелькнула тревожная мысль. — Не «Ударник» ли? Наверное, он, Ундозеров, кто же еще! Сумасшедший какой-то, угробится вместе с катером…»

Он уже не мог уснуть. Сны про танки всегда заставляли его вставать рано.

Петр Потапович угадал. На озере действительно трещал «Ударник». Капитаном катера был здоровенный детина Ундозеров. На вид ему не больше тридцати пяти. Но на самом деле он уже не молод — у блондинов ведь седина не так заметна.

Сутулился Ундозеров только в рубке своего катера: иллюминатор был слишком низок для его почти двухметрового роста. Что и говорить — детина внушительный. А в глазах — детское озорство. Забыл человек, что годы не те и работа не из спокойных. Когда катер подобострастно кланяется волнам, когда вода заливает палубу и омывает иллюминатор, на лице капитана смеются все морщинки. Он подтрунивает над своей посудиной:

— Ну-ка, ну-ка, «Ударник», ну-ка еще! Разве это волна? Вон идет — то волна, а это смех один… Ну-ка, «Ударник», давай ударим…

Почти упираясь макушкой в потолок и широко расставив ноги, Ундозеров крепко держит штурвал и усмехается.

Сегодня он не один. Ундозеров озабоченно глянул в каюту, забитую мешками и ящиками. Среди этого развала кто-то дремал в уголке, укутанный поверх пальто брезентом.

«Спит, должно быть», — сказал себе Ундозеров и успокоился. Осенние тучи, как сдутая ветром зола, низко плыли навстречу катеру. Ундозеров подумал, что, если поглядеть со стороны, катер, наверное, белый, как чайка. Вообще-то он серый от рождения, а на таком фоне обязательно должен быть белым. Светало, и далеко впереди мелькали огоньки.

Спящий в пассажирской каюте покачивался в том же ритме, что и «Ударник», и его капитан.

Человек этот был не из команды катера — Ундозеров управлялся без моториста, один. Это была женщина, хрупкая, маленькая.

Но она не спала, а так, качалась в какой-то полудреме. Не впервой ей на волнах: изведать пришлось и качку, и настоящие штормы. И на этом озере, на этом именно. Правда, и катер у мужа другой был, поменьше, и без пассажирской каюты, и без названия даже… Муж тоже был вроде капитана, тоже ездил без моториста. Ничего, справлялся, хотя, конечно, не такой был дылда, как Ундозеров. Да и катер был, сказать по правде, не катер — просто лодка, емкая, с сильным не по габаритам мотором. Потому и возил муж на буксире длинную вереницу лодок поменьше, груженных ящиками, бочками, сеном… И дети любили ездить с отцом. Старшему, Вовке, тринадцатый год, отец в тихую погоду разрешал ему даже рулить… Господи, счастье-то какое для парня было: в руль вцепится обеими руками, не оторвешь… Она иногда ездила за грибами, за ягодами. Бывало, муж оставлял ее на каком-нибудь острове, а обратно ехал — забирал с полными корзинами, усталую, счастливую.

Счастливая она была всегда. И даже не боялась за свое счастье. Жизнь шла как надо. И замуж она вышла по любви, и муж был заботливый, любил ее и по дому помогал, жалел. Домик они построили небольшой, свой, козу купили, и дети у них были здоровые и учились неплохо. А что баловались иногда, проказы всякие строили — на то и дети. На что ей было жаловаться? Все хорошо шло…

А потом была суббота, поздний вечер. И на озере буря была, как сейчас, если не сильнее. Ну, конечно, сильнее… Они только пришли из бани, сидели в тепле. И самовар гудел теплым басом. Собирались наутро ехать в гости к ее сестре…

Вдруг сосед прибежал, руки трясутся, плачет почти:

— Выручай, брат, умирает жена, ей срочно надо в больницу…

Муж даже стакан чаю не допил. Ветер, конечно, был сильный, но и хуже бывало, ничего, ездил… А вот не вернулся. До больницы доехал — ничего. Сдал больную и обратно сразу.

Потом нашли лодку, затопленную. Потом и его на берегу, далеко от поселка. Страшного, даже детям не разрешили показать…

Потом все облака шли и дожди, дожди и облака. Даже новый бревенчатый дом почернел, а такой веселый был дом, узорный какой! И в доме, прибирай не прибирай, неуютно стало, как в старой избе. Самовар — и тот другим голосом пищал, уныло так. Она накрыла самовар полотенцем и стала кипятить воду в чайнике. Тот хоть молчит. И дети вроде меньше ростом стали, и одежда на них повисла, будто не по росту сшита…

Черную от смолы лодку мужа подняли высоко на берег, на ремонт. Тогда только она заметила, какой у лодки тупой нос, какая это грубая уродина с разбухшим днищем и зеленой слизью на дне. И она закрыла занавеской окно, из которого хорошо видна была лодка мужа, и не открывала занавеску даже днем.

…Ундозеров сбавил скорость. «Ударник», довольно покачиваясь, словно поглядывая, что нового появилось на знакомом берегу, неторопливо целился боком к причалу. Как и все на этом берегу, причал был новый, и после прошлого рейса к нему успели приколотить перила и привесить толстые баранки старых автомобильных покрышек — кранцы. «Ударник» благодушно чихнул мотором, подошел поближе и потерся боком. Ничего, удобные.

Ундозеров спрыгнул на причал и надежно привязал катер тросом. Его не привяжи — он пойдет гулять по берегу, дай только волю. Он такой, «Ударник».

— Марина, спишь? — спросил он, просунув голову в каюту. — Приехали.

Марина послушно вылезла из-под брезента, прихватила свой узелок и пошла за Ундозеровым, с трудом разминая затекшие ноги, ежась от осеннего неласкового ветра.

— Выпьем чайку, а потом и к начальству. — Ундозеров оглянулся. «Ударник» кивал ему, словно просил долго не задерживаться…

Петр Потапович пришел в контору, как всегда, раньше других. Открыл портфель, сложил папки аккуратной кипой, в том порядке, в каком понадобятся днем.

А дел накопилось много.

Сверху лежала папка со списком рабочих, которых предлагали премировать в канун праздника, как лучших строителей новых поселков.

Петр Потапович решил проверить список, прежде чем он будет представлен на утверждение начальнику и рабочкому. Работа эта ответственная, нужно изучить производственные и анкетные данные, трудовые книжки — словом, все характеристики каждого кандидата на премирование.

Список был далеко не готов.

Ундозеров, например, должен быть в конце списка, а пока почему-то указан в числе первых.

Петр Потапович задумался. Почему Ундозеров? За былые фронтовые заслуги? За них он получил в свое время что полагается. А теперь? Зимой работал на пилораме, летом — капитаном пассажирского катера. Пассажирского, а не грузового. Работу его не измеришь тонно-километрами, даже в рублях не измеришь — рабочих катер возит бесплатно. На пилораме, правда, работал он неплохо. А личные качества Ундозерова? Какое-то легкомысленное ухарство, чуть ли не ребячество, неорганизованность, пожалуй. На собраниях отмалчивается, не поймешь, одобряет, нет ли.

Петр Потапович вывел красным карандашом большой знак вопроса против Ундозерова. Следующий…

Ну, легок на помине, только думал о нем — идет.

Ундозеров шел к конторе с какой-то женщиной. Высокий и прямой, голова закинута слегка, словно он что-то высматривает в облаках. Это вот и есть особенность Ундозерова — такая походка. А ему не восемь и даже не двадцать восемь, чтобы ворон считать. Женщина, наверное, видела неважно, потому что все сутулилась, боялась идти по узким мосткам.

«Кого он еще тащит?» — вздохнул Петр Потапович. В таких организациях, да еще заброшенных черт-те куда, посетителей приходится принимать, когда им вздумается. Петру Потаповичу осталось только закрыть папку с кандидатами на премию. Для видимости он открыл перед собой следующую в стопке — папку с ведомостями.

Посетители долго вытирали ноги в прихожей. Вместе с ними в контору вошла сырая прохлада. Ундозеров поздоровался громко, первый протянул руку. Крепкая у него была рука, мокрая. Женщина остановилась у двери.

— Какими судьбами! — Петр Потапович невольно улыбнулся беззаботной бодрости капитана.

— Везу груз на Олений. Грузовой-то катер в ремонте. Вот и заехали по пути…

— Ничего себе по пути, — перестал улыбаться Петр Потапович, — двадцать километров крюк. — Он покосился на папку с кандидатами и утвердился в своем вопросительном знаке. «Дисциплина действительно того», — подумалось ему.

Ундозеров пояснил:

— Да вот ей надо было сюда по делу, — он кивнул на попутчицу. — За справкой приехала.

Петр Потапович не знал в лицо всех рабочих стройуправления. Объекты были раскиданы по берегам озера. Он спросил женщину:

— А где и кем вы работаете? Какую справку?

— Да не она, муж работал у нас. — Ундозерову стало неудобно перед Мариной. — На грузовом катере работал, Ватанен фамилия…

— А-а! — лицо Петра Потаповича вытянулось, посерьезнело. — Что же вы у двери! Садитесь, познакомимся… Да, ваш муж работал у нас, как же, помню, печальный случай, печальный… обидно… Вы похоронные получили? — Вдруг он понял, что спрашивает не то, неловко замолчал, вздохнул: — Бывает… ходишь, а что будет вечером, не знаешь… Был человек и нет… — И опять замолчал.

— Мне бы справку, — сказала Марина.

— Справку? — эхом отозвался Петр Потапович и открыл ящик письменного стола.

— Что муж погиб на производстве. Для пенсии детям… — Марина вытащила носовой платок, но сдержала слезы. — Трое их у меня… старшему тринадцатый год…

Петр Потапович помедлил и закрыл ящик. Задумался, глядя в окно на озеро. Страшная, должно быть, смерть была у Ватанена на таких волнах. Кажется, в прошлую ночь он сам переплыл ледяную реку. Нет, это было раньше… И в комнате было тесно от стука сердца. Интересно, снится Ундозерову война? Он же настоящий фронтовик. Наверное, не снится, вон здоровый какой. Конечно, не снится.

— Да, я понимаю… Как тебя зовут?..

— Марина Петровна, — подсказал Ундозеров.

— Я понимаю тебя, Марина Петровна… Трое детей, без мужа… Если бы от меня зависело, от души бы… Но закон…

— Какой закон? Причем закон? — возмутился Ундозеров.

Петру Потаповичу стало вдруг легче: с Ундозеровым разговаривать было проще. Он повернулся к капитану пассажирского катера:

— А вот такой. Не можем мы дать справку о том, что Ватанен погиб на производстве. Не можем, потому что это был бы обман государства.

— Как же так — обман! — Марина испугалась. — На моторке же… лодку нашли с водой, потом самого, тело…

— Верно. Я знаю. Я понимаю вас. — Петр Потапович снова перешел на «вы». — Но на производстве — это когда в рабочее время, по нарядам. А он поехал в нерабочее время — раз. Не было ни распоряжения, ни наряда — два. В-третьих…

— Какое, к дьяволу, распоряжение?! — вспылил Ундозеров. — Человек умирал!

— В служебном помещении прошу не ругаться. — Тон Петра Потаповича был ледяным, но внешне он был совершенно спокоен. — Я вам, Ундозеров, уже напоминал в прошлый раз. Выслушайте меня и ведите себя прилично. Вот так. Человек, которого вез Ватанен, не умер — это в-третьих.

— Острая форма аппендицита, спроси у кого хошь, не то что у врачей — все знают, понял? — гремел Ундозеров.

— Медицинские дела не по нашей части. Речь идет конкретно о справке. А больная давно ходит и здоровее нас с вами. Дальше, больная, которую Ватанен вез, не имеет к нашему предприятию никакого отношения. Я понимаю, конечно, но — вот так, да…

— Так просили ведь, «умирает», сказал… сосед наш, в дорожном работает… И чай не допил…

— Ну вот, и он — в дорожном, не у нас, Марина Петровна. Он просил в личном плане, так сказать, не в служебном, понимаете?

«В личном плане» — Марина не знала, что это значит. Не знала она, какие параграфы и какие законы оправдают последний подвиг мужа. Она просто растерялась сейчас оттого, что этот подвиг нужно было почему-то оправдывать ей самой. Оправдывать — почему?..

Петр Потапович взглянул на часы. Дело было ясное, никакого другого выхода он не видел. Его ждали папки, работы было невпроворот. Конечно, надо сказать что-нибудь теплое этой женщине. Вон как согнуло ее горе, глаз поднять не может.

— Вы не волнуйтесь, пожалуйста, дети не останутся до совершеннолетия без материального обеспечения, не волнуйтесь. Вы не понимаете, социальное обеспечение в нашей стране… не волнуйтесь…

— Пошли, Марина! — Ундозеров шагнул к двери. — Оставим его, к дьяволу, пошли!

— Как же без справки! — тихо спросила она. — Мне сказали: со справкой — пенсия другая… да и детям бы знать, подрастут… какой отец был…

— Будет справка, все будет, только не от такого. Пошли!

Дверь закрылась, и только тогда Петр Потапович набрал в грудь столько воздуха, что смог крикнуть:

— Ундозеров, вернись!

Тот согнулся в дверях:

— Ну!

— А вы не нукайте на меня. И закрой дверь.

— Ну, слушаю.

— Что это значит — найдете справку без меня! Угроза?

— И найдем. К начальнику пойдем, в партбюро пойдем, в рабочком. Да хоть в суд, понял? На любое собрание, понял? Правда всюду, а не у тебя в столе. — Ундозеров снова было вспылил, но понизил голос и говорил почти спокойно.

— Ах, вот как, Ундозеров… С жалобой, значит… Так бы сразу и сказал. Только не выйдет, Ундозеров, не выйдет. Мы кое-что знаем. Все знаем. Вот она — все тут, — он похлопал по первой попавшейся под руку папке. — Мы обязаны знать… Так что иди, жалуйся. Посмотрим, понятно!

Ундозеров сел на стул без приглашения, внимательно, даже с любопытством вгляделся в лицо собеседника. Он смотрел так пристально, что Петр Потапович растерялся.

— Ты, того, что?..

Ундозеров все смотрел и удивлялся. Вот уже никогда не думал, что встретит такое… Глаза обычно у Петра Потаповича как глаза — не поймешь, какие. Серые, пожалуй, даже голубоватые. А сейчас, у злого, смотри-ка, и глаза черно-желтые, и мелкие какие-то, словно пузырьки. И лицо серое, не похожее…

— Ты, брат, нездоров, а? К врачу бы сходил, посоветовался, а?

У Петра Потаповича что-то опустилось внутри.

— И нервы небось, а?

— Издеваешься? — Петр Потапович даже встал, достал спички, но руки дрожали. Ундозеров закурил и ему дал прикурить:

— Нервы это, не иначе…

— Ладно, хватит. — Петр Потапович говорил спокойно, как мог. — Сейчас вы куда?

— На Олений остров…

— Так, говоришь, по пути заехал! Так я понял? И с тем только, чтобы эту женщину привезти? За справкой? — Петр Потапович взял какую-то тетрадь, повертел в пальцах карандаш. — Давно ли ты знаешь ее, Ундозеров! Жене-то хоть сказал, что такой крюк дашь из-за другой женщины?

Ундозеров медленно встал. Грустно, жалеючи, вздохнул:

— Сволочь же ты…

Оставшись один, Петр Потапович долго сидел, покуривая, потом взял папку со списком кандидатов на премию и размашисто вычеркнул красным карандашом строку. В списке стало одной фамилией меньше.

Потом снова раздумывал: «В одном он прав — нервы. Устал я. Нелегко нести службу с такими. Скорее бы на пенсию».

До пенсии было еще далеко. На столе лежала кипа папок. И не только на столе. Давно ему надо было съездить по делам на Олений остров, да вот все непогода. Хотя бы на пару дней стихло, чтобы съездить туда и обратно.

А озеро все бушует и бушует.

Марина ждала Ундозерова во дворе конторки. Они пошли молча по тропинке к большой дороге. Ундозеров мысленно уже упрекал себя за излишнюю резкость с Петром Потаповичем. Человек ведь тоже в годах. Вслух он заметил:

— А все же жалко человека. Пропадет он с таким характером.

Марина покачала головой:

— Нет, не верю. Такие люди не пропадут. — Потом спросила: — Почему ты меня к нему? Я тут начальства не знаю. Кто он тут такой?

— Он-то! — Ундозеров хотел объяснить Марине должность Петра Потаповича. Потом раздумал. Даже сложно объяснять. И к чему! — Он чиновник. Просто чиновник. С некоторой властью, с небольшой. Черт с ним! Поехали.

— Куда! Как же без справки! Когда начальник вернется? Может быть, мне подождать его?

Ундозеров остановился и сказал решительно:

— Вот что, Марина. Прокатимся-ка со мной еще до Оленьего острова. Там выгрузим барахло из «Ударника», а потом я довезу тебя прямым путем До дому. Хватит тебе мотаться. В конце концов не твое дело такие справки доставать! Будто других людей нет. Сделаем без тебя. Поехали?

У причала «Ударник» подпрыгивал на частых пенистых волнах, словно радуясь приходу своего капитана.

Ундозеров посадил Марину в пассажирскую каюту, укрыл брезентом поверх пальто, а потом, отцепив концы, оттолкнулся от причала и нажал на стартер:

— Ну-ка, «Ударник», дай ходу!

Перевод Т. Резвовой.

«КУДА ВЕДЕШЬ, ТРОПИНКА МИЛАЯ…»

К порогу мчался плот, а на нем — три человека.

Горбатая спина плота из шести коротких бревен, связанных березовыми хлыстами, покрылась серой ноздрястой пеной. С веселым ожесточением вода встряхивала бревна, испытывая, казалось, каждый прутик связки на растяжение и сразу же на разрыв.

Сидящие на плоту люди не разделяли буйного веселья воды. Плот мог перевернуться на каждом крутом изгибе порога, и то, что не случилось раньше, могло произойти в любую следующую минуту. Все трое ждали этого. Но каждый переживал опасность по-своему.

«Черт-те что! Атомный век и… плот, связанный прутьями! — размышлял хмурый молодой человек. — Нет… кажется, этот валун проскочим. А этот?.. И этот! Как же быть с Ниной, если?.. Плавает она не ахти…» — и он еще крепче сжал руку молодой женщины в синем лыжном костюме.

Лицо Нины было бледно от страха и восторга. Губы полуоткрылись, глаза широко распахнулись. «Вот только благополучно перевалить этот порог… — успокаивала себя Нина. — Дальше течение не такое уж стремительное… Ах!.. Как же так? Шесть бревен-коротышек, тонкие, как нитки, прутики — вот и все, на чем так дерзко удерживается наша жизнь!.. Ужасно!.. Но и прекрасно!..» — Она прерывисто вздохнула, захлебнувшись речным густым ветром, и прижалась плечом к брезенту, брошенному на ящики.

Третьим на плоту был проводник. На его худощавом лице прожитые годы оставили свои отметины-зарубки, а солнце, мороз и ветер покрыли его неяркими, но прочными красками. Серые, чуть выцветшие глаза со спокойным прищуром смотрели перед собой, но видели все, что проносилось и слева и справа. Проводник по-хозяйски стоял в конце плота, пригнувшись вперед, широко расставив ноги, и медленно погружал в воду жердь, заменявшую весло.

А думал он вот о чем: «Теперь я поверну плот вправо, чуть-чуть вправо… Хорошо. А если левее?.. Да ведь не слажу. А вот так? Еще… еще… Хорошо! Да, теперь доплывем!»

Но заводь показалась внезапно даже для него. Плот вильнул раз, другой и замер, будто его вытянули на отмель.

Нина встала.

— Алеша, все?

— Сиди, до места еще с километр плыть, — отозвался Алексей, держа ее руку в своей.

— А будут еще… пороги? — Нина настороженно посмотрела в лицо проводнику.

Николай Петрович, набивая махоркой трубку, ответил:

— Да ведь куда же деться воде-то?

— Может, причалим? — предложил Алексей. — Прутья бы стянуть попрочнее. Вот тут, смотри…

Проводник одним взглядом окинул все шесть бревен и повел плечом.

— Да ведь ничего с ними не случится, — сказал и снова прищурился: плот уж втягивался в горловину перед новым порогом. — Сидите себе спокойно, уже скоро.

И — снова заводь, к берегу которой проводник ловко подвел плот.

Ящики и чемоданы носили на холмик все трое. Алексей и Нина напоследок сняли даже чурбан, на котором сидели. Груза оказалось много, хотя первые недели жить здесь, на месте будущего поселка, будут только двое: Алексей — начальник стройки и его жена — фельдшер Нина.

А пока что на месте будущих домов и широких улиц стоял лес. Вершину холма, окруженную деревьями, отмечало темное пятно — след бывшего костра: неделю назад Алексей уже был здесь. Сегодня он возвратился сюда, чтобы остаться надолго, может быть, на годы.

Первая партия строителей с грузами на лошадях пошла в обход болота, а начальник стройки, соорудив плот, намного сократил путь до места. Была, что скрывать, причина, ради которой начальник стройки стремился добраться сюда первым: Алексей давно уже мечтал показать Нине свои, с детства знакомые места.

Жена согласилась. Куда как лучше не идти и не ехать по бездорожью, а приплыть на плоту.

— Вот это романтика! — сказала она.

Что ж, если Алексей и обманул ее надежды, то лишь в том, что путь оказался чересчур романтичным. Еще и сейчас, стоя на берегу, Нина с изумлением восклицала:

— Вот это было ощущение… Напиши своим — ведь никто же не поверит!

Николай Петрович, человек с практическим складом ума, высказал свой резон:

— Да ведь на плоту куда быстрее…

Алексей самокритично заметил:

— Титов за сутки семнадцать оборотов вокруг планеты сделал, а мы…

— Да ведь… Не знаю, приходилось Титову вокруг наших болот ходить? Думаю, больше одного круга за сутки никак не сделать.

Палатку Алексей и Нина поставили и укрепили так быстро, что даже невозмутимый, скупой на эмоции проводник ахнул:

— Ишь ты! Смотри-ка!

Ему, охотнику и плотнику, долго ли соорудить шалаш из веток, а то и дом потеплее, в два-три сруба. Но чтоб палатку…

Наверно, поэтому Николай Петрович особенно ходко подхватил ведро. Что там ни говори, а любая, самая грандиозная стройка начинается с хлопот об обеде. Но Алексей решительно перехватил дужку ведра:

— Для таких дел есть и помоложе. Отдыхайте.

Вернулся с водой он не скоро. Шел медленно; перед глазами вставали будущие кварталы домов, витрины магазина, огни веселого клуба. Вот тут, где река выгнула берег полуостровом, поросшим ягелем, лесной пожар расчистил площадку, как будто знал, что поселку нужен будет и свой стадион.

Помахивая ведром, Алексей шел по берегу. Новый поселок за Лосиными болотами. Невероятно! Услышь такое в детстве, когда приезжал рыбачить сюда, — ни за что не поверил бы. И даже позже, когда служил в армии, напиши кто из друзей про это, подумал бы: шутит земляк.

А вот как все повернулось! Теперь Алексей сам строитель, приехал закладывать постройки нового города. Говорят, через реку перебросят вскорости железное плечо моста, протянут стальные рельсы Западно-Карельской дороги, а потом… Эх, посмотреть, что здесь будет лет через двадцать!..

Земля под ногами стала зыбкой. Алексей потянулся к воде и отпрянул. У самой кромки берега начиналась такая глубина, что даже кристально чистая вода не показывала дна. Обойдя трясину, Алексей нашел надежный спуск, зачерпнул воды и повернул обратно на холм.

Дым от костра окутывал бронзовые стволы сосен и с попутным ветром пробивался на волю к реке. У костра лежала Нина и читала журнал.

— Чем увлеклась? — спросил Алексей.

Она не подняла головы, ответила не сразу:

— «Бедной Лизой»…

— Что-о? Карамзина?!

— Не-ет, современной «бедной Лизой», которую обманул современный стиляга. И как не надоест писать об одном и том же. Вот ты, стиляга в клетчатом костюме спортивного покроя, устарелого фасона, признайся: соблазнил меня?!

— Ах это вы, «бедная Нина», героиня новой повести! Очень приятно познакомиться. Кстати, где заварка и почему не видно Николая Петровича?

Нина рассмеялась:

— Действительно, его не видно, зато отлично слышно.

Алексей и впрямь услышал добросовестный храп из палатки.

— Тоже жизнь! Как выпала свободная минута, так ляжет и спит себе.

— И спит! А чего ему переживать? Свое дело знает отлично. Вспомни, как на порогах он держался. Уверенней, чем мы с тобой.

— Знаю. Видел. Признаю. Весной, говорят, его наградили Почетной грамотой. Премию дали. Заслуженный плотник. Это, не считая талантов плотовщика и охотника. К нам бы на стройку его…

— Что, не согласился?

— Почему, он старик безотказный. Куда пошлют, туда и пойдет. Из таких. Но решили, пусть живет на месте. Там тоже умелые руки нужны.

Нина разлила чай в две кружки и спросила:

— Разбудим?

— Пусть спит. Встанет — покушает.

Поели, напились чаю. Алексей сделал из гибких прутьев два удила, привязал к шнурам крючки. Черви нашлись здесь же, под камнем. Пришли к берегу, забросили удочки и уселись на тот самый чурбан, на котором сидели в пути. У берега тихо покачивался плот. Нина бросала в воду сухие листья, веточки, смотрела, как течение подхватывает и медленно уносит их на середину реки.

— Первые поселенцы! — усмехнулась Нина. — Хоть бы кто-нибудь стихотворение про нас написал. Места-то здесь какие красивые, спокойные, вот как течение реки здесь, в заводи. Алеша, как думаешь, напишут?

— А что нам, без стихов плохо? И не так уж здесь красиво. Погоди, придет осень, зарядят дожди, ветер завоет в лесу: ый-ый!..

— Осенью мы первые дома заселим… Ой, Алеша, правая клюет!..

Николай Петрович проснулся и вылез из палатки. Головешки в костре чуть тлели. Он отесал пень, подбросил в огонь сухие щепки.

Чай был еще горячий. Николай Петрович не спеша поел, неторопливо набил трубку, закурил. Потом встал, развязал веревки и осторожно вынул из объемистого картонного ящика радиоприемник. С тревогой осмотрел батареи. Нет, не промокли. Подсоединить батареи к приемнику, протянуть антенну на ветку, воткнуть заземление в песок — дело нехитрое.

Приемник ожил, зашипел, потом послышалась мелодия — чистая, как только может быть далеко в лесу, где нет помех.

«Куда ведешь, тропинка милая…» — запел нежный с грустинкой голосок девушки, бережно подхваченный мягкими басами аккордеона.

Старик сидел и слушал. Не глядя, машинально набил трубку, вытянул из костра горящую щепку, но то ли забыл, то ли раздумал прикурить, и она угасала, источая жгуты белого едкого дыма.

«…печаль, моя безмерная, кому поведаю, кому?» — спрашивала певунья и не слезой, а серебристой росинкой на ветке дрогнул и упал ее голос. Ушла песня.

Николай Петрович по привычке выбил трубку, взялся за топор. Подходящая сухая сосна оказалась под рукой. Отрубив двухсаженный кусок, плотник расколол его, тщательно обтесал, вбил в землю столбы, положил сверху перекладины. Получился стол, чистый, ярко-желтый. Такие столы в Карелии ставят у рыбацких костров или перед низкими охотничьими избушками. Носят они на карельском языке громкое название — сто́ловой.

Когда молодые пришли с рыбалки, приемник уже стоял на столе.

— Вот, посмотри, Нина, на наших умельцев, — сказал Алексей, показывая на столовой.

Нина села на продольную перекладину, служившую скамейкой, погладила доски, потом застелила стол клеенкой.

Пока Нина чистила рыбу, Алексей с любопытством рассматривал приемник:

— Одумались! А сначала отказали наотрез: не предусмотрено, говорят, сметой! Все же, наверное, совестно стало. Такая стройка начинается, а у нас даже приемника нет.

— Накладную дали или по счету получил? — спросил Алексей у Николая Петровича.

Проводник повел плечом:

— Да ведь на что они, бумаги?

— Как, то есть, «на что»?! Государственное имущество. Кому передали, под чью ответственность?

— Да всем, на общее пользование.

Алексей хотел было еще что-то спросить. Но решил: ладно, потом разберемся.

— Вот видишь, — повернулся он к Нине, — такая дорогая вещь, и пожалуйста — на общее пользование, на ответственность всех!

— Да ведь что тут, — смешался Николай Петрович, — дают — берите, слушайте.

И, желая показать, что с этим разговором покончено, стал помогать подвешивать котелок над костром.

Уху проводник ел медленно, чинно, поддерживая ложку снизу куском хлеба. Поел и стал собираться в путь.

— Ты что, сегодня хочешь уйти? — удивился Алексей.

— Да ведь… Ждут. Дочь у меня… месяц только как вдовеет…

— Переночуй уж. Дорога дальняя. Обратно на плоту не поедешь.

— Да ведь как же на плоту? Против течения-то. Вот сидит она дома и все думает, думает… Я уж потихоньку. Солнце еще высоко.

Уговоры не помогли. Николай Петрович надел рюкзак.

— А за приемник, Николай Петрович, передай там спасибо. И скажи, чтобы накладную послали или акт, что ли?..

— Бумаги, зачем они? Слушайте — и все. Только не сломайте. Что ж, всего вам доброго!

И пошел. Никаких тропинок на пути его не было, но старому охотнику места были знакомые, хоженые.

За деревьями уже не проглядывал холм, не видно было и дыма от костра. Пролетел ветер, шевельнул верхушками сосен, а послышалось, будто издалека вновь плывет-трепещет песня о тропинке милой. Николай Петрович остановился и уж было собрался в обратный путь: надо же сказать молодым, что приемник его, собственный. Премия к юбилею. А то будут волноваться, требовать там какую-то накладную… Привез сюда просто потому, что дома еще один приемник стоит. Зачем же человеку сразу два? А здесь приемник ух как нужен! Нельзя же в лесу, особенно молодым, жить и не знать, что творится на белом свете.

Николай Петрович поправил лямки рюкзака. А впрочем, это к лучшему, что ничего не сказал. Еще стали бы, чего доброго, отказываться. А зачем? Приемник все равно от государства…

Николай Петрович посмотрел на солнце. Подумал: да ведь надо, пожалуй, спешить. До темноты только и пройти по болоту. А потом можно и поспать часок где-нибудь на сухом месте…

Он еще раз проверил, ладно ли прилегают ремни рюкзака, и зашагал на опушку.

Перевод Т. Резвовой.

ОЗЕРО ШУМИТ И ШУМИТ

Старый рыбак и старый пес возвращались с тони. Груда сетей на дне лодки блестела от ряпушки и сигов. Старик греб, упираясь в дно лодки широко расставленными ногами. Он тревожно поглядывал на озеро, откуда тяжелыми валами накатывали волны. Грузная рыбачья лодка качалась на волнах, как щепка, то поднимаясь на высокие гребни, то погружаясь в черную пучину между ними. Казалось, старику не справиться, и ветер угонит лодку в пролив между полуостровами, за которыми широко раскинулся водный простор.

Но старик не боялся осенней бури. Не впервые на этом озере он боролся с волнами. Его тревожило другое: надо же было именно сегодня расходиться этой буре!..

Пес смирно сидел на корме, широко раскинув лапы. Он привык к этой зыбко качающейся на волнах лодке. Преданно следил за каждым движением хозяина и, словно понимая его тревогу, тяжело вздыхал.

До полуострова было еще далеко. Во мгле раннего осеннего утра, сквозь мелкую сетку дождя и водяных брызг старик не мог разглядеть свою покосившуюся низенькую избенку на фоне серых скал и пожелтевшего леса.

Он, старый рыбак Игнатта, срубил эту избу еще молодым, после возвращения с русско-японской войны. Его отпустили на побывку, а он решил больше не возвращаться в армию. Воевать он воевал, раз было нужно, воевал неплохо — даже георгиевский крест получил от генерала. Но когда война кончилась, ему не хотелось больше маршировать на пыльных плацах.

Он выбрал своим убежищем Хийсиниэми[6] потому, что, как говорило само название, на полуострове ютились только черти, и там он мог не опасаться урядников. До ближайшей деревни было километров семьдесят.

Первые два года Игнатта скрывался в шалаше подальше от берега, а затем, убедившись, что его уже никто не ищет, привел сюда свою подружку Муариэ. Они построили тут избушку, баню и хлев. Здесь, в Хийсиниэми, родился их единственный сын, впоследствии ставший лесорубом. Сын с женой скитались по лесным разработкам, а их маленький сын Хуоти, внук старого Игнатты, жил у деда. В сорок первом году сын надел серую шинель и в последний раз попрощался со стариком. Извещение о гибели сына под Ленинградом старик хранил в маленьком окованном железом сундуке.

Все это, казалось, было давно — и Муариэ, и сын, и жена сына. В живых остались только внук Хуоти и он, старый Игнатта. Внук приезжал к старику только в летние месяцы — сперва из Петрозаводска, где он учился в лесном техникуме, потом из далекого механизированного лесопункта, где работал начальником. В это лето он еще не приезжал. Вот сегодня и ждал его старый Игнатта. Еще месяц назад Хуоти сообщил старику о приезде. Но будет ли катер в такую бурю?

Лодка подошла к берегу. Старый пес Мусти завизжал и засуетился.

— Эх ты, лентяй! — пожурил его старик и, шагнув по колено в воду, чтобы провести лодку меж камней, взял собаку на руки и понес на берег.

Только в последние годы Мусти стал пользоваться помощью хозяина. Раньше он сам прыгал в воду, часто даже вдали от берега.

— Стареешь и ты, Мусти! — сочувственно бормотал старик.

Сегодня улов был очень хорош, и старик беспокоился, успеет ли он опорожнить сети и справиться со всеми домашними делами до прихода катера. Когда сети наконец были очищены, он прополоскал их тщательно и растянул под навесом. Сегодня, по случаю приезда внука, он не будет закидывать их в воду. Черт с ней, с рыбой! Наловил он ее на своем веку немало, и не грех, если он отдохнет в этот вечер.

Игнатта состоял в рыболовецкой бригаде ОРСа, но рыбачил всегда в одиночку. Правда, его уговаривали перейти на базу — постоянное место жительства рыбаков, но он упрямился и не хотел оставить своего Хийсиниэми, вокруг которого знал каждую мель и яму. Да и внуку интересно проводить здесь свой отпуск. Старика оставили в покое. Что с ним спорить, ведь упрямому деду пошел уже восьмой десяток! К тому же он исправно сдавал рыбу и больше, чем другие члены бригады.

Старик отнес тяжелую корзину с рыбой в кладовку, нагнувшись, вошел в избу. На стук двери замычала в загоне корова.

— Погоди, успеешь! — Старик привык разговаривать вслух с коровой и собакой. Больше ему не с кем было вести разговоры.

Он вытащил из-за печи ушат с подогретым кормом и понес в загон. Потом взял чистое ведро, свернул цигарку и сел на низкую скамейку доить корову. Он всегда доил корову с цигаркой в зубах и вот опять обжег ей бок. Корова сердито лягнула задней ногой, и старик еле успел подхватить ведро. В ответ он поддал корове кулаком под живот, корова тяжело вздохнула, и на этом оба успокоились.

Пока старик доил корову, Мусти чинно сидел рядом и деловито наблюдал за этой процедурой, склоняя голову то на один, то на другой бок. А когда старик поднялся, Мусти, как всегда, побежал первым к дому и, толкнув лапами, открыл дверь в чулан. Все это повторялось изо дня в день, из года в год.

Старик процедил молоко. Сегодня он ничего не варил на завтрак — некогда было. Он отрезал половину рыбника и поставил тарелку на пол, для Мусти. Мусти знал свою тарелку. Сегодня он ел неохотно, то и дело поглядывая на хозяина. Вторую половину рыбника старик съел сам, запивая парным молоком.

Вдруг дрогнули и зазвенели от далекого взрыва стекла. Последовал второй, третий, четвертый взрыв. Старик взглянул на ходики, тикавшие на стене. Мусти на мгновение навострил уши, затем спокойно продолжал свой завтрак. Старик и пес уже привыкли к этим взрывам. Взрывали скалы Хийсикаллио, где теперь шло строительство новой Западно-Карельской железной дороги. Там, в скалах, где раньше могли пройти лишь старый Игнатта да несколько охотников, скоро пойдут тяжелые поезда.

После завтрака старик стал прибирать комнату. Пол он вымыл еще вчера. Теперь же особенно тщательно стер пыль с радиоприемника. Приемник был куплен в прошлом году, к приезду внука, а то внук скучал без последних известий и без музыки. Правда, после его отъезда, когда старик сам захотел послушать музыку и стал крутить рычажки приемника, что-то в нем треснуло, и приемник умолк. Нежное устройство приемника, видно, не было приспособлено для больших, огрубевших рук старого рыбака. Старик не стал никого приглашать исправлять приемник, хотя в новом поселке среди строителей железной дороги были сведущие люди. Пускай внук сам отремонтирует, по крайней мере ему будет чем заняться от скуки. А если не сможет поправить — что ж, можно будет купить и новый.

На приемнике в рамке стоял портрет светловолосого юноши со вздернутым носом. Старик вытер рукавом пыль с портрета, и грубые морщины на его бородатом лице разошлись от теплой улыбки. Вот он, его внук! Снимок был сделан, когда внук только начал учиться в лесном техникуме, тогда он был старику как-то ближе, милее. А когда он был совсем маленьким, дед и внук еще крепче любили друг друга. Бывало, в осенние вечера они заберутся на печь, лягут рядом, и начнет старик рассказывать сказки. А сказок он знал много! Маленький Хуоти слушает, затаив дыхание, потом крепко обнимет волосатую шею старика и восторженно зашепчет:

— Дедушка, когда я вырасту большой, я тоже построю тебе хрустальный дворец. Из чистого золота!

А озеро шумит и шумит…

Такой милый чудачок был этот маленький Хуоти! Но с годами он стал молчаливее, рассудительнее. Правда, каждый год он приезжал к деду в гости, но эти посещения становились все короче. Конечно, скучно ему было тут, старик это понимал, хотя сердцем согласиться с этим было нелегко…

Прибрав комнату, старик стал собираться в новый поселок за десять километров. Туда должен прибыть катер. Старик надел новый костюм, который носил только при внуке и в праздники, когда ходил в поселок.

Из окованного железом сундучка достал сберегательную книжку — надо кое-что купить в поселке. Он заглянул в книжку. Последняя запись в ней на солидную сумму. Вот сегодня он вручит эту книжку внуку — пусть берет себе и владеет! Он молодой, деньги пригодятся, а ему, старику, много ли нужно!..

Игнатта вынул из сундука пачку писем внука, подержал в руках, любовно погладил и положил обратно. Часто по вечерам он перечитывал их, хотя разбирал уже с трудом.

Надо было выходить. Старик взял расческу и перед маленьким потемневшим зеркалом пригладил пышную седую бороду.

