Марат Агинян

Зависимость и ее человек: записки психиатра-нарколога

Научный редактор: Иван Мартынихин канд. мед. наук

Редактор: Наталия Быкова

Издатель: Павел Подкосов

Руководитель проекта: Александра Казакова

Арт-директор: Юрий Буга

Ассистент редакции: Мария Короченская

Корректоры: Анастасия Никульшина, Ирина Панкова

Верстка: Андрей Фоминов

Все права защищены. Данная электронная книга предназначена исключительно для частного использования в личных (некоммерческих) целях. Электронная книга, ее части, фрагменты и элементы, включая текст, изображения и иное, не подлежат копированию и любому другому использованию без разрешения правообладателя. В частности, запрещено такое использование, в результате которого электронная книга, ее часть, фрагмент или элемент станут доступными ограниченному или неопределенному кругу лиц, в том числе посредством сети интернет, независимо от того, будет предоставляться доступ за плату или безвозмездно.

Копирование, воспроизведение и иное использование электронной книги, ее частей, фрагментов и элементов, выходящее за пределы частного использования в личных (некоммерческих) целях, без согласия правообладателя является незаконным и влечет уголовную, административную и гражданскую ответственность.

© Агинян М., 2024

© ООО «Альпина нон-фикшн», 2024

* * *

Посвящаю

Константину Луцишину,

моему другу и коллеге.

Вслед за ним я пошел изучать зависимость

и открыл свободу

Предисловие

Много лет назад некий молодой человек, носивший мое тело и управлявший моей судьбой, выбрал медицину. Он стал психиатром, аддиктологом, психотерапевтом. Этот выбор привел его в мир, наполненный ненастоящей радостью и настоящей болью.

Я работаю с зависимыми пациентами 20 лет. Начинал как типичный постсоветский нарколог – из тех, что «кодируют», гипнотизируют и всячески внушают идею, будто зависимость – это тяжелая болезнь, но ее можно вылечить таинственным быстрым способом. Однако современная наука говорит, что зависимость – не столько то, чем заболел мозг, сколько то, чему он научился, и что для преодоления зависимости нужны длительная работа, пересмотр, переосмысление того поведения, которое не соответствует жизненным ценностям человека, а также ежедневные направленные усилия в соответствии с этим переосмыслением.

Пациенты с синдромом зависимости помогли мне понять, в чем они действительно нуждаются для перехода в осознанную, осмысленную жизнь с трезвой головой. Я соотнес это с тем, что известно современной науке. И мне удалось на стыке реальных человеческих потребностей и строгих научных фактов вместе с зависимыми, в одной с ними команде, создать ориентированную на науку программу множественных поведенческих изменений для людей с зависимостью.

В главах этой книги можно встретить слова «алкоголик», «наркоман», «аддикт», «зависимый». Я прибегал к ним тогда, когда они больше всего подходили к соответствующему семантическому контексту. Что касается моей персональной семантики, для меня люди с зависимостью – это люди, и я не считаю нужным их как-то отдельно называть.

Я благодарен тысячам пациентов: каждый из них меня чему-то научил. И прошу прощения у тех, кому не смог помочь. Люди, о которых я рассказываю в книге, – мои реальные пациенты, друзья, знакомые. Я изменил имена пациентов и узнаваемые детали их историй в соответствии с этическими требованиями, действующими в моей профессии. Многие аддикты охотно рассказывают свои истории и не хотят анонимности, борясь таким образом со стигматизацией аддикций, – что ж, их имена я оставил без изменений.

Хочу перечислить людей, чье влияние на меня как на профессионала и человека, на программу Sober One, на судьбу этой книги было невероятно сильным. Это Яков Юдельсон, Анна Фофанова, Олег Овсянников, Илья Максимов, Николай Картозия, Олег Зябликов. Отдельная благодарность Ивану Мартынихину за научную редактуру текста книги. И мне очень повезло, что рукопись попала к Александре Казаковой и Наталии Быковой: благодаря их заботе и профессионализму эта книга получила жизнь. Спасибо вам!

Итак, я прошел невероятный профессиональный и человеческий путь и написал об этом книгу. Потому что мне есть о чем рассказать.

1

Путь в медицину

Путник, нет пути.

Путь появляется, когда ты идешь.

АНТОНИО МАЧАДО

1

Когда это случилось? В какой момент я начал догадываться, что жизненные истории наркологических пациентов, их опасная охваченность сорвавшимися с цепи желаниями, разрушительные последствия этой одержимости, апорические взаимопереходы между свободным «я хочу» и зависимым «я не могу не хотеть» – не просто клинические феномены, но и подсказка, прояснение, несносное увеличительное стекло, под которым можно отчетливо рассмотреть человеческую природу? Наркология – это поиск и досадное обнаружение того неловкого, недопустимого, что мы не хотим считать собой, своей сутью, своей душой, самым ценным, самым важным в жизни, быть может, самой жизнью.

Кажется, это произошло зимой 2010 года. Я работал в частной наркоклинике. Поступил пациент – вежливый, начитанный, теоретически и практически осведомленный о таком количестве психоактивных веществ, что запросто мог бы прочитать для нас, наркологов, полезный курс под названием «Занимательная нейротоксикология». Кто-то из коллег окрестил его Наркозавром. Мне сказали, что Наркозавр всегда поступает в клинику сам, без давления со стороны родственников, что, в отличие от многих других наших пациентов, он действительно хочет бросить наркотики, но, к сожалению, каждый раз срывается. Мне нравилось беседовать с ним. Он очень хотел жить. Хотел, но не мог. «Я не знаю, – говорил он, – не знаю, как можно жить с такой головой». Однажды я застал Наркозавра вот за каким занятием: сидя на полу возле больничной койки, он имитировал введение героина в вену. В наркологическом тезаурусе есть термин «игломания» – так называется невероятно сильное желание хоть что-нибудь вводить в вену. Героиновые аддикты могут колоться водой для того, чтобы немного побыть в состоянии, напоминающем введение наркотика. Наркозавр имитировал укол. В его руках ничего не было, он вводил воображаемую иглу в локтевую вену. Заметив меня, он спокойно перевел сосредоточенный взгляд обратно на локтевой сгиб и «ввел» в вену несуществующий героин. Меня поразил контраст между очевидной бессмысленностью этого занятия и потрясающим интеллектом Наркозавра. Я спросил:

– Тебе это помогает?

– Да. Мне от этого становится легче.

– Но ведь там ничего нет!

– Есть. Есть мое желание, и оно такое, что… Оно есть. Только оно и есть.

Я много раз думал об этом разговоре. Вспоминал сосредоточенное умное лицо Наркозавра и пустоту в его руках. Что это такое – желание, оторванное от своего предмета, цели, сути; желание, утратившее всякую связь с жизнью? Я думал о Наркозавре, а также о десятках других пациентов, о людях с наркотической, алкогольной, никотиновой, игровой зависимостью, о людях, которые разными словами говорили мне одно и то же: «Я уже давно не получаю того, что получал раньше, но мое желание меня не слушается и я не могу с ним ничего сделать». Я думал не только о пациентах наркологической клиники. Что, если это про всех нас? Что, если мы всю жизнь продолжаем желать и действовать несмотря на то, что в этом уже нет прежнего смысла? Продолжаем хотеть чего-то просто потому, что хотели этого вчера, позавчера и позапозавчера? Что, если мы просто выполняем желания, оторванные от нашей реальной жизни и одновременно оторванные от нас самих, – делаем это машинально, без глубины, без ясности, без мыслей? «Они действуют и не знают, что творят; они верны своим привычкам и не знают почему; они всю свою жизнь бродят, но пути своего не знают; таковы они, люди толпы» – что, если горькое наблюдение Мэн-цзы относится не только к «людям толпы», но и ко всем нам?

2

Я мечтал стать писателем, а не врачом.

Читать и писать научился в пять. Раньше говорил об этом с гордостью, но мои дети и дети моих друзей научились читать еще раньше, поэтому просто отмечу, что в пять. С тех пор чтение и писание – неотъемлемая часть моей жизни.

Я мечтал стать писателем уже в первом или во втором классе. Стихи и рассказы тогда и начал сочинять. И приключенческие романы. Мой герой, поразительно похожий на своего юного автора, скитался по лесам, выживал в пустыне, переплывал реки, уходил в море, терпел кораблекрушение, попадал на необитаемый остров, спасался от змей, приручал обезьян, стрелял в плохих, спасал хороших и удалялся к себе, чтобы сидеть возле окна и с величественной задумчивостью смотреть вдаль.

В старших классах эти тетради были уничтожены. Я тогда меньше писал и больше читал. Это были годы запойного чтения. Учился отлично, хотя художественная литература отнимала много времени. Помню, как однажды на уроке биологии, рассказав о теории эволюции, я получил ответ учительницы: «Все так, все так. Только звали его не Диккенс, а Дарвин».

В одиннадцатом классе меня познакомили с местным писателем. Его звали Тельман Маилян. Он писал стихи и прозу, любил рассказывать о своей жизни, показывал фотографии братьев по перу, вел переписку с Павлом Тычиной… Мое сердце переполнялось радостным предвкушением, я грезил о писательской жизни и бросался строчить очередной «шедевр», который потом непременно забраковывал и сжигал.

Мама мечтала видеть меня врачом. Там, где я родился, врачи пользовались большим уважением. Думаю, матери было важно именно это: уважение и статус. У меня самого не было интереса к медицине. Больничный запах, нелепые белые халаты, понурые пациенты – это скорее отталкивало. Но я был наделен особой, связанной с графоманией художественной оптикой, и в больницах моим вниманием могли завладеть разные эстетические находки: облако пара над прокипяченными шприцами в лотке; оставленный неизвестным ребенком мишка на подоконнике; робкая, мелкими буквами нацарапанная надпись на двери реанимационного отделения: «Помогите моей маме».

К моему желанию стать писателем семья относилась весьма прохладно, с вежливыми оговорками: да, писатель – это интересно, но было бы неплохо иметь при этом нормальную профессию.

3

В конце восьмидесятых и начале девяностых Армения переживала тяжелые времена. Шли Темные годы – так их впоследствии стали называть. Темные, холодные, голодные годы.

В декабре 1987 года случилось сильнейшее землетрясение. В городе Спитаке, эпицентре землетрясения, интенсивность толчков доходила до 10 баллов. Сейсмическая волна обошла планету два раза. Погибли более 25 тысяч человек, 500 тысяч остались без крова, из строя вышло 40 % промышленного потенциала Армянской ССР.

В начале 1988 года, когда страна все еще находилась в шоке и трауре, началась Карабахская война. Из-за нехватки людей восемнадцатилетних новобранцев отправляли прямо на фронт. Назад из мясорубки они возвращались быстро. В цинковых гробах.

Летом 1991 года в Армению перестал поступать природный газ. По телевизору мы слышали громкий треск и грохот – это разваливался Советский Союз. Экономические связи и транспортное сообщение прекратились: их похоронила под своими обломками огромная, тяжелая, неуклюжая страна. Армения оказалась в блокаде.

В 1992 году возникли перебои в подаче электричества. Сначала его отключали на пару часов. Потом на шесть. Потом электричество появлялось на один-два часа. Потом наступила темнота. Жизнь, глядящая глазами испуганных людей, собралась вокруг жестяных печек. И в печки стало уходить все, что горит: книги, мебель. Лесистые склоны моего детства за пару зим оголились напрочь. Хлеб исчез. Я читал, что в блокадном Ленинграде норма хлеба была 400 граммов на взрослого человека, а в периоды снижения нормы – 250. Нам выдавали хлебные карточки; по карточке можно было купить 200 граммов хлеба. А потом настал момент, когда продуктовые магазины закрылись. Люди стали доедать то, чем успели запастись, а вместо магазинного хлеба во всех домах пекли лепешки из запасов муки.

4

Мама болела.

Вспоминая Темные годы, я обычно не впадаю в подавленное или тоскливое состояние. Эта часть моего прошлого, единая с прошлым моего народа, кажется чем-то важным, намного более важным для моей жизни, чем что-либо другое. Я вспоминаю не мрак, а веселый огонек керосиновой лампы. Не голод, а дымящиеся картофелины, которые мы, обжигаясь, доставали из горячей золы. Не нищету, а переполняющее чувство богатства, когда мы с братом в подвале освещали керосиновой лампой полки с банками варенья.

Подавленность и тоску вызывала болезнь мамы. Однажды зимой у нее сильно заболела голова, поднялась температура. Мама, стойкий и терпеливый по жизни человек, от боли металась по дому. В какой-то момент она сказала, что нет сил терпеть, укуталась в одеяло – почему-то именно в одеяло – и попросила отвести ее к нашим родственникам. Мои воспоминания обрывочны, я не помню, сколько времени она там находилась. Помню, как потом посещал ее в городской больнице. Общественного транспорта уже не было, добираться до города приходилось пешком. Врач говорил, что у мамы не совсем понятное заболевание. Через какое-то время, когда боль утихла, маму выписали. Она приехала домой с лицевым гемиспазмом: через каждые пять минут половина лица у нее сокращалась, оставалась в таком состоянии минуту, потом приходила в норму. Тогда мы надеялись, что это пройдет. Мы не знали, что гемиспазм останется с ней на ближайшие двадцать лет, что все эти годы мама ладонью или платочком будет прикрывать половину лица, уверенная в том, что искаженное лицо вызовет у собеседников дискомфорт. Двадцать лет. Каждые пять минут.

Отец работал в России. В те годы семьи, в которых хоть кто-то жил и работал там, считались благополучными: была надежда на какие-то деньги, хотя положение дел в России тоже было шатким. Мама в первый год своей болезни намного больше, кажется, страдала от ощущения неполноценности, чем от осознания того, что больна. В какой-то момент она призналась, что хотела бы уехать в Россию, к отцу, и я поддержал ее. Я уверил маму, что мы с братом справимся. Она улетела.

После ее отъезда апокалипсис Темных лет разыгрался в полную мощь: именно тогда закрылись магазины, прекратилась подача электричества, а на деньги, оставленные мамой, я купил коньяк и шоколад. Это была ошибка. Меня напугали слухи, что российские рубли перестанут принимать в магазинах Армении, и я решил купить на них что-то, что потом можно будет продавать. Мы с братом остались в темноте, холоде, без родителей, без денег. Но решили не бить тревогу (вызывать маму назад не хотелось – пусть остается там, с отцом), а во время редких телефонных разговоров уверяли ее, что у нас полный порядок.

В подвале были картошка, жир, мука, лук, варенье. Но в конце января все это кончилось. Голод был нестерпимый. Нам снилось мясо. Птицы на снегу не вызывали у меня привычного желания увековечить их в поэзии – они пробуждали грубый и хищный голод. Я соорудил клетку с захлопывающейся дверцей, рассыпал в ней крошки хлеба и оставил на снегу. В первый же день мы поймали с десяток воробьев и одну ворону. Ворону отпустили, а вот воробьи пошли на сковородку. С этого дня мы ели мясо. В конце февраля снег начал таять, в проталинах показались ростки крапивы, и в нашем скудном меню появился крапивный суп. А еще через несколько недель мы собирали вешенки на буковых валежниках. Стало понятно, что мы выберемся.

Раз в месяц разговаривали по телефону с мамой. «У нас все в порядке, – говорили мы. – Не хуже и не лучше, чем у остальных». Это было правдой. (Сейчас, набирая эти строки, я наблюдаю у себя слишком много эмоций. Это неожиданно, я был уверен, что воспоминания о Темных годах непременно светлы: эти милые лепешки, эти птицы в клетке – ведь было весело. Нет, было грустно, плохо и страшно…) А в мае мама вернулась. Мы, два худых, изможденных голодом мальчика, встретили маму с шоколадом и коньяком: так и не смогли это продать.

Я окончил школу с золотой медалью. И твердо решил стать врачом.

5

Летом 1994 года наша семья переехала в Россию, на Смоленщину, к отцу. В Смоленскую государственную медицинскую академию я поступил не сразу. Пришлось год учиться на подготовительном курсе: языковой барьер был намного сильнее, чем я предполагал, да и вступительные предметы я знал так себе. В течение года почти безвылазно сидел в читальном зале поселковой библиотеки: приходил туда в 10:00 и уходил в 19:00. Библиотекарши меня знали, любили, поили чаем. У меня часто шла кровь носом, и я в каком-то смысле гордился этим, считая кровь доказательством серьезности моих намерений и усилий. Правда была в том, что я изучал не только химию и биологию, но и выпуски «Нового литературного обозрения», книги по истории и теории литературы, книги по литературной критике, и еще неизвестно, на что уходило больше времени…

Учеба в медакадемии мне сразу же не понравилась. Не то чтобы в медицине было что-то плохое – просто мне это не подходило. Я не чувствовал себя врачом. Нет, своя «романтика» была, конечно: бледные трупы в анатомичке, гебефреническая общежитская жизнь, различные фактурные персонажи из преподавательского состава. Все это просилось на бумагу, норовило превратиться в текст, рассказ, книгу. Сама же учебная информация, которая была призвана сделать из нас врачей, меня не привлекала. Я ощущал себя чужим среди настоящих будущих врачей.

Но время даром я не терял. Навел справки, вышел на профессора неврологии Якова Юдельсона, поговорил с ним, положил маму на обследование и лечение. Юдельсон объяснил, что у мамы болезнь Бриссо: лицевой нерв конфликтует с каким-то близко к нему расположенным сосудом. Это не лечится лекарствами, нужна нейрохирургическая операция. В те годы оперативное лечение болезни Бриссо только-только входило в практику, причем речь шла о лечении за рубежом. Мама отказалась рисковать, да и денег тогда еле хватало на жизнь. За те годы, что я учился в медакадемии, мы еще несколько раз госпитализировали маму. Фармакотерапия давала временный и очень слабый эффект. Гемиспазмы сохранялись.

6

Почему же я решил стать врачом?

Одна из целей этой главы – получить ответ на этот вопрос для самого себя. Когда я стал погружаться в воспоминания, на память пришли именно эти картины: голод в Армении и болезнь мамы. Возможно, переживая за близкого человека и вообще находясь в условиях, когда нужно уметь выживать, я себя готовил именно к этому – к врачеванию, к служению жизни.

Но я стал психиатром-наркологом. Это сложнее объяснить. Я пришел в эту область медицины не «по пути в Дамаск»: мои родители не страдали алкогольной зависимостью, лучший друг не умер от передозировки у меня на руках, я не подсел на наркоту и не стал одним из тех, кто чудом выбрался и намерен спасти остальных, – ни один из приходящих на ум социальных нарративов не подходит к моему случаю. Нет четкого, ясного ответа. Я могу лишь описать жизненный контекст, в котором было принято такое решение.

Неслучившийся писатель во мне всегда теснил врача: я постоянно оставался на позиции наблюдающего, исследующего, делающего заметки. Я наблюдал и наблюдаю за жизнью как таковой, за жизнью людей, за своей жизнью, за собой, участвующим во всех этих жизнях и переживающим свое участие. Что же случилось с моей жизнью? Я имел вескую причину стать врачом – вылечить маму. Но это оказалось для меня нерешаемой задачей. Это было мое поражение. Уже на первом курсе я лег в дрейф: мое участие в учебном процессе стало пустопорожней формальностью, я плыл по течению, пребывая в дреме. Время от времени пробуждался, спрашивал себя, что я здесь делаю, кто эти люди, и, не получая ответа, погружался обратно в дрему.

Есть ощущение, что нужно поговорить и о гедонизме. Я был молод, в те годы моим поведением в большей мере управляла моя эндокринная система. Гедонизм отлично сочетается с каким-нибудь личным и очень значимым поражением. Прекрасное лекарство. Правда, годится оно лишь для снятия «симптомов». Было слишком много романтических отношений разной глубины, длительности и серьезности. Алкоголь и другие источники суррогатных чувств тоже имели место. Но и здесь я оставался «антропологом»: изучал подробности человеческих переживаний, чужих и своих, настоящих и искусственных, делал записи, изучал записи, делал новые записи. Мои отношения с психоактивными веществами были скромными, я не успел хлебнуть негативных последствий, чтобы содрогнуться, преобразиться и выбрать нечто радикально иное, – из моего опыта употребления алкоголя и всего прочего трудно протянуть дорогу в наркологию. Моя аддиктивность ограничивалась никотином, кофеином и романтическими отношениями. И конечно, книгами. Как и в школе, я читал много, по три-четыре часа в день. В те годы я открыл для себя Сартра, Камю, Шестова, Ницше. А также Альберта Швейцера. Хорошо, что в книжных джунглях я встретил доктора Швейцера: во-первых, это настоящее противоядие от неверно понятого и потому слишком мрачного экзистенциализма; во-вторых, я не ушел из медицины во многом благодаря ему. Под гедонизмом я понимаю мировоззрение и образ жизни, в основе которых лежит удовольствие: я делал только то, что мне нравилось, принципиально игнорируя другие стороны жизни. И лишь к концу учебы до меня стало доходить, что важное в жизни лежит не там, где мы получаем удовольствие, а там, где от нас требуется преодоление. Что ж, я совершил свои законные десять тысяч ошибок взросления.

7

Константин, мой друг-старшекурсник, окончил академию и стал психиатром-наркологом. Мы жили в одной комнате несколько лет. Пили кофе, слушали трип-хоп, делились наблюдениями о так называемой жизни, общежитской и глобальной, читали книги по психологии, журнал «ПТЮЧ» и, конечно же, Виктора Пелевина. Наркотизм Константину был интересен не столько с гедонистической, сколько с эстетической или, точнее, с феноменологической точки зрения. Думаю, интерес к альтернативным способам переживания реальности как-то повлиял на его выбор профессии. А на мой выбор повлиял сам Костя.

Если первые три года я сокрушался, что зря пошел в медицину, то дальше все-таки сконцентрировался на изучении психики. Как ни крути, мне интересен человек как феномен, но не сердце его, не желудок, не гениталии, а мозг. Я читал Крепелина, Блейлера, Ганнушкина, посещал кружок кафедры психиатрии, разговаривал с пациентами в стационаре. Правда, авторитетными для меня оставались все те же экзистенциалисты, тот же Швейцер; Ницше я перечитывал много раз; к сонму моих авторитетов добавлялись новые титаны мысли: Виктор Франкл, Мартин Бубер, Бертран Рассел. Мой внутренний мир превратился в арену, на которой сталкивались идеи, позиции, мнения, подходы, методы. В итоге всех этих умных дерзких ребят победил ласковый сильный Швейцер, и с тех пор я – жизнь, которая хочет жить среди жизни, которая хочет жить[1].

В противовес внутреннему богатству внешние стороны моего существования выглядели невзрачно: я без особой радости окончил медакадемию, решил, тоже без энтузиазма, остаться в медицине и позвонил единственному живому авторитету из тех, кого знал, – Косте. Он просто, буднично рассказал, как ему работается в наркологии: детоксикация, медосвидетельствования, похмелье, тяга, делириозные чертенята. И я подумал: почему бы и нет? Собственно, выбрав, кому звонить, я тем самым уже решил, куда пойти. Тогда это было поверхностное, необдуманное решение. Лишь два года спустя мой выбор обрел плоть и кровь. Но для этого нужно было пройти определенный путь.

2

Наркостационар

Мы не можем с абсолютной уверенностью распознать аддикции или полностью покончить с ними. Аддиктивная тоска является частью человеческого состояния, а также состояния нашей эпохи.

СТЕНТОН ПИЛ, АРЧИ БРОДСКИ

1

Интернатура по наркологии – пресный, бессмысленный период в моей жизни. Я сейчас не могу сказать, какого цвета были стены в Смоленском областном наркодиспансере в начале нулевых, но в моих воспоминаниях они неизменно серые. Стены, пол, мебель, люди – серая серость, безотрадная гризайль находящихся на грани забвения образов, недостойных того, чтобы быть извлеченными из забвения. Но я сделаю над собой усилие. Помнить первое впечатление от столкновения с чем-то, сокрушающим все надежды, – учитывая, что сейчас я об этом противоположного мнения, – весьма полезно.

Я пропускал практику. Раз интернатура мне неинтересна, то и тратить свое пусть бесцельное, но дорогое время на серую бессмысленность незачем. Кураторы ничему не учат, пациенты воняют, наркология безысходна, жизнь моя пошла куда-то не туда – вот что думалось мне тогда. Если и приходил на практику, то с опозданием, зевал на планерках, погружался в заполнение постылых, однообразных историй болезни, мало с кем общался, часто выходил курить и как можно раньше уходил домой. А если выходил на положенное ночное дежурство в стационаре, то часами сидел в палате для пациентов с алкогольным психозом не из беспокойства за них и не из профессионального интереса к клинической картине делирия, а для того, чтобы послушать, как обрывочные фразы привязанных к кроватям алкоголиков переплетаются, выстраиваются в причудливые диалоги, обретают драматический накал, вызывают радость или слезы и, превращаясь в сонное бормотание, затихают. Меня очаровывала эта постмодернистская психотика распадающегося сознания, этот редко кому доступный театр абсурда и патологии.

С некоторыми наркологами завязались доброжелательные, даже дружеские, отношения. Они выпивали часто и много, употребляли малые и большие психоделики, обсуждали Лири, Маккенну и Грофа. С пациентами тоже порой получалось говорить открыто и доверительно: они беспокоились о работе, детях, жизни и жизненных планах. Размышляя тогда о своей интернатуре, я не всегда понимал, где пациенты, а где врачи.

2

Я стал ведущим авторской передачи – явно не без наущения неслучившегося писателя – на городском радио. Утром и днем я утопал в постылой серости интернатуры, но вечер дарил мне роскошь и чары радиоэфира. До сих пор не знаю, как мне удалось убедить дирекцию «Радио СТ» проводить в прямом эфире «терапевтические беседы» с радиослушателями. Передача называлась «СТерапия» (название сочетало в себе имя радиоканала и слово «терапия»). Радиоаудитория не знала моего имени, я представлялся «внутренним голосом»: «Добрый вечер. С вами говорит ваш внутренний голос. Вы можете рассказать обо всем, что вас беспокоит. Что бы это ни было, это ваша жизнь. У вас должна быть возможность открыто поговорить о ней». Поначалу это в каком-то смысле было стебом (кстати, моя вторая передача на «Радио CТ» называлась «СТёб» – лучше не спрашивать почему). Но неожиданно для всех нас пошли передачи, в которых люди, дозвонившись до прямого эфира, рассказывали о себе откровенно: о страхах, грусти, потерях, радостях, любви и расставании, ссорах и драках, полезных и вредных привычках. Передачи, которые заставляли думать о людях с большим интересом, уважением и сочувствием.

Жизнь готовила меня к особому опыту, к такому способу существования, когда взаимно открываться, делиться переживаниями, поддерживать друг друга – естественно и нормально. В каком-то смысле это была репетиция перед большой медициной. Я тогда не знал, что медицина – это в первую очередь встреча двух людей и диалог между ними, когда один делится своим беспокойством, а другой пытается понять, что с этим можно сделать. Иногда из этого что-то выходит. Потом каждый идет жить свою жизнь. На «СТерапии» происходило то же самое:

– Здравствуйте. Меня зовут Галина, – мучительно выговаривала слова невидимая радиослушательница. – У меня неизлечимая болезнь. И мне очень одиноко.

– Добрый вечер, – говорила пьяная женщина. – Я не знаю, почему я звоню. Я пьяна и… и… и я пьяна. Просто мне хуево.

– Зачем все это? Для чего я живу? Все это бессмысленно…

– Привет, внутренний голос. А ты куришь траву?

– Привет. Спасибо за трип-хоп. И за беседы о жизни.

После радиоэфира я шел домой. Брал пиво, сигареты, бродил по темным улицам Смоленска и размышлял о том, в какой ситуации мы, люди, оказались. Мир представлялся мне огромным стационаром, в котором кто-то пьет, кто-то курит, кто-то страдает от одиночества, кто-то размышляет о смерти, и я спрашивал себя, а чем я сам отличаюсь от остальных. Мы все чего-то хотим, чему-то радуемся, а потом проходит время и мы испытываем грусть, погружаемся в одиночество, ищем утешения – в этом и заключается суть как наркологии, так и человеческой жизни.

3

Когда возникла проблема отчисления из интернатуры, я не только не удивился, но и не стал ничего делать, чтобы ее решить. Вообще врачи-интерны посещали практику не сказать чтобы прилежно, но все же пропускали ее не настолько нагло, как я. Прервав интернатуру, я попросту уехал в Москву, к друзьям, устроился администратором в ресторан и попробовал забыть медицину.

Ресторан находился на охраняемой территории оздоровительного комплекса. Туда заходили известные, уважаемые люди, обедали или ужинали, разговаривали обо всем и ни о чем. Не все, но многие из них постепенно напивались, говорили и смеялись все громче и громче, некрасиво танцевали, приставали к официанткам, швыряли деньгами, роняли тарелки, кричали, матерились, дрались. Кто-то употреблял марихуану, кто-то – кокаин, делали это порой без особых предосторожностей. Вечером, пьяные, одурманенные, уползали в свои номера. Утром или в обед, бледные, шатающиеся, с мутными глазами, являлись на место вчерашней славы и просили немного алкоголя. Потом – еще немного. Потом – много. И все повторялось.

Я наблюдал за этим почти год. Ко мне возвращалась одна и та же мысль: мы все, черт возьми, живем в наркостационаре. Я имел в виду не только пьяниц в ресторане. Я наблюдал за всеми, в том числе за собой. За тем, как ревностно мы повторяем раз и навсегда полюбившиеся действия, будь то утренний кофе, заветная сигарета, чтение книг. Одни и те же фразы, одна и та же манера шутить, одни и те же способы рассказывать о себе. Мы прилипаем к вещам, явлениям, людям и страдаем, когда вещи теряются, явления меняются, люди уходят. За этим я видел наркологию, но не в узко клиническом, а в общечеловеческом смысле: живем, получая удовольствие и страдая от синдрома отмены. Две стороны нашего существования. Наркология демонстрирует лишь нарочитое, наиболее выпуклое проявление человеческой драмы под названием «Удовольствие и страдание». Как бы красноречиво, тонко, узорчато мы ни описывали свою жизнь себе и другим, наше существование сводится именно к этому – удовольствию и страданию.

4

Философическая грусть постепенно переросла в исследовательский интерес. Исследовать – мое призвание, именно этим я и занимаюсь всю жизнь. Так почему бы не направить свое исследовательское стремление на то, что мне интересно? Мне интересен человек. Если быть более точным, мне интересно, что движет нами как людьми. Почему мы делаем то, что делаем? Я стал все чаще думать о возвращении в наркологию. Зависимость, основной предмет наркологии, – увеличительное стекло, сквозь которое можно увидеть, как наше желание – человеческое, слишком человеческое – постепенно лишает нас этой самой человечности. И однажды вечером, сидя за столом, на котором лежала карта России, я с закрытыми глазами ткнул пальцем в нее и угодил в Брянск. Брянск так Брянск, сказал я себе, собрал вещи и уехал в незнакомый город. Подал документы в интернатуру, поступил в нее и стал посещать практику в Брянском областном наркологическом диспансере. Именно там, в БОНДе, я впервые полноценно погрузился в медицину. Именно в этой клинике я принял всей душой наркологию как осознанно выбранную профессию и решил посвятить ей свою жизнь.

3

Тайное знание

Для того чтобы подчеркнуть свой авторитет, медицина набрасывает на себя покров вековых символов тайны и власти – от диковинного костюма до непонятного языка, – которые, конечно, все легитимируются как для широкой публики, так и для самих медиков в практических целях.

ПИТЕР БЕРГЕР, ТОМАС ЛУКМАН

1

Я считаю важным предупредить, что дальше в некоторых главах биографическое повествование отойдет на второй план, уступая место изложению научных аспектов зависимости. Я взялся рассказать о том, какова природа зависимости и почему зависимые способны выбраться из этой проблемы своими силами, – как ни крути, без науки нам не обойтись.

В Советском Союзе наркология как особая отрасль психиатрии выделилась в середине 70-х годов (хотя отделения для зависимых существовали и раньше). Говорят, первые два наркостационара соорудили на месте общежитий, где обитали рабочие двух машиностроительных заводов. Эти ребята выпивали слишком много, производство от этого страдало, и партия не придумала ничего лучше, как проводить немедленную детоксикацию и отправлять болезных назад, к станку. Говорят также, что зависимых в стране в целом становилось все больше и больше. Ну, или общество в своем развитии дошло до того уровня, когда игнорировать проблему пьяниц уже стало невозможно. Их лечение специфически отличалось от лечения лиц, страдающих другими расстройствами психики и поведения. Иными по отношению к аддиктам были и требования диспансеризации, и не будет преувеличением сказать, что сама диспансеризация выглядела как способ социального наказания, ведь в поле зрения медицины аддикты чаще всего попадали после тех или иных правонарушений.

Сейчас, в наше время, только-только появляется понимание нейробиологических основ зависимого поведения, хоть и нет единой исчерпывающей и общепризнанной теории аддиктогенеза и все еще отсутствуют высокоэффективные меры оказания помощи при синдроме зависимости. Даже если взять наиболее известный симптом зависимости – влечение к психоактивным веществам (ПАВ), – окажется, что в понимании природы этого влечения единогласия нет. В российской наркологии принято говорить о «болезненном» или «патологическом» влечении, несмотря на то что в тезаурусе[2] психопатологических симптомов и синдромов такого феномена нет. Отечественный психиатр и нарколог В. Альтшулер рассматривал патологическое влечение как сверхценное образование – некую разновидность предложенных еще в 1892 году немецким психиатром Карлом Вернике сверхценных идей, определяемых как «суждения, сопровождаемые неиссякаемым аффективным напряжением и преобладающие над другими суждениями». Это положение стало популярным в российской наркологии и проложило свой, особый, отличающийся от рекомендованного экспертами ВОЗ путь психофармакотерапии и психотерапии аддиктивных расстройств. М. Михайлов пошел еще дальше: в журнале «Вопросы наркологии» влечение к ПАВ он предложил расценивать как бред[3]. Бред – психотический феномен, характерный для шизофрении и тяжелых аффективных расстройств. Да, вы правильно подумали: поставив знак равенства между влечением к ПАВ и бредом, можно без юридических затруднений недобровольно госпитализировать наркоманов и алкоголиков. Бывший главный внештатный нарколог Минздрава России Е. Брюн тоже, видимо, мыслил в этом направлении, предлагая рассматривать зависимость как «третье эндогенное заболевание» (первые два – шизофрения и биполярное аффективное расстройство).

Иногда влечение к ПАВ понимают как разновидность навязчивости. Это также спорно, по крайней мере, для части аддиктов: для навязчивости характерны борьба мотивов и дискомфорт субъекта по поводу своего влечения, поведения, черт, осознание неправильности и ненужности навязчивого поведения. Тогда как, по всей видимости, влечение к ПАВ для многих аддиктов – вполне приемлемый, созвучный с установками, комфортный феномен. Более того, препараты, в той или иной мере эффективные при лечении навязчивых состояний, часто неэффективны для устранения влечения к ПАВ.

Сторонники биомедицинского, патологизаторского понимания влечения к ПАВ занимают один полюс. На другом полюсе стоит профессор В. Менделевич, считающий, что для признания аддиктивного влечения не только бредом, но и психопатологическим синдромом оснований нет. По Менделевичу, влечение к ПАВ – это не патологический, а, скорее, «усиленный» нормальный феномен.

Есть и третья группа позиций: ряд специалистов расценивают аддиктивное влечение как нечто особое. Ю. Сиволап и В. Савченков рассматривают феномен «патологического влечения к ПАВ» как особую разновидность психопатологии, отличную от всех известных. Собственно аддиктивными расстройствами авторы обозначают совокупность патологических мотиваций, связанных с субъективной потребностью в ПАВ с нередким приобретением витального характера влечения.

Я сделал этот узкотематический экскурс для того, чтобы продемонстрировать, что в отношении природы основного проявления зависимости среди авторитетов постсоветской наркологии нет единомыслия. О каком лечении может идти речь, когда не совсем понятно, что представляет собой болезнь?

Мы можем вспомнить, как обстояли дела в 70-х годах, когда ситуация была еще более туманной. Да, каждый нарколог знал, что алкоголь вызывает зависимость и что это связано с повреждающим действием этанола на мозг. Некоторые, я думаю, могли бы сказать, почему у одних он вызывает зависимость, а у других – нет. Но что именно нарушается в функционировании мозга, какова нейробиологическая сущность аддикции – об этом не было достоверных знаний. Можно представить, как, отвечая на этот вопрос, специалисты по зависимому поведению понуро разводили руками и говорили: «Мы не знаем». И это был бы честный ответ. Но мы, люди, не любим неопределенности. Такова человеческая природа. Там, где высока неопределенность, рождаются идеи, концепции, мифы, распространяемые с наибольшим рвением. И наркология, как ни одна другая отрасль медицины, наполнилась беспрецедентно большим количеством мифов.

2

Относительно недавно я общался с профессором, который вот уже тридцать лет «лечит» зависимость с помощью магнитной турбулентности. До нашей беседы я был уверен, что это обычный шарлатан, но из кабинета вышел с убеждением, что профессор искренне верит в свой метод. На мой вопрос, почему же его метод помогает не всем, он ответил, что есть два типа абстинентов, одному из которых этот метод помогает, а другому – нет. Как же удобно! Думаю, первопроходцы в наркологии верили каждый в свой метод. Один продвигал аверсивную терапию, основанную на предположении, что с помощью павловского условного рефлекса можно вызвать отвращение к алкоголю. Другой применял гипноз. Третий пугал пациентов вызываемыми кетамином тяжелыми диссоциативными переживаниями. Четвертый «вшивал» препарат, несовместимый с алкоголем. Врач Довженко прославился на весь Советский Союз так называемой стрессопсихотерапией (которую, кстати, изобрел не он: еще академик Бехтерев применял различные формы «эмоционально-стрессовой терапии» для лечения зависимостей). Этот подход, более известный как «кодирование», представляет собой наукообразную практику внушения и запугивания: «Выпьешь – умрешь». Что ж, современная химия когда-то вышла из лона алхимии; это была эпоха алхимической наркологии: все было окутано тайной, и врачи делали вид, что лечат, а пациенты делали вид, что вылечиваются. Первые получали деньги, уважение и символическую власть над душой пациентов; вторые – временную трезвость и возможность переложить ответственность за срыв на врача.

В качестве примеров я хочу перечислить несколько «методов лечения» аддиктивных расстройств. Их можно найти в базе данных Федерального института промышленной собственности (ФИПС). Каждому «методу» присвоен код международной классификации (МПК) А-61 «Медицина».

Патент 2134594: «С помощью методов психотерапии создают отрицательную установку на патологическое влечение. Установку закрепляют внушением в императивной форме на фоне внезапного опрокидывания пациента назад из положения сидя с возвращением в исходное положение».

Патент 2088268: «Способ включает сеансы психотерапии, в качестве которой используют аутогенную тренировку и воздействие на зрительный анализатор красным светом от пятна, видимого через ткань плеча, на конце наконечника световода, иглорефлексотерапии и внутривенного облучения крови гелий-неоновым лазером длиной волны 0,63 мкм и мощностью 0,5 МВт. Сеансы проводят единовременно общей продолжительностью 42–43 мин 3 раза через день на курс».

Патент 2179038 включает в себя «формулу внушения», в которой есть такие слова: «Пьяная жизнь – жизнь обезьяны с человеческим лицом и пустым черепом, жизнь с бутылкой и только ради бутылки. Пьяная жизнь – это жизнь с желудком, заполненным рвотными массами – смесью пережеванной пищи, слюны, желудочного сока, пропитанными алкоголем – водкой, вином, пивом или другой гадостью! Эта зловонная, скользкая, отвратительная масса часто выбрасывается наружу – желудок сокращается, она подбрасывается все выше и выше, толчками распирает глотку и неудержимо изрыгается наружу, загрязняя все вокруг! Если она не выбрасывается наружу, то происходит всасывание ее в организм из желудка и кишечника и отравление его продуктами алкогольного разложения, гниения! Пьяная жизнь – это жизнь с постоянным пропитыванием себя алкогольной дрянью и постоянным уничтожением себя этой дрянью, превращением себя в алкогольную дрянь, алкогольную грязь».

Патент 2177337: «…врач-целитель последовательно накладывает пальцы рук на зону точек нау-ху, цин-цзян и хоу-дин, затем соединяет эти пальцы руки вместе в зоне точки хоу-дин и предлагает пациенту сформировать образ божьего храма, мысленно войти в него, прочитать молитву и дать клятву не употреблять алкоголь и не курить, после чего убирает пальцы с точки хоу-дин и сообщает пациенту, что теперь он будет вести здоровый образ жизни; на третьем этапе врач-целитель вводит иглы в зону точки бай-ху заднего срединного меридиана и сообщает пациенту, что он больше никогда не будет употреблять алкоголь и не будет курить».

Таких «методов» в базе данных ФИПС более шестисот. Я надеюсь, большинство этих подходов канули в Лету и больше не практикуются, но в то же время прекрасно знаю, что современные наркологи не гнушаются применением той или иной формы «кодирования». Просто такая сложилась аддиктивная медицина на территории огромной страны, и это не так быстро и не так легко уйдет. Общей чертой и наиболее важной особенностью всех этих «методов» я бы назвал даже не отсутствие научной базы и рандомизированных клинических исследований, а окутанное тайной воздействие извне. В одних случаях тайна касается природы «лечащего фактора», в других – того механизма, с помощью которого этот фактор доходит до проблемного места в голове зависимого, в третьих – этого самого проблемного места. И во всех случаях тайна включает в себя фигуру врача. Врач представлялся пациенту как личность, наделенная особенной, мистической властью над зависимостью.

3

Однажды мне посчастливилось задать несколько вопросов старому наркологу. Мы начали говорить об АКАт – так называется один эффектный (но вряд ли эффективный) метод лечения зависимости.

– Откуда вы знаете про АКАт? Вы делали это?

– Я реаниматолог. Но начинал как психиатр-нарколог. С первых же дней, как наркология была отделена от психиатрии, я работал наркологом. Это был, кажется, 75-й год.

– Чем вы тогда лечили алкоголиков?

– Кто чем. Тогда в моде была аверсивная терапия.

– Апоморфин?

– Апоморфин тоже. Мне нравилась жидкость Буренкова. Исключительная гадость. Выпьет алкоголик этой мерзости, выпьет следом глоток водки – и бежит в туалет. Рвота такая, что внутренности выворачивает. И так десять дней. Вырабатываем, так сказать, неприятные ассоциации.

– Что за жидкость Буренкова? Никогда не слышал.

– Я сейчас точно не помню состав, – увиливает старый нарколог.

– Аверсивная терапия помогала?

– Нет, конечно.

– Нет? А зачем вы ее проводили?

– А потому что ничего другого не было. ЭСТ еще применяли, вот.

– Электросудорожную терапию для лечения алкоголизма?

– Для лечения алкоголизма. И наркомании.

– Помогала?

– Да, на некоторое время. Электрический ток редуцирует, так сказать, компульсивное влечение.

– А пациенты после ЭСТ не «меняются»? Я, честно, не сталкивался в своей практике с ЭСТ и совсем ее не знаю.

– Меняются на какое-то время. Становятся тихими, спокойными.

– Тихими, спокойными, безынициативными, аспонтанными – вы это имеете в виду?

– А что в этом плохого? Им же самим хорошо. И их родственникам. Зато не употребляют.

– Много раз вы это делали?

– ЭСТ? Много. Не счесть. Но при аддикции не было особой пользы и от ЭСТ. Мне больше всего нравилась атропинокоматозная терапия (АКТ). На мой взгляд, это лучшее, что годится для лечения синдрома зависимости на сегодняшний день.

– Атропиновая кома для лечения зависимости?

– Да. В атропиновой коме с мозгом происходят интересные вещи. Думаю, никто до конца не знает, что именно. Но вот что я могу сказать: ничто так хорошо не снимает ломку, как атропиновая кома. Ничто так не редуцирует патологическое влечение, как атропиновая кома. Плюс еще психопатологические черты алкоголиков и наркоманов – они сглаживаются. Да и сами пациенты говорят, что им хорошо. Они становятся как шелковые.

– Сейчас проводится АКТ где-нибудь?

– Думаю, да. Только называют ее по-разному. Например, медикаментозный сон.

– Ясно. Расскажите про АКАт. Как это расшифровывается? Аффективная…

– Аффективная контратрибуция. Это очень драматичный метод лечения синдрома зависимости.

– Драматичный?

– Конечно. К проведению АКАт готовились всем персоналом: о, это был целый спектакль…

– Расскажите.

– Пациенту вводили кетамин, этимизол и бемегрид.

– Давно не видел бемегрид. Он куда-то исчез. Зачем вводили бемегрид?

– Он, помимо основного, аналептического, эффекта, вызывает сильную тревогу. Очень хороший анксиоген.

– Вон оно как. Вы вводили ничего не подозревающего алкоголика в состояние дереализации и заполняли его дереализованно-деперсонализированное сознание тревогой?

– Примерно так. Но мы подбирали дозу кетамина так, чтобы пациент не впадал в полную дереализацию. Он видел, мог различать предметы. Мы в это время надевали страшные маски, тянули его в разные стороны за руки и за ноги и говорили: «Пойдем с нами в ад! Пойдем с нами в ад! Ты ведь пьешь? Тогда пойдем с нами в ад! Или не пьешь? Если будешь пить – пойдешь с нами в ад! Не пей!»

– Думаю, для алкоголиков это было что-то невыразимо страшное.

– Хе-хе-хе…

– Как вы считаете, что на самом деле помогает зависимым? Какой метод?

– На самом деле – никакой.

Наркологи с большим стажем примерно так и относятся к вопросу лечения зависимости. Не все, конечно. Большинство. Были и есть прекрасные психиатры-наркологи, называющие вещи своими именами, – они находятся как бы в оппозиции. У меня нет задачи отвлекаться на этот неизлечимо больной вопрос российской наркологии; скажу лишь, что время постепенно расставляет все на свои места, старые наркологи уходят на пенсию и, как мне кажется, вместе с молодыми докторами наркология постепенно выбирается из псевдонаучной тьмы.

4

Моим куратором в Брянском областном наркодиспансере был малословный неприметный доктор, поначалу показавшийся мне скучным и апатичным. Но в дальнейшем я увидел в нем хорошего человека и блестящего клинициста. Под его руководством я освоил искусство сбора наркологического анамнеза.

Следует отметить, что в медицинской практике сбор анамнеза, изучение истории развития болезни, а также истории жизни пациента, – диагностически наиболее важная часть. Я не преувеличиваю: согласно результатам исследований швейцарского врача Р. Хэгглина, 50 % заболеваний внутренних органов диагностируются на основании анамнеза, 30 % – на основании физикального исследования и лишь 20 % – на основании инструментальных и лабораторных данных[4]. Думаю, в психиатрии и наркологии, где разговор с пациентом – основной диагностический инструмент, тщательный сбор анамнеза – важная часть работы врача.

Я заостряю внимание на этом вот почему: там, в Брянском наркодиспансере, я вдруг осознал, что мне следует разговаривать с ними, с этими алкоголиками и наркоманами. Мне нужно задавать вопросы и слушать ответы. Мне следует за время беседы с пациентом добиться его расположения и доверия, помочь ему говорить о неудобной, деликатной проблеме, разобраться в причинно-следственных связях между тем, чего он хочет, что чувствует, думает и делает, выяснить, как он относится к своей проблеме, какие были попытки избавления от зависимости и почему они не сработали, как он понимает свои собственные внутренние ресурсы и умеет ли обращаться за поддержкой. Мне нужно изучить социальный контекст, в котором развивалась зависимость пациента. Мне нужно оставаться доброжелательным, даже если сидящий передо мной человек выглядит потрепанным жизнью, дурно пахнет, недалек умом, пытается обмануть, двуличничает или явно манипулирует мной; мне следует оставаться дружелюбным, даже если он общается со мной неохотно, недоверчив, угрюм или даже агрессивен. Мне следует быть сострадательным к его боли, ведь у всех без исключения аддиктов установились проблемные отношения с родными и близкими. Быть по-настоящему сострадательным, а не казаться таковым. Это знание навалилось на меня, и я пришел к пониманию, что как раз «казаться» я не смогу. Мне следует не казаться, а быть профессиональным, порядочным и сострадательным врачом. Только так.

Куратор передал мне девять или десять больных. Это были люди с алкогольной зависимостью (наркозависимых лечили в другом корпусе). Я знакомился с ними, собирал анамнез, составлял план обследования, назначал медикаментозное лечение, ежедневно проводил обход, подводил их к установке на трезвую жизнь. С этим были проблемы. Аддикты не верят в трезвую жизнь. Не верят, что в трезвости есть что-то хорошее. Формально они соглашаются с твоими аргументами, кивают, а сами смотрят потухшими глазами в серую от влажных разводов стену. Я понимал, что мотивировать на трезвость нужно как-то умело. Сейчас я знаю, что нужно не мотивировать «извне», а помогать человеку изучить свою собственную, «внутреннюю» мотивацию, но тогда, во времена моей интернатуры, каждый нарколог мотивировал своих пациентов как понимал и как мог.

Изучая своих аддиктов, я впадал в недоумение, а то и в уныние. Такие они были потерянные! Так сильно была искажена их жизнь! Так много страхов, бессилия, озлобленности, недоверия к другим, недоверия к себе, одиночества переживали они! Так много нужно было работать над каждым и вместе с ним, что я не понимал, кому это может быть под силу. И наверное, тогда я сам считал кодирование необходимым и даже спасительным методом.

4

Французский препарат

В хорошем рассказе одно вытекает из другого настолько логично и последовательно, что мы забываем проверить, так ли все было на самом деле.

ПАСКАЛЬ БУАЙЕ

1

Однажды я подошел к своему куратору:

– Научите меня кодировать.

Я боялся, что он откажет, ведь я просил нечто большее, чем научить навыкам врачевания. Кодирование казалось «тайным знанием». О нем не было ни слова в пособиях по наркологии. Нет, я не до такой степени был наивен, чтобы полагать, будто кодирование – эзотерическая способность, которая позволяет наркологу проникать в страждущий мозг аддикта-бедолаги и чинить там то, что сломалось. Сами пациенты, разговаривая между собой, тоже весьма осторожно и с доброй долей скепсиса высказывались о чудо-процедуре. Я полагал (и был близок к истине), что кодирование – это остроумная уловка, позволяющая наркологу внушить зависимым уверенность в том, что они не хотят или не могут выпивать. Но уловка оказалась обескураживающе примитивной и циничной.

– Тут ничего особенного нет, – сказал мне куратор. – Рассказываешь больному сказку и вводишь любой препарат.

– И все?

– В общем-то да. Сказка должна быть хорошей.

– А препарат?

– Принято вводить что-то такое, что вызывает крайне неприятные ощущения, но при этом не вредно для здоровья. Сам Довженко использовал хлорэтил. Он орошал хлорэтилом зев больного. Открывал ему рот и прыскал эту гадость прямо в горло. В наше время обычно применяют магния сульфат или никотиновую кислоту. Внутривенно. Или пирогенал.

– Получается, зависимым помогает… сказка?

– Если она хорошо рассказана, то да.

– Неужели они в это верят?

– Ну, ведь верят же они, что, выпивая, будут лучше себя чувствовать? Верят. Несмотря на тяжелые последствия наутро и вполне очевидные потери в разных сферах жизни. Одно это уже говорит об очень сильной наивности алкоголиков.

– Но ведь сказка и препарат – это обман!

– А алкоголь – это не обман? Алкоголик живет в обмане. Он не переносит правды. С ним нельзя говорить так: «Послушай, быть нормальным – значит отвечать за свои действия и бездействие, работать, заботиться о себе и близких, переносить житейские трудности и жизненные испытания, целеполагать и планировать, взрослеть, стареть и умирать». Он этого не выдержит. Он на это не согласен. Он предпочитает пить, чтобы избежать предельно ясного осознания того, что жизнь от него требует направленных усилий. Ему проще впадать в алкогольное опьянение, чтобы не испытывать тяжесть жизни, обманывая себя, что все хорошо. Так почему бы нам его не обмануть ему же во благо? Почему бы не прибегнуть к абсолютно безвредной уловке, чтобы помочь ему побыть в трезвости? Хоть ненадолго, хоть на полгода или год? Ведь это тоже неплохо. Полгода, год, иногда и три и даже больше времени они прекрасно живут на кодировании, работают, помогают родным – что в этом плохого?

Знаете, он меня убедил. На тот момент опытный нарколог, мой куратор, убедил меня не только в том, что кодирование – это вынужденный обман, который пусть и временно, но помогает алкоголикам перейти в трезвость. Он убедил меня в другом, и я поверил, и ошибся, и находился во власти этой ошибки несколько лет: я поверил, что аддикция – неизлечимая болезнь. Лишь годы спустя благодаря постоянной практике и изучению новостей с научного фронта мне удалось разобраться в феномене зависимости достаточно хорошо, чтобы со всей уверенностью заявить: из болота зависимости можно проложить путь в стабильную, качественную трезвость, перебраться в нее и находиться там хоть всю жизнь, проживая ее осмысленно, достойно и счастливо. Но обо всем по порядку.

2

Наркологи по-разному относятся к так называемому кодированию. Александр Романович Довженко получил патент на этот способ «лечения» хронического алкоголизма в 1985 году. В патенте указано, что кодирование создает отрицательный условный рефлекс на алкоголь. Это отражает слишком наивное понимание патогенеза зависимости: один лишь условно-рефлекторный подход к терапии аддикций не может и не должен работать. Тем не менее в первое время кодирование пользовалось огромной популярностью, а сам Довженко – почетом и доверием. Вероятно, тут имели место эффект новизны, низкий уровень осведомленности общества, высокая внушаемость закодированных аддиктов (у Довженко была хорошо продуманная система отбора) и белые пятна в научном понимании феномена зависимости.

Но с годами участились сообщения о том, что кодирование не работает. В лучшем случае оно давало временный эффект. Чаще всего закодированные воздерживались от употребления алкоголя год. Некоторые дольше: два, три, пять лет. Однажды ко мне на первичную консультацию пришел городской чиновник – мужчина средних лет, невысокого роста, с застывшим выражением строгости на лишенном мимики лице. Он стал говорить медленно, тяжело, державно:

– Буду говорить я. Мне не нужно лечение. Мне нужен ответ. В молодости я понял, что отношения с алкоголем мне вредят. У меня были серьезные цели. Я понял, что надо делать выбор. Приехал к Довженко. Заплатил деньги. Он меня закодировал на всю жизнь. С тех пор я не пил двадцать пять лет. Ни капли. Все эти годы я говорил себе: «Я не пью, меня закодировал сам Довженко, вопрос закрыт». Я многого добился. Гораздо большего, чем мечтал в молодости. Но произошло вот что. Год назад в Париже в компании прекрасной дамы я выпил два глотка вина. Я сказал себе: «Двадцать пять лет трезвости – это ведь что-то значит». Оказалось, это не значит ровным счетом ничего. С того дня я пью каждый день. Я не могу остановиться. И у меня есть вопрос: почему?

Этот человек, сильный, строгий, властный, добившийся больших успехов, двадцать пять лет полагал, что трезвым его делает какое-то неведомое кодирование, а не он сам. И, судя по вопросу, он также полагал, что остановиться ему не дает что-то таинственное в нем самом.

Кодирование коммерчески выгодно наркологам. Мои коллеги назначают порой самые нескромные цены за свои сказочные услуги. Кодирование выгодно и алкоголикам. Выгодно психологически: при срыве есть кого винить. Возможно, именно поэтому миф о кодировании оказался столь живучим. Критике кодирования сопротивляются как наркологи, так и пациенты: ни тем ни другим не хочется терять свою выгоду. В ответ на аргументы о неэффективности кодирования звучат высказывания о правильном и неправильном кодировании: мол, сам Довженко и его ученики кодировали правильно, а все остальные – шарлатаны; или утверждения, что люди разные, метод не всем помогает одинаково хорошо; или о том, что пациент не выполнял предписания, которые ему дал кодировавший врач. И т. д. и т. п.

Со временем появилось множество «способов лечения» алкоголизма, наркомании и других расстройств зависимого спектра, использующих идею чудодейственного терапевтического вмешательства. Профессор Е. Крупицкий удачно, пусть и немного витиевато, определил наукообразное шарлатанство как «сциентистски декорированный шаманизм» и выделил следующие его виды в российской наркологии: фармакологический (разнообразные препараты, вызывающие «вегетативную бурю»), инструментальный (например, магнитное поле) и психотерапевтический (суггестия, гипноз, «25-й кадр»). Иногда можно встретить неплохие на первый взгляд тексты специалистов о том, что кодирование с применением фармпрепаратов – это все-таки психотерапия и нет в ней ничего плохого или ненаучного. Мне встречался термин «предметно-опосредованная суггестотерапия» (ПОСТ), что означает: лечить зависимого с помощью внушения, используя для этого некий предмет. Однако ПОСТ не охватывает всю полноту проявлений синдрома зависимости (об этом чуть позже), не признана мировым научным сообществом, не имеет доказательств эффективности. ПОСТ применяется с нарушением принципа информированного согласия пациента на проведение процедуры: пациент не знает, какую именно роль выполняет «предмет» в предметно-опосредованной терапии, ведь такое знание лишило бы смысла саму терапию. ПОСТ неэтична: пациент получает дезинформацию о своей проблеме, о ее решении, а также ложное ожидание, что избавится от проблемы событийным образом.

3

Итак, я узнал, что лечение зависимости сводится к кодированию, а кодирование – к хорошо рассказанной сказке. Это говорила наркологическая братия. Сами наркологи не стали делиться со мной своими терапевтическими сказками. В книгах по наркологии никаких сведений о кодировании не было, и я поначалу был озадачен и растерян. Но, немного подумав, я догадался, кого можно расспросить о кодировании. Конечно же, процедурную медсестру. И я с ней подружился. Тесно.

Терапевтические сказки наших наркологов оказались банальными, шаблонными, скучными. Никакой любви к нарративу, никакого уважения к интеллекту пациентов. Я удивлялся: как эта глупость может работать? «Я сейчас введу тебе этот препарат. Он осядет в твоей печени. В глубине печени он будет находиться долго. Тебя на какое время нужно закодировать?» – «На год». – «Я введу тебе годовую дозу. После введения препарата я дам тебе понюхать спирт. Ты лишь слегка понюхаешь его – и пойдет реакция». Процедурная сестра вводила никотиновую кислоту, доктор подносил вату, смоченную в спирте, к ноздрям пребывающего в священном трепете пациента, через минуту у того появлялся жар в теле, он краснел как рак и, стуча от страха клешнями, уползал в свою палату с уверенностью, что теперь именно так и будет, если он, упаси господь, выпьет.

Поначалу я решил, что уж моя-то терапевтическая сказка не будет такой примитивной. Я сочинял пространные истории о том, что делает препарат с организмом – с печенью, почками, костями, мышцами, сердцем. Представлял реакцию пациентов и думал: нет, не то, не то. Я решил обогатить «телесную» историю увлекательными подробностями о том, что происходит с сознанием человека, как оно начинает меняться, как постепенно человек отворачивается от алкоголя и собратьев-алкоголиков и начинает жить достойной жизнью. Все это я приписывал чудесному препарату. Оставался один пункт: что это за препарат. Нет, я-то знал, что буду применять ту самую никотиновую кислоту, но как мне ее назвать для пациентов? Алкостопил? Поканепропиламид? Остановисмут? Перебрав с десяток вариантов, я вдруг понял, что будет достаточно, если препарат окажется испанским, исландским, канадским или пусть даже сенегальским – важно, чтобы он был нездешним. Я назвал его французским. Французский препарат. Мне так понравилась идея французского препарата, что я подумал: зачем мне сложная, внушающая трепет терапевтическая сказка? Достаточно распространить слух, что в больнице наконец-то появился «тот самый французский препарат». И я угадал. Весть о чудодейственном французском средстве быстро разошлась по всей клинике. Пациенты все больше и больше хотели закодироваться именно у меня. Я был всего лишь робким врачом-интерном, но «французский препарат» сделал меня важным и востребованным специалистом.

И однажды случилось вот что.

Была красивая брянская осень: капли дождя стекали по стеклу автобуса, желтые листья дрожали на тротуаре, гурьба цыган тащила тележку с опрокинутой будкой таксофона. Везли, наверное, сдавать в металлолом. Я приехал на понедельничную планерку, поднялся в отделение, зашел в ординаторскую. Врачи уже сидели на своих местах. Я поспешно снял куртку, сел в углу. Во главе стола сидел начмед – коренастый человек с квадратной головой.

– Это у кого здесь, блядь, завелся французский препарат?

Я растерялся. С одной стороны, я чувствовал себя виноватым, с другой – я ведь делал то же самое, что и остальные наркологи, с той лишь разницей, что в моей терапевтической сказке, такой же банальной, скучной и шаблонной, присутствовало слово «французский». Но тут за меня заступился мой куратор:

– А что не так? Мы все кодируем. Молодой доктор для пущей убедительности назвал свой «препарат» французским, это положительно сказывается на суггестивной силе процедуры. Что с этим не так?

– Так я не против, – ответил начмед. – Просто мне вчера мэр позвонил с наездом, что, мол, у нас в больнице есть французский препарат и я об этом молчу, тогда как ему, оказывается, родственника надо срочно закодировать.

Это была победа побед. Я вознесся на вершину своего профессионального триумфа. Ну, так я чувствовал. Тогда я и не подозревал, что все мы – и я, и остальные мои коллеги – просто-напросто копошимся в псевдонаучном болоте и понятия не имеем о том, как на самом деле обстоят дела.

5

Страх и ненависть в районной наркологии

Мы выжили в равной степени как из ума, так и из тела. Занимаясь внутренним миром, наблюдая изо дня в день его опустошение, я спрашиваю, почему это произошло.

РОНАЛЬД ДЭВИД ЛЭЙНГ

1

Интернатура по наркологии научила меня проводить детоксикацию, назначать психофармакологические препараты, «кодировать», внушать страшные страхи о срыве, но благодарен я ей, безусловно, не за это. Дальнейшая моя практика показала, что умение внимательно, заботливо собирать анамнез, искусство слушать и слышать человека – самое ценное во врачебном деле.

Я помню дрожащую от страха девушку с худым бледным лицом. Шли последние дни моей интернатуры. Девушка была подавлена, ошеломлена, разбита самим фактом своего нахождения в больнице для алкоголиков. Она твердила, что больше не будет пить, и в то же время выражала опасение, что раньше тоже так говорила и какое-то время могла держаться, но потом снова срывалась. Она рассказывала, что живет в деревне, в холодном доме, с пьющим дедом и больной бабушкой. Она слишком тяжело перенесла процедуру «кодирования», была до смерти напугана, спрашивала, не умрет ли, и мы с медсестрой успокаивали ее, уверяли, что не умрет, что в жизни у нее все будет хорошо.

Потом в автобусе Брянск – Смоленск я вспоминал эти лица: помятые, побитые, искаженные непобедимой в своей иррациональности аддиктивной жизнью. Молодые парни, отцы семейств, спившиеся мамы, хромые дедушки, полоумные бабушки; таксисты, сантехники, пастухи, директора заводов, врачи, студенты, пожарные… И среди лиц, огрубевших, отечных, среди глаз, мутных, отстраненных, оцепенелых, я видел ее – эту худую испуганную девушку.

2

В Смоленской области я устроился районным наркологом. Это решение казалось резонным: поработать какое-то время в региональной медицине, немного привыкнуть к работе врача, а потом уже перебраться в большой город. Мне предложили также ставку терапевта. Я этого не хотел, так как успел забыть диагностику и лечение внутренних болезней, но главврач буквально упросил меня, объяснив, что врачей не хватает, что от меня не требуется высокого профессионализма, что ситуация кризисная, нужен хоть какой-нибудь врач, чтобы принимать больных. Мне выделили два кабинета в поликлинике: первый и тринадцатый. И двух медсестер: наркологическую и терапевтическую. И началась моя работа.

Первое, с чем я столкнулся как нарколог, – бесконечно сложная диспансерно-учетная математика. Это было кафкианское испытание, бессмысленное в своей сложности и сомнительное в своей полезности. Цифры не сходились. Сейчас лучше не спрашивать, какие именно цифры и почему они не сходились, – я не помню. Они не сходились. Могу лишь сказать, что в какой-то момент наловчился придумывать нужное количество лиц, состоящих на наркоучете с тем или иным диагнозом, которое было близко к ожиданиям проверяющего специалиста. Это был сухощавый роботоподобный человек с медленным безжизненным голосом, умеющий говорить все об ошибках и ничего обо всем остальном. Другие районные наркологи точно так же придумывали нужное количество подучетных лиц, и я склонен полагать, что наркологическая статистика в стране полностью или по большей части высосана из пальца.

Второе, что меня поразило, – огромное количество желающих полежать под капельницей, чтобы немного прийти в себя и идти пить дальше. Эти люди использовали медицину как способ поддерживать себя в форме, но лишь для того, чтобы оставаться в болезни.

Третье – обыденность, привычность случаев алкогольной эпилепсии, алкогольной комы, алкогольного делирия, а также проблемы с транспортировкой психотических больных. В любое время суток мне мог позвонить диспетчер скорой помощи, водитель привозил меня в приемный покой, я беседовал с делириозным пациентом, оформлял сопроводительную документацию и пытался отправить его в областной стационар. Почти всегда дежурный врач стационара по телефону отказывал в госпитализации из-за отсутствия мест, и в мои задачи входило добиться его согласия на госпитализацию психотического больного: просьбами, уговорами, угрозами – как угодно.

Четвертое – кодирование. Мой «французский препарат» стал популярным. Моя терапевтическая сказка была пусть и простой, но от частых повторов стилистически выправленной, с паузами в нужных местах, с драматическим подведением к эмоционально-вегетативному испытанию и кульминацией. Вместе с этим я считал нужным и немного поговорить с пациентами о жизни, о планах прожить ее с трезвой головой, о проблемах, которых за годы алкоголизации накопилось много, о том, как и в какой последовательности их лучше решать и как вообще жить жизнь.

3

Через год меня перевели в стационар. Я стал заведовать терапевтическим отделением. Наркология отодвинулась на второй план, хоть я и продолжал оставаться районным наркологом. В условиях дефицита врачей я был вынужден работать за двоих, троих, четверых. Вместе с терапией и наркологией на мне фактически повисла и неврология: единственный невролог месяцами сидела на больничном, но в отделение госпитализировали людей с инсультами, и я работал также в качестве невролога. В дополнение ко всему я выезжал на освидетельствование смертей со следователем прокуратуры и полицейскими. В условиях такой перегрузки мне пришлось проработать пять лет.

Вспоминая эти годы, я всегда испытываю грусть. Было слишком много смертей. Смерти на дому. Смерти в стационаре. В моем отделении. В хирургическом отделении. В приемном покое скорой помощи. Умирали дети, взрослые, старики. Умер герой Великой Отечественной войны: в состоянии алкогольного опьянения упал и ударился головой. Умер пятилетний ребенок: пока взрослые пили во дворе, он пошел к пруду и утонул – буквально рядом с ними, в нескольких метрах. Мужчина в Новый год, находясь в приподнятом настроении, взял кусок сырого мяса со стола, бросил в рот и умер от асфиксии. Я сделал трахеотомию кухонным ножом (был экстренно доставлен на дом к пациенту), но было уже поздно. Помню глаза всего семейства, взрослых и детей. Помню, что потребовались чудовищные усилия для того, чтобы выдавить два слова: «Он умер». Помню вой. Вой жены, матери и детей умершего.

Погибли старик со старушкой и их сын: трое пьяных подростков избили и сожгли их вместе с домом. Умер парень у меня на руках: много пил, никак не мог остановиться; но кое-что в нем все-таки остановилось – сердце. Еще один парень, немного выпив, нырнул и получил перелом шеи и тяжелую травму спинного мозга с полной дальнейшей тетраплегией; я потом много раз его госпитализировал по поводу инфекций, как это обычно бывает у людей с нарушенной уродинамикой. Его мать призналась, что сын поначалу проклинал меня за то, что я спас ему жизнь. Жить, будучи «головой профессора Доуэля», – так себе удовольствие для молодого человека. Но через много месяцев он к этому привык и вспоминал меня с благодарностью. Мы ко всему привыкаем. А что еще делать…

Однажды в скорую помощь обратился Вася. Я знал его давно, мы жили в одном доме. Его отчим допился до цирроза печени и умер. Его мать допилась до цирроза печени и умерла. Его маленькая сестра всегда играла одна, грязная, голодная, вшивая, пока родители пили, блевали, спали и снова пили. Вася обратился за медицинской помощью после жуткого запоя. Когда он прервал запой, вокруг него появились мелкие животные: ежики, еноты, крысы и мыши. Его это беспокоило. Я проводил с Васей клиническую беседу, изучая его психический статус. Сложно описать чувство, когда ты с человеком годами общаешься просто как с человеком, а потом его психика становится для тебя объектом изучения, а его переживания – медицинскими симптомами. Вася был встревожен. Его то и дело отвлекала мелкая галлюцинаторная живность. Я «показал» ему несуществующую нитку. Это такой тест в наркологии: якобы держишь в руках нитку и спрашиваешь у пациента, какого она цвета. Люди, находящиеся в алкогольном делирии, часто видят нитку там, где ее нет. Их мозг конструирует то, что они ожидают увидеть. Вася сказал, что нитка белая. Я положил несуществующую нитку в карман и достал другую. Она у Васи оказалась черной. Третью, фиолетовую нитку я подарил Васе. Но фиолетовая оказалась живой и заползла к нему в рукав. Вася испугался и стал кричать. Я вытащил из его рукава несуществующую нитку и положил себе в карман. Вася зарыдал от благодарности. А я не мог понять, что чувствую: фокус с ниткой выглядит забавно, но наблюдать за тем, что творится с другом детства, мне было больно.

4

Пьяных и похмельных я видел ежедневно. И не только в больнице. Я часто выезжал на дом вместе с фельдшером скорой помощи. Видел напуганных детей, избитых женщин, грязь, нищету и бессмысленное существование. Мать плакала над трупом младенца. Она показывала медицинский документ, в котором было написано, что у ребенка порок сердца; я объяснял, что при пороках, к сожалению, часто бывает остановка сердца, соболезновал, утешал. Но вскрытие показало, что ребенок умер от перелома черепа, а на допросе мать призналась, что, будучи пьяной, уронила малыша.

Жена районного чинуши всплескивала руками, плакала, говорила, что несчастна. Все эти годы она несчастна. Пока медсестра налаживала внутривенную детоксикацию в спальне, я рассматривал огромный дом, тяжеловесную лепнину, тропические деревья в белых кадках и спрашивал себя, какой смысл в демонстрации внешнего благополучия, когда отсутствует внутреннее.

Были не только картины алкогольного ада. Ад существует до тех пор, пока его спонсируют. Внутри и вокруг алкогольной жизни сложилась система убеждений, представлений, взглядов, прочная, живучая парадигма, с которой я сталкивался ежедневно. Если хирург нашей больницы уходил в запой, люди говорили, как много он может выпить, но говорили с почтением, восхищением. Взамен приезжал другой хирург. Доцент, кандидат медицинских наук. Светлая голова в темном коньячном тумане. Две медсестры заносили его в операционную, поддерживали, чтобы во время операции он не упал, а потом на кухне, за больничной перловкой и самогоном насущным, рассказывали, что доцент даже в пьяном виде оперирует как бог и что талант не пропьешь.

У меня нет намерения внушить мысль, будто я сам придерживался пуританских взглядов. Я родился и вырос не в вакууме и не в пространстве холодных научных знаний, а в очень даже живом обществе с определенными традициями. Алкоголь в жизни моих родственников, друзей, в моей собственной жизни имел свое культурное (и некультурное) место. Но моя работа стала показывать то, что было скрыто под пылью повседневности. Я видел, какую цену людям приходится платить за суррогатное ощущение счастья, и эта цена временами оказывалась чрезвычайно высокой.

Как-то рано утром в приемный покой пришел долговязый молодой человек. Приехал из Санкт-Петербурга, говорил, что работает здесь инженером на газопроводе. Принес нам целлофановый пакет. Внутри пакета – аккуратно отрезанная кисть руки. Это какая-то социокультурная питерская забава: отрубить или отрезать что-то у кого-то, я наслышан об этом. Инженер целый месяц употреблял психостимуляторы и пил водку, а в один прекрасный день взял нож и отрезал свою кисть. Это какой-то дикий бред, да? Еще нет. Я спросил у молодого человека:

– Вы правша?

– Да, правша. Вы ее не пришьете назад? Если можно, конечно же.

– Вы отрезали правую кисть. Но вы правша. Не проще ли было отрезать левую?

– Да, проще, вы правы.

– Но вы отрезали именно правую. У вас к ней какие-то претензии?

– Верно, у меня к ней претензии: она онанирует.

Этот недобрый фарс в духе Даниила Хармса может стать сюжетом милой абсурдистской новеллы, но, когда такое происходит прямо сейчас, у тебя на глазах, с молодым человеком, сидящим на кушетке, растерянным, обескураженным, пытающимся поместить длинное тело внутри маленького напуганного ребенка, в которого он превратился, только и остается, что констатировать тупую боль где-то там, где у тебя вроде бы должна быть душа. Что с нами происходит? Что это?

Однажды позвонила знакомая. Была обеспокоена состоянием сына: молодой человек проснулся и обнаружил, что не чувствует ног и что они не двигаются. Женщина попросила приехать на дом – жили недалеко. Я выехал к ним вместе с фельдшером. Оказалось, что парень накануне пил энергетические алкогольные коктейли. Обычно он не очень много пил – мать подтвердила, что редко видит сына пьяным. Но вчера он выпил четыре баночки коктейля, и сегодня случилась нижняя параплегия. Пока фельдшер надевал на руку молодого человека манжету тонометра, я пытался вызвать рефлексы. На ногах была арефлексия: по нервам ног электрические сигналы не передавались. Фельдшер, измерявший артериальное давление, побледнел. Он сказал, что давление не определяется. Вообще. Парень был в сознании, разговаривал с нами, но тонометр не регистрировал артериальное давление. А через минуту он потерял сознание и перестал дышать. Мы проводили сердечно-легочную реанимацию по всем канонам. Но он умер. Я помню лицо его мамы. Только что сын разговаривал, жаловался на ноги, а теперь он мертв. Вскрытие обнаружило панкреонекроз. При смерти поджелудочной железы наступает токсемия – состояние, когда в крови очень много токсинов. Иногда они парализуют периферические нервы и препятствуют нормальной передаче нервных сигналов, но не только: токсины поражают все ткани и органы. Возможно, молодой человек и правда пил не очень много, но даже за это немногое поплатился целой – ни больше ни меньше – жизнью.

5

Я пытаюсь вспомнить, в какой момент во мне случились изменения, из которых выросла программа Sober One, помогающая алкозависимым перейти в качественную трезвость. Кажется, в больнице, ежедневно сталкиваясь с алкогольными страданиями и смертями, я больше думал о человеческой глупости, чем о том, как помочь этим людям. Да, наверное, так. Но что-то все же происходило со мной, и я все реже проводил кодирование. