Ричард Суон

Тирания веры

© В. Юрасова, перевод на русский язык, 2024

© Издание на русском языке, оформление.

ООО «Издательство «Эксмо», 2024

* * *

I

По дороге в Сову

«Ни одно событие не происходит просто так. Каждое являет собой результат действия бесчисленных сил, начавших свое движение у истоков времен. Легко сетовать на эпоху великих потрясений и считать ее смешением различных несчастий, возникших совершенно неожиданно, однако проницательный взгляд истории подскажет нам, что в делах людей редко происходят случайности».

ПРАВОСУДИЕ (НА МОМЕНТ НАПИСАНИЯ ТРУДА) ЭММАНУЭЛЬ КЕЙН, «АРСЕНАЛ ЗАКОННИКА: СВЯЗАННОСТЬ, НЕКРОМАНТИЯ И ПРЕДСКАЗАНИЯ»

– Как думаете, он умирает?

– Сэр Конрад?

– Ну да.

– Ага, ведь люди при смерти всегда с таким упорством движутся вперед.

Утро в Северной Марке Гулича выдалось теплым, но с неба падала мелкая весенняя морось. Сэр Радомир, Брессинджер и я стояли в пятидесяти ярдах от ветхой хибары травника.

Вонвальт уже почти час был внутри, и мы трое от скуки устало обменивались колкостями, стараясь поддеть друг друга.

– С ним и правда что-то неладно.

Пристав и бывший шериф повернулись ко мне.

– Ты же сама говорила, что он вечно печется о своем здоровье, – громко сказал сэр Радомир.

– Нема, да не кричите же вы так, – буркнула я.

Брессинджер с упреком посмотрел в мою сторону. Дубайн и прежде нередко находил поводы меня пожурить, но с тех пор, как он потерял руку, его характер вконец испортился. Нынче пристав легко выходил из себя, особенно когда ему казалось, что другие пренебрежительно отзываются о Вонвальте. Раньше от подобного бессловесного укора меня замучила бы совесть. Однако в тот день я почти не обратила на него внимания.

– Думаю, никто в здравом уме не станет этого отрицать, – ответила я, косясь на Дубайна. – Но на этот раз все по-другому. Я уже давно не видела, чтобы он так мучился.

– Да уж, – буркнул наконец Брессинджер, крайне редко мне уступавший. – Сейчас он тревожится не напрасно.

Я снова повернулась к хибаре – ветхой мазанке, просевшей под тяжестью собственной соломенной крыши. Она почти полностью утопала в буйной поросли полевых цветов и кустарников, а воздух вокруг нее полнился ароматами трав. Из-за моросящей влаги запахи казались настолько насыщенными, что мы и наши кони непрестанно чихали.

Почти месяц мы провели в дороге, направляясь из Оссики в Сову, и теперь до окраин столицы оставалось всего несколько дней пути. Княжество Гулич было одним из трех, что окружали Сову, как белок сердцевину яйца, и правил им третий сын Императора, князь Гордан Кжосич. На горизонте как раз маячил его замок – Баденбургская крепость; высокая твердыня из серого камня, которая притягивала к себе лучи солнца и взгляды путников со всей округи.

Наше путешествие не должно было так затянуться. Если бы Брессинджер не потерял в Долине Гейл руку, то мы оставили бы наших лошадей и вещи в городе и промчались бы пятьдесят миль на юг по Имперской Эстафете, прямиком до Западной Марки Гулича. Оттуда мы бы двинулись по Баденскому тракту на восток, до Совы, и весь путь занял бы у нас при хорошей погоде неделю, а при плохой – десять дней.

Более того, если бы Вонвальт не настоял на том, чтобы выследить и убить обенпатре Фишера, то мы могли бы просто сесть на корабль и спуститься вниз по реке Гейл, которая впадала в реку Саубер, которая, в свою очередь, вела прямо в Сову (после чего один из ее рукавов впадал в реку Кова). Но я уже сильно отклоняюсь от повествования – как и мы тогда от нашего маршрута.

Как бы там ни было, болезнь Вонвальта поставила крест на нашем стремлении поскорее прибыть в столицу. Хворь напала на него неожиданно, ночью. Сэр Конрад пожаловался нам, что у него кружится голова; мы списали все на вино, однако на следующий день недомогание не прошло. Сам Вонвальт, многое знавший о разных болезнях, посчитал, что его просто укачало… но вскоре, вдобавок к головокружению, его охватил глубочайший беспричинный страх. Этот второй симптом привел всех нас в замешательство, поскольку боязливость не числилась среди недостатков Вонвальта. И все же страх никуда не уходил, а следом за ним сэр Конрад почувствовал утомление, которое порой перерастало в приступы парализующей усталости.

В те времена Империя кишела самопровозглашенными врачевателями, и Вонвальт мог в считаные секунды выбрать себе любого из этих шарлатанов – а затем осудить их, поскольку закон запрещал вывешивать на своей двери голубую звезду, не пройдя перед этим должное обучение. Но этот травник слыл хорошим врачом, так что мы прервали наше невыносимо медленное путешествие на юг и ушли в сторону еще на десяток миль, чтобы нашего господина могли напичкать лекарствами.

– Потрахаться бы ему, и все тут, – сердечно заявил сэр Радомир, нарушив затянувшееся молчание. Он щедро отхлебнул из своей фляжки, в которой держал разбавленное водой вино.

Я ничего не ответила. Сэр Радомир был мне приятен, но поддерживать столь вульгарные разговоры я не хотела.

Мы продолжали ждать. Никто точно не знал, сколько прошло времени; мы могли лишь догадываться об этом, полагаясь на наше внутреннее чутье. Даже солнце пряталось за клубами плотных туч, которые хотели испытать на прочность наши вощеные плащи. Наконец Вонвальт вышел из хибары; под мышкой он держал сверток, который наверняка был набит порошками и зельями. Сэр Конрад выглядел бледным и осунувшимся, и я вспомнила, что однажды уже видела его таким – после сеанса некромантии.

– Травник нашел чем вас исцелить? – спросил сэр Радомир. В его грубоватом голосе слышались нотки надежды. Как и я, и Брессинджер, он привык полагаться на спокойный, предсказуемый нрав Вонвальта, и внезапная перемена к худшему напугала его.

– Будем надеяться, – проворчал Вонвальт. Он явно стыдился того, что захворал, ведь с нами тремя такое случалось редко.

Стремительно прошагав мимо нас, сэр Конрад подошел к своему коню Винченто, убрал сверток в привязанную к седлу сумку, а затем залез в седло.

– Что ж, едем, – произнес он, с трудом выпрямившись. – Если ветер будет попутным, сегодня вечером окажемся в Баденбурге.

Наша троица переглянулась, удивившись его оптимистичным и явно несбыточным ожиданиям, а затем мы тоже забрались на лошадей. Мое внимание привлекло резкое карканье грача, который сидел на шатком заборе, ограждавшем земли травника.

– Предвестник весны, – заметил сэр Радомир.

– Тоже мне предвестник – весна-то уже наступила, – с презрением ответил Брессинджер. Он кивком указал на птицу. – Один грач предвещает смерть.

Я усмехнулась.

– Вот уж не думала, что ты настолько суеверен, Дубайн, – сказала я, стараясь, чтобы мой голос прозвучал весело. Наш маленький отряд и так уже превратился в жалкое зрелище, раздавленное бременем нашей миссии и того мрака и безысходности, которые она сулила.

Брессинджер натянуто улыбнулся и пустил Гэрвина рысью.

– Нема, – негромко сказал мне сэр Радомир, когда его собственный конь протрусил мимо. – Ему бы тоже не мешало с кем-нибудь потрахаться.

* * *

До Баденбурга мы добрались только к полудню следующего дня, а виноват в нашей задержке оказался герцог Брондский – ослик, который тащил повозку, груженную регалиями Правосудия и нашими пожитками. Оглядываясь назад, я понимаю, что от повозки можно и нужно было смело избавиться, но Вонвальт, скорее всего, думал, что она еще пригодится ему, как за месяц до этого пригодилась Брессинджеру – в качестве носилок или, того хуже, похоронных дрог. Кроме того, перед путешествием Вонвальт отправил из Долины Гейл гонцов, так что мы вряд ли были единственными, кто мог доставить дурные вести в столицу.

Холмистую, каменистую Южную Марку Гулича покрывали леса, и этот живописный край, не столь изрезанный скалами, как земли Толсбургских Марок, радовал наши глаза. Природа Гулича издавна славилась своими красотами: благоухающими сосновыми лесами, чистыми реками и живностью, коей в этих местах водилось в изобилии. Лорды всей Империи стекались сюда, как паломники, чтобы причаститься к здешней охоте, равной которой не устроить было больше нигде. Среди этих красот в небо подобно уродливой бородавке вздымался замок Баденбург – угловатое практичное укрепление из серого камня. Возведенный в незамысловатом доимперском стиле, он был лишен современной готической вычурности; но хотя красивым замок было не назвать, он с лихвой восполнял этот недостаток неприступностью: крепость была умышленно спроектирована и расположена так, чтобы не подпустить хаунерские армии к Грозодскому полуострову. Учитывая, что Хаунерсхайм покорился Империи полвека назад, а Венланд и Грозода стали ее провинциями следом за ним, замок почти полностью утратил свое военное значение и ныне просто служил жилищем третьему сыну Императора.

Впрочем, по флагам над замком мы увидели, что князя Гордана в его резиденции нет. Земля за главными воротами оказалась разрыта и истоптана; в грязи, ища кости, рылись дикие свиньи и лисицы; а в воздухе висел ни с чем не сравнимый смрад выгребных ям – было ясно, что еще совсем недавно здесь стояло лагерем большое войско.

– Князь двинулся на восток, милорд Правосудие, – сказал дозорный сержант. – Меньше суток назад. Уехал с Шестнадцатым Легионом.

– С Шестнадцатым Легионом? – переспросил Вонвальт. – Нема. Из какой крепости они пришли?

– Вроде бы из Кольсбурга, сир.

– И сколько их?

– Да почитай пять тысяч, сир. Князь, наверное, заберет из Аулена мастеров осады, а там уже двинется на север по Кове.

– Мастеров осады?

– Да, сир. Они идут в Хаунерсхайм, сначала на Кругокаменск, а потом и на Моргард. До Императора дошли вести, что кое-кто из северных лордов его предал. Барон Наумов, например. И маркграф Вестенхольц, кажется, тоже.

Вонвальт поморщился, услышав об этом.

– Верно, – сказал он и постучал себя пальцами по груди. – Я сам и отправил эти вести. Мы едем прямиком из Долины Гейл.

– Говорят, Долину разграбили, – отозвался сержант. – Так это все правда? Князь едва своим ушам поверил.

– Да уж, – рассеянно ответил Вонвальт. Он поднял голову и посмотрел на зубчатые стены. – Мне нужно оставить здесь кое-что на хранение. Осла и повозку.

Сержант кивнул.

– Мы к вашим услугам, сир.

– Так вы говорите, князь направился на восток?

– Да, сир. А вы едете в Сову?

– Да.

– Тогда вы догоните его где-то через день или два. Они двинулись по Баденскому тракту.

Вонвальт кивнул.

– Благодарю, сержант, – ответил он, и мы снова отправились в путь.

* * *

Несмотря на дурное самочувствие Вонвальта, мы быстро поскакали по Баденскому тракту. Повсюду виднелись следы Шестнадцатого Легиона: разоренные пахотные земли; объедки, подбираемые падальщиками; груды дерьма – человеческого, лошадиного и ослиного; и, конечно же, растоптанные обочины, которые превратились в вонючую размякшую кашу. Нас было всего четверо, и мы ехали на лошадях по мощеной дороге, поэтому я ожидала, что нам удастся догнать армию за пару часов, а не за день, как говорил сержант. Если Шестнадцатый был обычным Легионом, то из пяти тысяч человек около четырех тысяч были пехотинцами, и столь большое войско вряд ли могло пройти за дождливый день более десяти-пятнадцати миль.

Однако я ошиблась. Вонвальт часто рассказывал о том, на что способны имперские Легионы, и мне всегда думалось, что он сильно преувеличивает. Да, эти войска считались элитными, но все же они состояли из обычных людей, склонных к ошибкам.

Тем не менее мы проскакали весь оставшийся день, разбили лагерь, затем свернули его перед рассветом, снова поехали и лишь через полдня догнали хвост обоза. К тому времени местность вокруг стала более открытой, а до Совы оставалось рукой подать.

Еще через полчаса езды мы поравнялись с передовой частью войска, где, выделяясь на фоне рядовых войск, шли знаменосцы, музыканты, имперские гвардейцы – и, конечно же, сам князь Гордан. Нам пришлось свернуть с дороги и гнать наших измученных лошадей по размякшей земле, чтобы миновать длинный хвост спешившихся рыцарей и солдат. Я дивилась тому, что все пехотинцы облачены в одинаковые добротные доспехи – в кольчуги, поверх которых были наброшены яркие красно-желто-голубые сюрко, и в шлемы с полями. У рыцарей, которые составляли лишь малую часть войска, имелись свои доспехи – латные, у кого-то дорогие, у кого-то не очень, – но в походе они их не надевали, поскольку не хотели умереть от усталости и замучить своих лошадей.

Князь Гордан был рыжеволосым и рыжебородым, как и все члены династии Хаугенатов. Сейчас его шевелюру венчал открытый шлем с плоским верхом и короной, а борода была коротко острижена. Одет он был в хауберк и дорогой на вид сюрко, поделенный на четыре цветных поля, на фоне которых красовался символ Империи – великолепный черный Аутун, стоящий на задних лапах. Лицом князь был красив, и, когда мы приблизились, его приятные черты озаряла улыбка – он смеялся над шуткой одного из своих слуг.

– Ваше высочество, – окликнул его сэр Конрад, чем привлек внимание князя и всех воинов, что его окружали.

Князь Гордан несколько мгновений щурился, разглядывая Вонвальта, а я, сэр Радомир и Брессинджер тем временем почтительно раскланивались. Наконец его лицо вновь расплылось в широкой улыбке.

– Да неужели это… Конрад, верно? Клянусь Немой!

– Он самый, ваше высочество, – ответил Вонвальт и поднес руку ко лбу. Он сделал это из уважения, а не потому, что того требовал этикет – все-таки в имперской иерархии Правосудия стояли выше даже третьего сына Императора. Несмотря на то что я уже много лет путешествовала с Вонвальтом и успела познакомиться с каждой стороной его деятельности, я все еще легко забывала, какой огромной властью он обладал.

– Пропади моя вера, сколько же лет мы не виделись? Три, четыре года? Когда вы в последний раз были в Сове?

– Примерно столько лет и не был, – ответил Вонвальт и кивнул в сторону столицы. – Я как раз направляюсь туда.

– Давно пора, – заметил князь Гордан. Его тон стал серьезным, но лицо сохранило непринужденный вид. С тех пор я встречала немало высокопоставленных дворян Империи, трудилась с ними бок о бок и уже почти забыла то благоговение и страх, что испытала в присутствии князя. Помню, у меня тогда перехватило дыхание, ведь всего в десяти ярдах от меня, окруженный пышными символами имперской власти и целым легионом солдат, ехал один из трех князей Империи.

– Вы идете осаждать Кругокаменск?

– Да, – любезно ответил князь Гордан. – Похоже, барон Наумов желает покончить с собой и выбрал для этого поразительно долгий и дорогой способ. – Окружавшие князя лорды и вассалы засмеялись, кто-то искренне, а кто-то нет.

– А затем вы двинетесь на Моргард?

– Верно. Вам многое известно.

– Ваше высочество, ведь это я раскрыл предательство, – заметил Вонвальт, – и отправил вести его величеству.

– А! – воскликнул князь Гордан. – Отец говорил, что о восстании, которое назрело в хаунерских землях, его предупредил Правосудие, но он не упоминал вас по имени. Вы заслужили его благосклонность, сэр Конрад; советую поскорее извлечь из нее выгоду, ибо она всегда так мимолетна!

Снова громогласный хохот. Мне подумалось, что служить князю, наверное, очень утомительно.

– Я собираюсь как можно скорее явиться к вашему отцу.

– Вот и молодец, – ответил князь. – Впрочем, быть может, вы желаете присоединиться ко мне? Вы слывете опытным фехтовальщиком, и я всегда рад мудрому совету.

Вонвальт почтительно поклонился.

– Если бы я только мог, ваше высочество. Увы, мне говорили, что в Ордене сейчас неспокойно… да и я уже не молод.

Князь Гордан окинул его оценивающим взглядом.

– Да уж, – заметил он. – Вы и правда как будто позеленели. Съели что-нибудь дурное?

– Я не знаю, что со мной, ваше высочество… знаю лишь, что это не заразно.

Последние слова он прибавил, чтобы успокоить князя и его свиту – все-таки ни один противник не умел косить армии так, как это делала свирепая оспа.

– Что ж, тогда обратитесь к Императорской Врачевательнице, сэр. Хотя помочь она вам вряд ли сумеет… разве что выпустит половину крови и заставит хорошенько напиться мочи.

Вонвальт снова поклонился.

– Благодарю, ваше высочество. Если позволите спросить: что вы намереваетесь делать дальше? Доходили ли до вас новые вести о восстании? Вестенхольц повешен, но ведь Наумов мог привлечь под свои знамена других лордов.

Князь Гордан пожал плечами. В тот момент я поняла, что он за человек – простой, способный командовать в бою легионом, но не привыкший задавать слишком много вопросов или пытаться детально разобраться в происходящем. Мне подумалось, что ему больше нравится охотиться и кутить в тесном кругу друзей, а не тянуть день ото дня лямку правителя.

– Порой я забываю, что вы, Правосудия, законники до мозга костей. Вечно пристаете со своими вопросами! Мне не известны подробности того, куда движутся и что замышляют предатели, сэр; я знаю лишь то, что должен прикончить их и отнять их земли. – Он пренебрежительно махнул рукой, и в тот миг я впервые увидела среди его слуг признаки недовольства – они переглянулись между собой, кое-кто приподнял бровь. – Поговорите лучше с моим отцом; боюсь, я не столь прозорлив, как он.

– Я уверен, что это не так, – произнес Вонвальт.

Князь Гордан усмехнулся:

– Что ж, я не стану более вас задерживать, Правосудие, – сказал он. – Кланяйтесь от меня моему отцу. Думаю, я вернусь в столицу через год, не раньше.

– Обязательно, ваше высочество, – ответил Вонвальт и снова поднес руку ко лбу. Князь в ответ коснулся края своего шлема, после чего мы вернулись на Баденский тракт и помчались вперед, чтобы оторваться от Шестнадцатого Легиона, который продолжил неумолимо маршировать вперед.

– Что ж, вот и конец нашей спешке, – сказал Вонвальт, когда мы решили пощадить лошадей и замедлились.

– О чем это вы? – спросил сэр Радомир.

Вонвальт указал назад, на дорогу.

– Целый легион движется в Северную Марку Хаунерсхайма, чтобы восстановить там порядок и подавить остатки мятежа Наумова и Вестенхольца. – Я сразу же заметила, как сильно подействовали на Вонвальта хорошие вести. Он успокоился, расслабился и как будто сразу пошел на поправку. Тогда я подумала, что его здоровье просто подкосили все те невероятные испытания, которые ему пришлось пережить.

– Странно, что их смогли туда отправить, – пробормотал Брессинджер.

Вонвальт покачал головой и похлопал Винченто сбоку по шее.

– Хаунерсхайм – опора Империи. Если бы речь шла о любой другой провинции, я бы тоже удивился. – Он сделал глубокий вдох, чтобы взбодриться. – Нам еще многое предстоит сделать, но хотя бы о восстании мы можем больше не беспокоиться. Именно на такие решительные действия я и надеялся.

Внезапный оптимизм Вонвальта оказался заразителен. Я помню, что тоже позволила себе немного порадоваться, оглядываясь назад на пятитысячное войско, которое состояло из ветеранов Рейхскрига, облаченных в дорогое оружие и доспехи, да еще и возглавляемых сыном Императора. В конце концов, по всей Империи было разбросано около пятидесяти таких легионов, которые находились в разной степени готовности. Разве могли млианары, Клавер или храмовники что-то противопоставить такой мощи?

Но на деле мы – да и почти весь остальной мир – видели князя Гордана и Шестнадцатый Легион в последний раз. Через несколько коротких месяцев им было суждено исчезнуть в лесах Хаунерсхайма и пропасть с лица земли.

Но я не стану забегать так сильно вперед.

II

Магистр Ордена

«Сова – чудо и услада глаз, нет равной ей во всем известном мире».

ЛОРД-ПРЕФЕКТ АНСГАР РЕЙНОЛЬД

Сова.

Чтобы описать ее, я могу настрочить несколько толстых фолиантов, но и этого будет недостаточно. Я видела гобелены, мозаики и фрески знаменитых художников, слышала сотни… нет, тысячи историй и песен о Сове, одну за другой читала книги об ее истории, архитектуре, культуре…

Но ничто не сравнится с тем, чтобы увидеть столицу своими глазами. Летним днем почувствовать под ногами горячие булыжники ее мостовых; очутиться среди граждан Империи – людей самых разных рас и убеждений, которым не приходится сносить здесь притеснения и оскорбления; услышать оглушительный рев толпы на арене; вытянуть шею, чтобы увидеть верхушки шпилей огромных храмов и дворцов, которые словно сами тянутся к солнцу, подобно деревьям в лесу.

Я помню, как впервые подъезжала к столице по Баденскому тракту, как бескрайние сосновые леса Гулича уступили место травянистым Эбеновым равнинам и как меня внезапно охватил безграничный трепет. Мы остановились на краю обрыва в десяти милях от города, и даже с такого расстояния у меня захватило дух от его размаха и масштаба. Разве мог кто-то всерьез угрожать столь могущественной твердыне? В Долине Гейл пятьсот воинов Вестенхольца казались огромной, страшной, неудержимой силой, которой город не мог ничего противопоставить. Чтобы захватить Сову, понадобилась бы рать в тысячу раз больше.

– Вот она, – произнес Вонвальт. Сэр Конрад много раз бывал в Сове и даже владел особняком на Вершине Префектов, но даже он не мог скрыть своего восхищения.

Вокруг нас простирались холмистые золотисто-зеленые Эбеновые равнины, обширные луга которых были прочерчены полудюжиной трактов и широкой, серебрящейся на солнце рекой Саубер. Между дорогами пролегали вспаханные угодья и дома, которые расползлись вокруг стен города, как огромная дымящаяся кожная сыпь. Несмотря на темные завесы дождя, местами омывавшие равнины, повсюду кипела жизнь: на кораблях, что десятками выстроились у причалов Саубер; в полях, где трудились крестьяне; на дорогах, где шли толпы людей… Я попыталась представить, сколько же еды должен ежедневно ввозить такой город, и не смогла.

Столица возвышалась над округой подобно пчелиному улью, в сердце которого стояли самые высокие здания известного мира. Шпили храмов и дворцов, вздымавшиеся из далекого центра города, казались… невероятно огромными. Самой высокой в Империи считалась башня Святого Велуриана, которая примыкала к храму Савара, Бога-Отца, и я видела ее на западном краю центра, где она возносилась ввысь на целую тысячу футов. К востоку, в миле от нее, стоял Императорский дворец – крепость в виде пирамиды из черного мрамора, облепленная башенками и скульптурами. Самая высокая точка дворца поднималась лишь на три четверти высоты башни Святого Велуриана. И то были лишь два колосса из многих; остальные громоздились вокруг, похожие на монументальные надгробия, посвященные князьям вселенной.

– Кровь Немы, – выдохнул сэр Радомир. Как и я, он никогда прежде не видел Сову. – Вот уж не думал, что когда-нибудь приеду сюда. – Он отпил вина. – Я и не знал, что людские руки могут творить такие чудеса.

– Больше не могут, – загадочно ответил Вонвальт. Я смутно припомнила, что он как-то рассказывал о древних чарах, благодаря которым само скалистое основание земли, лежащее под почвой, стало фундаментом для этих огромных сооружений – а возводились они еще в те времена, когда магия была распространена гораздо больше. Однако подробно мы об этом никогда не говорили. – В Библиотеке Закона, конечно, остались кое-какие тексты. Но знания и мастерство уже давно утеряны.

Сидя верхом на лошадях, мы еще немного полюбовались видом, после чего Вонвальт наконец сказал:

– Пора ехать. Нас ждут тяжелые дела.

* * *

Сову окружала стена длиной в двадцать миль и высотой не менее пятидесяти футов[1], а попасть в город можно было с четырех сторон – через ворота, выходившие на каждую сторону света. Баденский тракт вел в столицу с севера и упирался в самое большое и внушительное из ее укреплений: во врата Волка.

– Нема, – пробормотала я, когда мы въехали в их тень. В этом месте городская стена поднималась еще выше, на шестьдесят или семьдесят футов, а затем переходила в неприступный торхаус, в сравнении с которым меркло большинство провинциальных замков. Но больше трепета в меня вселила колоссальная статуя Аутуна, высеченная из черного камня: она сжимала лапами верхнюю часть стены, одна голова смотрела на север, другая была повернута на восток. Мне казалось, что волк глядит прямо на меня, и я, сама того не желая, задрожала.

Наши кони ступили под врата Волка уже вечером; закатное солнце освещало нам путь медовым светом, и ему помогала дюжина жаровен, каждая размером с сигнальный костер. Со стены за округой наблюдали стражники в кольчугах и цветастых сюрко; некоторые с пиками в руках прохаживались среди десятков баллист, которые были размером с конную повозку. Вокруг нас толклись сотни самых разных людей, облаченных в самые разные одежды: были здесь простолюдины и знать, крупные торговцы и их свита, сенаторы в официальных белых мантиях и жители Южных равнин, непривычно одетые и причесанные, неманские монахи и монахини, храмовники, солдаты в ливреях и многие-многие другие. Некоторые, как и мы, ехали верхом, но большинство шли пешком. На пристани в Долине Гейл я видела компанию хаунерцев, которые выделялись на фоне местных, но здесь выходцы из других провинций встречались так же часто, как и коренные сованцы. Я могла найти в толпе любые оттенки кожи или волос, любую одежду – и все эти люди сновали вокруг, как пчелы в улье, целеустремленно, деятельно. Мне вдруг стало казаться, будто я – это обломок судна, попавший в океан из людей и подхваченный его течениями.

– Я… никогда не видела столько людей, – произнесла я, неуверенно пытаясь завязать разговор. Но мои спутники меня не услышали. Вокруг стоял невообразимый шум. В воздухе висел гул разговоров, цоканье копыт, грохот и скрип фургонов, топот латных сапог, крики тысячи людей.

– Держитесь ближе ко мне, – бросил Вонвальт через плечо. Он продвигался через толпу как каррак, который продавливает своим корпусом лед на воде.

За неприступными вратами Волка открывалась просторная улица, уложенная истертыми каменными плитами. Она продолжала Баденский тракт, перекидывалась мостом через ответвление Саубер – а река разделялась в центре города на три рукава, – после чего заканчивалась у гигантского готического здания, в котором находился Императорский суд. Слева от врат располагался главный городской рынок; он был уже закрыт, но среди лавок все еще кипела жизнь. А за рынком, в тени стены Эстре, начинался огромный вонючий район, где находились мастерские и склады грязных ремесел: кожевников, литейщиков, мясников и оружейников.

Справа от нас земля – а вместе с ней и высокая городская стена – поднималась к естественному плато площадью примерно в половину квадратной мили. Плато было застроено вычурными, похожими на дворцы особняками из камня, кирпича и древесины. Это была Вершина Префектов, где проживали богатейшие горожане, которые входили в правящие слои города. У Вонвальта там тоже имелся относительно скромный особняк и прислуга.

К Вершине вела широкая улица, вдоль которой были высажены деревья, а поперек стояли ворота и стража. Однако мы не стали подниматься по ней, а вместо этого продолжили путь по последнему отрезку Баденской улицы – а в пределах города эта дорога называлась именно так, – и направились к улице Креуса, которая должна была вывести нас к Великой Ложе, резиденции Ордена магистратов.

– Вы хотите сообщить о своем возвращении магистру Кейдлеку? – спросил Вонвальта Брессинджер.

– Да, – ответил Вонвальт. Я видела, что его болезнь снова дает о себе знать. Встреча с Шестнадцатым Легионом приподняла сэру Конраду настроение, но теперь оно стремительно улетучивалось. Разговор с Кейдлеком обещал быть тяжелым.

– Вы хорошо себя чувствуете? – Я спросила его об этом негромко, но и не тихо, поскольку вокруг нас стоял шум сродни грохоту водопада.

Вонвальт глянул на меня.

– Сносно, и когда отдохну, буду чувствовать еще лучше, – ответил он.

Мы двинулись дальше, миновали открытую площадку у врат Волка и очутились в гуще магазинов. Почти весь север города был отдан торговцам и ремесленникам, и нам пришлось проехать под целым лесом магазинных вывесок. Меня поразило то, какое разнообразие товаров было выставлено на прилавки. Не удержавшись, я остановилась и заглянула в одну безупречно прозрачную стеклянную витрину, за которой увидела красивые платья самых разных цветов, все с золотой оторочкой, скандально глубокими вырезами и разрезами на бедрах. Они красовались на полированных деревянных манекенах, и я не видела ни одного головного убора, которые все еще оставались в моде в провинциях, особенно среди пожилых дам.

– Хелена! – резко окликнул меня Брессинджер. Расстояние между нами стремительно увеличивалось.

Я поехала за ним, но вскоре отвлеклась на другую витрину, тоже с платьями; на следующей стояли ряды дорогих кожаных туфель и ботинок; а третий магазин был битком набит короткими штанами для верховой езды. Каждая вещь была тончайшей работы и непревзойденного качества. Никогда прежде я не видела в продаже ничего подобного. Даже дорогая одежда, которую Вонвальт покупал мне в торговых городах Хаунерсхайма и Толсбурга, не шла в сравнение с этой.

Заглядывая в витрины, я вспоминала свое детство в Мулдау: как я дрожала во тьме, как болели мои ноги, заледеневшие от того, что я тащилась по снегу в мокрых ботинках. А сейчас передо мной стояло сто пар великолепных кожаных калош, каждую из которых я бы не сносила и за десять лет.

Меня охватывали странные, противоречивые чувства. Отчасти мне хотелось снова стать той простой, честной Хеленой, какой я была в Толсбурге; но разум напоминал мне, сколь ужасной была та жизнь и как мне повезло, что она осталась в прошлом. И все же, хотя теперь я могла позволить себе почти все, что продавалось в этих магазинах, почему-то это вызывало во мне лишь досаду и негодование.

– Хелена! – снова позвал меня Брессинджер. Они уже уехали далеко вперед, миновали Баденский мост и свернули на улицу Креуса.

Я поспешила за моими спутниками, лавируя между вечерними покупателями, и вскоре догнала их.

– Это Дворец Философов, – сказал Вонвальт, когда я подъехала к нему, и указал на гигантское готическое здание в саксанском стиле – мрачное, подпертое контрфорсами и украшенное горгульями. Оно имело сходство с ареной, что находилась на юго-востоке города, но, в отличие от нее, было накрыто огромным медным куполом, а состязались здесь лишь в одном великом сованском искусстве: в полемике.

– А здесь что? – спросила я, указывая на круглое здание из белого мрамора, окольцованное высокими контрфорсами, каждый из которых венчался статуей какого-нибудь важного сованского дворянина или горгульей.

– Это Сенат, – ответил Вонвальт.

– А вон там? – Я указала на восток, на противоположную сторону реки.

– Это храм Немы, а там храм Савара. Не переживай, мы туда еще наведаемся. А вот храм Креуса и Великая Ложа, – говорил Вонвальт, указывая на каждое из внушительных строений. – Наконец, это – Императорский суд и Императорский дворец.

Последние два здания стояли прямо перед нами, и я не могла рассмотреть их, не запрокинув голову к облачному, сумеречному небу.

– Поразительно, – пробормотала я. С самого детства я воображала себе Сову, но и представить не могла, что она окажется столь… пугающей. Да, столица была ошеломительно грандиозна и поражала воображение, но при этом давила своей мрачной, гнетущей готической архитектурой. Я словно оказалась на огромном кладбище. Меня окружали колоссальные государственные учреждения, которые одновременно восхищали и подавляли; город будто наступал ими мне на горло, как стальным башмаком. А от постоянного потока людей давление только усиливалось. Я не знала куда деться, как совладать с моими чувствами, и оттого металась между головокружительным восторгом, негодованием и страхом.

– Да уж, – пробормотал Вонвальт, вздохнул и прибавил: – Подожди месяц, и тебя будет тошнить от этого города.

Мы подъехали к Великой Ложе. Здесь было так же людно, как на рынке Долины Гейл в середине утра, только вместо простолюдинов и торговцев у Ложи собирались законники, которые только что закончили дела в Императорском суде и пока не успели переодеться из официальных судейских блуз и мантий в обычные одежды. На половине акра, что занимал тротуар, стояло столько Правосудий, сколько не нашлось бы во всей остальной Империи. Только это были не странствующие магистраты вроде Вонвальта или леди Августы, а обыкновенные юристы – Правосудия, которые больше не могли путешествовать в силу старости и немощности или которые отказались от практики по иным причинам. Впрочем, немногие делали это добровольно, ведь странствующие Правосудия составляли ядро Ордена и пользовались наибольшим почетом.

Великая Ложа – обитель Ордена магистратов – тоже была огромной; она представляла собой одинокую квадратную башню высотой в несколько сотен футов, которая стояла на коробке из белого камня, набитой, как улей сотами, жилыми покоями и кабинетами служителей закона. На вершине башни находился колокол, а над ним высился исполинский Аутун, одна из голов которого символизировала общее право. На фасаде из чугуна была отлита надпись на высоком саксанском: «Никто не выше закона».

Я содрогнулась, разглядывая эти внушительные слова, гигантского волка и саму ложу. Вот он – центр имперского правопорядка, монумент светскому общему праву, который оказался на вид скромным и пугающим. Казалось, будто Ложа существует сразу на двух гранях бытия: в мире смертных, где она была простой каменной постройкой, и в астральном мире, где, в моем воображении, от нее расходились огромные дуги светящейся энергии, мерцающие и потрескивающие; где закон был не просто абстрактным понятием, а физической силой, которая принуждала граждан Империи к повиновению.

Это чувство не исчезло, а скорее усилилось, когда мы приблизились к суровому фасаду этой башни. Вонвальт владел магией и мечом, он обладал большой властью, отчего многие страшились его; но теперь мы собирались войти в здание, полное точно таких же людей, и, более того, мы ждали противостояния с ними. Поговаривали, что Кейдлек спутался с Церковью Немы и передал ей тайные знания Ордена магистратов в обмен на спокойную жизнь. Разговор предстоял непростой, и он мог закончиться кровопролитием.

Мы вошли в маленькую дверь, врезанную в огромные ворота. Тогда я впервые заметила, что другие Правосудия оторвались от своих занятий и обратили внимание на нас – точнее, на Вонвальта. Я никогда не видела сэра Конрада в его родной среде и не представляла, как к нему относятся коллеги. Но взгляды, которые они бросали на него теперь, были полны немалого почтения и даже благоговения.

– Похоже, сэр Конрад пользуется в Ордене большим уважением, – прошептала я Брессинджеру.

– Сэр Конрад – самый выдающийся Правосудие Империи, – тихо ответил пристав. – Сейчас ты увидишь, насколько он влиятелен. – С таким предсказанием он прошел в атриум Ложи.

– Зал Справедливости, – с трепетом в голосе произнес Вонвальт, окидывая взглядом внутреннее пространство высокой башни. Я не ожидала, что огромный столп Великой Ложи окажется совершенно полым. – Как же давно я здесь не был.

Брессинджер рассеянно хмыкнул. Он давно служил сэру Конраду приставом, так что уже видел все это и был точно так же знаком с чудесами Совы, как и сам Вонвальт.

– Сюда, – сказал сэр Конрад, и мы прошагали по холодному мраморному полу в другой конец зала. Там находился проход к многочисленным кабинетам и покоям Правосудий Ложи.

– Так кто же здесь живет? – спросил сэр Радомир. – Такие же Правосудия, как и вы, сэр Конрад?

– Хелена, расскажи ему, – произнес Вонвальт. – Заодно посмотрим, что ты запомнила из моих уроков.

– У каждого Правосудия здесь имеются свои покои, – ответила я почти на бегу, стараясь не отстать от Вонвальта. – Странствующие Правосудия вроде сэра Конрада составляют лишь часть Ложи. Те, кто больше не путешествует, становятся юристами.

– То есть книжными червями, – пренебрежительно бросил сэр Радомир.

– Можно сказать и так, – отозвался Вонвальт.

– Еще здесь находится кабинет главного секретаря. Секретари содержат Библиотеку Закона, записывают и проверяют все решения странствующих Правосудий.

– Еще одни книжные черви, – сказал сэр Радомир.

– Боюсь, наш Орден покажется вам очень скучным местом, – заметил Вонвальт.

Как жаль, что это оказалось не так.

– Имперская Составительница вроде бы тоже живет здесь? – спросила я, теперь уже с сомнением.

– Нет, – ответил Вонвальт. – Она обитает во дворце.

– А чем она занимается? – спросил сэр Радомир.

– Превращает указы Императора и Сената в законы, – сказал Вонвальт.

– Так она писец, что ли?

Вонвальт коротко, недоверчиво усмехнулся, но ничего не ответил.

Мы быстро шли по древнему лабиринту жарких, обшитых деревом коридоров, которые напомнили мне извилистые туннели монастыря в Долине Гейл. Как и ожидалось, коридоры богатого благородного ордена служителей закона были обставлены с помпой: всюду стояли бюсты, а на стенах теснились писанные маслом картины в позолоченных рамах.

– Почему-то некоторые одеты не так, как все, – с нотками неприязни заметил сэр Радомир, когда несколько раз мимоходом заглянул в распахнутые двери. Похоже, шериф разделял нелюбовь Брессинджера к власти, что было забавно, ведь они оба ею обладали и служили ей.

– В Ложе сосредоточена вся судебная власть Совы, так что гражданские судьи тоже сюда приходят. Правосудия же не одни следят за соблюдением порядка, даже напротив, – ответил Вонвальт. – Например, имперские прокуроры – они тоже служат закону, но в Ордене не состоят. Увидите, их здесь много. А еще есть те, кто ведет частную практику, например адвокаты.

– И они здесь не живут?

– Адвокаты?

– Да.

– Нет, не живут. В Сове есть район закона, там они и обитают. Раньше им хватало одного квартала в Зобривских садах, а теперь они заняли целый район.

Вонвальт вел нас на другую сторону здания, и наконец мы вышли во второй зал. Напротив находилась большая лестница; ее обрамляли два огромных окна, которые выходили на восточную сторону Совы, где к небу вздымался Императорский дворец. Сама лестница разделялась надвое и тремя пролетами приводила на второй ярус. Мы поднялись по ней, затем двинулись по короткому коридору в обратную сторону. Впереди виднелась большая дверь, зажатая меж двух мраморных колонн и увенчанная гербом Совы.

Вонвальт подошел прямо к двери и громко постучал в нее.

– Натан. Это Конрад.

Несколько секунд ничего не происходило. Ожидание мучило меня, и я проигрывала в голове самые разные сценарии.

– Войдите!

Мы вошли. За дверью оказался большой кабинет, из которого открывался вид на город. Напротив входа стоял огромный стол из темного полированного дерева, а за ним в большом, похожем на трон кресле восседал магистр Ордена Натаниэль Кейдлек.

– Клянусь Немой, Конрад, – сказал Кейдлек, вставая. Его морщинистое лицо озарила улыбка. Он был сутулым стариком, приземистым и коренастым, но сильно сдавшим под тяжестью прожитых лет, возложенной на него ответственности… и собственного предательства. Одет магистр был в обычную черную мантию законника, однако я заметила под ней дорогую горностаевую подкладку. Толстые пальцы Кейдлека унизывали кольца, инкрустированные рубинами, а на шее висел серебряный медальон с изображением раскрытой книги на фоне герба Аутуна. Все это говорило о том, что перед нами высокопоставленный аристократ в чине лорда-префекта.

Ни я, ни мои спутники не ждали такого приема. Я думала, что Кейдлек испугается, станет дергаться или вовсе придет в ужас – но уж точно не станет источать отеческое радушие.

Еще больше меня удивил Вонвальт. Он тоже улыбнулся и вышел вперед, чтобы обнять своего учителя и бывшего наставника.

– Клянусь Немой, – повторил Кейдлек, грубо похлопывая Вонвальта по спине. – От тебя разит лошадью. Ты все еще ездишь на том дестриэ? Как ты его там называл, Винченто?

– Да, все на нем же, – ответил Вонвальт, повернулся и вместо того, чтобы представить нас, махнул в нашу сторону рукой.

– Дубайн Брессинджер, глазам своим не верю, – сказал Кейдлек. – Как ты, сынок?

Брессинджер скованно поклонился.

– Хорошо, магистр. Не жалуюсь.

– А этого человека я не знаю. Кто вы, сэр?

– Сэр Радомир Дражич, – представился бывший шериф, тоже чувствуя себя не в своей тарелке. Мне было досадно, что он и Брессинджер не поладили, ведь они во многом были так похожи.

– Сэр Радомир служил шерифом в Долине Гейл, а теперь присоединился ко мне.

– А. Вот как, – сказал Кейдлек, впервые замявшись. Впрочем, это быстро прошло. – А ты, должно быть, Хелена, – продолжил магистр, когда его взгляд остановился на мне.

Мои нервы натянулись до предела.

– Откуда?..

– Ты же не думала, что сэр Конрад может взять на поруки ученицу, да еще платить ей из казны Ордена так, чтобы я об этом не знал? – Пока он говорил, в его глазах плясали веселые искорки, и я вдруг оказалась совершенно обезоружена его поведением. Суровое противостояние, которое я ждала, все никак не начиналось.

Кейдлек предложил нам всем сесть, после чего послал слугу за напитками.

– Итак, Конрад. Ты покинул нас более двух лет назад. Мне докладывали о твоих злоключениях в Южной Марке, – начал магистр и мельком глянул на сэра Радомира. – И я слышал, как убили Реси. Гнусное дело, и, боюсь, оно многое говорит о том, в какое время мы живем.

На этот раз пошатнулось самообладание Вонвальта.

– Гнусное… да, подходящее слово, – сказал он. Я покосилась на сэра Конрада, ожидая, что он поправит магистра и скажет, что Правосудие Августа еще жива, по крайней мере, телом, и о ней заботятся в хосписе Долины Гейл. Но он этого не сделал.

– Реси предупредила меня, что у Ордена неприятности. Политического толка, – уточнил Вонвальт. – До меня доходили разные слухи. – Он выдержал паузу. Так странно; несмотря на разницу в возрасте и в опыте, казалось, будто магистром здесь был сэр Конрад. – Многие из них обеспокоили меня, но я уверен, что все это лишь пустая болтовня, – с наигранно теплой улыбкой прибавил он.

Кейдлек начал было отвечать, но тут принесли выпивку, и он воспользовался заминкой, чтобы собраться с мыслями. Я приняла кубок с вином и выпила его чуть быстрее, чем следовало бы.

– Что ж, да, – наконец сказал Кейдлек. – За последний год жизнь в столице сделалась особенно тернистой.

– Неужели?

Кейдлек кивнул. Мне стало интересно, какими способностями он обладает. Вонвальт рассказывал, что магистр – опытный некромант, и он наверняка владел Голосом Императора, как и все Правосудия. Быть может, у него имелся и третий козырь?

– Ты наверняка слышал, что на нас ополчились и сенаторы, и неманская Церковь?

– Не забывай, что это я повесил маркграфа Вестенхольца, – напомнил Вонвальт.

Кейдлек мрачно усмехнулся.

– О, я помню, – заверил он и широко махнул рукой. – Весь город помнит об этом. Млианары с тех пор не перестают бушевать. Они очень сильно усложняют нам жизнь. И союз с храмовниками лишь придает им смелости.

– Я разговаривал с коллегой из числа сенаторов. То, что он рассказал об Ордене, очень… озаботило меня. Похоже, с тех пор как я уехал, магистраты начали забывать о принципе беспристрастности.

Кейдлек уставился на Вонвальта. Они оба ходили вокруг да около, старались говорить учтиво, точно так же, как это делали представители сторон в зале суда.

– С кем из сенаторов ты говорил? – спросил магистр. Мне показалось, что его голос прозвучал резче, чем он того хотел.

– Это не важно. Я доверяю его мнению.

Снова повисла пауза.

– Да, нарушения у нас встречались, – наконец признал Кейдлек. Его добродушие куда-то испарилось. – Первыми это заметили секретари. Послабления в приговорах. Неоправданное снисхождение к млианарам или к их союзникам – особенно в Хаунерсхайме. Император взимал с феодалов налоги, чтобы оплатить продвижение Легионов на восток, за Кову, но ты не хуже меня знаешь, что это военное предприятие провалилось. Многие провинциальные лорды, принявшие Высшую Марку, ждали, что разбогатеют и получат новые земли, а не растранжирят все оставшееся у них золото на очередные походы. Из-за этого на окраинах Империи почти не осталось преданных ей людей, и нашлись хищники, которые сумели быстро этим воспользоваться.

– И что же? – спросил Вонвальт. – Из-за этого лорды решили спустить свои деньги еще и на саварских храмовников? Их содержание тоже обходится недешево.

– Нет, слушай внимательнее, – пожурил его Кейдлек. – Многие лорды по всей Империи перестали платить ей налоги. Вообще. Теперь эти деньги идут храмовникам вместо Легионов, а не вместе с ними. Они собирают на Пограничье свои силы… да ты наверняка и сам это знаешь.

– Да, знаю. По крайней мере, в общих чертах. И неманцы примкнули к ним, потому что желают вернуть себе тайную магию драэдистов.

На лице Кейдлека снова промелькнуло беспокойство.

– Млианары поняли, что их дерзость принесла плоды. До вторжения в Конфедерацию Ковы Император был неприкосновенен. Теперь он теряет Легионы один за другим, а его враги с каждым днем становятся сильнее. Неманская Церковь заметила успех млианаров и тоже захотела сделать свой ход. Она увидела в происходящем возможность добиться собственных политических целей: то есть возвращения драэдических знаний, о которых ты и говоришь.

Вонвальт откинулся назад и сцепил руки перед собой.

– Все это не могло произойти без помощи Ордена.

Кейдлек вздохнул. Он, похоже, не понимал, что и сам находится под подозрением.

– Я не сомневаюсь, что некоторые Правосудия им помогают; но, Конрад, не забывай, что ныне мы – не единственные хранители закона в Империи. На одного Правосудия приходится десять гражданских законников. А ведь подкупить или повлиять на обычных прокуроров и судей из провинций гораздо проще, чем на Правосудие. Империя расширилась слишком быстро. Орден просто не успевал пополнять свои ряды.

– Кто из Правосудий им помогает?

– Я не знаю имен. Но тебе ведь известно, что и нам не чужды распри и деление на фракции, – сказал Кейдлек. – А кириллики всегда по-своему смотрели на общее право.

Вонвальт прекрасно знал о существовании фракций, но презирал их, и ему нравилось делать вид, будто их нет. В основе общего права лежал Естественный Закон – идея о том, что правила морали и этики абсолютны и не зависят от законов, принятых человеком. Кириллики же были теми Правосудиями Ордена, которые, несмотря на все полученные знания, продолжали верить в то, что Естественный Закон возник по воле Немы. Я вспомнила разговор с сенатором Янсеном в Хаунерсхайме: до него дошли слухи, будто некоторые Правосудия отказываются рассматривать дела или отдают приоритет каноническому праву. Теперь это подтвердил сам магистр. Орден пожирал себя изнутри.

– Ты думаешь, они помогали неманской Церкви?

– Я в этом уверен. Они тесно общаются со столичными патре и матре. Посещают храмы. Ходят на встречи с млианарами. Я даже слышал о том, что они помогают нашим врагам, учат их противостоять Голосу Императора, передают им секреты Ордена.

Последовала долгая пауза. Разговор наконец дошел до главного. Именно об этом нас предупреждала Правосудие Августа. Именно об этом нас предупреждал сенатор Янсен. Слова прозвучали те же самые, но мы услышали их в ином ключе. В деле оказалось замешано столько заинтересованных сторон, что становилось все труднее понять, кому можно верить.

– До меня дошел слух, магистр, – осторожно произнес Вонвальт, – что это вы в ответе за подобные… утечки. Лично.

К нашему удивлению, Кейдлека это откровение ничуть не встревожило.

– Ну конечно же тебе так нашептали! Наши враги жаждут, чтобы все в это поверили. И они смогли убедить в подобной лжи очень многих. Так у них получилось вбить клин между Орденом и Императором, ведь ради этого все и затевалось. Я пытался опровергать их наветы, но, Конрад, мы теряем свое могущество. – Магистр кивнул на дверь. – Наши лучшие из лучших бродят по свету, поддерживают мир и порядок, следят за соблюдением законов. Тебя самого не было в столице больше двух лет. А ведь мы – те, кто несет истину. Мы орудуем строгими суждениями, следим за равновесием и справедливостью. Тем временем наши враги самозабвенно врут обо всем, ибо для них не осталось ничего святого. Они лгут в Сенате. Слова ничего для них не значат. И это действует. Простолюдины верят им. Казивар, даже Император им верит. – Кейдлек сделал большой глоток вина. – Хвала Неме, что ты вернулся, Конрад. Ты всегда был любимцем Императора. Вместе с тобой мы сможем все уладить.

Вонвальт улыбнулся, но я видела, что улыбка неискренняя.

– То, что некоторые Правосудия продают тайные знания драэдистов, – это уже не просто слухи, Натан. Ты наверняка слышал о патре Клавере.

– Слышал, – быстро и равнодушно ответил Кейдлек.

– Он сумел обездвижить меня одной лишь силой разума.

– Обездвижить тебя? Как это?

Я внимательно смотрела на магистра Ордена. Казалось, будто он искренне удивлен, но это еще ничего не значило. Некоторые люди хорошо умели притворяться.

– Ровно так, как я сказал. Клавер удерживал меня на месте одной лишь силой мысли. Я не мог ни пошевелиться, ни заговорить. Ему недолго удавалось сохранять власть надо мной, но то, что у него вообще получилось обрести такую способность… это настораживает.

– Не представляю, как он смог получить подобную силу, – сказал Кейдлек. Магистр повернулся и посмотрел в окно позади себя. – Нема, – тихо прибавил он.

– Нам с тобой, конечно, известно, что Орден хранит обширное собрание древних магических знаний. Многие из них не применялись веками, и многие человечество уже никогда не увидит. Мы – хранители этих сил, и найти их можно лишь в одном месте – в Хранилище Магистров под Библиотекой Закона.

– Тебе вдруг захотелось прочесть мне лекцию, Конрад? – спросил Кейдлек. Его тон внезапно стал резче.

– Натан, я пытаюсь показать тебе, как все выглядит со стороны, – серьезно ответил Вонвальт. – Если произошло какое-то недоразумение, какое-то недопонимание, то я сделаю все, что в моих силах, и помогу тебе поправить положение Ордена. Но если в тех слухах есть хоть крупица правды и ты в самом деле в этом замешан…

Кейдлек устало вздохнул, словно и не услышал в словах Вонвальта никакой угрозы.

– Увы, я не смогу дать тебе ответы, которые ты ищешь, – сказал он.

Вонвальт нахмурился, сбитый с толку.

– Почему же?

– К сожалению, я постепенно теряю контроль над Орденом и интригами, что в нем ведутся. Силы, которые нам противостоят, неотступны и коварны. Мне все труднее с ними бороться. Я вовсе не пытаюсь преуменьшить серьезность того, что происходит; напротив. Но, боюсь, я превратился в глупого старика, который не ведает, что творится вокруг него. Впрочем, если то, что ты говоришь, правда…

– Чистейшая.

– …тогда все гораздо хуже, чем я предполагал.

Вонвальт некоторое время обдумывал сказанное.

– Из Хранилища Магистров ничего не пропадало?

– Да как бы оно могло пропасть? – рявкнул Кейдлек, впервые на миг сбросив маску. – Кроме меня, никто не может туда спуститься.

Вонвальт вздохнул, а затем снова натянул на лицо улыбку. Очевидно, разобраться со всем в тот же вечер не получилось.

– Что ж, скоро мы все уладим.

– Надеюсь, – только и ответил Кейдлек.

III

Врата Волка

«Говорят, что Сова воспользуется всяким, кем сможет; но не забывайте – не каждым человеком можно воспользоваться».

ИЗ ТРАКТАТА ЧАН ПАРСИФАЛЬ «ИМПЕРИЯ И НАКАЗАНИЕ»

Я думала, что теперь мы уйдем, но мы остались. Казалось, что и Вонвальт, и Кейдлек всеми силами стараются продолжить беседу, нарочно выдумывают все новые темы и пробираются по ним, как по труднопроходимым дебрям – а возвращение странствующего Правосудия порождало целый лес бюрократических вопросов. Однако, когда административные трудности были решены, неприятные откровения замяты, а в кабинет принесли еще вина, Вонвальт и Кейдлек заговорили как старые друзья и коллеги и еще долго беседовали о самом разном.

Когда стемнело, мы спустились в столовую – зал, куда допускались все члены Ордена, а не только Правосудия. Там Вонвальта быстро окружили коллеги и знакомые. Когда полилось вино, сэр Радомир, Брессинджер и я были забыты, а разговор перешел в область туманных острот, добродушных шуток и воспоминаний о делах, людях и мелких скандалах, про которые мы ничего не знали. Похоже, что на одну ночь мы могли позабыть о Сове и ее темных интригах.

– Эй, – окликнул меня Брессинджер, грубо ткнув в плечо. Я тем временем пыталась прислушаться к общему разговору, который становился все более шумным и развязным: Правосудия, юристы, судьи, прокуроры, секретари и составители – каждый пытался растолкать других, вклиниться в беседу и подобраться поближе к внутреннему кругу. Никогда прежде я не видела столь неугомонной компании и не ожидала столкнуться с ней здесь, в одном из самых влиятельных государственных учреждений.

Я повернулась к Дубайну.

– Идем, – сказал он, мотнув головой в сторону двери.

Я вопросительно посмотрела на пристава. Пытаться перекричать шум разговора было бессмысленно.

– Да идем же, – немного раздраженно повторил Брессинджер, после чего он, сэр Радомир и я ушли.

Наши места за столом тут же заняли другие.

* * *

– Когда-нибудь и ты станешь такой же; будешь сидеть вся красная от дорогого вина и разглагольствовать на высоком саксанском, – сказал Брессинджер, когда вывел меня и сэра Радомира из Великой ложи. Вечер выдался теплым, и, несмотря на темноту и поздний час, на улице все еще было людно.

Я не знала, что и думать об увиденном, но одно отрицать не могла: мне немного захотелось присоединиться к этому обществу. Меня опьянил – в буквальном смысле – вид бурного веселья, которое устроили эрудированные люди, вместе учившиеся и работавшие. Но ни Брессинджеру, ни сэру Радомиру было не суждено попасть в этот внутренний круг, и я внезапно почувствовала, как их легкое презрение быстро передается мне. Мне сразу же захотелось впечатлить их моей толлской простотой.

– Куда идем? – спросила я.

Брессинджер махнул рукой куда-то в сторону.

– Тут неподалеку есть паб «Врата Волка». Сэра Конрада не отпустят до конца ночи, так что мы тоже можем повеселиться, пока на нас не взвалили государственные заботы. Без нас ему скучно не будет, – прибавил он, заметив выражение моего лица.

– Звучит неплохо, – буркнул сэр Радомир, и я почувствовала искренность в его словах.

Брессинджер повел нас по лабиринту улиц. Почти в каждом городе и деревне, где я бывала прежде, жизнь с заходом солнца замирала. Простолюдины быстро съедали у очагов свой ужин, а затем ложились спать. Состоятельные горожане наполняли свои дома огнями свечей и наслаждались долгой трапезой, или читали, или находили себе другие занятия; но, когда в полночь звонил храмовый колокол, в их домах тоже становилось тихо, как в могиле.

Здесь, в Сове, ночь почти не отличалась от дня. Всюду кипела жизнь, всюду были люди. Я никогда прежде не видела столько питейных заведений. Под них отводились целые улицы. Население Совы, раздувшееся благодаря приезжим, было огромно, и все эти люди нуждались в еде, стойлах для лошадей, жилье и выпивке. Когда палаты, и гильдии, и биржи, и торговые дома, и литейные, и кожевенные мастерские, и аптеки пустели до следующего дня, начинался ночной цикл этого вечного карнавала. Казалось, что жители Совы, коренные и нет, попадали в порочный круг, из которого не могли вырваться: каждую ночь они пьянствовали, танцевали и распутствовали, а каждый день – трудились.

В тот миг ночная жизнь пленила меня. Мы шли по булыжной мостовой, вдыхали запахи экзотических блюд и напитков, висевшие в теплом ночном воздухе; прислушивались к разговорам, которые велись на самых разных языках; глазели на сованцев, наслаждавшихся играми и танцами на улицах, – и все это так захватывало. Несмотря на опаску и, несомненно, благодаря вину, которое разлилось по моим венам, город очаровал меня. Казалось, нет конца тем удовольствиям и ощущениям, которые он мог нам предложить.

Наконец мы добрались до «Врат Волка» – иронично названного паба, над которым возвышалось деревянное подобие его тезки. Фасад заведения выходил на просторную площадь, где светлокожий хаунерец и темнокожий выходец из Южных равнин дрались друг с другом на потеху толпе. В воздухе висел звон монет, которые бряцали в руках, кошельках и о мостовую. Слышались крики, звон разбитого стекла, а затем – насмешливые и одобрительные возгласы.

Брессинджер провел нас в паб. На меня обрушился гвалт голосов, запахи людей и прокисшего пива. Толпа грела воздух лучше любого огня, но в пабе все равно вовсю пылал очаг и сотни свечей. Зал был огромен, но казался тесным, а по периметру шли еще три или четыре яруса надстроек.

Мы протолкались через толпу. Брессинджер провел нас в дальний конец зала, затем спустился по какой-то лестнице и занял нишу со столом, которую только что освободила другая компания. Мы втроем втиснулись внутрь, и через несколько минут каждому из нас принесли по большой оловянной кружке эля и по маленькому стакану чего-то крепкого.

– Ну что ж, – сказал Брессинджер. Он поднял свою кружку, и мы с сэром Радомиром последовали его примеру. – За Сову и за Двуглавого Волка, который сожрет тебя с потрохами и высрет только косточки. Yura!

Он залпом осушил стакан, но мы с сэром Радомиром помедлили.

– И что ты сейчас сказал? – спросил бывший шериф. – Что за «yura»?

– Ты сам-то как думаешь? – огрызнулся Брессинджер. – Это значит «пей»!

Я проглотила спиртное – восстановленное вино, которое придумали торговцы, чтобы перевозить его в больших количествах по низкой цене. Прежде я никогда его не пробовала и оказалась не готова к резкой на вкус жидкости, которая обожгла мой пищевод. На мои глаза навернулись слезы, и я немедленно зашлась кашлем, рассмешив сэра Радомира и Брессинджера.

– Кровь Немы, – выдавила я, ставя кружку на стол. Учитывая, что перед этим в Великой Ложе мне уже дали выпить два кубка вина, я ощутила, что стремительно пьянею.

– Ну-ка, Хелена. Расскажи нам, как тебе город. Говорят, что первое впечатление от Совы не забывается, – сказал Брессинджер. Его грозодский акцент, и так всегда заметный, благодаря выпивке стал слышаться еще явственнее.

Я пожала плечами, а когда заговорила, мой язык начал заплетаться.

– Я за всю жизнь такого не видела. Город так давит. Здесь кругом люди, в любое время суток. И все такое большое, такое высокое.

– Это все магия, – заявил Брессинджер. К моему изумлению, он залпом осушил свою кружку эля и жестом попросил принести еще.

– Подожди, – придержал сэр Радомир слугу, допивая свою. – Принеси-ка две.

Я сделала несколько глотков, безрассудно стараясь не отставать.

– Помню, сэр Конрад об этом как-то рассказывал, но все равно не понимаю. Как магия может держаться в зданиях?

– На фундаментах начертаны руны, – ответил Брессинджер. – Здания эти слишком уж громадные. Они бы рухнули под собственной тяжестью. А руны им не дают. Как именно, я не знаю. Да и какая разница? Ею все равно никто больше не пользуется – магией то есть. Старой. Хорошей, – прибавил он, заговорщически подмигнув.

– Она мне не нравится, – сказала я, подумав о Клавере. Мне казалось, что мир стал бы только лучше, будь магия полностью искоренена. Ведь она могла попасть не в те руки, а эта опасность перевешивала всю ее пользу.

– Да, мне тоже, – согласился сэр Радомир. – Неестественная она. Лучше бы никто не владел этим древним языческим вздором.

– Даже Правосудия? – спросил Брессинджер.

– Даже они, – твердо ответил сэр Радомир.

– Поговаривают, будто магия рун впиталась в саму почву. Поэтому Сова и кажется такой. Ты ходишь по ней, и тебе чудится, словно весь город наваливается на тебя. Ощущаешь себя из-за этого мелким и ничтожным, – сказал Брессинджер. – Видимо, старым императорам это нравилось.

На стол с грохотом опустились еще три кружки эля. Мои спутники сразу же к ним приложились.

– Кстати, Хелена, – сказал Брессинджер, резким движением вытирая бороду. – Ты так и не ответила на мой вопрос.

– На какой? – спросила я.

– Собираешься ли ты вступать в Орден. Пить вместо этой мочи изысканные вина. Играть словами на высоком саксанском. Становиться важным человеком… – Он не дал себе рыгнуть. – …то есть важной дамой.

– Да уж, их тут тоже хватает, – пробормотал сэр Радомир.

– Мы же в Сове, – беззлобно ответил Брессинджер. – Сова с радостью пользуется как мужчинами, так и женщинами. Она всех использует. Ей все равно, как ты выглядишь или что ты думаешь.

– Ты это к чему?

– К тому, что Сова найдет место и для тебя, несмотря на твои… ограниченные умственные способности.

Сэр Радомир какое-то время молчал, а затем швырнул пустую кружку влево от Брессинджера.

– Лови, – хмуро сказал он, глядя на то, как кружка ударяется о скамью и со звоном падает на пол.

Брессинджер посмотрел на обрубок своей левой руки, затем на кружку, затем на сэра Радомира.

– Что вы себе… – гневно начала я, но, к моему удивлению, мужчины разразились смехом. Я в ужасе переводила взгляд с одного на другого, а они хохотали, пока на глазах не выступили слезы. Брессинджер перегнулся через стол и хлопнул шерифа по плечу, а сэр Радомир сжал в ответ его руку.

– Немино вымя, – буркнула я в свою кружку. Я терпеть не могла черный солдатский юмор, но, к сожалению, мне предстояло снести еще не одну такую шутку.

– Ну же, Хелена. Ты и так долго тянула. Пойдешь по стопам сэра Конрада? Будешь учиться, чтобы стать Правосудием? – не унимался Брессинджер. Видимо, он осмелел от выпивки: несмотря на то, что мы с ним могли о многом говорить откровенно, этот вопрос мы обычно обходили стороной.

Я пожала плечами. Уже чувствуя, как хмель ударяет мне в голову, я все равно опрометчиво допила свой эль и схватила последнюю полную кружку, которую передо мной поставили.

– Не знаю, – сказала я. – Это заманчиво, но…

– Тебе бы хотелось стать его женой, а не ученицей, – с ухмылкой перебил меня Брессинджер.

Я отшатнулась, будто мне отвесили пощечину.

– Перестань, – сердито огрызнулась я. Сэр Радомир, сидевший рядом со мной, гоготал, как подросток.

Брессинджер подмигнул мне и спрятал улыбку за кружкой. Но улыбка показалась мне какой-то фальшивой и неуверенной. Он не в первый раз поднимал эту тему. Казалось, будто он хочет слышать, как я все отрицаю, но выходило так, что чем чаще он подначивал меня, тем больше я об этом думала. Про себя я решила: Брессинджер просто боится, что я отниму у него сэра Конрада.

Я стиснула зубы.

– Мои отношения с… – начала было я, но меня снова прервали – на этот раз грузный мужчина, который, едва передвигая ноги, приблизился к нашей нише и остановился у стола.

– Дружище, откуда ты? – спросил незнакомец, тыча пальцем в Брессинджера. Его лицо было грубым и бородатым, голова лысой; на ногах он стоял нетвердо и, похоже, был вдребезги пьян. Судя по виду, незнакомец был родом из южных провинций Империи, возможно, тоже из Грозоды.

Брессинджер развязно улыбнулся ему и поставил кружку на стол.

– Из Грозоды, приятель, – ответил он, произнеся последнее слово на низком саксанском наречии. Из-за его акцента оно прозвучало смешно.

– Я заметил, – сказал незнакомец.

– Это еще что значит? – завелся сэр Радомир, но Брессинджер жестом успокоил его.

Незнакомец указал на культю пристава.

– Руку ты в Рейхскриге потерял?

– Нет, – все так же весело ответил Брессинджер.

– Чего тебе надо? – спросил незнакомца сэр Радомир. – Мы тут вообще-то разговариваем.

– Грозодцы сюда редко заходят, – продолжал пьянчуга. Он смотрел на нас осоловелым взглядом, и мне почудилось, что я даже со своего места чую смрад его перегара.

Осмелев от выпивки, я уставилась незнакомцу прямо в глаза и раздраженно сказала:

– Уйдите, пожалуйста.

Брессинджер и сэр Радомир рассмеялись. Незнакомец – нет.

– Ты был в Кьятаканском лесу? – прямо спросил он Брессинджера.

Я недоуменно нахмурилась.

– О чем вы?

– Да заткнись ты, малявка, – рявкнул он.

Сэр Радомир хотел было вскочить на ноги, но Брессинджер протянул руку и остановил его.

– Нет, меня там не было, – сказал он. – Я стал легионером только через год. – Пристав указал на бар. – Пойдем, я тебя угощу.

– Я тебя узнал, – настаивал незнакомец. Он пошатнулся. – Ты убил моего товарища. Перерезал ему горло.

Брессинджер демонстративно глянул ему за спину.

– Ты здесь один, дружище?

– Признавайся! – внезапно заорал пьянчуга. Я вздрогнула, но Брессинджер и сэр Радомир не шелохнулись.

– Проваливай давай, – велел ему бывший шериф, кивком указывая на дверь. – Мы здесь не для того, чтобы поминать былые распри.

Незнакомец одну мучительную минуту топтался на месте, а затем наконец уковылял прочь. Мы трое снова повернулись к столу.

– Казивар вас раздери, что это было? – спросила я.

Брессинджер, помрачнев, покачал головой.

– Ветеран. Выжил из ума, наверное.

– И что за Кьятаканский лес? Там была какая-то битва?

– Да. Он, похоже, из венландских. Выбрось его из головы, Хелена, просто у бедняги мозги набекрень съехали.

Мы еще немного посидели, но перепалка испортила нам настроение.

– Раньше я здесь с таким не сталкивался, – через некоторое время произнес Брессинджер. – В провинциях подобное случается, но не в Сове.

Мне вспомнилась наша первая встреча с сэром Радомиром и то, с каким презрением он отнесся к Дубайну и ко мне. В Рейхскриге шериф дрался против моих соотечественников, и это сказалось на его мнении о Толсбурге и выходцах из него. Теперь мы стали близкими друзьями, но порой я спрашивала себя: а стал бы он относиться к другим толцам с таким же уважением? Ответа я не знала, и одна только мысль об этом могла испортить мне настроение.

– Вот что бывает, когда правители начинают ворошить дерьмо, – пробурчал сэр Радомир. – Обычно мне нет дела до сованской политики, но если эти ваши «млианарские патриции» под видом полемики изрыгают лживый яд, то неудивительно, что простолюдины начинают делать то же самое. Они всегда подражают тем, кто выше их.

Брессинджер хмыкнул и допил остатки своего эля. Сэр Радомир сделал то же самое, и я последовала их примеру.

– Идемте, – сказал Дубайн. – Подышим свежим воздухом.

* * *

Мы вышли на улицу. Брессинджер снова возглавил нас и вскоре вывел на набережную реки Саубер. Мы оказались у одного из ее рукавов, такого же глубокого и широкого, как и два других. По водной глади все еще сновали верейки[2], но там, где стояли мы, было темно и безлюдно.

– Сколько времени ты здесь провел в общем? – спросил сэр Радомир Брессинджера.

Тот пожал плечами.

– Примерно несколько лет, – ответил он. – Кажется, я никогда не привыкну к этому городу.

– Да уж, такие места еще поискать нужно, – пробормотал шериф.

Я заметила, что мужчины решили отлить, и, воспользовавшись возможностью, поступила так же.

– Не знаю, из какой дыры вы трое вылезли, но здесь, в Сове, у нас вообще-то есть общественные туалеты, – раздался позади нас женский голос. Я поспешила выпрямиться, поскользнулась в грязи и, чертыхаясь, неуклюже поднялась на ноги.

Из тени вышла городская стражница – девушка в легких доспехах и с копьем в руках. Презрительно скривившись, она оглядела нашу пьяную в лоскуты троицу.

– Надеюсь, деньги у вас при себе; за справление нужды в общественном месте полагается штраф.

– Это я виноват, – сказал Брессинджер, разведя рукой и обрубком. На его лице была написана самая широкая, самая бессовестная ухмылка, а грозодский акцент сильно мешал понять, что он сказал.

Стражница склонила голову набок.

– В чем? – спросила она.

Брессинджер внезапно бросился бежать. Юркнув мимо стражницы, он помчался обратно к улицам.

– За мной! – весело крикнул он.

– Да чтоб его, – выругался позади меня сэр Радомир.

Я очертя голову бросилась за Брессинджером. Моя голова кружилась, к горлу подкатывала дурнота, но я, пьяная, смеялась так сильно, что чуть не задыхалась. Кажется, стражница даже не пыталась нас догнать, однако мы неслись по улицам так, словно нам на пятки наступал целый имперский Легион.

Мы проскакивали через компании людей. Нам вслед неслись крики и свист. Брессинджер вел нас, как в веселом танце. Мы неслись по мощеным улочкам, чуть не подворачивая лодыжки; перебегали широкие, выложенные каменными плитами бульвары, которые пролегали меж огромных государственных зданий; протискивались мимо знати и простолюдинов. Казалось, что мы бежали несколько часов, хотя прошла всего пара минут.

Наконец мы остановились в нескольких переулках от сованской Арены. После вечерних игр здесь бродили толпы людей, и даже если бы стражница преследовала нас, то поймать теперь уже точно не смогла бы.

Сэр Радомир догнал меня, раскрасневшийся, вспотевший и совершенно выбившийся из сил. Он согнулся пополам и, выругавшись, харкнул на мостовую.

– Я же шериф, – выдавил он. – Что люди скажут, если увидят, как я безобразничаю?

Брессинджер просто рассмеялся и хлопнул его по плечу.

Я резко нагнулась, и меня стошнило всем, что я выпила за тот вечер. От ближайших прохожих послышались стоны, смех и одобрительные возгласы.

– Ну-ка, давай вот так, – на удивление ласково сказал Брессинджер и придержал рукой мои волосы, чтобы на них не попала рвота. Держать пришлось только с одной стороны, ибо другой висок был обрит мистером Макуиринком, врачом из Долины Гейл, который залечивал рану на моей голове. Впрочем, мои волосы постепенно отрастали.

Я выпрямилась и, пылая от смущения, сказала:

– Кажется, мне пора на боковую. – Было уже за полночь, и у меня кружилась голова.

– Есть мыслишка получше, – ответил Брессинджер и обвел рукой округу. Только тогда я поняла, что он привел нас в район притонов. У дверей в соблазнительных позах стояли полуголые женщины и мужчины, а над каждым заведением висели вывески с шутливо-похабными надписями, одна скабрезнее другой.

– Мне-то что делать в борделе? – устало спросила я.

– Хелена, ты же в Сове… на свою беду. Здесь есть бордели и для женщин. – Брессинджер указал на одно из таких заведений, над которым возвышался большой деревянный фаллос. Меня тут же одарил улыбкой мускулистый мужчина, намазанный маслом и одетый в одну лишь набедренную повязку.

– Побойся Немы, Дубайн! – воскликнула я, хотя усталость и опьянение не позволили мне даже по-настоящему возмутиться. – Ты что, правда решил, что я захочу кончить день в таком месте?

– Хелена, как раз в таких местах и кончают, – к моему ужасу ответил Брессинджер, и я, не сдержавшись, расхохоталась.

– Не хочу я в бордель, мне спать хочется, – сказала я.

– Ну как скажешь, – угрюмо буркнул Брессинджер.

– Оставайся. Я ее отведу, – подал голос сэр Радомир. – Я что-то тоже не в настроении.

Брессинджер недовольно вздохнул.

– Да что с вами сегодня такое? Нет чтобы насладиться всем, что предлагает столица! Получайте удовольствие от жизни, пока можете! Вы же слышали сэра Конрада – нас ждут трудные дела! Так хоть покувыркайтесь с кем-нибудь напоследок.

Он говорил громко и уверенно, но из-за маски горячности выглядывало отчаяние.

– В другой раз, Дубайн, – сказал сэр Радомир.

Казалось, Брессинджер сейчас выпалит что-то еще, и я заметила, как по его лицу промелькнул гнев; однако через несколько мгновений он просто пожал плечами, резко развернулся и зашагал к ближайшему борделю.

– Идем, – позвал меня сэр Радомир, провожая нашего товарища взглядом. – Не знаю, что уготовил нам на завтра сэр Конрад, но уверен – нам и без похмелья придется несладко.

IV

Император

«Тратьте благоразумно, правьте справедливо, наказывайте милосердно».

ИЗ ВУКОВИЦКИХ «ГОСУДАРЕВЫХ ДОБРОДЕТЕЛЕЙ»

На следующее утро мы все собрались в Великой Ложе.

Сэр Радомир и я нашли дешевый трактир и переночевали там. Когда я проснулась, моя голова раскалывалась от боли, а изо рта дурно пахло перегаром и рвотой. Быстро позавтракав хлебом и запив его сильно разбавленным болотным элем, мы вышли на теплые утренние улицы и направились к Великой Ложе, остановившись лишь затем, чтобы купить пасту из соли и листков мяты, которой я освежила дыхание. Меня все еще мучили головокружение и тошнота, но сэр Радомир, заядлый пропойца, выглядел бодро.

В Великую Ложу нас пустили не сразу – пришлось подождать, пока целая эстафета слуг не подтвердит, кто мы такие. Затем нас отвели в покои Вонвальта, в удивительно маленькую, но недурно обставленную комнату на верхних этажах Ложи.

– Доброе утро, – приветствовал нас сэр Конрад, когда мы вошли. Брессинджер уже был там, умытый и одетый, но с кроваво-красными глазами. Сам Вонвальт тоже выглядел помятым, причем не только от похмелья. Похоже, хворь снова дала о себе знать.

– Вам двоим придется умыться и переодеться, перед тем как мы пойдем на встречу с Императором. От вас разит, как от целой таверны. – Он посмотрел на меня. – И, Хелена, у тебя весь киртл перемазан грязью.

При мысли об аудиенции с Императором у меня скрутило живот.

– Мы идем к нему сегодня? – спросила я.

– Да, – ответил Вонвальт. – Пожалуй, в первую очередь мне стоило отправиться к нему, а не к магистру Кейдлеку, но… – Он пожал плечами. – Что сделано, то сделано.

– Как прошел ваш вечер? – спросила я, затем понизила голос и шагнула вперед. – Разве вы не говорили, что магистр Кейдлек – предатель?

Вонвальт резко поднял голову.

– Все гораздо сложнее, – сказал он. Затем на миг замолчал, разбирая вещи на столе. – Это очень деликатный вопрос. Я не могу просто так ворваться сюда и обвинить кого-то в измене. Нужно постепенно во всем разобраться. Возможно, магистр Кейдлек знает – или совершил – гораздо больше, чем говорит, но за один вечер мы точно не докопаемся до истины.

Я вспомнила, как сэр Конрад лежал на мостовой в Долине Гейл, окровавленный и избитый; как он был убежден, что Кейдлек продал нас всех Клаверу. Но теперь, очутившись среди своих коллег, он снова не мог поверить, что кто-то из Правосудий оказался способен на это.

Сэр Радомир и я начали готовиться к приему во дворце. Умывальни и постирочные Великой Ложи были огромны – все-таки здесь жило более тысячи странствующих Правосудий. Мы разделились и искупались. Нам выдали чистые официальные наряды, а нашу одежду постирали.

Одевшись, мы снова собрались вместе и вышли из Великой Ложи. На улице Вонвальт вызвал экипаж, и нас повезли к Императорскому дворцу.

Я не знала, чего ждать от приезда в Сову, но ждала точно не этого. Наверное, мне думалось, что здесь все будет точно так же, как и во всех предыдущих городах, которые мы посещали. Наша жизнь была отнюдь не роскошной, даже несмотря на богатство, привилегии и почти неограниченную власть, которыми обладал Вонвальт. Почти все время и деньги мы тратили на проживание и еду, а не на излишества.

В Сове же сэр Конрад, похоже, решил жить на широкую ногу. За одну поездку от Великой Ложи до Императорского дворца он заплатил больше, чем стоили многие крестьянские дома. Одежда, которую в Ордене равнодушно сняли с вешалки и сунули мне в руки, была лучше любого тряпья, какое я когда-либо надевала. Все это оказалось для меня чересчур. Я чувствовала себя недостойной этого. Ведь я не сделала ничего, чтобы заслужить такую роскошь, лишь впуталась в дела Вонвальта, и все. Начав жизнь нищенкой, я вдруг оказалась среди богатейших людей не только Империи, но и самой Совы. Я ощущала себя мошенницей, словно вселенная решила разыграть какую-то масштабную комедию. Ведь я не была аристократкой. Сколько бы Аутун ни толковал о равенстве, никто никогда не стал бы всерьез считать меня Правосудием. Даже Вонвальт, хотя и не родился сованцем, все же принадлежал к йегландскому дворянству.

Пока мы ехали к Императорскому дворцу, я окончательно раскисла. Эти мысли вкупе с сильнейшей головной болью вывели меня из равновесия. Мне казалось, что я совершенно не готова встретиться с самым могущественным человеком в Империи. В тот миг могущественные люди стояли мне поперек горла.

– Послушайте меня все, – тихо сказал Вонвальт, когда мы вышли из экипажа, обращаясь ко мне, Брессинджеру и сэру Радомиру. – Говорят, будто Император жесток и скор на расправу. Вы все это слышали, в том числе и из моих уст. Зачастую мне выгодно распространять подобные нелицеприятные слухи, поскольку так я могу склонять людей к моей воле, не прибегая к иным, более жестоким мерам. – Вонвальт продолжал говорить, а я тем временем заметила, насколько бледным и изможденным выглядит его лицо. – Конечно, Императора не назвать ни слабым, ни кротким; он суров и своим поведением часто внушает людям страх; но, по моему опыту, он в целом рассудителен. Относитесь к нему с должным уважением, и все будет хорошо.

– Вы хотите сказать… – начал сэр Радомир и закашлялся. – Мы что, тоже пойдем к нему? Все трое? Вместе с вами? Я думал, нас оставят ждать снаружи.

Вонвальт покачал головой.

– Нет, тогда бы я просто отправил вас к себе домой или оставил в Ложе. Вероятно, наша встреча затянется. И, кроме того, Император наверняка захочет выслушать свидетелей.

– Свидетелей?

– Он ведь уже поручил своему сыну повести Легион на север и взять Кругокаменск – разве это не означает, что Император полностью доверяет вашим словам? – спросил Брессинджер.

Вонвальт кивнул.

– Конечно, доверяет. И не я один отправил ему эти вести. Невозможно захватить в Хаунерсхайме целый город, чтобы при этом не поднялся сильный шум. Но вы упускаете главное. Император умен. То, что он выслушает меня, не значит, что он не захочет слушать других.

– «Тот, кто слышит лишь один голос, говорит с одним человеком; тот, кто слышит тысячу голосов, говорит со всем миром», – процитировала я Ротзингера.

– Видите? – сказал Вонвальт. – Хелена все понимает, а она вдвое моложе вас.

Я уже пожалела, что открыла рот, но порой мне очень уж хотелось сумничать и заслужить похвалу сэра Конрада. Я заметила, как Брессинджер и сэр Радомир искоса посмотрели на меня.

Вонвальт указал на огромный сводчатый вход в Императорский дворец.

– Идемте, мы теряем время. Не забудьте поклониться. Одного поклона в пояс будет достаточно. Если Император встанет, нужно сразу же упасть на колени – но не более того. Если перестараетесь, то рассердите его так же, как если бы вы вообще не оказали ему никаких почестей.

Увидев совершенно пустые выражения наших лиц, Вонвальт закатил глаза.

– Ради Немы, просто повторяйте за мной. Идем.

* * *

Поразительно, но почти ведь дворец был занят одним-единственным залом. Снаружи казалось, будто он набит комнатами и десятками миль запутанных коридоров. Наверняка все они тоже где-то имелись, но почти весь объем дворца был отдан под Зал Одиночества – тронный зал Императора.

Когда мы очутились внутри, я не удержалась и разинула рот. Мы шли по иссиня-черному мраморному полу, отполированному до блеска, и наши шаги эхом разносились по залу, как стук камней, брошенных в каньон. Изнутри этот огромный чертог казался даже больше, чем весь дворец снаружи. Создавалось впечатление, будто кто-то накрыл обширным потолком само небо.

В любом другом месте императорский трон выглядел бы внушительно, но в столь масштабном зале он казался просто крошечной точкой. Тем не менее, когда мы подошли ближе – а идти пришлось несколько минут, – точка превратилась в ступенчатый постамент из белого мрамора, на котором возвышалось гигантское кресло с золотыми коваными подлокотниками в виде голов Аутуна и с гигантской круглой спинкой, на которой был вышит знаменитый гобелен Клинера «Война за объединение трех изначальных сованских провинций». По обе стороны от трона лежали три печально известные боевые овчарки Императора – крупные, мускулистые черные псы с острыми ушами и красными глазами, хорошо знакомые врагам Империи. Слева от трона стояла статуя воина с головой волка. Ростом в семь футов, с черной, как будто намасленной кожей, этот истукан был облачен в белые одежды и держал в руках церемониальную алебарду, которой, казалось, мог разрубить человека пополам. Пока мы шли к трону, навстречу нам, к выходу из зала, двигалась вереница сутулых дряхлых советников в богатых одеяниях, которых отпустили перед нашим приходом.

Сам Император почти терялся среди этой роскоши и необъятной грандиозности.

– Сэр Конрад Вонвальт, – пророкотал он.

– Ваше величество, – ответил Вонвальт, низко кланяясь. Рядом, невзирая на его совет, сэр Радомир и Брессинджер рухнули на колени, не сумев сдержать непреодолимый порыв уничижения. Мне же удалось поклониться, но я никак не могла унять дрожь, и мои колени тоже подкашивались. Какой же невероятной выдержкой обладал Вонвальт, раз мог стоять прямо и разговаривать с Императором почти как с равным.

– Мы слишком долго не виделись, мой блудный сын, – изрек государь. Его интонация показалась мне добродушной. Я сразу же увидела в нем сходство с князем Горданом – такие же темно-рыжие волосы длиной до плеч и коротко остриженная борода. Однако кожа Императора выглядела грубее, и ее покрывали морщины, ведь он был стар, многое пережил и нес на своих плечах тяжкое бремя – правил империей, которая вела войну. Его надбровная дуга выступала вперед, скулы были острыми, нос – орлиным, и все это придавало ему суровый, царственный вид. Когда он говорил, его голос звучал глубоко и властно, и мне сразу стало понятно, почему Голос Императора назвали именно так.

– Да, ваше величество, – сказал Вонвальт. – Если позволите, я представлю моих слуг?

– Пожалуйста, представляй, – ответил Император. – Я всегда рад познакомиться с теми, кто присасывается к имперской казне, как щенки к матери. – По его голосу я слышала, что он шутит, но сомнения не дали мне расслабиться.

– Это моя ученица и секретарь, Хелена Седанка, – сказал Вонвальт. Я обмерла. Мне и в голову не приходило, что меня представят первой. Но ничего удивительного в этом не было, ведь, по всем правилам, в иерархии нашего маленького отряда выше меня стоял только Вонвальт. – Если будет на то моя воля, однажды она присоединится к Ордену и сама станет Правосудием.

Император повернулся ко мне. Я ощутила на себе его взгляд; он был столь же осязаемым, как тепло и свет солнца. Он приковал меня к месту, и я замерла, как статуя.

– «Если будет на то твоя воля», сэр Конрад? – переспросил Император, не отводя от меня глаз.

– Она еще сомневается, – пояснил Вонвальт.

В тот миг мне захотелось умереть прямо на месте.

Император задумчиво окинул меня взглядом.

– Значит, она мудра, – наконец изрек он, и его настроение омрачилось. – Боюсь, нам еще придется взяться за твой Орден. Впрочем, вид у тебя такой, будто ты стоишь на пороге Преисподней. Ты болен, друг мой?

Вонвальт прокашлялся.

– Точно не знаю, ваше величество, – ответил он. – В последние несколько недель меня одолевает какая-то хворь.

– Хм-м. Что ж, обязательно обратись к моей Врачевательнице. Видит Нема, я предостаточно ей плачу.

Сэр Конрад в ответ проворчал:

– Ваш сын, князь Гордан, тоже велел мне обратиться к ней.

Император откинулся назад и чуть улыбнулся.

– Так ты видел его?

– Мы встретились к востоку от Баденбурга, государь, где он вел на север Шестнадцатый Легион.

– Хорошо, – сказал Император. – Ведь он отправился в поход по твоей милости. Впрочем, мы к этому еще вернемся. А сейчас расскажи мне о других твоих спутниках. – Он обратил свое внимание на сэра Радомира и Брессинджера. – Может быть, вы уже подниметесь с пола?

Оба вскочили, как марионетки, которых дернули за ниточки.

– Это сэр Радомир Дражич, бывший шериф Долины Гейл, ныне мой второй пристав.

– Рад встрече, сэр Радомир. Твой город сильно пострадал по вине одного из моих маркграфов, и я приношу тебе свои извинения.

Шериф открыл было рот, но не смог произнести ни слова и начал задыхаться, как рыба, вытащенная из воды.

Император, давно привыкший к подобным реакциям и уставший от них, хмыкнул.

– А это кто?

– Дубайн Брессинджер, государь, мой первый пристав.

Император посмотрел на Брессинджера. Затем чуть сощурился.

– Мы прежде встречались? – спросил он.

– Нас никогда не представляли, ваше величество, – ответил Брессинджер. – Но я несколько раз оказывался в вашем присутствии. Я уже много лет служу сэру Конраду приставом.

– Верно, – сказал Император. Он кивком указал на левую культю Брессинджера. – Ты лишился руки.

– Да, ваше величество.

– Как это случилось?

Брессинджер откашлялся.

– В Долине Гейл, ваше величество. В схватке с воином маркграфа Вестенхольца.

– Ты убил его?

– Его и еще нескольких.

Император снова глянул на Вонвальта.

– И ты не счел нужным посвятить этого человека в рыцари?

Сэр Конрад замялся.

– Государь, не подумайте, будто я считаю, что он не достоин этого. Однако в прошлом Дубайн уже отказывался от такой чести.

Император воззрился на Брессинджера.

– Ты верен сэру Конраду.

– До гробовой доски, ваше величество.

– Однако ты отвергаешь благосклонность Империи и все, что она символизирует?

Брессинджер съежился. В трактире, влив в себя несколько кружек болотного эля, он мог горячо, в самых нахальных выражениях осуждать Аутуна и сетовать на захват его родной Грозоды. Но перед лицом Императора он оказался столь же кроток и жалок, как и все мы.

– Я…

– Несомненно, твоя обида на нас порождена Рейхскригом? – прервал его государь.

Я с растущей тревогой переводила взгляд между Вонвальтом, Брессинджером и Императором. Никто из нас не ожидал такой прямоты. В тот миг я не сомневалась: Дубайн сейчас лишится головы.

– Ваше величество, я…

– Я не допущу, чтобы среди моих подданных ходили толки, будто их властитель не ценит верность своих слуг – а если ты слуга сэра Конрада, то ты и мой слуга.

– Ваше величество, я ничуть не хотел оскорбить вас.

– Однако же оскорбил, – изрек Император. Лишь тогда мне показалось, что он шутит над нами, но меня все же одолевали сомнения. Вонвальт тем временем оставался невозмутим.

Брессинджер снова рухнул на колени. Император встал, и тогда, как и велел нам Вонвальт, на коленях оказались мы все.

– Что ж, Дубайн Брессинджер, хочешь ты того или нет, боюсь, ты заслужил рыцарский титул. – Облаченный в великолепные дорогие одежды и мантию Император сошел с мраморного постамента и возложил руку на голову Брессинджера. – Теперь ты – сэр Дубайн Брессинджер, рыцарь благородного Ордена рыцарей Аутуна. – Государь убрал руку. – Можешь титуловать себя, как только пожелаешь, – прибавил он, презрительно отмахнувшись, словно ему вдруг все наскучило. Затем Император снова повернулся к Вонвальту. – А теперь, сэр Конрад, пойдем со мной. И возьми своего секретаря, раз уж она собирается присоединиться к твоему Ордену. Нам нужно обсудить государственные дела. – Он обернулся через плечо. – Кимати?

Статуя с головой волка шевельнулась. Я ахнула.

Император недовольно покосился на меня.

– Будь добр, проводи этих двоих. – Он указал на Брессинджера и сэра Радомира, чье свидетельство, вопреки ожиданиям Вонвальта, не пригодилось. – Сегодня я больше никого не приму.

Воин с волчьей головой склонил голову и покинул свой пост, чтобы вывести сэра Радомира и Брессинджера из Зала Одиночества.

V

Бьющееся сердце цивилизованного мира

«Это великое благо, что языческое колдовство почти полностью покинуло грани бытия, где обитают смертные. Мощь цивилизации, верховенство общего права, свобода и равенство – лишь на эти земные силы и должен опираться человек».

СЭР УИЛЬЯМ ЧЕСТНЫЙ

– Неужели сэр Конрад не рассказывал тебе о моем Страже? – спросил Император.

Мы очутились в его личном кабинете, который располагался на самом верху дворца и был битком набит картами самых разных территорий – тех, что принадлежали Империи, и тех, что лежали за ее пределами. Здесь были даже схемы мест, которых я в глаза не видела и о которых никогда не слышала. На столь высокий этаж нас вознес подъемник на цепях, которые наматывались на лебедку механизма, приводимого в действие лошадьми. Скаты черной черепичной крыши дворца, усеянной горгульями и шпилями, устремлялись от нас вниз, и от вида столь крутого уклона кружилась голова. Утреннее солнце просачивалось в совершенно круглый кабинет и наполняло его теплым медовым светом.

Император сбросил мантию, снял корону, и я вдруг остро осознала, что вижу его в обстановке, куда не пускали почти никого в известном мире – за исключением, вероятно, тех советников, которых я мельком видела в Зале Одиночества. Многие называли Сову бьющимся сердцем цивилизованного мира, но на деле сердцем был не город и даже не тронный зал под нами, а этот чертог, императорский кабинет, где государь мог без стеснений и со всей прямотой беседовать со своими ближайшими слугами.

– Я не подумал рассказать, – признался Вонвальт.

– Целая раса людей-волков, что живут на Южных равнинах. Казар Киарай. Целая империя. Настоящая Империя Волка. – Государь мрачно усмехнулся.

– Как они появились на свет? – спросила я.

Император несколько секунд возился с бутылкой.

– Вина?

– Позвольте мне, ваше величество…

– Ради Немы, сядь, сэр Конрад, пока не свалился с ног.

Вонвальт подчинился и занял место рядом с огромным круглым столом, на деревянной столешнице которого была выгравирована карта Империи. Она была исполнена с исключительной точностью; каждая провинция помечалась своим цветом, а каждое поселение, город, река, лес и путевая крепость были подписаны так аккуратно, что мастерству резчика позавидовали бы и самые искусные монастырские чистописцы.

– Тебе ведь известно о великом магическом катаклизме? – спросил Император, глядя на меня.

– Я о нем слышала, – ответила я, ибо Вонвальт упоминал о катаклизме во время наших уроков истории. Я помнила, что он случился много веков назад и вместе с ним в наш мир пришла магия. – Но его истинная природа мне неведома.

– Она неведома никому. Но считается, что катаклизм был вызван пересечением смертной грани бытия и божественных измерений. Нечто сродни параду небесных тел, который открыл врата между мирами и позволил магии проникнуть в наше измерение. В сущности, когда люди творят чары, получается так, что они черпают энергии загробной жизни. – Государь пожал плечами и вручил нам с Вонвальтом по кубку вина. Я была так взволнована происходящим, что позабыла об этикете и не стала ждать, когда Император – да и сэр Конрад тоже, – выпьют первыми.

– И как тебе вино? – спросил меня Император.

Я сразу осознала свою ошибку и залилась краской.

– Ваше величество, я не…

Но он отмахнулся, заставив меня замолчать.

– Я не просил тебя извиняться, а спросил, нравится ли тебе вино, – недовольно сказал государь. – Ну же, скажи, как оно? – Он сделал большой глоток из своего кубка.

– Кажется… это лучшее вино, какое я когда-либо пробовала, – ничуть не лукавя, ответила я.

Император кивнул.

– Да, скорее всего, так и есть, – сказал он. – Это клоканпольское. Шестидесятилетнее. – Император снова отпил и поболтал вино во рту. – Хорошее, – провозгласил он, затем сел напротив нас и громко выдохнул. – Магический катаклизм породил казаров… и других полулюдей-полуживотных, например стигийских водяных. А мой далекий-предалекий прапрадедушка Валент Саксанский, который первым разместил на своем гербе волка, впоследствии ставшего Аутуном, путешествуя по Южным равнинам, взял в телохранители казара, и… что ж. Так рождаются традиции. Теперь, столетия спустя, Кимати стал Императорским Стражем, а я – его подопечным.

Он отпил вина и повернулся к Вонвальту.

– Спасибо, Конрад, что предупредил о Долине Гейл, – сказал государь. – Не знаю, доходили ли до тебя на севере вести о Сове, но весь город охвачен волнениями.

– Правосудие Августа упоминала о безобразиях млианаров и храмовников.

Император кивнул.

– Значит, Реси уже все известно. Она всегда в первых рядах.

Сэр Конрад прокашлялся.

– Была, государь. Можно сказать, что она убита.

Император резко повернулся к Вонвальту.

– Убита? Ты ничего об этом не писал!

– Ее тело живо и находится в хосписе при монастыре Долины Гейл. Однако ее разум мертв. Маркграф Вестенхольц и неманский священник по имени Бартоломью Клавер воспользовались руной Пленения, чтобы привязать ее сознание к телу лисицы, после чего перерезали ей горло. Я не располагал достаточным временем, государь, и не хотел, чтобы вести о случившемся попали не в те руки.

– Кровь богов! Руна Пленения? Неужели заговорщики овладели старой саксанской магией?

– Да, государь. Мне неведомо, как эти знания попали в руки Клавера, но не сомневайтесь, я все выясню.

Император потер лицо руками.

– Князь Преисподней меня раздери, что за бардак. Моей сети шпионов мог бы позавидовать и каудийский король, однако даже они, похоже, не могут уследить за всем. Я рад, что ты вернулся.

– Ваше величество, что происходит в сенате? – спросил Вонвальт, ставя свой кубок на стол. К вину он так и не притронулся.

– С тех пор, как ты повесил Вестенхольца, чего там только не происходит, – ответил Император, косо глянув на Вонвальта. – Видит Нема, он того заслуживал, но, кровь богов, лучше бы ты отправил его сюда.

– Он был государственным изменником, – удивленно сказал Вонвальт. Прежде я никогда не видела, чтобы сэра Конрада отчитывали за принятые решения, и его это заметно задело.

– Государственным изменником и любимцем толпы, – поправил Император. – А ты сделал из него мученика.

Сэр Конрад заерзал на месте.

– Разве что-то изменилось бы, повесь я его в Сове?

Император вяло отмахнулся.

– Нет, сама казнь и где ее провели – это не так уж важно. Сенат давно ищет повод сожрать себя изнутри. Не подвернись им Вестенхольц – нашелся бы иной предлог. – Он ткнул пальцем в Вонвальта. – Но ты не должен был вешать его.

– Я лишил его титулов. Он был… – начал сэр Конрад, выпрямившись на месте в струнку, но Император заставил его замолчать, покачав головой.

– Мы не в зале суда, Конрад. Ты не хуже меня знаешь, что тебе стоило предать его мечу.

Вонвальт замолк. Упрек повис в воздухе подобно неприятному запаху, но Императора ничуть не озаботило то, как скривился его блудный сын.

Он положил руки на стол с картой и сжал пальцами его деревянный край.

– У всех этих бед общий корень, – сказал государь. – Млианарские патриции уже много лет будоражат народ, и храмовники всегда их поддерживали. Такое положение дел никогда меня не беспокоило, ибо невозможно излечить Сенат от грызни фракций, можно лишь распустить его. Но этот неманский священник, этот Клавер. Он смог привлечь на сторону храмовников столько лордов и земель, сколько не удавалось никому прежде. Мужчины и женщины из северных провинций стекаются под его знамена. И по мере того, как растет богатство и влияние храмовников, оно растет и у млианаров. Патриции уже стали господствующей силой в сенате. Они считают, что армии храмовников придают веса их требованиям, словно мои Легионы куда-то испарились. Потеря их талисмана, Вальдемара Вестенхольца, сильно ударит по млианарам, однако, боюсь, этим ты пуще прежнего обозлил их против Ордена. И хотя наши враги кажутся дерзкими, они способны действовать очень тонко и хитро, Конрад. Каждый их ход продуман до мелочей.

– Но чего они добиваются? – едва сдерживая досаду, спросил Вонвальт.

Император взял пару деревянных фишек, которые символизировали армии, и швырнул их на гравированную карту, как пару игральных костей.

– Власти. В частности, они желают, чтобы законодательная и исполнительная власть принадлежала Сенату. – Император презрительно оскалился.

– Который они подмяли под себя, – пробормотал Вонвальт. Именно об этом нас несколько недель назад предупреждал сенатор Тимотеус Янсен.

– Верно. Они желают низвести меня до положения выборного монарха, после чего возвеличить каноническое право. Впрочем, последнее – лишь часть моих домыслов, ведь иначе неясно, зачем неманская Церковь поддерживает их и вообще ввязалась в это. Патриции и Церковь действуют заодно, но союз этот противен обеим сторонам. Каждый считает себя кукловодом, а не марионеткой.

– Это также объяснило бы, почему Церковь в целом молчит, – заметил Вонвальт. – Или я ошибаюсь, и они уже осудили Клавера и его приспешников?

– Нет, ты все верно понял, – ответил Император. – Клавер убедил неманскую Церковь в том, что им нужны старые саксанские силы и что они заслуживают их получить. Конечно, нашлись церковники, которые отреклись от Клавера; многие в Сове недовольны им и считают выскочкой. Однако другие все же клюнули на приманку, и пока Клавер успешно движется к цели, они радостно стоят в сторонке, рассчитывая сначала посмотреть, как далеко он зайдет, и лишь затем объявить, какую сторону они поддерживают. Подобные увиливания приводят меня в бешенство. Как жаль, что Церковь не подчиняется мне, как моему прадеду, в отличие от проклятого Колледжа Предсказателей.

Следующие слова Вонвальт произнес осторожно. Я видела, что он с большой неохотой поднимает вопрос о двуличии магистратов:

– Правосудие Августа подозревала, что магистр Кейдлек тайно передает неманцам секреты Ордена в обмен на мирную жизнь. – Он ненадолго замолк. – Я лично допрашивал обенпатре монастыря Долины Гейл. Он признался, что по крайней мере один Правосудие сотрудничает с Церковью.

– Кейдлек – трус и глупец, – ожесточенно ответил Император. – В Сове он неоднократно вел переговоры с патрициями, в этом я уверен. Стоило мне выказать свое недовольство, как проклятые млианары всюду раструбили, будто я официально отрекся от всех магистратов. Однако на самом деле я до сих пор медлил и не выступал против Ордена. Сегодня из трех Сословий Империи мне по-настоящему подчиняется лишь одно. – Государь постучал себя по груди. – Но теперь, Конрад, когда ты вернулся, я могу наконец очистить Орден от мятежников. А после мы обратим наши взоры на Сенат. Люди уже выходят на улицы, Конрад. Они недовольны. Собираются в толпы. Скандируют. Сова превратилась в пороховую бочку. Млианаров нужно привести к повиновению, причем быстро.

Вонвальт прокашлялся. Его явно взволновали слова «очистить Орден».

– Государь, я боюсь, что не одна лишь поддержка храмовничьих армий позволила млианарам так осмелеть.

– Что же еще?

– Патре Клавер смог успешно овладеть некоторыми силами Ордена. Он не только стал невосприимчив к Голосу, но и, как я уже упоминал, сумел начертать Руну Пленения и напитать ее магией. Также у него получилось… – Вонвальт помедлил, подбирая слова. – Обездвижить меня, ваше величество, одной лишь силой разума и даже поднять в воздух, словно на незримой веревке. Сила его была велика и ощутима физически. Хелена говорит, что усилие полностью истощило Клавера, но если учесть, как стремительно этот священник изучил чары и овладел ими, то уже совсем скоро он сможет применять их без натуги. Некоторые тонкости Клавер вряд ли освоит без учителя, однако он уже доказал, что способен невероятно быстро учиться. Его могущество растет, государь, и он наверняка уже сравнялся по силе с любым Правосудием.

Император молча налил себе еще один кубок вина. Затем сделал несколько глотков.

– Итак. Клавер вооружился древним саксанским колдовством. Теперь он стремится возглавить армию храмовников. И что потом? Он пойдет на север, на Сову?

Вонвальт пожал плечами.

– Этого я и боюсь, ваше величество. Или, быть может, он желает отрезать себе кусок земель на юге Империи? Захватить Пограничье и править им? Любой армии будет непросто одолеть храмовничьи крепости, даже Легионам.

Император вздохнул.

– Будь обстоятельства иными, я бы счел подобные заявления смехотворными. Однако же теперь Сенат ополчился против меня, Церковь сидит сложа руки, а в Ордене заправляют трусливые старики… – Он снова испустил вздох. – Такое чувство, будто кто-то зажал шею Аутуна в сгибе локтя и медленно душит его.

Услышав столь необычный оборот речи, я вздрогнула так, словно кто-то ударил над моей головой в храмовый колокол. Перед моим мысленным взором снова как наяву возник образ леди Кэрол Фрост, душившей двухголового волчонка, – то самое видение, которое явилось мне в конце спиритического сеанса с Фенландом Грейвсом. Я посмотрела на Вонвальта, и он на миг пересекся со мной взглядом. Мне подумалось, что сейчас он расскажет Императору о магистре Кейне, о теории Связанности и о том, что всех нас подхватила волна событий, которым суждено изменить мир.

Однако сэр Конрад заговорил о другом.

– Вы послали на север Легион, чтобы разобраться с бароном Наумовым, – сказал он.

– Да. А затем занять Моргард. Я желаю, чтобы князь Гордан на время стал маркграфом тех мест, ведь уже совсем скоро Северное море успокоится и язычники вновь начнут свои летние набеги. Как только Гордан обезопасит Северную марку Хаунерсхайма, он вернется.

– Вы получали известия о других мятежных лордах тех земель?

Император покачал головой.

– Только о Вестенхольце и Наумове. Если там и поднялось восстание, то довольно жалкое.

Вонвальт поджал губы. Возможно, месяц назад он бы согласился с Императором и закончил рассуждать об этом, но после испытаний в Долине Гейл он стал вдумчивее и осторожнее.

– Государь, верно ли, что большая часть боеспособных мужчин и женщин Империи связаны боями на востоке вдоль реки Кова?

Император бросил на Вонвальта взгляд, который было трудно прочесть. Наконец он сказал:

– Уже почти две трети войск. Ковоск оказался той еще занозой. Я рассчитывал, что они утихомирятся, когда Таса возьмет в жены Илиану, но это, похоже, ничего не изменило.

Ковоск был одной из крупнейших и богатейших стран, что входили в Конфедерацию Ковы – союз государств, которые располагались между восточной границей Империи и бескрайними просторами Гвородской степи. Когда Империя завоевала каждый акр земли к западу от Ковы, от северного побережья Хаунерсхайма до Пограничья на юге, Конфедерация стала следующим шагом в ее экспансии. Но у жителей востока были десятилетия, чтобы подготовиться к неизбежному вторжению Аутуна; они потратили миллионы марок на укрепление границ, создали и подготовили большие армии и ополчения. Теперь десятки тысяч легионеров завязли в Ковоске, вынужденные удерживать дюжину новых замков, построенных за невообразимые деньги для того, чтобы усмирить эти земли. Правосудие Августа оказалась права: у Империи имелась четверть миллиона воинов и воительниц, однако большая их часть просто не могла сняться со своих мест, не потеряв при этом за несколько недель все то, во что Аутун годами стремился вонзить свои когти. И расчетливый брак первенца Императора, князя Тасы Кжосича, с дочерью герцога Ковоска, Илианой Казимир, похоже, ничуть не успокоил эти буйные провинции.

– Возможно ли выделить хоть кого-то и отправить их на южное Пограничье?

Император отмахнулся.

– Не беспокойся об этом, Конрад, – небрежно бросил он, явно устав говорить о бедах Империи. – Нам предстоит вырвать немало сорняков, прежде чем мы ухватимся за этот. Меня не волнуют несколько тысяч храмовников. Видит Нема, они мрут как мухи.

– Государь, я…

– Нет, благодарю покорно. Я с самого утра сыт по горло советами.

Я попыталась скрыть то, насколько меня встревожила беспечность Императора. Ведь Вонвальт вел не пустые разговоры. Он, доверенный слуга, обращался к своему правителю с важными государственными вопросами. Но я была молода, наивна и еще не сталкивалась с непреодолимо вялым чиновничеством Совы.

– В таком случае позвольте откланяться, – сказал Вонвальт, сбитый с толку.

– Нет, – остановил его Император. – Подожди пока. Я желаю поручить тебе одно дело. Даже два.

Сэр Конрад сел. Я видела, что он совсем обессилел. Его лицо побелело, а на лбу блестела испарина.

– Все что угодно, государь, – сказал он.

– В лучшем случае магистр Кейдлек слаб и никчемен, а в худшем – он предал Империю. Я собираюсь сместить его.

Вонвальту понадобилось время, чтобы обдумать сказанное.

– Полагаю, магистру Кейдлеку пришлось решать проблемы, с которыми он не привык иметь дело. – Мне стало жаль Вонвальта. Он оказался в трудном положении. Кейдлек был его магистром и наставником, но в то же время оставить его во главе Ордена было решительно невозможно.

– Ты слишком великодушен, – сказал Император. – Наши враги не могли добиться могущества без попустительства и соучастия наших друзей. В лучшем случае Натаниэлю просто не хватает силы духа, необходимой, чтобы руководить Орденом. В худшем – он весь последний год умышленно вел игру против меня. К несчастью, существует лишь один способ выяснить правду.

Вонвальт тяжело вздохнул.

– Учитывая обстоятельства, государь, могу ли я посоветовать подойти к этому тактично? Быть может, вы позволите ему тихо отстраниться от дел? Да, Кейдлек – глава Ордена, но мне кажется, что он попал под влияние других порочных магистратов.

Император усмехнулся.

– Сэр Конрад, ты слывешь отнюдь не мягкосердечным человеком. И я собираюсь воспользоваться твоей репутацией. Гниение поразило Орден слишком глубоко. Я отлично понимаю, что Кейдлек действует не один. Нужна зачистка, и ты ее возглавишь.

Вонвальт явно этого ждал, однако слова Императора его все равно не порадовали.

– Кого вы посадите на место Кейдлека? Я готов порекомендовать нескольких кандидатов…

– Очевидно, что тебя, Конрад, – отрезал Император и налил себе еще один кубок вина. Больше он ничего не сказал.

Вонвальт откинулся на спинку стула. В кабинете воцарилась тишина. Думаю, сэр Конрад не ожидал, что государь выберет его. Во-первых, он был относительно молод и только что вернулся из почти трехлетнего путешествия по провинциям. Да, Император мог назначать магистров и назначал их, но обычно он делал это по рекомендации Ордена, и те, кого рекомендовали, были намного старше, провели много лет в Сове и написали за жизнь не один юридический труд. У такого положения дел было две стороны: с одной – магистры оказывались бесконечно образованны и мудры, и, более того, прекрасно понимали свое место в политической игре, – хотя Орден, по всеобщему представлению, должен был оставаться вне политики. А с другой стороны, они редко оказывались предприимчивыми, стремились не приспосабливаться к веяниям времени, а сохранять статус-кво, и чаще всего предпочитали коротать свои дни в недрах Библиотеки Закона и в Хранилище Магистров, а не представлять Орден в высшем свете и нести свет общего права во тьму далеких имперских провинций.

– Государь… нет числа претендентам, более достойным, чем я. Кроме того, я очень давно не был в Сове. Осмелюсь сказать, что я оторван от ее текущих дел.

Император был недоволен.

– Не такого ответа я от тебя ждал, – с упреком сказал он, и в тот миг я поняла, насколько Император ценил Вонвальта и полагался на него. Я мало что знала об их прошлом – помнила лишь, что сэр Конрад был среди рекрутов Рейхскрига, чьи военные подвиги государь отметил лично. О следующих пятнадцати годах его жизни я не знала ничего, да и Вонвальт почти не рассказывал о том времени, когда он, будучи странствующим Правосудием и умелым политиком, помогал Императору в запутанных правовых делах, чем и заслужил благосклонность монарха. Конечно, с точки зрения закона все Правосудия держали ответ напрямую перед Императором, однако никто иной не пользовался таким доверием.

А это значило, что от сомнений Вонвальта веяло ложной скромностью.

– Я вовсе не хочу показаться неблагодарным, ваше величество; это исключительная честь.

– И это не просьба.

Вонвальт неловко улыбнулся.

– Я и не счел ее таковой. Но боюсь, что, вернувшись из длительного путешествия и внезапно зачистив благороднейших членов Ордена, я вряд ли расположу к себе других Правосудий.

– Кровь Немы, Конрад, уже слишком поздно думать об этом! Время полумер давно прошло! Всего пять минут назад ты заверял меня в том, насколько серьезно наше положение! К чему эти увиливания? Неужели теперь я должен убеждать тебя в твоих же словах? Переживания Правосудий меня ни капли не заботят. Откровенно говоря, именно такой удар и нужен Ордену, чтобы его встряхнуть! – Император сделал глубокий вдох, а затем большой глоток вина. Через несколько секунд он взял себя в руки. – Правосудия могут идти к Казивару. Настало время действовать. – Государь лениво начертал рукой перед Вонвальтом символ Немы. – По велению Императора, отныне ты – новый магистр Ордена магистратов и лорд-префект Империи.

Лорд-префект. Старший служитель закона во всем государстве. У меня чуть не отвисла челюсть, однако я сдержалась. Три ветви имперской власти были представлены тремя Сословиями – самим Императором, Сенатом и Орденом магистратов. Вся исполнительная власть находилась в руках Императора, а законодательную и судебную возглавляли два самых высокопоставленных чиновника – глава Сената и магистр Ордена. Подобное назначение было исключительной честью, а для Вонвальта – наивысшей точкой его карьеры. Однако сэр Конрад выглядел так, словно принимает должность капитана корабля, который уже наполовину затонул.

– Это честь для меня, – сказал он.

– Конечно честь, – ответил Император. – И вот мой первый приказ новому префекту: ты пойдешь к начальнику городской тюрьмы, возьмешь отряд гвардейцев и арестуешь этого предателя Кейдлека.

Вонвальт склонил голову.

– Сию же минуту, государь.

– Нет, не сию же. Позже, – сказал Император.

Я заметила, что Вонвальт начинает сердиться от бессилия.

– Прикажете что-то еще, ваше величество?

– Я разработал новую особую процедуру для борьбы с государственными изменниками. Того потребовали обстоятельства в Ковоске.

– Какие?

– Конфедерация заполучила порох.

Вонвальт встревожился.

– Я не знал об этом, – сказал он.

– И не мог узнать. Ведь ты сам говорил, что почти три года не был в столице, – резко ответил Император. Он тоже начинал горячиться. Его талисман вернулся, но оказался уставшим, больным и неблагодарным.

– Верно подмечено, ваше величество, – сказал Вонвальт.

– Пороха у них немного, но его поставляют регулярно, а это в целом даже хуже. Мои маркграфы рассказывают, что враги успешно применяют его за пределами городов: прячут у обочин дорог и взрывают, когда мимо проходит имперский патруль. Подобный способ ведения войны исключительно гнусен и неуклюж, однако сомневаться в его действенности не приходится – никакая броня не защитит человека от мощного взрыва. Мои Легионы укрываются в своих замках, страшатся выйти в поле и завладеть землями, которые принадлежат мне по праву, а конфедераты-подстрекатели тем временем разгуливают на свободе и без помех претворяют в жизнь свои замыслы.

– И что вы придумали, государь?

– Общее право плохо годится для того, чтобы бороться с подобными диверсиями. Саботажники Ковоска пользуются нашими законами и той защитой, которую они обеспечивают. Им известно, что при сдаче в плен их обязаны пощадить; что с ними запрещено дурно обращаться; и что в конце концов они должны предстать перед судом. Разбирательства по этим делам могут тянуться годами, если до них вообще доходит дело. Я, мой отец и отец моего отца почти всю жизнь несли закон и цивилизацию в темнейшие уголки мира, но эти люди задумали направить наши законы против нас. Суды месяцами возятся с безнадежными делами о государственной измене, в то время как адвокаты, жаждущие сделать себе имя, рвутся представлять обвиняемых. Вести разлетаются по стране, и каждый захваченный диверсант становится мучеником, который пострадал за общее дело. А заканчивается все ничем: присяжные, набранные из Ковоска, всегда оправдывают своих соотечественников. Я этого не потерплю.

– И в чем заключается особая процедура? – спросил Вонвальт.

– Я выдам тебе письменный указ. Нет никакого смысла тратить время и пересказывать его тебе устно. Пусть документ говорит сам за себя.

Вонвальт склонил голову. Я видела, что он рад завершению разговора.

– Особая процедура вступает в силу незамедлительно. Ты сам позаботишься о том, чтобы сообщить о ней Ордену… точнее, тому, что от него останется, когда ты покончишь с предателями.

– Да, ваше величество.

– Рви с корнем, – наказал Император.

– Я понимаю, – устало ответил Вонвальт.

– Конечно понимаешь. Не разочаруй меня, Конрад. На карту поставлена безопасность Империи.

– Да, государь.

– Вот и хорошо, – сказал Император. – Свободен.

* * *

Нас спустили на первый этаж дворца. Я ждала, что Вонвальт поведет меня наружу, но вместо этого мы свернули из просторного вестибюля в лабиринт коридоров. Эта часть Императорского дворца немного напомнила мне Великую Ложу: здесь раскинулся настоящий муравейник из залов, проходов и покоев, где обитала огромная армия слуг и придворных, которые поддерживали работу имперского аппарата.

– Куда мы идем? – спросила я почти на бегу, стараясь не отставать от Вонвальта.

– К Императорской Врачевательнице. Мне все же стоит воспользоваться ее услугами, пока мы не ушли. Полагаю, в ближайшие дни и недели я не смогу найти на это время. Да ты и сама выглядишь так, словно тебя мутит.

– Лишь потому, что немного перебрала вчера вечером, – поспешно оправдалась я.

На губах Вонвальта заиграла тень улыбки.

Просторные покои Императорской Врачевательницы располагались на одном из верхних этажей в восточной части дворца. Вместо криво намалеванной синей звезды на двери сверкал сапфир размером с мою ладонь, обрамленный золотом и инкрустированный поверх образа Аутуна, высеченного из черного вулканического стекла.

Вонвальт постучал в дверь, и ее тут же распахнула седовласая женщина в дорогих одеждах, поверх которых был накинут грязный кожаный фартук, доходивший до пола. На переносице Врачевательницы сидели очки с толстыми линзами, из-за которых ее глаза казались выпученными и безумными.

– Да? – коротко спросила она и нетерпеливо выслушала Вонвальта, который представил нас, а затем объяснил, что пришел по велению Императора. – Тогда входите, – сказала Врачевательница, полностью открыла дверь и жестом пригласила нас внутрь.

За порогом нас поджидало беспорядочное скопище лекарств и инструментов. Я удивилась, увидев в комнате не только высокие шкафы, полки которых были забиты всевозможными мазями, бальзамами и отварами, но и обширный инструментарий астрономических приборов, а еще стеклянные банки с вымоченными в уксусе частями тел и поистине ошеломляющее число растений. Здесь настолько невыносимо пахло травами, что к моему горлу подкатила тошнота.

– Так-так, – сказала Врачевательница, заметив это. Она быстро огляделась, затем схватила и передала мне отвар, который, похоже, всего минуту назад пила сама. – Пейте. – К моему удивлению, я подчинилась без единого возражения. – Присядьте в том углу, – велела она, указав на стул, который был окружен деревянными ящиками, доверху набитыми костьми. Я села.

– Итак, – произнесла Врачевательница, упершись кулаками в деревянный стол на козлах. – Что вас беспокоит, сэр Конрад?

– Меня… Что ж, это довольно трудно объяснить, – сказал он. – Я подхватил неведомую хворь, которая одолевает не только мою плоть.

Врачевательница нахмурилась. Его слова явно пробудили в ней интерес.

– Каковы симптомы?

Вонвальт неопределенно помахал рукой у головы и указал на тело.

– Слабость. Порой меня охватывает жар, в другое время я мучаюсь ознобом. Бывают дни, когда я не могу сосредоточиться и мой разум будто затуманен. И… – Он снова помедлил. – Я испытываю необычный… страх. Словно должно случиться нечто ужасное. Меня также мучают ночные кошмары, чего никогда раньше не случалось.

Я с немалой тревогой слушала, как он перечисляет свои недуги. Причин у моего волнения было две. С одной стороны, я испытывала страх перед будущим, свойственный тем, чей привычный жизненный уклад оказывался под угрозой. Вонвальт был моим учителем, наставником и нанимателем. Если бы он заболел – или, еще хуже, умер, – тогда моя жизнь совершенно изменилась бы.

Но мои переживания не были полностью эгоистичными. Я до глубины души беспокоилась за сэра Конрада и за его благополучие. Никогда прежде мне не доводилось испытывать столь острого волнения. Меня пугало то, сколь сильным оно оказалось.

Врачевательница, не замечая моих безмолвных душевных терзаний, какое-то время пристально смотрела на Вонвальта.

– В последнее время вы не совершали дел, которые могли нарушить ваш душевный покой? Быть может, какое-то из расследований смутило ваш дух?

Вонвальт мрачно усмехнулся.

– Миледи, я – Правосудие. Не проходит и дня, чтобы я не столкнулся с чем-то, что не леденило бы душу. Граждане Империи способны на великие злодеяния.

– Когда возникли симптомы?

– Около двух недель назад.

– Могли ли вы заразиться оспой?

Вонвальт, знавший о всевозможных хворях не меньше провинциальных лекарей, покачал головой.

– Нет. Я осторожно обращаюсь с трупами, и меня никто не кусал. Кроме того, недуг нападает периодически. Бывают дни, когда он совершенно истощает меня. А в другие я его даже не замечаю.

Врачевательница кивнула сама себе.

– Мне придется взять у вас мочу и кровь. – Она мотнула головой в мою сторону. – Быть может, ваша спутница желает подождать снаружи?

– Да, конечно, – быстро ответила я. Встав и подойдя к двери, я ненадолго обернулась и увидела, как Вонвальт закатывает рукав, а Врачевательница вытаскивает большие кожаные тубусы с астрономическими картами.

– Хелена, – обратился ко мне сэр Конрад, когда я отворила дверь. – Попроси Дубайна сопроводить тебя и сэра Радомира ко мне домой. Я увижусь с вами, когда закончу свои дела здесь.

Я задержалась на пороге, не зная, что сказать.

– Что такое? – спросил меня Вонвальт.

Я помотала головой. Как и всегда, во мне бушевала буря чувств, и я не могла выразить всего словами.

– Нет, ничего, – сказала я и ушла.

* * *

Я встретилась с Брессинджером и сэром Радомиром снаружи Императорского дворца, и мы втроем отправились на Вершину Префектов.

– Император назначил сэра Конрада главой Ордена? – спросил Брессинджер, когда я рассказала им, что произошло.

– Если я верно поняла их разговор и ничего не перепутала, то да, – ответила я, все еще снедаемая тревогой, от которой сжималось мое нутро.

– Чтоб меня, – сказал сэр Радомир.

Брессинджер с шумом втянул воздух через стиснутые зубы.

– Нема, а я-то думал, что мы сбросим это бремя хотя бы отчасти, а не взвалим его на себя полностью. Когда Император приказал сэру Конраду выступить против Ордена? Ему для этого понадобится немало воинов.

– Не знаю, – пробормотала я, и мы трое погрузились в молчание.

Мы шли по улицам Совы; позднее утро выдалось теплым, а в воздухе висела легкая весенняя морось. В конце концов мы добрались до Вершины Префектов и, задержавшись ненадолго у ворот, чтобы показать стражникам печати и официальные документы, поднялись на холм, где находилась резиденция Вонвальта.

Его дом представлял собой внушительный двухэтажный особняк из серого камня, сверху похожий на букву «Г». В его окна были вставлены прозрачные стекла, а венчался дом зубцами и высокой покатой крышей из темно-красной черепицы. Он утопал в ползучей зелени и стоял поодаль от улицы, посреди личного участка с персиковым садом, о котором Вонвальт никогда не упоминал.

Согласно приказам сэра Конрада, отправленным сюда заранее, дом уже привели в порядок. Брессинджер постучал в дверь, и ее открыла экономка – дородная хаунерка по имени Хильда. Она заключила Дубайна в грубые, чересчур жаркие объятия и стала громко причитать из-за его утраченной руки. Со мной и сэром Радомиром она поздоровалась сдержанно, но вежливо, и пригласила нас войти.

Мы нырнули внутрь, спасаясь от дождя. Я не знала, чего ждать от дома Вонвальта, но тот оказался довольно невыразительным. Нет, конечно, его особняк выглядел непомерно дорого, был обшит панелями из темного дерева, увешан гобеленами и коврами, застеклен витражными окнами, обставлен охотничьими трофеями из лесов Гулича, согреваем множеством очагов, и следила за всем этим богатством прислуга, которая состояла по меньшей мере из пяти человек. Какую мерку ни возьми, поместье сэра Конрада было роскошным и вычурным… однако оно ничем не отличалось от особняков других лордов, и ничто не выделяло его из тысячи подобных. Все-таки Вонвальт почти не бывал здесь. Неудивительно, что обстановка и убранство просто соответствовали моде того времени.

Мы с удобством устроились в главном зале, и нам принесли туда еду. Хильда откровенно расстроилась, когда поняла, что Вонвальт с нами не пришел, – она была из тех людей, кто охотно раболепствует перед хозяином, но со всеми остальными ведет себя на удивление высокомерно. Тем не менее она велела нам угощаться и вместе со слугами не поскупилась вынести невообразимое множество разной снеди. Перед нами разложили столько жареного мяса, птицы, выпечки, сыра и хлеба, что всеми этими яствами могла досыта накормиться дюжина лордов, а вина хватило бы, чтобы утопить их всех в нем… или чтобы пьяный румянец не сходил со щек сэра Радомира до конца дня.

Мы набросились на еду и стали молча жевать, изредка заводя беседу обо всяких пустяках. Мы поговорили о Сове, об Императорском Страже Кимати – воине с головой волка, которого я приняла за статую. Однако наши умы явно занимали мысли о грядущей расправе, что нависла над Орденом, и разговор не задавался.

Обед мы завершили в тишине, после чего разошлись кто куда. Заняв себе спальню, я отправилась в обширную личную библиотеку Вонвальта, где и провела остаток дня, безуспешно пытаясь что-нибудь прочесть. Увы, тревоги не позволили мне сосредоточиться.

Вонвальт вернулся поздно вечером. Почти весь день он встречался с сенаторами-хаугенатами, собирал союзников и готовил их к грядущим волнениям. Он пришел ко мне в библиотеку и вызвал туда Дубайна и сэра Радомира. Брессинджеру он вручил сверток, в котором оказалась мазь для его обрубка.

– Мажь, как только он начнет тебя беспокоить, – сказал Вонвальт. Он выглядел уставшим.

– Благодарю вас, сир, – ответил Брессинджер, явно тронутый этим жестом.

Вонвальт велел нам сесть, и мы повиновались. Он достал свою трубку и раскурил ее.

– Завтра мы отправимся в Великую Ложу. Сразу предупреждаю, что нам предстоит совершить омерзительное дело. Орден всегда держался выше подобного интриганства. Но Реси была права. Как же она была права. – Сэр Конрад помолчал. – Орден, хочет он того или нет, не способен оставаться вне политики, и для того, чтобы спасти Империю, чтобы спасти верховенство закона, мы должны устранить… непокорных.

– Как будем действовать? – спросил Брессинджер.

Вонвальт сделал глубокий вдох, затем медленно выдохнул.

– Император предоставит нам отряд имперских гвардейцев. У них будет две задачи: оберегать нас и брать под стражу Правосудий-изменников. – Последние два слова он произнес с отвращением.

– Разве Правосудия не смогут просто рявкнуть на них Голосом Императора? – спросил сэр Радомир. – Заставить гвардейцев бросить оружие или еще что похуже? Перед тем как их задержат, – прибавил он.

Сэр Конрад покачал головой.

– Имперские гвардейцы оберегают самого Императора. Они так же невосприимчивы к Голосу, как и любой Правосудие. Это входит в их подготовку. Поэтому мы пойдем с ними, а не с обыкновенными городскими стражниками.

– Разве у вас нет друзей в Ордене? Тех, к кому можно обратиться за помощью в этом деле? – спросила я.

Я видела, что мой вопрос не понравился Вонвальту.

– Даже если они у меня и есть, исполнив приказ, я гарантированно их потеряю. Настало время ожесточить наши сердца. Правосудиям нужен не друг, а магистр.

Какое-то время мы вчетвером сидели молча.

– Нема, – наконец выругался сэр Радомир. – Я не ожидал подобного. Не думал, что нам придется пойти на… такое. Мне приходилось устраивать облавы – на незаконные винокурни, на склады, на бордели. Но не на целое имперское Сословие. – Он инстинктивно потянулся за выпивкой, которой поблизости не оказалось. – Даже для моей закалки это, пожалуй, чересчур.

– О, это лишь начало, – мрачно изрек сэр Конрад. – Санация Ордена – самая простая задача из тех, что стоят перед нами.

После такого пророческого заявления Вонвальт, к нашему общему удивлению, всех отпустил. Провести вечер в нашей компании он не желал. Император велел ему свергнуть своего учителя и наставника, а также посадить под стражу многих товарищей. Сэру Конраду хотелось предаться размышлениям, а не отвечать на наши вопросы.

Когда Брессинджер и сэр Радомир ушли, я задержалась на пороге.

– Сэр Конрад? – окликнула я его.

Уже погрузившийся в раздумья, он резко поднял голову. Затем неискренне улыбнулся мне.

– Хелена.

– С вами… все хорошо? – спросила я, имея в виду его душевное состояние, о котором мы почти никогда не говорили. Однако он решил, что я справляюсь о его утреннем походе к Императорской Врачевательнице.

– О, мне снова нужно пить зелья, – сказал он, пренебрежительно отмахнувшись. – Врачевательница осталась в таком же замешательстве, как и все остальные лекари. Не тревожься, Хелена. Все пройдет.

Я помедлила. Затем тихо спросила:

– Что с ними будет?

Вонвальт склонил голову набок.

– С кем?

– С Правосудиями. Которых мы завтра арестуем. Они предстанут перед судом? – Этот вопрос не давал мне покоя еще со встречи с Императором и с того мига, когда он упомянул о новой «особой процедуре». Одно дело арестовать и судить кого-то, но совсем другое – отправить их на бойню, как скот. Я опасалась, что завтрашняя зачистка, как бы она ни прошла, закончится именно последним.

– А, – тихо произнес Вонвальт. – Если будет на то воля Императора. – Он сделал затяжку из трубки, и через несколько секунд я поняла, что больше он ничего не скажет.

– Сэр Кон… – начала было я, но он перебил меня.

– Иди спать, Хелена. – Он повернулся к столу, где рядом с ним стояли кубок и бутылка, после чего налил себе до краев вина. – Завтра будет долгий день.

VI

Тихая зачистка

«Когда рана загнивает, ее необходимо прижечь; а если она продолжит гноиться дальше, конечность приходится отрезать. Сей процесс, несомненно, мучителен и опасен, однако он необходим, дабы спасти жизнь. То же можно сказать и о спасении государства: порой приходится вырезать тех, кто разносит заразу, чтобы та не распространилась».

МАРКГРАФ ИСБРАНД ОРТРУН

На следующий день я проснулась с дурными предчувствиями, быстро оделась и совсем немного поела. Прежде чем я вышла из дома, Брессинджер отвел меня в сторону и вручил мне короткий сованский меч – прекрасное оружие, вложенное в черные блестящие ножны и инкрустированное серебряным орнаментом.

– Держи, – сказал он. Я в замешательстве взяла меч и повесила его на поясной ремень.

– Зачем он мне? – спросила я.

– На всякий случай. – Брессинджер достал из кармана очищенный лук-шалот и, подмигнув мне, закинул его в рот. – Идем, – сказал он, и я вышла следом за ним на улицу.

Утро выдалось прохладным и серым, в воздухе туманной дымкой висела мелкая морось дождя. Сэр Конрад и сэр Радомир, оба вооруженные, стояли в конце дорожки, которая вела к парадному входу резиденции Вонвальта. Они вполголоса переговаривались. Когда мы приблизились, они посмотрели на нас.

– Готовы? – спросил Вонвальт. Он стискивал зубы, выражение его лица было каменным, но я догадывалась, какие терзания он испытывает внутри.

Мы с Брессинджером кивнули.

– Хорошо. Тогда начнем.

Все вместе мы быстро спустились к подножию Вершины Префектов, где нас уже ждал вооруженный отряд из тридцати имперских гвардейцев. Я с восхищением смотрела на этих легендарных воинов. Имперская гвардия состояла из самых выдающихся бойцов, которых набирали со всех концов Империи, но попадали в нее отнюдь не только легионеры-ветераны. Здесь служили мужчины и женщины самых разных происхождений, все – непревзойденные мастера владения оружием, объединенные фанатичной преданностью Императору. Каждый был закован в черные латные доспехи, украшенные чеканкой и золотом, и облачен в дорогие сюрко имперских цветов. В отличие от легионеров, они защищали свои головы саладами[3], которые скрывали большую часть лица, а в руках держали классические сованские короткие мечи и щиты соле. Как и о храмовниках южного Пограничья, об имперской гвардии ходило множество самых разных слухов: кто-то говорил, что гвардейцы проводят причудливые обряды инициации, а кто-то, что они якобы замешаны в тайных и запретных колдовских ритуалах. Мне думалось, что в прошлом многие из этих слухов были хотя бы отчасти правдивы, однако я с большей готовностью верила в современные сплетни о том, насколько гвардия погрязла в мздоимстве и политическом позерстве.

– Женщин тоже принимают в гвардию? – косясь на солдат, тихо спросила я у Брессинджера, когда мы подошли ближе.

– Я же тебе говорил, Хелена, – ответил он. – Ты теперь в Сове. Здесь умелый человек всегда добьется успеха, и неважно, что у него там промеж ног.

Я вздрогнула, когда гвардейцы энергично и поразительно слаженно отсалютовали Вонвальту, а затем встали по обе стороны от нас, разделившись на две колонны. Серьезные и неумолимые, они были похожи на заколдованных автоматонов.

Чеканя шаг, гвардейцы повели нас по улицам. Все, кто встречался нам по пути в тот ранний час, обращали свои взгляды на нас. Мы свернули в сторону от Вершины Префектов и направились к широкой, обрамленной колоннадами улице Креуса. Впереди над нагромождением зданий высились храмы Немы и Креуса – огромные, устремленные к небесам сводчатые базилики из белого камня, усеянные статуями и горгульями, накрытые медными куполами и окруженные замысловатыми карнизами и балюстрадами. Их венцы – башни из слоновой кости и серебра – ловили редкие лучи красного утреннего солнца, отчего становились похожи на окровавленные пики. От этого прекрасного вида захватывало дух, и он разительно отличался от того мрака, что царил внизу, там, где холодный ветер свистел по улицам и разносил завихрения дыма, вонь и морось.

Несмотря на то, куда и зачем мы шли, я не могла подавить в себе восторг. Среди этих необъятных, высоких сооружений, окруженная элитными солдатами, я чувствовала, как власть пьянит меня. Однако порученное нам дело, каким бы важным и необходимым оно ни казалось, было грязным и омерзительным. Даже в моем упоении я никак не могла об этом забыть, отчего в моей душе оставался глубокий омут неуверенности и трепета. Мне не давала покоя одна мысль: если я все-таки решусь стать Правосудием, то однажды могу оказаться под прицелом такой же зачистки. Орден магистратов был старой и могущественной организацией, а старые и могущественные организации часто раскалывались на воинствующие лагери.

Мы добрались до Великой Ложи. Вонвальт не сомневался, что, несмотря на ранний час, все нужные нам люди окажутся на месте. Все-таки это место было не только штаб-квартирой имперских служителей закона, но и их жилищем.

Весь мой восторг испарился. Я осознала, что через несколько минут начнутся аресты. Адвокаты и прокуроры, готовившиеся к судам, уже настороженно поглядывали на нас – они не знали, что должно произойти, но понимали, что наше появление не сулит ничего хорошего.

– Идем, – быстро сказал Вонвальт, оттеснил плечом пару одетых в мантии гражданских адвокатов и прошел в зал Справедливости. Солдатские шаги, бряцание доспехов и оружия невероятным грохотом разнеслись по этому необъятному чертогу. Двое гвардейцев отделились от основного отряда и встали по обе стороны от входа. Я сразу же услышала, как законники начали гневно требовать от них объяснений.

Мы двинулись по коридорам и лишь теперь столкнулись с настоящим возмущением. В дверных проемах внезапно возникали Правосудия; они кричали на нас, оскорбленные присутствием солдат. В этом не было ничего удивительного, если вспомнить, насколько Сословия были обособлены друг от друга и сколь незыблемой казалась независимость Ордена. Но Правосудия ничего не могли поделать. Должно быть, случившееся казалось им удивительной превратностью судьбы, ведь обычно они врывались в чужие дома и требовали немедленного и беспрекословного повиновения.

Все больше имперских гвардейцев отделялись от основного отряда и занимали позиции на ключевых пересечениях коридоров. К тому времени, как мы прошли в заднюю часть Ложи, поднялись по лестнице и остановились перед входом в покои магистра Кейдлека, с нами осталось лишь несколько солдат. Мне казалось, что Вонвальту хватило бы помощи одних лишь приставов, Дубайна и сэра Радомира, но кто знал, на что способен Кейдлек?

Вонвальт жестом приказал гвардейцам подождать, затем громко постучал в дверь.

– Натан, это сэр Конрад.

– Входите! – громогласно ответил Кейдлек.

Мы вошли.

– Конрад, и снова ты! Чем я могу помочь тебе в столь ранний час? – Кейдлек улыбнулся, но неуверенно, ведь он наверняка слышал крики снаружи.

– Натан, – произнес Вонвальт. Он не улыбался. Нет, он выглядел совершенно несчастным.

Улыбка тут же спала с лица Кейдлека. Он вытянул шею, заглядывая Вонвальту за плечо, словно мог видеть сквозь тяжелую деревянную дверь.

– Я слышал какой-то шум.

Я гадала, какими силами он обладал. Быть может, он, подобно Правосудию Августе, разговаривал с животными? Или, как магистр Кейн столетием ранее, предугадывал будущее? Или мог одной лишь силой разума обездвиживать людей, как тому научился патре Клавер?

– Ясно, – произнес Кейдлек и кивнул сам себе. – Все ясно. – Он медленно сел и испустил долгий вздох. – Император мне не верит. Полагаю, это был лишь вопрос времени. – Снова вздох. – Лишь вопрос времени.

Вонвальт заговорил с неожиданной горячностью в голосе:

– О чем ты вообще думал, Натан, когда договаривался с этими людьми? С млианарами! Ради Немы, с храмовниками? И тебе еще хватает дерзости притворяться разочарованным! Опечаленным! Чем, Казивар тебя раздери, ты думал, все это закончится? Тебе повезло, что ты еще дышишь!

Кейдлек сердито покачал головой. Когда он заговорил, в его голосе слышалось отчаяние.

– Я же говорил тебе, Конрад, это наветы кирилликов!

Руки Вонвальта сжались в кулаки.

– Чушь, Натан! Ты позоришь себя этим вздором!

– Нет! – прогремел Кейдлек. Я вздрогнула, когда на меня обрушилась сила его голоса. – Разве ты не видишь? Именно этого и желают наши враги!

Сэр Конрад покачал головой.

– Нет, – твердо сказал он. – Как раз этого наши враги не хотят. Они не хотят, чтобы Орден очистился от предателей, окреп и перешел на сторону Императора. Они желают, чтобы он сгнил… продолжал загнивать.

Гнев Вонвальта удивил меня так же, как и его радушие во время первой встречи с Кейдлеком. Возможно, сэр Конрад никогда по-настоящему не верил в невиновность магистра. Мне не было известно, что он обсуждал с сенаторами-хаугенатами накануне, но те разговоры, очевидно, ожесточили его. Теперь он дрожал от ярости… и я, признаюсь, испугалась, глядя на него. Мне нечасто доводилось видеть Вонвальта с такой стороны.

– Если ты в чем-то замешан, Натан, сейчас самое время очистить совесть. Другой возможности тебе не представится.

Кейдлек усмехнулся.

– Вот как. Значит, все насколько просто? Хватило краткой беседы с Императором, и вот ты уже бежишь сюда, чтобы выполнить его приказ?

– Если ты невиновен, тогда…

– О, кровь Немы, да избавь же меня от этих речей! – воскликнул Кейдлек, горько рассмеявшись.

Вонвальт стиснул зубы.

– Последняя возможность, Натан.

– Нет, – ответил Кейдлек. – Нет, Конрад. Я вижу твои помыслы и помыслы твоих слуг, хотя они – лишь пустые сосуды. Пожалуй, я придержу свои мысли при себе.

Я нахмурилась. Несомненно, нас только что оскорбили, однако смысл слов магистра вдруг показался мне очень туманным.

– Так ты не станешь говорить со мной? – спросил Вонвальт. – Тогда тебя отведут во дворец.

Кейдлек ничего не сказал. Какое-то время он даже не смотрел своему бывшему ученику в глаза.

– Ради Немы, Натан! – взорвался Вонвальт. – Люди гибнут! Правосудия гибнут! Наши враги используют драэдическое колдовство, чтобы добиться своих целей! Неужели ты желаешь ввергнуть нас во времена Рейхскрига? Почему?

– Ты даже не представляешь, каково мне приходилось, – произнес Кейдлек. Его голос был полон яда. Кабинет будто сжался, потемнел и застонал. Воздух наполнился глухим пульсирующим, почти неслышным звуком. – Корни сегодняшних событий уходят настолько глубоко, что обвиваются вокруг ядра земли. С Императором покончено. Это лишь вопрос времени. Я все видел.

– Вздор, – отрезал Вонвальт.

Кейдлек окинул его оценивающим взглядом.

– Ты тоже это видел.

Вонвальт ничего не сказал. Мой взгляд метался с магистра на моего учителя и обратно.

– Теперь ясно, почему именно ты пришел сюда. И зачем. Полагаю, Император также желает, чтобы ты занял мое место? Быть может, мне нужно отдать тебе это? – Кейдлек схватился за медальон.

– Можешь снять его и оставить на столе, – ледяным тоном ответил Вонвальт.

Кейдлек усмехнулся.

– Ты – орудие хаоса, – изрек он, снимая медальон и бросая его перед собой. – По твоей милости известный мир раздерут на части и уничтожат.

– Нет, Натан. К этому стремился ты, и у тебя почти получилось. А мне придется пытаться все исправить, пока ты не отбросил цивилизацию на два столетия назад.

– О, не морочь мне голову, ничтожный выскочка! – внезапно взревел Кейдлек. С его губ слетели капли слюны. Стекло в окнах треснуло. Я впервые ощутила страх. Было легко забыть, что эти люди, эти Правосудия, не были простыми смертными. Они владели способностями полубогов. Их воля становилась материальной силой, и, хотя я уже немного привыкла к их чарам, я не умела им сопротивляться.

Вонвальт сохранял хладнокровие, но я все больше тревожилась за его жизнь. Украдкой я посмотрела на Брессинджера и сэра Радомира. Шериф держал руку на навершии меча. Я вцепилась в рукоять моего.

– Натаниэль Кейдлек, – тихо произнес Вонвальт. – Волею Императора, с этой секунды вы сняты с должности префекта. Вы изгоняетесь из Ордена магистратов и лишаетесь всех званий, титулов и земель, которые отныне переходят во владение короны.

– И отправляюсь в темницы под Императорским судом, верно? – Кейдлек оскалился. – Где буду ждать встречи с моим адвокатом, чтобы обсудить обвинения?

– Да заткнись ты, – буркнул Вонвальт. Он повернулся к Брессинджеру. – Мы закончили. Открой дверь.

– Сэр Конрад? – громко произнес Кейдлек. – Пожалуйста, подтвердите, что меня доставят в темницы Императорского суда.

Я посмотрела на Вонвальта.

– Вас доставят во дворец, – сказал он.

– Вот как? К самому Извлекателю Истин?

Вонвальт ничего не ответил. На моих глазах гвардейцы с лязгом ворвались в комнату и схватили старого магистра за руки.

– Уведите его, – приказал Вонвальт.

– Уберите от меня свои руки, проклятые безмозглые обезьяны! – закричал Кейдлек, едва гвардейцы прикоснулись к нему. Голос Императора прокатился по кабинету подобно раскату магического грома. Брессинджер и сэр Радомир пошатнулись. Я рефлекторно ощупала нос, но кровь, к счастью, не потекла. Вонвальт же снес удар, как корабль, рассекающий волну.

Больше всего меня удивила выдержка имперских гвардейцев. Как и предупреждал Вонвальт, они оказались невосприимчивы к Голосу. Кто-то поежился. Кто-то вздрогнул. Но они выстояли. Схватив Кейдлека за плечи, они быстро вывели его из комнаты. Магистр почти сразу же перестал сопротивляться. Он словно оказался в железных тисках. И, судя по тому, что я слышала, ему и в самом деле было суждено в них попасть.

Мы ждали, пока гвардейцы не покинут кабинет. Вонвальт быстро и негромко переговорил с сержантом; затем мы остались вчетвером.

– Нема, – пробормотал сэр Радомир. – Мне уже от всего этого тошно.

– Если даже такое для тебя чересчур, значит, у тебя не хватит духу для нашей работы, – сказал Брессинджер. Я резко повернулась к нему, но увидела, что он напряжен. Видит Нема, мне тоже было не по себе.

– Что ты сказал? – прорычал сэр Радомир.

– Заткнитесь, оба, – одернул их Вонвальт. Казалось, что он постарел лет на десять. Он подошел к столу и сел в кресло Кейдлека. Затем поднял медальон – безо всякой торжественности, будто великая честь, которую тот символизировал, ничего для него не значила, – и вместо того, чтобы повесить его на шею, положил в карман.

– Вы не наденете его? – спросила я.

– Нет. Не сейчас, – ответил Вонвальт.

– И что теперь? – не унималась я, взвинченная до предела и готовая сорваться. Я уже давно не чувствовала себя такой беззащитной, и даже присутствие имперских гвардейцев меня больше не утешало.

– Теперь, – сказал Вонвальт, доставая из кармана список, – мы пойдем к остальным.

* * *

После задержания Кейдлека поднялся невероятный переполох. Гвардейцы стояли на всех входах и выходах, загораживали своими громоздкими, закованными в латы телами и тяжелыми щитами коридоры и проходы. Правосудия и гражданские законники, многие до сих пор одетые в ночные рубашки, голосили и бранили своих неумолимых тюремщиков. Тесные коридоры и комнаты наполнились гневным воем и возмущением. Их прежнее недовольство переросло в бурное негодование.

Перед Вонвальтом, который должен был возглавить этих людей, стать их господином и магистром, ныне стояла незавидная задача – провести в их рядах зачистку. Но эти аресты не имели ничего общего с традиционным судебным преследованием. Нет, в тот день мы просто устраняли инакомыслящих. И это стало возможно лишь благодаря новой особой процедуре, которую установил своим повелением Император. Общее право, подобно песчаной отмели, исчезло под его указом, как под волной прилива.

Сэр Радомир, Брессинджер и я шли за Вонвальтом и его гвардейцами, которые вихрем проносились через Ложу. Первой в списке оказалась женщина по имени Элланер Бода – Правосудие, которая, несмотря на молодые лета, занимала в Ордене высокое положение. Ее дверь оказалась заперта, вероятно, из-за громкого шума, который поднялся снаружи. Женщина-гвардеец проворно расправилась с препятствием, метко вышибив дверь ногой, и Вонвальт ворвался внутрь.

Послышался его крик:

– Брось оружие!

Я поспешила следом за ним и увидела женщину, стоявшую позади стола. В руке она держала кинжал, а ее лицо искажала озлобленная гримаса.

– Где Натаниэль? – гневно спросила она. Взвинченная, она применила Голос Императора, который подействовал лишь на меня, сэра Радомира и Брессинджера, да и то несильно. Ее Голос было не сравнить с мощью Кейдлека, которая поразила меня, как удар кулаком в лицо.

– Правосудие леди Элланер Бода, вы вступили в сговор с врагами Империи и намеревались навредить государству. На этом основании вам предъявляется обвинение в государственной измене.

– Что происходит? И что за извращенные шутки? – недоверчиво рявкнула Бода.

– По сему обвинению я, Правосудие Императора сэр Конрад Вонвальт, волею Его Величества Императора Лотара Кжосича IV признаю вас виновной.

– Конрад, ради Немы, о чем ты говоришь? Где тебя носило?

Вонвальт повернулся к гвардейцу, который стоял по правую руку от него.

– Отведите ее вниз, – тихо сказал он.

Гвардеец шагнул вперед. Бода снова попыталась применить Голос Императора, но тот, как криво пущенная стрела, не возымел никакого эффекта даже на меня.

– Бросьте кинжал, – велел гвардеец. Он был рослым, по меньшей мере на голову выше ее, но Бода, похоже, его не страшилась.

Руки Вонвальта сжались в кулаки.

– Брось кинжал, – повторил он. – Все кончено, Элланер.

– О, кончено? Да неужели? – спросила она, издав трель безумного смеха. Секунду Бода оглядывалась, прикидывая, что можно сделать.

Когда гвардеец приблизился, она снова повернулась к Вонвальту.

– Натаниэль не ошибся насчет тебя. Он все предвидел.

– Тогда он глупец, раз остался здесь, – просто сказал Вонвальт. – Брось клинок, Элланер. Больше я не стану просить.

Бода еще несколько секунд раздумывала, как поступить. Я ждала, что, оказавшись лицом к лицу с неумолимым Вонвальтом – не говоря уже об отряде вооруженных мечами имперских гвардейцев, – она сдастся. Пусть она и была Правосудием, со всей присущей им гордыней и самолюбием, но она все же оставалась смертной и наверняка страшилась гибели. С другой стороны, как и всем, кто попал под императорскую облаву, ей грозила темница, пытки и смерть. Повиновение давало лишь отсрочку от неизбежного.

– Не вздумай!.. – рявкнул Вонвальт, делая шаг вперед. Бода внезапно подняла кинжал, но за миг до удара решимость изменила ей, и она заколебалась. Лезвие вошло в ее шею на дюйм, после чего она тут же выронила клинок и схватилась за горло. Жалкий, сдавленный вой сорвался с ее губ, когда она осознала, что натворила.

Гвардеец метнулся вперед, отбросил короткий меч, громко зазвеневший о деревянный пол, и схватил Боду. Он уложил ее на спину и надавил основанием ладони на шею, чтобы зажать рану. Затем посмотрел на Вонвальта.

– Если хотите задать ей вопросы, милорд, советую сделать это поскорее. Я не знаю, задела ли она вену.

Вонвальт подошел к распростертому телу Боды. Она безуспешно рвалась из-под тяжести навалившегося на нее гвардейца, а ее широко распахнутые глаза были полны безумия, страха и сожаления.

Вонвальт горько вздохнул.

– Нет. У меня нет вопросов.

Гвардеец пожал плечами и встал. Когда давление на ее шею исчезло, кровь стремительно полилась из раны. Глаза Боды расширились еще больше, и через несколько мгновений она испустила дух.

– Проклятье. И ради чего?.. – пробормотал Вонвальт. Затем он повернулся к гвардейцам. – Идем. Нам предстоит найти еще многих.

* * *

Сэр Конрад как вихрь несся по коридору. Из каждого угла Великой Ложи до нас доносились гневные крики. Раз или два воздух пронзали вопли Правосудий, которые пытались защититься своими гражданскими правами от стального оружия имперских гвардейцев.

Мое сердце рвалось на части. На лицах всех, кто меня окружал, была написана железная решимость, и я изо всех сил старалась им подражать; но даже если эти Правосудия и в самом деле были изменниками, я не могла заставить себя возненавидеть их. Я видела перед собой лишь напуганных людей, которые страшились того, что их убьют, подвергнут пыткам, что они пропадут в темницах под Императорским дворцом. Их вина не была доказана, но ни мы, ни гвардейцы даже не думали о том, что могла произойти какая-нибудь ошибка. Раз в указе Императора говорилось, что эти люди – изменники, значит, так и было. Вонвальт никого не допрашивал. Он даже не пытался обосновать обвинения. Он был подобен природной стихии, подобен сосуду, который нес в себе волю Императора и благодаря которому действия Императора обретали законность. О справедливости же речь больше не шла.

– Правосудие Вильгельм Зигилинд, – произнес Вонвальт, врываясь в комнату этого человека. Большинство из Правосудий-изменников, так называемых «кирилликов», уже сообразили, что происходит, и либо заперлись и забаррикадировались, либо вооружились, либо сделали сразу и то и другое. Было неясно, о чем говорили подобные действия: об их нечистой совести или же о том, что Правосудия просто решили, будто на Ложу напали.

Зигилинд был зрелым мужчиной с темно-коричневыми волосами и чересчур аккуратно подстриженной темно-коричневой бородкой. Когда мы вышибли дверь в его комнату, он стоял на подоконнике у распахнутого окна.

Выглядел он напуганным. Они все выглядели напуганными.

– Сэр Конрад, – нелепо-жизнерадостным тоном произнес Зигилинд, словно влезать на подоконник было для него обычным делом. Он кивнул на дверь. – Что происходит? Где магистр Кейдлек?

Я заметила, как руки Вонвальта сжались в кулаки.

– Зачем тебе Кейдлек?

– Я…

– Что «ты»? Зачем ты туда забрался? Захотелось подышать свежим воздухом?

Зигилинд неловко переминался с ноги на ногу, но вниз не спускался.

– Не понимаю, почему вы…

– Нет, – резко прервал его Вонвальт. – Это я не понимаю. Я не понимаю почему, Вильгельм. Неужели жизнь вдруг стала настолько трудной? Здесь, в тепле и удобстве? Или ты пошел на предательство из обыкновенной скуки?

– Сэр Конрад, я…

– Нет, отвечай. Из трусости или из скуки?

Зигилинд поник.

– Мне угрожали, – тихо произнес он.

Вонвальт сделал шаг вперед и требовательно спросил:

– Кто тебе угрожал?

Зигилинд сокрушенно покачал головой. Затем едва слышно проговорил:

– Ты даже не представляешь, каково нам здесь приходилось.

– Ты – Правосудие Императора! – рявкнул Вонвальт. – Ты наделен высшей властью! Ты волен решать, кому жить, а кому умереть! Угрожать Правосудию – значит пойти на государственную измену! Если кто-то угрожает тебе, ты предаешь его мечу! – Он щелкнул пальцами. – Тут же, на месте! Проклятый трус! Все вы – ничтожные трусы. Отсиживаетесь в этих стенах, строчите свои книжки, раздаете кому ни попадя тайные знания, когда вам это на руку. Когда это выгодно. Потому что поступить так – проще всего. И, главное, кому вы их продали? Храмовникам! Млианарам! Преступникам, злодеям! Что за безумие? О чем вы…

Он резко замолк. Зигилинд повернулся к окну и спрыгнул вниз, навстречу своей смерти.

Вонвальт долго молча стоял и тяжело дышал; его ноздри раздувались от гнева, пока тот весь не рассеялся.

Наконец он повернулся к ближайшему гвардейцу и тихо произнес:

– Список.

Гвардеец достал листок, и Вонвальт выхватил его из рук воина. Несколько секунд внимательно смотрел.

– Князь Преисподней, и Ансоберт тоже, – пробормотал он. Затем вернул список гвардейцу. Снаружи серое моросящее утро наконец разродилось теплым весенним дождем. Капли застучали по подоконнику распахнутого окна, их брызги полетели на книги и свечи.

Вонвальт потер лицо руками.

– Идем дальше, – пробормотал он и повернулся к двери.

* * *

День выдался долгим. Долгим и изнурительным.

Мы переходили от комнаты к комнате, иногда открывали двери, иногда выламывали их. Некоторые Правосудия сопротивлялись яростно, с оскорбленным видом; они словно считали, что были вправе безнаказанно встать на путь измены. Другие замыкались в себе, раздавленные тяжестью своего предательства. Некоторых удавалось усмирить и арестовать; другие гибли либо от собственных рук, либо от рук наших гвардейцев.

Из двадцати имен, что значились в списке, чуть больше половины пережили арест и отправились во дворец. Последним мы разобрались с Правосудием по имени Лейтвин Веремунд, старым и, казалось бы, мудрым человеком, который, сложись все иначе, мог бы всерьез соперничать с Вонвальтом за титул магистра Ордена.

Когда Вонвальт вошел к нему, в Великой Ложе уже давно стояла тишина. Дверь не была заперта. Веремунд ждал нас, сидя за столом, – седовласый и белобородый, сутулый от множества лет, проведенных за книгами. Выражение его лица было пугающе безмятежным.

Вонвальт, изнуренный, вышел на середину комнаты.

– Лейтвин, – сказал он.

– Правосудие сэр Лейтвин Веремунд, – с упреком поправил старик.

Вонвальт покачал головой.

– Нет. Вас лишили титула. Вы – никто. Вас и человеком теперь трудно назвать. Вы все равно что раб Империи, ее собственность. И знайте, Лейтвин, что все это – дело ваших же рук.

Веремунд терпеливо покачал головой.

– Не моих, сэр Конрад. Такова воля Немы.

Вонвальта вдруг охватила ярость.

– Тогда почему же вы здесь? Почему не взяли меч и не отправились на Пограничье? Знаете, что злит меня больше всего? Лицемерие. То лицемерие, которым вы оправдываете свою измену.

– При всем уважении, сэр Конрад, вы напрасно тратите на меня свои речи. Ни вы, ни я не переубедим друг друга. Так делайте то, зачем пришли, и будь что будет.

Вонвальт несколько мгновений будто бы боролся с самим собой. Брессинджер заметил это прежде всех нас.

– Сэр Конрад, – пробормотал он, затем с озабоченным видом повернулся к ближайшему гвардейцу. – Арестуйте этого человека, – приказал он. – Скорее!

Но Вонвальт покачал головой. Внезапно издав дикий клич, он выхватил из ножен короткий меч и отрубил Веремунду половину головы. Верхняя часть, все, что находилось выше глаз, шлепнулось на стол, как раскисшая хлебная лепешка. Веремунд, лишившийся макушки, удивленно застонал – понадобилось несколько мгновений, чтобы смерть охватила все остальное тело. Затем он обмяк, и мозг вытек из раны, как желток из яйца.

Потрясение, ужас и усталость одновременно навалились на меня, и я согнулась пополам от рвотных позывов. Все остальные в тот же миг отвели глаза от развернувшегося перед ними чудовищного зрелища.

– Казивар меня раздери, – пробормотал сэр Радомир, делая шаг назад.

– Лейтвин Веремунд, – обратился Вонвальт к трупу. Он еще не успел отдышаться и поэтому говорил шепотом. – Вы вступили в сговор с врагами Империи и намеревались навредить государству. На этом основании вам предъявляется обвинение в государственной измене.

Он вытер меч, вложил его в ножны, а затем промокнул пот со лба.

– По сему обвинению я, Правосудие Императора сэр Конрад Вонвальт, волею Его Величества Императора Лотара Кжосича IV признаю вас виновным и приговариваю к смерти через обезглавливание.

VII

Учебный поединок

«Глупость любит общество, в то время как мудрость вынуждена мириться с пожизненным одиночеством».

СЭР УИЛЬЯМ ЧЕСТНЫЙ

Лишь в середине дня Вонвальт велел нам оставить его. Сам он собирался задержаться в Ложе – все-таки зачистка ознаменовала начало его службы на посту магистра Ордена, а не ее завершение.

Когда мы уходили, погода вконец испортилась, и морось почти превратилась в ливень. Судя по всему, только это и могло очистить улицы Совы от людей. Когда мы очутились под струями дождя, Брессинджер выругался и потер обрубок руки. Он часто жаловался, что тот начинал болеть, когда менялась погода. Мазь, которой его снабдил Вонвальт, похоже, ничуть не помогла – но Брессинджер бы никогда в этом не признался.

Говорить друг с другом нам не хотелось, и мы вернулись в особняк Вонвальта, погруженные в молчание. У двери нас снова встретила Хильда, однако, увидев наши мрачные лица, она быстро исчезла в комнатах прислуги. До темноты оставалось еще несколько часов, но мне не хотелось ни есть, ни читать. Вялая, я как в бреду поднялась в мою спальню, желая лишь одного – стереть события этого дня из моей памяти.

Сняв мокрую одежду, я легла поверх покрывала и уставилась в потолок. Мне оставалось лишь уснуть, но всякий раз, когда я закрывала глаза, передо мной возникали их лица. Я видела, как вываливаются на стол мозги Веремунда; как Зигилинд шагает из окна навстречу смерти; как Бода, бледная и обезумевшая, хватается руками за рану на шее, которую сама себе и нанесла. Все случившееся вновь и вновь проносилось передо мной. Каждый из этих Правосудий прожил не менее насыщенную и легендарную жизнь, чем Вонвальт, и за одно лишь долгое утро все их заслуги канули в небытие, словно их никогда и не было. Пока я лежала на удобной постели в особняке сэра Конрада, они томились в темницах или же их ждала участь похуже. Повернись колесо Судьбы чуточку иначе, вместо них там могла оказаться я. Эта мысль никак не желала покидать меня.

Свет уже померк на небосводе, но я все продолжала лежать. Ко мне никто не приходил. В конце концов я переоделась в ночную рубашку и натянула на себя одеяло; но, несмотря на усталость, меня ждала беспокойная дрема, не принесшая отдыха… и зловещий сон о темной сущности, который оставил меня со стойким чувством надвигающейся беды.

* * *

Вонвальт разбудил меня после рассвета.

Яркий солнечный свет проникал в отведенную мне комнату через витражное окно, которое выходило на восток. Через час на него должна была пасть тень огромных готических контрфорсов Сената, но сейчас оно наполняло спальню красками, как калейдоскоп.

Я села на кровати. Летом, как и большинство жителей Империи, я обычно спала нагишом, но весной даже в таких дорогих домах еще бывало прохладно, и лишь поэтому я вечером переоделась в свободную ночную рубашку. Конечно, Вонвальт никак не мог этого знать, и то, что он вошел, несколько встревожило меня.

– Сэр… Конрад, – запинаясь, сказала я и уперлась руками в матрац. Мое сердце бешено заколотилось в груди.

– Прости, что разбудил, – произнес Вонвальт. Он был одет в короткие черные штаны и свободную белую блузу, расстегнутую почти до пупка; я видела под ней и рельеф его мышц, и вязь розовых шрамов, полученных в Рейхскриге. Его длинные, до плеч, темные волосы были стянуты в хвост на затылке.

– Вы выглядите отдохнувшим, – робко сказала я. Это и в самом деле было так. На его щеках появился румянец, лицо стало не таким осунувшимся, и он казался здоровее. Таинственный недуг снова отступил, и я позволила себе надеяться, что зелья Императорской Врачевательницы подействовали… хотя позже, конечно же, выяснилось, что это не так.

– Еда и вино привели меня в порядок, – глухо ответил Вонвальт.

Повисла тишина. С ним явно что-то творилось. Его кровь кипела, и он не мог усидеть на месте. Казалось бы, после всего, что случилось прошлым днем в Великой Ложе, это было неудивительно, однако Вонвальта явно тревожило что-то еще, какая-то невысказанная мысль, которая не давала ему покоя.

– Что-то случилось? – спросила я.

Сэр Конрад посмотрел на меня, его взгляд ненадолго задержался на моей груди, после чего он повернулся и уставился в окно.

– Нет, я… – Вонвальт прокашлялся. – Гнусный был день. Вчера, – прибавил он, будто это было неясно. – Я хотел увидеть тебя. Немного… озарить эти темные дни светом. – Впервые за долгое время я уловила в голосе сэра Конрада нотки его родного йегландского говора. Это привело меня в замешательство, поскольку его акцент проявлялся лишь в тех случаях, когда Вонвальта терзали особо острые переживания.

Теперь мое сердце колотилось так сильно, что каждым ударом грозило вышибить воздух из легких. Я понимала, что могу что-нибудь предпринять – например, подтянуть к груди одеяло, – и это пресечет любые опрометчивые действия со стороны Вонвальта. Но я почему-то не шевелилась. Думаю, происходившие вокруг нас события, роскошная обстановка, сама Сова, вскружившая мне голову, да и, откровенно говоря, удалой вид Вонвальта, который сидел на краю моей кровати, – все это заставило меня осмелеть, даже несмотря на кровавую зачистку Великой Ложи. Или, быть может, даже благодаря ей?

– Кто-нибудь уже встал? – спросила я. Голос мой прозвучал едва слышно, и мне пришлось повторить вопрос.

Вонвальт покачал головой.

– Нет.

У меня в животе запорхали бабочки. Я ждала, не в силах что-либо сделать или сказать… не желая ничего делать или говорить. Одеяло все так же оставалось нетронутым, и думать я могла лишь о том, насколько свободно висит на мне ночная рубашка.

– Я… – начал было Вонвальт; его руки потянулись к чему-то – вероятно, к нижним пуговицам его блузы… но затем где-то в глубине особняка громко хлопнула дверь, и мы оба подскочили, как перепуганные коты.

Вонвальт вздохнул, его руки опустились. Затем сжались в кулаки. Снова отвернувшись к окну, он произнес:

– Я слышал, что сэр Радомир начал восполнять пробелы в твоем обучении фехтованию.

Я с трудом сглотнула и кивнула. Потребовалось несколько секунд, чтобы чувство неловкости ушло.

– Да, – наконец вымолвила я. И только теперь начала поправлять одеяло.

Вонвальт кивнул.

– У нас еще есть немного времени. – Он махнул мне рукой. – Оденься и выходи ко мне в сад.

* * *

Что бы ни промелькнуло между нами в спальне – а в те напряженные секунды многое осталось невысказанным, – наваждение полностью рассеялось к той минуте, когда я встретилась с Вонвальтом снаружи. Поскольку мы собрались тренироваться, я надела простую блузу, киртл и стянула волосы на голове лентой.

Персиковый сад был прекрасен и в многолюдном городе походил на маленький оазис. Деревья и буйная растительность, которая заполняла почти весь небольшой участок земли, скрывали это место от посторонних глаз, позволяя уединиться в нем.

– Держи, – сказал Вонвальт и протянул мне сованский короткий меч. Он был около двух с половиной футов длиной, тупой, грубо сработанный и простой, совсем не похожий на клинок, который мне днем раньше вручил Брессинджер. Я вытащила его из ножен. На земле рядом с Вонвальтом также лежала пара сованских щитов соле, которые так назывались из-за сходства с подошвой латного ботинка.

– Что тебе рассказывал сэр Радомир? – спросил Вонвальт, кивком указывая на оружие.

– Что на сованском коротком мече возводилась Империя, – ответила я, шутливо подражая голосу бывшего шерифа. Я пребывала в странном настроении и, оставшись недовольной загадочным разговором в спальне, желала выплеснуть накопившееся возбуждение.

Вонвальт сделал вид, будто не заметил моего саркастического тона.

– Верно, – сказал он, любуясь собственным клинком. – Так и было. И знаешь почему?

– Потому что им зарубили толпы людей, которые не хотели становиться ее подданными?

Теперь выражение лица Вонвальта стало недовольным.

– Потому что от этого оружия есть прок только в том случае, когда воины действуют сообща. Тебе знаком щит соле?

Он воткнул свой меч в землю и поднял один из щитов. Его зеленое поле было поделено на две части, в нижней изображалась стоящая на дыбах лошадь, а на верхней – два цветущих персиковых дерева. Половины были разделены двумя серебряными волнистыми полосками. Посередине щит был изогнут, сверху приплюснут, а его нижняя треть сужалась и завершалась неострым концом. В зависимости от роста им можно было прикрыть тело примерно от плеча до колена.

Вонвальт прижал щит к плечу, затем выхватил короткий меч из земли и занес его над собой.

– Стена щитов. Шеренга воинов соединяет их, образуя непроницаемый барьер. После этого вы все… – Он шагнул ко мне. – Движетесь вперед, как один… – Еще один шаг. – А когда оказываетесь на расстоянии удара… – Вонвальт приблизился ко мне, поскольку я не сдвинулась с места, – …бьете врага сюда, под мышку. Лучше атаковать того, кто левее, а не прямо перед тобой. – Он отступил на несколько шагов. – Меч – колющее оружие. Щит позволяет тебе подобраться ближе и… нанести укол.

– Значит, рубить им нельзя? – спросила я, помахав клинком.

Вонвальт пожал плечами.

– В пылу сражения как им только не орудуют! Но сначала нужно научиться правильной технике, а уже потом можно импровизировать.

– А если у меня нет щита?

– Тогда ты в беде, – совершенно серьезно сказал Вонвальт. – Если у твоего противника такой же короткий меч, то победит тот, кто сильнее и быстрее. Но против чего-то другого, более длинного – например, против грозодского меча Брессинджера – ты не выстоишь. В таком случае выход у тебя будет лишь один – отступить.

– Чудесно, – уныло протянула я. Уроки сэра Радомира были гораздо воинственнее, а он сам – гибче и склонен к импровизациям.

Вонвальт опустил меч и отбросил щит в сторону. Тот с лязгом упал на землю.

– Ты не хочешь учиться?

Я с досадой всплеснула руками и сказала:

– Я хочу понять, что с вами происходит. – Это было невероятной дерзостью, но, как и с Брессинджером, мои отношения с Вонвальтом тоже менялись.

Сэр Конрад нахмурился, однако он не хуже меня ощущал эту перемену. Когда он заговорил, то не смотрел на меня. Вместо этого он, небрежно демонстрируя свое мастерство, замахнулся мечом на воображаемых врагов.

– Хелена, ты должна понимать, что, когда на карту поставлена безопасность Империи… все несколько меняется. Дела о государственной измене ведутся по своим законам. Они плохо согласуются с общим правом и гражданскими свободами. Порядок судопроизводства становится… гибче, хотя до недавнего времени это не было закреплено никаким законом.

– Что-то раньше вы о подобном не упоминали, – сказала я. – Не говорили ни о каком «особом порядке судопроизводства». Мне казалось, что в том и заключается смысл общего права – оно общее для всех нас.

Вонвальт яростно рассек клинком воздух, разрубая незримого противника.

– Я слишком хорошо тебя обучил, – пробормотал он. – Вечно задаешь вопросы.

– Я – ваша ученица. Задавать вопросы – моя работа.

– Мне известен смысл слова «ученица», Хелена.

Я помедлила. Вонвальт был взволнован, как никогда раньше.

– Вы сказали, что прежде это «не было закреплено никаким законом», – заметила я. – Речь о новом особом указе, который издал Император?

Вонвальт кивнул.

– Я думала, он нужен для борьбы с диверсантами в Конфедерации Ковы?

– Указ был написан для них, но этим его область применения не ограничивается.

– Значит, вчерашние Правосудия – те, кто остался в живых, – будут подвергнуты новой процедуре для предателей? – спросила я.

– Будут.

Я внезапно обернулась. На ближнее к нам персиковое дерево приземлился грач. Его резкое карканье привлекло мое внимание.

Вонвальт кивком указал на птицу.

– Одинокий грач – предвестник смерти, – сказал он. – Хотя нам о ней напоминать не нужно, – прибавил он, бормоча себе под нос. Вонвальт не был суеверен, а сказал это лишь потому, что не знал, о чем еще говорить.

Грач какое-то время понаблюдал за нами, затем взмыл в воздух. Как я и предсказывала, солнце уже зашло за здание Сената, и персиковый сад очутился в тени и прохладе.

– Я одного уже видела, – сказала я.

Вонвальт равнодушно хмыкнул.

– А магистр Кейдлек мог прочитать наши мысли? – внезапно спросила я. – Вчера утром.

– Нет, мысли Кейдлек читать не умеет, – отмахнулся Вонвальт. – И он больше не магистр Ордена. Тебе не стоит так его называть.

– Он сказал, будто видит наши помыслы, – припомнила я.

Вонвальт покачал головой.

– Кейдлек говорил не буквально. Он… чувствует истину. Умеет читать выражения лиц, настроения и делать из этого очень точные выводы. Отчасти такая способность тоже относится к древним драэдическим чарам, но по большей части это обыкновенная интуиция, которую выдают за колдовство.

– А что такое саксанская магия? – спросила я.

– О чем ты?

– Вчера в своем кабинете Император говорил о «старой саксанской магии». Чем она отличается от драэдической?

– Это одно и то же, – ответил Вонвальт. – Просто разные названия. Саксанцы, предшественники сованцев, веками жили в этих землях, пока на трон не взошла династия Хаугенатов. Они практиковали драэдизм. Затем Креус обратил Эйдиса Кжосича, и неманская вера стала новой религией Империи. Ныне драэдизм стал запрещенным языческим учением, которому следуют на окраинах Империи. Помнишь рилльскую ведьму?

– Конечно.

– Речь как раз о таких как она. – Вонвальт пожал плечами. – Просто два названия для одного явления.

Теперь уже я стала лениво размахивать мечом. Казалось, не делать этого просто невозможно.

– Что будет дальше? – спросила я.

– Кейдлека и его приспешников допросят.

– Император, наверное, очень надеется на вас, раз дожидался вашего возвращения, чтобы сделать свой ход, – заметила я.

Вонвальт помрачнел.

– Как раз это тревожит меня больше всего.

– Вы считаете, что недостойны такого доверия?

Вонвальт покачал головой.

– Я никогда и не думал, что однажды стану магистром Ордена. Не забывай, Хелена, ведь я не урожденный сованец. Мой отец принял Высшую Марку. И хотя считается, будто это не важно, на деле все обстоит иначе. Я никогда не представлял себя в этой роли. Мне по душе странствовать и вершить правосудие, а не сидеть в этом гадючьем гнездовище.

– Вы как-то говорили мне, что те, кто стремится к власти, редко годятся для того, чтобы ею обладать.

– Говорил.

– Быть может, Император думает так же.

– О, он точно думает так же, – ответил сэр Конрад. – Ведь это его изречение.

Какое-то время мы молчали. Я не знала что делать. Мне было тяжело смотреть на то, как последние события подкосили Вонвальта – человека, которым я восхищалась и которого глубоко уважала. Его подавленное настроение передалось мне. Разве я могла чем-то его ободрить? Ведь я ничего не знала о Сове и о жизни в ней. Я могла полагаться лишь на слова самого сэра Конрада. И хотя он всегда и во всем ждал худшего исхода, в тот раз это было оправданно. Сова – и вся Империя – готовилась сорваться в пропасть. Чувство обреченности висело в теплом туманном воздухе подобно облаку.

– Князь Гордан отвоюет север, – сказала я, надеясь услышать от Вонвальта хоть что-то обнадеживающее. – Если барон Хангмар уже этого не сделал.

– Меня тревожит не север, а юг. Пограничье. Оно уже стало вотчиной Клавера. И именно туда мне нужно отправиться, а не сидеть здесь, во главе Ордена. – Вонвальт поднял голову. Городские колокола возвестили смену часа. – Кстати, вот мне и пора отправляться в Ложу. Предстоит проделать еще много работы.

– Мне идти с вами? – спросила я.

Вонвальт покачал головой.

– Пока что нет. Сегодня я возьму только Дубайна. Но ты все же можешь заняться кое-чем полезным: организовать переезд во дворец лорда-префекта. Знаю, подобные хозяйственные труды тебе не под стать, Хелена, – прибавил сэр Конрад, заметив выражение моего лица. – Скоро я найму еще одного слугу, который возьмет на себя всю черную работу. Как только волнения немного улягутся, я официально займусь твоим обучением и приму тебя в Орден. Это случится через месяц или два, но даю слово, что если ты все еще желаешь этого, то станешь одной из нас. Ты готова.

Я через силу улыбнулась и кивнула. В ту минуту мне явно не стоило озвучивать свои сомнения о вступлении в Орден; к тому же я была рада заняться каким-нибудь рутинным делом, чтобы отвлечься от происходящего.

Ибо уже совсем скоро каждое наше действие стало влечь за собой тяжелые последствия.

VIII

В Хранилище Магистров

«Знание – это ключ, который отпирает все двери, кроме той, за которой можно утолить их жажду».

ПРАВОСУДИЕ ЛЕДИ ФРИДА СВЕРИУС

Находясь в гуще тех драматичных событий, было легко забыть, что у Вонвальта, ставшего лордом-префектом и магистром Ордена, возникла уйма новых обязанностей. А помимо них он должен был посещать всяческие церемонии и сносить всевозможные формальности, ибо в Сове огромная власть не давалась без сопутствующей помпезности.

Не сомневаюсь, сэру Конраду хотелось бы, чтобы его возвышение прошло незаметно, но это было невозможно. От него не ждали никаких значительных жестов вроде обращения к Сенату, однако ему все-таки пришлось встретиться с некоторыми сенаторами; он должен был посещать храмы и молиться в них – особенно в часовне Судьи при храме Немы; и, конечно же, на его плечи легло тяжелое бремя управления одним из Сословий Империи.

Как будто всего этого было мало, таинственный недуг Вонвальта продолжал тянуть из него силы, несмотря на помощь Императорской Врачевательницы. Сэр Конрад походил на кусок хлеба, медленно впитывающий подливу и размякающий до состояния кашицы. Несколько дней я исполняла его повеление, руководила переездом во дворец префекта и брала на себя столько административных хлопот, сколько могла; но в те редкие минуты, когда мы видели нашего господина и повелителя, перед нами представал измученный человек, раздавленный тяжелой болезнью и бременем ответственности.

Благодаря целому отряду слуг и рабочих, которых отдали в наше распоряжение, переезд во дворец префекта не занял много времени, и к вечеру второго дня все было готово. Дворец оказался величественным поместьем, которое размерами и убранством намного превосходило особняк Вонвальта. Хотя Вершина Префектов представляла собой большое плато, ее южный край и в самом деле сходился к небольшой возвышенности, то ли естественной, то ли рукотворной. Именно на этой второй вершине посреди обширных угодий и располагался дворец лорда-префекта, отделенный от остальной части холма стеной. В отличие от особняка Вонвальта – огромного, роскошного и похожего на любое другое провинциальное поместье, – дворец имитировал саксанский готический стиль, который казался мне тяжелым и зловещим. Четырехэтажный, он был увенчан крутыми скатными крышами, покрытыми темной черепицей, украшен башенками, контрфорсами и вездесущими горгульями, высеченными из черного мрамора. Были здесь и гнетущие скульптурные намеки на пантеон сованских богов, поблекшие от времени и покрывшиеся копотью. При дворце уже имелась прислуга числом около двадцати человек, включая отряд стражи, который состоял из пяти гвардейцев и нескольких слюнявых боевых овчарок. Над парадным входом я увидела тот же самый герб, что украшал зеленый щит в саду сэра Конрада, – гарцующий белый конь, серебряные волнистые полосы и два персиковых дерева. Лишь тогда я сообразила, что это герб Вонвальта, который он получил много лет назад, став рыцарем.

Мы подошли ко входу, и гвардеец, узнав нас, взмахом руки позволил нам войти, однако в тот же миг сзади раздался звонкий оклик, и мы резко остановились. Я обернулась и увидела молодого паренька – судя по одежде, посыльного, – который бежал ко дворцу. Парнишка беспечно приближался, пока на него не залаяла боевая овчарка. Видимо, в тот миг мальчик обделался, потому что после этого он довольно долго топтался на месте и лишь затем осмелился подойти к воротам. Винить его было трудно, все-таки боевые овчарки доходили мне до пояса, а роста я была отнюдь не низкого.

– Посылка для леди Хелены, – выдохнул парнишка, обращаясь к одному из гвардейцев – высокому громиле с оливковой кожей, который сразу же выхватил послание из его рук.

– Хорошо, – ответил громила и бросил парню монету. Собака тем временем изо всех сил старалась вырвать из ворот прутья. Гвардеец быстро проверил содержимое пакета, а затем подошел ко мне и передал его. – Вам, миледи, – сказал он.

– Я не леди, – отозвалась я, – но благодарю.

Гвардеец озадаченно посмотрел на меня.

– Вы ведь секретарь лорда-префекта? – спросил он.

– Да, – подтвердила я.

– Значит, вы леди.

Я нахмурилась, удивленная тем, как стремительно возвысилось мое положение в обществе, и притворилась, что мне все равно, – так я хотела заслужить одобрение сэра Радомира, который презирал почти все, что было связано с титулами и аристократией. Но про себя я ликовала.

В маленькой посылке лежала записка, которую я быстро вынула. Она оказалась от Вонвальта.

– Что там? – спросил сэр Радомир. Одетый в повседневное тряпье и обветрившийся на солнце, бывший шериф выглядел расслабленным. Как и я, он с радостью взялся за хлопоты по переезду, чтобы отвлечься.

– Записка от сэра Конрада, – ответила я. – Он хочет, чтобы мы нашли какие-то книги. Вот список. – Я протянула шерифу листок пергамента и развернула посылку. В ней оказался большой ключ и перешедший к Вонвальту медальон префекта.

– Ключ к Хранилищу Магистров, – произнес сэр Радомир, прочитав записку. – Это еще что?

Ключ вдруг потяжелел в моих руках.

– Нема, – прошептала я.

– Что такое?

– В Хранилище Магистров хранятся все древние знания, – сказала я. – Все старинные рукописи драэдистов.

– И где это Хранилище?

– В Библиотеке Закона, – ответила я. Положив ключ в карман, я посмотрела на небо. Через час уже должно было начать смеркаться. – Лучше пойдем туда прямо сейчас.

* * *

Библиотека Закона занимала отдельный клочок земли к югу от улицы Креуса, там, где река Саубер во второй раз разделялась на рукава. Как и все основные центры власти и права в городе, библиотека была гигантской и внушительной; но, в отличие от других строений, ее наружные стены были возведены не из камня и железа, а представляли собой крепкие решетки с витражами. Венчали библиотеку стеклянные купола. Здание радовало глаз, но помимо эстетических причин его облику имелось и другое простое объяснение: чтобы в месте, где хранились тонны бумаг, не приходилось пользоваться масляными фонарями, зодчие впустили внутрь как можно больше естественного света.

– Сюда, – сказал сэр Радомир, кивком указывая на толпу, которая собралась неподалеку от библиотеки. Завороженные, они слушали речи человека в сенаторской мантии. Забравшись на постамент огромной мраморной статуи, тот гневно жестикулировал и что-то кричал толпе. В основном здесь собрались простолюдины, но я заметила среди них немало купцов и лордов.

– …больше не можем доверять им безопасность Империи, – брызгал слюной сенатор. – Нам нужны солдаты, а не законники. Император впустую растрачивает жизни своих легионеров в Ковоске и стремится обложить налогами всех, мужчин, женщин и собак, чтобы найти средства на это безумие! И кому же придется расплачиваться?

– Нам! – возмущенно прокричала толпа в ответ.

– Только храмовники желают Империи блага…

Я перестала слушать. Вместе с сэром Радомиром мы быстро миновали толпу, надеясь, что они не заметят, как мы входим в Библиотеку Закона.

– Кровь Немы, – фыркнул сэр Радомир. – Одичавший млианар.

Я рассмеялась, но беспокойство не покинуло меня, даже когда мы вошли в здание. Я многое слышала о патрициях, однако сенатор показался мне обычным человеком средних лет. Впрочем, отрицать силу его красноречия было сложно… а ведь мы видели лишь часть выступления. Мое настроение вновь испортилось. Я всего лишь хотела, чтобы дела в Сове поправились, чтобы в мире наступил порядок. Было трудно наслаждаться чем-либо, зная, что Империя может рухнуть в любой момент.

Мы подошли к столу дежурного. К счастью, Вонвальт предупредил библиотекарей о нашем приходе, ибо они оказались сборищем суетливых педантов, которые осмотрели медальон так тщательно, будто в Сове хоть кто-то осмелился бы его подделать, рискуя при этом оказаться на плахе. Когда нам наконец позволили войти в Хранилище, уже почти стемнело, и большинство посетителей библиотеки собирались разойтись по домам.

Конечно, кое-какие лампы здесь все же были. Каждую держали в специальном ящике, вместе с которым мы должны были всюду таскать ведро с песком, которое я отдала сэру Радомиру. По пути нам часто встречались ниши, где сидели скучающие пожарные надзиратели, занятые одним-единственным делом – они следили, не займется ли где-нибудь пламя. Подобные меры предосторожности были понятны: в библиотеке хранились сованские судебные прецеденты, накопленные за целые столетия. В этих фолиантах содержались результаты трудов тысяч Правосудий и законников, собранные за века судебных разбирательств, как интереснейших, так и скучнейших, а чтобы прочесть их, потребовалась бы дюжина жизней. Всякий входящий в Библиотеку Закона воистину оказывался среди страниц истории Сованской Империи.

Хранилище Магистров залегало глубоко под землей, и попасть в него мог только магистр или его заранее назначенные и проверенные представители. Пожилая женщина-библиотекарь провела нас по лабиринту коридоров, после чего на лифте, который приводился в действие воротом, мы спустились в низкое темное помещение. Перед нами оказалась прочная деревянная дверь, которую охраняла одна-единственная стражница из имперской гвардии. Я не сомневалась – она вытянулась по стойке «смирно», лишь когда услышала грохот лифта, ведь одной Неме было известно, сколько часов ей приходилось стоять здесь, внизу, в полнейшем одиночестве и, по-видимому, в кромешной тьме. Я лишь надеялась, что она дежурит не каждый день и что ее сменяют другие.

Библиотекарь что-то сказала стражнице – видимо, назвала пароль, – и та отошла в сторону.

– Мне не дозволено входить, – обратилась к нам библиотекарь. Хотя она говорила тихо, ее голос почти гремел в тишине мрачной комнаты, отражаясь от каменных стен. – Когда закончите, скажите стражнице, и она распорядится, чтобы лифт опустили.

Я кивнула, горя желанием поскорее взяться за дело, и вставила ключ в замок. Несмотря на его размеры, он легко провернулся, и массивная дверь отворилась.

– Что такого важного в этом списке? – спросил сэр Радомир, когда мы вошли внутрь. Залы за порогом напомнили мне подземелья монастыря Долины Гейл: над нами простерлась череда низких, но широких циркульных сводов, которые опирались на колонны и уходили куда-то во тьму. Лампа, которую я несла, почти не разгоняла мрак, но все, что мы могли разглядеть, явно было древним, дорогим и красивым. Потолки были расписаны роскошными фресками, пол устилали узорчатые ковры, промеж книжных полок висели гобелены и картины в позолоченных рамах, а рядом стояли крепкие деревянные столы. Такому читальному залу мог бы позавидовать сам Император, и мне стало обидно, что все это пышное благолепие было доступно лишь избранным единицам. Внезапно я остро ощутила, в каком исключительном, историческом месте нахожусь.

Увы, ощутила я не только это. В затхлом воздухе витали сверхъестественные энергии. То же самое происходило, когда Вонвальт использовал при мне Голос Императора. Я почувствовала во рту привкус меди, и мои волосы встали дыбом. Магия пропитывала все вокруг, она гасила свечи и покрывала трещинами стекла. Казалось, будто грань бытия, на которой находился мир смертных, в этом месте становилась тоньше, и, сосредоточившись, мы могли прорвать разделявший нас покров и проскользнуть в священные измерения.

– Кровь богов, – пробормотал сэр Радомир. Он прижал одну руку к груди. – Злые силы здесь обитают.

– Да, я тоже их чувствую, – отозвалась я. Моя кожа покрылась мурашками, а слух улавливал тот же шепот, который я слышала, когда Клавер усилием разума приковал Вонвальта к месту. Одно было ясно наверняка: я не хотела оставаться в этих мрачных залах дольше необходимого. – Список у вас? – спросила я.

– Да, – ответил сэр Радомир. Он передал его мне. В списке было около двадцати книг, все – гримуары той или иной направленности. О некоторых я слышала; названия других были написаны даже не на саксанском. Я вглядывалась в строки, но мои глаза отказывались фокусироваться на них, будто сами слова не желали, чтобы их прочли.

– Давайте поскорее начнем, – пробормотала я, пытаясь не обращать внимания на окружавшие нас странности, и двинулась глубже в хранилище.

Книги стояли в алфавитном порядке и были так тщательно разбиты на категории, что нам не составило труда найти нужные… вернее, найти места, где они должны были стоять.

– Этой не хватает, – сказала я, сверившись со списком, а затем посмотрев на пустое место на полке. Пропал труд Эймбальда «Арсенал Правосудия, или магия драэдистов в общем праве: практика и правила применения». Том был одним из новейших, всего лишь вековой давности, и, вероятно, его написали во время одной из реорганизаций Ордена, которые проводились регулярно.

У меня возникло неприятное предчувствие, что эта книга окажется не единственной пропажей, и я не ошиблась. Мы с сэром Радомиром поделили список пополам и меньше чем через час убедились, что в хранилище нет ни одной книги из него. Что хуже, пропали и другие фолианты, причем некоторые были изъяты из запертых сейфов.

– Книга лежит под замком в сундуке, который стоит в запечатанном хранилище; у хранилища стоит стража, и находится оно глубоко под землей в охраняемом здании… а здание стоит в городе, окруженном самыми высокими и самыми толстыми стенами в известном мире, – пробормотал сэр Радомир. Мы оба осмотрели сундук. Крепкий, из черного дерева, обитый железом и украшенный гравировками рычащих зверей. Его создатель был явно не чужд драме, и в другой обстановке сундук показался бы безвкусным. Но здесь, в подземелье, он пугал меня до дрожи. – Пропади моя вера, что же это за книга такая?

Я посмотрела на шерифа, затем снова на пустое, обшитое бархатом нутро сундука.

– Правильнее спросить: где эта книга?

* * *

Мы решили утаить от библиотекарей, что книги пропали, и Вонвальт испытал заметное облегчение, услышав о нашей осмотрительности.

– Все так, как я и ожидал, – сказал он. Сэр Конрад был бледен, осунулся, и мы с сэром Радомиром инстинктивно встали подальше от него, боясь, что он действительно подхватил какую-нибудь оспу. Вели мы себя страшно невежливо, но я знала, что Вонвальт поступил бы так же.

Мы пришли в Великую Ложу, в его покои. За окном от Совы исходило тусклое красноватое сияние уличных фонарей и жаровен. Дождь на время прекратился, но воздух оставался теплым и влажным, а облака висели низко и готовились пролиться вновь. К счастью, по пути сэр Радомир и я не встретили млианара и прирученную им толпу – когда мы вышли из Библиотеки Закона, те уже разошлись.

Атмосфера в Ложе царила такая же, как и во всей остальной Сове – подавленная. Пока мы шли к покоям магистра, многие бросали на нас укоризненные взгляды. Стало ясно, что какие бы пышные приемы ни пришлось посетить Вонвальту в городе и как бы там ни жаловали нового лорда-префекта, его – и наш – прием в Ложе будет оставаться прохладным.

– Нужно отправить весточку во дворец, – сказал Брессинджер. Он стоял у окна. За последние дни Дубайн сильно сдал – все это время он смотрел, как болезнь постепенно убивает его друга и господина, и тревожился за него. Кроме того, сэр Конрад нагрузил своего главного пристава тяжелой работой, что тоже его подкосило. И я уже не говорю об утраченной руке, которая беспокоила Дубайна намного больше, чем он говорил. Вид у Брессинджера был такой, словно он постарел на десяток лет.

– Нужно, – мрачно пробормотал Вонвальт.

– Куда же делись книги? – спросила я.

– Не знаю, – ответил Вонвальт. Он дернулся, внезапно ударил кулаком по столу и громогласно выругался.

Я выпучила глаза. Кажется, тогда я впервые услышала, как сэр Конрад сквернословит. Я посмотрела на Брессинджера, и тот мрачно встретился со мной взглядом. По его лицу мне все стало понятно. За последний месяц я часто думала, что Вонвальт может умереть, но до сих пор не осознавала этого в полной мере. Мысль о том, что он вот-вот исчезнет, покинет этот мир, вдруг переполнила меня глубоким отчаянием. Мне представилось, как Брессинджер, сэр Радомир и я – те, чья значимость была напрямую связана с нашей вассальной зависимостью от Вонвальта, – оказываемся брошенными на произвол судьбы, без дела и без цели, а Империя тем временем рушится вокруг нас.

Вонвальту потребовалась минута, чтобы взять себя в руки, и он смутился от того, что вышел из себя. Надев на шею медальон префекта, он убрал в карман свою печать.

– Во время переезда вы не заметили во дворце… во дворце префекта… какие-нибудь потайные комнаты, проходы или хранилища? Хоть одно место, где можно что-то спрятать?

Сэр Радомир и я переглянулись, затем снова посмотрели на Вонвальта.

– Мы ничего подобного не искали, – сказала я. – Возможно, там что-то и есть. Особняк ведь огромный.

Вонвальт кивнул сам себе.

– Хорошо. Слушайте. Сейчас же возвращайтесь туда. Поговорите со слугами. Обыщите дом сверху донизу. Мне нужно, чтобы книги нашлись.

Повисла тишина.

– Да что в этих книгах такого? – спросил сэр Радомир. – Я понимаю, что магия, но какая именно? Способность двигать предметы силой разума?

Вонвальт потер лицо руками.

– Эти гримуары содержат то, что мы называем древними знаниями. Руководства, своды указаний к чарам и к тому, как их применять. Вы должны понять… Правосудия владеют множеством сил, но пользуемся мы лишь теми, которые помогают следить за соблюдением законов. Например, Голосом Императора, или способностью превращать животных в свидетелей, или допрашивать жертв убийства, отслеживать улики, определять, лжет ли человек. Мы оставили себе эти силы и применяем их, чтобы расследовать дела. Но есть и другие чары, более могущественные и жестокие по своей природе. Одни вы уже упомянули – ими Клавер поднял меня в воздух одной лишь силой мысли. Однако и это не все. Например, можно вызывать изначальных духов, разговаривать с ними. Разговаривать с демонами. Подобным занималась старая церковь, пока все колдовство не попало под единоличный надзор Ордена.

Мне и так было ясно, что Кейдлек… или кто-то очень близкий к нему… передал Клаверу по крайней мере часть этих сведений, ведь иного способа изучить эти чары невозможно, нужны рукописи из Хранилища Магистров. Однако я не ожидал подобного… грабежа.

– Но… – начал было сэр Радомир, затем прокашлялся. – Но одних лишь книг наверняка недостаточно. Даже если вы положите передо мной колдовской фолиант и я прочту слова, то все равно не овладею чарами. – Он обвел рукой комнату. – Я думал, что вы, важные люди, годами сидите здесь взаперти и учитесь, как их творить.

Вонвальт покачал головой.

– Обучение занимает годы лишь потому, что знания передаются подробно и со всей осторожностью, а также потому, что вместе с ними будущие Правосудия изучают разные науки и месяцами заучивают огромный объем законов и процедур. Сначала выясняется, к каким силам у посвященных имеются склонности, а затем их внимательно и осторожно обучают этим искусствам. Кроме того, учитывается вопрос этики: даже если посвященный подает исключительные надежды, если он успешен в правоприменении и юриспруденции, его все равно исключат из программы в том случае, если обнаружится хотя бы малейший намек на то, что он не сможет применять древние саксанские чары хладнокровно и беспристрастно. – Вонвальт отвернулся и посмотрел в окно. – Но если упрямый, бесчестный человек, который стремится овладеть лишь одной или двумя силами, будет изучать их под руководством кого-нибудь столь же могущественного, как, скажем, магистр Кейдлек, то он вполне сможет познать основы за месяц или два. Возможно, даже за несколько недель, если учиться со всем усердием. Посвятив этому все свое время, такой ученик очень скоро стал бы крайне могущественным.

Снова повисла тишина. Было легко забыть, зачем мы вообще приехали в столицу. И хотя Шестнадцатый Легион уже отправился затаптывать тлеющие угли восстания Вестенхольца, главная угроза оставалась на юге, на Пограничье, где собиралось войско храмовников и где Бартоломью Клавер с каждым днем становился все более и более искусен в древнем колдовстве драэдистов. А теперь еще Вонвальт оказался почти что прикован к своему магистерскому столу, вынужденный зачищать Орден от непокорных и помогать Императору навести дома порядок.

Зная, что произойдет потом, сколько боли и смертей принесут дальнейшие события и как, наконец, рухнет Империя, ты, читатель, наверное, хочешь смять эти страницы и возопить из-за нашего бездействия. Почему мы не собрали армию и не бросились на юг? Почему не сожгли дотла Неманскую Церковь? Почему не объявили саварских храмовников вне закона и не распустили их? Почему Император просто не отказался от захвата Конфедерации Ковы и не удовольствовался своими и без того обширными владениями?

История всегда так стройна и аккуратна. Она разложена по полочкам, искусственно разбита на эпохи и разобрана по косточкам другими людьми, которые далеки от тех событий как географически, так и во времени, и потому способны, оглядываясь назад, судить их беспристрастно. Но тем, кто жил в те неспокойные времена, все виделось совсем иначе. Трудности коварны. Они накапливаются со временем, подобно маленьким щепкам, отколотым от несущей балки. Пересказывая события, мы упускаем немало сложностей и нюансов. Даже в моем личном свидетельстве многое остается недосказанным. Да, чувство того, что необходимо срочно принимать меры, росло, однако в столице окраины Империи кажутся очень далекими. Здесь вас окружают буквальные и метафорические стены и имперская гвардия. Вы чувствуете себя в безопасности и не замечаете нависшей беды. Вонвальт однажды метко заметил, что Империя ежегодно подавляла с полдюжины восстаний и претерпевала их, как утес терпит удары волн. Многим новые волнения казались такой же мелочью, еще одним препятствием, которое Двуглавый Волк должен преодолеть, чтобы продолжить свое неумолимое расширение.

Мы, собравшиеся в том кабинете, видели нависшую опасность. Мы догадывались о том, что ждет впереди. Мы понимали, что имеем дело не с мелкими перипетиями имперской жизни. Но наши одиночные голоса тонули в океане столичной апатии и бюрократической халатности.

– Ступайте и обыщите дворец, – сказал Вонвальт. – Мы должны выдвигаться на юг, но Император не отпустит меня, пока у него не закончатся все аргументы против. А для этого мне нужно удостовериться, что книги действительно покинули столицу.

– Вы знаете, куда их могли увезти? – спросил сэр Радомир.

– Логично предположить, что на Пограничье, поскольку именно там находится Клавер. Но мне нужно исключить дворец. Так что ступайте, вы двое, сейчас же.

– Хорошо, сир.

– И, думаю, мне не нужно говорить, чтобы вы продолжали поиски даже ночью.

IX

Орден Храма

«Геральдические знаки похожи на красочные отметины ядовитых жаб из карешских джунглей; тех, кто более других выпячивает их, стоит обходить стороной».

ПРИНЦЕССА КУНИГУНДА ЭРМЕНШТАДТСКАЯ

Мы обыскивали дворец префекта всю ночь. Слуги оказались несговорчивы, и сэр Радомир отправил их спать, а я в который раз пожалела, что Вонвальт не смог привезти сюда собственную прислугу из старого дома. Увы, иерархия среди челяди была такой же строгой, как и среди знати, из-за чего эти странные, подозрительные люди, явно преданные Кейдлеку, продолжали слоняться по дому подобно недовольным призракам.

Мы обошли каждую комнату, простучали стены, измерили дом изнутри и снаружи, как это делали древние неманские охотники на ведьм, тщательно проверили, не отвалилась ли где штукатурка и не шатаются ли какие панели. Сэр Радомир принес из каморки садовника железный лом и поднял половицы. Будучи опытным следователем, он даже разобрал сиденья отхожих мест и проверил стоки.

Мы много часов внимательно проверяли каждый мыслимый закуток и лишь единожды прервались, чтобы поесть. Сэр Радомир заодно опохмелился щедрым глотком вина. Казалось, он нуждается в выпивке так же, как растения в солнце, и глядя на то, сколько вина бывший шериф вливает в себя каждый день, я дивилась его способности сохранять хотя бы подобие трезвости ума. Это пристрастие убивало его столь же неумолимо, как неизвестная хворь убивала Вонвальта, и я, боясь в скором времени потерять их обоих, решила, что обязана что-нибудь сказать.

– Вы много пьете, – заметила я, расшатывая кончиками пальцев податливую панель.

– Ну да, – буркнул сэр Радомир, прижавшись ухом к штукатурке справа от меня. Поскольку бывший шериф не стал отпираться, я решила быть настойчивее.

– У вас зависимость.

– Хелена, пусть ты и любимое дитя сэра Конрада, но не смей так говорить со мной.

– Я тревожусь за ваше здоровье, – мягко ответила я. – И, если честно, меня волнует то, как вино влияет на ваш рассудок.

– На мой рассудок ничто не влияет, – прорычал сэр Радомир.

– Зачем вы пьете? – спросила я.

– Ты что, думаешь, мне это нравится?

– Я думаю, что вас непреодолимо тянет к бутылке.

– Ну да, «непреодолимо» – хорошее слово.

– Почему же вы тогда вообще начали пить?

Сэр Радомир сделал глубокий вдох. Он собрался было снова хлебнуть из бурдюка, но остановился, не донеся его до губ. Затем недовольно покосился на меня.

– Ты никогда не была в бою.

– Была, в Долине Гейл.

Сэр Радомир немного помолчал.

– Да, – наконец произнес он. – Конечно. Мне все хочется думать, будто тебя спрятали где-нибудь далеко, в безопасном месте, и ты не видела того кошмара.

– Мне бы тоже этого хотелось, – ответила я.

Сэр Радомир вздохнул.

– И я даже забыл, что тебе довелось убить человека. Сэр Конрад мне рассказывал.

– Со мной он вообще об этом не говорил, – буркнула я, все еще обиженная на Вонвальта из-за его молчания.

– О, если ты ищешь его одобрения, то не сомневайся – он тобой гордится, – понимающим тоном заверил меня сэр Радомир. – Однако он мучительно стыдится того, что не смог тебя защитить.

– Все же обошлось. Что теперь об этом вспоминать? – небрежно отмахнулась я.

Сэр Радомир коротко, недоверчиво хохотнул.

– Клянусь богами, Хелена, твой разум выкован из стали. Неужели подобное деяние ничуть не обеспокоило тебя?

– Обеспокоило, – призналась я, – до глубины души. С тех пор я почти каждый день вспоминаю об этом.

– Однако тебя, похоже, не грызет совесть… по крайней мере, уже.

– Нет, не грызет, – сказала я. – Но я, кажется, знаю почему. Некоторые врачеватели говорят, будто наше детство определяет то, какими мы становимся во взрослой жизни. Если это так, то мой разум ожесточился еще много лет назад, задолго до того, как я поступила на службу к сэру Конраду. Быть может, благодаря этому мне стало… легче сносить некоторые ужасы. – Я покачала головой, внезапно осознав, что перевела разговор на себя и начала сравнивать мою жизнь с жизнью сэра Радомира. Такие сравнения были бесполезны и, вероятно, даже оскорбительны, если вспомнить, насколько узка та личная призма, через которую мы все воспринимаем мир. – Однако никто не заставлял меня, будучи отроком, встать в ряды легионеров. И, строго говоря, вы правы; по-настоящему я в бою не сражалась.

Сэр Радомир заговорил, уперев взгляд в пол, и мне стало ясно, что его воспоминания ничуть не потускнели со временем. В ту минуту он напомнил мне Вонвальта и Брессинджера, когда те вспоминали о Рейхскриге – что случалось чрезвычайно редко, особенно в моем присутствии.

– Поле боя – жестокое место. Его ни с чем не сравнишь. В пылу битвы, когда ты охвачен яростью, другие люди становятся твоими заклятыми врагами. А потом… стоит остановиться и задуматься, ты понимаешь, что они – такие же мальчишки, как и ты. Испуганные мальчишки. И тогда тебя наполняет глубочайшее раскаяние, которое уже никогда не пройдет. – Он пожал плечами. – К тому же война оставляет и другие раны. Я не был женат, но мою возлюбленную убили, когда враг захватил мой родной город.

Я не могла не ответить на откровенность бывшего шерифа и поделилась с ним тем, что Вонвальт рассказал мне о Брессинджере:

– Дубайн тоже потерял жену во время Рейхскрига.

– Да, он рассказывал. И малышей-близнецов. Чудо, что он не лишил себя жизни. Я знавал многих, кто накладывал на себя руки из-за меньшего горя.

Я ощутила острый укол обиды. Мы с Брессинджером были знакомы уже несколько лет, но он никогда не открывался мне. То, что я знала о его прошлом, мне пришлось выпытывать у Вонвальта – хотя, видит Нема, я должна была догадаться обо всем сама, – и сэр Конрад настрого запретил мне говорить об этом.

– Я… не знала, что вам это известно. Сэр Конрад просил меня никогда не упоминать о случившемся.

– Неудивительно, – сказал сэр Радомир. – Я уверен, что Дубайн каждую ночь видит их призраки. Не обижайся на него за молчание. Это вовсе не значит, что он не доверяет тебе.

– Видимо, моего горя недостаточно, чтобы говорить со мной о прошлом, – отозвалась я, ухватившись за доску и рванув ее на себя. – Мне, знаете ли, тоже знакома боль утраты. – Я подумала о своих родителях, которых едва помнила, и о Матасе, которого так мало знала и так горячо любила. Я глубоко скорбела по ним… и все же я не теряла жену и двоих детей, как Брессинджер, и меня не уводили отроком из родного дома, не заставляли становиться захватчиком и годами творить ужасные злодеяния. История моей жизни была печальной, но у всех остальных она была еще печальнее. Казалось, будто я не имею права жаловаться, роптать и плакать, и одно это вызвало во мне досаду. Я злилась, что мое горе уступало горю моих друзей настолько, что они даже не звали меня на свои попойки.

– Хелена, не говори глупости. Ты ведь знаешь, что Дубайн любит тебя больше всех в этом мире.

– Значит, вот к чему вы стремитесь, да? – спросила я, уже воспылав от негодования и пропустив его слова мимо ушей. Я указала на бурдюк с вином. – Стараетесь пить как можно больше, чтобы пораньше загнать себя в могилу?

Сэр Радомир вдруг обратил на меня взгляд, полный такой свирепой боли, что я невольно отшатнулась.

– Клянусь князем Преисподней, ну и дерзкий же у тебя язык! – рявкнул он.

Я почувствовала, что вот-вот расплачусь.

– Сэр Радомир, во всем мире у меня есть только три друга: вы, Дубайн и сэр Конрад. Потерять одного из вас – значит навеки утратить треть из всех, кто мне дорог. Наша служба и без того опасна, и мы не имеем права столь безрассудно относиться к своей жизни.

Повисла тишина. Нам обоим потребовалось несколько минут, чтобы взять себя в руки. Не думала я, что наша ночь пройдет вот так.

Сэр Радомир громко, протяжно вздохнул.

– Ты когда-нибудь напивалась? – наконец спросил он меня.

– Конечно, – ответила я, поспешно утирая сбежавшую слезу.

– И как тебе после этого спалось?

– Крепко. И без сновидений, – прибавила я, сообразив, к чему он клонит.

– Вот видишь. Я вовсе не желаю покончить с собой, Хелена, а стремлюсь избежать кошмаров. Сначала я пил пару раз в неделю, затем каждую ночь. В Перри Форде с чистой водой было туго, поэтому днем я пил легкое пиво, потом пристрастился к вину, а после пил уже потому, что иначе не мог избавиться от похмелья… – Он снова пожал плечами. – Со временем ты перестаешь это замечать.

Несколько секунд он сидел молча, затем встал. Внезапно мне стало стыдно, и я испугалась, что навсегда разрушила нашу с ним дружбу; но в тот вечер сказать больше было нечего.

– Идем, – бросил сэр Радомир, направляясь к двери. – Мы теряем время.

* * *

На рассвете мы нашли одну-единственную маленькую потайную нишу. И больше ничего. Ниша обнаружилась наверху одной из башенок особняка, в небольшой восьмиугольной комнате, из которой открывался вид на центр города. Тайник показался мне страшно безыскусным, и я даже расстроилась, что все наши хитроумные методы поиска оказались бесполезны, ибо на нишу мы наткнулись, просто мимоходом постучав по стене.

– Книг тут нет, – проворчал сэр Радомир, согнувшись, чтобы заглянуть внутрь. Он настоял, что первым проверит тайник на случай, если в нем окажутся ловушки. – Только всякий церковный мусор.

Он вылез из ниши и показал мне свои находки: несколько маленьких, грубо сработанных саварских идолов и религиозные листовки. Я взяла одну и прочитала. Заглавие гласило: «Орден рыцарей Храма Савара», а ниже шла нудная обличительная речь о том, что Орден магистратов – еретики, и их силы нужно вернуть в лоно неманской Церкви.

– Что ж, – со вздохом сказала я. – Если у кого-то и оставались сомнения в виновности магистра Кейдлека, то это должно их развеять.

Сэр Радомир сел на пол, прислонившись спиной к стене.

– Интересно, что с ним делают в Императорском дворце, – задумчиво сказал он.

– Он гостит у Извлекателя Истин, – устало, но с ехидством ответила я, вяло подражая голосу Вонвальта.

– «Извлекатель Истин», – повторил сэр Радомир, взвешивая слова. – Это какой-то особый сованский титул, да?

– «Главный по пыткам» звучало бы уже не так помпезно, верно?

Сэр Радомир покряхтел и сплюнул.

– Проклятые выдумщики эти сованцы, – пробормотал он. Затем поднял на меня глаза. – Тебе ведь это не нравится, да? Что Кейдлека немного пощекочут?

– Конечно же не нравится! Мне это не нравится, потому что пытки противоречат всем принципам Ордена и общего права! Нема, они ведь вне закона! Сэр Конрад повесил бы любого, кто вздумал бы пытать людей, потому что это преступление. А теперь выясняется, что их применяют не где-нибудь, а в самом сердце государства.

– Пропади моя вера, да успокойся ты, – пробормотал сэр Радомир. – Мне вообще казалось, что государственные изменники лишаются всех прав.

– Изменники, признанные судом, – сказала я. – А не обвиняемые. Если Кейдлека признают виновным, тогда пожалуйста. Можете отрезать ему по очереди все пальцы. Но существует определенная процедура. Год назад Вонвальт пришел бы в ярость, узнав, что человека бросили в темницу без приговора, без защиты адвоката и без суда. А теперь это происходит почти что по его велению.

Сэр Радомир снова пожал плечами. Он был в целом порядочным и честным человеком, но я видела, что, несмотря на все его моральные устои, бывшего шерифа ничуть не возмущала мысль о том, что инакомыслящих будут пытать.

– Правосудия постоянно казнят людей без суда и адвокатской защиты.

– Правосудия сами играют роль адвокатов и судей. Для этого они и нужны. Они представляют собой всех сразу, в одном лице. Их слово равняется слову прокурора, присяжных и защиты.

– Так разве Император не является высшим Правосудием? Разве он не может просто объявить Кейдлека предателем, а затем делать с ним все, что ему заблагорассудится? В конце концов, Правосудия получают свою власть лишь по воле Императора.

Я открыла было рот, чтобы возразить, но затем тут же закрыла его. Меня только что переспорили, причем не какой-нибудь красноречивый оратор, а усталый шериф, который задавал простые вопросы. Мне словно отвесили пощечину. До сих пор я и не осознавала, насколько зазналась. Я стала считать себя умнее Брессинджера и сэра Радомира, позабыв, что они сами были опытными служителями закона. И хотя в ту секунду меня это задело, сейчас я понимаю, что меня нужно было одернуть.

– Идемте, – произнесла я, услышав в глубине дворца шаги. – Раз слуги уже проснулись, мы можем заодно допросить и их.

Сэр Радомир кивнул и не стал продолжать спор не то из великодушия, не то от усталости.

– Как пожелаешь, – сказал он, поднимаясь.

* * *

Слуги вели себя так же неучтиво, как и прошлым вечером, и мы опросили их меньше чем за час, причем каждый говорил меньше предыдущего. В последнюю очередь мы поговорили с поварихой – пухлой дамой с костлявыми пальцами, которая хлопотала на просторных кухнях дворца. Я уже давно забыла ее имя, помню лишь, как она откровенно грубила нам, и я уже готовилась отчитать ее за столь скупые и резкие ответы, как вдруг наше внимание привлек сдавленный кашель, который донесся из нижних шкафчиков.

– Клянусь пылающей задницей Казивара, Финн Беккер, если это ты, я закую тебя в кандалы! – неожиданно взревела старуха. Сэр Радомир и я даже отшатнулись от ее яростного крика, и повариха, протиснувшись мимо нас, распахнула дверцу. Оказалось, что за ней прятался молодой паренек, в котором я узнала ученика конюха. По кухне разлетелся душок конского навоза.

– Полегче! – сказал сэр Радомир, когда повариха схватила мальчика за волосы и выволокла его наружу. – Он же просто дурачится.

– Он всю кухню мне изгваздал! – гремела старуха, а мальчик тем временем верещал от боли.

– Проклятье, да угомонись ты, – рыкнул сэр Радомир и ударил повариху по руке. Та отдернула ее, будто бывший шериф вонзил в нее кинжал.

– Я все расскажу префекту Кейдлеку! – с притворным ужасом закричала она и картинно выпучила глаза.

– Очень я в этом сомневаюсь, – ответил сэр Радомир, хватая мальчика за шкирку. – Иди давай, – сказал он пареньку, обращаясь с ним так же грубо, как и с поварихой, на которую только что прикрикнул.

– Куда вы его ведете? – требовательно спросила оскорбленная женщина.

– Не твое дело, старая ты карга, – ответил сэр Радомир, и я заметила, как две молодые судомойки отвернулись, зажав себе рты руками.

– Не вздумай трепать языком, Беккер! Слышишь?! – крикнула нам вслед повариха.

Мы вышли с мальчиком наружу и отвели его в конюшни. Утро выдалось теплым и приятным, легкий ветерок гонял над Эбеновыми равнинами вереницы белых облаков, воздух был на редкость свеж, и я с удивлением заметила, как бодрит и наполняет силами хорошая, ясная погода.

– Чего она так раскричалась? – спросил сэр Радомир мальчика.

Тот дерзко пожал плечами.

– Тебе здесь нравится, малец? Платят хорошо? И место завидное?

Финн кивнул.

– Ты знаешь, кто я?

– Радомир Дражич.

– Сэр Радомир Дражич, – рявкнул бывший шериф. – Ты знаешь, что я служу Правосудию? Новому лорду-префекту?

– Да.

– Сир.

– Да, сир.

– А ты понимаешь, что я могу вышвырнуть тебя вон, и никто даже глазом не моргнет?

Казалось, что Финн вот-вот заплачет.

– Да, сир.

– Зачем ты там сидел? Подслушивал?

Мальчик снова пожал плечами.

– Просто хотел чем-нибудь заняться, сир. В конюшнях не так много навоза, и я уже весь разгреб.

– Так вот что я тебе скажу, Финн Беккер. Сейчас в Сове творятся серьезные дела. Серьезные государственные дела, понимаешь? По милости твоего бывшего хозяина вся Империя оказалась в большой беде, и пока мы с тобой разговариваем, во дворце из него выпускают кишки. Ты хочешь, чтобы и тебя отвели туда вслед за ним? – На этот раз мальчик и правда захныкал. – Теперь слушай меня, и слушай внимательно. Твой бывший господин украл из Библиотеки Закона важные книги. – Шериф указал себе за спину, на дворец префекта. – Тебе ведь нравится ползать повсюду, а? Находить потайные ходы и укромные места? Ты видел здесь где-нибудь припрятанные книги?

Мальчик помотал головой.

– Думай!

– Я ничего не видел, сир, – сквозь слезы выдавил парнишка. – Никаких книг.

– Мы не станем ругать тебя за то, что ты подслушивал, – прибавила я. – И за то, что полез куда не следовало. Нам нужно только найти книги.

– Клянусь Немой и Саваром, миледи, я не видел никаких книг!

Сэр Радомир выпрямился. Вздохнул.

– А людей? – спросил он. – Сюда ведь много кто приезжает, и ты всех примечаешь, да?

Мальчик пожал плечами.

– К префекту Кейдлеку постоянно приезжали лорды и леди, сир. Такая уж у него служба.

– А кто-нибудь необычный? Слишком приметный? Кто-то, кого ты не ожидал увидеть?

Мальчик помотал головой.

– Да разве в Сове кого-нибудь назовешь необычным? Кого я тут только не видел. Нема, да на одного Императорского Стража посмотрите – казар с волчьей головой, и свободно шастает по улицам.

Вдруг мне пришла в голову одна мысль.

– А кто-нибудь с юга приезжал? С Пограничья? Храмовники, например?

Выражение лица мальчика изменилось.

– Да, – медленно произнес он. – Один такой был. Конюх рассказывал о его лошади. Цетландский дестриэ. Красавец. – Парнишка кивнул сам себе. – Да, вот он был необычный. На Южных равнинах их полно, но так далеко на север они не заезжают.

Мы с сэром Радомиром переглянулись.

– Когда это было? – спросил бывший шериф.

Мальчик призадумался.

– Я точно не помню. Полмесяца назад? Может, чуть больше.

– Как звали храмовника?

Мальчик пожал плечами.

– Откуда ж мне знать. Я его не видел.

– А коня видел? – не унимался сэр Радомир. – Накидка на нем была?

– Да, чудная такая.

– Опиши ее поподробнее.

Мальчик еще немного поразмыслил.

– Голубая она, небесно-голубая. С белыми крестами, а среди крестов – птица с распростертыми крыльями.

– Что за птица? – спросила я.

– Не знаю, миледи. Простите.

– Этого хватит, чтобы все выяснить у герольда, – сказала я.

– Да, – согласился сэр Радомир. Он повернулся к мальчику. – Ну все, проваливай. И если будешь шпионить за сэром Конрадом, я тебе глаза выколю.

Помощник конюха убежал.

– Нужно сейчас же идти к герольду, – решила я.

– Да. Идем, я с тобой.

* * *

Мы пошли по улицам к Императорскому дворцу, где и проживала герольд. У главных ворот стражник отправил нас к одному из множества боковых входов – все-таки дворец был не только резиденцией Императора, но и служил штаб-квартирой одному из Сословий Империи, из-за чего в нем обитало несметное число придворных хаугенатов. И лишь немногих можно было найти в Зале Одиночества.

Герольд оказалась величавой женщиной средних лет, с седыми волосами и мудрым лицом. Она занимала несколько заставленных шкафами комнат, окна которых выходили на Эбеновые равнины. Я описала ей герб, хозяина которого мы хотели найти. Причудливые геральдические термины были мне не знакомы, поэтому я сказала ей ровно следующее: небесно-голубой фон, белые кресты, посередине птица с распростертыми крыльями.

– Так вы говорите, что этот герб видели на накидке цетландского дестриэ? – спросила герольд.

– Да, – хором ответили я и сэр Радомир.

– Что ж, в вашем описании не хватает двух деталей, – сказала она, доставая с полок увесистый фолиант. – Во-первых, белой звезды на черном поле, что расположена в левом верхнем углу креста. А также огня в правом верхнем углу, который символизирует Вечное Пламя, что пылает в храме Бога-Отца Савара. Впрочем, я уверена, что знаю, о ком вы говорите.

– О ком же?

Глаз герольда был хорошо наметан, и она, быстро перелистнув на нужную страницу, развернула книгу перед собой. Затем постучала пальцем по яркому изображению герба.

– Сэр Владимир фон Гайер, маркграф Керака и магистр Ордена рыцарей Храма Савара, – вслух прочитала я. Затем подняла глаза на сэра Радомира.

– Проклятье.

* * *

Вернувшись в Великую Ложу, мы рассказали обо всем Вонвальту. Утро почти перешло в день, и в покоях магистра стало жарко и душно от палящего солнца. Сэр Конрад слушал нас, почти не прерывая; лишь несколько раз он попросил кое-что прояснить, но в остальном не мешал нам говорить. Когда мы закончили, он откинулся на спинку кресла и испустил тяжкий вздох.

– Что ж, это совпадает с тем, что нам известно, – сказал Вонвальт, потирая бороду. Затем ненадолго задумался. – Кейдлек выносит книги из Хранилища Магистров, передает их Владимиру фон Гайеру, а тот увозит их в Керак. – Он цокнул языком. – И мальчик, конюх, говорит, что маркграф приезжал несколько недель назад?

– Да, – подтвердила я.

Вонвальт задумчиво хмыкнул.

– До Керака путь неблизкий. Ехать туда по меньшей мере неделю, если не две. Значит, эти рукописи у Клавера недавно.

– Но у него были и другие, – сказала я. – Вспомните, что он сотворил с вами в Долине Гейл. К тому же фон Гайер, возможно, не единственный, кто перевозит фолианты на юг. Да и вряд ли они бы увезли все двадцать книг за один день. Быть может, они крали по одной или две зараз.

Вонвальт несколько секунд молчал, размышляя.

– Верно, – наконец произнес он и сдавил пальцами переносицу. – Эта проклятая хворь затуманивает мой разум, – пробормотал он. – Я не могу ясно мыслить.

Бросив то, чем он занимался, сэр Конрад встал и повесил на пояс меч.

– Что собираетесь делать? – спросил сэр Радомир.

– Пойду в храм, – просто ответил Вонвальт.

– В какой?

– Храм Савара. Хелена, вооружись. – Сэр Конрад выдвинул ящик стола и бросил мне ремень с ножнами, в которые был вложен длинный дирк[4]. – Приведите Дубайна, – прибавил Вонвальт, обращаясь к сэру Радомиру.

Бывший шериф помедлил.

– Я не очень хорошо разбираюсь в хитросплетениях сованской политики, сэр Конрад, но разве на Орден Храма не распространяется церковная неприкосновенность? Они во многом вам неподвластны.

Вонвальт был мрачен.

– О да, – сказал он, подходя к сэру Радомиру. – Но я уже так давно не ходил кланяться Богу-Отцу.

Бывший шериф прокашлялся.

– Сэр Конрад…

– Не тревожьтесь, сэр Радомир. Каждый гражданин Совы имеет право посещать храм. А теперь идите за Дубайном. Встретимся у входа.

* * *

Несколько минут Вонвальт суетился в кабинете, а затем мы с ним отправились к Храму Савара, который находился к северу от столичной арены. Вонвальт часто говорил, что жаркая погода разжигает в людях недовольство, и в то утро доказательства этой старой пословицы встречались нам повсюду. Казалось, что на каждом углу поселился какой-нибудь самопровозглашенный проповедник или млианар, кричащий об ошибках Императора, о походах на Пограничье, о безбожии Империи и о возвращении драэдической магии в руки Церкви.

– Когда я уезжал из Совы, подобное было немыслимо, – сказал сэр Конрад, кивком указывая на неманскую матре в потрепанной фиолетовой рясе. Вокруг священницы собралась толпа, внимавшая ее речам, но очень скоро двое имперских гвардейцев прорвались через кольцо людей, схватили матре и потащили ее к зданию городской стражи. Поднялись крики, воздух накалился от бессильного гнева, но никто в конечном счете не пожелал лишиться руки или головы, сунувшись под меч имперского гвардейца… пока что.

Вонвальт покачал головой.

– Императору стоит навести в городе порядок, причем поскорее, – пробормотал он. Теперь я понимала, почему сэра Конрада, человека, привыкшего на каждом шагу требовать полнейшего повиновения, так раздражала Сова, ее катастрофически неуклюжий государственный аппарат и неизлечимая политическая раздробленность.

– Да уж, – буркнула я, – но глядя на весь этот… – я обвела рукой расходящуюся толпу, – бардак, я понимаю, как он проглядел Клавера.

– И то верно, – согласился Вонвальт.

Брессинджер и сэр Радомир ждали нас в нескольких сотнях футов от входа в храм.

– Сэр Радомир говорит, что вы собираетесь войти внутрь, – произнес Брессинджер, когда мы подошли достаточно близко. Его взгляд был прикован к двум храмовникам, что стояли на страже у входа.

– Да, собираюсь, – ответил Вонвальт. Он не сбавил шаг, и приставам пришлось поспешить, чтобы не отстать.

– Если маркграф фон Гайер…

– Если маркграф фон Гайер сговорился с Кейдлеком и передал Клаверу рукописи из Хранилища Магистров, то я отрублю голову ему и всем, кто им помогал. – Сэр Конрад кивком указал на двери. – И готов поспорить, что некоторые из этих голов прямо сейчас сидят на плечах своих хозяев в этом храме.

Он остановился перед двумя храмовниками – суровыми воинами с красными, обгоревшими на южном солнце щеками. Их черные плащи были чисты, но на материи виднелась въевшаяся рыжая пыль. Судя по виду, они приехали с Пограничья чуть ли не в то же утро.

– Расступитесь, – велел Вонвальт, когда храмовники – представьте себе! – преградили ему путь.

– В храме проходит закрытая церемония, – хрипло ответил один из них. – Сейчас никому не дозволено входить туда.

Вонвальт скрестил руки на груди.

– Расступитесь. Больше я просить не стану.

К их чести, храмовники остались невозмутимы.

– Согласно городским указам, храм может закрываться, когда…

– Согласно городским указам, никто и ничто не может препятствовать лорду-префекту, когда тот находится при исполнении обязанностей, – сказал Вонвальт и шагнул вперед, чтобы оттеснить храмовников.

Один из них опрометчиво уперся рукой ему в грудь.

– Милорд, я не могу…

Вонвальт ударил его кулаком прямо в нос. Брессинджер, двигаясь стремительно, как кошка, в мгновение ока прижал второго храмовника к двери и приставил кинжал к его горлу.

– Милорд, это ты верно сказал, – произнес Вонвальт. – Ваш лорд. Я – ваш господин, Правосудие Императора и лорд-префект, и если я желаю войти в храм Савара, то никто, помимо самого Императора, не может меня остановить. – Он низко наклонился к храмовнику, который утирал кровь со своего разбитого носа. – А ты, идиот, только что совершил особо тяжкое преступление, осмелившись напасть на меня, и заслужил смертную казнь.

– Прошу вас, милорд, я лишь следовал приказам…

– У меня есть для тебя несколько новых приказов. Отправляйся в городскую тюрьму. Сдайся шерифу Совы и скажи ему, что ты должен сидеть за решеткой, пока я не соизволю прийти к тебе. Ты все понял?

Храмовник вскочил и попятился от Вонвальта.

– Да, милорд, – пролепетал он и быстро ушел.

Сэр Конрад повернулся ко второму часовому.

– Тебе есть что сказать в свое оправдание?

Тот помотал головой.

– Осторожнее, – предупредил Брессинджер, когда шея мужчины коснулась его лезвия. – Клинок острый.

– Ради Немы, прошу вас, – выдавил храмовник. – Нам велели…

– Кто велел? Кто отдал вам эти таинственные «приказы»?

Храмовник поежился.

– Кто-то из сержантов. Я не знаю его имени.

Вонвальт кивком указал на дверь.

– Открой и проведи меня на эту церемонию. Сейчас же.

Часовой повиновался, и мы вошли в просторный главный зал храма. Савар был Богом-Отцом, супругом Немы, и на большинстве сованских икон изображался в образе человека – хотя иногда его рисовали с головой быка, из-за чего он больше походил на Ирокса, драэдического бога. Его часто показывали с мечом в руках, и считалось, что он оберегает Империю от физического уничтожения, в то время как его супруга Нема ведет ее к духовному спасению. Поэтому-то многие воинские ордены заявляли о том, что им покровительствует Савар.

В центре храма горело Пламя Савара – огромный костер, пылавший в искусно выкованной жаровне. Предания гласили, что если Пламя Савара погаснет, то Империя рухнет, однако пока что вечный огонь горел ярко, жарко и гаснуть не собирался.

Наши сапоги гулко стучали по красивому мозаичному полу. В центре главного зала стояли два огромных мраморных изваяния – Савар и двуглавый волк, вместе отбивающиеся от незримых врагов. Как жаль, что у меня не было времени хорошенько рассмотреть эту поразительную скульптуру, ибо храмовник быстро повел нас дальше, к галерее, где стояли две дамы, облаченные в чиновничьи одежды.

Даже будучи опытными политиками и искусными интриганками, они не смогли скрыть своего удивления.

– Милорд префект, – произнесла младшая. У нее было хитрое недоброе лицо – хотя, возможно, оно просто казалось мне таким, потому что женщина, судя по сенаторской мантии, была млианаром. Однако ее неприязненный тон мне точно не почудился. – Что привело вас в храм Савара?

Вонвальт пропустил ее вопрос мимо ушей и повернулся к храмовнику.

– Я велел тебе отвести меня на церемонию, – сказал он, – а не к этой двоице.

Обе женщины улыбнулись поджатыми губами.

– Церемония закрыта для посторонних.

– Для меня не бывает ничего закрытого. Где ее проводят? – рявкнул Вонвальт Голосом Императора.

Обе женщины ахнули, но ответ изрыгнула младшая – видимо, ее воля оказалась самой слабой.

– В потаенной зале за часовней Солдата! – взвизгнула она и тут же зажала рот руками, широко распахнув глаза от ужаса. Ее старшая коллега вдруг пришла в ярость и вперилась в нее взглядом.

– Кровь богов! – выругалась она и повернулась к сэру Конраду. Подняв на него палец, она собралась было обдать его потоком словесного вздора, но вместо этого неловко отшатнулась в сторону, когда Вонвальт прошагал мимо нее. Проводник ему больше не требовался.

– Остановите же их! – крикнула сенатор храмовнику. – Ради Немы!

Храмовник обнажил меч.

– Милорд префект! – Он попытался окликнуть сэра Конрада, но зарычал от боли, когда грозодский меч Брессинджера вонзился ему промеж костей руки у самого запястья. Клинок часового со звоном упал на пол, и обе млианарши испуганно вскрикнули.

– Идем скорее, пока весь храм не услышал, что мы здесь! – рявкнул Вонвальт.

Мы поспешили за сэром Конрадом, который пронесся по галерее, затем свернул налево, в просторный коридор с готическим сводом, который вел в сторону от главного зала. Часовня Солдата находилась в конце, в самой задней части храма, и попасть туда можно было только одним путем, по которому шли мы. Ни сенаторы, ни храмовник за нами не последовали, и поступили мудро. Впрочем, я слышала их отчаянные голоса и топот ног – несомненно, они побежали за подмогой.

Оказавшись у двери часовни, мы незамедлительно ворвались в нее. Внутри самозабвенно молились храмовники. Даже шум снаружи не вывел их из похожего на транс забытья.

Вонвальт презрительно оглядел их, но не стал задерживаться. Едва он пронесся мимо молящихся, они начали пробуждаться, и их тихое бормотание стихло, однако сэр Конрад уже остановился перед низкой деревянной дверью, завешенной множеством флагов и вымпелов. Не дожидаясь приказа, Брессинджер шагнул вперед и с размаху ударил ногой в то место, где находился замок. Дверь распахнулась.

Думаю, никто из нас не был готов к тому, что мы увидели за порогом.

– Князь Преисподней, – выдохнул Вонвальт, обнажив меч.

– Разорвите связь! – воскликнул знакомый голос.

Это был Бартоломью Клавер.

X

Одна дверь закрывается, другая открывается

«Вершить суд и восстанавливать справедливость необходимо при свете дня. Судебная власть – это хрустальный дворец, фундаментом которому служит пристальный надзор общества».

ИЗ ТРУДА КАТЕРХАУЗЕРА «УГОЛОВНЫЙ КОДЕКС СОВЫ: ПРАКТИЧЕСКИЕ СОВЕТЫ»

То, что мы увидели, многое расставило по своим местам, но поняли мы это намного позже.

Посреди залы на покрытой тканью деревянной доске как на алтаре лежал полуобнаженный мужчина. Из его груди торчала рукоять кинжала, и выглядел он совершенно мертвым. Труп окружали люди. Клавера среди них не было. Некоторые, очевидно, принадлежали Ордену саварских храмовников; другие, облаченные в сенаторские мантии, скорее всего, были млианарами. Но рядом с ними стояли еще двое незнакомцев, чье присутствие стало для нас неожиданностью. Первым был мужчина с оливковой кожей, в дорогих необычных одеждах, явно сшитых не по сованской моде, с коротко подстриженной, седеющей козлиной бородкой и ярко-зелеными глазами. Рядом с ним стояла слепая женщина с обритой головой и покрытым татуировками лицом. На ней была надета желто-оранжевая мантия, а рядом лежал богато украшенный посох.

Все их внимание было приковано к Вонвальту, и несколько леденящих кровь секунд никто не двигался и не говорил.

Затем голова мертвеца неистово задергалась, его глаза распахнулись и заметались по комнате.

– Разорвите связь! – рявкнул он, на этот раз отчаяннее.

Я чуть не задохнулась от отвращения. Мертвецом управлял Клавер.

– Незаконный сеанс некромантии, – мрачно объявил Вонвальт.

Никто по-прежнему не шевелился. Клавер снова воскликнул:

– Разорвите связь! Предсказательница!

Слепая женщина попыталась что-то сказать, но слова застряли у нее в горле; она была слишком потрясена тем, что их прервали.

Вонвальт двигался стремительно.

– Захлопните дверь! – крикнул он сэру Радомиру. Затем ударил предсказательницу плашмя мечом по горлу, и та схватилась за шею, хрипя и задыхаясь. После этого Вонвальт повернулся к Клаверу.

– Ты переоценил себя, – оскалившись, сказал он священнику.

Мертвец продолжал отчаянно вращать головой и глазами, но никто в зале больше не мог ему помочь.

Вонвальт протянул руку, положил ее на труп храмовника и пробормотал несколько слов на незнакомом мне языке. Воздух внезапно сгустился, стал душным, и комнату наполнила зловещая аура.

Клавер в теле мертвеца отчаянно заскрежетал зубами.

– Что ты наделал? – взвизгнул он.

– Приковал тебя к этому телу, – почти беззлобно ответил Вонвальт. Он окинул взглядом зал, посмотрел в глаза всем присутствующим. Оружия ни у кого не было, и никто не успел бы схватиться за него прежде, чем их зарубили бы Брессинджер, или сэр Радомир, или я. Поэтому они, ошеломленные, стояли молча.

– Быть может, мне поступить с тобой так, как ты поступил с Реси? – спросил Вонвальт. Когда Клавер не ответил, он прижал острие короткого меча к шее трупа. – Где ты?

Лицо Клавера скривилось в язвительной усмешке.

– Ты до сих пор не знаешь? Даже после того, как допросил и убил обенпатре Фишера? Какой же из тебя после этого сыщик?

– Я знаю, что ты в Кераке, – оскалился Вонвальт. Острие его меча пустило по подбородку трупа струйку крови.

– Если бы я мог, то похлопал бы тебе.

– Еще я взял под стражу Натаниэля Кейдлека, и он уже наслаждается чарами Извлекателя Истин. – Несмотря на всю напряженность ситуации, мне не понравились слова Вонвальта. Меня возмутило, как он… кичится тем, что Кейдлека пытают. – И я знаю, что фон Гайер помог ему выкрасть драэдические рукописи из Библиотеки Закона. Ну как? Близко я к тебе подобрался?

На этих словах что-то произошло. Тело, в которое вселился Клавер, на миг содрогнулось, его кости затрещали и захрустели. Из уголка рта полилась черная эктоплазма.

– Ты ничего – хр-р! – не знаешь, – проскрежетал священник. – Твоя слава – пустой звук. Даже… – Труп дернулся. – Гн-н… ребенок разгадал бы эти мелочи. Ты так долго смотрел на деревья, что не замечаешь за ними леса. Ты хоть представляешь, с какими силами столкнулся на самом деле? – Лицо мертвого храмовника на короткий миг расползлось в злобной ухмылке. – Скажи мне, Правосудие: здоров ли ты? А то ты что-то похудел. Побледнел. И даже будто бы позеленел.

Вонвальт не смог скрыть своего удивления.

– Что ты наделал? – требовательно спросил он.

Клавер рассмеялся.

– О, просто завел новых друзей. Могущественных. Советую тебе поступить так же. Видит Нема, они тебе скоро пригодятся.

Что-то изменилось. Тон Клавера, испуганный и лихорадочный, вдруг стал спокойным и уверенным. От того, как он сказал слово «могущественных», я похолодела. Я посмотрела на предсказательницу, которая продолжала держаться за горло. Похоже, Вонвальт слегка задел кожу лезвием, потому что сквозь ее пальцы сочилась кровь, но он точно не перебил ей ни трахею, ни артерии. Почему бы Клавер вдруг ни преисполнился нахальства, она была ни при чем.

Вонвальт зарычал и упер острие лезвия в щеку Клавера так, что оно стало медленно входить ему в глаз. На миг позабыв о дерзости, Клавер снова задергался и заверещал.

– Я иду за тобой, жрец, – прорычал Вонвальт. – Все твои труды и мечтания обратятся в прах.

– Вовсе нет! – закричал Клавер, когда кровь и жижа из глазного яблока потекли по его щеке. Боль явно была невыносимой, однако этот безумец ликовал. – Вовсе нет! Ты ничего не добился! На каждом шагу я оказываюсь впереди тебя! Давай, режь мне лицо, распотроши это тело. Тебе это не поможет. Обрушь свои армии на Керак; они все погибнут.

– Я не боюсь твоих храмовничьих головорезов! – взревел Вонвальт. Кажется, только Клавер мог с такой легкостью вывести его из себя.

Священник издал недоверчивый, безумный смешок.

– Император слеп! Вял! Его Легионы рассеяны! Никто не поможет тебе, сэр Конрад. Оставь меня в покое. Уходи прочь и доживай свои дни где-нибудь далеко. Покинь Империю, и я оставлю жизнь тебе и твоим приспешникам.

– Никому не придется жить под гнетом твоего безумия, – прорычал Вонвальт, полосуя клинком лицо Клавера. – Слышишь меня? Запомни эти слова, жрец. Чертоги Преисподней скуются льдом, прежде чем я позволю тебе войти в Сову.

Выражение лица Клавера вдруг стало пугающе жестоким.

– О, я… очень близко знаком с Чертогами Преисподней, – заверил он. И снова зал будто сжался и потемнел. Я вдруг поняла, что храмовники, оставшиеся в часовне Солдата, колотят в дверь, пытаясь ворваться к нам. Но шум гремел на удивление глухо. Казалось, будто что-то высасывает из зала все звуки. – Я побывал во многих местах, куда не смеют ступать магистраты.

Вонвальт наклонился, чтобы что-то сказать на ухо мертвецу, и тогда я заметила, как тело дернулось и пошевелилось. Внезапным рывком труп вытащил клинок из своего сердца и замахнулся им на Вонвальта.

– Сэр Конрад! – крикнула я, бросившись вперед. Вонвальт немедленно отпрянул, и клинок рассек пустой воздух. В тот же миг храмовникам наконец удалось выбить дверь.

– Нет! – крикнул Вонвальт, поворачиваясь к нам. – Мне нужно больше времени!

В зале воцарился хаос. Брессинджер и сэр Радомир немедленно вступили в бой с храмовниками. Те пробили дверь большой железной жаровней, закрепленной на шесте, и именно с этим неуклюжим тараном пришлось столкнуться приставам. Недолго думая, я вытащила из ножен свой дирк и неловко запустила им в ближайшего храмовника. По чистой случайности клинок, подталкиваемый тяжелой рукоятью, вонзился ему в горло; воин свалился с ног и уронил жаровню, которая приземлилась на ногу сэра Радомира, сломав ему по меньшей мере один палец. Бывший шериф закричал от гнева и боли, и завязалась хаотичная рукопашная схватка.

Млианары и предсказательница почти непрестанно визжали. Тем не менее один из патрициев – судя по виду, ветеран Рейхскрига – сумел где-то раздобыть оружие и опрометчиво вступил в бой с Вонвальтом. Благодаря тесноте зала и внезапно ожившему трупу, в котором поселился Клавер, этот млианар прожил дольше пары секунд. Не сомневаюсь, Вонвальт хотел взять его живьем, но противников оказалось слишком много, и мы не могли взять в плен всех. У сэра Конрада не осталось выбора, и он жестоко расправился с сенатором, разрубив ему шею и плечо несколькими тяжелыми ударами.

Клавер, все так же прикованный к трупу храмовника, неуклюже поднялся с алтаря. Он шатался, двигался неуверенно. Я помнила, что к мертвецу прикасаться нельзя, поэтому схватила посох предсказательницы и огрела им труп по затылку. Мертвец обернулся; его глаза были похожи на два колодца, полные ярости. В тот миг я поняла, что сражаюсь не просто с обезумевшим священником, а с кем-то другим, с неизвестной мне сущностью, которая вселилась в труп. Мне почудилось, что я вижу тень этого существа; она маячила в том же месте, которое занимал Клавер, подобно изображению на мокром пергаменте, наложенному поверх другого. В нем я разглядела очертания крылатого демона из глубин Преисподней. Увиденное заставило меня оцепенеть, приковало к месту, и я словно превратилась в статую.

– Хелена! – крикнул кто-то. Это был Брессинджер.

Я обернулась – и вовремя; ко мне уже ковылял очередной храмовник, однако он пал замертво, даже не успев замахнуться мечом. Кровь заливала зал, повсюду падали трупы, а воздух наполнялся страшным жужжанием, которое исходило от ожившего тела. Меня пробрал глубочайший ужас, и по телу побежали мурашки. Больше всего на свете мне хотелось сбежать подальше от священника.

Наконец Вонвальт шагнул к Клаверу, чтобы зарубить его. Он поднял меч молча, не произнося никаких пафосных прощальных слов. Просто обрушил клинок вниз по короткой мощной дуге.

В нескольких дюймах от шеи трупа лезвие остановилось, наткнувшись на какое-то невидимое препятствие, жесткое, словно выкованное из железа, и отскочило обратно.

Вонвальт удивленно выдохнул, его глаза расширились. Клавер довольно расхохотался, черная слизь вспенилась у его рта. Двигаясь увереннее, он повернулся к Вонвальту, развел руки в стороны и растопырил пальцы, как когти.

– Как ты это сделал? – рявкнул сэр Конрад. Все в зале: оставшиеся млианары, чужеземец, Брессинджер и сэр Радомир, попятились, уступая место Клаверу… если это вообще был еще Клавер.

– Я же говорил, – с усмешкой произнес священник, – у меня могущественные друзья. – Казалось, он стал на несколько футов выше. Мрак в зале сгустился настолько, что сделался почти непроглядным.

– Ради Немы! Сэр Конрад, разорвите связь! – зашипел Брессинджер, выпучивший от страха глаза. Я никогда прежде не видела Дубайна напуганным. Он ничего не боялся… кроме того, что происходило теперь. Клавер привел в ужас всех нас.

Издав ужасающий нечеловеческий рык, труп прыгнул вперед, как зверь…

…и безвольно упал на пол к ногам Вонвальта, похожий на марионетку с оборванными нитями.

Сэр Конрад стоял, вытянув перед собой руку, и эхо изгоняющего заклинания уже стихало. В один миг жужжание и потусторонняя тьма, поглотившая зал, рассеялись.

– Кровь богов, – произнес сэр Радомир таким голосом, словно он несколько минут не дышал.

Мы все обернулись на скрип открывшейся двери – потайной двери, спрятанной за гобеленом в дальней стене.

Чужестранец с зелеными глазами сбежал.

– Проклятье, – рыкнул Вонвальт, с силой вгоняя короткий меч обратно в ножны. – За ним!

* * *

Чужестранец бежал быстро, даже быстрее Брессинджера. Под дорогой одеждой и статной осанкой, присущей богатым и ленивым людям, скрывались сила и ловкость. Его движения были отточенными, как у солдата, но отчаяние подгоняло его, заставляло безрассудно и бездумно мчаться вперед.

Вонвальт попытался подчинить его Голосом Императора, но, как и многие послушники Клавера, этот чужестранец сумел воспротивиться ему. Голос оглушил некоторых горожан, которые оказались поблизости, и эти люди на несколько мгновений прекратили свои занятия, будто их огрели по голове. Но беглец не остановился. Он продолжал нестись прочь. Выбежав из тени храма Савара, он, как испуганный заяц, помчался к улице Креуса.

– Держите! Держите его! – орал Вонвальт всем встречным, но никто не успевал помочь ему. Беглец проскакивал меж бестолковых прохожих, перепрыгивал через сложенные ящики и бочки, расталкивал уличных музыкантов, которые сердито кричали ему вслед, и даже пролетал через открытые двери и жилые помещения.

Сэр Радомир начал отставать. Даже не чуждый погоням Вонвальт сбавил скорость. Его непредсказуемая болезнь снова дала о себе знать. Но он не остановился. Все-таки мы охотились на обычного человека, и его безумное бегство не могло продолжаться долго.

Что же до меня, то я задыхалась горячим пыльным воздухом Совы и хрипела. Но я не могла позволить этому человеку сбежать. К тому же на моей стороне была молодость и стремление привести силы закона и порядка к победе. Да и побегать за такой добычей все же стоило – кто знал, какие ценные сведения таились в черепушке этого чужестранца?

Мы с Брессинджером начали настигать беглеца, когда тот пересек мост над западным рукавом Саубер и помчался через лабиринт разновеликих зданий, что окружали Дворец Философов. Время от времени он мельком оглядывался, и я видела в его ярких изумрудно-зеленых глазах страх затравленного животного. Но он все бежал и бежал, оставляя по пути лоскуты одежды и даже кожи там, где притирался и цеплялся за выступающие балки, торчащие гвозди и каменные стены.

Наконец он выскочил на Баденскую улицу. Слева от нас высилась Вершина Префектов, а справа простирались городской рынок и район грязных ремесел.

– Врата Волка! – крикнул Брессинджер, раскрасневшийся и обливающийся потом. Я проследила за его взглядом и увидела впереди гигантский северный торхаус и громадного черного Аутуна, который с напряженным оскалом следил за нашей погоней. Днем рядом с рынком было не протолкнуться, и я подумала, что только безумец попытается спастись бегством по столь загруженной улице. Однако вскоре стало ясно, что чужеземец хочет затеряться в толпе. Ему даже почти удалось это сделать, но всякий раз, потеряв беглеца из виду, мы снова находили его по гневным крикам задетых им людей.

И все же погоня затянулась. С каждой минутой я отчаивалась все больше. Мне казалось, что чужестранец уже оторвался от нас. Он пока еще оставлял за собой следы – сердитого торговца, указующего ему вслед; плачущего ребенка; ткачиху, собирающую опрокинутую груду корзин, – но их цепочка редела. Чужестранец мог с легкостью нырнуть за прилавок и затаиться там или, проскочив через рынок, рвануть на восток, к стене Эстре. В столь огромном и запутанном городе, как Сова, он мог направиться куда угодно и за считаные минуты скрыться от нас.

Однако на Баденской улице, всего в нескольких сотнях ярдов от врат Волка, мы снова вышли на его след.

– Проклятье! – задыхаясь, прохрипела я и уже собралась было сдаться, однако внезапно осознала, что слышу скрипучий гул, протяжный скрежет огромных петель, звон цепей и стоны гигантских блоков. Ворота закрывались.

– Это сэр Конрад! Он приказал закрыть ворота! – крикнула я.

– Как?.. – Брессинджер тяжело дышал, морщился от боли, а его лицо сделалось красным, как земля на Пограничье. Мы оба остановились и попытались отдышаться.

Очень скоро все стало ясно. Раздался оглушительный стук копыт, мы обернулись и увидели Вонвальта во главе гвардейских кавалеристов, которые во весь опор мчались по улице и криками призывали горожан освободить дорогу.

– Ну конечно, – выдохнул Брессинджер. – Сигналы. – Он поднял указательный палец, и я, проследив за ним, увидела, что на вершине башни рядом с Баденским и Дубравским мостами реют флаги. Очевидно, Вонвальт успел собраться с мыслями, созвать отряд гвардейцев и сделать то, что у него получалось лучше всего, – решить проблему умом.

Мы снова двинулись к воротам, но уже не бегом, а быстрым шагом. Непрестанный поток людей, которым перекрыли путь, растекся у подножия торхауса в большую толпу, подобно реке перед запрудой. Вонвальт и его гвардейцы без труда пробились через скопище горожан, и почти в тот же миг огромные ворота захлопнулись с глухим стуком, который прокатился над головами подобно зловещему раскату грома.

И тут же, почти затонув в этом оглушительном грохоте, раздался короткий вскрик, после чего у всех, кто собрался рядом с воротами, вырвался громкий стон.

Мы с Брессинджером недоуменно переглянулись.

– Расступитесь! – закричал Дубайн, когда мы снова начали поспешно проталкиваться через толпу. Многие бросали на нас сердитые взгляды и возмущались, когда мы оттесняли их, но затем замолкали, признав в нас слуг Империи. Мы не обращали внимания на горожан, желая лишь увидеть, что произошло.

В конце концов мы прорвались в первые ряды толпы.

– Пропади моя вера, – пробормотал Брессинджер, глядя перед собой. Мы оба уставились на ворота, рядом с которыми присел Вонвальт.

У его ног собралась большая лужа свежей крови… а между плотно закрытых створок торчало раздавленное тело, похожее на лопнувшую сосиску.

Из щели, свисая с окровавленного месива, на нас с укором смотрел одинокий зеленый глаз.

XI

Несвоевременное несчастье

«Отец всех бед плодит множество отпрысков».

СОВАНСКАЯ ПОСЛОВИЦА

Вместе с гвардейцами и городскими стражниками мы вскочили на лошадей и вернулись в храм Савара, чтобы произвести аресты. Но там уже не осталось ни храмовников, ни млианаров; никто не сторожил двери и не пытался преградить нам путь. И галерея, и коридор, ведший к часовне Солдата, были пусты, да и в самой часовне никого не оказалось.

– Плохо дело, – пробормотал сэр Радомир. Мы с ним стояли в стороне от отряда стражи и ждали, когда те выломают дверь в потайную залу, которую вновь заперли изнутри.

– Почему? – спросила я. – Даже если все внутри погибли, это неважно. Сэр Конрад может применить некромантию.

– Он не может применить ее к трупу, которого нет, – ответил сэр Радомир.

Я недоуменно нахмурилась, но мое внимание привлек Вонвальт: разозленный, он быстро пересек часовню и направился к выходу.

– Весь этот проклятый город сговорился против меня, – бормотал он, не замедляя шаг. – Обыщите каждый дюйм храма! – крикнул он стражникам, собравшимся у дверей часовни. – Они не могли уйти далеко!

– Видишь? – мрачно буркнул сэр Радомир. – Если у наших врагов есть хоть капля здравого смысла, они сожгут тела. – Шериф говорил устало и смиренно, словно каждый день сталкивался с масштабными хитроумными заговорами. Но на самом деле он просто рассуждал как опытный законник, знавший толк в преступных предприятиях. Он уже давно махнул рукой на оптимизм… и на трезвость.

– У этих млианаров есть семьи, – сказала я, вспомнив про сенаторов, которых мы видели во время ритуала. Сэр Радомир и я направились к выходу из храма, будто нас потянуло вслед за Вонвальтом. – И коллеги. Они могут исчезнуть, но это исчезновение придется объяснить. А еще здесь была предсказательница…

– Никому в городе не дозволено входить в Колледж Предсказателей, – заявил сэр Радомир. – Даже я это знаю.

– Откуда? – спросила я, пристыженная тем, что сама ничего подобного не слышала.

– Хороший законник всегда первым делом выясняет границы своих полномочий, – хрипло сказал он и сделал глоток из бурдюка с вином. Тогда я этого не поняла, но чудовищный спектакль, который устроил Клавер, вселившись в оживший труп, сильно напугал бывшего шерифа, хотя тот и не подал виду. Да разве могло быть иначе? Видит Нема, я и сама пришла в ужас от увиденного.

– Вы не считаете, что сегодня наши враги допустили ошибку? – спросила я.

– Слишком уж много важных и богатых людей замешано в этом деле. И никто их не накажет, – со вздохом сказал сэр Радомир. – Помяни мое слово.

* * *

Вонвальт вызвал экипаж, и нас отвезли обратно в Великую Ложу. Попив воды из общественного фонтана и ополоснув лица и шеи, мы направились в кабинет магистра. Там Вонвальт заставил механизмы расследования двигаться полным ходом. Городским стражникам и имперским гвардейцам он приказал начать розыск замешанных лиц. Они должны были перевернуть вверх дном храм Савара и покои млианаров в здании Сената. У Вонвальта даже нашелся список патрициев, чьи кабинеты требовалось обыскать, а их самих – досмотреть. Список, по всей видимости, был подготовлен заранее.

На этом сэр Конрад не остановился. Он составил описание женщин, двух млианарш, которые остановили нас в храме, и приказал задержать их для допроса. Не остался нетронутым и Колледж Предсказателей – обитель толкователей Книги Креуса и Учения Немы, которые были признаны Церковью и обладали политической и юридической неприкосновенностью. Стражникам велели выставить у Колледжа дозор и выискивать пожилую женщину со свежей раной на шее.

Также Вонвальт приказал обыскать здания, которые принадлежали храмовникам, и дома всех подозреваемых. Особняк маркграфа Владимира фон Гайера – еще один вычурный пустующий дом на Вершине Префектов – он потребовал досмотреть с особой тщательностью. Также сэр Конрад подробно описал беглого чужеземца и распорядился, чтобы ему принесли все записи о любых заезжих сановниках и купцах; он надеялся, что в них найдутся какие-нибудь зацепки.

Приказы все не заканчивались. Сэр Конрад хотел перевернуть вверх дном весь город. Все указания принимал имперский гвардеец – темнокожий, суровый, крепкий южанин, – но даже он в конце концов начал отпираться от нескончаемого потока новых и новых заданий, а их список становился все длиннее, и в них вовлекалось все больше важных политиков. Вонвальт избрал наиболее прямолинейный курс действий. Он намеревался низвергнуть всех основных смутьянов Империи. По мере того как его планы становились масштабнее и амбициознее, я все больше заражалась мрачным настроем сэра Радомира. Подобные действия наверняка возмутили бы многих сованцев. Пусть Вонвальт и привык разбираться с виновными быстро, но к этому не привыкла столица.

Когда последние распоряжения были отданы, а в кабинете остались только сэр Радомир, Брессинджер и я, Вонвальт достал трубку и раскурил ее. Воздух, и без того густой и душный из-за полуденной жары, наполнился дымом и стал совсем невыносимым. Тогда сэр Конрад лениво распахнул окна кабинета.

– Вы вот-вот наживете уйму врагов, – произнес Брессинджер, нарушив долгое молчание.

– Кажется, вся Сова уже стала моим врагом, – буркнул Вонвальт. – Даже врата Волка оказались не на моей стороне.

– Вам просто не повезло, – сказал сэр Радомир.

– Нет, мне помешала сама Судьба, я в этом уверен. Нема, и зачем я только коснулся сознания этого несчастного.

Брессинджер встревожился.

– Вы применили к нему некромантию?

Вонвальт немного рассказывал мне о том, как он общается с умершими, и я знала, что сломленное, жестоко убитое тело, оказавшись под чарами, может выдать лишь бессмыслицу. Видимо, сэр Конрад был в отчаянии, раз вообще решился призвать раздавленного чужестранца.

– Мне не следовало этого делать, – признал Вонвальт. – Я жалею, что попытался. Увидел лишь облако безумия и тьму. И… что-то еще. Некую сущность, присутствие которой я прежде не ощущал. Нужно поразмыслить над этим.

Я внезапно села прямее и спросила:

– Что за сущность?

Вонвальт глянул на меня и нахмурился.

– Не знаю. Почему ты спрашиваешь?

– Недавно мне тоже снилась… – Я оглядела кабинет, пытаясь подобрать подходящие слова. Но в голову шли только те, которые только что озвучил Вонвальт. – Какая-то тень. Я даже не могу ее сейчас описать. Помню лишь чувство, будто за мной кто-то наблюдает. Кто-то зловещий. – Меня передернуло.

Какое-то время Вонвальт молча смотрел на меня.

– Странно, – наконец произнес он. Мне показалось, что он старается не напугать меня. – Подобные видения, скорее всего, связаны. Если сон повторится, постарайся запомнить подробности.

Я кивнула, хотя в душе радовалась, что почти забыла то видение.

В кабинете ненадолго воцарилась тишина, каждый из нас задумался о своем.

– Если в Сове заговорщики вели свои дела так же, как в Долине Гейл, то они, скорее всего, были осторожны и почти не делились сведениями с исполнителями, – сказал Брессинджер, возвращая нас из царства загробной жизни.

– Согласен, – отозвался Вонвальт. Он вздохнул громко и протяжно, наполнив кабинет очередным облаком дыма. – Действительно, что мы смогли выяснить? Что Клавер в сговоре с млианарами и храмовниками? Это мы и так уже знали. Одной Неме известно, ради чего я вообще стараюсь что-то сделать.

– Клавер, – произнес сэр Радомир. Я видела, что он в сильном смятении. – Или… какое бы исчадие Преисподней ни посетило ту комнату. Вот ради чего вы стараетесь. Если то, что мы видели, – лишь предвестник грядущих ужасов, то в одном я уверен: его необходимо остановить.

– Верно, – сказал Вонвальт, а затем внимательно посмотрел на сэра Радомира. – Вы ведь еще не сталкивались с потусторонними силами, которые я использую в моей практике?

– Нет, и хвала богам, что не сталкивался, – пробормотал бывший шериф.

Вонвальт ненадолго задумался.

– Нам стоит побеседовать об этом наедине.

– Сейчас?

Вонвальт покачал головой.

– Нет. Сейчас мы поедем к Императору. Без его благословения все это… – он указал на окно, подразумевая ту масштабную операцию, которую он только что начал, – …быстро забуксует и зачахнет.

Брессинджер поморщился.

– Императору не понравится, если вы снова заговорите о Клавере.

– Император ведет себя как капризное дитя, – ответил Вонвальт. – Он не понимает, что нужно ему или Империи. – Сэр Конрад встал. – Зато я понимаю. А теперь идем. У нас много дел и слишком мало времени.

* * *

Путешествие к Императорскому дворцу прошло быстро, однако на каждом углу города я успела заметить источники волнений. Неманские священники в демонстративно ветхих пурпурных рясах и млианарские подхалимы взбирались на ящики и будоражили народ, и у каждого храма стояли палатки для вербовки храмовников. Всюду приходили стражники и гвардейцы, которые разгоняли собравшихся и разнимали драки.

– Казивар меня раздери, да город же сейчас взорвется, как бочка с порохом, – пробормотал сэр Радомир, сидевший в экипаже рядом со мной.

– А Император, похоже, желает набить эту бочку доверху, – отозвался Вонвальт.

Мы подъехали к Императорскому дворцу и направились было к Залу Одиночества… но нас почти сразу же перехватили.

– Милорд префект! – окликнул Вонвальта гвардеец. – Милорд префект!

Гвардеец выглядел запыхавшимся и на удивление взволнованным.

– Император требует, чтобы вы немедленно явились к нему.

– Я для этого и приехал, – сказал Вонвальт.

– О, так значит, вам уже доложили? – спросил гвардеец и торопливо повел нас во дворец, но не в Зал Одиночества и не в кабинет Императора, а в другую укромную комнату.

– О чем? – спросил Вонвальт, сбитый с толку. – Мне ничего не докладывали.

Мы подошли к императорской приемной. Гвардеец встревоженно помялся, а затем тихо произнес:

– Княжич Камиль пропал. Его похитили. Сегодня утром.

Вонвальт замер. Мы все замерли. Я была уверена, что ослышалась.

– Что? – с нажимом переспросил сэр Конрад.

– Говорю как есть, милорд. Но подробностей я не знаю. Сюда, Император уже ждет вас.

– Кто такой княжич Камиль? – едва слышно спросил у меня сэр Радомир.

– Как вы можете этого не знать? Это же сын князя Тасы, – прошипела я.

– Кровь Немы, – выругался бывший шериф. – Камиль – сын наследника Империи?

– Да! – рявкнул Вонвальт. – А теперь помолчите, оба.

Я пала духом. Вот и началось. Закат Империи. Сомнений быть не могло. Этот удар мог стать либо его началом, либо причиной начала. Кровь заледенела в моих жилах. Казалось, будто пол уходит у меня из-под ног. Я переглянулась с Брессинджером и увидела на его лице отражение моего собственного удивления и страха. Даже Вонвальт, всегда невозмутимый как скала, был потрясен. Внезапно мрачные слова сэра Радомира в храме Савара показались мне пророческими. Со стычки с Клавером прошел всего час или два, но незаконный спиритический сеанс уже померк и ушел на второй план, а его последствия рассеялись, как горсть песка, брошенная на ветер. Брессинджер оказался прав. Если княжича Камиля похитили, то Император не пожелает и думать о Клавере.

Мы вошли в зал, ошеломленные неожиданными дурными известиями. Вместо того чтобы собрать военный совет и армию, покинуть столицу, двинуться походом на юг и наконец разделаться с Клавером и предателями-храмовниками, мы очутились в начале нового расследования. Взбудораженные утренними событиями, мы не знали куда себя деть. Брессинджер почесывал культю и теребил складки кожи под закатанным рукавом своего камзола. Руки сэра Радомира тянулись к бурдюку с вином, которого у него при себе не было. Даже Вонвальт непрестанно разглаживал пальцами усы – а обычно этот навязчивый жест проявлялся, когда сэр Конрад был крайне зол. Наконец, и я с трудом стояла на месте; мне хотелось действовать, сделать хоть что-нибудь.

В приемной нас уже ждал Кимати – казар с волчьей головой – и кучка встревоженных советников, почти что слившихся с фреской, рядом с которой они стояли. У подножия богато украшенного кресла, которое заменяло трон, вальяжно развалились три сованские боевые овчарки; они лежали так неподвижно, что могли сойти за мертвых.

Почти сразу после нашего прибытия боковая дверь отворилась, и в зал вошел Император. Я заподозрила, что он наблюдал за комнатой через потайной глазок. Воцарилась тишина, лишь одежды зашуршали, когда все поклонились. Император был мрачен, но, вопреки моим ожиданиям, я не увидела в его лице ни намека на то, что он перенес тяжкий удар. Он был одет просто, почти как Вонвальт после дня, проведенного в суде, но даже несмотря на это, от него исходила осязаемая, почти магическая аура власти.

– Дел предстоит много, а сведений мало, поэтому я буду краток, – изрек Император. – Сегодня утром мой внук, княжич Камиль, пропал в районе грязных ремесел. Точнее, в дубильном квартале. С ним был лейб-гвардеец, которого сэр Герольд отвел в здание городской стражи. Мои слуги уже ищут мальчика, но вы все не хуже меня понимаете, что эти поиски, скорее всего, напрасны. – Государь повернулся к Вонвальту. – Лорд-префект. Сегодня утром вас было крайне трудно найти, – холодно заметил он. – Довольно устраивать беготню вокруг городских храмов. Многие магистраты вашего Ордена обладают особыми талантами к поискам пропавших. Отберите всех, кто только может быть полезен, и объедините усилия с сэром Герольдом.

Закончив, Император повернулся к одному из своих советников и собрался что-то сказать, однако Вонвальт перебил его:

– Ваше величество, безусловно, я окажу сэру Герольду всю необходимую помощь, как вы и велите, – натянутым голосом произнес он. – Верно ли я понимаю, что вы хотите, чтобы расследование возглавил шериф?

Император, сбитый с толку, несколько секунд молчал.

– Нет, лорд-префект. Расследование возглавите вы, магистр Ордена магистратов. – Император вновь повернулся к советникам, и вновь Вонвальт прервал его. Я быстро переглянулась с сэром Радомиром.

– Государь, я ничуть не желаю умалить серьезность случившегося, – сказал Вонвальт, однако по его тону стало ясно, что именно это он сейчас и сделает. – И, как только сие собрание завершится, я немедленно вышлю на поиски лучших Правосудий Великой Ложи. Но, как известно вашему величеству, ныне перед Империей стоят и другие… – Вонвальт покосился на клику советников, – …трудности. Я надеялся обсудить их с вами. После сегодняшнего утра медлить с этими вопросами больше нельзя.

На лице Императора сгустились тучи. Казалось, что из зала откачали весь воздух.

– Да. Мои слуги докладывали, что вы приказали закрыть врата Волка, после чего велели гвардии начать следственные действия и объявили в розыск патре Бартоломью Клавера. Это расследование немедленно прекращается. Я отдал распоряжение, согласно которому все те, кого вы в нем задействовали, будут отозваны. Эти люди присоединятся к поискам княжича.

Я видела, как Вонвальт стиснул зубы.

– Государь, боюсь, что именно на это и рассчитывают преступники, – сказал он. – Учитывая, что похищение произошло именно сейчас…

– Лорд-префект, – ледяным тоном процедил Император. – Вы неверно оцениваете ситуацию. Подобное безрассудство вам несвойственно.

Я думала, что Вонвальт уступит, кивнет или слегка поклонится, ведь не мог же он в самом деле ждать, что Император выделит больше сил на поимку далекого Бартоломью Клавера, а не на похищение собственного внука. Каким бы здравомыслящим правителем он ни был и какие бы события ни произошли в храме Савара тем утром, это было немыслимо.

Но сэр Конрад не унимался.

– Государь, Ордену служит множество чрезвычайно способных Правосудий и сыщиков, которых я могу порекомендовать вместо себя…

– Мои уши обманывают меня. – Голос Императора был тверд как гранит. – Вместо покорного согласия я слышу лишь упрямые возражения.

– Как и я, – пробормотал сэр Конрад, чем потряс всех присутствующих в зале. Брессинджер даже стукнул Вонвальта по руке.

– Что вы сказали? – спросил Император, подавшись вперед. Он наверняка притворился, что не расслышал этой дерзости, чтобы ему не пришлось сечь Вонвальта кнутом.

– Сэр Конрад! – шепотом взмолился Брессинджер.

Вонвальт сделал глубокий вдох.

– Государь, Бартоломью Клавер был…

– Кровь богов, Конрад! – взорвался Император. – Ты смеешь препираться со мной, будто мы на дебатах в проклятом Дворце Философов? Я – Император! Я отдал тебе приказ! Первенец моего наследника пропал без вести! Быть может, мне нужно вырезать эти слова на палице и вколотить их тебе в голову? И в такую минуту ты смеешь перечить мне! Я услышал твой совет о Бартоломью Клавере, да поглотит его Преисподняя. Он подождет. Казивар, ты был готов в одночасье довести этот город до бунта! Приказал провести обыск в Сенате! Перевернуть вверх дном личные поместья патрициев! Поставить стражу у Колледжа! Кто ты такой, чтобы отдавать подобные приказы? Да на улицах сейчас же начнется резня! К рассвету столица превратится в пепелище! Кровь Креуса, я понимаю, что ты бесишься от бессилия, но прояви хоть каплю осмотрительности!

– Он был здесь! – воскликнул Вонвальт, прикрыв глаза. – Клавер был здесь, в городе, проводил незаконный сеанс некромантии вместе с…

Император с разъяренным видом оглядел приемную, словно не мог поверить в столь открытое неповиновение.

– Замолчи! Замолчи! Ради Немы, замолчи!

В зале воцарилась тишина. Я в ужасе смотрела на Вонвальта. За всю его жизнь, полную войн и охоты на преступников, он никогда не был так близок к смерти.

– Ты закончил? – спросил Император. Его ноздри раздувались, на лбу выступила испарина.

Теперь Вонвальт сделал то, чего я ждала от него минуту назад: закрыв глаза, он коротко поклонился. Жест получился скупым, однако Императору хватило и этого. Его отношение к Вонвальту было особым, и потому государь спустил ему даже прилюдную дерзость.

– Найди моего внука, сэр Конрад. Сверни горы, но найди его. Таков твой приказ. И оставь пока в покое правящие сословия Совы, ясно? С ними уже разбираются. Да, это происходит медленно и не без труда. Я не могу просто щелкнуть пальцами, чтобы все сию же секунду разрешилось. Это понятно?

– Да, государь.

– Генрих, – рявкнул Император, и одна из боевых овчарок вскочила на ноги. Государь снова повернулся к Вонвальту. – Возьмешь его с собой. Нюх у этого пса лучше, чем у всех остальных моих овчарок, и он помнит запах мальчика.

– Как пожелаете, государь.

– Вот именно что «как пожелаю». Избавь меня от своих показных обид, Конрад. Ты быстро все выяснишь и найдешь виновных. Мы в самом сердце Империи, в твоем распоряжении – весь ее следственный аппарат, а также самые проницательные умы. Как только мой внук будет в безопасности, ты сможешь отправиться на Пограничье и пролить там столько своей крови, сколько пожелаешь.

Вонвальт отвесил еще один скупой поклон. Я видела, как от гнева ходят желваки на его лице.

– Пламя Савара, принимайся уже за дело, – рявкнул Император и стремительно вышел из приемной.

* * *

Когда мы покинули дворец, сэр Радомир первым разразился тирадой:

– Внука Императора похитили с улиц Совы посреди белого дня? Как, Казивар меня раздери, такое вообще возможно? В Долине Гейл подобного не случалось даже с крестьянскими детьми, а мы говорим об одном из щенков Аутуна!

Вонвальт неумолимо шагал вперед, явно смущенный тем, как он вышел из себя в приемной.

– Я не знаю. В первую очередь нужно допросить лейб-гвардейца.

– Интересно, что он скажет в свое оправдание?

– Скоро узнаем… если он еще дышит.

Мы пошли дальше. Рядом с нами, высунув язык от утренней жары, трусил Генрих. В холке пес доходил мне до пояса, но я вдруг поймала себя на том, что глажу его по черной шерсти. Одним своим видом он усмирял мятежные настроения в радиусе нескольких десятков ярдов.

Я услышала, как Брессинджер негромко спрашивает Вонвальта:

– Как вы себя чувствуете?

– Ты сам-то как думаешь? – пробормотал сэр Конрад. Затем поморщился. – Одно лишь время похищения говорит о многом. Стоило мне выступить против патрициев, как тут же… – он обвел рукой город, – … случается такое. Император допускает ту же ошибку, что и я раньше: он недооценивает Бартоломью Клавера.

– Неужели вы всерьез думали, что он распорядится иначе? – спросил Брессинджер. – Император считает вас почти что сыном. Любой другой после подобных речей очутился бы на виселице. Он ни за что не доверил бы поиски кому-то еще.

– Именно это меня и тревожит, Дубайн. Одной Неме известно, сколько времени мы будем разбираться с похищением. Мы можем застрять здесь на недели, а то и на месяцы! Подобная задержка непростительна. Император ежедневно взваливает на меня все новые срочные дела, в то время как самое неотложное из них кипит на юге, как ведьмин котел. – Вонвальт всплеснул руками, будто мог одним жестом отмахнуться от всех бед. – Да, Камиль – внук Императора; и да, он наследник трона… после его отца. Но мальчик не сможет унаследовать никакую империю, если не остановить Клавера. Для поисков я не нужен. Есть две дюжины других Правосудий, которые могут ими заняться.

За колоннадой огромной зерновой биржи мы свернули за угол и пошли по широкой, грандиозной улице, названной в честь святого мученика Славки Валента. Улица эта вела к зданию городской стражи.

– В одном Клавер оказался прав, поглоти его Преисподняя. Император слеп или же ему не дают увидеть правду.

– Что будете делать? – спросил сэр Радомир. – Ведь вы не можете ослушаться Императора?

– Как ни прискорбно, выход у нас только один, – ответил Вонвальт. – Нужно найти мальчика. Чем скорее мы покончим с этим делом, тем скорее сможем сосредоточить все время и силы на том, чтобы остановить Клавера. Просто нам придется проводить наши сторонние расследования осторожнее.

– Но ведь Император прав, – неуверенно подала голос я. – В нашем распоряжении весь Орден, все способности и магия Правосудий. Да и Камиль Кжосич – не простой крестьянский парнишка. Разве мы не разберемся с этим делом быстро?

– Императору бы не мешало повнимательнее присмотреться к тем трудностям, с которыми столкнулась Империя, раз кто-то уже осмелел настолько, что смог решиться на подобное преступление, – заметил сэр Радомир.

– Ради Немы, следи за языком, – сказал Брессинджер, поглядывая на угол, где разглагольствовал и махал руками очередной оратор-млианар.

– А то что? Ваше безрукое благородие мне его вырежут? – грубо съехидничал сэр Радомир.

– Князь Преисподней вас побери, заткнитесь оба, – рявкнул Вонвальт. Пристав и бывший шериф замолчали. Но через некоторое время сэр Конрад пробормотал: – Хотя, Казивар тому свидетель, я с вами согласен.

* * *

За те годы, что я служила Вонвальту, нам уже доводилось расследовать пропажу детей. Если преступник собирался свершить нечто гнусное, то времени, чтобы найти ребенка живым, обычно оставалось немного. Подобные дела всегда приводили душу в смятение. Из всех преступлений, на которые способны пойти люди, самые омерзительные – те, что совершаются над детьми. Думая об этом, я тревожилась за рассудок Брессинджера, который потерял двоих малышей.

Стремительно шагая по улице, мы миновали Императорский суд, который остался слева от нас. Впереди маячило скопление готических зданий, росших из земли как термитники, а среди них высилось огромное, внушительное сооружение, которое больше всего поражало своей простотой. Это было здание городской стражи. Строгое, каменное, продолговатое, украшенное одной-единственной колоннадой у входа, над которой было установлено черное мраморное изваяние Аутуна и высечена надпись на высоком саксанском: «Двуглавый волк видит в обоих направлениях».

Войдя, мы очутились в хорошо освещенном атриуме, в котором кипела жизнь. Внутри здание стражи было похоже на своего двойника из Долины Гейл, за исключением того, что каждая деталь выглядела величественнее и дороже. Вокруг ходили констебли и сержанты в сверкающих доспехах и расшитых сюрко. Вдоль стен стояли стеллажи с оружием. В задней части атриума я увидела камеры для задержанных, а верхние ярусы настроек, что шли по периметру, были заставлены столами и шкафами со свитками и учетными книгами. В воздухе висела атмосфера лихорадочной активности, мужчины и женщины суетились, как… термиты в своем муравейнике.

В тот день и час существовала лишь одна причина, по которой лорд-префект и его свита могли явиться в здание городской стражи, и к нам, прервав свой разговор, сразу же подошел рослый мускулистый смуглый мужчина с седеющей черной бородой. Поначалу я приняла его за старшего сержанта, однако одет он был не как все стражники, а в более дорогое и роскошное облачение. На его шее висел медальон – Аутун, вооруженный коротким мечом. Он напомнил мне сэра Радомира в миг нашей первой встречи: измотанный службой человек, придавленный тяжестью городских бед и беспорядков.

– Сэр Герольд Бертило, – мрачно произнес Вонвальт. Он и шериф Совы обменялись традиционным сованским приветствием – сжали друг другу предплечья.

Шериф кивнул нам и сказал:

– Сэр Конрад Вонвальт. – Он держался сдержанно, и казалось, будто каждое слово дается ему с большим усилием. – Я наслышан о вашем назначении на должность лорда-префекта. Рад, что Император избрал именно вас.

– Я рад, что вы рады. И позвольте мне тоже поздравить вас с повышением. Когда я в последний раз заходил сюда, на вашем месте был Келлер.

– Да. Его больше нет.

Очевидно, шериф был знаком с Брессинджером, потому что они тоже пожали друг другу предплечья, а затем Вонвальт быстро представил меня и сэра Радомира.

– Вы получили мои утренние распоряжения? – спросил сэр Конрад. – Касательно обысков в храме Савара?

Шериф покачал головой.

– Мы бросили все силы на поиски юного княжича, – ответил он и, грубо потрепав Генриха за ушами, устало поманил нас за собой. – А что, важные были распоряжения?

– Чрезвычайно, – мрачно изрек Вонвальт, но больше ничего не сказал.

Мы поднялись на несколько пролетов вверх по лестнице, затем прошли через лабиринт коридоров и очутились в большом, хорошо обставленном кабинете на углу здания. Шериф, слишком загруженный работой, не догадался предупредить нас о том, к кому мы идем, и просто завел в комнату, где нам пришлось немедленно отвешивать неловкие поклоны князю Тасе и леди Илиане. Сын Императора и его супруга стояли у одного из окон. Князь был рыжеволос, как и все Хаугенаты, но выглядел рассудительнее и строже своего брата, князя Гордана, которого мы встретили на Баденском тракте. Илиана… Илиана была воплощением стихии. Она словно заполняла собой всю комнату, высокая, с горделивой осанкой, расправленными плечами и слегка вздернутым в надменно-аристократичной манере подбородком. У нее были поразительные зеленые глаза и острые скулы, а ее волосы были убраны в сложный узел из косичек, какой могли позволить себе лишь те дамы, что утопали в богатствах. Несмотря на исчезновение сына, Илиана казалась спокойной, но мне подумалось, что она просто скована строгими рамками дворцового этикета.

– Император поручил мне найти вашего сына, – сказал Вонвальт, едва мы расселись. Сэр Конрад как мог держал себя в руках и старался говорить уважительно, но я хорошо видела, что он все еще зол после утренней стычки с Клавером. – Насколько я понимаю, имперской гвардии было поручено… все бросить и искать его?

Ему ответил сэр Герольд.

– Совершенно верно, – сказал он, сбитый с толку тоном Вонвальта. – Приказ уже спустили в казармы. Поиски возглавила лично капитан Галла. Гвардейцы не жалеют сил, и, конечно же, им помогают мои люди.

Ингебурга Галла, как я выяснила позже, была капитаном имперской гвардии.

– Мальчика кто-то сопровождал? – спросил Вонвальт.

Князь Таса собирался что-то сказать, но Илиана перебила его:

– Да. Гвардеец, который служит нашей семье, – сэр Рейнард Фулко. Его уже задержали для допроса. – Она говорила с акцентом, который, похоже, ничуть не смягчился за годы, которые она провела в Сове. Я даже подумала, что она нарочно подчеркивает свой родной говор. Тогда Илиана показалась мне гордой, надменной и, наконец, несчастной женщиной, которая не питала любви ни к своему мужу, ни к их династическому браку. Несмотря на то что первые впечатления часто оказываются ложными и лишь вводят в заблуждение, в тот раз я оказалась права.

– Я поговорю с ним в первую же очередь, – сказал Вонвальт. – Кто-нибудь когда-нибудь замечал, что он небрежно относится к своим обязанностям?

– Нет, – ответил князь Таса. Я внимательно посмотрела на него и прислушалась к тону голоса. Создавалось впечатление, что он один тревожится за судьбу их сына, – по крайней мере, только его волнение было заметно. Мне это показалось любопытным, ведь обычно матери проявляли свое беспокойство куда больше отцов. Но я так думала лишь потому, что провела большую часть жизни не в Сове. Здесь, в столице и в ближайших к ней провинциях, воспитанием детей занимались оба родителя, даже если они принадлежали к знати. – Фулко прекрасно знает свое дело.

У меня мелькнула мысль, что князь Таса плохо подходит на роль наследника Империи. Он был лишен как обаяния своего младшего брата, так и врожденной безжалостности и деспотизма, свойственного его отцу… и даже жене. Я сразу же сочла его слабаком и подумала, что как раз такие наследники и становятся предвестниками тяжелых потрясений.

– Хорошо. Давайте начнем с самого начала. Где был мальчик, когда его похитили? Как он вообще оказался в ремесленном районе? – спросил Вонвальт.

– Мальчик заказал кожу мастеру, который живет на северо-востоке, – ответил шериф Бертило, когда ни князь Таса, ни Илиана не произнесли ни слова. – Там есть дубильщик, которого удостоили императорской лицензии, и он изготавливает поддоспешники для членов семьи его величества.

– Камиль собирался учиться фехтованию… – начал было князь Таса, но жена снова перебила его.

– Это не важно, – сказала она, сердито замахав руками на мужа, словно тот надерзил ей лишь тем, что заговорил.

Сэр Конрад жестом заставил ее замолчать. Единственное, что потрясло нас больше его безрассудной грубости, это то, что Илиана послушалась.

– В данный момент вряд ли существуют неважные детали.

Вонвальт ждал ответа, но так его и не получил. Сэр Герольд, чувствуя себя крайне неловко, продолжил:

– Лейб-гвардеец Фулко утверждает, что в одну секунду мальчик был рядом, а в следующую исчез. Дело провернули так быстро, что он ничего не заметил и не успел вовремя принять меры. Конечно, едва Фулко понял, что мальчик пропал, он поднял шум, но к тому моменту княжича уже и след простыл.

– Кровь Немы, – пробормотал князь Таса и провел дрожащей рукой по лицу. Мне стало чрезвычайно жаль его, хотя от несдержанности князя сделалось неловко всем… и не в последнюю очередь его жене.

– Каким путем они добирались из дворца в дубильную мастерскую?

– Вам придется спросить лейб-гвардейца, – сказал сэр Герольд. – Но они вряд ли шли окольными дорогами. Скорее всего, их путь лежал по Баденской улице.

– Других дел у них в городе не было? Они шли только к кожевнику?

– Да. Камиля очень сложно чем-то заинтересовать настолько, чтобы он вышел из дворца, – ответил князь Таса, словно оправдываясь.

– Теперь самое важное, – сказал Вонвальт, подавшись вперед и уперев локти в колени. – Когда произошло похищение? Чрезвычайно важно установить точное время совершения преступления, поэтому я прошу вас всех хорошенько подумать.

Последовало длительное молчание.

– Я бы сказал, когда пробило восемь. Да, скорее всего, около восьми, поскольку они вышли в половину, а до мастерских идти не больше получаса, даже если Камиль и дурачился по дороге, – наконец ответил князь Таса.

Вонвальт откинулся на спинку стула. Затем посмотрел на меня, сэра Радомира и Брессинджера. Эта деталь никак не сходилась с его предположением о том, что похищение устроили из-за прерванного им сеанса. Княжич Камиль пропал за несколько часов до нашей стычки с Клавером. А сам Клавер явно не ожидал, что мы ворвемся к нему посреди ритуала. Неужели все это могло оказаться столь удивительным совпадением?

– Вам присылали какие-нибудь записки? Требовали выкуп?

– Да, – сказал шериф, вытаскивая из кармана помятый, скрученный в небольшой свиток пергамент. Он передал его Вонвальту, который прочел мелко написанные строки.

– Сколько времени прошло между исчезновением мальчика и тем, как вы получили эту записку?

– Меньше часа, – ответил сэр Герольд. – Требование о выкупе доставили в здание стражи и адресовали лично мне с пометкой «срочно». Я принял записку и прочитал почти сразу же. Учитывая, как быстро ее прислали, у меня не остается сомнений в ее подлинности.

– Вы видели, кто доставил записку? – спросил Вонвальт.

– Гонец в ливрее; однако послание ему передал другой посыльный, который, как я понимаю, прибыл с южной границы Эстре, проделав путь в несколько дней. Отследить отправителя совершенно невозможно… по крайней мере, в краткие сроки. И даже если у нас получится выйти на начало цепочки, злоумышленники, скорее всего, были достаточно осторожны, чтобы их не смогли опознать.

Вонвальт на мгновение задумался, вновь сопоставляя услышанное с тем, что произошло утром в храме. Новая деталь тоже не вписывалась в его теорию.

– Хм, – произнес он. Затем прочел записку вслух: – «Княжич Камиль у нас. Можете не сомневаться: вы его не найдете. Пока что мальчику ничего не угрожает. Чтобы вернуть его, положите тысячу крон в надежный ларец и оставьте его на якоре в миле от побережья Кормондолтского залива на восемнадцатый день Сорпена. Если до или после этого мы заметим хотя бы одно судно из имперского флота, мальчик будет убит. Как только мы получим и проверим деньги, княжича оставят в заливе на лодке, где вы и сможете его забрать».

Таса, не в первый раз услышавший содержание записки, не выдержал, сжал кулаки и отвернулся от нас. Он неотрывно смотрел на город, пытаясь взять себя в руки… и у него почти получилось. Илиана Казимир опустила голову и уставилась в пол, впервые проявив хоть какие-то признаки отчаяния.

– Тысяча крон, – произнес сэр Радомир. – Ну и аппетиты же у них.

– Жизнь моего сына стоит в десятки раз больше! – воскликнул князь Таса, ударив кулаком по раме окна.

– Нет такой цены, которую мы бы не заплатили, – тихо произнесла Илиана.

– Восемнадцатое Сорпена, – сказал Брессинджер. – Осталось чуть меньше недели. Любопытную дату они выбрали. До Кормондолтского залива несколько дней пути, но, если потребуется, эстафета быстрых гонцов сможет донести эту тысячу крон за один день. Они дали нам уйму времени, чтобы собраться с силами.

– Залив не так уж близко, – возразил сэр Радомир. – Ты преувеличиваешь.

– Да, но ненамного.

– Они хотят получить выкуп в новолуние, – сказал Вонвальт, не отрывая взгляда от записки.

– Верно, – согласился сэр Герольд. – В самую темную ночь месяца.

– Хороший замысел, – заметил Вонвальт, совершенно не обращая внимания на тех, кто присутствовал в кабинете. – Если таковым можно назвать план похитить наследника трона. – Сэр Конрад сложил записку с требованием выкупа и, вместо того чтобы вернуть шерифу, положил ее в карман. – Ваши высочества, у меня уже есть предположения о том, кто и зачем похитил вашего сына, однако пока что они слишком туманны, и я не могу ими поделиться. Быть может, у вас самих есть какие-либо догадки, почему подобное могло произойти? Я осведомлен о… сложностях, с которыми ныне столкнулась Империя. – Вонвальт заговорил осторожно, ибо Илиана не просто так именовалась «Казимир» – она происходила из царственного рода Казимир, из семьи правителей Ковоска, с которым Император вел кровопролитную войну. Сэр Конрад продолжил: – Также мне известно, что члены императорской семьи все время получают самые разные угрозы, и ничего необычного в этом нет. Но, быть может, вы вспомните нечто особенное, что-то, что могло произойти в последние несколько дней или недель?

– Ничего, – ответила Илиана.

– А вы, мой князь? – обратился Вонвальт к Тасе. В его голосе прозвучало едва заметное раздражение, но, думаю, все присутствующие могли простить леди Илиане ее тон. Она явно пребывала в расстроенных чувствах, а подобные переживания могли проявляться самым странным образом, особенно у тех, кто привык к удушающей придворной жизни Совы.

Князь Таса беспомощно покачал головой.

– Я не получал никаких серьезных угроз и даже не слышал о них. Впрочем, как вы сами сказали, Правосудие, времена сейчас неспокойные. Мне не ведомо, какие интриги ведет мой отец. Осмелюсь предположить, что за похищением стоят повстанцы из Ковоска.

Повисло крайне неловкое молчание. Никто не осмеливался посмотреть на леди Илиану. Впрочем, тишина не продлилась долго.

– Я так не думаю, – со всей прямотой и убежденностью заявила Илиана. – Ведь только для этого я сюда и приехала, верно? Ради этого заключался наш брак – чтобы предотвратить любые подобные преступления, разве нет?

Снова пауза. Столь откровенно говорить о подобных делах в присутствии посторонних было просто непристойно.

– Справедливо, – наконец сказал Вонвальт. Затем он на несколько мгновений задумался. Нема тому свидетель, ему было о чем поразмыслить. Из всех сил, что угрожали Империи, Ковоск был самой явной, но существовали другие: на Пограничье Клавер наращивал армию храмовников; в самой Сове млианары и неманская Церковь стремились укрепить свою власть; а в провинциях буйствовали обыкновенные мятежники и еретики разных мастей, которые порой объединялись и восставали, а подавлялись эти восстания ценой большой крови и золота. И потом, оставалась крошечная вероятность того, что произошло самое обычное похищение с целью выкупа; просто совершили его в сверхъестественно неподходящее время. На подобное могла пойти любая шайка бандитов, доселе незамеченная имперским мастером шпионажа – видят боги, их в Империи тоже водилось предостаточно. Да и требование выкупа говорило о полном отсутствии воображения, а также о невероятной алчности, типичной для заурядных преступников. Проще говоря, несмотря на сегодняшние откровения, круг потенциальных злоумышленников оставался очень широким.

Вонвальт несколько мгновений размышлял.

– Я поговорю со стражем мальчика, с этим Рейнардом Фулко, – сказал он, обращаясь к сэру Герольду. – Причем сейчас же. Затем я вернусь в Великую Ложу. Мне следует обсудить эту записку с другими Правосудиями; несомненно, у нас найдутся чары, которые помогут в поисках. Если в ближайшие несколько часов мальчика не найдут, я осмотрю место, где его похитили.

– Хорошо, – согласился сэр Герольд.

– Император уже приказал отправить на поиски всех свободных стражников?

– Приказал, – подтвердил сэр Герольд.

– И вы совсем не можете выделить кого-нибудь на другие дела?

– Пока что нет. В ближайшие дни многие мелкие проступки останутся безнаказанными.

Вонвальт поморщился.

– Боюсь, вы правы, – мрачно пробормотал он. Затем вздохнул. – Не так давно я приказал закрыть врата Волка.

– Я слышал. И превратили в фарш человека, который пытался через них пробежать.

Вонвальт замолк, задумавшись, после чего повернулся к леди Илиане.

– В городе сейчас гостят ваши соотечественники? Кто-нибудь знакомый вам?

– Нет, – ответила она.

– Совсем никого?

– На ум никто не приходит.

– Речь о мужчине средних лет. Загорелый, бородатый, зеленоглазый и темноволосый. Необычайно быстроногий. Он легко сошел бы за ковосканца, возможно, за выходца из Эстре.

Леди Илиана покачала головой.

– Нет. Это не значит, что в Сове вообще нет ковосканцев. Просто я никого не знаю.

Вонвальт потер бороду.

– Хм. – Он снова повернулся к сэру Герольду. – Какие отданы распоряжения насчет городских ворот?

– Их не станут закрывать, но нам приказано досматривать и обыскивать всех, кто через них проходит. Капитан Галла потребовала этого в первую очередь… впрочем, я и сам отдал тот же приказ, – спешно прибавил шериф. – Сейчас капитан отправилась в квартал дубилен. – Он кивком указал на Генриха. – И собак тоже взяла.

Вонвальт кивнул, затем выпрямился.

– Тогда отведите меня к этому Рейнарду Фулко. Послушаем, что он скажет.

– Разве нам не стоит всем отправиться на поиски? – внезапно спросил князь Таса. С совершенно несчастным видом он махнул рукой в сторону Вонвальта. – Какой прок от этих расспросов? Нужно идти на улицы и искать Камиля!

Сэра Конрада не тронули эти отчаянные мольбы. Более того, я видела, что, несмотря на весь трагизм произошедшего, подобные умственные упражнения ему по нраву.

– Шериф Бертило отправил на поиски вашего сына сотни людей, и я не сомневаюсь, что гвардия в ближайший час бросит на эту задачу в десять раз больше бойцов. Мои способности к поиску не превосходят способности всех этих людей. Но расследую преступления я лучше, чем все они вместе взятые. Посему я сам и мои слуги направимся туда, где мы будем наиболее полезны. – Вонвальт оглядел кабинет. – Итак, остались ли еще какие-нибудь вопросы или же мы можем двигаться дальше?

Ответом ему была тишина.

– Прекрасно. Тогда вперед.

XII

Лейб-гвардеец

«Долгая жизнь и глубокая старость – это награда за трусость».

МАРКГРАФ ФАРВАЛЬД КАРОЛ

Мы оставили князя Тасу и леди Илиану в том душном кабинете. Сделать они ничего не могли, так что им оставалось лишь смотреть на необъятный безразличный город и ждать. Скорее всего, для них это было пыткой.

Для допроса Вонвальт оставил меня и сэра Герольда, а всех остальных отослал прочь. Когда мы приблизились к комнате, в которой держали Фулко, я увидела у двери небольшое столпотворение людей, облаченных в дорогие одежды, какие обычно носили врачеватели. Ближе всех к нам стояла женщина средних лет с длинными, преждевременно поседевшими волосами. Когда мы преодолели последние ступени лестницы, она заметила нас и отделилась от группы.

– Что произошло? – потребовал объяснений сэр Герольд.

– Попытка самоубийства, – коротко ответила врачевательница. Позади нее дверь в комнату Фулко отворилась, и оттуда вышли несколько стражников, которые вынесли мебель и утварь. Один осторожно, чтобы не порезаться, держал в руках осколки вазы. Я заметила на тонком белом фарфоре густые алые пятна.

– Раны получились неглубокие, – продолжила врачевательница. – Мы перевязали и промыли их. Моя рекомендация – задержанному нужен отдых.

Сэр Герольд лишь усмехнулся.

– Теперь вы все можете уйти, – сказал Вонвальт и жестом указал на коридор.

Никто не начал спорить с ним, или молить, или вещать о благополучии пациента. Врачевательница, конечно, не стала скрывать недовольства – все-таки лекари терпеть не могут, когда им перечат, – однако она с достоинством повиновалась его требованию и увела остальных. Наконец на лестничной площадке остались лишь Вонвальт, сэр Герольд, я и одинокий стражник.

– Хорошо, – сказал Вонвальт. – Сэр Герольд, прошу вас.

Шериф вошел внутрь. Комната за дверью оказалась скромных размеров. Дощатый пол был застелен большим, богато украшенным ковром, а стены из грубо обтесанного камня от пола и до уровня плеч были обшиты деревянными панелями. Из мебели остались только просторная кровать с балдахином и письменный стол со стулом, которые стояли у окна. Окно преграждала железная решетка, за которой открывался вид на южную часть Совы.

Рейнард Фулко сидел на подоконнике и глядел на город. Он мельком посмотрел на нас, а затем продолжил свое безмолвное созерцание. Лейб-гвардеец был примерно одного возраста с Брессинджером, такой же смуглый, хотя после попытки лишить себя жизни его кожа посерела и как будто сделалась тоньше. Оба его запястья были забинтованы, а камзол испачкан большими красными пятнами.

– Я прослежу, чтобы вам предоставили чистую одежду, – сказал Вонвальт, когда мы вошли.

Фулко обернулся и пристально посмотрел на нас. Особенно ядовитым взглядом он одарил сэра Герольда.

– Поступайте как вам угодно, – ответил он. Его голос прозвучал резко, и я услышала в нем сильный кжосский акцент. С первых секунд лейб-гвардеец показался мне жестким и малоприятным человеком.

Вонвальт представился:

– Я – Правосудие сэр Конрад Вонвальт.

– Мне известно, кто вы, – пренебрежительно ответил Фулко, не отрывая глаз от вида. За окном стоял погожий весенний день, и над Эбеновыми равнинами плыли клубы белых облаков, которые бросали на землю редкие тени. – Полагаю, вы пришли, чтобы предъявить мне обвинение? Прикажете казнить меня?

Вонвальт кивком указал на его запястья.

– Вижу, вы уже пытались меня опередить.

Фулко издал резкий презрительный смешок. Его руки сжались в кулаки.

Повисло молчание, которое Вонвальт даже не попытался прервать.

– Скажите, что нашли мальчика, – тихо произнес лейб-гвардеец.

Вонвальт покачал головой.

– Нет. И, признаться честно, я сомневаюсь, что кто-нибудь найдет его сегодня.

Некоторое время Фулко не двигался; затем он затрясся. Сначала я подумала, что у него припадок или же его лихорадит от потери крови; но затем я поняла, что он плачет.

– Боюсь, у меня не так много времени, – сказал Вонвальт. Я глянула на него. Лицо сэра Конрада оставалось суровым; несмотря на то, что гвардеец явно испытывал сильнейшие душевные муки, в нем не было ни намека на сострадание. Сэр Герольд, стоявший позади, остался столь же равнодушен. Тогда я подумала, почему же мое сердце так болит за этого несчастного гвардейца? Неужели его страдания – недостаточное доказательство тому, что он не хотел потерять мальчика?

– Я уже рассказывал, что произошло, – произнес Фулко.

– Не мне, – ответил Вонвальт. – Боюсь, разговор будет не из приятных.

Лейб-гвардеец посмотрел на него, сбитый с толку… но недоумевать ему пришлось лишь миг. Голос Императора обрушился на него, как дубина.

– Говорите: где мальчик? – Фулко отшатнулся, выпучив глаза. Как и все его бесчисленные предшественники, он тут же схватился рукой за сердце.

– Я не знаю!

– Вы организовали его похищение?

– Нет!

– Вы хоть отчасти виновны в его похищении?

– Я виновен лишь в том, что недоглядел за ним! – взвыл Фулко, после чего обмяк и разразился громкими, безутешными рыданиями.

– Хорошо, – невозмутимо сказал Вонвальт. – Хорошо, я дам вам минуту, чтобы прийти в себя. – Он повернулся к сэру Герольду и негромко произнес: – Перескажите еще раз показания этого человека.

Шериф кивком указал на лейб-гвардейца.

– Этим утром он вместе с княжичем отправился в квартал дубилен, чтобы примерить готовый поддоспешник мальчика. Ни о каких угрозах их не предупреждали. Княжич дурачился, как и все мальчишки его лет. – Шериф пожал плечами. – Наверное, решил поиграть в прятки среди дубильных колодцев. Перед этим поутру Фулко жаловался на заторможенность мыслей, как если бы он перебрал с выпивкой, однако он клянется, что за завтраком не пил ничего, кроме болотного эля.

Вонвальт снова повернулся к Фулко.

– Вы были пьяны в момент похищения?

Лейб-гвардеец отшатнулся, словно его лягнула лошадь.

– Нет! – закричал он, срывая голос.

Вонвальт повернулся к шерифу.

– Ладно. А потом мальчик просто исчез?

– Да. Вы бывали в районе грязных ремесел?

Вонвальт покачал головой.

– Нет, не приходилось.

– Там царит настоящий бедлам – шум, вонь, суматоха. Преступники выбрали удачное место для похищения.

– И все же, – сказал Вонвальт, – княжич, наследник Империи – лицо узнаваемое. Разве он не привлек внимания?

Сэр Герольд покачал головой.

– Мальчик был одет как простолюдин. И Фулко тоже.

Я посмотрела на лейб-гвардейца и увидела, что его одежда была добротной, но простой, и лишь очень наметанный глаз разглядел бы, насколько она на самом деле дорогая.

– Для членов императорской семьи это обычное дело, – продолжил сэр Герольд. – Без нарядов и отряда имперских гвардейцев, который следовал бы за ними по пятам, они легко могут затеряться в толпе. А еще они порой маскируются, цепляют накладные бороды или еще что-нибудь в этом духе.

– Осмелюсь предположить, что после случившегося подобные вылазки прекратятся.

– Осмелюсь предположить, что вы правы.

Вонвальт немного поразмыслил.

– Если княжич и его страж путешествовали инкогнито и мы принимаем на веру, что требование выкупа прислали именно похитители, то из этого следует, что злоумышленники были исключительно хорошо осведомлены. Преступление не могло быть случайным.

– Я рассуждал так же, – сказал сэр Герольд.

Вонвальт вновь повернулся к Фулко, и тот вздрогнул, ожидая, что его еще раз огреют Голосом Императора. Но вместо этого сэр Конрад поднял руку, успокаивая лейб-гвардейца.

– Вы жаловались на заторможенность мыслей. Опишите подробнее.

– Д-да что еще сказать, милорд, – пробормотал Фулко, совершенно напуганный. – Чувствовал я себя так, будто перебрал с выпивкой, и в то же время совсем не так. Поначалу я решил, что слегка занемог или надышался парами дубильных ям. Там столько испражнений преет на солнце, что любому подурнеет от такой вони.

Вонвальт еще немного поразмыслил.

– Расскажите о вашем прошлом. Давно ли вы служите князю? Полагаю, вы сованец?

– Я из княжества, милорд, – сказал Фулко, имея в виду княжество Кжосич. – Был солдатом, легионером. Сражался в Венланде и в Денхольце. Я служил князю Тасе, был при нем лейб-гвардейцем. Когда стал не нужен в Рейхскриге, то вернулся в столицу, и князь взял меня служить при дворце. Обычно я сопровождаю членов императорской семьи, в том числе и княжича Камиля.

– Мне доводилось однажды бывать в Денхольце, недолго, – сказал Вонвальт. – Вы участвовали в битве на озере Ортрун?

– Да, милорд. Тогда я уже служил лейб-гвардейцем.

– Значит, вы не из слабых духом.

– Нет, милорд. Я не слыву столь же искусным фехтовальщиком, как ваша светлость, но за себя постоять способен.

Вонвальт нахмурился.

– Мне кажется странным, что такого человека, как вы, могли подкосить тлетворные испарения ремесленного района, – сказал он. Сидевший рядом с ним сэр Герольд рассеянно кивнул в знак согласия. – Появились ли у вас какие-либо симптомы болезни? Жидкий стул? Лихорадка?

Фулко мотнул головой.

– Только… голова слегка кружится. Теперь. – Он беспомощно поднял руки, показывая свои запястья.

– Да уж, – невозмутимо ответил Вонвальт. – Это неудивительно.

– Могли ли вам что-то подсыпать за завтраком? – спросил сэр Герольд.

– Сомневаюсь, что это возможно, шериф, – оскорбленно заявил Фулко. – Я не могу себе и представить, чтобы хоть кто-то в Императорском дворце отважился на подобное и нашел для этого возможность.

Пока Вонвальт все обдумывал, ненадолго повисла тишина.

– Расскажите, что произошло в тот миг, когда вы поняли, что потеряли мальчика.

Фулко недолго вспоминал, а после, запинаясь, заговорил:

– Княжич Камиль – озорной парнишка. – Лейб-гвардеец на миг улыбнулся, ненадолго погрузившись в приятные воспоминания, но действительность очень быстро сокрушила их. Я вдруг поняла, что Фулко страдает не просто потому, что не выполнил свой долг, а потому, что он был искренне привязан к мальчику. В тот момент лейб-гвардеец напомнил мне князя Тасу. – Княжича предупреждали об опасностях, которые могут поджидать в Сове юношей его положения… и не только их. Однако утром я не заметил причин для излишнего беспокойства. Мало кто знал о наших намерениях, и, как вы уже отметили, без отряда лейб-гвардейцев и роскошных нарядов мы можем ходить по городу практически неузнанными.

– Каким маршрутом вы добрались до дубильной мастерской? – спросил Вонвальт.

– По Баденской улице.

Вонвальт кивнул.

– Хорошо. Продолжайте.

– Мы вошли в район грязных ремесел, как только пробило восемь. Кожевник, который изготавливает мальчику поддоспешник, содержит мастерскую в переулке Пайкс-Бенд, но княжич исчез из поля моего зрения еще до того, как мы туда добрались. Он залезал в дубильные колодцы, выпрыгивал из них, а на улицах уже было людно. Я как мог приглядывал за ним, но, говорю же, мне сделалось дурно, и мальчик нарочно прятался от меня… играл он, понимаете. – Фулко замолк, ненадолго погрузившись в тот миг, когда все изменилось и он понял, что произошло. На лице лейб-гвардейца промелькнул тот внезапный, всепоглощающий ужас, пережитый им тогда. – Я не слышал даже вскрика, – тихо сказал Фулко. – И люди вокруг тоже не закричали и ничего не сказали. – Он беспомощно пожал плечами. – Словно земля просто разверзлась и поглотила его.

– Это маловероятно, – категорично заявил Вонвальт.

– Больше мне нечего вам сказать, – произнес лейб-гвардеец. – Будь я суевернее, подумал бы, что кто-то открыл врата в священное измерение и забрал мальчика из мира смертных.

Вонвальт открыл было рот, а затем снова закрыл его. Немного помолчав, он повернулся и вопросительно посмотрел на меня.

Я сразу поняла, к чему он клонит, и замотала головой.

– Однозначно нет.

Сэр Герольд озадаченно посмотрел на нас.

– О чем вы? – спросил он.

Вонвальт потер подбородок.

– Сэр Конрад, он не мог овладеть столь мощным навыком за такой короткий срок. Сегодня утром он едва справлялся с более простыми чарами. К тому же… – Я осеклась, потому что сильно повысила голос, и сэр Герольд с Фулко выжидающе смотрели на меня. Я наклонилась к уху Вонвальта. – Существует сотня других способов применить подобную силу. Во-первых, он мог убить вас. Во-вторых, мог убить самого Императора.

Вонвальт поджал губы, обдумывая это. Но в конце концов кивнул.

– Гм. Да. Ладно.

– Мне кто-нибудь объяснит, о чем вы говорите? – спросил сэр Герольд.

Вонвальт покачал головой.

– Нет. – Затем он снова повернулся к Фулко. – Что ж, заканчивайте вашу историю.

Гвардеец послушался, но его слова мало что прояснили. Он лишь прибавил, что поднял тревогу через несколько минут после исчезновения мальчика.

– Вы думали, что княжич прячется, – сказал Вонвальт.

Фулко с несчастным видом кивнул.

– Эти несколько минут, конечно же, все и решили; благодаря им похитители смогли беспрепятственно убраться прочь, – закончил Вонвальт, но обращался он скорее к сэру Герольду, а не к лейб-гвардейцу. Тем не менее Фулко его услышал и вновь зарыдал.

– Да, – согласился шериф.

– Расскажите мне о мальчике, – попросил Вонвальт Фулко. Ему пришлось подождать, когда тот снова успокоится. – Был ли он умен? Зрел? Понимал ли, сколько опасностей угрожает его жизни как члену императорской семьи?

– Камиль был самым обыкновенным пареньком. Его многому учили, ведь ему суждено унаследовать целую империю, но князь Таса как мог старался сохранить мальчику детство. Ведь младые годы – самые невинные и драгоценные, а Камиля впереди ждет целая жизнь тяжелой ответственности. Пусть ему и не хватало уличной смекалки, но для этого к мальчику и был приставлен я. – Гвардеец потер лицо руками. – Нема, прости меня, – прошептал он и снова заплакал.

– Князь Преисподней вас побери, держите же себя в руках! – резко одернул его Вонвальт. – Если мальчик действительно похищен с целью получения выкупа, то он почти наверняка жив. Позже у вас еще будет время для этих ужимок. Сосредоточьтесь лучше на том, чтобы помочь расследованию. Вам не приходило в голову, что, убив себя, вы могли лишить нас важнейших сведений?

Но Фулко был поглощен горем. Он сидел неподвижно, таращился в стол, и взгляд его был пустым, как у умирающего человека. Я подозревала, что ни Вонвальт, ни шериф, ни сам князь не могли наказать его хуже, чем он сам наказывал себя.

Несколько секунд сэр Конрад стоял молча, затем повернулся и кивком указал на дверь.

– Идем, – сказал он, и мы ушли.

* * *

Как правило, во время расследований Вонвальт вел себя строго и сдержанно, но я знала, что под этой суровой профессиональной маской скрывается сострадание. Он всегда старался избегать смертных приговоров и телесных наказаний, если закон и обстоятельства дела позволяли ему это. Он был прагматичен, никогда не опускался до жестокости и редко получал удовольствие от наказания, каким бы заслуженным оно ни было.

Поэтому меня столь удивило то неприкрытое бессердечие, которое он проявил в разговоре с Фулко – с несчастным человеком, который погрузился в темнейшие глубины отчаяния и чья вина заключалась лишь в мимолетной невнимательности и колоссальном невезении.

Но прощальные слова Вонвальта лейб-гвардейцу многое прояснили. Дело было вовсе не в том, что сэр Конрад не испытывал сострадания к этому человеку; просто самобичевание Фулко мешало поискам княжича Камиля, и, позволив ему продолжить, мы бы ничего не добились, а лишь потеряли бы время. Если ради возвращения мальчика Вонвальту пришлось бы ранить чьи-то чувства, он без колебаний сделал бы это, каким бы бессердечным его ни сочли. Сэр Конрад даже как-то говорил мне, что лучшая черта, которой может обладать Правосудие, это отсутствие у него желания заводить друзей.

Мы пришли в просторный вычурный личный кабинет сэра Герольда, который, как и кабинет сэра Радомира в Долине Гейл, совсем не подходил шерифу. Там нас уже ждали сэр Радомир, Брессинджер и Генрих. Вонвальту потребовалось несколько минут, чтобы все им пересказать.

– Нема, – произнес сэр Радомир. – Недолго ему жить осталось.

– Да, неясно только, кто первым наложит на него руки – палач или он сам.

– Его казнят?

Вонвальт почти что пожал плечами.

– Полагаю, что да.

– Да разве же это справедливо… – начал было сэр Радомир, но Вонвальт жестом велел ему замолчать.

– Сейчас наш первостепенный долг – вернуть княжича Камиля живым и здоровым. Выбросьте Фулко из головы. С ним разберутся, когда придет его время.

– Мне кажется, его показания ничем не помогут расследованию, – заметил сэр Герольд. – Но вы хотя бы убедились, что он не причастен к злодеянию.

Вонвальт кивнул.

– Это отнюдь не маловажная деталь, – сказал он. – Но я согласен, что ясности в этом деле больше не стало.

– Неужели в Ордене не найдется никого, кто мог бы помочь? – спросил сэр Герольд.

– Почти наверняка найдется, – ответил Вонвальт. Он посмотрел на время. Было уже далеко за полдень, и казалось, что день стремительно ускользает от нас. Сэр Конрад выглядел уставшим. Сражение в храме Савара истощило всех нас умственно, физически и морально. Но выбора не было, и нам оставалось лишь двигаться дальше. – У вас есть какие-нибудь версии, сэр Герольд?

Шериф с легкостью признался, что их нет.

– Все подозревают ковосканских повстанцев, и видит Нема, мотивов у них хоть отбавляй. Но императорский мастер шпионажа не слышал, чтобы они что-то затевали. К тому же такие преступники наверняка выдвинули бы политические требования, а в записке не говорилось ни о чем, кроме выкупа.

Вонвальт потер лицо.

– Хорошо. Я вернусь в Великую Ложу. Дубайн, пойдешь со мной. Хелена, сэр Радомир, отправляйтесь с сэром Герольдом в дубильни. Можете заодно взять с собой Генриха. – Сэр Конрад повернулся к шерифу. – Вы ведь сможете допросить всех, кто там окажется?

Сэр Герольд кивнул.

– Моим бойцам и имперской гвардии было приказано никого не выпускать из района. Но мы не можем весь день держать там людей.

– Мы можем держать их там хоть всю неделю, если пожелаем, – сказал Вонвальт, поднимаясь на ноги. – Но я сомневаюсь, что ремесленники смогут хоть что-нибудь прояснить. Сомневаюсь также, что мы хоть что-то найдем или выясним в Сове; для этого уже слишком поздно. Полагаю, что ответы на наши вопросы находятся у Кормондолтского залива.

XIII

Район грязных ремесел

«В конце тяжелого дня, полного учений и трудов, уставшему посвященному стоит поразмыслить о многих невинных жизнях, что были спасены благодаря упорству стражей закона».

ИЗ «СОВАНСКОГО ПРЕСТУПНИКА» КАТЕРХАУЗЕРА. КОДЕКС: СОВЕТЫ ПРАКТИКУЮЩИМ ПРАВОСУДИЯМ

Мы направились к выходу из здания стражи. Сэр Герольд надел панцирь, собрал отряд своих бойцов, после чего мы все вместе вышли на улицы и направились на северо-восток, прямиком к району грязных ремесел.

Ветер стих, и, казалось бы, день должен был стать теплее, но огромная западная стена города заслоняла почти весь солнечный свет, и лишь немногие лучи проникали в столицу, пробившись меж высоких готических зданий, которые, подобно необузданным каменным жеребцам, вставали на дыбы и рвались в небеса. Предшественники сованцев были одержимы страстью к огромным, гнетущим, пугающим постройкам, и никто из зодчих даже не задумывался о том, что большая часть города останется из-за них в вечной тени. Вероятно, в какой-то миг это превратилось в порочный круг – стараясь вырваться к свету, они возводили новые здания все выше и выше и тем самым все больше заслоняли ими солнце.

Мы прошли по уже знакомой дороге между Дворцом Философов и зданием Сената, пересекли один из трех извилистых рукавов реки Саубер и направились в сторону врат Волка. Дневной ажиотаж на рынке уже спал, но здесь все еще было людно. Мне стало неуютно от толкучки и громкого гомона горячо торгующихся покупателей; однако бойцы сэра Герольда помогли нам проложить путь почти прямо на восток, к стене Эстре. Громада этого могучего укрепления высилась перед нами, и я видела наверху, среди каменных зубцов, далекие пестрые фигурки солдат, хорошо заметные на фоне ярко-синего неба. Солнечные блики плясали на шлемах дозорных, и птицы щебетали над ними, порхая в потоках теплого воздуха, который поднимался с Эбеновых равнин.

Рыночная площадь, согласно расхожему выражению, была «такой же, как все, но сованская». Это означало, что она была больше и внушительнее, что выбор товаров, которые здесь продавались, был намного шире, что открывалась она раньше, закрывалась позже и вмещала в себя огромную толпу самых разных людей. В отличие от многих других рынков, помимо обычных временных палаток здесь стояли и постоянные торговые ряды. Мы шли мимо лавок, на которых лежали всевозможные безделушки, мясо и рыба, разнообразные фермерские продукты, всяческая снедь, драгоценности, инструменты и все, что только могло прийти в голову. Мне пришлось бы исписать несколько страниц, чтобы перечислить все, что там продавалось, всю россыпь цветов, все увиденное и услышанное, крики лавочников, столпотворение людей всевозможных народностей… У одной лавки темнокожий южанин покупал корицу, у другой грозодец торговался за соль, у третьей хассийский слуга по велению хозяина брал из-под полы маленький мешочек с толченой слоновой костью. Я видела шкуры животных с черными и зелеными полосками, целый вольер экзотических птиц в клетках, заморских мистиков, которые гадали по линиям на коже – а еще палатки для вербовки храмовников.

По левую руку от нас осталась Вершина Префектов, по правую – рынок. Пролегавшая между ними Баденская улица была похожа на артерию, по которой, как кровь по венам, перетекали люди и товары. А у врат Волка я заметила растущий кровяной сгусток – городские стражники и имперские гвардейцы останавливали и обыскивали всякого, кто пытался войти в город или выйти из него, отчего столпотворение лишь ширилось. Несмотря на окружавший нас шум, я воображала, будто слышу возмущенные возгласы торговцев, телеги которых подвергались принудительному досмотру. Если кто-то и хотел сохранить в тайне похищение княжича Камиля, теперь о нем наверняка знали уже все.

Наконец мы пересекли рынок, и нам в ноздри сразу же ударила вонь ремесленного района. Сованцы по праву считались одной из самых находчивых и изобретательных народностей в известном мире – с какой бы жестокостью они ни поглощали новые территории и какую ненависть к ним ни питали бы новые подданные, сованскими придумками пользовались по всей Империи. Однако даже изобретательным сыновьям и дочерям Аутуна не удалось усовершенствовать процесс дубления. Что в сердце цивилизованного мира, что на его окраинах кожу замачивали в огромных чанах с мочой и разжиженным дерьмом. Когда мы приблизились, я увидела, что дубильные колодцы подпитывает специальный канал, отведенный от реки Саубер. Этот канал должен был обеспечивать мастерские водой, однако текшая по нему жижа была густой и переливалась всеми цветами сточных вод. Крысы, дикие свиньи, собаки и лисы копошились в ремесленных отходах, совершенно не страшась людей, которые их окружали.

Но «грязным» район считался не только из-за омерзительной вони. Здесь трудились и многие другие ремесленники, например кузнецы, ведь никто не хотел, чтобы важной работе адвокатов, прокуроров, бухгалтеров и банкиров мешал постоянный стук кузнечного молота. В итоге над ремесленным районом стоял оглушительный металлический звон, словно всего в сотне ярдов от нас шла жесточайшая битва. Впечатление лишь усиливалось благодаря красильщикам, которые работали поблизости и заливали часть брусчатки и утоптанной земли насыщенными кроваво-красными пигментами.

К столь гнетущему сочетанию запахов, цветов и шума примешивались возмущенные крики здешних обитателей, адресованные имперским гвардейцам. Их было несколько сотен, и они вламывались в дубильные мастерские, как таран в ворота. Десятки кожевников уже были с головы до пят промочены вонючими водами – гвардейцы заставили их лезть в колодцы и доказывать, что там ничего не спрятано, как будто княжича могли убить прямо здесь, при десятках свидетелей, а затем утопить тело в мутной жиже. Казалось, только безумец может вообразить такое, но ведь и времена тогда были безумные.

Сэр Герольд привел нас к Императорскому Кожевнику. Как оказалось, столь величественный титул принадлежал совсем не величественному человеку. Да, он изготавливал кожу высочайшего качества, но делал это, как и все, в вонючей, кишащей крысами дубильне. Я думала, что она хотя бы будет находиться в отдельном, специально оборудованном здании, но оказалось, что это не так – процесс дубления оставался неизменен для всех, и даже Императорскому Кожевнику приходилось работать с огромными чанами мочи и дерьма. Никакие здания не помогли бы сделать это ремесло приятнее.

– Здесь мы ее только дубим, – сказал кожевник. Он был сутулым изможденным морщинистым человеком со всклокоченными седыми волосами, которые спускались ему до ворота, а его кожу, изъеденную за десятки лет работы тлетворными жидкостями, покрывали пятна. – Ну а выделываю и крою я ее в мастерской, она тут неподалеку. – Он неприязненно поглядывал на сэра Герольда и на то, как стражники и гвардейцы обыскивают колодцы его коллег. – Поддоспешник там.

Сэра Герольда не смутил его неприветливый настрой.

– Вы ждали, что они придут к вам?

Кожевник сплюнул.

– Нет. Его высочество делают то, что им заблагорассудится.

– Как часто мальчик приходит проверить вашу работу?

– Один или два раза в месяц. Может быть, даже чаще, когда меня нет в мастерской.

– Он всегда приходит в один и тот же день?

Кожевеник наморщил нос и задумался. Затем посмотрел на небо, словно мог прочесть ответ по редким облакам, которые плыли над городом.

– Нет, кажется. Как будто всегда в разные.

– И мальчик приходит один? С одним лейб-гвардейцем?

Кожевник покачал головой.

– Нет. Как-то он приходил с целой бандой вот таких же славных ребят. – Он указал на ближайших имперских гвардейцев. Я обернулась и увидела, как один из них отвесил другому дубильщику тяжелый подзатыльник.

– Эй, ты! – крикнул сэр Герольд гвардейцу – здоровяку, который, судя по виду, был родом из Хаунерсхайма. Тот посмотрел на шерифа.

– Чего?

– Я все видел, – сказал сэр Герольд.

– Это, что ли? – ответил здоровяк и снова врезал дубильщику по затылку.

Сэр Герольд шагнул к нему и гневно потребовал:

– Назови себя.

– Да пошел ты, – ответил гвардеец, и его товарищ, стоявший поблизости, заржал. Затем они оба ушли. Побитый дубильщик повернулся и с отчаянием оглядел свое рабочее место.

Шериф не стал их преследовать.

– Мы ничего не выясним у этих людей, если с ними будут так обращаться, – со злостью пробормотал он.

– Гвардейцам закон не писан, – сказал сэр Радомир и отхаркнул на брусчатку комок мокроты. – Посмотрите вокруг. Можно подумать, будто им приказали подавить бунт. Если тут и были улики, их все растоптали.

Сэр Герольд хмыкнул и снова повернулся к дубильщику.

– Вы работаете по императорской лицензии?

– Да.

– Давно?

– Уже несколько лет.

– Платят хорошо?

Кожевник кивнул.

– Ну да. Заказов много, и за труды мне воздают сполна. Жаловаться не на что.

Сэр Герольд пристально оглядел его.

– Долги у вас есть?

Кожевник горько хохотнул.

– Вы что, думаете, я надеваю свое парадное тряпье, когда иду в эту дыру?

Шериф поджал губы.

– Тогда на что же вы тратите имперское золото?

Кожевник кивком указал в сторону, где находилась его мастерская.

– За один тот поддоспешник для княжича Камиля мне заплатят столько, что я смогу оплатить учителей пятерым моим детям.

– И долго вы сможете им платить?

Вопрос, похоже, на миг озадачил дубильщика.

– Столько, сколько детям захочется учиться.

Сэр Герольд цокнул языком.

– Вы не видели их сегодня утром? Княжича и его гвардейца?

Кожевник покачал головой.

– Нет, не видел. Да и вряд ли их вообще кто-то заметил. Если они пришли только вдвоем, то мальчик наверняка переоделся так, что его было не узнать.

– Он и раньше приходил к вам переодетым?

– Ну да. Как бы иначе я про это знал?

– Именно что, как? – спросил сэр Герольд.

Кожевник скрестил руки на груди.

– Вы, наверное, считаете меня простаком, шериф, но я знаю свои права. Я такой же гражданин Совы, как и вы. Если меня в чем-то подозревают, то допрашивать вы меня будете в присутствии моего законного представителя. И у меня хватит денег, чтобы заплатить хорошему защитнику.

Сэр Герольд сердито отмахнулся от него.

– Не испытывайте мое терпение! – рявкнул он. – Вам прекрасно известно, что стряслось и как нам важно выяснить подробности!

Кожевник остался невозмутим.

– Да, – сказал он. – И я, как и все, надеюсь, что мальчика найдут живым и невредимым. – Он ткнул себя в грудь большим пальцем. – Но я к этой беде не причастен, и если вы пытаетесь нарушить мои гражданские права, то скажите об этом прямо, и я пойму, что мне пора заткнуться.

Все ненадолго замолчали, и за это время меня осенила одна мысль. Я выступила вперед.

– Если поддоспешник в вашей мастерской, а сама мастерская не здесь, то почему же княжич шел сюда, в дубильню?

Кожевник холодно посмотрел на меня.

– А вы кто такая?

– Хелена Седанка, – сказала я, опустив титул «леди», на который, по-видимому, теперь имела право и который казался мне незаслуженным. – Секретарь лорда-префекта.

Кожевник глянул на шерифа, но сэр Герольд кивком указал на меня.

– Вы слышали ее вопрос.

– Может, они меня здесь искали. Я не всегда бываю в мастерской.

– Она ведь в переулке Пайкс-Бенд? – уточнила я, вспомнив, что нам сказал Фулко.

– Ну да, – недоуменно ответил кожевник.

– В вашей мастерской работает кто-нибудь еще?

– Да. У меня есть ученик. И старший сын время от времени мне помогает. А какое вам до этого дело? Я же предупредил – я знаю свои права.

Я пожала плечами, стараясь притвориться безразличной, но на деле кровь гудела в моих жилах.

– Мне кажется, княжич и гвардеец первым делом пошли бы в мастерскую. Если бы вас там не оказалось, тогда они бы послали кого-нибудь за вами в дубильни. Разве они хоть раз посещали вас здесь?

Какое-то время кожевник молчал. На его лице возникло странное выражение. Наконец он произнес:

– Ладно. Я понял. – Он вдруг картинно вытянул перед собой запястья. – Арестуйте меня. Давайте. Покончим с этим. Если вам хочется допросить меня как подозреваемого, то делать вы это будете так, как того требует закон. Видит Нема, о нем в этой дыре часто забывают.

Губы сэра Герольда скривились.

– Вы хотите, чтобы мы провозились с вашим арестом, вернулись в здание стражи, выслушали пустые речи вашего законного представителя – и все это в то время, пока похитители держат у себя внука Императора?

– Да, именно этого я и хочу.

– Вы ведь понимаете, что вам от этого будет лишь хуже. Вы только усилите подозрения.

– Ох, а не пойти бы вам к Казивару! Либо арестуйте меня, либо оставьте в покое. Без законного представителя я больше ни слова не скажу.

Сэр Герольд сплюнул.

– Как пожелаете. – Он кивнул двум стражникам, которые грубо схватили кожевника и увели прочь. Тот даже не сопротивлялся. Я с презрением смотрела ему вслед. Конечно, он был прав; будучи гражданином Совы, он имел полное право поступить так, как поступил. Но у меня сложилось впечатление, что кожевник пошел на это не потому, что искренне хотел посоветоваться с юристом, а потому что его гаденькая душонка просто обрадовалась возможности потратить день чужого времени. В тот миг, учитывая все случившееся, это казалось мне непростительным. К тому же я почувствовала себя немного виноватой. Ведь именно мои вопросы окончательно закрыли перед нами эту дверь.

Когда кожевника увели подальше, сэр Герольд повернулся ко мне.

– Прекрасная догадка. Жаль, что она не помогла.

– Я сегодня не в себе и, боюсь, не понял твою мысль, – произнес сэр Радомир, лениво почесывая Генриха за ушами. Огромный, могучий пес, способный рвать на куски взрослых людей, дрожал и урчал от удовольствия.

– Подумайте хорошенько, – сказала я. – Если княжич и его стража действительно порой посещают дубильни – хотя я вообразить не могу зачем, – то ничего странного в этой истории нет. Но если обычно они приходят в мастерскую, а сегодня с какой-то стати отправились в дубильни, то это может означать, что их планы в последнюю минуту изменились.

– Кто-то нарочно постарался увести их с маршрута, – подхватил сэр Герольд.

Я кивнула.

– Именно так.

– Нема, ну и хитро же работает твой ум, – проворчал сэр Радомир. Тяжело вздохнув, он указал на удаляющихся стражников и кожевника. – Если ему что-то известно, то эти сведения нужны нам сейчас, а не вечером и не завтра.

– Думаю, в ближайший час или два сэр Конрад все из него вытянет, да так, что мозги потекут через нос, – сказала я. – Кожевник забыл, что в нашем распоряжении есть целая Ложа Правосудий, и до нее рукой подать. Пусть попробует спрятаться за своими драгоценными правами и законами.

Уже произнося это, я почувствовала всю иронию подобных насмешек. Всего день назад я жаловалась на Вонвальта, который, отправляя Кейдлека на пытки, говорил то же самое. Недолго думая, я убедила себя, что ратую за справедливость, в то время как сэр Конрад поступился своими моральными принципами. Но с моей стороны это было чистейшим лицемерием.

Сэр Герольд огляделся. День клонился к вечеру, и район уже накрыла тень от Дворца Философов, который загородил собой солнце.

– Сэр Конрад был прав, – сказал шериф Совы, глядя на то, как имперские гвардейцы уводят на допрос кожевников и других ремесленников. – Мы теряем время попусту.

– А собака нам не поможет? – спросила я, поворачиваясь к сэру Радомиру и Генриху. У пса в зубах была зажата жирная черная крыса. – Нема, – вырвалось у меня, и я скривилась от отвращения, когда он проглотил ее почти что целиком.

Сэр Радомир присел рядом с Генрихом на корточки, снова потрепал его по голове и почесал под подбородком.

– Даже не знаю, – пробормотал бывший шериф, сверля взглядом череп пса, словно надеясь увидеть его мысли.

– Как он учует что-нибудь в таком зловонии? Преступники словно нарочно выбрали это место, чтобы помешать собакам. – Сэр Герольд замолк, обдумывая сказанные им же слова. – Да, – наконец буркнул он себе под нос. – Скорее всего, именно на это они и рассчитывали.

– И все же попробовать можно, – заметил сэр Радомир. – Император говорил, что пес знает запах мальчика.

– Я вас не останавливаю, – с толикой нетерпения сказал сэр Герольд.

Сэр Радомир склонился к уху Генриха и нерешительно произнес:

– Где княжич Камиль? Ну-ка, ищи.

Генрих навострил уши. Затем огляделся и начал принюхиваться к воздуху.

– Клянусь Немой, – сказал сэр Радомир, вставая. – Неужели сработало?

Генрих побежал мимо колодцев обратно к Баденской улице. Мы все переглянулись и, не говоря ни слова, пошли за огромной овчаркой. Сначала мы ступали медленно, но затем, когда Генрих перешел на бег, взволнованно ускорились. Однако наши надежды быстро рассеялись, когда мы увидели, что пес просто мчится обратно к Императорскому дворцу. Мы перешли на шаг.

– Проклятье, – выругался сэр Герольд и невесело рассмеялся. Облаченный в доспехи, он слегка запыхался. – Я и в самом деле подумал, что он взял след.

Мы молча стояли, глядя на поток прохожих, которые шли мимо нас в обе стороны. Мне казалось, будто мы находимся в центре мира, на самой вершине истории; но для граждан Совы мы были пустым местом. Большинство, минуя нас, лишь мельком бросали в нашу сторону взгляды, слишком занятые своими делами.

– Не знаю, нужны вы сейчас лорду-префекту или нет, но я вас больше не задерживаю, – сказал сэр Герольд мне и сэру Радомиру.

Сэр Радомир кивнул.

– Хорошо, – ответил он. – Осмелюсь предположить, что мы скоро снова увидимся.

– Да уж, – пробормотал сэр Герольд и пошел обратно к зданию стражи. Мы смотрели ему вслед.

– К Великой Ложе? – спросила я, охваченная унынием и дурными предчувствиями.

– Да, идем, – согласился сэр Радомир, обращаясь к каменным плитам – перед этим он согнулся пополам, чтобы перевести дыхание. Затем бывший шериф выпрямился. – Только, ради Немы, помедленнее, – попросил он, и мы отправились искать Вонвальта.

* * *

– Сэр Герольд приказал отвести его в здание стражи? – спросил нас сэр Конрад, когда я рассказала ему, что произошло с кожевником.

Мы нашли его в кабинете магистра в Великой Ложе. Брессинджера здесь не было, он ушел на какое-то задание, которое ему поручил Вонвальт. Сам сэр Конрад пребывал в странном расположении духа – события того дня распалили и разозлили его, но выплеснуть гнев ему было некуда. Возможно, останься рядом Брессинджер, они бы отправились в бордель, или устроили бы тренировочный бой на мечах, или даже сшиблись бы на копьях, ведь оба были опытными наездниками и в городе имелись специальные площадки для благородных господ, которые могли себе это позволить.

– Да, – ответила я.

– Прекрасно. Что ж, тогда сегодня я вытяну из него правду. – Вонвальт разгладил усы пальцами.

Позади нас отворилась дверь, и мы обернулись. В кабинет вошел раскрасневшийся от натуги Брессинджер; в руках он нес толстый пыльный фолиант. Он кивнул сэру Радомиру и мне в знак приветствия.

– Извините, пришлось попотеть, чтобы ее достать, – сказал он Вонвальту и протянул книгу. – Библиотекарь говорит, что список уже давно не пополняли.

Вонвальт недовольно цыкнул, забрал фолиант и положил его на стол, куда тот лег с глухим стуком. Затем сэр Конрад начал немедленно перелистывать страницы. Брессинджер повернулся ко мне.

– Выяснили что-нибудь в дубильнях? Где пес?

Я рассказала ему, что произошло. Он с шумом втянул воздух через стиснутые зубы.

– Только глупец будет отстаивать свои права в двух шагах от Великой Ложи. Он ведь наверняка знает, что сэр Конрад – или любой другой Правосудие – придет и вывернет его разум наизнанку.

– Ну-ну, Дубайн, – пожурил его Вонвальт, не отрывая взгляда от страниц. – Если этот человек хочет заставить нас похлопотать, то по закону он вправе это сделать.

Брессинджер фыркнул.

– А пес, наверное, учуял свой обед, – сказал он.

– Одной Неме известно, как он вообще там что-то учуял, – ответил сэр Радомир.

– Помолчите, – пробормотал Вонвальт. – Я пытаюсь работать.

Брессинджер по-грозодски дважды постучал указательным пальцем по щеке, изображая безразличие, и притворился, что разглядывает книги на полках кабинета. Сэр Радомир подошел к одному из окон и уставился на город. Я осталась стоять посреди комнаты, зачем-то притворяясь, что больше всего на свете мне хочется торчать на месте и ничего не делать.

Прошло, наверное, не меньше четверти часа, после чего Вонвальт, наконец, написал на клочке бумаги какое-то имя и передал его Брессинджеру.

– Дубайн, – сказал он. – Выясни, где она, и приведи ее ко мне, хорошо?

– Сию же минуту, сир, – ответил Брессинджер и вышел из кабинета.

– Вам прежде доводилось расследовать пропажу детей? – спросил Вонвальта сэр Радомир. Похоже, он намеренно дожидался, когда Брессинджер уйдет.

Сэр Конрад набивал свою трубку листьями и не поднял глаз.

– Доводилось, и не раз. – Он кивнул мне. – И Хелене тоже, верно? Помнишь ту девчушку в Хэкманской роще?

– Надеялась забыть, – ответила я.

– Я тоже, – мрачно пробормотал Вонвальт. – Впрочем, другие наши расследования завершались успешнее. Я даже заметил закономерность: когда похищение совершалось ради похищения, то ребенка еще можно было спасти. Но когда его совершали с целью убийства, то я, кажется, чаще терпел неудачу, чем преуспевал. Чтобы убить, достаточно и нескольких минут, а чтобы выследить преступника, нужно несколько часов… и это в самом лучшем случае.

Сэр Радомир с мрачным видом кивнул.

– Да. Мой опыт говорит о том же. Даже в Перри Форде можно было отправить на поиски тысячу людей и ничего не найти, если не знать, где искать. – Он посмотрел в сторону района грязных ремесел, который был скрыт от его взгляда.

Вонвальт раскурил трубку. Вскоре кабинет заполнили клубы дыма.

– Поэтому мы постараемся сравнять шансы, насколько это возможно. – Он похлопал по лежащему перед ним фолианту. – В этой книге приведен список способностей, которыми обладают члены Ордена. Одна из них – умение идти по следу.

– Как у собаки? – спросила я.

Вонвальт покачал головой.

– Нет. Надеюсь, что намного лучше.

* * *

Вечером сэр Конрад вернулся в здание стражи. Меня и сэра Радомира он снова отправил в дубильный квартал, где мы много часов тщательно и бесплодно допрашивали всех, кто во время похищения княжича мог оказаться поблизости. К тому времени, когда мы вернулись во дворец префекта, солнце уже давно зашло и я смертельно устала.

Я поужинала в одиночестве, даже не садясь за стол, а затем поспешила на поиски Вонвальта. Он сидел в библиотеке, просматривая стопки книг и бумаг. Рядом с ним стоял кубок с вином, а его трубка была раскурена и наполняла комнату клубами сине-серого дыма. В дверях я разминулась с сэром Радомиром. Шериф был мрачен, а его лицо – пунцовым от вина. Я решила, что Вонвальт, как и обещал днем ранее, рассказал ему о загробной жизни, однако спрашивать я ничего не стала – да и сэр Конрад ничего не сказал.

– Вы допросили кожевника? – спросила я.

Вонвальт хмыкнул.

– Он ничего не знает. Тем не менее догадка была хорошая. Не позволяй одной неудаче погасить твое рвение.

– Они шли в мастерскую?

– Да. Просто на этот раз выбрали путь, который вел через дубильни. Совпадение. Порой они все же случаются.

– И лейб-гвардеец это подтвердил?

Вонвальт покачал головой. Сделал глубокую затяжку из трубки.

– Нет. К вечеру ему все же удалось наложить на себя руки.

Я обмерла, потрясенная.

– Это же…

– Прискорбно, согласен.

Я посмотрела на Вонвальта, возмущенная его беспечным ответом.

Сэр Конрад вздохнул и поднял на меня глаза.

– Возможно, ты сочтешь меня бессердечным, Хелена, но позволь предупредить тебя заранее: прежде, чем это расследование завершится, погибнут еще многие. Мужайся. Видит Нема, тебе уже доводилось видеть множество трупов.

– Дело не в том, что он мертв; дело в том, что он был невиновен.

– Уж невиновным его вряд ли можно назвать, – заметил Вонвальт. – Перед ним стояла одна-единственная задача – беречь жизнь второго наследника трона Империи. Он потерпел неудачу, причем самую грандиозную из возможных.

– Вы ведь не можете считать самоубийство справедливым исходом, – сдавленным от чувств голосом произнесла я.

Вонвальт вернулся к своим бумагам.

– Я и не говорил, что это справедливо. Просто неудивительно.

– Вы допросили его? После того, как он отошел в загробный мир?

Вонвальт на миг перестал читать.

– Нет, – в конце концов сказал он. Мне показалось, что ему неприятно об этом говорить, и я не стала расспрашивать дальше.

Какое-то время я стояла на месте и неловко молчала. Заметив, что мои пальцы начали теребить юбку, я заставила себя прекратить. Затем открыла рот и сразу же закрыла его. Мне хотелось о многом поговорить с ним, но наши личные отношения и связанные с ними сложности казались столь незначительными в сравнении с тем, что происходило вокруг.

– А что же ваш «следопыт»? – наконец со вздохом спросила я. – Та женщина, о которой вы говорили в Ложе?

Вонвальт покачал головой.

– Она прибудет в Сову не раньше завтрашнего вечера.

– И что вы будете делать завтра?

Сэр Конрад собирался ответить, но его прервала экономка. Мы даже не заметили, как она вошла в библиотеку.

– Прошу меня извинить, милорд Правосудие, – обратилась она к Вонвальту. Он посмотрел на меня, и я едва заметно, но выразительно пожала плечами, показывая, что не представляю, чего она хочет.

– Да? – сказал Вонвальт, снова поворачиваясь к ней.

– Я… вынуждена побеспокоить вас одним делом.

Я посмотрела на экономку, пожилую, степенную даму, которая ничем не отличалась от всех прочих женщин, занимавших то же положение. С тех пор, как мы переехали во дворец, я обменялась с ней лишь парой слов, и у меня сложилось стойкое впечатление, что я ей не очень нравлюсь. Однако в тот миг во мне неожиданно пробудилось сочувствие к ней. Экономку явно что-то тревожило, но она страшилась Вонвальта. Должно быть, ей пришлось собрать в кулак все свое мужество, чтобы обратиться к нему напрямую.

– У меня не так много времени.

– Дело странное, милорд, и я надеюсь, вы окажете мне услугу…

– Мадам, моего внимания требуют множество дел, в том числе и дел государственной важности. Я надеюсь, что это вы окажете мне услугу и как можно скорее объясните, что вам нужно.

Несмотря на столь строгий приказ, который заставил бы заговорить любого мужчину Империи, экономка медлила.

Наконец она сказала:

– Слуги… Им снятся кошмары.

Вонвальт несколько секунд ждал, но когда стало ясно, что больше она ничего не скажет, он раздраженно вздохнул.

– Ради всего святого, женщина, и что же…

– Тысяча извинений, милорд Правосудие, – выпалила экономка. Теперь она говорила быстро, почти лепетала. – Я знаю, вам это кажется пустяком, но ведь вы – Правосудие и имеете дело со старым саксанским колдовством и тайными знаниями, и я подумала, что будет разумно все вам рассказать. Магистр Кейдлек велел нам немедленно докладывать ему о подобных мелочах; и хотя после его ухода мы заново освятили дворец, порой…

Вонвальт поднял руку, призывая к тишине, и она замолкла так быстро, словно он отвесил ей пощечину.

– Дворец освящали?

– Да, милорд, раз в месяц магистр Кейдлек приводил сюда патре или матре, и они освящали дворец, чтобы изгнать любые нерассеявшиеся чары.

Вонвальт недоуменно покачал головой.

– Магистру Кейдлеку не следовало практиковать здесь никакие чары, особенно те, которые могли привлечь внимание… – Он осекся. – Впрочем, нам необязательно вдаваться в подробности.

Экономка неловко помялась.

– Я не знаю, что сказать, милорд. Так уж магистр вел свои дела, и мы не смели задавать вопросы или возражать.

Вонвальт грубо отмахнулся.

– Забудьте об этом. Просто расскажите, что за кошмары вам снятся и почему вы сочли важным доложить о них мне.

– Как я уже сказала, многие слуги во дворце стали видеть страшные сны, и начались они несколько ночей назад, как раз когда вы и… – она кивком указала на меня, – ваша свита поселились здесь.

Вонвальт пожал плечами.

– Это совпадение, – пренебрежительно сказал он, но я уловила в его голосе неуверенность. – Несомненно, прислугу утомил переезд, кроме того, им боязно из-за смены хозяина. Можете сообщить им, что я не намерен требовать от них ничего невообразимого. Мне лишь нужно, чтобы я и мои помощники были обеспечены всем необходимым и могли выполнять свои обязанности.

– Дело не только в этом, – сказала экономка. Вид у нее был такой, словно она вот-вот расплачется. – Кошмары – они одинаковые. Всем снится одно и то же.

Вонвальт молчал. Я почувствовала, как по моей коже побежали мурашки.

– Гм… И что же они видят? – спросил сэр Конрад после минутного раздумья. Его раздражение улетучилось. Экономка наконец привлекла его внимание.

– Мотылька, – просто ответила женщина. – Я… я знаю, это звучит странно, милорд, и я бы вообще не побеспокоила вас, особенно после столь тяжелого дня на службе, но другие слуги очень напуганы. И происходить это стало именно сейчас…

Вонвальт рассеянно кивнул; его взгляд был устремлен в пол, и он сосредоточенно щурился.

– Мотылек… – проговорил он. – Интересно, что же это значит. – Он повернулся ко мне. – Что думаешь?

Я не ожидала, что он меня спросит, и рефлекторно пожала плечами.

– Последние несколько ночей я тоже плохо сплю. Мотылек мне не снился, но я ощущала присутствие какой-то темной сущности.

Вонвальт постучал мундштуком трубки по передним зубам.

– Да, ты утром говорила. Я все думаю о том, что сказал Клавер в храме Савара. – Он снова ненадолго задумался. – «Могущественные друзья». Что он имел в виду? Любопытно. Боюсь, мы настолько привыкли слышать от Клавера загадочную бессмыслицу, что рискуем упустить из виду нечто важное.

– Мне показалось, что ему известно о вашей болезни, – сказала я. Мне не хотелось этого говорить. Озвученные мысли становились весомыми, реальными. С момента нашего утреннего столкновения с Клавером я размышляла о его пророческих словах, однако из упрямства не желала думать, что священник может каким-то образом оказаться причастен к болезни Вонвальта.

– Да. Согласен, – ответил сэр Конрад, явно озабоченный такой перспективой. Он снова повернулся к экономке, которая уже давно потеряла нить разговора. – Мадам, я сочувствую вашей тревоге. Мне жаль, что вас мучают эти… кошмары. Я бы хотел вас кое о чем попросить: постарайтесь запомнить в точности, что именно вы видите каждую ночь. Записывайте это поутру, как только проснулись. Даже если пробудитесь среди ночи, все равно записывайте. А если вы не умеете писать, поговорите с одним из моих помощников или с Хеленой, и они запишут за вас. То же самое передайте слугам. Это понятно?

– Благодарю вас, милорд Правосудие, – сказала экономка. Она даже подошла ближе и положила руку Вонвальту на предплечье. – Мы все время боимся. Эти кошмары так пугают. Мы давно привыкли, что здесь все пропитано древней саксанской магией, но сейчас происходит нечто совсем другое.

Вонвальту явно не нравилось, что женщина коснулась его руки, но он ничего не сказал.

– Хелена, ты не могла бы пригласить священника и освятить дворец? Судя по всему, церковники привычны к подобным просьбам.

– Да, конечно, – сказала я.

– Что-нибудь еще, мадам? – мягко спросил Вонвальт.

– Нет, милорд Правосудие. Если вы проголодались, мы уже приготовили для вас ужин. Вид у вас такой, будто вам бы не мешало хорошенько подкрепиться.

Вонвальт кивнул.

– Благодарю. Возможно, я спущусь позже. Хелена, не жди меня, иди поужинай, – прибавил он, не зная, что я уже поела.

На этих словах мы разошлись: я пошла спать, поскольку совершенно обессилела после столь долгого и напряженного дня, а Вонвальт остался в библиотеке и углубился в книги, пытаясь заставить свой могучий ум разрешить все те вопросы, которые требовали его внимания.

Как ни странно, в ту ночь мне тоже приснился мотылек.

XIV

Таланты Ордена

«Однажды ты увидишь, что люди – это волки, и в тот же день поймешь, что должен либо присоединиться к стае, либо быть съеденным».

ПОСЛЕДНИЕ СЛОВА ВИКОНТА РАГИНМАРА ФОН ОСТЕРЛЕН

Почти все следующее утро Вонвальта с нами не было. Он не сказал мне, куда направляется, но вскоре выяснилось, что он присутствовал на каком-то фиктивном слушании по делу Кейдлека, которое провели лишь для того, чтобы придать всему происходящему видимость законности. Затем он прислал записку с просьбой явиться к нему после полудня, и нас быстро отвезли к Великой Ложе на двуколке. День выдался жаркий и безветренный, и я подумала, что если весна оказалась столь знойной, то лето в Сове должно быть просто невыносимым.

Мы добрались до Великой Ложи и быстро поднялись в кабинет Вонвальта.

– Она приехала, – сказал сэр Конрад, имея в виду Правосудие, помощью которой он решил заручиться. – Ждет внизу.

Брессинджер кивнул.

– Я приведу ее, – произнес он и ушел.

– Как прошли слушания? – спросил сэр Радомир.

Я резко повернулась к нему, недовольная, что шерифу рассказали о суде, а мне – нет, однако ни он, ни сэр Конрад не встретились со мной взглядами. Я гадала почему. Вонвальт явно стал избегать говорить со мной на некоторые темы. Быть может, он не хотел, чтобы я изменила свое мнение о нем?

– Кейдлек умрет, – бесцветным голосом ответил Вонвальт.

– Вот как, – с усмешкой сказал сэр Радомир. – Выходит, ничего неожиданного не произошло.

Меня рассердило то, как легкомысленно он это сказал, но Вонвальт и бровью не повел. Он набил трубку, раскурил ее и затянулся. Я подивилась тому, как он может курить в столь жаркую погоду.

Через несколько минут вернулся Брессинджер. На этот раз с ним вошла женщина. Она была старше меня лет на пять или десять и вдобавок поразительно красива. Однако если Илиана Казимир разила своей красотой и повергала в трепет, как, например, грозодская гадюка или искусно сделанный ятаган, то красоту вошедшей женщины можно было назвать по-совански классической: ровная, без отметин кожа, крепкие зубы, густые темные волосы и приятные черты лица – и это не говоря уже о привлекательных пропорциях ее тела.

– Вы не Правосудие Готхейд, – заметил Вонвальт, обращаясь к новоприбывшей.

Та присела в неглубоком реверансе.

– Нет, милорд префект. Я – Правосудие Луитгард Роза, – произнесла она с нарочитым сованским акцентом, четко выговаривая слова. – Ученица леди Готхейд. Я обладаю той же способностью, что и она. Леди шлет вам свои самые искренние извинения, магистр, но она увязла в другом расследовании, которое никак не может сейчас прервать.

Вонвальт нахмурился.

– Мой приказ был изложен предельно четко. Во всей Империи не найдется более важного расследования, чем это.

Роза неловко замялась. Мне стало жаль ее.

– Правосудие Готхейд говорит, что мои магические способности по силе не уступают ее собственным. Она была уверена, что я смогу помочь вам ничуть не хуже, чем она сама.

– У вас есть ее печать? Или письмо, подтверждающее ваши слова?

– И то и другое, магистр. – Роза похлопала себя по карманам и достала конверт. Вонвальт забрал его, открыл и быстро ознакомился с содержанием письма, в котором, по-видимому, излагались причины, из-за которых Правосудие Готхейд не смогла прибыть в Сову. С моего места я видела, что пергамент скреплен несколькими восковыми печатями и цветной лентой.

Вонвальт сложил письмо и кинул его в ящик стола.

– Правосудие Готхейд слывет выдающимся сыщиком. Я не встречался с ней лично, но наслышан о том, как она расследовала дело Майи Петрович. Так вы говорите, она наставляла вас в магии?

Роза кивнула.

– Я закончила обучение около полутора лет назад. Владею, конечно же, Голосом и выслеживанием по жизненным энергиям. Правосудие Готхейд приметила меня уже на последнем курсе Имперских Искусств и предложила стать ее помощницей.

– Кто вам преподавал? – спросил Вонвальт.

– Теорию – юрист Кралиж, – ответила Роза. – Он говорил, что у меня выдающиеся способности.

Вонвальт кивнул. Это, по крайней мере, было хорошо; Кралиж хоть и покрылся плесенью от старости, не поддерживал кирилликов. Он пережил тот день, когда сэр Конрад зачищал Орден от мятежников, хотя произошло это во многом благодаря тому, что в прошлом году Кралиж ушел в отставку.

– Позвольте мне взглянуть на вашу печать, – попросил Вонвальт.

Роза снова порылась в карманах и вынула из них дешевую медную печать ученика Правосудия, которой теснили воск и удостоверяли подлинность документов. Сэр Конрад взял ее и осмотрел.

Роза откашлялась.

– Что-то не в порядке, магистр? – спросила она.

Вонвальт не отрывал взгляда от печати.

– Вы меня знаете, Луитгард?

– Знаю лишь то, что о вас говорят, магистр, – сказала Роза. – Вы поддерживали порядок в хаунерской Долине, верно?

– Можно сказать и так, – проворчал Вонвальт. Он вернул ей печать. – Вам известно, как я стал магистром Ордена?

– За последний день я слышала множество толков, магистр, – проговорила Роза, явно не зная, как подступиться к этому вопросу. Ее было нетрудно понять; каким бы ни был Вонвальт на самом деле, в то время в Великой Ложе о нем говорили мало хорошего.

– Я арестовал магистра Кейдлека по обвинению в государственной измене, а вместе с ним отправил в темницы других Правосудий, которые действовали против интересов Ордена… не говоря уже об интересах Империи, – сказал Вонвальт. – Большинство этих Правосудий были приверженцами учения магистра Кирилла. – Он многозначительно посмотрел на нее. – Я нахожу эту идеологию одновременно нелепой и опасной.

Роза нервно улыбнулась.

– Я не исповедую подобных идей, – сказала она.

– Конечно. Правосудие Готхейд не стала бы внушать вам подобную ересь… и это еще одна причина, по которой я хотел работать непосредственно с ней. Впрочем… – он указал на ящик стола, куда только что спрятал письмо, – мне прекрасно известно, насколько тяжело бывает завершить крупное дело. Садитесь.

Она села.

– Позвольте сказать, магистр: для меня огромная честь познакомиться с вами. Я изучала ваши работы и по меньшей мере дважды читала ваш трактат об отмене телесных наказаний для должников. Понимаю, вы надеялись поработать с Правосудием Готхейд, но знайте: я приложу все свои силы и способности к тому, чтобы помочь вам.

Я едва сдержалась, чтобы не закатить глаза, однако, к моему большому недовольству, настроение Вонвальта почти сразу же переменилось: он смягчился, и, похоже, эта неприкрытая лесть доставила ему искреннее удовольствие. Обычно сэр Конрад не обращал внимания на подобные заискивания, и я уже давно перестала пытаться снискать его расположение подобным способом.

Я сразу же невзлюбила эту девицу, хотя и понимала, что больше моего мнения никто не разделяет.

Вонвальт сделал глубокую затяжку из трубки, а когда выдохнул, из его рта, как из пасти дракона, повалил дым.

– Вы уже слышали о пропаже княжича Камиля?

Роза кивнула.

– Да. В городе ходят самые разные слухи.

Вонвальт нахмурился.

– Что ж, этого следовало ожидать, – пробормотал он. – Император поручил мне возглавить расследование. Действиями городской стражи руководит, конечно же, шериф Бертило, и он тесно сотрудничает с князем Тасой и леди Илианой. Капитан Галла и ее имперские гвардейцы также изо всех сил разыскивают княжича.

– Да уж, сил они к этому прикладывают немало, – проворчал сэр Радомир. Вонвальт пропустил его слова мимо ушей.

Роза кивнула, мельком посмотрела на старого шерифа и перевела взгляд обратно.

– Я никогда прежде не видела в городе стольких гвардейцев, – заметила она. – На Баденской улице выстроилась очередь длиной в милю. Я ждала почти час, чтобы пройти под вратами Волка. Поговаривают, что вчера в створках врат кого-то раздавило.

Вонвальт глянул на Брессинджера. Прокашлялся.

– Лично я сомневаюсь, что мальчик найдется в городе. Скорее всего, похитители постарались как можно быстрее увезти его отсюда.

– Вы думаете, что княжича могли убить?

Вонвальт покачал головой.

– Нет. Во всяком случае, пока нет. Похитители прислали записку с требованием выкупа в размере тысячи крон, которые должны быть помещены в сундук и оставлены на волнах Кормондолтского залива до конца недели. Если только выкуп не является частью тщательно продуманной уловки, думаю, пока мы можем считать мальчика живым. Тем не менее каждый час, что он остается у похитителей, все больше приближает нас к провалу. Поэтому, как ни мала вероятность того, что он все еще в городе, мы обязаны обыскать всю Сову, прежде чем расширим круг поисков.

Роза кивнула.

– В таком случае, мне совершенно ясно, зачем вам понадобились мои способности… то есть способности Правосудия Готхейд.

– Именно, – произнес Вонвальт. Он махнул рукой в ее сторону. – Объясните вкратце, как работает ваша сила.

Роза кивнула.

– Постараюсь, хотя, как и с прочими чарами, описать это весьма трудно. Вам ведь знакомо чувство, когда вы, применяя Голос, словно… направляете изнутри себя некую силу, которая исходит как будто из вашей груди и мозга одновременно?

Вонвальт кивнул.

– Да… впрочем, я использую Голос столь часто, что уже много лет не задумывался о том, как это происходит.

– Моя сила ощущается схожим образом… и, овладев ею, применять ее становится так же легко, как дышать. В Библиотеке Закона есть труды, которые объясняют эту способность. – Она подняла ладони и спрятала одну за другой. – Некоторые магистры прошлого предполагали, что когда мы движемся по смертной грани бытия, то проходим также и через незримую астральную грань, которая пересекает наш мир. Когда это происходит, мы оставляем на ней след, как грифель на бумаге.

– Кейн?

– Кейн – самый известный из приверженцев этой теории, но были и другие: магистр Ювальд, Вольфганг Теодоар…

Я бестактно прокашлялась. Вонвальт недовольно глянул на меня, но зато все понял. Мало что в этом мире могло отвлечь его от дел так, как разговор о старых юристах Ордена.

– Ясно. И вы видите эти следы там, где их не замечают другие.

– Не всегда, – признала Роза, – однако я непрестанно практикуюсь, и мастерство мое растет.

– Что вам нужно, чтобы выследить княжича?

– Все, что вам удалось выяснить о похищении. Было бы неплохо взглянуть на записку с требованием о выкупе… а лучше всего – отведите меня туда, где мальчика видели в последний раз.

– И больше вам ничего не нужно? Никаких личных вещей? – спросил Вонвальт.

Роза покачала головой.

– Нет, чтобы увидеть его путь, они не потребуются. Когда мальчика похитили, кто-нибудь был при нем? Стража или гвардейцы?

Вонвальт мельком глянул на меня.

– Был страж, но он не поможет. Он мертв.

Роза на миг замерла.

– Это прискорбно, – сказала она.

– Да. – Вонвальт встал, и несколько мгновений спустя Роза поднялась вслед за ним. – Что ж. Тогда пойдемте в дубильни.

* * *

Мы снова отправились в район грязных ремесел, путь к которому был нам уже знаком. На улицах все еще дежурило несметное число гвардейцев – высокие, широкоплечие, в сверкающих, богато украшенных доспехах, они стояли на перекрестках улиц и следили за прохожими, подобно истуканам. Простолюдины старались обходить гвардейцев стороной, разозленные и возмущенные их присутствием.

Роза и сэр Конрад шли во главе нашего отряда. Если не считать Реси Августы, я ни разу не видела рядом с Вонвальтом других Правосудий и могу сказать, что увиденное тогда пришлось мне не по нраву. Роза, внезапно ставшая участницей наших дел, виделась мне незваной гостьей. Она напомнила мне о том, сколь низкое положение я занимала в Ордене магистратов. Пусть сэр Конрад и прочил меня в Правосудия, формально мое обучение еще даже не началось. А та небольшая власть и то влияние, которые я недавно обрела, возникли лишь благодаря покровительству Вонвальта, в то время как Роза уже была настоящим самостоятельным Правосудием.

Конечно же, мои чувства были нелепы. Их породила обыкновенная мелочная ревность. На нас возложили ответственную миссию – найти второго наследника трона Империи. В сравнении с этим все остальное было неважно. Если бы для возвращения мальчика потребовался целый гарем молодых и красивых женщин, Вонвальт завел бы два.

– И ты хочешь этим заниматься? – спросил меня сэр Радомир. Мы с ним быстро шагали в хвосте, а Брессинджер шел между нами и Правосудиями.

– О чем вы? – спросила я.

Шериф кивком указал на Розу.

– Быть как она. Выслеживать людей, видеть их «жизненную силу», или о чем она там разглагольствовала.

Я искоса посмотрела на него и спросила:

– Вас сегодня что-то тревожит, да?

Сэр Радомир встряхнулся, словно он только что вышел из ледяного омута.

– Да. Только я сам не знаю что. – Он почесал затылок. – Неужели ты не чувствуешь? Будто бы… – Он окинул взглядом небо, но то от горизонта до горизонта было чистым и голубым. – Кажется, словно надвигается буря, хотя ее будто бы ничто не предвещает.

Я хмыкнула. На самом деле я прекрасно его понимала. Беспокойство и возбуждение пропитывали весь город.

– Темные силы здесь орудуют, – пробормотал сэр Радомир. – Боюсь, нам сильно не понравится то место, куда нас ведет эта девушка.

– Потому что там разит дерьмом? – пошутила я, но бывший шериф остался мрачен. – Не думала я, что вы суеверны.

Сэр Радомир поморщился и покачал головой.

– Я и не суеверен. Просто чутье старого законника подсказывает, что что-то неладно.

Я посмотрела вперед. Мы подходили к Баденскому мосту.

– Я и в самом деле этого хочу. Вступить в Орден. – Мои собственные слова показались мне лживыми. И отчасти я и впрямь солгала.

– Прежде ты не была так в этом уверена.

– А теперь я все окончательно решила.

– Быть может, однажды я буду подчиняться тебе, – устало сказал сэр Радомир.

– Вы уже подчиняетесь мне, – не подумав, ответила я.

Сэр Радомир хохотнул.

– Умеешь же ты шутить, Хелена, – сказал он, и я тут же залилась краской от смущения.

Мы быстро подошли к рынку, где уже постепенно стихал торговый ажиотаж. Если утром рынок представлял собой пьянящую, головокружительную смесь зрелищ, звуков и запахов, то к вечеру он превратился лишь в источник раздражения. Все и вся лезли мне под ноги. Я злилась на торговцев, которые все еще норовили что-нибудь продать, невзирая на безразличие бродивших вокруг покупателей. Несколько раз я срывалась на особо назойливых дельцов, говорила им заткнуться и получала в ответ столь же гневные крики. Никто из нашего маленького отряда не пытался вступиться за меня, да оно того и не стоило.

Наконец мы добрались до района грязных ремесел. Здесь все еще царил беспорядок. Повсюду виднелись следы свирепых поисков имперской гвардии. Многие колодцы были оставлены без присмотра, а обработанные шкуры валялись вокруг и втаптывались в грязь. Там, где несговорчивые кожевники столкнулись с жестокостью стражей закона, остались пятна крови. В воздухе витали угрюмые, озлобленные настроения, и в нашу сторону было брошено множество ядовитых взглядов.

Вонвальта враждебный прием не смутил.

– Вчера меня здесь не было, зато Хелена и сэр Радомир осмотрели место преступления, – сказал сэр Конрад, махнув рукой в нашу сторону.

Роза повернулась ко мне.

– Где работал Императорский Кожевник? – прямо спросила она. В ее голосе не было и намека на теплоту и приязнь, которые она выказывала Вонвальту.

Я указала на нужное место и сказала:

– Там.

Роза посмотрела туда, затем снова на меня.

– Нет.

Я поморщилась и дернула головой, словно на меня замахнулись, а затем переспросила:

– Что?

Сэр Радомир хмыкнул.

– Все верно, там его колодец, – подтвердил бывший шериф.

– Нет, вы не правы, – стояла на своем Роза. Она прикрыла веки и повела перед собой пальцами, словно играя на клавесине. – В той стороне путь мальчика намного сильнее. – Она открыла глаза и склонила голову вправо, глядя туда, где перед стеной Эстре простиралось беспорядочное нагромождение построек, обширное и походившее на опухоль. Мы проследили за ее взглядом.

– Там? – спросил Вонвальт. В его голосе впервые послышались нотки неуверенности.

Роза закрыла глаза и несколько минут ходила вокруг колодцев. Брессинджер повернулся и смачно харкнул на землю. С тех пор как мы пришли, он порой рассеянно потирал обрубок левой руки. Пристав часто жаловался, что тот чудовищно зудит, и я задалась вопросом: а не начинала ли культя чесаться, когда Дубайн сильно переживал. Наверняка это расследование подорвало его душевное равновесие. Я ощутила сильнейший укол стыда, когда осознала, что даже не попыталась поговорить с Брессинджером о случившемся. Впрочем, Вонвальт, настрого запретивший упоминать о прошлом Дубайна, дал мне удобное, хотя и трусливое оправдание для этого упущения.

Несколько кожевников прекратили свои занятия, чтобы поглазеть на новое зрелище. Двое имперских гвардейцев, которые патрулировали район после обыска, остановились в нескольких дюжинах шагов от нас и стали наблюдать.

В конце концов Правосудие Роза вернулась к нам. По ее щеке стекала капля пота, а лицо покраснело от напряжения.

– Думаю, нам надлежит заглянуть во Фляйшрегаль, – сказала она.

Я заметила, как Вонвальт переглянулся с сэром Радомиром. Брессинджер снова сплюнул, теребя свой обрубок; он был похож на лиса, угодившего лапой в капкан.

– Дубайн, – неестественно оживившись, произнес Вонвальт. – Будь добр, приведи пса. – Он щелкнул пальцами. – Как его звали, Хелена?

– Генрих.

– Сходи и приведи Генриха, будь добр.

– Сомневаюсь, что пес сможет что-либо учуять среди стольких тлетворных испарений, – сказала Роза, ничего не знавшая о Брессинджере и о том, что давным-давно, во время взятия Аннхольта, он потерял двух малышей-близнецов.

Вонвальт отмахнулся от нее.

– Мы ничего не потеряем, если попытаемся. Дубайн?

– Ладно, – ответил Брессинджер и ушел.

Сэр Конрад посмотрел на темную громаду строений и дождался, когда Дубайн отойдет подальше.

– Вы уверены?

– В чарах не бывает математической точности, однако я уверена, что нам надлежит отправиться туда, – сказала Роза. – Причем поскорее, – с нажимом прибавила она.

Вонвальт цокнул языком.

– Ладно. Тогда ведите.

Роза быстрым шагом направилась в сторону Фляйшрегаля. Вонвальт пошел следом за ней, а сэр Радомир двинулся следом за Вонвальтом, но лишь после того, как многозначительно посмотрел на меня. Наверху раздался резкий крик грача, и я увидела, как птица пронеслась над нашими головами. Мне показалось, что это не к добру.

– Догоняй, Хелена! – крикнул сэр Конрад, обернувшись и заметив, что я не сдвинулась с места.

Я вздохнула и пошла следом за Вонвальтом к кварталу, где обитали городские мясники.

* * *

Фляйшрегаль – что на низком саксанском буквально означает «мясные лавки» – представлял собой мрачный вонючий квартал, который раскинулся на самой восточной окраине района грязных ремесел. Здесь из земли росли деревянные фахверковые дома, такие старые и настолько покосившиеся, что они почти соприкасались друг с другом коньками крыш. В воздухе висел невыносимый смрад мертвечины, крови и отбросов, и я могла лишь воображать, какое зловоние стояло здесь летом. По сточным канавам, как по долу меча, текла кровь, и никакие пинки и топот не могли разогнать крыс, разжиревших на сочных отбросах. Слева, совсем рядом, в небо вздымалась стена Эстре – совершенно голая каменная громада, казавшаяся нерушимой. С улицы, по которой мы шли, было не разглядеть ее верх, по которому неустанно бродили часовые.

Мы пробирались через это вонючее и негостеприимное место, как сквозь заросли древних деревьев в проклятом лесу.

– Вы говорите, что почувствовали след мальчика и он ведет во Фляйшрегаль, – произнес Вонвальт. Он делал вид, будто его ничуть не заботит омерзительное месиво на земле, но я знала, что будь сейчас рядом с ним лишь я да Брессинджер, сэр Конрад всю дорогу воротил бы нос, нюхал платок с сушеной грозодской лавандой и старался ступать по наименее грязным участкам улицы – причем с такой избирательностью, что никто не подумал бы, что перед ними бывалый солдат.

– Да, – ответила Роза.

– И след ведет дальше по улице, после чего выходит к переулку Пайкс-Бенд?

Я давно не слышала в голосе Вонвальта такое волнение.

– Кажется, нет, – сказала Роза. Она говорила устало, словно истратила на свои способности все силы. – Позвольте я отдышусь и попробую уточнить. Много времени это не займет.

Сэр Радомир подошел и встал рядом со мной.

– Не к добру это, – пробормотал он.

Не знаю, как долго мы там стояли. Мне чудилось, будто стены сжимаются вокруг нас. С каждым днем мы на шаг приближались к чему-то зловещему, словно сама Судьба обрекла Сованскую Империю на разрушение и впереди уже маячило перепутье десятков возможных дорог, что вели через священные измерения. Мне вспомнились слова Правосудия Августы о том, что мы оказались связаны с великими мировыми событиями, – теперь это казалось мне единственным объяснением того, почему на каждом шагу нас преследовали несчастья. Было совершенно неясно, направляла ли нас рука Судьбы или же это мы своими действиями направляли ее. Последняя мысль казалась мне смехотворной, и лишь дерзкий гордец мог бы воспринять ее всерьез. За последние несколько месяцев я столько узнала о загробном мире, что не сомневалась: Судьба имеет свое живое воплощение, и оно вряд ли хоть чем-то похоже на Детей из Учения Немы. Если знакомство со священными измерениями чему-то меня и научило, так это тому, что их обитатели непостижимы для нас, смертных… и оттого они страшили гораздо больше любых нелепых злобных духов, которыми неманская Церковь пугала детей. Нет, мы не могли направлять Судьбу, как не могли разбить стену Эстре голыми руками.

– Там, – в конце концов изрекла Правосудие Роза и указала на ближайшую мясную лавку. Это здание ничем не отличалось от своих соседей, разве что выглядело чуть более запущенным. А еще оно казалось заброшенным.

– Вы уверены? – спросил Вонвальт, разглядывая первый и второй этажи.

Роза кивнула.

– Совершенно уверена, – сказала она.

Я посмотрела на дверь: краска отваливалась, косяк покосился. Она была похожа не на обычный вход, а на портал, по другую сторону которого лежала лишь разруха. Внезапно меня охватил примитивный страх; мне захотелось просто уйти, махнуть рукой на поиски княжича и вместо этого просто отвезти выкуп к Кормондолтскому заливу. Долгое и трудное путешествие на юг вдруг показалось мне очень привлекательным в сравнении с тем, что могло обнаружиться внутри этого здания. А пока мы оставались по эту сторону двери, можно было притворяться, будто все в порядке.

Вместо этого Вонвальт сказал:

– Сэр Радомир.

Шериф выхватил меч, после чего одним точным ударом ноги вышиб дверь.

Мы переступили порог.

Я шла словно в тумане. Первым внутрь ступил сэр Радомир. Он убедился, что на первом этаже никого нет, а затем быстро поднялся по лестнице. Его ботинки громко прогрохотали по доскам.

Следом вошел Вонвальт, а за ним Правосудие Роза.

– Наверху, – услышала я ее тихий голос.

Несколько секунд я медлила, оставаясь в дверях, а затем двинулась за остальными, словно меня потащили за невидимую веревку.

– Здесь никого нет, – громко объявил сэр Радомир, после чего раздался шелест меча, который вложили в ножны. Вонвальт и Правосудие Роза тоже убрали клинки. В ту же секунду я сообразила, что даже не обнажила свой дирк.

Наверху была одна-единственная грязная комната. Я отчетливо помню ее, поскольку выглядела она очень скромно: деревянный настил на полу, изгвазданная, ободранная штукатурка на стенах, голые балки на потолке.

Одинокий разделочный стол посреди комнаты.

Кровь на нем.

Мы долго молча стояли и просто смотрели перед собой. Наконец Вонвальт повернулся к Розе, но по ее лицу было ясно – след княжича Камиля обрывается в этой комнате.

Вонвальт снова повернулся к столу. Молчание затянулось.

– Князь Преисподней, – наконец пробормотал он и потер лицо руками.

XV

Бодание упрямцев

«Никогда не приписывайте злому умыслу то, что можно объяснить обыкновенной глупостью».

СТАРАЯ ПОСЛОВИЦА МАГИСТРАТОВ

Вонвальт еще долго во всех подробностях расспрашивал Правосудие Розу о ее способностях, и с каждым вопросом она становилась все более обеспокоенной. Впрочем, говорить было почти что не о чем. Как и все способности Правосудий, эта сила приводилась в действие умом, и ее тонкости с трудом поддавались описанию.

Я не видела, что произошло дальше. Вонвальт посчитал, что мне «нет нужды» смотреть на то, как вереница разгневанных и убитых горем людей изливают свои чувства, поэтому он отправил меня и сэра Радомира обратно во дворец префекта. К тому же сэр Конрад уже придумал, чем меня занять – он хотел, чтобы я отправилась в Библиотеку Закона и прочла все, что только можно было найти о выслеживании по жизненным энергиям. Он желал понять, нет ли у этого дара какого-нибудь недостатка, о котором Роза, будучи ученицей, могла не знать. Но эта надежда оказалась напрасной.

Сам Вонвальт и Правосудие Роза отправились из Фляйшрегаля прямиком в здание стражи, дабы сообщить обо всем сэру Герольду, князю Тасе и леди Илиане. Я не знаю, как долго сэр Конрад пробыл там, но после он отправился в Императорский дворец, из которого Брессинджер так и не смог выманить Генриха. Во дворце Вонвальт доложил обо всем Императору. На вопрос о том, как государь отнесся к вестям, сэр Конрад ответил коротко: «Ожидаемым образом». Тогда перед моим мысленным взором предстало настоящее извержение гнева и ярости, однако гораздо позже я узнала, что на самом деле Император просто удалился в свой личный кабинет, где оплакал внука.

Скрыть трагедию было невозможно, и новость о ней пронеслась по Сове, как пожар по библиотеке. Город стремительно охватили лихорадочные настроения, и я не могу представить, как Вонвальт пережил те тяжелые дни. Если прежде, до болезни, которая за последний день будто бы отступила, я просто тревожилась за него, то теперь я стала откровенно бояться за его жизнь. От пережитых потрясений хворь напала на сэра Конрада с новой силой, проявилась, как недолеченная сыпь. Все следующие дни, когда дворец префекта превратился в гостиную для сенаторов-хаугенатов, Вонвальт увядал на моих глазах, словно Судьба начала спешно прокручивать колесо его жизни, подводя к ее концу.

Потрясения и тяжелое бремя расследования сказывались и на нас, слугах сэра Конрада. В Брессинджере смерть княжича Камиля разбередила старые болезненные воспоминания, и он замкнулся в себе. Сэр Радомир начал пить еще больше, и это стало мешать его работе. Несмотря на то что старый шериф умел сносить самые страшные вести так же, как утес сносит удары волн, в сованской политике он разбирался ничуть не лучше Вонвальта – то есть не понимал ее вообще. Как и Брессинджер, он был невысокого мнения о сенаторах-хаугенатах, заседавших во дворце префекта, и старался как можно чаще уходить в забытье. Кажется, впервые со дня нашего знакомства выпивка смогла одолеть шерифа, хотя раньше ему всегда удавалось брать над ней верх. Я гадала, не жалеет ли сэр Радомир о том, что покинул Долину Гейл.

Другим малоприятным поворотом событий стало то, что отныне с нами почти все время была Правосудие Роза. Она вклинилась в наш отряд, как железный лом между дверью и косяком… впрочем, позже я узнала, что это Вонвальт попросил ее остаться в его распоряжении. Ни Брессинджера, ни сэра Радомира это, похоже, ничуть не обеспокоило, и они просто видели в ней очередное пополнение растущей свиты сэра Конрада. Ничего необычного в этом не было, ведь многие Правосудия держали при себе множество слуг. Кейн, например, славился тем, что в его свите состояло более двадцати человек, и среди них был даже палач. Оба пристава, должно быть, приняли мое недовольство за ревность, ибо уже тогда они начали подозревать, что мои отношения с Вонвальтом вышли за рамки исключительно профессиональных.

Я пыталась мысленно оправдать себя, но из-за того, что назревало между мной и Вонвальтом в последние дни, его внезапное решение принять в наши ряды Розу показалось мне предательством. Уязвленная, я несколько дней ходила чернее тучи и срывалась на других. Раньше мы бы почти не обратили внимания на такие личные неурядицы, и Вонвальт быстро бы их разрешил. Но беды того времени наваливались на нас одна за другой, и мы позволили обидам разрастись, подобно опухолям.

Так, удрученные творящимся вокруг нас мраком, сэр Радомир, Брессинджер и я оказались в пабе на улице Лебедя. Случилось это вечером, через несколько дней после наших злоключений во Фляйшрегале. Больше всего на свете я хотела заказать обыкновенного болотного эля, но хозяин заведения скривился и предложил мне выпить крепкого пива его собственного изготовления. Я не смогла отказаться, и вскоре меня развезло. Сэр Радомир попивал вино из кубка, а Брессинджер вытребовал у хозяина грозодский ликер, который пах как нечто горючее и за которым хозяину, похоже, пришлось бежать в другой трактир. В результате наша маленькая компания очень быстро стала взрывоопасной и грозила в ближайший час устроить пьяный дебош.

– Я слышал, что сэр Конрад хочет устроить засаду в Кормондолтском заливе, – сказал сэр Радомир. Его язык заплетался, но не сильно. Взгляд шерифа уже стал стеклянным, отчего я подумала, что он все-таки перебрал с выпивкой и даже выработанная годами стойкость не спасла его.

Брессинджера, похоже, разозлили слова сэра Радомира. Он спросил:

– Ты когда-нибудь бывал у залива?

Сэр Радомир покачал головой.

– Ты ведь знаешь, что нет. Раз я никогда не бывал в столице, то и южнее вряд ли путешествовал, верно?

– И я там никогда не была, – поспешно вставила я, уже предчувствуя, что мне придется вмешиваться и разнимать этих двоих, подобно арбитру на сованской Арене, которого рядили в ярко-желтый сюрко, чтобы в пылу боя его ненароком не сшибли с лошади. При одной лишь мысли об этом на меня наваливалась усталость.

– Похитители княжича выбрали хорошее место. В ширину залив не меньше мили, воды там глубокие, и корабли могут подойти прямо к берегу. Поэтому там стоят маяки – если кто-то решит напасть на Империю с юга, то удобнее всего сделать это с залива.

– Ты хотел сказать, убийцы княжича, – проворчал сэр Радомир.

– Сэр Конрад расследует не убийство, – ответил Брессинджер, распаляясь еще больше.

– Да, потому что хаугенаты убедили его этого не делать. Они считают, что если мы заявим об убийстве, то случится катастрофа. Они сбивают сэра Конрада с толку и уводят от цели, как бурлаки, канатами затягивающие каррак в доки. Но он все понимает.

– Сэр Конрад расследует не убийство, потому что считает, что убийства не было. И нечего здесь рассуждать.

– Мальчик мертв, Дубайн, – сердито сказал сэр Радомир. Он посмотрел на меня и беспомощно улыбнулся, словно ждал поддержки, но я лишь поморщилась. – Чем скорее ты примешь это, тем скорее сможешь помочь расследованию.

– Я не совсем поняла, что ты там говорил про залив? – Я поскорее вмешалась в разговор, чтобы Дубайн не успел вытащить меч и рубануть сэра Радомира. – Почему там будет трудно устроить засаду?

На самом деле было совершенно очевидно «почему». Похитители хотели, чтобы мы спустили сундук с монетами на воду вместе с якорем, чтобы его никуда не унесло – ведь если в сундуке будет достаточно воздуха, даже тысяча крон не смогут утянуть его под воду. Но залив был широким, и даже в безлунную ночь слабого небесного свечения хватило бы, чтобы увидеть имперские суда, готовые перехватить похитителей. Брессинджер все мне разъяснил, и, хотя мне не нравилось притворяться дурочкой, я была рада, что он отвлекся и не сломал нос сэру Радомиру.

– Но сэр Конрад все равно собирается устроить засаду? – спросила я, стараясь вновь разговорить Дубайна. Мне хотелось, чтобы кто-нибудь из них встал и пошел домой.

– Он, сэр Герольд и гвардейская капитанша… как ее там зовут?

– Ингебурга Галла, – подсказала я.

– Точно, Галла. Они все думают, как бы заманить похитителей в ловушку.

– Слышал я, какие блаженные планы они затевают, – пробормотал сэр Радомир. – Все равно что запереть стойло, когда лошадь уже убежала.

– У тебя есть мысли получше? – спросил Брессинджер. – Или ты думал, что заявишься в столицу Сованской Империи, всю жизнь проведя в хаунерских захолустных городках, и станешь указывать величайшим стражам закона нашего столетия, как нужно вести расследования?

– Напомни-ка, из каких мест Грозоды ты родом? – столь же колко ответил ему сэр Радомир. – Обязательно заеду туда; видимо, там родятся самые большие умники к северу от Гралльского моря.

– Но вот ведь задачку нам задали похитители, да? – спросила я, чувствуя себя так, будто пытаюсь вычерпать воду из лодки, которая уже на несколько футов ушла под поверхность моря. – Как же им удалось так легко и быстро похитить княжича? Все-таки речь о внуке Императора. Разве это не странно, что его не сопровождал большой отряд имперских гвардейцев?

– Ты пытаешься ковать остывшее железо, Хелена, – сказал сэр Радомир. – Княжич и его лейб-гвардеец надеялись проскользнуть незамеченными. Из-за толчеи в дубильнях и шума литейных мальчика, даже если он и смог закричать, никто не увидел и не услышал – а если и услышали, то не придали этому значения, ведь он был в простых одеждах. Его утащили во Фляйшрегаль, в заранее подготовленное место, где, вероятно, собирались снова переодеть и, наверное, выбелить ему волосы мелом. Но тут мальчик попытался сбежать или поднял такой шум, что кто-нибудь, не рассчитав силы, хватил его по голове и случайно убил. Запаниковав, похитители все равно отослали записку с требованием выкупа, чтобы выиграть время и сбежать. Дилетантская затея, да и к тому же провалившаяся.

– Вы считаете, что это дилетанты решили похитить одного из самых важных людей в Империи? К чему такие сложности? Существует тысяча отпрысков благородных семей, за каждого из которых будут готовы заплатить по сто крон. Если преступление и в самом деле затевалось ради золота, почему бы не похитить одного из них? Или двоих? Или десяток? Даже это было бы не так рискованно, как охота на внука Императора, – сказала я. – И не мог ли за похищением все-таки стоять Клавер?

Я и правда считала, что в версии сэра Радомира – которой придерживался не только он, хотя именно шериф ее и выдвинул, – слишком многое не сходилось, и при тщательном рассмотрении она расползалась на куски, как мокрый пергамент. Больше всего меня смущала записка с требованием выкупа. Тысяча крон – такая сумма в самом деле была неприлично огромной, и лишь Имперская казна да, пожалуй, крупнейшие торговые банки могли наскрести ее в столь краткий срок. Но кому-то точно было известно, что тем утром княжич придет в дубильни, причем практически без охраны. Я понимала, что членам императорской семьи и высшей знати было легче передвигаться по городу инкогнито, но это наводило на мысль, что похитители были опытными преступниками, которые имели хорошие связи в Императорском дворце.

Стоит сказать, что Брессинджер был несправедлив к сэру Радомиру. Будучи шерифом, тот успешно поддерживал порядок и проводил расследования, а еще он с готовностью исполнил постановление Ордена магистратов о том, что стража каждого города обязательно должна выделить отдельную команду для расследования преступлений. Кроме того, сэр Радомир, как и сэр Конрад, придерживался убеждения, что никогда не следует приписывать злому умыслу то, что можно объяснить простой глупостью. Правосудия и другие законники имели обыкновение повсюду видеть изощренные заговоры и «делать выводы на пустом месте», как сказал бы Вонвальт. Но княжича Камиля и в самом деле могли убить случайно, в потасовке. В конце концов, юные мальчики отнюдь не так крепки, как рослые солдаты. В этом отношении версия сэра Радомира казалась правдоподобной, и излагал он ее столь убежденно, что людям, не сведущим в преступных делах, его объяснение могло показаться самым резонным.

И все же чутье не давало мне списать все на неудачу похитителей. История покажет, что неправы оказались мы оба… но об этом я поведаю позже.

– Ты слишком высокого мнения о преступниках, Хелена, – сказал сэр Радомир. – Да, в Долине Гейл им удалось вести из монастыря довольно сложные махинации, но это редкость… к тому же ты только погляди, сколько ошибок они совершили. Убийство леди Бауэр лишь привлекло всеобщее внимание.

– Да, и если бы не оно, ты бы никогда о них не узнал, – буркнул Брессинджер.

Сэр Радомир посмотрел на него.

– Хочешь вывести меня из себя? – спросил он.

– Я лишь говорю, что ты пеняешь на сэра Конрада, но если бы не он, то убийство леди Бауэр… да и делишки тех мошенников из монастыря, так и остались бы нераскрытыми.

– Если бы не сэр Конрад, маркграф Вестенхольц не напал бы на Долину Гейл и не перебил бы половину стражников, как скот! – заорал сэр Радомир.

Другие посетители оглянулись на нас. Послышалось бормотание, кто-то кивнул в нашу сторону, а кто-то едва заметно указал на нас пальцем.

К нам подошел хозяин паба.

– Господа, мы не терпим здесь ссор и рукоприкладства, – сказал он.

– Да какое уж тут рукоприкладство, – отозвался сэр Радомир и указал на культю Брессинджера. – Ему же и прикладывать нечего.

– Эй, хватит! – крикнула я, сытая по горло этими шуточками. Брессинджеру они, похоже, тоже надоели.

– Выйдем наружу, – рявкнул он, вскочив на ноги и положив ладонь на рукоять своего грозодского меча. – Там и разберемся, наконец.

– Дубайн! – взвизгнула я, тоже уже на ногах. – Немино вымя, да прекратите же оба!

– Нет, – сказал сэр Радомир, вставая и вытаскивая из ножен сованский короткий меч. – Он прав. Я устал слушать его болтовню.

Дубайн и сэр Радомир вышли из паба на улицу, и я ощутила себя совершенно беспомощной. В Сове дуэли были запрещены, и приставам грозило наказание. Но в тот миг это заботило меня меньше всего. Я думала: что, если один из них убьет другого? Точнее, так: что, если Брессинджер убьет сэра Радомира? Я не сомневалась, что шериф сейчас погибнет, ведь даже без руки Дубайн оставался гораздо более умелым фехтовальщиком, чем сэр Радомир.

Никакие крики не могли им помешать. Я толкала их, била и кричала, чем привлекла к этому нелепому зрелищу чересчур много внимания, но то, что нас заметили, в конце концов оказалось к лучшему. Когда Дубайн и сэр Радомир начали снимать верхнюю одежду, раздался знакомый голос:

– Князь Преисподней! – прогремел Вонвальт, грубо протолкнувшись плечом через столпившихся вокруг зевак. Несмотря на то что шериф и пристав были пьяны, а их кровь кипела, даже они поняли, что все кончено.

Оба устало, разочарованно вложили свои мечи в ножны. Выкрики, доносившиеся из только что собравшейся толпы, стихли, и все внезапно нашли чем себя занять. Вонвальт с застывшей на лице маской ярости подошел к незадачливым дуэлянтам.

– Вы – взрослые люди, блюстители закона и агенты треклятой короны, – прошипел он. – Драться на дуэли, или что вы там, два болвана, собрались делать, – это преступление. Вы служите мне. Вы хотя бы на миг задумались, в какое положение вы меня поставите?

Брессинджер и сэр Радомир опустили головы, как провинившиеся мальчишки.

– Все, кто служит мне, знают, как я ценю вас обоих. Я не должен тратить время на то, чтобы умасливать ваши самолюбия. Клянусь Матерью-Богиней, неужели вы совсем не понимаете, с чем мы имеем дело? Что у нас нет времени на истерики?

– Я сожалею, сэр Конр…

– Перед Казиваром будете извиняться! – рявкнул Вонвальт. – У нас есть работа. А теперь идите за мной!

XVI

Свет во тьме

«Преступную деятельность редко можно описать лишь как сумму ее составных частей. Мудрому Правосудию не мешало бы помнить, что запутанные дела приводят к запутанным результатам».

МАГИСТР ЭММАНУЭЛЬ КЕЙН

Мы не вернулись ни во дворец префекта, ни в Великую Ложу. Вместо этого Вонвальт вывел нас из города.

Лишь благодаря его титулу лорда-префекта мы смогли пройти через врата Волка в разумные сроки. Очередь у врат все еще была огромной, поскольку имперские гвардейцы и городские стражники продолжали обыскивать каждого входящего и выходящего, дабы найти хоть какой-то след княжича Камиля. Теперь подобные действия казались бессмысленными, но многие, включая Вонвальта, не верили, что княжич действительно погиб. Сама я готовилась к худшему исходу, но моих мыслей на этот счет никто не спрашивал, и пока вера в то, что мальчик жив, сохранялась, его поиски продолжались.

Мы вышли из врат Волка и повернули налево. Над нами возвышалась гигантская стена, за которой осталась Вершина Префектов. Подступы к стене были застроены так же плотно, как и сам город, а район, куда мы пришли, был целиком отдан под огромные склады. В них хранились почти все товары, что поступали в город, и привозили их сюда с северо-запада по широкой и глубокой, как океан, реке Саубер.

Нам было не впервой слепо и смиренно идти за Вонвальтом в неизвестность, но я даже представить не могла, зачем мы явились именно сюда. Портовый район Совы был скверным, опасным местом, где кто угодно и что угодно норовило оборвать наши жизни: нас могли прикончить сомнительные типы, или придавить тяжелые погрузочные приспособления, или гигантские тяжелые корпуса океанских карраков, или высокие штабеля грузов… В переулках между огромными складами царила тьма, там обитали матросы, проститутки и крысы, разносящие оспу, а мы в наших дорогих имперских нарядах просто напрашивались на ограбление.

Тем не менее Вонвальт шел вперед, не обращая внимания ни на что. Наконец он привел нас к неприметному строению из дерева и камня, которое стояло неподалеку от причалов. Даже в полдень сюда вряд ли мог пробиться свет, а ближе к сумеркам на это место ложилась тень всех величественных зданий Совы.

Вонвальт резко постучал в дверь. Та отворилась, и мы прошли за ним внутрь.

За порогом стоял сэр Герольд, шериф Совы, окруженный отрядом мужчин и женщин с короткими мечами в руках. Бойцы были облачены в простые темные одежды и кольчужные рубахи. Я не видела на них знаков отличия городской стражи, но все они явно в ней состояли.

– Сэр Герольд, – негромко поздоровался Вонвальт.

– Сэр Конрад, – ответил шериф. Вид у него был не самый довольный. – Я пришел, как вы и просили, но мне нет нужды говорить вам, что…

– Вы этому не рады, – прервал его сэр Конрад. – Знаю.

Сэр Герольд вздохнул. Он протянул руку, и один из стражников вложил в нее учетную книгу, которую шериф затем передал Вонвальту.

– Как вы и просили. На нужной странице все отмечено.

Вонвальт прошел мимо шерифа к столу, на котором оплывала свеча. Открыв книгу на заложенном месте, он провел пальцем по странице.

– Баржа, приплыла по Кове, – произнес он. Затем поднял глаза на шерифа. – Пришвартована неделю назад.

Сэр Герольд кивнул.

– Памятуя о ваших указаниях, я полагаю, что вы ищете именно это судно.

Повисла тишина, которую нарушил сэр Радомир.

– Кто-нибудь хочет объяснить, что здесь, Казивар вас раздери, происходит? – спросил он.

Вонвальт наморщил нос, уже позабыв, как совсем недавно отчитывал своих приставов.

– Как вам известно, Император запретил мне выделять городские ресурсы на расследование по делу Клавера. Однако, если дело Клавера все-таки связано с похищением княжича Камиля, то это одно и то же расследование. – Подобное лукавство не пришлось по душе никому. Одно дело, когда приказами Императора пренебрегал сам Вонвальт, и совсем другое, когда это делали мы. Нас не защитило бы даже то, что сэр Конрад лично приказал нам так поступить. – После сеанса мы с вами гнались за мужчиной ковосканской наружности. Я поручил сэру Герольду просмотреть портовые книги учета и найти корабли, которые прибыли с востока под флагом любого из государств, что входят в Конфедерацию Ковы.

– И одно вы все-таки нашли? – спросил сэр Радомир.

– Сэр Герольд нашел, – ответил Вонвальт. – И сейчас мы посмотрим, что же у него там на борту.

– Разве кораблям из Конфедерации вообще дозволено причаливать? – спросила я.

– Торгашей ничто не останавливает, мисс, даже война, – устало сказал сэр Герольд.

Повисло неловкое молчание.

– Так вы хотите… нарушить строжайший запрет Императора, чтобы провести незаконный обыск на судне, которое принадлежит главнейшему врагу Аутуна? – наконец спросил сэр Радомир.

– Бартоломью Клавер – вот главнейший враг Аутуна, – отозвался Вонвальт. – Но да, в целом вы все верно поняли.

Снова долгое молчание.

– Чтоб мне провалиться, – подавленно вздохнув, сказал сэр Радомир.

– Этот человек, наш таинственный ковосканец… если он и в самом деле из Ковоска…

– Был из Ковоска, – пробормотал Брессинджер, впервые за вечер что-либо сказав.

– …наверняка собирался проскочить через врата Волка и затеряться в портовом районе. Сомневаюсь, что он хотел продолжить бегство по Баденскому тракту.

– И вы верите, что этот неманский патре… как его имя? – переспросил сэр Герольд.

– Бартоломью Клавер, – терпеливо повторил Вонвальт.

– Привел в действие сей план после того, как вы помешали ему совершить в храме Савара некий тайный обряд?

– Это моя основная версия. В противном случае время похищения и то, как оно помешало мне расправиться с его столичными подельниками, окажутся весьма удивительным совпадением.

– Но как же записка с требованием выкупа? И другие несоответствия? Мальчик пропал за несколько часов до того, как вы прервали сеанс. Разве было похоже, что Клавер предвидел ваше вторжение?

Вонвальт покачал головой.

– Нет. Он этого не ждал.

Сэр Герольд открыл рот, затем снова закрыл его. Несколько секунд он размышлял.

– И вам не кажется, что это противоречит вашей версии?

– Только отчасти.

Сэр Герольд переступил с ноги на ногу.

– Сэр Конрад…

– Кому это выгодно? – внезапно спросил Вонвальт. – Главный вопрос любого уголовного расследования. Кому больше других выгодно похищение княжича?

– Тем, кто получит за него выкуп, конечно же, – пробормотал шериф. Как и многие другие – особенно те, кто был окружен высокими толстыми стенами Совы, – он не верил, что на задворках общества мог найтись хоть один безумец, способный бросить вызов существующему мировому порядку и преуспеть.

– Последствия похищения слишком выгодны Клаверу, млианарам и храмовникам. Если мы попробуем выяснить, есть ли здесь связь, то мы ничего не потеряем.

– Только наши головы, – сказал сэр Радомир.

Вонвальт стиснул зубы.

– Я уже сказал вам, зачем мы собрались здесь, и рассчитываю, что вы приложите к делу все свои силы и умственные способности. Вы можете не соглашаться с моей версией, однако вы обязаны следовать моим приказам. Беспрекословно. Вам все ясно?

Все согласно зароптали.

– Есть еще какие-нибудь вопросы? – спросил Вонвальт.

Тишина.

Вонвальт нахмурился.

– Хорошо. Тогда приступим.

* * *

Мы быстро шагали по темнеющим улицам. У пристани часто шатались большие сборища людей – имперские таможенники, экипажи кораблей и иже с ними, – так что мы не привлекли излишнего внимания. Однако я все время ощущала себя беззащитной и никак не могла избавиться от этого чувства, даже несмотря на то, что меня сопровождали два наиболее высокопоставленных стража закона во всей столице.

Судно, которое нашел сэр Герольд, оказалось неприметной баржей, длинной и плоской. Оно больше походило на плавучий склад, чем на океанский корабль. Баржа стояла у причала и мягко покачивалась от течения реки Саубер, которая в этом месте достигала по меньшей мере четверти мили в ширину и была заполнена десятками карраков и сотнями небольших суденышек.

Мы замедлили шаг. Сэр Герольд приказал стражникам разделиться и встать у двух трапов, которые вели на противоположные концы баржи.

Вонвальт вытащил короткий меч, и все остальные последовали его примеру. Затем он кивнул сэру Герольду, который, в свою очередь, жестом велел своим людям взойти на палубу.

Мое сердце бешено колотилось. Стражники начали подниматься по трапам. Судно пустовало, у входов даже не стояли часовые. Свет в окнах баржи тоже не горел. На реке было не найти более безмолвного корабля; на всех остальных кипела жизнь – даже на самых тихих, темных палубах несли вахту матросы; из трюмов доносился хриплый смех и шум азартных игр; а офицеры изучали карты и декларации, светя себе фонарями.

Меня вдруг охватило дурное предчувствие, и я вновь повернулась к барже.

– В книге учета сказано, что должно быть на борту? – спросила я Вонвальта, который все еще стоял передо мной с мечом в руке.

– Вино, – ответил он, даже не повернувшись ко мне.

На моих глазах стражники гулко заколотили в двери, требуя впустить их. Ответа не последовало.

– Ну же, действуйте, – пробормотал себе под нос Вонвальт.

Стражники вышибли двери почти одновременно.

– Городская стража! – услышала я выкрик одного из них.

К нашему удивлению и ужасу, с баржи донесся душераздирающий женский вопль.

А затем баржа взорвалась.

– Нема! – выкрикнул сэр Радомир, когда середина судна выгнулась к небу, словно по его брюху ударило огромное морское чудище. Гигантская незримая сфера выдавила доски наружу, после чего баржа с ослепительной вспышкой и оглушительным грохотом разлетелась на части.

Нас отбросило взрывной волной, швырнуло о землю и обдало сильным жаром. Обломки подлетели в воздух на сотни футов и посыпались вниз подобно граду стрел. Длинные балки, обугленные доски, железные скобы и другие искореженные куски баржи с грохотом падали на причал. Многие были охвачены пламенем; они разбивали крыши и окна, сбивали с ног ближайших матросов.

Судно, расколотое на две неравные половины, за считаные секунды ушло ко дну, унеся с собой расплавленные тела несчастных стражников, которые выломали двери. Дымный воздух быстро наполнили крики: «Пожар!» В ночи забили тревогу колокола. Странная едкая вонь ударила мне в ноздри.

– Кровь богов, – прошептал Вонвальт. Поднявшись на ноги, он бросился к барже. Оказавшись рядом, он быстро проверил, в порядке ли сэр Герольд – тот был жив, – после чего подбежал к следующему стражнику, который стоял внизу, у трапа.

Там сэр Конрад сразу же поймал ближайших матросов.

– Лекарей! Немедленно зовите лекарей! И принесите пресной воды! – кричал он, широко распахнув глаза.

Брессинджер и сэр Радомир тут же начали действовать. Не стоял на месте и сэр Герольд с его уцелевшими людьми. Меня окружали ветераны Рейхскрига, привыкшие к смертям и разрушению… хотя и не к столь внезапному и катастрофическому, какое вызывал взрыв черного пороха – а взорвался именно он. Я же, оглушенная почти до потери сознания, растерянно подошла к ближайшему телу, которое увидела. Что делать дальше, я не знала.

– Вы меня слышите? – прокричала я – именно прокричала, ибо от взрыва почти лишилась слуха. После этого я попыталась взять лежавшего за руку. Рука оказалась женской. Я подумала, не та ли это женщина, что перед взрывом испустила истошный ор, и решила, что это, наверное, она. Придвинувшись ближе, я схватила ее за плечо, перекатила на спину…

…и с отвращением отшатнулась.

– Ох, – выдохнула я, и к моему горлу подкатила тошнота. То, что лежало передо мной, когда-то было человеком, но теперь превратилось в мешок паленых потрохов, завернутый в обугленную, рассыпающуюся одежду. Я с трудом разглядела ее шею и остатки нижней челюсти с торчащими белыми зубами, до нелепого чистыми на фоне черных останков. От верха ее головы не осталось и следа.

Прежде я уже видела обгоревшие тела. Вонвальт однажды расследовал предполагаемый поджог, в результате которого погибла семья. Но тогда я была готова увидеть нечто подобное, да и сэр Конрад предупредил меня заранее. Теперь же ужас застал меня совершенно врасплох.

Я осела на твердую влажную брусчатку причала, огляделась и увидела, что вокруг меня воцаряется хаос. Не знаю, как долго я сидела, бессмысленно таращась в пустоту; но в конце концов кто-то присел передо мной на корточки и положил руку мне на плечо.

Это был Брессинджер.

– Хелена, – мягко сказал он, а когда я не ответила, приподнял мой испачканный сажей подбородок. – Нам нужно идти.

Я несколько раз моргнула, тупо глядя на него.

– Нельзя, чтобы нас здесь видели. Сэр Герольд справится сам. Идем.

– Но… – пробормотала я.

Брессинджер покачал головой.

– Позже у нас будет время во всем разобраться. А сейчас нужно идти.

Он не стал дожидаться моего ответа, а просунул руку под мою, поднял меня на ноги, и я, послушная, как ягненок, позволила ему увести меня прочь от этого страшного места.

* * *

Как ни странно, замолчать взрыв оказалось выгодно как Вонвальту, так и его врагам.

Очевидно, скрыть сам погром никто не мог; однако портовый район был опасным местом, битком набитым всевозможными горючими веществами – смолой, маслом и даже черным порохом, который допускалось перевозить в небольших количествах. Несчастья случались редко, однако они все же случались. Страх вселял не сам взрыв – хотя в нем погибли люди, о чем было важно помнить, – а то, что он мог положить начало чему-то страшному и масштабному. В первые часы после случившегося Вонвальт больше всего боялся, что случившееся станет сигналом к всеобщему городскому восстанию, к бунту, который долгое время разжигали млианары и храмовники.

– У нас в Долине как-то сгорел трюм, полный испорченного мяса, – лениво сказал сэр Радомир. – То-то мы тогда все репу чесали.

Вечер после взрыва мы провели в приемной Вонвальта во дворце префекта. Отдохнув, умывшись, немного восстановив силы и придя в себя, я смогла преодолеть охвативший меня шок, однако все равно продолжала вздрагивать от каждого громкого звука – от грохота тележек и криков людей, которые доносились с улицы. Из-за этого, а также благодаря присутствию сэра Радомира и Брессинджера, наших закоренелых пьянчуг, большую часть вечера мы провели за бутылкой.

В приемную помимо меня и приставов пришел сэр Герольд, а еще сам Вонвальт. Несмотря на то что шериф Совы хорошо относился к сэру Конраду, уважал его как человека и как служителя закона, было заметно, что он отчасти винит его во взрыве. Все-таки никто не хотел обыскивать баржу, нарушая при этом веление Императора, а теперь шериф потерял на этой незаконной миссии двух человек. Более того, разбираться с получившимся бардаком, фигуральным и буквальным, тоже пришлось ему.

Если Вонвальт и заметил его недовольство, то он этого не показал.

– Вы так и не смогли выяснить, что еще было на барже? – спросил он.

– Нет, и если только вы не хотите осушить Саубер, то и не смогу, – ответил сэр Герольд, безотрывно глядя на город.

Вонвальт поджал губы. Осмотреть дно реки было возможно, хотя и очень непросто. Все-таки через реки строились мосты, для чего их участки на время осушались. Я не сомневалась, что если бы сэр Конрад действовал с благословения Императора, то он приказал бы это сделать. Однако расследование уже не заладилось, и Вонвальт не мог позволить себе разозлить шерифа еще больше.

– А что обнаружилось среди обломков, которые приземлились на пристань?

– Обугленные куски дерева. Части тел. Труп, который нашла Хелена.

При упоминании об изуродованном теле меня проняла дрожь.

– Кем была эта женщина? В городе кто-нибудь пропадал без вести?

Сэр Герольд издал короткий недоверчивый смешок, но больше ничего не сказал.

– Вы хоть что-нибудь выяснили?

Шериф открыл было рот, чтобы сказать нечто, о чем он явно мог пожалеть, но сдержался прежде, чем слова сорвались с его губ.

– Пока нет. Мне не известно, что это за женщина. Судя по останкам, она была среднего возраста и, вероятно, уроженка Совы, ибо ее кожа была светлой. Мы не смогли найти на ней никаких приметных отметин, ни колец, ни драгоценностей. Мои люди заметили на шее странный надрез и думают, что она, возможно, носила тяжелое ожерелье. Ее одежда сгорела дотла, но уцелело немного парчи – видимо, погибшая была богата. Помимо этого, мы ничего не выяснили.

Вонвальт обдумал сказанное.

– Богатая сованская дама средних лет сидела на ковосканской барже вместе с целой бочкой черного пороха. Нема, одно это уже загадка.

– И как это связано с вашим расследованием? – спросил сэр Герольд.

Вонвальт рассказал ему, на этот раз во всех подробностях, о том, как мы прервали незаконный сеанс и гнались по городу за одним из участников.

– Вы думаете, что тот человек бежал к барже?

Вонвальт цокнул языком.

– Или куда-то близко к ней. Возможно, в порту его ждали соотечественники. – Он еще несколько секунд поразмыслил. – Вот что. Было бы неплохо обыскать ближайшие склады.

– Император велел вам найти его внука. – Шериф со злостью всплеснул руками. – Сегодня утром мы даже получили письменный указ. Нам не дозволено оказывать вам никакой помощи в делах, которые отвлекают вас от поисков княжича Камиля. Вы просите нас преступить закон…

– О, да забудьте вы про закон, – сердито пробормотал Вонвальт, отмахиваясь от шерифа. – Глупец. – Было неясно, кого он имеет в виду: сэра Герольда, Императора или обоих сразу. – Дозволено, не дозволено… подобные условности нас больше не волнуют. Пока что.

Услышав подобное, я не смогла скрыть своего удивления. Я посмотрела на Брессинджера, но тот и бровью не повел.

– В порту Совы произошел взрыв черного пороха, – сказал Вонвальт. – Это не мелочь, на которую мы можем закрыть глаза. В иных обстоятельствах мы бы бросили на это дело всех следователей столицы.

– Но обстоятельства таковы, каковы они есть, сэр Конрад. Княжича Камиля похитили посреди бела дня!

– Кровь Немы! Быть может, его похитители и устроили взрыв!

Руки сэра Герольда сжались в кулаки.

– Милорд префект, – сказал он, глядя прямо перед собой на дверь приемной. – Если я вам более не нужен, позвольте вернуться к моим обязанностям.

Вонвальт закатил глаза.

– Убирайтесь с глаз моих, – пробормотал он. – Вы свободны.

Мы молча смотрели, как шериф уходит.

Вонвальт несколько минут размышлял и ничего не говорил. Мы не смели его потревожить. Оглядываясь назад, легко подумать, что сэр Герольд был глупцом или слепцом, который не замечал угрозы, что нависла над Империей; однако на самом деле шериф просто не умел пользоваться столь обширной властью, какой обладал Вонвальт. Сэру Герольду приходилось отвечать перед несметным множеством высокопоставленных лордов и сенаторов, и его всегда можно было легко сместить с должности. Да и Вонвальт только вредил себе, стремясь связать Клавера с исчезновением княжича Камиля. Он казался одержимым, даже немного умалишенным, и это мешало ему убедить шерифа.

– Вам нужно осторожнее говорить с людьми, – через некоторое время произнес сэр Радомир, словно прочитал мои мысли. – Мы знаем об угрозе, но здесь, в столице, люди ее не видят. Для них Клавер – просто какой-то блаженный с Пограничья… если они вообще о нем слышали. Вы никого не переубедите, если будете бредить им.

– Верно, – согласился Брессинджер, чем сильно меня удивил. – Вспомните, как вы отнеслись к словам Реси, когда она пыталась предупредить вас в Долине.

Вонвальт на миг напрягся. Я подумала, что он начнет спорить, но при этом видела, что его недуг вернулся, и сил у него уже не осталось.

– На сегодняшний вечер мы закончили. Вы двое – начинайте готовиться к отъезду на юг. Я намерен покинуть город при первой же возможности.

Приставы ушли. Я собралась было пойти за ними, но Вонвальт задержал меня.

– Останься, Хелена, – устало сказал он. Затем достал трубку и раскурил ее.

Я стояла напротив него, плохо соображая после попойки и осоловело моргая. Однако мы с Вонвальтом уже давно не оставались наедине, так что я вцепилась в эту возможность, подстегиваемая напряжением последних дней… и, как ни смешно об этом говорить, красавицей Луитгард Розой, которая возникла на горизонте. Сэр Конрад не посвятил Розу в свои измышления о незаконном сеансе, однако она продолжала трудиться в Великой Ложе и в Библиотеке Закона, выполняя поручения, которыми мог заняться только другой Правосудие.

– Порой мне кажется, Хелена, что ты – единственная, на кого я могу положиться, – пробормотал Вонвальт в наступившей тишине. По своему обыкновению, он был одет в простые вечерние одежды – в свободную рубаху и короткие штаны. Жаркий день сменился душным вечером, и воздух во дворце стал спертым и несвежим, хотя окна были повсюду распахнуты. Сэр Конрад жевал кончик своей трубки, время от времени затягиваясь, и нас окутывала дымка, от которой в комнате становилось еще удушливее. Его волосы висели жидкими прядями, борода стала почти неряшливой. Такой лихой вид был Вонвальту к лицу, и казалось, что ему место на палубе морского каррака, а не во дворце лорда-префекта.

– Не знаю, получится ли у нас, – сказал он после длительного молчания. – Все мои усилия, все, что я могу сделать как человек и как Правосудие, – я не знаю, хватит ли этого. Я не знаю, можно ли вообще разрешить все те беды, что обрушились на Императора и Империю. Они подобны камням, которые один за другим кладут человеку на грудь, чтобы медленно выдавить из него жизнь. Тяжесть двух или трех еще можно было бы снести, но камней уже накопилось слишком много. – Он покачал головой. – Я всего лишь один человек. Император считает меня своим талисманом, и осмелюсь сказать, что моя слава, которая успела сильно разрастись, дает ему на то немалый повод. Складывается чувство, будто я разыгрываю пять партий в шах одновременно. И я никак не смогу выиграть их все. – Он усмехнулся. – А если подумать о том, как сильно нам не везет, то выиграть хотя бы одну будет большой удачей.

– В таком случае, сама судьба велит Империи потерпеть крах, – сказала я, подступая на шаг ближе к нему. – Думаю, если вы не можете разрешить эти беды, то никто не сможет.

Он пытливо посмотрел на меня. Мое сердце забилось сильнее. Я была уверена, что сейчас он что-нибудь скажет, даст понять, что он чувствует… ко мне. Так странно: когда двое думают об одном и том же, их мысли становятся так ясны друг другу, как если бы кто-то третий возник рядом с ними и произнес их вслух.

Я подступила еще ближе, и мы оказались совсем рядом. Не увидев в его лице ничего, что заставило бы меня остановиться, я протянула руку, желая коснуться его плеча и дать сигнал столь же ясный и заметный, как огни маяков Кормондолтского залива в темную ночь…

Но внезапно сэр Конрад встал и отошел в сторону. На миг я подумала, что сейчас он вовсе покинет приемную, однако он стал расхаживать по ней из стороны в сторону.

– Сегодня вечером я хочу кое-что предпринять. Это касается дела княжича Камиля, – прибавил он, будто желая побольнее провернуть кинжал, который только что аккуратно вонзил мне промеж ребер.

Мое лицо запылало. Сердце билось так сильно, что я дрожала. Меня охватил такой стыд, что я была готова лишиться чувств. Его отказ ранил меня не хуже меча. Я знала, что не ошиблась: сэр Конрад, несомненно, испытывал ко мне… какие-то чувства. Но он осознанным усилием подавил их. Первым делом я подумала о Розе, о том, как она льстила Вонвальту. Какие сладкие речи она лила ему в уши в последние несколько дней? Насколько настойчивым было ее подхалимство? Переросло ли оно в заигрывание?

Теперь, когда я перечитываю написанные мною слова, те переживания кажутся мне столь глупыми. Как абсурдно было отвлекаться на подобные мелочи. Учитывая все, что происходило вокруг, разве я и Вонвальт имели право думать о делах сердечных, о том, что происходит между нами? И все же мне кажется, что именно Великий Упадок, на пороге которого мы оказались, заставил нас обратить внимание на наши чувства. Я уже начинала думать, что не все из нас пройдут этот путь до конца и останутся невредимыми. А если так, то разве мы не были обязаны хвататься за любые радости, какие только предлагала жизнь? Разве мы не были вправе обрести друг в друге хоть какое-то утешение, даже посреди борьбы со сверхъестественными силами? Ведь никто не мог посвящать каждую минуту, каждый час и каждый день государственным делам. Мы имели право иногда дать волю человеческим слабостям, хотя бы немного. Если наши жизни были заведомо бессмысленны, то разве не стоило выжимать из них все счастье, какое только возможно?

Увы, что бы ни назревало между нами, стало ясно, что в тот вечер вновь ничего не разрешится. Вонвальт избегал смотреть мне в глаза, пока я наконец не взяла себя в руки. Он рассуждал о «направлении мысли» в расследовании и о том, что «не стоит пренебрегать версиями лишь потому, что они кажутся маловероятными», и мне стало ясно, что он будет продолжать в том же духе, пока я не скажу или не сделаю что-либо.

– Я поняла, о чем вы говорите, – произнесла я. Мой голос прозвучал холодно и раздраженно, но иначе я не смогла бы скрыть своего разочарования. К тому же на меня еще действовала выпивка.

– Думаю, нам стоит посетить храм Немы. Ты слышала об Имперской Прорицательнице?

Я на миг задумалась.

– Мне казалось, что к ней относятся как к… диковинке. Вроде оракулов из Колледжа Предсказателей. Что она нужна лишь для проведения церемоний. – Я говорила осторожно, словно пыталась убедить друга в том, что его абсурдная новая прическа на самом деле выглядит довольно привлекательно. На самом деле Имперская Прорицательница была нелепым пережитком ушедшей эпохи, когда сованским обществом правили суеверия и неманская Церковь, а не общее право и Орден магистратов. Вонвальт не был суеверен, и я очень удивилась, услышав от него предложение пойти посоветоваться к, можно сказать, гадалке.

– Я знаю, о чем ты думаешь, – мрачно произнес он. – Ты считаешь, что я лишился рассудка.

– Я думаю, вы отчаялись, – согласилась я.

– Так и есть, Хелена, – отозвался Вонвальт. – Пламя Савара, так и есть. Но я еще не окончательно впал в безумие. У Имперской Прорицательницы и в самом деле есть дар. Я не верю, что она способна «предсказывать будущее», как сказал бы Кейн, но у нее имеется особая связь с императорской семьей. Она присутствовала на Первом Посвящении княжича Камиля в Учение Немы, нарекла его святого покровителя и приняла его в лоно Церкви. Нити их судеб переплетены, и на это стоит обратить внимание.

– Вы думаете, что она сможет ощутить след княжича в святых измерениях? Как их якобы должна была почувствовать Роза?

– Правосудие Роза, – с нотками раздражения ответил Вонвальт, но затем спохватился, будто раскрыл что-то, чего не желал. – Но да, ты верно поняла.

Я пожала плечами, сильно раздосадованная тем, каким выдался этот вечер.

– Пожалуй, эту версию тоже стоит рассмотреть, если по другим дело пока что не движется.

– Дело движется, – сказал Вонвальт. Затем искоса посмотрел на меня. – Быть может, мне сходить туда одному?

– Вы хотите пойти сейчас? – спросила я.

– Да, не вижу смысла откладывать. Ты идешь или нет? Решай.

– Да, пойду, – сказала я, потому что отчаянно желала побыть с Вонвальтом подольше.

Позднее я горько пожалела об этом решении.

XVII

В храме Немы

«Общий закон подчиняется естественному закону, а естественный закон подчиняется божественному. Не существует отдельного светского свода законов. В конце концов, есть лишь воля Немы».

МАГИСТР ЭЙНОР КИРИЛЛ

Храм Немы находился в старом саксанском соборе, который выглядел так, будто его возводили три поколения зодчих и строителей, и каждый по-своему видел, каким должно получиться здание. В первую секунду могло показаться, что перед вами – очередное грандиозное готическое сооружение со всеми атрибутами, присущими сованскому стилю: статуями, арочными контрфорсами, крутыми конусами крыш и башенками, которые были покрыты листами темно-серого сланца; однако при более внимательном рассмотрении некоторые части собора больше напоминали Великую Ложу, строгую и лишенную украшений. А поперечный неф с двух концов и вовсе венчался медными куполами, которые, похоже, были позаимствованы из архитектурных традиций совершенно иных земель.

Мы вошли внутрь и быстро пересекли главный зал. Имперская Прорицательница обитала в отдельной часовне, которая примыкала к внутренней галерее в восточной части храма. Чтобы пройти туда, нам пришлось миновать алтарь. В небольших храмах, особенно в деревнях и маленьких городках на окраинах Империи, алтарем служил простой деревянный постамент, на который помещался череп лани, вываренный, очищенный от плоти и освященный неманским жрецом. Но здесь на его месте возвышалось мраморное изваяние самой Немы – женщины с головой лани, окруженной нимбом из чистого золота. В руках она держала искусно вырезанный алтарь из дорогого красного дерева. Рядом с этой статуей, которая в высоту была футов двадцать, я почувствовала себя крошечной.

Я глянула на Вонвальта, желая понять, впечатлен ли он этим колоссом так же, как я, но с удивлением увидела, что ему, похоже, больно. Сэр Конрад жмурился и стискивал зубы с такой силой, что по его лицу гуляли желваки.

– Вам нехорошо? – спросила я. Вонвальт замедлил шаг, а затем остановился и ухватился за край скамьи, чтобы не упасть.

– Да, – сказал сэр Конрад. Он заметно вспотел. – Чувствую себя… отвратительно. Я надеялся, что моя хворь постепенно проходит. Но она словно… собиралась в бочку, которую теперь внезапно откупорили.

Он вдруг пошатнулся, и мне пришлось подбежать, чтобы поймать его за руку. Еще во дворце префекта я хотела дотронуться до сэра Конрада, но теперь вместо ласкового касания я крепко вцепилась в него, стараясь удержать на ногах. Увы, мои усилия были тщетными – Вонвальт споткнулся, а затем тяжело опустился на скамью. Несколько мгновений он глубоко дышал, прикрыв глаза. Должно быть, он чувствовал себя очень неловко.

– Будь добра, позови прорицательницу. Со мной все хорошо, мне просто нужно перевести дыхание, – сказал он. Слова прозвучали неискренне, но я повиновалась. Быстро пройдя через апсиду, я вышла в галерею, из которой можно было попасть в часовни, однако дальше мне идти никуда не пришлось – здесь меня остановила сухонькая пожилая женщина с седыми волосами. От нее исходило тепло, как от мудрой старицы, отчего я сразу же захотела довериться ей. Прежде мне многое рассказывали о прорицательнице, и я ждала, что она будет похожа на тщедушную умалишенную отшельницу, а не на тихую, ученого вида женщину, которая предстала передо мной.

– Я слышала твоего спутника, – сказала она и кивком указала мне за спину. Я повернулась туда, где на краю скамьи сидел Вонвальт. Прорицательница прищурилась. – Ведь это новый магистр Ордена магистратов, верно? С ним все хорошо?

– Его мучает какая-то хворь. Он болен уже несколько недель, но мы не знаем, что вызвало этот недуг. – Я не осмелилась озвучить наши опасения о том, что болезнь наслали на сэра Конрада колдовством. – Он не заразен, – поспешно прибавила я.

Прорицательница несколько мгновений молчала. Сначала я подумала, что она размышляет, стоит ли подходить к Вонвальту, который мог быть болен какой-нибудь оспой. Но ее, похоже, тревожило что-то совсем иное.

– Что-то не так? – спросила я.

Прорицательница не ответила. Она хмурилась и щурилась, будто тщилась разглядеть что-то у входа в храм. Я проследила за направлением ее взгляда, но, кроме нас троих, в зале никого не было.

– Я… не уверена, – рассеянно произнесла старица. Она прикусила нижнюю губу и поводила по ней зубами. – Так чем, ты говоришь, болен твой господин?

– Мы не знаем. Но хворь не заразная… – повторила я, однако она взмахом руки велела мне замолчать.

– Нет. Нет…

Теперь я не на шутку встревожилась. Прорицательница медленно направилась к сэру Конраду, но казалось, что каждый шаг причиняет ей боль. Поравнявшись с алтарем, она снова остановилась.

– Зачем вы пришли сюда? – спросила она. Старица не сводила глаз с Вонвальта, который, похоже, не замечал ни ее, ни ее колебаний.

– Вы слышали о похищении княжича Камиля?

Она кивнула, но даже тогда не посмотрела в мою сторону.

– Сэр Конрад надеялся, что ваш дар подскажет вам, где он, ведь вы связаны с мальчиком.

Какое-то время прорицательница не шевелилась; затем она повернулась ко мне, словно удивившись, что я еще здесь.

– Нет, нет, – сказала она. Ее голос звучал почти растерянно. – Печальное, ужасное происшествие, но я не могу вам помочь. Это превыше моих возможностей. Впрочем, одно я скажу, хотя вам это вряд ли поможет: знаю, многие считают мальчика убитым, но я чувствую, что он еще жив.

Я открыла рот, чтобы ответить ей, но старица вновь медленно пошла к Вонвальту, постоянно поглядывая то на вход в храм, то на него.

– Милорд Правосудие, – окликнула она сэра Конрада. К моему удивлению и ужасу, ее голос прозвучал надтреснуто и хрипло.

Вонвальт поднял глаза, и, когда он встретился взглядом с прорицательницей, она вдруг ахнула.

– Что такое? – спросил сэр Конрад. Он был бледен, и его лицо блестело от пота.

– Я… думаю, что вам стоит уйти, – сказала она. Ее спокойствие улетучилось. Теперь на лице прорицательницы был написан неприкрытый испуг. – Вам следует покинуть это место, и поскорее. Вы страдаете, и мне кажется, что в храме ваши муки становятся только сильнее.

– О чем вы говорите? – спросил Вонвальт, прикрыв глаза. – Я пришел за советом…

– И я уже дала его вашей спутнице, – поспешно перебила его прорицательница. Она даже чуть подтолкнула меня в спину. – Вам нужно уйти. Сейчас же. Я чувствую, что вас преследует большое… зло, сэр Конрад. Откуда бы оно ни взялось, ему не нравится, что вы пришли сюда.

Вонвальт скривился.

– Я пришел по официальному делу, так что бросьте говорить загадками. Что же вы якобы чувствуете?

Прорицательница пятилась, прижимая руку к сердцу и желая скрыться в своей часовне.

– Я не знаю, – ответила она. Слова прозвучали почти лихорадочно. Я никогда не видела, чтобы кто-то столь спокойный и безмятежный так быстро приходил в исступление. – Я не знаю.

Затем она замерла. В нее словно что-то вселилось. Локти старицы прижались к бокам, а глаза закатились. Она издала несколько сдавленных всхлипов; я шагнула к ней, чтобы помочь, но остановилась, когда Вонвальт крикнул:

– Не надо!

Он вскочил, на миг позабыв о своем недуге. На наших глазах прорицательница задрожала и забилась в конвульсиях, а затем из ее рта полился поток бессмыслицы, хотя она явно говорила на каком-то языке. Я в ужасе смотрела на этот приступ, пока наконец прорицательница не пришла в себя и ум ее внезапно не просветлел.

Широко распахнув глаза, она посмотрела на Вонвальта и прошептала:

– Отец Времени – строгий покровитель.

– Что? – спросил сэр Конрад, озадаченно нахмурившись. Я же вздрогнула от этих слов. Мне показалось, что мы уже где-то их слышали.

– Он идет за вами. Я его видела. – Она посмотрела на дверной проем и ахнула. На ее лице застыл ужас. – Я вижу его теперь!

– Именем Казивара, о чем вы?

По лицу прорицательницы потекли слезы.

– Он идет за вами, и вам нужно бежать от него!

Затем она просто развернулась и скрылась в своей часовне, похожая на крестьянского рекрута, который улепетывает от кавалерийского налета.

Мы с Вонвальтом долго стояли молча. Я постоянно оглядывалась на вход в собор, но там никого не было, даже тени.

Тень. Я вспомнила о своих кошмарах, о кошмарах слуг, о словах Клавера в храме Савара и содрогнулась, вдруг охваченная глубочайшей тревогой.

Наконец Вонвальт поднялся на ноги.

– Идем, Хелена, – сказал он. – Мне жаль, что тебе пришлось это увидеть.

* * *

Мы направились ко дворцу префекта. Вонвальт шел медленно, но в целом казалось, что приступ, который так внезапно и яростно напал на него в храме, прошел.

– Как вы себя чувствуете? – спросила я.

– Хорошо, – немедленно ответил Вонвальт, но он, похоже, был чем-то обеспокоен.

Я сделала глубокий вдох и спросила:

– О чем говорила прорицательница?

– Несла чепуху. Дурная была затея – пойти к ней. Мне жаль, если она напугала тебя.

– Не напугала, – резко ответила я, хотя это было не совсем правдой. – Она говорила так, словно какая-то тварь хочет вонзить в вас свои когти.

– «Отец Времени – строгий покровитель», – рассеянно произнес Вонвальт.

– Что это значит? И почему эти слова кажутся мне… знакомыми?

Вонвальт ничего не ответил.

– Вы не позволили мне прикоснуться к ней. Что, по-вашему, могло произойти?

– Ничего, – сказал он.

– Князь Преисподней, вы хоть что-нибудь мне объясните? – прошипела я. – Прорицательница до смерти боялась вас. Она не переставала оглядываться на двери храма, словно там маячил какой-то призрак, связанный с вами. И только подумайте, ваш недуг напомнил о себе в тот же миг, как вы переступили порог храма. Неужели мы должны просто списать все на череду совпадений? Вы учили меня быть гораздо строже в рассуждениях.

Вонвальт надолго задумался, явно силясь принять какое-то сложное решение. Он не в первый раз пытался меня защитить.

– Хелена, я не знаю, что ты хочешь от меня услышать, – наконец сказал он. – Отчасти я жалею, что в первые минуты прорицательница показалась тебе здравомыслящей. Большую часть времени она не в своем уме. То, что она завела с тобой вразумительный разговор, повлияло на твои ожидания.

– Вы о чем-то размышляете и не говорите об этом. И что скажете про кошмары, которые снятся всем во дворце? Про видения, на которые жалуются слуги? – Я махнула рукой в его сторону. – Про вашу болезнь, которую нельзя ни назвать, ни объяснить. Быть может, все это связано? Вас словно… – я поискала подходящие слова, – одолевают злые духи.

Вонвальт покачал головой. Очевидно, он не хотел обсуждать свой недуг, по крайней мере со мной, но я поняла, что попала в точку.

– Все это – пустые домыслы, – с досадой сказал он. – Видит Нема, у нас хватает настоящих, земных дел. Соблазн разузнать побольше о священных измерениях всегда велик, однако знай, что даже самые знаменитые труды самых сведущих ученых и юристов полны лишь предположений и догадок.

– Почему же? – спросила я. Мне уже давно хотелось поговорить с ним о загробном мире. – Разве это само по себе не странно? – Я жестом указала на Вонвальта. – Ведь мы способны очутиться там. Так почему же нам не узнать больше? Хотя бы путем наблюдений?

Я все еще не могла этого понять. Существовал целый мир, место, куда, как мы достоверно знали, отправлялись души умерших. Загробная жизнь, настоящая, пусть не такая, о какой говорили неманцы, проповедуя о рае и преисподней, но безусловно похожая на них. Мысль о том, что каждый когда-либо живший человек в том или ином виде оказывался там, пугала и пленила. Почему же люди так редко пытались отправиться на ту грань бытия? Почему Орден магистратов копил эти знания и так скупо делился ими? Мне казалось, что, просто попав в священные измерения, можно было раскрыть огромное множество тайн об устройстве нашего мира и жизни. Вместо этого мы раскрывали лишь преступления и использовали чары только для поддержания правопорядка – да и то редко. К тому же многие считали эту практику устаревшей и почти изжитой.

– Подумай немного, Хелена, – сказал Вонвальт. – Вспомни, что для этого нужно. Единственный известный нам способ попасть в священные измерения – это ухватиться за душу недавно умершего человека. Ты видела, как Клавер говорил со своими приспешниками; для этого им пришлось пожертвовать жизнью одного храмовника. В старых фолиантах рассказывается и об иных путях в загробную жизнь, однако подробности о них давно утрачены.

– И что это за пути?

– О, мне известно о них совсем мало. Например, существуют Порты Ужаса – стабильные порталы, которые находятся в строго определенных, священных и очень тайных местах. А еще есть Город Сна.

– Что это такое? – спросила я, и по мне пробежал холодок.

Вонвальт пожал плечами.

– Можешь как-нибудь прочесть о нем. И обо всем остальном. Иди в Библиотеку Закона и изучай столько, сколько тебе заблагорассудится. Как я уже сказал, на эту тему написано множество трудов, но все они полны домыслов. Мне известны лишь основы. А на практике я ни с чем подобным не сталкивался.

– Вы только общались с убитыми?

– Да. – Вонвальт сжал свободную руку в кулак. – Мы хватаемся за душу умершего, которая еще не успела отлететь далеко, и, подобно якорю, она тянет нас вниз, в астральный мир. – Он вздохнул. – В этом и заключается первая трудность – если ты не собираешься убивать людей направо и налево или целыми днями слоняться по лазаретам и хосписам, то попасть туда будет трудно. Однако даже это мелочи, ибо люди мрут ежедневно. Дело в том, что для переноса недостаточно просто прочесть несколько слов из «Гримуара Некромантии». Чтобы некромант мог создать мост между двумя мирами и поддерживать его, не погибнув в первый же миг, нужны годы терпеливого обучения. Очень многое может пойти наперекосяк. На каждого ныне живущего некроманта – а их совсем немного – приходится десяток тех, кто очутился в лечебнице для умалишенных или в могиле. Много лет назад в Банискхейвене я стал свидетелем тому, как убивали Правосудие, в которую вселился… – Вонвальт осекся, словно только осознал, что говорит. Ему явно не хотелось ворошить те воспоминания. Он вздохнул. – Посмотри на меня, Хелена. Я – магистр Ордена магистратов и самый опытный практикующий некромант из ныне живущих… однако ты видела, какой ценой мне дается эта сила. При этом все, на что я способен, – это пробежать за беглой душой во входную дверь и задержать ее на пороге, совсем ненадолго.

Он мог и не напоминать мне о том, насколько тяжело ему это давалось. За немногие годы, что мы провели вместе, я несколько раз видела, как Вонвальт проводит сеансы, и после них он всякий раз уходил в себя, становился тревожным, затравленным, и ему требовалось несколько дней, чтобы прийти в чувство. Однако я также вспомнила слова обенпатре Фишера, которые он сказал мне в первую ночь, проведенную в монастыре Долины Гейл: он говорил, что раньше такие сеансы были не столь ужасны и что неманские священники проводили масштабные ритуалы и церемонии, во время которых мирно общались с душами умерших.

В тот момент я решила, что не стану об этом упоминать.

– Но вы ведь знаете, что за порогом есть что-то еще. Вам – нам – известно об обитателях того мира. Можно с ума сойти при мысли о том, что боги и святые, которым поклоняются столь многие, действительно существуют. Почему об этом так мало говорят?

– Да, они существуют, но ты сама видела, какой облик они принимают. Бесполезно молиться им, или взывать к ним, или заклинать их. На Южных равнинах, в землях казаров – да и за их пределами тоже – обитает животное, называемое слоном. Он огромный, почти в десять раз больше быка. Так вот, сущности из загробного мира относятся к нам так же, как слон к обычной мухе. Мы для них ничто, Хелена. Да, некоторым нравится играться с нами, как, например, Плуту, с которым ты уже сталкивалась, но они так же редки, как острова в Гралльском море. Большинство из этих сущностей совершенно непостижимы. Да, порой нам хочется приписать им людские чувства и образ мыслей, но мы не способны их понять.

Впрочем, есть и другая причина, почему мы не делимся этими тайнами с обществом: какой прок можно найти в том, чтобы каждый гражданин Империи знал правду? Представь, каким безрадостным вдруг стало бы существование всех людей. Если не существует никакой загробной жизни – той, которую описывает неманская Церковь, – то зачем же тогда придерживаться правил морали и этики? Церковь и вовсе считает, что вера в конечную награду – то есть в то, что за хорошие дела человека пустят в рай, а за дурные отправят по Разбитой Тропе прямиком в Чертоги Преисподней – это единственное, что держит народы Империи в узде.

– Но разве не для этого существует общее право? – спросила я. – А естественный закон? Вы много говорили мне о нем.

Вонвальт улыбнулся. Беседуя о юриспруденции, он мог забыть о многих невзгодах.

– Теперь ты рассуждаешь как Правосудие. Но среди неманцев ты друзей не найдешь. Им позволили сохранить каноническое право в качестве уступки, хотя, по-моему, эту вторую голову Аутуна следовало бы сразу отрубить. Я предвижу, что в не самом далеком будущем каноническое право, и без того уже сильно усеченное, будет полностью искоренено. Конечно, в том случае, если нам удастся уладить этот проклятый бедлам с Клавером.

Я несколько секунд теребила складки моего киртла.

– Я спрашиваю еще потому, что…

Сэр Конрад прервал меня, подняв руку.

– Я знаю, почему, – сказал он. Его голос звучал мягко, а не снисходительно, и я мысленно поблагодарила Вонвальта за то, что ему хватило такта не вести этот разговор как урок. – Это первое, о чем спрашивает каждый новый некромант. «Могу ли я встретить души моих родных? Души моих друзей? Души моих возлюбленных?» Если бы мы заглянули чуточку дальше, что бы мы нашли? Правда в том, что никто этого не знает – то есть никто из ныне живущих. Мы касаемся границ священных измерений, но, чтобы заглянуть в них поглубже, придется откопать несколько очень старых и запретных фолиантов из Хранилища Магистров. – Он издал стон, больше похожий на горький смешок. – Хотя я не удивлюсь, если Клавер украл и их тоже. Будем надеяться, что он попытается применить эти знания и развоплотится.

Я испытала одновременно облегчение и разочарование. Какая-то частичка меня гадала, смогу ли я вызвать души своих родителей или Матаса. Но другая, более здравомыслящая часть, подозревала, что делать этого не стоит. Порой лучше просто бережно хранить воспоминания об умершем, а не пытаться дотянуться до него в загробной жизни. Кто знает, как смерть меняет человека? Вдруг, вызвав усопшего родича или друга, мы найдем лишь одержимого безумца, несущего неразборчивую чепуху, и выясним, что всякое подобие его прежней личности безвозвратно утеряно?

Мы шли и шли, пока не добрались до дворца, по пути переведя разговор на менее мрачные и безнадежные темы. Затем, несмотря на все, что произошло в тот вечер, я отправилась спать в относительно хорошем настроении. Некоторое время я размышляла о загробной жизни, рассуждала, не стоит ли мне приложить усилия, чтобы отправиться туда и извиниться перед Матасом. Его смерть до сих пор тяжким грузом лежала на моей совести, и я никак не могла избавиться от чувства вины, особенно теперь, когда мои чувства к Вонвальту неожиданно изменились, окрепли и начали смущать мою душу.

Однако в те дни события, которые толкали Империю к обрыву, развивались стремительно, и мне удалось отдохнуть всего несколько часов перед тем, как нам принесли новые дурные вести. Посреди ночи меня разбудили громкие хлопки дверей и топот сапог – то есть звуки, всегда предвещавшие нечто зловещее. Я натягивала на себя одежду и ждала, что за мной вот-вот зайдут, когда дверь спальни распахнулась. На пороге стоял Вонвальт, уже облаченный в мантию Правосудия.

– Спускайся к главному входу, – с мрачным видом сказал он. – И поторопись. Мы едем в Императорский дворец.

– Что-то случилось? – спросила я. – Неужели выяснилось что-то о княжиче Камиле?

Вонвальт покачал головой.

– Нет. Вести о магистре Кейдлеке. Он мертв.

XVIII

Муфрааб

«Я с готовностью ушел бы в ничто, в бессознательную вечность черного небытия, лишь бы не оказаться в тех местах, что обнаружили неманская Церковь и Орден магистратов».

СЭР ГРИМХИЛТ ОЛДВИН

Мы с Вонвальтом поспешили по тихим темным улицам Совы к Императорскому дворцу. Перед выходом сэр Конрад послал за сэром Радомиром и Брессинджером. Я надеялась, что эти двое успели помириться. Несмотря на все перепалки, между ними уже завязались узы крепкой дружбы.

– Не понимаю, – сказала я, когда мы стремительно понеслись по мостовой. – Я думала, Кейдлеку и так надлежало умереть.

– Пока что нет. – Больше Вонвальт ничего не ответил.

Едва мы очутились у дворца, четверо имперских гвардейцев сопроводили нас вниз. Подземелья словно нарочно проектировались так, чтобы внушать страх и благоговейный трепет. Своим видом они должны были напоминать заключенным о том, насколько те ничтожны и сколь огромной, богоподобной властью над их жизнями обладает Император.

Лестница уводила нас все глубже и глубже под землю, пока воздух не стал жарким и душным. Затем внезапно мы очутились в огромном длинном зале, похожем на храм. Его высокие своды опирались на большие черные колонны, отделанные вулканическим стеклом, и, как водилось во дворцах, были расписаны фресками. Однако, в отличие от множества похожих декоративных росписей, на этих изображались владения Казивара, Разбитая Тропа, Чертоги Преисподней и мучимые, подвергаемые пыткам грешники. Фрески были напыщенными и безвкусными… но я говорю это спустя десятки лет после того, как увидела их.

Мы быстро шли по плитам пола, и каждый наш шаг отдавался гулким эхом. Вокруг пылали жаровни, но освещали зал не только они: где-то высоко-высоко над нами располагались окна, через которые проникал лунный свет. Благодаря хитроумной системе зеркал он яркими столпами спускался вниз, глубоко под землю, и наполнял воздух блеклым, потусторонним сиянием. По обе стороны от нас тянулась череда дверей из темно-серого чугуна, которые были украшены замысловатой чеканкой, изображавшей горгулий. Эти двери вели в камеры. Из-за них не доносилось ни звука. В этом месте царила удивительная, невыносимая тишина. Дойдя до конца зала, Вонвальт провел нас в другую дверь, за которой оказался почти такой же зал, и, лишь пройдя через него, мы приблизились к комнате, где находился Извлекатель Истин.

– У него не выдержало сердце, – сказал нам дознаватель. Он был непримечательным почти во всех отношениях. Среднего роста и средних лет, с каштановыми волосами, бородатый, бледный, крепкий и мускулистый. Я ожидала увидеть гадкого человека с крысиными чертами лица и жирной пожелтевшей кожей, облаченного в одеяния из лоскутов кожи, но стоявший перед нами мужчина мог сойти за кого угодно, хоть за адвоката, хоть за мясника. Одежда его была самой обыкновенной – шоссы[5] да черная блуза. Пожалуй, в столь страшном месте этот человек был примечателен своей непримечательностью; я будто бы увидела, как обычная семья вдруг села ужинать посреди поля брани.

– Когда? – резко спросил его Вонвальт.

– Около получаса тому назад, – бесстрастно ответил дознаватель.

Вонвальт прошагал мимо него и вошел в следующую комнату. Она была квадратной, высокой, вытесанной из белого камня. В ней не было ничего особенного… если не считать огромной перевернутой пирамиды из полированного вулканического стекла, которая росла из потолка и указывала своей вершиной на плиту, расположенную прямо под ней, в центре комнаты.

Это и был Извлекатель Истин.

Я не увидела на нем никаких отметин. Ничего, что позволило бы понять его природу или назначение. Над ним не было никакого механизма; пирамида крепилась прямиком к потолку. И все же Извлекатель Истин притягивал к себе весь воздух и все внимание. Он гудел, переполняемый темными энергиями. Его гигантские размеры, совершенно загадочный облик и то, каким беззащитным оказывался тот несчастный, которого помещали под него, – все это служило одной цели: свести человека с ума от страха. Уж мне это известно не понаслышке.

Но в тот раз очередным несчастным оказался очень неподвижный и очень мертвый Натаниэль Кейдлек.

Вонвальт сразу же подошел к нему и внимательно осмотрел тело. Бывший магистр Ордена лежал без одежды, больше похожий на стынущий мешок с внутренностями, чем на человека, которого при мне арестовал сэр Конрад, – что уже было довольно странно, поскольку, не считая наготы, я не заметила в нем ничего необычного. Пальцы были не сломаны, гениталии не прижжены раскаленным железом, на коже я не увидела ни рубцов, ни ожогов. Кейдлек был просто… мертв.

Он лежал под Извлекателем Истин, острая вершина которого парила всего в нескольких дюймах от его глаз. Наверное, поначалу бывший магистр оставался невозмутим, даже самоуверен; но затем сокрушительная тяжесть нависшей над ним громады начала играть с его умом злые шутки. Из недр подземелья мог донестись случайный скрип или глухой удар, и от внезапного страха его пробил бы пот или подкатила тошнота. Вдруг пирамида сдвинулась с места? Опустилась? А вдруг она могла опускаться часами, медленно, на доли дюйма, в извращенном подобии пытки каплями воды?

Темные энергии пирамиды, незримые, стекались к плите, проникали в разум подозреваемого, переполняли его. Эти древние драэдические чары – родственные тем, что давали магистратам Голос Императора, – высвобождали страхи и подозрительность человека. Они раскапывали правду, подобно опытным расхитителям могил. Они подтачивали и рушили все ментальные преграды и позволяли дознавателю безо всякого труда выуживать сведения. Если Голос Императора можно было сравнить со скальпелем хирурга-цирюльника, то Извлекатель Истин был подобен кувалде.

Увы, старое сердце Кейдлека не выдержало таких мук. И теперь он мог унести свои секреты в могилу. Здесь, в имперских подземельях, у мужчин и женщин было лишь два пути – либо они просто признавались, либо умирали.

Однако я заметила в таком методе допроса и кое-что еще, гораздо более циничное. Благодаря ему сованцы могли искренне утверждать, будто они не пытают людей без обвинительного приговора… вот только согласиться с этим можно лишь в том случае, если под пытками вы понимаете исключительно телесные муки.

Вонвальт тяжело вздохнул. Он сбросил верхнюю одежду, оставшись, как и дознаватель, в одной лишь блузе и коротких штанах. Затем он закатал рукава, и только в этот миг я догадалась, что сейчас произойдет.

– Никому не шевелиться и не говорить ни слова, – строго наказал Вонвальт. Затем он тихо произнес заклинания, свет почти полностью померк, и на краю моего сознания вдруг вновь зароптал тот самый зловещий шепот, который мы с сэром Радомиром слышали в Хранилище Магистров. Меня охватил глубочайший ужас, и мои внутренности сжались. Глаза Вонвальта сделались совершенно белыми – он установил связь с астральным миром и его дух покинул тело. По моей спине потек пот, и мы стали ждать, изнывая от мучительной тишины и духоты этой жаркой камеры.

А затем, спустя всего минуту, Вонвальт ахнул.

Я посмотрела на него, затем на дознавателя, но тот остался совершенно равнодушен. Я пожалела, что с нами нет Брессинджера и сэра Радомира. Они уже должны были приехать… хотя, если задуматься, приставы вряд ли могли чем-то помочь.

Я вновь посмотрела на Вонвальта. Что-то явно пошло не так. Я вспомнила зловещие слова прорицательницы, и меня парализовал страх.

По лицу Вонвальта катился пот. Его веки трепетали, а рот скривился в оскале. Я говорила себе, что прежде видела всего несколько сеансов. Быть может, все шло своим чередом. В конце концов, процесс призыва души был жестоким и пугающим.

Я опять посмотрела на дознавателя. Он встретился со мной взглядом, и мне подумалось, что невозмутимость этого человека сможет нарушить лишь нечто неслыханное.

Я снова повернулась к Вонвальту. Все его тело била дрожь. Что-то привело его в ужас.

– Нема, что происходит? – прошипела я.

Затем сэр Конрад издал душераздирающий крик. На секунду или две он полностью застыл, а затем начал падать вперед.

Я без раздумий бросилась к нему. Мои мысли занимало лишь одно: не дать Вонвальту раскроить себе череп о каменную плиту в центре комнаты. Мы столкнулись…

…и я очутилась в совершенно ином месте. Полыхнула вспышка… но не света, а чего-то совершенно неописуемого; я скорее не увидела, а ощутила ее. Наконец я поняла, что стою на бескрайней плите из вулканического стекла. Надо мной висел низкий потолок серых облаков, а в разрывах между ними виднелись ярчайшие созвездия. Вдали над совершенно ровным, бесконечно далеким горизонтом пылало тусклое красное зарево. Я вдруг почувствовала себя совершенно крошечной, ошеломительно ничтожной, словно кто-то собрал всю давящую жуть дворцового подземелья в экстракт и впрыснул его мне в кровь.

В этом странном параллельном измерении я очутилась не одна. Однако кроме Вонвальта там был кто-то еще – и при взгляде на него меня охватил первобытный, сводящий с ума ужас.

Существо, делившее с нами это плато, не было человеком, но имело почти человеческий облик. Темное, серо-черное туловище с непропорционально длинными конечностями, кожа как у летучей мыши, – оно надвигалось на нас, медленно, с заминками, но неумолимо. У этой твари были огромные, тонкие как паутина и белые как кость крылья, которые вяло волочились по земле, подобно шлейфу мертвой невесты. А его голова походила на голову насекомого или мотылька, она была большой и отвратительной, издавала жуткие щелчки, а ее выпученные блеклые глаза приковывали нас к месту.

По сей день я с содроганием вспоминаю те глаза. Даже спустя десятки лет одна лишь мысль о них может совершенно испортить мне самое приятное утро. По меньшей мере дважды в неделю я просыпаюсь ночью в холодном поту, липнущем к моей старой коже, и дрожу от страха. Я представляю, как он входит в дверь моей спальни или стоит в изножье кровати, так и не прекратив свою медленную, начавшуюся десятилетия назад погоню.

Вонвальт лежал на спине. Глаза его оставались такими же белыми, но на лице легко читались потрясение и страх.

Я бросилась к нему и опустилась на колени.

– Сэр Конрад! – воскликнула я. Мне пришлось повторить его имя дважды или трижды, прежде чем слова смогли вырваться из моего горла.

– Нет, – прошептал Вонвальт. Он не отрывал глаз от далекого существа.

– Что это за тварь? – спросила я. В этом измерении мой голос звучал необычно, глухо, словно нас окружал не воздух, а тяжелое, мокрое одеяло.

– Отец Времени… – прохрипел Вонвальт.

Я снова повернулась к существу. Казалось, что оно близко и в то же время за тысячу миль от нас. На этом бескрайнем плато определить расстояние было невозможно.

Я сглотнула, подавляя охвативший меня ужас, и снова посмотрела на Вонвальта. Что бы ни происходило, в одном я была уверена твердо: лишь он может вытащить нас отсюда.

– Сэр Конрад, – произнесла я, стараясь, чтобы мой голос не дрожал. – Нам нужно уходить. Нам нужно уйти прямо сейчас. Как это сделать? Как нам покинуть это место?

Мне на миг показалось, что Вонвальт успокоился и замер, и я поблагодарила Нему за то, что мой хладнокровный тон подействовал на него, хотя мне и потребовалось собрать для этого все силы.

Но затем я поняла, что он вовсе не успокоился.

Он настолько оцепенел от ужаса, что перестал дышать.

Я обернулась. Существо стояло прямо перед нами, на расстоянии вытянутой руки. Голоса, шепот, щелчки тысячи потусторонних насекомых – все это наполнило воздух, превратившись в осязаемую дымку шума и разложения.

Я беззвучно закричала. Над головой существа возникли странные руны, пылающие розовым светом; при виде них у меня из глаз полились слезы и к горлу подкатила тошнота. Мое сознание попыталось отринуть начертанные ими запретные знания, и в глазах моих помутнело. Я отчаянно желала, чтобы все поскорее закончилось. В тот миг я бы обрадовалась смерти – настоящей и окончательной, – если бы это означало, что мне больше не придется сносить подобный ужас. Мое сердце больно колотилось о грудную клетку, словно старалось выпрыгнуть из нее, и рвалось на части от натуги, готовое в любую секунду остановиться навсегда.

Существо раздвинуло жвалы, обнажив свою пасть – бездонную пустоту, заполненную похожими на кинжалы зубами. Затем оно издало звук, который я просто не могу описать. В тот же миг от Вонвальта начала отделяться черная эктоплазма, которая полетела в рот твари.

Я отстраненно наблюдала за происходящим. Сильнее моего страха было лишь замешательство и чувство полнейшей беспомощности. Я была обречена смотреть на этот безумный ритуал, на то, как существо вытягивает из Вонвальта его жизненную силу.

Дальше все произошло настолько быстро, что лишь много позже я смогла восстановить в памяти порядок событий. Сначала в небе над нами возник грач, который единожды каркнул. В отличие от наших с Вонвальтом голосов, его короткий крик подобно эху разнесся по бесконечному плато и загремел в моем сознании, как игральные кости в чашке.

Затем в небе над грачом полыхнула белая вспышка, похожая на рождение и гибель нового солнца, и на кратчайший миг перед нами возникло очертание белой лани, охваченной ревущим пламенем.

Наконец я вновь очутилась в камере пыток, на полу, со слезами на глазах и в мокрой от пота одежде. Горло мое было разодрано от крика. Рядом с Вонвальтом стоял Брессинджер, а от медальона с образом Немы, что висел на шее сэра Конрада, валил дым, словно его только что выковали и опустили в холодную воду. Брессинджер сжимал руку Вонвальта.

Дознаватель, забившийся в самый дальний угол, не шевелился и с ужасом таращился на нас.

На меня сверху вниз смотрел сэр Радомир; его глаза тоже были выпучены.

– Что за херня с вами только что произошла? – спросил он.

* * *

Мы еще долго не могли говорить. Поначалу я даже думала, что Вонвальт умер, но он продолжал дышать, тихо и с трудом, а в свечном сиянии его лицо казалось желтым и блестело от пота.

Брессинджер, лучше всех понимавший, в каком мы состоянии, быстро приказал подать повозку, чтобы нас отвезли во дворец префекта. Нас завернули в одеяла, усадили в двуколку и, приставив эскорт стражников, повезли обратно по темным пустым улицам. Во дворце на нас набросились слуги. Меня отвели в отдельную комнату, где надо мной начал суетиться небольшой ковен пожилых женщин, которые охали и утешали меня. Они сняли мою одежду, отнесли ее стирать, после чего повели меня, безропотную и кроткую, мыться, сушиться и переодеваться. Несмотря на все только что пережитые ужасы, мысли мои рассеивались, как полузабытый кошмар, и я чувствовала лишь одно – неимоверную усталость.

Следующее, что я отчетливо помню, это то, как меня разбудили незадолго до рассвета. По окну легонько стучал дождь. В дверях моей комнаты со свечой в руке стоял Брессинджер. Я села на кровати, уверенная, что сейчас он скажет мне, будто Вонвальт умер или при смерти. Вместо этого пристав произнес:

– Сэр Конрад хочет с тобой поговорить.

Неловко нашарив в темноте одежду, я привела себя в некое подобие порядка, затем вышла в коридор к Брессинджеру, и тот повел меня наверх, в приемную Вонвальта. Там уже сидел сэр Радомир, который, несмотря на ранний час, держал в руке кубок с вином. Сэр Конрад устроился на банкетке у окна; его белая рубаха, застегнутая лишь на несколько пуговиц, висела мешком, черные волосы были распущены и всклокочены. Он курил свою трубку и выглядел чуть отдохнувшим, однако, даже несмотря на полумрак, я заметила, насколько он бледен и изможден. Впрочем, и мое здоровье нельзя было назвать пышущим. От пережитых потрясений у меня сильно разболелась голова, я все еще ощущала слабость и едва держалась на ногах.

Сэр Конрад повернулся ко мне и грустно улыбнулся. Морщинки в уголках его глаз стали казаться глубже и заметнее.

– Хелена. Как ты себя чувствуешь?

– Я в порядке, – ответила я столь быстро и равнодушно, что сама себе не поверила. После разговора с прорицательницей Вонвальт всячески отмахивался от моих тревожных расспросов, и теперь я сильно злилась на него. – Что произошло? Что это была за тварь?

Сэр Конрад отвернулся от меня и снова уставился в окно. Он долго молча курил трубку. Когда он наконец заговорил, мне показалось, будто в комнате стало чуть темнее, а его слова зазвучали приглушенно.

– Муфрааб, – низким, мрачным голосом изрек он, – привязанный ко мне древним драэдическим проклятием.

– Он выглядел чудовищно, – сказала я, изо всех сил стараясь не дать ужасу просочиться в мой голос. Я никак не могла выбросить из головы ужасную, похожую на мотылька голову, длинные изодранные крылья и черное кожистое тело.

Сэр Радомир содрогнулся, глядя в свой кубок.

– Казивар меня раздери, – тихо пробормотал он себе под нос.

Вонвальт еще немного помолчал.

– В каком-то смысле он и есть чудовище, одно из многих, – в конце концов сказал он. – Помнишь, Хелена, что я рассказывал тебе, когда ты впервые очутилась в… – Он помедлил. – Что ж, для простоты будем и дальше называть это загробным миром. Тогда я объяснил тебе, что в нем обитает множество различных существ, верно?

Я кивнула. У меня пересохло во рту, и я с трудом фокусировала взгляд.

– Муфрааб – изначальный дух. Древний и очень злобный. Он обитает в той части загробного мира, что известен под названием Эдаксим, или Чистилище. – Вонвальт вздохнул, потирая лицо. – Согласно «Книге Преданий», Муфрааб был одним из вождей армий Казивара. Он и другой вождь, Рама, бились на стороне Казивара против Малакха Обвинителя. На шестой день Рама отрубил Малакху голову, чем положил конец сражению, а Муфрааб забрал камни с Разбитой Тропы, чтобы возвести свою крепость в Амбире.

– Значит… он плохой.

Вонвальт слабо улыбнулся.

– О да. Без книг из Хранилища Магистров избавить меня от проклятья будет невозможно.

Мое сердце екнуло.

– Что это значит? Что за проклятье? Это ведь о нем говорил Клавер, да? Вы поэтому заболели? Муфрааб убивает вас?

Вонвальт поднял руку, но было уже слишком поздно. Меня сковал необъяснимый ужас. Я чуть не упала, но Брессинджер бросился вперед и неловко поймал меня целой рукой.

– Не произноси его имени! – прошипел сэр Конрад.

По моему лицу потекли слезы. К горлу подкатила рвота.

– Почему? – спросила я, чувствуя во рту омерзительный кислотный привкус. – Нема, что происходит?

– Что с ней? – встревоженно спросил сэр Радомир.

Вонвальт вздохнул.

– Пожалуйста, не произноси его имени. Прости. Мне стоило предупредить тебя заранее.

– Почему? – с нажимом переспросила я.

– Это… трудно объяснить, – сказал Вонвальт. – Когда-то я уже говорил тебе, что в имени заключена сила. Видишь ли, различные грани бытия порой пересекаются друг с другом; они словно занимают одно и то же пространство, но при этом не могут взаимодействовать. С чем бы это сравнить… Вспомни водяных Нефритового моря. Они обитают с нами в одном мире, но не могут дышать воздухом или ходить по нашим землям. Суть та же. Существа из загробного мира живут вокруг нас, повсюду, но в отдельном измерении, куда мы можем попасть только с помощью определенной магии. – Вонвальт сделал глубокий вдох и громко выдохнул. – Но давать изначальным духам имя чревато… непредвиденными последствиями. Стоит придерживаться имперских имен, ибо они появились недавно. Но лучше и вовсе его не упоминать.

– Вы хотите сказать, что он меня слышит?

– В некотором смысле, – ответил Вонвальт.

– Но вы ведь произносили его имя, – заметил сэр Радомир.

Вонвальт беспомощно пожал плечами.

– Для меня это уже не так важно.

– И вы теперь с ним связаны? Так же, как говорила Августа? В том смысле, что вы оказались в гуще великих событий, как сто лет тому назад толковал один из ваших знаменитых магистратов?

– Магистр Кейн, – сказал Вонвальт. – И нет, речь не о Связанности. Я говорил вовсе не об этом. Речь о том, что проклятие связало меня с этим существом. Оно медлительно, но неумолимо. И будет преследовать меня вечно, пока не поглотит мою жизненную силу.

– Так вот что я видела? – хрипло спросила я. – Когда от вас к нему потекла чернота?

– Не знаю, Хелена, – сказал Вонвальт. – Я был не в себе. Но да, если ты видела нечто подобное, то, похоже, именно это и произошло.

– Тогда понятно, почему вы занемогли, – сказал сэр Радомир. – Все так, как мы и боялись.

– Да. У моего недуга есть объяснение. Увы, он оказался гораздо хуже любой земной оспы. Земная болезнь хотя бы погибла вместе с моим телом.

– Но есть же способ исцелиться. В ваших книгах, да? – не унимался сэр Радомир, находясь на грани отчаяния. Ему нужно было хоть какое-то утешение, но Вонвальт не мог его дать.

– В той же книге, где написано, как наложить заклятие, должно быть сказано, как его снять. Но у нас, кажется, не осталось сомнений в том, что книги эти были увезены на юг, в Керак. Если так, то я покойник, ибо Император не отпустит меня, пока не завершится расследование по делу княжича Камиля. И даже тогда он не даст мне столько войск, сколько нужно, чтобы взять штурмом храмовничьи крепости на Пограничье.

– И сколько вам осталось? – спросил Брессинджер. Он уже давно ничего не говорил. Пристав всегда предпочитал помалкивать, когда разговор заходил о загробной жизни – за эти годы он сталкивался с нею почти столь же часто, как и Вонвальт, и потому он тоже многое знал о сущностях, что ее населяли. В конце концов, именно Брессинджер стал тем маяком света, который позволил нам вырваться из лап Муфрааба.

Вонвальт пожал плечами.

– Точно сказать не могу, но я слабею с каждым днем. Если это продолжится, то, скорее всего, я умру через несколько недель.

При мысли об этом мое сердце сжалось.

Однако сэр Радомир не разделял усталой смиренности своего господина.

– Кто мог это сделать? – настойчиво спросил он. – Кто обладает столь огромной силой, чтобы натравить демона на человека? Нема, даже чтобы призвать его и просто поговорить!

Вонвальт фыркнул. Вид у него был усталый.

– Кто, кроме Бартоломью Клавера? Вы слышали его безумные речи в храме Савара. Несомненно, за этим стоит он. – Сэр Конрад на миг стиснул зубы. – Как бы сильно мне ни хотелось обратного, я не могу закрыть глаза на правду.

– Нам придется отправиться на юг, – сказала я. Меня переполнили гнев и чувство беспомощности. Казалось, что действовать уже слишком поздно, что мы заточены в Сове, как в темнице, в то время как наши враги и враги Империи становятся все более и более могущественными. – Его нужно остановить.

– О, я согласен, – произнес Вонвальт. – Но это мы и так уже знали.

Последовало долгое молчание. Что мы могли сказать? Способности Вонвальта неизмеримо превосходили наши собственные. Я во второй раз побывала в загробном мире и успела понять лишь одно – это место пугало, путало и сбивало с толку. И пусть сейчас Вонвальт вел себя мужественно, но в миг, когда Муфрааб надвигался на него, он оцепенел от ужаса. Если даже он, лорд-префект, магистр Ордена магистратов, выдающийся защитник закона Империи и, вдобавок ко всему, матерый ветеран Рейхскрига, поддался страху, то на что могли надеяться все остальные?

– Вы не умрете. По крайней мере, так, – упрямо сказал Брессинджер. Он рассеянно почесывал обрубок руки.

Вонвальт печально улыбнулся.

– Я ценю твой настрой, Дубайн, – ответил он. – Но сейчас во всей Империи есть лишь один человек, способный мне помочь – и он мой злейший враг.

* * *

Мы разошлись по своим покоям, надеясь, что у нас получится перед рассветом отдохнуть еще часок. Я задержалась на верхних этажах; по моей коже бегали мурашки, и мне страшно не хотелось оставаться одной. Куда бы я ни пошла, в каждом коридоре, в каждом зале я ожидала в углу увидеть Муфрааба, медленно бредущего ко мне.

К тому же в моей душе поселилась глупая надежда, что близость смерти подтолкнет Вонвальта к безрассудству, и он, несмотря ни на что, пригласит меня в свои покои. Я все еще была уязвлена и сбита с толку тем, что он отверг меня в тот вечер. Мне хотелось получить от него… хоть чего-нибудь, какого-то утешения, подробных объяснений, ободрения – чего угодно. Я надеялась встретиться с ним прежде, чем он вернется в спальню; быть может, ему будет достаточно просто посмотреть на меня. Или случится что-то еще.

Мне все же удалось мельком увидеть Вонвальта в самом конце коридора. Я уже собиралась окликнуть его, когда на моих глазах следом за ним в его покои вошла Правосудие Роза. Ни он, ни она меня не заметили.

Дверь с тихим щелчком закрылась, и я снова осталась в коридоре одна.

Я долго стояла на месте. Затем повернулась, вошла в свою комнату и легла спать.

А за стенами дворца взошло солнце, и Сова пробудилась, чтобы встретить новый день.

XIX

Второе Сословие

«Мудрец стремится угодить своим друзьям; глупец стремится угодить своим врагам; безумец же стремится угодить всем».

ПОГОВОРКА СОВАНСКИХ СЕНАТОРОВ

Вонвальт решил, что необходимо сообщить обо всем Императору, и потому рано утром уехал. Мне он оставил одно-единственное поручение – разыскать в здании Сената Тимотеуса Янсена и уговорить его встретиться с сэром Конрадом прежде, чем мы покинем столицу.

Я решила попросить Брессинджера пойти вместе со мной. Мне казалось, что за последние недели наши отношения изменились, и нам нужно поговорить. Однако я не нашла Дубайна в его комнате; вместо этого, потратив на поиски четверть часа, я наткнулась на него за дворцом префекта, где он упражнялся в фехтовании. Здесь не было персиковых деревьев, как за домом Вонвальта, зато сад окружали высокие стены; к тому же он располагался на Вершине Префектов, которая, будучи верна своему названию, представляла собой большой холм, из-за чего в сад можно было заглянуть лишь из окон самых высоких соседних зданий. Воспользовавшись относительным уединением, Брессинджер разделся до пояса и отрабатывал удары своим грозодским мечом.

Кажется, я уже писала, что Дубайн был красив, причем не только лицом. Годы тяжелой жизни и ежедневных упражнений превратили его тело в скульптурное изваяние, которое, будь оно высечено в мраморе, можно было бы водрузить на постамент посреди какой-нибудь из столичных площадей. Подходя к Брессинджеру, я любовалась его мускулистым торсом, так блестевшим от пота в лучах утреннего солнца, что он походил на умасленного гимнаста, стоящего на песке Сованской Арены.

Увы, с этой впечатляющей картины мой взгляд почти сразу перескочил на культю левой руки – сморщенный бледный обрубок длиной не более ладони. Глядя на то, как Дубайн рубит невидимых врагов, можно было подумать, что утрата конечности ничуть не повлияла на его боевое мастерство, хотя сам Брессинджер порой долго и нудно разглагольствовал о том, как ему трудно привыкнуть к новой точке равновесия. Мне же думалось, что увечье причинило ему много боли, как физической, так и душевной. Помимо того что обрубок чесался, болел и часто воспалялся, стоит помнить, что самооценка Брессинджера напрямую зависела от того, насколько он был полезен Вонвальту. То, что он потерял руку и сразу после этого в свиту Вонвальта пригласили сэра Радомира, сильно его задело.

– Хелена, – сказал он, не обернувшись. Я не шумела, приближаясь к нему, и трава скрадывала звук моих шагов.

– Дубайн, – ответила я.

Брессинджер остановился и повернулся ко мне лицом, глубоко дыша. Он кивком указал на ближайшую клумбу, и я увидела сваленные на нее два сованских коротких меча и пару щитов соле.

– Ты кого-то ждешь? – спросила я.

– Я позвал одного из садовников потренироваться. Он когда-то служил, недолго. – Брессинджер пожал плечами. – Дрался он недурно. Впрочем, в бою на коротких мечах меня нетрудно одолеть.

Он вложил свой грозодский меч в ножны, после чего подобрал с травы затупленные тренировочные клинки, не тронув при этом щиты. Держа оба меча в одной руке, он протянул их мне, и я взяла один.

– Быть может, и я смогу тебя одолеть? – ехидно спросила я.

– Не побоюсь сказать, что когда-нибудь сможешь, – проворчал он. – У тебя уже получается лучше, чем ты думаешь. Сэр Радомир – хороший учитель. – Он выставил перед собой короткий меч и скорчился от отвращения так, как умели только грозодцы. – Он владеет этим оружием гораздо лучше меня, что сейчас, что раньше.

Я несколько раз рассекла мечом воздух, как это делали Брессинджер и Вонвальт. Они говорили, что так «проверяют баланс», но я просто повторяла движение, притворяясь, будто понимаю, что делаю.

– Тебя что-то тревожит, – сказал Брессинджер, вставая передо мной. Меня долго учили тому, что коротким мечом действеннее всего драться в строю, где широкие ряды рыцарей в доспехах и с щитами соле наступают все вместе, сближаются с противником и закалывают его шквалом ударов. Я держала меч так, будто у меня был щит – прижала локоть к боку, предплечье выставила вперед, а тело слегка повернула влево. Короткий меч был колющим оружием, предназначенным для глубоких, сильных выпадов, и я своими глазами видела, сколь страшные раны он может нанести человеку.

– Я тревожусь за сэра Конрада, – честно ответила я. Мне хотелось поговорить с Брессинджером вовсе не об этом, но, в конце концов, ничто не связывало нас с приставом так, как служба Вонвальту.

Брессинджер быстро приблизился ко мне и сделал выпад – медленный, хотя знала, что он способен на гораздо более стремительные движения. Я подалась назад и отбила его клинок вниз. Довольная, что мне удалось инстинктивно парировать его удар, я так неумело нанесла свой, что Брессинджер тут же обезоружил меня. Мой меч с глухим стуком упал на траву.

Дубайн несколько секунд смотрел на меня.

– Плоховато вышло, да? – сказал он, скривив губы, как какой-нибудь лорд, которому подали неаппетитное блюдо.

Я рассмеялась над его кривляньями. Затем подобрала оружие и встала в ту же стойку.

– И почему ты тревожишься за сэра Конрада? – спросил Брессинджер. Он снова двинулся на меня и на этот раз приблизился так быстро, что я не смогла угадать, под каким углом он нападет. Я ойкнула, когда он замахнулся на меня слева, по боку, который обычно был полностью прикрыт щитом. Его меч прилетел мне по ребрам; я вскрикнула, и, хотя Брессинджер в последний миг остановил руку, чтобы не переломать мне кости, синяк я все же получила.

Он не извинился.

– У тебя не всегда будет щит, – заметил он.

– Да знаю я, – буркнула я, потирая ребра. – Я боюсь, что сэр Конрад не в себе. – На этот раз я не подняла меч, надеясь, что Брессинджер не начнет очередной маневр; однако, к моему недовольству, он бросился на меня в третий раз, словно хотел помешать мне сказать то, чего в глубине души сам боялся. Мне удалось парировать два медленных режущих удара, прежде чем Дубайн притворным взмахом успешно распорол меня от грудины до паха.

– Нема, хватит! – огрызнулась я. – Я же пытаюсь поговорить с тобой!

Но Брессинджер просто хлестнул меня клинком по мышцам руки.

– Ради всего святого! – крикнула я, бросив мой тренировочный меч так, что он воткнулся в землю, как копье. Попятившись прочь от Дубайна, я ткнула указательным пальцем ему в лицо. – Только не вздумай говорить, что это было для моего же блага!

– Ты думаешь, я ради забавы это делаю? – рявкнул Брессинджер. От гнева его грозодский акцент усилился.

– Да, именно так я и думаю! Потешайся над кем-нибудь другим!

– Я не потешаюсь над тобой, Хелена. Меньше месяца назад ты чуть не лишилась жизни. Если бы не удача и не спесь твоих врагов, от тебя в Долине остались бы одни кости. Посмотри на меня! Я владею оружием в тысячу раз лучше тебя, но стоило какому-то безмозглому олуху удачливо махнуть мечом, как даже я лишился руки. – Он с досадой указал вокруг себя. – Сеанс! Похищение! Взрыв на пристани! Дальше будет только хуже. Как думаешь, почему тебя так много учат сражаться? Только посмотри, куда катится мир, и ты поймешь, что этот навык наверняка пригодится тебе больше любых знаний, которые дает сэр Конрад.

– Да, в это мне охотно верится, особенно если вспомнить, чему меня сейчас учит сэр Конрад, – сердито пробормотала я.

– Побери тебя князь Преисподней за твою дерзость! – взорвался Брессинджер. Разговор окончательно перешел в перепалку; он швырнул свой меч на землю и тоже ткнул в меня пальцем. – По какому праву ты непрестанно хулишь нашего господина?

Я недоверчиво рассмеялась.

– По какому праву ты непрестанно защищаешь его? Да, сэр Конрад – наш господин, но ведь он же человек! Он тоже может ошибаться. И лишь потому, что он столь… небезразличен мне, я хочу, чтобы он вновь стал прежним. Неужели ты ничего вокруг не замечаешь? Кейдлека, которого послали к Извлекателю Истин и который теперь мертв? Пытки, к которым причастен Вонвальт? Того, как он зачистил Орден? Даже дитя увидело бы, что он поступает неправильно!

– Конечно, и ты – то самое дитя?

– Я не дитя! – прогремела я.

– Но ведешь ты себя именно так, – прошипел Брессинджер, подступая ко мне на шаг. – Как думаешь, что сейчас происходит? Неужели ты не заметила всех тревожных знамений? Просто невероятно, что ты осталась столь наивной после всего, что видела и слышала. Это реальный мир, Хелена, настоящая жизнь. Открой глаза! Неужели ты думаешь, что мы можем позволить людям вроде Кейдлека… – Он замахал рукой, подыскивая слова. – …месяцами мирно сидеть в уютной тюремной камере? Нанять им дорогих защитников? Устроить для них долгие публичные слушания, на которых они смогут высказать самые разные опасные идеи? А что насчет его подельников из Великой Ложи? Неужели их нужно кормить, баловать, как детей, и оберегать по букве закона, защищая от последствий их собственных действий?

– Я не могу поверить, что ты говоришь такое, – сказала я, качая головой. – Ведь это противоречит всем ценностям Совы. Всему, во имя чего тысячами гибли люди!

– «Всем ценностям Совы», – презрительно усмехнулся Брессинджер. – Сова ценит только саму себя. Так было всегда. Она существует во имя империи, экспансии – во имя убийства. Не позволяй этим… процессуальным тонкостям затмить правду. Общее право, Орден магистратов… – Брессинджер пренебрежительно махнул рукой. – Сованцы знают только одно, и это смерть. Чем скорее ты это поймешь, тем скорее познаешь, какому зверю ты служишь.

– Не понимаю, – сказала я, мотая головой. Мой гнев почти иссяк. Теперь я была просто расстроена. – Почему ты говоришь такое? Что изменилось? Неужели это из-за Долины Гейл? Ты словно стал совершенно другим человеком. Я пришла, чтобы поговорить с тобой, ибо почувствовала, что мы перестаем понимать друг друга. Мне хотелось, чтобы все стало как прежде, когда мы были близки, как брат и сестра. Мне хотелось понять, что встало между нами, и избавиться от этого. Почему мне кажется, будто ты пытаешься оттолкнуть меня? Замыкаешься в себе? Ведь ты наверняка знаешь, что можешь положиться на меня, Дубайн. Поговори со мной. Поделись своими тревогами. Видит Нема, в мире слишком мало тех, с кем мы можем их обсудить.

Брессинджер открыл было рот, но затем снова закрыл его. Его черты смягчились. Он нагнулся, поднял меч и взмахнул им. Наше молчание заполнил шум города: уличная суета, трели птиц, порывы ветра и звон далеких колоколов.

– Прости, Хелена, – тихо произнес он. – Ты права. Я сам не свой. – Дубайн еще немного помолчал. Я терпеливо ждала, когда он заговорит, решив, что дам ему время. – Тебе, наверное, странно слышать от меня такое и видеть при этом, что я служу Империи. «Сэр Дубайн Брессинджер, кавалер благородного Ордена рыцарей Аутуна». – Он язвительно улыбнулся, затем кашлянул и сплюнул. – Сэр Конрад и я давным-давно стали близкими друзьями. Наша дружба зародилась в Рейхскриге. Сражения… что ж, ты сама видела, что это такое. Когда твоя жизнь в опасности, когда ты уверена, абсолютно уверена, что не доживешь до конца дня, ты всецело меняешься. Ум твой перестраивается, как дом, который сносят и возводят заново. – Дубайн посмотрел на небо так, словно видел его впервые, стал разглядывать его голубое сияние, золотое солнце, плывущие облака. Он был похож на слепца, которому ненадолго вернули зрение и который стремится насладиться каждым цветом, каждым оттенком, прежде чем вернуться в вечную тьму. – Ты на все смотришь по-новому. Все становится столь прекрасным. Жизнь вдруг кажется бесценной. Тебе хочется насладиться ею сполна, ибо ты знаешь, точно знаешь, что скоро всему придет конец.

Он снова недолго помолчал.

– Когда воюешь годами, это понимают лишь те, кто тебя окружает. – У него вырвался короткий смешок. – Нема, да у тебя становится больше общего с врагами, чем с теми, кого ты защищаешь и ради кого сражаешься. Потому что больше никто тебя не понимает, Хелена.

Сэр Конрад и я прошли через все это вместе. Мы были друзьями, мы были соратниками, и наши узы выкованы из стали, они крепче, чем у любых братьев. – Брессинджер тяжело вздохнул, как человек, только что шагнувший прочь от края обрыва, и посмотрел мне в глаза. – Хелена, я очень тебя люблю. Ты для меня словно родная дочь. Но я знаю сэра Конрада большую часть своей жизни. Вместе с ним мы прошли через многое. А ты знаешь его всего пару лет. И мне кажется, что ты не заслужила право судить его. – Я открыла было рот, чтобы возразить, но он поднял руку, прося меня помолчать. – Я понимаю, что сэр Конрад не безупречен. Ты права, говоря, что он, в конце концов, простой смертный, склонный к ошибкам и людским слабостям. Но я знаю его более двадцати лет. Он самый мудрый, самый сведущий и самый выдающийся человек из всех, кого я когда-либо знал, и я полностью доверяю ему во всех наших делах. Он еще ни разу не подводил меня. За мою службу он вознаградил меня стократ – поступками, похвалой, и я уже не говорю о золоте. Знаю, я легко горячусь, когда речь заходит о его чести. И я знаю, что он во многом предпочитает мне тебя. Пусть я говорю как ревнивая девка, но это так. Ты мила на вид, Хелена, молода и полна жизни, да еще и ум твой остер, как клинок. Ты во многом похожа на него. Его тянет к тебе, как мотылька на свет пламени. Вы с ним становитесь все ближе, и мы это видим. Думаю, это к лучшему.

Мои щеки запылали. Брессинджер озвучил то, о чем мне бы хотелось умолчать, но раз мы уже заговорили об этом, я решила сказать:

– Мне кажется, он делит постель с Правосудием Розой. – Я не смогла скрыть горечи в моем голосе.

– Да уж, – с отвращением буркнул Брессинджер. – Не знаю, что там между ними завязалось. Сэр Конрад мне об этом ничего не говорил. Но на него это не похоже. – Дубайн искоса посмотрел на меня. – Она красива, очень умна, да и пользы от нее сейчас немало. И да, она положила на него глаз, тут никаких сомнений.

Меня захлестнула горячая ревность.

– Что ж, – сказала я, пожимая плечами. – Значит, нечего об этом и толковать.

Брессинджер покачал головой и наморщил нос.

– Все не так, как ты думаешь. Мне кажется, что сэр Конрад просто использует ее, чтобы заполнить дыру… – Внезапно он сообразил, что произнес непристойный на саксанском языке каламбур, и посмотрел на меня, искренне довольный собой.

– Ох, чтоб тебя, – сказала я, не сдержав беспомощный смешок, а затем мы оба расхохотались. Впрочем, вскоре наше веселье поутихло, раздавленное тяжелой пятой текущих событий.

– Давай решим, что больше не будем ссориться? Прошу тебя, Дубайн, – искренне попросила его я. В конце концов, Брессинджер стал мне таким близким другом, каким не мог быть даже Вонвальт.

Наше внимание привлек резкий крик грача, который уселся на отлив под верхними окнами нового особняка сэра Конрада.

– Одинокий грач – предвестник…

– Смерти, – перебила я. – Ты уже говорил.

Брессинджер расплылся в широкой улыбке. Он вновь поднял меч и приготовился нападать.

– Ну-ка. Покажи мне свою верхнюю стойку.

– Вообще-то, я надеялась, что ты сходишь со мной в здание Сената. Мне нужно договориться о встрече с Тимотеусом Янсеном. Сэр Конрад желает поговорить с ним прежде, чем мы уедем.

Брессинджер опустил меч. Я поняла, что он не слишком доволен моей просьбой.

– Хорошо, – вздохнул он. – Но, позволь, я сначала умоюсь.

* * *

Мы отправились к зданию Сената. В тот день как раз проводилось заседание. Взобравшись по длинному пролету белых мраморных ступеней, мы миновали огромные двери и прошли в главный зал. Нас беспрепятственно пропустили внутрь, ибо посетить здание Сената имел право каждый гражданин, хотя мало кто этим правом пользовался. В плане главный зал повторял контуры здания, то есть представлял собой большой круг, вложенный в еще более широкий. Мы подошли к краю мраморной балюстрады, с которой открывался вид на собрание. Здесь, среди подобающей их положению демонстративной роскоши – мраморных и бронзовых изваяний, вычурной лепнины, колонн высотой в сто футов и огромных сводов – собралось около пятисот сенаторов. Все они были облачены в официальные мантии, у каждого на шее висел медальон, говоривший о занимаемой ими должности. Но если женщин и мужчин среди них было примерно поровну, то с цветами кожи и убеждениями дело обстояло иначе. На вид все они были выходцами из четырех изначальных сованских провинций – естественно, из самой Совы, а также из Эстре, Гулича и княжества Кжосич. Возможно, среди них затесалась парочка хаунерцев. Молодых я почти не видела; большинство были среднего возраста, кое-где кивали престарелые головы. Повсюду виднелись серые и белые цвета.

В теории Сенат собирался из назначенных представителей от всех частей Империи, и, хотя Император мог издавать законы самостоятельно, в те дни его указы обычно проходили через сенаторов, которые меняли и смягчали их. Будучи одним из Сословий Империи, Сенат становился все более могущественным и не только ограничивал власть Императора, но и сам превращался в законотворческий орган. В конце концов, Империя была огромной, насчитывала десятки миллионов подданных, и все мельчайшие детали управления столь огромной массой людей более не могли зависеть от прихотей одного человека.

Хотя, конечно же, Император считал иначе.

Брессинджер и я стали смотреть на заседавших, он с отвращением, я – с неподдельным любопытством, а дебаты тем временем становились все более ожесточенными. Я узнала нескольких сенаторов, включая самого Янсена, и заметила, что все они рассажены группами, которые разделены незримыми линиями. По одну сторону круга сидели хаугенаты, преданные Империи; по другую – млианарские патриции. Между ними находились политические представители неманской Церкви, храмовников, а еще небольшие независимые фракции, каждая со своими сложными убеждениями.

– …можно предположить, что передача власти больше всего пойдет на пользу самому Императору. Ведь он не в состоянии защитить даже членов собственного дома! – произнес расчетливый седовласый млианар, чем вызвал одобрительные возгласы своих коллег.

С места вскочила возмущенная хаугенатка.

– Ради богов, Радослав, соблюдай приличия!

Но «Радослав» остался невозмутим, ободренный бравурными выкриками окружавших его млианаров.

– Император имеет в своем распоряжении более трехсот тысяч легионеров, которые толпами гибнут на берегах Ковы. И мы должны верить в то, что его заботит их благополучие? Да его не заботит даже благополучие собственного внука!

Я переглянулась с Брессинджером. Я надеялась, что нам представится возможность посмотреть на взвешенные, аргументированные дебаты умных людей, но увидели мы совсем не это.

– Похищение княжича Камиля – не та тема, на которую можно праздно шутить, – вставая, сказал другой хаугенат. – Вам не мешало бы помнить, что он еще ребенок…

– Ребенок, который однажды унаследует Империю. Или, вероятно, уже нет!

По рядам хаугенатов прокатилась волна возмущения, но млианары пришли в восторг от этих нелепых, непристойных аргументов, которые не содержали в себе ничего, помимо оскорблений. Они просто радостно бросались ими в Сенат, словно пригоршнями дерьма. Радослав снес множество призывов уступить кафедру, ухмыляясь в лицо людям, которым только что плюнул в лицо.

– Итак… возвращаясь к теме нашего обсуждения… вот что я хочу сказать: налоги, безусловно, нужны, но я выражу мнение очень многих, если скажу, что эти деньги следует расходовать намного экономнее. Восточная экспансия – безрассудная затея. Префект Легионов должен уйти. – На каждом слове он ударял себя по ладони. – А его место займет Милена Бартош…

На этот раз шум и хохот поднялся на стороне хаугенатов. Зал наполнился криками: «Ну конечно!», и «Скажите, пожалуйста!», и даже «Предательница!», которые эхом отражались от далекого потолка.

– Еще одна приспешница млианаров, – негромко сказал мне Брессинджер. – Милена Бартош давно требует прекратить войну против Конфедерации и сократить численность Легионов.

– Большую часть золота из казны следует направить орденам храмовников! – Радослав повысил голос, поскольку теперь, чтобы быть услышанным, ему приходилось перекрикивать остальных. – И нам нужно бросить все силы на то, чтобы истребить дикарей Пограничья, пока не стало слишком поздно!

– А мы-то думали, что вам больше хочется истребить Орден магистратов, – крикнула первая хаугенатка, широко махнув рукой.

– О, мне думается, что лорд-префект и сам прекрасно с этим справляется! – сказал Радослав под громкий хохот млианаров. – Он не пробыл в городе и недели, а уже полез санировать эту рану! Осмелюсь предположить, что всего через год Орден магистратов превратится в одно лишь воспоминание. Остается только ждать и надеяться.

Теперь я увидела, как встал сам сенатор Янсен.

– Боюсь, память нашего ученого коллеги подводит его… и не впервые, – произнес он. Все в зале притихли. Янсена в Сенате явно уважали. – Разве не ваши патриции продали Натана Кейдлека неманцам? Да, и вы подобрали верное слово – санация. Лорд-префект удалил омертвевшую плоть, которую прикормленные вами законники оставили загнивать.

Радослав впервые забеспокоился. Даже невнятный ропот и подбадривание коллег не помогли ему сдержать свое недовольство.

– В этом зале неуместны подобные пустые обвинения, – буркнул он, чем несказанно изумил меня. Услышав столь лицемерное заявление, я подалась назад, как от пощечины.

Янсен картинно пожал плечами, делая вид, что глубоко озадачен.

– Прошу меня извинить, я всего лишь следовал вашему примеру. Мне показалось, что наше обсуждение дошло до того, что мы просто несем любую чушь, какая только приходит к нам в голову.

Радослав вцепился руками в деревянную кафедру.

– Мы обсуждаем налоги и хаунерскую Долину…

– Пока что я не услышал по этим вопросам ничего существенного.

– Если вам угодно, я буду рад обсудить то, как лорд-префект незаконно убил прежнего магистра Ордена и двадцать Правосудий!

– Неужели? Всего минуту назад вы были счастливы, что их численность сократилась.

Радослав помедлил, а затем ухмыльнулся.

– Должен заметить, с появлением нового лорда-префекта столь многое начало пропадать без вести. Уважение к каноническому праву, Правосудия… члены императорского двора.

– Что? – изумленно ахнула я.

– Вот же поганый… – зло процедил Брессинджер. Теперь на ноги повскакивали все, и заседание превратилось в цирк. Сенат, похоже, управлялся самим собой, и третьей, нейтральной стороны, которая бы призвала всех к порядку, попросту не существовало. Вместо этого мы ждали, когда шум стихнет, подобно пожару, который медленно угасает сам по себе. Но хаугенаты, по-видимому, растеряли всякое желание продолжать дебаты и начали расходиться. Судя по тому, с каким показным апломбом млианары стали поздравлять друг друга, они восприняли это как мастерски одержанную победу. Они будто и в самом деле считали, что утомить хаугенатов своими несносными выходками – это то же самое, что умело переспорить оппонентов. Но такие методы были популистскими. Млианары просто несли настолько возмутительную и глупую ложь, что говорить с ними становилось невозможно.

– Лучше бы я этого не видела, – вскоре сказала я.

– А я, наоборот, рад. Теперь ты понимаешь, с чем нам приходится бороться… и почему сэр Конрад на дух их не переносит. – Брессинджер кивком указал на дверь, что находилась в стороне от нас. – Пойдем. Я был здесь всего несколько раз, но дорогу в личные кабинеты помню.

XX

Заминка в расследовании

«Смерть – награда за надежду».

ПОГОВОРКА СОВАНСКИХ СЕНАТОРОВ

Брессинджер провел меня по коридорам Сената, затем мы поднялись по нескольким очень длинным лестничным пролетам и наконец очутились в той части здания, что была отведена под личные кабинеты сенаторов. Там Дубайн меня и оставил.

– Мне с сенатором беседовать не о чем, – пренебрежительно сказал он, когда мы остановились в широком людном коридоре. – Кто-нибудь из здешних подскажет тебе, где его кабинет.

– Ладно, – сказала я. Зная Брессинджера, я сильно удивилась тому, что он не захотел пойти со мной. – А ты что будешь делать?

– Если встреча сэра Конрада с Императором пройдет по плану, то он захочет как можно скорее отправиться на юг. – Пристав пожал плечами. – Нужно приготовиться, дел-то много.

Мы расстались, и я вскоре нашла дорогу к кабинету сенатора Янсена. Когда я постучала, за дверью послышался его раздраженный голос, однако стоило Янсену увидеть меня на пороге, как выражение его лица изменилось.

– Хелена Седанка, глазам своим не верю, – с чувством произнес он и жестом велел мне закрыть за собой дверь. – Прошу вас, входите.

День был в самом разгаре, и теплый медовый свет заливал город. Кабинет сенатора выходил окнами на запад и располагался на верхних этажах здания. Янсен пригласил меня на маленький балкон, укрытый изгибом контрфорса и обдуваемый лишь легким ветерком.

Мне нравился Янсен; ироничный, невероятно умный, он не воспринимал самого себя всерьез, что, как мне казалось, красило любого человека. Как и Вонвальт, он когда-то воевал, чем заслужил немалый авторитет среди политиков, а еще он был хаугенатом, то есть занимал правильную по тем временам сторону.

– Я видела дебаты, точнее, их конец, – со смятением в голосе сказала я.

Янсен хмыкнул.

– Жалкое зрелище. Порой одержать победу в этой игре можно лишь одним способом – не играть в нее вовсе. Впрочем… если не возражать оппонентам и не опровергать их бредни, эта ложь беспрепятственно уйдет в народ. За все годы моей жизни я никогда не видел подобного балагана. Стоит подумать, что мы уже коснулись дна, как они выдумывают очередной совершенно беспричинный вздор, нацеленный лишь на то, чтобы вывести нас из себя.

– Но ведь они лгут. Бесстыдно лгут.

Янсен усмехнулся, на миг удивленный моей наивностью. Затем он заметил, что задел меня.

– Моя дорогая, я не хотел вам нагрубить. Простите утомленного духом старика.

– Как их остановить? – не унималась я.

– Вот это – хороший вопрос, – ответил Янсен. Он немного поразмыслил. – Вероятно, ваш господин уже понял как. Быть может, единственный способ победить – это перенять их методы.

Я покачала головой.

– Нет. Нам нельзя так действовать. Мы лучше них.

– Да, лучше. Но какой от нас толк, если мы будем лучше и погибнем? Впрочем, это неважно. – Он выпрямился, глубоко вдохнул теплый свежий воздух и улыбнулся. – Зачем же вы пришли ко мне?

Я испустила вздох.

– Сэр Конрад желает встретиться с вами перед отъездом на юг.

– Вы собираетесь отправиться к Кормондолтскому заливу?

– Да, – подтвердила я, позабыв, что в прошедшие дни сэр Конрад уже встречался с сенатором Янсеном и со многими другими сторонниками хаугенатов.

Какое-то время Янсен наслаждался видом.

– Я беседовал с моими коллегами, и они единодушно считают, что мальчик был убит где-то во Фляйшрегале.

Я помотала головой.

– Сэр Конрад верит, что он жив, хотя подтверждений этому пока что нет. Правосудие Роза не смогла найти… жизненный след княжича за пределами Фляйшрегаля.

– Быть может, сэр Конрад не верит в гибель мальчика, потому что его к этому обязывает долг службы.

– Императорская Прорицательница тоже говорит, что княжич жив, – сказала я, но тут же подумала, что сглупила, рассказав об этом.

Янсен ухмыльнулся.

– Сэр Конрад, должно быть, в отчаянии, раз просил совета у этой безумной старой карги.

Я немного помолчала. Мне не хотелось думать о Муфраабе, хотя забыть о нем было невозможно.

– Сэр Конрад говорил мне, что в Сенате царит хаос. После сегодняшнего я ему охотно верю.

Янсен помрачнел.

– Странное дело, – сказал он. – Последствия похищения оказались до любопытного двойственными. Давайте на секунду предположим, что княжич Камиль и в самом деле мертв. Казалось бы, на этом династия Хаугенатов обрывается. Но на деле случится следующее: князь Таса и леди Илиана породят еще одного ребенка или же трон перейдет к отпрыскам князя Луки, а если и он умрет без наследника, то к отпрыскам князя Гордана. – Янсен пожал плечами. – Если всю императорскую семью не поглотит какой-нибудь катаклизм, то претендентов среди братьев хватит по меньшей мере на десятилетие или два, даже если у них не родится больше детей… а вы можете не сомневаться, что вскоре ради трона имперское семя польется рекой.

Я усмехнулась, позабавленная его пренебрежением, за которым можно было усмотреть измену.

– Однако похищение все же добавило неопределенности в и без того неопределенные времена. А Империи, чтобы в ней продолжалась жизнь, нужна определенность, Хелена. Просыпаясь поутру, я должен знать три вещи. – Он оттопырил большой палец. – Что у границ нет врагов. – Теперь указательный палец. – Что покупательная способность денег не изменилась настолько, что казна опустеет. – А теперь средний палец. – И что Император жив и здоров, а если это не так, то его трон занял тот человек, которого все ожидали на нем увидеть. Если эти три условия выполнены, то нас ждет еще один день процветания. Но выбей из-под табурета хоть одну из этих ножек, и тогда… – Он снова сжал три пальца в кулак. – Неопределенность. А неопределенность вредна в любых делах. Кроме того, она дает другим право думать, что Император слаб. Вы ведь слышали млианаров. Как государь может защитить миллионы своих подданных, если он не способен уберечь даже своего собственного внука?

И все же у млианаров не получается извлечь из случившегося столько выгоды, сколько им бы хотелось, отчего ситуация становится столь необычной и двойственной. Если династия Хаугенатов прервется, их позиция однозначно укрепится, но именно поэтому они не могут праздновать победу… по крайней мере, открыто.

– Мне показалось, что млианары бросаются в сенате любыми обвинениями, – сказала я. – Даже не выразить словами то, что я слышала этим утром. Как по мне, они уже празднуют победу.

Янсен фыркнул.

– Согласен. Да, я и в самом деле согласен с вами, Хелена. Но, как мне ни прискорбно это говорить, в последнее время патриции не вытворяли ничего необычного. Они всегда ведут себя так. Я бы даже сказал, что сегодня они были необычайно молчаливы. Несомненно, млианары и их храмовники, что обосновались за много сотен миль отсюда на Пограничье, замышляют нечто ужасное. Однако же смотрите: сэр Конрад вернулся в столицу; порядок в Ордене магистратов восстановлен; преждевременное восстание маркграфа Вестенхольца, значимость которого нельзя умалять, подавлено в зародыше, – и это мы не говорим уже о том, что оно привело в боевую готовность Императора и его Легионы. Выходит, что патриции сделали один-единственный шаг вперед и были вынуждены сразу же отступить на два шага назад. Теперь им приходится ждать. Если они и в самом деле повинны в столь опрометчивом похищении и убийстве княжича Камиля, то их ждет гибель. Если бы не Конфедерация Ковы, которая держит Императора, как капкан, он бы полностью очистил столицу от млианаров и, вероятно, заодно объявил бы всех храмовников преступниками, наплевав на общее право.

– Так почему же он этого не сделает? Сэр Конрад несколько раз пытался убедить Императора в том, как важно сию же минуту вывести из игры Клавера и его храмовников, пока они не собрали под своими знаменами весь север.

– Как раз из-за неопределенности, о которой я только что говорил. Подумайте хорошенько: Хаунерсхайм усмирен; князь Гордан осаждает Кругокаменск и в течение года убьет барона Наумова, если уже не убил; затем князь Гордан станет маркграфом Моргарда. Все надежды наших врагов на то, что патриции вот-вот нанесут решающий удар с севера, были задушены вместе с Вестенхольцем. И потом, Клавер собрал под своими знаменами лишь часть храмовников, но далеко не всех.

– Клавер – сам по себе немалая угроза, – сказала я. – Вам ведь известно, какую мощь он проявил в Долине Гейл; как он смог обездвижить сэра Конрада одной лишь силой мысли. В его руках – самое опасное саксанское колдовство во всей Империи, и ему хватит злобы воспользоваться им. Разве он один не стоит тысячи солдат? Или даже десятка тысяч? – Я умолчала о незаконном сеансе. Об этом мог говорить только Вонвальт.

Янсен пожал плечами.

– Я не сомневаюсь, что Клавер – могущественный человек, безрассудный и злой, но, если позволите говорить прямо, его нельзя назвать непобедимым. Если он спрячется в замке, этот замок можно разрушить. Даже если он сможет остановить в полете одну или две стрелы, мы расстреляем его целым отрядом арбалетчиков. Клавер – могущественный человек, но могущественных людей все же можно прикончить самыми банальными способами. По моему опыту, лучше использовать нечто маленькое, тяжелое и летящее с огромной скоростью.

Нет. Очистить Сенат от млианаров – значит лишиться половины правящих сил Империи. Это породило бы смуту, а нам нужно прямо противоположное. Я подозреваю, что Император в первую очередь постарается укрепить свои позиции к востоку от Ковы, даже если ему придется на время отказаться от дальнейшей экспансии. Лишь затем он посмотрит, как можно разобраться с Пограничьем. Однако не забывайте, Хелена, что Император не желает изничтожить всех храмовников. Ведь они – не просто фанатики, которым нравится убивать местных язычников; они – гарнизон Империи на ее южной границе. Если они уйдут, то ничто не помешает армии с Южных равнин – скажем, из Кареша – оттяпать от Пограничья несколько кусков.

– А что казары? – спросила я. – Неужели они не помогут?

Янсен отрицательно покачал головой.

– Думаю, что нет. Им хватает своих бед. По крайней мере, так было, когда я жил среди них. Послушайте, Хелена, мне понятно ваше разочарование. Император борется с этими сложностями не так споро, как вам бы хотелось. Но Аутун, если позволите мне еще одну аналогию, застрял в зарослях терновника. Императору нужно решить, какие ветви срезать и в каком порядке, чтобы не пораниться.

Как легко могущественные и опытные мужчины – а обычно это делают именно они – могут утешить нас, сказав, что наши страхи необоснованны. Все-таки всем хочется верить в то, что наши самые жуткие опасения вовсе не так ужасны, как нам кажется. Однако я помнила, как Вонвальт недооценивал Клавера, чего это стоило ему и как он об этом пожалел. Теперь я видела, что и Янсен делает то же самое. Конечно, он лучше меня знал политическую подноготную Сената и то, насколько крепко стоят на ногах имперские Сословия. Кроме того, я ничуть не сомневалась в том, что Конфедерация Ковы представляет для Империи серьезную угрозу. Однако это ничуть не умаляло той угрозы, которую нес Клавер и его храмовники. Увы, не существовало такого божественного правила, по которому Империи могла одновременно грозить лишь одна опасность.

Я сидела и размышляла. Мне казалось, что говорить о Муфраабе будет неразумно. Ведь если одного лишь упоминания его имени было достаточно, чтобы призвать это чудовище в наш мир, то и осторожный разговор о нем вполне мог привести к тому же. Кроме того, мне не особенно хотелось о нем думать.

Вместо этого я сказала:

– Есть еще одно затруднение. Сэр Конрад смертельно болен. Он заразился особым видом оспы, которая истощает его. Вероятно, ему осталось жить всего несколько недель.

Янсен выпучил глаза.

– Пламя Савара! Что же с ним случилось? Неужели его никак нельзя исцелить?

Я подумала, как мне лучше ответить. Затем решила, что сейчас хватит и нескольких полуправд, а когда Вонвальт встретится с сенатором, они смогут обсудить все подробнее.

– Его спасение находится на юге, на Пограничье. Некоторые из фолиантов, украденных Клавером, содержат тайные знания и заклятия, которыми можно вылечить эту оспу. Вот еще одна причина, почему Вонвальт так стремится отправиться на юг.

Прежде я думала, что Янсена вообще невозможно ничем удручить, однако тут же выяснила, что это не так.

– Что ж, вы сами знаете, как говорят: «Смерть – награда за надежду», – мрачно изрек он. Какое-то время сенатор суетливо постукивал пальцами по столику; в тот миг он был похож на человека, который проигрывает партию в шах. – Значит, его болезнь вызвана каким-то колдовством? – наконец спросил он.

– Да, – ответила я. – Но нам не стоит много говорить об этом.

Янсен покачал головой. Он хотел было стукнуть кулаком по столу, но в последний миг остановил себя.

– Князь Преисподней, – пробормотал он. – Императору об этом известно?

– Сегодня утром сэр Конрад отправился к нему. Я не знаю, как прошел их разговор. Но знаю, что Император не отпустит сэра Конрада до тех пор, пока не завершится дело княжича Камиля. Его величество считают, что сэр Конрад преувеличивает всю тяжесть своего положения, дабы его отстранили от расследования. По крайней мере, мне так показалось.

Янсен с шумом втянул воздух через стиснутые зубы.

– Прискорбно, – сказал он. – Даже если забыть на минуту о личных привязанностях, сейчас смерть сэра Конрада будет иметь самые катастрофичные последствия.

– Вы можете чем-нибудь ему помочь? – спросила я.

– Совсем немногим. Так вы собираетесь совершить путешествие в Пограничье? После того как захлопнете капкан в Кормондолтском заливе?

– Да.

– Жаль, что Эстафета не идет так далеко на юг. Впрочем, даже если бы и шла, по ней смог бы проехать лишь небольшой отряд, и то не дальше Зюденбурга. А я сомневаюсь, что Клавер сейчас там.

– Почему сомневаетесь?

– Потому что я очень хорошо знаком с маркграфиней Зюденбурга, и она ничего не сообщала мне о Клавере.

– Она сможет нам помочь? Эта маркграфиня?

– Ее зовут Северина фон Остерлен. Несомненно, она сделает все, что в ее силах, если я попрошу.

– И вы попросите?

Янсен склонил голову.

– Конечно. Но вам, судя по всему, понадобится целая армия. Готов ли Император предоставить сэру Конраду солдат?

– Не знаю. Вряд ли. Разве у него они остались?

Янсен фыркнул.

– Ваша правда. Как по мне, он действует недальновидно, даруя Клаверу время на то, чтобы получше изучить древнюю магию. Однако, находясь в Сове, легко почувствовать себя в безопасности. И хотя мои знания о колдовстве ничтожны в сравнении с опытом вашего наставника, насколько мне известно, в Ордене никогда не имелось силы, способной разрушить камень. По крайней мере, зачарованный. Возможно, именно поэтому Император больше озабочен Конфедерацией. Ходит множество слухов о том, что они где-то заполучили черный порох. – Сенатор пошевелил пальцами в воздухе и негромко завыл, изображая привидение. Мне сразу вспомнился взрыв в порту – еще одна тайна, норовящая всплыть на поверхность. – Считается, что за этим порошком – будущее в военных делах, но, мне думается, сначала нужно дождаться, когда кто-нибудь научится изготовлять больше наперстка этой смеси, и лишь тогда можно начинать беспокоиться.

Какое-то время мы сидели молча.

– Хелена… – нарушил тишину Янсен. Затем он замолк, на миг задумавшись. – Я стараюсь не становиться упрямым стариком. На закате жизни наступает момент, когда человек ощущает себя… оторванным от остального мира. Словно ему уже нет смысла сильно печься о будущем. Мои коллеги и другие высокопоставленные деятели из правящих кругов Империи часто попадают в эту ловушку, когда их жизнь становится слишком спокойной. Все уже так давно идет своим чередом, что мы больше не можем мириться ни с какими изменениями. И тогда, как ни странно, нам становится проще не замечать опасностей, которые маячат на горизонте и грозят нарушить существующий миропорядок… или даже вовсе разрушить его. Я осознаю эту слабость и часто прикладываю уйму сил, стараясь убедиться в том, что я не закрываю глаза на угрозы, с которыми, возможно, стоит усердно бороться.

У меня есть сеть… скажем начистоту, шпионов, которые обитают в Сове и в ее окрестностях. Они приносят мне самые обыкновенные сведения: о проститутке, которая на самом деле шпионит для Конфедерации; о млианарах с их замыслами прибрать к рукам больше власти; даже о магистре Кейдлеке и о том, что его подозревают в измене. Однако вынужден сказать, Хелена, что вестей о Клавере совсем мало. Те немногие, что доходят до меня, поступают из неманской Церкви и из Колледжа Предсказателей, а они научились очень искусно скрывать свои действия и мотивы. Боюсь, мне уже не разобрать всех нитей, из которых сплетены наши беды. Вы умны и в будущем сами можете стать магистром Ордена магистратов, так что я буду глупцом, если приму ваши суждения за необоснованные страхи юного третьестепенного секретаря. Поэтому скажите мне, Хелена, что вы сами думаете о Клавере.

Мне даже не пришлось долго размышлять. Я ответила немедленно:

– Думаю, что если мы не остановим его в ближайшие несколько недель, то остановить его будет невозможно.

* * *

Вскоре после этого я ушла и вернулась во дворец префекта. Янсен согласился встретиться с Вонвальтом позже тем же вечером.

Я нашла Вонвальта в облаке табачного дыма, который окутывал библиотеку. Сэр Конрад сидел там с самым недовольным видом. У его ног похрапывал Генрих, уютно улегшийся в пятне солнечного света.

– Как прошла ваша встреча с Императором? – неуверенно спросила я.

Вонвальт не посмотрел на меня, но на его лице возникла гримаса отвращения.

– Как только мы вернем княжича Камиля, Император отпустит меня, – наконец сказал он.

– А вести о вашей… болезни его не взволновали?

Вонвальт пожал плечами и помотал головой. Кажется, я никогда прежде не видела его столь подавленным.

– Император не хуже любого Правосудия разбирается в тайных знаниях драэдистов. Он понимает, насколько смертельно это проклятие.

– И он все равно не желает помочь вам?

– Он верит, что я успею спасти княжича и одолеть Клавера прежде, чем меня поглотит изначальный дух. Его вера в мои способности столь же непоколебима, сколь она неоправданна.

– Тогда почему же он к вам не прислушается? – с нажимом спросила я. Мне казалось, будто я попала в кошмар, в котором могу двигаться лишь со скоростью улитки. Что мы могли противопоставить столь сокрушительному безразличию государства к нашим жизням?

Вонвальт медленно моргнул и посмотрел на меня.

– Он не станет заниматься Пограничьем, пока в Сове не воцарится порядок.

– Он выделит вам солдат?

Вонвальт указал на спящего Генриха.

– Да будьте же вы серьезны! – рявкнула я.

Вонвальт поднял на меня глаза.

– У него не осталось свободных бойцов. Однако он выделит мне капитана Галлу. Я уже говорил с ней, и мы заранее отправили на юг кое-какое снаряжение. Остальные присоединятся к нам завтра.

– И Правосудие Роза тоже? – спросила я. Мой голос прозвучал резко, хотя я и старалась скрыть мои чувства.

Вонвальт не подал виду, что заметил это, но и ответил он не сразу.

– Да, – наконец сказал он. Затем откашлялся. – Дубайн уже готовится к отъезду. Тебе стоит ему помочь. Дел много, а времени почти не осталось.

– Ладно, – буркнула я и повернулась, чтобы уйти.

– Ты говорила с сенатором Янсеном? – спросил Вонвальт перед тем, как я покинула его.

– Да. Он придет сюда вечером и встретится с вами, – ответила я и вышла из библиотеки прежде, чем Вонвальт успел сказать что-либо еще.

XXI

Путешествие к Кормондолтскому заливу

«В мирные годы пошлите мне добрых, набожных и сильных духом. В годы войны дайте мне жестоких и выносливых, тех, кто в деяниях своих не ведает чести. Последние создают государства; первые поддерживают их».

ГРАФ ГАМЕР ФОН ШОФФ, ВТОРОЙ МАРКГРАФ МОРГАРДА

На закате следующего дня мы собрались у врат Победы, самых южных из четырех врат Совы. Вонвальт сидел во главе нашего обоза верхом на Винченто; у ног коня стоял Генрих. И пес, и конь специально выводились и воспитывались для сражений и поэтому ничуть не боялись друг друга.

Рядом с Вонвальтом на своей лошади восседала Ингебурга Галла, капитан имперской гвардии. Как и сэр Герольд – а вместе с ним и добрая часть жителей столицы – она была темнокожей, темноволосой и вела свой род от выходцев из королевств Южных равнин. Она негромко переговаривалась с Вонвальтом и сразу же показалась мне женщиной со спокойным и серьезным нравом. Как выяснилось позднее, мое первое впечатление о ней было верным.

Позади Вонвальта и Галлы на белой пэлфри сидела Правосудие Роза, а за ней следовали Брессинджер и сэр Радомир, оба тоже на своих скакунах. Однако больше всего мое внимание привлек отряд мужчин, которые собрались позади приставов. Они были необычайно высокими и мускулистыми, все разного происхождения – лишь один или двое показались мне коренными сованцами. По всей видимости, им принадлежала та груда снаряжения, которую мы везли с собой: сованские короткие мечи, топоры и старые кожаные кирасы, каких я никогда в жизни не видела. Эти мужчины не говорили по-саксански, и я поймала себя на том, что страшусь их… хотя, должна сказать, наружность у них была довольно приятной. Каждый восседал на лошади, которую им выделили в императорских конюшнях.

Замыкала эту колонну я… если не брать в расчет медлительное и куда более многочисленное войско легионеров, что маршировало следом за нами и должно было взять под охрану княжича Камиля, как только мы его вызволим.

Впереди нас ждало несколько дней пути. Нам предстояло пересечь всю Эстре, двигаясь почти строго на юго-запад до границы с Венландом. Эстре была имперским княжеством, одним из тех, что изначально входили в состав Совы, и я воображала, что мы увидим богатую страну и множество торговых городов, соединенных широкими ровными дорогами. Но оказалось, что вся торговля и деньги в окрестностях Совы стекались в столицу, которая вбирала их в себя подобно опухоли, поэтому в первые два дня нашего путешествия мы видели лишь ветхие остатки некогда процветающих поселений.

Просторы Эстре, как и земли Пограничья, были продолжением Эбеновых равнин. К северу от нас тянулся Петронский горный хребет, по которому проходила граница между Эстре и Гуличем, а на западе, ближе к Венланду, земля была изрыта карстом, и область эта на старом саксанском называлась Спуваземья. Но между этими двумя участками изрезанной земли пролегала просторная травянистая степь, поросшая дикими цветами.

Большую часть пути мы держались одной и той же пыльной дороги и старались продвигаться настолько быстро, насколько хватало сил нашим лошадям. Несколько раз мы проезжали через небольшие городки, но надолго в них не останавливались. Чем южнее мы спускались, тем теплее становилась погода, и если в Мулдау в то время года еще стояли морозы и порой шел снег, то здесь равнину ласкал почти постоянный теплый ветерок, который шептал среди цветов и кипарисов, стоявших у дороги подобно часовым. Время от времени на горизонте рокотала гроза, но нам повезло, и под дождь мы ни разу не попали.

Из всех членов нашего обоза больше всего времени я проводила не с людьми, а с Генрихом, который привязался ко мне после того, как я скормила ему немного солонины из моих запасов. В один из вечеров, когда мы разбили лагерь, я попыталась заговорить с Вонвальтом, якобы желая обсудить наши беседы с сенатором Янсеном; однако Вонвальта всецело занимали Муфрааб и спасение княжича Камиля – если того вообще еще можно было спасти, – так что сэр Конрад впервые за долгое время не пожелал говорить о Клавере.

Выходило так, что чем больше Вонвальт отталкивал меня и отвергал, тем больше я тянулась к нему и хотела поговорить – хотя во время путешествия возможности для разговоров нам почти не подворачивались. Я пыталась побеседовать и с остальными, высказать им все, что меня беспокоило: смерть магистра Кейдлека, Муфрааб и, наконец, наш план отправиться на юг, к Пограничью, а план этот все еще состоял лишь в том, что наш крошечный отряд поедет к храмовничьим крепостям и бросит вызов Клаверу. Но Брессинджер ушел в себя и в очередной раз погрузился в тяжелую тоску, из которой не собирался выходить еще долго, а сэр Радомир был сыт по горло имперскими интригами, в центре которых он очутился, и поэтому старался все время проводить с прямодушной Ингебургой Галлой. Я даже не могла побеседовать с восемью бойцами, которые сопровождали нас, – хотя они, несомненно, обо мне говорили, поскольку я несколько раз ловила на себе их взгляды.

И, конечно же, я ни разу не заговорила с Правосудием Розой, которая липла к Вонвальту, как репей, и которую я на дух не переносила.

* * *

На второй день мы подъехали к имперской путевой крепости в Камарии – к большому замку, который служил северным концом цепи маяков Кормондолтского залива. Когда-то в этой крепости размещался гарнизон из тысячи легионеров, но теперь в казармах жила лишь сотня бойцов из вспомогательного подразделения, а многие залы и покои замка пустовали и постепенно приходили в запустение. Тем не менее интендант как мог снабдил нас провизией и наполнил наши бурдюки свежей водой.

Час спустя мы наткнулись на первый маяк. Он представлял собой большую железную жаровню, которая пылала на вершине прочной каменной башни футов тридцать в высоту. Башня была наполовину скрыта под лишайником и вьюном. У ее подножия стояла небольшая конюшня, а рядом лениво пощипывали траву две лошади. Двое солдат, которые несли дежурство на маяке, вышли к нам и поприветствовали на ломаном саксанском. Я ехала в хвосте каравана и видела, как они заговорили с Вонвальтом и капитаном Галлой. Вдали, примерно в десяти милях от нас, виднелся следующий маяк, и на горизонте можно было разглядеть третий. Нам оставалось лишь следовать за ними, пока они не приведут нас к побережью.

Там, у подножия маяка, я испытала странное, навязчивое чувство, словно я вдруг осталась совсем одна. Я обернулась и посмотрела назад, на путевую крепость, отчасти ожидая увидеть там смутный черный силуэт Муфрааба, медленно бредущего следом за нами.

Но, конечно же, там никого не было.

* * *

Наше путешествие шло настолько быстро, насколько было возможно, однако мне все равно казалось, что оно тянется вечность. Третий день выдался теплым, но пасмурным, небо затянули густые темно-серые облака, и тогда же нас наконец коснулось первое дуновение морского бриза. Едва я ощутила прохладный порыв соленого воздуха, мое нутро сразу сжалось от дурных предчувствий. Я уже успела привыкнуть к дороге, к монотонной езде и даже к непрестанно тлеющей в моей душе тревоге, а запах моря некстати напомнил мне о том, куда и зачем мы направляемся.

Капитан Галла остановила нашу колонну на обочине дороги. За весь день и всю ночь мы не встретили ни единой души, однако теперь мои глаза и нос повсюду замечали и чуяли признаки того, что мы приближаемся к рыбацкому поселению. Поселение это оказалось небольшим прибрежным городом, который назывался Линос.

Мы прибыли туда в полдень, за сутки до того, как должны были оставить выкуп. Въехав в город, мы поставили лошадей в конюшни и нашли ночлег для нашего отряда. Когда с этим делом было покончено, выяснилось, что мне, сэру Радомиру и Брессинджеру – то есть всем, кто входил в свиту Вонвальта и приехал сюда лишь по этой причине, – больше заняться нечем, и поэтому нас отпустили, велев найти что-нибудь поесть. Мы сразу же принялись судачить о дальнейшем путешествии на юг. Чем бы ни завершилась засада на похитителей, мы не сомневались, что в ближайшее время не вернемся в Сову.

Сидя за столом неподалеку от пристани, мы хлебали жирный рыбный бульон и отмахивались от настырных чаек. Местные – дюжий, загрубевший от морского ветра и соли люд – поглядывали на нас с опаской, поскольку наше оружие и дорогие одежды, даже запылившиеся после нескольких дней верховой езды, подсказывали им, что перед ними слуги короны. Но мы не обращали ни на кого внимания. Держась особняком, мы громко говорили о том, что приехали сюда ненадолго, и платили сверх нужного за каждую услугу. Благодаря этому неприятности нам не грозили… к тому же местных еще отваживал Генрих, который лежал у моих ног и жадно уплетал рыбные очистки. В какой-то момент, увидев, что нас донимают чайки, он загрыз одну из них и радостно притащил свой трофей мне.

– Нема! – с отвращением воскликнула я, когда он положил к моим ногам окровавленную птицу.

– Этот пес думает, что он кошка, – посмеялся сэр Радомир, когда я подняла чайку и швырнула ее подальше. Генрих, решив, что я играю с ним, принес ее назад, чем очень развеселил моих спутников. Несколько раз я пыталась избавиться от птицы, но столь же безуспешно, и наконец пинками загнала ее под стол. Брессинджер и сэр Радомир тем временем утирали с глаз слезы.

Я окинула взглядом Гралльское море. Поразительно красивое, оно ничуть не походило на ледяной, невыразительно серый простор Северного моря – единственного, которое я видела до тех пор. Его воды были ярко-голубыми, даже несмотря на то, что вдали висела темная стена дождя, который хлестал по воде. Кормондолтский залив обрамляли два мыса, которые находились в миле друг от друга и представляли собой невысокие каменистые выступы песочного цвета, поросшие сорняками и редкими кипарисами. На обоих возвышались каменные башни с маяками, однако было непохоже, чтобы в них кто-то жил, а ближайшая к нам, казалось, и вовсе разваливается.

На пляже я заметила Вонвальта и Розу, которые прогуливались по песку.

– Что-то сильно он ею увлекся, да? – хмуро сказал сэр Радомир, кивком указывая на парочку. С нашего места их было хорошо видно.

– Они наверняка проверяют, сможет ли она почувствовать… – я насмешливо пожала плечами, – … жизненный след княжича, или что она там якобы чувствует.

– Ты ее невзлюбила, – заметил сэр Радомир.

Я надеялась, что мы не станем трогать неловкую тему моей ревности, и потому поморщилась от прямоты бывшего шерифа.

– Мне неясно, зачем она здесь, – ответила я. – Она говорит, что не видит следов княжича Камиля, которые вели бы из Фляйшрегаля; а еще утверждает, что на разделочном столе была его кровь и что из этого следует очевидный вывод – мальчик убит. Если все это верно и княжич действительно мертв, то брать ее с собой – контрпродуктивно, ведь ее чародейская сила нам более не нужна; а если он жив и его все еще держат в заложниках, то она, очевидно, провалила единственную задачу, ради которой ее вызвали.

– У меня один вопрос, – сказал сэр Радомир.

– Какой?

– «Контр»-как, чтоб меня?

Я закатила глаза.

– «Контрпродуктивно» означает бесполезно. Как бы там ни было, ей больше незачем оставаться с нами. Сэр Конрад же не предложил ей поступить к нему в услужение.

– Не в этом смысле, – ухмыльнулся сэр Радомир и, шумно хлюпая, допил остатки бульона из своей миски.

Я догадывалась, что мужчины станут подшучивать надо мной из-за случившегося, то ли не замечая моих душевных страданий, то ли намеренно закрывая на них глаза. Оба наверняка видели, как между мной и Вонвальтом зарождаются новые чувства, какими бы неловкими и мучительными они ни были. Встав между нами, Правосудие Роза поступила откровенно бестактно. Да, сованские аристократы легко рвали отношения и меняли потенциальных спутников жизни, что, на самом деле, мало удивляло, ибо сованцы были печально известны своей расчетливостью… но ведь нас с Вонвальтом связывало нечто особенное, как по службе, так и в чувствах, и поэтому его поведение сбивало меня с толку и глубоко ранило. Я очень мало говорила с Розой и не видела в ней ничего особенного помимо красоты и в целом покладистого характера. Вонвальт едва ее знал. Мне было не понять, почему он столь бесцеремонно отверг меня ради нее, ведь до этого он был крайне разборчив в выборе тех, кого пускал в свою постель. И тем страннее было то, что это случилось теперь, когда он мог умереть в ближайшие недели.

Вопреки здравому смыслу я все же поделилась своими переживаниями с сэром Радомиром и Брессинджером, ибо, Нема тому свидетель, во всем свете у меня не было друзей помимо них. Я ждала, что они станут подшучивать надо мной, но вместо этого оба вдруг устыдились, помрачнели и замялись.

– Я и сам не знаю, что думать, Хелена, – со вздохом сказал сэр Радомир, перед этим заказав нам еще по кружке выпивки. – Спору нет, она красавица, но ты права. Слишком уж быстро она влезла в его жизнь.

Повисла тишина. Я посмотрела на Брессинджера, который внимательно разглядывал свою уже пустую миску. Впрочем, от долгого, напряженного молчания ему сделалось столь же неловко, как и нам, и он наконец произнес:

– Хелена, ты ведь хорошо знаешь, сколько бед сейчас навалилось на сэра Конрада. Быть может, он страшится скорой смерти и потому… – Брессинджер тяжело вздохнул и почесал культю. – Боюсь, он начал поступать безрассудно в тех вопросах, в которых раньше вел себя благоразумно. Но, думается мне, этой своей… интрижкой с леди Правосудием он по-своему старается защитить тебя.

Тогда я плохо восприняла мудрое замечание Дубайна и теперь сильно сожалею об этом, как и о многом другом. Позже я еще поведаю о Правосудии Розе и о том, почему она вообще возникла в наших жизнях. А сейчас скажу лишь, что я сразу же отмахнулась от слов Брессинджера. Разве мог Вонвальт оберегать мои чувства тем, что вел себя как последняя сволочь?

Из благоразумия сэр Радомир и Брессинджер больше не касались этой темы, и я никак не могла винить их за это… хотя сама с удовольствием перетирала бы ее часами и разбирала каждую мелочь. Вместо этого мы просидели весь вечер, болтая о пустяках. Я радовалась, видя, что приставы успели помириться после той абсурдной перепалки, которая чуть не закончилась дуэлью.

У меня щемит сердце, когда я вспоминаю тот вечер, как мы трое говорили ни о чем и даже смеялись, пока солнце, ненадолго показавшись из-за низко висящих облаков, наконец не скрылось в Гралльском море. Как же велик соблазн описать все в мельчайших подробностях и сохранить на бумаге те счастливые моменты.

Однако некоторые воспоминания я все же оставлю при себе.

* * *

Той ночью мне снилась одинокая каменная сторожевая башня, стоявшая на бескрайней белой равнине. Сама того не желая, я подошла ближе, хотя страшилась ее до глубины души.

Эта башня уже снилась мне прежде, однако я никак не могла вспомнить, когда именно. В прошлый раз я так и не переступила порог.

Но теперь вошла.

Внутри я увидела каменную винтовую лестницу. С вершины башни доносился чей-то голос, и я страшно не хотела подниматься туда, но остановиться у меня не получалось. Ноги, налившись свинцовой тяжестью, переступали помимо моей воли, шаг за шагом, словно я оказалась под действием какого-то заклятья.

Очутившись наверху, я узнала голос – тот принадлежал сэру Отмару Фросту. Он стоял у амбразуры и глядел на равнину. Вдалеке брел одинокий черный силуэт, который медленно, но неумолимо приближался к нам. У ног сэра Отмара лежал обугленный труп женщины, покрытый волдырями.

– Отец Времени – суровый покровитель, – говорил сэр Отмар. Других слов он не произносил. Лишь твердил одно и то же, как заклинание, не отрывая глаз от далекой черной фигуры. Я знала, что к нам идет Муфрааб.

Меня замутило от страха. Схватив сэра Отмара за руку, я развернула его к себе и ахнула: его губы были синими, а лицо – столь же белым, как бескрайняя равнина, которая нас окружала. Его сюрко был перемазан замерзшей кровью, и я почувствовала, что он сам холоден как лед.

– Отец Времени – суровый покровитель, – повторял сэр Отмар, словно безумец. Его глаза были выпучены от страха, и мой собственный ужас, от которого я уже лихорадочно тряслась, возрос многократно.

– Что это значит? Что это значит? – крикнула я. Затем вновь повернулась к равнине, но там уже никого не было.

Моя кровь превратилась в лед.

Неожиданно сэр Отмар прервал свой бред и уставился мне в глаза.

– Плут оставил на тебе свою метку, девочка, – сказал он.

Я обернулась и увидела, как Муфрааб взбирается на последние ступени сторожевой башни.

Меня охватил столь примитивный ужас, что я даже не могла закричать.

В последний миг я услышала крик грача. А затем все погрузилось во тьму.

XXII

Расставляем капкан

«Люди часто презирают служителей закона и злословят об их ремесле. Однако я, как ни странно, почти не слышал, чтобы на них жаловались обитатели городских тюрем».

ПРАВОСУДИЕ ЭРМЕНРИХ БАДУРАД

Когда меня разбудили, уже наступило утро.

Не в первый раз за жизнь я, проснувшись, увидела в моей спальне Вонвальта. Он сидел, слегка запрокинув голову, и храпел; на его шее висел медальон с образом Олени – драэдического бога с головой оленя, – а у ног лежал «Гримуар Некромантии». Внезапно я поняла, что проснулась не в той комнате, где легла спать, – эта спальня была намного лучше обставлена, находилась на углу здания и имела два больших решетчатых окна, которые выходили на разные стороны. Через одно из них я видела необъятный простор Гралльского моря, лениво поблескивавшего в лучах утреннего солнца, и легкую рябь на нем, поднятую бризом. В изножье кровати спал Генрих, его огромная черная грудь медленно вздымалась и опадала.

Казалось, что кошмар приснился мне тысячу лет назад. Я отчетливо помнила все, что произошло в нем, но больше не испытывала того леденящего ужаса. Подобно осе, которой удалили жало, сон больше не страшил меня.

Я внимательно осмотрела себя. Ощупала конечности, натянула кожу в разных местах, извернулась, чтобы проверить каждый дюйм тела, но так и не смогла найти никаких новых отметин, порезов, синяков или других изъянов, которых бы не было, когда я ложилась в постель. Ничего не изменилось, но, пока я спала, что-то явно произошло, и, судя по медальону и гримуару, это что-то имело отношение к магии. Я представила себе безумную сцену, подобную той, что видела в Долине Гейл, когда погиб Фенланд Грейвс, и содрогнулась.

В моей голове роилась тьма вопросов, однако я все еще не желала говорить с Вонвальтом… более того, я избегала его на протяжении почти всего путешествия на юг. И все же я не могла тайком ускользнуть из комнаты, ведь вполне возможно, что ночью сэр Конрад спас мне жизнь, и было бы крайне неучтиво просто уйти. Поэтому я для начала оделась, затем прокашлялась, громко стукнула кружкой эля, которую оставили для меня рядом с кроватью, и начала шуметь, пока он не проснулся.

– Хелена, – сказал сэр Конрад, сонно моргая. Его рука сразу же потянулась к медальону на шее, он вздрогнул и сел. – Как ты себя чувствуешь? Ты в порядке?

Я недоуменно кивнула.

– Кажется, да. Мне приснился ужасный кошмар.

– Если бы только приснился, – коротко пробормотал Вонвальт, поднимая с пола «Гримуар Некромантии» и проверяя, что застежка на месте. – Что ты помнишь?

Я призадумалась. Мне казалось, что вспомнить весь пережитый во сне ужас будет нетрудно, однако у меня уже едва получалось вызвать его из памяти. Я рассказала Вонвальту все, что смогла, – о башне, о бескрайней белой равнине, о том, что видела сэра Отмара, и, наконец, о Муфраабе. Я помнила, что изначального духа нельзя называть по имени, однако Вонвальт все же перебил меня, словно я так и не усвоила тот урок:

– Полагаю, ты не знаешь, что произошло ночью?

Я покачала головой.

– Конечно нет. Откуда? Ведь я спала.

Вонвальт поджал губы.

– Твои крики разбудили половину города. Так что будет лучше, если сегодня ты не будешь попадаться никому на глаза. Рыбаки – народ суеверный, а мы не хотим привлечь к себе больше внимания, чем уже привлекли.

– Неужели они станут сторониться меня из-за одного кошмара? – возмутилась я. – Мне думалось, что они смелые люди. Сколь малодушными нужно быть, чтобы испугаться визгов одной девицы?

Вонвальт откинулся на спинку стула и приложил к губам указательный палец. Он долго молча смотрел на меня, явно что-то взвешивая в уме. Мне было не привыкать к его молчанию и долгим размышлениям, и я знала, что мешать сэру Конраду не стоит; однако в тот раз его пристальный взгляд и странное поведение встревожили меня настолько, что я спросила:

– Что? Что случилось?

Наконец он ответил:

– Хелена, я не хочу тебя пугать.

– Ну уж нет, – возмутилась я. – Что произошло ночью? О чем вы боитесь сказать?

Вонвальт тяжело вздохнул.

– Хелена, ночью ты не просто кричала – хотя видит Нема, воплей было немало. Что-то вселилось в тебя. Ты попала в лапы какой-то сущности. Ты… достала свой кинжал и вошла в мою комнату.

– В эту комнату? – спросила я, сбитая с толку.

– Да. Ты… – Он прокашлялся. – Что ж, если коротко – ты пыталась убить Правосудие Розу.

Я зажала рот рукой и сквозь пальцы прошептала:

– Нема! – Поначалу я не знала, что сказать, а затем маловнятно произнесла: – Сэр Конрад, вы ведь знаете, точно знаете, что я…

Вонвальт поднял руки, и я немедленно замолкла.

– Я знаю, Хелена. Ты явно была не в себе. И Правосудие Роза в порядке. Это самое важное.

Перед моим мысленным взором проносились всевозможные картины: как я, бешеная, одержимая, скрежещу зубами, вращаю глазами и раз за разом пытаюсь ударить Розу кинжалом. Как Вонвальту, внезапно разбуженному, приходится вмешаться… и, вероятно, применить силу. Мысли эти страшили меня и переполняли стыдом, но хуже всего было то, что я ничего не могла вспомнить. Вонвальт словно рассказывал мне про спектакль, который видел несколько недель назад.

Я открыла было рот, чтобы заговорить, но затем помедлила.

– Она была здесь? С вами? – спросила я, и мой голос дрогнул.

Вонвальт поморщился и перевел взгляд на окно. На мой вопрос он не ответил.

– Этим все не кончилось. Когда я разоружил тебя… – он вытянул перед собой руку ладонью вниз, а затем медленно поднял ее, – …ты взлетела в воздух. И повисла примерно в четырех или пяти футах над полом. Ты помнишь, как говорила со мной?

Я в ужасе уставилась на Вонвальта и прошептала:

– Нет.

Сэр Конрад снова выглянул в окно. Он был не взволнован, а скорее… задумчив, как если бы пытался разрешить трудный юридический вопрос.

– Честно говоря, Хелена, я сам до конца не понимаю, что произошло. У меня не получилось разобрать слова, которые ты произносила, и говорила ты не своим голосом. Я отчетливо услышал лишь слово «Эдаксим», которым когда-то давным-давно обозначали Чистилище, но больше ничего. – Вонвальт покачал головой. – Казалось, будто кто-то передает мне послание, но оно было неполным и столь загадочным, что я его совсем не понял. И твой кошмар ничуть не проясняет эту загадку. Мне совершенно неясно, какую роль играет в нем грач.

– А что случилось потом, когда я произнесла эти слова? – спросила я. По моей коже побежали мурашки. Я вдруг страшно пожалела, что вообще повстречала Вонвальта, стала частью его жизни и оказалась связана со всеми этими великими событиями, что меняли наш мир. Мне хотелось лишь одного – вернуться в Долину Гейл и жить с Матасом или даже вернуться в Мулдау. Быть может, останься я в родном городе, то уже нашла бы работу, например в какой-нибудь таверне.

Вонвальт повернулся ко мне, всем видом давая понять, что на этом ночные странности закончились.

– Ничего существенного, – пробормотал он и поднял «Гримуар Некромантии». – Если подобные сны повторятся, постарайся их хорошенько запомнить. Я прикажу оставить у твоей кровати перо и бумагу, чтобы ты могла записывать все, что всплывет в памяти.

– Вы хотите сказать, что это может повториться? – спросила я, похолодев от ужаса.

Вонвальт пожал плечами.

– Я не знаю, Хелена. Увы. – Он встал и собрался уйти.

– Кровь богов, да научите же меня хоть чему-нибудь, – воскликнула я. – Неужели я ничего не могу сделать? Никак… даже не знаю, оградить себя? Защититься каким-нибудь драэдическим заклятием или ритуалом? Или мне что, напиваться каждую ночь в стельку, как сэр Радомир?

– Обещаю, я скоро научу тебя основам магических искусств, – сказал Вонвальт. – Но сейчас мы должны сосредоточиться на нашей миссии. – Он снова собрался уйти и успел положить руку на дверную ручку.

– Как я могу хоть на чем-то сосредоточиться, когда вокруг творится Казивар знает что? – гневно крикнула я ему в спину.

– Ради Немы, держи себя в руках, Хелена! – внезапно рявкнул Вонвальт. – Радуйся, что мы сейчас не копаем Розе могилу!

Я отшатнулась, будто мне отвесили пощечину. Это было уже слишком.

Вонвальт сжал и разжал руки, но, когда заговорил снова, его голос звучал спокойнее:

– У меня нет на это сил. Сейчас каждый из нас должен нести свое бремя самостоятельно. Скоро мы поговорим как следует. Но сейчас, Хелена, мне нужно, чтобы ты просто выполняла то, что тебе поручают. Доверься мне и моим решениям. Я не позволю, чтобы с тобой что-нибудь случилось. Ты ведь знаешь это, а если нет, то должна бы знать.

С этими словами он вышел и закрыл за собой дверь.

* * *

В то утро я была в скверном расположении духа. Я боялась потерять Вонвальта; сначала утратить нашу душевную связь, что, похоже, уже случилось, а затем и его самого, что тогда казалось неизбежным. Этот страх смешивался с ужасом, который я постоянно испытывала из-за того, что оказалась во власти хищных созданий загробной жизни. В моей голове роились самые дурные мысли, и я не могла отмахнуться от них, как того хотел Вонвальт, хотя он сам успешно это сделал.

Как ни странно, вышло так, что похищение княжича Камиля – отвратительное, но простое дело, – стало для меня желанным поводом отвлечься. Это было осязаемое, реальное преступление, которое требовало столь же осязаемых, реальных решений. Когда в середине утра наш отряд собрался в уединенной комнате на верхнем этаже прибрежного паба, буря в моих мыслях улеглась.

Сюда пришли все: капитан Галла, казавшаяся на удивление крошечной в простой свободной блузе и коротких штанах; Вонвальт, Брессинджер и сэр Радомир; восемь мужчин, по-видимому, солдат, которые между собой не говорили на саксанском, но похоже, понимали его. Они заполнили комнату своими мускулистыми телами, отчего та стала казаться совсем тесной. Наконец, сюда пришла и Правосудие Роза, которая демонстративно не обращала на меня внимания. Винить ее за это я не могла.

– Итак, – начал Вонвальт. Он разложил на большом квадратном столе карту Кормондолтского залива, и мы столпились вокруг нее. – В записке о выкупе говорится, что мы должны оставить сундук на плаву в одной миле от берега… но мы рискнем и остановимся в трех четвертях мили. Будем надеяться, что похитители не смогут точно измерить расстояние. – Он постучал по соответствующей точке на карте. Мне показалось, что она находится довольно далеко от берега. Путь в милю – или даже три ее четверти – было легко недооценить. – Они заберут деньги и отправят княжича Камиля на шлюпке к берегу.

Как известно, сегодня новолуние и, следовательно, самая темная ночь месяца. Это на руку похитителям, поскольку они смогут передвигаться по заливу незамеченными, но также это на руку и нам, поскольку мы сможем сделать то же самое. – Теперь Вонвальт повернулся к одному из восьмерых мужчин. Ростом тот был выше шести с половиной футов, а его кожа была такой же темной, как у Галлы и других с выходцев Южных равнин. Я с восхищением смотрела, как под его одеждой перекатываются огромные мускулы. – Здесь-то и вступят в дело Лекан и его команда.

Ну конечно. Мужчины оказались гребцами; лучшей командой Совы по водным гонкам. Я слышала, что иногда столичную арену заливали водой и устраивали на ней гребные регаты, а порой даже поразительные, грандиозные морские сражения. Наши спутники, скорее всего, были чемпионами своего спорта.

– Гребцы расположатся здесь и здесь, с подветренной стороны двух мысов. – Вонвальт мельком глянул на меня. – Полагаю, все приготовления были проведены ночью, под покровом тьмы?

Меня охватило горькое чувство вины, когда я поняла, что Вонвальт не смог лично проследить за приготовлениями, поскольку разбирался со мной.

Капитан гребцов, Лекан, единожды кивнул.

– Все готово, – сказала Галла. – Обе лодки спрятаны в скалах и прикрыты ветвями.

– На пляже не должно быть никаких признаков нашего присутствия. Я и капитан Галла будем сопровождать первый экипаж. Дубайн останется на нашем мысу и спрячется в подлеске. – На миг я растерялась, ибо такое решение показалось мне оскорбительным по отношению к Брессинджеру. Но затем я вспомнила, что у него осталась лишь одна рука. То, что Дубайн мог очутиться за бортом, пугало нас мало, все-таки удержаться на воде можно было и без руки, даже невзирая на опасные морские буруны. Однако после сближения с кораблем мы собирались карабкаться по борту на палубу. Брессинджер просто не мог принять участие в такой вылазке, а это подрывало силы нашего отряда, ибо Дубайн все еще оставался нашим лучшим бойцом.

– Хелена, ты и сэр Радомир расположитесь здесь. – Теперь Вонвальт постучал по мысу на другом конце залива, примерно в миле от места, где находилась позиция Галлы. – Вы скроетесь на восточной стороне валунов и подадите нам сигнал, если заметите, что корабль приближается с запада. Теперь Луитгард. – Он быстро и смущенно глянул на Правосудие Розу. – Вы останетесь в таверне, вне поля зрения. Это опасное предприятие, а вы никогда не бывали в бою.

Роза недовольно скривилась, на миг продемонстрировав свои истинные чувства, а ведь до сих пор она изо всех сил старалась послушно терпеть те качества и приказы Вонвальта, которые больше всего раздражали ее и других.

– В самом деле? Неужели в этой операции не найдется места и для меня? – спросила она. – Ведь меня учили фехтовать.

– Фехтовать – не то же самое, что сражаться, и сейчас не лучшее время заполнять этот пробел. К тому же нас и без того много. Я уже рискую жизнями главы Ордена магистратов, капитана имперской гвардии, лучших гребцов Империи и моих собственных слуг. Нет смысла ставить под угрозу жизнь еще одного Правосудия. Кроме того, если нас всех убьют, кто-то должен передать вести Императору.

Несмотря на то, что по моей вине пережила Роза – а я в самом деле испытывала угрызения совести, ведь ночью она наверняка натерпелась от меня немалого страху, – я все же исподтишка порадовалась, глядя на то, как она старается выдумать хоть какую-то причину, чтобы ее взяли с собой. Она несколько раз косилась на меня, и мне показалось, что я знаю, о чем она думает: мы оказались с ней в одном положении, обе были не нужны, и все же меня предпочли ей безо всякой видимой на то причины. Решив, что подобные мысли и в самом деле могли у нее возникнуть, я преисполнилась негодования, которое стало жечь меня, как расплавленный свинец. Я заслужила свое место рядом с Вонвальтом. И я могла продемонстрировать шрамы, которые это доказывали. Меня взяли в отряд не просто так, а потому что я была надежным товарищем и хотя бы немного умела сражаться. А Роза была никем.

– Должна же найтись для меня хоть какая-то работа, чтобы не сидеть в таверне сложа руки? – продолжала Роза. На этот раз ее голос прозвучал жалобно.

– Здесь нечего обсуждать; будьте добры, помолчите, – раздраженно ответил Вонвальт, а затем снова повернулся к столу с картой. – Мы будем внимательно следить за сундуком и ждать любых признаков того, что приближаются похитители. Они вряд ли приплывут за золотом вместе с княжичем, но и мы, конечно же, не позволим им просто втащить сундук на свой корабль и не станем рассчитывать на то, что мальчика нам передадут позже.

– Скорее его останки, – пробормотал сэр Радомир. Вонвальт сурово глянул на шерифа, но не ответил.

– Как только шлюпка похитителей вернется к кораблю, мы спустим на воду наши лодки. Будем исходить из предположения, что преступники собираются выкрасть у нас золото и немедленно уплыть, так и не вернув княжича.

– Странно это все, разве нет? – внезапно сказал сэр Радомир. Когда он заговорил, в комнате ощутимо запахло алкоголем.

– Что именно?

– Подумайте хорошенько. Будь я на их месте, ни за что не привез бы мальчика на обмен. Я бы велел вам бросить золото в одном месте, а после пообещал доставить заложника в другое, например… Нема, даже не знаю, скажем, в пятидесяти или в ста милях отсюда. А сейчас – что мешает имперскому флоту перехватить их у побережья чуть дальше? – Шериф указал на карту. – Они же так потеряют свой единственный рычаг давления. Слишком уж безрассудный план получается.

Вонвальт кивнул.

– Я согласен. Но ситуация и без того сложилась паршивая. Неважно, видим мы логику в действиях злоумышленников или нет. У нас есть план, и мы будем его придерживаться.

Сэр Радомир пожал плечами.

– Справедливо.

Вонвальт продолжил. Он постучал пальцем по карте в том месте, где выступали два мыса.

– Мы не можем выдвинуться раньше, ибо рискуем быть замеченными с главного судна. Пусть лучше похитители думают, что они преуспели. Так они начнут допускать ошибки, хотя вряд ли полностью утратят бдительность. С этого момента все будет зависеть от того, успеем мы перехватить их или нет. Лекан, как быстро ваши люди смогут преодолеть три четверти мили?

Капитан гребцов на миг задумался. Затем он заговорил – по-саксански, но с сильным акцентом:

– Минут пять, – сказал он. – Зависит от ветра. Если его не будет, то еще меньше.

Вонвальт потер подбородок. Мне показалось, что пять минут на открытой воде – это слишком много.

– Слишком долго, – заявила Галла.

Лекан фыркнул.

– Во всей Империи не найдется никого, кто смог бы проплыть быстрее.

– Не так уж это и долго, – решил Вонвальт, положив конец спорам. – Как бы там ни было, когда мы приблизимся к кораблю, то будем как на ладони. Я применю Голос, чтобы оглушить тех, кто окажет нам сопротивление. Лекан и его гребцы первыми взберутся на борт. Будем надеяться, что корабль не слишком велик. Если похитители приплывут на карраке, то палуба будет слишком высоко, и мы, скорее всего, погибнем, когда попытаемся подняться.

– Вы хотите сказать, что мы даже не сможем попытаться, – поправил сэр Радомир.

– Верно, – ответил Вонвальт.

Я переглянулась с сэром Радомиром. Вид у него был безрадостный.

– Предприятие, похоже, рискованное, – сказал он.

– Если вам не хватает мужества… – начала было Галла, но Вонвальт перебил ее.

– Сэру Радомиру не занимать храбрости, – отрезал он, не дав начаться бессмысленной ссоре. – У нас нет идеального плана, сэр Радомир. Большой имперский флот было бы слишком трудно скрыть. Если похитители заметят военные суда, то они могут прикончить княжича. Проклятье, да они, скорее всего, просто пройдут тогда мимо залива. Мы должны заманить их внутрь, как можно ближе к берегу, и надеяться, что нам удастся подняться на борт корабля до того, как они попытаются уплыть. Если нам повезет, мы поравняемся со злоумышленниками до того, как они заметят наше приближение. А если нам повезет еще больше, то они попросту отпустят княжича, как только заберут золото, и на этом все закончится.

– И вы не погонитесь за преступниками? – сразу же возмутилась Галла.

Вонвальт устало покачал головой.

– Если сегодня вечером нам удастся вернуть княжича Камиля, то я буду считать, что миссия завершена успешно… даже при условии, что мы потеряем выкуп и сами все лишимся жизней. Важнее всего – жизнь княжича. Не забывайте об этом. Если получится добиться большего – замечательно. Но я не стану попусту тратить время и силы, бегая по всей Империи за похитителями.

– А если мальчика убьют? Или он в самом деле уже мертв, как утверждает Правосудие Роза? – не унимался сэр Радомир. Роза неожиданно смутилась, когда на нее вновь обратили внимание. Она явно считала, что мальчика уже нет в живых; что он либо разрублен во Фляйшрегале на куски, либо убит иным способом, ведь как иначе было объяснить кровь на разделочном столе и то, что она больше не чувствовала его жизненный след.

Вонвальт свернул карту.

– Тогда нас ждут большие неприятности.

* * *

Вторую половину дня мы были напряжены и подавлены. Перед путешествием каждому из нас приказали взять с собой одежду из темной материи, чтобы ночью слиться с темнотой. Облачение должно было быть легким и свободным, чтобы мы могли легко сбросить его, если вдруг окажемся в воде. Тем из нас, кто никогда прежде не брал корабли на абордаж, пришлось отказаться от доспехов и тяжелого снаряжения, чтобы оно не утащило нас на дно залива. Бледнокожим приказали обмазаться черным, похожим на смолу веществом, которое не могли смыть соленые воды Гралльского моря.

Вонвальт и два гребца сбросили сундук в миле от берега. Я наблюдала за ними через мутное решетчатое окно таверны. Море было неспокойным, и мне казалось, что заплыв занял слишком много времени. Я впервые задумалась о том, как мы поплывем на гребных лодках по морю в кромешной тьме. Еще я сообразила, что наши дюжие гребцы, скорее всего, выбьются из сил к тому времени, когда мы доберемся до корабля похитителей, и на мои плечи ляжет гораздо большая ответственность за успех рейда, чем я предполагала. От этой мысли у меня засосало под ложечкой.

Ближе к ночи мы вернулись в ту уединенную комнату, где Вонвальт объяснял нам план действий, и перекусили. Нам нужно было набраться сил, ведь в ближайшие часы никому бы не представилась иная возможность поесть… а для кого-то этот ужин мог и вовсе оказаться последним. Из всех нас плотно поели лишь гребцы, которые жадно проглотили несколько тарелок снеди и эля. Я весь ужин ковыряла куриную ножку, но в конце концов смогла сжевать только ее соленую хрустящую кожицу.

Мы обменялись парой слов, но большую часть времени сидели молча. Наконец в комнату вошел Вонвальт, румяный от морского ветра и пропахший соленой водой.

– Сейчас грести трудновато, – сказал он, обращаясь к гребцам. – Но местные говорят, что к вечеру море уляжется. Они хорошо читают по облакам, и у меня нет причин сомневаться в их предсказаниях. – Он махнул остальным. – Идемте все, можем начать приготовления. Скоро уже совсем стемнеет.

Мы облачились в темные одежды, а гребцы – единственные, кому разрешили надеть доспехи, – в кожаные кирасы. Я бы предпочла переодеться отдельно от остальных, но мне явно не стоило разгуливать по городу в черных ботинках, черных штанах и черной блузе. Наш отряд и так привлекал немало внимания.

Одевшись, самые бледнокожие из нас по очереди натерли лица, шеи и руки смесью масла и древесного угля. Выглядели мы после этого глупо, но каждая мелочь, улучшавшая нашу маскировку, того стоила.

Наконец настало время вылазки. В Линосе по ночам царила кромешная тьма, фонарей на улицах не было. Перед пабами горели небольшие жаровни, но этот город жил точно так же, как и все остальные маленькие поселения Империи: когда садилось солнце, работа прекращалась, люди ужинали, после чего многие из них ложились в кровать и предавались сну, что становилось особенно заманчиво в короткие весенние ночи.

Мы вышли из таверны незамеченными и быстро скрылись во тьме. Сэр Радомир, я и вторая команда гребцов последовали приказу Вонвальта и направились к западному мысу. Сам Вонвальт, капитан Галла, Дубайн и остальные гребцы, возглавляемые Леканом, ушли к восточному мысу.

Мы с сэром Радомиром побежали параллельно берегу, но ловкие, атлетичные гребцы быстро опередили нас. Низкий потолок из пятнистых облаков закрывал собой ночное небо, и чернота моря простиралась перед нами, подобно распахнутой пасти зверя. Я слышала шум волн, но почти не могла разглядеть, как они разбиваются о берег, и тогда меня впервые охватил глубочайший страх перед тем, что мы собирались сделать. Находясь на службе у Вонвальта, я часто бездумно бросалась выполнять его приказы, не сомневаясь в здравом смысле моего господина и в его способности уберечь нас от гибели. Так же я поступила и теперь. Но сэр Конрад был не в силах защитить меня от набегающей волны, которая могла опрокинуть нашу гребную лодку, равно как был не в силах предотвратить восход солнца.

Мы бежали минут десять или пятнадцать, но наконец добрались до мыса и стали пробираться через камни и кустарники. Несколько раз я чуть не подвернула лодыжку, а один раз услышала, как выругался сэр Радомир, врезавшийся в кипарис. Тем не менее наши глаза вскоре привыкли к темноте, и мы смогли спуститься по скользким камням к тому месту, где гребцы уже стаскивали на воду нашу лодку. Та оказалась у́же, чем я ожидала; такой, что мне и сэру Радомиру пришлось бы прижаться друг к другу, чтобы уместиться в ней. На корме я увидела крюки, короткие мечи и одноручные топоры. Лишь тогда я поняла, что наши спутники, скорее всего, были не просто гребцами, а мастерами абордажа, которые служили в имперском флоте.

Поблизости я приметила груду сухого мха, листьев и веток, которую мы должны были поджечь, если заметим корабль на западе.

– Поднимайся наверх и смотри в оба, Хелена, – велел сэр Радомир, отправляя меня на верхушку невысокой скалы. – Твои глаза моложе моих и видят дальше и лучше.

Я в этом сомневалась, однако послушно вскарабкалась обратно на скалу и, чтобы спрятаться получше, легла в траву. Дул прохладный ветерок, и мои зубы стучали. Ожидание снедало меня изнутри.

Ждать пришлось долго.

Прошел час или даже два после наступления темноты, и я наконец увидела приближающийся корабль – черный силуэт на фоне черного ночного неба. Судно было океанским, но небольшим, с квадратными парусами, водоизмещением тонн в тридцать или пятьдесят. Оно шло медленно, едва подталкиваемое бризом, хотя в миле или двух от берега ветер, наверное, дул сильнее. К счастью, это был не огромный океанский каррак, а небольшой когг. Хотя бы это играло нам на руку. Взобраться по его борту на палубу казалось непросто, но и ничего невозможного я в этом не видела.

Я огляделась и осмелилась приподнять голову, чтобы окинуть взглядом залив. Других судов на воде не было. Ночь выдалась почти безветренная, прохладная, и, несмотря на отсутствие лунного света, я довольно неплохо все видела. В мою голову сразу же полезли сомнения в том, достаточно ли хорошо мы замаскировались.

Я подползла к краю скалистого выступа и позвала сэра Радомира. Несмотря на шелест морского бриза, плеск волн и на то, как далеко от нас шел корабль, я была уверена, что в такой тишине меня точно услышат все.

Однако мне пришлось дважды прошипеть его имя, прежде чем бывший шериф откликнулся.

– Что? – прошипел он в ответ. – Ты их видишь?

– Да, кажется. Думаю, вам стоит подать сигнал остальным.

Сэр Радомир выругался, повозился с огнивом, и наконец внизу полыхнул небольшой огонек. На противоположном мысу я увидела едва заметный ответный отблеск, который тут же погас. Мы сразу же затоптали и наш костер.

Я спустилась по камням вниз, и гребцы помогли мне забраться в лодку. Трое из них уже сидели на своих местах; четвертый стоял по колено в воде, готовый отдать швартов, который он привязал к мысу.

Сэр Радомир вошел в воду, затем забрался в лодку и сел рядом со мной. Отбросив все правила приличия, мы прижались друг к другу плечами.

Теперь нам оставалось лишь сидеть и ждать.

XXIII

Капкан захлопывается

«Если женщина-Правосудие не пытается во всем пойти наперекор государству, значит, она недостаточно ревностно исполняет свой долг. Она должна быть бастионом, что сдерживает гнет органов власти, а не их пособником».

ИЗ ТРАКТАТА ЧАН ПАРСИФАЛЬ «ИМПЕРИЯ И НАКАЗАНИЕ»

Я никогда не забуду ту ночь. Мы смотрели, как когг медленно, почти степенно пересекает залив и становится на якорь примерно в полумиле от сундука. Сам сундук мы выкрасили в белый цвет, чтобы его можно было разглядеть на фоне неспокойного чернильно-черного моря, и я подивилась тому, сколь эффективным оказался этот простой трюк.

В какой-то миг мне показалось, будто ветер доносит до меня мужские голоса. Удивительно, как звонко разносятся звуки в ночной тиши. Мое сердце колотилось так сильно, что казалось, вот-вот пробьет мне грудную клетку. Напряжение было невыносимым. Несмотря на невероятную опасность, которая ждала нас впереди, мне хотелось, чтобы все поскорее закончилось. Любое действие было лучше ожидания.

Мое внимание привлекли постукивания и шепот гребцов, которые едва заметно указали на что-то. Приглядевшись, я увидела, как с когга спускают на воду шлюпку. Та медленно направилась к сундуку, и я забеспокоилась, видя, как трудно ей пересекать воды залива. Наконец она поравнялась с сундуком. Я разглядела в шлюпке двоих человек; они отвязали сундук от якоря, который лежал на дне и удерживал его на месте, после чего втащили выкуп на борт. Когда сундук упал на дно шлюпки, раздался глухой деревянный стук. После этого прошло еще минут десять – видимо, двоица проверяла, на месте ли золото, – а затем они отправились в обратный путь.

К тому моменту я так разнервничалась, что меня тихо вырвало за борт нашей лодки. В других обстоятельствах сэр Радомир мог бы презрительно усмехнуться, но сейчас он просто сочувственно похлопал меня по плечу.

Прошло еще пятнадцать или двадцать минут. Мы ждали, когда шлюпка подойдет к коггу.

И едва это случилось, мы внезапно сорвались с места.

Гребец на носу отбросил швартов, который удерживал нас у мыса, и меня вжало в корму, когда сила четырех пар могучих рук вдруг выбросила нас в Гралльское море.

Как и моя первая поездка по Имперской Эстафете в Хаунерсхайме, эта безумная гонка к коггу похитителей осталась рельефным шрамом на моей памяти. От напряжения и от резких рывков гребной лодки меня еще несколько раз стошнило. Даже сэр Радомир не сумел удержать в желудке его скромное содержимое. Ветер, едва ощутимый на берегу, теперь ревел у меня в ушах как штормовой. Брызги соленой воды быстро пропитали мою одежду.

Я постоянно поглядывала налево. Хорошенько прищурившись, я могла рассмотреть лодку, которая несла на борту Вонвальта и капитана Галлу. Было чрезвычайно трудно увидеть их на фоне моря и неба, и лишь по редкому облаку белых брызг я понимала, что там что-то есть.

Не знаю, сколько времени мы неслись к коггу. Казалось, что прошло уже больше пяти минут, которые предсказывал Лекан, но точно не больше десяти. Когда мы наконец приблизились к кораблю, наши враги уже вытащили из воды свою шлюпку, однако они, похоже, не собирались ни отпускать княжича, ни поднимать паруса, чтобы поскорее сбежать. Меня подспудно смутило отсутствие спешки в их действиях, но я решила обдумать все странности позже.

Сейчас на это не было времени.

С палубы донеслись первые пронзительные крики. Когда я увидела на фоне ночного неба и бесплотных темно-серых облаков едва различимые силуэты людей, у меня внутри все сжалось. Их движения были резкими, и они явно готовились напасть. Через миг я услышала знакомое треньканье тетив и всплески – вокруг нас в воду вошли стрелы. Я невольно вскрикнула, когда одна с глухим стуком вонзилась в нашу лодку всего в ладони от меня.

– Ну началось. – Сэр Радомир схватил два меча, лежавшие у наших ног, и сунул один в мою дрожащую руку. – Вспомни все, чему мы тебя учили, и держись за мной, – мрачно сказал он. От бывшего шерифа пахло вином. Я пожалела, что сама перед этим не выпила.

Наша лодка врезалась в борт когга и резко остановилась. Настала самая опасная часть вылазки. Меня охватил ледяной страх, когда я представила, как гребцов, уставших после столь изнурительного броска, убивают пиками и стрелами, в то время как они безуспешно пытаются вскарабкаться на палубу. Но затем меня захлестнула волна радостного предвкушения, ибо я увидела, как они, ничуть не измученные гонкой, схватились за крюки и умело закинули их на корабль. Я с восхищением смотрела, как гребцы подтягиваются, споро перебирая руками, и почти что бегом взлетают по борту когга. Стало очевидно – перед нами опытные морские воины, нанятые не только для того, чтобы быстро доставить нас к кораблю, но и для того, чтобы очистить палубу от врагов. Внезапно наша вылазка перестала казаться такой уж безрассудной.

Раздался еще один тяжелый удар дерева о дерево, и я резко огляделась по сторонам. Должно быть, в противоположный борт когга врезалась лодка Вонвальта. Как мы и предполагали, защитники корабля разбились на два отряда. Те, что остались над нами, отчаянно, но тщетно старались перерубить укрепленные смолой веревки с крюками. А благодаря тому, что им пришлось внезапно разделить силы, наши моряки смогли почти беспрепятственно перелезть через борт и очутиться на палубе.

Мечи скрестились с топорами, и в темном соленом воздухе запела сталь.

– Вперед, – скомандовал сэр Радомир и поднялся на ноги, неловко удерживая равновесие в лодке, которая непрестанно подпрыгивала на волнах и ударялась о когг. Четвертый гребец, еще не взобравшийся на борт вражеского корабля, привязал нижний конец своей веревки к уключине, а затем взлетел наверх и присоединился к бою.

Сэр Радомир не мог сравниться с нашими гребцами. Заядлый пропойца, он был к тому же старше их на два десятка лет, и его сила приобреталась в уличных схватках, а не оттачивалась атлетическими упражнениями. Будучи шерифом, он в драке полагался на ум, а не на мощь. Ему явно не хватало ловкости, чтобы вскарабкаться по раскачивающейся веревке, но он все же попытался это сделать и переоценил свои способности. Всего через несколько мгновений старый шериф уже барахтался в воде между коггом и шлюпкой, а его меч камнем канул на дно Гралльского моря. Я с трудом помогла ему залезть обратно в лодку, стараясь при этом не перевернуть ее.

Яростно ругаясь и отплевываясь от соленой воды, сэр Радомир перевалился через борт и, плюхнувшись на дно лодки, остался лежать в ней, как мешок с навозом. Я не стала мешкать и возиться с ним. Бывший шериф был в порядке, а его гордость пострадала сильнее, чем он сам.

В любых других обстоятельствах это показалось бы смешным, но через миг нам с палубы сбросили веревочную лестницу. Я заколебалась: с одной стороны, мне хотелось остаться в лодке, подальше от опасности, и притвориться, будто я помогаю сэру Радомиру; но, с другой стороны, меня гнала вперед верность Вонвальту… не говоря уже о странном нежелании пропустить столь опасное приключение, которое, как я уже воображала, мы будем еще много лет вспоминать и обсуждать в тавернах. В конце концов я ухватилась за набухшие от морской воды веревки и взобралась на борт когга.

Кто-то зажег на главной палубе фонари, свет которых показался мне непростительно ярким – все-таки мы приложили столько усилий, чтобы слиться с тьмой. Вокруг уже лежали трупы; одного из гребцов обезглавили, и его голова катилась по палубе, как пушечное ядро. Другому нанесли глубокую рану между плечом и шеей – клинок вошел в плоть дюймов на шесть, и гребцу было не суждено пережить подобное увечье. Он привалился к стенке юта, чтобы надавить на рану и не дать ей открыться, но его лицо уже посерело, а щеки впали.

Однако наши враги тоже несли потери. Один матрос лежал среди кучи собственных внутренностей, которые вывалились наружу, подобно содержимому перевернутой тележки мясника. Другой корчился от боли и хватался за пах, где топор отсек ему мужское достоинство. Кровь текла по щелям между досок, как по долу меча.

Вонвальта я не видела. Мне было не понять, вскарабкался ли он на борт или сразу нырнул в корабельный трюм – а снизу определенно доносились крики и удары стали о сталь. Однако на палубе была капитан Галла, и я восхищенно смотрела, как она с безжалостным имперским мастерством расправляется с двумя матросами.

– Осторожно! Справа! – рявкнула она мне. Я обернулась и увидела мужчину… нет, мальчика не старше четырнадцати или пятнадцати лет, который надвигался на меня с кривым секачом в руке. Если бы я успела хоть немного поразмыслить, то попыталась бы сохранить ему жизнь, ведь этот парнишка был так юн, однако он не оставил мне выбора… да и кровь моя кипела столь бурно, что я позабыла обо всяком благородстве. Быстро, неуклюже парировав его удар, я неловко нанесла свой и неглубоко вонзила клинок в незащищенную шею. Парнишка упал на палубу, побледнел, стал корчиться, захлебываться, и, наконец, кровь покинула его вместе с жизнью. После битвы этот мальчик, как и многие другие убитые мною, долгие годы преследовал меня во снах. Я многократно просыпалась в холодном поту, роняя безутешные слезы и горюя по этому юному и, как мне думалось, невинному матросу – ведь в те минуты я забывала его лютый взгляд, брызжущий слюной рот, искривленный в крике, и зажатый в руках кривой секач, который он намеревался вонзить в мою плоть.

За моей спиной раздался вопль, и я резко обернулась. Ко мне мчался другой матрос, вооружившийся одноручным топором, который он отобрал у нашего мертвого гребца. Защищаясь, я подняла свой короткий меч и встала в неуверенную стойку, ведь меня не учили, что делать, если на меня бросаются не с мечом; однако волнения мои оказались напрасными. Что-то просвистело мимо моего левого уха и вонзилось матросу в лицо. Из раны во все стороны брызнула кровь. Матрос беззвучно рухнул на палубу. Я обернулась и поняла, что Галла метнула в него свой собственный топор.

– Идем, – хладнокровно сказала она и жестом велела следовать за ней в недра корабля. Я повиновалась.

Мы нашли люк и спустились в трюм. До меня доносились звуки и запахи неистовой хаотичной битвы: удары мечей и топоров по влажным телам и сухому дереву; едкая смесь крови, вонючего пота и дерьма; вибрации и глухой топот быстро переставляемых ног; скрежет стали, вынимаемой из дерева.

Я окинула взглядом представшую передо мной сцену. Корабельный трюм отчасти походил на низкий темный зал какого-нибудь подземелья. Вместо колонн его потолок подпирали деревянные шпангоуты. На другой стороне трюма последние матросы из немногочисленного экипажа корабля пытались защитить безоружного человека в дорогих одеждах. Я увидела Вонвальта: его лицо блестело от пота, рубаха была порвана в полудюжине мест, а вокруг, подобно почетному караулу, стояли четверо гребцов, одного из которых ранили в бедро. Им противостояли шестеро или семеро вражеских матросов, вооруженных чем попало; они прятались за наспех сложенным укреплением из ящиков и мешков со съестными припасами. Похоже, перед тем как мы вошли, Вонвальт применил Голос Императора, поскольку некоторые бросили оружие и стояли на месте, оглушенные. Никто не обращал на них внимания, вместо этого сосредоточившись на тех, кто еще сопротивлялся.

Сразу стало ясно, как завершится стычка. Пусть врагов осталось больше, чем нас, но нашим бойцам было не занимать мастерства.

Я встала плечом к плечу с Галлой, чрезвычайно воодушевленная тем, что бой уже почти завершился. Мы вместе двинулись вперед, на матроса, который отчаянно попытался замахнуться на нас и поднял свой меч слишком высоко. Его ошибка оказалась роковой – меч задел потолок трюма, отскочил, и матрос потерял равновесие. Я вспомнила, чему учил меня Вонвальт в персиковом саду старого особняка, сделала короткий шаг вперед и вонзила меч в грудь противника, прямо под мышкой, усилив при этом удар поворотом бедра и плеча. Я почувствовала, как ребра сначала сопротивляются острию, затем поддаются и расходятся, а заточенное лезвие глубоко входит в грудную клетку матроса, пронзая сердце, как стрела яблоко.

На миг он выпучил глаза – еще одна картина, навеки запечатлевшаяся в моей памяти, – а затем Галла рубанула его по скуле и отсекла матросу больше половины головы. Из раны вырвался жуткий фонтан крови, брызнувший мне прямо в лицо, а затем матрос рухнул на пол.

Это кошмарное зрелище так ужаснуло его товарища, который стоял рядом, что тот бросил свой меч и попытался сдаться, но Вонвальт рассек ему спину от основания левой лопатки до верха ягодицы. Матрос инстинктивно развернулся, и я увидела бескровный разрез, словно сошедший со страниц врачебных книг по анатомии. А затем Вонвальт перерезал матросу горло, и тот упал.

После этого я ошеломленно замерла, прекратив наступление. В жизни я повидала немало ужасов, но та безумная, жаркая, хаотичная и пропитанная потом рукопашная схватка в трюме оказалась для меня чересчур жестокой.

Галла бесцеремонно отодвинула меня плечом в сторону и, кажется, даже отпихнула назад, сильно толкнув в грудь и оставив на груди синяк от эфеса меча. Мне оставалось лишь смотреть, как отчаянно борются за жизнь последние матросы, осознавшие, что их никто не пощадит.

Еще одного из наших гребцов глубоко ранили в предплечье – рану он пережил, однако часть руки пришлось отрезать, что положило конец его морской службе. Несколько кровавых ударов в живот вывели из строя еще двух матросов и вывалили на пол столько внутренностей, мочи и дерьма, что последний член экипажа решил попытать удачи и сдаться. Однако вместо милосердия он вмиг получил череду страшных колющих ударов с трех сторон, которые, к счастью, оборвали его жизнь почти мгновенно.

А затем повисла необычная, напряженная тишина.

Мы стояли на месте, наша кровь кипела. В ноздри бил насыщенный смрад внутренностей, какой обычно можно почувствовать в покойницкой, и к нему примешивались запахи морской воды и пота. Слышно было лишь тяжелое дыхание и хрипы раненых. Меня одновременно затошнило и охватило всеобъемлющее чувство восторга. Я дрожала, меня охватила слабость, но при этом все мое тело сладко гудело, как после веселой попойки.

В задней части трюма, лицом к нам, сидел упавший на задницу безоружный мужчина в богатых одеждах. Вид у него был ошалелый и напуганный.

Вонвальт двинулся на него.

– Где княжич Камиль? – прогремел он Голосом Императора.

Мошенник пошатнулся. Ударившись головой о борт корабля, он выпучил глаза.

– Где княжич Камиль? – снова проревел Вонвальт.

– Я убил его! – заверещал мужчина, и его вырвало.

– Где княжич Камиль? – в третий и последний раз спросил Вонвальт. Мощь Голоса слилась воедино с его собственным гневом и отразилась от кривых стен трюма, как срикошетившее пушечное ядро.

– Я убил его! Я убил его! Я убил его! – взвыл мужчина и потерял сознание.

Повисла мертвая тишина. Вонвальт поднял свой меч и метнул его так, что тот вонзился в деревянный пол трюма и задрожал, как задетая струна.

– Проклятье, – тихо произнес он.

XXIV

Под горячую руку

«Во имя чести люди готовы пойти на многие ужасные преступления».

ЮРИСТ ВИЛЬГЕЛЬМ ЛЮТГАРДИС

Мы обыскали корабль сверху донизу, стараясь обнаружить хоть какие-то следы княжича, но ничего не нашли.

После суматошной битвы на когге воцарилось удивительное спокойствие. Трупы вражеских моряков были бесцеремонно выброшены за борт, а тела троих сованских гребцов, не переживших абордаж, накрыты вощеной тканью. Мы собирались перенести их обратно на берег и устроить подобающие похороны.

За раненым гребцом, которому рассекли предплечье, ухаживали его товарищи; они, похоже, хорошо разбирались в перевязке ран. Казалось, будто боец при смерти, но он пережил ранение.

Вонвальт ушел на палубу юта, чтобы успокоиться. Через некоторое время я подошла к нему и протянула плащ, который нашла среди пожитков наших врагов. Теперь, когда наша кровь остыла и битва завершилась, мы ощутили пронизывающий холод ночного морского ветра, который не теплел даже весной.

Вонвальт безмолвно взял плащ и накинул его, не отрывая взгляда от черноты Гралльского моря.

Я молча стояла рядом. Абордаж был страшным действом, но мне показалось, что я хорошо себя проявила. К тому же я чувствовала, что битва немного сблизила меня с сэром Конрадом и наша связь укрепилась. Конечно, она меркла в сравнении с узами Вонвальта и Брессинджера, которые были выкованы в кампаниях Рейхскрига и пережитых ими вместе боях; но воспоминание о схватке на том корабле все равно стало для меня ценным и неповторимым.

– Сэр Радомир был прав. Мне следовало прислушаться к его интуиции, – наконец произнес Вонвальт. Голос его звучал устало. – Кстати, где он? Я не видел его в схватке. – Сэр Конрад внезапно повернулся ко мне. – Нема, он ведь не погиб?

Сэр Радомир не погиб. После своих злоключений бывший шериф все-таки взобрался на когг, однако даже минутной задержки хватило, чтобы он пропустил почти весь бой. Так бывало в рукопашных схватках – они часто заканчивались всего за несколько минут.

– Когда наша гребная лодка качнулась в сторону от корабля, он потерял равновесие и упал в воду. Кажется, он утопил свой меч и потом минуту или две приходил в себя.

Вонвальт усмехнулся.

– Представляю, как он сейчас зол. – Затем сэр Конрад снова обратил взгляд к морю.

Я посмотрела вниз, на палубу. Вонвальт, видимо, думал о чем-то своем и не замечал, что там происходит, ибо я отчетливо видела сэра Радомира, который помогал бойцам, пострадавшим в сражении. Бывший шериф и ветеран Рейхскрига видал немало передряг и умел перевязывать раны не хуже любого хирурга.

Какое-то время мы с Вонвальтом молчали и смотрели на волны, едва видимые в скудном свете фонарей. Наконец сэр Конрад произнес:

– Хелена. – Он помедлил. Мое сердце забилось сильнее, но я уже давно оставила попытки разобраться в переменчивых настроениях моего господина. Тем не менее я знала его довольно хорошо и понимала, когда он собирается затронуть трудную, как ему казалось, тему. – Хелена, я дурно обошелся с тобой… но не в том, о чем ты думаешь. – Он собирался сказать еще что-то, но в тот же миг его прервала капитан Галла. Разозлившись, я стиснула зубы.

– Милорд префект, когда вы намерены допросить заключенного? Император, несомненно, желает как можно скорее получить известия о случившемся, – сказала капитан. Я открыла было рот, чтобы дать ей отповедь, но так и не произнесла ни слова. Все-таки я была раздосадована, но не безрассудна.

Какое-то время Вонвальт не шевелился. Я видела, что он тоже недоволен… но Галлу это ничуть не смутило.

– Хорошо, – наконец сказал он и бросил в море какую-то щепку, которую вертел в руках. – Давайте начнем.

Сэр Конрад отвел меня и Галлу в трюм, захватив по пути сэра Радомира. Здесь нас ждал пленник, единственный выживший после нападения. Он был привязан к балке, и на его запястьях виднелись следы крови – похоже, он несколько раз отчаянно пытался освободиться. Его глаза были выпучены от страха, пот блестел в тусклом свете лампы, а когда мы четверо вошли в трюм, он вновь начал тщетно вырываться из пут. Он жалко стонал и извивался, и я сразу же испытала к нему огромнейшее презрение.

Я оглядела пленника. Казалось, что передо мной обычный богатый торговец, совершенно не ведающий, во что он ввязался, ибо выглядел он одновременно озадаченным и до смерти напуганным. Его можно было понять – все-таки вокруг лежали изрубленные и избитые трупы его матросов, которые всего несколько минут назад еще дышали, а перед ним стояли перемазанные маслом и углем мужчины и женщины, облаченные в черные как ночь одеяния, заляпанные кровью и ошметками внутренностей и похожие не иначе как на отряд языческих мятежников.

Но я сразу же поняла, что внешность этого торговца обманчива. Лицо его было осунувшимся, а одежда – красивый камзол с золотой отделкой, дорогие чулки и крепкие кожаные туфли с острыми носами – была криво скроена и плохо сидела. Заметила я и другие детали. Наш пленник выглядел грязным. Звучит это странно, ибо он был умыт и ни в чем не измазался, однако казалось, что его поры забиты въевшейся грязью. Зубы его были кривыми, и я не видела на нем никаких украшений. Перед нами стоял некто, ряженый в одежды богатого торговца, но сам он богачом явно не был.

– Слушайте внимательно, – сказал Вонвальт. Человек строгий, он никогда не тратил времени на пустую болтовню без веской на то причины. Впрочем, сердце сэра Конрада было добрым, и мы всегда могли развеять его серьезность одной саркастичной шуткой.

Но тогда, в том трюме, он был холоден как сталь, бесчувствен и непреклонен. Увидев его таким, я даже немного испугалась.

– Вам известно, на что я способен. Вам известно, что я могу вырвать из вас признание магией. Не заставляйте меня тратить на нее время и силы. Я желаю знать все до мельчайших подробностей, настолько полно, насколько вы можете рассказать. Я желаю знать истоки вашего заговора, кто его придумал, кто с вами заодно, и больше всего я желаю знать, что случилось с княжичем Камилем.

Не думаю, что мне стоит напоминать вам, сколь безнадежно ваше положение. Знайте – вас ждет только смерть. Однако сейчас вы можете приблизить казнь и укоротить те муки, что ждут вас перед ней. Будьте благоразумны, расскажите мне правду, и вам не придется много страдать.

Торговец, если его можно было так назвать, с трудом сглотнул и испуганно кивнул.

– Ваше имя? – спросил Вонвальт.

– Иван, – ответил пленник.

– Полное имя?

– Иван Годрик.

– Ваш промысел?

– Т-торговец.

– Чем именно вы торгуете?

– Ч-чем придется, я что только не продавал.

– Откуда вы родом?

– Из к-княжества Кжосич.

– Что случилось с княжичем Камилем?

– Я убил его.

– Как и зачем? – спросил Вонвальт, нетерпеливо щелкнув пальцами.

– Я… ударил его по голове. Случайно! – прибавил Годрик, увидев потрясение и ужас на наших лицах. – Так просто получилось. Он кричал без умолку. Я зажимал ему рот рукой, но он продолжал вопить в нее. Я попытался сдавить ему горло, но побоялся, что задушу, и потому остановился. Но тогда мальчишка лишь закричал еще громче. Я боялся, что кто-нибудь нас услышит. Я пытался его уговорить; еще схватил за плечи и потряс, а затем несколько раз ударил, но всякий раз он лишь кричал громче и громче. Клянусь Детьми, такой шум не поднимают даже на Арене во время игр. Когда я залепил ему рот мокрой тряпкой, он выпучил глаза, как насекомое. А потом затрясся, словно в припадке. Дергался и дышал так неровно и тяжело. Я больше не мог этого снести, и шум, и этот приступ. Я схватил мясницкий тесак и треснул его плашмя по голове. – Пленник попытался постучать пальцами по виску, но забыл, что его запястья связаны. Однако он упорно продолжал дергать руками, чтобы показать, куда он нанес удар, и несколько долгих секунд боролся с путами. Наконец ему удалось щелкнуть себя сбоку от макушки. – Так он и помер. Я должен был это предвидеть. Должен был! Такой маленький ребенок. У Хаугенатов весь род слабый, кости у них хрупкие. Куда мальчишке было до волка. Его и щенком-то трудно назвать. Череп раскололся, как яичная скорлупа. Да, как скорлупа. Треснул так же легко, как яйцо.

Повисла долгая тишина. Слышать его признания было ужасно. Годрик говорил с такой мольбой, с такой искренностью, что становилось тошно; он будто бы думал, что мы сможем понять его, если только он все хорошенько объяснит. Из-за этого торговец производил впечатление умалишенного, но даже если он и в самом деле был безумен, он все же прекрасно понимал, какое преступление совершил, и знал, как все случилось.

– Зачем вы вообще похитили мальчика? – спросил Вонвальт.

На лице Годрика я прочла замешательство. Когда он заговорил, его голос прозвучал чуть удивленно, словно он объяснял произошедшее самому себе и впервые слышал эти слова:

– Я был в отчаянии. Из-за капризов князя Тасы я оказался в трудном положении. Несколько месяцев назад мне поручили добыть черный порох; он нужен имперским Легионам на восточном фронте. Не знаю, давал ли Император официальное благословение на эту миссию, а то сами знаете, какими строгими законами обложен порох, да и другие такие субстанции тоже. Он ведь очень взрывоопасен. Видите ли, эта смесь неустойчива; она образуется из вещества, которое…

– Пристань, – пробормотал сэр Радомир.

– Да, – согласился Вонвальт. – Вы хранили партию на барже, которая стояла в порту у стен Совы.

Годрик помедлил.

– Что хранил?

– Черный порох.

Годрик на мгновение задумался.

– Да… – сказал он. – Да, наверное, так и было.

– Что значит «наверное»? Вы хранили там порох или нет?

– Нет, кажется, хранил.

Вонвальт наморщил нос.

– Вы хранили в порту Совы черный порох?

– Да?! – выкрикнул Годрик так, словно его прижгли каленым железом.

– Вы когда-нибудь получали ответ, который звучал как вопрос? – спросил сэр Радомир.

– О, каких я только не получал, – скривившись от отвращения, пробормотал Вонвальт. Затем он ненадолго задумался. – Вы вели дела с ковосканцами, да? – спросил он Годрика. – Добывали порох через них.

– Нет. Ковоск – не единственное место, где можно его достать.

Вонвальт сморщил нос. Ничто из сказанного не вписывалось в его теорию.

– Вы ведете дела с Бартоломью Клавером?

Годрик, казалось, был озадачен.

– С кем?

– Вы вели дела с Бартоломью Клавером?

– Нет! – вскрикнул Годрик так, словно его ударили.

– Зачем вы похитили княжича Камиля?

Годрик завозился с путами, которые стягивали его запястья. По его рукам струйками потекла кровь.

– Если я вам расскажу, вы меня отпустите?

Вонвальт нахмурился. Переглянулся со мной. Я пожала плечами, совершенно сбитая с толку их разговором. От Годрика у меня мороз шел по коже.

– Вы понимаете, почему оказались здесь? – спросил Вонвальт.

Годрик энергично закивал.

– Да, потому что вы привязали меня к этой балке.

Вонвальт подался вперед и отвесил ему звонкую пощечину. Мы все вздрогнули. Годрик попытался схватиться за лицо, но, конечно, не смог и вместо этого громко пискнул.

– Зачем вы похитили княжича Камиля?

Годрик испустил протяжный выдох, который перешел в крик:

– Таса все у меня отнял! – проорал он.

Вонвальт открыл рот и снова закрыл его. Даже я поморщилась от столь странного ответа.

– Князь Таса, – сурово поправил торговца сэр Конрад.

Годрик поник. В его манере поведения что-то изменилось.

– Я хотел поступить, как хороший гражданин, – тихо сказал он, обращаясь к доскам под своими ногами. – Я потратил уйму золота, пытаясь раздобыть черный порох у тех народов, что живут к востоку от Гвородской степи. – Вдруг он снова дернул путы, сердито и тщетно. – Все мои усилия были напрасны. Два моих корабля затонули в Нефритовом море, а еще один на Кове. Кроме этого ничтожного когга, у меня ничего не осталось.

– Не оставалось, – пробормотал сэр Радомир.

– Сын Императора многого требовал от меня, и я лишился всего.

– Поэтому вы решили отомстить уже его сыну? – спросил Вонвальт. Даже он, казалось, был слегка ошеломлен столь простым и чудовищным признанием. Или же он больше удивился тому, что Годрик, похоже, и в самом деле действовал независимо от Клавера, а время похищения в действительности оказалось невероятным совпадением.

Годрик пожал плечами, хотя со связанными руками у него это получилось с трудом.

– А почему бы и нет? Мои собственные дети скорее всего помрут с голоду оттого, что я потерял все доходы; с тем же успехом князь Таса мог бы огреть их по головам моргенштерном.

– У вас есть дети? Есть семья? – недоверчиво, с отвращением в голосе спросил сэр Радомир.

Торговец ненадолго задумался.

– Нет… – признался он. – Нет, думается мне, что их у меня нет. – Казалось, он сбит с толку.

– Что значит «вам думается»? – спросил Вонвальт.

Годрик покачал головой.

– У меня нет семьи, – в конце концов заявил он.

Я заметила, как Вонвальт и сэр Радомир переглянулись.

– Как вы узнали, где окажется княжич Камиль? – спросил сэр Конрад.

Годрик ехидно оскалился.

– Они считают себя умнее всех, когда бродят среди простолюдинов в своих жалких личинах. Но скрыть свое сияние они не могут. – Его глаза заблестели, и он пристально посмотрел в потолок трюма. – Оно… исходит от них, как свет от лампы. Они бродят среди нас, как Дети из Книги Креуса, словно ангелы отрубили им крылья и перечеркнули руны, начертанные в воздухе над их головами. – Торговец усмехнулся сам себе, удивив нас своей веселостью. – И после этого они думают, будто никто не заметит кровь, что стекает по их спинам. Ни княжич Камиль, ни сам Император не могут появиться среди вонючих дубилен и остаться незамеченными. Даже если вы не знаете их в лицо, они все равно… отличаются от других, от них исходит энергия, которую можно заметить. Я знал, что парнишка заказал у Императорского Кожевника поддоспешник – это легко выяснить, если сунуть правильным людям пару золотых монет.

Вонвальт оторопело слушал его.

– Что вы несете? – спросил он.

Годрик просто улыбнулся ему, как дурачок.

– Какое еще «сияние»?

– Я же вам сказал, – серьезно ответил торговец. – Они светятся.

– Кто светится?

– Император, его дети и их дети. Я это видел.

– Он лишился рассудка, – сказал сэр Радомир.

– У кого вы купили нужные сведения? – спросил Вонвальт Голосом Императора.

Годрик отшатнулся, стал падать назад и вскрикнул, когда привязанные к балке путы рванули его за запястья и удержали на месте. Однако он не ответил. Вонвальт снова обрушил на него Голос, но тщетно; с тем же успехом он мог допрашивать камень.

Вонвальт на миг повернулся и глянул на меня. И снова я лишь пожала плечами. За все время, что я провела с сэром Конрадом, мне никогда не доводилось сталкиваться ни с чем подобным. Подозреваю, что и ему тоже.

Вонвальт вновь отвернулся к Годрику, и Галла склонилась к моему уху.

– Почему он не отвечает? – тихо спросила она. Сэр Радомир тоже наклонился, чтобы расслышать мой ответ.

– Не знаю, – честно ответила я. – Если в его памяти есть имя того, кому он заплатил, то Голос Императора должен это имя вытянуть. Тем более из такого человека. Очевидно же, что он не может противиться Голосу.

Вонвальт стиснул зубы.

– Значит, о том, что мальчик отправится в дубильни, вам сообщил кто-то из придворных Императора? – спросил он.

Годрик кивнул.

– Зная, что парнишка придет туда, я просто стал поджидать и наконец заметил его. Среди того шума, неразберихи и вони, среди проклятых свиней, и собак, и лисиц с крысами, которые там копошатся, я без труда умыкнул его из-под надзора лейб-гвардейца и приволок во Фляйшрегаль. Да и парнишка, кажется, сам играл с гвардейцем в прятки. – Торговец фыркнул. – Он словно напрашивался, чтобы его похитили.

Снова повисла долгая тишина. Слушать этого человека было трудно, его история пугала… но в то же время и завораживала. Он говорил путано, однако временами его мысли становились необычайно связными. Годрик искренне верил во все, что произносил, но ничуть не понимал, как звучат его слова. Как ни странно, мне хотелось услышать больше, ведь наблюдать за его безумием было невероятно занимательно.

– Поначалу вы не собирались убивать мальчика, – заметил Вонвальт. – Так расскажите, чего вы хотели. Вы отправили князю Тасе записку с требованием выкупа.

Годрик энергично закивал.

– Я уже рассказал вам, как дорого мне обошлись попытки добыть черный порох.

– Но не тысячу же крон, – сказал Вонвальт. – С такой суммой вы могли бы открыть собственный банк.

Торговец засопел.

– Мне показалось, что это достойная компенсация за все неприятности, которые мне пришлось пережить.

Вонвальт коротко, недоверчиво усмехнулся.

– И вы утверждаете, что князь Таса поручил вам добыть черный порох?

Годрик был чернее тучи.

– Да, именно так.

– Вам, неизвестному торговцу с одним-единственным коггом за душой…

– Я же говорил, у меня было четыре корабля!

– Как они назывались?

– Что?

– Как назывались ваши корабли?

Годрик открыл рот и снова закрыл его.

– Я… не помню.

– Не помните.

– Нет.

– Как назывались ваши корабли?

– Я не помню! – вырвалось у Годрика.

– Что за херня, – удрученно вздохнул сэр Радомир, потирая виски.

– Почему князь Таса выбрал именно вас? – спросил Вонвальт торговца.

– Я умею действовать скрытно.

– Как он вас нашел? Как передал свои указания? Вы встречались с ним?

Годрик, казалось, был сбит с толку. Он оглядел трюм, словно желал прочесть ответ на досках обшивки.

– Он… он… – Годрик посмотрел на Вонвальта. – Он… – Казалось, что торговцу физически больно от того, как он силится все вспомнить; он морщился и жмурился. – Князь прислал своих людей, и они меня наняли. Мы встретились в княжестве.

– Как их звали?

– Я не знаю их имен!

– Тогда опишите их.

– Мне нельзя.

– Что? – резко спросил Вонвальт.

Годрик замотал головой.

– Женщина, мужчина и еще один мужчина.

– Вам придется постараться и описать их подробнее.

– Женщина была из Ковоска. Мужчины – сованцы; да, точно, сованцы.

– Одним из них был Клавер, да? Священник? Неманский священник?

Годрик беспомощно пожал плечами.

– Я не знаю, о ком вы говорите.

Вонвальт зло выругался.

– Так вы утверждаете, что провернули все в одиночку? А как же ваши люди? Матросы, с которыми мы расправились сегодня ночью? Неужели они не были в этом замешаны?

– В таких делах лучше не посвящать других в свои замыслы. – Я покосилась на сэра Радомира, который рассеянно кивал, соглашаясь с этой преступной прописной истиной. – Мои люди ничего не знали, а только выполняли приказы. Я уже нанимал их на таких условиях и совершал похожие обмены.

– Это какие, например? – спросил Вонвальт.

– Например… – Годрик ненадолго задумался. Казалось, что его мысли снова окутались туманом.

– Ну же, это простой вопрос, – резко сказал Вонвальт, как учитель, распекающий непослушного ученика. – Я ведь говорил, что вас казнят. Нет никакого проку беспокоиться о том, изобличите вы своих подельников или нет.

– Я… сейчас не могу вспомнить ни одного примера, – наконец сказал Годрик.

– Почему князь Таса не заплатил вам? Ведь перед тем, как потерпеть неудачу, вы приложили столько усилий, чтобы помочь ему. Почему он не возместил вам убытки?

Годрик, казалось, сам удивился.

– Я даже не подумал спросить, – сказал он.

– То есть вместо того, чтобы просить у князя компенсации, вы сразу же решили похитить члена императорской семьи?

Торговец пожал плечами, будто допустил какой-то несущественный промах.

Я заметила, как руки Вонвальта сжались в кулаки.

– Что вы сделали с княжичем Камилем после того, как убили его? – спросил Вонвальт.

Вид у Годрика стал кислым.

– То же, что сделал бы любой. Я разрубил его на куски, чтобы их было проще спрятать и перевезти.

Галла, сэр Радомир и я застонали. Даже Вонвальт, за два с половиной десятка лет навидавшийся разных бесчеловечных деяний, не сдержался и фыркнул от отвращения.

– И что потом? Вы избавились от останков?

– Конечно, – ответил Годрик Вонвальту так, будто говорил со слабоумным.

– Где?

Торговец открыл рот, затем снова закрыл его. Ненадолго задумался.

– Мне никак не вспомнить…

– Что вы сделали с останками княжича Камиля? – проревел Вонвальт Голосом Императора. Галла, будучи членом имперской гвардии, выстояла, но мы с сэром Радомиром вздрогнули, словно нас хватили по голове.

– Немино вымя, – пробормотал бывший шериф, потирая виски.

Несколько мгновений казалось, что Годрик задыхается. Затем он взвизгнул:

– Я не помню!

Это признание, казалось, смутило даже Годрика, который еще раз оглядел трюм, словно желал найти объяснение на его потолке. Его молчание разъярило Вонвальта, который окончательно потерял терпение. Он вытащил из досок свой короткий меч. Торговец вскрикнул и, судя по внезапной вони, обгадился.

– Сэр Конрад! – окликнула его я. Он не обратил на меня внимания.

Вонвальт наставил короткий меч на горло Годрика, коснувшись острием его шеи.

– Где останки мальчика? – стальным голосом спросил он.

– Я не знаю, – прохныкал Годрик. По его лицу текли слезы и сопли.

– Где? – взревел Вонвальт.

– Я не знаю!

– Где?!

– Я не…

Вонвальт схватил торговца за камзол и рывком притянул к себе, приблизив лицо почти вплотную.

– Клянусь Богиней-Матерью, Отцом и всеми Детьми, если ты еще хоть раз скажешь «не знаю», я сейчас же отсеку тебе голову! – яростно прошипел Вонвальт сквозь стиснутые зубы.

Годрик беспомощно рухнул на пол; веревка, что связывала его запястья, истерлась и окончательно лопнула. Он рыдал, но ничто не могло заставить его произнести еще хоть одно слово.

Вонвальт мог убить Годрика, и полномочия, дарованные Правосудиям, позволяли ему это сделать, однако торговец совершил столь тяжкое преступление, что ему еще предстояло пройти через многочасовой допрос в Сове. Кроме того, с точки зрения юридических догматов Империи, мы не имели права просто так отрубить этому человеку голову в трюме когга, ибо это было бы не бесстрастной казнью, а жестоким и хладнокровным убийством. И благодаря восстанию в Долине Гейл на совести Вонвальта уже висело несколько таких злодеяний.

Я видела, что Вонвальт вот-вот совершит нечто опрометчивое, и шагнула вперед, чтобы остановить его.

– Сэр Конрад, – мягко сказала я. Затем обернулась и многозначительно посмотрела на сэра Радомира.

– Д-да, – согласился бывший шериф, которого я отвлекла от каких-то мрачных мыслей. – Уже поздно, и нам нужно многое сделать перед рассветом. Преступник подождет до завтра.

Вонвальт выпрямился. Его рука потянулась к ножнам, которых при нем не было, и мимолетное замешательство, похоже, очистило его разум от злобы и нечистых намерений. Он помедлил секунду, успокаиваясь, а затем повернулся к нам.

– Свяжите его по рукам и ногам, – приказал он капитану Галле. – А затем перенесите на палубу. Шериф прав; у нас еще много дел.

* * *

Когг поставили на якорь в заливе, трупы гребцов перевезли на берег, а выкуп в тысячу крон вернулся в наши руки. В Линосе имелась небольшая тюрьма, которая находилась в заброшенном здании таможни, и Годрика заперли там, приставив к нему стражу. Первым вызвался дежурить Брессинджер – он был недоволен тем, что пропустил вылазку, и горел желанием помочь. Я жалела его, но держала свои чувства при себе, ибо самому Брессинджеру моя жалость была бы неприятна.

Когда мы наконец привели себя в порядок, на горизонте забрезжил рассвет, и я пала духом, осознав, что, несмотря на полное отсутствие сил, отдохнуть нам удастся лишь пару часов.

Мы молча разошлись кто куда. До сих пор поток неотложных дел не давал нам ощутить, что мы потерпели поражение, однако теперь оно свинцовой тяжестью легло на наши сердца. Мы отправились спать, а наутро вновь собрались в той же укромной комнате в таверне. Вонвальт уже позаботился о том, чтобы погибших гребцов разрешили похоронить на местном рыбацком кладбище, поскольку везти их обратно в Сову, чтобы они гнили и превращались в пыль под весенним солнцем, не было никакого смысла. Я смотрела, как могильщики и выжившие гребцы копают три свежие ямы, а позади меня мои молчаливые спутники тем временем принялись за завтрак. Несмотря на ранний час, вина на столе было много.

Разговоры почти не велись, лишь сэр Радомир пересказывал Правосудию Розе ночные события. Не будь я так измождена, то посмеялась бы над этим, ведь он знал о случившемся меньше всех. Роза отчаянно выпытывала из него все, что могла, и раздражала меня больше обычного, поскольку усталость все еще одолевала нас. Галла, как обычно, была похожа на каменное изваяние. Гребцы завтракать не пришли. Генрих, неспособный понять наши сложные людские беды, жадно ел. Я ему немного завидовала.

Вонвальт, все еще мучимый сверхъестественной болезнью – о которой было легко забыть в череде наших земных злоключений – и просто по-человечески уставший, был угрюм и молчалив. В то утро он во второй раз попытался допросить Годрика, на этот раз один – точнее, в присутствии Брессинджера, – поэтому я не знала, как все прошло. Одно было ясно – те тайны, что не получилось вытянуть из торговца ночью, остались при нем и утром.

В конце концов сэр Радомир, явно сожалевший о том, что ввязался в разговор, улучил возможность и, повернувшись к Галле, спросил:

– Значит, вы отвезете его обратно в Сову?

– Да, – ответила Галла. Как и всегда, по ней было не понять, что она чувствует. Возможно, из-за чувства долга и ее преданности семье Хаугенатов убийство княжича Камиля стало для капитана тяжким ударом, – или же, напротив, она, как и Вонвальт, просто привыкла к смерти во всех ее проявлениях. В общем, если ее что-то и терзало, она не подавала виду.

– Почему бы просто не прикончить его здесь? – спросила Роза. Казнь Годрика никак не давала ей покоя, и она несколько раз спрашивала сэра Радомира, почему его не убили. Терпеть ее фанатизм в такую рань было непросто.

– Годрик предстанет перед Императором, – ответил Вонвальт. – И, полагаю, встретится с Извлекателем Истин.

– Зачем? – не унималась Роза. – Он во всем сознался, как под действием магии, так и без нее. Снесите ему голову и покончите с этим делом. Я отвезу тело в Сову и объясню, что произошло.

Вонвальт покачал головой.

– Нет. Я уже решил – его доставят в Сову живым. Более того, вместе с ним я пошлю в столицу приказ: его будут держать в темнице до тех пор, пока я не вернусь или не пришлю дальнейшие указания.

– Все равно не понимаю. Признания Годрика полностью подтверждают все наши предположения… и сходятся со всеми фактами, – возразила Роза. – Какой толк везти его к Императору как какой-нибудь трофей?

– «Признания» – это слишком сильно сказано, – пробормотал Вонвальт. – И они вовсе не подтверждают все мои предположения.

– Почему? – спросила Роза. – Потому что он говорит, будто не знает Клавера?

– Потому что одна половина его речей была бессвязной несуразицей, а вторая половина не поддается никакому рациональному объяснению.

– Но ведь Голос вытянул из него правду, – неуверенно сказала Роза.

– Не всю; на некоторые вопросы торговец так и не ответил, хотя должен был, – сказал Вонвальт. – Например, он не говорит, где сейчас останки княжича. – Сэр Конрад указал на старое здание таможни. – Этим утром Годрик нес столь же бессвязную околесицу. Более того, его разум затуманился еще сильнее. Способности утаивать что-либо от Голоса у него явно нет. Значит, объяснение может быть лишь одно – он не знает того, о чем я спрашиваю. И это меня очень беспокоит.

– Но ведь он признался в убийстве? И вы спрашивали о нем при помощи Голоса?

– Верно.

– Ну вот и все тогда.

Вонвальт со звоном уронил на стол вилку и нож.

– Что «вот и все»? – требовательно спросил он.

Роза ничего не ответила. Пристыженная, она продолжила завтракать.

– Если Годрик в самом деле перевозил черный порох без должной лицензии, то его можно повесить лишь за это, – вдруг подала голос Галла. – Как по мне, его стоит прикончить. Какой смысл целую неделю кормить этого преступника, пока мы везем его в Сову?

– Благодарю вас за столь дальновидный совет, капитан. Я обязательно приму его к сведению, – вздохнул Вонвальт.

Галла пожала плечами и тоже вернулась к своему завтраку.

На лице Вонвальта отразилось его раздражение.

– Я ясно сказал, что Годрика нужно бросить за решетку. Нема, вижу, что мне придется передать эти указания письменно. Я желаю, чтобы его оставили в здании стражи под присмотром сэра Герольда Бертило. Годрик безумен, в этом у меня нет никаких сомнений. Да, порой умалишенные могут казаться совершенно здравомыслящими, и да, нужно обладать совершенно сломленным рассудком, чтобы разрубить труп маленького мальчика на куски. Однако…

– Однако что? – внезапно перебила его Роза. – Я соглашусь, что в расследованиях редко получается собрать столь полную картину произошедшего и завершить их столь успешно… если не принимать во внимание то, что мы, в конечном счете, не исполнили наш долг перед княжичем Камилем. Быть может, оттого что подобных дел столь мало, в вас и поселились сомнения? Не кажется ли вам, сэр Конрад, что профессиональный скептицизм мешает вам увидеть факты? В конце концов, разве Кейн не говорил, что вероятнее всего верным окажется то объяснение, которое требует меньше допущений?

– Тем не менее, – ответил Вонвальт, – остались важные детали, которые торговец не смог мне поведать. А это значит, что он ничего не знает о них или же кто-то поработал с сознанием этого человека.

Я подняла глаза и спросила:

– Разве такое возможно?

Вонвальт пожал плечами.

– Вполне. После удара по голове человек может потерять часть воспоминаний. Наш мозг явно способен забывать одни детали и сохранять при этом другие. Остается лишь один вопрос: в чем причина его забвения? В безумии Годрика или же в чем-то ином? Как бы там ни было, мы не можем просто казнить его как убийцу. Пока что я не могу даже исключить вероятность того, что он невиновен.

– Но ведь лишь тот, кто принимал непосредственное участие в похищении, мог знать те подробности, о которых торговец говорил связно, разве нет? – вновь возразила Роза. – В конце концов, он знал о Фляйшрегале, верно? И он сказал, что заплатил кому-то за сведения о походе мальчика в дубильни. И даже больше, судя по вашим рассказам. Он не мог знать этого понаслышке. Такие детали известны очень немногим, и новости из столицы не могли долететь сюда быстрее нас.

– В этом я с вами согласен. Но мы будем следовать букве закона и действовать согласно ему, – сказал Вонвальт.

– Вы серьезно? Да в столице никто не станет вас слушать. Когда Император узнает, что Годрик убил его внука, этого торговца скормят боевым овчаркам, – заявила Правосудие Роза. – Если вы и правда желаете соблюсти надлежащую правовую процедуру, то лучше повесьте его здесь и сейчас.

– Нет, – твердо сказал Вонвальт. – Мне это решительно не нравится. В расследовании осталось еще много нераспутанных загадок, и лишь когда мы разберемся с ними, этого человека можно будет предать мечу. – Сэр Конрад сделал большой глоток вина. – Просто распутывать их буду не я.

– Быть может, я сама задам заключенному пару вопросов, – тихо произнесла Роза.

– Как пожелаете, – ответил Вонвальт. Затем кивком указал на Генриха. – Возьмите с собой пса. Заодно посмотрим, вспомнит ли он запах Годрика.

– Хорошо, – сказала Роза. Она огляделась, ища Генриха, и нашла его рядом со мной. В эти непродолжительные секунды мы встретились взглядами – впервые с тех пор, как я пыталась ее убить. Несмотря на то что с той ночи произошло немало событий, неловкость никуда не ушла, и Роза быстро отвела глаза.

– И проследите, чтобы Дубайн присутствовал при допросе. Я потребую от него отчета.

Я посмотрела на Вонвальта, но тот неотрывно глядел в свою тарелку. Затем я перевела взгляд на Розу. Вид у нее был недовольный, и мне подумалось, что она снова будет спорить, однако Правосудие лишь кивнула.

– Как вам угодно, – сказала она и ушла, забрав с собой Генриха.

XXV

За границей Империи

«Многие ставили под сомнение мои методы, но никто не сомневался в результатах».

МАРКГРАФ ЭЛФИН ФОН ТЕУДОБАЛЬД, МАГИСТР ОРДЕНА ХРАМА САВАРА

Розе так и не удалось выведать у Годрика ничего полезного, а Генрих не проявил к торговцу ни малейшего интереса; так что уже через час после завтрака мы очутились на окраине Линоса, где собирались разъехаться.

На юг, в Зюденбург, должны были отправиться только Вонвальт, сэр Радомир, Брессинджер, я и Генрих, которого мне разрешили оставить. С немалым сожалением я смотрела, как Галла и оставшиеся гребцы, заковав безмолвного Годрика в цепи, садятся в седла и уезжают прочь от Кормондолтского залива, на север. Роза, молчаливая и с кислым лицом, ехала за ними. Я была рада видеть, как она удаляется прочь, но нашим дорожкам было суждено пересечься еще раз.

Зюденбург находился чуть южнее Кормондолтского залива. По пути в Линос мы отклонились на несколько миль в сторону запада, в то время как нужная нам крепость располагалась почти строго к югу от Совы. Теперь, чтобы подъехать к пограничью, нам предстояло большую часть пути ехать обратно на восток.

В середине утра мы оседлали коней и отправились в путь, оставив позади очередное поселение, которое было страшно обрадовано нашим отъездом – и это несмотря на то, что мы щедро заплатили местным за пресную воду, пару охотничьих луков и связки стрел. Несколько часов спустя мы миновали небольшой каменный столб – единственный указатель, который говорил о том, что мы покинули Венланд, а вместе с ним границы Империи, и теперь ступали по землям, известным как Пограничье. Перед нами до горизонта простиралась огромная открытая равнина, которая казалась мне заведомо опасной, непостижимой и пугающей. Когда мы пересекли незримую черту, отделившую нас от владений Двуглавого Волка, я ощутила прилив глубокого беспокойства.

– Здесь опасно? – спросила я Вонвальта примерно через час езды. Мы приближались к первым признакам цивилизации… точнее, к тому, что некогда было цивилизацией. Судя по всему, когда-то эти места пытались заселить: неподалеку стояли дома, возведенные в сованском стиле, но их давным-давно порушили и оставили в пыли. Видимо, это случилось много десятилетий назад, ибо руины сильно заросли зеленью.

Вонвальт кивком указал вперед; я проследила за его взглядом, но не увидела за этими жалкими останками поселения ничего, кроме бескрайних лугов и полевых цветов.

– Сомневаюсь. Зюденбург совсем близко, – ответил он. – Мы скоро подъедем к тропе паломников, точнее, к ее ответвлению.

Я огляделась, но не увидела на горизонте никаких паломников.

– А куда она ведет? – спросила я.

– Мы рядом с Венландом, так что в Балодискирх, – сказал он и указал в нужную сторону.

– Что это за место?

– По преданиям, там святой Креус провел Долгое Помешательство, – ответил Вонвальт. «Долгим Помешательством» называли длительный период поста и странствий, во время которых святой Креус, земной посредник между Немой, Саваром и Детьми, написал большую часть Учения Немы. А о том, какую именно часть, церковники спорили до сих пор. – Когда-то там ничего не было, а теперь стоит маленький храм. Это примерно в дне пути отсюда.

– Удивительно, – сказала я. – А мне-то думалось, что события преданий происходили где-то в Сове или в ее окрестностях.

Вонвальт покачал головой.

– Нет, Хелена. Сейчас ты ступаешь по Святым Землям. – Его слова были полны ехидства.

– Если они так важны для Империи, почему их не завоевали сразу же? – спросила я.

– Пытались завоевать, несколько столетий назад. Мы с тобой об этом уже говорили, – с упреком сказал он. – Ведь я рассказывал тебе о Тиджанских священных походах.

– Ах да, конечно, помню, – быстро ответила я, и Брессинджер, которого очень развеселила моя откровенная ложь, рассмеялся.

– За века Пограничье не раз переходило из рук в руки, – с оттенком недовольства сказал Вонвальт.

– И в чьих руках оно теперь? – это спросил уже сэр Радомир.

– Подозреваю, что храмовники ответят вам, будто в этих местах правят они; однако на деле все сложнее. Подробностей я не знаю. Здесь обитает местный народ, саэки. Они исповедуют языческую веру и во многом схожи с драэдистами севера.

– Превосходно, – буркнул сэр Радомир.

– Какие они? – спросила я.

Вонвальт пожал плечами.

– Обыкновенные люди, как и любые другие. Они совершили одно-единственное преступление – заселили эти места еще до сованцев и поплатились за это большой кровью. – В его голосе прозвучала горечь, которая меня озадачила. Вонвальт редко критиковал Империю, хотя и был лучше многих знаком с ее недостатками.

– И все же они убьют нас, если у них возникнет такая возможность?

– Скорее всего. Разве ты не поступила бы так же?

Я погрузилась в молчание. Меня одолевали противоречивые чувства. В тот период моей жизни я была подданной Империи, и больше никем. Как и многие выходцы из провинций, я не испытывала к ней большой любви, а если вспомнить, что мои родители и многие соотечественники погибли от рук легионеров, то у меня имелись веские причины затаить на Аутуна обиду. Однако за время, проведенное с Вонвальтом, моя злоба отчасти рассеялась. Да и здесь, на Пограничье, несмотря на все светские замашки, привитые мне сэром Конрадом, и на возвышенные стремления быть ближе к беспристрастным, проницательным умам, я ощутила себя столь беззащитной, что вдруг захотела поскорее оказаться под защитой фанатичных храмовников.

И все же мысль о том, как имперцы предают местных жителей мечу лишь за то, что те живут на желанной ими земле, вновь распалила тлеющие угли моего негодования. Я в который раз вспомнила Мулдау и ощутила, как тает мое и без того хрупкое убеждение в том, что Империя стоит на стороне добра.

– Меня больше волнует другое, – с беспокойством сказал сэр Радомир, разглядывая руины старого поселения, с которым мы поравнялись. – Где они?

Генрих прыжками подбежал к развалинам и начал, виляя хвостом, тыкать нос в старые кирпичи и балки. Вскоре он вернулся, держа в зубах что-то очень похожее на кость человеческой ноги. Подбежав ко мне, он с самым довольным видом бросил ее к ногам моей лошади.

Я с отвращением посмотрела на подношение.

– Мы можем их встретить? – спросила я.

– Если нам очень сильно не повезет, – только и ответил Вонвальт, не отрывая взгляда от горизонта.

* * *

Когда ночью мы разбили лагерь, запах моря стал для нас уже далеким воспоминанием. За день нам несколько раз казалось, что мы видим на равнине или на тропе паломников бредущих людей, но мы не стали подъезжать к ним ближе, чтобы понять, кто они на самом деле.

– Наверное, простые торговцы, – сказал Вонвальт, когда мы доставали вещи из седельных сумок.

– Чем здесь вообще можно торговать? – спросила я.

– В этих местах ничем. Но если добраться до Южных равнин, до Кареша или Казар Киарай… или еще дальше… то там можно разбогатеть.

– Почему они не плывут морем? – спросил сэр Радомир. – Их же рядом целых два.

– Те, кто может, так и поступают.

Мы разложили наши походные постели, Брессинджер тем временем развел небольшой костер, а Вонвальт распределил между нами свертки с едой.

– Мы далеко от Зюденбурга? – спросила я. После увиденного днем я вздрагивала от малейшего шороха.

– Еще несколько дней пути, – ответил Вонвальт.

– И чего они не поставили крепость ближе к границе, – проворчал сэр Радомир, принимая из рук Вонвальта ломоть почти черствого хлеба.

Сэр Конрад покачал головой.

– У границы крепость есть, и не одна. – Он широко обвел рукой темноту. – Раньше вдоль тропы паломников они стояли на каждом шагу. А теперь большинство заброшены и разорены. Содержать их слишком дорого, и в наше время почти никто не совершает паломничеств.

– Почему? – спросила я и сухо прибавила: – В Империи же столько благочестивых неманцев.

– М-м… это слишком опасно, – с набитым ртом пробубнил Вонвальт. Он снова ткнул хлебом в темноту. – До недавнего времени казалось, что храмовники уже лет сто как изжили себя. Раньше всякий, кто мог и хотел взять в руки оружие, шел в Легионы. – Он пожал плечами. – Оттого, что ряды храмовников поредели, здесь стало опаснее, и люди почти перестали совершать паломничества. К тому же Императору больше хотелось завоевать Конфедерацию, чем Пограничье.

– Легко понять почему, – сказал сэр Радомир. – Здесь же почти ничего нет.

– Эти земли не беднее прочих. На севере есть реки, кишащие рыбой, и почва, годная для земледелия, а на юге – каменоломни и полезные ископаемые. И поселения здесь тоже есть. Никто не строит крепости вроде Зюденбурга, Керака или Цетланда просто так. Однако саэки живучи. Они – выносливый народ и отважные воины, как и ковосканцы. Они могли бы собрать огромное войско, и не одно, но чаще всего полагаются на свои сильные стороны и наносят удары небольшими отрядами: устраивают засады патрулям, убивают жителей поселений, которые не охраняются, и сеют страх. Пограничье огромно. Вы можете отправить сюда миллионную армию, и она вся погибнет от нехватки продовольствия прежде, чем увидит хотя бы одного местного.

– Так вот как саэкам удалось избежать гибели? – спросила я.

– Да, – сказал Вонвальт. – И так же у них получается нести погибель другим.

Мы замолкли, когда Генрих внезапно встал. Подняв голову, он принюхался и пошел прочь от нас, в темноту.

Я переглянулась с Вонвальтом.

– Генрих, все хорошо? – спросила я пса.

Генрих сделал еще несколько шагов вперед, снова принюхался; затем тихонько заскулил и поплелся обратно ко мне. Он лег рядом, но через несколько секунд опять поднял голову. Его уши дернулись, будто он что-то услышал. Я проследила за направлением его взгляда, но ничего не смогла разглядеть в темноте.

– Дубайн, – тихо сказал Вонвальт. – Костер.

Брессинджер потушил огонь, засыпав его несколькими горстями земли. Мы долго сидели в тишине, но я не слышала ничего, кроме стука собственного сердца. Шло время, и мы наконец чуть расслабились.

– Наверное, заяц пробежал, – пробормотал сэр Радомир.

– Наверное. Но от осторожности еще никто не умирал. Ну-ка доедайте и ложитесь спать. Я подежурю первым.

* * *

На рассвете мы свернули лагерь и снова двинулись в путь. Весь день мы скакали рысью по пустынным, нетронутым равнинам, заросшим полевыми цветами, а над нами простиралось жаркое, затянутое маревом небо. В других обстоятельствах я бы любовалась окружавшей нас природой, но сейчас мое воображение рисовало всевозможных врагов, которые скрывались в цветах и траве, которая доходила нам до колен.

Мы пересекли реку Саубер – в этих местах она была широкой и мелкой, с каменистым дном, и ничуть не походила на свои глубокие, быстротечные рукава, которые пересекали сердце Совы. Очутившись на другом берегу, мы вышли на тропу паломников к северу от Зюденбурга. Крепость было по-прежнему не видать, и я ловила себя на мысли, что мне все сильнее хочется оказаться в ее стенах. Чувствовала я себя как последняя лицемерка.

Через пару часов мы добрались до Балодискирха. Я ждала увидеть в столь важном месте огромный храм или даже собор, но вместо него перед нами предстало маленькое пыльное и покосившееся от времени нагромождение камней. Из земли выступала невысокая скала, в которой были высечены грубые идолы, истершиеся и ставшие гладкими от прикосновений множества поколений паломников, а в небольшой темной нише я разглядела каменный алтарь. Если когда-то на нем и лежал череп оленя, то он уже давно обратился в пыль.

Мы решили дать лошадям отдохнуть и спешились, чтобы осмотреться. Вонвальт не был религиозен, однако он не мог упустить возможность изучить место, которое имело для Империи столь важное историческое значение. Увы, как и в храме Немы, священные камни отторгли его, будто вокруг них вдруг возник незримый барьер. Недуг Вонвальта обострился, и ему пришлось сесть подальше и выпить воды. Прежде мы были так заняты похищением княжича Камиля, что я совсем позабыла о его болезни; однако теперь мое нутро сжалось от страха. Долго ли ему оставалось жить?

– Нужно ехать дальше, – сказала я, не сумев скрыть свое беспокойство. Нам следовало двигаться гораздо быстрее. Пограничье оказалось намного больше, чем я ожидала. Пока что мы не успели добраться хотя бы до Зюденбурга. Вонвальт мог умереть, не дав нам возможности исцелить его, и мне становилось больно при одной лишь мысли об этом.

– Лошадям нужен отдых, – отмахнулся от меня Брессинджер. Он разламывал на части сосиску и щелчком большого пальца отправлял куски в сторону Генриха, который ловил их в воздухе.

Я собралась было возразить, но вдруг заметила на востоке какое-то шевеление.

– Что там такое? – спросила я.

– Где?

Я прищурилась, пытаясь разглядеть что-нибудь за жарким маревом.

– В той стороне что-то пошевелилось. – Я ткнула пальцем перед собой.

Брессинджер и сэр Радомир подошли ко мне и посмотрели туда, куда я указывала. Вглядывались они долго.

– Рядом с вон тем пеньком? – спросил сэр Радомир, указывая на невысокий, разбитый на щепки серый пень.

– Да, – сказала я. – В высокой траве, чуть левее от него.

Шериф подошел к своей лошади и взял один из охотничьих луков. Натянул тетиву, достал стрелу и снова подошел к нам.

– Да ты ни за что не попадешь, – фыркнул Брессинджер. – До него больше ста ярдов[6].

Сэр Радомир ничего не ответил. Несколько секунд он прикидывал расстояние и скорость ветра, затем наложил стрелу на тетиву, плавным движением растянулся и выпустил ее. Стрела пронеслась по воздуху и с глухим стуком вонзилась в пень.

– Чтоб меня! – воскликнул Брессинджер, не в силах скрыть своего восторга. – Где ты научился так стрелять?

Сэр Радомир втянул воздух через стиснутые зубы.

– В детстве заставляли. По несколько часов каждую неделю после проповеди в храме.

Бывший шериф начал пробираться через траву, чтобы достать стрелу, а мы остались стоять, глядя ему вслед.

– Ты разве не умеешь так стрелять? – спросила я Брессинджера.

– У меня же руки нет, чтоб ее, – ответил Дубайн так, словно говорил с дурой.

– А раньше не мог? – сказала я, смеясь над притворно серьезной физиономией, которую он скорчил. – В детстве?

– Да я на пальцах одной руки могу пересчитать разы, когда брался за… nyiza! – начал было Брессинджер, но вдруг бросился к своей лошади.

– Что? – недоуменно спросила я, а затем увидела, как он вытаскивает из ножен свой грозодский меч.

Я быстро повернулась к сэру Радомиру и поняла, что шериф с кем-то борется. Из травы тем временем поднимались еще два человека.

– Сэр Конрад! – крикнула я, когда Брессинджер пробежал мимо меня, а Генрих промчался мимо него.

Вонвальт, сидевший неподалеку, резко обернулся.

– Проклятье, – выругался он и, невзирая на слабость, бросился к оружию.

Я схватилась за свое и побежала к сражению. Из травы поднялись несколько саэков. Первой была женщина, которая изо всех сил старалась ударить сэра Радомира клинком в шею; у второго был одноручный боевой топор, похожий на те, с которыми наши абордажники напали на когг Годрика. Этот саэк шел наперерез Брессинджеру. Третий держал в руках составной лук, которым поначалу целился в Дубайна, а затем перевел на стремительно приближающегося Генриха. Когда пес прыгнул на него, саэк бессильно взвыл, выстрелил, промахнулся и, развернувшись, собрался сбежать.

– Бросьте оружие! – Вонвальт попытался рявкнуть на напавших Голосом Императора, но он был истощен и не успел приблизиться, поэтому Голос ни на кого не подействовал.

В безумной спешке я перебежала луг, поравнялась с Брессинджером и отвлекла на себя ближайшего саэка. Он был высоким и чем-то смахивал на ковосканцев: черноволосый, бородатый, с медно-коричневой кожей. Одет саэк был в кожаный гамбезон, прошитый стальными пластинами, которые сплетались в поразительный круглый узор.

Заметив мое появление, он замешкался, и это промедление решило его судьбу. Саэк отступил на шаг, чтобы дать себе больше места для маневра, но зацепился пяткой за кустарник. Он споткнулся, потерял равновесие и выпучил глаза, а тем временем Брессинджер стремительно, как кошка, двинулся на него. Саэк отклонился под таким углом, что острие меча вошло аккурат меж двух стальных пластин гамбезона, раздвинуло ребра и пронзило сердце.

Моя вера в способности Брессинджера была настолько велика, что я уже отвлеклась на первую нападавшую – на женщину, облаченную не в доспехи, а в полоски темной ткани. Из складок ее «одежд» торчали веточки травы и полевые цветы – видимо, так она пыталась скрыть свой запах от Генриха. Дикарка наседала на сэра Радомира и уже готовилась перерезать ему горло. Я, не раздумывая, сильно рубанула по ее плечам и шее, и женщина закричала, вдруг выгнув спину. Сэр Радомир выбил клинок из руки дикарки, скинул ее с себя, а Брессинджер, быстро приблизившись, вонзил свой грозодский меч прямиком ей в горло. Встав над ней, мы трое, обливаясь потом и тяжело дыша, долго смотрели, как она умирает.

– Нема, – выругалась я, когда женщина наконец испустила дух. Затем я отвернулась. Я нанесла ей страшные раны, из-за чего земля под телом стала красной.

Ко мне уже трусил Генрих. Его морда была залита кровью, а из пасти свисали полоски человеческой плоти – похоже, мышцы шеи. Зрелище было ужасным и омерзительным, но ведь сованских овчарок не зря называли боевыми.

– Хороший мальчик, – тихо сказал сэр Радомир и, грубо почесывая голову и уши пса, начал стирать кровь с его морды.

Вонвальт, видя, что опасность миновала, уже перешел на шаг. Даже столь краткая пробежка, похоже, лишила его всех оставшихся сил.

– Все целы? – спросил он.

Мы подтвердили, что целы. Вонвальт подошел к телам саэков и долго смотрел на них. После этого он поднял глаза, и, прищурившись, оглядел подернутый маревом горизонт.

Затем вздохнул.

– Нам лучше поторопиться.

* * *

Мы ехали долго и продолжили путь, даже когда стемнело. Остановились мы, лишь когда добрались до старой путевой крепости, которая некогда именовалась Вальдебург.

Местных мы больше не видели и в конце концов решили, что нападение было спонтанным. Видимо, саэки следили за нами день или два, искали слабые места, и если бы сэр Радомир не потревожил их, то они, скорее всего, напали бы ночью.

Мы обсудили это, устроившись вокруг костра и поклевывая соленое мясо с хлебом. Ни на что другое, кроме вялой болтовни, сил у нас не осталось. Однако, очутившись в стенах крепости, мы все же приободрились и осмелели, ведь равнина, которая окружала укрепление, просматривалась из него на многие мили вокруг, а ночь стояла ясная и лунная. Хотя бы на этом привале мы остались одни.

– Вот и еще одна жизнь на счету Хелены, – заметил сэр Радомир. – Между прочим, спасибо. Она меня чуть не прирезала, та девчонка.

Я ответила:

– Рада, что смогла помочь. – Затем мне вспомнилось, как мой меч вонзился в спину дикарки, как рассек кожу и мышцы, как она ахнула и закричала от боли. – Но никакого удовольствия мне это не принесло.

– И не должно приносить, – сказал Вонвальт, сидевший в углу. С момента нападения он почти все время молчал. – Убийство – дело дрянное.

Мы резко вскинули головы, когда неподвижный ночной воздух пронзило громкое карканье грача.

– Такое чувство, что эта проклятущая птица преследует нас от самого Баденбурга, – сказал сэр Радомир, ткнув кинжалом в сторону грача. Тот сидел на верхушке обросшей мхом колонны, которая когда-то подпирала толстую каменную стену. Теперь ее обломки валялись вокруг, разбитые, почерневшие от огня и поросшие сорняками.

– В мире много грачей, – отмахнулся Брессинджер, возвращаясь к своей еде.

– А мне две ночи назад приснился грач. Он появился как раз перед тем, как я очнулась от кошмара, – сказала я.

– Лучше не напоминай нам о своих кошмарах, – проворчал Брессинджер.

– Ага, – согласился сэр Радомир. – Кто знает, кого ты решишь убрать следующим.

Я нахмурилась, ненадолго сбитая с толку, но наконец сообразила, что он подшучивает надо мной из-за того, как я пыталась убить Розу в Линосе.

– Можешь не волноваться. Ты ведь ей не соперник, – прошептал Брессинджер и подмигнул бывшему шерифу.

– Перестаньте! – вяло огрызнулась я, не отводя глаз от грача. Вид птицы пробудил во мне сомнения. Если вспомнить, за последние несколько недель я несколько раз видела таких же в Сове и ее окрестностях. Вдруг это и правда был один и тот же грач?

– Дубайн прав, – сказал Вонвальт, словно прочитав мои мысли. – Это просто птица. Наверное, ищет чем полакомиться.

– Да, только… – произнес сэр Радомир, и на этот раз его голос прозвучал задумчиво, – за эти два дня я почти не видел деревьев.

– И что? – спросил Брессинджер.

– Тебе никогда не надоедает спорить? – проворчал бывший шериф. – Видит Нема, меня ты уже утомил.

– Ох, чтоб вас, только не начинайте, – устало сказала я.

Брессинджер фыркнул, а затем он и сэр Радомир рассмеялись. Даже Вонвальт выдавил из себя улыбку.

– Так где все-таки гнездятся грачи? – через некоторое время спросил сэр Радомир.

Теперь мы все обратили взгляды на птицу. Мы смотрели на нее долго, словно старались разглядеть в ее глазах искру разума или дождаться какого-то знака – вдруг она начала бы летать над нами кругами или сделала что-нибудь нептичье.

Однако грач просто склонил голову набок и снова каркнул.

Сэр Радомир усмехнулся.

– Дайте-ка мне лук. Забью дичь, лишним не будет.

– Маловата птичка-то, – сказал Брессинджер. – В ней, наверное, мяса меньше фунта.

Грач взмахнул крыльями и улетел.

– Может, он и правда нас понял, – неуверенно пробормотал сэр Радомир.

После этого мы долго сидели в тишине.

* * *

Той ночью мне приснился пляж. Его омывало черное гнилостное море. Плоская, цвета кости песчаная равнина тянулась вдаль на многие мили и уходила во мрак.

Здесь я вновь увидела грача. Он каркал, и его крик разносился вокруг странным, как будто незатухающим эхом. На этот раз я пошла за птицей, шагнула по песку…

Нет. Не по песку. Глянув вниз, я поняла, что под моими ногами кости. Бесчисленные миллионы крошечных костей.

Грач вел меня к каменной башне. Я узнала в ней башню, что стояла на кургане Габлера, неподалеку от Рилла – то место, где Вонвальт при помощи некромантии говорил с духом сэра Отмара. Несмотря на дурные предчувствия и страх, поселившийся в моем сердце, ноги мои продолжали ступать вперед, повинуясь неведомой силе и отказываясь слушаться меня.

Грач влетел в открытую дверь у подножия башни, и я, войдя следом за ним, поднялась по ступеням, которые начинались сразу за порогом. Наверху кто-то стоял и смотрел на гнилостное море. Это была женщина, одетая в потрепанный коричневый плащ из вощеной ткани. Увидев ее длинные темные волосы с легкой проседью, я вдруг подумала, что передо мной кто-то очень мне знакомый. Но она точно не была сэром Отмаром Фростом, которого я ожидала увидеть здесь.

Грач уселся на плечо этой женщины и каркнул.

Вдали, за много миль от нас, я увидела Муфрааба, который медленно брел ко мне.

– Прошу, только не снова, – простонала я.

Женщина отвернулась от парапета.

Передо мной стояла Правосудие Реси Августа.

– Хелена, – печально сказала она. – Прошу, выслушай меня внимательно; у меня мало времени.

XXVI

Уроки загробной жизни

«Объединить отдельные страны в империю – все равно что связать друг с другом свору гончих. Сначала они пытаются вырваться, затем начинают кусаться, а затем раздирают друг друга на кровавые ошметки».

ГРАФ БРЕН ВАН ДЕР ЛАРР

Казалось бы, мне пора было уже привыкнуть поутру, открыв глаза, видеть над собой обеспокоенные и напуганные лица, однако я так с этим и не свыклась.

Я приподнялась и села. Поблизости стоял сэр Радомир; он держал руку на эфесе короткого меча, наполовину выдвинув его лезвие. Генрих присел рядом с ним, будто готовясь прыгнуть, рычал и истекал слюной. Вонвальт перед этим придерживал мою голову, но теперь встал и отступил на несколько шагов; медальон Олени на его шее снова чуть дымился. Брессинджер сидел по другую сторону от меня и держал в руках раскрытый «Гримуар Некромантии». Мне показалось, что от книги исходит слабое розовое свечение.

Брессинджер захлопнул ее. Я вздрогнула, словно мне отвесили пощечину.

– Августа, – выпалила я. На моих глазах выражение лица Вонвальта сменилось с озабоченного на потрясенное. – Правосудие Августа. Я видела ее. Она говорила со мной.

Вонвальт сделал шаг вперед, а затем опустился на одно колено. По его лицу было трудно понять, что он чувствует.

– Ты ее видела?

Я кивнула и дрожащей рукой утерла пот со лба.

– Она говорила со мной, – повторила я. – Она сказала… она просила кое-что передать. Му… та сущность… он тоже был там…

Я замолкла. В мое ухо вкрался чей-то шепот. Я резко повернула голову влево, но там никого не было.

– Вы это слышали? – спросила я, сама переходя на шепот.

Сэр Конрад поднял руку, прося меня помолчать. Рассеянно сжав медальон с образом Олени, он оглядел руины.

– Что там? – спросил Брессинджер.

Вонвальт не ответил ему. Какое-то время он ничего не говорил, а затем произнес:

– Он близко. Слишком близко. Ткань реальности, которая окружает меня, становится тоньше. – Сэр Конрад снова повернулся ко мне. – Где ты ее видела?

Я описала Вонвальту сторожевую башню на песке рядом с черным морем. Мне пришлось хорошенько постараться, чтобы вспомнить подробности. Мой мозг отчаянно пытался избавиться от тревожного воспоминания.

Вонвальт потер подбородок и кивнул.

– Оссийское море. Еще одна часть Эдаксима. Мне кое-что известно о нем, хотя и весьма смутно. Геро, описывая географию загробной жизни, писал, что это пустынное место… однако должен предупредить тебя: я читал, что человеку ни в коем случае нельзя ступать в его воды.

– Я не управляла собой, – сказала я. – Меня словно везли в повозке, которую тянули лошади.

Вонвальт снова надолго замолк. Он вытащил трубку, раскурил ее и сделал длинную затяжку.

– Как она? Как она выглядела? – осторожно спросил он. Я не смела и думать, что чувствует теперь сэр Конрад. Вероятно, ему непреодолимо хотелось засыпать меня вопросами, но он боялся, ибо никто не знал, что происходит с духом человека, переступившего порог загробной жизни. Даже самые образованные некроманты Ордена на протяжении веков лишь строили догадки. Насколько знал сэр Конрад, Августа вполне могла принять облик жуткого призрака.

– Она выглядела точно так же, как в день своей смерти, – ответила я.

Вонвальт еще немного подумал.

– Она и была грачом, – сказал он. – Управляла им, как марионеткой.

Я кивнула.

– Да, она именно так и сказала.

Казалось, что Вонвальту на глаза сейчас навернутся слезы.

– И ей известно о том, в какой я беде.

– Да, известно. Она наблюдала за тем, как развиваются события. Но не сказала, как у нее получилось это сделать. У нее не хватило времени. Изначальный дух тоже был там. Теперь он всегда преследует меня во снах.

Вонвальт покачал головой.

– Мне он вообще не снится.

– Я вижу его каждую ночь. Правосудие Августа сказала, что я, как и вы, связана с происходящими событиями, и поэтому его… влечет ко мне. Я далеко не все поняла из ее объяснений, но она сравнила это с запахом, который исходит от нас и манит его, как кровь манит акулу.

– Что за послание она передала? Она просила сказать мне что-нибудь?

– Она говорила, что пытается избавить вас от проклятия, но… я вообще не поняла, что происходит. Звучало все так, словно она скрывается, как беглый узник. Кажется, ей нельзя было приходить туда, где мы встретились.

Вонвальт очень долго размышлял над этим. Думаю, ему не хотелось показаться чересчур обнадеженным, чересчур отчаявшимся, и поэтому он воспользовался длительным молчанием, чтобы взять себя в руки. Генрих вернулся ко мне и уткнулся носом в руку. Я погладила пса по огромной голове. Брессинджер и сэр Радомир занялись своими делами, хотя на самом деле мы все просто ждали, когда сэр Конрад снова заговорит.

– Что она придумала? – очень тихо спросил Вонвальт.

– Она сказала, что вам нужен «Кодекс изначальных духов». В нем записаны все необходимые знания. А еще, поскольку проклятье, призвавшее паразита, было произнесено в загробной жизни, снять его можно, только отправившись туда, в Э… Эд…

– Эдаксим.

– Точно. Но Августа, кажется, может прервать действие проклятья. Не навсегда… быть может, даже совсем ненадолго… но она может его замедлить. Только ей нужна помощь.

Вонвальт покачал головой.

– Я не могу отправиться в загробный мир. Меня уничтожат, едва я переступлю его порог.

Я глубоко, судорожно вдохнула. Из разговора с Августой одно мне запомнилось совершенно ясно.

– Помощь нужна не ваша. А моя.

* * *

Я могу твердо сказать, что из всех искусств, которым меня учили, некромантия претила мне больше всего.

Цель обучения фехтованию – научить человека защищаться от вооруженного противника, показать, как лучше нападать на него и как убить. Мало кто учится фехтованию ради интереса, разве что члены императорской семьи. Напротив, в ученике воспитывают понимание того, что однажды этот навык пригодится ему в бою. Это помогает фехтовальщику сосредоточиться и отнестись к урокам серьезно и со всем прилежанием. Тренировочные бои отрезвляют, а при первых признаках легкомыслия ученику незамедлительно делается одно и то же замечание: «Не отвлекайся; однажды эти умения могут спасти тебе жизнь».

Однако ранить мечом самого себя непросто. Возьмите его в руки, помашите, и вы вряд ли отрубите себе конечность или голову. Увы, сказать то же самое о некромантии нельзя.

– Путешествие в загробный мир подобно погружению в море. Он настолько велик, что чаще всего ты сможешь войти и вернуться, не повстречав беды. Но, как и в море, здесь водятся хищники. А мастерство некроманта заключается в том, чтобы знать, когда нужно вернуться.

Вскоре после того, как мне приснилась Реси Августа, настал день, и мы поехали дальше на юго-восток. Здесь нам наконец начали попадаться покатые холмы, и, хотя местные пейзажи впечатляли мало, они все же были лучше бескрайних монотонных равнин, поросших полевыми цветами. Мы с Вонвальтом ехали рядом, а за нами Брессинджер и сэр Радомир играли в какую-то словесную игру.

– Первым делом тебе нужно изучить защитные заклинания, – продолжал Вонвальт. – Во время сеанса очень многое может пойти наперекосяк, но чаще всего некроманты теряют рассудок.

– Да уж, – мрачно сказал Брессинджер. – Вы ведь помните Правосудие Сокола?

– Стараюсь не вспоминать, – ответил Вонвальт, но объяснять почему не стал.

Я содрогнулась. Сэр Конрад никогда не утаивал от меня того, что некромантия была делом безрассудно опасным, но я все же надеялась, что он хотя бы немножко преувеличивает. Увы, на деле оказалось, что он даже преуменьшал то, насколько это рискованно.

– Сколько времени обычно требуется, чтобы обучить посвященного некромантии? – спросила я.

Вонвальт пожал плечами.

– Как и в любом деле, это зависит от посвященного. У некоторых имеется склонность к подобным искусствам, а другие же никогда не смогут в них разобраться. В первый год все изучают основы, но продолжают обучение лишь немногие. Нам же придется последовать примеру Клавера и выкинуть из программы совершенно все, кроме основного костяка. Думаю, при должном усердии можно научиться некромантии, скажем, за месяц.

– И как же я должна овладеть ею за… сколько, за неделю? – Я изо всех сил старалась говорить спокойно, однако в мой голос все же вкралась паника. – Это все равно что нырнуть в море, не умея при этом плавать.

Вонвальт покачал головой.

– Ты и не овладеешь. Но учебная программа Ордена предполагает подготовку полноценного некроманта. То есть полностью самостоятельного. У тебя же будут помощники по обе стороны, в мире живых и в мире мертвых. Благодаря этому мы можем сократить обучение на многие месяцы. Я перенесу тебя туда, Реси удержит, а Брессинджер сможет вернуть. Тебе я объясню лишь, как все будет происходить, что и когда ты должна делать, а также как защитить себя, если что-то пойдет не так. Недели будет более чем достаточно.

– Хорошо, – все еще неуверенно сказала я. – Так вы говорили про защитные заклинания?

Вонвальт кивнул.

– Представь, что это – твои доспехи. Они защитят тебя от многих бед…

– Но не от всех, – перебила я.

Вонвальт поджал губы.

– Хелена, послушай. Я понимаю, что это непросто. И я искренне сожалею о том, каким страшным оказалось твое знакомство с некромантией. То, что ты так стойко перенесла эти ужасы, говорит об огромной силе твоего духа. И я осознаю, что в конечном счете поступаю эгоистично. Это путешествие нужно, чтобы спасти мою жизнь. Было бы куда проще позволить паразиту поглотить мою жизненную силу. Тогда все бы закончилось.

– Вовсе нет, сэр Конрад, – заметил позади нас Брессинджер. Мы оба обернулись. – Без вас Клавер продолжит набирать силу. Больше никто в нашем Ордене не способен остановить его.

– Ага, – сплюнув, согласился сэр Радомир. – Вам не зазорно спасать свою жизнь, ведь это делается ради того, чтобы сохранить государство и восстановить верховенство закона. Меня нельзя обвинить в большой любви к Императору или Империи, но лучше уж она продолжит стабильно существовать, чем посеет хаос своим распадом.

Я видела, что Вонвальт тронут их словами, хотя и недоволен тем, что его прервали. Он ничего не ответил, а Брессинджер и сэр Радомир ответа и не ждали. Вместо этого они вернулись к своей игре.

Вонвальт продолжил:

– Вот что я хочу сказать, Хелена: ты должна и дальше находить в себе это мужество. Я знаю, что оно в тебе есть. У тебя стальной стержень, выкованный еще в Мулдау. И, Нема, ты убивала людей, Хелена. Я видел, как ты это делаешь. Ты смогла переступить через себя и совершить то, на что не могли и не желали пойти многие. – Сэр Конрад всплеснул руками, будто только что вспомнил обо всем, что мне довелось пережить, будучи у него в услужении. – И ведь ты уже была в загробном мире. Ты видела худшие его места. Видела паразита вблизи. И, кажется, пережила эту бурю лучше меня. Ты сильнее, чем думаешь. Так не позволяй же страху овладеть тобой теперь.

Признаю, его спонтанная речь, искренняя и бесстрастная, воодушевила меня. К тому же я уже давно донимала Вонвальта просьбами научить меня искусству некромантии, надеясь, что смогу защитить себя этими знаниями.

– Вы правы. Я готова.

– Хорошо. А теперь слушай. Первым делом тебе необходимо изучить защитные заклинания. – Он цокнул языком. – Но без «Гримуара Некромантии» мы этого сделать не сможем. Так что займемся ими позже. – Вонвальт поразмыслил. Он явно разрывался между тем, чтобы дать мне как можно больше знаний, необходимых для выживания, и тем, чтобы не напугать. Мне это напомнило другую задачку: как дать крестьянину ровно столько оружия и доспехов, чтобы он мог атаковать вражеский строй, но при этом не стал опасен для себя и для окружающих.

– Тогда я сначала расскажу тебе, как все будет проходить. – Сэр Конрад вытащил свою трубку, раскурил ее и сделал затяжку. Затем, зажав в зубах мундштук, он поднял указательный палец. – Первым делом мы произносим защитные заклинания. Они оберегают нас от хищников загробного мира. Многие из этих существ нападут, едва завидят такую возможность, а многие безобидны и просто любопытны. Живой человек, путешествующий по загробному миру, оставляет необычный след, который привлекает местных обитателей как… как кровь привлекает акул, если позаимствовать твою метафору. Некоторые заклинания защищают нас, как доспехи; другие больше похожи на плащ-невидимку или на отметины на оперении птиц, благодаря которым те маскируются от хищников.

– Какими пользуетесь вы?

– Это полностью зависит от того, сколько у меня имеется времени на подготовку. Иногда лучше остаться незамеченным. Однако я всегда стараюсь произнести не одно, а несколько заклинаний. Связи между ними нет, и потому они ничуть друг другу не мешают.

– Хорошо. Итак, вы себя защитили. Что дальше?

– Нирсанар Нави, – сказал Вонвальт. – Заклинание спуска или схождения вниз. – Он сделал еще одну глубокую затяжку. – Оба названия означают одно и то же.

– Что это за язык? – спросила я.

– Неважно, – отмахнулся Вонвальт. – Это заклинание будешь произносить не ты, поэтому я не стану вдаваться в подробности. Овладение Нирсанар Нави – самая опасная часть в подготовке некроманта. Этому учат только самые опытные практики Ордена в особых контролируемых условиях. Помнишь, я рассказывал тебе о старых саксанских рунах, начертанных на фундаментах многих государственных зданий Совы?

– О тех, благодаря которым инженеры смогли возводить невозможно высокие здания?

– Совершенно верно. Так вот, на нижних этажах Великой Ложи есть комнаты, где начертаны особые руны, сводящие на нет последствия неправильно произнесенного заклинания.

– В них еще сточные канавки сделаны, – подсказал сзади Брессинджер. Я оглянулась и увидела на его лице мрачную улыбку.

– Зачем? – спросила я, но затем сообразила. – Князь Преисподней, – пробормотала я.

Вонвальт сердито глянул на Брессинджера.

– Я же тебе сказал, что читать заклинание будешь не ты, так что тревожиться не о чем. Больше тебе знать не нужно.

– Как я спущусь туда? – спросила я, не зная, как еще назвать то место.

– Помнишь, как ты невольно попала в загробный мир, просто коснувшись меня?

Я кивнула.

– Так и попадешь.

– Но я думала, что вы не можете туда отправиться.

– Не могу. Но тебя отправить сумею.

– Значит, я накладываю на себя защитные чары, беру вас за руку, и вы бросаете меня в загробную жизнь, как горшок с дерьмом из окна? – спросила я. Мне хотелось, чтобы мой голос прозвучал беззаботно, хотелось скрыть свою тревогу, но слова вышли едкими. Трое мужчин рассмеялись, ошибочно приняв мой тон за черный юмор, и меня захлестнул гнев. – Да, смейтесь, – огрызнулась я. – Смейтесь громче над Хеленой и ее самоубийственной миссией.

– Брось, Хелена, – сказал Брессинджер. – Мы смеемся не над тобой, а вместе с тобой. Опасности в этом деле хватит на всех.

Я надулась и буркнула:

– Ну а мне сейчас не до смеха. – Снизу, из-под ног моей лошади, на меня посмотрел Генрих. Видимо, пес ощутил, как я расстроена, и сочувственно заскулил.

– Думаю, пока достаточно уроков, – сказал Вонвальт, потушив трубку. Вид у него был усталый. – Продолжим чуть позже.

* * *

Весь оставшийся день мы продолжали путь и наконец разбили лагерь с подветренной стороны скалистого выступа. Земля становилась все более изрезанной, а деревья все чаще собирались в нечто похожее на леса. Иногда даже слышалось журчание воды – местами подземные потоки прорывались на поверхность и сливались в родники.

– Расскажите мне о загробном мире. Почему некоторые называют его «священными измерениями»? Или «астральной гранью бытия»? Или «царством духов»?

– Причина та же, что и в случае с «драэдической» или «саксанской» магией. Разные люди используют разные слова, чтобы обозначить одни и те же явления. Однако никто по-настоящему не знает, что это за место. Даже Магистр Кейн и другие мудрейшие некроманты Ордена лишь строили догадки о том мире – и это после того, как много лет изучали его.

– В Долине Гейл с нами через труп Грейвса заговорил Плут. – Я пожала плечами, хотя равнодушие мое было совершенно наигранным. – И его речь звучала вполне связно. Разве нельзя попросить одного из тамошних обитателей рассказать об их мире? Задать им вопросы, как если бы вы были любопытным учеником?

Вонвальт покачал головой.

– Увы, все не столь просто. Плут – необычный демон, и таких как он в загробном мире мало. Он только и занят тем, что вмешивается в дела некромантов. И боюсь, что он с радостью замучает тебя до потери рассудка, если ты попытаешься получить от него хотя бы один внятный ответ. Пусть его легкомысленное имя тебя не обманывает – он опасный и злобный дух, и мне тогда не следовало столь долго поддерживать связь с загробным миром.

– Obzinyit utyus, – пробормотал Брессинджер. Это грозодское выражение дословно переводилось на саксанский как «в этом с вами никто не поспорит».

Вонвальт не обратил на пристава внимания.

– Мы знаем, что в то место попадают духи, или души, или «жизненные силы» – как их ни назови, – умерших людей. Но нам неизвестно, один ли это мир со множеством разных мест, как Империя и ее провинции, или же множество различных миров. Неманцы проповедуют, что человека, который в этой жизни ведет себя добродетельно и благочестиво, в загробной жизни ждет рай. Что ж, по моему опыту, иной мир и его обитатели совершенно безразличны к нам и нашим «душам». Человек должен вести добрую и благочестивую жизнь потому, что это правильно само по себе.

– Хорошо сказано, – подал голос сэр Радомир, выковыривая кинжалом грязь из-под ногтей.

– На мой взгляд, загробный мир – это просто иная грань бытия, сцена, на которой главные действующие лица – не люди. И как в нашем мире человека может убить водяной Нефритового моря, или растоптать слон, или отравить змея, точно так же сущности загробного мира могут напасть на душу человека.

– А как же Правосудие Августа? – внезапно спросила я.

Вонвальт покосился на меня.

– Ты о чем?

– Она ведь не мертва. Ее тело продолжает жить в Долине Гейл. Как же вышло, что она оказалась там?

Вонвальт немного помолчал.

– Я и сам задавался этим вопросом. У меня есть две теории. Первая – она в самом деле мертва; в таком случае получается, что для этого хватило лишь гибели ее сознания. Если так, то она никогда не пойдет на поправку, а живое тело в хосписе Долины Гейл – лишь пустой сосуд, который ждет своего конца.

Вонвальт был явно опечален. Он часто скрывал свою душевную боль за холодными, бесстрастными словами.

– А вторая теория?

– Вторая полна догадок и предположений, ведь знания мои очень ограниченны. Существует еще одно место, через которое можно попасть в священные измерения. Его называют Городом Сна. Он не имеет отношения к чистилищу, к Эдаксиму. Это отдельное измерение. Если Правосудие Августа не мертва, то она, возможно, застряла там, между мирами. Эту теорию частично подтверждают твои слова – что Реси поневоле очутилась там, где ей быть не дозволено.

– Я тут подумал, – вдруг произнес сэр Радомир. – А кто сказал, что загробная жизнь не может оказаться истинной формой бытия? И то, что мы переживаем сейчас, – это просто какая-нибудь «предзагробная» жизнь? – Как всегда, за его неотесанной манерой речи скрывался острый ум.

Вонвальт улыбнулся.

– Вы – рохсианец, – сказал он. – Вас наверняка заинтересует труд Правосудия Эммериха Рохса.

– Очень в этом сомневаюсь, – пробормотал сэр Радомир, не отрывая взгляда от своих ногтей. Брессинджер усмехнулся.

– Некоторые места загробного мира подробно описаны в старых книгах. Не забывайте – неманцы путешествовали туда задолго до того, как возник Орден магистратов. Из церковных канонов можно почерпнуть уйму любопытных сведений, хотя они и перемежаются откровенной чепухой. Например, в труде неманца Клотилдиса Геро упоминается Оссийское море и костяное побережье, которое оно омывает. Вы, несомненно, слышали о Разбитой Тропе и Чертогах Преисподней. Это…

– Подождите, вы хотите сказать, что Преисподняя в самом деле существует?

Вонвальт нетерпеливо помотал головой.

– Ты меня не слушаешь. Я говорю, что многие годы неманская Церковь, Орден магистратов, их ученые, священники, Правосудия и многие другие исследовали места загробного мира и придумали им разные названия. Некоторые были наречены сообразно нашим предубеждениям, другие – как полагается в академических исследованиях. – Сэр Конрад свел указательные пальцы вместе, а затем развел их в стороны. – Однако есть большая разница между тем, что мы, мыслящие создания, думаем о том мире и его обитателях, и тем, что они представляют собой на самом деле. Мне не приходит в голову лучшего сравнения, чем то, что я уже упоминал: для некоторых сущностей мы подобны насекомым, до которых им нет дела, а для других мы корм и добыча. Но будет безумием пытаться проводить параллели с миром смертных. Мы, люди, часто приписываем человеческие качества и чувства животным… Нема, да и неодушевленным предметам тоже, даже когда делать это просто смешно. – Он кивком указал на Генриха. – Генрих – пес, и все же мы часто ведем себя так, будто он способен испытывать чувства, лежащие за рамками его умственных способностей.

– Но вы ведь говорили, что некоторые из этих сущностей злы, – заметила я.

– Они кажутся злыми. Хелена, напомни мне определение такого преступления, как убийство.

Я пожала плечами.

– Это значит лишить жизни другого человека…

– Нет, по Катерхаузеру.

Я постаралась вспомнить.

– Преднамеренное лишение жизни одним человеком другого человека в мирное время без законной на то причины или уважительных обстоятельств.

– Верно. Итак, если снова воспользоваться моей аналогией, то слон может растоптать человека, оставив от него лишь искалеченные останки, при этом он не будет иметь ни малейшего представления о последствиях своих действий. Слон не совершает «убийство» из какого-нибудь омерзительного желания устрашить или разгневать нас. Слон не совершает преступление преднамеренно. Для него это и вовсе не преступление. Он поступает так потому, что им движут низменные инстинкты.

Когда обитатели загробного мира питаются жизненной силой человека, или сводят его с ума, или завладевают его телом, нам кажется, будто эта сущность действует так по злому умыслу, потому что она вызывает у нас ужас и отвращение. Но сущности эти непостижимы для нас. Их мышление превосходит человеческое и отличается от него. Быть может, в нашем понимании они поступают так со зла – ведь мы предполагаем, что они желают намеренно причинить нам вред, – однако мы не можем по-настоящему понять, как они думают. – Вонвальт пожал плечами. – Как бы там ни было, защищаться нам следует не только от преднамеренных нападений, но и от случайных… а они не менее вероятны.

Какое-то время мы сидели молча. Вечер снова выдался приятным, и, несмотря на грозящую нам опасность как от смертных, так и от сверхъестественных созданий, прохладный ветерок, безмолвные равнины и звездное вечернее небо все же смогли умиротворить нас.

Наконец Вонвальт вышел из оцепенения.

– Когда ты окажешься там, Правосудие Августа наверняка постарается тебя встретить. Существует лишь одно место, куда я могу тебя отправить, и ты там уже была. Оно похоже на болото и называется Мьочвара, Равнина Бремени.

– Что случится, если она не найдет меня? Или если на меня нападут?

– Тогда мы перейдем к третьему этапу. Исход – Нирсанар Некси.

– Это в нем вам порой помогает Дубайн?

Вонвальт кивнул.

– Верно. Мой медальон обладает особыми магическими свойствами. Он исполняет роль маяка. Покинуть тот мир можно и без него, однако с ним сделать это значительно легче.

– Почему именно Дубайн вам помогает? – спросила я.

– Потому что меня этому научили, Хелена, – ответил Брессинджер.

– Верно. Исходу я научил его в первую очередь. Он сможет тебя вытащить. Я, по очевидным причинам, делать этого не буду. Однако я все же научу тебя заклинаниям, с помощью которых ты сможешь вернуться самостоятельно, если Дубайна вдруг почему-то не окажется рядом.

Я немного поразмыслила.

– Не хочу показаться легкомысленной, но все это звучит несложно… по крайней мере, на первый взгляд. Защитное заклинание, заклинание переноса, еще одно заклинание переноса. Если достаточно выучить заклинания, то какие же могут быть трудности?

Брессинджер усмехнулся. Вонвальт терпеливо улыбнулся.

– Скажем так: допустим, я могу за день или два научить тебя управлять ботом[7], и ты поймешь основы хождения под парусом. Но что, если я посажу тебя в бот ночью? Или в неспокойную погоду? Или даже в шторм? А если это будет не бот, а когг или каррак? Или он вдруг останется без мачты? В этом случае начальные знания ничем бы тебе не помогли.

Я ничего не ответила. Внезапно задуманное нами предприятие стало казаться мне очень скверным.

– Мы сделаем все, что в наших силах, чтобы помочь тебе, Хелена, – сказал Вонвальт. – Пусть ты и окажешься на незнакомом судне, но с тобой будут лучшие моряки Империи.

– Немино вымя, ну и потянуло же вас сегодня на красноречие, – проворчал Брессинджер.

– А мне показалось, что метафора вышла неплохая, – ответил сэр Конрад.

– Вы не подумывали о том, чтобы стать поэтом? – спросил сэр Радомир. – А то весь день так витиевато изъясняетесь.

– Да ну вас, – отмахнулся от них Вонвальт, и остаток вечера мы проговорили обо всякой ерунде.

XXVII

Стромбург

«Я никогда не видел тропы, более усеянной трупами сенаторов, Правосудий, юристов и философов, чем та, на которую мы ступаем, когда пытаемся убедить простой люд в том, что их властители действуют в интересах народа, а не в чьих-либо еще».

СЭР РЭНДАЛЛ КОРМОНДОЛТ

Я не смею повторить здесь заклинания из «Гримуара Некромантии», да и вообще сомневаюсь, что они остались в моей памяти целиком, однако я помню, что они были сложными. Слова произносились не на саксанском и не на толском, а на каком-то давно мертвом языке, имя которого Вонвальт не пожелал назвать. Как и многое другое, эти знания не входили в мою укороченную подготовку.

Я выучила защитные заклинания; узнала, с какими сущностями могу столкнуться и что следует делать, если это произойдет; какие заклинания надлежит произнести, если я захочу покинуть тот мир – Вонвальт назвал это «ритуалом самоизгнания», – и как мне выбраться оттуда с помощью Брессинджера, «маяка», который должен был вывести меня, если дела станут совсем плохи. Были и другие слова, которые мне следовало выучить на случай, если бы моя связь с иным миром вдруг ослабла, а я при этом хотела бы остаться там.

Однако просто произнести слова было недостаточно; я должна была постичь их нутром, прочувствовать, как они влияют на меня, на тело и на разум. Большинство посвященных Ордена магистратов допускали одну серьезную ошибку – они спешили, обращали больше внимания на форму слов, но не на их содержание. Научиться этому было сложнее всего, однако Вонвальт, к счастью, сказал, что у меня прирожденный дар. Возможно, он лгал, но его слова помогли мне сосредоточиться.

Все это время сэр Конрад повторял одно и то же: несмотря на то, что тело в том мире тоже может пострадать, истинная опасность грозила разуму. Безумие было моим злейшим врагом. Чтобы закалить сознание, мне приходилось выполнять всевозможные умственные упражнения. Вместе с этим ускорилось и мое обучение фехтованию, отчего эти долгие дни выдались для меня особенно утомительными. Казалось, из меня лепили спасительницу Империи, будто я стала кем-то вроде Хоэль из Валдиса, одной из героинь обширного эпоса Аутуна. Однако реальность была далека от этого, меня лишь обучали азам выживания. Никаких замысловатых финтов, эффектных замахов или искусных ударов – просто как прикрываться щитом от меча, как отражать удары, как наносить их и не лишиться при этом руки, как окунуться в мутный омут загробной жизни и как затем оттолкнуться от дна.

Вонвальт за это время тоже пришел в себя. Уроки, которые он давал мне, и расследование убийства княжича Камиля дали ему возможность сосредоточиться, отвлечься от Муфрааба и Клавера. Я даже понадеялась, что перемены в его поведении также знаменуют восстановление его моральных принципов… однако совсем скоро мы подъехали к небольшому поселению, которое находилось примерно в двадцати милях от Зюденбурга, и там этим надеждам было суждено разбиться вдребезги.

* * *

Поселение называлось Стромбург. Этот небольшой укрепленный городок окружала стена из желто-серых каменных глыб, а посреди него, на вершине холма, стояла имперская путевая крепость, простая на вид, возведенная в устаревшем досаксанском стиле. Центр города пересекала широкая река Стром, которая шла до самого Зюденбурга.

Издалека поселение казалось таким же, как и все остальные, что находились на Пограничье – тихий торговый городок, стоящий в двух шагах от тропы паломников, близкий к Зюденбургу настолько, чтобы в случае беды призвать на помощь храмовников, но не настолько, чтобы имперские сборщики налогов часто захаживали сюда. Увы, приблизившись к стенам, на которых не было ни одного часового, мы увидели, что большая часть города лежит в руинах, а когда въехали в западные ворота, то поняли, что и жителей здесь почти не осталось.

– Нема, – пробормотал сэр Радомир. Наши лошади медленно ступали по главной улице. Некоторые дома превратились в груды камней, от других остались лишь хаотично разбросанные обугленные балки. На стенах замка виднелись следы копоти и большие полосы сажи в тех местах, где в него попали горящие снаряды катапульт. Улицы были усеяны обломками зданий.

– Мы не видели поблизости никакого войска, – сказал Брессинджер. – И даже его следов.

Вонвальт обвел рукой окрестности. Вид у него был измученный, и он снова горбился в седле.

– Нападение случилось уже несколько недель назад.

Брессинджер спешился и пнул ногой почерневшую балку. Она переломилась пополам, и угольная пыль с копотью разлетелись по ветру.

– Кто идет? – окликнул нас кто-то.

Мы обернулись и увидели обветренную старуху. Она сутулилась под тяжестью доспехов, которые криво сидели на ней и, судя по всему, были не с ее плеча. Ее кожа иссохла и местами почернела от въевшейся сажи, но взгляд старухи был суровым и цепким. На ее поясе висел сованский короткий меч, а левая рука как бы невзначай поглаживала эфес.

– Кто вы? – устало спросил ее Вонвальт.

Пожилая женщина дернула головой, указывая на него.

– Дорогие одежды не дают вам права говорить со мной свысока. Я спросила, кто вы такие.

– Пламя Савара! Жалкая старуха, ты говоришь с лордом-префектом! – прорычал Брессинджер, подступив к ней на несколько шагов.

Та осталась невозмутима.

– У тебя грозодское произношение, – сказала она, недобро оскалившись на Брессинджера. – Моего мужа убили в Грозоде. Не выношу вашего говора.

– Довольно. Я – Правосудие сэр Конрад Вонвальт. Как вас зовут? И что здесь произошло?

Старуха сплюнула. При этом шлем с полями надвинулся ей на глаза, как у шута в какой-нибудь комичной сценке. Однако она, похоже, ничуть не смутилась от собственной неуклюжести.

– Я – Виллидруда Раганхильдис, – ответила она, – и на нас напали язычники. Что же еще?

Вонвальт недоверчиво посмотрел на следы копоти на замке и кивком указал на них.

– У язычников есть осадные орудия?

Раганхильдис холодно улыбнулась.

– И не только они.

– Где же все жители? – спросил сэр Радомир.

– Убиты, хаунерец. Тела язычники сплавили вниз по Строму в Зюденбург. Они всегда пытаются отравить реку. Одной Неме известно зачем, ведь в ней и так полно дерьма.

– Я соболезную вам о погибших. Сможет ли город восстановиться? – неискренне спросил Вонвальт. Хворь явно стала одолевать его вновь.

Раганхильдис покачала головой.

– Чудо, что он вообще простоял так долго. Его и возвели-то лишь для того, чтобы занять место. Обозначить свои владения, не более того. – Она огляделась. – Нет, думаю, через месяц здесь останутся одни руины. Быть может, в крепость и пришлют новый гарнизон из Зюденбурга, но зачем?

– Нам нужен ночлег, – сказал Вонвальт, пропустив ее слова мимо ушей. – Кто господин этого города? – Сэр Конрад кивком указал на замок. – Мы сможем остановиться у него?

Раганхильдис усмехнулась.

– Вы откуда подъехали? – спросила она.

– С запада.

Раганхильдис снова улыбнулась.

– Вас что-то позабавило?

– Попробуйте подъехать к замку с юга, там и решите, хотите вы в нем остановиться или нет.

Вонвальт поджал губы.

– А кто же вы? Ополченец? Доброволец? Стражница?

– Я – шериф. Точнее, единственная, кто вызвался на эту должность после того, как город разграбили. Шериф пепла и костей.

– Значит вы – верховный представитель власти этого города?

Она усмехнулась.

– Нет, милорд префект. Теперь эта честь принадлежит вам. – С этими словами она развернулась и пошла по дороге прочь от нас.

Вонвальт сморщил нос. Затем повернулся к Брессинджеру.

– Ступай посмотри, о чем она говорила, – пробормотал он, кивком указывая на крепость. Брессинджер снова вскочил на Гэрвина и пустил его рысью. Ждать нам пришлось всего несколько минут, ибо Дубайн быстро выяснил, в чем дело. Он вернулся и поведал нам печальные вести:

– Крепость разрушена. Отсюда этого не видно. Ворота разбиты, и, судя по всему, крыша донжона ввалилась внутрь.

Вонвальт провел рукой по лицу.

– Ладно, – устало сказал он. – Тогда давайте найдем трактир или хоть какой-нибудь кров.

* * *

Мы остановились в заброшенном, но целом доме, который стоял на берегу реки. Очевидно, когда-то он принадлежал богатому лорду, но все его убранство уже растащили саэки или местные мародеры. Я представила себе длинный караван обездоленных беженцев, которые бредут в соседнее имперское поселение и тащат за собой тележки, груженные награбленным добром.

Мне ненавистно вспоминать то недолгое время, что мы провели в Стромбурге. Брессинджер и сэр Радомир дежурили всю ночь, сменяя друг друга, и мы оставили у порога Генриха, чтобы тот отпугивал нежеланных гостей. Один раз пес залаял, растревожив нас, однако те немногие, кто еще обитал в городе, не стали нам докучать. Да и жителей в Стромбурге осталось гораздо меньше, чем нам казалось на первый взгляд.

Спала я очень плохо. Всякий раз, когда сон настигал меня, я резко пробуждалась, словно отшатнувшись от края обрыва. Я страшно боялась, что увижу во сне гостя из потустороннего мира или, еще хуже, силуэт Муфрааба. Лишь когда на горизонте забрезжил рассвет, я наконец смогла задремать и проспала всего час, прежде чем меня бесцеремонно растолкал сэр Радомир. Проснулась я совершенно разбитой.

Мы постарались достать хоть какую-то еду, но ее в городе осталось совсем мало, а за то, что нашлось, Вонвальту пришлось заплатить грабительскую цену. После завтрака мы отправились в городскую тюрьму, хотя никто и не понимал, зачем туда идти и есть ли там хоть кто-то живой.

– Вы собираетесь провести официальную проверку? – спросил сэр Радомир, когда мы приблизились к тюрьме. Удивительно, но здание все еще стояло, хотя знамена с гербами просто кричали о том, что оно принадлежит государственному аппарату Совы.

Сэр Конрад не ответил. Лишь тогда во мне впервые шевельнулось беспокойство. Однажды я уже видела Вонвальта таким – лицо жесткое, глаза чуть прищурены, губы поджаты, зубы стиснуты. Так он выглядел, когда собирался совершить что-то противное его убеждениям. Например, по дороге в Оссику, за несколько дней до того, как убил обенпатре Фишера.

– Верно, – коротко сказал он и больше ничего не прибавил.

Мы вошли в тюрьму. Нас никто не встретил, да и вообще здание, похоже, пустовало. Я гадала, увидим ли мы здесь шерифа Раганхильдис – если ее можно было так назвать, – но старухи внутри не оказалось.

– Вы двое, – сказал Вонвальт Брессинджеру и сэру Радомиру, – осмотритесь и постарайтесь кого-нибудь найти. Хелена, ты пойдешь со мной.

Мы разошлись. Генрих, предатель, решил пойти с сэром Радомиром, чем сильно задел меня. Следуя за Вонвальтом, я вошла в длинный коридор, где находились тюремные камеры. По обе стороны от нас шли ряды решеток с дверьми, многие были выломаны.

– Зачем саэкам громить тюрьму? – спросила я, надеясь разговорить сэра Конрада.

– Зачем люди вообще что-либо делают? – пробормотал он, занятый своими мыслями. Это было не к добру. Вонвальт редко оставлял вопрос без ответа.

Мы прошли до самого конца камеры. Все они были пусты, кроме последней, решетка и дверь которой остались целы. Из ее дальнего угла на нас таращился мужчина в грубой домотканой одежде, с неопрятной бородой и длинными всклокоченными волосами. Узник явно слышал, как мы приближаемся, поскольку мы даже не пытались вести себя тихо, но и голоса он не подавал. Судя по виду, этот человек не то одурел от страха, не то от рождения не отличался большим умом.

– Как вас зовут? – спросил Вонвальт.

Мужчина не ответил.

– Как вас зовут? – повторил Вонвальт.

– А-Ансигар Арнульф, – заикаясь, произнес мужчина. У него был странный говор; и я не могла понять, откуда он. Кажется, так говорили в Эстре, но к этому произношению примешивалось какое-то другое.

– Почему вы здесь? – спросил Вонвальт.

– Я здесь живу, – ответил Арнульф, не поняв вопроса.

– Не в городе, – сказал Вонвальт, закатив глаза. – В этой камере. Какое преступление вы совершили?

Мужчина и без того не был настроен на разговор, а теперь замолк окончательно.

– Вам известно, кто я? – спросил Вонвальт.

Арнульф покачал головой. Затем оглядел сэра Конрада снизу вверх.

– Какой-нибудь лорд, наверное.

– Я – Правосудие. Вы слышали об Ордене магистратов?

Арнульф вдруг энергично закивал.

– Конечно. – Теперь он смотрел на нас настороженно. – Поговаривают, что Правосудия умеют колдовать, – сказал он.

– Умеем, – подтвердил Вонвальт. Я покосилась на него. Мое беспокойство усилилось. Он редко это признавал, а чаще либо уклонялся от ответа, либо преуменьшал значимость своих способностей. Иногда это делалось, чтобы позднее сбить подозреваемого с толку, а иногда просто потому, что сэру Конраду не нравилось, когда люди страшились его за колдовские способности, а не за власть, которой он был облечен. Сам Вонвальт считал чародейскую силу лишь вторичным подспорьем, которое помогало ему блюсти закон.

– И вы хотите заколдовать меня? – спросил Арнульф. Руки узника задрожали, и я заметила, какие у него грязные неровные ногти. Мне стало любопытно, что это за человек и какую он вел жизнь. Выглядел он, конечно, как типичный заключенный, но не всякий, кто оказывался в тюремной камере, был повинен в преступлении.

– Надеюсь, мне не придется этого делать.

– Прошу, милорд Правосудие, – забормотал узник. – Я ничего не сделал, ничем не заслужил тюрьмы. Просто бродяжничал. У меня нет крова, и я выпрашивал деньги у других. А потом пропивал их, что уж тут врать… Знаю, я пропащий человек, но ведь пьянство – не преступление. – Тогда Арнульф заплакал.

– Как вы оказались в этой камере? Вас арестовали до или после нападения на город?

– До, милорд, прямо перед налетом. Я уже неделю или даже больше не ел больше крошки. Виллидруда иногда приносит мне что-нибудь, но она говорит, что другие заслуживают еды больше меня.

– Не сомневаюсь. За что вас посадили? – внезапно прогремел Вонвальт Голосом Императора. В тот раз я предвидела, что это произойдет. Вопросы Вонвальта, его тон и даже поза – все говорило о грядущем насилии над волей узника.

– За то, что я не пошел в добровольцы! – немедленно взвизгнул Арнульф.

– Почему?

– Потому что я пьяница и трус! – снова крикнул он страдальческим голосом.

Вонвальт презрительно посмотрел на Арнульфа. Намного позже он оправдал свои дальнейшие действия с точки зрения закона, сказал, что этот заключенный нарушил договор между государством и гражданином. Из-за того, что давным-давно отец Вонвальта принял Высшую Марку, а сам сэр Конрад в юном возрасте поступил на службу в сованские Легионы, он считал, что, когда Двухглавый Волк стучится в дверь, ему нужно немедленно открыть. И он полагал, что всем остальным это ясно так же, как и ему.

Конечно, годы и служба в рядах Правосудий изменили взгляды Вонвальта. Он стал с презрением относиться ко многим сторонам Империи и был невысокого мнения как о храмовниках, так и об их откровенно захватнических стремлениях. Но, думаю, в тот раз его презрение было порождено личным отвращением. Стромбург нуждался в защитниках, а этот пьяница нарочно надрался так, что в решающий час оказался совершенно бесполезен. Что хуже, благодаря этому он, в отличие от многих других горожан, пережил нападение.

– Как шериф Раганхильдис велела наказать тебя? – спросил Вонвальт.

Арнульф, выпучив глаза, уставился на него.

– Она велела мне сидеть здесь и думать о том, что я натворил.

– И это все? – спросил Вонвальт. Слова будто жгли ему рот.

Арнульф пожал плечами.

– Все, Правосудие. Так уж она решила.

– Как она велела тебя наказать? – вновь громыхнул Вонвальт Голосом Императора. Арнульф отшатнулся, как от удара в лицо. Его глаза закатились.

– Она сказала, чтобы я сидел здесь и думал о том, что натворил!

Вонвальт снова презрительно окинул его взглядом. Он собирался сказать что-то еще, но позади нас, в конце коридора, вдруг отворилась дверь. Вошли сэр Радомир, Брессинджер и Генрих. Их непринужденный вид показался мне неуместным на фоне назревающей трагедии.

– В здании никого, и мы не нашли ни доспехов, ни оружия, – доложил сэр Радомир. Затем указал в нашу сторону подбородком. – Там кто-нибудь есть?

– Трус, – ответил Вонвальт и пересказал им историю Арнульфа.

– Да уж, – отозвался сэр Радомир. – Дать бы ему плетей. Причем, будь моя воля, по голой спине.

– Воля будет моя, – отрезал Вонвальт. – Он умрет.

– Сэр Конрад, – поспешно сказала я, – но ведь шериф Раганхильдис уже назначила ему наказание. Даже Закон Старшинства не позволяет вам приговорить его дважды.

Вонвальт посмотрел на меня. Я не могла понять, что он чувствует. Сожалел ли он хоть немного о том, что собирался совершить? Лишь одно я ощутила отчетливо – моим вмешательством он остался недоволен.

– Ты хочешь спорить со мной? Выступить адвокатом этого человека? – наконец спросил он. Его тон мне не понравился, ибо я услышала в нем нотки насмешки. К тому же я решила, что должна стоять на своем как ради самого сэра Конрада, так и ради себя. Мне не хотелось, чтобы он просто казнил Арнульфа. Ради чего было это делать? И потом, я уже начала спор при свидетелях – при Брессинджере и сэре Радомире, – так что не могла просто отступить.

– Что ж… Первое возражение я уже сделала, – неуверенно сказала я и покосилась на Арнульфа. Оглушенный Голосом Императора, который разбил его слабый разум, как молот вазу, он все еще был без сознания и не ведал, что происходит прямо перед ним.

– Согласно уголовному кодексу Совы, наказание не может быть бессрочным, – ответил Вонвальт так небрежно, будто давил большим пальцем комара. – Закон подобного не терпит.

– Терпит, если это временная мера, – возразила я. На самом деле я не знала, так это или нет, но люди постоянно оказывались за решеткой за самые разные мелкие проступки. Я сомневалась, что в каждом уголке Империи сержанты сообщали пьяницам точную причину их задержания.

– Нет, не терпит, – безапелляционно ответил Вонвальт.

– Обычно…

– «Обычаи» не имеют значения. Я говорю о законе. О букве закона.

На миг я растерялась, но затем меня осенило.

– Дезертирство лежит в юрисдикции военного суда, – сказала я. – Арнульф был задержан в военное время шерифом Раганхильдис, то есть представителем исполнительной военной власти. Только трибунал рыцарей может приговорить его к смерти.

Я была все равно что дитя, норовящее опрокинуть вековой дуб.

– Хелена, этот человек не был солдатом. Поэтому он и оказался здесь. А дезертировать могут только солдаты. Законы военного времени на него не распространяются. К тому же военное положение не отменяет моих полномочий. Никогда не отменяло.

Я раздраженно всплеснула руками и воскликнула:

– Вы не можете убить его лишь потому, что вам этого хочется! – Меня захлестнула волна эмоций. Столько людей погибло; зачем же было отправлять Арнульфа вслед за ними? Ради чего?

– Таково правосудие королей, Хелена, – сказал Вонвальт. Он вдруг побледнел и пошатнулся.

– Вы так часто говорите эти слова, что могли бы уже выбить их на своем мече, – огрызнулась я, а затем посмотрела на сэра Радомира и Брессинджера. Увы, положение Арнульфа не тронуло ни одного из них. – Прошу, скажите хоть что-нибудь, – взмолилась я, хотя понимала, что к Брессинджеру обращаться бессмысленно. Вряд ли человек, жену и детей которого убили во время взятия Аннхольта, проявил бы сочувствие к тем, кто не взял в руки оружие и не защитил свой город.

Сэр Радомир прокашлялся.

– Сэр Конрад, – сказал он. – Последнее решение, конечно, за вами, но вы ведь помните, что я много лет был шерифом. Любой опытный служитель закона скажет вам, что слепо следовать букве закона нужно далеко не…

Вонвальт ухватился за прутья решетки. Казалось, будто он вот-вот упадет. Я заметила, как на его лбу проступил пот. Он заговорил сквозь стиснутые зубы, глядя в пол.

– Я – магистр Ордена магистратов, – прошипел он. – Я не потерплю, чтобы кто-то читал мне лекции о законе, и уж тем более какой-то провинциальный шериф.

Сэр Радомир отступил на шаг, совершенно растерявшись от его слов.

– Сэр Конрад…

– Я пытаюсь спасти эту проклятую богами Империю… хотя одному лишь Казивару ведомо, зачем это нужно… и при этом вынужден растолковывать тонкости уголовного кодекса паре недоумков. Дубайн? Тоже хочешь что-то прибавить? Быть может, и треклятая псина скажет свое мнение?

Генрих склонил голову набок и заскулил.

– Что молчишь?

– Мне нечего сказать, сир, – неловко ответил Брессинджер.

– Тогда ступай и принеси «Гримуар», немедленно.

Брессинджер ушел, хотя идти было недалеко. Мы поступили бы неразумно, если бы оставили столь ценный артефакт в разграбленном и беззаконном городе без присмотра.

На этот раз растерялась уже я.

– Зачем вам «Гримуар»?

Вонвальт ничего не ответил.

– Зачем… – Я замолкла, все осознав… и по мне прокатилась холодная волна ужаса. – Нема, – прошептала я.

– Хелена…

– Так вы ради этого хотите его убить? Чтобы получить якорь, на котором сбросите меня в загробный мир? – спросила я полным страха, гнева и негодования голосом. По моей коже побежали мурашки. Меня безо всяких приготовлений собирались закинуть в священные измерения. – Я не готова.

– Никто и никогда не бывает к этому готов.

– Сэр Конрад, прошу вас! – Одно дело было слушать его рассказы о загробном мире. Но совсем другое – отправиться туда. – Мне нужно больше времени. Я… мне не вспомнить всего, чему вы меня учили…

– Хелена, времени у нас больше не осталось. И мы не упустим столь хорошую возможность.

– Вы не можете убить человека лишь потому, что нам понадобился пустой сосуд!

– Я убью его потому, что он этого заслуживает, по закону морали и права. То, что его смерть может послужить нашим целям, – лишь счастливое совпадение, – отрезал Вонвальт. Я видела, как капля пота сорвалась с его лба и упала на пол. Его руки побелели от того, как крепко он сжал ими прутья.

– Как вы можете так поступить? Что с вами происходит? – выдохнула я.

– Я умираю, глупая ты девчонка! И если я не смогу научить тебя некромантии прежде, чем мое время истечет, то никто из ныне живущих не сможет этого сделать… по крайней мере, за оставшееся у нас время.

Брессинджер вернулся и протянул Вонвальту книгу. Сэр Конрад выхватил ее из рук пристава и отдал ему медальон с образом Олени.

– Вы собираетесь провести ритуал здесь? Сейчас же? – спросил Брессинджер.

– Нема, да! Неужели это так сложно понять? – Вонвальт повернулся ко мне. – Начинай читать защитные заклинания. – Он обнажил свой короткий меч. Арнульф, который только что пришел в себя, похоже, понял, к чему все идет. Он закричал, а затем начал бессвязно молить Вонвальта о пощаде.

Я повернулась к Вонвальту.

– Нет, – сказала я. – Я не стану этого делать. Так нельзя.

– Если ты не защитишь себя, Хелена, то умрешь. Твой разум вывернется наизнанку, и нам придется соскребать твои мозги со стен.

Я не верила, что Вонвальт в самом деле рискнет моей жизнью. Я знала, что он любил меня. Конечно, в ту секунду я сама не испытывала к нему тех же чувств, но все же была готова поспорить, что он не причинит мне вреда.

– Если вы убьете этого человека, то изменитесь, – сказала я. – Навсегда. Вы ведь знаете, что казнить людей дурно. Даже если это разрешено законом, вы можете поступить иначе. Не делайте этого. Вы же хороший человек.

Вонвальт был неумолим.

– Читай заклинания, Хелена. Больше я не стану повторять.

– Вы хороший человек, сэр Конрад. Пожалуйста, я знаю, что это так.

Вонвальт, которого явно терзал приступ сильнейшей боли, покачал головой.

– Нет, Хелена. Это не так.

Он закрыл глаза, заговорил на странном древнем языке и вытянул перед собой руку, растопырив большой, указательный и средний пальцы. Тогда я поняла, что он накладывает на меня защитные заклинания. Против моей воли.

Я бросилась вперед и крикнула:

– Нет! – но тут же почувствовала, как кто-то перехватил меня сзади. Я резко обернулась и увидела Брессинджера – вытянув целую руку, он крепко держал меня за предплечье.

– Хелена, перестань, прошу тебя. Ты же убьешься.

Я попыталась вырваться, но Брессинджер держал меня как в тисках.

– Хелена, перестань! – молил он.

Все мои усилия были напрасны. Вонвальту, самому опытному некроманту в Империи, не потребовалось много времени, чтобы наложить несколько простых защитных заклятий. Крик Арнульфа наполнил камеру, и я отвернулась от Брессинджера. Вонвальт шел на узника, занеся меч.

– Нет! – закричала я, но тщетно. Клинок ударил Арнульфа по вытянутой руке и отсек ее. Узник успел лишь ахнуть от ужаса, но вторым выпадом Вонвальт пронзил ему сердце, и Арнульф испустил дух.

Я рвалась из хватки Брессинджера, но не могла освободиться. Когда мне все же удалось подступить к Вонвальту на один-единственный шаг, я ощутила, как меня опутывает произносимое им заклинание.

А потом я провалилась в ничто.

XXVIII

На берегах Оссийского моря

«Мне страшно за будущее человечества, где в разрушительной мощи черного пороха будет видеться не угроза цивилизованному миропорядку, а возможность обогатиться».

ПРАВОСУДИЕ ЛЕДИ ОДИЛА ОДА

На этот раз передо мной не возникло никакой каменной башни; долгое время я видела лишь черноту. До моих ушей доносился страшный визг, который я надеялась не услышать больше никогда в жизни, но мне так и не удалось понять, кто или что его издавало. Затем раздался ставший уже привычным шепот, щелчки и безумный, бессмысленный хор, раздиравший сознание.

Место, где я приземлилась, было мне знакомо, и теперь я знала, как оно называется – Мьочвара. Болото с черными водами, мертвой белой травой и черными зигзагами деревьев, торчавших из земли подобно раздробленным костям. Надо мной зияла гигантская воронка, которая втягивала в себя звезды и полосы космических облаков.

Несколько секунд у меня кружилась голова, и я ощутила глубокую, инстинктивную тревогу, какую, наверное, испытывают животные, когда слышат шелест травы и негромкий хруст веток. Краем зрения я видела какое-то движение, но стоило мне повернуться, там никого не оказывалось.

– Сэр Конрад? – позвала я, но мой голос прозвучал приглушенно, словно я говорила в подушку. Казалось, что здесь совсем мало воздуха. Несмотря на то что передо мной простиралось бескрайнее болото, я словно очутилась в пустой столовой душным летним днем.

Буря чувств – жгучего негодования и неистового гнева, – которая поднялась в моей душе перед спуском сюда, улеглась. Земные дела как будто потеряли всякий смысл и срочность. Здесь я даже не ощущала, как течет время. Казалось, словно некая гигантская рука ухватилась за мир и остановила его вращение, отчего все – земля, воздух, стихии – замерло. Все, от Клавера до княжича Камиля, от Натаниэля Кейдлека и до самой Империи, стали чем-то бессмысленным и ничтожным. А я будто оказалась посреди зловещего фантастического сна.

– Здравствуй, Хелена, – раздался за моей спиной знакомый голос.

Я обернулась и увидела Правосудие Августу. Она стояла по колено в болотных водах и смотрела не на меня, а куда-то вдаль. Я заметила что она нервно теребит свой медальон.

– Правосудие Августа, – сказала я. У меня было так много вопросов, но я не знала, с чего начать.

– Тебя послал сэр Конрад? – спросила она. Ее голос звучал обеспокоенно, и во мне вдруг поселился глубочайший страх.

– Да, – ответила я. – Против моей воли. Все произошло так быстро. – Я собиралась сказать больше, но она подняла руку.

– Конрад притянул духа к себе и свел на нет многие мои усилия. Глупец. Он все равно что зажег для него маяк. Теперь его сожрут всего через несколько дней.

Она все еще смотрела вдаль, словно что-то видела на горизонте, но я, проследив за ее взглядом, не увидела ничего, кроме бескрайнего мертвенного болота.

– Вы говорите об…

– Да, о нем.

– Я вовсе не собиралась произносить его имя, – с толикой раздражения сказала я.

Августа посмотрела на меня.

– Но могла произнести. Остальное неважно. Боюсь, ради твоей и моей безопасности тебе придется стерпеть немного грубости.

– Где мы? – спросила я. – Это Мьочвара?

– Вижу, Конрад начал тебя учить.

– Немного.

– Да, это Равнина Бремени. Но мы не станем здесь задерживаться. Это место – всего лишь чистилище, не более. Здесь твоя связь слаба. Я отведу тебя глубже.

– Я вас не понимаю, – сказала я, чувствуя, как меня охватывает паника.

Августа подняла руку, призывая к тишине. Теперь и я кое-что услышала: отдаленные удары, эхо, которое производили не наши голоса. Мы словно слышали биение сердца, исходящее от земли.

– Гессис, – произнесла Августа. Ее голос немного дрожал.

– Что происходит? – спросила я.

Но Августа ничего не ответила. Она взяла мою руку в свои, затем заговорила на том же языке, на котором Вонвальт читал заклинания из «Гримуара Некромантии». Перед нами запылали розово-красные руны, будто выжженные в воздухе клеймом кузнеца, а затем мы перенеслись…

* * *

… в совершенно иное место.

Удары не стихли, но теперь это были удары волн о берег. Я увидела черное Оссийское море из моего сна, которое омывало костяной пляж. И море, и пляж простирались вдаль до самого горизонта, одна половина белая, одна – черная, словно мы очутились на стыке двух бесконечных клеток шаховой доски. Небо над нами…

Я помедлила. Вместо неба была крыша. Точнее, потолок. Я отчетливо видела сложную лепнину и замысловатые профили, в которых узнала высокий стиль классической саксанской готики. Я огляделась – бескрайний морской простор уже исчез, сменившись гигантским залом. Но и он уже менялся, превращаясь в огромный собор, контрфорсы которого походили на ребра грудной клетки.

– Где мы? – спросила я.

– Здесь мой временный дом, – ответила Августа.

Мы сидели за столом в мрачной комнате, озаряемой свечами. Над нами в небе кружили незнакомые мне созвездия.

– Все непрестанно движется, меняется, – сказала я.

– Да? – спросила Августа. – Я давно перестала это замечать. Это место… где бы оно ни находилось… не поддается логическому осмыслению.

– Вы о загробной жизни? – спросила я.

Августа пожала плечами.

– Или просто о жизни, – сказала она. – Кажется, что моя прежняя, смертная жизнь закончилась уже тысячу тысяч лет назад. Я знаю, что я – Реси Августа, что я была Правосудием Императора, но сейчас все это кажется… таким далеким. Думается мне, что это не загробная жизнь, а просто… жизнь.

Я вздрогнула. Подобная мысль пугала и угнетала меня.

– Почему вы так думаете?

– Как определить, что реально, а что нет? Можно сказать, что реальность находится там, где человек пребывает дольше всего, но если так, то наша естественная среда обитания – здесь.

– Но вы пробыли здесь всего несколько недель. Вам не кажется, что кто-то искусственно удерживает вас в этом месте? – спросила я. – Помните, как вас убили? Ведь ваше тело продолжает жить, не так ли? Возможно, вы просто временно застряли здесь.

Затем Августа сделала то, чего я не ожидала. Она посмотрела на меня, широко распахнула глаза от ужаса и стала кричать, и кричать, и кричать; и ее крик был полон такого всеобъемлющего животного ужаса, что я тоже закричала…

* * *

…мы снова шли по пляжу, и крошечные косточки хрустели у нас под ногами. Черные мертвенные воды пенились и плескались справа от нас, а море колыхалось и извивалось, как опарыши под разлагающейся плотью.

– Меня и в самом деле кто-то здесь удерживает, – сказала Августа. – Ты права; я прикована к этому чистилищу. К Эдаксиму. – Она замолкла. Я вновь услышала отдаленные удары. – Гессис, – выдохнула она.

– Сэр Конрад говорил, что вы поможете мне остановить паразита, который пожирает его жизненную силу.

Августа кивнула.

– Да, – сказала она. На миг мне показалось, что она сбита с толку, но затем она мотнула головой. – Да, прости. Это место, эта реальность странным образом влияет на мой рассудок. Здесь очень трудно собраться с мыслями.

– Мы здесь в безопасности?

– Опасность грозит и тебе, и мне, но по разным причинам.

– Что? – спросила я. – Почему вы в опасности?

– Гессис, – снова сказала Августа, но объяснять не стала. – Сюда попадают и другие. В это измерение. Те, кто не должен был здесь оказаться; те, кого убили драэдической магией. Они стремятся помочь мне, но мы подобны мышам, запертым в огромном доме. Мы бегаем с места на место по ночам, пытаемся поговорить друг с другом, разыскиваем пропитание и избегаем мышеловок, которые расставил хозяин. Но наша поимка – всего лишь вопрос времени. Наше существование недопустимо. По крайней мере, в таком обличье.

– Почему недопустимо? Кто его не допускает? Сэр Конрад говорил, что обитатели загробного мира равнодушны к смертным жизням.

Августа широко обвела рукой окрестности.

– Но ведь здесь мы живем не смертной жизнью, – заметила она.

Мы пошли дальше.

– Мне страшно, – через некоторое время сказала я.

– Лишь безумец не испугался бы, – ответила Августа, ничуть меня не обнадежив. – Теперь ты видишь, почему столь многие некроманты теряют рассудок. Истинная природа этого места, его гнетущий мрак могут повредить любой ум.

– Не может же загробная жизнь быть только такой, – запротестовала я. – Неужели в ней есть только бесконечные слои небытия и бесплодный, пустой, неупорядоченный простор? Болото. Песок. Мертвое море.

Августа печально покачала головой.

– Я не знаю, что тебе сказать, Хелена. Мне известно лишь то, что я пережила сама. Наверняка существуют и другие места, но я их еще не видела.

Мне не хотелось думать об этом, не хотелось признаваться самой себе в том, что нас всех ждет столь удручающая судьба.

– Мне нужна ваша помощь. Чтобы остановить сущность, которая идет по следам Вонвальта. Он умирает.

– Отец Времени – суровый покровитель, – нараспев произнесла Августа.

– Почему все непрестанно это твердят? Что это значит?..

* * *

Мы очутились в подземелье. По-другому мне то место не описать. Оно походило на темницы монастыря в Долине Гейл, но стены его были не из камня. Казалось, что они вылеплены из черной, как панцирь жука, смолы и укреплены пилястрами, выточенными из блестящего хитина и похожими на кости. Стены блестели, от них шел пар, а пол был упругим, словно я стояла на мышцах или на коже. Запах был невыносимым. Я будто оказалась в чреве неведомого кошмарного создания и была не в силах разобрать или осмыслить его строение. Мой разум стенал от боли при одном взгляде вокруг.

– Мне здесь не нравится, – сказала я, чувствуя, как меня охватывает сильное, но знакомое дурное предчувствие. – Совсем не нравится. Леди Августа?

Я огляделась, но ее рядом не было.

В первый миг меня чуть не захлестнула паника, и не поддаться ей было трудно. Страх переполнил мой разум, и мне хватило бы одного толчка, чтобы скатиться в самые недра безумия. Но я собралась с духом. Вонвальт говорил, что я должна быть сильной. И я была сильной. Ведь я пришла сюда, разве нет? Я столько пережила, но все еще не потеряла голову. Кроме того, сэр Конрад рассчитывал на меня. Если бы я потерпела неудачу, тысячи людей могли потерять свои жизни.

Я пошла вдоль стен, терзаемая навязчивым, пугающим чувством того, что это место мне знакомо. Каждое ответвление коридора было похоже на пищевод. Я словно шла внутри огромной змеи. Наконец, за поворотом коридор вывел меня в зал. Он походил на огромный королевский чертог, где могли бы проводиться пиры, но колонны были выточены из черной кости, а со стен капал ядовитый ихор.

Однако мое внимание было приковано к потолку.

– Нема сохрани, – выдохнула я. Потолок… Как же его описать? Снизу вверх я смотрела на Стромбург, словно земля превратилась в стекло, а под городом образовалась огромная пустота. Я видела фундаменты домов и городских стен, илистое дно реки Стром, зерно в подземных погребах – все это раскинулось прямо надо мной.

Внезапно мне в голову пришла одна мысль. Моя кожа покрылась мурашками. Движимая нездоровым любопытством, я зашагала на другой конец этого жуткого зала, точно зная, куда направляюсь. Мой путь лежал к городской тюрьме.

До моих ушей снова донесся страшный шепот, щелчки насекомого, которые могло издавать лишь одно существо. Слезы потекли из моих глаз. Мужество стремительно покидало меня, как солдаты разгромленной армии покидают поле боя. Каждый вдох давался мне с трудом.

Наконец я набрела на знакомую сцену: наверху возникла лужа крови, похожая на красное стекло; рядом, на полу камеры, распростерлось мое собственное тело; над ним ярко мерцали руны, видимые лишь мне. Сэр Радомир и Брессинджер, ошеломленные происходящим, стояли в коридоре, а Вонвальт, застывший во времени, был в камере.

И прямо под ним, отделенный от своей жертвы незримой завесой, стоял Муфрааб.

Я вновь увидела его кошмарную голову, похожую на голову гигантского мотылька, и невероятно большой, полный клыков человеческий рот, который непрерывно высасывал из Вонвальта поток черной эктоплазмы – его жизненную силу. Видела я и призрачный образ самого Вонвальта – он корчился в муках и беззвучно кричал, постепенно исчезая в пасти омерзительной, жуткой твари.

Муфрааб, конечно же, заметил меня. Я ничего не могла прочесть в его блестящих глазах, но не сомневалась – его внимание приковано только ко мне.

Изначальный дух начал медленно поднимать руку, тянуться ко мне, и я застыла на месте, чувствуя, как от страха разум отрывается от стенок моего черепа…

* * *

… я очутилась в чертогах замка. За широко распахнутыми окнами не было видно ничего, кроме бескрайних голубых небес и гряды ярко-белых облаков. В почти пустую комнату падали косые лучи послеполуденного солнца. Казалось, что я очутилась в преходящем, пограничном месте, уединенном и пустом, которое просто парило в бесформенном, хаотичном пространстве.

Я подошла к окну и выглянула наружу, но так ничего и не увидела: ни земли внизу, ни черной звездной пустоты наверху. Лишь бесконечное голубое небо и шум ветра, что гнал по воздуху облака, похожие на огромные карраки.

Я обернулась. Посреди комнаты стоял стол. Его столешница была круглой, и на ней покоилась небольшая диорама.

Я узнала место, которое она изображала. Это была спальня обенпатре Фишера. Я успела подивиться тому, насколько детально и точно выполнена диорама… и в тот же миг дверь маленькой комнаты отворилась, и внутрь вошли Фишер и женщина. Я ахнула. Это был не макет, а реальность; крошечная частичка мира смертных, воспроизведенная в миниатюрном масштабе на столе.

На моих глазах два крошечных человека разделись и начали страстно совокупляться на кровати. Я присела на корточки, чтобы мои глаза оказались на одном уровне с полом, и увидела под кроватью себя, – я вжималась в доски и отчаянно молилась, чтобы меня не увидели и не услышали.

– Поразительно, да? Как мельчайшее событие может определить все дальнейшее течение времени.

Я резко обернулась. Передо мной стоял мужчина, облаченный в простые, но дорогие на вид одежды. Он был смугл, лицом походил на выходца из Южных равнин, а в руках держал блестящий черный скипетр, покрытый узорами и увенчанный черепом, который был выточен из рубина.

– Кто вы? – спросила я.

Незнакомец указал на столик, и я неохотно повернулась. Женщина ушла, а обенпатре Фишер начал готовиться ко сну. Вдруг он уронил одно из своих колец; оно отскочило под кровать, обенпатре наклонился, чтобы поднять его, и моя маленькая копия, закричав, выскочила из своего укрытия. Она бросилась к двери, которая уже была заперта, и на моих глазах Фишер ринулся за мной. Он схватил мраморный бюст, стоявший у входа на постаменте, и незамедлительно обрушил его мне на темя. Я потрясенно глядела на то, как моя копия, мгновенно лишившись жизни, оседает на пол.

– Нема, – выдохнула я. – Но ведь все было…

– Совсем не так?

– Совсем не так, – согласно пробормотала я. Мне было не оторвать глаз от миниатюрной сцены.

– Именно, – согласился незнакомец. – Не стоит благодарности.

Только теперь я повернулась к нему.

– Вы – Культаар, – сказала я. – Полубог удачи. Вы услышали мои молитвы. Я думала, что вы похожи на мышь.

– А кто ты? – спросил он.

– Хелена, – ответила я. – Хелена Седанка.

Незнакомец покачал головой.

– Неужели ты не узнаешь меня? Ведь мы уже встречались, – сказал он.

– Вы не Культаар?

Он снова покачал головой.

– Я вас не помню, – честно призналась я.

– Тогда позволь, я освежу твою память.

* * *

Мне потребовалось несколько секунд, чтобы узнать комнату, в которой я очутилась, – это была палата в доме мистера Макуиринка, врача из Долины Гейл. Здесь я приходила в себя после ранения. На полу лежал мертвый Фенланд Грейвс; рядом стоял Вонвальт, а в нескольких шагах от него – Брессинджер.

– Я вижу девушку в комнате, – произнес Грейвс… точнее, Плут, вселившийся в мертвое тело Грейвса. Память возвращалась ко мне, но медленно, словно ее вытягивали из океана тягучего меда.

– Кто она? – спросил Грейвс.

– Молчать! – рявкнул Вонвальт.

– Еще я ее слышу. Много времени прошло с тех пор, как мы говорили в последний раз, – сказал Плут Вонвальту. – Кого же ты привел ко мне, Правосудие?

– Вы его потеряли, – прошептал Брессинджер уголком рта. Было странно вновь увидеть его с обеими руками. – Возвращайтесь.

– Нет, он все еще передо мной, – возразил Вонвальт. Его взгляд был стеклянным и пустым.

– Отдай мне этого человека, – произнес Грейвс.

– Он не ответил на мои вопросы, – сказал Вонвальт.

– Ты же его слышал. Твое расследование завершится в монастыре. Но ты и так уже это знал. Отпусти его.

– Я хочу знать имя.

– Ты уже получил подсказку. Имя за имя; скажи, как зовут девушку в комнате. Я вижу ее.

– Ты ничего не видишь. Отвечай на мой вопрос.

– Это не важно. Скоро я с ней встречусь… Нити времени сплетаются воедино. Я это вижу. – Грейвс сдавленно хохотнул, и из его рта выплеснулось еще больше черной жижи, которая потекла по губам. – Твой пристав прав. Тебе стоит уйти. Вернуться.

– Уходи, – прошептал мне Брессинджер.

Я вспомнила, что произошло дальше: на моих глазах я встала, чтобы уйти, но внезапно Плут рявкнул:

– Девчонка!

Я взвизгнула и дернулась с такой силой, что задела Вонвальта…

* * *

…я снова очутилась в замке, в том же чертоге. Свет переменился; теперь он падал через противоположное окно, но все еще оставался послеполуденным. Это сбило меня с толку.

– Вы – Плут, – догадалась я. – Эгракс.

Мужчина насмешливо поклонился.

– Верно. Ведь я говорил тебе, что мы скоро встретимся. Полагаю, тогда ты не обратила внимания на мои слова.

– Где Правосудие Августа? – спросила я. Меня охватил ужас, голова закружилась; я испугалась, что навсегда останусь узницей этого странного переходного места, отрезанная от всего и всех, кого я когда-либо знала.

– Там, где ей быть не положено. Полагаю, скоро Гессис ее приструнит. – Эта мысль ему, похоже, не нравилась.

– Кто такой Гессис? – спросила я.

Плут покачал головой.

– Боюсь, ты очень скоро встретишься с ним. Хелена.

Когда он произнес мое имя, я испытала удивительно неприятное чувство: через меня прошла волна энергии, словно кто-то разом ударил по всем моим душевным струнам.

– Что произошло? Как вы это сделали?

– Ты назвала мне свое имя, причем, замечу, добровольно. Разве твой учитель не предупреждал, что этого делать не стоит?

Меня охватила паника. Вонвальт столько раз останавливал меня, не давал произнести имя какой-нибудь сущности, или изначального духа… или, чаще всего, мое собственное. А теперь я добровольно назвала его Эграксу. Я не знала, что теперь будет, ведь сэр Конрад никогда не рассказывал мне о последствиях такой оплошности; но, если вспомнить, как строго он запрещал мне это делать, меня не ждало ничего хорошего.

– Что вы теперь сделаете?

– Я превращу тебя в мое орудие. Хелена.

Я снова вздрогнула, словно мне отвесили пощечину. Эгракс протянул руку и указал скипетром на середину моей груди. Я опустила глаза и увидела, что моя одежда исчезла, а тело окутано эфирными энергиями. На моей ключице возникла метка, татуировка в виде двуглавой змеи. Я сразу же узнала ее, поскольку видела на гравюре в Книге Креуса, которую читала в келье монастыря Долины Гейл.

Я рефлекторно попыталась прикрыть свою наготу, но сразу же поняла, что не могу пошевелиться.

– Плут оставил на тебе свою метку, девочка.

* * *

– Отец Времени – так называют сущность, которая пожирает жизненную силу Вонвальта, – сказала Августа.

Мы сидели в развалинах замка. Сам замок стоял на плоской скале, которая выступала из Оссийского моря. Над нами по темно-фиолетовому небу плыли облака. В пустые проемы окон задувал прохладный ветерок, который нес запахи соли и смерти.

Между нами стоял стол – тот же самый, что я видела в странных чертогах Плута. Но на темной деревянной столешнице ничего не было.

Те несколько минут, что я провела с Эграксом, уже стирались из моей памяти, как старый сон.

– А называть его «суровым покровителем» – это просто старая присказка, – продолжала Августа. – Он – извращенный антипод святых покровителей, вроде тех, что описаны в неманском пантеоне. – Она пожала плечами. – В общем, просто расхожее выражение. Что-то вроде мантры.

– Как же нам разорвать его связь с Вонвальтом? – спросила я.

– Этот изначальный дух обитает здесь, в Эдаксиме. В ином месте он существовать не может. А нам необходимо разрушить связавшее их заклятие.

– С помощью «Кодекса изначальных духов». – Во время нашей последней встречи Августа уже говорила об этом.

– Верно. В нем написано заклинание изгнания.

– Мы как раз движемся к лагерю Клавера, – сказала я. – Он украл из Хранилища Магистров все важные тексты.

Августа печально покачала головой.

– Прочесть заклинание в мире смертных будет недостаточно; я уже говорила тебе, что его нужно произнести здесь.

– Да как же нам это сделать?

– Ты переместишься сюда точно так же, как и сейчас.

– Чтобы отправить меня сюда, сэр Конрад убил человека! – огрызнулась я.

Но Августа, похоже, не слушала меня.

– В этом месте обитают и другие сущности – отголоски людей, попавшие в западню, как и я. Мы здесь – нежеланные гости, и за нами ведется охота. Но пока у нас получается не попасться, мы будем делать все возможное, чтобы помочь. Например, мы можем провести в этом мире кое-какие приготовления и подсобить тебе с ритуалом изгнания. Пусть Отец Времени – изначальный дух, но даже его можно замедлить, отвлечь и прервать.

– Кто вам помогает? – спросила я.

– Те, кому причинил зло Бартоломью Клавер. Магия, которой он владеет, оставляет в этом мире очень специфический след. Он похож на запах, очень отчетливый, и от него веет злом.

– Мы едем к нему, чтобы остановить, – сказала я, хотя то, что в мире смертных виделось нам важной, великой миссией, теперь казалось несущественным, словно мы пытались отвести от огромного океана крошечный ручей.

– Я рада это слышать, – искренне ответила Августа. – Его сила растет. Я чувствую, что ее корни произрастают из этого мира, и они впиваются в почву все глубже. Если мы в скором времени не прервем эту связь, она станет сильнее и укоренится еще больше. Думаю, ему помогает кто-то из местных, некая очень могущественная сущность. Его возвышение невозможно объяснить одними лишь способностями к магии.

– Быть может, это Плут? – спросила я. Воспоминание о моем разговоре с ним в том парящем замке вернулось ко мне, однако, как и все остальное, оно казалось далеким, словно все произошло много лет назад. Я не представляла, как перенеслась обратно к Оссийскому морю, но почему-то даже не желала задуматься над этим. Все просто… случилось само собой.

– Возможно. Он проявил особый интерес к тебе. Думаю, все дело в твоей Связанности. Течения времени тянут тебя вперед, но чем больше ты брыкаешься и сопротивляешься им, тем больше определяешь ход будущих событий.

– Вы думаете, что Империи придет конец? – спросила я.

– Кто знает? Кого это волнует? Империя Волка – одна из десятков империй, которые сосуществуют в мире смертных и даже не ведают друг о друге, и одна из тысяч, которые будут существовать или существовали прежде. Она – всего лишь одно из воплощений цивилизации. Мне же думается, что Клавер представляет собой нечто большее и зловещее. Он набирает силу как в мире смертных, так и в священных измерениях. И тем сущностям, которые наблюдают за нашим миром – а их совсем немного, Хелена, – это не нравится. В этом месте устоялась своя иерархия; для нас она непостижима, однако она существует. Все грани бытия и все, что происходит на них, связано между собой. Нарушь равновесие в одном мире, и в остальных тоже наступит хаос.

– Это слишком большая ответственность, – несчастным голосом ответила я.

– О, но ведь это – всего лишь одна ветвь Древа Судьбы, – сказала Августа. – Чего тебе страшиться, если ты уже миллион раз терпела в этом деле неудачу?

Вдруг она резко обернулась.

– Гессис, – сказала Августа, и голос ее был полон страха. Она посмотрела на меня. – Пора уходить.

* * *

– Она очнулась.

Я с трудом разлепила веки, моргнула и медленно пришла в себя, словно только что вышла из комы. Мы все еще были в камере, в нескольких футах от меня медленно остывал Арнульф, и я с удивлением осознала, что в смертном мире времени прошло совсем немного. Вонвальт сидел в углу, на краю кровати; сэр Радомир сидел на полу, прислонившись спиной к стене и придерживая свой меч за эфес, крутил его между ног. Брессинджер стоял у решетки, держа в руке медальон сэра Конрада.

Первым мое пробуждение заметил Вонвальт. Вид у него был такой, словно он разом постарел на полвека. Его лицо осунулось, плечи ссутулились, губы иссохли и растрескались.

Стремление как можно скорее помочь ему, которое я испытывала в загробной жизни, быстро улетучилось и сменилось возвратившимся презрением. Я чувствовала себя преданной, и во мне ярким пламенем вспыхнули обида и горечь.

– Вы – подонок, – рявкнула я, садясь. Затем сплюнула на пол.

– Хелена… – начал Брессинджер.

– Молчи, не начинай! – прикрикнула я на него.

Никто ничего не сказал. Я с трудом поднялась на ноги и ударила Дубайна по руке, когда он подошел, чтобы поддержать меня. Затем я быстрым шагом покинула камеру, прошла по коридору и пинком распахнула дверь.

– Кровь богов! – воскликнула шериф Раганхильдис, чуть не расплескав миску с похлебкой, которую несла в руках. – Казивар вас раздери, что вы здесь забыли?

Я кивком указала на миску.

– Это для Арнульфа?

Совершенно сбитая с толку, она ответила:

– Да. Почему вы спрашиваете?

– Еда ему больше не понадобится. Он мертв.

Миновав старуху, я покинула тюрьму.

Уже проходя через разрушенные ворота, я услышала ее гневные крики.

XXIX

Зюденбург

«Пастух, который прячется от волка, обречен помереть с голоду».

СОВАНСКАЯ ПОСЛОВИЦА

Позже мы примирились – в какой-то степени, – однако мое доверие ко всем троим было непоправимо подорвано. Я презирала Вонвальта, ведь он, как мне тогда думалось, предал все, на чем строились наши узы. Впрочем, со временем я смогла посмотреть на произошедшее иначе.

Мои отношения с Брессинджером не ладились уже несколько месяцев, а после того, как он не помешал Вонвальту беспричинно убить Арнульфа и без зазрения совести бросить меня в царство безумия и кошмара, наша некогда крепкая дружба испортилась окончательно. Мне было больно от того, что мы так отдалились друг от друга, ведь я знала, что Дубайн – хороший человек, и за два с половиной года нашего знакомства мы вместе пережили множество радостных моментов. Но Брессинджер был беспрекословно предан сэру Конраду, а я считала, что никто в здравом уме не должен столь слепо следовать чьим бы то ни было приказам. Никто не может быть выше критики или порицания, ибо никто не совершенен. Хотя было время, когда я считала Вонвальта совершенным.

На сэра Радомира я затаила обиду по той же причине, что и на Брессинджера, ибо он тоже остался в стороне. Впрочем, сердиться на них было трудно, поскольку и Вонвальт, и Брессинджер, и сэр Радомир послушно отправились на войну, когда того потребовал Император; вероятно, они даже пошли сражаться против своей воли, по велению долга или какой-то другой силы, что способна заставить людей опуститься до подобного варварства. По этой причине они не терпели тех, кто отказался взвалить на себя то же бремя – особенно в столь однозначной ситуации, как нападение на родной город. И, возможно, Вонвальт был прав; возможно, с точки зрения права наказание шерифа Раганхильдис было пустым звуком и Арнульф в самом деле поплатился жизнью законно. Однако то, что закон позволял лишить его жизни, не означало, что он был обязан ее лишиться. Это походило на убийство ради убийства. Я не сомневалась – если бы Вонвальту не понадобился мертвец, чтобы отправить меня в иной мир, Арнульф все еще был бы жив. И то, что он погиб, казалось мне непростительным.

Может быть, ты, читатель, считаешь меня чересчур категоричной. Может быть, я идеалистична или была такова, потому что считала, будто закон, мораль и этика должны идеально гармонировать друг с другом. Но я не была ханжой и не думала, что жизнь одного человека, десяти или даже ста могут быть важнее ста миллионов жизней. В конце концов, люди гибли непрестанно, по самым разным причинам, и зачастую несправедливо. Но тем важнее мне казались те смерти и те убийства, которые мы могли предотвратить.

Думаю, в те дни Вонвальт увидел во мне прежнего себя, и потому на какое-то время стал со мной менее приветлив. Если до этого зарождавшиеся между нами чувства были отравлены сначала вмешательством Розы, потом тем, как Вонвальт исполнял приказы Императора, и, наконец, возвращением Августы – первой и самой истинной любви сэра Конрада, – то теперь мне казалось, что они угасли окончательно. После сеанса мы поговорили лишь единожды и очень кратко: я только пересказала Вонвальту то, что видела и слышала в загробной жизни – все-таки я была не настолько обижена и упряма, чтобы утаить столь важные сведения. Я ждала, что рассказ о встрече с Эграксом огорошит его; однако Вонвальт как-то уже говорил мне, что сталкивался с Плутом во время прошлых сеансов, и, к моему удивлению, он даже не стал подробно расспрашивать меня о разговоре с ним.

– С этим мы разберемся позже, – вот и все, что он сказал.

Несмотря на пережитое мною в загробном мире, наш план, о котором я поведала Августе в руинах замка посреди Оссийского моря, ничуть не изменился. Нам все еще предстояло найти древние фолианты, украденные Клавером из Хранилища Магистров, и разве что наша цель стала чуточку яснее: теперь мы точно знали, что нам необходим «Кодекс изначальных духов» и что обряд изгнания необходимо проводить в загробном мире. Но в остальном наша миссия осталась прежней.

Я вовсе не говорю, что с той поры мы четверо стали злейшими врагами, нет. Нас связывали крепчайшие узы, нерушимые, как остовы скал. Можно горячо любить друга, но при этом питать омерзение к его поступкам. Сейчас, на склоне лет, когда меня охватывает грусть, я вспоминаю тот наш разлад в самых мрачных тонах. Видимо, мои рукописи – это не только повесть о конце Империи Волка, но и способ предаться самобичеванию.

Однако пока что я вернусь к повествованию, ибо совсем скоро нам было суждено лицезреть немало звериной жестокости, так свойственной миру смертных.

* * *

Мы остались в Стромбурге еще на одну ночь и затем покинули город. Подорванное здоровье Вонвальта не позволило нам ускорить отъезд, и мы все больше убеждались в том, что его придется оставить в Зюденбурге.

Проехав от города примерно десять миль на юго-восток, мы свернули на одно из ответвлений главной тропы паломников. Трава здесь пробивалась все реже, полевые цветы становились все более колючими и неприхотливыми, а землю постепенно сменяли плотные пески и скалистый грунт. Несмотря на то что в Империи весна лишь начиналась, на Пограничье солнце палило нещадно, и наши лошади, измученные жаждой, брели медленно, понурив головы.

Тропа была растоптана, и всюду мы видели свидетельства того, что войско, опустошившее Стромбург, проложило себе путь именно здесь, кося паломников как рожь. Вокруг лежали трупы, дочиста обглоданные канюками и дикими собаками, а в невысокой поросли валялись никому не нужные пожитки, ибо все ценное было уже разграблено.

А затем, на утро второго дня после нашего отъезда из Стромбурга, когда мы приблизились к краю нагорья, до нас донесся шум, который было невозможно спутать ни с чем, – шум битвы.

– Нема, неужели мы опоздали? Быть не может, чтобы Клавер уже пошел в наступление, – сказал сэр Радомир, ни к кому не обращаясь. Никто ему и не ответил. Мы спешно подъехали к обрыву, откуда нам открылся вид на Зюденбург.

Крепость была огромной. Над крутыми земляными валами высотой в тридцать футов вздымались стены из пыльно-красного камня. На юго-западном углу высились большие каменные башни, квадратные, с острыми пирамидами крыш из серого сланца, столь характерными для сованской готики. Одну венчала плоская площадка с требушетом, который в тот миг усердно забрасывал огромными валунами собравшееся внизу войско. Всматриваясь в утреннюю дымку, я смогла разглядеть посреди крепости, во внутреннем дворе, огромный собор-донжон, над которым развевался флаг – но не черный с белой звездой, а белый с черной полосой и головой оленя посередине. Это был герб Ордена саксанских рыцарей Храма. Рядом с ним трепетал красный флаг с черным грифоном, стоящим на задних лапах, – штандарт маркграфини Северины фон Остерлен, подруги сенатора Янсена.

– Нет, – сказал Вонвальт. Казалось, каждое слово дается ему через боль. Он указал на полчище саэков, которые пытались управиться с несколькими осадными орудиями, и прямо на наших глазах одно из них разлетелось в щепки благодаря удачно пущенному с башни требушетному снаряду.

– Как думаете, сколько их? – спросил Брессинджер. – Сотен пять?

– Вряд ли больше, – ответил сэр Радомир. – Для крупного войска им не хватило бы провианта. Если только саэки не питаются травой.

За сражением наблюдали не мы одни. С нагорья, оставаясь в относительной безопасности, вниз смотрели еще две или три дюжины человек. До замка оставалась всего пара миль.

– На что они надеялись, когда пошли столь маленьким войском на такую крепость? – продолжал рассуждать сэр Радомир. Несколько минут он молча наблюдал. – Клянусь Немой, это же безумие. Их перережут всех до единого.

История покажет, что это, казалось бы, самоубийственное нападение саэков будет иметь очень важные последствия, однако о них я поведаю уже в следующей книге.

Вонвальт пожал плечами.

– Ими явно движет не логика. Поглядите, вот и осажденные прорываются.

Одни ворота распахнулись, и на равнину выехал клин кавалерии. Зрелище было потрясающее: огромные боевые дестриэ в доспехах и цветных накидках грохотали копытами по земле, отчего та сотрясалась даже под нашими ногами. Рыцари в белых с черной полосой сюрко набирали скорость. На утреннем ветру развевались знамена и штандарты. До нас доносился лязг стальных пластин и рев горячих боевых кличей.

Я видела, как командиры саэков отчаянно машут своим людям, и с такого расстояния с трудом разглядела длинные крепкие шесты, превращенные язычниками в пики, которыми они намеревались защититься от кавалерии. Несколько лошадей упали, покалечившись о триболы[8], разбросанные перед воротами замка. Но строй не дрогнул и не замедлился.

Пики могли бы сдержать натиск кавалерии, если бы их выставили перед собой две шеренги воинов с несокрушимой, как сталь, волей; однако клин почти не встретил сопротивления – вид храмовников устрашил саэков, и войско, бросив свои безнадежные попытки взять замок, обратилось в бегство.

Храмовники безжалостно убивали всех дикарей, которых настигали. Будь мы ближе, то разглядели бы подробности этой кровавой резни – например, то, как мужчин и женщин насаживают на копья и рубят надвое кавалерийскими саблями. Но с нашего места мы могли наблюдать лишь за общими чертами сражения и не видели человеческих потрохов и крови, которые всегда проливаются, когда металл встречается с плотью.

Впрочем, крики доносились до нас вполне явственно.

Эта часть стычки заняла всего несколько минут. Однако затем, когда основные ряды туземной армии рассеялись, небольшие группы саэков начали собираться в сплоченные отряды. На наших глазах пали несколько храмовников. Тактика язычников оказалась довольно эффективной: дело в том, что маленькие, разрозненные по полю боя отряды относительно хорошо вооруженных и защищенных людей могли нападать на кавалерию со всех сторон и свести на нет величайшее оружие имперцев – единый, сметающий все на своем пути строевой натиск. Битва, казавшаяся односторонней и которая должна была продлиться всего несколько минут, затянулась на час. Измученным рыцарям Храма пришлось спешиться и приложить немало сил, чтобы зачистить каждый ощетинившийся пиками отряд. В изнурительной утренней жаре тяжелые латы стали им помехой, и из замка к храмовникам выдвинулось подкрепление.

– Нема, ну и бардак, – пробормотал сэр Радомир. – Как же так вышло, что…

Его прервал оглушительный грохот, эхом разнесшийся над пустошью. Он оказался столь мощным и неожиданным, что сражение внизу ненадолго прервалось.

– Пламя Савара, что это было?

На наших глазах над дальней стороной замка поднялся столп дыма и пыли.

– Черный порох, – сказал Вонвальт. Он ткнул пальцем в сторону боя, который начал подходить к концу. Последних саэков уже предавали мечу. – А это был отвлекающий маневр. Идемте, кажется, опасность уже миновала.

Его последние слова вызвали в нас некоторые сомнения, но мы все же спустились с нагорья и погнали наших лошадей вперед, топча низкую траву, кустарники и полевые цветы, что окружали крепость.

Подъезжая, мы привлекли внимание нескольких храмовников, однако они были слишком заняты расправой над оставшимися саэками и не приблизились к нам. Я с ужасом смотрела на то, как мужчин и женщин, которые молили о пощаде, убивали на месте, быстро пронзая короткими мечами грудь или шею.

– Я ищу маркграфиню фон Остерлен, – донесся до меня голос Вонвальта. Подняв глаза, я увидела, что он подъехал к паре спешившихся храмовников. Уставшие, пыльные и окровавленные, они явно не желали беседовать с незнакомым дворянином и его свитой.

– А вы еще кто такой? – спросил один из них. Он настороженно косился на Генриха, ибо огромная сованская боевая овчарка почуяла кровь и ощетинилась.

– Перед тобой… – подавшись вперед в седле, начал было Брессинджер, однако Вонвальт жестом заставил его замолчать.

– Правосудие сэр Конрад Вонвальт. Я не жду от вас особого ко мне отношения. Мне лишь нужно поговорить с маркграфиней.

Солдат, похоже, пожалел, что заговорил с нами столь враждебно. Он сплюнул.

– Она командует восточным флангом.

– Мы слышали взрыв, – сказал Вонвальт. – И давно у местных имеется черный порох?

Храмовник пожал плечами.

– Я здесь уже два года, и они применяют его почти каждый месяц.

По лицу Вонвальта редко получалось понять, что он чувствует, однако сейчас он явно был потрясен словами солдата.

– Я думал, подобное случается редко. Откуда же, Казивар их раздери, они его берут?

Храмовник снова сплюнул и сделал большой глоток из бурдюка с элем.

– Если вы это выясните, Правосудие, то вас здесь на руках будут носить.

Разговор был окончен. Храмовники, стойкие и угрюмые воины, не церемонились даже с Правосудиями. Они ценили лишь репутацию, заслужить которую можно было благочестием или доблестью – или и тем и другим. Кроме того, храмовниками могли стать лишь те, кто был посвящен в рыцари, поэтому благородные титулы сами по себе не вызывали у них особого уважения.

Вонвальта это, похоже, ничуть не оскорбило. В боевых условиях несоблюдение приличий возмущало его гораздо меньше обычного. В юношеские годы он был солдатом, хорошо знал тяготы службы и потому редко настаивал на том, чтобы другие соблюдали все необходимые церемонии и оказывали ему должное по статусу уважение.

– Идем, – буркнул он, и мы направились к огромному земляному валу, из которого произрастал замок.

* * *

– Задница Немы, – вырвалось у сэра Радомира, когда мы увидели брешь в восточной стене. Перед нами каменщики и инженеры, служившие храмовникам, уже осматривали повреждения, а группы раздетых по пояс рабочих разбирали завалы.

С нашего прибытия прошло несколько часов. На восточной стороне крепости сражение велось гораздо яростнее и подошло к замку намного ближе, чем можно было подумать, глядя на беспорядочную суету западной стороны. Нам даже пришлось остановиться поодаль и дождаться окончания боя.

Небо уже затянула грязно-белая дымка, а на далеком горизонте образовалось скопление грозовых туч. Храмовники сложили трупы саэков в кучу, чтобы сжечь, а перед этим сняли с них все ценное: кольца, драгоценные камни, ожерелья и, конечно же, доспехи, которые воины Храма могли забрать себе или переплавить и перековать. Я удивленно смотрела, как неманские священники проводят службу над грудами трупов, посмертно обращая их в имперскую веру, но больше всего меня поразило то, с какой искренней добротой это делалось. Конечно же, их искренность ничуть не оправдывала подобную практику, но одно я могла сказать смело: храмовники Зюденбурга явно подходили к своей миссии ответственно, пусть даже миссия эта была гнилой по своей сути.

Раненых и мертвых храмовников отправили в Зюденбург, где одних должны были исцелить, а других похоронить… причем тяжело раненным предстояло пройти и через то, и через другое. Рыцари обходили поле боя, собирали груды оружия, тщательно убирали триболы и засыпали землей ямы, из-за которых лошади могли сломать ноги. К концу дня никто и не догадался бы, что у стен крепости развернулось сражение; на эту мысль мог навести разве что какой-нибудь обломок стрелы или обрывок кожаного ремня.

И дыра в стене.

Повреждение не казалось серьезным, но выглядело весьма драматично, ибо его окружал огромный ореол сажи, который остался на стене от взрыва и напоминал черную звезду – мрачный антипод белой звезды, символа храмовников.

Диаметром дыра была футов в десять, при этом земляной вал, примыкавший к стене, был раскурочен гораздо больше, нежели тяжелые каменные блоки. Однако позднее я выяснила, что крепости нанесли гораздо более значительный урон, чем казалось на первый взгляд. Саэки удачно выбрали место для подрыва, и вечером инженеры, отчитавшись перед маркграфиней, предупредили ее, что вся стена оказалась серьезно повреждена и, чтобы ее укрепить, требовалось затратить немало труда и средств.

– Что это? – спросила я, указывая на отметину, которую увидела на одной из каменных глыб.

– Охрененно большая дыра, – ответил сэр Радомир. Брессинджер усмехнулся.

Я повернулась к ним, чуть прикрыв глаза.

– Вот это. Та отметина на камне.

Приставы заглянули в глубокий кратер. В самом низу каменная кладка разрушилась, и в щель стало видно темное подземное помещение. Из него сквозь почву сочилась вода, будто крепость истекала кровью. Тогда я впервые заметила разбитые трубы, сделанные из глины и свинца.

– Это имперские инженеры оставляют такие знаки. Предупреждают других о том, что здесь пролегает водопровод, – пояснил Брессинджер.

– Хелена, твоя собака жрет чью-то руку, – вдруг сказал сэр Радомир.

Я с ужасом обернулась и увидела, как Генрих жует отрубленную человеческую кисть и играется с ней, как с сушеным ухом свиньи.

– Генрих! – с отвращением воскликнула я, а Брессинджер и сэр Радомир тем временем расхохотались.

– Такова уж его природа, – раздался голос из кратера. Я обернулась и увидела, как один из рыцарей – женщина, которая перед этим долго рассматривала поврежденный фундамент стены, выбралась наружу и подошла к нам. Ее сюрко был перемазан рыжей землей, а лицо покрывали сажа и пятна крови. Другой храмовник, стоявший на краю кратера, поднес ей меч, и она пристегнула его к поясу. – Долгий же путь проделал ваш пес – из Зала Одиночества и до самого Зюденбурга. – Она кивнула Вонвальту. – Правосудие.

Как и многие уроженцы Эстре, она внешне была похожа на саэков, и если бы не незримая граница, отделявшая юг Империи от Пограничья, то ее вполне могли бы принять здесь за местную. Однако я заметила одну странность: благородный титул маркграфини, который переводился как «Северина из Остерлена», указывал на то, что она – дворянка из хаунерского города Остерлен. Впрочем, позже мне объяснили, что ее так назвали при посвящении в рыцари ради соблюдения всех правил.

– Маркграфиня, – поздоровался Вонвальт. – Вас предупредили о моем приезде?

Она единожды кивнула.

– Наш общий друг прислал мне весточку. Сейчас я могу уделить вам совсем немного времени, но зато вечером…

А затем она резко замолкла, ибо Вонвальт рухнул на землю.

XXX

Откровения

«Вас неприятно удивит то, как быстро простолюдины набрасываются на подозреваемого и как настойчиво начинают требовать для него наиболее жестокого наказания. Но не страшитесь, ведь вы служите закону, а не прихотям толпы».

ИЗ ТРУДА КАТЕРХАУЗЕРА «УГОЛОВНЫЙ КОДЕКС СОВЫ: ПРАКТИЧЕСКИЕ СОВЕТЫ»

В Зюденбурге также располагался Орден рыцарей-госпитальеров, и Вонвальта отнесли в отдельную палату, где обычно выхаживали раненых и больных храмовников высших званий. Долгое время я думала, что сэр Конрад попросту испустил дух, но врачеватели, которых к нему вызвали, сказали, что он перенес обычный тепловой удар. С него сняли тяжелые официальные одежды, напоили болотным элем, затем санитары омыли его холодной водой, и к вечеру он немного пришел в себя. Лишь мы, его слуги, знали истинную причину его болезни, и, хотя сэру Конраду было позорно притворяться, будто он перегрелся на солнце – то есть поддался недугу слабых и неосторожных, – мы все же скрыли истину под этим удобным предлогом. Все-таки храмовники были чрезвычайно набожны и суеверны, а мы не хотели, чтобы нас выгнали обратно на просторы Пограничья, где разгуливали банды буйных саэков.

Днем маркграфиня фон Остерлен пришла к Вонвальту лишь единожды, причем ненадолго, и не проявила особого сочувствия к его беде. Она только быстро и бесцеремонно удостоверилась, что он жив, а мысли ее тем временем были явно заняты чем-то другим. Впрочем, мне подумалось, что она вообще пришла лишь потому, что за нас просил сенатор Янсен.

Тем не менее маркграфиня вернулась на закате, после вечерней службы в соборе-донжоне, перед этим найдя время, чтобы снять с себя доспехи. Теперь на ней были короткие черные штаны и черная блуза, а ее волосы были собраны сзади в простой хвост. Даже оставшись без своего военного облачения, она, как и Вонвальт, излучала силу и властность. Как и многих влиятельных женщин Империи – а также за ее пределами, – она пленила меня, вызвала восхищение и зависть своей непринужденной, повелительной манерой держаться и говорить.

– Лекари утверждают, что вас хватил простой тепловой удар, – сказала она. – Вот уж не думала, что могучего сэра Конрада Вонвальта может свалить с ног обыкновенное солнце. – Я глянула на маркграфиню и заметила на ее губах легкую улыбку. Этим она совершенно обезоружила нас; мы не ожидали подобной веселости от женщины, которая несла на своих плечах бремя командования и которая только что пережила крайне непростой день.

Вонвальт слабо улыбнулся. Сил на остроумный ответ у него не было.

– То, что я вам поведаю, не должно покинуть этой комнаты, – прохрипел он. – Скажите, что понимаете это.

Маркграфиня явно осталась недовольна такой просьбой. Как и маркграф Вестенхольц, она жила там, куда не дотягивались когти Аутуна, и привыкла быть своим собственным сеньором. Но, в отличие от Вестенхольца, она не была ни предательницей, ни отъявленной сволочью, и потому кивнула в знак согласия.

– Меня свалил вовсе не тепловой удар. – Было заметно, что Вонвальту уже давно хотелось об этом сказать. – Я болен. На меня наслали колдовской недуг. Патре Бартоломью Клавер…

– Обенпатре, – поправила его маркграфиня.

Вонвальт стиснул зубы.

– Вот как. Его повысили в сане?

– Полагаю, что очень скоро этот человек станет маркграфом Керака. Теперь это вопрос времени.

– Император никогда этого не допустит.

– Боюсь, Императору недолго осталось принимать такие решения.

Вонвальт обдумал эту новость, морщась от отвращения. В конце концов он сказал:

– Клавер проклял меня. Он украл тексты из Хранилища Магистров под Библиотекой Закона. Мы считаем, что в этом ему помог маркграф Керака, сэр Владимир фон Гайер.

– О, я даже не сомневаюсь, что помог, – мрачно отозвалась фон Остерлен. – У этой двоицы завязалась крепкая дружба.

Вонвальт настойчиво продолжал:

– В книге, которая зовется «Кодексом изначальных духов», содержатся инструкции к тому, как наложить проклятие. Оно призвало могущественного демона, имя которого я называть не стану. Этот демон поглощает мою жизненную силу и, к несчастью, уже почти завершил начатое.

Произнеси подобные слова кто-либо иной, их сочли бы бредом сумасшедшего. Но услышав их из уст Вонвальта, да еще в столь простых выражениях, я вновь ощутила весь ужас нашего положения.

Какое-то время маркграфиня фон Остерлен обдумывала сказанное. Мы не знали, как она относится к священным измерениям. Многие, если не все рядовые храмовники, были религиозны, а некоторые и вовсе фанатичны; но маркграфы и другие высокопоставленные командиры обычно назначались по политическим соображениям. Учитывая, что на Пограничье всегда велись сражения, три главных оплота храмовников и некоторые путевые крепости были самыми лакомыми назначениями, за которые боролись честолюбивые рыцари и лорды как светских, так и религиозных убеждений.

– Вести крайне дурные, – осторожно сказала она, не выдав своих чувств ни лицом, ни голосом. – Если мои священники могут хоть чем-то вам помочь…

– Не могут, – резко ответил Вонвальт. – Прошу меня простить, маркграфиня, у меня не так много сил.

Северину фон Остерлен ничуть не рассердило, что ее перебили.

– Чем же вам могу помочь я? – спокойно спросила она.

– Во-первых, – сказал Вонвальт, – я бы хотел услышать ваши соображения о… политическом положении дел в здешних местах. Расскажите мне о храмовниках и о Пограничье, пока то, что вам поведаю я, не изменило вашего суждения. – Он махнул рукой в сторону окна. – Этим утром мы видели сражение.

Фон Остерлен помрачнела. Скрестив руки на груди, она прислонилась спиной к колонне и подогнула ногу, уперевшись стопой в камень.

– Сколько вам осталось жить?

– Несколько дней. Быть может, неделю. Не больше.

Фон Остерлен поразмыслила.

– Положение дел на Пограничье затруднительное. И уже давно. С тех пор, как Легионы всецело занялись Конфедерацией Ковы, наши ряды почти не пополняются новыми посвященными, а те, что все же приходят, отправляются в Керак. Наши враги тем временем становятся все опаснее.

– У них появился черный порох, – подал голос Брессинджер.

– Верно, – сказала фон Остерлен. – Его поставляют из Ковоска, по крайней мере, так мне пишет Тимотеус.

– Кто поставщик? – быстро спросил Вонвальт. Ему все еще не давал покоя таинственный ковосканец и взрыв пороха в порту Совы. Он никак не мог связать их со своими теориями.

– Судя по дошедшим до меня слухам, этим заняты малоизвестные члены дома Казимир и их рыцарской свиты.

– Казимир? – переспросил Вонвальт. – Речь о царственном доме Казимир?

– Я же говорю – это всего лишь слухи.

– Но ведь невестка Императора…

– Илиана Казимир, да, я помню, – сказала фон Остерлен. – Повторюсь: это только слухи.

Вонвальт с кислым видом обдумал сказанное.

– Между Клавером, Ковоском, похищением княжича Камиля и черным порохом существует некая связь. Я в этом уверен, однако какая именно? Ответ ускользает от меня.

– Боюсь, здесь вы его не найдете.

Вонвальт вздохнул.

– Расскажите мне, что вам известно о Клавере.

– Только слухи. Керак прервал сообщение с остальными рыцарями Храма. Конечно, ордена Пограничья всегда соперничали друг с другом, но сейчас… происходит нечто совсем иное. Я слышала, что Клавер был замешан в каком-то бунте в хаунерской Долине. Поговаривали даже о том, что его арестовали, однако эти толки быстро забылись. До меня уже несколько недель не доходят вести из Цетланда, зато туманных сплетен я наслушалась предостаточно.

– Каких, например?

– Что Клавер возглавит саварский Орден в Кераке, а Владимир фон Гайер станет править Цетландом вместо маркграфа Гислена. После этого Клавер и его сборище умалишенных отправятся в поход. Их численность уже достигла нескольких тысяч, пяти или даже десяти. Наши крепости не смогут содержать такую рать более нескольких месяцев, а вы сами видели, какие земли нас окружают. Потребуется множество трудов, чтобы они стали пригодными для пахоты. Нам приходится возить продовольствие издалека – причем не только для себя, но и для тех людей, которых мы обязаны защищать и поддерживать, – а это дает местным язычникам уйму возможностей навредить нам. Я слышала, что фон Гайер собрал армию и повел ее на юг, за пределы Пограничья, и вторгся в Кареш.

– Зачем? Император не объявлял войну народам Южных равнин.

– Ради битвы. Он желает разозлить южан, заставить их напасть. Чтобы его воины научились сражаться.

Государство Кареш располагалось на северо-западе Южных равнин, в том же регионе, что и королевство казаров – Казар Киарай. Империя находилась далеко от них, и воевать с ними было бы непросто. То, что делал фон Гайер, говорило о его необычайной дерзости.

– И куда же отправится Клавер со столь огромным войском? – спросил Вонвальт.

– Полагаю, что первым делом они придут сюда, – с горечью ответила фон Остерлен.

Вонвальт кивнул.

– Значит, мы боимся одного и того же. – Он ненадолго задумался. – Вы думаете, он и в самом деле на это пойдет? Нападет на Зюденбург?

– Какой разумный командир не напал бы? Если он не сровняет с землей эту крепость, то не сможет двинуться дальше, к своей цели. По крайней мере, если его цель – пойти наперекор Аутуну.

– Вы считаете себя его врагом?

– Да.

– Вы сообщали в Сову о своих опасениях?

– Я неоднократно писала Тимотеусу о фон Гайере и других орденах храмовников, и я пыталась опротестовать решение, по которому все новые посвященные отправляются в Керак. Но Клавер здесь совсем недавно. Мне не ведомы его намерения, и я могу лишь догадываться о них. Ходит множество других слухов: например, о том, что он якобы собирается двинуться на юг, ибо для чего еще нужно столь огромное войско? Кого ни спросите, все твердят о его набожности; якобы в сравнении с ним меркнем все мы. Возможно, он собирается начать священный поход.

– Сомневаюсь, что Клавер намеревается покорить Кареш или Южные равнины. Думаю, он поведет свою армию на Сову.

Фон Остерлен фыркнула.

– Ради чего? Их же разобьют.

– Почему вы убеждены, что он попытается взять Зюденберг, но не верите, что он пойдет на столицу? Клавер не может напасть на вас и не стать при этом врагом Империи.

– Потому что нас он одолеет без труда. Мои люди гибнут один за другим, – с горечью сказала фон Остерлен. – Мы подобны туше кита, которую рвут на части акулы. Такое чувство, будто наша крепость вдруг стала нужна местным больше всех остальных. И я уже говорила, что мои потери не восполняются. А наши братья и сестры на юге не желают нам ничем помочь. Десять тысяч воинов да несколько бочек пороха – большего и не нужно, чтобы открыть любому войску дорогу на север. – Она помедлила, сделала глубокий вдох и выдохнула. – Но Сова… Для нее нужна армия в двадцать раз больше.

Несмотря на все рассуждения маркграфини, Вонвальт был явно недоволен ее последними словами.

– Многие, в том числе и я, недооценивали Бартоломью Клавера и допускали серьезную ошибку. Мне говорили, что вы разумны, что вам можно доверять и что вы поможете мне в деле справедливости. Это в самом деле так или мне следует поискать союзников в ином месте?

– Боюсь, вы уже не в состоянии искать никого другого, – заметила фон Остерлен, кивком указывая на Вонвальта, распростертого на кровати. Она вздохнула. – Но да, я помогу вам, хотя вряд ли смогу сделать многое. Напасть на Керак мы не в состоянии. Кроме того, я обязана оставаться здесь, ведь мой долг – защищать паломников.

– У вас ведь есть книги? В вашем соборе хранятся древние знания?

Фон Остерлен кивнула.

– Несомненно, хотя ныне у меня почти не остается времени на чтение.

– Мне стоит на них взглянуть. Вы не могли бы попросить кого-нибудь принести их сюда? Я не намерен покидать крепость. Я слишком слаб.

Его слова ужаснули всех, кроме меня, – видимо, я единственная предвидела такой исход.

Вонвальт поднял руку, призывая к тишине.

– Я едва могу стоять на ногах, не говоря уже о том, чтобы проехать верхом еще пятьдесят миль, – раздраженно сказал он. – К тому же что я буду делать, когда окажусь на месте?

– А что нам прикажете делать? – резонно спросил сэр Радомир.

– Проникнуть в стан врага. Они все время принимают новых послушников. Вы трое отправитесь туда, выдадите себя за храмовников, найдете «Кодекс изначальных духов» и снимете проклятие.

На этих словах мое сердце застучало быстрее. Я бы с большей радостью вернулась в загробную жизнь. Мало того что подобная авантюра была чрезвычайно опасной, но и в случае нашей неудачи ее последствия были бы катастрофичны.

Как ни странно, моя боязнь показаться маркграфине фон Остерлен трусихой пересилила этот страх, и я промолчала.

– А что же я? – спросил Брессинджер. Он указал на обрубок руки. – Мне ведь не притвориться храмовником.

– Почему нет? – Вонвальт повернулся к фон Остерлен. – Что случается с теми из ваших людей, кто получает подобные раны?

Фон Остерлен посмотрела на Брессинджера.

– Если он не повредился рассудком, то его бы оставили служить при замке. И, конечно же, в боях он бы больше не участвовал.

– Но его бы не погнали взашей?

Фон Остерлен покачала головой.

– Только если он сам пожелал бы уйти.

– Вот видишь, – сказал Вонвальт Брессинджеру. – Мы найдем тебе подходящее задание.

Брессинджер, судя по виду, остался не слишком доволен. Несмотря на то что такого храбреца, как он, нужно было еще поискать, безрассудным он все же не был. Впрочем, если у Дубайна и остались иные возражения, он не озвучил их.

– Я могу снабдить вас подходящими доспехами, оружием и одеждой, – сказала фон Остерлен. – И, вероятно, даже официальным письмом. Скажем, докладом о наших запасах зерна, не более того. Оно поможет вам пройти через ворота, и никто не станет задавать вам слишком много вопросов.

– Придется придумать легенду для Хелены, да и для меня тоже. Мой настоящий рыцарский титул не подойдет, ведь я не могу назваться собой, – сказал сэр Радомир. – И если начнется бой, нас могут отправить сражаться.

– Хелена может стать Дочерью Немы. Они принимают и простолюдинов, – предложила фон Остерлен. – А вы, сэр Радомир, вполне можете притвориться одним из моих воинов, убитых сегодня утром. – Я заметила, что маркграфине эта идея не по нраву.

– Благодарю вас, – сказал Вонвальт. – Но, Хелена, у меня уже есть для тебя легенда. Ты назовешься дворянкой из мелкой знати. Надеюсь, так к тебе хотя бы станут относиться получше.

Я недоуменно спросила:

– Как это, дворянкой?

Вонвальт жестом приказал мне подождать с вопросами.

– Маркграфиня, – сказал он, переводя взгляд на фон Остерлен. – Примите мою самую искреннюю благодарность за вашу помощь. Я постараюсь не быть обузой в столь трудное для вас и вашего Ордена время, однако вынужден напомнить, что ваш долг передо мной стоит превыше всех прочих обязанностей. Обычно я стараюсь не вмешиваться в военные дела, и мои слуги могут это подтвердить, однако я все же требую, чтобы вы оказали мне всю необходимую помощь. Дела, которые я пытаюсь разрешить, касаются безопасности всей Империи.

Маркграфиня, вряд ли привыкшая покорно выслушивать подобное, все же приняла его предупреждение довольно благосклонно. А остальное было неважно.

– Между нашим замком и Кераком находится путевая крепость Кунобург. Вы передадите ее командиру письмо от меня, и если вам понадобится помощь, он ее окажет. Это самый южный форпост, где у меня еще остались союзники.

Вонвальт склонил голову.

– Благодарю вас, – изрек он, а затем закрыл глаза.

– Что ж, позвольте откланяться, – неловко сказала фон Остерлен и перед уходом отвесила неглубокий поклон. Брессинджер, сэр Радомир и я тоже собрались уходить, решив, что Вонвальт попытается немного поспать; однако он сказал:

– Останься, Хелена.

Я стала терпеливо ждать, когда остальные уйдут. Я не знала, что скажет мне сэр Конрад; из-за этого мое сердце колотилось, а к горлу подкатила тошнота. У меня не было никаких сомнений в том, что мы потерпим неудачу, ибо Вонвальт выглядел так, словно вот-вот испустит дух. А мне предстояло проникнуть в огромную неприступную крепость храмовников – и, возможно, в личные покои Бартоломью Клавера, которые наверняка охранялись, – после чего вернуть «Кодекс изначальных духов» и доставить его обратно в Зюденбург. Разве я могла сделать все это настолько быстро, чтобы успеть спасти Вонвальту жизнь? На такое предприятие требовалось не меньше недели. Одна лишь дорога до Керака занимала два дня.

Видимо, чувство безнадежности, которое я испытывала, было написано у меня на лице, поскольку сэр Конрад, редко проявлявший мягкость, ласково, устало сказал:

– Брось, Хелена. Я понимаю, что задача кажется тебе трудной и что я многого прошу. Но ты должна оставаться сильной. Ты – самый сильный человек, которого я знаю. Мне так повезло, что я нашел тебя. Я убежден, что сама судьба свела нас с тобой в Мулдау. Больше никто во всей Империи не справится с этой задачей.

– Это невозможно, – беспомощно ответила я. – Времени осталось совсем мало. Мы ехали сюда слишком медленно. Я видела его, сэр Конрад; я видела ту тварь, что поглощает вашу жизнь. Он стоит всего в нескольких шагах от меня. Если бы вы только увидели то же самое. Вы словно стоите на люке волчьей ямы, а он поджидает вас внизу. Император погубил вас, гоняя по своим глупым поручениям.

Сэр Конрад усмехнулся.

– Здесь я с тобой согласен. Послушай, Хелена, у меня осталось не так много сил. Если я умру…

– Нет, прошу вас…

– Выслушай меня! – рявкнул Вонвальт. – Прости, Хелена, но я должен сказать тебе три вещи, каждая из которых важнее предыдущей. Скорее всего, у нас больше не будет возможности поговорить.

Я кивнула, не доверяя своему голосу.

– Некоторое время назад я подготовил для тебя фальшивые документы. На имя леди Софи Эссер. Ты – из мелкого дворянского рода Йегланда. Все необходимые документы, гербы, родословную, дворянские грамоты, а также печать ты найдешь в сейфе коммерческого банка Эккеберта и Рейнхольда в Сове. Леди Эссер в самом деле существовала и была последним членом своего рода. После того как ее семья погибла в пожаре, она покончила с собой. О ее самоубийстве никому не известно. Я утаил его, чтобы сохранить в неприкосновенности ее имущество. Также я перевел на ее имя крупную сумму денег. Их с лихвой хватит, чтобы обзавестись домом, нанять нескольких слуг и прожить остаток дней в покое и безвестности. Ни одну монету из тех денег невозможно связать со мной. Чтобы получить доступ к сейфу, тебе нужно лишь представиться и сообщить кодовое слово, которое хранится в записях банка. Это слово – «магнолия». Повтори его, Хелена.

– Магнолия, – бездумно повторила я, настолько потрясенная, что не разобрала ничего из сказанного. Вонвальт, похоже, это понял, поскольку заставил меня повторить слово еще несколько раз.

– Если ты потерпишь неудачу, если мы все потерпим неудачу, и Клавер займет трон… или что он там задумал… пообещай мне, Хелена, что ты уедешь подальше от Совы. Пообещай мне, что возьмешь деньги и уедешь за тысячу миль отсюда. Обещай мне, что будешь жить, и жить счастливо. В этом нет ничего позорного. Обещаешь?

– Обещаю. – Я кивнула, чувствуя, как на мои глаза наворачиваются слезы.

Вонвальт вздохнул и как будто сжался, став меньше.

– Я вел себя как глупец, Хелена, и не раз. Я пытался защитить тебя, пытался поступать правильно, но всякий раз делал только хуже. Мне следовало говорить с тобой прямо, относиться к тебе, как к взрослому человеку, и позволить тебе самостоятельно принимать решения. – Он горько рассмеялся. – Dopavla Kasivaran je kobrim namjyema. – Эта старая саксанская пословица означала: «Благими намерениями выложена тропа в Преисподнюю».

Я ничего не ответила. Мне так долго хотелось объясниться с ним, но теперь я не могла найти слов.

Вонвальт продолжал, прикрыв глаза и откинув голову на спинку кровати. Слова он произносил через силу, будто ему было больно даже открывать рот.

– Я напишу тебе письмо, Хелена. Оставлю его маркграфине. Если случится худшее, она его передаст. Я постараюсь хотя бы как-то объяснить в нем мои чувства… и, надеюсь, оно немного утешит тебя.

Я всегда старался держать тебя на расстоянии, Хелена. Мне хорошо известно, каким огромным влиянием я обладаю – как тем, что меня наделило государство, так и менее заметным, которое было дано мне по праву рождения и благодаря положению в обществе. Отношения между нами нельзя назвать равными; я – твой наниматель, наставник и твой защитник. Я занял в твоей жизни множество ролей, которые должны были исполнять другие мужчины и женщины. Я осознавал, что тебя потянет ко мне.

Однако со временем и по мере того, как беды давили на нас все сильнее, решимость моя ослабла. Профессиональные и этические нормы… – сэр Конрад поморщился, – …которые до сих пор мешали мне совершить то, чего мне хотелось больше всего, растворились в череде трудноразрешимых дел и профессиональных сложностей. Перед лицом смерти, Хелена, очень многое из того, что прежде казалось столь важным и могло определять нашу жизнь и поведение, вдруг становится несущественным. Знай, Хелена: я намеревался добиваться тебя, наплевав на все последствия.

Он помедлил. Прежде Вонвальт никогда не говорил со мной столь откровенно. Трагичнее всего было то, что мне казалось, будто он завел этот разговор слишком поздно. Я уже начала понимать, что ни о какой сердечной привязанности между нами не может быть и речи. Более того, я была благодарна за то, что он столь долго держал себя в руках… и даже за то, что между нами встала Луитгард Роза, хотя она и была мне ненавистна. Сэр Конрад оказался не тем человеком, которого я столь долго видела в нем. И хотя в глубине души он все равно оставался порядочным, он изменился и продолжал меняться. Если прежде я нередко сетовала на его упрямство, то теперь выяснилось, что альтернатива намного хуже.

Вонвальт выдохнул, словно нараставшая в нем боль вдруг утихла.

– Тебе, вероятно, известно о моей интрижке с Правосудием Розой. Первый шаг сделала она, и я убедил себя, что если отвечу ей взаимностью, то ты… пересмотришь свои чувства ко мне. Полагаю, столь странным образом я пытался заставить нас обоих поставить в наших отношениях точку, хотя и понимал, что могу разбить тебе сердце… что ты, вероятно, даже захочешь оставить службу. – Вонвальт покачал головой. – Как я уже сказал, мне следовало просто быть с тобой откровенным. Мне очень жаль, Хелена. – Он снова ненадолго замолк. – И еще, конечно же, есть…

– Реси, – прошептала я.

Сэр Конрад кивнул.

– Реси, – тихо сказал он.

Я не знала, что сказать или сделать. У меня даже не получалось осмыслить все, что говорил Вонвальт. Я так долго желала услышать от него хоть что-то, получить хоть какие-то ответы, хоть намек на его мысли и чувства. Сэр Конрад всегда был для меня закрытой книгой; теперь же я словно очутилась в библиотеке, но ничего не могла сделать с повалившими на меня откровениями.

– Я должен сказать тебе кое-что еще. – На этот раз он заговорил тихо, словно готовился вот-вот погрузиться в бессознательность. – Знаю, ты думаешь, будто я предал свои принципы. Что я стал трактовать закон… слишком вольно. Что я убивал без суда. Что, сделав это, я… совершил преступление. – Последние слова прозвучали едва слышно и были полны сожаления. – Хелена, закон – это совершенный инструмент, которым орудуют в несовершенном мире. Бывает, что приходится отпустить виновного на свободу. А бывает, что разница между справедливым убийством и преступлением сводится к процессуальной формальности. Ты думаешь, что я вышел за рамки полномочий, которые дарованы Правосудиям. Что прежде я был образцом добродетели, а после убийства Реси перестал следовать моральным и профессиональным принципам.

Да, именно так я и думала.

– Я поведаю тебе одну историю, Хелена. Ту, которую я никогда никому не рассказывал.

Когда-то я говорил тебе, что семья Дубайна погибла в Аннхольте. Через несколько лет после этого Император посвятил меня и многих других в Правосудия. Мы принесли клятвы и разъехались по провинциям. – Он замолк, ненадолго погрузившись в воспоминания. – Первым делом я отправился с Дубайном в Венланд. Там я раз за разом применял на людях Голос Императора, пока мы не выяснили, кто повинен в гибели его семьи. Что ж. Мы нашли того человека. Он уже получил помилование за все преступления, совершенные в Рейхскриге. Обычное по тем временам дело – меня помиловали точно так же. И всех остальных тоже. Наше прошлое было стерто, чтобы Империя могла жить дальше, а благородные дома не боялись судебного преследования. Такое решение было политическим и не имело никакого отношения к правосудию.

Дубайн и я убили того человека, Хелена. Мы были молоды, полны кошмаров и гнева, и мы убили его. Он умирал медленно. В страшных мучениях. А после мы избавились от трупа и порешили, что никогда больше не вспомним о содеянном.

Я дрожала, и слезы катились по моим щекам.

– Ты никогда не задумывалась, почему Дубайн так предан мне? – с неожиданным нажимом спросил Вонвальт. – Такую верность не купишь на имперское жалованье. Я свершил для него правосудие, Хелена. И, сделав это, преступил закон – прошелся по нему и втоптал в грязь, всего через несколько недель после того, как принес самую торжественную клятву чтить и защищать его.

Теперь ты понимаешь, Хелена. Я никогда не был образцом добродетели, стойким приверженцем всех законов и порядков Империи. Я именно тот, кем меня нарекли, – Правосудие, не больше и не меньше.

Я долго молчала, стоя на месте. Невозможно описать, что я чувствовала в те мгновения.

– Итак. Теперь тебе все известно. Что бы ты ни думала обо мне и моих методах, знай, что Клавера нужно остановить. Теперь ступай и сделай то, что должна. Я лишь надеюсь, что к твоему возвращению буду еще жив.

XXXI

Дочь Немы

«“Никто не выше закона”, – гласит надпись на стенах Великой Ложи, являя собой великое исключение, которое подтверждает правило».

СЭР УИЛЬЯМ ЧЕСТНЫЙ

Во второй раз за один вечер мне дали новое имя.

В Долине Гейл Вонвальт уже отправлял меня лазутчицей в стан врага, и поскольку тогда я недолго жила в монастыре святого Джадранко, все решили, что мне лучше представиться послушницей этого Ордена. Я хорошо знала о том, как монахи проводят свои жизни, и могла ответить на любые вопросы, кроме самых каверзных, а моих знаний об Учении Немы хватало, чтобы притвориться набожной. Мне предстояло разыгрывать из себя послушницу одного из монастырей Мулдау по имени Анжелика Пол, сироту – что даже было правдой, – которую суд сначала приговорил к десяти годам каторжных работ за драку, но после заменил наказание на два года службы на Пограничье.

Сэр Радомир по легенде был шерифом из Перри-Форда – города, где он и в самом деле более десяти лет назад служил шерифом. Став рыцарем-собратом и вступив в орден храмовников, он якобы согласился отконвоировать меня до крепости, поскольку мы все равно ехали в одном направлении. Брессинджер, совсем недавно потерявший руку, должен был притвориться гонцом из Зюденбурга, которому после ранения еще не подобрали подходящую работу и оттого давали всякие мелкие поручения. Дубайн и сам был неплохим лазутчиком, и поэтому мы решили, что я и сэр Радомир отправимся в Керак первыми, а он попытается проникнуть в крепость самостоятельно.

По легенде, мы ехали в Зюденбург из Эстре по тропе паломников, и, когда добрались до крепости, фон Остерлен передала нам доклад о запасах зерна. Брессинджеру она вручила другое письмо, с предупреждением о черном порохе, и велела передать его интендантам в Кераке или самому маркграфу, если ему подвернется возможность с ним встретиться. Забегая вперед, скажу, что письма не пригодились ни ему, ни нам.

Фон Остерлен велела самому преданному из своих рыцарей, грозодцу по имени Лютер де Рамберт, рассказать нам о потайных туннелях, по которым мы могли бы бежать из Керака. Один такой туннель вел из крепости на север и тянулся целую милю, а его выход был скрыт в невысокой скале. Де Рамберту также приказали позаботиться о том, чтобы у туннеля нас ждал храмовник с двумя крепкими лошадьми. Сам де Рамберт должен был доехать до Кунобурга и проверить местный гарнизон.

На этом приготовления не закончились. Фон Остерлен велела выдать мне оружие и доспехи, заверив, что она все время снабжает посвященных и никто даже бровью из-за этого не поведет. Поскольку в ряды храмовников шли самые разные люди, найти подходящие мне доспехи оказалось несложно. Снаряжение было простым и видавшим виды. Я сильно удивилась этому, ведь в руки храмовников текло несметное количество золота, а их Орден был, вдобавок ко всему, одной из крупнейших банковских организаций Империи. Однако мне выдали лишь кольчугу, шлем с полями и черный сюрко, украшенный белой саварской звездой. Меч, который я получила от Вонвальта, пришлось оставить, ибо моя легенда не могла оправдать столь дорогое оружие, и на пояс я повесила другой, попроще. Еще мне дали щит соле, который я повесила за спину, как рюкзак.

Вскоре Брессинджер, сэр Радомир, Генрих и я отправились в путь. Ехали мы верхом на лошадях, которых нам выдали в зюденбургских конюшнях; они были особой породы, выведенной специально для гонцов, и могли быстро преодолевать большие расстояния. Как и планировалось, Брессинджер и де Рамберт доехали вместе с нами до Кунобурга. Большую часть путешествия они болтали на грозодском, и я была этому только рада. У меня не получалось заставить себя поговорить с Брессинджером. Я не могла даже смотреть на него. К счастью, наша миссия и разговоры с де Рамбертом настолько увлекли пристава, что он ничего не заметил и не попытался выяснить, в чем дело. Скорее всего, он решил, будто я нервничаю, и потому не придал значения моему молчанию и мрачному виду. А я уже давно не чувствовала себя столь потерянной.

Кунобург был бледной тенью гигантского Зюденбурга. Он вмещал в себя лишь сотню или две солдат, а по выбоинам в его каменных стенах становилось ясно, что крепость хорошенько потрепали те саэки, что не желали попытать силы на Зюденбурге или Кераке. Мы накормили и напоили лошадей, дали им отдохнуть час или два, а сами поели в общей столовой. После этого я и сэр Радомир продолжили путь.

Тропа паломников, которая вела в Керак, была тщательно размечена путевыми столбами, так что следовать ей было нетрудно и проводник нам не понадобился. Солнце вскоре село, и бесконечные равнины с полевыми цветами, которые до сих пор стелились по земле подобно зеленому ковру, усыпанному драгоценными камнями, наконец уступили место пыльной, поросшей кустарником земле. Лишь тогда мы с сэром Радомиром наконец заговорили.

– О чем сэр Конрад хотел с тобой потолковать? – спросил меня бывший шериф. Его кольчуга звякнула в темноте, когда он махнул рукой. – Если только о ваших сердечных делах, то они мне не интересны. Я в это лезть не стану.

Я вздохнула.

– Он сказал, что никогда не был таким совершенным, каким я его считала. – Затем я пересказала сэру Радомиру наш разговор. Старый шериф слушал молча. Я говорила, и все мысли и чувства лились из меня, как вино из опрокинутой откупоренной бутылки. Сэр Радомир был единственным, с кем я могла поговорить по душам, – хотя это и может показаться нелепым, ведь его я знала совсем недавно, да и слушать других он почти не умел. Впрочем, в тот вечер шериф пребывал в задумчивом настроении – вероятно, из-за возложенной на нас тяжкой миссии, – и он проявил столько терпения и понимания, сколько я от него вовсе не ждала.

Когда я закончила, сэр Радомир еще долго молчал.

– Хелена… – Он вновь замолк, подыскивая нужные слова. – Сэр Конрад не безгрешен, и хорошо, что ты наконец это увидела. Я лишь жалею, что это не случилось раньше. Да, он – Правосудие, и его власть безгранична. Но один лишь этот титул не значит, что он перестал быть человеком. Сэр Конрад не совершенен. Он способен испытывать вожделение и душевные порывы, как и любой другой мужчина. Он возжелал тебя, как, наверное, и многие другие до этого. Последние несколько недель мы с Дубайном смотрели на вас двоих и думали, что вы уже вовсю блудите друг с другом… хотя, видит Нема, такие кувыркания свели бы его в могилу еще раньше.

Я посмеялась над словами шерифа, но горькая печаль все еще окутывала меня и лежала на плечах подобно мокрому плащу.

– А после возвращения Правосудия Августы… ну или ее призрака – уж поверь, я в ваших потусторонних делах ни бельмеса не смыслю… Наверное, теперь о ваших сердечных делах можно совсем забыть.

– Да. По этой причине и по множеству других.

Мы еще немного проехали молча.

– Можно сказать, что сэр Конрад даже слишком хорошо обучил тебя своему ремеслу. И ты, будучи прилежной ученицей, все впитала, как пиявка. Но тебе ведь довелось сиротствовать. Ты прожила лучшие годы своей жизни в нищете. Ты повидала столько дурного. Тебе должно быть хорошо известно, на что способны люди, доведенные до отчаяния. Вот и сэра Конрада можно до него довести. Только подумай: когда леди Августу убили… ну или почти убили… Вестенхольц взял над сэром Конрадом верх. И Клавер тоже. А когда людям, которые привыкли лишь к почтению и повиновению, бросают столь дерзкий вызов, в ответ на это в них пробуждаются самые дурные качества. Я видел подобное раньше. И не сомневаюсь, что мы еще увидим это вновь. Невозможно наделить человека неограниченной властью так, чтобы это не повлияло на его рассудок. Взгляни, как сэр Конрад ведет себя с тех пор, как мы прибыли в Сову. Стоит ему не получить желаемого, как он выходит из себя. Неудивительно, что он на дух не переносит столицу. Будь на то его воля, он бы провел остаток жизни, разъезжая по глухоманям Империи и вселяя ужас в крестьян.

Я недолго поразмыслила над словами шерифа – мудрыми, хотя и сказанными с простецкой прямотой.

– А что прикажете думать о том, как он замучил убийцу семьи Дубайна?

– Чтоб меня, Хелена, если ты скорбишь по тому человеку, то мне нечем тебе помочь.

– Конечно же я по нему не скорблю, – огрызнулась я. – Просто… – Я тяжело вздохнула. – Не знаю. Мне думалось, что существуют какие-то правила. Сованцы же вечно всем твердят о своих проклятущих правилах. Но даже великий сэр Конрад Вонвальт, гроза преступников и почтеннейший законник во всей Империи, им не следует. А раз так, то… – Я всплеснула руками, вдруг дав волю моему гневу. – …какой во всем этом смысл? Какой прок от сованских завоеваний? Зачем все это?!

– Да уж, – пробормотал сэр Радомир, глядя в сторону горизонта. – Хороший вопрос.

После этого мы надолго замолкли.

* * *

Глубокой ночью мы на несколько часов остановились отдохнуть. В нескольких шагах от нас разбили лагерь паломники – незадолго до этого они, завидев наши сюрко и доспехи, решили, что мы храмовники, и увязались за нами следом. Как ни странно, спокойнее от этого себя почувствовали именно мы, ведь теперь за кустами и скалами вокруг следило больше глаз, которые могли приметить отчаянных саэков. В прошлой схватке с ними нам повезло, но теперь нас стало вдвое меньше. Так что той ночью я легла спать поближе к Генриху.

На рассвете мы двинулись в путь, надеясь пройти остаток пути прежде, чем палящее солнце сделает переход слишком трудным, особенно теперь, когда мы были обременены доспехами. Однако наши опасения оказались напрасны; вскоре на небе собралась огромная грозовая туча, и я почувствовала, как постепенно нарастает боль в моей голове, которая обычно мучила меня в душную дождливую погоду.

Выведенные для гонцов пэлфри оправдали свою репутацию, и мы проделали путь от Зюденбурга до Керака вдвое быстрее, чем на обычных лошадях. Керак представлял собой столь же огромный замок, возведенный посреди искусственного водоема, который, по-видимому, подпитывался ирригационными каналами, что брали воду из далекой реки Стром. По углам замка и посередине каждой огромной крепостной стены стояли квадратные башни. В самом сердце твердыни, из вершины крутого крепостного вала, вздымался собор-донжон, над которым развевались вымпелы и стяги. От вида замка захватывало дух. Мне до сих пор с трудом верится в то, что ныне это сооружение лежит в руинах, постепенно растаскивается на камни и стирается в пыль силой стихий, как и многие другие старые укрепления, ушедшие в прошлое по милости черного пороха. Тогда же казалось, что крепость Керак будет стоять вечно.

– Боги милостивые, – произнес сэр Радомир, наслаждаясь вместе со мной видом. Как я выяснила позже, Керак стоял на равнине, которая представляла собой дно пересохшего озера, и потому она была немного зеленее пыльных каменистых земель, которые мы только что пересекли. Я видела рассеянные по этой равнине далекие сованские поселения, деревни паломников и торговцев и города, само существование которых полностью зависело от Керака.

Сэр Радомир и я оба вздрогнули, когда нас кто-то окликнул:

– Эй, вы двое! Вы едете из Зюденбурга?

Мы обернулись и увидели мужчину в доспехах храмовника. Судя по виду, он долго ехал верхом – его сюрко так покрылся пылью, что казался почти белым, а лицо раскраснелось от палящего солнца.

– Да, – сказал сэр Радомир. – Мы везем послание для…

– Это неважно, – перебил его храмовник. – Сюда движется войско из Кареша. Обенпатре Клавер приказал всем мужчинам и женщинам, способным держать оружие, собраться на Лейтвинской равнине.

Я переглянулась с сэром Радомиром.

– Мы должны сообщить маркграфу о… – вновь попытался заговорить бывший шериф, но храмовник опять прервал его.

– Позже, позже! – сказал он. – Езжайте в сторону равнины. Маркграф фон Гайер все равно не сможет вас принять. Я направляюсь в Кунобург. Вы заезжали туда?

– Заезжали, – подтвердил сэр Радомир. Храмовник уже проехал мимо нас в сторону севера.

– Сколько у них человек в гарнизоне?

Сэр Радомир пожал плечами.

– Мы не знаем, – честно ответил он. – Мы задержались там лишь для того, чтобы поесть с остальными.

Храмовник коснулся полей своего шлема.

– Желаю вам удачной охоты. Nema volas! – воскликнул он по-саксански. «Такова воля Немы», – так переводился боевой клич храмовников. После этого храмовник поскакал дальше.

Сэр Радомир и я повернулись друг к другу.

– Неудачное мы выбрали время, чтобы приехать сюда, – сказал он. Во Дворце Философов подобное преуменьшение наверняка заслужило бы какую-нибудь награду.

– Мне нельзя сражаться. Меня убьют, – ответила я. Мне стало боязно, но говорила я так вовсе не из страха. Нет, я лишь озвучила очевидное. В Долине Гейл мне удалось спастись скорее благодаря находчивости, а не фехтовальному мастерству, да и на когге Годрика я проявила себя не намного лучше. Выжить в масштабном сражении я не рассчитывала. – Нужно дождаться Дубайна.

– Мы не можем вернуться в Кунобург, и нам не хватит воды, чтобы разбить лагерь еще на одну ночь. – Сэр Радомир зашипел, втягивая воздух через стиснутые зубы. Затем кивнул в сторону Керака. – Давай хотя бы подъедем; ведь мы всегда можем сказать, что ничего не знали о битве и вообще искали маркграфа.

Угрюмые, мы поехали дальше, ибо выбора у нас не было. К несчастью, в тот день Судьба была к нам жестока: когда мы приблизились к замку, нас встретил конный отряд рыцарей. Их было около тридцати или сорока, каждый в сверкающих доспехах и черном храмовничьем сюрко. На полуденном ветру развевались знамена, а рыцарских гербов я видела не меньше, чем белых звезд.

Наш разговор с ними прошел почти так же, как и с первым храмовником. Этим отрядом командовала женщина, на сюрко которой, помимо белой звезды на черном фоне, был вышит воющий грифон. Она не стала тратить время и выслушивать наши объяснения, но и не приняла наши отговорки и нерешительность за малодушие. Что ни говорите о храмовниках, трусость не входила в число их недостатков.

Сэр Радомир решил попытать счастья в последний раз.

– Мы едем прямиком из Зюденбурга, – сказал он. – Наши лошади не выдержат сражения. Позвольте нам хотя бы сменить их. Есть ли здесь общая конюшня?

Командир посмотрела на сэра Радомира, затем на его лошадь, затем на мою. Она скривила лицо, которое приняло очень грозодское выражение и сразу напомнило мне о Брессинджере.

– Как по мне, ваши лошади в полном порядке, – заявила она… и солгала, ведь из всего, что сказал сэр Радомир, только это и было чистейшей правдой. Командир снова повернулась в седле, оказавшись к нам спиной. – Не волнуйтесь, битва не будет тяжелой.

Последние слова показались мне странными. Храмовники обладали поистине самоубийственным мужеством, однако то рвение, с которым этот относительно небольшой отряд рыцарей рвался в бой, все равно было необычно пылким.

На этом наши возражения иссякли. До сих пор никто не усомнился в том, что мы те, за кого себя выдаем. Дальнейшие возражения, какими бы логичными они ни были, могли вызвать подозрения.

И потому мы встали в строй, словно подталкиваемые огромной незримой рукой. Никогда прежде меня не мучило столь сильное желание сбежать. Но, как ни странно, окруженная конными рыцарями в доспехах, я почувствовала себя спокойнее, а их мужество и уверенность передались мне.

Увы, я больше не могла поговорить с сэром Радомиром. Рыцари, съехавшиеся со всех частей Империи и, судя по темной коже некоторых, из соседних земель, ехали бок о бок с нами и наверняка услышали бы каждое слово, даже несмотря на бряцание доспехов, цокот копыт, фырканье и ржание лошадей.

– Откуда вы родом, брат и сестра? – спросил нас воин, скакавший по левую руку от сэра Радомира. Он напомнил мне одного из гребцов, которые помогали нам в неудавшейся попытке спасти княжича Камиля. Казалось, что та ночная вылазка произошла уже с десяток лет назад.

– Мулдау, – ответил сэр Радомир, а затем вздрогнул, когда осознал свою ошибку.

– Это он обо мне, – поправила его я. – А он из Перри-Форда.

Храмовник кивнул.

– Я и хотел сказать, что говор у вас совсем не толсбургский.

– Нет. Я из Хаунерсхайма, родился там и вырос, – устало произнес сэр Радомир, выдавливая из себя энтузиазм, который лет десять назад мог бы быть искренним.

– И как вас зовут?

– Меня – сэр Рэндалф. А это моя подопечная, Анжелика.

– Я всегда рад познакомиться с братьями и сестрами в Неме. Я – сэр Уолберкт, – представился храмовник, произнеся свое имя на саксанский манер. – У вас прекрасный пес. – Он кивком указал на Генриха, трусившего у ног моей лошади.

– Спасибо, – глуповато ответила я.

– А что происходит? Не поздновато ли для сражения? – Сэр Радомир мотнул головой в сторону грозовой тучи, которая, похоже, не собиралась рассеиваться. – Да и погода нынче дурная. – Тогда я этого не понимала, но сэр Радомир изо всех сил старался вывести меня из-под удара.

Сэр Уолберкт нахмурился.

– Нам не приходится выбирать; такова воля Немы. Войско из Кареша уже миновало Хрольфбрюк и Радзиндфурт. Если их не остановить, то они дойдут до самого Цетланда и посыплют солью все фермы, которые мы с таким трудом взрастили на этой мертвой земле.

– Не тревожьтесь, сэр Рэндалф, – сердечно сказал другой храмовник, выглянув из-за меня и подмигнув бывшему шерифу. – Стычка вас даже не утомит.

Мы проехали рысью, наверное, миль десять. Свет на небе уже начал меркнуть, когда к нам стали присоединяться другие воины – конные храмовники из путевых крепостей, что сторожили обширные земли между Кераком и Цетландом, и отряды вспомогательной пехоты. Всю дорогу от самого Кунобурга я не снимала кольчугу, и жара лишила меня сил; мне отчаянно хотелось пить, но я не смела попросить кого-нибудь одолжить мне бурдюк. В тот миг меня гнал вперед лишь растущий страх неминуемой гибели, от которого я не могла найти себе места и который затмевал все остальные земные заботы.

Больше всего в преддверии битвы мне запомнились цвета. Песочно-желтая земля, смешанная с зеленью кустарников; бурлящее темно-серое небо; и войско храмовников, в конце концов собравшее около трех или четырех тысяч воинов. Пятьсот из них были облачены в черные сюрко, в то время как половина оставшихся, которую составляли рыцари-братья, пестрили цветами своих благородных домов. Остальное войско, состоявшее из вспомогательной пехоты, было одето в самые разномастные доспехи и одежды.

Мы остановились на плато, которое именовалось Гелбегардским. Его пологий склон начинался в нескольких сотнях ярдов от нас. Внизу простиралась равнина, которая тоже имела небольшой уклон с востока на запад и спускалась к еще одному пересохшему озеру. Посреди него высился старый земляной вал, на вершине которого стояли развалины некогда величественной имперской крепости, известной как Агилмарские врата. Когда-то эта крепость стерегла южный край Пограничья. На востоке по каменистой земле журчал приток реки Стром, широкий, но мелководный, всего фут или два в глубину. Чуть дальше, на юге, виднелись ряды знамен – видимо, там, на равнине, выстроилось войско карешцев. Численностью оно в разы превосходило наше, и все то мужество и спокойствие, которые я впитала от окружающих рыцарей, вдруг испарилось, как лужа под палящим полуденным солнцем.

Тогда я, конечно же, не могла этого знать, но мне предстояло принять участие в сражении, которое стало одним из известнейших в истории храмовников – в битве у Агилмарских врат. Как и говорила маркграфиня фон Остерлен, воины Цетланда месяцами злили карешцев, пытаясь заставить их дать бой. Император взбесился бы, узнав об этом, ведь небольшой народ Кареша – а за ним, вероятно, и все земли казаров – рано или поздно склонился бы перед Аутуном. Но карешцы были не сборищем разрозненных кочевников вроде тех, что обитали на Пограничье, а суверенным народом, у которого, среди прочего, имелась и своя армия.

Та самая, на которой Клавер собирался потренировать свои войска.

– Как тебя зовут? – спросила командир, поворачиваясь в седле.

Я не сразу сообразила, что она обращается ко мне.

– Анжелика, – ответила я. Во рту у меня настолько пересохло, что мне пришлось повторить. К счастью, сэр Уолберкт протянул мне свой бурдюк с водой, и я, позабыв о вежливости, жадно приложилась к нему.

– Из какого ты ордена?

– Святого Джадранко, – сказала я, чуть не забывшись. Взгляды храмовников давили на меня и словно вжимали в седло.

Командир с отвращением скривилась. Неудивительно, ведь монахи и монахини Ордена святого Джадранко реже прочих присоединялись к храмовникам. Но то был единственный Орден, о котором я знала в подробностях, а сейчас было важно только это.

– Что привело тебя на Пограничье? – спросила командир. Меня терзало чувство, что следующие слова определят ближайшие несколько часов моей жизни… если не весь ее остаток.

– Она приехала со мной, – перебил сэр Радомир, ошибочно решив, что я вот-вот растеряюсь и выдам нас. – Ее осудили за драку. И отправили сюда отбывать двухлетнее наказание.

Мне захотелось хорошенько ударить его. На лице командира застыло презрительное выражение. Она указала на отряд, где, насколько я видела, состояли одни женщины – они уже спешились и становились в построение, в котором я узнала классическую сованскую стену щитов.

– Осужденные женщины становятся Дочерьми Немы.

Я не сдвинулась с места. Окружавшие меня рыцари неловко замялись. Эта пошлая маленькая драма была явно не к месту. С минуты на минуту мы должны были вступить в бой, но зачем-то отвлеклись и стали разбираться со мной, с мелкой преступницей.

– Живее! – рявкнула командир. – Нам пора в строй.

– Мне следует пойти за ней… – начал было сэр Радомир. Он пришел в ужас от своей оплошности, однако старался не подавать виду. Он уже и так выделялся среди этого небольшого отряда храмовников своим нежеланием сражаться, а теперь мог привлечь еще больше лишнего внимания тем, что зачем-то собрался идти со мной в секту, где состояли только женщины.

– Можно я просто… – жалобным голосом начала я, но меня снова прервали.

– Князь Преисподней тебя подери! Быстро пошла к ним!

Я развернула лошадь и, пылая от стыда, рысью поскакала к рядам сумасшедших боевых монахинь. Генрих послушно побежал за мной. Я видела среди Дочерей Немы множество бритоголовых кающихся грешниц, сюрко которых были расшиты молитвами и религиозными символами. Они стояли позади войска храмовников, которое строилось на равнине у подножия склона, и несколько драгоценных минут я думала, что окажусь в тылу и буду в безопасности.

Желание просто сбежать отсюда вновь вспыхнуло с непреодолимой силой, но меня тут же заметила командир этого отряда – высокая, покрытая устрашающим числом шрамов южанка. Она чем-то напомнила мне Ингебургу Галлу, только выглядела еще внушительнее.

– Ты желаешь присоединиться к нам, сестра? – спросила она по-саксански с сильным акцентом.

Я оглянулась на сэра Радомира, но его отряд уже уехал и встал в ряды кавалерии на юге.

– Да, – ответила я, хотя одной Неме известно, почему я попросту не солгала. Ведь я могла сказать что угодно.

Южанка сочувственно кивнула. Она была облачена в хауберк и черный сюрко, однако многие из ее сестер шли в бой вообще без доспехов. Одна женщина и вовсе оделась только в хламиду из мешковины и вымазала бритую голову пеплом; казалось, что в предстоящей битве она видит лишь оригинальный способ покончить с собой.

– Я – мать Дженовета. – Она поманила Генриха, и тот подошел, виляя хвостом. Дженовета почесала его за ушами. – Ну же, слезай поскорее с лошади и помолись со мной. Нас уже ждут в авангарде.

Она произнесла эти слова так буднично, но меня словно огрели мечом по макушке шлема. Я спешилась, взяла свой меч и щит, оставила лошадь, которую больше никогда не видела, и затем меня, послушную, как ягненка, отвели к остальным женщинам. Никто не обращал на нас внимания, но вовсе не из грубости – почти все монахини, прикрыв глаза, бормотали под нос молитвы.

– Нема, благословенная и возлюбленная Богиня-Мать, наполни тела наши не кровью смертной, но чистым и праведным огнем твоим. Узри нас, преданных дочерей твоих, ибо мы идем в бой во имя твое. В сей праведной битве мы искупаем грехи наши. Не устрашит нас ни смерть, ни боль. Да защитит нас любовь твоя; да обрушит оружие наше страшное воздаяние на безбожный люд, что стоит пред нами. Наполни души наши праведностью, а коли волею твоей нам суждено покинуть смертный мир, смилуйся над нами и прими в зеленые райские кущи. Да будет так.

Оцепенев, я застыла на месте, а все остальные Дочери тем временем двинулись вперед и встали перед войском. Дженовета, решив, что я погрузилась в молитвенные раздумья, положила руку мне на плечо.

– Как тебя зовут, дочь?

Ее мягкий тон сбил меня с толку, и я ответила:

– Хелена.

Она улыбнулась, и я с удивлением увидела в этой улыбке тень печали.

– Теперь ты – Дочь Немы, Хелена. Идем, – сказала она и посмотрела на черную грозовую тучу и угасающий вечерний свет. – Нам стоит поторопиться. Бой вот-вот начнется.

XXXII

Битва у Агилмарских врат

«Тем, кто считает сованских дворян превыше обычных смертных, я рекомендую посетить поле брани – там вы найдете горы их трупов… разрубленные на уйму частей».

ХРАМОВНИК, СЕРЖАНТ АДАЛВИН ФОН САКСАНФЕЛЬД

Я дивилась тому, как спокойно и организованно две армии выстраиваются друг напротив друга. Мне казалось, что мы теряем огромное преимущество, упуская возможность ворваться в ряды противника, пока он еще не готов к бою. Мне до мельчайших подробностей запомнились обрывки разговоров, которые я слышала вокруг себя. Лучник жаловался на надвигавшийся дождь; рыцарь – на сломанную шпору; мечник – на порванный кожаный ремень на обратной стороне щита.

Карешцы вовсе не были похожи на недисциплинированных дикарей, какими их часто выставляли в Сове. Я видела две большие пехотные фаланги, которые с правого фланга были защищены мелкой рекой, а с левого – земляными валами, которые тянулись до дна пересохшего озера. Перед основными силами пехоты выстроились два ряда копейщиков, а в тылу хаотично разъезжал отряд конных лучников. Два войска разделяло несколько сотен ярдов, и я не могла разглядеть лиц наших врагов, но зато видела их доспехи и одеяния. Поверх свободных рубах на карешцах были надеты хауберки, составленные не из кольчужных звеньев, а из металлических дисков, отчего солдаты больше походили на больших рыб в панцирях. Их шлемы сужались к макушке, и на многих развевались плюмажи. На знаменах были начертаны незнакомые мне письмена, не похожие на угловатые саксанские буквы, а выведенные округлой извилистой вязью.

Храмовники выстроили впереди спешившихся рыцарей и вспомогательные отряды пехоты, видимо рассчитывая, что те сразятся с вражескими копейщиками, уничтожат их, а уже после этого кавалерия сможет ударить карешцам во фланги. К несчастью для меня, новоиспеченной Дочери Немы, мы тоже оказались в этом авангарде, в ударных войсках, которые, ослепленные религиозным рвением, готовились с минуты на минуту ворваться во вражеские ряды.

Я непрестанно крутила головой, пытаясь понять, в чем же наше преимущество, а заключалось оно явно не в численности… и наконец увидела его.

Бартоломью Клавера.

Выехал он вовсе не на той тщедушной лошадке, которая совсем недавно привезла его к стенам Долины Гейл. Нет, на этот раз он восседал на огромном белом дестриэ, облаченном в доспехи и пурпурную накидку. На самом Клавере тоже сверкали роскошные церемониальные латы. Он был без шлема, и я заметила, что его прежде худое лицо раздобрело на сытной снеди из замковых кладовых. Он начисто выбрил подбородок и голову, но на них осталась тень от прорастающих волос, которая придавала ему строгий, суровый вид. Клавер окончательно отбросил всю притворную скромность и сам уверовал в созданную им же легенду. Он больше походил на маркграфа – или даже на короля, – чем на священника. Передо мной словно оказался совершенно другой человек. Но высокомерную усмешку, игравшую на его лице, я бы не спутала ни с чем.

Позади Клавера собрался конный отряд священников-воителей и рыцарей Храма, которые вздевали высоко к небу знамена и иконы. Среди священных символов я разглядела оленьи черепа и копии Учения Немы, раскрытые, прибитые к доскам и поднятые на шесты. Мужчины толкались и подобострастно старались подобраться ближе к своему обенпатре. Рядом с Клавером восседал рыцарь в небесно-голубом сюрко, и благодаря имперскому герольду я сразу же признала в нем Владимира фон Гайера. Суровый, с оливковой кожей – именно таким я его себе и представляла.

Когда появился Клавер со своим небольшим отрядом, настроения в наших рядах заметно переменились. Солдаты оглядывались – а многие, ничего не ведавшие о приличиях, разевали рты и тыкали в него пальцами. Тем временем воздух наполнился шепотом, который напомнил мне жуткие, сводящие с ума щелчки, что сопровождали Муфрааба. Люди смотрели на Клавера с благоговением… и со страхом. С очевидным, неприкрытым страхом – а ведь то были его люди. Они собирались сражаться на его стороне.

Вдруг Клавер посмотрел на меня.

С тех пор я неоднократно размышляла о том миге. Мог ли он узнать меня, если мое лицо было наполовину скрыто полями шлема и кольчужным капюшоном? Не так давно мы вместе путешествовали и провели друг с другом немало времени. Окажись мы в одной комнате, Клавер вряд ли спутал бы меня с кем-нибудь; но разве он мог заметить меня здесь, среди организованной толпы солдат, которые готовились к сражению? Разве он мог столь явственно выделить меня из всех?

И все же его взгляд задержался на мне. Я почувствовала себя неуютно – нет, даже испугалась – и отвела глаза, однако все равно продолжала ощущать себя добычей, на которую пал взгляд хищника. Мне в голову пришла мысль – а вдруг после того, как я спустилась в загробный мир и соприкоснулась с Муфраабом, ко мне прилипла та же сверхъестественная аура, которая временами окутывала Вонвальта? И вдруг для Клавера, который собственноручно наложил на Вонвальта проклятие, я стала столь же заметна, как маяк, напитанный темными энергиями изначального духа?

Я отважилась оглядеться в последний раз, надеясь увидеть среди конных храмовников сэра Радомира, но меня неожиданно оглушил призыв боевого рога. Я обернулась и увидела, что враги приближаются. Карешцы зачем-то покинули свои позиции, которые казались мне очень выгодными, – ведь им оставалось только стоять там и ждать, когда наша кавалерия налетит на их пики. Ныне мне трудно отделить то, что я видела своими глазами, от прочитанного о сражении много лет спустя – а я, несмотря на весь пережитый в тот день ужас, не смогла удержаться и не посмотреть, что историки написали о битве, в которой мне довелось поучаствовать.

Трясущейся рукой я погладила Генриха по голове. Шерсть пса стояла дыбом, и он пускал слюни, словно бешеный. Несколько Дочерей Немы придвинулись ближе к нему, надеясь попасть под защиту нашего животного талисмана.

– Начинается, Генрих, – прошептала я.

Храмовники не шли ни в какое сравнение с неумолимой, грозной мощью сованских Легионов, но при этом стояли выше разрозненных народных ополчений и дружин знати, из которых состояли армии континента до сованских завоеваний. Пусть им и не хватало эффективности легионеров, они все же не были столь плохи, как хотелось думать Вонвальту и другим городским снобам, подобным ему. Более того, из всех армий Империи именно у храмовников имелось больше всего боевого опыта. Легионы, застрявшие в Конфедерации Ковы, были вынуждены бороться с бесконечными засадами и мелкими вылазками, но крупных сражений они практически не видели. Здесь же, на Пограничье, местные саэки и ближайшие народы вроде карешцев все еще могли собрать войска численностью в несколько сотен – или даже тысяч, как теперь, – человек. И они собирали их, воодушевленные ценными советами, наставлениями и имперским оружием, которое получали из Ковоска. Штурмовать гигантские крепости вроде Цетланда, Керака и Зюденбурга было бессмысленно, хотя черный порох, применявшийся все чаще, это изменил, однако в открытом поле шансы храмовников и южан уравнивались, и возможное поражение эти народы не пугало. Руины путевых крепостей и кости храмовников, которые усеивали ландшафт Пограничья, лишь подтверждали это.

Командир Дочерей Немы сотрясла воздух боевым кличем. В тот же миг разразилась гроза, и по земле начали хлестать струи дождя. Лучники поспешно выпустили несколько туч стрел, после чего сняли с луков тетивы и взялись за рукопашное оружие.

На нас наступали две шеренги карешских копейщиков. Мы выдвинулись вперед, чтобы встретить их. Ни мое суровое детство, ни гибель родителей, ни испытания, которые я пережила на улицах Мулдау и которые так ожесточили меня, – ничто из этого не дало мне той стойкости, которая нужна, чтобы идти в бой. Вместо этого я вновь ощутила, словно меня толкает вперед незримая рука Судьбы, а все мое естество тем временем молило меня сбежать. Дождь барабанил по полям моего шлема, но, несмотря на внезапно пролившийся с неба холод, по моей спине и лбу струился пот. Частое, тяжелое дыхание гремело в моих ушах, а в нос бил запах металла, который окружал мое лицо. И все же я шла вперед, гонимая тошнотворным страхом, бурлящей кровью и одной-единственной мыслью – если я попытаюсь сбежать, меня убьют мои же «соратники».

Лишь когда мы зашагали по полю, сходясь с врагами, я осознала, насколько те превосходят нас числом. Впереди показались войска, которые я до этого не могла разглядеть, – за копейщиками шли шеренги солдат с мечами, топорами и молотами. Чем-то их построение походило на сованскую стену щитов. Я сразу же вообразила, как вражеское оружие вонзается в меня.

Рядом со мной Дочери Немы распаляли в себе праведную ярость, выкрикивали всевозможные покаянные молитвы и клятвы, некоторые даже нарочно наносили себе порезы на руках и ногах. Я пыталась заразиться их бесстрашием, но воспоминания о загробном мире и о том, какое пугающее безразличие испытывали к нам его обитатели, давили такие попытки, как латный ботинок муху.

Земля под нашими ногами уже начала размякать от дождя. Я даже не понимала, что на нас градом сыплются стрелы, пока не увидела, как они втыкаются в землю – видимо, карешским лучникам дождь не был помехой. Одна Дочь Немы рухнула наземь, убитая наповал стрелой, которая пронзила ей макушку. Другие, опрометчиво решившие не облачаться в доспехи, также начали получать тяжелые увечья. Я видела, как двоих Дочерей, в том числе и нашего командира, ранили, но они не остановились, а наоборот, бросились вперед, подбадриваемые своими сестрами и воинами-священниками, которые были рассеяны среди храмовничьих рядов. Вопя, словно баньши, две Дочери бросились на передние ряды копейщиков и неизбежно погибли, так ничего и не добившись. Широко выпучив глаза, я смотрела на то, как противник нанизывает их тела на пики.

Нас уже разделяло всего несколько десятков ярдов, и в эту секунду, к моему ужасу, религиозный пыл затуманил всякий здравый смысл и военную тактику. Нервное ожидание, висевшее в воздухе подобно грозовому облаку, разрядилось, когда Дочери Немы и другие отряды преступников, стоявшие по обе стороны от нас, нарушили построение и очертя голову бросились на стену копий.

Впрочем, отнюдь не только наш авангард нарушил построение и отчаянно бросился в атаку. Противник тоже не выдержал, и мы сошлись посреди топкого поля, которое постепенно превращалось в грязевое болото.

На какой-то миг все затмил собой оглушительный грохот: лязг стали, гремящей о сталь, доспеха о доспех и меча о меч. Воздух наполнили крики, яростные и победные кличи, животные вопли. Да и не только вопли: стоны, вскрики, плач, хныканье, бульканье, удушье – все слилось в единый безумный хор человеческих страданий, гнева и ярости.

У меня получилось немного отстать, притворившись, будто я поскользнулась в грязи, и лишь благодаря этому я не оказалась среди первых рядов, которые встретились с вражескими пиками. Пусть такой поступок покажется вам эгоистичным и трусливым, но ведь я не была солдатом и уж точно не считала себя Дочерью Немы, а потому, чтобы выжить в схватке, мне предстояло проявить не только храбрость, но и хитрость.

Несмотря на самоубийственный религиозный пыл моих новых соратников, они все же смогли прорвать первые ряды противника. Многие встретили свою смерть на остриях пик, в том числе и женщина, шагавшая прямо передо мной, – ее нанизало на древко, как апельсин на спицу. Но благодаря гибели этой Дочери я смогла продвинуться вперед и сойтись с копейщиком, оружие которого завязло в ее трупе. Я замахнулась на него коротким мечом, не смогла прорубить металлическую чешую нагрудника, исступленно ткнула его острием и совершенно случайно попала в шею. Копейщик рухнул, и другие Дочери Немы бросились в появившуюся брешь, крича что-то неразборчивое.

Дальнейшее сражение превратилось для меня в сплошной хаос. Я никак не могла разобрать, что происходит вокруг, с другими бойцами авангарда. Все мое внимание сосредоточилось на тех, кто оказывался от меня на расстоянии меча или копья, и потому у меня не было времени разбираться, как идет битва.

Поскользнувшись, я упала в грязь, и несколько солдат, которые рвались в бой из задних рядов, прошлись по мне. Я поднялась, уже обессилев; кольчуга тянула меня вниз, словно труп, привязанный к моей спине. Помню, как вдруг испугалась, что грязь, заляпавшая мой короткий меч, притупит лезвие, и стала отчаянно вытирать его о сюрко. Подобные странности порой происходят в бою – чтобы переварить творящиеся вокруг ужасы, разум становится одержим какой-нибудь мелочью.

Шатаясь, я двинулась вперед. Земля под моими ногами вконец размякла. Лишь теперь в бой вступили основные силы храмовников. Должна признать, что даже мой циничный ум был впечатлен этим потрясающим зрелищем. Казалось бы, вид того, как наше войско врезается во фланги карешцев и сминает их, должен был привести меня в смятение, но в тот миг я безмерно радовалась этому. Ведь мне не хотелось погибнуть, а чтобы не погибнуть, мы должны были одержать в этой битве победу.

– Шевелись! Иди и сражайся! – рявкнул на меня сержант. Я снова, спотыкаясь, побежала вперед, чтобы присоединиться к схватке. Первый же противник так умело отразил мой неуклюжий удар, что я чуть не потеряла меч. Солдат отступил на шаг, готовясь сделать выпад, и с моих губ сорвался невольный вскрик… но солдата тут же пронзил мечом рыцарь-храмовник, подступивший сбоку. Выпучив глаза, солдат упал навзничь и схватился за бок, словно надеясь таким образом исцелить рану. Слишком часто в тот вечер мне доводилось видеть безумства воинов, разум которых не мог смириться с одной мыслью: они погибли, и с этим уже ничего нельзя поделать.

Теперь я очутилась среди спешившихся рыцарей-храмовников. Почти все они были мужчинами, но заметила я это лишь потому, что рядом почти не осталось Дочерей Немы, которые заслужили свое прощение, расколов вражеский авангард, как яйцо.

– Сюда! – крикнул один рыцарь, грубо схватил меня сзади за сюрко и поставил рядом с собой. – Подними щит! – прорычал он. От него сильно разило луком и вином. Другой рыцарь встал справа, так сильно врезавшись в меня плечом, что вышиб воздух из моих легких. Он сунул край своего щита за мой, и по обе стороны от нас остальные воины проделали то же самое. Не успела я сообразить, что происходит, как меня повели в наступление на правый фланг противника, где собрались основные силы вражеской пехоты.

Сованская стена щитов была знаменита на весь известный мир… ну или печально знаменита, если вы были врагом сованцев. Я видела произведения искусства, на которых изображались нерушимые ряды, прикрытые щитами спереди и даже сверху; это построение было неуязвимо для вражеских снарядов и рассыпалось лишь тогда, когда достигало вражеского строя. Здесь короткий меч был незаменим. Он не стеснял бойца в ближнем бою и позволял наносить страшные по силе колющие удары. А щиты, наложенные друг на друга, становились почти непробиваемыми.

Теперь же мне предстояло своими глазами увидеть это чудо сованской военной доктрины. Рыцари, которые стояли по обе стороны от меня, потянули меня вперед. За нами уже выстраивались новые ряды. История – и многие художники – назвали этот момент «Ударом сэра Герульфа», натиском, который развернул левый фланг противника (и наш правый), подставив его под удар кавалерии храмовников, которая в тот миг строилась за нами.

Мы не бежали на врага, а неумолимо наступали. Карешцы вреза́лись в наши щиты, надеясь прорвать строй и создать брешь, куда могли бы пробиться новые силы, но если им изредка и удавалось подобное, то какой-нибудь храмовник из задних рядов сразу же эту брешь закрывал.

Те, кому хватало присутствия духа что-либо сказать, читали молитвы или даже пели псалмы, но большинство молчали и мрачно глядели вперед. Наконец мы сошлись с врагами и обрушили на них колющие удары. Фалангу окутала невыносимая вонь дерьма и блевотины, а еще стук и скрежет зубов.

В какой-то миг один карешец бросился на меня и звонким ударом сбил с моей головы шлем, однако я, к моему же удивлению, даже не шелохнулась, сдавленная с обеих сторон наступавшими рядом рыцарями. Те, что шли бок о бок со мной, нанесли карешцу несколько уколов, а затем Генрих свирепо перегрыз ему горло. Кровь и слюна брызнули мне в лицо, когда солдат закричал и забился в конвульсиях, отправляясь в загробную жизнь.

Мы приблизились к земляному валу, уходившему ко дну старого озера. Справа от меня высились Агилмарские врата, которые, по-видимому, были какой-то святыней, поскольку многие храмовники, если могли, почтительно кланялись в их сторону. Я заметила укрывшихся там паломников, которые безрассудно наблюдали за битвой – безрассудно, потому что в случае нашего поражения их бы всех перебили.

Но мы продолжали наступать. Безжалостно. Никогда в жизни я не испытывала такой усталости, однако запас сил, таившийся где-то глубоко внутри меня, позволял мне двигаться дальше, ведь остановиться было равносильно смерти.

Наш маневр завершился тем, что мы, как клин, вонзились в строй вражеской пехоты. Копейщики погибли; тех, кто выжил, добивала наша легкая пехота, подошедшая из тыла, и лучники, которые из-за ливня так и не смогли нам помочь. Теперь половина вражеского войска, которая располагалась на нашем фланге и состояла как из опытных воинов, так и из новобранцев, по-разному вооруженных для ближнего боя, оказалась открыта для кавалерийского удара.

Настал решающий момент битвы. Владимир фон Гайер возглавил атаку, поведя в нее самых лучших и опытнейших кавалеристов Керака. Клавер скакал рядом с ним. Над нашими головами все еще бушевала гроза, и потому я ошибочно приняла грохот копыт их лошадей за гром. Но когда солдаты, на которых мы надвигались, бросились к пикам и копьям, а затем попытались выстроиться в хоть какое-то подобие оборонительной шеренги, стало ясно, что по ним вот-вот ударят сбоку. Я повернулась как раз в тот миг, когда первый кавалерист врезался в несчастных язычников.

Невозможно описать, что происходит с телом человека, которое сталкивается с огромным, закованным в латы сованским дестриэ. Атака была сокрушительной. Те немногие храбрые карешцы, что схватились за копья и пики и рассчитывали сдержать лошадей, были раздавлены вместе со своими надеждами. Я видела, как одного воина так сильно ударили кавалерийским копьем, что оно рассекло его тело напополам. Другие просто отлетали в сторону, испуская фонтаны крови. Кавалерийские сабли не столько рубили людей на куски – хотя это они тоже делали весьма успешно, – сколько разбивали их, как молот гипсовую статую.

Но вовсе не это потрясло меня в тот вечер больше всего. Когда натиск кавалерии неизбежно замедлился и остановился, а выжившие карешцы набросились на внезапно возникшее в их рядах скопление лошадей и храмовников, я увидела, как Бартоломью Клавер спешился. Рыцари, которые составляли вместе со мной стену щитов, вдруг напряглись в предвкушении. Генрих, о котором я позабыла во время боя и который успел перемазать когти и морду запекшейся кровью, внезапно залаял и зарычал, почуяв что-то, чего не могли уловить людские глаза и уши. Священники протолкались через толпу воинов, через грязь и трупы, спеша встать рядом со своим обенпатре. Во влажном воздухе сгустилась потусторонняя энергия. На моих глазах храмовники взметнули изодранные и окровавленные иконы к черному грозовому небу. Они что-то задумали, и это «что-то» было явно не к добру.

Вокруг Клавера образовался круг. Карешцы, увидев возможность обезглавить войско храмовников, хлынули вперед. Воины-священники и рыцари сдерживали их натиск. Я видела, как Владимир фон Гайер, все еще на коне, мечом направляет солдат направо и налево.

Я вновь повернулась к Клаверу. Его глаза стали совершенно белыми. В последний раз я видела подобное в Долине Гейл.

Меня охватило дурное предчувствие. И вновь зловещий шепот наполнил мои уши. Казалось, будто измученные, обезумевшие души загробной жизни почуяли, что между мирами образуется брешь, и стали требовать, чтобы их пустили обратно в мир смертных. Я ощущала это так остро, как никогда прежде, ведь теперь меня покрывала незримая эктоплазма загробной жизни.

Волосы на моих руках, прежде примятые звеньями кольчуги, встали дыбом. Я ощутила слабость, тошноту и страх.

А потом все стихло и улеглось. Дождь, ливший перед этим как из ведра, прекратился. Все, кто стоял вокруг меня, храмовники и карешцы, вдруг со страхом и изумлением посмотрели на небо. Я тоже подняла голову и увидела, как молния прочерчивает черные тучи, но делает это медленно, словно земные события почти остановились. Вновь посмотрев на Клавера, я увидела, что его белые глаза перестали быть просто белыми и теперь излучали трескучее зеленое свечение, будто он впитал в себя мощь самой молнии. То же сияние шипело и с треском бегало по его рукам. Лошади вокруг него заржали и забили копытами, от страха широко выпучив глаза.

– Nema volas! – внезапно прогремели окружавшие меня рыцари. Они взревели, сотрясая воздух своими криками, когда Клавер прямо на их глазах превратился в какого-то полубога. – Nema volas! – вопили они в исступлении, и слезы текли по их перемазанным кровью и грязью лицам.

Клавер применил ту же силу, которой поднял Вонвальта в воздух в Долине Гейл, но теперь ее мощь стала поистине сокрушительной. Видимо, все прошедшие недели он оттачивал этот навык, и теперь на моих глазах незримая энергия вырвалась из его вытянутых рук и ударила в ряды карешцев. Взрослых мужчин и женщин отшвырнуло назад, словно в них врезался таран. Многие просто упали, как молодые деревца, подкошенные бурей. Одного незадачливого карешца насадило на копье его товарища, который стоял позади.

Но на этом все не закончилось. В суматохе, которая вскоре переросла в паническое бегство, другие воины-священники, облаченные в крепкие доспехи, прошли через ряды храмовников и вспомогательной пехоты, выступили вперед и обрушили на ближайших карешцев шквал громогласных приказов. Я сразу же поняла, что происходит – священники применяли Голос Императора, причем делали это так, как того всегда боялся сэр Конрад. Мне уже доводилось видеть, как Вонвальт одним лишь Голосом заставляет людей разоружиться, но… сейчас на моих глазах происходило нечто совершенно иное. Клавер обучил Голосу целый отряд священников, и они обратили его в оружие.

Карешцы, оказавшиеся рядом со священниками, начали неистово закалывать себя и своих собратьев, сопровождая эту кошмарную резню криками и плачем. Я пришла в ужас от столь чудовищного зрелища. Одно лишь было хорошо – все закончилось очень быстро, ибо наши враги немедленно бежали с поля боя, вопя от страха.

Теперь я поняла, что Вонвальт зря полагался на мощь имперских Легионов и явно преувеличивал их способности. Каждый из этих боевых священников стоил сотни солдат. А сам Клавер? Наверное, тысячи. Лишь в одном сэр Конрад оказался прав: чем дольше Клаверу позволяли оттачивать эти чудовищные способности, тем труднее было его остановить. Казалось, что власть его могла расти безгранично. Хвати ему на то усердия и прилежания, он один мог стать сильнее целой армии.

Однако я все же заметила, что столь масштабная и грозная демонстрация колдовской силы истощила Клавера. Сделав свое дело, он обмяк и лишь благодаря вовремя подхватившим его храмовникам не рухнул вперед, в грязь, и не сломал себе шею. А жаль; столь позорный конец был бы ему впору.

Тогда я поняла, что Судьба вновь показала мне проблеск света, разрыв в тучах, что повисли над миром; путь, в конце которого победу должны были одержать силы порядка и справедливости, а не право сильнейшего. Я увидела Эгракса в его парящем замке, как он стоит над столом и двигает фигуры, незаметно перенаправляя течение времени. Мне вдруг подумалось, что я неслучайно оказалась здесь и стала свидетельницей этих событий. Мы еще могли остановить Клавера, если бы стали действовать быстро.

Сделав свое дело, священники отступили, и храмовники вновь ринулись вперед. Слева от меня на оставшихся карешцев, оглушенных и до смерти напуганных, налетела вторая половина кавалеристов – среди которых был и сэр Радомир, хотя тогда я этого не знала. После началась настоящая резня; войско язычников дрогнуло и бросилось бежать, увязая в грязевой топи, в которую превратилось поле боя. Бойня была чудовищной, но мне не пришлось принимать в ней участие. Притворившись раненой и измученной, я отступила, а окружавшие меня мужчины и женщины – и Генрих, в крови которого бушевала звериная ярость, – бросились вперед, стремясь сделать нашу победу еще более сокрушительной и лишить будущие карешские армии – и заодно мир смертных – как можно большего числа людей.

Я опустилась на одно колено и оперлась на рукоять своего меча. Рыцари-госпитальеры уже помогали раненым солдатам, явно отдавая предпочтение храмовникам и обходя стороной вспомогательную пехоту.

– Ты ранена, сестра? – спросил подошедший госпитальер, тощий и маленький, облаченный в рясу саварского ордена.

Вдруг я увидела в его вопросе возможность выйти из боя. Я посмотрела туда, где храмовники добивали наших врагов, – они были уже далеко, на другом конце поля, усеянного трупами. Им потребовалось бы несколько дней, чтобы вновь собрать силы, перегруппироваться и вернуться в Керак. Было лучше попасть в лазарет сейчас, а не тратить время на то, чтобы найти сэра Радомира и отточить нашу легенду.

Я подняла глаза на грозовую тучу, словно ждала увидеть там Плута, глядящего на меня сверху вниз.

– Не могу… – выдавила я и схватилась за ребра.

Госпитальер подозвал двоих товарищей, и меня уложили на носилки. Когда они понесли меня прочь, я еще раз тщетно поискала взглядом сэра Радомира, после чего безмолвно помолилась богам о том, чтобы он выжил.

Затем меня погрузили на телегу, и я, дрожа от усталости и обезвоживания, провалилась в глубокую бессознательность.

XXXIII

Керак

«Цивилизованность того или иного народа можно определить по тому, насколько хорошо он относится к своим преступникам. Тяжкая обязанность содержать их в тепле и сытости, даже несмотря на предположительно совершенные ими преступления, всегда лежит на государстве, ибо доверить это простому люду решительно невозможно».

СЭР РЭНДАЛЛ КОРМОНДОЛТ

Меня разбудили крики.

Не соображая, где нахожусь, я села на кровати. Низкое помещение, в которое меня принесли, когда-то, похоже, служило зернохранилищем. Длинное и широкое, с циркульным сводом, оно тянулось на десятки ярдов. Судя по всему, это был лазарет – по обе стороны от меня стояло множество занятых кроватей, а вокруг суетились санитары и врачи Ордена рыцарей-госпитальеров. Кроме того, в воздухе висели стоны страдающих и умирающих людей, а также запахи крови, рвоты, мочи и дерьма.

Рядом с моей кроватью кто-то оставил кувшин с элем, и я жадно осушила его, утоляя мучительную жажду. Затем я повернулась. Справа на соседней кровати сидел мужчина, явно храмовник, судя по его одежде и рыцарской осанке. Он смотрел на меня. Его голова была перевязана, и повязка, уже пропитавшаяся кровью, закрывала даже правый глаз. По ее краям были заметны следы мази и гноя, смешанного с кровью, и я с трудом сдержалась, чтобы не отшатнуться от одного вида моего соседа и от запаха, который от него исходил.

– Наша благословенная Богиня-Мать решила забрать меня из этого смертного мира, – тихо произнес храмовник. Меня охватила печаль, ведь я знала, что впереди его ждет лишь бескрайняя, унылая пустота.

– Быть может, вы еще выживете, – пробормотала я, все пытаясь осмыслить, где я и как долго пробыла без сознания. В памяти моей, как обломки после шторма, всплывали обрывки битвы у Агилмарских врат. Я вздрогнула, осознав, что даже не представляю, куда запропастился Генрих.

Храмовник чуть заметно покачал головой.

– Нет. Врач сказал, что мне отрубили добрый кусок головы. Я все еще здесь лишь по прихоти богов. Возможно, мне предстоит еще что-то сделать для них, прежде чем я отправлюсь на вечный покой. – Он одарил меня слабой, дрожащей улыбкой, словно смутился своих благочестивых слов.

– Что с вами произошло? – спросила я, не зная, что еще сказать.

Храмовник пожал плечами.

– Увы, воспоминания ускользают от меня. Последнее, что я помню, это как увидел обенпатре Клавера. Думаю, можно уже называть его святым Клавером. Живой святой. Ты ведь видела, какие дары ниспослали ему Богиня-Мать и Бог-Отец?

– Да уж, – ответила я. Мне не хотелось, чтобы сомнения так сильно окрасили мой голос, но ведь храмовник наверняка знал о старой саксанской магии, которую по сей день применяли в нашем мире. Видели ее нечасто, но знания-то не были утрачены, а все еще хранились в Ордене магистратов. Да, со временем люди забыли о природе и мощи этих старых драэдических чар, ибо Орден использовал лишь те, что помогали расследовать преступления. Но большинство людей понимали, что силы эти не были каким-то божественным даром; они представляли собой знания и навыки, которые можно было изучить и освоить, как и любые другие. Просто из-за природы этих знаний библиотеку с ними приходилось держать под замком и охраной.

Спорить с умирающим было явно неуместно, однако храмовник все же почувствовал в моем голосе нотки сомнений.

– Ты не веришь? – спросил он.

Я пожала плечами и ответила:

– Я не уверена, что подобное могущество можно доверить хоть кому-то из смертных. Как бы чисты ни были намерения такого человека, власть наверняка рано или поздно ослабит его самоконтроль.

Храмовник фыркнул. Явно не такие слова ему хотелось услышать за несколько минут или часов до смерти.

– Ты говоришь так, будто он желает занять имперский трон. Нет, он хочет лишь сдвинуть границы Империи в глубь Южных равнин. Присоединить святые земли, занятые казарами. Все во имя Богини-Матери и Бога-Отца. Тебе стоит радоваться. Видать, Казивар дурманит твою голову сомнениями.

К тому моменту я полностью пришла в себя, и мне совсем не хотелось тратить время на его банальности – а все религиозные разговоры казались мне банальными, вне зависимости от того, с кем они велись. Я подумывала ответить, что Клавер и его подхалим фон Гайер были обыкновенными тиранами и что они совершенно точно желали занять имперский трон. Но вместо этого сказала:

– Силы эти применял не он один. Похоже, обенпатре наделяет своими дарами других.

Я видела, что храмовнику не понравились мои слова, ведь они мало ладились с его верой в то, что Клавер был вторым пришествием Святого Креуса.

– И почему бы ему не поделиться своими дарами с избранными учениками? Ведь мы все – воины Бога-Отца, разве нет? Ты и сама носишь на груди его белую звезду.

– Да. Я здесь для того, чтобы исполнить мой долг, как и все мы.

Храмовник медленно перевернулся на спину и уставился единственным целым глазом в потолок.

– Быть может, однажды Клавер поделится с тобой своими дарами. Мы как раз недалеко от внутреннего святилища; оно здесь, в недрах кафедрального собора.

Я открыла рот и снова закрыла его.

– Хотелось бы мне взглянуть на него. Наверное, туда пускают лишь самых благочестивых.

Храмовник издал булькающий, задыхающийся звук, и через миг я поняла, что он смеется.

– Я желаю тебе удачи, девочка. Кажется мне, ты еще не до конца приняла Бога-Отца. Я вижу в тебе сомнения. Ты окутана ими, как саваном. Но не бойся; Пограничье – немилосердное место. Оно – горнило, где наши старые жизни сгорают и богам открывается наша истинная природа. Они наблюдают за нами. Пристально следят за землями, что окружают Керак, выискивают тех, кто сможет понести Пламя Савара в земли неверующих.

– О, я знаю, что боги следят за нами, – поежившись, сказала я и вновь вспомнила Эгракса и его парящий замок. Мне подумалось… не он ли подстроил этот разговор?

– Пламя Савара… – прохрипел храмовник будто бы в пустоту. – В этом замке обитают темные сущности, девочка. Темные твари. Мы обязаны принести Пламя Савара в эту тьму.

– Да, – ответила я, неуверенно оглядываясь по сторонам. – Пламя Савара.

– Помни о нем, и тогда ты спасешься.

Я наморщила нос.

– О чем вы?

Но храмовник более не отвечал мне.

* * *

Я дождалась, когда рядом не окажется лекарей. Странные пророческие слова храмовника все еще звенели в моих ушах, и я, заставив себя подняться с кровати, направилась, как мне казалось, к выходу. С меня еще не сняли ни одежду, ни доспехи, и я вскоре вспотела от жара светильников, горевших на стенах.

Я вышла из лазарета и очутилась в длинном, плохо освещенном коридоре. Мне было совершенно не понять, в какой части Керака я нахожусь. Скорее всего, где-то под землей. Я пошла по коридору, гадая, сколько времени прошло после битвы. Тогда от усталости я потеряла сознание. Прошедшего времени хватило, чтобы вернуться в Керак – то есть на то, чтобы запряженная ослом повозка медленно доехала до крепости, а меня, спящую, затем перенесли в лазарет. Я прикинула, что на это ушла большая часть ночи. Если Клавер и его священники покинули поле боя вскоре после меня, то они, вероятно, уже вернулись – или могли вернуться в любой миг. Эта мысль заставила меня ускориться.

Над моей головой раздавался стук шагов по деревянным половицам и приглушенная болтовня солдат, травивших байки после битвы. Я задумалась, где же сейчас Брессинджер. Затем вспомнила про сэра Радомира. Тогда мне даже не пришло в голову, что его могли убить. Я предположила, что он уже в замке, наверху; наверное, ест в общей столовой и пытается слиться с толпой. Я надеялась, что Генрих с ним.

Оказавшись рядом с дверью, я прижалась к ней ухом. Ничего не расслышав, я потянула за тяжелую железную ручку, но тут же услышала позади себя шаги. Резко обернувшись, я увидела, что ко мне приближается женщина – судя по платку, монахиня. Ее походка была чеканной, неестественной.

– Что ты делаешь? – спросила она, нахмурившись. Казалось, этот вопрос озадачил ее саму.

Я замялась и наконец ответила:

– Ищу уборную.

– Что ж… там ее нет, – сказала она. Речь монахини звучала медленно, словно каждое слово было ей незнакомо и впервые слетало с ее уст. – Как тебя зовут?

Меня удивило, что она столь странно и столь грубо говорит со мной, ведь в ее глазах я была храмовником. В других обстоятельствах я, возможно, исполнила бы свою роль получше, притворилась оскорбленной и устроила бы ей словесную взбучку. Но мысль о том, что я – лазутчик в стане врага, заставила меня сдержаться.

– Тебе какое дело? – спросила я. – Мне нужно лишь облегчиться, а потом я уйду.

Несмотря на боязнь разоблачения, я все же сумела нагрубить ей в ответ.

Монахиня ничего не ответила. Несколько мгновений она стояла молча и глядела прямо перед собой. Затем содрогнулась и повернулась ко мне.

– Прости мне мою дерзость, – заговорила она бесцветным голосом. – Ночь была долгой. И многие. Из наших братьев и сестер в Неме. Не доживут до утра.

Я нахмурилась, озадаченная столь необычными паузами, и неуверенно ответила:

– Я понимаю.

– Кто ты? – снова спросила она меня. В тот же миг я увидела в конце коридора еще одну монахиню – она миновала нас, вышагивая точно таким же странным образом. Казалось, что они изображают какой-то причудливый, неестественный марш.

– Пожалуйста, ты можешь провести меня в уборную? – повторила я.

Женщина на мгновение призадумалась.

– Да, конечно, – внезапно ответила она, и ее голос неожиданно громко разнесся по тесному подземному коридору. – Иди за мной.

Монахиня повела меня по катакомбам замка. Глядя на ее необычную походку, я усомнилась в собственной манере ходить. Мы отошли еще дальше от лазарета и попали в короткий низкий коридор. Чтобы войти в него, мне пришлось пригнуться. На миг я подумала, что сейчас на меня нападут, но вместо этого монахиня распахнула дверь, как две капли воды похожую на ту, что я пыталась открыть перед этим.

– Я тебя не узнаю, – вдруг сказала она. В ее голосе не было упрека; она словно говорила о погоде.

– Ну да… – вяло произнесла я. Что еще я могла ответить?

Несколько секунд она стояла не шевелясь. Затем неловко указала на дверь.

– Проходи. Я подожду тебя.

– В этом нет нужды, – немедленно ответила я, снова пожалев, что со мной нет Генриха.

– Нет, – согласилась она, но больше ничего не сказала.

Я помедлила, затем косо посмотрела на монахиню. Она не шелохнулась. Нахмурившись, я вошла и закрыла дверь.

Отхожее место представляло собой простое деревянное сиденье с дырой и глубоким провалом внизу. Над моей головой, в кованом подсвечнике, горела одинокая свеча. Я услышала журчание бегущей воды и, заглянув в дыру, увидела там поток, бегущий по тесному закрытому каналу, – вероятно, воду для него брали из реки Стром, точно так же, как и для рва вокруг Керака.

Раздался стук в дверь, и я вздрогнула. «Чтоб ее», – со злостью прошептала я одними губами.

– Ты там?

– Да уйди же ты, – огрызнулась я.

– Я подожду, – не уступила монахиня, а затем озадаченно прибавила: – Кто ты? Я тебя не узнаю.

Я недоверчиво оглядела уборную. Монахиня явно повредилась рассудком, обезумела. Что же с ней произошло?

Мое горло сжалось. Стиснув зубы, я сжала руки в кулаки. Я не знала, что делать. Никакая уборная, конечно же, была мне не нужна, ведь эля я выпила совсем немного, однако я все же опустилась на сиденье. Тяжелый хауберк давил на меня, в жарком, удушливом подземелье замка было почти нечем дышать, и лишь из отхожей дыры благодаря проточной воде шел прохладный воздух.

Я немного поразмыслила. Вспомнила о метках, которые видела на стене под крепостным валом Зюденбурга, там, где взрыв обнажил фундамент замка. Брессинджер говорил, что имперские инженеры помечают такими символами места, где проложен водопровод.

Эта нить мысли привела меня к другой. Не так давно Вонвальт рассказывал мне о новых сованских замках, которые возводились в Ковоске, и о том, какие чудеса инженерной мысли были в них заложены. Он говорил, что зимой под половицами гуляет нагретый воздух, а по трубам течет горячая вода, и таким образом в комнатах сохраняется тепло. Летом же, наоборот, через вентиляционную шахту гонят холодную воду, и комнаты остужаются. Так, может быть, тот же канал, по которому вода уносила отходы, где-нибудь разветвлялся и гнал холодный воздух в какой-то подземный зал?

Мне вспомнились слова умирающего храмовника, сказанные всего несколько минут назад. Едва упомянув Клавера, он сразу же заговорил о внутреннем святилище.

– Проклятье, – пробормотала я себе под нос. Затем встала и подняла крышку отхожего места. Та громко скрипнула петлями. Ниже, на камне, едва заметный в сиянии свечи, был высечен тот же инженерный символ, который я видела в Зюденбурге. Я вновь ощутила, как меня направляет рука Эгракса, и почувствовала себя простой деревянной пешкой, которую передвигают по шаховой доске.

Дверь уборной резко распахнулась.

Комната была тесной, и дверь врезалась мне прямо в спину, приложив ребром промеж лопаток. Основной удар принял на себя мой хауберк, но я все равно не сразу пришла в себя.

Я повернулась, чтобы защититься, и на меня сразу же обрушился град ударов. Монахиня била меня с такой силой, какой, судя по виду, в ней быть просто не могло. Она скалила зубы, а в ее глазах горел бешеный огонь.

– Нема, не трогай меня! – воскликнула я, не придумав ничего получше, и грубо оттолкнула ее от себя. Я была сильнее и вдвое моложе монахини, но та, отшатнувшись, задела дверь, которая захлопнулась и заперла нас обеих в тесной уборной. Меня вдруг охватил глубочайший страх; я совершенно отчетливо поняла, что лишь одна из нас выйдет отсюда живой.

Монахиня снова набросилась на меня, на этот раз издав совершенно нечеловеческий вопль. Я вновь на миг обмерла, ошарашенная и напуганная. Кто-то или что-то лишило эту монахиню рассудка. Она пыталась вцепиться в мой хауберк, разорвать его, не обращая никакого внимания на мои попытки стряхнуть ее с себя и урезонить. Затем из ее носа потекла кровь, губы растянулись еще больше, а зубы почему-то стали казаться крупнее прежнего. Глаза монахини закатились, и вид ее стал поистине ужасен.

А потом она попыталась укусить меня. Ее зубы, превратившиеся в почти что звериные клыки, впились в мой хауберк и разодрали сюрко. К счастью, навредить мне она не смогла, а лишь сломала зубы.

Я ударила ее в висок. Удар получился неуклюжий, и я, сильно ушибившись, отдернула руку. Боль пробежала от запястья к локтю, и моя рука ненадолго потеряла чувствительность.

Монахиня взвизгнула, схватила меня за сюрко и начала яростно трясти. Она снова попыталась укусить меня, впиться зубами в шею, но я помешала ей, выставив перед собой левое предплечье, а затем стала давить на ее шею. Отведя назад правую руку и врезавшись локтем в стену, я с силой ударила ее в нос.

Ничего. Кровь полилась сильнее, но она ведь и так лилась. Теперь она затекала в промежутки между чудовищными зубами, превращая лицо монахини в безумную животную гримасу. Увы, от удара женщина лишь рассвирепела еще сильнее. Она стала не просто бросаться на меня, но и биться всем телом о дверь и стены.

Я вновь ударила ее, врезав кулаком по тощему животу, затем пнула по ногам, затем стала бить везде, куда только могла дотянуться. Но с тем же успехом я могла бы колотить по стенам уборной, по которым и так несколько раз попала. Наша борьба была неистовой, неуклюжей, отчаянной.

В какой-то миг жуткой схватки я задела запястьем какой-то предмет, висевший на моей талии. Глянув вниз, я увидела, что в лазарете с меня сняли короткий меч, который, наверное, так и остался лежать рядом с кроватью, но оставили на поясе ножны с дирком.

Я выхватила клинок. В тот миг мне не хотелось его использовать; я все еще надеялась, что сумею стряхнуть с монахини чары, поработившие ее разум. Но все было тщетно. С тем же успехом я могла попытаться урезонить дикого волка. Казалось, что монахиня изо всех сил борется одновременно и со мной, и с собой, будто некая злая сущность вселилась в нее и приказала напасть на меня. Изредка на несколько коротких, мимолетных секунд к ней возвращался рассудок, и ее пожилое лицо становилось испуганным. Но в конце концов мне пришлось сразить ее. Она постепенно проигрывала битву за собственное тело. Ее движения становились все более четкими и продуманными, а удары, несмотря на мои попытки отразить их, начали попадать по мне. Один такой удар прилетел мне сбоку в челюсть и на миг ошеломил. Грохоча кольчугой, я врезалась в стену, однако мне хватило самообладания, чтобы увернуться от ее руки, которая уже превратилась в костлявую когтистую лапу. Рука врезалась в стену с такой силой, что в стороны полетела каменная крошка. Один коготь, некогда мизинец, зацепил мою щеку. По моему лицу потекла горячая кровь. Монахиня же становилась все неистовее.

Она преображалась у меня на глазах. Я с криком подняла дирк и нанесла удар, но не единожды, не дважды и даже не трижды, а, наверное, дюжину или больше раз. Оказавшись запертой в тесной уборной с лютым чудовищем, которое стремилось убить меня, я сама оказалась на грани безумия. Одежда не могла защитить монахиню, и я ощутила, как клинок легко входит в ее плоть. Вскоре уборная обагрилась кровью.

Моя противница, все еще находясь на грани между одурманенной женщиной и бешеным демоном, пронзительно взвыла. Я подумала, что сейчас к двери уборной прибежит половина Керака, ведь окружавшие нас стены никак не могли поглотить шум такой потасовки. Я зажала ей рот предплечьем, пытаясь хоть немного приглушить вопль.

Затем я продолжила наносить удары. Но вместе с тем, как жизнь покидала смертную женщину, тварь, завладевшая ее телом, становилась только сильнее.

Вдруг в моем мозгу вспыхнула она мысль. Я вспомнила слова храмовника, умершего рядом со мной.

– Пламя… Савара, – с трудом проговорила я. Подняв глаза, я увидела свечу в подсвечнике, оплывшую и чудом не погасшую от нашей возни. Не успев даже подумать, я схватила ее. Слова храмовника показались мне такими странными, такими своевременными; они отпечатались в моем сознании так же, как некоторые заклинания, произнесенные Вонвальтом, словно они имели некий вселенский смысл.

– Пламя Савара! – повторила я, на этот раз увереннее, и прижала огонек свечи к одежде монахини.

Огонь немедленно охватил ее, словно ткань была пропитала смолой. Я взвизгнула и отшатнулась. Споткнувшись о коробку отхожего места, я стала падать назад и отчаянно попыталась ухватиться за стены, ведь провал под сиденьем был глубокий. И все это время пламя, распалившееся неестественно быстро, пожирало женщину.

Она закричала не своим голосом, когда ее плоть начала чернеть и обугливаться. Уборная наполнилась страшной вонью. Монахиня корчилась, размахивала руками, ударялась о стены и дверь, всюду оставляя черные следы сажи. Казалось, она умирала целую вечность и за это время наверняка подняла по тревоге половину замка.

Когда она наконец опустилась на пол и испустила дух, огонь внезапно погас. Лишь тогда я осознала, что вообще не почувствовала жара; пламя ничуть не затронуло меня, хотя я должна была сильно обгореть.

– Во имя Немы, что за… – прошептала я, задыхаясь от страха и странного пьянящего возбуждения. Однако времени размышлять над этим необычайным – и необычайно пугающим – поворотом событий у меня не было. Я поднялась с отхожего места и распахнула крышку как можно шире. До дна было примерно шесть или семь футов.

Мне страшно не хотелось касаться тела монахини, но я не могла оставить убитую на виду, где ее сразу же обнаружили бы. Подтащив иссохшие останки к краю отхожего места, я бесцеремонно столкнула ее в черноту. Тело с неприятным треском упало в наполненный водой канал. Более бесславный конец было трудно и представить.

Я забралась на край уборной, радуясь тому, что внизу бежит проточная вода, уносящая почти все запахи, затем свесилась на руках пониже и спрыгнула. Конечно же, приземлилась я прямо на труп. Ребра монахини хрустнули и продавились под моими ногами.

Обретя равновесие, я вгляделась во мрак. Сверху падало совсем немного света, и я с трудом разглядела канал, прорубленный прямо в скалистом основании под замком, шириной около трех футов и прямой как стрела. Мне оставалось лишь идти вперед, и я зашлепала по грязной воде, которая доходила мне до лодыжек.

Кое-что я все же не учла – в канал выходило отнюдь не одно отверстие, что было неудивительно, если вспомнить о его предназначении. Несколько раз мне приходилось останавливаться и ждать – думаю, понятно зачем, так что описывать это я не стану. Впрочем, польза от отверстий тоже была – благодаря им в канал проникал хоть какой-то свет.

Я гадала, не нашел ли уже кто-нибудь ту уборную. Быть может, храмовники спустятся сюда и начнут искать меня. Постоянный страх гнал меня вперед, заставляя безрассудно спешить. Но я не сомневалась в моих умозаключениях. Если в крепости и была предусмотрена шахта, по которой в ее сердце, во «внутреннее святилище», о котором говорил умирающий храмовник, подавался холодный воздух, то сованские инженеры наверняка пустили бы по ней воду.

Еще я гадала, что заставило храмовника произнести те слова и какие сверхъестественные силы вдохновили его. Я была уверена, что это не случайность. «Нити времени сплетаются воедино», – так, наверное, сказал бы Эгракс.

Одной Неме известно, сколько я пробиралась через нечистоты, однако наконец очутилась на пересечении каналов. В паре футов над водой находилось квадратное отверстие, которое вело в узкий туннель, где едва можно было проползти. Из отверстия непрестанно дул теплый, как дыхание, воздух. Сквозняк приносил с собой ни с чем не сравнимую вонь немытой плоти. Внутреннее чутье подсказало мне, что моя цель находилась в конце этого туннеля.

Я сделала глубокий вдох и подумала, как там сейчас Вонвальт. Он был так далеко, за много миль отсюда, в Зюденбурге. Мог ли Муфрааб наконец настичь его? Мог ли сэр Конрад уже погибнуть этой страшнейшей из смертей? Я стиснула зубы. Каким бы ни было мое отношение к Вонвальту, в тот миг лишь я одна во всей Империи могла ему помочь… и лишь он один, в свою очередь, мог остановить Клавера.

От моих дальнейших действий зависели судьбы десятков тысяч человек.

Поэтому я залезла в узкий туннель и поползла вперед.

XXXIV

Внутреннее святилище

«Почему простолюдины тратят столько времени, сил и денег на то, чтобы защитить своих политических угнетателей от критики? Сие печальное положение дел подобно назойливой бородавке, что не желает исцеляться».

СЕНАТОР ФРИДА ХЕЙДВИГ

Я услышала голоса задолго до того, как что-либо увидела.

Ползла я минут десять или пятнадцать, медленно, чтобы меня не услышали, и наконец очутилась у отверстия шириной примерно в четыре фута. Через него в туннель проникало тусклое свечение пламени и поток теплого воздуха, к которому я уже привыкла.

Я легла у края отверстия и прислушалась.

– …кто-то из носителей погиб, – донесся до меня мужской голос.

– Да, эти конструкты всегда нестабильны, – ответил ему второй. – Связь между телом и духом несовершенна. Наверное, дух сам вырвался на свободу и убил носителя.

– Может, и так. Я не знаю, как это произошло, лишь чувствую его гибель. Эту дрожь ни с чем не спутать.

– Если честно, – произнес второй голос, теперь уже немного тише, – я этому рад. Не нравится мне, что они бродят по крепости. Да и проку от них не так уж и много. Вот от кого они должны нас защищать?

Меня охватил ужас, когда я вдруг поняла, что они говорят об одержимой монахине, которую я совсем недавно лишила жизни. Неужели она была искусственно сооруженным конструктом? Неужели ее лишили сознания, чтобы впустить в тело часового, обреченного бродить по коридорам Керака и выискивать незваных гостей, как свинья, вынюхивающая трюфели? Если так, то Брессинджер был в гораздо большей опасности, чем я думала. Нужно было действовать как можно скорее, но я ничего не могла сделать.

Послышался легкий шелест ткани – видимо, второй говоривший пожал плечами.

– Не сомневайся в решениях обенпатре, брат. Он ничего не делает без веской причины.

Отворилась дверь, и оба мужчины замолчали. По каменным плитам застучали сапоги, зазвенела кольчуга, и внутрь, судя по всему, вошли несколько человек. Несколько минут я ничего не могла разобрать: вошедшие заговорили одновременно, и их голоса эхом отражались от стен зала. Тот, похоже, оказался больше, чем мне подумалось поначалу.

Затем я кое-что почувствовала – нечто сродни тому, что я ощутила на поле боя. На краю сознания раздался едва различимый гул. Я ощутила во рту медный привкус, а еще вибрацию, проникшую даже в мои зубы. К оранжевому свету факелов примешалось яркое зеленое свечение, и я отползла на несколько футов назад, испугавшись, что на стене воздуховода появится моя тень.

Стиснув зубы, я распластала руки по каменному полу. Ощущение было ужасным. Меня стало одолевать сильнейшее дурное предчувствие, неясный страх, проникший в каждый уголок моей души. Я подтянула повыше ворот моего сюрко и закусила ткань, испугавшись, что закричу от охватившего меня всепоглощающего ужаса, и тогда меня поймают. Пот пропитал мою одежду, каждый мускул моего тела напрягся, и я стала ждать, когда это закончится. Казалось, будто меня хватил припадок.

Наконец трескучее яркое сияние угасло.

– О нет, – с почти комичным ужасом и удивлением произнес чей-то голос. Затем полыхнула зеленая вспышка, такая яркая, что на миг я увидела перед собой на стене тень скелета; после этого раздался хлопок, похожий на то, как лопается упавшая на пол дыня, на стену брызнули знакомые алые капли, и я услышала хор стонов, полных смятения.

Хорошо, что перед этим я прикусила свой сюрко, иначе в тот миг я бы тоже завизжала. Мой взгляд был прикован к красным брызгам, которые влетели в туннель через вентиляционное отверстие. В них виднелись кусочки плоти, и говорило это лишь об одном – кого-то разорвало на части. Однако я не слышала грохота и не чувствовала едкого запаха, которыми обычно сопровождался взрыв черного пороха.

– Проклятый глупец! – услышала я знакомый голос. – Сколько раз я должен повторять, что сначала нужно завершить заклинание высвобождения и лишь затем передавать силу обратно в книгу?

Клавер.

Меня вновь сковал страх. Нема, зачем я только сюда полезла? На что я вообще надеялась?

– Казиваровы клыки, – сказал другой мужчина. – Что за дьявольщина сейчас произошла?

– Ты не поймешь, – раздраженно огрызнулся Клавер.

– Я хорошо понимаю, когда кто-то занимается глупостью. Скажи, скольких еще из твоих священников разорвет в моей крепости, как перезрелую дыню? Я уже сыт по горло кретинами, которые подрываются на черном порохе; не хватало еще, чтобы кто-то занимался тем же при помощи чар.

Это мог быть только маркграф Владимир фон Гайер.

– Проявите уважение! – рявкнул Клавер, видимо, обращаясь к кому-то другому. Он не обратил внимания на тон фон Гайера. – Не стойте на месте! Начинайте убираться!

– Одного не пойму, – продолжал маркграф. – Ведь я видел, что вытворяли твои люди на поле боя. Почему же… подобное до сих пор происходит?

Клавер испустил тяжелейший вздох.

– Я не знаю. – Он изо всех сил старался сдержать свой гнев. – Мы верно произносим все заклятия. Но стоит нам вернуть колдовскую силу обратно в книги, как что-то происходит. Увы, этими чарами нельзя управлять все время.

– Однако же силы Правосудий всегда при них, – заметил фон Гайер. Повисла долгая, напряженная пауза, после чего он наконец сказал: – Можешь так на меня не смотреть, Бартоломью. Я вправе задавать вопросы. Ты не мой сюзерен и превосходишь меня лишь в одном – в этом старом драэдическом колдовстве. Если ты хочешь, чтобы я и мои воины поддержали тебя, то объяснись. Я и так слишком многое поставил на кон, когда приволок в Керак эти проклятые книги.

– Ты ведь знаешь, что я могу прикончить тебя на месте, – сказал Клавер.

К моему удивлению и, полагаю, к невероятному смущению всех присутствующих, фон Гайер хрипло, искренне расхохотался. Однако его прервали, и я отчетливо услышала звуки потасовки.

– Еще раз тронешь меня хоть пальцем, и я насажу тебя на клинок как свинью! – рявкнул фон Гайер.

– Вы двое, убирайтесь вон! – заорал Клавер на других священников.

– Ты, вероятно, вообразил себя бесстрашным военачальником, когда нацепил те дивные доспехи, которые тебе выковали мои кузнецы, но ты не командир. Я нужен тебе гораздо больше, чем ты и твои никчемные фокусы – мне. А теперь объясняй, почему твоих священников рвет на части, как мешки с дерьмом, или же я не подойду к стенам Совы ближе чем на сотню миль, – продолжил фон Гайер.

Вновь повисла напряженная пауза.

– Мы все еще не достигли совершенства при переносе сил обратно в кодексы, – наконец ответил Клавер своему подельнику. Как это часто бывало среди повязанных друг с другом преступников, каждый из них считал себя умнее и сильнее второго. – Невозможно сказать, чего именно нам недостает. Во-первых, необходимо совершенно четко произносить заклинания. Во-вторых, мы не можем удерживать в себе эти силы больше половины суток, иногда дня или двух. Задержи их в себе, и ты все равно что переполнил бурдюк с водой. Энергии нужен выход.

– Спрошу еще раз: почему же силы Правосудий всегда при них?

– Быть может, потому что их обучают этому искусству годами? Быть может, потому что они владеют техниками, которые нам неведомы? В книгах содержатся тексты, да, но то, как их нужно читать и понимать, как правильно и быстро овладеть ими – все это сокрыто в умах учителей Великой Ложи. Разница такая же, как между человеком, которому просто дали лошадь, и человеком, которого учат на ней ездить.

– А что же магистр Кейдлек? Мне казалось, он месяцами… наставлял тебя.

– Хаугенатам были на руку слухи о Натаниэле, и они раздули из мухи слона. На самом же деле пользы от него было отнюдь не так много, как они думают. Он научил меня Голосу Императора, и все. Этой силой проще всего овладеть, и ей же проще всего противостоять.

– Я видел, как ты творил чары куда пострашнее. Как управлял предметами силой разума… и я уже не говорю о том проклятии, которое ты наложил на лорда-префекта. Так почему твои священники не могут совершать такие же чудеса? Как вышло, что ты стал настолько искуснее своих собратьев?

– У меня талант, – осторожно сказал Клавер. Я вспомнила незаконный сеанс в храме Савара и озлобленную сущность, которая вселилась в труп храмовника вместе с ним.

Фон Гайер усмехнулся.

– Или, быть может, ты что-то утаиваешь, скрываешь некий запретный кусочек знания, который помог бы высвобождать эти силы гораздо быстрее и безопаснее. Я поступил бы так же. Ты желаешь стать первым среди равных. А если твои священники получат ту же силу, то что же помешает им прибрать власть к своим рукам, избавившись от тебя?

Последовало молчание, которое лишь доказало, насколько проницательным оказался фон Гайер.

– Ты многое приобретешь, когда я возвышусь, – наконец произнес Клавер.

– Конечно, я в этом не сомневаюсь, – сказал маркграф. – Меня никто не назовет ни безрассудным, ни глупцом, и я никогда не рискую просто так. Но знай, обенпатре: сейчас мой фургон катится за твоей лошадью… пока что… но если я увижу, что ты ведешь меня по неугодной мне дороге, я могу столь же быстро его отцепить.

Последовала пауза, и мне почудилось, что Клавер слегка улыбнулся.

– Я бы не хотел, чтобы мы ссорились, как мальчишки, – сказал он. – Лишь вместе мы сможем добиться всего, чего желаем.

– В таком случае наведи порядок в своих рядах, – ответил фон Гайер. – Сделай так, чтобы… подобное более не повторялось. Я собрал провиант, как и обещал. Через четыре недели мы будем готовы выдвинуться на север. Надеюсь, за это время ты со всем разберешься.

Судя по всему, маркграф не стал ждать ответа. До меня донесся звук удаляющихся шагов, а затем хлопок открывшейся и закрывшейся двери.

– Скотина, – выругался Клавер, оставшись в пустом зале. Несколько минут он побродил по залу, а затем тоже ушел.

Другой возможности мне бы не представилось.

Я приподнялась, быстро подползла к вентиляционному отверстию, которое выходило во внутреннее святилище… и резко остановилась.

Внизу я ожидала увидеть темную и пыльную комнату, но вместо этого передо мной предстал поистине роскошный в своем убранстве зал.

Внутреннее святилище находилось под купольным сводом и шириной было около двадцати ярдов. Зал окружали резные колонны из нефритового камня, каждая была выполнена в форме мифического зверя. За колоннами находилась аркада, а вдоль стен тянулись книжные полки, которые занимали все пространство от пола до потолка. Купольный свод украшала роскошная лепнина и золотая филигрань. Пол был выложен черно-белыми плитами и походил на шаховую доску, а посреди зала стоял классический неманский алтарь. На нем лежала раскрытая книга.

Пол и алтарь были залиты кошмарной смесью крови и внутренностей. Выглядело это так, будто кого-то раздавило невидимым валуном. В воздухе висел густой запах крови и странная, сверхъестественная аура, от которой волосы на моих руках встали дыбом, а в носу защекотало.

Собравшись с духом, я подтянулась к краю проема и спрыгнула вниз, в святилище. Первым делом я проверила книгу, лежавшую на алтаре, но она оказалась не той, что была мне нужна. Я знала, что ищу «Кодекс изначальных духов», однако в святилище хранилось несколько сотен, если не тысяч книг.

Тяжело дыша, я бросилась обыскивать книжные шкафы в аркаде. Мои нервы были натянуты до предела. Все это время я страшно боялась, что кто-нибудь войдет, и тогда меня наверняка постигнет участь хуже смерти. Клавер был готов пустить в расход даже собственных людей, и кто знал, какие эксперименты он и его священники пожелали бы провести над лазутчицей заклятого врага?

С растущим отчаянием я обыскивала полки, цеплялась ногтями за корешки и резала о бумагу все пальцы, пока наконец до меня не донесся звук приближающихся шагов.

Я застыла. Обвела взглядом святилище, отчаянно ища, где бы спрятаться, но ничего не нашла. Я даже не могла дотянуться до вентиляционного отверстия и забраться обратно в шахту.

Задребезжала дверная ручка. Взвизгнув, я бросилась к алтарю и нырнула под полы тяжелой ткани, которой он был накрыт. Места едва хватило, чтобы я смогла протиснуться меж тяжелых ножек деревянного стола. Затем я услышала, как отворяется дверь. В святилище раздались голоса – похоже, вошли двое мужчин. Мне показалось, что это те же священники, которые были здесь в самом начале и которым велели убрать останки их собрата.

– Боги, ты только взгляни на это месиво, – сказал один. Через несколько мгновений я услышала хлюпанье мокрой швабры.

– Ты слышал, как фон Гайер говорил с обенпатре?

– Конечно, слышал. Я же стоял рядом.

– Назвал его свиньей. Немыслимо. Похоже, ересь глубоко укоренилась в маркграфе.

– Знаешь, я бы, наверное, впал в бо́льшую ересь, если бы за мои старания меня разорвало, как бочку с порохом.

Какое-то время они молчали.

– Ты знал, насколько это опасно. Такова цена, которую мы платим за силы, что нам дарует обенпатре.

– Ага, – вяло ответил другой. – Интересно, ты рассуждал бы так же, если бы я сейчас поднимал с пола твое глазное яблоко?

Раздался всплеск – что-то упало в ведро с водой.

– Nema volas.

– Да уж, Nema volas.

Кто-то из них хмыкнул.

– Что-то ты сегодня угрюм, даже несмотря на нашу победу у Агилмарских врат. Я видел, как ты вел себя в бою. Ты сражался достойно. Так что же тебя тревожит?

– Что тревожит? Да ты только посмотри, чем мы заняты! Соскребаем с пола другого патре, нашего брата! Скоро и нам придется пройти через это испытание. А вдруг что-то пойдет не так?

– Он был неосторожен. Ты не допустишь той же ошибки.

– Эти силы убивают нас! – воскликнул первый священник, причем так свирепо, что я вздрогнула.

– Ты слышал?

– Что?

– Кто-то скребся.

– Книга какая-нибудь, наверное. Само их существование противно природе. Меня пугают энергии, что царят в этом святилище. В этих фолиантах заключено столько запретных знаний. Да, они даровали нам невообразимые силы, но какой ценой?

Я услышала шаги и скрип кожаной обложки – кто-то взял с полки книгу. Затем раздался шелест страниц.

– Проклятие так и лежит на нем. Боги, помогите этому несчастному. Что за страшная судьба. – Говоривший захлопнул книгу и поставил ее на место. Такую возможность я упустить не могла. Я опустила голову, чтобы выглянуть из-под алтарного покрывала, и увидела, как священник ставит на место «Кодекс изначальных духов».

– Смотри, под алтарем что-то шевелится, – вдруг сказал другой священник.

Я вновь застыла. Мое сердце сильно заколотилось, и я испугалась, что оно вот-вот остановится. На мои глаза навернулись слезы, и я стиснула зубы от ярости и досады. Как же глупо! Глупо и опрометчиво!

Раздались шаги – кто-то приблизился к алтарю.

– Крыса, наверное, – сказал дальний священник.

– Тогда ее нужно убить. Она погрызет книги, – возразил тот, что подошел совсем близко.

– Скорее книги сгрызут ее, – усмехнулся другой.

Моя рука потянулась к дирку на поясе. Тот все еще был мокрым и красным от крови зловещей монахини, что напала на меня в уборной.

Алтарный покров стремительно взметнулся вверх. Священник, непримечательный, лысеющий тип средних лет, увидел меня, громко выругался от испуга, отскочил назад и уронил ткань. Я бросилась вперед и вонзила дирк ему в живот; он согнулся пополам и рухнул на пол, не то стеная, не то хрюкая от боли.

Мне оставалось лишь одно – убить второго священника. Вскочив на ноги, я побежала к нему, но поскользнулась на внутренностях их взорвавшегося собрата. Закончив произносить проклятия, священник воспользовался моей оплошностью и неуверенно, с большими запинками проговорил несколько слов.

Я внезапно оказалась обездвижена, точно так же, как Вонвальт в Долине Гейл.

Описать это чувство непросто. Меня словно заковали в кандалы, причем так крепко, что я не могла пошевелить ни мускулом. Лишь мои глаза оставались свободны, и я могла отчаянно вращать ими.

Однако священнику эти чары давались еще труднее, чем Клаверу в Долине Гейл. Его сильно трясло, и казалось, будто каждый вдох приносит ему страшные мучения. Каждый раз он втягивал в легкие воздух с такой натугой, словно у него из груди торчал меч. Его сосуды набухли; правый глаз стал чернильно-черным. После я еще долго гадала, зачем он вообще прибег к магии – да, я была вооружена клинком, но он был больше и сильнее и, скорее всего, одолел бы меня.

Несмотря на страх – а я в самом деле была до смерти напугана происходящим, – мне уже становилось понятно, что священник не сможет долго удерживать меня. Его второе око выступило из глазницы и почернело, как стакан, который наполнили смолой. Священник захрипел, и хрип перешел в непрерывный рык боли и досады. Дрожь превратилась в сильные конвульсии, словно у него начался припадок. На моих глазах энергии загробного мира, которые он так опрометчиво впустил в себя, переполнили его разум и тело.

– Брат! Отпусти! – простонал его раненый собрат. Эти слова стали для него последними.

Если тот, кто удерживал меня на месте, и услышал их, он не ответил. Его голова склонилась набок, все сосуды, налитые кровью, выступили из-под кожи. Раздался хорошо знакомый мне хруст ломающихся костей. Я ощутила, как державшая меня хватка начинает ослабевать. Мои мускулы отчасти ожили, в конечности вернулась гибкость.

Святилище наполнилось смрадом горящей плоти. Затылок священника задымился. Его лоб и лицо посинели, как у висельника. Отовсюду начал доноситься злобный настойчивый шепот. Я вообразила, как десятки демонов цепляются за ткань реальности, рвут ее и отчаянно стремятся наполнить моего противника своей злобой.

Раздался беззвучный треск. Священник вдруг дернулся, будто ему всадили нож в спину. Я рухнула на пол и ударилась о плиты.

Незадачливый колдун согнулся пополам, и его вырвало струей черной эктоплазмы. Шепот превратился в жужжание, и оно стало невыносимым. Я зажала уши руками, но это не помогло. Шум исходил из-под покрова самой реальности, и ничто на земле не могло его заглушить.

Священник отшатнулся назад, да так резко, что осел на ягодицы. Дым повалил из его затылка еще сильнее. Через миг его скальп надорвался, и из разрыва вырвалось яркое тошнотворное свечение… затем оно полилось из его глаз и рта; и прежде, чем я успела что-либо осознать, верхушка его головы, от глаз и выше, разорвалась, как бочонок с порохом. Ошметки сварившихся мозгов шлепнули меня по лицу, мое горло сжалось, и меня вырвало, после чего я дрожащими руками судорожно стерла с себя кровь и останки.

А затем наступила тишина.

Я с трудом поднялась на ноги. Оглядевшись, я увидела, что первый священник, зарезанный мною, уже испустил дух. Его лицо стало белым как воск, губы посинели, а одежда пропиталась кровью.

Мне не хотелось оставаться в святилище ни секунды. Я подбежала к полкам в аркаде, туда, где стоял «Кодекс изначальных духов». Книгу я заметила сразу же – она чуть выступала из общего ряда. Схватив ее, я ощутила легкое головокружение – энергия фолианта начала просачиваться в мои руки. Я оглядела окружавшие меня полки. Кто знал, сколькие из этих томов были украдены из Хранилища Магистров? Кто знал, сколько магических знаний таилось под их обложками? Пусть священники Клавера пока не овладели колдовством драэдистов так же хорошо, как Вонвальт, но разве со временем они не могли этому научиться? Особенно под руководством Клавера и его темного покровителя. И какими еще силами они были способны овладеть?

Одна мысль, уже давно сидевшая в моем сознании, пустила корни и начала прорастать. Вероятно, в этом святилище хранились знания о самых опасных чарах во всей Империи. Я глянула на кованый подфакельник, над которым мерцало пламя. Разве не лучше было уничтожить их? Я вспомнила уроки истории, которые проводил для меня Вонвальт: он рассказывал о том, как армии рушили мосты, сжигали урожаи, посыпали солью плодородные земли, лишая ценнейших ресурсов себя… и своего врага. Так пусть лучше эти книги не достанутся никому, чем окажутся не в тех руках, разве нет?

Я не знала, что подумал бы об этом сэр Конрад. Да и иного выхода у меня не осталось. «Кодекс изначальных духов» весил относительно немного, но другие фолианты были огромны. Я никак не могла вынести их все.

Нет. Я знала, что должна сделать.

Схватив факел, я поднесла его к книгам. Толстая бумага занялась не сразу, но, когда это случилось, огонь быстро разошелся по полкам.

Я бросила факел на землю. Он зашипел и заискрился, соприкоснувшись с кровью и мозгами взорвавшегося священника. После этого я подбежала к двери, потянула за ручку и слегка приоткрыла ее, чтобы проверить, нет ли кого в коридоре; затем, убедившись, что я одна, вышла вон.

Убегая, я старалась притвориться, будто не слышу воплей сгорающих книг.

XXXV

Запретные знания

«Превыше слов мы чтим безмолвность, И помним тишины завет: В молчанье ты найдешь возможность, А в болтовне лишь ворох бед».

ПЕСНЯ СОВАНСКИХ ЗАКОННИКОВ

Наверх из внутреннего святилища вела одна-единственная сырая винтовая лестница, вырубленная в скалистом фундаменте Керака. Благодаря мертвым священникам дверь наверху была не заперта, и я очертя голову помчалась по череде низких каменных коридоров.

До меня донеслись голоса и шум толпы, и через несколько минут я вышла из пустой кладовой во внутренний двор замка. Было еще темно, но до рассвета оставалось совсем немного времени. Здесь царил организованный хаос – по двору слонялись десятки храмовников; многие были ранены, но держались на ногах. Кого-то стаскивали с тележек и перекладывали на носилки; в углу двора, где кто-то раздавал кубки с вином, собралась очередь. В воздухе витал запах жареного мяса, и повара раздавали деревянные подносы, на которых лежали куски борова. Несмотря ни на что, мой желудок яростно заурчал. Я уже давно ничего не ела и много сражалась. Не знаю, откуда у меня получалось черпать силы, но было ясно, что еще немного, и я свалюсь с ног.

Но сейчас было не время беспокоиться о том, как бы набить живот.

Я подпрыгнула от страха, когда ко мне метнулась большая черная тень. Храмовники, которых она растолкала, выругались, и я, разглядев ее, ощутила прилив радости. Ко мне бежал Генрих. От него пахло мазью с лавандой и розмарином, одна его лапа была забинтована, но в целом он был невредим.

– Генрих, – сердечно сказала я, наклоняясь, чтобы потрепать его по морде и шее. Пес лизал мне лицо, как щенок, и я ощутила запах крови, исходивший из его рта. Я вспомнила, что еще вчера его морда, которой он теперь ласково жался ко мне, рвала глотки карешцев на Гелбегардской равнине.

– Клянусь богами… Хелена, – произнес знакомый голос. Я подняла глаза и увидела сэра Радомира, стоящего позади Генриха. Следуя за псом, он протолкался через толпу храмовников. Бывший шериф был измазан грязью, выглядел потрепанным, и его глаза блестели в свете жаровен, расставленных по двору замка. Я поняла, что он изо всех сил сдерживает свои чувства.

Вновь ощутив прилив радости, я вскочила и крепко обняла его.

– Боги, Хелена, прости меня, прошу, прости… Нема, я уж думал, что погубил тебя своей глупостью, – бормотал он мне на ухо.

– Все хорошо, со мной все хорошо, – тихо прошептала я. – Я нашла книгу.

Сэр Радомир внезапно схватил меня за плечи и отстранился.

– Что? – прошипел он. – Как?

– Послушайте, у нас мало времени. – Я глянула ему за спину, пытаясь сообразить, как нам выбраться отсюда. Внутренний двор, окружавший собор-донжон, был просторным, однако попасть в него или покинуть можно было лишь через ворота, коих было всего несколько. – Нужно уходить. Я все объясню по дороге.

– Убийство! – вдруг раздался чей-то крик. Сэр Радомир посмотрел на меня. – Убийство! – воскликнул кто-то еще. Вскоре все храмовники подхватили: – Убийство, убийство!

Перед этим храмовники вели себя по-разному – одни радовались тому, что они сами и их друзья выжили, другие оплакивали погибших товарищей, третьи скорбели по утраченным конечностям, – однако теперь всех объединила новая цель. Они словно ждали, чтобы что-то случилось.

Возможно, так и было.

Я и сэр Радомир с едва скрываемым ужасом смотрели, как зажигаются новые жаровни и как их пламя разгоняет остатки тьмы. Из собора во двор стремительно вышли несколько храмовников.

– Расступитесь! – рявкнул один из них. Это был маркграф фон Гайер.

– Идем, – прошипел сэр Радомир. Мы направились к самым северным воротам, подальше от суматохи, но несколько сержантов уже встали там на страже.

– Эй! – крикнул один из них сэру Радомиру, когда мы приблизились. – Постой-ка, друг.

Я инстинктивно повиновалась и замедлилась, но старый шериф не сбавил шага.

– У нас нет времени, – сказал он и как смог изобразил усталое недовольство. – Маркграф велел нам обыскать внешний двор. – Уверенно проходя через ворота, он поманил рукой Генриха, и мне пришлось перейти на бег, чтобы не отстать от него.

– Да пребудет с вами Богиня-Мать, – сказал один из сержантов, отходя в сторону и пропуская нас.

Сэр Радомир прошагал по выложенному каменными плитами спуску, и мы очутились во внешнем дворе. Перед нами открылся широкий квадратный плац, окруженный несколькими зданиями и заваленный всевозможным хламом, который остался после боя и который теперь разбирали санитары. В лужах крови валялись грязные повязки, гнутое и поломанное оружие, части доспехов и осколки щитов – и все это среди куч конского навоза, разбросанного фуража и луж. Главные ворота, распахнутые, чтобы пропустить вернувшееся войско, захлопнулись при первых же криках «Убийство!».

В северо-восточном углу двора, по диагонали от нас, к крепостным стенам жалась маленькая полуразрушенная часовня, как будто вросшая в камни. Внутри нее находился вход в потайной туннель, о котором нам рассказал Лютер де Рамберт и который должен был увести нас почти на милю прочь от замка. К счастью, именно там было логичнее всего начать поиски убийцы, и мы бы не привлекли к себе лишнего внимания, зайдя внутрь.

– Что, Казивар меня побери, произошло? – тихо спросил меня сэр Радомир. Кажется, я еще никогда не видела его таким напряженным.

– Здесь есть женщины, монахини, – ответила я, не зная, как передать словами то, что видела. – Их будто бы лишили всякого разума. Они похожи на автоматонов, начиненных черной магией. Они патрулируют коридоры, выискивая незнакомых людей. Думаю, они – глаза и уши Клавера. Одна из них пошла за мной и напала в уборной, а теперь… – Я махнула рукой за спину, указывая на поднявшуюся во внутреннем дворе суматоху.

– Они нашли ее тело? – мрачно спросил сэр Радомир. В его голосе я услышала невысказанный упрек в неосторожности.

– Я скинула его в отхожее место, – оправдалась я. – Но… дрались мы отнюдь не бесшумно.

Мы подошли к двери часовни. Генрих заскулил и поскребся в нее лапой.

– Что это с ним? – спросил сэр Радомир. Я пожала плечами.

Бывший шериф распахнул дверь и поманил пса внутрь. Еще он вытащил меч, на случай если на нас кто-то смотрит – и не зря, ведь все стены вокруг были заняты часовыми, а больше всего их собралось на торхаусе. У ворот на страже стоял целый отряд храмовников. Кто-нибудь наверняка смотрел, как мы разыгрываем из себя их собратьев.

В часовне было темно, прохладно и пахло сыростью. Ее нутро выглядело просто и ничуть не походило на кафедральные соборы с их почти дворцовой роскошью. Зал был всего один, большой, окруженный стенами из неотесанного камня; посреди него стояли два ряда старых деревянных скамей, а в конце расположился неманский алтарь. За ним лежал большой череп лани, выточенный из мрамора, а выше, на стене, висели старинные боевые награды храмовников. Под сводом вдоль стен тянулись витражи из цветного стекла, но свет через них сейчас не падал. В самом конце виднелась маленькая деревянная дверь, которая вела в комнатку, где хранились рясы. Эта часовня была местом тихих раздумий и плохо годилась на роль сцены для тех страшных событий, которым было суждено вскоре произойти.

Генрих тут же подбежал к задней двери и начал скрестись в нее. Я и сэр Радомир обменялись взглядами, после чего двинулись туда же.

– Лучше держись за мной, – наказал сэр Радомир.

Мы подошли к двери. Шериф распахнул ее точным пинком. За ней оказалась небольшая гардеробная. Генрих с лаем ворвался внутрь.

– Пропади моя вера! – вздрогнув, выругался сэр Радомир. Я тоже вздрогнула – ни шериф, ни я не ожидали увидеть за дверью человека. Он был облачен в храмовничьи доспехи и сюрко, а поднятый капюшон скрывал его лицо в тени. Но Генрих обрадовался этому воину, который больше походил на каменного истукана, а я сразу же узнала его грозодский меч.

– Дубайн! – воскликнула я, подбегая вперед и заключая его в объятия. Ему пришлось неловко извернуться, чтобы не задеть меня мечом, после чего он прижал меня к себе одной рукой.

– Нема, как же я рад, что вы оба живы, – сказал он.

– Мы нашли ее, – ответила я, доставая из-под сюрко «Кодекс изначальных духов». Воодушевление переполняло меня. Никогда в своих самых смелых мечтах я не думала, что мы преуспеем, но вот мы наконец оказались на пороге победы. – Мы нашли ее, Дубайн!

Но выражение лица Брессинджера оставалось серьезным.

– Что такое? В замке поднялся большой переполох, – сказал сэр Радомир. – Нужно немедленно уходить. Другой возможности у нас не будет.

Брессинджер поморщился.

– Я знал, что вы придете сюда, поэтому и ждал. – Он откинул с пола ковер и указал на потайной люк, который скрывался под ним. – Туда спускаться нельзя. Вода из реки Стром подмыла фундамент, и туннель обрушился.

Эта весть ошеломила меня, как удар кулаком в нос.

– Нет, – выдохнула я, чувствуя, как мое нутро сжимается. Негодование, гнев и разочарование воспылали во мне так сильно, что мне захотелось кричать.

Сэр Радомир уперся эфесом меча в свой лоб.

– Чтоб меня, – объявил он, обращаясь к полу.

– Есть еще один путь, но он на восточной стороне, – продолжил Брессинджер. – Там находится небольшой дренажный выпуск, инженерный туннель, где проходит водопровод. Через него я сюда и проник. Но чтобы попасть туда, нужно вернуться во внешний двор, и выведет он нас только за стены крепости, но не через ров.

Несколько мгновений мы стояли молча, переваривая то, насколько несправедливо обошлась с нами судьба.

– Как вы достали книгу? – спросил Брессинджер, указывая на «Кодекс». Он явно был впечатлен.

– Я нашла ее во внутреннем святилище, – сказала я. – Пробралась туда через канализацию, но перед этим мне пришлось кое-кого убить. В святилище я убила еще двоих… точнее, одного, но второй тоже погиб. А сейчас храмовники ищут убийцу. То есть меня, – прибавила я, словно это не было очевидно.

Брессинджер кивнул.

– Молодец. Быть может, мы еще успеем спасти сэра Конрада.

Мое сердце екнуло. Все это время я стремилась заполучить книгу и в водовороте страшных, волнительных событий позабыла, зачем мы вообще направились в Керак. Теперь же я вспомнила о том, как рассталась с Вонвальтом, и о том, что он поведал мне о Брессинджере. Я помотала головой; не хватало еще, чтобы в столь напряженный миг подобные мысли затуманили мой рассудок.

– Ладно, – продолжал Дубайн, не замечая моих внутренних терзаний, – пора уходить. Вы ведь притворились, будто вместе со всеми ищете убийцу, да? – Мы кивнули. – Значит, продолжим притворяться.

– Есть еще кое-что, – поспешно сказала я, когда пристав и шериф собрались уходить. Волнение уже начинало брать надо мной верх.

– Что? – одновременно спросили меня сэр Радомир и Брессинджер.

– Пожар! – прокричал кто-то вдалеке. А затем другой голос подхватил: – Пожар! – и вскоре вместо слова «Убийство!» в холодном рассветном воздухе над Кераком гремело: «Пожар!»

Брессинджер и сэр Радомир медленно повернулись ко мне. Генрих посмотрел на них, а затем перевел взгляд на меня.

– Хелена, – с наигранной веселостью сказал Дубайн, – что ты сделала?

– Я подожгла магические фолианты, – тихо ответила я.

Снова повисла тишина.

– Немино вонючее вымя, – пробормотал сэр Радомир, потирая лицо.

Брессинджер испустил громогласный вздох.

– Ладно, – сказал он. – Тогда нам лучше поспешить.

Вчетвером мы пересекли часовню и подошли к двери. Брессинджер уже собрался было взяться за ручку и распахнуть ее, как вдруг замер. Сразу за порогом раздался громкий голос. Генрих зарычал, его шерсть встала дыбом.

– …наверное, в туннели, милорд, и пяти минут не прошло, – произнес говоривший, и вслед за этим послышался звон клинка, вынимаемого из ножен. – Но даже если и нет, то проверить стоит.

– Да вы шутите, – со злостью буркнул сэр Радомир.

И он, и Брессинджер отступили на шаг и наставили оружие на дверь. В моих руках был один лишь дирк, и я, чувствуя себя недостаточно вооруженной, встала позади них. Я вдруг совершенно уверилась в том, что сейчас мы погибнем, но страх не успел пустить корни слишком глубоко.

– Вы двое, оставайтесь здесь, – произнес за дверью знакомый голос. У меня внутри все сжалось.

Дверь в часовню распахнулась. На пороге показался разгневанный священник.

Это был Бартоломью Клавер.

– Вы, – зарычал он на нас. За ним с мечами в руках маячили двое храмовников.

На миг повисла мучительная пауза.

– Генрих, фас! – крикнул сэр Радомир.

Пес прыгнул на священника сбоку и повалил на пол часовни. Клавер, не заметивший пса в тени, выругался и упал, сильно ушибившись о каменные плиты. Я всем сердцем надеялась, что Генрих перегрызет ему глотку, но не успел пес обагрить клыки, как Клавер выпалил одно-единственное слово, которое заставило нас всех замереть. Казалось, что этот звук эхом разнесся как по миру смертных, так и по священным измерениям. Из боевого пса, исходящего слюной, Генрих вмиг превратился в перепуганного щенка и выбежал из часовни, прижав к голове уши и поджав хвост.

Клавер выпрямился; на его лице бушевала ярость.

– Не давайте ему говорить! – крикнула я.

Сэр Радомир бросился вперед. Перехватив Клавера за талию, он снова повалил его на пол. Священник, раздавленный тяжелым, закованным в кольчугу шерифом, не смог отчетливо проговорить новое заклинание, а вместо этого хрипло выдавил его.

Храмовники, оставшиеся за порогом, уже двинулись вперед, и Брессинджер, подскочив к двери, захлопнул ее. Он подпер дверь плечом, но его тут же отбросило назад, когда оба храмовника врезались в нее с другой стороны. Они неуклюже ввалились внутрь, согнувшись почти пополам.

– Хелена! – воскликнул Брессинджер, потеряв равновесие и сделав несколько неуклюжих шагов назад. Не дожидаясь, пока кто-нибудь из храмовников выпрямится, я бросилась на них с дирком, но мой неуклюжий выпад лишь порвал сюрко ближайшему из них. Его собрат поспешил махнуть наудачу мечом, однако тот ударился о шлем первого храмовника, отскочил и вонзился в деревянную дверь.

Брессинджер вернулся. Снова врезавшись в дверь, он захлопнул ее. Застрявший меч вырвался из руки дальнего храмовника и со звоном упал на пол. Я быстро схватила его, но сразу же взвыла от боли из-за того, что первый храмовник пнул меня сбоку в колено, вывихнув сустав. Брессинджер попытался насадить воина на свой грозодский меч, однако кольчуга легко остановила клинок. Второй укол в лицо храмовник смог отбить рукой.

Сэр Радомир продолжал бороться с Клавером. Священник бешено брыкался, но шериф был слишком силен.

– Убейте его! – закричала я, понимая, что это нужно сделать поскорее. – Ради Немы, убейте его!

Сэр Радомир схватил меч и подался назад, чтобы вонзить клинок в плоть Клавера, однако священник вдруг укусил шерифа за пальцы. Сэр Радомир закричал, отдернул руку, и Клавер смог произнести еще несколько колдовских слов, которые сотрясли мой череп изнутри и отбросили сэра Радомира назад. Шериф налетел на Брессинджера, и они вдвоем рухнули в дальнем конце зала на скамьи, которые тут же превратились в груду щепок.

Пнувший меня храмовник поднялся и шагнул вперед, чтобы расправиться с ними. Я воткнула ему клинок в мышцы ноги, а затем, когда он пошатнулся, нанесла сильный рубящий удар снизу вверх. Лезвие разрубило ему пах, прошло меж ягодиц и увязло в кишках. Храмовник заверещал и рухнул на бок, выкрутив при этом дирк из моей руки.

Клавер выпрямился и со злобой окинул взглядом зал. Снаружи не стихали крики «Пожар!», и я услышала, как грохочут по каменным плитам сапоги – храмовники уже бежали с ведрами ко рву.

– Это твоих рук дело, – прошипел священник, тыча в меня пальцем. Его лицо было перекошено от ярости. Уставший, изможденный битвой с карешцами, Клавер словно черпал силы из какого-то глубокого омута черных энергий.

Я глупо помотала головой, бездумно отрицая его обвинения, и попятилась. Без меча в руке и без рычащего рядом Генриха я почувствовала себя совсем беззащитной.

– Отойди от нее! – рявкнул сэр Радомир.

Клавер резко обернулся. Шериф и Брессинджер встали на ноги и подняли мечи. Рядом с ними на полу кричал храмовник, которого ранила я. Он безуспешно пытался дотянуться до застрявшего в нем дирка, а часовню тем временем наполнял отчетливый смрад дерьма и крови.

Клавер выставил перед собой руку так, словно направил на них арбалет.

– Что вы сделали? – с вызовом спросил он их. – Зачем явились сюда? – Несколько секунд он разглядывал их и наконец заметил сюрко с символом Храма. – Лазутчики. Мерзавцы. Правосудие послал вас убить меня, да? Ты… – Он указал на Брессинджера. – Ты его слуга. Я узнал тебя. Это ведь ты, дерзкое ничтожество, пытался помешать мне сжечь еретиков из Рилла. Вижу, кому-то почти удалось прикончить тебя.

Брессинджер зарычал, бросился вперед и замахнулся мечом. Клавер произнес одно-единственное слово, после чего произошло нечто странное. Воздух как будто сгустился, звуки приглушились, а в часовне стало темнее. Как и в храме Савара, клинок ударился о незримый щит, окруживший священника. Брессинджер вновь потерял равновесие и неуклюже пролетел мимо Клавера. Священник уперся обеими руками ему в спину, а затем с силой оттолкнул.

– Проклятье вам тоже не снять, – уже снисходительно сказал Клавер. Казалось, он наслаждается своим могуществом. – Вашему господину это известно. Все кончено. Позвольте ему умереть. Подчинитесь мне. Узрите свет нашей…

– Да закрой же ты пасть, – прорычал сэр Радомир и тоже бросился на священника. Тот вновь изрек то же самое слово, и острие меча остановилось в дюйме от его сердца, словно застряв в деревяшке.

Клавер расхохотался, как будто удивленный и довольный собственной силой. Однако его прервали, когда дверь часовни вновь распахнулась. На пороге стояли несколько храмовников, в одном исподнем и перемазанные сажей.

– Милорд! – задыхаясь, позвал один из них.

– Что? – гневно спросил Клавер.

– Пожар, он в святилище! Книги…

Лицо Клавера вытянулось. Воздух снова сгустился вокруг него, будто он притянул его своим гневом. Стало трудно дышать, трудно видеть. Клавер, трясясь, заорал:

– Так потушите его!

Храмовник не сдвинулся с места. Он только теперь окинул взглядом часовню: разбитые скамьи, кровь на полу, стонущего, умирающего собрата в проходе.

– Милорд… Вам нужна помо…

– Тушите! – Клавер заорал так громко, что казалось, будто он вот-вот сорвет голос. – Тушите! Тушите! Тушите!

Храмовники убежали с ведрами в руках.

– Мразь! – Клавер резко повернулся ко мне. – Я размажу тебя по Разбитой Тропе…

Он замолк, когда Брессинджер набросился на него сзади и сшиб с ног. Вновь пристав и сэр Радомир сцепились со священником, сначала попытались зарубить его мечами, которые не смогли рассечь сгустившийся воздух, а затем схватили его за горло и зажали рот, отчаянно стараясь задушить и заставить замолчать.

Все было тщетно; высокомерие Клавера оказалось заслуженным. Сэра Радомира и Брессинджера отшвырнуло прочь, и они вновь приземлились среди скамей. Клавер поднялся на ноги и двинулся на них, а около его рук затрещали сверкающие искры.

Вдруг меня осенило. Я вытащила из-под сюрко «Кодекс изначальных духов» и, раскрыв книгу, стала лихорадочно листать страницы. «Кодекс» развернулся в том месте, где его открывали чаще всего. Я думала, что это будет страница, где описано, как призвать Муфрааба, однако, судя по рунам и рисункам, здесь рассказывалось о том, как создать автоматонов, вроде тех, что патрулировали Керак.

Тексты были написаны на высоком саксанском… но среди них я заметила и строки на том загадочном, мертвом языке, которому Вонвальт начал учить меня, чтобы я могла прочесть «Гримуар Некромантии». Охваченная отчаянием, я дрожащим пальцем провела по заклинанию и проговорила строки вслух, стараясь пропустить их через себя и прочувствовать их смысл.

Едва последнее слово заклинания слетело с моих губ, мне почудилось, будто я проглотила пламя и меня одновременно ударили кулаком по лицу. Мой рот наполнился кровью. Мои внутренности скрутило внезапной невыносимой болью. Глаза наполнились слезами, взор затуманился. Все мое тело вдруг покрылось мурашками. Меня словно подожгли. Ошеломленная, я подняла глаза, желая посмотреть, получилось ли у меня хоть что-нибудь…

– Боги, – выдохнула я.

Воздух в часовне исказился. Прозрачный эфир реальности… растянулся, словно его пытались прорвать с другой стороны.

Клавер резко обернулся; на его лице были написаны ужас и гнев. Он глянул на книгу в моих руках, затем на меня.

– Нет… – выдохнул он, широко распахнув глаза.

Я тоже опустила взгляд на книгу, а затем вновь уставилась на рябь и мерцание, повисшее в воздухе. Его кто-то раздирал, кто-то с когтями. Длинные пальцы отчаянно пытались вонзиться в прорехи, возникшие в ткани реальности там, где мое нечеткое, неумелое заклинание истончило ее. За прорехами я узрела проблески адского мира – клубящуюся хаотичную тьму, на которую было невыносимо больно смотреть.

Сэр Радомир и Брессинджер попятились. Даже Клавер, казалось, обмер.

– Хелена… что ты натворила? – спросил сэр Радомир.

– Разбитая Тропа… – неожиданно для самой себя пробормотала я. Не знаю, откуда взялись те слова и что они значили. Из моего рта вновь потекла кровь… нет, не кровь. А блестящая черная эктоплазма. Я яростно утерлась, случайно ударив себя при этом рукой.

Казалось, что «Кодекс изначальных духов» пылает в моих руках. Вокруг прорех в реальности затрещали тонкие, как нити, розовые молнии. Мы все ахнули, когда с другой стороны вдруг вырвались руки; было похоже, будто демоническое дитя пытается вылезти из нечестивых родовых путей. Казалось, что вся часовня дрожит. Снаружи в небе грянул гром. Где-то начали пробуждаться непостижимые для нас силы.

Я попятилась к двери. Затем из прорехи показалась голова, и я завопила.

Кровь богов, что это была за голова. Безглазая, похожая на череп, с бешеным оскалом, занимавшим почти все лицо. К моему горлу подкатила тошнота, когда я осознала, что именно эту тварь вселили в тело монахини, которую я убила в уборной. Но теперь она не была скована человеческой плотью. Я настолько извратила заклинание, что демона больше не связывали никакие узы.

И теперь он освободился. Стал неуправляемым.

Тварь издала кошмарный визг, сотрясший мой рассудок. Мой кишечник и мочевой пузырь сразу же опорожнились.

– Дай мне книгу, – сказал Клавер, уже отошедший в дальний конец зала. Он говорил настойчиво, но спокойно, стараясь не привлечь внимания существа. – Заклинаю тебя кровью Креуса, девчонка, отдай мне книгу, пока мы все не погибли, – прошипел он.

Скованная ужасом, я смотрела, как в портал уже рвутся другие демоны. Их движения были змеиными, их тела похожими на обретшие плоть тени, их облик – отчасти человеческим, а отчасти звериным. Казалось, будто все черные горгульи с Императорского дворца вдруг ожили. И все они так неистово стремились прорваться в мир смертных, что застряли в бреши, которая образовалась между реальностями.

– Чтоб меня, – в глубочайшем смятении прошептал сэр Радомир и, стараясь держаться от демонов как можно дальше, придвинулся поближе ко мне и к двери. Брессинджер сделал то же самое, однако Клавер даже не двинулся с места – он был отрезан от нас и остался на другой стороне часовни.

– Отдайте мне книгу! – на этот раз Клавер закричал. Он был похож на человека, который приручил одного волка, а теперь столкнулся со всей остальной стаей.

– Тупой ты ублюдок, – прорычал сэр Радомир. – Ты сам связался с этой дьявольщиной; так получай же!

Я обернулась; позади нас храмовники все еще бегали по двору с ведрами воды. В воздухе висела пелена дыма, а в окнах собора-донжона блестели оранжевые языки пламени. Похоже, пожар в святилище так и не удалось сдержать.

Клавер сделал шаг в нашу сторону. За ним демоны уже ступили в мир смертных.

– Только подумай, девочка, – взмолился Клавер. – У меня не хватит сил, чтобы принудить тебя отдать мне кодекс и вдобавок изгнать демона. – Я видела, что он напуган, и оттого сама перепугалась еще больше. – Ты даже не представляешь, что натворила. Если я не обуздаю эту тварь сейчас, обуздать ее будет уже невозможно. А теперь отдай мне эту треклятую книгу! Или мы все сейчас же погибнем!

Я посмотрела на книгу, затем снова на священника.

– Нет! – крикнул Клавер, когда все понял.

Я отвернулась и побежала.

– Нет!

XXXVI

Гибель надежды

«Человечество не настолько склонно к самоуничтожению, чтобы позволить угаснуть огню надежды – величайшему чувству, на которое мы способны. Но я с готовностью признаю, что порой настают времена, когда нам приходится раздувать тлеющие угли».

МАГИСТР ОРДЕНА МАГИСТРАТОВ ИМПЕРИИ НЕВЕНКА ЗОРИЧ

Брессинджер, сэр Радомир и я побежали по каменным плитам. В царившем хаосе никто не пытался нас остановить. Храмовникам и без того с лихвой хватало бед.

– Сюда, – сказал Дубайн и повел нас не обратно во внутренний двор, а к восточной стороне замка, в обход стен, что окружали собор-донжон. Над нами грянул гром, и молния прочертила затянутое тучами небо, которое всего час назад было ясным. Я мельком оглянулась на часовню, но не заметила никаких признаков той страшной катастрофы, которую я обрушила на мир.

– Теперь туда. – Брессинджер указал на небольшой переулок, зажатый между парой низких пристроек и мастерской каменщика, примостившейся у внутренней стены. Вокруг никого не было; все, кто мог стоять на ногах, помогали тушить пожар, и большинство храмовников бегали между собором-донжоном и рвом, который подходил вплотную к северным воротам.

– Хелена, идем! – поторопил Брессинджер.

Я остановилась в том темном переулке. Меня терзали страшные сомнения. Я оглянулась на часовню, которая почти скрылась за углом.

– Хелена! – рявкнул сэр Радомир. – Ну же! Другой возможности уйти нам может и не представиться!

Я продолжала колебаться. Мои ноги будто оказались прикованы к земле, а разум закипал от досады. До побега оставалось всего несколько шагов, но…

– Мы не можем уйти, – с глубочайшей скорбью в голосе сказала я.

– Что? – одновременно прошипели Брессинджер и сэр Радомир.

– Клавер прав. Если мы не остановим этих… тварей сейчас, то, возможно, их не остановят уже никогда.

– Ну и что? Пусть они сровняют Керак с землей. Только окажут миру услугу, – проворчал сэр Радомир.

Я замотала головой.

– Кераком все не закончится. Что случится, когда они вырвутся отсюда? Они же перебьют всех на своем пути, и ответственность за это будет лежать на мне.

– Сэр Конрад сможет их изгнать, – отмахнулся Брессинджер и снова собрался уходить. – Идем!

Но я не сдвинулась с места.

– Ты меня не слушаешь. Возможно, к тому времени в наш мир прорвутся тысячи демонов. Ты ведь видел, что произошло в часовне; там будто открылся портал или… брешь из одной грани бытия в другую. Если не закроем ее, кто знает, что за существа проникнут сюда?

Словно в подтверждение моих слов дверь часовни распахнулась так, словно внутри рванула бочка с порохом. В тот же миг в небе прогремел оглушительный раскат грома.

– Кровь богов, – прошептала я. Не один, не два, а дюжина демонов вырвались из часовни и остервенело набросились на ближайших храмовников. Полилась кровь. Клавера нигде не было видно. Ночной воздух пронзили леденящие душу вопли, когда воинов, одетых в одни лишь рубахи и вооруженных только ведрами, стали разрывать на кровавые ошметки. Один демон ударил ближайшего храмовника, и тот разлетелся на три большие части. Я ахнула, увидев это; в воина словно попала каменная глыба, выпущенная из требушета. Кровь полилась на землю как из бочки. Один особо храбрый юноша вытащил серебряный медальон с образом Немы и двинулся на демона, но тут же лишился головы.

Остальные храмовники с воплями бросились врассыпную – и я не могла их за это винить.

– Пламя Савара, бежим! – крикнул Брессинджер.

Стряхнув с себя кошмарное оцепенение, я послушалась.

Мы пробежали переулок, спустились по небольшой лестнице в тесную нишу и остановились перед крепкой деревянной дверью. Брессинджер распахнул ее, и за ней оказалась низкая темная комната, в которой сильно пахло сыростью.

– Сюда, – сказал пристав и повел нас на другую сторону комнаты, где были открыты ржавые ворота. За ними виднелась еще одна лестница, уходившая под пенистые воды крепостного рва.

– Нам придется нырять. Там темно, но и плыть недалеко. Скорее снимайте сюрко и доспехи; ров тоже нужно будет переплыть.

Мы спешно начали стаскивать с себя сюрко и кольчуги. Сделать это было непросто, крючков и пуговиц было много, а расстегивать их приходилось дрожащими пальцами. Я сломала несколько ногтей, лихорадочно стягивая с себя все, и наконец осталась в одних лишь коротких штанах и рубахе.

– Подождите! Книга! – внезапно сказала я. – Она же размокнет.

– Ради Немы! – рыкнул Брессинджер, закипая от досады. – Так найди что-нибудь! – Он обвел рукой комнату. – Промасленную тряпку возьми, здесь их наверняка навалом.

Втроем мы бросились спешно обыскивать комнату. Она была заставлена ящиками со снаряжением и бочками. Я поднимала крышки, переворачивала стопки с вещами и старалась не обращать внимания на страшную какофонию, которая доносилась снаружи. Воздух, подобно брошенным копьям, пронзали новые крики, но теперь к ним примешивался знакомый звон стали.

– Нашел! – воскликнул сэр Радомир, вытаскивая из бочки грязную квадратную промасленную тряпку. Инструменты каменщика, которые были в нее завернуты, с грохотом попадали на пол. Шериф передал мне тряпку, я спешно завернула в нее книгу…

А затем резко подняла голову – в дверном проеме, через который мы вошли сюда, возникла тень.

От страха мне стало так дурно, что я смогла лишь промычать что-то нечленораздельное и указать на дверь пальцем. Сэр Радомир посмотрел в ту сторону.

– Да чтоб вас, – несчастным голосом сказал он.

Демон повернул к нам безглазое лицо, а затем завизжал. Он был семи футов ростом, с темно-серой морщинистой кожей, костлявыми конечностями и вывернутыми суставами. Вокруг его головы вились руны, источавшие тошнотворное розовое сияние и похожие на облако мух. Его руки почти до самого локтя были омыты блестящей алой кровью.

– Вы двое, уходите! – воскликнул Брессинджер, подбегая к ржавым воротам. Он пинком захлопнул створки, и через миг демон врезался в них, выгнув старые прутья и отшвырнув Брессинджера в сторону. Тварь как сумасшедшая рвала металл, но тот не поддавался… пока что. Однако острые когти демона, которыми тот полосовал решетку, иногда проскакивали между редкими прутьями.

– Нема! Глупец, тебя же убьют! – крикнул сэр Радомир. Ощутив внезапный прилив храбрости, он взревел, бросился вперед, рубанул демона коротким мечом… и мы все с удивлением увидели, как сталь прошла сквозь плоть твари и отсекла ей кисть. Из обрубка вырвалась мощная струя вонючего черного ихора, и мое горло сжал рвотный спазм. От субстанции разило как от выгребной ямы, в которую свалили трупы.

Если перед этим демон был в ярости, то теперь он просто взбесился. Он неистово заревел, чуть не оглушив меня и не лишив рассудка. Брессинджер и сэр Радомир, хотя и были безрассудно храбры, все же не могли противостоять такому кошмару.

– Уходите! – сдавленным голосом крикнул Брессинджер, отчаянно стараясь задвинуть на воротах как можно больше засовов, прежде чем демон изловчится схватить его второй рукой.

Мне не нужно было повторять дважды. Крепко сжимая в руках книгу, я побежала к лестнице и спустилась по ней в ледяные воды рва. Там я быстро очутилась перед склизкой стеной, где, доверившись Брессинджеру, задержала дыхание и нырнула под воду, в пенистую чернильную пучину.

Даже сквозь толщу воды я слышала, как демон визжит и бьется о металлические ворота. Мне потребовалось все мое мужество, чтобы не закричать и не набрать полные легкие воды. К счастью, у меня получилось нащупать дно подтопленной комнаты и, оттолкнувшись, проплыть вперед.

Туннель оказался длиннее, чем я думала, а от страха и спешки я набрала в грудь не так уж много воздуха. В один миг что-то врезалось мне в спину, и я, испугавшись, что это демон, отчаянно рванулась вперед, проплыла сквозь мутные воды и наконец разглядела впереди слабые отблески света. Лишь тогда я смогла встать и очутилась по пояс в воде.

– Проклятье! – громко чертыхаясь, я вылезла из воды в небольшую инженерную нишу. Передо мной начинался узкий неглубокий туннель, темная круглая труба, которая вела в ров. За ним я уже видела поросшие полевыми цветами равнины, которые окружали Керак, а на горизонте занимались первые рассветные лучи. Без них тьма в этом тесном помещении была бы непроглядной.

Я обернулась. Над подводным туннелем, откуда я только что выплыла, висела прочная железная решетка, которая явно предназначалась для того, чтобы преграждать предприимчивым лазутчикам путь в замок. Однако в тот миг она была приподнята железным рычагом. Я подумала, что Брессинджер, наверное, потратил немало времени, чтобы подготовить для нас этот путь к отступлению.

Я вздрогнула, когда из воды с плеском показался сэр Радомир. Он тяжело дышал и, казалось, за что-то зацепился – над поверхностью торчали лишь его голова и плечи.

– Где Дубайн? – крикнула я ему.

Старый шериф так и остался в неглубокой воде; согнувшись пополам, он пытался что-то из нее вытащить.

– Где Дубайн? – вновь прокричала я.

Сэр Радомир не ответил. Он кряхтел и тужился, упирался ногами в стену у выхода из туннеля и обеими руками пытался что-то вытянуть из-под воды.

– Помоги мне! – закричал он, когда на его шее и лице вздулись сосуды. – Демон схватил Дубайна!

Мое сердце ушло в пятки, по коже побежали мурашки. Я прыгнула обратно в воду и, ощупав пояс шерифа, выдернула из ножен его короткий меч.

Крича страшные ругательства, я сделала несколько глубоких вдохов, а затем вновь нырнула под воду. Я видела перед собой лишь черноту, мечущиеся тени и нескончаемый поток белой пены. Собрав все имевшееся у меня мужество, я ткнула мечом в сторону канала, туда, где, как мне показалось, я заметила руку, которая держала Брессинджера за лодыжку. Я ударила раз, два, затем три, и лишь на третьем ударе клинок вонзился в чью-то плоть.

Мои уши вновь наполнил тот безумный вопль, грозивший лишить меня рассудка.

Брессинджер, брыкавшийся рядом, смог рвануться вперед, туда, где сэр Радомир тщился вытащить его из воды. Я отползла назад по скользким мокрым камням и выбралась из канала. Короткий меч дымился и шипел в том месте, где черная демоническая кровь залила лезвие, и я отбросила его в сторону.

Вода все еще пенилась и бурлила. Тяжело дыша, я бросилась вперед и пинком вышибла железный рычаг, который удерживал решетку открытой. Та с глухим грохотом упала в воду, отрезав демона от нас.

Я обернулась и увидела, что Брессинджер лежит на полу, а сэр Радомир поддерживает его под мышки. Пристав был бледен, и я заметила на его ногах длинные кровавые раны, такие глубокие, что они доходили почти до кости.

– Дубайн! – взвизгнула я и подалась вперед. Затем посмотрела на сэра Радомира. – Мы должны вытащить его отсюда, – отчаянно сказала я. – Вдвоем мы сможем…

– Мне конец, Хелена, – устало произнес Брессинджер.

– Помолчал бы ты лучше, – ответил сэр Радомир. – Хелена, перевяжи ему ноги.

Вода бурлила за нашими спинами, и по комнате эхом разносился металлический звон – решетка грохотала всякий раз, когда наш безумный кровожадный преследователь пытался ее выломать. Однако я, не обращая на все это внимания, разорвала штаны Брессинджера на полоски и перевязала самые страшные из его ран. Они уже отвратительно пахли и гноились, и я могла лишь гадать, какую темную заразу занесли ему когти демона.

– Уходите, – простонал Дубайн. – Вы зря тратите время. Решетка не сможет сдерживать его вечно, и демонов становится все больше.

Сэр Радомир и я пропустили его слова мимо ушей.

– Быстрее, – рявкнул бывший шериф.

– Быстрее я не могу, – огрызнулась я в ответ. Замерзшими, трясущимися руками я обматывала кошмарно глубокие порезы на ногах Брессинджера, стараясь не обращать внимания на видневшуюся в них кость и на то, что тряпки уже насквозь пропитались кровью.

– Крепче, крепче! – кричал сэр Радомир, затем оттолкнул меня и сказал: – Чтоб тебя, давай я сам. – Он размотал одну полоску, обмотал ее выше ран на одной ноге, а затем изо всех сил, кряхтя от натуги, стянул два конца вместе. Брессинджер заорал от боли, но сэр Радомир не переставал тянуть.

– Что вы делаете? – спросила я, но бывший шериф пропустил мой вопрос мимо ушей, а затем проделал то же самое со второй ногой.

Брессинджер разразился неразборчивой тирадой на грозодском, а в какой-то миг произнес по-саксански:

– Прошу, хватит!

– Заткнись, – рявкнул сэр Радомир. Он перевязал обе ноги чуть ниже колена, причем так туго, что кровь перестала литься из ран. Я, затаив дыхание, наблюдала за этими мучительными манипуляциями. Даже тогда я не верила, что Брессинджер умрет; эта мысль просто не приходила мне в голову. Мне казалось, что он не может умереть.

Наконец сэр Радомир покончил с тугими повязками и грубо хлопнул Брессинджера по плечу.

– Рука у тебя одна, ног совсем не осталось, – ворчливо и непринужденно сказал он. – Теперь-то я уж точно одолею тебя на дуэли, да?

Брессинджер слабо улыбнулся. Даже несмотря на все горячечные старания шерифа, он постепенно угасал.

– Я согласен на ничью, – тихо произнес пристав.

Наше внимание привлек грохот и скрежет затопленной решетки. Я заметила, что державшие ее скобы расшатались от яростных нападок демона.

– Уходим! – крикнул сэр Радомир.

Я вскочила и подхватила Брессинджера под мышки, а старый шериф поднял его за талию. Вместе мы дотащили его до туннеля, после чего я забралась внутрь и стала с трудом продвигаться вперед, таща Брессинджера за собой. Дубайн еще недолго стонал от страшной боли, но потом затих.

– Он умер? – спросила я, однако сэр Радомир покачал головой.

– Нет, просто потерял сознание от боли. Идем быстрее!

Добравшись до конца трубы, я скользнула вперед ногами в ров. Хорошо, что я умела плавать, потому что дна в том месте было не достать.

Сэр Радомир столкнул Брессинджера в воду и прыгнул следом за ним. Вдвоем мы едва удерживали Дубайна на плаву. Сэр Радомир бесцеремонно держал его за подбородок и плыл спиной вперед, а я всячески старалась поддерживать туловище, но, кажется, проку от моих усилий было мало. Кряхтя и барахтаясь, мы медленно пересекали ров.

Я оглянулась, чтобы проверить, не следит ли кто-нибудь за нами со стен Керака, но, судя по суматошным звукам резни, которые все еще доносились из замка, храмовникам было не до нас.

У противоположной стороны рва наши ноги наконец коснулись твердой земли. Мы выползли на берег и, совершенно измученные, остались лежать, тяжело дыша.

– Где лошади? – хрипло спросил сэр Радомир, оглядывая раскинувшиеся перед нами земли. Мы вышли к западу от замка на открытую равнину, которая лишь через добрые четверть мили начинала прерываться трещинами и скалистыми выступами.

– Спрятаны, – тихо произнес Брессинджер. Сэр Радомир и я резко повернулись к нему. Дубайн уже был похож на труп. Его кожа посерела, стала безжизненной. – Вон там. – Он вяло махнул в сторону скалистого выступа, который упирался в откос. – Лютер де Рамберт ждет.

– Пойду приведу его, – сказал сэр Радомир. Он глянул на стены, но часовых там не было. – Жди здесь, Хелена.

Сэр Радомир убежал, и я осталась наедине со своим лучшим другом.

– Хелена, – едва слышным шепотом выдохнул Брессинджер. Подняв руку, он провел по моей щеке большим пальцем, огрубевшим и мозолистым. – Сэр Конрад рассказал тебе, что мы сделали. С убийцей моей жены. С убийцей моих малышей.

– Это неважно, – сквозь слезы всхлипнула я.

– Не думай обо мне плохо. Мы были молоды, злы, и нас переполняла ненависть.

Я отчаянно затрясла головой. Мне не хотелось, чтобы сейчас Брессинджер думал об этом. Меня злило, что он решил, будто должен оправдываться передо мной.

– Ты не обязан ничего объяснять. Прошу, Дубайн, ты ведь знаешь, что я люблю тебя, несмотря ни на что.

Брессинджер улыбнулся.

– Да. Знаю. – Он сделал глубокий, прерывистый вдох. Посмотрел на небо. – В этом мире столько тьмы. Но лучше бы я не знал, что ждет меня впереди. Несведущему гораздо проще встретить свою кончину мужественно.

Он протянул мне руку, и я крепко сжала ее.

– Ты говоришь так, будто вот-вот погибнешь, – выдавила я, яростно вытирая глаза свободной рукой. – А раньше говорил, что не допустишь, чтобы со мной что-нибудь случилось. Ты обещал. Ты обещал мне, Дубайн.

– Да, было дело. Но драться с демонами я не рассчитывал.

Я хохотнула сквозь всхлипы, но слезы быстро вернулись.

– Ты нужен мне. Прошу тебя, не оставляй меня. Пожалуйста. Как я буду жить дальше?

– Будешь, – тихо проговорил Брессинджер. – Ты должна. Миру еще нужна Хелена Седанка.

Я крепко держала его за руку. Он сделал еще один неглубокий вдох. Я чувствовала, как быстро жизнь покидает его.

– Ну вот и все, – сказал Дубайн. Затем посмотрел на меня. – Мне страшно, Хелена.

– Не бойся, – ответила я, улыбаясь, и плача, и гладя его по щеке. – Теперь ты снова увидишься с ними.

– Думаешь?

Я кивнула.

– Уверена.

Он улыбнулся.

– Думаю, ты права.

А затем, с последним смертным вздохом, его не стало.

Я очень долго сидела, не шевелясь и не произнося ни звука. Смерть оказалась такой странной. В один миг человек был здесь, рядом, он жил, он говорил и дышал, его мысли и чувства были сложны и запутанны, как паутина; но в следующую секунду он уходил в небытие. Угасал, как огонек свечи. Его смех, его слова, сама сущность просто… исчезали. Это не укладывалось в голове. Мой разум противился столь окончательному, непоправимому исходу. Я все ждала, что Брессинджер вот-вот проснется, что он просто уснул.

Но его не стало, и когда я наконец осознала это, то рассеивающуюся тьму пронзил мой долгий, полный мучительной боли крик. Впрочем, он потонул в шуме хаотичной резни, в которой гиб Орден саварских храмовников. Я задыхалась, чувствуя тщетность всего – Империи, во имя которой умер Брессинджер; страданий, которые Клавер готовился обрушить на головы людей ради достижения своих никчемных, безумных замыслов; и того, сколько жизней еще могли быть утрачены в той распре, что вот-вот грозила разразиться.

Я пошевелилась, и «Кодекс изначальных духов» уперся мне в бок. Тогда в мою голову внезапно прокралась мерзкая мысль.

Ведь это я призвала демонов. Тех самых демонов, что убили Брессинджера. Выходило, что я была виновна в его гибели. Неважно, что еще могло произойти, неважно, по каким иным ответвлениям могло потечь время. Здесь, в этой реальности, я стояла у истоков причинно-следственной цепочки, которая вела к холодному трупу моего друга.

Эта мысль, едва зародившись, чуть не лишила меня остатков рассудка, однако меня отвлек сэр Радомир, который вернулся с Лютером де Рамбертом. Они скакали верхом на лошадях, ведя третью за собой на веревке.

– Скорее, – сказал сэр Радомир. Он и де Рамберт проворно спешились и подбежали ко мне. Я все еще сидела рядом с Брессинджером.

– Он умер, – давясь рыданиями, проговорила я.

Сэр Радомир, казалось, был озадачен.

– Вовсе нет, – возразил он.

Я резко посмотрела на Дубайна. Его глаза были открыты, и он шевелился.

– Он только что… – сбитая с толку, начала я, а затем вздрогнула, когда Брессинджер дернулся.

– Что нам делать? – в панике спросила я.

– У него болевой шок! – крикнул де Рамберт, подходя ближе, но сэр Радомир оттащил его назад.

– Что вы д… – начала было я, но вдруг глаза Брессинджера почернели, он рванулся вперед и схватил меня за руку.

Казалось, будто все, что меня окружало, внезапно умерло. Степь, полевые цветы и Керак исчезли, сменившись мрачной – и удручающе знакомой – Равниной Бремени.

В черной мертвой болотной воде, задыхаясь и глядя перед собой в пустоту, лежал Брессинджер.

А рядом с ним стоял взбешенный Клавер. Его глаза пылали колдовским сиянием.

Я шагнула вперед, с трудом переступая в воде.

– Отпусти его! – заорала я на священника. – Ты, гнусная злобная свинья, отпусти его!

– Отдай мне книгу! – потребовал Клавер. – Отдай мне книгу, и я позволю ему уйти в иной мир. Пусть его судит Казивар, мне все равно. Но ты должна отдать мне книгу.

Гнев переполнял меня настолько, что казалось, будто мою голову сейчас разорвет на части.

– Как ты смеешь прикасаться к нему! Как ты…

– Закрой рот и выслушай меня! – рявкнул Клавер, и сила его голоса врезалась мне в горло, как кулак. Я больше не могла говорить и не могла пошевелиться. – Ты разорвала ткань реальности. Мне все равно, что ты думаешь обо мне, о моих людях или о моей миссии на этой земле. Но ты должна кое-что понять: из-за тебя миру грозит гибель, ибо портал будет расширяться, а тварям, что за ним обитают, нет числа. Остановить то, что началось, могу лишь я. – Он яростно встряхнул Брессинджера, продолжая удерживать его в болоте. Брессинджер коротко вскрикнул. – Но сделать это получится только при помощи книги.

Несмотря ни на что, несмотря на терзавшие меня гнев и горе, несмотря на всю ненависть, которую я испытывала к Клаверу и ко всему, что было с ним связано, в глубине души я понимала – он говорит правду.

– Она нужна мне, – сказала я. Слова мои прозвучали жалко.

– Вовсе нет! – резко ответил Клавер, почуяв победу. – Тебе не снять проклятие. Твой господин уже погиб, но наш мир еще можно спасти.

– Стоит ли его спасать ради того, чтобы ты его захватил?

Клавер взревел от досады.

– Во имя всего святого! Ты не замечаешь очевидного. Если ты не отдашь мне книгу, то я позабочусь о том, чтобы этот человек, твой друг, терзался вечными муками. Ни одна душа в Чертогах Преисподней никогда не познает столь же кошмарных страданий. Вот чего ты добьешься. Не считая гибели всего сущего. Разве ты этого хочешь?

По моей щеке скатилась слеза. С болью в сердце я посмотрела на Брессинджера.

– Нет.

Когда Клавер вновь заговорил, в его голосе не осталось ни капли безумного гнева. Он звучал мягко и рассудительно, словно священник вовсе и не был моим заклятым врагом. Боги, он даже напомнил мне Вонвальта.

– Верни мне книгу.

– Если верну, ты убьешь меня!

Клавера передернуло от внезапно нахлынувшей на него жгучей ярости. Затем он взял себя в руки.

– Тогда оставь ее. Оставь рядом с телом. Я приду за ней. И даже не стану преследовать тебя. Но она нужна мне, и нужна сейчас же.

Я открыла было рот, чтобы ответить, но Клавер перестал удерживать меня в мире мертвых, и я резко вернулась обратно, в царство живых.

В тот же миг я отлетела от трупа Брессинджера и застонала, ушибившись. Глаза Дубайна вновь закрылись, и он замер.

Я подняла голову и увидела, что сэр Радомир благоразумно держит де Рамберта, не позволяя ему прикоснуться ко мне или к трупу.

– Что произошло? – спросил шериф.

Я вытащила «Кодекс изначальных духов» и развернула масляную тряпку.

– Что ты делаешь?

– Душа Дубайна в лапах Клавера. Если не отдадим книгу, он будет мучить его вечно.

Руки сэра Радомира сжались в кулаки.

– Если мы отдадим ему эту книгу, то все было зря! Сэр Конрад умрет, Клавер победит, а Дубайн, выходит, и вовсе погиб ни за что!

Я помотала головой.

– Больше никто не сможет остановить демонов. По крайней мере, вовремя.

Сэр Радомир поморщился… а затем его вдруг осенило, и он уставился на меня.

– Тогда просто отдай Клаверу страницы! Те, которые ему нужны! Ему ведь не понадобится вся книга. Вырви ту часть, которую он хочет забрать, и все тут! Остальное мы сможем унести с собой!

Решение было столь очевидным, что я на несколько мгновений лишилась дара речи.

– Немино вымя, ну конечно, – пробормотала я, открывая «Кодекс» и быстро пролистывая его. Содержание было мне не знакомо, но я сразу заметила, что книга разбита на разделы, посвященные разным областям драэдической магии… и почти все они, конечно же, были связаны с изначальными духами, которые обитали в загробном мире. Я нашла страницу, с которой прочла заклинание, пролистала в начало раздела, затем в конец и аккуратно вырвала нужные страницы.

– Вы слышали? – спросил де Рамберт, явно нервничая. – Как будто кто-то вскрикнул.

– Это книга, – рассеянно ответила я. Несколько секунд я колебалась, не желая прикасаться к Брессинджеру, но затем решила, что не могу позволить Клаверу испортить прощание с ним. Он и так уже осквернил тело моего лучшего друга. Что бы ни случилось с сэром Конрадом и с Империей, я знала, что отомщу за Дубайна. Даже если бы этому пришлось посвятить всю мою оставшуюся жизнь.

Я положила руку Брессинджеру на грудь – к счастью, в тот миг меня не утянуло в мир мертвых, – а затем наклонилась, чтобы поцеловать его в щеку.

– Я не допущу, чтобы с тобой что-нибудь случилось, – прошептала я ему на ухо. – И никогда не забуду тебя и все, что ты для меня сделал.

Затем я перекатила его на бок и положила страницы ему под спину.

– Что ты делаешь? – спросил сэр Радомир.

– За его телом придут. – Я не хотела бросать Брессинджера здесь, но понимала, что выбора у нас нет. К тому же теперь его тело превратилось в опустевшую оболочку, да и сам Брессинджер не хотел бы стать для нас обузой во время побега.

Я встала и посмотрела на сэра Радомира и де Рамберта.

– Нам нужно уходить. Сейчас же.

XXXVII

Череда неудач

«В мире не существует такой проблемы, которую нельзя решить кровопролитием».

ГОСПОЖА КЕРАКА АМАЛИЯ АДЕЛАИС

Ветер запел в наших ушах, когда мы галопом понеслись от Керака и скрылись в естественной складке рельефа, где нас смогла бы найти лишь самая настойчивая погоня. И все же мы заставляли лошадей скакать настолько стремительно, насколько они могли. Я не сомневалась, что, едва Клавер получит страницы, закроет портал и изгонит оставшихся демонов, он пойдет на все, чтобы вернуть книгу – особенно теперь, когда все украденные им знания догорали в пламени пожара. Хотя бы в этом нам удалось его обойти.

– Не стану делать вид, будто понимаю, что я только что лицезрел, – бросил через плечо де Рамберт. – Но я надеюсь, вы нашли то, ради чего все это затеяли?

– Да, – хриплым от горя голосом ответил сэр Радомир.

Несмотря на то что мы совершенно не хотели сбавлять скорость, вскоре нам пришлось пощадить лошадей и замедлиться, ведь путь предстоял неблизкий. Перед нами простирались заросшие кустарником и полевыми цветами поля, типичные для этих мест. На востоке наконец забрезжил рассвет, и виды вокруг могли бы показаться мне прекрасными. Но с тех пор Пограничье навсегда осталось для меня проклятым местом, гробницей всего, что было мне дорого. Кажется, никогда прежде мысли мои не были так черны, как в тот день. Горе и отчаяние наводнили их, слившись в скверную, ядовитую смесь.

– Князь Преисподней, – после долгого молчания пробормотал сэр Радомир. – Какой тяжкий день. Половина того, что мы видели, и в голове-то не укладывается.

– Да, – неуверенно отозвался де Рамберт, ошибочно решив, что сэр Радомир говорит лишь о том, как погиб Брессинджер и как Клавер овладел его телом. – Я сожалею о гибели сэра Дубайна; его очень уважали в Зюденбурге, хотя он и чтил нас своим обществом совсем недолго.

Теперь, когда любая погоня наверняка осталась далеко позади, мне на глаза навернулись новые слезы, а дыхание сперло. Де Рамберт обернулся, чтобы проверить, в порядке ли я, но затем молча кивнул сам себе, сообразив, что я просто скорблю.

– А что слышно о сэре Конраде? Он все еще в лазарете? – настойчиво спросил сэр Радомир.

Старый храмовник покачал головой.

– Мне это не ведомо. Маркграфиня фон Остерлен держит его состояние в секрете.

Несмотря на то что горе занимало все мои мысли, мне почудилось, что де Рамберт уклонился от ответа.

– До нас дошли вести о битве с карешским войском на Гелбегардской равнине, у Агилмарских развалин.

Сэр Радомир хмыкнул.

– О да. Нам довелось полюбоваться на священников Клавера и на то, какие «чудеса» они теперь умеют вытворять. Совсем скоро они двинутся на север. – Шериф горько усмехнулся и, оглянувшись, посмотрел в сторону замка. – Если кто-нибудь из них выживет. – Де Рамберт не понял его последних слов, а сэр Радомир не стал объяснять. – Через две-три, не более чем через четыре недели они соберутся с силами. И первым делом нанесут удар по Зюденбургу, – прибавил он.

Какое-то время де Рамберт молчал.

– Воистину, обенпатре увел рыцарей Храма с пути истинного. И фон Гайер его не остановил. Как бы там ни было, мы будем молиться за их спасение.

– Чтобы их остановить, вам понадобится что-нибудь посильнее молитв.

– Я сражаюсь на Пограничье более десяти лет, сэр Радомир. Я хорошо знаю, что именно нам нужно.

– То-то и оно, – пробормотал сэр Радомир, – что не знаете. И никто, похоже, не знает.

* * *

Мы изо всех сил гнали наших лошадей вперед и прибыли в Зюденбург к вечеру следующего дня. Там мы немедленно направились в собор-донжон и поднялись в лазарет, но, придя на место, обнаружили, что нашего господина в палате нет.

– Эй! – окликнул сэр Радомир ближайшего санитара. – Где Правосудие? Где сэр Конрад?

Санитар помотал головой.

– Кажется, Правосудие скончался прошлой ночью. Он боролся до самого конца, но болезнь одолела его. Соболезную.

Несколько секунд мы стояли молча.

– Что? – наконец спросила я.

Санитар сочувственно посмотрел на меня и ушел.

Я оглянулась на сэра Радомира.

– Выходит, все? – Он беспомощно пожал плечами. – Мы проиграли.

Я швырнула «Кодекс изначальных духов» в соседнюю стену и закричала. Лишь разодрав себе горло, я замолкла, рухнула на колени и зарыдала.

В какой-то миг я ощутила, как мне в спину подул сквозняк, а затем послышались скорые шаги. Обернувшись, я увидела, что ко мне идет маркграфиня фон Остерлен.

– Книга у вас? – без предисловий спросила она. – Это она? – Маркграфиня указала на фолиант, который лежал на полу.

С красным, мокрым от слез лицом я молча уставилась на нее.

– Да, она, – ответил сэр Радомир. В его голосе слышался усталый, полный безнадежности гнев. – Где Правосудие? – требовательно спросил он.

– Берите книгу и идите за мной. Скорее! – рявкнула фон Остерлен.

Сбитая с толку, я схватила книгу, и в моем сердце зародилась отчаянная надежда. Вместе с сэром Радомиром я пошла за маркграфиней в недра замка, решив, что она ведет нас во внутреннее святилище Зюденбурга; но вместо этого фон Остерлен привела нас в зал, где явно находилась покойницкая. Надежда вытекла из меня, как кровь из смертельной раны.

Маркграфиня окинула меня неприязненным взглядом и сразу же заметила выражение моего лица.

– Возьмите себя в руки, у нас мало времени. – Она подвела меня и сэра Радомира к плите, на которой лежал Вонвальт. Его кожа посерела, лицо обвисло, а смерть уже явно начала разлагать тело. Фон Остерлен резким взмахом руки указала на него.

– Он умер ночью. Я бы даже сказала, что под утро, если бы хотела потешить себя самообманом. Все последние дни он упорно учил меня вашей безбожной магии, переступив ради этого через множество запретов.

– Это безнадежно, – сказала я.

– Эй! – рявкнула фон Остерлен и единожды хлопнула в ладоши. Я вздрогнула, как испуганный заяц. – Хватит! Я уже сказала – у нас нет времени на причитания. – Она вытащила полностью исписанный лист бумаги и с отвращением посмотрела на него. – Сэр Конрад сказал мне, что «приковал» себя к телу. Он просил передать вам, что поступил с собою так же, как Клавер – с некоей Августой. Говорил, что вы поймете, о чем речь.

– Он применил руну Пленения? – спросила я.

– Да, – ответила фон Остерлен. – Сэр Конрад сказал, что однажды ею воспользовались не по назначению, и это вдохновило его попробовать один трюк… – Она глянула на труп Вонвальта. – Что ж, как по мне, это не сработало, но я пообещала, что попытаюсь провести ваш проклятый Немой ритуал. Где сэр Дубайн? Он ведь должен принимать в нем участие, разве нет?

Повисло неловкое молчание.

– Вот как, – негромко и с нотками сочувствия произнесла фон Остерлен.

Я вновь повернулась к Вонвальту.

– Он приковал себя к миру чистилища? – спросила я.

– Насколько я понимаю, да, – ответила фон Остерлен. – Впился в те земли, как якорь. Однако надолго он там не задержится. Вам стоит действовать быстро. Сэр Конрад говорил, что… в «Кодексе изначальных духов» есть некое «заклинание изгнания». Вот, он заставил меня записать оглавление, чтобы вам было удобнее его искать.

Я посмотрела на лист. Он был исписан названиями глав на высоком саксанском, ссылками на страницы, а еще указаниями на языке загробной жизни, которому Вонвальт только начал меня учить. Кроме них я увидела комментарии и подсказки о том, как правильно произносить те слова, которые я пока не знала.

Дрожащими руками я пролистала тяжелый том и наконец нашла те страницы, на которые ссылался Вонвальт. Текст поплыл перед моими глазами, едва я попыталась сфокусироваться на нем, и мою голову вдруг пронзила острая боль. Я даже не заметила, как у меня из носа пошла кровь, пока на страницу не упало несколько капель. Казалось, что, почуяв кровь, книга ожила; воздух наполнился неприятной аурой, и сэр Радомир с маркграфиней, заметив это, мрачно хмыкнули.

Я поняла, что знаю все слова и могу их произнести. Меня охватил страх. Стараясь не смотреть на изображение Муфрааба – на грубый гравюрный оттиск, который тем не менее пугал не меньше прообраза, – я начала произносить подготовительные слова – те, которые, согласно инструкциям в книге, нужно было сказать в мире смертных. Мое горло, зубы и десны заныли от боли, а когда я закончила, мой рот вновь наполнился кровью, и все, кроме одной, свечи, что горели в покойницкой, потухли.

Некоторое время казалось, будто не произошло вообще ничего. Первое заклинание должно было вырвать жизненную силу Вонвальта из лап Муфрааба, однако для мертвеца оно, похоже, мало что меняло. Я глянула на труп, и тот показался мне ничуть не живее прежнего – все то же восковое лицо и неподвижное тело.

Впрочем, Правосудие Августа ведь предупреждала, что мне придется отправиться в Эдаксим и провести обряд изгнания там. Иначе отогнать Муфрааба от Вонвальта было нельзя.

Я посмотрела на маркграфиню.

– Это все? Сэр Конрад больше ничего не говорил? – спросила я.

Она протянула мне лист с заметками.

– Нет, больше ничего. Он лишь проследил, чтобы я в точности записала его слова.

Я вчиталась в слова на листе и, не сдержавшись, усмехнулась. Несмотря на то что они были выведены рукой фон Остерлен, я явственно услышала в простом, сухом тексте интонации Вонвальта.

Набрав полную грудь воздуха, я посмотрела на маркграфиню и сэра Радомира. Без Брессинджера, который должен был стать моим маяком и помочь во время Нирсанар Некси, я, скорее всего, отправлялась в путешествие в один конец.

Собрав в кулак все свое мужество, я положила руку на грудь Вонвальта.

– Отойдите, – сказала я, заботясь исключительно о безопасности маркграфини. – И ни в коем случае не прикасайтесь к нам.

– Что будете делать? – спросила фон Остерлен. Так странно – она командовала храмовниками, была выше и заметно сильнее меня, ее лицо стало жестким за годы, полные битв и походов… и все же сейчас она обращалась ко мне так, будто я была мудрым наставником, а она – простой ученицей.

– Отправлюсь за ним, – ответила я.

Затем я немного помедлила, подумав, что стоит еще раз перечитать слова на листе. Мне было хорошо известно, что случится со мной, если я неверно их произнесу, – все-таки ужасы прошлого дня оставались еще свежи в нашей памяти. К тому же я ничего не теряла, решив потратить на подготовку еще немного времени. Убедившись, что я все верно запомнила, я откашлялась. Но стоило мне начать, слова застряли в моем горле. Я вдруг подумала, что читаю заклинания из «Гримуара Некромантии», надиктованные Вонвальтом по памяти и записанные тем, кто не был знаком с текстом, да еще и в момент, когда Вонвальт уже стоял на пороге смерти. Я содрогнулась при мысли о том, какие сущности роятся сейчас вокруг меня; незримые, они таились в соседнем измерении и ждали от меня хоть малейшей ошибки, чтобы прорваться через ткань реальности и поглотить мою душу.

Я заставила себя собраться. Подумала, ну и что с того, если меня ждет гибель? Ради чего мне было жить дальше? Ради мира, полного смертей и войн? Мира, где у меня почти не осталось друзей, с которыми я могла снести любые тяготы?

Я оградила себя защитными заклинаниями, а затем произнесла слова переноса. Стоило мне закончить, земля будто ушла у меня из-под ног, и я провалилась вниз. Вокруг понеслись вихри звезд и огромные кружева цветных облаков, а мои уши наполнились треском и жужжанием. Несмотря на защитные заклинания, я ощутила поблизости присутствие разных тварей. Возможно, они, подобно акулам, почувствовали движение воды, которую рассекает плывущая мимо добыча, и подобрались ближе.

Я остановилась в туманном, сыром месте и сразу же поняла – что-то пошло не так. Это была не Равнина Бремени, не Мьочвара. Не знакомая мне пустошь с черными деревьями, блеклой травой и мутными, серыми водами, которая тянулась до самого горизонта. Место, где я очутилась, было затянуто белой, как кость, дымкой.

– Сэр Конрад? – позвала я. Меня окружал свинцовый, неподвижный воздух. Из некротического тумана доносились шорохи неведомых сущностей.

Я шагнула вперед. Земля захлюпала, и, глянув вниз, я увидела под ногами странную кашу из серой эктоплазмы. По иссушенным органическим останкам сновали маленькие насекомые.

Я двинулась дальше. Силуэты в дымке начали приобретать очертания каменных указателей, которые вели меня куда-то выше. Но нет, они были не из камня… а из костей, пухлые суставы которых торчали из земли подобно шапкам грибов.

Мне не хотелось оставаться в этом месте. Здесь царил ужас, и я нутром чуяла, что эта часть бессмертного мира даже хуже тех, что я уже видела.

И все же остановиться я не могла. Движимая безрассудным отчаянием, я шагала дальше. Мне был нужен Вонвальт. Я должна была его спасти.

Дымка стала прозрачнее. Я увидела гниющие останки и кости, сложенные наподобие погребального костра. Этот курган вздымался к коричневому, как спекшаяся кровь, небу, прочерченному черными тучами, а на его вершине стоял храм, сложенный из черного, как вулканическое стекло, хитина – неуклюжий, сочащийся кровью зиккурат смерти.

Интуиция подсказала мне, что это дом Муфрааба. Течения загробного мира подхватили меня и унесли из Мьочвары сюда. Вонвальт был где-то здесь, и он, как якорь, притянул меня в это место во время Нирсанар Нави.

Трудно передать весь ужас, который внушал мне тот Эдаксимский дворец. Его кошмарный облик было невозможно осмыслить смертным разумом. Подходя ближе, я закрыла глаза, не желая видеть перед собой это дьявольское сооружение. Несколько раз я спотыкалась, однако все равно отказывалась поднять взор.

Но наконец я это сделала.

И увидела Вонвальта.

Он медленно поднимался по длинной лестнице, которая вела ко входу в тот нечестивый храм. Больше вокруг никого не было. Сэр Конрад был облачен в потрепанный черный плащ и в свои лучшие официальные одежды, хотя и они выглядели плачевно. Примерно в двенадцати дюймах над его головой сияла розовая руна, но это не могла быть Руна Пленения, ведь она привязала бы его к Мьочваре.

– Сэр Конрад? – окликнула я Вонвальта. Мой голос вновь прозвучал необычно, приглушенно.

Он повернулся. Его глаза были белыми, как мраморные шарики. Тогда я заметила, что он кажется… бесплотным, словно если я протяну руку, то она пройдет сквозь него.

– Хелена, – печально сказал он. – Ты пришла.

Я посмотрела по сторонам, затем подняла глаза на руну. Мои глаза и разум заболели от одного лишь взгляда на нее.

– Мне нужно произнести заклинание изгнания, – сказала я, но меня охватила неуверенность. Предполагалось, что я изгоню Муфрааба и тем самым разрушу проклятие… но разве кто-то мог изгнать изначального духа из его собственного дома?

Я ждала, что Вонвальт скажет что-нибудь еще, даст мне какие-то наставления; но вместо этого он просто отвернулся и продолжил свое медленное восхождение.

Слезы потекли из моих глаз.

– Остановитесь! – Я не осмеливалась протянуть к нему руку. Я боялась подтвердить свои худшие опасения – что Вонвальта уже не спасти, что передо мной всего лишь призрак, тень моего учителя. – Прошу вас, вернитесь. Вы должны вернуться. Я не могу потерять и вас тоже. Только не сейчас.

Сэр Конрад ничего не сказал. Шаг за шагом он медленно, устало поднимался по ступеням во дворец Муфрааба.

Я набрала в грудь воздуха и начала произносить слова, которые должны были разрушить проклятие…

И тогда поблизости возник Муфрааб.

Словно услышав меня, изначальный дух появился наверху, в конце лестницы. Я не видела и не слышала, как он приближается. Он просто… воплотился.

Слова заклинания застряли у меня в горле и затихли.

Вонвальт повернулся и посмотрел на меня со скорбным, посеревшим лицом.

Я глянула на вход в зиккурат. Муфрааб не двигался. Я чувствовала на себе его пристальный взгляд. Он приковал меня к месту, парализовал, будто мне в вены впрыснули яд. Руна над головой Вонвальта засветилась ярче.

А сам Вонвальт начал меркнуть. Муфрааб широко развел руки в стороны, словно желая заключить сэра Конрада в смертельные объятия.

– Нет! – воскликнула я. Лихорадочно вспомнила слова изгнания. Вновь начала произносить их…

Муфрааб очутился прямо передо мной. И напал. Я ощутила его мертвецкий смрад. Черная эктоплазма начала отделяться от моей распадающейся сущности. Мои ноги подкосились и голова закружилась, когда дух распахнул свою отвратительную, полную клыков пасть, намереваясь поглотить мою душу. От его невыразительного, нечеловеческого лица исходила ярость, испугавшая меня до глубины души.

Я точно не знаю, что произошло в те мучительные мгновения; помню лишь, как услышала мимолетный крик грача, который отвлек Муфрааба и подарил мне несколько драгоценных секунд.

Другого шанса мне бы не представилось.

Вмиг собрав остатки своих сил и мужества, я отчаянно выкрикнула слова изгнания.

* * *

Я вновь очутилась в Мьочваре.

Как ни странно, я обрадовалась, увидев это пустынное, унылое чистилище. Оно было мне хотя бы знакомо.

Я лежала на спине в болотных водах и глядела на кошмарную воронку из облаков, которая извивалась над землей подобно чудовищному торнадо. Приподнявшись, я поняла, что переместилась сюда одна.

Нет… не одна. Еще я увидела Вонвальта.

Как и прежде, он шел прочь от меня. Неуклюже поднявшись из болота, я поспешила за ним.

– Сэр Конрад! – звала я, не испытывая ни радости, ни триумфа. Что-то явно пошло не так. Я надеялась на счастливое, полное слез воссоединение, но Вонвальт почему-то продолжал шагать в глубь загробного мира.

– Сэр Конрад! – вновь закричала я.

– Хелена, – отозвался Вонвальт. Он не обернулся.

– Вы должны вернуться, – с глубочайшим отчаянием в голосе взывала я к нему. – Боги, прошу вас! Вы нужны мне!

Сэр Конрад все так же шел прочь от меня. Его ботинки тонули в болотистой жиже, но ему это, похоже, не мешало.

– Куда вы идете? – крикнула я ему вслед.

– Туда, куда в конце концов приходят все, – ответил Вонвальт.

– Прошу, вернитесь со мной. Проклятие разрушено. Я сняла его, я сделала все, как вы говорили. Все кончено. Прошу, прошу вас, вернитесь со мной.

Вонвальт не обернулся. Он неумолимо продолжал свое путешествие в глубь загробной жизни, за пределы чистилища.

– Не скорби по мне, – сказал он. – Я увижусь с Реси.

Я замотала головой.

– Но ее там нет. Она в западне, за ней охотятся. Она изо всех сил старается спасти вас из этого места. Вы разминетесь с ней. Пожалуйста, вернитесь! Ради Немы! – Затем я закричала: – Мы должны вернуться!

Вонвальт продолжал свое медленное шествие в забвение. Руна над его головой исчезла. Мне было невыносимо смотреть, как он уходит, но загробная жизнь притупляла все чувства. Мне хотелось верить, что он просто сбит с толку и на самом деле все так же хочет жить, хочет вернуться в наш мир, ведь сэр Конрад никогда бы добровольно не принял смерть, да еще и столь унизительную. К тому же без него Клавер точно победил бы, ибо никому иному не хватило бы сил, чтобы противостоять ему. Я уже видела, как течение времени меняет свое направление и пускается по новому мрачному рукаву.

Я собралась было прокричать это Вонвальту в спину, желая хоть как-то убедить его вернуться – а ведь я даже не знала, может ли он вернуться, поскольку его тело казалось мне очень даже мертвым, – но в тот миг что-то произошло. Во мне пробудились самые первобытные инстинкты. Вокруг нас начало сгущаться нечто. Я услышала далекий стук, и в мое сознание, как вода через ил, просочилось имя – Гессис. Разве не Гессис охотился за Правосудием Августой? Я попыталась вспомнить свои сны, свои кошмары.

Совсем рядом с нами возник кто-то еще. Какая-то иная сущность. Это был не Муфрааб – упаси боги, – но от него исходила столь же зловещая аура.

Я видела, как Вонвальт остановился. Медленно повернулся. Затем, услышав далекие удары, склонил голову набок.

– Гессис, – произнес он.

Затем наши с ним взгляды на миг встретились.

Внезапно повсюду вокруг меня материализовались существа. Всего через несколько часов после этого, а затем и десятилетия спустя, я пыталась вспомнить, как они выглядели, но отчетливыми в моей памяти остались лишь ужас и страх. Я помню нечто похожее на конечности, длинные тонкие руки, ноги с выгнутыми в обратную сторону суставами, чей-то цепкий взгляд; помню, как они обрушились на меня, ошеломили, и я застыла на месте. Я успела лишь крикнуть: «Сэр Конрад!» – после чего меня захлестнуло цунами черноты.

Точно помню, что меня сдавило со всех сторон, словно я вдруг оказалась погребенной под тоннами земли. Казалось, будто мои глаза сейчас выскочат из орбит, а тело, переполненное кровью, вот-вот лопнет. От боли я услышала звон в ушах и затем – кошмарное жужжание, словно в трех футах от моей головы поселилась гигантская пчела. Это жужжание обрушилось на меня, сотрясло мой разум и вывернуло его наизнанку, как спиритический удар грома. Казалось, будто огромные незримые когти обхватили мой мозг и тянут, рвут его.

Я закричала или же мне показалось, что я кричу. Я не издавала ни звука… или попросту ничего не слышала из-за этого ужасного жужжания. Мой рот, нос, глаза и уши словно забило землей и болотной водой. Мои мышцы охватил огонь, а кости изогнулись и скрутились, как веревочный мост, раскачиваемый бурей. Я была уверена, что всего через несколько мучительных мгновений мое тело просто развалится от такого натиска.

А затем я увидела свет. Беззвучную вспышку, а следом за ней ощутила давление, как если бы я оглохла и рядом со мной грянул гром.

Мой разум наводнила череда образов. Было невозможно понять, какие из них реальны, а какие – просто причудливое видение. Я вновь увидела, как леди Кэрол Фрост душит двухголового волчонка; как Правосудие Августа сидит в руинах замка посреди мертвого океана; затем – гигантского человека, белого, как гипс, одетого в одну лишь набедренную повязку и в грубую железную маску, которая закрывала его голову; и, наконец, казаров с волчьими головами, которые бьются с похожими на тени демонами в большом чужеземном храме.

А потом, спустя вечность, я наконец провалилась в тишину.

* * *

Когда я открыла глаза, то увидела, что лежу в кровати, на чистых простынях, в чужой ночной рубашке. В открытое окно задувал свежий ветерок, который приносил с равнины запах пыли и ароматы полевых цветов. В безоблачном небе брезжил рассвет. На Пограничье начинался еще один жаркий день.

Я долго-долго не делала ничего, а лишь неподвижно лежала в постели, стараясь не думать о том, что произошло. Пока я не позволяла мыслям оформиться, исход моего путешествия оставался неопределенным. А мне не хотелось знать, что все закончилось плохо.

Вскоре я услышала оживленный шум – в замке готовились к новому дню. Во дворе сержанты начали выкрикивать приказы, застучали молотами каменщики, которые ремонтировали стены Зюденбурга, залаяли собаки. Их голоса напомнили мне о Генрихе. Я даже не представляла, что с ним стало. Мне хотелось надеяться, что я еще увижу его, но верилось в это с трудом.

Приподнявшись на кровати, я увидела, что на соседнем столике лежит письмо. Нахмурившись, я взяла его и открыла. Оно гласило:

Моя дорогая Хелена,

сейчас, когда я пишу это письмо, ты держишь путь на юг, в Керак. И хотя я верю как в свои способности, так и в твои, боюсь, что эти дни станут для меня последними.

Я не жалею, что мы расстались на столь дурной ноте. Знаю, тебе странно читать подобное, но это так. То, что ты разочаровалась во мне, означает, что я хорошо тебя обучил и что ты не поступилась своими убеждениями. Однако я сожалею, что оказался вовсе не тем, кого ты во мне видела. Надеюсь, со временем, когда твои суждения и воспоминания обо мне поблекнут, в них останется только хорошее, и однажды ты сможешь понять меня и мои мотивы, даже если так и не смиришься с ними.

Я всегда любил тебя, Хелена, хотя и по-разному. Я бы с радостью добивался тебя и ухаживал за тобой. Мы могли бы вместе путешествовать, есть вкусные яства и пить хорошее вино; быть может, посетили бы Дворец Философов или гонки на колесницах. Просто так, ради обыкновенного удовольствия, чтобы насладиться компанией друг друга. Как бы я хотел сблизиться с тобой, появляться вместе в свете и оставаться наедине. Иметь возможность открыто и без страха восхищаться твоей красотой и остротой ума. Мне больно думать о том, как могла бы сложиться наша жизнь, будь обстоятельства иными.

Я о многом сожалею, Хелена, но только не о том, что повстречал тебя. Надеюсь, что со временем ты сможешь сказать то же самое.

Конрад

XXXVIII

Воссоединение

«Тяготы смертной жизни, взлеты и падения империй, гибель целых народов – все это меркнет, становится мимолетным и незначительным в сравнении с необъятным, глубочайшим безразличием священных измерений и существ, которые их населяют».

ОБЕНМАТРЕ ХЕЙЛВИК ДЖУДДА

В следующий раз я проснулась на движущейся телеге, грохот и визг деревянных колес которой резал мой слух. Надо мной растянулось жаркое голубое небо. В воздухе пахло сухостью и пылью.

Я снова зарыдала. Мне было все равно, где я и куда меня везут. Невозможно описать словами, сколь сильна была боль моей утраты.

Через некоторое время я услышала цокот копыт. Ко мне подъехала маркграфиня фон Остерлен, облаченная в доспехи и сюрко своего Ордена. Она странно, очень по-совански посмотрела на меня – одновременно с сочувствием к моему положению и с презрением к моим слезам. Затем маркграфиня протянула мне через борт повозки бурдюк с водой.

– Вижу, вы проснулись, – сказала она. Затем перевела взгляд на мою руку, в которой было зажато открытое письмо, и кивком указала на него. – Уже прочли?

Я кивнула. Слезы все еще текли по моему лицу.

– Вы знаете, что в нем написано?

– Я же его и писала, – ответила фон Остерлен. Заметив, как вытянулось мое лицо, она прибавила: – Точнее, записывала под его диктовку. – Она замолкла, но через некоторое время сказала: – Думаю, вы будете рады узнать, что сэр Конрад жив.

– Что? – спросила я, яростно вытирая глаза. У меня внутри все замерло от неверия и радости. – Жив?

Я с трудом села и тут же пожалела об этом. Волна тошноты захлестнула меня, и я снова рухнула на спину, измученная и истерзанная болью. Тем не менее я успела увидеть, что мы уже отъехали далеко от Зюденбурга.

– О да, – сказала фон Остерлен; впрочем, по тону казалось, будто она была этому совсем не рада. – Я многое повидала в своей жизни, мисс Седанка, особенно будучи маркграфиней Зюденбурга. Но никогда прежде мне не доводилось смотреть на то, как мертвеца возвращают к жизни языческим колдовством.

– Где он? – прохрипела я.

Фон Остерлен пропустила мой вопрос мимо ушей.

– Буду с вами честна, Хелена: я позволила вам провести сеанс лишь по одной причине – потому что не верила, что он к чему-нибудь да приведет. По моим убеждениям, сэр Конрад должен быть мертв, а вас я обязана повесить как ведьму. Но ваш господин и учитель убедил меня в том, что Империя столкнулась со страшной опасностью, которая требует его личного внимания. Кроме того, я не обладаю достаточной властью, чтобы отменить приказ Правосудия, не говоря уже о главе Ордена магистратов.

– Я бы хотела его увидеть, – тихо проговорила я.

– Я приведу его к вам, когда он освободится, – сухо ответила фон Остерлен. – Сейчас он занят. Сэр Радомир сообщил нам о произошедшем. События развиваются быстро.

Она собралась было пришпорить свою лошадь, но остановилась, когда я сказала:

– Подождите. Маркграфиня, прошу вас.

Фон Остерлен снова повернулась ко мне.

– Да?

– Зачем вы отдали мне письмо, если знали, что сэр Конрад жив?

Она вздохнула.

– Ваши отношения с вашим учителем меня не касаются. Однако мне показалось, что вам все же стоит узнать кое-что из того, что было в письме. Подозреваю, теперь, когда сэр Конрад… поправился, он попросит его вернуть.

Я не знала, что и думать об этом, и маркграфиня не стала ждать, когда я соберусь с мыслями.

– Я пришлю к вам сэра Конрада, когда он вернется, – повторила и снова собралась отъехать. Но что-то заставило ее замешкаться. Она чуть повернулась ко мне корпусом, не сводя глаз с дороги.

– Загробный мир… какой он? – спросила маркграфиня, недовольная и смущенная собственным вопросом, этой внезапной слабостью. – Что там, за чертой жизни?

Я ненадолго задумалась и в конце концов сказала:

– Мне не описать его словами.

Фон Остерлен горько усмехнулась и удалилась.

* * *

Время шло. Я лежала в телеге, лишь смутно осознавая, что происходит вокруг меня. Порой кто-нибудь нависал надо мной, предлагая питье. Я глотала воду и болотный эль, реже – терпкое вино. Помню, однажды холодной ночью меня накормили полосками вяленого жилистого цыпленка. Иногда я ела; но чаще всего пища не лезла мне в горло. Солнце всходило и садилось, и в то долгое путешествие я знала лишь одиночество и скорбь.

* * *

Последние годы я почти все дни проводила рядом с Вонвальтом, так что теперь мне казалось, что мы не виделись целую вечность. И хотя на самом деле времени прошло мало, случилось за него слишком многое.

Умер Брессинджер.

Умер Вонвальт.

Клавер становился все могущественнее, и каждый день приближал нас к гибели Империи Волка. Я давно поняла, что мы возвращаемся в Сову, но могла лишь гадать, что случится, когда мы окажемся в столице.

И людей, с которыми я могла бы разделить бремя своих страхов, стало на одного меньше.

Наутро перед тем, как мы прибыли в Сову, я проснулась и обнаружила, что лежу в постели, в комнате на верхнем этаже таверны. Дверь была открыта – видимо, именно скрип петель меня и разбудил. Мое сердце екнуло.

– Сэр Конрад, – выдохнула я.

Он стоял в дверях, одетый как обычно – в свободную рубаху и короткие штаны. Его борода была подстрижена, волосы намочены и причесаны. Более не мучимый заклятием, он выглядел здоровее, хотя, как выяснилось позже, болезнь не прошла для него бесследно. Но в тот миг я подивилась тому, как быстро он вернулся к жизни – его восковая бледность, испарина и осунувшиеся щеки остались в прошлом. Он казался совершенно здоровым, как будто все последние дни только ел, пил и упражнялся.

Слезы заблестели в его глазах; он пересек комнату и заключил меня в грубые, крепкие объятия.

– Моя Хелена, – сказал он. Я столь же яростно прижала его к себе. Не знаю, как долго мы обнимали друг друга; знаю лишь, что любого времени было бы нам недостаточно. Не скрывая слез, мы оплакивали Дубайна и пережитые нами ужасы.

– Как ты себя чувствуешь? – наконец спросил Вонвальт, отстранившись и взяв меня за плечи. – Мы так долго боялись, что ты не поправишься.

Я помотала головой.

– Где я? Куда мы едем?

Сэр Конрад прервал мои расспросы:

– Не все сразу. Вот, выпей немного эля. Ты давно не пила.

Я сделала несколько глотков, но их не хватило, чтобы утолить жажду.

– Дубайн, – начала было я, но замолкла. Мне казалось, что если я заговорю, то разрыдаюсь, а мы и так уже потратили много времени на слезы.

Вонвальт выглядел подавленным.

– Сэр Радомир рассказал мне о судьбе Дубайна. – Он помедлил. – Надеюсь, ты простишь меня, если мы не будем сейчас говорить об этом.

Я кивнула. Долгое время мы сидели молча.

– У меня столько вопросов, – наконец сказала я.

Вонвальт единожды кивнул.

– И я отвечу на них, но, Хелена, у нас не так много времени. Мы остановились здесь лишь затем, чтобы поскорее отправить гонцов с письмами.

Я понимающе кивнула.

– Что произошло? Там, внизу? – Я указала на пол, будто загробный мир находился прямо под нами.

Вонвальт потянулся к своей трубке, но ее при нем не оказалось. Он вздохнул.

– То место называется зиккуратом Амбира. В нем обитает… Ну, тебе известно его имя.

– Я его видела, – вспомнила я, и по моему телу побежали мурашки.

– Знаю. И, Хелена, – сэр Конрад посмотрел на меня и со всей искренностью сказал: – Спасибо тебе.

Я смущенно улыбнулась и ответила:

– Не за что.

Вонвальт усмехнулся.

– Ты совершила невероятное. Хелена, я всем тебе обязан.

От этих слов мне стало неловко. К счастью, несмотря на собственное смущение, Вонвальт это почувствовал.

– Сэр Радомир рассказал, что ты сожгла книги в святилище Керака.

Я резко подняла на него глаза, но во взгляде сэра Конрада не было ни гнева, ни осуждения.

– Да, сожгла, – сказала я. – Мне подумалось, что пусть они лучше сгорят, чем будут и дальше давать Клаверу силы.

К моему удивлению, Вонвальт кивнул.

– Согласен. Более того, когда мы покончим с этим делом, я намереваюсь сжечь многие другие фолианты из Хранилища Магистров. Полагаю, это решение станет для меня последним в качестве лорда-префекта, но мы не можем допустить, чтобы старая драэдическая магия попала в руки очередного безумца вроде Клавера. – Он помедлил. – Сэр Радомир также рассказал мне о твоем… неудавшемся заклинании.

– Да, – ответила я. Затем вспомнила демонов, которых призвала, как яростно они рвались в наш мир, и содрогнулась. – Если можно, мне бы не хотелось говорить об этом… пока что.

– Неудивительно, – сказал Вонвальт.

Внезапно в моей голове всплыло воспоминание, погребенное, как мне казалось, тысячу лет назад и вновь раскопанное лопатой археолога.

– Кто такой Гессис?

Этот вопрос застал Вонвальта врасплох.

– Откуда ты о нем знаешь? – спросил он.

– Правосудие Августа говорила о нем в моем сне. Она сказала, что Гессис охотится за ней. И вы в Мьочваре тоже назвали его имя.

– Гессис – Охотник. Привратник чистилища. Он разыскивает тех, кто задержался в Эдаксиме, и уводит их дальше. Насильно. Я молюсь, чтобы тебе никогда не довелось столкнуться с ним.

Я вздрогнула и пожалела, что спросила о нем.

– Как мы выбрались оттуда? Как вы выжили?

Вонвальт потер подбородок. Поморщился.

– После того как ты сняла проклятие, Реси пришла, чтобы помочь нам с Нирсанар Некси. Ради этого она пошла на невероятный риск. Мне не ведомо, что с ней стало. Ее судьба… тоже лежит на моей совести.

Он отвел глаза и уставился в окно. Я проследила за его взглядом. За неровными стеклами простирался огромный и явно богатый город. Позже я выяснила, что это был Вальдерсхут, город-крепость, который охранял южные подходы к Саксанфельду – дому князя Луки, второго сына Императора.

Зюденбург и Пограничье остались далеко позади.

– Что мы будем делать? – спросила я. – Вижу, маркграфиня фон Остерлен поехала с нами.

– Если ты не против, я бы хотел сначала послушать, что произошло в Кераке.

Я рассказала ему обо всем, что видела и слышала: о битве на Гельбегардской равнине; о том, как в Кераке на меня напала монахиня; о внутреннем святилище – все вплоть до того момента, когда я воссоединилась с сэром Радомиром во внутреннем дворе замка.

Вонвальт терпеливо слушал. Когда я закончила, он задумчиво потер подбородок. Второй рукой он вновь потянулся за трубкой и вновь был раздосадован ее отсутствием.

– Если Клавер и фон Гайер в разладе, возможно, нам еще удастся вбить между ними клин. Фон Гайер прав – без храмовников Клавер ничего не добьется… по крайней мере, сейчас.

– Если от них хоть что-нибудь осталось, – пробормотала я. – Даже у священников не получалось совладать с этими силами.

Вонвальт кивнул. Когда он заговорил, то было похоже, будто он не беседует со мной, а просто рассуждает вслух:

– Священники неспособны высвобождать силы. Им недостает знаний и навыков, чтобы правильно овладеть ими. Они подобны саэкам, которым дали черный порох, – да, они могут взорвать бочку и устроить страшный переполох, но им не хватает военного опыта, чтобы превратить преимущество в победу. Священники Клавера могут применить Голос Императора… или же извращенную его версию… однако энергия остается и переполняет их. Как бы это описать… Представь, что, используя чары, мы открываем канал в загробный мир, к источнику магии. Когда я применяю Голос, то открываю его лишь ненадолго, но что, если я не смогу снова закрыть его? Сверхъестественные энергии станут насыщать мое тело, и рано или поздно я больше не смогу их сдерживать. А ты видела, что происходит в таком случае.

Я слушала молча. Все, о чем он говорил, я уже поняла сама – ну или просто догадалась. Так что теперь, когда мы рассказали друг другу самое важное, мои мысли обратились к письму, которое сэр Конрад оставил мне. Я все еще боролась с моими чувствами к нему, но смерть Вонвальта, пусть и не окончательная, определенно помогла мне в них разобраться.

Я собиралась сказать ему, что видела и прочла письмо, но промолчала, когда заметила, что сэр Конрад снова смотрит в окно. Теперь он щурился и хмурился.

– Что такое? – спросила я. – Что-то случилось?

Вонвальт ткнул пальцем в окно. На что именно он указывал, я не поняла.

– Что там? – с нажимом переспросила я.

– Посмотри на городскую ратушу, – сказал он.

– Я не знаю, где она…

– Да вот же!

Я поискала взглядом ратушу и решила, что Вонвальт говорит о внушительном готическом строении в стиле сованской готики.

– Не понимаю…

– Флаги, – сказал Вонвальт, вставая. – Они приспущены.

– Сэр Конрад! – окликнула я его, однако он уже стремительно вышел из комнаты.

* * *

Дожидаться, когда я полностью восстановлю силы, мы не могли. Вонвальт собрал всех, кто, по-видимому, отныне входил в его свиту, – сэра Радомира, Северину фон Остерлен и храмовника Лютера де Рамберта, – после чего мы вместе поехали через город к Имперской ратуше. Когда мы приблизились, я увидела, что Вонвальт прав – флаги Аутуна и в самом деле были приспущены, а колокол главного городского храма отбивал скорбные, похожие на биение сердца удары.

– Не спустили же их из-за гибели княжича Камиля, – сказала я, когда мы приблизились.

– Нет, – ответил Вонвальт. – Вчера они были подняты.

Мы подъехали к ратуше и спешились. Сэр Конрад стремительно прошагал внутрь, и я, не раздумывая, побежала следом за ним. Больше с нами никто не пошел. За порогом открылся просторный вестибюль с типичным сованским убранством: каменные своды, полы, выложенные черно-белыми плитами на манер шаховой доски, и деревянные панели на стенах.

Вонвальт подошел к сидящей за столом служащей, которую заметно испугало его появление, и требовательно спросил:

– Почему флаги спущены?

У служащей не сразу получилось собраться с мыслями.

– Князь Г-Гордан, – запинаясь, пробормотала она.

Через несколько секунд, когда стало ясно, что больше она ничего не скажет, Вонвальт вновь спросил:

– О чем вы? Что с ним случилось?

Служащая недоуменно сказала:

– Он пропал, милорд Правосудие, и считается погибшим.

Ее ответ озадачил Вонвальта.

– Ради Немы, о чем вы?

Служащая неловко огляделась по сторонам.

– Эти вести пришли вчера ночью. Подробности мне не ведомы, но говорят, что Шестнадцатого Легиона больше нет. Он пропал в Северной марке Хаунерсхайма. Судя по всему, от войска уже давно не приходило никаких вестей.

Я вспомнила князя Гордана, добродушного рыжеволосого Хаугената, с которым мы мельком повстречались на Баденском тракте. Казалось, с тех пор прошла целая жизнь. Разве могли пять тысяч лучших воинов Империи во главе с третьим сыном Императора просто исчезнуть? Леса Хаунерсхайма были дикими и безлюдными, но, чтобы в них сгинула целая армия, потребовалось бы невообразимое.

И все же это случилось.

– Они ведь должны сейчас осаждать Кругокаменск, – сказал Вонвальт, будто надеялся переспорить служащую и заставить ее дать другую, более предпочтительную версию событий.

Но она лишь нервно пожала плечами.

Вонвальт с досадой стукнул по столу костяшками пальцев, затем развернулся и вышел из зала.

Едва мы очутились на улице, фон Остерлен спросила:

– И что же? Это из-за мальчика?

Вонвальт покачал головой. Затем пересказал всем слова служащей. Когда раздались недоверчивые возгласы и полился поток предсказуемых вопросов, он недовольно поднял руки.

– Больше я ничего не знаю, так что нечего и спрашивать. Идемте, нам нужно собраться и немедленно отправиться в путь. – Он оглянулся на величавый фасад городской ратуши. – Мы явно отстаем от происходящих событий. Если хотим во всем разобраться, нужно действовать быстро.

* * *

Собрав пожитки, мы изо всех сил погнали лошадей в Сову. Здесь, на севере Эстре, дороги были широкими, мощеными и поддерживались в хорошем состоянии, так что за остаток дня и за ночь мы проделали немалый путь. На рассвете последнего дня этого путешествия наши лошади уже щипали сочную травку Эбеновых равнин, а лучи утреннего солнца поблескивали на далеких громадинах столичных башен.

Уже миновало несколько часов утра, и мы ехали по пустынной тропе, что шла вдоль реки Саубер, когда повстречали двоих имперских гвардейцев. Они сидели на обочине, но, завидев нас, поднялись на ноги.

– Милорд префект, – окликнул Вонвальта один из них. Судя по плюмажу на шлеме, это был сержант.

Вонвальт нахмурился.

– Да? – спросил он.

Появилось еще несколько гвардейцев. Они вышли из лагеря, который я заметила только теперь – тот был скрыт за кипарисовой рощей, где несколько лошадей лениво щипали траву.

Мне стало не по себе.

– Что вам нужно? Мне необходимо срочно встретиться с Императором, – сказал Вонвальт.

– Нам приказано отконвоировать вас, милорд, – продолжил сержант.

– Что ж, тогда собирайтесь скорее, – велел Вонвальт, нетерпеливым жестом указывая на их походный лагерь. – Дорога, насколько я вижу, свободна, но наши лошади устали и вряд ли пойдут быстро.

Гвардейцы неловко замялись.

– В чем дело? – спросил Вонвальт.

– Сэр Конрад, – позвала его фон Остерлен, замыкавшая наш отряд.

– Подождите минутку, – не оборачиваясь, бросил Вонвальт.

– Сэр Конрад, – громко и нетерпеливо повторила фон Остерлен.

– Ну что?

– Они имеют в виду «отконвоировать в тюрьму», – со вздохом сказала маркграфиня.

Вонвальт резко повернулся к гвардейцам. Все четверо были в доспехах, вооружены… и защищены от Голоса Императора.

– Как это понимать?

– Боюсь, я должен попросить вас спешиться, сир. И ваших спутников тоже.

– Боюсь, я должен послать вас на хер, если вы решили, что сможете меня арестовать, – сказал сэр Радомир, сплевывая на землю.

– Сиры…

– Я не стану ничего делать, пока вы, Казивар вас раздери, не объясните мне, что происходит, – потребовал Вонвальт.

Сержант поморщился. Справа к четверке гвардейцев присоединились еще двое, которые умывались на берегу Саубер. Похоже, они несколько дней ждали нашего появления. Я подумала, что и на других дорогах наверняка расставлены такие же заставы.

– Прошу вас, милорд. Не стоит доводить до кровопролития. В столице наверняка со всем разберутся, и вас скоро отпустят.

Вонвальт вскинулся, разъяренный.

– До кровопролития?

– Болваны, вы хоть представляете, что сейчас творится на Пограничье? – воскликнул сэр Радомир. – Всего несколько дней назад я своими глазами видел, как демоны прорываются в мир смертных и рвут людей на кровавые лоскуты!

Гвардейцы неловко переминались с ноги на ногу, не зная, чем ответить на эти полоумные речи.

– Вы слышите меня?! – прогремел сэр Радомир.

– Да, сир, – неуверенно ответил сержант, не имевший ни малейшего представления о том, кто такой сэр Радомир. – И все же я не могу ослушаться приказа.

Вонвальт перебил его:

– Немедленно назовите себя, сержант. Я доложу об этом безумии самому Императору.

Сержант все с тем же страдальческим видом, как будто извиняясь, ответил:

– Милорд… Сам Император и приказал вас арестовать.

XXXIX

Вопросов больше, чем ответов

«Тирания любит апатичных».

СОВА. ДВОРЕЦ ФИЛОСОФОВ. НАДПИСЬ НАД ВОРОТАМИ ПРЕЛАТА

В стороне от дороги ждал закрытый фургон, сколоченный из толстых деревянных досок и окованный железом. Нас загнали в него, перед этим разоружив и связав. Я не сомневаюсь – столкнись мы с любым другим врагом, Вонвальт сразился бы с ними. Но наш жалкий обессилевший отряд не мог сравниться с шестеркой имперских гвардейцев, а сэр Конрад, несмотря ни на что, пока не лишился от гнева рассудка и не хотел, чтобы нас всех перебили.

Гвардейцам, которым поручили нас арестовать, явно было приказано не вести с нами никаких разговоров, потому что после неожиданного задержания мы так и не смогли ничего узнать. Вонвальт, столько натерпевшийся за свои старания спасти Империю – или хотя бы ее народ, – вел себя невыносимо. Оскорбленный, запертый с нами, он долго клокотал от злости. Фон Остерлен сидела со скучающим и недовольным видом; сэр Радомир что-то сердито бормотал себе под нос, но вскоре задремал, убаюканный покачиванием повозки. Лютер де Рамберт невозмутимо тихо молился.

Я же не сомневалась – чем бы мы ни вызвали гнев Императора, все разрешится, едва нам дадут возможность объяснить свои действия, а после мы еще посмеемся на этой досадной ошибкой, простительной для Империи, которая находится в состоянии войны. Как выяснилось позже, я совершенно напрасно надеялась на лучшее, но эти мысли хотя бы ободряли меня в течение долгого и мучительного путешествия в город.

К нашему конвою присоединялись все новые гвардейцы – несомненно, их уже отозвали с других путей, ведущих в столицу, где они ждали нашего возвращения. Все были вооружены и закованы в доспехи, словно готовились к битве, и громкий лязг стали привлекал внимание всех, кто оказывался поблизости. Наконец мы въехали во врата Победы, сопровождаемые караулом, который в иных обстоятельствах можно было бы назвать почетным – а он и должен был быть почетным, ведь мы нашли убийцу княжича Камиля. Вскоре нас доставили в Императорский дворец.

Лишь теперь я по-настоящему испугалась. Если поначалу мы были заперты в фургоне все вместе, то теперь нас разделили и поместили в разные камеры, располагавшиеся над подземельями. Камеры не были ни грязными, ни сырыми; они больше походили на комнату в здании стражи, где держали Рейнарда Фулко, или на небольшие жилые покои.

Тем не менее мы были узниками.

Позднее я узнала, что окно имелось только в моей комнате. Оно было перегорожено железными прутьями и выходило на юго-западную сторону Императорского дворца. Здесь мимо дворца текла река Саубер, и из моей комнаты открывался вид на храм Креуса, Библиотеку Закона и Великую Ложу.

Стены были каменными, толстыми и, как я ни старалась, не пропускали мой голос. Я не знала, куда отвели других спутников Вонвальта, и, сколько ни кричала из окна, не могла никого дозваться.

В комнате было совершенно нечем занять мысли, и потому я стала расхаживать из угла в угол, обошла кровать, порылась в ящиках комодов, что стояли вдоль стен, осмотрела единственное украшение моей темницы – большой, расшитый орнаментом ковер. После этого я почти все время просто глядела в окно и ждала, что дверь вот-вот отворится, внутрь войдет стражник, который рассыплется в извинениях, объяснит, что произошла какая-то ошибка, и отпустит меня.

Вместо этого я на целый день осталась наедине со своими мыслями. Я никак не могла понять, что произошло. Несомненно, Вонвальта можно было обвинить в грубости и дерзости, однако в своих действиях он всегда руководствовался только интересами Императора… ну или тем, что он искренне считал интересами Императора. Мы не получали из Совы никаких дурных вестей – лишь об исчезновении князя Гордана, но уж в этом сэра Конрада вряд ли можно было обвинить. Возможно, Император рассердился на Вонвальта за то, что тот отправил Ивана Годрика в темницы Совы, а сам уехал на юг? Быть может, Вонвальту и в самом деле следовало просто казнить убийцу княжича Камиля, как и предлагала Правосудие Роза?

Я была уверена, что произошло какое-то недоразумение, ведь самое страшное, в чем можно было обвинить Вонвальта, так это в том, что он по-своему истолковал приказ Императора, вместо того чтобы следовать ему в точности.

Эти и многие другие мысли крутились в моей голове, а день тем временем стал клониться к вечеру. Вскоре мне через дверь бесцеремонно сунули поднос с едой, но выяснить что-либо у разносчика я не смогла. Я поклевала еду, выпила эля и села смотреть в окно, гадая, что будет дальше. Час спустя, когда прозвенел главный колокол храма Креуса, поднос, все еще полный, забрали.

Сумерки сменились ночью, но мне так ничего и не сказали. Дрожа от негодования и страха, я разделась и забралась в кровать.

В конце концов сон одолел меня.

* * *

Я проснулась глубокой ночью. Открыла глаза, сбитая с толку, и несколько секунд не понимала, где нахожусь. Что-то со стуком прокатилось по деревянным половицам, и я резко села, вдруг решив, что ко мне подослали убийцу, однако комната оказалась пуста.

По половицам прокатился еще один маленький камешек, и я сообразила, что кто-то бросает их в открытое окно. Быстро надев киртл, я подбежала к железным прутьям. Там, в маленькой гребной лодке, примерно в двадцати футах под подоконником, стоял сэр Герольд Бертило. С ним был кто-то еще, но я не узнала этого человека. Несмотря на теплый вечер, оба были в капюшонах и плащах.

– Миледи, – позвал меня сэр Герольд. – У меня мало времени.

– Что, Казивар меня побери, происходит? – прошипела я ему.

Шериф заговорил быстро и сразу перешел к делу.

– В Ордене магистратов царит хаос. Правосудие Роза вернулась и передала приказ сэра Конрада казнить Ивана Годрика…

– Нет! – тут же воскликнула я. Меня вдруг охватил леденящий ужас. Дюжина мелочей вдруг с щелчком встали на место, подобно сувальдам замка.

– Князь Преисподней, говорите же тише! – сердито прошептал сэр Герольд.

У меня внутри все сжалось. Опасения, которые я долгое время списывала на ревность отвергнутой девицы, вернулись с новой силой. Тяжело дыша, я вцепилась в решетку. Мое сердце бешено колотилось.

– Сэр Конрад совершенно четко приказывал оставить этого человека в живых, – сказала я шерифу.

Сэр Герольд недоуменно помотал головой.

– Нет, вовсе нет. Правосудие Роза говорит совсем иное.

От ярости и отчаяния я стиснула зубы и стукнула кулаком по железным прутьям.

– Я клянусь вам, клянусь Немой и Саваром! Сэр Конрад хотел, чтобы Годрика заточили в темницу до тех пор, пока мы не вернемся в Сову!

– Хелена, прошу вас, тише, – взмолился шериф. – Нема, я верю вам. Но… Боги, я даже не знаю, что сказать. Годрика казнили прилюдно и очень жестоко. Иначе и быть не могло. Город просто сходил с ума. А затем, всего день или два спустя, княжич Камиль объявился. Живым.

У меня сперло дыхание. Перед глазами поплыло. Мне пришлось ухватиться за решетку, когда осознание случившегося захлестнуло меня, как волна.

– Что? – переспросила я.

– Мальчика нашли. Я пока не знаю, как именно. И все это время Правосудие Роза старательно очерняла сэра Конрада перед всеми, кто был готов ее выслушать – в Сенате, в…

Я отшатнулась и замотала головой, словно меня несколько раз ударили кулаком по лицу.

– О чем вы? Что именно она говорила?

Но сэр Герольд мне не ответил. Он резко огляделся, затем обменялся парой слов со своим спутником.

– Пора уходить. Мы и так слишком рискуем.

– Нет… Кровь богов, подождите!

– Мужайтесь, Хелена. Я пришел передать вам весточку от сенатора Янсена. Он просил сказать вам и сэру Конраду, что у вас все еще остались друзья. Они знают, как вас вытащить. Выжидайте и ничего не говорите на допросе. – Он снова огляделся. – Я все передал. А теперь нам пора.

– Подождите! – вновь взмолилась я, но они не остались… и не могли остаться.

Я смотрела, как они гребут прочь по широкой чернильно-черной реке, пока лодка не скрылась из глаз.

В смятении я отвернулась от окна и приготовилась к долгой беспокойной ночи наедине с собственными мыслями.

* * *

На следующий день я трижды получила еду, и больше ничего.

Как и через день.

И в день после него.

Совсем скоро у Императорского дворца собралась толпа. Я слышала, как они кричат, но не могла разобрать слов. Людей становилось то больше, то меньше, и я не сомневалась – они пришли из-за Вонвальта. Время от времени раздавались громкие вопли – кого-нибудь избивали… или даже убивали. Сэр Герольд ведь говорил, что город сошел с ума, и он не ошибся.

Я строила самые безумные теории, то приходила в бешенство, то рыдала от сокрушительного отчаяния. Один раз я представила, как меня выволакивают из камеры и казнят на какой-нибудь площади перед толпой орущих простолюдинов. В другой раз я вообразила, что, пока я сижу запертая в камере, тысячи демонов обрушиваются на Сову, что Керак лежит в руинах, а Клавер, так и не сумевший закрыть портал, давно мертв. Ночь за ночью я проводила без сна, сидя у окна и высматривая внизу сэра Герольда, однако никто так и не появлялся.

И вот в конце концов ко мне пришел посетитель.

Но вовсе не тот, которого я ждала.

* * *

– Мне никогда не нравилась Сова, – с отвращением сказала Северина фон Остерлен, садясь за стол напротив меня. Она была одета в белую блузу и киртл, украшенный черным крестом и головой лани – символом Ордена саксанских рыцарей Храма, – а ее черные как смоль волосы покрывал белый платок. Исчез тот облаченный в доспехи и забрызганный кровью рыцарь, которого я встретила на Пограничье; теперь она больше походила на монахиню, нежели на воительницу.

К тому времени я была настолько измотана и взвинчена, что просто уставилась на нее, не в силах породить хоть одну связную мысль.

– У нас мало времени, и я не хочу вызвать подозрений, поэтому буду кратка. Вы должны знать – я не предала ни вас, ни сэра Конрада; а говорю я об этом лишь потому, что сама первым делом заподозрила бы подобное. Меня и сэра Лютера освободили. Мы объяснили, что давно намеревались наведаться в столицу и отправились сюда вместе с сэром Конрадом исключительно потому, что нам было по пути.

– Вас освободили? Вот так запросто? – с глубочайшим сомнением спросила я.

– Нет, не «запросто», – чуть раздраженно ответила фон Остерлен. – Нас допросил Правосудие. Как я и ожидала, он применил свой Голос. У меня получилось утаить подробности; впрочем, стараться особенно и не пришлось. Не забывайте, на протяжении многих ваших злоключений нас с вами не было.

– Почему же они позволили вам поговорить со мной?

Фон Остерлен указала на свои одеяния.

– Меня пустили, чтобы исповедовать вас. Ненадолго, – подчеркнула она. – Я сказала стражникам, будто я – ваша матре, поэтому, прошу, подтвердите эту ложь, когда вас станут допрашивать – а я не сомневаюсь, что это скоро случится.

Я несколько раз моргнула, затем кивнула.

– Да, конечно.

– Я несколько раз наведывалась в ложу Святой Саксанхильды. – Фон Остерлен заметила недоумение на моем лице. – Это штаб-квартира моего ордена, здесь, в Сове. Я пыталась выяснить, что произошло. – Она вздохнула. – Княжич Камиль…

– Жив, – сказала я. Она нахмурилась, и я поведала ей о разговоре с сэром Герольдом.

– Полагаю, я тоже стала частью плана вашего освобождения, – проговорила фон Остерлен. – Выходит, вам уже известно, что магистраты впали в немилость. Орден публично казнил человека за убийство княжича Камиля якобы по приказу лорда-префекта, но сразу за этим выяснилось, что казненный был совершенно невиновен…

– Ради Немы, что значит «совершенно невиновен»? Прокляни меня Креус, да он же сознался!

Фон Остерлен пожала плечами.

– Я не знаю, что вам сказать, Хелена. Даже если это так, то он сознался в преступлении, которого не было.

Я окинула взглядом комнату, будто надеялась найти в ней хоть какое-нибудь объяснение.

– Послушайте. Мы явно оказались жертвами сложного и запутанного заговора, – сказала фон Остерлен. – После казни невинного… – Она нетерпеливо подняла руку, когда я вновь попыталась возразить. – …весь город усомнился в Ордене магистратов и в том, какой властью он должен обладать, причем как светской, так и колдовской. Я успела выяснить, что млианары, щедро озолотившие саварцев из Керака и Цетланда, изо всех сил раздувают этот пожар и призывают распустить Орден. – Маркграфиня горько фыркнула. – А неманцы, которые никогда не скрывали своего страстного желания завладеть тайнами магистратов, примкнули к ним. – Она кивком указала в сторону соседней камеры. – Полагаю, заключив сэра Конрада в темницу, Император рассчитывает утихомирить разгоревшиеся страсти. Но мне думается, что это безнадежно. Хаугенаты слишком слабы. А теперь ко всему случившемуся прибавилась еще гибель князя Гордана.

Я вспомнила, как сенатор Янсен рассуждал о стабильности. Теперь его слова казались мне пугающе пророческими.

– Что с ним сделают? – тихо спросила я. – С сэром Конрадом?

– Думаю, вы в лучшем случае можете надеяться на изгнание. Мне известно, что Император издавна благоволит сэру Конраду, но даже их дружбы, какой бы крепкой она ни была, скорее всего, не хватит, чтобы спасти вашего господина от смерти.

Я покачала головой.

– Роза. Это все ее рук дело.

Фон Остерлен пожала плечами.

– Да, полагаю, она сыграла немалую роль. Она несколько раз выступала перед Сенатом. По дороге из Зюденбурга сэр Конрад говорил мне, что рассчитывает по возвращении завершить дело о похищении княжича Камиля. Он, конечно, не называл Ивана Годрика по имени, однако я все же склонна думать, что он не совершал очень многого из того, в чем его обвиняет Луитгард Роза… если в ее словах вообще есть хоть крупица правды.

– Сэр Конрад совершенно точно приказал оставить Годрика в живых, – рявкнула я. – Он…

Но фон Остерлен вновь подняла руку, призывая меня помолчать.

– Хелена, я верю вам. Но сейчас не время обсуждать это. Позднее у нас еще будет возможность разобраться в том премерзком деле и найти ответы на многие вопросы – и в первую очередь узнать, где все это время был княжич Камиль, который и в самом деле оказался жив.

– Где он теперь?

– Мать решила увезти его в Ковоск, – сказала фон Остерлен и отмахнулась, словно не желая говорить об этом. – Мне нужно уходить, и поскорее. Если я задержусь, меня заподозрят. Слушайте внимательно. Скорее всего, вас вскоре отведут в подземелье, к Извлекателю Истин. Вас подвергнут пыткам… наверное, точно я не знаю. Чего бы вам это ни стоило, вы должны их вынести, понимаете? Вас хотят вызволить, но это трудно, опасно и займет немало времени, поскольку действовать придется крайне осторожно. Под пытками многие люди отказываются жить; они не могут вынести боль и молятся, чтобы их сердца поскорее остановились. Вот что я хочу сказать – если у вас получится стерпеть эти муки, вас спасут. Не оставляйте надежду и мужайтесь.

Она встала, но я, оцепеневшая, продолжала сидеть.

– Сэр Конрад говорил мне, что вы сильны, Хелена; он говорил, что не знает никого сильнее вас. Теперь эта сила нужна вам как никогда. Забудьте об Императоре, о Хаугенатах, о Двуглавом Волке. Если их не станет, то скорбеть по ним будут совсем немногие, а большинство даже не заметит их гибели. Но если рухнет Империя, то расплачиваться за это будут простые люди. Думайте о них и терпите. Я подозреваю, что миру живых еще пригодится Хелена Седанка.

И с этими словами она ушла.

* * *

Мне бы хотелось написать, что я встретила конец стойко, что я оправдала безграничную веру Вонвальта в мой железный характер. Увы, на самом деле, когда меня наконец забрали из камеры и отвели вниз, в подземелья, мужество покинуло меня.

Ничто не пугает человека так, как угроза пыток. Даже загробная жизнь, это чрезвычайно таинственное и непознаваемое место, полное сверхъестественных кошмаров, которые разрушают разум и грозят погрузить вас в пучины безумия, кажется не таким страшным. Стоит вернуться из священного измерения, и оно быстро стирается из памяти, как сон.

Но пытки, угроза физической боли, отчасти кажутся гораздо ужаснее. Боль настигает вас незамедлительно, задевает самые первобытные инстинкты и чаще всего бывает невыносимой. Чувство беспомощности, которое сопровождает пытку, лишь усиливает этот страх. Когда человек оказывается полностью во власти своего мучителя, на его душе остаются глубокие шрамы. Именно поэтому по сованским законам насильников всегда приговаривают к смертной казни – даже если жертва пережила случившееся, она на всю оставшуюся жизнь получает душевные увечья.

Меня отвели туда же, где пытали Натаниэля Кейдлека. Я вновь очутилась в огромном сводчатом подземелье, залитом призрачным лунным светом. Никого из свиты сэра Конрада там не было, ни сэра Радомира, ни самого Вонвальта. Двое стражников вели меня к дознавателю по совершенно безмолвному подземелью.

Мы подошли к пыточной. Я сразу узнала ее – если Кейдлек умер не здесь, значит, под дворцом имелось несколько одинаковых комнат. Белая, квадратная, совершенно пустая, если не считать Извлекателя Истин и плиты, к которой меня собирались привязать.

Дознаватель велел мне раздеться. Я отказалась… точнее, просто не смогла повиноваться, и меня силой раздели стражники. Я остервенело вырывалась, внезапно найдя в себе силы к борьбе. Столько лет я, сиротствуя на улицах Мулдау, избегала подобного унижения; неужели теперь, поднявшись в ряды имперской аристократии, мне было суждено подвергнуться ему? Я горько заплакала от такой иронии.

Увы, с тем же успехом я могла бороться с вековым дубом. Вскоре я осталась совершенно нага, как и Кейдлек до меня. Прикрываясь руками, я дрожала от гнева.

Дознаватель бесстрастно посмотрел на меня, а затем указал на плиту. Я вновь попыталась воспротивиться, можно сказать, для виду, потому что двое стражников просто затащили меня на нее и привязали.

Надо мной нависла головокружительная громада Извлекателя Истин. Несмотря на то что Вонвальт много рассказывал мне о колдовской природе и назначении этой глыбы, вдруг выяснилось, что знания ничуть не помогают бороться с нею. Извлекатель сразу же начал действовать на мой рассудок. В первый же миг я инстинктивно попыталась отвернуться от острия, которое висело приблизительно в двенадцати дюймах над моим лицом; но ремни крепко удерживали меня на месте. Я поняла, что именно на такую реакцию и была рассчитана эта пирамида: в обездвиженном человеке паника порождала еще большую панику. Так слабые духом могли в считаные минуты лишиться рассудка.

Дознаватель не задавал мне никаких вопросов. Он стоял в углу пыточной, столь же бесстрастный, как черная пирамида, и просто не мешал темным энергиям напитывать мой разум. Впрочем, и вопросов у него быть не могло – ведь мы не были ни преступниками, ни изменниками. Меня пытали просто ради пытки, ибо всякий пленник государства был обязан вкусить ее.

Весь абсурд происходящего заключался в том, что так я лишь возненавидела Императора. Да, я и раньше недолюбливала его как главу государства, побаивалась как человека, но при этом не испытывала к нему ненависти. Как и многие мои ровесники-сироты, я выросла под бдительным надзором Двуглавого Волка, и хотя Мулдау был буйным городом, а Толсбург – буйной провинцией, я не знала иной жизни, кроме той, что вела под господством Империи. Уроки Вонвальта позволили мне понять, что «цивилизация», какой бы смысл мы ни вкладывали в этот термин, в конечном счете была благом – даже несмотря на то, что она навязывалась множеству народов силой. Благодаря завоеванию толцы, хаунерцы, грозодцы, венландцы, денцы и многие другие народности, столь похожие друг на друга этнически и культурно, объединились под знаменем общего права. Да, ради этого пролилась кровь, но гораздо больше людей избежали гибели… по крайней мере, в перспективе.

Недоброжелатели называли Вонвальта «добропорядочным имперцем», и я во многом стала такой же – верной прислужницей короны и ревностной защитницей принципов общего права. Поэтому, даже не будучи уроженкой Совы, я оказалась гораздо ближе к ее идеалам, чем многие сованцы.

Но несколько коротких дней перечеркнули все это. Теперь я ненавидела Императора и Империю. Я бы с радостью смотрела, как она сгорает дотла. Мне казалось, что Аутун предал меня, из-за чего я испытывала к нему всеобъемлющий, неугасаемый гнев. Говорили, будто бы Империя воздвигнута на принципах справедливости и равенства, поэтому я считала возмутительным – и непростительным – то, что она могла столь позорно надругаться надо мной, не имея ровным счетом никаких доказательств.

Но она, конечно же, могла.

И потому я визжала, извивалась и умоляла прекратить это невыносимое мучение. Слова Северины фон Остерлен, сказанные мне перед пыткой, вмиг потеряли смысл. Я не могла думать о народах Империи, о простых людях, фермерах и каменщиках, купцах и ремесленниках, на которых вскоре могли обрушиться мародерствующие имперские легионеры и банды призванных на военную службу крестьян. Я бы не задумываясь обрекла их всех на гибель, если бы это означало конец моих мук. Мои мысли занимала лишь та проклятущая пирамида, которая одной лишь своей тяжестью и видом лишала меня рассудка.

– Достаточно, – произнес чей-то голос.

Стражники в сей же миг отстегнули меня и сняли с плиты. Затем схватили за руки и за плечи. Я была настолько не в себе, что ничего не говорила и не сопротивлялась.

В пыточную вошел кто-то еще – мужчина, настолько неприметный и незапоминающийся, что можно было подумать, будто он – близнец первого дознавателя.

– В чем дело? – спросил мой первый мучитель.

– Теперь этой девицей займусь я, – сказал вошедший. – Ты можешь идти.

Первый безо всяких вопросов повернулся и ушел.

Новый дознаватель оглядел меня, словно картину в галерее. Хмыкнул. Посмотрел на дверь. В следующий миг в пыточную внесли еще одну девушку.

– Встань сюда и покажи мне ее, – сказал дознаватель стражнику, указывая на стену рядом со мной.

Я повернула голову, чтобы посмотреть на девушку. Мы были с ней одного возраста и телосложения, и даже похожи лицом. Но если моя кожа была просто бледной, то ее оказалась серой, поскольку она была мертва, хотя и совсем недавно. Больше я ничего не могла о ней сказать, ибо не знала ни кто передо мной, ни откуда она взялась.

– Хорошо, – произнес дознаватель. – Положи ее на плиту. – Затем он бесстрастно кивнул мне. – Одевайся.

Я спешно повиновалась и спросила:

– Что происходит? – однако мой вопрос остался без ответа.

Другую девушку положили на плиту. Привязали. Затем следователь щелчком пальцев подозвал одного из стражников, и тот вложил в его протянутую руку железный прут.

Я с ужасом смотрела, как дознаватель начинает бить им по лицу девушки – четыре, пять, шесть раз. Он раздробил ей нос и скулы, ее тело вздрагивало от ударов, а у рта пенилась коричневая мертвая кровь.

– Что вы делаете?! – закричала я.

– Заткнись, – недовольно, но беззлобно сказал дознаватель. Отступив на шаг, он оценивающе посмотрел на свое кровавое творение. Несколько раз перевел взгляд с девушки на меня и обратно.

– Да, так сойдет, – сказал он.

– Что вы натворили? Что происходит? – спросила я, задыхаясь от страха, гнева и отвращения.

– Я спас тебе жизнь, – ответил мне дознаватель. – А теперь исчезни.

– Что? – в замешательстве спросила я.

Но мне сунули в рот кляп, накинули на голову мешок и выволокли из камеры.

XL

Незавершенное дело

«С жизненными трудностями следует справляться сразу же, едва они возникают. Кто знает, в какое зло они разрастутся, если оставить их без внимания?»

ПРЕДСКАЗАТЕЛЬНИЦА АНКА АНТИЧ

Казалось, побег удался. Незнакомая женщина провела меня по череде пустых комнат, и вскоре мы подошли к туннелю – узенькому подкопу, который держался на шатких деревянных балках. Я долго ползла на животе, но делала это с радостью, энергично отталкиваясь от земли локтями и коленями. Тогда я была готова переплыть реку дерьма, лишь бы сбежать из этого места.

Наконец мы выбрались из крошечного, умело замаскированного выхода на берег реки Саубер. Здесь было темно и скользко от нечистот, смываемых в реку, и мы могли легко споткнуться о камни. За нашей спиной возвышалась подпорная стена набережной, и со своего места я никак не могла разглядеть Императорский дворец. Мне стало понятно, что мы проползли под улицей Креуса и очутились с западной стороны Дворца Философов, напротив храма Немы.

Вонвальт уже ждал нас. Он был перемазан грязью и облачен в рваные одежды. Когда я увидела его, с моей души свалился камень; мне захотелось заключить его в объятия, но сэр Конрад жестом велел мне вести себя тихо и не шевелиться. Чуть позже появился сэр Радомир, и только тогда я догадалась, что мы оставили во дворце три свежих трупа, которые должны были сойти за нас и вскоре отправиться на сожжение.

В моей голове роилось множество вопросов, но времени задавать их не было. Незнакомые мне мужчины и женщины в темных одеждах повели нас по берегу. Несмотря на то что улицы высились в нескольких дюжинах футов над нами, мы все время жались к камням и прятались в тени. Идти по берегу глубокой ночью было опасно, ибо от грязи и нечистот он стал скользким, и мы несколько раз падали, сдирая руки и ноги об острые камни. И все же мы, невзирая на трудности, неуклонно и довольно споро продвигались вперед.

Незнакомцы, кто-то в плащах и капюшонах, а кто-то в обычной одежде, передавали нас друг другу по цепочке и вели все дальше и дальше. Время от времени нам приходилось нырять в подворотни или переулки и ждать, когда мимо пройдет неторопливый стражник или имперский гвардеец. Город был переполнен ими, и в такие минуты мы обливались потом, а наши сердца бешено колотились от страха. Однажды нам пришлось притвориться азартными картежниками и зайти в паб, чтобы скрыться от отряда имперской гвардии. Оказавшись в пустом зале заведения, мы с наигранным спокойствием выпили болотного эля, а хозяин паба, так ничего и не заподозривший, был просто рад ночным посетителям.

Мы двинулись дальше, постоянно разрываясь между необходимостью идти медленно и беззаботно, чтобы не привлекать внимания стражников и гвардейцев, и желанием помчаться вперед очертя голову. Увы, несмотря на все усилия таинственной армии союзников сенатора Янсена, вскоре стало ясно, что мы не сможем покинуть город до рассвета.

Нас привели в подвал неприметного особняка, который располагался в нескольких улицах от подножия Вершины Префектов. Там нам пообещали скоро принести еды и воды, после чего дверь закрылась, и мы услышали скрежет запираемого засова. Свет попадал в подвал через маленькое решетчатое окошко, расположенное сразу над мощением улицы. Снаружи все еще было темно, и я прикинула, что до восхода остался примерно час.

Оказавшись в том жалком подвале, среди старых сундуков, покрытых многолетним слоем пыли, мы наконец заговорили. Я рассказала Вонвальту и сэру Радомиру о том, как ко мне приходили сэр Герольд и фон Остерлен. Сэр Конрад слушал меня и по ходу повествования прямо на наших глазах превращался из сломленного и измученного человека в того, по чьим венам текло расплавленное железо. К финалу рассказа мне начало чудиться, будто стены подвала сжимаются вокруг нас, а гнев Вонвальта сделался осязаемым и заполнил все свободное пространство.

Сжав кулаки, сэр Конрад бессильно расхаживал взад-вперед.

– Она ослушалась меня, – говорил он. Из всего случившегося именно это злило его больше всего. – Она предала меня… предала Орден! Перешла на сторону этого… поганого священника. – Вонвальт повернулся ко мне. Выражение его лица вмиг сменилось с ярости на замешательство. – Что же в нем такого? – спросил он. – Как у него получается так легко переманивать к себе людей? Как он это делает? Что они в нем находят?

– Не знаю, – машинально ответила я.

– Нет, Хелена, – произнес сэр Конрад, и неподдельный интерес, прозвучавший в его голосе, напугал меня. – В чем же дело? Скажи мне. Я явно чего-то не замечаю. Чего-то не понимаю. – Он беспомощно оглядел подвал. – Я никогда в жизни не был так озадачен.

Я ничего не ответила. Что тут можно было сказать?

После этого Вонвальт надолго замолчал. Сэр Радомир тоже ничего не говорил. Бывший шериф уже давно оставил попытки понять наших врагов и что ими двигало. Я не могла его винить; заговор стал настолько сложен и многогранен, что было проще не обращать внимания на новые откровения.

– Мальчик жив. Все это время он был жив. А она водила нас за нос, – наконец произнес Вонвальт.

– Да, насколько понимаю, все так, – отозвалась я.

Вонвальт вновь начал ходить из стороны в сторону.

– И она клеветала на меня в Сенате?

– В самых ярких выражениях, – подтвердила я.

Поскольку мы скрывались, Вонвальт не мог повысить голос, и для того, чтобы выплеснуть гнев, разразился чередой эффектных жестов. Мне казалось, что его вот-вот хватит удар, но вдруг в дверь негромко постучали, после чего послышался звук отодвигаемого засова.

Рука Вонвальта потянулась к рукояти меча, которого при нем не было, но тревожился он зря. Дверь отворилась, и вошел сенатор Янсен.

– Хвала Неме, что вы живы, – обратился он к нам троим.

* * *

Несколько минут спустя мы сели неровным кругом, примостившись на пыльных сундуках. Сенатор пришел не один, и его спутники принесли нам кувшин вина и несколько простых оловянных кубков. Мы с жадностью выпили дорогое старое вино, которое следовало бы расслабленно потягивать на протяжении вечера.

– Надеюсь, вы пришли, чтобы рассказать мне о случившемся, – произнес Вонвальт.

– Полагаю, вы уже слышали об Иване Годрике?

Вонвальт кивнул. На какое-то время его гнев спекся, как лава, и превратился в угольно-черную корку.

– Мы арестовали его в Кормондолтском заливе. Под влиянием Голоса он признался, что виновен в убийстве княжича Камиля, но…

– Он оказался сумасшедшим? – предположил Янсен.

– …он оказался сумасшедшим, – согласился Вонвальт. Затем пристально посмотрел на сенатора. – А почему вы так сказали?

Янсен пожал плечами.

– Мне показалось, что он не в себе. Конечно, очутившись на эшафоте, люди нередко теряют голову…

– Серьезно, Тимотеус? Вы считаете, сейчас уместны шутки?

Но Янсен лишь отмахнулся.

– Я всего-навсего имел в виду, что сам был свидетелем тому, как некоторые, завидев петлю, сходят с ума, но на этот раз все было по-другому. Он с самого начала вел себя необычно.

– И вам не пришло в голову разобраться в этом? – резко спросил Вонвальт.

Янсен нахмурился и поджал губы.

– И что же, по-вашему, я должен был предпринять?

Вонвальт сделал глубокий вдох, чтобы успокоиться.

– Я отправил Годрика в столицу вместе с капитаном Галлой и Правосудием Розой, дав при этом четкий приказ: посадить его в темницу и дожидаться моего возвращения.

– И, как вам известно, все произошло совсем не так.

– Я только что узнал, что Правосудие Роза, – ее имя сэр Конрад произнес с нескрываемой ненавистью, – распространяла всевозможную ложь о нашем расследовании.

Янсен с несчастным видом кивнул.

– Все так. Боюсь, у всех нас сложилось впечатление, будто вы схватили убийцу княжича и отправили его в Сову, чтобы зрелищно – и публично – казнить, ибо именно так нам сказали и именно это произошло.

– Она сбила расследование с верного пути. Якобы «почувствовала», что княжича убили во Фляйшрегале. Одурманила меня любовной интрижкой. – Вонвальт бегло глянул на меня. – Она одурачила меня, как мальчишку.

– Похоже, что так.

– А что же капитан Галла? Неужели ей не хватило смелости вступиться за меня? Она слышала, как я приказал заключить Годрика в темницу. Она ничего не сказала?

Сенатора вдруг охватило смятение. Он явно что-то понял, причем только что.

– Ну конечно, вы же не знаете. И не могли знать.

– О чем именно?

Янсен неловко откашлялся.

– Капитан Галла недавно слегла. Она очень тяжело больна. На Пограничье она заразилась оспой и… вряд ли выживет.

Вонвальт заскрежетал зубами.

– Ну конечно, – негромко произнес он. – Что с ним сделали? С Годриком?

– На Арене возвели эшафот и стали дюйм за дюймом отрезать ему конечности, всякий раз прижигая раны каленым железом. Когда осталось одно лишь туловище, его повесили. К тому моменту он был еще жив. Я в жизни не видел ничего ужаснее, а ведь мне довелось сражаться в Рейхскриге.

Какое-то время мы переваривали сказанное.

Вонвальт поморщился.

– Что произошло после того, как его убили?

Повисла неловкая пауза.

– Боюсь, дальше дела пошли еще хуже.

– Мне уже сообщили, что княжич Камиль на самом деле жив, – произнес Вонвальт, желая опередить его.

– Перед тем как мы коснемся этого фиаско, нужно обсудить кое-что еще.

Повисло молчание.

– Хорошо, – наконец нарушил его Вонвальт.

– Правосудие Роза несколько раз выступала перед Сенатом, где в самых… пламенных выражениях осуждала вас. Она утверждает, что по прибытии в Сову вы провели жестокую и незаконную чистку в рядах Правосудий.

– Те Правосудия были арестованы за государственную измену, – выпалил сэр Конрад, внезапно снова вскочив на ноги.

Янсен поморщился.

– Боюсь, официальная версия событий… такова, какой я ее озвучил. Считается, что вы отправили около двух дюжин Правосудий, среди которых был, кстати, и магистр Кейдлек, в темницы под дворцом, где их незаконно истязали и убили.

– Суд над магистром Кейдлеком не был тайной, – сказал Вонвальт.

– Как раз был, сэр Конрад, – возразил Янсен. – Разве вы не помните?

Его слова застигли Вонвальта врасплох. При виде этого мне даже стало больно за него.

– Мы действовали строго в соответствии с указом Императора, – произнес Вонвальт.

– Сэр Конрад, при всем уважении, вы думаете не как политик. Вас переиграли. Вы более не можете заявлять, что действовали сообразно заветам и методам общего права. Патриции и неманская Церковь объединились в Сенате. Похоже, Правосудие Роза довольно долго изучала все тонкости вашей практики, а теперь разгромила этими знаниями вас и вашу репутацию. – Теперь сенатор указал на меня и сэра Радомира. – Например, она утверждает, будто ваши слуги пробрались в Керак, совершили там диверсию, попытались убить обенпатре Клавера и уничтожили великое множество редких фолиантов, которые там хранились.

– И каким же образом об этом так быстро узнали в Сове? – внезапно спросил сэр Радомир.

– Таким, что она заодно с Клавером! – рявкнул Вонвальт. – Кровь богов, как вы можете этого не видеть?! Вспомните спиритический сеанс! Он все это время поддерживал связь со столицей и всем руководил!

– Прошу вас, сэр Конрад, потише, – взмолился сенатор Янсен.

Вонвальт замолк.

– Вот к чему я веду: вас обвиняют в попытке уступить Пограничье местным язычникам, распустить храмовников, убить одного из самых известных – и, к сожалению, почитаемых – обенпатре неманской Церкви, а в довесок вы опорочили весь Орден магистратов своим расследованием «гибели» княжича Камиля и заставили всех усомниться в том, стоит ли всецело доверять Правосудиям драэдическую магию. Ибо да, княжич Камиль нашелся живым и невредимым, как бы ни было странно сетовать на это. Человек, которого вы якобы приказали казнить, не имел к похищению никакого отношения. От доверия к вам, а следовательно, и к Ордену магистратов, ничего не осталось. Что бы вы ни думали тогда, что бы ни приказывали и как бы все ни обстояло на самом деле, это больше не важно. Император вынужден действовать. Он отрекся от вас. Орден и прежде уже угасал, а теперь его и вовсе распустят через несколько дней. У Ложи каждый день собираются толпы. В Сенате всерьез заговорили о том, чтобы вернуть драэдическую магию неманской Церкви. Одним богам известно, как долго Клавер вынашивал свои замыслы, но я могу лишь восхищаться тем, насколько безупречно он претворил их в жизнь.

Вонвальт беспомощно покачал головой.

– Где нашли княжича Камиля? – спросил он.

Янсен подался вперед.

– Ах да. Вот здесь и начинаются странности. Императорская семья не давала никаких официальных объяснений. Мне не нужно говорить вам, насколько это необычно, – все-таки несколько человек лишились жизни из-за преступления, которое никто не совершал.

Вам, конечно же, известно, как все якобы произошло: сначала считалось, будто некий Иван Годрик похитил княжича в ремесленном районе. Однако Годрик на деле оказался невиновен – по крайней мере, в убийстве. Так откуда же возникло его признание и как оно смогло выстоять под натиском Голоса Императора? И куда же делся мальчик? Его забрал кто-то другой? Если да, то кто?

– Полагаю, никто больше не взял на себя ответственность за это преступление? – спросил Вонвальт.

– Совершенно верно. Я подозреваю, что на самом деле никакого преступления не было и в помине. Однако теперь, когда все карты раскрыты, остается задать один вопрос…

– Кому это выгодно, – сказал Вонвальт.

– Верно. По-видимому, прямым следствием незаконной – и жестокой – казни Ивана Годрика является гибель Ордена магистратов. Кому это выгодно? Несомненно, Клаверу, и я полагаю, что ваша Луитгард Роза действительно состоит с ним в сговоре. Мои люди изучают ее прошлое и связи с неманской Церковью. А еще мы нашли в ее родословной ковосканские корни.

Вонвальт внезапно вперился взглядом в Янсена.

– Где она сейчас? – спросил он.

– Кто? Правосудие Роза?

– Да.

– Полагаю, почивает в кровати.

– Не ерничайте!

Янсен вздохнул.

– Сэр Конрад, что вы намереваетесь сделать?

– Где она, сенатор? Я не стану спрашивать в третий раз.

– Она поселилась на Вершине Префектов, в поместье Правосудия Готхейд.

– А где же сама Готхейд? – спросил Вонвальт. – Неужели она до сих пор не вернулась? Ведь я изначально обращался за помощью именно к ней.

Янсен пожал плечами.

– Не имею представления. Я не слежу за местонахождением всех членов Ордена. Такие сведения очень быстро устаревают.

Вонвальт снова надолго замолчал.

– Я хочу увидеть ее, – сказал он. – Этой ночью. Сегодня же. Как можно скорее, насколько это вообще возможно.

Сенатор Янсен покачал головой.

– Ни в коем случае. Я и многие другие сенаторы и без того многим рискнули, чтобы вызволить вас из Императорского дворца. Я не допущу, чтобы все пошло насмарку из-за безрассудной попытки выяснить отношения, которая наверняка закончится кровопролитием… и насторожит ваших врагов.

Но Вонвальт уже принял решение, а когда это происходило, ни одна сила на земле не могла его переубедить.

– Наши враги уже настороже. Распорядитесь, чтобы нас провели к ней, сенатор; иного шанса мне может и не представиться. Помните, что стоит на кону.

Янсен заскрежетал зубами.

– Я знал, что ступлю на скользкую дорожку, если ввяжусь в это дело, но Немино вымя… Сэр Конрад, вам известно, что вы – та еще заноза?

– Известно, и я благодарен вам за помощь. А теперь, прошу, поторопитесь. Вашу уловку в подземельях очень скоро раскроют.

– Казивар, а то я этого не понимаю, – буркнул Янсен и вышел из подвала.

* * *

Итак, полтора часа спустя мы, чеканя шаг, шли у всех на виду к Вершине Префектов. На нас и на сопровождавших нас бойцах были надеты доспехи и сюрко городской стражи. Возглавлял наш отряд сэр Герольд – наверное, единственный член стражи, который имел право вторгнуться в закрытый район, где жили самые состоятельные люди города. Шериф Совы явно рвался загладить вину перед Вонвальтом за то, что не поверил ему несколько недель назад. Тогда они расстались на дурной ноте, а прошедшие с тех пор события лишь доказали, что Вонвальт, как всегда, был прав.

Рассвет только занимался, и зеленый район богачей еще спал; лишь слуги уже пробуждались и неторопливо начинали свой день. Никем не замеченные, мы быстро добрались до особняка Правосудия Готхейд.

– Вы трое пойдете с черного входа, – сказал сэр Герольд, обращаясь к своим стражникам. Те отделились от нас и обошли особняк. Мне вспомнилось, что в прошлый раз наше совместное с шерифом предприятие закончилось сильнейшим взрывом пороха и гибелью нескольких стражников. Впрочем, на этот раз сэр Герольд не колебался.

– Если она здесь, то вряд ли будет одна, – тихо произнес Вонвальт, когда мы подошли к парадному входу. – Чем больше людей мы допросим, тем лучше; но не стоит рисковать ради этого жизнями. Мне нужно поговорить только с Розой.

Дверь вышибли пинком, и мы вошли в вестибюль. Поместье сильно напоминало старый дом Вонвальта, где он жил до переезда во дворец лорда-префекта, и внутреннее убранство выглядело почти так же. Сэр Герольд и его люди вошли без криков, даже не объявив о своем присутствии, и начали одну за другой обходить комнаты на первом этаже.

Но прислуги нигде не было.

– Что все это значит?! – вдруг раздался возмущенный голос с сильным ковосканским акцентом.

Мы, стоявшие в прихожей, подняли глаза и увидели наверху лестницы обнаженного мужчину. В руке он держал ножны с мечом.

– Брось оружие! – прогремел Вонвальт Голосом Императора. Мужчина вмиг отшвырнул меч, и тот упал вниз, к подножию лестницы. Затем ковосканец уставился на свои руки, которые повиновались чужому приказу вопреки его воле.

Придя в себя, он бросился прочь, туда, откуда пришел.

– Луитгард! – заорал он.

Вонвальт взлетел вверх по лестнице, гремя кольчугой. Сэр Радомир, я и двое стражников последовали за ним. На втором этаже мы свернули налево и увидели, как беглец скрывается в одной из комнат. Другой мужчина, тоже ковосканец, напрыгнул на Вонвальта сбоку и повалил на пол; но, как и его соотечественник, он был обнажен, поскольку только что проснулся. Наши мечи рассекли его спину, ягодицы и ноги; плоть разошлась так аккуратно и бескровно, словно мы были хирургами-цирюльниками, которые препарировали труп.

Ковосканец закричал и отчаянно потянулся к ранам на спине. Вонвальт поднялся и заставил его замолчать, наступив на шею и передавив трахею. Затем мы оставили его задыхаться.

Двинувшись дальше по коридору, мы услышали, как захлопывается дверь и как кто-то баррикадирует ее с другой стороны – несомненно, это пытались укрыться Луитгард Роза и ее спутник. Если только они не намеревались выпрыгнуть из окна и переломать себе ноги, то бежать им было некуда.

В коридоре возник еще один мужчина. В отличие от своих подельников, он попытался сдаться, но Вонвальт, сам перед этим просивший нас взять пленных для допроса, все же не сдержался и немедленно убил ковосканца, вонзив короткий меч в его сердце по самую рукоять.

– Мразь. – Я слышала, как тяжело дышит Вонвальт, и поняла, что никогда прежде не видела его с такой стороны. Передо мной стоял не Вонвальт-Правосудие… и даже не Вонвальт-мститель. То был Вонвальт-солдат. Тот, кто сражался на полях Рейхскрига. Видя, как он шагает по коридору в доспехах стражи, как пробивает себе дорогу кулаками, ногами и клинком, как из его уст вырываются слова, каких я прежде от него не слышала, я поняла, что боюсь его. Лишь однажды он был столь же близок к тому, чтобы потерять голову. Но если тогда причиной стало убийство Реси Августы, которое лишило Вонвальта рассудка лишь на время, хотя и ранило в самую душу, то сейчас на моих глазах рушились все его моральные устои.

Вонвальт подошел к самой последней двери и начал изо всех сил бить в нее ногой.

– Открой дверь! – ревел он. – Открой! Луитгард! Открой эту поганую дверь!

Он вновь и вновь ударял по ней. Сэр Радомир помогал. Дверь была простой, деревянной и не могла выдержать такой натиск. Вскоре ее сорвало с петель.

– Назад! – крикнул забаррикадировавшийся внутри ковосканец, размахивая уже новым мечом. Он укрылся за спешно передвинутым комодом, а позади него, забившись в угол, в одной ночной рубашке стояла Луитгард Роза. Выставив перед собой руки, она немощно сжимала в них кинжал.

– Брось оружие! – приказал Вонвальт, и хотя на этот раз ковосканец явно ждал, что его ударят Голосом, ему это не помогло. Он разжал пальцы, и меч со звоном упал на пол.

В тот же миг в комнату ворвался сэр Радомир. Перемахнув через комод, он точным ударом тяжелого кожаного сапога сбил ковосканца с ног. Затем бывший шериф ударил его коротким мечом по лицу раз, второй, третий, так что мозги и кровь брызнули наружу, как вино из опрокинутого кубка.

Роза заверещала от ужаса. Лишь тогда я заметила, что она тоже отбросила оружие. Кинжал зазвенел по половицам. На секунду мне подумалось, что сейчас она станет молить о пощаде.

Вонвальт вошел в комнату и заметил брошенный кинжал.

Он глянул на Розу.

– На тебя действует Голос Императора? – спросил он.

– Прошу, – всхлипывая, простонала Роза. – Прошу, просто подождите.

– Кто ты?

Роза замычала, изо всех сил стараясь удержать челюсти сомкнутыми.

– Кто ты? – вновь грянул Вонвальт.

– Бася Яск! – взвизгнула Роза. Ее словно стошнило этими словами… и в самом деле, едва она их произнесла, как ее скрутил рвотный спазм.

– Ты из Ковоска?

– Моя мать оттуда!

Вонвальт открыл было рот, чтобы спросить что-то еще, помедлил, затем вновь закрыл его. Его плечи опустились, и он, казалось, стал меньше, будто осознание произошедшего придавило его тяжким грузом.

– Ты не Правосудие, – произнес он.

Сэр Радомир и я вмиг уставились на Вонвальта.

Роза с жалким видом помотала головой.

Я обернулась; к нам по лестнице поднимались сэр Герольд и его бойцы.

– Мы наделали слишком много шума, – сказал шериф, переводя дыхание. – Скоро сюда прибудет стража.

Если Вонвальт и услышал его, он не подал виду.

– Ты с самого начала не была Правосудием. Ты – не ученица Готхейд. У тебя нет никаких способностей. Ты просто разыгрывала перед нами представление. – Он провел рукой по своему залитому кровью лицу и прошептал: – Князь Преисподней.

Роза всхлипнула.

Затем Вонвальт озадаченно нахмурился.

– Но откуда же ты все знала? О Кейне? Кралиже? Теодоаре? И как же письмо? Ведь у тебя была печать.

Меня словно ударили под дых. Я все поняла.

– Тело на барже, – выдохнула я. – Сгоревшая женщина. Это и была Правосудие Готхейд.

Вонвальт снова повернулся к Розе. Казалось, он не верит своим ушам.

– Ты и твои подельники пытали ее, чтобы все узнать. Пропади моя вера…

– И взорвали баржу, когда мы на нее влезли, – мрачно закончил сэр Радомир.

Вонвальт вздохнул и сел на край кровати. Его вновь охватила глубочайшая печаль.

– Расскажи мне, что произошло, – тихо попросил он. – Так или иначе, я вытяну из тебя всю правду.

Роза подняла голову, по ее лицу текли сопли и слезы. Она выглядела жалко, ничтожно. Как же легко мне было ее ненавидеть.

– Бартоломью Клавер желает завладеть Империей, и я помогала ему.

– Что ж, это и так очевидно, – пробормотал Вонвальт. – Ты похитила княжича Камиля, – сказал он. – Из дубилен.

– Не я, – ответила Роза, качая головой.

– Леди Илиана, – слова слетели с моих губ, едва я все осознала.

Вонвальт посмотрел на меня, затем снова на Розу.

– Все так, – подтвердила она.

Сэр Конрад помрачнел, обдумывая услышанное.

– Ну конечно. Ей наверняка не составило труда увести мальчика из-под носа лейб-гвардейца. Никаких криков, никакой суматохи. Просто мать позвала своего сына, и все.

– Чтоб я сдох, – пробормотал сэр Радомир, сдавив пальцами переносицу.

– А ведь Генрих так рвался вернуться во дворец, – сказала я, на этот раз глядя Розе прямо в глаза. Затем я горько рассмеялась. – Он сразу почуял запах мальчика, хотя вы и пытались притупить его нюх смрадом дубилен. Княжич не покидал столицу. Он все это время был в Императорском дворце.

– А что же Годрик? – спросил Вонвальт. – Неужели он – обыкновенный слабоумный простак, которого вы напичкали ложными воспоминаниями?

– Да, – сказала Роза. – Клавер научил нас, как это сделать. Мы знали, что вы примените к нему Голос.

– Только получилось у вас это паршиво, – заметил Вонвальт. – Годрик путался в своих словах, потому что изрекал чужие мысли и россказни, которые ничего не значили для него самого. Вы чуть не лишили его рассудка.

– И все же вы его заподозрили! – прошипела Роза, вдруг ощетинившись.

Вонвальт открыл было рот, затем немного помедлил.

– Ты убеждала меня прикончить его в Линосе. Но ведь это сорвало бы твою затею с публичной казнью в Сове.

Роза усмехнулась.

– То был пустяк. Я просто засомневалась в себе.

– Не понимаю.

– План и без того получился довольно запутанным. Я не ожидала, что вы будете столь подозрительны к Годрику. Я боялась, что все раскроется. Неправомерная казнь в Линосе произвела бы не такое… впечатление, однако она все же была бы неправомерной.

Вонвальт холодно смотрел на нее.

– Если бы не твое предательство, этот человек все еще был бы жив… и ваша великая несправедливость была бы задушена в колыбели.

– Несправедливость, – горько пробормотала Роза.

– Да! – внезапно прогремел Вонвальт. – Несправедливость! Ибо как еще это назвать? Проклятые глупцы! Все вы! Ты, Клавер, Илиана и все остальные! Из-за вас вот-вот погибнут тысячи людей! Десятки тысяч! И ради чего? Ради чьего-то желания указывать другим, что делать?

Испугавшись, Роза съежилась. Мне кажется, за всю свою жизнь Вонвальт так и не смог понять, как сильно другие народы презирали Империю Волка и насколько глубокими были ненависть и негодование покоренных. Ведь тогда ему пришлось бы признать одну малоприятную истину и, глянув в зеркало, увидеть в нем покорителя его собственной родины, Йегланда. Он смотрел на Розу и видел в ней лишь врага; но, возможно, где-то в глубине души он и сам жалел, что не воспротивился Аутуну с той же хитростью и свирепостью. А теперь ему было проще похоронить эти чувства под лавиной праведной ненависти.

У Вонвальта не сразу получилось взять себя в руки. Он потер лицо рукой. Оглянулся на сэра Герольда, который маячил в дверях.

– И все это для того, чтобы опорочить Орден, – сказал он. – Забить последний гвоздь в крышку гроба Второго Сословия.

– Да, – просто ответила Роза. – Это придумал Клавер. Он знал, что Император бросит на поиски внука все силы – включая вас. Мы позаботились о том, чтобы судьба мальчика взволновала всю Сову и люди разбушевались.

– Теперь я понимаю, почему ты так хотела, чтобы я прикончил Годрика.

Роза пожала плечами.

Губы Вонвальта скривились.

– Как у Клавера получилось столь быстро организовать похищение княжича Камиля?

Роза покачала головой.

– Похищение готовилось заранее. Замысел оттачивался несколько недель. В утро похищения Клавер должен был проверить, как все прошло, и он связался с несколькими людьми – в том числе с представителем леди Илианы из Керака. Ты прервал тот сеанс. – Ее лицо помрачнело. – Человек, по твоей милости превращенный вратами Волка в кровавый фарш, был любовником Илианы.

Все вздрогнули, когда Вонвальт внезапно вскочил и схватился за меч. Размахнувшись, он вонзил клинок в стойку балдахина, и с его губ сорвался громкий крик, полный досады и ярости.

– Я знал! – взревел он, тыча пальцем в лицо Розы. – Я так и знал! Боги, я же видел, что здесь есть какая-то связь! Дело в порохе, не так ли? Клаверу нужна взрывчатка. Он видел, как саэки всего несколькими бочонками этой пыли громят армии храмовников, и решил заполучить его. Ведь так? Отвечай!

Роза впервые не ответила.

– Это так? Клаверу нужен черный порох?

Слова застряли в ее горле, и Роза пошатнулась. Она стонала и вздрагивала всякий раз, когда Вонвальт повторял вопрос.

– Да! – наконец выкрикнула она. – Да! Илиана снабжала его!

– Зачем?

– В обмен на… гарантию! – она изо всех сил сдерживала каждый слог, рвавшийся из-за ее стиснутых зубов.

– Гарантию чего?

– Того, что он не тронет Ковоск, когда захватит Сованскую Империю!

Вонвальт выдернул свой меч из стойки балдахина, заставив древесину всхлипнуть. Затем наставил острие на Розу.

– Нет, прошу вас! – закричала она.

Вонвальт повернулся к сэру Герольду.

– Вы все слышали?

Шериф кивнул.

– Да.

– Передайте эти сведения сенатору Янсену. Сегодня же.

– Передам. Клянусь.

Вонвальт снова повернулся к Розе.

– Я надеюсь, твоя смерть того стоила, – сказал он.

– Свобода Ковоска стоит многого, – тихо, будто в забытьи, ответила она.

Вонвальт покачал головой.

– Если ты думаешь, что Клавер остановится на одной лишь Империи Волка, ты жестоко ошибаешься. – Он поднял клинок. – Радуйся же тому, что ты этого никогда не увидишь.

– Autunska! – вскрикнула она, когда Вонвальт вонзил меч ей в сердце.

Бася Яск рухнула на пол, и в комнате воцарилась тишина.

– Что это значило? – наконец спросил сэр Радомир.

– «Волчье дерьмо», – пробормотал Вонвальт, вытирая свой клинок. Затем он посмотрел в окно. – Нема. Началось.

Мы все проследили за его взглядом. Вдали за храмом Креуса виднелась Великая Ложа.

Она была охвачена пламенем.

– Нет, – выдохнула я. Позади меня сэр Герольд и его бойцы выругались.

Вонвальт вогнал свой клинок обратно в ножны.

– Идемте. Нам нужно выбраться из города.

Эпилог

Вниз по склону перед обрывом

«Ни одна нация не сможет выстоять в условиях, когда средства к существованию распределены неравным образом. Где есть неравенство, будет зреть негодование; а где зреет негодование, с лихвой найдутся те, кто будет готов применить силу».

ИЗ ТРАКТАТА ЧАН ПАРСИФАЛЬ «ИМПЕРИЯ И НАКАЗАНИЕ»

Ночь выдалась холодной, и первые лучи солнца еще нескоро должны были коснуться серых вод реки.

Над берегами, разделенными широкой водной гладью, висела тишь. Мы медленно плыли по зеленому краю, который казался нам цветущим и красочным после пустынных, бесплодных просторов юга Империи, где мы провели последние недели. Ввысь вздымались пышные сосновые леса и поразительно красивые скалистые выступы, покрытые мхом и растительностью; журчали ручьи; куда ни глянь, всюду бегали дикие звери. В воздухе витали сочные запахи, а небо было затянуто плотными темными облаками.

Впереди земля изламывалась и начинала подниматься к небу, на фоне которого вдали вырисовывались огромные серые горы. Снег покрывал их вершины, ничуть не смущаясь имперского календаря, который утверждал, что сейчас весна.

Я осторожно выглянула из-под вощеного пледа, что покрывал меня. На носу нашей лодки сидели люди в капюшонах; весла ритмично бились о воду, и до моих ушей долетали обрывки приглушенного разговора.

Я не шелохнулась и не заговорила с ними.

Мы продолжали медленно, натужно плыть вверх по течению. Спустя несколько часов мы пристали к небольшому причалу. С меня стащили плед, после чего мой ящик накрыли крышкой. Затем ящик подняли и, не церемонясь, перетащили на телегу. Рядом с глухим стуком упал второй, затем третий.

Приглушенные голоса продолжали говорить. Я услышала, как зазвенело что-то металлическое, как скрипнули кожаные ремни, как взвизгнули и застучали о дорогу колеса.

Мы продолжили путь.

* * *

Путешествие продлилось весь оставшийся день. Леса и вспаханные поля остались позади, а рукотворные строения, которые становились все больше и крепче, напротив, начали попадаться чаще. К вечеру мы въехали в хаунерский город Остерлен. Нам повезло; ворота почти сразу же закрылись на ночь, и стражники досмотрели нашу телегу очень бегло, ибо желали поскорее уйти с дежурства, не дожидаясь темноты и колючего холода, который воцарялся на севере Империи даже весенними ночами.

Мощеные улицы вели вверх по крутому склону, и лошади, утомившиеся за целый день непрестанного бега, с трудом взбирались по ним. Остерлен возвели в предгорьях гряды, которая отделяла Империю от Хассе – страны, знаменитой своими утесами, ущельями и капризной погодой. Место, куда мы приехали, было небольшим, но важным; оно представляло собой крепость, которая маскировалась под город и сторожила одну из немногих проходимых дорог между Империей и Конфедерацией Ковы. Для любого другого человека попытка тайно проникнуть в этот оплот была бы равносильна самоубийству, но, к счастью для нас, Остерлен входил в вотчину барона Хангмара, владыки Вайсбаума, который был Вонвальту если не другом, то хотя бы союзником.

Телега снова остановилась. Ящики, в том числе и тот, в котором лежала я, выгрузили и перенесли в здание. Я услышала, как кто-то закрыл и запер ворота, а затем произнес:

– Осторожнее, мисс.

Я вжалась в дно ящика. Секунду спустя между стенкой и крышкой показался железный лом; крышку подняли, и я оказалась на свободе.

Нас принесли в небольшой зал со сводчатым потолком, в котором, судя по виду и запаху, когда-то хранились бочки с вином. Я, Вонвальт и сэр Радомир вылезли из своих ящиков. Перед нами стояла Северина фон Остерлен; едва мы поднялись, она сняла капюшон. Маркграфиню окружали незнакомые нам люди, но нас заверили, что им можно доверять.

– Как вы себя чувствуете? – спросила фон Остерлен.

– Чувствую, что мне срочно нужно выпить, – сказал сэр Радомир.

– Нам принесут освященное вино, – ответила фон Остерлен, даже не поведя бровью от подобного святотатства. – А вы, сэр Конрад?

Вонвальт фыркнул.

– Я в порядке. Идемте скорее.

– Как пожелаете. Сюда.

Она провела нас через боковую дверь в скромно обставленный вестибюль. Вдоль грубых, неотесанных каменных стен стояли деревянные столы, заваленные бумагами, а мерцающие огоньки свечей отбрасывали на них лужицы теплого, медового света. Я видела вокруг стопки учетных книг и деревянные сундуки, переполненные старыми свитками – судя по всему, кто-то пытался навести порядок в своем архиве.

Фон Остерлен подошла к следующей двери и остановилась.

– Подождите немного здесь, – сказала она и вошла в дверь, затворив ее за собой.

Мы ждали молча. Мой желудок громко урчал, потому что в последние дни, с тех пор как мы бежали из Совы, я очень мало ела и пила. Я пересеклась взглядом с сэром Радомиром. Будь все иначе, в его глазах я бы прочла что-нибудь ироничное и насмешливое. Но теперь шериф казался мне уставшим, словно был по горло сыт происходящим.

Дверь снова отворилась. Вошла фон Остерлен.

– Теперь идите за мной, и быстрее.

Мы пошли следом за маркграфиней. Переступив порог, мы попали в главный зал небольшого храма, и я поразилась тому, сколько показной роскоши и красивых вещей можно вместить даже в столь камерные и уединенные места. Единственным, что отличало сей храм от заурядной неманской церкви, были висевшие на стенах боевые награды храмовников, а еще грязные и окровавленные знамена Ордена саксанских рыцарей Храма.

Мы быстро пересекли поперечный неф и вошли в маленькую часовню. Фон Остерлен подняла с пола ковер; под ним обнаружился люк, и один из спутников маркграфини распахнул его. Не говоря ни слова, мы спустились вниз, в тускло освещенное помещение.

– Благословенная Нема, вы все еще живы, – сказал сенатор Тимотеус Янсен. Я спустилась по ступенькам последней и увидела небольшую комнату, где горели оплывающие свечи. Здесь стояло несколько почти пустых книжных полок и низкий стол. Янсен сидел у противоположной стены, одетый не в сенаторскую мантию, а в простые дешевые одежды.

– По крайней мере, пока, – ответил Вонвальт и, не церемонясь, сел.

Кто-то из свиты фон Остерлен закрыл над нами люк и вернул ковер на место, отчего в маленькой подземной каморке быстро стало душно. Пока мы рассаживались, другой спутник маркграфини раздал нам серебряные кубки и наполнил их вином. Сэр Радомир немедленно осушил свой и попросил добавки, которую ему любезно предоставили.

– Сэр Герольд все мне рассказал, – сказал Янсен. – И я передал эти сведения остальным.

– И?

– Леди Илиана уже вернулась в Ковоск, забрав с собой княжича Камиля. Сейчас они находятся в главной резиденции дома Казимир. Конфедерация и так кишмя кишит легионерами, но, невзирая на это, князь Таса решил перебросить туда еще больше воинов. Он хочет переправиться через Кову, убить Илиану и вернуть княжича в Сову, на что его благословили почти все жители города.

– Он же оставит столицу без солдат! Этого еще не хватало.

– Именно, – согласился Янсен. – Млианары, конечно же, вопят, будто ничего не знали о «злодейских происках ковосканских шпионов». Я предал огласке связь между Илианой и Клавером, но доказательств этому нет. – Сенатор пожал плечами. – Клавер остается в Кераке, и, боюсь, нам никак не убедить других в том, что он отдает приказы своим подельникам при помощи драэдических чар. Подобные заявления легко счесть выдумкой, и млианары без труда оспаривают их.

– Что с Орденом?

Янсен зашипел, втянув воздух через стиснутые зубы.

– Его больше нет. На словах он все еще существует, поскольку Император его не распустил, но… – Сенатор набрал полную грудь воздуха и вздохнул. – Ложа сожжена. Правосудия залегли на дно. Ваше имя в столице равносильно проклятию.

Вонвальт опустил голову. Он был близок к отчаянию. Долгое время он молчал.

– Мы ничего не можем поделать, верно? – наконец произнес он. – Ничего. Мы словно пытаемся осушить океан, черпая воду ведром.

Даже Янсен, чьи запасы упрямства и оптимизма казались неиссякаемыми, покачал головой.

– Пока что не можем. Млианары и неманцы завладели всеобщим доверием. Они сыграли на предрассудках простолюдинов и направили их гнев на Ковоск. Да и сделать это было нетрудно. Люди и так ненавидели ковосканцев.

– А что же Император?

Янсен пренебрежительно отмахнулся.

– Император утратил все свое влияние… а мы, хаугенаты, растеряли свое вслед за ним. Он лишился Ордена магистратов, своего самого весомого и могущественного союзника. Его невестка оказалась изменницей. Скоро он потеряет князя Тасу на каком-нибудь поле брани в Ковоске и уже потерял князя Гордана вместе со всем Шестнадцатым Легионом.

Вонвальт поднял ладонь.

– Я слышал об этом и не понимаю. Неужели эти события связаны?

Янсен покачал головой.

– Мне так не кажется, но кто знает? Наши враги действуют изощренно, и они продумывали свой мастерский гамбит многие месяцы, если даже не годы. У нас же было всего несколько недель, чтобы ответить. Неудивительно, что мы на каждом шагу терпим поражение.

– Я думал, что князь Гордан весь оставшийся год будет осаждать Кругокаменск, – сказал Вонвальт. – Как же у него получилось так быстро продвинуться на север?

– По-видимому, Наумов еще не до конца растерял свою честь, поскольку он сдал крепость. Князь Гордан почти сразу же двинул войско на Моргард. В последний раз их видели близ Йоско, где они разбили лагерь. А затем… – Янсен пожал плечами, – …ничего.

– Его гибель подтверждена? – спросил Вонвальт.

– Нет. Но целый Легион не мог просто так исчезнуть. Они наверняка убиты.

– Кто-нибудь может это подтвердить? Север Хаунерсхайма – просторный край, и там немало…

– Сэр Конрад, – перебил его Янсен. – Как бы это ни случилось, они сгинули. Вам придется просто поверить мне. Вы можете меня допросить, но это не изменит случившегося, и я не смогу дать вам больше подробностей.

Вонвальт стиснул зубы.

– И какая же могучая армия присвоила себе столь поразительную победу? Кто оказался способен уничтожить пятитысячное войско и…

– Я не знаю, – сказал Янсен, вновь перебив его. Сенатор явно не хотел выслушивать усталые колкости Вонвальта. – До меня лишь непрестанно доходит один и тот же слух, будто на севере появилась некая… – Он покрутил рукой в воздухе, подбирая слова. – Языческая… жрица-воительница.

Вонвальт возмущенно усмехнулся.

– Что?

– Как ни прискорбно, других сведений у меня для вас нет, – отрезал Янсен. – Боюсь, я не смогу здесь и сейчас ответить на все ваши вопросы.

– Что предпринимает Император? Он отправил вслед за Шестнадцатым другие Легионы?

– Где же ему их взять? Князь Таса увел с собой на восток последние остатки боеспособных войск. Император же просто сидит в Зале Одиночества и ничего не говорит. Нам нужны волевые действия, а не молчаливые раздумья. А он дожидается смерти.

Вонвальт около минуты сидел молча, а затем ударил кулаком по столу.

– Проклятье! – прогремел он, заставив всех вздрогнуть. Затем двумя дрожащими руками потер виски. – Выходит, все кончено, не так ли?

– Сэр Конрад…

– Клавер поведет храмовников на север и займет трон. А какая-то… призрачная языческая армия, которая, по всей видимости, обитает в Хаунерсхайме – или же в воображении Императора, что вероятнее, – поможет этому перевороту, уничтожив все имперские Легионы, которые еще остались внутри Империи и которые могут встать у него на пути.

– Сэр Конрад…

– Что?

Вонвальта одернула фон Остерлен. Она оставалась невозмутима и, похоже, ничуть не впечатлилась его яростной тирадой. Заговорив, она сказала то же самое, что сказал бы и сам сэр Конрад, поменяйся они местами:

– У нас почти нет времени. Вместо того чтобы заламывать руки, может быть, нам стоит поразмыслить над тем, что мы можем предпринять?

Вонвальт открыл было рот, но передумал и закрыл его. Затем тяжело осел на стул и тихо проговорил:

– Мы ничего не можем сделать. Проклятье, я уже подумываю о том, чтобы просто сбежать. Существуют другие страны и другие народы, где мы сумеем прожить остаток дней в безвестности.

– Пока Клавер владеет драэдической магией, вы нигде не будете в безопасности, – сказала ему я.

– Ты сожгла все книги. Все древние знания. У него ничего не осталось, – с усмешкой пробормотал Вонвальт. – А «Кодекс изначальных духов» у нас.

– Он уже успел многому научиться. У него есть армия. И помощь. Ему ведь кто-то помогает, верно? Какая-то сущность, о которой мы еще ничего не знаем; некий обитатель загробного мира, который одарил его магическими способностями. Вы ведь помните, что он сказал в Сове? Про «могущественных друзей»? Даже если вы уступите ему Империю Волка, остается еще загробный мир. Что, если он пожелает создать свою империю и там?

Эта мысль отрезвила Вонвальта и заставила всех, кто присутствовал на том тайном собрании, поежиться.

– И подумайте о Реси, – тихо прибавила я. – Она застряла на Равнине Бремени. Ей тоже нужна ваша помощь.

Повисло молчание. Его нарушил сенатор Янсен:

– Кое-что вы все же можете сделать. Мне на ум приходит по меньшей мере два пути.

– Продолжайте, – сказала фон Остерлен, когда Вонвальт не ответил.

– С исчезновением Шестнадцатого Легиона Моргард остался без гарнизона. А лето уже близко. Это означает, что Северное море станет спокойным и начнется летний сезон набегов с севера. Император, конечно же, пошлет туда войска, но, чтобы их собрать, понадобится время. Благодаря этому у вас появляется возможность выяснить правду о судьбе князя Гордана. Если по северу Империи действительно бродит «призрачная языческая армия», то, возможно, эта армия сможет вам помочь.

– А какой второй путь? – с нажимом спросила фон Остерлен.

– Я уже как-то рассказывал, что служил оруженосцем в казарских землях. Казары держатся особняком от остальных народов, однако они хорошо знакомы с секретами драэдической магии. Уверен, среди них вы тоже сможете найти союзников. Если пожелаете, я назову вам имя моего тамошнего знакомого… однако должен вас заранее предупредить, что не знаю, жив ли он еще.

Вонвальт, зажмурившись, помотал головой.

– Что вы несете? Налетчики-язычники с севера? Людоволки с Южных равнин? И что вы прикажете мне с ними со всеми делать?

– Вы сами сказали: Клавер и его храмовники собираются повести войска на Сову. А на севере, в Хаунерсхайме, судя по всему, нашлась некая таинственная сила, способная дать отпор имперским Легионам. Если вы хотите помешать Клаверу занять трон, то вам потребуется армия, способная это сделать. Я же подсказываю вам, где ее найти. Даже не одну, а две.

Вонвальт насмешливо фыркнул.

– И почему же вы решили, что эти народы помогут мне спасти Империю Волка?

Янсен грустно улыбнулся.

– О, я не думаю, что Аутуна можно спасти. Но, вероятно, после его краха другие пожелают жить в мире. И мы обязаны сделать все, что в наших силах, чтобы сохранить жизни имперских подданных. Клавер уж точно не снизойдет до подобных мелочей.

Вонвальт вздохнул. В комнате вновь надолго воцарилось молчание.

– Вы правы, конечно же, – негромко произнес он. – И я ценю то, сколь многим вы рискнули, придя сюда. Знаю, ныне со мной тяжело иметь дело, так что я благодарен вам за терпение.

– Вас нетрудно понять, учитывая, с чем мы столкнулись, – сказал Янсен. – Как бы там ни было, скоро все разрешится. Осмелюсь предположить, что через несколько недель или через месяц мы увидим финал этой истории.

– Умеете отрезвить, – пробормотал сэр Радомир.

Вновь повисло молчание. Мы сидели, пили и размышляли. В конце концов Янсен хлопнул в ладоши.

– Что ж, кажется, мы обсудили все, что могли.

– Да, – сказал Вонвальт, вставая. Он пожал сенатору предплечье. – Мы еще увидимся, прежде чем все закончится.

– Верно, – ответил Янсен. – И если будет на то воля Немы, вы будете во главе армии.

* * *

Мы покинули Остерленскую долину с тяжелыми сердцами и непосильным бременем на плечах. Отверженные Империей, но все еще преданные Ордену, который больше не существовал, мы превратились в крошечные точки на фоне бескрайних сизых гор Хассе и побрели на север, в неизвестность.

На этом я завершу вторую часть моей повести. Хотя Вонвальт пробыл на посту лорда-префекта недолго, за это время успело произойти множество несчастий; и мне кажется логичным поставить точку в конце его службы. Но чтобы подойти к финалу всей истории, мне предстоит написать еще о многом. Языческие королевы-воительницы, людоволки-казары, война на земле и в ином мире – все это подождет до третьего тома. Ведь несмотря на то что сумерки уже сгустились над Империей Волка, ее солнце пока не зашло; и я изложу на бумаге еще множество деяний, как злодейских, так и доблестных, прежде чем смогу закончить рассказ о сэре Конраде Вонвальте.

Благодарности

Я не впервые пишу вторую часть трилогии, но впервые делаю это, уже имея читательскую аудиторию. К счастью для меня, окончательная рукопись «Тирании веры» была сдана еще до того, как в печать вышло «Правосудие королей», и мне не довелось испытать то давление, которое оказывают на писателя читательские ожидания. С третьей книгой все будет иначе, но не будем забегать вперед.

Роман, который вы держите в руках, очень далек от своего первого черновика, и, уж поверьте, он стал от этого только лучше. Как и прежде, и как происходит со всеми хорошими книгами, это случилось благодаря усилиям множества людей.

Первыми стали мои бета-читатели Уилл Смит, Тим Джонсон и Джордж Локетт. Их труд (замечу, неоплачиваемый) был тяжел – получив непричесанный, обильно исписанный комментариями и пометками вроде [здесь нужно придумать что-то получше] черновик, они смогли предоставить полезные и въедливые замечания. Я навсегда благодарен вам за ваше время и усилия.

Следом за ними по тексту прошлась целая толпа профессионалов. Неизменная благодарность моему агенту Гарри Иллингворту и команде редакторов – на этот раз Джеймсу Лонгу и Хиллари Самс, – а также остальным ребятам из Orbit. Лишь благодаря вам эта книга читается так хорошо.

Наконец, спасибо самому важному человеку – моей жене Софи. Не добывай она наш хлеб насущный, я бы не смог целые дни проводить за писательством. Я люблю ее за то, что она подарила мне время заниматься любимым делом.

Эта книга посвящается тебе, Софи.

Ричард

Сидней, июнь 2022 года

Примечания

1

50 футов = 15,24 метра.

2

Верейка – небольшая узкая гребная лодка, которую традиционно использовали на реках и в гаванях Англии для перевозки пассажиров. (Прим. перев.)

3

Салад – вид средневекового шлема. (Прим. перев.)

4

Дирк – «шотландский кортик», кинжал с длинным прямым клинком и без крестовины на рукояти. (Прим. перев.)

5

Шоссы – старинные мужские чулки. (Прим. перев.)

6

100 ярдов ≈ 91,44 м

7

Бот – небольшое одномачтовое парусное судно. (Прим. перев.)

8

Триболы – военное заграждение, которое представляет собой четыре штыря, соединенные между собой и направленные в разные стороны. Один штырь при этом всегда смотрит наверх. В Средние века использовалось против кавалерии. (Прим. перев.)

Content

Ричард Суон
Тирания веры

I По дороге в Сову

II Магистр Ордена

III Врата Волка

IV Император

V Бьющееся сердце цивилизованного мира

VI Тихая зачистка

VII Учебный поединок

VIII В Хранилище Магистров

IX Орден Храма

X Одна дверь закрывается, другая открывается

XI Несвоевременное несчастье

XII Лейб-гвардеец

XIII Район грязных ремесел

XIV Таланты Ордена

XV Бодание упрямцев

XVI Свет во тьме

XVII В храме Немы

XVIII Муфрааб

XIX Второе Сословие

XX Заминка в расследовании

XXI Путешествие к Кормондолтскому заливу

XXII Расставляем капкан

XXIII Капкан захлопывается

XXIV Под горячую руку

XXV За границей Империи

XXVI Уроки загробной жизни

XXVII Стромбург

XXVIII На берегах Оссийского моря

XXIX Зюденбург

XXX Откровения

XXXI Дочь Немы

XXXII Битва у Агилмарских врат

XXXIII Керак

XXXIV Внутреннее святилище

XXXV Запретные знания

XXXVI Гибель надежды

XXXVII Череда неудач

XXXVIII Воссоединение

XXXIX Вопросов больше, чем ответов

XL Незавершенное дело

Эпилог Вниз по склону перед обрывом

Благодарности

Примечания