Уже совсем собравшись, он вдруг вернулся в комнату, достал из шкафа бутылку коньяку и поставил на стол. Пускай внук сразу увидит, как войдет в комнату. Это для аппетита. Вечером они затопят баню, а после бани еще найдется, чем подкрепить беседу. Не грех выпить ради такого дня!

Во дворе старик остановился в нерешительности. Правда, ветер немного утих, но волны были еще бурными. Опасно отправляться в поселок на лодке. Тяжело будет грести, и еще хуже, если вымокнет внук. Лучше идти пешком.

Никакой дороги к избушке старика не было и не могло быть — на болоте провалились бы все дороги вместе со строителями. Давно когда-то Игнатта, еще молодой и сильный, натаскал на самые топкие места бревен. Они уже сгнили и местами ушли глубоко в болото, их даже не было видно. Но старик и в темноте мог бы пройти по ним. И теперь он шел по жидкой болотной грязи, а Мусти шел следом по брюхо в воде.

Пройдя болото, старик зашагал веселее по мягкому ягелю. Умный Мусти бежал теперь впереди, зная, куда идти.

Старик любил помечтать, особенно когда бродил по лесу или плыл в лодке. Вот неподалеку строится поселок будущего крупного механизированного лесопункта. А ведь внук как раз начальник механизированного лесопункта. Ведь может же случиться, что его переведут именно сюда. А может, и сам он захочет приехать в родные места. Хорошо бы! Он, старик, пока есть сила, будет рыбачить. Не нравится внуку Хийсиниэми — ну и не надо. Он, старик, тоже переберется к рыбакам на базу. Зачем обременять внука с его молодой женой! Приятно ли молодым, если у них в квартире кашляет и кряхтит старик? А вот в гости он, конечно, будет ходить. Вот так же с Мусти придут к внуку, и он скажет: «Ну ка, начальник, принимай гостей! Это мы — твой старый дед и старый Мусти!»

Конечно, часто он не будет ходить, у внука и без него много дел. Так, иногда, по субботам…

Опять послышались сильные взрывы. «Взрывайте, гоните чертей! — улыбнулся старик. — Если внук и не будет здесь работать, то летом сядет в мягкий вагон с билетом до деда, до станции Хийсиниэми… — Старик даже рассмеялся: — Подумать только!»

Но вот наконец и поселок. Среди густого соснового леса стоят желтеющие свежим деревом домики, одни готовые, другие еще в строительных лесах. Старик остановился, чтобы полюбоваться бульдозером, который толкал перед собой огромный валун. Вот где силища! Даже Мусти боязливо прижался к его ногам. Вот такими махинами и людьми, которые на них работают, и управляет внук!

— Здравствуй, дядя Игнатта! — приветствовал его тракторист и помахал рукой.

Вернее, старик только угадал его слова и кивнул в ответ головой. Разве что услышишь в таком грохоте! Паренек еще крикнул ему что-то, и старик был уверен, что и эти слова он угадал: «Внука встречаешь?» И он ответил громко:

— Да, да, внука! Он должен сегодня приехать. Только будет ли катер в такую бурю?

На пристани уже собрались люди. Старик ускорил шаги. Сердце забилось от радости: значит, катер будет, коли народ ждет!

Вдруг он остановился, торопливо сунул руку в карман и покачал головой. Сберегательную книжку-то он так и забыл на столе! Стар, стал стар! Или от радости память потерял… Но ничего, если нужны будут деньги, он достанет: его тут все знают.

Старого рыбака встречали приветствиями, спрашивали о здоровье, об улове рыбы. Он отвечал односложно, машинально и все поглядывал на бушующее озеро.

— Вот он! Видишь, черная точка правее острова, — показывали люди.

— Да, да! — кивал старик, хотя никакой точки не видел.

Глаза уже не те, что были в молодости. Но он верил людям, что есть черная точка на озере, верил и своему псу Мусти, который вдруг оживился, перебирал лапами и взволнованно урчал. Значит, идет катер!..

Скоро он разобрал в плеске волн равномерный стук мотора. Слух у старика сохранился лучше, чем зрение. Прошли еще долгие минуты, и он увидел катер, нырявший в волнах, но неудержимо приближавшийся к берегу.

Катер долго не мог пришвартоваться к пристани. Волны бросали его то вверх, то вниз. Из люка каюты показались пассажиры. Старик с замиранием сердца смотрел. Где же внук? Конечно, он еще в каюте. Наверно, собирает вещи.

Пассажиры начали выходить на пристань. Мусти помахивал хвостом — два-три раза каждому. По долгу вежливости.

И вдруг горестное предчувствие охватило старика: неужели внук не приехал? Если бы он был на катере, Мусти почувствовал бы это и с веселым лаем бросился бы к трапу.

Последней вышла почтальонша с пухлой сумкой. Увидев старика, она сказала:

— Это хорошо, что ты здесь, дедушка, а то мне пришлось бы шагать к тебе в Хийсиниэми. Тебе письмо! Наверно, от внука.

Она порылась в сумке.

— Если хочешь, пойдем на почту, там я прочту тебе письмо.

Они направились к почте: впереди девушка, за ней тяжело шагал старик, за ним унылый Мусти. Ветер трепал парусиновый плащ девушки. В воздухе кружились желтые листья. Дощатый тротуар был скользким от липкой грязи.

На почте девушка сняла плащ и шапку и стала поправлять волосы. Затем она открыла сумку и стала раскладывать газеты и письма. Все это тянулось так долго, что даже Мусти прилег у двери. Наконец, вынула письмо от внука.

— Прочитать тебе? — спросила девушка.

Не впервые она читала ему письма и писала за него ответы. Правда, старик и сам мог читать и писать, но это каждый раз требовало от него больших усилий.

— Ну вот, слушай! Девушка уселась и начала: «Дорогой дед!..»

— Так он всегда мне пишет, — кивнул старик. — Видно, еще любит, не забыл старика.

«Дорогой дед! — повторила девушка. — У меня в жизни большое событие. Можешь поздравить меня с повышением. Теперь я уже не начальник лесопункта, а начальник целого отдела в тресте. Мы переехали в город. На днях получим квартиру — две комнаты с кухней. Сам понимаешь, что теперь мне некогда приехать к тебе. Сразу приступаю к работе…»

— Значит, начальник целого отдела? — переспросил старик, заметив, что в комнату входят люди за почтой. — Кто бы подумал! Внук-то… — Он смотрел на всех с явной гордостью, а сам глотал застрявший в горле комок.

Девушка читала дальше:

«Не знаю, когда в будущем году получу отпуск и где мы будем его проводить. Мы ведь еще ни разу не отдыхали на юге. Как у тебя дела, дедушка, как здоровье? Наверно, ты все такой же крепкий, как прежде? Молодец, дед! Если у тебя будут трудности с деньгами, не стесняйся, пиши. Я буду тебе помогать. Конечно, сам понимаешь, много посылать не смогу. Теперь нужно обставить квартиру. В городе надо одеваться поприличнее, чем на лесопункте. Да, еще новость: у тебя скоро будет правнук. Потом я подробно все сообщу. Может, как-нибудь прикатишь в гости на недельку? Но об этом мы с тобой договоримся после. Пиши! Низко тебе кланяемся.

Твой внук Хуоти».

Девушка сложила письмо и, словно провинившись в чем-то, отвернулась. И люди избегали смотреть на старика, тихо спрашивали у девушки свою почту и молча уходили.

— Ну что же, Мусти, пойдем!

— Ответ не будешь сейчас писать? — тихо спросила девушка. — Я бы написала…

— Потом! — старик остановился в дверях. — Ты мне вот в чем помоги… Как это сделать, чтобы деньги послать? У него ведь теперь большие расходы. Вот сберкнижку я забыл дома… Потом, в другой раз…

Девушка удивленно посмотрела ему вслед.

Дверь закрылась за человеком и собакой.

Ветер усиливался, волны с гулом разбивались о прибрежные скалы. Сквозь шум старик опять услышал стук мотора — это катер, несмотря на бурю, отправился в обратный путь. Потом загрохотал мотор бульдозера — навстречу шел трактор. Увидев тракториста, который час назад его приветствовал, Игнатта повернулся к нему спиной, чтобы закурить, и стоял так, пока бульдозер не миновал его.

Старик возвращался медленно, то и дело останавливался и отдыхал. Так же медленно шел и Мусти, временами отставая от хозяина.

— Ты это что же, не хочешь домой? — спросил старик, когда пес подошел к нему.

Мусти вильнул хвостом и прилег к его ногам.

Пробираясь через болото, старик на этот раз часто спотыкался и весь вымазался в болотной грязи. Мокрый Мусти тихо и жалобно повизгивал.

Уже начинало темнеть, когда они добрались до избушки. В загоне к старику подошла корова. Он крепко ударил ее кулаком по лбу.

— Ты еще лезешь! На кой черт ты мне нужна!

Но тут же гнев прошел, и он стал гладить ее, приговаривая:

— Ну, не сердись, это я так… Расстаться нам с тобой придется. Не возьму я тебя на базу. Не нужны мы больше друг другу.

В комнате на столе уныло стояла бутылка коньяку. Старик тяжело вздохнул, словно он только теперь понял, что внук не приехал и больше никогда не приедет. Он тяжело опустился на кровать возле стола, не сняв даже шапки, и долго-долго сидел, подперев голову большими руками и глядя в одну точку невидящими глазами.

Мусти жалобно завизжал. Старик спросил:

— Что с тобой, Мусти? Или ты во сне это?..

И тут же забыл про Мусти. Не заметил старик и того, как остановились ходики. Он забыл утром поднять гирьку. Но воцарившаяся в комнате непривычная тишина вскоре вывела старика из оцепенения. Он хлопнул ладонями по коленям, поднялся и завел ходики, поставив стрелки наугад. Затем надел рыбачью куртку и сказал:

— Пойдем, Мусти, посмотрим. Может, закинем сети…

Мусти вопросительно поднял голову — не поздно ли? — но все же встал и пошел за хозяином.

На озере было совсем темно. Старик долго стоял в нерешительности, потом с досадой вернулся в комнату. Он взял старые сети и стал чинить их при свете тусклой керосиновой лампы. Но работа не ладилась, нитка рвалась. Не мог работать старик сегодня. Он вдруг понял, что больше не может оставаться здесь, в одиночестве, при керосиновой лампе. Больше в эту избу никто не приедет. А на базе — яркий свет, там люди…

На столе он заметил забытую утром сберегательную книжку. Мысли старика приняли новый оборот. У внука-то, наверно, теперь туго с деньгами…

Старик отложил сети и встал. Сунул сберкнижку в карман и надел парусиновый плащ.

— Пойдем-ка, Мусти, в поселок, — сказал он, — нечего нам тут делать. А завтра придем за пожитками. Ну, вставай.

На болоте было темно, так темно, что старик сперва ничего не видел. Ноги сами нащупывали глубоко увязшие бревна.

Мокрый и грязный, прошел он наконец болото. Остановился, чтобы подождать Мусти, окликнул его в темноте.

Потом повернулся к поселку, где ярко сверкали огни. Опять послышались отдаленные взрывы со стороны Хийсикаллио. Это строители разгоняли тамошних чертей.

Стало легче идти, старик ускорил шаги.

А озеро шумит и шумит…

Перевод автора.

ПОСЛЕ ИНСТИТУТА

В просторной приемной секретарь-машинистка усиленно стучала по клавиатуре, то и дело отбрасывая падавшие на лоб волосы. Я не хотел ей мешать и направился в кабинет, но она прекратила работу, подняла на меня большие темные глаза и спросила, кто я такой и по какому делу пришел к Толванену. Я объяснил. Ее лицо выражало сомнение: «А правду ли ты говоришь?» И она проводила меня долгим взглядом.

В глубине кабинета за столом сидел плотный мужчина лет сорока пяти. Его редкие светлые волосы были гладко зачесаны и почти полностью скрывали лысину. Опершись обоими локтями на стол и чуть подавшись вперед, он, казалось, о чем-то сосредоточенно думал. Я невольно остановился: не помешаю ли? Не взглянув на меня, мужчина наклонился к маленькому столику, где стоял телефон, но трубку не снял, а постучал о край пепельницы дымившейся папиросой. Затягиваясь, он поднял на меня чуть прищуренные глаза.

Я поздоровался и назвал себя. Он некоторое время молча смотрел на меня, словно изучая, потом протянул руку. Я вручил ему командировочное удостоверение. Он внимательно ознакомился с ним, взглянул на обратную сторону, где еще не было отметки о прибытии, затем аккуратно сложил, снова протянул мне руку — уже для пожатия — и предложил сесть.

Повернувшись ко мне вполоборота, он сосредоточил внимание на какой-то точке на столе. Когда он снова посмотрел на меня, я решил, что он не такой уж сухарь, каким показался на первый взгляд. Он неторопливо заговорил, терпеливо ожидая ответа на каждый вопрос:

— Вы только сегодня приехали? Уже устроились? В столовой тоже были? Наверно, утомились? Дорога к нам неважная.

Потом снова принял позу, в которой я его застал.

— Вас и вашу газету интересует прежде всего подготовка к севу? А еще что?

Я сказал, что у меня есть желание написать о молодых специалистах сельского хозяйства.

Он на некоторое время задумался и затем сообщил:

— Молодые специалисты у нас есть.

Открыв ящик письменного стола, Толванен вынул аккуратно сшитую папку и, перелистывая бумаги, спросил:

— Каков ваш замысел? Положительный или отрицательный пример? Или то и другое?

Я не думал о четких границах очерка и ответил, что меня интересует и то и другое.

— Хороший агроном в колхозе «Заря» — О. Дронова. Много бывает в поле, инициативная, ведет большую работу по пропаганде агротехники, пользуется уважением. Мы ставим ее в пример в масштабе всего района. Кстати, в сегодняшнем номере районной газеты пишут о ней.

Он взял газету и протянул мне.

— Только не умеют у нас писать. Нельзя так о живом человеке: «Проявляет большую активность в общественной работе». В чем эта активность проявляется? Надо конкретнее.

Я пробежал глазами небольшую статейку и мысленно согласился с ним: таким канцелярским языком нельзя писать о человеке.

— Можете взять газету, — сказал он и снова заглянул в папку. — Как резко отрицательный пример можно рекомендовать зоотехника колхоза «Восход» Севрикову.

— А яснее?

— О ней можно много говорить. Не проходит ни одного районного совещания по сельскому хозяйству, чтобы не склоняли ее фамилии. Работала в райсельхозотделе, но не оправдала доверия. Послали ее в колхоз, с соответствующей характеристикой, конечно. Но и там не уживается. Работает плохо, оторвалась от масс. Критикуют ее на каждом собрании, но критику она не воспринимает, не любит. — Он помолчал. — Да, не пользуется Севрикова доверием. Есть данные, что она и в институт попала только потому, что отец занимает видный пост.

— Давно окончила?

Толванен потянулся к маленькому столику и нажал кнопку. Вошла секретарша.

— Зайдите к Елене Ивановне и принесите личные дела агронома Дроновой и зоотехника Севриковой.

Посмотрев личные дела, Толванен удивился:

— Интересно: та и другая окончили один и тот же институт и в одно время… Только разные факультеты.

Поинтересовавшись подготовкой к севу в районе, я поблагодарил Толванена и вышел. От реки тянуло прохладой. Ветер доносил со стороны леса терпкий запах смолы. На берегу громко перекликались ребятишки. Я подумал, что скоро мой отпуск, а о путевках еще ничего не слышно. Потом я заставил себя думать о беседе с Толваненом. Он натолкнул меня на интересную мысль: два специалиста, вместе учились, одновременно окончили институт, работают в одинаковых условиях, а к делу относятся по-разному. Но… надо докопаться до причин! Или можно написать зарисовку об агрономе и фельетон о зоотехнике…

На следующий день я доехал на попутной машине до одной из деревень колхоза «Восход». До правления оставалось еще километра три.

Снег на дороге уже растаял, но мерзлая земля еще плохо впитывала воду. На полях стояли лужи. На открытых местах влажный ветер гнал по лужам мелкую рябь. Под ногами чавкало густое месиво глины. На обочине дороги одиноко стояла застрявшая грузовая машина. Шофер, по-видимому, пошел в деревню за помощью.

По дороге впереди меня, бойко перепрыгивая через лужи, шла девушка в черном пальто и маленьких испачканных грязью сапожках.

Я догнал девушку и спросил, где правление колхоза. Она показала рукой вперед и ускорила шаги, явно не желая вступать в разговор. Следом за ней я вошел в правление — старый карельский дом с высоким крыльцом.

В правлении стояла тишина. Счетовод и еще какая-то женщина ответили на приветствие, не отрываясь от работы. На вопросительный взгляд моей спутницы счетовод изрекла:

— Ваш отчет еще не готов. Зайдите под вечер.

Девушка нахмурилась, потопталась на месте и вышла.

Я спросил, где председатель. Оказалось, он утром уехал в районный центр и вернется только под вечер. Я поинтересовался животноводческой фермой. Выяснилось, что она там, откуда я только что пришел.

Пришлось отправляться в обратный путь. И снова впереди меня шла моя недавняя спутница. Значит, она должна была пройти шесть километров по грязной дороге только для того, чтобы услышать сухо брошенную фразу: «Ваш отчет еще не готов, зайдите под вечер».

Вернувшись в деревню, я отправился на скотный двор. Он размещался в старом, построенном еще до войны помещении. Однако неподалеку строилось новое.

Заведующий молочнотоварной фермой — маленький старик с клинообразной рыжей бородкой, в тулупе, подпоясанном ремнем, бойко двигался по проходу и с удовольствием рассказывал о своем хозяйстве. После войны на ферме сооружены водопровод, электрический насос, автоматическая подача воды, точнее — не совсем автоматическая. Коровы сами «управляют» механизмом включения и отключения воды. Они нажимают на пластинку мордами, когда хотят пить. Из кухни в коровник по подземным трубам поступает теплая вода. Во дворе стоят машины по очистке и измельчению корма.

Старик, или просто дядя Петри, как его все называли, заметив мое любопытство, хотел было подробно рассказать мне о каждой корове. Но меня интересовало другое:

— А как у вас тут работает зоотехник Севрикова?..

— Нина Николаевна? — переспросил старик, и глаза его потускнели.

— Да, она. Как с делами управляется?

— Не знаю, дорогой товарищ, как тебе и сказать. Тяжело ей тут.

— То есть почему? Условия у вас, что ли, плохие или как?

— Смотрите сами, — старик обвел рукой вокруг. — Но не в этом дело.

— А в чем?

— Не знаю, дорогой товарищ, не знаю. В чужую душу не заглянешь… Может, хотите посмотреть кормокухню?

— Но свое дело она знает? — не отступал я.

— Не нам судить. Я три класса окончил, а она… Ей виднее, как там по-ученому за коровами ухаживать. Мы своим умом… Мне вот уже седьмой десяток, четыре войны прошел… Так как насчет кормокухни?

Не хотел дядя Петри говорить о зоотехнике, но я настойчиво возвращал его к этой теме, и он говорил, глядя в сторону:

— Не любит ее начальство, и она на всех нас без души смотрит, будто мы ее обидели. Все молчит, будто все ей чужие. — И, по-видимому, чтобы отвлечь меня от неприятного для него разговора, предложил: — Не хотите ли молочка? Мы это мигом…

— А где бы мне с ней встретиться?

Старик, словно нехотя, окликнул одну из скотниц:

— Сбегай за Ниной Николаевной. Только не говори, что товарищ из газеты спрашивает… А то не придет, — пояснил он мне.

— О ней уже писали?

— Как не писать? И в районной, и в стенной… И теперь в красном уголке висит газета с картинкой: лежит наш зоотехник на диване, прохлаждается, а коровы морды в окно сунули и кричат ей: «Иди к нам, мы ждем…» Обидно ей, ничего не скажешь.

Скотница возвратилась с девушкой, с которой я сегодня прошел три километра до правления колхоза и столько же обратно.

— Дядя Петри, что нового? — спросила она негромко.

Мне почему-то думалось, что зоотехник, которая не хочет, как я понял, работать в колхозе, должна быть модницей с накрашенными губами, с маникюром. А передо мной стояла простая девушка с широким лицом, немного вздернутым носом, каштановыми волосами и большими печальными глазами. И какая она маленькая и хрупкая! Как ей трудно, должно быть, ходить по плохой дороге!

Старик усердно подмигивал мне: дескать, это и есть зоотехник, буду ли я с ней разговаривать? Я отошел — пусть они занимаются своим делом.

Дядя Петри озабоченно сообщил Севриковой, что ночью отелилась корова. Теленок нормальный, а корова не может подняться и жалобно мычит.

— Что-то надо делать, Нина Николаевна…

— Пойдем, посмотрим. — Она подошла к корове, осмотрела, погладила и сказала: — Надо вызвать ветфельдшера.

Скотницы переглянулись: ученая, а без фельдшера не может.

— Я сама позвоню ей, — сказала Севрикова и вышла.

— А где телефон? — спросил я у старика.

— В правлении.

Значит, ей опять предстоял путь в шесть километров. Я вспомнил о загадочном отчете, за которым она ходила утром, и спросил у дяди Петри, что это означает.

— Отчет о работе молочнотоварной фермы, — пояснил старик. — Я, видишь ты, малограмотный, а зоотехнику председатель не доверяет. Сами там составляют.

Вскоре на дороге показалась двуколка. Резвой лошадью правил мужчина средних лет в полувоенной форме. Черная шинель была накинута на сиденье.

— Наш председатель, — сказал дядя Петри.

Председатель остановил лошадь. Я подошел к нему, поздоровался и назвал себя. Он предложил проехать с ним в правление.

— Хочу познакомиться, как у вас тут… — сказал я неопределенно, когда мы выехали за деревню.

Председатель испытующе посмотрел на меня и заговорил:

— Это хорошо, ознакомитесь и напишете. А то был у меня тут корреспондент из районной газеты, осматривал все, допрашивал меня целый день, а потом пристал: пиши. Я ему говорю: «Что ты, братец, — целый день меня мучил, а теперь я же и писать за тебя должен! Дудки».

— А почему же не написать?

— Некогда мне. Все на мне одном лежит.

— Людей мало?

— И то верно. А из тех, кто есть, опереться не на кого. Все сам. Никому доверить нельзя.

Воодушевившись, он заговорил о делах колхоза:

— Новый скотный двор строю да еще электростанцию, вместе с соседом. Строительство у меня большое, а плотников мало. Сейчас все придется приостановить, пока с севом не закончу. Нынче расширяю посевную площадь…

Я с любопытством посмотрел на председателя. Богатырского телосложения, кажется энергичным, но не слишком ли много он берет на себя — всюду один.

В правлении, ни с кем не поздоровавшись, он широким шагом подошел к столу, сел, подписал какие-то бумаги, протянул их счетоводу, откинулся на спинку кресла и пристально посмотрел на сидевшую здесь Севрикову. Та смутилась и поджала под стул ноги.

— Вы сегодня чем занимаетесь, товарищ Севрикова? — сухо спросил председатель.

— Ждала отчет, надо подписать и отправить.

— Да, хорошо ждать, когда люди делают. — Председатель многозначительно взглянул на меня. — Ну, а что дальше?

— Была на скотном дворе. Корова неудачно отелилась. Из района приедет ветфельдшер.

— Так. Скажите, а отруби не отсырели в передней скотного двора?

— Кажется, нет. Дядя Петри проверял.

— А вы — нет?.. Хорошо ли чистят турнепс? — в голосе председателя все явственнее чувствовалось раздражение.

— Дядя Петри не жаловался…

— Дядя Петри?! — вдруг хрипло выкрикнул председатель. — Вы все готовы свалить на дядю Петри! Ему седьмой десяток, а вам и двадцати пяти нет. У него образование три класса, а вы институт окончили. Как вам не стыдно!

— А вы на меня не кричите! — Девушка вспыхнула, встала и вызывающе посмотрела на председателя. В этой позе, с откинутой назад головой, с дрожащими губами, она казалась смешной забиякой. — Вы не имеете права кричать на людей. И я прошу…

— Вы мне нужны здесь, как телеге пятое колесо, — буркнул председатель и добавил: — Дали бы только замену.

Девушка выскочила из помещения, сильно хлопнув дверью.

— Вот послали наказание! — вздохнул председатель. — Толванен говорит: воспитывай. А каково ее воспитывать! Слова нельзя сказать.

На следующий день я решил поговорить с зоотехником. Застал ее дома. Она жила в маленькой комнате, выгороженной в большой карельской избе. Пол из широких досок был когда-то покрашен, но краска стерлась, и он пестрел пятнами неопределенного цвета. Маленькое окно покосилось. Обои на стенах давно потеряли первоначальный цвет и местами сморщились. Некрашеный стол из грубых досок, простая кровать, покрытая одеялом, два стула составляли мебель. На столе — груда книг и большой групповой снимок выпускников института.

Севрикова не очень охотно пригласила меня сесть. Потом спросила:

— Это вы из газеты?

Я утвердительно кивнул головой.

— Если вас интересует молочнотоварная ферма, то дядя Петри вам все сказал. Он в курсе дела.

— Я все-таки хотел бы поговорить с вами.

— Я вас слушаю.

— Когда вы окончили институт? — спросил я, чтобы завязать разговор.

Она порывисто поднялась, подошла к окну и остановилась спиной ко мне. Видно было, как тяжело она дышит. Долго длилось молчание. Потом девушка прошлась по комнате, снова остановилась и заложила руки за спину.

— Значит, вы интересуетесь лично мною? Хорошо. Обо мне уже писали в газетах, но вы тоже можете, пожалуйста. — Она скрестила руки на груди и, глядя в потолок, с явно притворным спокойствием продолжала:

— Вы собираете материал, да? Вы уже много знаете, как я здесь живу, как работаю, да? Простой статьей вы не ограничитесь. Материал сам напрашивается в фельетон, правда?

— Что с вами? Какой фельетон?

— Нет, я бы на вашем месте обязательно написала фельетон. Да вы и не можете иначе. Это нам обоим ясно! Нам обоим неинтересно затягивать этот неприятный разговор. Ведь так? И давайте договоримся: я буду вам помогать, идет? Нет, нет, не перебивайте, слушайте и записывайте. Я же вам помогаю. Итак: я работаю плохо, скверно, очень скверно. Нужны ли факты или вы набрали их достаточно? Допустим. Вы видели меня на скотном дворе и в правлении, вам уже много обо мне рассказали. И что бы вам ни говорили, все это правда: я работаю плохо. Теперь вам нужно узнать, почему? Запишите. Может быть, я ненавижу эту работу, может быть, я здесь случайный человек. Поняли? Я зоотехник, а может, ненавижу животных. Поняли? Даже кошек ненавидела в детстве. Это, по-моему, хороший факт для фельетона. Что вам еще сказать?

— Но почему вы, в таком случае, пошли в этот институт? — машинально спросил я, ничего не записывая.

— Ах да, верно. Слушайте. Может, я ни в какой другой институт не попала, может, у меня не было другого выхода, надо было пойти в этот… и тут мне помогли некоторые обстоятельства…

— Скажите, кто ваш отец?

До сих пор она разговаривала сравнительно сдержанно, хотя руки, скрещенные на груди, нервно подергивались, а теперь она вдруг побледнела, снова заложила руки за спину, выпрямилась и заговорила неожиданно твердым голосом:

— Отец? Отца оставьте! Пишите обо мне что хотите, но отца не троньте. Понятно? Итак, на чем мы остановились?

Моя записная книжка лежала на столе, но в ней не прибавилось ни строки. Теперь я спрятал ее в карман и сказал:

— С вами что-то неладное. Вы чувствуете себя плохо. Я советую вам лечь и отдохнуть, а я уйду. Правда, я очень хотел бы узнать, почему вы умышленно клевещете на себя?

Она засмеялась:

— Так часто бывает: когда говоришь правду, тебе не верят, а ложь принимают за правду.

Она сказала это так естественно, что я подумал: может быть, в порыве она высказала правду о себе, как бы исповедалась перед собой?

— Я хотел бы поговорить с вами более спокойно. Давайте завтра?

— Нет! Я прошу: закончим сегодня, сейчас. А завтра… Оставьте меня в покое!

— До свидания.

— Прощайте.

Я снова отправился на скотный двор. Здесь стояла двуколка председателя. Из кормокухни раздавался громкий смех. Председатель кивком головы указал на миловидную девушку:

— Собираюсь выдать ее замуж за хорошего парня, а она ломается. Дисциплины нет у меня в хозяйстве.

— Председателя надо слушаться, — поддержал я шутку.

Но председатель уже деловито говорил дяде Петри:

— Нет, брат, клевер нужен лошадям. Сам понимаешь, какая пора. Ладно, пойдем посмотрим, подумаем. — И они вышли.

Я брел по деревне и думал о зоотехнике. Как будто все ясно: единодушное мнение о ней, ее поведение… председатель не может доверить ей даже составление отчета…

Обо всем этом можно и нужно писать остро, резко. А сегодняшняя беседа? Ведь она прямо диктовала мне, как фельетонисту… Но я видел, как она гладила больную корову, как, маленькая, беспомощная, шагала по грязи. А во время беседы… Нет, тут что-то неладное.

Решил ничего не писать, пока не встречусь с агрономом Дроновой. Ведь они вместе учились…

Через несколько дней я поехал в колхоз «Заря». Машина нырнула в сосновый бор, потом проселочная дорога пересекла широкое болото, и за холмиком — снова лес.

Мне повезло. В одном кузове со мной ехал председатель колхоза «Заря». Это был, как мне показалось, слишком молодой для такой должности парень. Ему бы на гармошке наигрывать, а не колхозом руководить. Но, прислушавшись к его беседе с попутчиком, я пришел к выводу, что ошибаюсь. Нельзя судить о человеке по внешнему виду: оказывается, он и на фронте был, давно в партии, председателем колхоза работает уже четвертый год.

Он обеспокоен. Все шло хорошо: к севу готовы, навоз вывезли, инвентарь отремонтировали, хотели сеять сортовыми семенами, но сейчас он узнал в районном центре, что у них отберут часть сортовых семян пшеницы, которые выхлопотала агроном колхоза Дронова еще зимой.

Прибыв на место, мы прошли в новый дом правления. Председатель послал в поле за Дроновой. Вскоре в комнату вошла высокая, стройная блондинка лет двадцати пяти, одетая в лыжный костюм и русские сапоги. К желтым пушистым волосам прилепилась маленькая шапочка. Через плечо висела полевая сумка.

Председатель поведал Дроновой неприятную новость о сортовых семенах. Меня поразило ее спокойствие. Вместо того чтобы горячиться, она улыбнулась и кивнула головой.

— Все? — спросила она, когда председатель закончил.

— Завтра-послезавтра приедут. Надо быть готовыми к сдаче.

Дронова подошла к телефону и, назвав нужный ей номер, заговорила:

— Иван Николаевич, я соскучилась — давно не слышу вашего голоса. Нельзя шутить? Ну, не буду… Семена вам нужны? Что, распоряжение самого Толванена? Ай-ай, печально! Но вот что: Толванену нужно сперва подготовить проект резолюции, потом провести заседание комиссии, потом утвердить ее решение, затем нужны наряды, после нарядов, сами понимаете, нельзя без накладных и после накладных новые наряды на транспорт. Нет, далеко не все. Ей-богу, я знаю эту процедуру. Учтите, если будет хоть малейшее отступление от формальностей, — ни зернышка не получите. Поэтому мы можем спокойно посеять все зерно… О, вы так хотите? Тогда учтите, что мы достали эти семена через министерство. Чтобы их отнять, вам надо начать с коллегии министерства. Ну, тогда мы сдадим. И даже в двукратном размере — новый урожай к тому времени снимем. Что, и это не нравится? Ну, не буду шутить, скажу серьезно: таких законов и решений вы не найдете, чтобы отнять семена, предназначенные для сева. Другие сорта нам не нужны… Да, я понимаю. Но я вам дам добрый совет: перестаньте мучить себя, все равно ничего не получите. Нет, мы жаловаться не пойдем. Если хотите — вы жалуйтесь. Будете бороться? Вызов принимаем. Только зимой, раньше нам некогда…

— Ну и язык у тебя, Ольга Ивановна! — расхохотался председатель, когда девушка повесила трубку.

Дронова села за свой стол и занялась бумагами. Я заговорил с председателем. Вдруг она встала, подошла ко мне почти вплотную и спросила:

— Так это вы были в колхозе «Восход»?

— Да, я. А что?

— Разговаривали с Ниной Севриковой?

— И с ней разговаривал.

— И уже написали о ней?

— Не понимаю, что вас так…

— Я хочу поговорить с вами.

— И я хочу с вами поговорить.

Дронова сразу приступила к делу.

— Что вы написали или собираетесь написать о ней?

— Пока ничего. Вы, кажется, с ней учились?

— Да, мы учились вместе пять лет. Мы с ней хорошие подруги. Знаете, она была такая разбойница, но училась хорошо. Бывало… О нет, вам некогда слушать…

— С удовольствием слушаю!

— Я, как получила письмо, всю ночь не спала, все думала, вспоминала… Не узнаю Ниночки. Не такая она была.

— Какое письмо? Видимо, мы не понимаем друг друга.

Ольга Ивановна задумалась, потом медленно открыла полевую сумку, вынула толстый конверт, некоторое время вертела его в руках, потом протянула мне:

— Читайте. Вы должны это знать.

Почерк у Нины был мелкий, но четкий.

«Дорогая, милая Олечка!

Давно не писала тебе, на многие твои письма не ответила. Прости, не могла. А теперь решила рассказать тебе все, что со мной происходит. А как все это передать? Мы так хорошо знаем друг друга, и все же я боюсь, что ты не поймешь меня. Мы очень разные по характеру. До института мы с тобой жили в разных условиях. Я всегда на всем готовеньком, и мне не приходилось переживать затруднения и бороться, как тебе. Ты дала мне очень многое, Олечка. Одобрила мое решение пока не оставаться в аспирантуре, а поехать на работу в колхоз.

Я прочитала в районной газете небольшую статейку о тебе. У тебя все идет хорошо. Твои мечты не расходятся с действительностью. А у меня… Милая, милая Олечка, как мне тяжело! Ты прости, я не могу спокойно писать, меня душат слезы! Да, да, слезы — я стала плаксой, не выдержала даже первых экзаменов жизни. Быть может, я все вижу в слишком черном свете и сгущаю краски, может быть…

Почему я взялась за письмо именно теперь, а не раньше или позже? От меня только что ушел какой-то журналист, собирает материал о моей плохой работе, о том, что я оторвалась от людей, не пользуюсь ни доверием, ни авторитетом, не поддаюсь воспитанию. Он тут сидел, ехидный, пытался докопаться, что у меня на душе. Но я ему открыла такую «душу», что он глаза вытаращил. Пусть напишет. Может быть, его статья или фельетон поможет мне уехать отсюда и начать все сначала. Так что скоро можешь читать и удивляться.

Тебе же я хочу рассказать, в чем дело, что у меня произошло.

Сперва меня оставили в райсельхозотделе. Ты знаешь, как я не хотела этого. Не за тем я рвалась на периферию, чтобы в канцелярии сидеть и подшивать бумаги. Ладно, думаю, поработаю некоторое время, а потом сумею доказать, что для будущей научной работы я должна работать в колхозе, и меня отпустят. Почти в самом начале, составляя сводки за декаду, я так напутала, что ужас. И названия колхозов, и данные… Я же не знала колхозов и технику составления всех этих сводок. Потом меня послали в командировку в колхоз «Новый подъем», знаешь, тот, самый дальний. Колхоз за спиной у всех. Председатель, счетовод, кладовщик живут и работают как хотят. Мелкое жульничество на каждом шагу. Я узнала, что кто-то из колхозников написал о них Толванену. И что ты думаешь — Толванен поручил расследовать это дело… самому председателю колхоза. Он у него на хорошем счету: безупречные биографические данные, язык такой, что, когда поднимается на трибуну, четыре часа может без передышки переливать из пустого в порожнее. Жалобщикам так досталось, что век будут помнить. Ой, как я рассвирепела! Тогда я еще была такой, какой ты знала меня в институте. Вспыхнула как порох. Неужели я действительно порох: вспыхнула, все сгорело, ничего не осталось? Неужели? Я потребовала созвать расширенное заседание правления и столько наговорила… А знаешь, что председатель выкинул? Дело, говорит, настолько серьезно, что об этом надо поднять вопрос на совещании районного сельхозактива (как раз такое совещание готовилось). Я не понимала, какой интерес председателю поднимать этот вопрос там. Как я была наивна! И вот мы поехали на районное совещание. Жаль, что тебя не было там. После доклада заведующего райсельхозотделом поднимается мой председатель колхоза, чуть не в качестве содокладчика. Начал он с международного положения, говорил о послевоенных пятилетках, потом перешел к делам своего колхоза, говорил о трудностях и достижениях, о недостатках, которые надо изжить. Я жду, когда он перейдет к делам, которые меня волнуют. И он перешел! Примерно так. «Колхоз наш, — говорит, — далеко, мы не чувствуем помощи со стороны руководителей района (надо же критиковать, как же иначе), а когда они пытаются помогать, то вот что получается. Приехала, — говорит, — представительница района и с первых же дней скомпрометировала себя. Подпала под влияние отсталых элементов, у которых в сознании еще прочны пережитки капитализма. Под их влиянием она начала грубо бранить честных колхозников…» И так далее и так далее. Ссылался на факты, перевернутые вверх ногами. Я не выдержала, начала перебивать его репликами, на меня прикрикнули из президиума. Вижу, Толванен о чем-то перешептывается с нашим заведующим. Я попросила слова, но список ораторов был большой, мне слова не дали. В конце, как всегда, говорил Толванен. Медленно, долго, обстоятельно, с цитатами. Говорил и о том, что райсельхозотдел безответственно отнесся к делу, давая непроверенным людям такие поручения. Ведь Севрикова, говорят, проявила себя только в том, что допустила страшную путаницу при составлении сводки. Надо проверять людей по их делам. (Ведь правильно говорил!) Надо взглянуть на весь жизненный путь человека. Надо было сделать выводы хотя бы из такого факта, что Севрикова и в институт попала благодаря высокому положению отца… Ой, Олечка, меня как ножом по сердцу! Встала и крикнула: «Врете, нахально врете!» Не помню, выпроводили меня из зала или сама выбежала…

Ты хочешь спросить, а как же с делами колхоза, в котором я была, как добилась правды? Милая, милая Олечка, все так и осталось. Ты не узнаешь меня? Да, да, Олечка, не сумела я бороться. Если бы ты была на моем месте, ты бы не остановилась на полпути. О нет! Тебя-то я знаю. Попыталась я, это верно, добиться правды. Пошла на прием к Толванену. Думаю, расскажу все, он же введен в заблуждение. Принял. Не поднимает головы от стола, спрашивает, как моя фамилия. Севрикова, говорю. Та ли Севрикова, спрашивает, которую критиковали на собрании? Я его обрадовала: та самая! Так что же вы хотите? — спрашивает. Я начала говорить, не помню как, но очень путано, волнуясь. Конечно, до него ничего не дошло. Он слушал, слушал, потом перебил. Начал медленно, с расстановкой, обстоятельно рассуждать о значении критики. (После я проверила — он наизусть читал выдержки из последнего издания «Философского словаря».)

Потом не было ни одного районного совещания, чтобы мою фамилию не склоняли. В райисполкомовской стенной газете — карикатуры на меня. Какие только поручения ни дадут, все у меня из рук валится, ко всему придираются — и справедливо, и по инерции.

Послали меня в колхоз. Очень обрадовалась, но преждевременно. На первом собрании колхозников председатель сказал: «Как нам помогают районные руководители? Очень плохо! Вот послали к нам зоотехника. Знаете ли вы, уважаемые товарищи колхозники, кто она такая? Вот характеристика и вот письмо, с которым она приехала». И знаешь, милая Олечка, какое письмо он прочитал… Я пришла на собрание с одной девушкой, которая работает на скотном дворе. Сидели рядом. И вдруг она отодвинулась от меня и посмотрела, как на прокаженную. Я крикнула: «Все это вранье!» И сама заплакала. А кто же верит слезам!

Милая, милая Олечка! Не знаю, как буду дальше жить и работать в этом колхозе. Очень трудно. А ведь и тут, рядом со мной, живут хорошие люди, но гордость ли или не знаю что мешает мне подойти к кому-нибудь, а ведь как хорошо было бы бросится на шею доброму человеку, рассказать все, просить помощи…»

Когда я прочел письмо, Ольга Ивановна спросила:

— Ну как, понимаете вы ее?

Письмо меня тронуло, и мне захотелось взять его с собой, чтобы пристыдить руководителей района.

— Нет, я не отдам письма, — сказала Ольга Ивановна. — Мне оно нужно самой, очень нужно.

— А скажите, кто же все-таки ее отец?

Она посмотрела на меня строго, потом сказала подчеркнуто сухо:

— Ее отец — директор нашего института. Но вы его лучше не троньте. Он не искал для дочери легкой жизни, не оставил ее в городе, хотя она имела на это все права — она отличница и могла бы хорошо учиться в аспирантуре. Учтите: все мы, сотни выпускников института, где бы мы ни были, будем ее защищать!

Она встала, решительная, энергичная, вложила письмо в конверт. Щелкнул клапан полевой сумки…

Перевод автора.

КОСТЕР НА ОСТРОВЕ

Осенней ночью не видно волн, но тем сильнее их шум у каменистых берегов. Волна подгоняет волну, и кажется, будто каждая из них рассказывает что-то свое, сокровенное, но, не успев окончить, обрывает его на самом интересном месте. В рокоте волн есть что-то, напоминающее человеческую судьбу. Как много на свете людей, у которых слабеют и иссякают силы именно тогда, когда сильнее всего хочется жить и когда накопленный опыт подсказывает самые правильные жизненные пути.

Разноголосо шумит прибрежный лес. Все звуки, вливающиеся в симфонию осенней ночи, послушно подчиняются неторопливому и ритмичному бегу волн. Пенистый вал ударяет о берег, набегает на плот, железная цепь которого то натягивается, то слабеет, побрякивая о камни. Каменистый берег, лес, бушующее озеро и небо сливаются с темнотой осенней ночи. И вдруг в этой непроглядной тьме загорается слабое пламя костра. Его вспышки освещают красноватые стволы сосен и фигуру человека… Потом все снова погружается во мрак, окутывается дымом. Но вот костер разгорелся. Танцующие на ветру языки пламени принялись жадно лизать сложенные между камнями смолистые пни.

Пламя поднимается все выше. Костер гудит, потрескивает. Человек принес с собой на пустынный остров эти новые звуки, сливающиеся с ночным шумом. Сам он сидит тихо, сидит и курит. Он устал.

«Опять наступила осень», — думает он, чувствуя, как влажный холодный ветер обнимает его за плечи. Человек бросает в огонь еще несколько смоляков и зябко поводит плечами. До чего же пронизывающий осенний ветер! Раньше он не замечал этого. За свои шестьдесят шесть лет он повидал не одну холодную осень, а холода не чувствовал. А теперь так ломит кости и болят ноги!

С озера доносится звук мотора. Человек встает и медленно идет к берегу, навстречу нежданным гостям. Когда лодка подходит довольно близко, он кричит в темноту:

— Выключи мотор, а то наскочишь на камни!

Мотор умолкает. В кромешной темноте едва различима прыгающая на волнах лодка. Человек входит в воду и с трудом ловит нос моторки. На помощь ему из лодки выскакивают двое мужчин в плащах. Один приземистый и медлительный, другой высокий и сильный. Человек сразу почувствовал это, как только высокий ухватился за борт.

Молча они вытаскивают лодку на берег и направляются к костру.

— Вы что же, папаша, хозяин острова? Один тут? — спрашивает высокий.

— Один… — бурчит в ответ старик.

Мужчины разглядывают друг друга. Низенький оказывается тоже пожилым человеком. Темные усы его свисают двумя мокрыми прядками. Он неторопливо снимает плащ, кладет его сохнуть у костра, потом снимает шапку и приглаживает поредевшие волосы. Высокий еще совсем юноша. Он садится на камень и протягивает длинные ноги к костру. Хозяин острова — самый старший из них. У него медленная походка и сильно сгорбленные плечи. От поблекших, выцветших глаз к вискам пролегли глубокие морщины.

— Порыбачить приехали? — спрашивает юноша у старика.

— Да, вроде этого. Надо выудить и собрать бревна. Вон, разбросаны по всему берегу.

Гости с недоумением смотрят на хозяина острова. Староватым он кажется для такого дела.

— Вы тут один и работаете? — спрашивает усатый.

— Вообще-то нас целая бригада, да не стоило всем сюда тащиться. Управлюсь и один с этими бревнами, вот только бы ветер стих.

— А семья у вас есть?

— Был у меня сын. Тоже сплавщик…

Гости смущенно переглядываются. Старик говорит о сыне в прошлом времени. Что ж, бывает и так, что сыновья, встав на ноги, покидают своих стариков.

— Эх, как приятно погреться у костра! — пытается переменить тему разговора юноша и протягивает озябшие руки к самому огню.

— Если бы не этот костер, плоховато нам пришлось бы сегодня, — поддерживает его пожилой. — На озере такая темень и такая качка, что не разберешь, в какой стороне берег. Иногда даже кажется, что берег прямо у тебя под ногами.

— Кто вас гнал на ночь в такую бурю? — говорит старик.

— Да вот решили немного порыбачить, — поясняет усатый. — А на обратном пути мотор заглох.

Юноша уточняет:

— Не мотор, а какой-то старый немецкий хлам. Целых три часа провозились с ним, пока доискались, в чем дело. В магнето короткое замыкание.

— Да, по такой волне с плохим мотором не стоит выходить на озеро, — соглашается старик.

Усатый машет рукой с видом бывалого человека:

— Это что! Вот я однажды попал в бурю, так это да…

Старик молчит и медленно произносит:

— Мой сын тоже ушел на озеро в непогоду и не вернулся…

Возникло тягостное молчание. Старик поднялся.

— Надо взглянуть, не треплет ли мою лодку.

— И я с вами. Помогу. — Юноша легко вскочил на ноги.

Лодка старика стояла за небольшим мысом, но волны добирались и сюда, зло пенясь между камнями. Тут же покачивался плот из собранных стариком бревен.

— Давайте подтянем лодку повыше на берег, — предложил юноша.

— Можно и подтянуть.

Они вытащили лодку на сушу. Старик расправил и подоткнул брезент, которым был укрыт мотор.

Потом втроем принялись за ужин.

Горячий чай взбодрил всех. Усач оказался куда разговорчивее, чем показалось вначале. Он дружески заговорил, обращаясь к старику:

— Этих бревен по всем берегам полно. Прямо удивительно, какая бесхозяйственность. Никто не задумывается, сколько труда в них вложено. За них заплачено электропильщикам, трактористам, крановщикам, шоферам, приемщикам… И потом их оставляют гнить на берегу. Если подсчитать, то только в одной Карелии таким способом растрачиваются сотни тысяч, если не миллионы рублей.

Волны у прибрежных скал продолжали свое бесконечное сказание. Сосны шумели тревожно, искры кружились над костром, стремясь подняться все выше, к макушкам деревьев, а потом внезапно угасали, словно устыдившись своих безумных помыслов.

После короткого молчания усатый спросил старика:

— Неужели вместо вас не нашли никого помоложе?..

— А не соснуть ли нам немного? — оборвал его старик.

Юноша взял топор и отправился нарубить на ночь дров. Когда он вернулся, старик уже спал, а усатый ворочался, устраиваясь поудобнее, и недовольно ворчал:

— Тоже мне, нашли приятное время для рыбалки. Это ты меня сманил…

Юноша не ответил.

Через некоторое время к многоголосому шуму осенней ночи присоединился мерный храп спавших у костра мужчин.

Прошло часа два-три. Ветер все крепчал. Тяжелые волны обрушивались на берег с такой силой, что весь остров, казалось, вздрагивал от их ударов. Деревья скрипели все жалобнее.

Вдруг старый сплавщик проснулся и с беспокойством прислушался. Ничего особенного как будто не случилось. Только разве усилился ветер да из-за туч показался бледный серп луны. На озере чуть посветлело. Старик вскочил на ноги.

Бывает, что новый, неожиданный звук будит спящего человека. Бывает и так, что человек просыпается, если внезапно умолкает какой-то привычный для него шум. Фронтовики наверняка помнят, как солдат, заснувший под гром орудий, просыпался от внезапно наступившей тишины.

Старый сплавщик проснулся от того, что железная цепь перестала побрякивать. Он мог бы поклясться, что еще несколько минут назад слышался звон. Сейчас остальные звуки усилились, но цепь перестала звенеть.

Старик поспешил на берег. Он не ошибся. Бревен не было, хотя он крепко связал их цепью и закрепил за пень на берегу озера. А сейчас пень лежал на боку.

Он повернулся к костру. Мужчины уже не спали.

— Бревна унесло, — сказал старик. — Я должен их найти.

— Да это же просто безумие — выйти на озеро в такую погоду, — заявил усатый.

Старик не стал спорить и поднял с земли багор.

— Вы же утонете! — воскликнул юноша.

— Я не могу упустить их. Иначе пропадет даром весь мой труд.

— Куда вы? Их сейчас все равно не найти, — не унимался усатый. — Только сами пропадете.

— Труд пропадет… — повторил старик и, ссутулившись, зашагал к своей лодке.

А двое у костра растерянно смотрели друг на друга.

— Погубит себя безумный старик, — проворчал усатый.

Лодка сплавщика стояла высоко на берегу, и ему одному было не под силу столкнуть ее на воду. Он долго бы провозился с ней, если бы не помог подбежавший юноша. Лодка легко скользнула с камней в воду и запрыгала на волнах. Старик с трудом забрался в нее. Юноша прыгнул вслед за ним. Пока они на веслах уводили лодку от прибрежных камней, к берегу подбежал усатый.

— Да вы что, рехнулись? — сердито крикнул он. — Неужели не видите, какая там волна! Послушайтесь умного совета, окаянные!

Не обращая на него внимания, старик стал заводить мотор. Когда он заработал, старый сплавщик взялся за руль. Скоро лодка вышла из-за берегового укрытия, и сразу же волны набросились на нее.

— Ты видишь их? — старик обратился к юноше на «ты». — Бревна, я спрашиваю, видишь?

— Черта с два тут увидишь. — Юноша привстал, крепко ухватившись за борт лодки.

— Их унесло по направлению ветра.

Старик поставил лодку по волнам. Временами казалось, что они взбираются на высоченную гору. Тогда мотор работал тяжело. Но бег волн был все же быстрее хода лодки. И когда волна обгоняла моторку, ее нос проваливался вниз, винт на секунду повисал над водой и мотор отчаянно взвывал.

Вдруг до них донеслось тарахтенье другой моторки.

— Товарищ-то мой тоже никак рехнулся? — улыбнулся юноша.

— Вперед, вперед гляди! — скомандовал старик. — У тебя глаза острее моих.

Вскоре они заметили впереди на волнах длинную полосу.

— Вот они! — закричал юноша.

Теперь началось самое трудное. Когда мотор выключили, волны хищно набросились на лодку. Старик протянул багор, чтобы зацепить бревна, но промахнулся и чуть не свалился за борт.

— Управляй веслами! — бросил он юноше.

Тяжелая лодка плохо слушалась неопытного гребца. Тогда старик сам сел за весла и передал багор юноше. Когда они менялись местами, через борт ударила большая волна. Нагревшийся мотор сердито зашипел.

Старик невольно выругался. Он накинул на мотор брезент и, стиснув зубы, принялся подгребать к бревнам.

— Всади багор покрепче! — крикнул он юноше.

После нескольких неудачных попыток тот наконец прочно зацепил бревна.

— Теперь держи!

Другая моторка подходила все ближе.

— Вон болтается обрывок каната. Привяжи его к цепи. Хотя погоди, ты не сумеешь!..

Старик забрался на корму, подцепил веслом цепь и принялся связывать ее с канатом. Юноша крепко держал одной рукой багор, а другой поддерживал старика.

— Готово!

Вторая моторка была рядом с ними.

— Вы еще живы? — послышался голос усатого.

Старик не ответил, он возился с мотором, но тот не заводился: видно, в карбюратор попала вода. Юноша тем временем развернул лодку. Когда мотор заработал, канат сильно натянулся и лодка вздрогнула. Потом послышался треск, и моторка свободно рванулась навстречу волнам.

— Оборвалось, перкеле[7], — выругался старик и набросился на юношу: — Какого черта ты повернул против ветра? Так никакой канат не выдержит.

— Что вы делаете? — послышалось из другой лодки.

— Помолчи ты там, коли помочь не можешь! — сердито отозвался старик.

Пришлось повторить все сначала. Когда наконец канат снова был привязан к цепи, старик завел мотор. Канат натянулся до отказа. Бревна подчинились силе мотора и послушно пошли за лодкой.

Тогда старик стал плавно поворачивать к острову.

— Вот как надо! — Он был доволен. — Бери ковш и черпай воду, а то мы и впрямь потонем.

Юноша взял ковшик и стал вычерпывать воду. Время от времени он озабоченно поглядывал назад: второй моторки не было слышно. Теперь волны хлестали спереди, и лодка подпрыгивала. Иногда волна захлестывала нос и скатывалась в лодку.

Наконец затарахтела и вторая моторка.

…Только у костра они заметили, как сильно промокли и устали. Подложили в костер дров, и пламя быстро поднялось чуть ли не в человеческий рост. Можно было раздеться и подсушить одежду.

— Да-а, а ведь мы и не познакомились, — спохватился юноша. — Это мой товарищ, Матвеев, механик. А я — Вася, спортсмен, так сказать…

— По-моему, мы уже хорошо знакомы, — ответил старик, улыбнувшись.

Вскоре забрезжил холодный рассвет. Ветер начал утихать, как бы устыдившись своего ночного буйства.

Перевод Т. Викстрем и В. Машина.

НЕВЫДУМАННЫЕ ИСТОРИИ

В ПОРОХОВОМ ДЫМУ

ЗАХАРОВ

Это было в декабре 1941 года на севере Карелии. Круглые сутки темно и темно. Утро наступает как раз перед тем, когда начинается новая, долгая ночь. Если соблюдать тишину, враг может обнаружить нас только перед самым носом. Правда, темные ночи одинаково скрывают и врага. Ветви деревьев покрыты толстыми комьями снега так, что даже в дневное время можно спокойно расположиться в двух-трех шагах от противника и не обнаружить друг друга.

На нашем направлении не было сплошной линии фронта. Между отдельными гарнизонами — десятки километров, с обеих сторон охраняемые лишь патрулями, которые раз или два в сутки проверяли, не перешел ли кто контрольную лыжню. А если и переходили во время сильного снегопада, следы тут же покрывались снегом. Найди нас, тем более в темноте! Наши походы в тыл противника длились иногда сутками. Перед походом нас в изобилии снабжали продуктами: бери сколько хочешь, только силы рассчитай. В дальнем походе даже иголка — тяжесть. От хлеба мы отказывались — сухари были легче. Отказывались даже от водки, необходимой в жгучие морозы. Мы умудрялись выжимать из сухого спирта более действенный напиток под названием «жми-дави».

Однажды в сумерках мы, возвращаясь к своим, натолкнулись на вражескую засаду. Это не было неожиданностью. Нас обнаружили еще утром, и мы знали, что враг не захочет добровольно выпустить нас из своего тыла. Но мы не ожидали встречи с такой силой. В разгоревшемся бою вскоре оказались окруженными со всех сторон. Положение затруднялось тем, что еще с утра у нас было двое раненых. Теперь застонал третий, четвертый… Не было продуктов, боеприпасы на исходе. Стало темно. Лишь вспышки выстрелов освещали комли деревьев. В довершение ко всему противник получил легкие минометы. Первая мина разорвалась перед одним из наших солдат, выбрасывая фонтаны огня и снега.

— Черт побери, тут так и умрешь, не целовавшись с девушкой!

Фронтовики знают: человеческий голос хорошо различается даже в грохоте боя.

Это был задорный голос Захарова, молодого солдата.

Юмор в бою, особенно в такой тревожной обстановке, — великая сила, неоценимое подкрепление. Бойцы громко засмеялись, посыпались шутки. Командир взвода воспользовался моментом и поднял нас в атаку. Это была нелегкая атака: темно, по пояс в снегу, лыжи под мышкой, дрожащий от очередей автомат в руке, град вражеских пуль…

Но противник не выдержал. Мы открыли себе проход. Потом вышло и наше тыловое охранение. Но вышли не все. Не хватало троих, среди них Захарова. Никто не видел и не слышал, погиб он или был ранен. Мы ждали, продолжая перестрелку. Пришлось послать товарищей на поиски. И, наконец, видим: навстречу нашей группе идет Захаров — живой, здоровый, тащит своего тяжелораненого командира. Ему помогает другой боец, легкораненый.

Я вспомнил, как перед походом, еще на отдыхе, между Захаровым и его командиром была серьезная стычка. Из-за оторванной пуговицы на гимнастерке и расстегнутого воротника. Сержант, строгий блюститель армейской дисциплины, сделал внушение. А Захаров… Не раз он отличался в боях, но не любил замечаний. Вступил в пререкания. Слово за слово — и пошло.

— Солдаты родины, говоришь?! — Захаров пришел в ярость. — Думаешь, у одного у тебя есть родина, а у меня ее нет!..

— Прекратить разговоры! Встаньте, как положено!

— Да пошел ты… — Захаров отвернулся и ушел. Не по-солдатски. Не по уставу. Стыдно было всем за него. Позор — да и только. А еще разведчик!

Теперь Захаров, в глубоком снегу волоча раненого сержанта, обрушился на нас:

— Да какие же вы!.. Своих оставляете! А еще разведчики!..

У Захарова за спиной был еще вещевой мешок, захваченный на поле боя у противника. Он сам распорядился содержанием трофея: кусок шоколада разделил раненым, хрустящий хлеб — всем поровну и с такой пунктуальностью, что ни на грамм никого не обделил.

Обратный путь был тяжелый, как всегда после дальнего похода. Усталые, голодные, все время начеку, мы по очереди тащили лопарские сани с ранеными.

А когда перешли рубеж обороны своих, силы иссякли, мы еле-еле добрались до своей землянки, до заслуженного отдыха. Отоспались, помылись и стали жить почти по-мирному. У нас была просторная, уютная, теплая землянка. На отдыхе всегда было весело. Захаров обладал хорошим голосом, но любил только грустные романсы. А танцевал лихо под баян. Да, мы даже танцевали в землянке! Для этого у нас была площадка — между печуркой и нарами квадрат метра полтора.

Каким-то образом до Захарова дошел слух, что он представлен к награде за боевые подвиги. Он недоверчиво, грустно усмехнулся, махнул рукой:

— Держи карман шире. Уголовников будут награждать! Дудки.

Захаров и еще четверо разведчиков пришли добровольцами на фронт прямо из заключения.

Мы возражали, все может быть. Что из того, что бывший уголовник! На фронте, как нигде, проявляются лучшие качества человека. Родина по достоинству оценит подвиги всех своих сынов. Но нет, не поверил Захаров нам, хотя очень ценил, что все мы, независимо от воинского звания и положения, по-товарищески делили и льготы и трудности жизни разведчиков. У нас был дружный коллектив, мы горой стояли за интересы и честь взвода, все были хорошими друзьями.

Как-то я спросил у Захарова, чем он думает заняться после войны. Он ответил откровенно:

— Чем? У вас своя профессия — у меня своя…

Он не скрывал, что после войны займется тем, что умеет.

Я шутя попросил, чтобы он продемонстрировал свое умение. Любопытно, мол, как это делается. Он обиделся:

— Товарищ младший политрук, мы не циркачи, не привыкли работать ради забавы.

Продолжались песни, шутки, танцы. Устали, сели на пары. Вдруг Захаров как ни в чем не бывало обратился к командиру взвода:

— Товарищ младший лейтенант, сколько времени?

— Пожалуйста… — Командир взвода растерялся: на руке нет часов, нет в кармане, нет ни на столе, ни на нарах.

— Вот они, — Захаров вынул часы командира из своего кармана.

— Как же так!.. — командир был в полной растерянности.

Захаров посмотрел на меня укоризненно и спросил с обидой:

— Забавно, товарищ младший политрук? Вы довольны?

Мне было неловко.

Потом — новые походы. Неудачи и успехи, потери и подвиги.

Захаров всегда оставался самим собой — буквально рвался на самые трудные задания. А потом Захаров получил орден Красной Звезды. Мы от души радовались, гордились. На столе в честь этого события появилось все, что могло быть на фронте для разведчиков. Веселились так, как только могут веселиться молодые, здоровые, сильные люди. Только один из нас не веселился. Был грустным, задумчивым, казалось, у него на душе тяжело, он что-то скрывает. Это был сам герой дня Захаров.

Ребята всячески старались встряхнуть его, заставляли петь, потом оставили в покое. Человек он гордый, чуткий, легко ранимый неосторожным словом. Мы не стали докучать ему вопросами, поняли — он думает о себе, о своем прошлом, о своем будущем. А это ему нелегко. Он должен сам сделать выводы, сам принять решение.

Война разлучила нас. О дальнейшей судьбе Захарова я не знаю. Но мысленно вижу его таким, каким он сидел на своем празднике. Я могу строить только предположения. Если он погиб, то с честью, как настоящий патриот. Если жив, то наверняка — в рядах честных и стойких тружеников.

Перевод Э. Тимонен.

НЕОТПРАВЛЕННОЕ ПИСЬМО

Март 1945 года. Восточная Пруссия…

Перелистываю потрепанную тетрадь. Есть записи обстоятельные, на много страниц, но чаще — торопливые, два-три слова, всего одна фраза. Вот одна из таких:

«Панков. Неотправленное письмо».

Этот случай запомнился так отчетливо, что я решил дополнить то, что тогда не сумел записать.

Был тяжелый бой. Вторая рота нашего отдельного саперного батальона выдвинулась вперед, чтобы проложить проходы в минном поле. Под огнем нашей артиллерии притих передний край противника, но в тылу у них тоже было чем обрушиться на нас. Наша атака захлебнулась. Мы пошли второй раз, но тогда ожил и передний край врага. С большими потерями мы отошли на исходные рубежи.

Мы вернулись на отдых в тот же подвал, в котором уже жили несколько дней. За время этого боя был разрушен верхний этаж, и в потолке подвала образовалась огромная дыра. Падал мокрый снег и, не доходя до пола, превращался в дождь.

Никто не обращал на это внимания. С поля боя вернулись далеко не все. И не всех погибших сумели даже унести. Двое остались слишком далеко под носом врага. С наступлением темноты противник, опасаясь нашей третьей атаки, то и дело освещал ракетами нейтральную полосу.

Затопили камин. С тяжелыми думами легли на цементный пол. При тусклом свете самодельных коптилок некоторые занялись письмами родным. А мысли все об одном.

Не было Володи, комсорга батальона. Бывший разведчик, награжденный орденом Красной Звезды, он был прислан к нам в саперный батальон.

Какой палец ни укуси, одинаково больно. Но Володя!.. Он был душой батальона. Это тоже стертые слова, о стольких сказанные! Но как иначе сказать о Володе? Он был всегда живой, как ртуть, отчаянно смелый, веселый, никогда не унывал. На отдыхе, дай только обстановку, он играл на балалайке, лихо плясал. А как пел! Особенно «Синенький скромный платочек…». Пел от души, так, что казалось, будто у него где-то есть та, которая носит для него синий платочек. Ему было всего двадцать или двадцать один год, и уж который год он был на фронте. Он вел комсомольские дела без канцелярии. Правда, в боевой обстановке так и положено было, чтоб партийные или комсомольские собрания проводились без протокола и поручения не записывались. Но Володе это было особенно свойственно. Не любил он официальные бумаги. И нам теперь не хотелось, чтобы его мать узнала о смерти сына из официальной бумаги. Конечно, извещение будет, но мать должна получить сперва письмо, написанное товарищами. Как написать, чтобы смягчить удар? Сперва надо как-то подготовить, потом… Все равно надо написать эту тяжелую фразу.

Было больно еще от того, что Володе ведь не положено было идти со второй ротой. Он еще не был настоящим сапером. Я, правда, сказал ему об этом. Но как замполит, его непосредственный начальник я должен был твердо запретить. Да разве можно было удержать Володю! «Не сапер, но зато разведчик!» — вот его доводы. Кроме того, вторая рота была ему почему-то особенно близка.

Но вот его не стало.

Я долго сидел за письмом. Очень тяжело было писать. Но получилось от души. Комок все время поднимался к горлу, когда я думал: что же Володя успел увидеть в жизни? Школу. Родительскую ласку. Может быть, еще синий платочек… А потом сразу — суровая война. Отец тоже на фронте… И теперь надо сообщить матери, что нет ее сына.

Я перечитал письмо с трудом. Нет, как ни пиши, удар останется ударом. Никаким письмом ничего не смягчишь. Я поспешил заклеить конверт. Не треугольник, а настоящий конверт. Оставил письмо на ящике, который служил письменным столом, и лег с тяжестью на сердце.

Слышим — часовой кого-то окликнул. Потом осторожные, неуверенные шаги по лестницам в наш подвал. Кто бы это мог быть? Ведь все отдыхали, кроме часовых. Видим — чья-то рука отодвигает брезент, закрывавший вход вместо двери…

И перед нами возникают фигуры двух немцев!

Руки машинально схватились за пистолеты. Несколько стволов в готовности. Но что за чертовщина? Мы ничего не понимаем. Немцы — без оружия. Если они пришли сдаться — то почему же они не поднимают рук? Они испуганно оглядываются назад.

Прошли секунды в обоюдном смятении…

— Черти, что же вы не принимаете гостей?!

Сердце чуть не выскочило из груди. Что это — мерещится?! Это же голос Володи. Нет, не мерещится. Брезент распахивается, и там стоит живой, настоящий Володя! Смеется, как умеет смеяться только он. За ним, тоже с автоматом, — другой наш сапер, из второй роты. Его мы тоже считали погибшим.

Володя обратился, лихо козырнув, к комбату:

— Товарищ майор, старшина Панков и боец Сидоренко с сопровождающими в лице двух вот этих вояк вернулись с поля боя.

Отрапортовав, шумный и веселый Володя по-хозяйски распорядился:

— Ну-ка, фрицы, располагайтесь. Вашей войне теперь капут. Ферштейн?

Он взглянул на письмо, которое лежало на ящике. Я вздрогнул, сильно покраснел, схватил письмо и спрятал в карман.

— Эх, капитан, от вас уж никак не ожидал! — засмеялся Володя. — Сразу выдали себя. Держу пари, что это письмо не жене!

Пожалуй, никогда никто не уничтожал написанное с такой радостью, как я уничтожил то письмо.

Перевод Э. Тимонен.

ПОЕДИНОК

Морозная февральская ночь. На переднем крае обороны — тишина. Извилистая глубокая траншея соединяет блиндажи. Наблюдатели и часовые, одетые в белые маскхалаты, внимательно смотрят на маленькую отлогую высотку, возвышающуюся сразу же за болотом.

Мы знаем: на противоположном склоне высотки и на ее вершине — тоже извилистая траншея, и невидимые наблюдатели всматриваются в нашу сторону. Там враг.

Луна ярко освещает заснеженные сосны и ели, серебром поблескивает снег на замерзшем болоте. Мертвая тишина. Только изредка слышится скрип шагов да потрескивают от мороза деревья.

Слева застрочил автомат, раздаются несколько винтовочных выстрелов, и снова тишина.

И внезапно в тишине морозной февральской ночи разносится громкий голос. Он слышится на сотни метров:

— Внимание, внимание! Солдаты финской армии! Слушайте нашу передачу.

От сильного звука сыплется снег с деревьев.

Диктор рассказывает финским солдатам на их родном языке правду о Советском Союзе, о Красной Армии, о последних военных событиях, о потерях противника по всему фронту…

Во время короткого перерыва со стороны противника кто-то кричит по-фински:

— Продолжайте, продолжайте!

Но в морозную ночь из репродуктора уже вырываются звуки музыки. Патефонная пластинка перестает играть, и снова раздается несколько голосов:

— Продолжайте, продолжайте!

— Финские солдаты, — звучит им в ответ, — сейчас перед микрофоном выступит бывший финский солдат Мойланен, добровольно перешедший на сторону Красной Армии…

Солдат Вийтаниеми, сменившись с поста, снял сапоги и лег на нары. Вдруг он отчетливо услышал финскую речь со стороны советских окопов. Потом — нежные звуки музыки. Он сразу понял, в чем дело, и босой, с сапогами в руках, выскочил из землянки. А на улице — мороз. Слушая продолжение передачи, он на ходу, подпрыгивая, надел сапоги. В траншеях и окопах, у землянок и просто на открытых местах безмолвно стояли солдаты…

Это были солдаты особого батальона финской армии.

С началом войны финские тюрьмы переполнились. Если раньше в тюрьмах находились главным образом уголовники, то теперь сюда большими группами привозили «людей с убеждениями», как называли коммунистов. Среди «людей с убеждениями» было много и таких, которые далеко не во всем разделяли политические взгляды коммунистов, но в одном сходились твердо — не хотели воевать против Советского Союза.

А потом началась вербовка заключенных на фронт. Одних посылали на передовую под конвоем, других уговаривали. И одинаково всех подстегивал голод. Рацион для заключенных снизили до голодного пайка. В лагере Коннунсуо многие из них обессилели так, что не могли возвращаться с работы, и их уносили в камеры и в карцеры на носилках. Участились случаи голодной смерти. Выход был один — «добровольный» уход на фронт.

Из заключенных сформировали специальный батальон. (Впоследствии он стал известен своим зловещим названием: «Черный полк».)

Из генерального штаба финской армии на проводы батальона прибыл генерал-майор Ойнонен. В своей прощальной речи он обещал всем «добровольцам» помилование и одинаковые права с фронтовиками. Он дал слово, что батальон будет действовать только в пределах старых границ и что его участок останется самым спокойным. Затем генерал-майор сел в машину и уехал.

Батальон перешел старые границы без боев — фронт был впереди. Кто-то отказался идти дальше. Кого-то расстреляли на месте, кого-то отправили обратно в тюрьму.

Остальные очень скоро узнали, что значит «самый спокойный участок». Батальон попал в окружение. Кое-как вырвавшись из «котла», он потерял полсотни солдат убитыми и ранеными. 58 человек перешли на сторону Красной Армии. А «добровольцы» прибывали и прибывали — в строю и под конвоем.

Командир батальона выстроил всех и, по-видимому, спьяну начал свою речь таким потоком ругательств, что солдаты удивились: «Смотрите-ка, финский язык не так-то беден крепкими словечками».

— Умеют же финны воевать, — продолжал командир. — Берите пример с «Синей бригады»…

Солдаты криво усмехались. Они знали историю «Синей бригады», собранной из самых отборных шюцкоровцев. В «Долине смерти» (название дали сами финны) бригада попала в такой переплет, что уцелели лишь немногие. Бригаду отвели на переформирование.

— Я проверю, голод или родина заставили вас пойти на фронт! — кричал командир. — Кто будет честно воевать, три шага вперед, марш!

Из двухсот человек только трое вышли вперед. Остальные, хмурясь, стояли на месте…

Половину из оставшихся отправили в специальный лагерь. А батальон все пополняли.

Офицерский состав особого батальона — тоже «особенный». Прапорщик Сийвонен однажды ворвался на лошади в столовую и потребовал, чтобы его коня кормили наравне с солдатами. Он увлекался избиением подчиненных, особенно, когда был пьян.

Как-то он начал избивать всех, кого застал в одной из землянок. Кончилось тем, что утром его самого нашли без сознания в сугробе.

Командир батальона подполковник Лахденсуо разоткровенничался среди офицеров:

— Я сплю только обутый. В случае чего я надеюсь больше на свои ноги, чем на свой батальон.

…Солдат Вийтаниеми стоял на морозе, не чувствуя холода. Он думал о своей судьбе и судьбе своих товарищей. А репродуктор за линией фронта говорил о перспективах войны:

— Мы знаем, что вы мечтаете о мире. Мир наступит тогда, когда последний оккупант будет уничтожен или выброшен с нашей земли…

В эту ночь Вийтаниеми долго не мог уснуть.

«В самом деле, — думал он, — перспективы не радуют. В прошлом году обещали, что война кончится к уборке урожая, Советский Союз будет разбит, а великая Финляндия установит восточные границы на Урале. Война затянулась, русские приостановили наступление Германии и ее союзников и начинают накапливать силы…»

Вийтаниеми не был силен в истории, но знал, чем кончилось в начале восемнадцатого века могущество Швеции, кто спустя сто лет разбил французскую армию Наполеона, в каком огненном кольце русские большевики отстояли свою власть после революции 1917 года. Если они теперь сумели сорвать блицкриг и накапливают силы, то всем должно быть ясно, чем кончится эта война.

Вийтаниеми не хотел идти на фронт потому, что нынешний поход ему был ни к чему. Он знал, что как бы велика ни стала Финляндия, ему лично не перепадет ни одного квадратного метра земли. Его жизнь прошла в работе и в поисках новой работы; он не имел даже собственной крыши над головой и никогда не будет иметь. А теперь осталось погибнуть на фронте от пули или умереть от голода в тюрьме. А ради чего погибнуть? За что отдать свою жизнь? За родину? Родина есть родина, без нее жизнь теряет смысл. Но кто сказал, что родине нужна его, Вийтаниеми, смерть на чужой земле? Это говорят пастор, командир роты, офицер просвещения, генералы Рюти и Таннер. Они еще не родина. Они ничего не сделала для украшения родины своим трудом: ни плугом, ни топором.

Вийтаниеми никогда не занимался политикой, но он не принадлежал и к тем, которые считали, что за них должны думать офицеры и министры. Они за рабочего человека не будут думать. У них свои думы.

И тогда у него созрело решение, которое он исполнил в следующую ночь. Он пошел на пост со своим верным другом Ройвоненом. Да, они поняли друг друга с полуслова. Их поступок никто не может назвать трусостью. Трус не пойдет через минное поле под ярким светом то и дело вспыхивающих ракет.

И вот снова морозная ночь. Низко плывут облака, а за ними где-то угадывается луна. Опять говорит репродуктор из советских окопов.

— Внимание, внимание, я — Вийтаниеми. Я здесь, у русских. Кто знает меня, сделайте по выстрелу вверх…

В финских окопах замешательство, потом по всей линии батальона залпы и трассирующие пули врезаются в небо.

— Я так и знал — вы узнаете меня. И помните, я никогда не лгал, даже под пытками в тюрьме Коннунсуо. Я и здесь такой же, каким был всегда. Так вот слушайте. Здесь, в Красной Армии, со мной, военнопленным, обращаются куда лучше и человечнее, чем когда-либо в финской армии, и даже кормят нас лучше, чем вы питаетесь теперь.

С финской стороны раздалось несколько отрывочных очередей из автоматов.

— Какой это черт перебивает меня, — рассердился Вийтаниеми. — Не иначе, как прапорщик Сийвонен. Что, он опять напился? Заткните вы, ребята, ему дуло и отправьте выспаться. Дайте хоть раз солдату сказать правду. Я знаю вас почти всех. Где ты, Невалайнен, слышишь ли меня? А Кованен?.. — Вийтаниеми перечисляет фамилии своих знакомых и опять обращается к ним: — За что мы сидели с вами в тюрьме? За то, что не хотели быть баранами, которых ведут на убой. Нужна ли нам война? Подумайте. Это говорю вам я, такой же солдат, как вы.

Вийтаниеми сменяет Ройвонен. Он напоминает о первом «боевом крещении» батальона и говорит:

— Верьте мне, это еще не война. Настоящая война для вас будет впереди…

Ройвонен не успевает закончить; с финской стороны открывают такой шквальный артиллерийский огонь, что вокруг все бурлит и сверкает. Кажется, землянка, в которой мы сидим перед микрофоном, раскачивается, как утлая лодчонка.

Вийтаниеми спокойно закуривает и, стряхивая пепел с папиросы, поясняет:

— Этих артиллеристов ничем не убедишь. Они не из нашего батальона. Они — головорезы. К тому же стреляют с дальнего расстояния.

Мы представляем, из какой глубины ведет огонь тяжелая артиллерия. К тому же артиллеристы не могли слушать этой радиопередачи и не знали, по какой цели им велели стрелять.

Потом мы стали подытоживать результаты этого поединка.

Вражеские снаряды вдребезги разбили наши репродукторы, прикрепленные к веткам деревьев. Но какие думы и у скольких солдат вызвала наша радиопередача, — этого подсчитать мы не могли.

Впоследствии мы все же узнали, что работали не зря.

Человеческий голос всегда сильнее, чем самая сильная артиллерийская канонада.

Перевод автора.

ОДНОГОДКИ

В таком бою мне прежде бывать не доводилось. Кругом стоял адский грохот, и пламя бушевало всюду. Ослепительно вспыхивая над нами, оно вырывалось откуда-то из глубины земли, окружало со всех сторон. Казалось, что в какие-то мгновения терялись грани между землей и воздухом. Трудно было дышать от дыма и от мелкой пыли, которая непрерывно клубилась и падала на нас.

Земля качалась, будто мы тряслись в кузове машины, мчавшейся по плохой дороге.

И всюду люди. Но мы не знали, где погибшие, где живые. Сквозь дым видишь: лежит человек, и кажется, что для него уже кончилась война, и вдруг, совершенно неожиданно, он вскакивает и порывается вперед или кидается в сторону. А другой, кажется, лег для того, чтобы перезарядить свой автомат, а на самом деле замер навсегда.

И все, что здесь происходило, осело в моей памяти только позже, когда усталый до невозможности я лежал на полу жарко натопленного подвала и не мог уснуть. А в бою все менялось ежеминутно, одна страшная картина сменяла другую, и память не успевала фиксировать быстро пробегающие события.

Теперь же, после жестокой схватки, я думал о напряженном дне, и передо мной вновь вставали картины боя. Все пережитое оживало с такой отчетливостью, будто я опять иду в атаку. Кажется, даже слышу и грохот разрывов, и вой мины, и треск пулемета. И вдруг в моей памяти оживает образ юноши, которого я видел в бою. Так ясно, будто и сейчас нахожусь рядом с ним.

Он сидит на вспаханной снарядами земле у маленького миномета и в его ствол то одной, то другой рукой по очереди опускает мину за миной. На лице парня дерзкая улыбка озорника. Из-под лихо надетой набекрень пилотки выбивается на висок залихватский чубчик. Помнится, он блондин, да, да, блондин. Кажется невероятным, но фронтовики знают, что так бывает — в этом адском грохоте я слышал, как он пел в такт своим движениям:

Я возвращаю ваш портре-е-е-е-т…

С последним словом гудит уходящая мина. Он берет следующую и опускает ее, теперь уже другой рукой, в ствол миномета.

И о любви вас не молю-у-у-у-у…

И мина с воем как бы подпевает солдату:

Не молю-у-у-у-у…

В моем письме упрека нет, —

поет минометчик, —

Я вас по-прежнему люблю.

И мина подтверждает:

Люблю-у-у-у-у…

Новое послание «любви» летит к адресату.

Где-то теперь он, этот веселый русоволосый паренек? Что с ним стало? Я видел его в течение нескольких минут. Потом нас накрыло огнем и землей, а когда я поднялся, уже забыл о нем, ринулся вперед и вспомнил только после. Как бы там ни было, такие парни не умирают… Для меня он живее многих живых.

Даже такие бои имеют свой конец. Вечером наступила тишина, если не считать непрерывной артиллерийской канонады с обеих сторон.

В жарко натопленном подвале мы допрашивали немку. Она — в военной форме. Снайпер. Мы знали этих снайперов: они совершили много черных дел.

Ей было двадцать два — двадцать три года. Вдруг я вспомнил, что минометчик, которого я не могу забыть, тоже примерно такого же возраста. Они ровесники…

И я попытался представить, чем занимается теперь, на отдыхе, наш парень. Может быть, играет на гитаре или рассказывает забавные истории. По-видимому, он студент. У него умное лицо. Что он изучает? Гуманитарные или точные пауки?.. Конечно, все это моя фантазия, но реальная, основанная на знании своих товарищей, друзей, живых и погибших.

А его ровесница, молодая немка, сидит у нас. Как только утихнет артиллерийский налет, ее поведут в штаб. Она в военной форме, значит, военнопленная.

Она жадно жует хлеб, запивает чаем и говорит странным могильным голосом, словно во сне. Среди нас много знающих немецкий язык. И мы понимаем ее рассуждения:

— Немцы — господствующая нация. Когда бог создал немца, он дал ему меч и кнут. Немец создан для покорения и властвования над всеми другими нациями. Самый большой грех для немца — не выполнять воли божьей…

Я стараюсь мысленно конкретизировать ход ее мыслей. Выходит, наш минометчик, которого я видел днем, раб, а вот эти, с замогильными голосами, призваны стоять за спиной нашего парня с кнутом в руках.

Дикость какая-то! Невольно я вздрагиваю: не во сне ли это? Нет, не во сне. А наши солдаты смотрят на пленную, смотрят с сожалением, как на тяжелобольную.

И они понимают, что ее «болезнь» — это болезнь душевного опустошения целого поколения немцев.

Артиллерийская канонада продолжается. И продолжается для того, чтобы скорее развеять этот кошмар.

И окончательно, навсегда.

Перевод автора.

В МИРНЫЕ ДНИ

БЛИКИ СОЛНЦА В СЛЕЗАХ

Петрозаводчане встречали туристов из Финляндии. Тут были не только представители «Интуриста» и Общества дружбы.

Бури и ураганы, бушевавшие над Карелией, расшвыряли детей и матерей по разным сторонам границы. И вот сегодня — встреча. Одни встречали родных, другие знакомых, многие пришли на вокзал просто из любопытства.

Гостям помогают выйти из вагона. Полнеющий мужчина, платком вытирая вспотевшую лысину, после вагонного полумрака озирается прищуренными от яркого солнца глазами:

— Куда нас привезли? Это же не Петрозаводск! Меня не обманешь, я помню.

— А мы сдали его в музей, старый Петрозаводск, там увидите.

— Вместе с Онежским озером?

— Нет, оно на месте, смотрите.

Онежское озеро видно, лишь если смотреть прямо вдоль улицы Ленина. Иначе многоэтажные жилые корпуса закрывают вид на озерный простор.

— А раньше озеро было видно отовсюду, — раздельно произносит гость. — Были экзотические деревянные домишки с огородами. Помню… Я ведь был здесь с другой «путевкой» в начале сороковых годов. Тогда вы встречали нас не с цветами.

— Да, видите ли… — встречающим было трудно найти подходящие слова. — Тогда было не такое солнце, было пасмурно, настроение не то… Знаете, бывает… И у вас одежда была не такая, багаж не тот, и главное — путевка не та. Словом — по гостям и встреча. Лучше встречать так, как теперь.

Люди согласно пожимали друг другу руки: лучше так, как теперь. Лучше, когда игриво сверкает весеннее солнце после дождя, а кругом цветы с капельками росы на лепестках. И когда вокзал — с клумбами, а не с гарью и дымом…

Знакомые по предыдущим поездкам, бывшие друзья детства похлопывают друг друга по плечу, смеются, шутят.

А вот чуть в стороне старая седая женщина с цветастым платком на плечах, обнявшись с приезжей из Финляндии женщиной, плачут навзрыд. Две молодые женщины и мужчина средних лет тоже вытирают слезы. Два мальчика лет десяти-одиннадцати с пионерскими галстуками и с букетами цветов в руках стоят, неловко переминаясь с ноги на ногу.

Гид «Интуриста» торопит гостей в автобусы. Впереди насыщенная программа — размещение в гостинице, завтрак, потом осмотр достопримечательностей города и Карелии.

А те, плачущие, никого и ничего не слышат, кажется, затем только и встретились, чтобы вдоволь наплакаться. Кругом цветы, солнце, шутки, а они плачут.

Старая женщина с цветастым платком на плечах на повторное приглашение гида напомнила:

— Мы же с вами договорились, что гостья поедет к нам. Когда она должна вернуться в Петрозаводск?

— Через три дня, — ответила девушка. — Лучше, чтобы утром в понедельник. Сегодня ведь суббота?

— Суббота?! — встрепенулась гостья из Финляндии.

Суббота… Как и четверть века назад. Старая шершавая ель. Ее длинные ветви прикрывали поросшую мхом крышу старой маленькой бани.

Вера — семнадцатилетняя блондинка с голубыми глазами, с маленьким вздернутым носом-пуговкой на круглом скуластом лице — носила в баню ведрами воду из озера и всхлипывала. Павел сказал, что чем-то занят, приедет завтра утром. И Вера мучилась в догадках: может быть, Павел занят не чем-нибудь, а с кем-нибудь.

Павел — парень из соседнего дома. Они выросли вместе. Но разница в пять лет в том возрасте была значительной. До последнего времени Вера была для него ребенком. Он так к ней и относился — шутливо, покровительственно. Но однажды они очутились рядом на вечеринке в клубе лесного поселка, и он с удивлением обнаружил, что она уже совсем не ребенок, а взрослая, красивая девушка.

Вера сидела в легком платье, в клубе было жарко. Но ему вдруг захотелось накинуть ей пиджак на плечи, согреть, защитить, будто ей уже что-то угрожало.

С лесопункта до деревни было километров двадцать. Они договорились, что на майские праздники поедут домой вместе, потом решили иначе — не поедут, а пойдут. Это была их первая прогулка. Они ее повторили в следующий выходной день. Потом каждую субботу, иногда на попутных машинах, иногда пешком.

Теперь было лето. Опять суббота. Вера приехала домой одна.

И вдруг она решила, что поедет обратно на лесопункт, сейчас же, ни минуты не медля. Заполнив ушаты и большой котел бани водой, набив печь дровами, она побежала к матери и сказала, что совсем забыла, что непременно должна быть не лесопункте. Мать, грустно улыбнувшись, вздохнула и ничего не сказала. Молодость… Когда-то и она была молодой. А теперь — вдова с тремя детьми: Вера — старшая, Василий учится в третьем классе, Анни — в первом. Младших не было дома, где-то бегали с другими ребятишками. Вера торопливо обняла мать, накинула на плечи легкое пальто, с крыльца взглянула на баню — топится себе, все в порядке. Старая шершавая ель окутана дымом.

Вера не нашла попутной машины. Добралась до поселка уже за полночь: стучаться к Павлу было неудобно. В общежитии девушки спали, и Вера тоже тихонько легла. Проснулась от тревожных криков:

— Война!

Выяснилось, что рано утром Павел, еще ничего не зная о войне, поехал в деревню. С первым сообщением о начале войны пошел в райком комсомола (Павел был секретарем комсомольской организации лесопункта), потом в военкомат. Вере он оставил записку:

«У меня новость. Я допущен к приемным экзаменам в лесной техникум. Но теперь… Все равно — победа за нами. Ты жди меня. При любых условиях жди…»

Наши войска шли на запад навстречу вражеской армии. Работы на делянках прекратились. С раннего утра до позднего вечера Вера вместе с другими строила дзоты, копала траншеи. Хотелось побежать домой, посмотреть, как там мать с детьми. Но некогда. Потом Вера узнала, что ее семья эвакуирована.

На грузовиках увозили на восток машины и ценное оборудование, женщин с маленькими детьми и раненых красноармейцев. Потом пошли орудия, танки. Не хотелось верить, что сюда придет враг. С минуты на минуту должны были приехать машины и эвакуировать продолжающих строить оборонительные сооружения жителей поселка. Из лесу справа и слева уже доносился орудийный гул.

Потом приехали машины. Только не с востока, а с запада. Не свои, а чужие. Для Веры и других местных жителей с понятным для них языком, но с непонятным, чужим миром, с чужими мыслями, с чужим образом жизни, в чужих мундирах. «Братья по племени», «Освободители». Слова. Слова. А на деле — регистрация, допросы. Всем трудовая повинность. Для коммунистов — расстрел, для активистов местных Советов — концлагеря. Для оставшихся на свободе карелов — стандартные речи о единстве племени. Жителей поселка то и дело подвергали допросам, арестам, пыткам за связь с партизанами. Вера ждала с надеждой и тревогой, что кто-нибудь из своих придет к ней, посоветует, что делать. Но никто к ней не приходил, и она стала работать в прачечной.

Пошли осенние дожди. Пристань, к которой в летнее время причаливали маленькие леспромхозовские катера, качалась от ударов волн. Прачки полоскали белье в ледяной воде на подветренной стороне пристани. Вдруг пришел солдат и сказал Вере, что ей надо следовать за ним в комендатуру.

Снова допрос… Как объяснить, почему она, подруга секретаря местной комсомольской организации, сама не комсомолка? Почему она в начале войны не ушла вместе с ним добровольцем на фронт? Почему не уехала вместе с матерью на восток?..

Вера отвечала односложно: «Так просто, так случилось». Не могла же она рассказать, что был у них с Павлом разговор о комсомоле и о том, что Вера тоже решила стать комсомолкой, но не успела.

— Скажите, какое завещание и задание оставил покойный ваш друг Павел?

— Покойный?! — Вера вскрикнула. — Откуда вы взяли?

— Мы все знаем, — ехидно улыбнулся офицер. — Итак, какое же он дал вам задание?

Вера молча плакала.

— Я жду.

— Так вы же сказали — все знаете. Зачем спрашиваете?

В тот же вечер ее, втолкнув в кузов грузовой машины, повезли на запад, подальше от фронтовой полосы.

Начались переезды из одного концлагеря в другой. Затем ее послали батрачкой к землевладельцу Поутанену.

Хозяйка, высокая худощавая женщина с длинным лицом, презрительно поморщилась при виде новой работницы.

— Ну и ну. Вот они каковы — из русского рая.

— Она — соплеменница, — сопровождавший считал нужным уточнить. — Карелка. Значит, говорит по-фински.

— Знаем мы их, соплеменников, — ворчала хозяйка. — Корми их, одевай, учи жить по-человечески, они все равно волками останутся, в лес смотрят. — И, обратившись к Вере, спросила: — А что ты умеешь делать?.. Ну?! Дикарка какая-то, слова не может сказать.

Хозяйка тяжело вздохнула:

— Что будет с нашей бедной Суоми! Лучшие сыны погибают за освобождение таких вот, а у самих работать некому.

Когда-то у Поутаненов было кому работать. Был крепкий, трудолюбивый и властный хозяин, было два сына, были батраки и батрачки, которых нанимали на время горячей поры весеннего сева и уборки урожая. А потом действительно стало некому работать. Хозяин умер накануне войны. Старший сын уехал в столицу, младший в армии, воюет где-то в карельских лесах. Осенью его отпустили на две недели домой по ходатайству местных властей и старшего брата, но много ли он смог сделать, усталый и издерганный? Удалось нанять на несколько дней женщин и стариков из ближайших хуторов. Кое-как убрали урожай. Летом в хозяйстве было десять коров, на зиму оставили только пять. Таково было хозяйство, куда привели Веру под конвоем и оставили под властью высокой костлявой хозяйки.

Хозяйка повела ее на кухню, сунула в руки кусок хлеба и три остывшие картофелины в мундире. Изучающе смотрела, с какой жадностью Вера набросилась на еду. Еле она успела проглотить последний кусок, хозяйка приказала:

— Ну, пошли!

С уборкой хлева Вера справилась, но когда настало время доить коров, те не хотели подпускать к себе незнакомого человека: топтались на месте, били ногами. Хозяйка, опираясь на косяк двери, презрительно морщилась.

Когда вернулись в дом, хозяйка бросила на пол перед Верой, на которой было латаное-перелатанное легкое платьишко, старое серое платье из грубого сукна, буркнула:

— Носи. Стыдно перед людьми из-за тебя. И помни мою доброту.

Снег и метели замели дороги. По шоссе иногда проезжали снегоочистители, а за ними колонны грузовиков. От шоссе до дома — полкилометра открытой равнины Вера должна была расчищать лопатой. Зачем? Ведь никто сюда не ездил не то что на машине, даже на лошадях.

…Но вот однажды утром к дому подкатили сани. Хозяйка, взглянув в окно, вскрикнула и выбежала во двор без платка. Из саней поднялся солдат. Опираясь на хозяйку с одной стороны и на возчика с другой, он еле передвигался.

Хозяйка причитала и всхлипывала беспомощно:

— Тауно, Тауно, что с тобой стало, что с тобой будет?..

Это был сын. Долго лежал в госпитале с простреленными легкими, с перебитыми ногами. Теперь приехал на поправку домой.

Хозяйка сама готовила для сына, все остальное должна была делать Вера.

— Вот из-за них, — хозяйка кивнула в сторону Веры, — ты страдаешь. За их освобождение…

Тауно молчал. Смотрел усталыми глазами на Веру. Потом отвел взгляд к окну и ответил с расстановкой:

— Нет, не освободители мы, мать, и не нуждаются они в нашем освобождении. И не за родину мы воюем.

Мать остановила на сыне растерянный, испуганный взгляд:

— А за что же тогда?.. Ты здоровье потерял. За что?

— А черт знает, за что. За какого-то сумасбродного ефрейтора Гитлера. За его финских лакеев.

Мать испуганно взглянула в окно. Во дворе никого не было.

— Ты что! — зашипела она на сына. — В своем ли уме? Или у тебя жар? При ней такое говоришь, — она глазами указала на Веру. — Хоть об этом думай.

Сын невозмутимо продолжал:

— А что от нее-то скрывать? Она лучше нас понимает эти дела.

— Господи! И мой сын таким стал. Чем они, большевики, тебя сагитировали? Листовками?

— Нет, свинцом. Все продырявили, только голову оставили на плечах. Чтобы было чем думать. Вот я и начинаю думать.

— Нет, и голова у тебя не в порядке! — мать вздохнула. — За что же бог так жестоко наказывает нас? За что?

Шли дни и недели. Тауно лежал неподвижно, устало и угрюмо уставив взгляд в потолок. Рядом на маленьком столике — лекарства и газеты. Сообщения о военных действиях его уже не интересовали. Глядя на крупные заголовки, презрительно усмехался:

— Победы, победы, всюду победы! Столько побед, что некогда продвигаться вперед и покончить с Советами…

Как-то в воскресенье, когда хозяйка уехала в церковь, а сын должен был слушать богослужение но радио, он обратился к Вере:

— Давай послушаем Москву. Ты переведи, как они там.

Воскресные дни для Веры были самыми приятными. По хозяйству она делала только самое необходимое. И по воскресеньям она имела возможность слушать радио. А тут она услышала голос Родины, узнала, что немецкие войска отброшены от Москвы, наступление финских войск на Карельском фронте приостановлено.

Потом они стали слушать передачи из Москвы не только по воскресеньям. Вечерами, когда хозяйка уходила спать в свою комнату, они включали радио, тихо, чтобы слышно было только им, и Вера шепотом переводила последние известия. А когда выключали радио, Тауно расспрашивал, как Вере жилось в Карелии. И она рассказывала. Ничего особенного у нее в жизни не было — школа, деревня, лесопункт, кружки художественной самодеятельности. Вера занималась в танцевальном кружке. Рассказывая об этом, увлеклась так, что поднялась со стула и показала, как она танцевала когда-то на сцене.

Иногда больного навещали солдаты-односельчане, приехавшие домой на побывку или на поправку после госпиталя. Сидели угрюмые, проклинали войну, домашние неурядицы, злословили над офицерами, полевыми пасторами…

Тауно поправился, но на фронт его уже не послали. Куда ему на войну с укороченной правой ногой, хромому! Хорошо, что мог кое-что делать по дому — колол дрова, ездил за сеном, и то не один, а с Верой. Старика из бедных хуторян, который с начала войны вел хозяйство у Поутаненов, решили отпустить до начала весеннего сева. Хозяйка стала настаивать, чтобы Веру отправили обратно в трудовой лагерь, но Тауно решительно заявил, что Вера будет у них до конца войны, и что она не невольница, и с нею надо обращаться как с членом семьи…

— Членом семьи?!

Хозяйка жаловалась на собственного сына пастору, соседям, даже ленсману.

Чем больше хозяйка сетовала, тем решительнее защищал сын Веру…

Распри между матерью и сыном закончились свадьбой. Вера стала молодой хозяйкой в семье Поутаненов.

Шло время, и у молодой хозяйки родился сын, потом второй, потом дочь… Новое поколение Поутаненов карело-финского происхождения.

Потом… похороны. Сердце солдата-инвалида не выдержало операции на простреленных легких.

Война давно кончилась. Советские граждане, попавшие невольниками в Финляндию, давно уже вернулись домой. Война для них — только кошмарные воспоминания. А у Веры — другая судьба. Трое детей, могила мужа, сама она гражданка Финляндии. Мать мужа, которая с ней примирилась, старая и больная, нуждается в уходе.

Только ночами, когда сон не идет, всплывают далекие воспоминания о родной деревне, о родных, о Павле, которого нет в живых, о шершавой ели у бани, которая неизвестно, стоит ли еще…

Теперь ее дом в стране, куда ее привезли невольницей. Здесь ее новая родина. Но это уже не та страна, какой она была до войны. Бывший солдат Тауно перед смертью стал активистом местного отделения общества дружбы «Финляндия — СССР». И далеко не один даже в таком захолустье.

Старая Поутанен вздыхала:

— За что же тогда наши парни воевали и погибали?

Действительно — за что?

А там, где стояла и стоит старая шершавая ель, через несколько лет после войны опять топилась та же баня, окутывая густым едким дымом ту же ель с длинными ветвями. Для тех, кто встречал здесь каждую субботу, было незаметно, что угол бани покосился и слой мха на ее крыше стал толще. Ель стала толще, и некоторые ветви, не выдержав борьбы за лучи солнечного света, стали высыхать. Старую избушку летом 1944 года при отступлении сожгли оккупанты.

На этом же месте сейчас стоит новый дом из четырех комнат. Было новоселье, не богатое, но зато веселое и шумное. Дух девятого мая, радость победы и конец тяжелых испытаний долго властвовали над всеми праздниками — семейными и красными.

И вот однажды в субботу из-за деревни послышался нарастающий треск мотоцикла. Преследуемый клубами пыли, мотоциклист свернул с шоссе на ухабистую проселочную дорогу, петляющую между домиками и амбарами. Лихо сделав круг перед домом, остановился.

Мать стояла у крыльца с укоризненной улыбкой: эх, хвастун ты, Вася, хвастун!

А что тут плохого, если Василию хотелось похвастаться — ведь машина-то новая, только три дня как купил в лесном поселке, и домой приехал на ней впервые.

— Ну как, муамо, хорош конь? Тридцать лошадиных сил! Во всей нашей деревне немногим больше лошадей.

В это время дверь распахнулась, и Василию на шею бросилась молодая девушка с толстыми косами соломенного цвета. Широко расставленные большие голубые глаза искрились от радости. Она согнула колени и болтала ногами в воздухе, покрикивая:

— Вася, Вася, наконец-то приехал! А мы тут с утра ждем тебя.

Это была Анни, когда-то маленькая шаловливая сестренка, а теперь…

— Ну и ну, подумать только: наша Анни — врач! Молодец! Поздравляю.

Он схватил ее сильными руками и поднял высоко, как прежде, когда Анни была маленькой. Она визжала, била ногами, ерошила волосы брата.

Вдруг он заметил, что на крыльце стоит еще девушка — стройная брюнетка с темными задумчивыми глазами. Василий осторожно опустил сестру на землю, смутился, стал стряхивать пыль с костюма, а потом не знал, чем вытереть руку, прежде чем подать ее незнакомке.

— Вот мой брат, — спохватилась Анни, — а вот Ирина, та самая, о которой я рассказывала. Моя однокурсница и лучшая подруга. Вот приехала со мной отдыхать. Прямо с выпускного вечера.

— Очень приятно, — протянул руку Василий. — Как вас…

— Так Ирина же, — засмеялась Анни. — Та самая Ирина, моя подружка.

— Я хотел спросить: как по батюшке?

— Ох, боже ты мой! — тараторила Анни, не давая слова сказать подруге. — Как по батюшке? Пять лет учились вместе, а как ее по отчеству, даже в голову не пришло. Ирка — и все.

— Конечно, просто Ирина, — смутилась девушка.

— Врачей положено по отчеству. А пока значит — Ирина. Очень приятно!

Все четверо прошли в комнату. Чисто, светло. Праздничный стол стоял нетронутым. Ждали Василия. Он быстро побежал на берег, помылся и, переодевшись, сел за стол.

— За новоиспеченных врачей! — Василий поднял рюмку с вином. — Благородная профессия. За ваши успехи, подружки!

Лицо матери залилось краской, глаза повлажнели, рука с рюмкой дрогнула. Она подумала, что вот ее дети уже окончательно на своих ногах: сын — инженер, дочь — врач. Она сама — лучшая доярка не только на своей ферме, а и во всем районе. Завтра должна ехать в Петрозаводск на совещание передовиков сельского хозяйства. Кажется, все хорошо. Но Вера… У нее — другая дорога, другая судьба. Что и как с ней?

Пришли соседи, подруги Анни, чтобы поздравить девушку с окончанием института. В тот вечер долго пели, шутили, танцевали.

А Василий не знал, что с ним происходит. Никогда в жизни он такого не чувствовал. Ну, бывало, танцевал с девушками, гулял, провожал до дома, переписывался, и все это так, спокойно, без волнений. О нем говорили, что он останется холостяком. И вдруг появляется тоненькая девушка, в которой все необыкновенно: глаза не то что большие, но самые красивые… А голос!.. Ни у кого нет такого мягкого, задушевного голоса. Все, решительно все в Ирине было необыкновенным. И зачем только Анни привела сюда свою подругу! Жил Василий спокойно, уверенно, весело, а теперь он не знает, как сидеть, как руки держать, и танцевать разучился. Ни в чем не осталось прежней уверенности. Вилка упала на пол, а когда он нагнулся, чтобы поднять, головой стукнулся о стол и опрокинул стакан с чаем. Сердито глянул на Анни, которая, лукаво улыбаясь, наблюдала за каждым движением, за каждым взглядом брата.

Воскресное утро было солнечное, озеро тихое. Василий с девушками решили покататься на моторной лодке. Мать провожала их до берега. И только Василий включил мотор, как Анни вдруг выпрыгнула из лодки:

— Ой, я совсем забыла!.. Поезжайте без меня. Мне нужно срочно…

Мать укоризненно покачала головой, смотря на мокрый подол платья дочери: ну и плутовка же Анни!..

Василий хотел повернуть моторку обратно к берегу, но Анни решительно замахала руками — поезжайте!

И моторка устремилась в простор тихого озера.

Громко трещал мотор, и Василий радовался: если бы была тишина, надо было бы о чем-то говорить, а он не знал, с чего начать разговор, не с международного же положения или выполнения графика на лесопункте.

Ирина сидела на носу лодки, подставив лицо ветру. Скорость была такая, что за кормой мощный фонтан метра в три клубился в воздухе, а потом позади оставался клин с большими волнами по обеим сторонам. Ирина мельком взглянула на Василия, и он в этом взгляде почувствовал нечто большее, чем благодарность за удовольствие.

Они приплыли в небольшой залив, покрытый кувшинками, и белыми как снег водяными лилиями. Василий выключил мотор и веслом стал направлять лодку к лилиям.

— Как здесь красиво! — воскликнула Ирина. Она срывала белые лилии, плела венок, то и дело примеряя его на голову.

— Хорошее сочетание — ваши темные волосы и белые цветы, — сказал Василий.

— Да? — обрадовалась девушка. — Тогда соберем еще, ладно?

Так с белых водяных лилий началась их дружба…

В этот воскресный вечер Василий, Ирина и Анни долго сидели на берегу озера у шершавой ели. У Анни появилось опять какое-то срочное дело, и она убежала домой.

— Останьтесь вы работать здесь, — смущенно посмотрел Василий на Ирину. — У нас ведь хорошо, правда?

Ирина покраснела, схватила камешек, бросила в озеро.

— Здесь будет работать Анни. А у меня назначение в Петрозаводск.

— Поменяйтесь местами.

— И вам не жалко расстаться с сестрой?

— Так ведь… — Василий не знал, что сказать. Его спасла бойкая Анни. Она только что прибежала на берег.

Ирина сказала ей:

— Вот твой брат предлагает нам поменяться местами назначения.

Анни быстро нашлась, что ответить:

— Давно бы! Этого я и ждала. А ведь, честное слово, мне хочется именно в Петрозаводск. И вот — угадала, как это устроить.

Все весело рассмеялись.

Утром Василий поехал к себе в лесной поселок и вернулся оттуда через день. Ему был предоставлен отпуск на две недели.

Две недели прошли, и Ирина осталась участковым врачом деревни и лесного поселка. Анни уехала в Петрозаводск…

Две легковые машины тронулись с площади Гагарина по улице Ленина, повернули влево по улице Антикайнена и взяли курс по направлению к Ведлозеру.

Широкая и прямая асфальтированная дорога для Веры — новая, незнакомая, но, проезжая мимо небольших озер, холмиков, она то и дело вскрикивала:

— Да, помню, смотрите…

Хорошо она помнила Пряжу, хотя Пряжа уже не та, что была. Большинство домов — новые, современные. Но то же продолговатое озеро. И остались старые дома. Кое-где жили и, наверное, еще живут знакомые, бывшие подруги. Только теперь некогда останавливаться. Времени и так в обрез.

Не доезжая до Ведлозера, машины повернули на проселочную дорогу, круто идущую вверх. Показалась маленькая деревушка на берегу озера.

У Веры захватило дыхание, защипало в горле. Вот она — приехала, вернулась. Ушла отсюда пешком, в легком платье, навстречу Павлу… Не нашла его, встретила другую судьбу. Надолго же она отлучилась из дома, слишком надолго!

Машины остановились у крыльца. Но это был не тот дом, где все было до боли знакомо. Вместо широких половиц, которые она добела мыла с песком к каждому празднику, — линолеум. И окна не такие, а широкие, светлые. Не было и не могло быть тогда телевизора. Мебель — как в городе. А она представляла…

— Хорошо вы тут, я смотрю, живете… Я и не думала…

Это приговаривала уже не та Вера, которая ушла отсюда давным-давно, и даже не та, которая сегодня с таким волнением стремилась как можно скорее попасть сюда, в дом своего детства и юности. Сейчас Вера была неловкой, растерянной.

— Садитесь за стол, — сказала мать. — Потом истопим баню…

— Ах да, баню! Вот что, баню истоплю я, одна. Сегодня же суббота! Тогда, помнишь, муамо, я начала топить, воду натаскала, но до конца не довела, даже не помылась. А вот сегодня помоемся.

Ее глаза засияли — пусть считают это шуткой, прихотью.

— Может быть, сперва все-таки за стол, с дороги, потом — баню? — настаивала мать.

Но Вера уже бежала к берегу, туда, где стояла старая разлапистая ель и под ее ветвями старая, та же самая баня, только с новой крышей…

Вера суетилась, руки дрожали, лились слезы, едкий дым валил густыми клубами, пока дрова по-настоящему не разгорелись. Потом взяла ведра и побежала за водой. Остановилась, погладила рукой толстый ствол шершавой ели…

Потом сидели за столом. Потом мылись в бане, купались. Давно Вера не купалась в родном озере, купалась ли вообще в эти годы в озере, даже не помнит. Но сегодня здесь, в родном озере, долго плескалась, снова парилась и снова — в озеро. И потом снова сидели за столом.

Когда у братьев и сестер разные судьбы, они мало связаны друг с другом. У каждого своя дорога… Только мать одна не может уйти в сторону от судьбы детей. Только она одна до конца жизни всем сердцем связана с их радостями и их горем. И мать является тем звеном, где соединяются и скрещиваются разные дороги детей. Вот и сегодня. Сидят две дочери, сын и невестка за одним столом, а когда они снова встретятся и встретятся ли вообще? У нее уже четверо внуков. Трех, что в Финляндии, она еще не видела. И увидит ли? Правда, дочь приглашает в гости. Но сойдутся ли пути всех внуков, двоюродных братьев и сестер?

Мать сидела молчаливая, задумчивая — у нее свои думы, материнские.

Рассказ Веры о всех перипетиях ее жизни мать слушала иначе, чем сын, невестка и Анни. Те с интересом, как слушают рассказы о другом мире, о другом укладе жизни, о других обычаях. А мать — с болью за страдания и унижения, которые испытала дочь. Она понимала ее, понимала, как могло случиться, что солдат вражеской армии, пройдя через страдания и тяжелые испытания, стал другом ее родины и как такой человек стал близким, и родным Вере. Каково ей, когда дети растут там, а родные здесь! По-матерински понимала и то, что Вера изменить свою судьбу уже не сможет.

Проще и короче были жизненные пути Василия, Анни и Ирины. Тоже нелегкие, но прямые и ясные пути. Тяжелым было детство в эвакуации. Не хватало жилья. Пришлось самой стать и плотником и столяром, чтобы отремонтировать на зиму холодную комнату. Работала днем на лесозаготовках, а вечерами ухаживала за детьми, часто болевшими от холода и недоедания. Вернулись в родные края, а дома нет — только печные трубы торчат. «Ничего, — подумала она тогда, — если озеро на месте, все остальное уладится». И верно — озеро было на месте, и жизнь пошла своим чередом. Она стала лучшей дояркой, почетным человеком. Детей вырастила, помогла получить образование. Теперь на пенсии, но то и дело ходит на ферму, которая так и осталась для нее вторым домом…

И, конечно же, в воскресенье с самого утра повела дочь на ферму, показывала и рассказывала, что и когда построено, что, как и когда механизировано…

А время шло. Прошло воскресенье, наступил понедельник. Вера притихла, мать сидела унылая. Разговор уже не клеился. Вздрогнули, когда во двор въехала легковая машина.

Почему-то стало слышно, как тикают стенные часы. Вчера и позавчера их не было слышно.

Вера взглянула на чемоданы. Ей захотелось спрятать их, выбросить. В чемоданах была поношенная одежда, старая обувь, которую собирала свекровь:

— Возьми, пригодится, пусть видят, что ты едешь туда не с пустыми руками, не так, как к нам приехала…

Теперь ей было неловко, стыдно. Что с ними делать?

А родные, поблагодарив, вынесли вещи куда-то в кладовку. В обратный путь у Веры набралось много подарков: телевизор, радиоприемник, фотоаппараты детям.

— Пусть видит свекровь, — говорила сквозь слезы Вера, — что у меня побогаче родня. Пусть это будет моим приданым, запоздалым, но все же приданым…

Поздно вечером с нового вокзала Петрозаводска отправлялся поезд на Ленинград. С ним уезжали туристы из Финляндии. На вокзале пели на прощание, говорили о новых встречах в Хельсинки, в Петрозаводске.

А в стороне от других снова плакали старая и три молодые женщины…

Перевод автора.

В ГОСТЯХ У СЫНА

Над темным лесом вспыхивало северное сияние, колыхаясь гигантскими бахромчатыми занавесами, лентами и гирляндами, беспрерывно меняя очертания. В лесу звонко потрескивало, словно кто-то ломал обледенелые сучья, — это трещали от мороза стволы деревьев.

На окраине рабочего поселка механизированного лесопункта остановились два лыжника. Богатырского роста старик в просторном ватнике, с большим, туго набитым рюкзаком за спиной, снял рукавицы и погладил длинную оледеневшую бороду. Осторожно снимая сосульки с бороды, старик посмотрел на огни поселка и тихо, почти с досадой сказал своему спутнику:

— А еще говорят — чуть ли не город!

— Городов не видели, вот и говорят, — усталым голосом промолвил его спутник, хилый старик в меховой шапке шириной почти с его плечи. Из-под шапки торчали острый нос и клинообразная маленькая бородка. — Какой же это город!

Под ярким светом луны и северного сияния домики поселка казались игрушечными. Огни электрических лампочек на фоне сверкающих сугробов были едва заметны. У ближайшего домика визгливо потявкивала собака. Где-то звонко скрипели сани и приглушенно шумел какой-то мотор.

— Ну что ж, пошли! — Рослый старик чуть наклонился вперед и, легко оттолкнувшись палками, сразу очутился на двадцать шагов впереди товарища.

Они шли по широкой, с высокими снежными валами по обеим сторонам, улице. Второй лыжник наконец догнал товарища и спросил:

— Ну, где же он живет, сын-то твой?

Они в нерешительности остановились.

— Пишет, что вторая улица, потом налево второй дом. А где тут первая и где вторая улица? Три года тому назад я здесь с ружьем ходил. Сплошной лес стоял. А теперь — видишь, что настроено!

По улице шел пешеход с высоко поднятым воротником.

— Товарищ, не скажете ли, где тут живет Ховатта Лампиев? — остановил его лыжник с рюкзаком.

Пешеход посмотрел на них не без удивления.

— Дома Лампиева не знаете? Пойдемте, покажу!

Маленький старик подошел поближе и объяснил:

— Мы ищем Ховатта Лампиева, кандидата в депутаты районного Совета. Вот его отец! — Он кивнул на рослого старика. — Тоже Лампиев, Иван Павлович.

Пешеход почтительно взглянул на отца кандидата в депутаты:

— Значит, в гости к сыну приехали?

— Да, в гости. Давно не видел сына, — ответил отец, снимая лыжи.

Маленький старик продолжал:

— А я из одной деревни с ним, вот его сосед. Мы все Лампиевы. Только меня зовут Теппана, то есть Степан Павловичем. Не слыхали? Я — старый активист, меня все знают, я когда-то у самого наркома был. Мы одногодки с Иваном Петровичем, а он — видите какой здоровяк! Я уже стар стал, годы сказываются. Теперь к вашему доктору пришел, поясница болит…

Словно обрадованный тем, что скоро будет в теплой комнате, Теппана говорил без умолку:

— На прошлых выборах лесорубы голосовали у нас, в деревне. А теперь, видите ли, деревня уже не в чести. Вы-то будете здесь голосовать?

— А как же, — усмехнулся пешеход.

— А кандидат-то все-таки наш, деревенский!

Понизив голос, Теппана спросил:

— А что у него с мастером случилось? Почему не ладит с ним?

— Тут дело сложное, — ответил пешеход. — Оба правы, каждый по-своему. Вот и дом Лампиева. Ну, счастливо вам!

В теплую комнату вместе с вошедшими хлынули густые клубы морозного пара. У рукомойника стоял раздетый до пояса молодой плечистый парень и тер раскрасневшееся тело мохнатым полотенцем.

— Туатто, это ты?! — бросился он к отцу.

Отец с трудом отстранил его от своей холодной одежды:

— Оденься, а то простудишься!

Свежий румянец играл на детски пухлых щеках молодого Лампиева. Он был очень похож на отца, но меньше ростом и шире в плечах. Глаза у сына были большие и веселые, у отца — прищуренные и иногда насмешливые.

— Что ты, туатто! — немного смущенный, ответил сын, поздоровавшись с Теппаной. — Как можно простудиться? Я всегда моюсь после работы до пояса. Иногда даже снегом обтираюсь.

— Я тебе оботру! — погрозил отец. — Одевайся!

Сын торопливо оделся. Теппана снял полушубок, пихнул его в угол и устало опустился на стул рядом с жарко натопленной печкой. Иван Павлович поднял его шубу и повесил на гвоздь, потом стал неторопливо раздеваться. Придирчиво осмотрев стены, спросил:

— А тепло держится?

— Знаешь, новый дом… — неопределенно ответил сын. — Первое время было трудно заниматься ночами. Туатто, я ведь сдаю заочно за третий курс лесного техникума.

— Молодец! — сдержанно похвалил отец. Он развязал рюкзак и выложил на стол рыбник, калитки, масло.

— Это тебе мать послала!

Сын поднял на стол кипящий самовар, потом спросил у отца:

— Как, туатто, в магазин сбегать? Согреться вам с дороги…

Теппана воскликнул, потирая руки:

— А мороз-то какой! Тут одним чаем, верно, не согреешься.

— Сбегай, — согласился отец. — Только учти: тебе самому водки не дадим.

Когда они сидели уже за столом, охмелевший после второй рюмки Теппана говорил:

— Значит, скоро депутатом будешь, Ховатта? Я всегда говорил твоему отцу: «Ховатта выйдет на широкую дорогу!»

— Ничего этого ты не говорил! — буркнул отец.

— Что ты, как не говорил! А ты, Ховатта, не робей. Будь смелее. Когда поедешь на сессию, я тебе все расскажу, как с начальством вести себя. Я-то знаю эти дела! Я на Всекарельском совещании сельского актива был, вот куда добрался! Тогда еще министров не было, а я у самого наркома сидел, вот так, как мы с тобой. Он со мной за руку поздоровался, на мягкое кресло усадил и давай расспрашивать: как там, мол, в деревне? И я ему всю правду про крестьянина карельского рассказал. Колхозов тогда и в помине не было, а я ему говорил: мы, бедные крестьяне, за то, чтобы вместе жить. Когда я стал уходить, он меня поблагодарил за умные советы, до дверей проводил, за руку попрощался. А потом…

— А потом ты и в колхозе привык на кресле сидеть и сказки рассказывать, — прервал его старший Лампиев. — Вот и перестали посылать тебя к наркомам.

— Я человек больной! — с упреком ответил Теппана. — Даже справку могу достать. — Повернувшись снова к молодому Лампиеву, Теппана продолжал: — Учти, Ховатта, начальство любит, когда ты активность свою имеешь. Станешь говорить, не робей, продумай речь, чтобы складно вышло. Постарайся угадать, как начальство думает, так и говори. А ты, ходят слухи, мастера не слушаешь.

Отец прервал старика, обратившись к сыну:

— А ну-ка, расскажи, что у тебя с мастером?

— Уже и в деревне известно? — удивился сын.

— Потому я и пришел сюда. Ну, расскажи!

— Пусть не перебрасывают меня с делянки на делянку! — с юношеской запальчивостью вырвалось у сына. — Я ему не футбольный мяч.

— И нечего ему командовать будущим депутатом, так? — Отец посмотрел на сына угрожающе.

— Да ты ведь не знаешь, туатто, в чем дело.

— А вот сегодня узнаем. Оденься, пойдем к мастеру!

— Зачем к нему? Он тебе ска-ажет…

— Ты перестань говорить таким манером! — отец повысил голос. — Я с твоим мастером работал, когда тебя еще на свете не было. У него ты учиться должен, а не капризы выкидывать!

Мастер Петриев, высокий, чуть сутуловатый, медлительный в движениях мужчина, поднялся им навстречу с низкой скамейки.

— Вот это новость! Ты ли это, Иван Павлович? Марина! — крикнул он жене. — Угости-ка быстренько чем-нибудь повкуснее. Иван Павлович пришел, старый друг.

— Угощаться будем в другой раз, — возразил старик Лампиев, садясь на стул. — Я по делу пришел. Что он у тебя натворил? — с ходу спросил Иван Павлович, кивнув на сына, который в нерешительности топтался у дверей.

Мастер замялся:

— Не будем теперь об этом… Все уладится.

— Нет! Я с тем и пришел, чтобы уладить.

Мастер растерянно посмотрел на юношу. Отец распорядился:

— Иди-ка, Ховатта, погуляй малость. Мы тут без тебя договоримся.

Сын вышел. Мастер начал издалека:

— Он хороший тракторист.

— Не в этом дело, — перебил отец. — А что он капризничает?

— Он по полторы нормы выполнял.

— А теперь, значит, не выполняет?

— Ему попала непосильная делянка — ухабы, камни, болото. На той делянке уже два трактора сломали. Вот я и решил перебросить на это место старого, опытного тракториста Белкова с другой делянки. Ты не знаешь Белкова? Он уже три года работает трактористом. Его только что приняли в партию.

— А Ховатта куда?

— Туда, где работал Белков. Там место ровное, заготовленной древесины много. Работа пойдет, как песня…

— А он не хочет?

— Вот именно. Что ему понравилось тут? Не понимаю.

— И очень упрямится?

Мастер взглянул на Лампиева с улыбкой:

— Яблоко от яблони недалеко падает. В тебя.

— Тогда все в порядке. Меня не раз поправляли. И если это у него от дурости, то надо смолоду искоренять.

Отец задумался. Сын работает трактористом меньше года. Вдруг он на самом деле недосмотрит, что тогда? Трактор стоит десятки тысяч рублей…

Словно угадывая его мысли, мастер заговорил:

— Всякое может случиться. А ему теперь всякие неприятности трижды хуже, чем другим, понимаешь — кандидат в депутаты! Там, куда я его пошлю, он может выполнять нормы на двести процентов.

— Да не в процентах дело, а чтоб работал честно.

Отец встал, собираясь уйти.

— А чайку? — встревожился мастер.

— Теперь некогда. Пойду, поговорю с ним как полагается. Утром он будет у тебя шелковый.

Однако отец не застал сына дома. Он ждал его долго, но так и не дождался. С дороги он чувствовал усталость, лег на лежанку рядом с Теппаной и уснул, не раздеваясь.

Ховатта от мастера пошел в общежитие, где жили четверо трактористов. После темноты яркий свет ослепил его. Наконец он заметил Белкова, сидевшего перед зеркалом с намыленным подбородком.

Поздоровавшись, Ховатта начал нервно перебирать газеты — решил дождаться, когда Белков закончит бритье, но не выдержал:

— А я от мастера. К нему поддержка пришла — мой отец!

— Зря ты упрямишься! Тебе же хорошего желают, — советовал Белков.

— Знаешь, Миша, — начал Ховатта дружески. — Ты мне много помогал, Выручи еще раз.

— А как?

— Откажись перейти на мою делянку.

— Здравствуйте! — засмеялся Белков. — Ты в уме ли? Мне нужен теперь самый трудный участок, и ты должен это понимать. Я на партийном собрании слово дал. А ты говоришь — откажись!..

Они спорили долго. Потом вместе пошли к начальнику механизированного лесопункта…

Было уже поздно, когда Ховатта вернулся домой. Тихо, чтобы не разбудить стариков, он бесшумно разделся при лунном свете, лег, но долго не мог уснуть.

Обычно Ховатта приходил на делянку за полчаса до начала работы, чтобы разогреть и завести мотор. Теперь он встал гораздо раньше и, стараясь не греметь посудой, оставил на столе завтрак для гостей. Скоро за ним пришел Белков.

На делянке сторож встретил их удивленным восклицанием. Ничего не объясняя, Ховатта и Белков взяли у него запасной фонарь и лопату и пошли на трелевочный путь. Там они обстукали каждый камень и бугорок, втыкая около них вешки.

Скоро в лесу загрохотала передвижная электростанция, зашипели электропилы — на делянке начался трудовой день. Ховатта и Белков поехали за первым грузом вместе. Вскоре трактор уже поднимал на свой щит вершины длинных сосен. Добравшись до эстакады и сбросив со щита трактора деревья, Ховатта открыл дверцу кабины:

— Ну, Миша, спасибо, теперь уж справлюсь!..

Однако Белков не ушел с делянки, пока Ховатта не привез второго груза, теперь уже один. На прощание Белков махнул рукой:

— Действуй!

Около полудня на делянке появился старик Лампиев. Рассеянно отвечая на приветствия знакомых лесорубов, он с тревогой следил за работающим на тракторе Ховаттой.

Разговор между отцом и сыном так и не состоялся. Ховатта, казалось, не видел ничего, кроме трелевочного пути перед трактором и тяжелых стволов, волочащихся за ним. Он прибавлял и сбавлял скорость в зависимости от рельефа местности.

Отец, давно не видевший работу трелевочного трактора, с восхищением смотрел, как бурлил снег между длинными хлыстами, словно пена в водопаде, как тяжелые стволы послушно следовали за мощной машиной, управляемой его сыном, его упрямым сыном…

Сперва отец не понял, почему у Ховатты груз меньше, чем у других трактористов. Но другие тракторы часто застревали, и люди то и дело должны были бросать работу и приходить им на помощь. Трактор же сына шел проворно и плавно, и он успевал сделать три рейса, в то время как другие делали в лучшем случае два. «Хитрый ты, Ховатта!» — мысленно похвалил отец.

К нему подошел мастер. Старые приятели молчали, чувствуя себя неловко.

— Видишь, что получается, — наконец сказал мастер. — Я же знал — уладится дело. Правда, уладилось без меня… Я думал — ухабы, камни, болото…

— Да не в ухабах тут дело, а в характере, — согласился отец.

— А характер у него твой, — засмеялся мастер.

Перевод автора.

ВОТ КАК БЫВАЕТ!

Сижу в Союзе писателей Карелии и читаю рукопись товарища по перу. Скоро предстоит обсуждение. Надо подготовиться.

Пока я раздумывал об этом, дверь с шумом распахнулась, и в комнате появилась маленькая краснощекая девушка.

— Вы депутат?

— Да, я.

Даже не поздоровавшись, она тут же начинает ругать кого-то. Говорит быстро. Ее щеки пылают от возмущения, глаза сверкают. А я ничего не понимаю. Прошу, чтобы объяснила толком. Она снова что-то тараторит, а мне хочется сказать, что ей, такой молодой, с такими светлыми глазами и с хорошим, чистым румянцем на щеках, не к лицу сердиться.

— Где вы живете? — спрашиваю я. — Где работаете?

Выясняется, что она не из моего избирательного округа. Но я не могу сказать ей этого. Очевидно, надо разобраться в каком-то конфликте. Кое-как я понял, что ее мастер — такой грубиян, такой бюрократ, такой… — словом, обидел ее. Ведь она предложила какое-то усовершенствование, а мастер не прислушался. Ее обидели так, что она ушла с работы среди дня, получив за это выговор.

Конфликт, по-видимому, могли бы разрешить и без меня, тем более, что я мало понимаю в тонкостях производства. А поди скажи ей об этом! Неудобно обидеть человека!

Сказав девушке, что постараюсь разобраться, записал фамилию мастера, ее адрес.

Когда она вышла, позвонил на фабрику. Человек, которого позвали по моей просьбе к телефону, явно растерян.

— Неужели она уже и к вам успела? М-да, дела!

Договорились о встрече на следующий день в три часа. Теперь можно и продолжить чтение рукописи. Но девушка не выходит из головы.

В условленное время поехал на фабрику. Однако мастер ушел домой. Его смена закончилась. Стою и раздумываю: как же так, ведь договорились о встрече, а он ушел? Не знаю, как и понять такое.

В субботу, в конце рабочего дня, снова звоню мастеру. Говорю холодно, сдержанно: что такое случилось, почему он подвел меня? Отвечает робко, виноватым голосом: да, извините, но обстоятельства… Очень просит приехать к нему сейчас. Я хотел сказать, чтобы теперь он сам ехал ко мне, но опять поддался — ладно, поеду, выясню все на месте.

У фабричной проходной меня встретил молодой стройный парень — видно, спортсмен. Глаза черные, брови густые и тоже черные, как уголь. Поздоровались. Предлагаю: зайдем в контору. А он хочет, чтобы мы с ним куда-то поехали. Куда? «Увидим». Мастер с виду робкий, но настойчивый. Я тоже хочу быть настойчивым. Хватит с меня этих загадок. Поговорим сейчас же в конторе. И тут появляется такси с зеленым огоньком. Парень остановил машину. Ладно, сяду.

Слышу, он называет шоферу адрес — тот самый, который у меня записан, адрес моей жалобщицы. Что ж, это даже лучше. Пусть она поговорит со своим мастером как полагается. Да и мне легче будет разобраться, кто прав, кто виноват.

Остановились на окраине города. Мастер поднимается по лестнице уверенно, дорогу знает. Дверь открывает моя жалобщица — такая же румяная, но теперь не сердитая. Из кухни веет домашним теплом, там что-то кипит, шипит, жарится на сковородке. Мастер берет свою подчиненную за плечи, обнимает, оба улыбаются.

— Так мы и ругаемся с ней. — Мастер виновато смотрит на меня.

— Что за чертовщина?

— Мы очень виноваты, что потревожили вас, — еще раз извиняется мастер.

А она смеется.

— Скажите, что это все значит? — спрашиваю.

— А вот что.

Девушка открывает дверь в другую комнату. Там накрыт стол. Бутылки, аппетитная закуска.

— Видите ли, — объясняет девушка самым невинным образом, — сегодня мы были в загсе, зарегистрировали свой брак, ну и решили пригласить гостей. Поспорили мы по глупости, просто погорячились. Стыдно даже вспоминать. А теперь просим вас порадоваться вместе с нами. Пожелайте нам счастья.

Не знаю, что и сказать. Все так неожиданно.

— Хотите сказать, чтобы мы больше не ругались, да? — Молодая весело смеется. Смех идет ей куда больше, чем гнев. — Нет, это трудно обещать. Но вас мы будем приглашать только в гости.

Мастер уговаривает:

— Вы человек пишущий. Очень просим: если вздумаете рассказать об этом случае, не публикуйте наших фамилий. Нехорошо, если добрые люди узнают, как мы готовились к свадьбе.

Есть в этой смешной, но очень милой паре что-то такое, от чего я все время подчиняюсь их желаниям. Колеблюсь, ругаю себя, а на все соглашаюсь.

…А теперь надо закончить чтение рукописи, подготовиться к обсуждению ее на секции. Герой и героиня произведения любят друг друга. Они говорят друг другу самые теплые, самые ласковые, очень правильные слова. Их объединяет полное единомыслие по всем вопросам жизни и производства. Любовную линию автор построил по хорошо обдуманному плану.

…Если бы и в жизни все происходило так, как мы иногда пишем в своих книгах!

Перевод автора.

ЧИСТИЛЬЩИК

Заходящее солнце отражалось золотистым заревом от диска, рожденного винтом самолета. Казалось, диск вот-вот вспыхнет пламенем. Мы летели над Финским заливом. Позади остались Хельсинки, а впереди сначала узкой полосой, потом шире и шире наплывал родной советский берег.

Некоторые пассажиры дремали под успокаивающий гул моторов. В руках читающих тихо шелестели страницы русских, финских, английских журналов и газет. Бортпроводница угощала нас кислыми конфетами и приятной улыбкой. Все было как обычно на международных авиалиниях. У одних родина осталась позади, у других — была впереди; а здесь, на высоте птичьих троп, мы все одинаково доверяли свою жизнь мерно рокотавшим двигателям.

Самолет пошел на снижение. Покачиваясь и подпрыгивая, он пробирался сквозь густую пелену облаков. Потом — летное поле, шорох колес по бетонированной дороге, и самолет замер на месте. Перед тем как выйти, я сунул в карман подаренный друзьями финский журнал общества дружбы «Финляндия — СССР» «Аянкуват».

В Москве только что прошел сильный ливень. Асфальт заливали бурлящие потоки мутной воды. Как я ни старался перепрыгивать через лужи, ноги промокли, ботинки потускнели, покрылись грязными потеками.

В гостинице в эти дни было много иностранцев. Я заметил это еще в вестибюле, где заполнял свою анкету. Казалось, что в гуле голосов смешивались все языки мира. Фасонами одежды и цветом кожи здесь были представлены восток, запад, юг планеты. Сюда прибывали люди со всех пяти континентов, чтобы вести в Москве деловые и государственные переговоры, посмотреть столицу Страны Советов глазами туриста. А я после трехнедельной отлучки был уже на родине. Но еще не дома. Завтра предстояла поездка домой, в Петрозаводск.

Наутро небо было чисто промытое, густо подсиненное. Мне надо было сходить по делам, навестить друзей. Но прежде чем куда-нибудь выйти, следовало привести свои ботинки в приличный вид. Я спросил у дежурного по этажу, нет ли в гостинице чистильщика обуви. Меня попросили подождать в номере и обещали, что все будет сделано. И действительно, я еле успел раскрыть журнал, как вошел пожилой человек с ящиком и щетками.

— Доброе утро! — начал с порога он радостно. — Надеюсь, я не заставил вас ждать? Мне только что сказали. Сейчас мы займемся вашими ботинками…

Чистильщик был седой, маленького роста, подвижный и на редкость разговорчивый.

Он взглянул на мой журнал и сокрушенно вздохнул:

— Жаль, не знаю вашего языка. Теперь поздно изучать. Ничего не поделаешь. Года! А сын знает английский. Весной окончил университет… Ах, вот как, вы, оказывается, хорошо знаете русский язык. Акцент, конечно, есть, но говорите вы чисто. Молодец! Русский — великий язык!

Я поблагодарил за комплимент. Старик, осматривая мою обувь, покачал головой:

— Ай-яй, как же так? Да, ливень был здоровый. Даже не помню, чтобы когда-нибудь раньше так лило. А вы откуда приехали?.. Вот оно что! Хельсинки — красивый город. Говорят — сам, конечно, я не видел. А финнов ваших встречал. Частенько нас навещают. Хороший, приветливый народ. И любят, чтобы ботинки блестели. Ничего, сию же минуту и ваши будут как зеркало. А ботинки у вас такие же, как у нас… Здорово! Да, человека можно узнать по обуви. Я так считаю… Образование, воспитание, аккуратность, характер — все ясно, когда взглянешь на ботинки. Грязная обувь — это признак расхлябанности. Верно я говорю?.. И вы согласны? Хорошо!.. По-моему, надо бы издать закон, чтобы граждан в грязной обуви отправляли чиститься, как отправляют пьяных в вытрезвитель… Значит, вы тоже согласны? Хорошо! А как в Финляндии — ведь тоже неплохо бы такой закон?

Я успевал только кивать. Старик добродушно смеялся. Он орудовал щетками плавно и изящно, словно у него в каждой руке было по смычку скрипки. И ни на секунду не умолкал.

— А скажите, в Финляндии чистильщики в почете? У нас, видите ли, неважно, кто над чем трудится, а важно другое — как свое дело исполняет. Будешь хорошим рабочим — твой портрет на Доске почета, на виду у всех горожан. И прочие там почести. А другой, пусть у него чин высокий и пост того выше, а никогда не доберется до почета, если к делу подходит с пустой душой, с прохладцей. Инженер, скажем, и в подметки не годится хорошему чистильщику, если растяпа, если работает без огонька. Да, такие вечно ходят в грязных ботинках! А как у вас считают?

— Так же…

— И у вас так же? Здорово! А я думал, как-то не так. Посмотрите-ка вы, господин хороший, или кто вы там будете, на Ленинские горы! Это не так далеко. Метро доставит или автобус. Вот где красота! Ленинскими горами все иностранцы любуются. Я готов поднять шляпу перед каждым строителем, кто там работал! Но не подниму перед холодным к своему делу человеком, будь он хоть в звании академика. Для меня и звание не в счет, если у кого душа без достоинства. У нас так считают. А у вас?

— Так же. Точно так же!

— Здорово! А я думал, что иначе. У нас так заведено: когда я приду в ресторан или там в театр, все равно, с кем я сяду рядом — с министром или сапожником. У нас все равноправные. А как у вас?

Наконец мне удалось выпалить одним духом:

— У нас в Петрозаводске так же.

— Что, что? Где?!.

— Петрозаводске, говорю. В Карельской автономной республике. Я ведь оттуда. Карел.

Теперь старик умолк. Он долго рассматривал свои щетки, будто чем-то недовольный. Потом спросил:

— Чем вы там занимаетесь, в Петрозаводске?

— Да я вроде писатель.

— Писатель? А как ваша фамилия?

Я назвал себя.

— М-да… — протянул старик. — Не читал, не слыхал. Значит — вроде… Видите ли, писатели ведь тоже бывают… Я хотел сказать, что теперь их много… Неужели вы и за границей не следили за своей обувью? Ведь вы же там наш народ представляли!.. Аккуратный человек уже с вечера поднял бы тревогу… Или носил бы с собой щетку с гуталином. Разве так трудно? Хотя бы пока доберется до чистильщика, а мы уж… Смотрите, вот так они должны блестеть! И стоит это всего-навсего двадцать пять копеек. Будьте здоровы…

Перевод автора.

СОВЕТ МОЕГО ДРУГА

Мы с ним старые друзья.

Лет пять назад, решив навестить его, я поехал на лесопункт, которым он уже давно руководил. Дело было зимой. Залитый лунным светом лес трещал от мороза, словно кто-то осторожно ломал сучья. Протяжно гудела скованная льдом гладь озера, мимо которого мы ехали.

А в жарко натопленной конторе было многолюдно и шумно. Чумазый парень в куртке с пятнами от машинного масла, подпоясанной солдатским ремнем, горячо доказывал, что если с утра передвижная электростанция не получит бензина, электропильщикам делать будет нечего. Механик другого участка требовал запасные части для какой-то машины. Прибежал третий и сообщил, что подъемный кран перевернулся, нужна срочная помощь. На лесопункт непрерывно поступали машины, шел трудный период их освоения.

Мой друг, обычно спокойный, уверенный, на этот раз сидел в растерянности. Он развел руками:

— Слышишь? С ума сойти можно! Каждый день какая-нибудь неприятность, ни черта не клеится… Пришьешь в одном месте — в другом рвется. Горе с этими машинами…

Чумазый парень прервал его:

— Так как же быть? Бензина-то нет. Станут электропилы.

— Ну и что? Будем пилить лучковой пилой, — вдруг решил мой друг и, обращаясь к присутствующим, спросил: — Как, ребята, не подкачаем?

— Подкачаем, — уныло ответил кто-то.

Поздно ночью, когда мы остались вдвоем, мой друг стал жаловаться:

— Сколько лет руковожу лесопунктом, работали вручную, без машин, и не было случая, чтобы не выполнили плана. А теперь с этой техникой ничего не получается. Лесовозы простаивают, электропилы выходят из строя, люди ходят без дела, ругаются… Нет, не для наших лесов машины!

После этой встречи я написал рассказ «В лесу» — о начальнике, который, получив технику, растерялся, стал антимеханизатором. Герой рассказа носил вымышленную фамилию, но я описал своего друга таким, каким застал его на лесопункте. Через пару лет я вновь встретился с ним и спросил его мимоходом: читал ли он рассказ? Мой друг усмехнулся:

— Откуда ты выкопал такого начальника? Таких в лесу не встретишь. Их надо гнать в шею.

Прошло еще три года, и я поехал на один из лучших лесопунктов Карелии. Снова свирепствовал мороз. Над лесами и озерами желтоватым огнем сверкал ледяной туман, казалось, вот-вот он вспыхнет.

Войдя в контору, я даже растерялся: за массивным письменным столом сидел мой старый друг. Он почти не изменился: такой же подтянутый, спокойный, только более решительный, собранный.

Тут же были мастера, бригадиры, механизаторы.

— Как дела? — повторил мой вопрос начальник, когда мы остались вдвоем. — Ничего, но машин маловато.

Я спросил мимоходом, как это случилось, что он полюбил и оценил машины. Мой друг удивленно взглянул на меня. А как же работать в лесу без машин? Это только в рассказах встречаются люди, которые против машин.

— Да, да, в твоем рассказе, — сказал он. — Ты думаешь, я не помню? Хорошо помню придуманного тобой начальника.

Пришлось напомнить ему всю обстановку нашей первой встречи в лесу.

— Так ты меня описал в рассказе? — вдруг спросил он с обидой в голосе. — Застал человека в минуту растерянности и сразу пригвоздил к столбу! А что потом было с ним, как он искал выход, мучился, побеждал, — ты знал об этом?

Наступила неловкая пауза. Прервав ее, мой друг сказал:

— Вот к чему приводят короткие… как у вас там называются… творческие командировки! Хочешь познать человека, приезжай к нам на полгода, на год. Тогда увидишь, как растут, меняются люди. — И с иронией добавил: — И сам, пожалуй, станешь тогда настоящим писателем!

Перевод автора.

ЛЮБОВЬ И КАРТОШКА

Вспоминаются приятные вечера в гостеприимной семье одного из сотрудников советского дипломатического корпуса в Хельсинки. Финские чашки и русский самовар создают уют и настроение для воспоминаний. Там однажды я и услышал семейную историю о мешке с картошкой.

Была осень 1945 года. Николай, молодой лейтенант, ехал с японского фронта домой. Рана на плече еще ныла, но что значит этот пустяк, если наконец пришел мир, если человек молод и вся жизнь впереди. Мечты летели навстречу большой цели в жизни. Ближайшее желание заключалось в том, чтобы поезд поскорее мчался навстречу мечтам. Часто менялись паровозы, каждый из них старался вовсю, но на этом пути наша страна особенно велика. Много дней успело смениться ночью, а ночи — днем. Чем ближе Николай подъезжал к Москве, тем скорее ему хотелось быть там.

На одной станции Николай вышел на перрон подышать свежим воздухом. И вдруг он увидел, что девушка в ватнике старается поднять по крутым ступенькам в тамбур большой мешок картошки. Ее платок скатился на плечи, завитки черных спутанных волос приклеились к потному лбу, но большой мешок не поддавался. Он поспешил на помощь, взялся за угол мешка, поднял его на плечи и с силой толкнул на пол тамбура, чуть не вскрикнув от боли. Потом они вместе с девушкой волокли мешок по узкому коридору в купе, где оказалось свободное место.

— Спасибо, — промолвила девушка, вытирая лоб и расстегивая пуговицы ватника.

— Пожалуйста, — ответил Николай и отправился в свое купе. Он успел уже забыть о ней, как вдруг услышал:

— Может, чайку попьете?

Девушка была уже без ватника, в стареньком коричневом платье. Ее большие карие глаза смотрели ожидающе. Они, казалось, искрились под темными бровями.

— С удовольствием, — ответил Николай. Он взял свой чемоданчик и пошел вслед за девушкой. Там он открыл последнюю банку рыбных консервов и выложил на столик все оставшиеся продукты.

Девушка представилась Ниной и непринужденно, словно они были давно знакомы, рассказала, что едет из колхоза в Москву учиться.

— Очень хорошо, — одобрил Николай. — А куда вы думаете поступить? Уверены ли вы, что вас примут? Есть ли в Москве знакомые, у кого остановиться? — расспрашивал он. — На что будете жить?

Девушку удивили подобные вопросы. Где-где, но в Москве-то уж есть где учиться и можно выбрать любое учебное заведение. Нет, знакомых нет, но при вузах же бывают общежития. А жить можно на стипендию. Кроме того, у нее же есть мешок картошки, который она сразу продаст и получит деньги. Жить можно, когда есть аттестат и мешок картошки!

Молодого офицера забавляла и трогала уверенность девушки. Уж больно просто она представляла жизнь. Николай начал обдумывать, чем он мог бы ей помочь. Во всяком случае, первым делом он поможет ей дотащить мешок на базар, решил он про себя.

Было раннее утро, когда они приехали в столицу. Вот она, Москва, цель их приезда, которую они ждали час за часом, с минуты на минуту, чтобы потом разойтись в разные стороны. Однако теперь они не спеша остановились перед Казанским вокзалом, сели рядом на мешок с картошкой и, любуясь шумом и суетой большого города, начали обсуждать, каким путем они пойдут с тяжелым мешком. От Казанского вокзала до базара не так далеко, но они были в том возрасте, когда не ищут кратчайших и легких путей. Тут ли, когда они сидели рядом на мешке с картошкой, или потом у них определился окончательный маршрут? Они подняли мешок и отправились в путь. Даже в самом начале это было нелегко. Плечо Николая еще ныло, а силенок у хрупкой девушки было маловато. Но упорства хватало…

И вот они все идут, идут, идут. Более двадцати лет.

Николай хотел помочь Нине, но получилось иначе. Нина работала на заводе, пока Николай получил высшее образование. Потом стал работать он, и Нина закончила химический институт и аспирантуру, стала кандидатом наук. Один за другим появилось трое детей, которых надо было растить.

Этот долгий путь был сложен и потом. Он шел через советские посольства в Вашингтоне, Лондоне, Стокгольме. Хельсинки — небольшой город, но чтобы пройти через него, им потребовалось десяток лет.

А они все идут, идут, идут…

Картошка давным-давно съедена, но тот старый мешок хранится в их московской квартире среди самых драгоценных семейных реликвий.

Перевод Э. Тимонен.

ПУТЕВЫЕ ЗАМЕТКИ

У ЗАРУБЕЖНЫХ ДРУЗЕЙ

МЕТАМОРФОЗА ЧУВСТВ

Зимой 1921—1922 года стояли такие морозы, о которых карелы говорят: «Огнем охвачены земля и небо». Птицы замерзали на лету. Желтым морозным заревом пылали леса.

В те дни ухтинские деревни были охвачены пожаром войны. Захватчики, отступая под натиском молодой Советской Армии, грабили и сжигали карельские деревни, уводили на запад скот, увозили наше добро, угоняли тысячи стариков, женщин и детей.

Мне тогда было шесть лет. В памяти остались лишь отрывочные картины этого мучительного пути. Грудные дети замерзали… Над ними рыдали и причитали матери.

Богачи, имеющие по нескольку лошадей, мчались быстро под звон бубенцов, везли много имущества. Медленно и мучительно продвигались бедняки, простуженными голосами понукая жалких кляч. Сердито и тревожно покрикивали на отстающих солдаты и офицеры.

У моей матери не было лошади. Меня везли по очереди на санях знакомые и незнакомые люди.

Помнится, как по заснеженной дороге на Верхнем Куйто усталая женщина с трудом тянула за собой маленькие саночки, на которых сидел ребенок и умолял мать идти быстрее. А когда добрались до деревни, ребенок молчал. Он был мертв.

В городе Каяни карел группировали, чтобы отправить в специальные лагеря. Люди продавали последнее из скудного скарба, чтобы купить железнодорожные билеты и ехать куда глаза глядят, лишь бы избежать лагерей. На станции мы ожидали ночного поезда.

Многие из нас впервые видели железную дорогу и вагоны. Когда поезд подошел, одна из женщин полусерьезно, полушутя закричала:

— Ой, люди добрые, дом идет, второй идет… Ох, целая деревня! Бегите!..

Мы сели в эту «деревню» и поехали, сами не зная куда. Под вечер следующего дня, вблизи города Тампере, один тучный пассажир, с любопытством поглядывая на нас, обратился к моей матери:

— Куда рюсси едут?

«Рюсси» — это обращение считалось у белофиннов в те годы оскорбительным, адресовалось не только русским, но и карелам, а также финнам-красногвардейцам.

— Едем искать хлеба и работы, — ответила мать.

Толстяк еще внимательнее осмотрел нас и спросил, что умеет делать моя мать.

— Землю пахать, косить, за скотом ухаживать — все умею, — сказала она.

— Ладно, поедем ко мне. У меня есть для вас хлеб и работа.

На станции Кангасала нашего нового хозяина ждала подвода. Через некоторое время мы подъехали к приходу Пялькяне, где раскинулось имение крупного землевладельца Лемола. Оно занимало почти весь большой полуостров на берегу озера Малласвеси. Массивное здание на каменистом грунте разделено на две половины. В одной, которая представляла собой огромную избу, жили батраки и батрачки. О размерах этой избы можно судить хотя бы по тому, что зимой здесь одновременно мастерили лодку и сани. В другой половине, где было несколько комнат, размещались хозяин, хозяйка и четыре их сына.

Больше десяти лошадей ежедневно запрягали батраки. За десятками коров ухаживали батрачки. Работы хватало всем. Весной, когда скот выпускали на пастбище, даже и мне, шестилетнему мальчонке, находилось дело. Вместе с душевнобольным безродным подростком я пас стадо. Престарелых и калек в те годы в Финляндии обычно содержала какая-либо община, приход. За этого мальчика, «проданного с аукциона», хозяин ежегодно получал от прихода известную сумму на содержание, но мальчик работал на землевладельца, ничего не получая, кроме скудных харчей и заплатанной одежды.

Осенью я пошел в школу.

Почти все преподавание в начальных классах было построено на примерах войны. Ученикам предлагали решать задачи, содержанием которых была война. На уроках географии изучались карты с восточными границами Финляндии у Белого моря, куда не раз устремлялась финская военщина и откуда каждый раз она обращалась в бегство. Уроки истории проходили в рассказах о войнах. По улицам маршировали шюцкоровские отряды, готовясь к новой войне.

По ночам мы с матерью мечтали о суровых родных берегах озера Куйтто, которое, казалось, осталось за тридевять морей. Мы жили на чужбине. Это были для меня первые удары войны.

Моей учительницей была добросердечная барышня Мартта Салонен. Когда сынки крупных хозяев дразнили меня «рюссей» или «рюсюляйнен» (русский оборванец), учительница часто после уроков уводила меня в свою комнатушку, угощала чашкой кофе с булкой, а иногда и конфетами.

Так прошли годы, и вот настал долгожданный день нашего возвращения на родину…

Ухтинские деревни застраивались, восстанавливались. По Куйтто поплыли первые пароходы и моторные лодки… А вскоре мы, ватага подростков, неслись по бурным порогам реки Кемь навстречу новой жизни, на учебу в Петрозаводск, к труду, к боям…

Кажется, все это было совсем недавно, а как много за эти годы унесла воды река Кемь, как много пролито пота и крови нашими людьми, как изменились они сами и наш край! У людей моего поколения появилась седина на висках. Но главные изменения не только в этом. Народы мира по-новому смотрят на жизнь, на войну и мир.

И вот весной 1957 года я в составе советской делегации деятелей культуры поехал в Финляндию на празднование девятой годовщины со дня подписания Договора о дружбе, сотрудничестве и взаимной помощи между Финляндией и Советским Союзом.

Мне доводилось встречаться с людьми из Финляндии, но впервые я ехал к ним по делам дружбы и мира. По всем сообщениям и всему ходу событии я понимал, что финский народ теперь стремится к дружбе, к миру и, как все другие народы, ненавидит войну. Все это так, а память воскрешала воспоминания о горящих деревнях, о трескотне автоматов, об уроках арифметики, на которых дети гадали: делить или умножать число убитых финских солдат на число русских.

Ведь читать газетные сообщения о стремлении наших соседей к дружбе — одно дело, и совсем другое — заглянуть им в душу, по выражению глаз и по рукопожатиям почувствовать, что у них на сердце.

…Мы выехали из Москвы. Огромный вечерний город сверкает тысячами разноцветных огней. Поезд, набирая скорость, уже мчится по темным равнинам, а зарево Москвы, ее тепло и ее бойкая жизнь, кажется, летят вслед за нами. Москва, самый мирный город в мире, стала центром, имеющим культурные связи со всеми уголками земного шара, центром прогрессивного мира. Ежедневно из Москвы выезжают государственные деятели и дипломаты, ученые и писатели, артисты и художники во все концы нашей планеты. Дипломаты излагают свои мысли точным, лаконичным языком, композиторы — мелодиями, художники — красками на полотне, поэты — рифмованными строками… Но все они несут в другие страны идеи мира и дружбы, идеи созидательного труда, протестуя против подготовки новой войны.

И в Москву ежедневно приезжают государственные деятели, ученые, деятели литературы и искусства разных стран. Многие из них иначе, чем мы, оценивают явления жизни, не все они понимают наш общественный строй, но большинству из них, как и советским людям, дороги идеи мира и дружбы между народами. Многие из них покидают Москву искренними друзьями нашего народа.

Ночной Хельсинки тоже сверкает огнями, как и Москва, но это не те огни. Непривычно режут глаза световые рекламы огромного торгового дома Штокмана. Кажется странным, зачем так много тратится электроэнергии на эти назойливые рекламы. Если человеку нужны чулки или зубная паста, то неужели он не может найти их без кричащих реклам? Но странным это кажется нам, представителям страны, где нет конкуренции между фирмами.

Однако мы приехали сюда, в Хельсинки, не с тем, чтобы дискутировать, какой способ производства лучше и кому должны принадлежать промышленные предприятия — государству, народу или частным лицам. Пусть они рекламируют нейлоновые чулки, лишь бы заводы не конкурировали в производстве пушек и авиабомб, пусть у них красуются огненные рекламы новых приключенческих фильмов, лишь бы народ не гнали на поиски приключений и военных авантюр.

Официальные визиты и приемы чередовались с поездками по городу и окрестностям.

Нас тронул теплый приятный вечер, проведенный среди советских людей в нашем посольстве. Нас осаждали расспросами о московских новостях, и, казалось, работники посольства с завистью смотрели на нас, еще два дня назад гулявших по улицам Москвы, дышавших московским воздухом… И это понятно — некоторые целый год не виделись с друзьями и родными, соскучились по родине, интересы и мир которой они здесь защищают.

В зале Хельсинкского университета был организован торжественный вечер, посвященный девятой годовщине со дня подписания Договора о дружбе, сотрудничестве и взаимной помощи между Финляндией и Советским Союзом.

Я с любопытством смотрел на моложавое лицо крупного государственного деятеля, президента Финляндии Урхо Кекконена, который много сделал для укрепления дружбы между нашими странами. Финны называют его другом спортсменов. Зимой он совершил переход на лыжах — более трехсот километров. Журналисты пошли следом, они гадали: пройдет или не пройдет президент этот путь? Президент и адъютанты прошли хорошо, а вот журналисты не дошли. Изнуренные, они возвратились с полпути.

Нашей делегации предложили побывать в разных городах страны.

В восемь утра мне позвонили в номер, что машина ждет внизу. Мы с работником общества «Финляндия — СССР» Сайсио отправились в Пялькяне.

Пасмурное небо начало проясняться. Поля уже освободились от снега, но мерзлая земля не впитывала талую воду. Перелески еще были покрыты снегом. Широкая и прямая асфальтированная дорога позволяла развить значительную скорость. Сайсио сам управлял автомобилем.

Город Хямеенлинна — один из старейших в стране. На его окраине высится старинная крепость с остроконечными шпилями и массивными каменными стенами. В военные годы здесь отбывали «наказание» писательница Хелла Вуолийоки и другие, не разделявшие взглядов тогдашних правителей относительно войны против Советского Союза.

Мы сделали в городе лишь короткую остановку, и машина опять мчится по деревням губернии Хяме, по самым что ни на есть «финским деревням Финляндии», как объяснил Сайсио. Он сам уроженец этой губернии и охотно рассказывает о жизни и быте своих земляков. Если финнов считают самыми спокойными и медлительными, то это можно сказать прежде всего о жителях здешних мест. Сайсио рассказывает забавные истории о своих земляках.

Например, пришел сосед к соседу, хозяин сидит за столом, обедает. Ему нельзя мешать. Сосед сидит на скамейке, ждет, сосет свою трубку. Потом уже вместе пьют кофе. Выпили по чашке, по второй. Наконец заговорили.

— Что нового? — спрашивает хозяин.

— Да ничего особенного, — отвечает сосед. — Я ведь по делу пришел, сообщить, что у тебя пожар. Твоя баня горит.

Машина мчится по узким проселочным дорогам. Догоняем шагающего посреди дороги сутулого мужчину. Он держит в длинных руках большие кожаные рукавицы, которые почти касаются земли. Сайсио дает долгий гудок и снижает скорость. Старик продолжает спокойно шагать. Сайсио дает второй продолжительный гудок и почти останавливает машину. Старик оглядывается и продолжает идти. Лишь после третьего настойчивого гудка, сделав еще десяток неторопливых шагов, он сходит с дороги и пропускает машину.

— Вот это и есть мужчина из Хяме! — смеется Сайсио.

Мы ехали в село Онккала — центр прихода Пялькяне. Мне все знакомо здесь, каждый поворот дороги, каждый мостик и домик. Мало что изменилось. Лишь некоторые дома заново покрашены да появилось несколько новых. Прежняя каменная церковь возвышается на самом видном месте, но рядом с ней появилась новая школа. На склоне холмика, среди сосен, стоит старый двухэтажный деревянный дом. Тридцать шесть лет назад в нем была школа.

Здесь все знают друг друга в лицо и по имени. Приезд незнакомых людей вызывает любопытство. Мы спросили, учительствует ли здесь Мартта Салонен. Нет, такой никто не знает. Однако вскоре выяснилось, что она по-прежнему здесь и по-прежнему учительствует. Только она давно уже госпожа Мартта Тауранен.

В госпоже Мартте Тауранен мало что осталось от Мартты Салонен. Стройная блондинка стала морщинистой, сутулой, седеющей женщиной. Но я узнал ее тотчас. Она меня не сразу вспомнила. И не мудрено, если она обучила грамоте сотни, быть может тысячи, детей. Я сам работал учителем, но, пожалуй, не узнал бы всех своих бывших учеников, хотя мой учительский стаж куда меньше.

Потом, когда я напомнил кое-какие детали более чем тридцатилетней давности, она вдруг заволновалась, закачала головой. Да, да, сидел за крайней партой, да, да, колол дрова, да, действительно, она угощала, жалела… Она все вспомнила.

Старого учителя всегда трогает, когда ученики помнят своих наставников, да еще такие, которые живут «за линией», за государственной границей. А сколько «линий» пролегло между ее учениками более чем за три десятилетия, особенно во взглядах на мир, в мыслях и действиях! Моей учительнице было приятно узнать, что государственная граница и разница в мировоззрениях не мешают советскому человеку вспоминать с теплотой то хорошее, что получил он в детстве от ее доброго сердца.

Здесь, в провинции, меньше, чем в городах, знают о жизни Советского Союза. Госпожа Тауранен все же слышала, что в Советскую страну ездили даже и финские учителя и что они хорошо отзываются о русских.

Мы не спросили, как ей теперь велено вести преподавание. Хочется верить, что она и сама уже понимает, что арифметику лучше всего применять в торговле, а не на войне, географию — в смысле уважения государственных границ, а историю — чтобы доказать бессмысленность войн.

…До владений Лемолы отсюда пять километров. Знакомая дорога! Сайсио удивляется, как можно спустя тридцать с лишним лет вспомнить, где ехать прямо, где поворачивать направо, где налево.

Нашему поколению советских людей пришлось проехать и пройти сотни и тысячи дорог на жизненном пути. Но то, что мы видели в детстве, сохраняется в памяти на всю жизнь. По этой дороге я когда-то много раз шагал в школу. Ребенок всегда фантазирует о своем будущем. Мне вспомнились картины, которые я рисовал себе тогда. Но, как бы ни была смела моя фантазия, она ограничивалась заманчивой жизнью хозяина своей избушки на берегах родного озера Куйтто, где уже никто не заставит бегать за чужими коровами и никто не даст кличку оборванца. Не хватило тогда воображения, чтобы представить себе жителей озера Куйтто хозяевами всей страны.

И вот машина остановилась во дворе Лемолы. Все здесь осталось таким, каким и было. Дом хозяина и хибарки батраков те же, то же здание для господ дачников, тот же амбар. Та же баня на берегу и та же тропинка к ней. Только скотный двор перестроен. Все это кажется странным после того, что мы привыкли видеть у себя, где все меняется, обновляется и на месте старого строится новое.

На всякий случай мы спросили у стоявшей во дворе женщины, чей это дом.

— Хозяина Калле Лемолы… — с оттенком удивления протянула она.

Я вспомнил старшего из братьев и сразу узнал, когда он вышел навстречу. Конечно, он помнит батрачку из Карелии и ее маленького сына, но не хочет верить, что этот «маленький» и стоит перед ним.

В большой комнате, где жили раньше батраки, хозяин, видимо, не хотел задерживаться, но все же я успел убедиться, что и здесь все по-прежнему. Тот же стол из широких сосновых досок, те же скамейки, та же огромная квасная кружка с двумя ручками — для общего пользования. Только печка новая. Не раздеваясь, мы прошли на хозяйскую половину, куда батраки без дела не ходили. Теперь мало кто держит батраков. Невыгодно.

Калле Лемола, в отличие от мужчин из Хяме, очень разговорчив. Видно, он много читает и следит за политическими событиями. О жизни в Советском Союзе он знает, но, тем не менее, его любопытство огромно. Особенно интересуется он жизнью в Карелии, хочет знать, как выглядит Петрозаводск. Землевладельца интересует жизнь наших земледельцев. Он переспрашивает, действительно ли у нас люди получают доходы по труду.

— А кто не работает? Как же с ними?

Содержание этого вопроса и тон которым задал его хозяин, говорили сами за себя: есть и должны быть такие люди, которые не работают.

Лемола сказал, что не принадлежит ни к какой партии, но считает себя «крайним правым».

— Или, как у вас называют, «реакционером», — пояснил он.

— Мне интересно послушать и реакционера, — засмеялся я.

Узнав, что я собираюсь писать путевые заметки, он пожелал, чтобы и его взгляды стали известны советскому читателю. Если разговор, который происходил за столом во время довольно продолжительного ужина, сократить до минимума, то его «реакционные» взгляды таковы:

«В Советском Союзе самая передовая техника, сельское хозяйство ведется на высоком техническом и агротехническом уровне. В Советском Союзе передовая наука и лучшие силы искусства. Народ Финляндии испытал много бедствий. Одна из причин заключается в том, что у ее правителей прошлых лет было неправильное отношение к Советскому Союзу. Географическое положение Финляндии, размеры страны, экономическое положение и здравый смысл требуют самого дружественного отношения к великому восточному соседу. Послевоенные взаимоотношения между нашими странами развиваются в благоприятном направлении. Без торговых связей с Советским Союзом и без его помощи наше экономическое положение было бы хуже. Экспорт продукции деревообрабатывающей и металлургической промышленности, а также сельского хозяйства дали возможность Финляндии сократить безработицу. Она здесь меньше, чем в других капиталистических странах».

— Наше желание, — говорит Лемола, — чтобы никогда больше не идти на вооруженное состязание. — Он засмеялся. — Как бы упрямы мы, финны, ни были, нам пора уже понять, что нам не по силенкам состязаться с вами с оружием в руках.

Он говорил и о незавидном положении тех западных стран, которые в экономическом и военном отношении зависят от Америки.

Маленький сын хозяина, Юха, широко раскрытыми глазами смотрел на меня. Он впервые в жизни видел человека из той удивительной страны, которую его отец так хвалил. Я думаю, он поспешил поделиться новостью со своими сверстниками.

Мы поблагодарили хозяина за гостеприимство. Надо было спешить в Хельсинки.

В пути мы с Сайсио обменивались впечатлениями. В Пялькяне те же дороги и дома, какие были более тридцати лет назад. Но только этим нельзя характеризовать всю страну. Нынешнюю Финляндию неправильно было бы представлять и по произведениям Юхани Ахо, который описывает идиллию и неизменяемость сельской жизни. Самые большие перемены произошли и происходят в сердцах людей, в их отношениях к Советскому Союзу, к другим народам, к войне и миру.

Калле Лемола назвал свои взгляды «крайне правыми». Советский народ судит о партиях других стран не только по словам, а главным образом по их делам. Можно сомневаться в искренности крупного землевладельца, когда он хвалит советский строй, но нельзя не верить ему, когда он говорит о выгодности торговли с Советским Союзом.

В Финляндии мне доводилось встречаться и с другими бывшими знакомыми. Вот некоторые эпизоды из поездки в Финляндию год спустя, в 1958 году…

Идет шестой съезд общества «Финляндия — СССР». Дом культуры на улице Стуре переполнен делегатами из разных концов страны и гостями. Во время перерыва в фойе пьем кофе, большинство стоя, потому что за столиками не хватает мест. Я разговариваю со знакомыми. Вдруг ко мне подходит стройный брюнет и с дружеской улыбкой спрашивает:

— Простите, вы ведь капитан Тимонен?

Я вздрогнул от удивления. Какой же капитан? Уже больше десяти лет я снял погоны и никакого отношения не имею ни к каким званиям и вообще к военным. А отрицать тоже не могу — когда-то действительно я был в таком звании.

— Да, я Тимонен, но…

— А помните ли вы меня?

У меня очень плохая зрительная память на людей, из-за чего часто попадаю в неловкое положение. Теперь я смотрю на моего собеседника и вижу: что-то действительно знакомое в чертах его лица. Но где и когда я его видел — никак не могу припомнить.

— А помните ли палатку под Масельгской и раненого финского солдата с перебитыми руками? — спрашивает он, продолжая улыбаться.

— А-а! Вот это встреча!..

Действительно, под Масельгской когда-то зимой была палатка медсанбата и в палатке лежал доставленный нашими разведчиками финский солдат.

— Теуво Алава? — теперь я вспомнил его фамилию.

— Тот самый.

Мы крепко пожали друг другу руки, как старые знакомые.

Во время беседы со мной в медсанбате он все расспрашивал, когда его расстреляют.

— Зачем расстреливать? У нас пленных не расстреливают, — говорил я ему тогда. — Это пропаганда финской военщины уверяла, что политруки Красной Армии расстреливают военнопленных.

Я говорил, что для него война кончилась, его вылечат и после нашей победы он вернется домой к своим родным.

— Ну как, правильно я говорил тогда вам?

— Да, да, все так, — кивая головой, отвечал он.

Теперь, 15 лет спустя, мы беседовали долго. Все, что я предсказал ему, сбылось: в лагере военнопленных его вылечили. Он вернулся домой, но уже другим человеком. Теперь-то он знал цену всей пропаганды финской военщины, понял, кто и за что воюет. И он стал активным сторонником дружбы с Советским Союзом, одним из секретарей окружных организаций общества «Финляндия — СССР», коммунистом.

И еще одна встреча.

Еду я в местечко Нурмиярви, на родину классика финской литературы Алексиса Киви. Меня сопровождает руководитель профсоюза сельскохозяйственных рабочих и лесозаготовителей Вяхятало, очень разговорчивый господин. Он рассказывает смешные случаи из своей жизни и мимоходом говорит, что давно собирается приехать туристом в нашу Карелию, да все некогда. Он вспоминает, что в годы войны был неподалеку от Ухты. Я заметил, что Ухта — моя родина и что мне тоже пришлось воевать на ухтинском направлении в начале войны.

— А помните ли вы историю с лосем? — оживился он снова.

— Как же, помню.

Оказывается, мы были тогда «соседями», но далеко не добрыми. Была морозная ночь под новый, 1942 год. На фронте стояла тишина. Между нами лежала нейтральная полоса не более ста метров. И вдруг на эту полосу откуда-то забрел лось, пугливый, но гордо идущий по глубокому снегу вдоль линии фронта, между двумя рубежами огня и смерти. Не мы, а финны пристрелили лесного красавца… Им захотелось жаркого. А лось все-таки наш, на нашей земле. Мы открыли минометный огонь, и под прикрытием его ребята притащили лося. Вот такая была тогда история с лосем, о которой вспомнил теперь Вяхятало. Он рассмеялся:

— А знаете, как нам показалось обидно, черт побери! Лось ведь был большой.

Я подтрунивал, тоже дружески смеясь:

— Да, здоровый, и мясо было вкусное. А повар у нас оказался мастером своего дела. Вот был ужин так ужин!

Поздно вечером, вернувшись в Хельсинки, Вяхятало заказал на ужин лосятину. Такого блюда не было в меню, но он требовал достать где угодно. Пришлось ждать. Наконец, когда жаркое было подано, Вяхятало произнес тост:

— Лосятину надо кушать вот в такой обстановке, а не грызться за кусок мяса, как собаки. Мы же люди. Я имею в виду не только нас с вами, а больше — наши народы.

Кто не согласится с этим!

Во всяком случае свыше двухсот тридцати тысяч членов общества «Финляндия — СССР», активным деятелем которого является Вяхятало, целиком разделяют его мнение.

С трибуны съезда общества «Финляндия — СССР» мы слышали искренние голоса людей, стремящихся к укреплению дружбы и культурных связей со своим восточным соседом. Профессор Геран фон Бонсдорф (в настоящее время председатель общества «Финляндия — СССР») так охарактеризовал изменения, происшедшие в своей стране за послевоенные годы:

— Финляндия перестала быть форпостом Запада против Востока, она является теперь страной дружбы и взаимного сотрудничества с великим Советским Союзом.

Один из деятелей общества — Сааринен[8] призывал связать вопрос о культурных связях и дружбе между народами с борьбой за мир во всем мире.

Генеральный секретарь общества Тойво Карвонен и многие другие выступавшие с тревогой говорили о другом. В Финляндии еще издаются книги, клевещущие на советский народ и советскую действительность. Кто же сочиняет их? Знают ли эти авторы жизнь страны социализма? Некоторые из них были в СССР, но с кем они встречались, какими глазами смотрели на все, что могли видеть? Один автор видел нашу страну через… тюремную решетку. Попав к нам, он был осужден за уголовное преступление. Финны встретили его книгу с возмущением. Народ не мог без отвращения смотреть на соотечественника с душонкой и узким мирком уголовника, который взялся рассуждать о больших социальных проблемах. Можно было бы и не упоминать о такой мрази. Но финнов, так же как и нас, тревожит то, что в их стране находятся люди, которые грязными помоями заполняют роскошные витрины книжных магазинов.

Среди так называемых авторов, со змеиным шипением клевещущих на нашу страну, есть ренегаты, когда-то выдававшие себя за коммунистов. Хорошо маскируясь, они могли длительное время пользоваться нашим доверием и гостеприимством, а потом отблагодарили за это навозом своих измышлений. Книжонки таких писак вызывают в памяти сказку о петухе и навозном жуке. Помните, петух искал зерна в навозной куче, и его усердные поиски привели к удаче. А навозный жук, попав на кучу зерна, искал грязь. Каждый ищет себе пищу по своему вкусу. Отвратительно, когда писаки, обладающие вкусами навозного жука, разыскав клочок грязи в большом складе чистого зерна, пишут об этом со смакованием и извращениями и размножают свою клевету типографским способом.

Нет, не хочется больше вспоминать таких недругов, когда мы пишем о стране честных и трудолюбивых людей. Хотелось бы поподробнее рассказать о более приятных и действительно свойственных финнам чувствах и взглядах на жизнь — об их безграничной любви к суровой природе своего края, о той любви, которая вдохновляет человека упорно трудиться для украшения своей родины. Каждый кусок хлеба и каждая капля молока доставалась им очень нелегко. Еще труднее давалась и дается им правда — правда о настоящей свободе и независимости страны, правда о войне и мире, о дружбе между народами и особенно с советским народом.

В ботаническом саду Хельсинкского университета, почти в самом центре города, и во многих других парках страны можно наблюдать интересное зрелище. Вы входите в ворота, и к вам навстречу мчится шустрая, быстрая, как стрела, белка. Живая, настоящая белка с длинным пушистым хвостом и с дружелюбными глазами-пуговками. Если вы имеете в кармане орехи или другие любимые ею лакомства и дадите попробовать, она без стеснения вскарабкается к вам на плечо, потом юркнет в карман, сумеет сама забрать оттуда угощение, и не успеете оглянуться, как она выпрыгнет обратно на траву, а оттуда — на ветку сосны и, с благодарностью глядя на вас, начнет спокойно грызть свою добычу или унесет ее своим бельчатам, которые где-то поблизости.

Поздно вечером вы можете видеть на улицах пары влюбленных, которые ведут себя довольно свободно, не обращая на вас внимания. Вы — посторонний и для них не существуете. Кое-кто в Финляндии пытается уверять, что в их стране все люди так и живут, не обращая внимания ни на кого и никому не мешая. Но мы знаем, что и в Финляндии далеко не так мирно, как иным кажется. Огромное множество газет, которыми заполнены пестрые киоски, ведут нападки друг на друга, отражая борьбу между различными партиями. Одни хвалят новый состав правительства, другие им недовольны. О борьбе говорят и огни реклам: купите, мол, у нас, только у нас. И уж, конечно, нет и не может быть никакого мира между предпринимателем и рабочим, между владельцем земли и батраком. Не представляет собою единого целого и финская литература, в которой тоже отражается борьба различных классов и политических течений.

Мы беседуем с одной дамой, считающей себя знатоком литературы. Она говорит глубокомысленно, подняв глаза к потолку и выпуская изо рта колечки папиросного дыма:

— Финская литература? Да нет же ее. Она только рождается…

— Простите, а Алексис Киви, Юхани Ахо, Эйно Лейно, Каарло Крамсу, Майю Лассила, Пентти Хаанпяя?.. — Мы перечисляем писателей, оставшихся в сердцах каждого финна.

Она презрительно морщится:

— Да, все это было, но это не то. Смотрите на большой Запад. Как мы отстаем!

Она признает только модернистскую литературу.

— И вы в Советском Союзе пишете о народе и для народа. Это же теперь не в моде…

Сама того не желая, она сказала нам лучший комплимент. Мы к этому и стремимся, чтобы писать о народе и для народа, чтобы жить жизнью народа.

Конечно, рассуждения этой дамы не могут характеризовать современное состояние литературных течений в Финляндии. Сколько здесь политических партий и течений, столько и разных группировок и течений в литературе.

Отрадно отметить, что книги карельских писателей, пишущих на финском языке, пользуются большой популярностью среди простых людей Финляндии… Мы имели возможность убедиться в этом при посещении многих финских городов. В Хельсинки делегаты съезда общества «Финляндия — СССР» говорили нам:

— Одно у вас плохо — мало вы пишете. И мало переводите. А откуда иначе, как не из ваших книг, мы узнаем о жизни в Советской Карелии и вообще о Советском Союзе. Пишите больше о лесорубах, о рабочих, об ученых…

В городе Лахти детина огромного роста спросил меня, запросто обращаясь на «ты»:

— Долго будешь здесь? — Потом он добавил: — Пишите.

Это уже относилось ко всем нам, карельским писателям.

По его тону я понял: он ждет не наших писем, а книг.

Встреча с этим великаном запомнилась мне, видимо, еще и потому, что рука его, когда он пожимал мою, показалась мне по-рабочему натруженной и сильной.

Остался в памяти навсегда и вечер, проведенный в Рабочем доме города Лахти.

— Слово предоставляется советскому гостю…

Любому оратору приятно, когда аудитория встречает его тепло. Но тут абсолютно никакого значения не имела персона оратора. Аудитория видела перед собой советского человека. И бурные аплодисменты переполненного зала были адресованы нашему двухсотмиллионному народу.

Если бы в зале уронили иголку, вероятно, ее падение было бы слышно, — в такой тишине люди слушали рассказ о Советском Союзе. А временами вдруг раздавался гром аплодисментов, длившийся несколько минут.

…Новые моря, новые города, очаги передовой науки в краю бывшей сплошной неграмотности, грохот моторов в карельских лесах. И эти великие преобразования рождают новый облик человека…

Чтобы рассказать об этом, нужно подобрать живые, убедительные примеры. Как-никак — аудитория необычная. Когда опять раздаются аплодисменты, веришь: тебя поняли!

— Но мы не говорим, что все гладко на нашем пути…

Да, это они знают. Они знают, что такое война. А у нас половина того времени, которое прошло после Октябрьской революции, ушло на войны и на восстановление разрушенного войной народного хозяйства.

— И теперь у нас трудности. И основная в том, что не хватает рабочих рук. Планы и задачи грандиозные, а народ «маленький» — чуть побольше двухсот миллионов человек…

Люди смеются, а глаза блестят. Ведь у них, у четырехмиллионного народа, около ста тысяч безработных.

В зале сидело несколько сот человек. Не каждый из них озабочен безработицей. Может быть, не каждый восторгается нашими достижениями, не каждого они интересуют. Но есть другое — то, что интересует и радует любого финна: Советский Союз не хочет войны и борется за мир и дружбу между народами во всем мире. Он борется за то, что близко всякому честному финну, дорого каждому народу.

Перевод автора.

АВГУСТ В КАЙНУУ

На станции Коувола мы попрощались с советским проводником и вышли из вагона. Коувола — это довольно крупная узловая станция. На платформе было полно народу. С поезда сошло много пассажиров, но господин среднего возраста, который стоял в толпе далеко от нас, уверенно направился именно к нам и дружески протянул руку.

— Вы, очевидно, из кооперативного общества Кайнуу? — спросил я на всякий случай.

— Именно так. Арви Куркинен.

Поезд не успел тронуться дальше, как наша машина повернула на север, стала набирать скорость. Мы с Куркиненом уже были на «ты». В Финляндии переходят на «ты» довольно быстро и просто, тем более с таким располагающим к себе человеком, как Арви Куркинен.

Было особенно приятно перейти из советского железнодорожного вагона в машину советского производства — это была «Волга» — и сесть рядом с человеком, который с первых же минут казался старым знакомым, хотя встретились мы впервые.

— «Волга» довезет! — сказал Арви, улыбаясь.

Эту фразу можно часто встретить на рекламах магазинов, которые занимаются продажей советских машин. А зубоскалы из конкурентов добавляют к этим словам запятую, и тогда по-фински фраза звучит умоляюще: «Волга», довези!»

«Волга» не подводит. Она довезет, и быстро. В Финляндии эта машина завоевала популярность. Вот и мы проехали свыше пятисот километров за пять часов. Местами по краю дороги мелькали предупреждающие таблички «Тихо!», но Арви читал их вслух «Лихо!» и прибавлял газ. Позже, в Каяни, когда нас спрашивали, как доехали, мы отвечали, искренно восторгаясь, подобно героям «Калевалы», что мчались, как птицы, только временами задние колеса отталкивались от макушек деревьев. Вообще в Финляндии принято ездить с большой скоростью, дороги позволяют это. Правда, и аварии случаются нередко.

В городе Миккели остановились пообедать. Мне доводилось бывать в Финляндии довольно часто, каждый раз я отмечал какие-то изменения. Теперь обратил внимание на то, что молодежь ходит босиком, парни — с длинными распущенными волосами, а женщины — в очень уж коротких юбках. В витринах магазинов заметно, как, по сравнению с прошлым годом, повысились цены. На вопрос Арви, что нового я успел заметить на сей раз, ответил, что вижу, как поднимаются цены и женские подолы, словно соревнуясь между собой. В этом соревновании, я думаю, победителем выйдут цены. Только их еще можно поднять.

Не доезжая до города Каяни, повстречались с другой «Волгой». Обе машины остановились. Из встречной вышел мужчина, которого природа щедро наделила ростом. Вот он — Эркки Сеппяля, добрый друг, который не раз бывал у нас в гостях в Карелии, и я еду к нему не впервые Оставалось только опасаться, чтобы кости не поломались в объятиях этого великана.

— Добро пожаловать, друзья! — сказал он спокойно, но могучий голос слышен был, наверное, очень далеко.

Эркки Сеппяля — руководитель рабочего кооперативного общества округа Кайнуу, он же председатель окружной организации общества дружбы «Финляндия — СССР». По приглашению этих двух организаций мы и приехали на этот раз в Финляндию, теперь он наш хозяин. Не дождавшись нас в Каяни, он сам поехал навстречу.

Нас повели прямо в ресторан того же кооперативного общества, не дав даже переодеться; вещи остались в багажнике. Ужин был такой, что нельзя было не заметить хозяину:

— Если ты будешь кормить нас таким образом целый месяц, твое кооперативное общество вылетит в трубу.

— Предприятие может вылететь в трубу только из-за плохого руководства, а не из-за хорошего аппетита, — ответил Эркки.

Каждая фраза — афоризм.

— Тебе бы следовало издать сборник афоризмов, — посоветовал я.

— Кооперативное общество избрало меня не сочинителем, а для того, чтобы я делал деньги. В капиталистическом обществе рабочий должен бороться против власти денег даже деньгами.

С домом, где теперь ресторан рабочего кооператива, связаны воспоминания моего детства. В 1922 году, когда закончилась бандитская авантюра белофиннов и карельского кулачества, отступавшие белые насильно угнали из родных мест несколько тысяч карельских женщин и детей и привели сюда, в северную Финляндию. Я, тогда шестилетний мальчишка, был в их числе. В то время дом принадлежал богатому карельскому купцу. Нас с матерью разместили в одной из комнат. Не помню, подарил ли кто или просто мать купила, но именно здесь я приобрел первые в жизни штанишки. Был крепкий мороз. Из этого дома я выбежал на улицу, чтобы похвастаться перед всеми горожанами, что теперь я не в одной только рубашке. Правда, все горожане так и не успели узнать о моей потрясающей новости. Мать догнала меня и притащила обратно в комнату, переполненную беженцами.

Богатый карельский купец в конце концов разорился. Теперь дом, перестроенный по-современному, принадлежит рабочему кооперативу. Ресторан и магазин внизу — это только два из сотни предприятий, которые принадлежат рабочему кооперативу и разбросаны по округу Кайнуу, одному из значительнейших по территории и населенности в северной Финляндии. Мы побывали в его универмагах, пекарнях, авторемонтных мастерских, в столовых, которые вполне прилично конкурируют с частными предприятиями, фирмами и кооперативами буржуазных слоев населения. Кооперативное общество рабочих обеспечивает трудящихся всем необходимым. Эркки Сеппяля с улыбкой рассказал, что даже похороны его членов обходятся дешевле, чем в других фирмах. А ведь в условиях Финляндии умереть — это очень дорогое «удовольствие». Похоронные бюро выколачивают за каждого покойника от 600 до 4000 марок.

Эмблемой кооперативного общества на всех его предприятиях служит огромная буква «Э» — от слова «Эдистюс» («Прогресс»). По другую сторону улицы, напротив главной конторы и универмага рабочего кооператива, находится универмаг и ресторан кооператива правых слоев населения с буквами «СОКОС» («Центральный союз финских кооперативов»). Его предприятия выглядят роскошнее, но торговая сеть в Кайнуу меньше, чем у рабочего кооперативного общества. Председатель «СОКОС» тоже пригласил нас в гости и показывал свои предприятия. С нами был и наш хозяин Эркки Сеппяля. Председатель «СОКОС» округа Кайнуу сказал полушутя, что он хотел бы рассказать советским гостям более подробно о деятельности своей фирмы, но опасается делать это при Эркки Сеппяля — настолько он опасный и умелый конкурент. Главные универмаги конкурентов разделяют лишь несколько шагов. К эмблеме рабочего кооператива «Э» прибавлены далеко заметные буквы «…нсин тянне!» и получается «Энсин тянне!» («Сперва сюда!»). На крышу одного четырехэтажного здания рабочего кооператива каким-то чудом поднята машина «Волга». Она видна всему городу. Горят огромные буквы: «Волга» выше всех!» И ниже другая фраза: «Волга» доберется куда угодно!» Еще одна реклама, на этот раз из перефразированной, очень популярной в Финляндии русской песни: «Волга», «Волга», ауто армас!» («Волга», «Волга», машина родная!»)

Попробуйте не задуматься, какая эта машина — «Волга»!

Эркки Сеппяля охотно рассказывает о проблемах предпринимательства. Когда мы удивились, почему многие богатые предприниматели охотно берут в долг крупные суммы, уплачивая за них проценты, Эркки Сеппяля убедительно разъяснил:

— В условиях Финляндии долг — это тоже имущество, и даже очень значительное. Деньги должны делать деньги. На средства, взятые в долг, можно купить акции или земельные участки. В Финляндии цены повышаются быстро. Приобретенные сегодня акции, дома или земельные участки можно завтра продать в два-три раза дороже. И тот, кто дает в долг, тоже получает прибыль. В этом состязании одним везет, другим нет. Некоторые богатеют быстро, и так же быстро, за один день, можно потерять все. Надо уметь смотреть вперед и предугадывать, во что вложить деньги, откуда их снять. Какова мораль? Да такова, что тот, кто создает материальные ценности своими руками, менее в почете, чем тот, кто умеет спекулировать этими ценностями. Так что трудящимся поневоле приходится атаковать деньгами власть денег.

Вот почему в Эркки Сеппяля сочетается стойкий коммунист и очень умный коммерсант, который, однако, заботится не о личной выгоде, а трудится на пользу рабочего класса.

В августе 1968 года рабочее кооперативное общество Кайнуу отмечало свое 50-летие. Юбилейные торжества проводились в разных городах и селах округа. В задачи устроителей праздника входило не только рекламирование рабочего кооператива. Успех и благополучие зависят от мира и дружбы между народами Финляндии и ее великого восточного соседа. Праздник рабочего кооператива стал одновременно праздником дружбы между нашими народами. Для этой цели была приглашена большая группа артистов из Советской Карелии: вокальная группа ансамбля «Кантеле», два баяниста — В. Дулев и Е. Ишанин, солистка Карельской филармонии З. Петченко, артисты балета С. Губина и Ю. Сидоров, известный московский жонглер Н. Калмыков и ленинградские акробаты С. Канашкин и А. Мошкин.

Такая представительная группа наших артистов смогла обеспечить финских зрителей первоклассной концертной программой. Где бы они ни выступали — в городах или в селах, — всюду были встречены восторженно, дружными аплодисментами. Каждый раз залы были переполнены так, что даже в проходах стояли. В сельской местности старались присутствовать почти все жители — от мала до велика. Например, в поселке Рауталахти, где проживает семьсот человек, на концерт пришло шестьсот. Из дальних деревень приезжали целыми семьями на мотоциклах, машинах, на велосипедах, на тракторах и даже на автокранах. Многие жители финских деревень впервые в жизни видели балет.

— Просто глазам не верится! — то и дело слышалось во время антрактов.

Трогательно было наблюдать за зрителями, когда Зинаида Петченко исполнила на финском языке ариозо матери из кантаты А. Новикова «Нам нужен мир». На глазах женщин блестели слезы, а потом какие были аплодисменты! Артистов засыпали цветами, словами благодарности.

В Каяни на прощальный вечер собралось более двух тысяч человек, чего раньше никогда не было в этом огромном зале, который рабочие и служащие, члены общества «Финляндия — СССР», построили своими руками в свободное время за счет своих сбережений и доходов от различных лотерей.

Северные финны, которых принято считать медлительными, угрюмыми и малоразговорчивыми, оказались очень даже приветливыми. Они подходили к артистам, дружески улыбались. Многие хотели пожать руку и выразить двумя-тремя словами свое сердечное спасибо.

Я был приглашен для того, чтобы рассказать о советской, в том числе и карельской, литературе, о работе общества «СССР — Финляндия» как председатель Карельского отделения этого общества. У нас с женой был другой, чем у артистов, маршрут поездки, но иногда наши пути сходились. Я бывал в северной Финляндии в качестве лектора еще и раньше — в 1965 и 1966 годах. Лекции о советской действительности финны слушают с большим вниманием, собираются немалые аудитории, особенно когда советский лектор не нуждается в переводчике. После лекции, как правило, сыплются вопросы, иногда весьма далекие от темы лекции.

Куда бы мы ни приезжали, нас всюду знакомили с работой муниципалитетов, разных предприятий, причем встречали представители всех партий — это для того, чтобы дело дружбы и мира не выглядело делом одних только коммунистов. И, конечно же, кроме деловых бесед и лекций, мы должны были посещать бани (непременная форма финского гостеприимства). За дружеским ужином финны опровергают мнение, что они малоразговорчивы и угрюмы, анекдотами, прибаутками, смехом, песнями, иногда танцами.

Каяни и наш Ростов-на-Дону находятся довольно далеко друг от друга, но это не помешало им стать городами-побратимами. То и дело из Ростова-на-Дону в Каяни бывают гости, и каянцы не остаются в долгу. Секретарю окружной организации общества «Финляндия — СССР» в Каяни Косто Вянскя уже не требуются дорожные карты, когда он сам ведет машину на берега Азовского моря, везя туристов из северной Финляндии. Ему уже трудно вспомнить, сколько раз он там побывал.

Общество «Финляндия — СССР» не особенно богато, но оно умеет найти средства, когда они требуются для дела дружбы. В 1967 году активисты общества Кайнуу решили, что раз ростовчане являются побратимами, то надо же им иметь финскую баню. Где взять деньги? Тогда Эркки Сеппяля, Косто Вянскя и руководство всего общества дружбы округа Кайнуу взялись за дело. Были организованы лотереи, вечера. Необходимая сумма была быстро собрана, и баня куплена еще до того, как успели получить соответствующее разрешение на доставку ее через границу с большой группой людей, которые будут монтировать баню на месте.

Сеппяля и Вянскя рассказывали об этом с улыбкой. Когда доехали до границы, у них, естественно, потребовали нужные документы. Они ответили, что дружба не нуждается в визах. Советские пограничники и таможенники отдали честь и ответили: «Хорошо». Шлагбаум поднялся, и строители с баней продолжали свой путь к Азовскому морю. Читатель, конечно, поймет, что этот рассказ нельзя понимать буквально. Важно то, как об этом рассказывали. При полном взаимопонимании, обоюдной дружбе любые вопросы можно разрешить быстро и четко.

Обычный туристский маршрут в Финляндии проходит по городам Хельсинки — Турку — Тампере — Лахти. Когда случаются отклонения, то чаще всего туристы заезжают в Кайнуу. Там побывали многие государственные деятели нашей страны, артисты, спортсмены, в том числе и из Карелии. Зрители города не раз аплодировали артистам нашего Финского драматического театра. По опыту мы знаем, что в Кайнуу составляется для гостей такая насыщенная программа, что каждый час работает на дело дружбы. Программа выдерживается точно, бодро, энергично. Если гости пытаются намекнуть, что нельзя ли, дескать, что-нибудь убавить из программы, хозяева отвечают с дружеской откровенностью, что они пригласили их не для отдыха.

Конечно, отдых тоже предусмотрен. Так и мы сели в две машины и отправились в Суомуссалми, а оттуда еще севернее, уже за пределы округа Кайнуу, к берегу озера Холодное Ёльккю. Полтораста километров по хорошей дороге проехали незаметно. Нам сопутствовала хорошая погода. Хозяева рассказывали, что в прошлом году здесь тоже была хорошая погода — однажды в пятницу. А в этом году почти весь август.

Озеро Холодное Ёльккю оказалось совсем не холодным. Хозяева были рады, что в соревновании, кто больше поймает рыбы, победителем вышел советский гость. (В скобках заметим, что условия были не совсем равные. Все ловили на удочку, а мне дали около ста метров сетей.) Вечер провели у костра, потом отдыхали в лесной хибарке, рассказывали анекдоты, забавные случаи. Почти не говорили о внутренних делах Финляндии, о ее политических проблемах. У костра были коммунисты, члены коалиционной партии, партии центра, социал-демократы. По профессии это учителя и журналисты, коммерсанты и служащие муниципалитета. Говорили только о делах, в которых наши взгляды сходились: о необходимости усилить и расширить культурные, туристические, спортивные связи.

На обратном пути в Каяни пришлось немало поволноваться. Причиной тому был… крохотный, но очень шустрый котенок, которого по пути подарили Эркки Сеппяля. Этот маленький зверек не оставался в покое ни секунды. Поцарапав нас всех до крови и облазив все углы машины, он забрался в штанину Эркки Сеппяля, который сидел за рулем, и стал подниматься по его ноге. Оставались считанные минуты до встречи с председателем одного муниципалитета и с группой наших артистов. А котенок поднимался все выше, цепляясь острыми когтями за голую ногу Эркки. Он корчился, кусал губы, но не снижал скорости, а гнал машину все быстрее. Наконец, маленький зверек добрался почти до брючного ремня. Мы доехали до места встречи ровно в назначенное время. Эркки поднялся из машины первым. Поздоровавшись со всеми, он вынужден был объяснить присутствующим:

— Не удивляйтесь, дамы и господа, если в моих брюках что-то шевелится. Это котенок.

Маленький зверек с острыми когтями не в силах бил побороть финскую точность и терпеливость.

Шли дни за днями. Встречи, поездки, беседы, лекции.

Местечко Пиэлавеси находится за пределами территории Кайнуу, но однажды нас повезли и туда, покрыв расстояние около четырехсот километров. Сожгли много бензина, а он в Финляндии дорогой — 70 пенни за литр (примерно 15 копеек). Для гостей тут не жалеют ни бензина, ни кофе, хотя и то и другое — привозное. Неподалеку от Пиэлавеси остановились в Лепикко, куда приезжает очень много туристов. Были тут и руководители нашей партии и Советского правительства. В этой избушке родился президент Финляндии Урхо Калева Кекконен. Избушка состоит из двух комнат, разделенных холодной прихожей. Во дворе — амбарчик и баня. В былые времена избушка топилась по-черному, о чем напоминает закоптившийся потолок. В год рождения Урхо отец сложил печь с дымоходом, словно предугадав, что родился будущий президент и надо кое-что прибрать и переделать. Сохранилась и мебель того времени — стол из широких сосновых досок, широкие скамейки вдоль стены, массивная кружка для кваса. И люлька, из которой будущий глава государства впервые увидел уголок своей родины. Поневоле задумаешься: не является ли скромное происхождение президента предпосылкой к тем идеям, которыми руководствуется Урхо Калева Кекконен в деле укрепления мира на земле и дружбы между народами?

Не особенно роскошна и народная (начальная) школа, одноэтажное деревянное здание в городе Каяни, где У. К. Кекконен учился. Современные школы в том же городе куда роскошнее. Теперь в этом деревянном здании — детский сад и женская консультация.

Целью нашей поездки в Пиэлавеси было не только посещение дома-музея президента. Нас пригласили в гости к писателю Лаури Кокконену на его дачу на острове, где он и родился. Друзья говорят шутливо, что Пиэлавеси подарило миру двух знаменитостей — Кекконена и Кокконена. Шутки шутками, но Лаури Кокконен, разумеется, в своих масштабах, тоже сделал кое-что для своей родины. По специальности он педагог, инспектор народных школ, по призванию — драматург.

Только что отмечалось 50-летие со дня его рождения. На остров, где писатель отмечал юбилей, приезжали гости из разных районов страны, всего 200 человек. В качестве коллективного подарка ему была преподнесена баня. Это одна из самых прекрасных современных бань, какие мне только довелось видеть в Финляндии. Со вкусом оформленный подарочный адрес подписан большой группой учителей, обществ и союзов работников народного образования, писателей и артистов. Один камень для печи бани послал из Эстонии лауреат Ленинской премии Юхан Смуул, снабдив его своим автографом.

Драматургия Лаури Кокконена — это особая тема, она отвлекла бы от путевых заметок. Скажем только, что его пьесы, а их около десяти, с успехом идущие в театрах Финляндии, бичуют несправедливость, косность, темноту, реакционность. Теперь он работает над антивоенной пьесой.

Беседа с Лаури Кокконеном на его сказочном острове, при свете яркой луны и романтичной свечи на столе продолжалась до поздней ночи. О чем бы мы ни говорили, снова и снова возвращались к вопросу о роли и задачах литературы в современной общественной жизни. В это время мы оба работали над произведениями о прошедших между нашими странами войнах. Мы смотрели на события с разных сторон огневого рубежа, писали о виденном и пережитом нами — солдатами, воевавшими друг против друга. Теперь нас разделял стол с чашками кофе и романтичными свечками. За окном сверкала гладь озера, залитая светом луны. Конечно, и сегодня мы далеко не во всем согласны друг с другом. Но в одном, самом главном — в вопросе войны и мира, дружбы между народами — наши взгляды сходятся. Как и в том, что искусство перестает быть искусством, если оно пропагандирует войну, насилие, вражду между людьми и народами. Мы видим задачу литературы в воспевании идеи гуманизма, идеи мира и дружбы между народами. Даже тогда, когда пишем о войне.

На обратном пути из Пиэлавеси в Каяни мы сделали небольшую остановку в местечке Мансиккамяки на окраине села Ийсалми. Здесь находится дом-музей, где родился и жил классик финской литературы Юхани Ахо. Как правило, в Финляндии бережно относятся к национальным достопримечательностям. Но вот в Палтаниэми есть домик основоположника финской поэзии Эйно Лейно, творчество которого, кстати, высоко ценил Максим Горький, включив его балладу «Юлерми» в сборник «Западная литература», вышедший в 1916 году. Скромный домик, где поэт родился и провел годы юношества, настолько разрушился, что вот-вот может рухнуть. Крыша течет, крыльцо сгнило и покосилось. Дверь заколочена грубыми досками: туда, мол, некому стучаться. Нам было неприятно видеть такую картину. Это больно и финнам, поклонникам поэзии своей родины. Когда мы поинтересовались, чем вызвано такое отношение к памяти Эйно Лейно, то выяснилось, что уже неоднократно ставился вопрос о ремонте и реставрации дома и об открытии в нем музея. Об этом хлопотали муниципалитет, общество имени поэта, но все безрезультатно. Теперь весь участок принадлежит новому хозяину — художнику средней руки. Он построил себе рядом новый дом и не хочет пускать на собственный участок поток людей, которые хотят поклониться не ему, а более великому таланту. И никто ничего не может поделать. По законам Финляндии частная собственность является более священной, чем охрана памятников национальной культуры.

Тут уместно рассказать еще о музее известной сказительницы Домны Хуовинен, уроженки нашего района Калевалы. Музей находится в деревне Куйваярви, на самой границе с Карелией. Я был там впервые в 1965 году, когда музей только что открыли.

Большой дом построен в старинном карельском стиле. Здесь всегда много туристов, им предоставляются хорошие большие комнаты, а для самого музея отведен только маленький уголок подвала. Единственными экспонатами являются старый жернов и некоторые мелкие орудия труда. А могила самой сказительницы находится на заброшенном островке, где стоит только выцветший крест без указания имени и фамилии сказительницы. И это в Финляндии, где кладбища и могилы обычно содержатся в безупречном состоянии! В Куйваярви, по-видимому, более важным считается не музей в память сказительницы, а дом для туристов как источник дохода.

В Финляндии нынче модно собирать старинные вещи. Увлечение этнографией стало признаком хорошего вкуса. В новых модернистских городских квартирах непременным дополнением к современной мебели служат старинная прялка, веретено, плошки из березовых наростов, щипцы — держатели лучины, окованные железом старинные сундуки, самовары, купленные иногда за большие деньги. Личные библиотеки не так модны. Книги в Финляндии очень дорогие. Для свободного времени существуют телевизоры, путешествия на машинах, благоустройство дач.

В детстве мне приходилось корпеть над законом божьим, потом изучать Ветхий и Новый заветы. Результатом была большая серия атеистических статей, опубликованных в нашей газете на финском языке «Неувосто Карьяла» («Советская Карелия»). В Финляндии знали об этом, как и вообще о моем отношении к религии. Однако это мне не помешало один воскресный день провести среди духовенства: так предписывала программа. Предполагаю, что наши хозяева из местной организации общества «Финляндия — СССР» не только хотели ознакомить нас и с этой стороной финского быта, но и показать верующим, что атеистические взгляды советских людей не мешают им знакомиться с верующими в целях укрепления дружбы между народами.

Финские священники, как правило, связывают свои воскресные проповеди с проблемами современности, основываясь на воле Иисуса Христа. Пастор села Пуоланга ждал нас со своей супругой у входа в церковь. Быть может, наш приезд дал ему повод поговорить на этот раз о мире, согласии и любви между людьми и народами. После богослужения и торжественного венчания молодоженов церковный совет устроил обед. Всех немало удивило то, что свобода религии в Советском Союзе не только провозглашена, но и соблюдается. Многое о нашей действительности они до сих пор не знали. А потом мы сели в машины и поехали в деревню Пюссюваара на большой семейный праздник. В нем приняли участие прихожане всей деревни. Высоко на мачту был поднят флюгер с цифрой «1751». Это означало, что в том году на этом самом месте впервые остановился представитель рода Сутинен и построил здесь первое жилье. Теперь на празднике присутствовало более ста пятидесяти Сутиненов — все близкие или дальние родственники.

Надо признать, что церковный совет села Пуоланга избрал себе красноречивого пастора[9]. В своей возвышенной речи он поэтически обрисовал красоту природы Пюссюваары, рассказал о горестях и трудностях, которые приходилось испытывать и преодолевать этому роду, чтобы шаг за шагом обработать здешние каменистые поля. Священник заметил мимоходом, что он сам сын лесоруба из этих мест. Будучи еще мальчуганом, работал с отцом до седьмого пота. Когда отец нанес по дереву первый удар топором, крупные комья снега попадали с ветвей на будущего духовника. Отец любил поговаривать, что господам приятно смотреть на снежную красоту, а человек труда чувствует ее тяжелыми ударами по спине. Пастор рассказал, как суровый север то и дело испытывал крестьян ранними заморозками, уничтожая весь урожай. Еще более суровыми испытаниями были войны, и сколько они приносили слез, крови, страданий, сколько оставалось после каждой войны сирот и вдов! А все мирные годы, наоборот, приносили финскому народу радость и благополучие, особенно последние десятилетия, благодаря дружбе между Финляндией и великим восточным соседом. Даже безработных стало меньше.

Я попросил слова, и мне охотно его дали. Конечно, мне оставалось только искренне поблагодарить господина пастора за его добрые слова в пользу мира и дружбы между нашими народами. Здесь было уместно рассказать о том, что карельскому народу приходилось испытывать от войн. Половину советских лет нам приходилось защищать свой край от незваных пришельцев, восстанавливать снова и снова то, что разрушено и сожжено в пожарищах войн. Вот почему для нас идеи мира и дружбы — самые дорогие идеи, вот почему мы решительно и последовательно за них боремся.

Словом, на этой встрече получилось так, что финский пастор и советский атеист говорили с одной трибуны в полном согласии об одном и том же.

После речей мы сидели за чашкой кофе, и тут выяснились интересные подробности, свидетельствующие о том, как подчас скрещиваются человеческие пути. Оказывается, со многими из Сутиненов мы воевали в 1941—1944 гг. на одних и тех же участках — на Ухтинском и на Масельгском направлениях, только по разные стороны огневого рубежа. Между шутками вспоминали одни и те же бои. Но тогда было не до шуток. Пришли к общему мнению, что куда приятнее встречаться вот так, как теперь. Расставаясь, крепко пожимали друг другу руки.

Старая сутулая хозяйка, чей облик говорил о ее тяжелом, длинном трудовом пути, шептала нам божеское благословение. В бога мы не веруем, но верим, что старушка желала от всего сердца всего наилучшего, чего только она могла пожелать.

Наше отношение к религии и верующим — вещи совершенно несравнимые. Верующие бывают разные, как и наше отношение к ним. Что, например, общего у этой старой труженицы с бывшим ухтинским карелом, сбежавшим в Финляндию в годы гражданской войны? Его жизненный путь меня очень интересовал — я как раз собирал материал для будущей книги о карелах в годы гражданской войны и о их дальнейших судьбах. Как только при встрече я заговорил с ним на эту тему, он сильно покраснел, пот выступил на лбу, он вытирал его носовым платком и вместо того, чтобы рассказать о своей жизни, стал хрипло говорить о том, что человек должен покаяться в своих грехах перед богом, который простит все. Видимо, для подкрепления своих слов он совал мне в подарок листок баптистов «Боевой клич».

Я не стал разубеждать верующих деревни Пюссюваары, а над своим «земляком» не мог не посмеяться: у него очень удобный бог — можно делать любую пакость, лишь бы только не забыть покаяться, и все будет прощено. Я уже знал о его злодеяниях в Карелии во время гражданской войны. Я узнал, что потом в Финляндии этот господин получил звание учителя, работал некоторое время в школе, но был со скандалом уволен за то, что избивал детей. Возможно, бог это ему простил, но только не министерство школ. Бог может простить и то, что он водит свою машину в пьяном виде, полиция — никогда.

Вспоминаю еще одну верующую.

Во время Великой Отечественной войны в Советскую Карелию вместе с оккупантами приезжала влиятельная дама, член женской шюцкоровской организации «Лотта-Свярд». Как магистр теологии, она готовила диссертацию на тему «Вредность и несостоятельность коммунистического воспитания» и в то же время старалась внушать религиозные воззрения нашим юношам и девушкам, оказавшимся на оккупированной территории. Она происходила из влиятельного и богатого рода, представители которого всегда стояли на самых крайних правых позициях. До фанатизма верующая, она осталась таковой и теперь, с той только разницей, что поссорилась со всеми церковниками, прямо говоря, что они двуличные и загребают себе богатство вопреки учению Иисуса Христа.

Об этом я слышал много еще до встречи с ней в Финляндии. Во время войны она однажды узнала, что финские офицеры насильно увели советских девушек к себе в дом. Вот тогда-то эта дама с громкой фамилией и решительным характером помчалась спасать девушек, а заодно и моральный облик своих офицеров. Перед домом, преграждая путь, стояли солдаты с автоматами, но она не растерялась, тем более что солдаты знали ее громкую фамилию. Она повелительно крикнула, что, если офицерам нужны женщины, вот она идет! Узнав ее голос, офицеры кто в чем был убежали через окно.

Итак, она занималась у нас диссертацией. Изучив всю литературу на финском языке, что только нашлась в захваченных библиотеках, она заколебалась и вычеркнула из заглавия диссертации слово «вредность». Потом долго беседовала в концлагерях с молодыми людьми, изучала «личные дела» и характеристики. И пришла к выводу, что нужно выбросить из заглавия слово «несостоятельность». Но не могла же она писать о силе коммунистического воспитания! Поэтому, как человек честный, была вынуждена отказаться от всей диссертации. Более того, она стала антивоенным агитатором, и от наказания за такую деятельность ее спасло только высокое происхождение. Вернувшись в Финляндию, дама поссорилась со своими родичами и теперь работает скромной воспитательницей в школе для слаборазвитых детей. На выборах голосует за кандидатов социал-демократической партии. Она заявила, что в душе готова отдать свой голос за коммунистов, но ее удерживают от этого религиозные взгляды.

В округе Кайнуу до сих пор больше, чем в других местах Финляндии, наших карелов, угнанных насильно в конце гражданской войны в 1922 году. Большинство давно вернулись домой, а некоторые по тем или иным причинам остались. У каждого своя, сложная судьба, но всех объединяет тоска по своей бывшей родине. Трогательными были встречи со сказительницей Марией Кюрюнен, уроженкой деревни Вокнаволок района Калевалы Советской Карелии, и с Татьяной Тимофеевой из деревни Алаярви того же района.

Узнав, кто я такой, они прослезились:

— А-вой-вой, неужели ты родом из настоящего Луусалми да еще внук Кондратты, сын Николая?! — Татьяна обняла меня. — Как там в нашей Карелии?.. Озеро Куйтто на месте?.. Дай-то бог, чтобы похоронили на своем кладбище!

Это уже не зависит ни от бога, ни от них самих. Вокруг выросли новые семьи, новое поколение финских карелов, для которых родина — Финляндия.

Вернемся же снова к финским друзьям из Кайнуу.

Чтобы получить правильное представление о Кайнуу, мало увидеть только новые модернистские дома, за которые приходится вносить слишком реалистически ощутимую плату. А большие универмаги, в которых товаров больше, чем у покупателей денег? А безработные, которых, чтобы уменьшить безработицу, по настоянию демократических сил используют на строительстве дорог? Да, в Кайнуу живут не одни юноши с длинными волосами та девушки в слишком коротких юбках.

Когда в ясную погоду стоишь на возвышенности горы Вуокатти, перед тобой на десятки километров открывается панорама северной Финляндии. Видишь еще нетронутые холмы и долины, скалы и болота, суровые утесы с карликовыми соснами, которые с удивительной жизненной силой цепляются за скалы. Любуясь суровой красотой, в то же время ощущаешь трепетное волнение и даже беспомощность человека: как люди могут обеспечить здесь свое пропитание? Северная природа не балует своих жителей плодородием. Много настойчивости нужно для обработки земли, постройки городов и селений. И теперь уже по-другому думаешь о величии и способностях человека труда. Другой вопрос, кто тут спину гнул, а кто сливки тянул. История Кайнуу предстает в особом свете, когда очутишься в селе Палтаниэми, где установлен памятник умершим с голоду в неурожайные годы прошлого века. Скульптор увековечил в граните тощие руки, тянущиеся к трем колосьям, согретым солнечными лучами.

В Палтаниэми сохранился амбар сельской общины двухсотлетней давности. Побывайте в нем, и вы поймете: на вес золота ценилось каждое зерно. Ключи от двух массивных замков главного входа хранились у разных людей, руководителей общины, так что никто по одиночке не мог попасть в амбар. Внутри — другой амбар — амбар в амбаре! — между ними узкий коридорчик. Драгоценное зерно хранилось во внутреннем амбаре и отпускалось через желоб мерами разной величины.

Так что тогда хлебушко ценился иначе, чем в наше время.

Еще с начала прошлого века в поисках лучшей доли некоторые уехали из Кайнуу за Атлантический океан. Но это были единицы. И в наше время в Кайнуу любят народную песню о тех временах:

Мы должны преобразовать свою землю,

а трусы пусть уезжают за моря…

Действительно, земля была преобразована и продолжает изменяться упорным трудом людей, хотя даже теперь многие жители Кайнуу вынуждены искать работу за пределами края и своей страны. Многие отправляются в соседнюю Швецию, некоторые за моря, в Австралию.

Мы были у Хейкки Мустонена, землевладельца. Мустонены владеют земельным участком площадью в 40 га уже несколько поколений. Нынешний хозяин — коммунист, депутат сейма. Половина земли хорошо обработана для посевов. В скотном дворе десять коров, средняя удойность — 4000 литров в год. В отличие от других хозяев, у Мустонена мало сельскохозяйственных машин. Он считает, что это невыгодно. Например, трактор будет стоять без дела большую часть времени в году, если им пользуется лишь один хозяин. В этой же деревне живет землевладелец с крохотным участком земли, но у него есть трактор, которым он успевает обрабатывать земли более десяти хозяйств. Причем трактор приспособлен не только для вспашки, но и для многих других работ. Так что одного трактора хватает на всю деревню. Пожалуй, этот тракторист со своей машиной — «батрак» нового типа. Ведь он единственный наемный работник для всей деревни. Здесь налицо своеобразная, стихийная форма коллективного пользования машинами.

И не только в этой деревне.

В деревне Нялкя-ярви, что в переводе означает Голодное озеро, уже все сельскохозяйственные машины являются собственностью деревни. Полевые работы весной и осенью производятся сообща. Ведется учет доли каждого в этих работах. Жители вытеснили из своей деревни даже магазин частного торговца и организовали свой крохотный кооператив, членами которого метут быть только односельчане. Кооператив не подчиняется ни «СОКОСу», ни рабочему кооперативному обществу Кайнуу, которым руководит наш знакомый Эркки Сеппяля. Правда, когда требуется помощь в виде кредита, кооперативное общество Кайнуу — единственная фирма, которая им эту помощь согласна оказать. Жители деревни очень живо интересовались вопросами ведения колхозного хозяйства в нашей стране. У них, в условиях капиталистической системы, нет возможности опереться на поддержку и материальную помощь государства.

Не могу утверждать, что пример Нялкя-ярви является типичным. Скорее это исключение. В финской деревне происходит и другой, очень сложный процесс.

Путешествуя по дорогам северной Финляндии, то и дело встречаешь добротные крестьянские дома, окна и двери которых заколочены досками. Видишь поля, которые не обрабатываются. Часть таких полей принадлежит уже не крестьянам, а иным владельцам, покупающим и продающим участки не для землепашества, а для различных промышленных акционерных обществ.

Меняется экзотический пейзаж полей Кайнуу, среди которых раньше возвышались аккуратные красные домики с белыми наличниками и белыми оконными рамами, с колодцем-журавлем во дворе. Новые здания землевладельцев стоят теперь на более далеком расстоянии друг от друга, но зато они крупнее — двухэтажные, покрашены в желтый или белый цвет. Чаще, чем в былые годы, встречаются заводские трубы, электростанции на берегах реки Оулу, готовые и строящиеся школы, больницы, индивидуальные однотипные домики рабочих. Берега застраиваются дачами состоятельных владельцев. Закон о священности частной собственности охраняет их до такой степени, что никто посторонний не может даже причалить к этим берегам без разрешения хозяина.

Народ Кайнуу по-настоящему трудолюбивый, исключительно честный, очень гостеприимный, дружественно настроенный к нашей стране. Нам довелось быть в гостях у мэров городов, руководителей муниципалитетов, разных обществ, фирм, просто частных лиц. Конечно, сердечность хозяев была вызвана стремлением дружить с Советской страной, скромными представителями которой мы были. В Кайнуу, как и по всей Финляндии, у нашего народа много друзей, разных по своим взглядам. Одни с восторгом следят за социалистическим строительством в нашей стране, борются за воплощение ленинских идей у себя на родине. Другие дружелюбно относятся к нам, но хотят продолжать и укреплять существующий у них строй и образ жизни. У третьих для дружбы имеются деловые расчеты: они убедились, насколько выгоднее торговать с Советским Союзом, чем воевать.

А общее для всех финнов то, что они с большой надеждой смотрят на наши народы, на наше государство, на партию коммунистов Советского Союза, как на основной оплот мира на земле.

Перевод Э. Тимонен.

МОЙ РОДНОЙ СЕВЕР

НА СКАЛИСТЫХ БЕРЕГАХ

Энгозеро… Амбарный… Боярская…

Поезд ненадолго задерживается на этих маленьких станциях, и снова за окнами вагона скалы, болота, лесные озера. Хилая сосенка, зацепившись за скалу, упрямо тянется вверх. Но тщетно! Ей никогда не быть настоящей высокой сосной. Тучи ползут низко-низко. Они напоминают сказание о гиганте, который пробирался на север: он зашел так далеко, что между небом и землей ему пришлось ползти на четвереньках. Да, здесь кажется, будто небо придавило к земле и сосны, и скалы, и пристанционные постройки.

В одном из вагонов поезда мужчина средних лет, с заросшим щетиной лицом, одетый в поношенную офицерскую шинель, держа на коленях маленький потертый чемодан, уныло, тревожно смотрел в окно. Куда забросила его судьба?..

Скоро станция Лоухи, где он должен выходить. Лоухи значатся даже в Большой Советской Энциклопедии. В Лоухах имеются промышленные предприятия, правда, местного значения, но все же промышленные… Отсюда недалеко леспромхоз, куда едет пассажир. Его маленький чемодан терся не в одной камере хранения, не в одном общежитии под койкой, а видавшая виды шинель не раз служила ему одеялом в пассажирских вагонах разных направлений.

На станции Лоухи поезд остановился среди штабелей дров и бревен, обступивших железнодорожное полотно. За ними на восточной стороне виднелись голые скалы, на западной — однообразные постройки, а дальше — болото, мелкий лес. И это поселок городского типа!

До леспромхоза, оказывается, надо добираться на автобусе — шестьдесят с лишним километров. Но дорога хорошая. И снова непрерывной лентой за окном автобуса тянутся скалы, болота, маленькие озерки, перелески. Ощущение такое, что машина идет на подъем, а лес становится все выше и стройнее. Но на полпути он вдруг превратился в сухостойник, в большинстве своем без вершин, с уродливо торчащими сучьями. Ему на смену тянулись молодые березки и ольшаник, местами угадывались заросшие травой траншеи. Проехали каменную арку, по обеим сторонам которой на пьедестале стояли заржавевшие орудия. Да, конечно, здесь шли бои.

Кестеньга. Бросаются в глаза контрасты: поля — это видно — обрабатывались веками, а дома все новые, ни одного старого. Но, приглядевшись, наш пассажир (будем называть его так) различил в зарослях ивы и крапивника обуглившиеся бревна. Понятно: деревня была сожжена дотла.

Вот двухэтажное здание леспромхоза. Начальник отдела кадров несколько подозрительно оглядел приехавшего. Но узнав, что тот много путешествовал, был и рядовым рабочим, и на руководящих должностях, оживился. Люди с опытом очень нужны.

— Поезжайте в Аштахму, присматривайтесь, если понравится — приступайте к работе, а там видно будет.

Аштахма? Что это такое? Ни в каких энциклопедических словарях она не значится, и, как ни изучай карту северной Карелии, Аштахмы не найдешь…

Садясь в кузов грузовой автомашины, наш пассажир спросил у попутчиков, что представляет собой Аштахма.

— Это наш Ашхабад, — серьезно ответил один из попутчиков, другие засмеялись. Их смех не понравился пассажиру.

Машина помчалась в обратном направлении быстро: дорога неплохая, и что бы там ни было в этой Аштахме, она, похоже, недалеко от железной дороги.

Однако на полпути между Кестеньгой и Лоухами машина вдруг круто повернула влево, и начались ухабы, подъемы, крутые спуски. Дорога узкая, здесь вряд ли могут разминуться встречные машины. Иногда дорога карабкалась вверх по узкому хребту, и тогда по обеим сторонам где-то в глубине виднелись озерки, болота. Потом дорога пошла круто вниз. Словно жалуясь, заскрежетали тормоза. Казалось, стоит шоферу сделать одно неосторожное движение рулем, и машина с пассажирами полетит в пропасть. Пассажир, крепко держась за борта, с любопытством озирался по сторонам: тут как в горах Крыма или Кавказа! Но вскоре любопытство сменилось тревогой — ведь ему придется жить и работать в этих местах. И сразу же хребты показались слишком голыми, и он подумал, что в буреломах, по дну пропастей, возможно, не ступала нога человека.

Неожиданно дорога пошла по болоту. Здесь когда-то был бревенчатый настил, но в иных местах бревна сгнили и превратились в труху, образовались провалы. Машина, завывая мотором, ползла по разрушенному настилу и качалась так сильно, что в кузове можно было сидеть, лишь крепко держась за борта. Один из сидевших в кузове выскочил на ходу и, закурив, пошел пешком, а машина, хотя и не останавливалась, отстала от пешехода. Лишь в конце болота она пошла быстрее. Пешеход залез в кузов, не останавливая машины.

Измученный и усталый, наш пассажир приехал в Аштахму. Начальник лесопункта, пожилой тучный мужчина, Василий Михайлович Смирнов встречал приехавших, интересовался, как доехали, очень ли устали. Какое это имело значение! Главные вопросы были впереди, и на них нельзя было ответить. Никто не мог сказать, как пойдет жизнь и работа на новом месте, в новых условиях, как пойдет дело с овладением новой профессией.

Аштахма — сравнительно молодой поселок. Обшивка стандартных домиков еще не почернела от времени, на высоких столбах все еще проступает смола. Между домиками уродливо торчали корни выкорчеванных пней. Кое-где были заложены фундаменты жилых домов, но дальше строительство явно не двигалось.

Начальник лесопункта приветливо встретил человека, которого, по мнению отдела кадров, можно со временем назначить бригадиром, а то и мастером. Однако, беседуя с ним, начальник постепенно мрачнел. Приехавший очень мало интересовался своей будущей работой. Ему говорили о больших лесных массивах, о перспективах развития лесопункта, а он, казалось, не слушал, смотрел из окна конторы на поселок и вдруг уныло пробубнил:

— Как тут могут жить люди…

Назавтра рано утром предстоял путь на мастерский участок с прозаическим названием «25-й квартал». Говорили, что повезут на катере, а предложили садиться в лодку. Не успел наш пассажир сообразить, как можно ехать на лодке за десятки километров, как лодка причалила к противоположному от Аштахмы берегу, метрах в трехстах от поселка, и люди, взвалив на спины чемоданы и рюкзаки, зашагали по узкой тропинке. На другой лодке привезли продукты для магазина 25-го квартала. Неужели и их придется нести на спине? Может, и его заставят… Нет, не за тем он ехал сюда.

Однако метрах в десяти от лодки за густыми ольхами оказалась узкоколейная дорога. Здесь стояла вагонетка. На нее погрузили продукты и другой тяжелый груз. Вагонетку тянул «паровоз» мощностью в одну лошадиную силу. Иногда «паровоз» пытался сойти с рельсов, чтобы щипнуть на обочине свежей травы, но умелые руки возвращали его на дорогу. «Паровоз» шел без гудков, зато громко шумел «машинист», привыкший изъясняться со своим «локомотивом», не особенно выбирая слова.

Деревянная дорога огибала скалу, проходила через болото и подступала к небольшому лесному озерку. Катера и здесь не оказалось. Мешки с продуктами снова погрузили в лодку, и гребцы взялись за весла. За озерком, среди прибрежных кустарников, неожиданно открылся проход. Это был канал, соединявший маленькое лесное озеро с большим Тикшозером. Длиною он оказался около ста метров, а шириной — не больше двух. Местные жители называют его «Каналом покойного отца». Кто его прорыл, никто точно не знает, но чуть ли не каждый из местных жителей считает, что это работа его покойного отца…

Но вот и Тикшозеро — один из крупнейших водоемов северной Карелии с бесчисленным количеством островов и полуостровов. Недалеко от берега на якоре стоял красивый голубой катер «Искури»[10]. Заработал мотор. Молодой паренек, почти подросток, поднялся на капитанский мостик, и катер, подпрыгивая на волнах, словно вырвавшийся на волю жеребенок, ринулся навстречу волнам.

Впереди — долгий путь. В каюте и на палубе катера старожилы с любопытством поглядывали на новичков, а те, в свою очередь, с неменьшим любопытством старались определить, что это за люди, ужившиеся и работающие в таком месте.

Нашего пассажира заинтересовал завхоз лесопункта, молодой загорелый парень со светлыми волосами. По акценту можно было определить, что он местный житель, и пассажира удивил его характер. Почему-то ему думалось, что здесь, на дальнем севере, люди угрюмые, молчаливые, а этот парень — как ртуть. Казалось, ему трудно усидеть на месте и еще труднее молчать. Он подсаживался то к одному, то к другому — к знакомым и незнакомым — и завязывал разговор. На катере ехали начальник лесопункта, продавщица магазина 25-го квартала, лектор из Петрозаводска, несколько девушек, возвращавшихся из Аштахмы и из Лоух, и несколько завербованных. Одним завхоз рассказал, как умело старики карелы мастерили уключины из березовых прутьев, — не такие дрянные, как делают наши леспромхозовские мастера; с другими поделился воспоминаниями о Восточной Пруссии, где он воевал, рассказал — хотел попасть в летную школу и не попал.

— Красиво у вас тут! — неожиданно для себя сказал наш пассажир.

— А знаете, сколько островов на этом озере? — воскликнул в ответ завхоз, поглядывая при этом на других. Никто не знал этого, и завхоз с гордостью сообщил: — Ровно столько, сколько дней в году, — триста шестьдесят пять! — И, вздохнув, признался: — Только я не знаю всех названий, полсотни знаю, а больше — нет.

— Неужели каждый остров имеет название? — усомнился наш пассажир.

— Каждый! — уверенно воскликнул завхоз. — Люди тут веками рыбачили и охотились. Есть острова, где хорошие луга, на других ягель растет — корм для оленей, иные богаты ягодами и грибами, а на некоторых — лишь голые скалы. Каждый остров, как человек, свои особенности и свой характер имеет. Как же их было без имени оставить? Только жаль, что не все имена знаю.

— Где тебе знать, чиновнику! — вызывающе посмотрела на завхоза молодая блондинка с открытым, задорным лицом и чуть вздернутым носом. — В твоих учетных книгах острова не значатся.

— Вот я и хочу сделать им переучет, — поддержал парень шутку, но сразу же пожалел об этом, так как блондинка, под веселый хохот подруг, начала атаку.

— Да ведь ты все перепутаешь. Острова — это тебе не волокуши. Волокуши ты еще кое-как пересчитаешь, да и то их у тебя сегодня двадцать, завтра десять, а начни проверять — их наберется все тридцать…

— Что ты задираешься, Хельми? У меня не одни волокуши на учете… — Парень заговорил по-карельски. — Почему ты смеешься над моим учетом? Люди могут подумать, что ты всерьез говоришь.

Наш пассажир с любопытством прислушивался к разговору молодежи. «Веселый народ! — заключил он. — А может, они лучшего и не видели…»

Хельми не стала больше подтрунивать над завхозом, повернулась к подругам и о чем-то зашепталась с ними. Девушки запели «Каким ты был, таким остался…» Но пели они не очень дружно. Хельми недовольно замолкла, песня оборвалась.

Хельми задумалась и стала смотреть на далекий берег. Из ее разговоров с подругами наш пассажир понял, что там у нее дочурка, по которой она соскучилась за несколько дней разлуки.

— Небось и по Алеше не меньше скучаешь? — засмеялась одна из подруг.

— Его нет дома, он теперь на делянке, — уклонилась от ответа Хельми.

— Узнает, что приехала, — птицей прилетит, — продолжала подруга. Хельми не стала спорить. По ее лицу пробежала улыбка.

Улыбнулся и наш пассажир.

«Ко всему привыкают люди, — подумал он. — Везде могут жить. Алеша этой блондинки, видимо, такой же молодой карел, как и этот завхоз».

Мимо катера плыли острова, и казалось, будто не катер, а острова катились на волнах вместе со скалами, полянами, с опушками стройного соснового леса.

— Смотрите, вот здорово! — восхитился завхоз, показывая на сосну, прочно зацепившуюся за расщелину скалы. — Крепкая! Так и надо! Хватайся за что можешь и держись!..

Наш пассажир поднял воротник своей поношенной шинели и снова приуныл. Кое-кто попытался завязать с ним разговор, но он отвечал нехотя, односложно, и его оставили в покое. Через некоторое время к нему подсел начальник лесопункта. Он кивнул в сторону скал и спросил:

— Ну как, нравится?

— Для туристов это, может быть, и интересно, — пробурчал пассажир, — но жить тут… только дикарям.

Все, кто услышал эту тихо произнесенную фразу, с удивлением посмотрели на него, но никто не сказал ни слова в ответ. Нет таких слов, которые были бы сильнее молчания оскорбленного человека. Безмолвие воцарилось на катере. Казалось, громче застучал мотор, сильнее зашумела за катером вода. Ветер утих, или, может быть, его заслонил щит острова…

Мы умышленно не называли имени и фамилии нашего пассажира. Потому что он из категории вечных пассажиров, летунов по жизни. Есть еще у нас такие люди. Они путешествуют от стройки к стройке, но нигде не задерживаются. С потертыми чемоданами и лицами, с сундуками, рюкзаками, иногда с детьми — их можно видеть на узловых железнодорожных станциях, в павильонах авиавокзалов. Они много видели, умеют ценить положительные и отрицательные стороны жилищных условий, прекрасно разбираются в вопросах снабжения, заработной платы. Но странное дело: как хорошо они ни разбираются во всех этих вопросах и сколько бы у них ни было возможностей устроить свою жизнь, — они все путешествуют и путешествуют и завидуют людям, которые имеют постоянное пристанище, семью, живут в квартирах, а не в общежитиях.

Но оставим нашего пассажира в неловком раздумье на палубе катера и забежим несколько вперед, чтобы познакомить читателя еще с одним вечным «пассажиром», уже не избегая называть его по имени и фамилии.

…Нине Каневой всего восемнадцать лет. Когда она сидит за столом, опершись маленьким подбородком на руки, и ее пушистые каштановые волосы как-то по-своему падают на лоб, она привлекает своей молодостью, сосредоточенностью. Но когда она размашисто шагает по пыльным улицам Аштахмы, сильно наклонившись вперед и ступая на носки, слишком сутулясь для своего возраста, — вас неприятно поразит ее угрюмый взгляд озлобленного жизнью человека.

Нине Каневой, как говорят, не повезло. Неприятные раздумья, кажется, давят на нее и удлиняют шаги, словно она хочет что-то догнать, возвратить упущенное.

Было время, когда она мечтала об учебе в театральном техникуме, но для этого надо было иметь больше таланта, чем она проявила в школьном кружке художественной самодеятельности. Чувствуя себя уже взрослой, Нина не захотела поступить в восьмой класс: можно учиться и заочно… Она поехала на строительство в один из городов Крыма. Не имея квалификации, стала разнорабочей.

Трудно молоденькой девушке правильно сориентироваться в курортном городке, где, куда ни глянь, люди только тем и занимаются, что отдыхают и веселятся. Она чувствовала себя несчастной, а всех других на земле считала счастливыми. Ей было невдомек, что эти хорошо одетые люди, с утра до вечера загорающие на солнце или беззаботно гуляющие по тенистым бульварам, целый год упорно трудились, а здесь всего три недели, месяц — отдыхают.

Нина устроилась счетоводом, но скука одолевала ее по-прежнему. Попробуйте в таком возрасте и в таком городе сидеть по восемь часов в день от звонка до звонка в четырех стенах, думать только о цифрах и вертеть арифмометр. Усвоив азы профессии счетовода, она бросила арифмометр и уехала на родину. С грехом пополам окончила восьмой класс, мечтая теперь уже поступить в институт, в любой, лишь бы в институт. Но слишком далеким казался день получения диплома — впереди девятый, десятый классы, потом вступительные экзамены… Эти экзамены! Если бы без них…

В это время приехал в город некий Арапов — агент по вербовке людей на предприятия лесной промышленности Карелии.

Нине показалось, что перед ней открылся новый мир. Удивительно, что до сих пор в Днепродзержинске, ее родном городе, люди не знали, что за жизнь в карельских лесах. Она видела плакаты и брошюры, изображающие и описывающие жизнь лесорубов Карелии. Как они подействовали на воображение Нины!

Жилищами лесорубов на показанных вербовщиком картинках были коттеджи с просторными верандами, кругом лес, напоминающий благоустроенный парк. На улице стоит в ожидании «Победа». Лесоруб после рабочего дня собирается прокатиться с семьей. А рядом — семья другого лесоруба вернулась с прогулки, ужинает. На столе фрукты, шампанское… Все одеты так, словно собираются в театр или возвратились со спектакля. В углу большой комнаты — пианино, на этажерке — радиоприемник.

А красочнее, пожалуй, всех плакатов были обещания вербовщика! Нина не колеблясь завербовалась…

Теперь она гуляет по Аштахме, куда на «Победе» даже и добраться нельзя. В общежитии девушек нет пианино, не стоит на столах шампанское, а в магазине далеко не всегда можно купить фрукты. Но Аштахма все-таки поселок. Сначала же Нина попала даже не в Аштахму, а на 25-й квартал, в домики на скалах, связанные с миром только разве посредством радио, если не считать приходящего раз в сутки катера. После Днепродзержинска и Ялты — это не совсем то…

Нина с неделю работала в лесу, обрубала сучья, получила двести с небольшим рублей и решила — с нее хватит! Насмотрелась она на лес, на домики на скалах — бросила топор, села на катер и вот уже не одну неделю сидит в Аштахме. Ее вызвал начальник отдела кадров, спросил, почему не работает, как думает дальше. Нина не стала обманывать, сказала прямо:

— Работать и жить в лесу не буду, не для того родилась…

И она ходит по пыльной улице Аштахмы. А если идет дождь, сидит в общежитии. Нина считает себя обиженной — судьбой и людьми. В Аштахме подруг у нее нет — все девушки работают. А кто работает, у того и мысли, и интересы другие…

Нине трудно понять, почему девушки чуждаются ее…

Нельзя, конечно, мириться с поведением молодой девушки, которая не хочет работать, не может найти места в жизни. Но в том, что она в Аштахме, есть и вина других. Мы не знаем, как вербовщик Арапов справляется с контрольными цифрами по вербовке кадров в лесную промышленность республики, но, как бы много он ни вербовал, трудно согласиться с методами его работы. Не лучше ли откровенно рассказать людям о всех трудностях, которые могут им встретиться в наших лесах и всюду, где кипит жизнь, не лучше ли вести агитацию прежде всего за труд, созидательный, самоотверженный, единственный источник всех благ общества. Пусть в списках вербованных не будет Нины Каневой и ей подобных, от этого не пострадает выполнение производственных планов, а, наоборот, будут сэкономлены государственные средства.

А «искателям счастья» надо сказать: оно там, где человек трудится…

Но вернемся на просторы Тикшозера, где режет волны катер «Искури», на палубе которого сидит наш пассажир.

Вдали показался небольшой населенный пункт, расположенный на скалистом полуострове северного берега Тикшозера. Вскоре катер подошел к пристани, которой была гладкая скала с бревенчатым настилом.

Здесь, в поселке 25-го квартала, все на скалах — и жилые дома, и магазин, и даже многочисленные радиоантенны прикреплены тросами к скалам. Приход катера здесь большое событие. К пристани прибежали почти все, кто свободен от работы, — домохозяйки, дети, работники столовой и магазина. Рабочие же в будние дни находятся на так называемых «летних квартирах», в двадцати километрах от поселка, где ведутся лесозаготовки. Лишь высокий худощавый старик Иванов остается в поселке — мастерит сани, волокуши, топорища. В солнечные дни старик предпочитает работать не в мастерской, а под открытым небом.

— А зимой как тут добираться до Аштахмы, на санях, что ли? — уныло спросил наш пассажир столяра Иванова.

— Чего? — переспросил тот. И когда пассажир повторил вопрос, старик суховато ответил: — На санях, а то как же? Да мы редко ездим. Зачем нам Аштахма? Привозят что нужно. А зимние делянки вон там, недалеко, — старик кивнул в сторону леса.

Оставив приехавшего беседовать со старым столяром, я пошел по поселку. Около магазина я встретил Хельми. Она уже успела переодеться с дороги. Свежий румянец играл на ее щеках.

— Как дочурка, здорова? — спросил я.

— Пойдемте, увидите. Чаю попьем. Вам предстоит еще долгий путь. Пойдемте…

Я знал — отказаться нельзя. В Карелии это означает нанести оскорбление гостеприимным хозяевам. Я последовал за Хельми.

Просторная комната была хорошо обставлена. Никелированные кровати, новые стол, стулья, шкаф. На специальной тумбочке красовался батарейный радиоприемник. Дочурка Хельми еще не осознала законов гостеприимства. Увидев чужого дядю, она угрожающе сморщилась, готовая вот-вот расплакаться. Хельми взяла ее на руки. Мать Хельми, еще не старая женщина, хлопотала у обеденного стола.

— Отведайте рыбника, калиток, — радушно говорила она.

Муж Хельми, Алеша, электропильщик, находился на летних делянках.

— Хотя сегодня и не суббота, но он вечером обязательно приедет, — Хельми радостно улыбнулась.

— Он тоже здешний?

— Нет, из Белоруссии. Приехал по вербовке. Но теперь здешний.

— Значит, понравилось ему в Карелии?

— Как видите. — Задорно засмеявшись, Хельми крепче прижала к груди дочурку.

Через час с небольшим снова застрекотал мотор «Искури». Катер взял курс на «летние квартиры». Теперь он шел по проливам, местами таким узким, что моторист должен был то и дело снижать скорость, чтобы судно не врезалось при поворотах в прибрежные скалы. Они здесь такие высокие, что, стоя на палубе, нужно сильно запрокидывать голову, чтобы увидеть вершины.

Немногим больше часа пути — мы увидели дымок, курившийся над 25-м кварталом.

— Вот и приехали! — звонко выкрикнул капитан, когда катер пришвартовался к незамысловатой пристани.

Нас встретила миловидная стройная девушка в легком летнем платье.

— Это Галя — наша маленькая хозяйка большого дома, — отрекомендовал ее начальник лесопункта, — повар на летних квартирах.

— И кладовщица, и официантка, и судомойка, — добавила Галя.

От берега мы направились по крутому каменистому склону и углубились в сосновый бор. Вскоре мы очутились перед двумя зданиями оригинальной конструкции: они были возведены из фанеры, прибитой к легко переносимым стойкам, потолок подбит толем, пол земляной, когда-то покрытый ягелем, но мох вытоптали, и он сохранился только под кроватями.

Одно из зданий для мужчин, другое — для женщин. В маленькой пристройке — кладовая повара. Кухня и столы стояли под открытым небом. Это были действительно «летние квартиры».

Галя подхватила ведра и с веселой песней побежала по крутому спуску к проливу. Ей, как и Нине Каневой, всего восемнадцать лет. Она тоже из Днепродзержинска. Впоследствии, когда мы разговаривали с Ниной, та усмехнулась и не то с завистью, не то с осуждением сказала:

— Гале везде хорошо, она такая! Ее хлебом не корми, только дай песни попеть. Я ее давно знаю. Хм… Собирается остаться в Карелии.

Но вернемся к 25-му кварталу… Галя подсчитала, сколько человек прибыло на катере, расставила на стол соответствующее количество приборов и разлила по мискам наварные щи. Прибывшие сели за стол, и только наш пассажир стоял в стороне. Галя спросила: разве он не хочет есть?

— А что у вас? — деловито осведомился пассажир, намеревавшийся открыть свой потертый чемодан. — Сколько стоят щи?

Галя с любопытством оглядела пассажира и пояснила:

— Мы тут без меню. Садитесь, ешьте.

Пассажир закрыл чемодан и сел за стол.

Легкой походкой к столу подошел мастер Шумихин. По моложавому худощавому лицу его можно было принять за юношу, но, присмотревшись, вы обнаруживали на его висках седину, а на лице — морщинки.

Разговаривая с начальником лесопункта, мастер то и дело поглядывал на часы. Скоро конец рабочего дня, а он обязательно должен быть на делянке. Она недалеко, туда можно попасть пешком или доехать на лодке, а еще лучше на катере.

И вот остроносый «Искури» снова врезался в мелкую рябь, поднятую случайным ветерком. Не успел катер развить скорость, как пришлось заглушить мотор.

На берегу оказалось целое сборище лодок: длинные и широкие лодки леспромхоза, поднимающие по двадцать человек, маленькие — собственность рыболовов-любителей, с подвесными моторами… Неподалеку от берега постукивала передвижная электростанция. Вальщики работали так близко, что в равномерный гул электростанции то и дело по-хозяйски врывался шум и грохот падающих деревьев. Вблизи раскинулись и штабеля бревен. Некоторые из них были сложены на низменности, а большинство — на высокой скале, вертикально поднимающейся из воды. Штабеля на высоте двадцати пяти — тридцати метров! Невольно возникает ребяческое желание увидеть, как с такой высоты бревна будут сбрасывать в воду. Но видеть нам не довелось. Здесь, недалеко от Полярного круга, древесина ценная, мелкослойная, прочная, но тяжелая. Если сплавлять ее сразу после заготовки, много бревен утонет. Поэтому заготовленную нынче древесину будут сплавлять только в будущем году.

С одной из делянок, осторожно и сосредоточенно лавируя между камнями, лошадь тянула волокушу с раздельным пиловочником.

— Что, лошади?! — удивленно воскликнул наш пассажир. — И это на механизированном лесопункте?!

И действительно, электростанция, электропилы и… лошадь с волокушей! Мы поинтересовались, почему все же на 25-м квартале не применяют трелевочных тракторов.

— Нельзя здесь на них работать, — улыбнулся Шумихин.

Скоро мы убедились, что Шумихин прав. На делянках оказались такие естественные надолбы, что даже танку не пройти, не только трактору.

Наш пассажир, сосредоточенно глядя себе под ноги, плелся за начальником лесопункта и Шумихиным. Крутые подъемы вызывали у начальника одышку, но отставать от Шумихина он не хотел, а поспевать было трудно. Вот Шумихин легко вскочил на комлевую часть длинного хлыста и, быстро перебирая ногами, мгновенно очутился у верхушки. Начальник и наш пассажир не рискнули балансировать на бревне, предпочитая пробивать путь по земле, среди груды обрубленных сучьев.

И девушки, приостановив обрубку сучьев, задержали начальника, требуя разъяснения, почему им за одинаковую работу в истекшие полмесяца начислили меньше, чем за предыдущие. Начальник стал подробно говорить о разных шкалах оплаты за различные категории леса. Девушки почти сразу согласно закивали головами, но начальник продолжал разъяснять, обращаясь не столько к девушкам, сколько к нашему пассажиру. Но тот не понял или не хотел понять пропагандистского шага начальника и, постояв немного, направился к Шумихину. Начальник пошел следом…

Повалочные ленты электропильщиков Шульги и Быкова почти рядом. Фамилия Быкова красовалась на Доске почета в сегодняшнем номере районной газеты. Начальник сказал, что Шульга тоже представлен на Доску почета.

Оба молодых электропильщика заинтересовали нашего пассажира, как только он узнал, что они не местные, а приехали сюда по вербовке три года назад из Минской области.

— Как тут живете? — полюбопытствовал он.

— Как видите, — пожал плечами Шульга и взялся за электропилу.

Подтянув кабель, он включил пилу, нагнулся к дереву, и уже через пятнадцать секунд крупная сосна с шумом грохнулась на землю. Помощник Шульги, увидев, что начальник лесопункта и другие наблюдают за их работой, засуетился, споткнулся о корягу и упал, но тут же вскочил, покраснел и побежал к следующему дереву, таща за собой тяжелый кабель.

— Что это ты, Леонид, — покровительственно улыбнулся Шульга. — Могут подумать, что мы тут о каждую корягу спотыкаемся, а их вон сколько!

Начальник и Шумихин направились дальше. Пассажир задержался и спросил Шульгу:

— А в смысле заработка как?

— Дело за нами, — искоса взглянув на пассажира, ответил Шульга. — В среднем тысячи полторы… Бывает и больше.

И снова застрекотала пила, одна за другой падали сосны. Наш пассажир, понаблюдав за работой пильщика и помощника, растянул рот в подобие улыбки и негромко, как бы про себя, пробормотал:

— Ловко…

Перед окончанием рабочего дня мы вышли к берегу небольшого пролива. Здесь высились стога сена, под навесом лежали мешки с овсом, на лужайке стояли привязанные к сваям лошади. Их принимал от возчиков пожилой и угрюмый человек. Это был конюх Петр Степанович Макен.

Время от времени Петр Степанович сердито хмурился и немногословно упрекал кого-либо из возчиков за замеченный изъян — лошадь сильно вспотела, ослаб хомут… Никто не обижался на старика. Все знали, что лошади — его слабость.

Нам рассказали, что Макен недавно болел воспалением легких, добился выписки из больницы раньше срока, почти целые сутки проводит около лошадей и неохотно ездит на «зимние квартиры». В Карелии он уже несколько лет, приехал из Белоруссии. Одинокий. Семью потерял во время войны.

Мы попытались расспросить старика о его прошлом, о семье. Он нехотя, односложно ответил, что были жена, сын и дочь и… не стало. И тут же переменил тему.

— А как нынче с сеном? — обратился он к начальнику лесопункта. — У нас здесь маловато. — И, не ожидая ответа, Петр Степанович, словно опасаясь, что кто-нибудь может снова завести тяжелый для него разговор, продолжал: — В зимнике (так он называет «зимние квартиры») продают сметану. Привезли бы мне граммов четыреста. А то по пустякам ехать…

— Я привезу, — пообещал Шумихин. — Может, еще что?

— Все другое у меня есть. Разве бутылку вина какого — для аппетита.

На обратном пути к катеру наш пассажир поинтересовался у одного из лесорубов:

— Этот конюх что — от горя тут схоронился?

Лесоруб внимательно осмотрел его с ног до головы и ответил медленно, как бы подбирая слова:

— От горя не хоронятся, да здесь и не кладбище. Любит он свою работу, лошадей…

Катер заполнился. Пестрели майки и лыжные костюмы. Можно было подумать, что это группа спортсменов возвращается после тяжелых, но успешных состязаний. А состязание действительно было, и успешное. На катере приемщик объявил:

— Сегодня приблизительно на пять процентов больше, чем вчера, а вчера было больше, чем в лучший день прошлой декады.

За катером буксировали длинный караван пустых лодок. Только собственники моторок не захотели сесть в катер.

…На делянке электропильщику Быкову некогда было разговаривать, но и здесь, в общежитии, он очень неохотно говорил о себе незнакомым людям, да еще с записной книжкой в руках. Наш пассажир молча, но явно с интересом прислушивался к разговору. Ведь Быков тоже когда-то приехал сюда по вербовке.

Алексею Алексеевичу Быкову двадцать четыре года. В Белоруссии он не работал в лесу, но здесь освоил дело быстро.

Отвечая на вопросы, он развязал рюкзак и достал бритву. Зарос он порядочно.

— Какова ваша производительность труда?

— Многое зависит и от леса, и от погоды…

Быкову, видно, не хотелось говорить языком цифр. Но в районной газете, где его фамилия значится на Доске почета, сказано, что за прошлую декаду Быков выполнил норму на сто тридцать четыре процента.

Побрившись, он нетерпеливо осматривался, словно куда-то спешил. Оказывается, он взялся доставить на зимние квартиры сводку за декаду. Оттуда ее передадут по радиотелефону в контору лесопункта, а затем в леспромхоз.

Когда мы усомнились в целесообразности отправлять человека на лодке, имея катер, Шумихин многозначительно улыбнулся:

— Алеше не впервой! К утру вернется и спасибо скажет за поручение. Что Хельми скажет, если он сегодня не явится?..

Так вот оно что! Нам как-то не пришло в голову, что электропильщик Быков и есть Алеша, которого ждут сегодня Хельми и дочурка…

Пока оформляли последние данные, мы спросили Быкова, трудно ли было привыкать к лесу, осваивать электропилу.

— Сперва казалось, что никакой хитрости нет — включил и жми. А как попадет толстое дерево, мотор урчит, а цепь ни с места. Надо хорошо знать устройство пилы, — назидательно говорил он. — Тогда не дашь нагрузку на всю длину цепи. Плохо, что у нас нет контрольных лампочек к электропилам.

Мастер вручил Быкову сводку. Провожая его к лодке, мы спросили, бывал ли он в детстве на озерах. Нет, на его родине нет озер. Здесь, в Карелии, он и грести научился.

Прежде чем сесть на весла, Быков размотал с небольшой дощечки шнур и бросил в воду. Он хотел привезти домой свежей рыбы.

…Мы собрались в обратный путь.

Наш пассажир подошел к начальнику лесопункта, держа в руках свой чемодан, и нерешительно спросил:

— А мне как — тут оставаться?..

Начальник некоторое время молча смотрел на него, потом ответил:

— Решайте сами. Хотите — можно ехать с нами в Аштахму.

— А что мне там, в Аштахме?.. — вздохнул пассажир.

— Может, хотите выбрать другой участок, другой лесопункт или, может быть, вообще…

Начальник не договорил, остановив взгляд на чемодане пассажира. Потертый чемоданчик дрогнул в руке хозяина.

— Вообще-то… я насмотрелся. Народ тут, кажется, неплохой. Пока останусь здесь…

Интонация, с которой было произнесено это «пока», несколько обнадеживает. Быть может, он все же возьмется по-настоящему за дело, может, ему действительно надоело путешествовать без определенной цели, без пристанища. Если это так, то тем более не следует называть его имени. Нам хотелось бы в будущем увидеть его фамилию рядом с Быковым, Шульгой, Шумихиным, о которых шла речь, вместе в Королем, Семеновым, Хуттуненом, Трохкимайненом, Пивоевой и многими другими, которые в такой же мере достойны того, чтобы о них рассказывали. О том, как прочно закрепились они на скалистых берегах, как с чувством хозяев земли ломают препятствия, устраняют недостатки, идут вперед…

Мы отправились в обратный путь, не заезжая на зимние квартиры.

Было тихо. Дым из выхлопной трубы катера повисал над водой. Но поверхность озера еще не успокоилась. Водяная гладь мерно колыхалась, отражая овальные лоскутки белых, синих, оранжевых облаков, которые стремились обогнать друг друга и, казалось, дразнили заходящее солнце.

Катер шумно врезался в воду. Позади оставались берега, проливы и острова. Далекие сопки и холмы виднелись голубоватой полоской с ярко выделяющимися зубцами. Там, у подножия одного из далеких холмов, в местечке, которое на карте можно отметить лишь острием иголки, живет и трудится маленький коллектив — полсотни людей с полсотней различных судеб…

Лоухи, Кестеньга, Аштахма, 25-й квартал…

Это уже географический круг, и такой, что его можно обвести карандашом на любой карте. Людей в этом круге еще мало, а поле деятельности огромное. Здесь трудятся люди, которые с топором в руках строили дома на Урале, блиндажи на Одере, а теперь тут, на скалистых берегах, заготовляют строительные материалы из тонкослойной, прочной древесины для новостроек страны. А экспортный лес! Его без преувеличения можно назвать стройматериалом дружбы между странами и народами с различным общественным строем, с различным прошлым, но с общим стремлением жить в дружбе и мире.

Лоухи… Боярская… Амбарный… Энгозеро.

Посмотрите на карту: здесь самый узкий участок от железной дороги или от моря до государственной границы нашей страны. Узкий, но прочный. Как ни пытался враг в годы войны прорваться в этом месте к железной дороге, сделать этого он не смог — был приостановлен и отброшен назад. Каменная арка с орудиями на кестеньгской дороге — памятник о тех временах, когда воздух, земля и лес дышали огнем и сталью, когда в этом огне закалялась воля людей к победе, крепла их дружба…

Здесь все прочно — и каменистый грунт, и мелкослойная древесина, и прежде всего люди.

Слабые отсеиваются, крепкие закаляются.

Перевод автора.

ЛУУСАЛМИ

Кто сказал, что в старые времена в Луусалми не помышляли о больших делах? Ведь там даже построили канал!

Вот как было дело. Километрах в трех от деревни есть озеро Перялампи. Уровень воды в нем метра на четыре выше, чем в большом озере Куйтто, а отделял их высокий каменистый перешеек шириной не более ста метров. Вода из одного озера попадала в другое длинным окольным путем и вращала лопасти двух водяных мельниц. Старики прикинули: а что если отказаться от мельниц и прорыть канал через перешеек, Перялампи будет осушено, и на его месте образуются заливные луга. Это было настолько заманчиво, что все не мешкая взялись за дело. В течение трех лет, даже в разгар сенокоса или уборки урожая, ночами всей деревней, включая стариков и детей, долбили каменистый грунт ломами и лопатами. Наконец, наступило время торжества: вода сильным потоком хлынула из Перялампи в Куйтто. Хлынула, потекла и… перестала. А глубокое озеро Перялампи с крутыми берегами осталось как было. Водяные мельницы исчезли, но луга не появились. Обескураженные жители Луусалми стали бранить бога последними словами.

А ведь бог-то тут был абсолютно ни при чем. Просто у строителей канала не было даже простой бумаги и карандаша, чтобы подсчитать заранее, будет осушено озеро Перялампи или нет. В деревне не нашлось бы тогда к тому же ни одного грамотного. Все делалось на глазок да на авось. Было только ни с чем не сравнимое трудолюбие и сильное желание улучшить свою жизнь.

Луусалми, в переводе с финского — Костяной пролив, находится в северной Карелии, между озерами Средним и Нижним Куйтто. Пролив, на берегу которого стояла деревня, не замерзал даже зимой. Легенда утверждает, что, когда карелы воевали со шведами, здесь полегло столько завоевателей, что мост через пролив был сделан из человеческих костей и по нему карелы пошли преследовать врага на запад. Легенда легендой, а воевать здесь действительно воевали. В 1918, 1921 годах… В Отечественную войну враг сжег деревню. Дотла. До последней бани. Ничего не осталось. Только печные трубы. Потом и трубы повалились, поля заросли пышным кустарником, скрыв последние следы жизни трудолюбивого человека. Исчезли дорожки и тропинки к дальним лугам.

Здесь я родился, провел детство, а потом покинул родные места и вот уже тридцать два года как их не навещал. А все знакомо — помню исчезнувшие дорожки и тропинки, валуны и песчаный мыс. Канал сохранился хорошо. Только все, кажется, сузилось, расстояния стали короче, валуны ниже.

Много приходилось мне путешествовать по своей республике, по стране, по странам Европы. Только все пути вели мимо родной скалы, и теперь я гляжу на нее и с болью чувствую немой укор, словно осуждающий взгляд старой матери, которую сын долго не навещает. Все спешил туда, где люди, где что-то делается, где жизнь кипит и бурлит. А в Луусалми безмолвие. Только озеро Куйтто бушует по-прежнему. И ни души.

Может быть, я так и не нашел бы ни времени, ни дороги к месту своего детства, если бы здесь снова не появились люди. Передо мной генеральный план нового строительства. Вот тут будут прямые улицы, кварталы жилых домов, магазин, клуб, больница, школа, столовая… Ближе к озеру теплоцентраль, биржа, производственные и административные здания. В поселке будет водопровод, канализация, центральное отопление, а для бытовых нужд — газ, вырабатываемый из отходов древесины…

Нас — ни меня, ни строителей — не удивишь газом и водопроводом. Но, разглядывая генеральный план поселка Луусалми, я вдруг вспомнил, как тут, на левом берегу, когда-то я бегал, сломя голову, с горящими углями в глиняном горшке. Спички тогда были слишком дорогим удовольствием, и огонь переносили из избы в избу.

Да, здесь будет образцовый поселок (разумеется, образцовый до тех пор, пока не возникнет еще лучший). А пока почти ничего нет. Есть пилорама. Поднимаются срубы двух четырехквартирных зданий, прорублена широкая просека первой улицы.

— Да ты ли это? — Навстречу идет моя односельчанка Анни — теперь Герасимова, а когда-то была Богданова. У нас, в маленькой деревне, были и карельские, и русские фамилии. Ей лет пятьдесят, но она выглядит молодо и, несмотря на полноту, подвижна, бодра. Ее биография проста, как и все в Луусалми, — работа на своем клочке земли, потом на лесозаготовках, а летом на сплаве. Добрые синие глаза. Я не видел ее лет тридцать, по сразу же узнал.

— Где твоя сестра и мама? А жена? Как дети, здоровы ли? — спрашивает она.

Это всегда первые вопросы у моих земляков. Для них главное — как живут родные. А чем ты занимаешься, что видел, — это не столь важно. Ясно и так, что каждый занимается своим делом.

Пол маленькой, наспех сколоченной, ветхой и низкой избушки скрипит под ногами, когда Анни, твердо ступая, носит на стол нехитрое угощение. Ее хлопоты у стола не мешают нам разговаривать. Перебираем в памяти всех земляков. Они разбрелись по белому свету. Среди них есть учителя, офицеры. Многие работают лесорубами, одни далеко, а другие — таких большинство — тут поблизости: в Кепе, в Куусиниеми, Шоньге, Ухте. А она, Анни, гордится тем, что первой возвращается в родные места. Вслед за ней придут и другие.

— А ты не думаешь вернуться домой? — спрашивает она в упор, останавливаясь с миской свежей рыбы.

Как ей ответить? Сказать то, что я думал в тот момент: вернусь. А вдруг обману?

У Анни мужа убили на фронте. Взрослые дети работают недалеко, тоже в лесу. Маленький, удивительно бойкий мальчик сооружает на полу пирамиду. Это ее сын от второго брака.

— А как же с ним? — спрашиваю я. — Где он будет учиться? Ведь школа далеко.

— Здесь он будет учиться, — отвечает Анни уверенно. — Ему шесть лет. В Луусалми будет школа, все будет здесь. И тебе найдем дело, только вернись.

Вечереет. Возвращаются рабочие. Со многими я вместе воевал, с другими встречался на длинных и далеких путях по белому свету, есть среди них герои моих очерков, опубликованных в газетах. Вот Каллио. Он искусный механизатор, первый в районе водитель амфибий, теперь главный механик. Правда, «ремонтной мастерской» для Каллио служит пока… чурбан во дворе, а из инструмента у него есть лишь кувалда, паяльник и набор гаечных ключей. Он не только механик, но и рыбак. Да какой еще! Каллио от природы обладает чувством юмора и, как всякий рыбак, любит прихвастнуть:

— Поймал я щуку. Схватил за голову, тяну — метра четыре, потом только добрался до глаз. Эта щука не уступает той, которую поймал Вяйнямейнен и из челюсти которой он смастерил кантеле. Слишком большая! Я ее отпустил.

Дорожный мастер Григорий Денисов молча улыбается. Он сам любит пошутить, но при Каллио лучше помолчать.

Денисов построил в Кепе сотни километров лесовозных дорог, а здесь надо все начинать сначала. Он скупо рассказывает, как еще трудно строителям. Они давно уже привыкли к работе на механизмах, а тут приходится обходиться только кирками, лопатами и ломами. Скоро будут и тракторы, и бульдозеры, и грейдеры. Обязательно будут, уверяет меня дорожник.

Тяжелыми валами катятся волны. На скале, за бывшей деревней, березы сбрасывают свой давно пожелтевший наряд. Ветер яростно треплет палатки. Хрупкая девушка в лыжном костюме и кирзовых сапогах борется с тяжелым брезентом, прикрепляя его к земле. Она старается, чтобы к приходу рабочих на ночлег в палатках было тепло. К берегу причалил массивный катер, за ним подпрыгивают четыре лодки с сеном. Одна разбита.

Мужчина лет тридцати в резиновых сапогах долго барахтается по пояс в ледяной воде, пытаясь вытащить разбитую лодку и спасти сено. Другие помогают ему веревками. Наконец все на берегу. Мужчина вышел из воды и попытался закурить, но вместо папирос у него в кармане желтая жижа. Протягиваю ему портсигар.

— Вы бы, товарищ писатель, пропесочили в газете, что ли, нашего Павлова, директора леспромхоза. Таким диким способом, наверно, только у нас сено возят, — обратился он ко мне, прикуривая.

— А вам надо идти поскорее просушиться, — сказал я.

— Не сахарный, не растаю. Про сено-то вы будете писать или нет? — И пошел куда-то дальше с веревкой на плече.

Я знал, что там нет ни палатки, ни костра, и спросил у стоящего рядом рабочего, кто он.

— Да конюх, как его… С того участка, — и он кивнул в сторону противоположного берега, еле видневшегося за бушующим озером.

Так я больше и не видел «как его…»

На катер поднялась стройная девушка в мокрых брюках и яловых сапогах. Левый рукав ватника, видно, только что прогорел.

Я тоже поднялся на катер. Мне нужно в районный центр, чтобы поговорить о делах строительства Луусалми и потребовать к нему заслуженного внимания. Правда, я мог бы поступить иначе — выяснить все и написать резкую статью о том, что на строительстве образцового поселка нет элементарного порядка. Пилорама установлена, но к ней нет двигателя. Не хватает бульдозеров, а те, что имеются, нуждаются в серьезном ремонте. Лесовозные машины стоят. Нет ремонтной мастерской, нет даже передвижной электростанции. Все это не проблема в наше время даже для такого отдаленного участка. Серьезно нужно поговорить о снабжении рабочих, о культурном обслуживании. Но вот беда: пока я напишу статью, пока ее опубликуют, пока то да се, пройдет немало драгоценного времени. Не лучше ли решить вопросы тут же, на месте? И с этим решением я еду в районный центр.

Озеро Куйтто бушует. Катер ныряет в глубину водяного вала. Я сижу в рубке капитана, смотрю, затаив дыхание: поднимемся снова на поверхность или нет? Мгновение палуба под водой, затем волна перекатывается за борт, как в водопаде, и судно стремительно идет вверх. По сторонам стали видны острова и полуострова, покрытые осенним разноцветным — темно-зеленым, оранжевым, желтым — одеянием. Когда-то вдалеке от родных мест я вспоминал их, эти скалистые берега. Теперь узнаю их так реально, будто только вчера ходил тут за ягодами или грибами.

Катер повернул круто налево. Вот и мастерский участок Каклалакша, поселок с магазином, клубом. Здесь живут семьи многих строителей Луусалми. Интересные люди, со многими хотелось бы встретиться. Среди них есть и друзья детства. А катер останавливается тут ненадолго.

Полуостров здесь имеет форму рыболовного крючка. С одной стороны его — вечно тихий залив с водорослями и камышом, с другой — открытое озеро Куйтто. Соответственно назывались и берега — Тихий и Открытый.

Раньше тут был всего один домик. В нем родилась и жила моя мать, а потом остались только дедушка и бабушка. Года на три они приютили здесь и меня, пока мать после смерти отца работала на Мурманской железной дороге. Месяцами мы не видели людей. Дедушка ходил на охоту, а бабушка в любое время года брала рыбу из озера у Тихого берега, как из своего амбара.

А еще были сказки. Бабушка знала столько сказок, что рассказывала их все долгие зимние вечера и никогда не повторялась. Сказки слушали я и тараканы, а дедушка похрапывал. Казалось, нет в мире силы, способной изменить жизнь, веками сложившуюся на Тихом берегу. И вот теперь тут нет ни домика, ни дедушки и ни бабушки. Только маленький бугорок на месте бывшей печки. А в пятистах метрах — новый поселок. Впрочем, не очень уж и новый. Ведь построен-то он лет пять тому назад.

Какая-то женщина смотрит с укором: приехал писатель из Петрозаводска, а интересуется только стариной. Она поясняет мне небрежно:

— Здесь кто-то когда-то жил. Кажется, еще до революции. Не знаю.

…В кабинете секретаря райкома партии Дмитрия Степановича Александрова многолюдно. Он лишь поздно вечером вернулся из дальней поездки по району. Неотложных дел накопилось много, а тут еще новость: приглашают в Луусалми. Он не колеблется, нет, он давно хотел побывать там, да все некогда: с планом лесозаготовок неважно. А через несколько дней надо ехать на областную партийную конференцию. Кое-что подготовить нужно.

— Ладно, поедем часа через три. Ты подожди, я сейчас… — И Александров берется за телефонную трубку. Станция не сразу отвечает.

— Ну, а я тем временем с людьми поговорю.

…Снова Луусалми. Косой дождь то уменьшается, то вновь усиливается. «Ресторан» — длинный стол из необтесанных досок под соснами — залит водой. Плита, сложенная из камней и железной бочки, давно потухла. Дождю не видно конца, а скоро начнет темнеть, и тогда ничего не увидишь на стройке. Приходится накинуть на плечи поверх пальто какой-нибудь плащ и идти на объекты. Их пока немного — срубы нескольких домов да трасса будущей улицы. Нас сопровождает начальник стройки Пиккарайнен Виктор Михайлович. Пиккарайнен по виду слишком молод для такой должности, а на самом деле ему уже тридцать лет. Возраст солидный. В первый день я думал о нем: мечтательный юноша, какой он начальник! Когда рабочие, перебивая друг друга, говорили о неполадках на стройке, начальник сидел и молчал. Наверно, о том только и думает, как бы скорее удрать в Петрозаводск, где он окончил университет.

Уловив момент, я спросил, какая помощь нужна строителям. Тогда все другие притихли, а он заговорил — спокойно и как-то слишком тихо. Так вот, оказывается, о чем он думал, — он мысленно формулировал претензии стройки. Я спросил, каковы его личные планы на будущее.

— Хотел бы остаться здесь. Хороший будет поселок.

— А семья где?

— Родители в Петрозаводске, а жена с детьми в Ухте.

От Виктора Михайловича лишних слов не добьешься. Все же я узнал, что он окончил университет заочно, одновременно работая на заводе. После университета был техноруком на лесопункте Кепа, потом его послали сюда. Биография короткая и простая, но уже примечательная. Где бы он ни трудился, отовсюду его отпускали после долгих междуведомственных тяжб. Рабочие и руководители лесопункта Кепа до сих пор просят райком партии и леспромхоз вернуть Пиккарайнена к ним обратно. Все это я узнал, конечно, не от него.

Секретарь райкома подтрунивает над ним, показывая на случайно поваленное молодое дерево:

— Ты что, решил сперва повалить лес, а потом заняться лесонасаждением?

Пиккарайнен виновато улыбается. А старый прораб Крылов пытается учтиво защитить своего начальника:

— Да ведь…

На все замечания Крылов неизменно отвечает этими двумя словами.

Рабочие поднимают бревна на сруб со всех четырех сторон. Как ни стараются работать аккуратно, но задевают молодые сосенки, они гнутся, царапаются, мешают делу.

— Сколько деревьев сломаете, столько ты лично будешь сажать, — полушутя замечает Александров Виктору Михайловичу.

— Да ведь… — опять защищает начальника прораб Крылов.

Малоразговорчивый начальник на этот раз более многословен:

— Будем поднимать бревна только с одной стороны.

— А ваша семья где, здесь? — Александров мало знаком с прорабом и обращается к нему на «вы».

— Да ведь…

Ясно и так, что в Луусалми пока негде жить семье. Темнеет. В единственном домике, перевезенном сюда из Каклалакши, жарко. От мокрой одежды идет пар. Тридцать с лишним человек уместились в небольшой комнате. Люди сидят на койках, на ящиках, на чурбаках, но большинство стоит.

Встреча с секретарем райкома длилась два часа. За это время успели высказать почти все. Александров коротко рассказал о делах района и успел ответить на вопросы. Потом он сказал:

— Если вы не дадите до первого ноября двух домов под жилье, план лесозаготовок будет сорван.

— Будут дома, только дайте нам двигатель для пилорамы. Ведь мы приехали сюда не природой любоваться, а строить.

— Трактор у нас дрянной.

— Дайте вертолет, чтобы бревна поднимать, если подъемника нет.

Поднялся такой шум, что Александров попросил:

— Не пойму, говорите по очереди.

— Нет, — резко возразил плотный мужчина. — Мы будем кричать хором: это безобразие!

Усатый мужчина достал из печки уголек и поднес его к трубке. Старые карелы уверяют, что от уголька слаще прикуривать. Долго посасывал и, когда трубка задымила, низким басом спросил:

— Товарищ секретарь, у меня один маленький вопрос. — Все притихли. — Вопрос такой: будем строить поселок или, может, разойдемся?

— Вот тебе на! — Александров засмеялся. — Весь вечер же говорили. Есть генеральный план. Люди будут, машины тоже…

— Нет, ты отвечай на вопрос: будем строить поселок или разойдемся? — Усатый перешел на «ты».

— Будем, конечно, будем строить.

— Нет, ты прямо скажи, — не унимался усатый. Кое-кто громко смеялся. — А вы что смеетесь? Я серьезно спрашиваю. Будем строить, говоришь? А как? План, говоришь, да еще генеральный? Так ты скажи, по плану и станем работать или дурака валять?

Александров подробно перечислил, какие машины, откуда и когда прибудут на стройку. Усатый пробасил:

— Вот теперь ясно. Давайте все это — и дома будут.

Тут же начальник стройки внес изменения в организацию строительных бригад. И все решили, что первую очередь строительства поселка они все-таки завершат в срок, хотя много времени было упущено.

— Будет у вас и своя партийная организация, — сказал Александров. — Коммунисты уже есть и еще приедут.

Потом сел пить чай. Крепкий чай, с сахаром вприкуску. Усатый плотник теперь шутил:

— Приезжай, товарищ секретарь, на новоселье. Вот тогда не в этом «ресторане» будем пить… Ну, хоть чай, что ли!

Был поздний вечер, когда катер пошел навстречу черным волнам и увез секретаря райкома. А мы на моторной лодке переправились на левый берег, на место бывшей деревни. Там стоят два дома, которые не значатся ни в каких инвентаризационных книгах. Рабочие сколачивают их за два-три вечера. Без крыльца и прихожей. Надо низко нагнуться, чтобы войти в дверь. За спиной — пронзительно холодный ветер, а на пороге дома в лицо ударяет такая жара, что моментально вспотеешь. Печка накалена докрасна. Узкие койки стоят вплотную.

Здесь — коренные жители района Калевалы. У каждого своя жизнь, своя судьба, большой путь позади, но у всех много общего. Григорий Денисов, Иван Каллио, Федор Ринне, Егор Перттунен — мои ровесники. С десяти — двенадцати лет начали пахать свои клочки земли, рыбачить, рубить лес. А потом строили поселки.

В 1941 году взяли в руки винтовку. Одни дошли до Берлина, другие встретили день победы в военных госпиталях. Потом пришли в дремучий лес и начали строить поселок Кепа. Хороший поселок. А потом снова ушли в лес, построили поселок Куусиниеми, потом Шоньгу… Идут впереди в крепких сапогах, в ватной одежде, подпоясанные солдатским ремнем, и оставляют за собой тепло, свет, звонки в школьных коридорах, музыку и песни в клубах. А сами идут снова в лес.

— У меня поясница стала побаливать вечерами, — как бы мимоходом замечает Федор Ринне, пожилой мужчина с открытым широким, обветренным лицом. — Пожалуй, с меня хватит. Останусь здесь, в Луусалми.

Это — не жалоба. Жаловаться такие люди не умеют. Ринне просто почувствовал, что в его возрасте уже пора жить и работать на одном месте. Он много строил для людей и заслужил спокойную жизнь. У Ринне шестеро детей, старшему сыну, шоферу, который здесь же, с отцом, — двадцать три года. Всем детям открыта дорога — пусть шагают. Отец, конечно, заботится о них, а самому ему ничего от детей и не нужно. У него все есть — пока еще крепкие, умелые руки, а там будет хорошая пенсия.

Федор Ринне посасывает свою видавшую виды, почерневшую от времени трубку из карельской березы. Рядом с ним Егор Перттунен, старый плотник и лесоруб.

— Хорошо здесь будет, в Луусалми, — говорит он.

Гаснет свет. Ветер треплет брезент, которым накрыта избушка. Жарко. По радио передают последние известия.

— Да, был бы только мир, а дела у нас пойдут еще лучше, — задумчиво говорит Денисов.

Оказывается, никто не спит. В темноте завязывается беседа. О мире, о земле, о труде, о завтрашнем дне на новом лесопункте.

Немногословна эта беседа. Кто-нибудь скажет одну фразу, и опять молчание. Потом другой отзовется, и снова тишина. Потом третий выскажет свою мысль… Здесь принято больше делать и меньше говорить. Но всегда думать о судьбах Родины!

Перевод автора.

Примечания

1

Муамо — мать (карельск.).

2

Из «Калевалы». Перевод А. Титова.

3

Хельмеля — название села в финских народных сказках; употребляется как символ глупости. Жители Хельмеля — бестолковые люди, с которыми всегда случаются какие-нибудь смешные, нелепые истории.

4

Лахтари (буквально по-фински — мясник). Так в Карелии называли белофинских захватчиков.

5

Импи — буквально по-фински девственница.

6

Хийсиниэми — в переводе: Чертов полуостров.

7

Перкеле — черт (финск.).

8

Ныне председатель ЦК Коммунистической партии Финляндии.

9

Церковный совет выбирает священников по конкурсу.

10

Искури — ударник (финск.).

Content

Под грозой и солнцем

ОТ КАРЕЛИИ ДО КАРПАТ Повесть

ГЛАВА ПЕРВАЯ

ГЛАВА ВТОРАЯ

ГЛАВА ТРЕТЬЯ

ГЛАВА ЧЕТВЕРТАЯ

ГЛАВА ПЯТАЯ

ГЛАВА ШЕСТАЯ

ГЛАВА СЕДЬМАЯ

ГЛАВА ВОСЬМАЯ

ГЛАВА ДЕВЯТАЯ

ГЛАВА ДЕСЯТАЯ

ГЛАВА ОДИННАДЦАТАЯ

ГЛАВА ДВЕНАДЦАТАЯ

ГЛАВА ТРИНАДЦАТАЯ

ГЛАВА ЧЕТЫРНАДЦАТАЯ

ГЛАВА ПЯТНАДЦАТАЯ

РОДНЫМИ ТРОПАМИ Роман

ГЛАВА ПЕРВАЯ

ГЛАВА ВТОРАЯ

ГЛАВА ТРЕТЬЯ

ГЛАВА ЧЕТВЕРТАЯ

ГЛАВА ПЯТАЯ

ГЛАВА ШЕСТАЯ

ГЛАВА СЕДЬМАЯ

ГЛАВА ВОСЬМАЯ

ГЛАВА ДЕВЯТАЯ

ГЛАВА ДЕСЯТАЯ

ГЛАВА ОДИННАДЦАТАЯ

ГЛАВА ДВЕНАДЦАТАЯ

ГЛАВА ТРИНАДЦАТАЯ

ГЛАВА ЧЕТЫРНАДЦАТАЯ

ГЛАВА ПЯТНАДЦАТАЯ

ГЛАВА ШЕСТНАДЦАТАЯ

ГЛАВА СЕМНАДЦАТАЯ

ГЛАВА ВОСЕМНАДЦАТАЯ

ГЛАВА ДЕВЯТНАДЦАТАЯ

ГЛАВА ДВАДЦАТАЯ

ГЛАВА ДВАДЦАТЬ ПЕРВАЯ

ГЛАВА ДВАДЦАТЬ ВТОРАЯ

ГЛАВА ДВАДЦАТЬ ТРЕТЬЯ

ГЛАВА ДВАДЦАТЬ ЧЕТВЕРТАЯ

ГЛАВА ДВАДЦАТЬ ПЯТАЯ

ГЛАВА ДВАДЦАТЬ ШЕСТАЯ

ГЛАВА ДВАДЦАТЬ СЕДЬМАЯ

РАССКАЗЫ

МАТЬ

ЛЕСНАЯ ФЕЯ

УНДОЗЕРОВ

«КУДА ВЕДЕШЬ, ТРОПИНКА МИЛАЯ…»

ОЗЕРО ШУМИТ И ШУМИТ

ПОСЛЕ ИНСТИТУТА

КОСТЕР НА ОСТРОВЕ

НЕВЫДУМАННЫЕ ИСТОРИИ

В ПОРОХОВОМ ДЫМУ

ЗАХАРОВ

НЕОТПРАВЛЕННОЕ ПИСЬМО

ПОЕДИНОК

ОДНОГОДКИ

В МИРНЫЕ ДНИ

БЛИКИ СОЛНЦА В СЛЕЗАХ

В ГОСТЯХ У СЫНА

ВОТ КАК БЫВАЕТ!

ЧИСТИЛЬЩИК

СОВЕТ МОЕГО ДРУГА

ЛЮБОВЬ И КАРТОШКА

ПУТЕВЫЕ ЗАМЕТКИ

У ЗАРУБЕЖНЫХ ДРУЗЕЙ

МЕТАМОРФОЗА ЧУВСТВ

АВГУСТ В КАЙНУУ

МОЙ РОДНОЙ СЕВЕР

НА СКАЛИСТЫХ БЕРЕГАХ

ЛУУСАЛМИ

Примечания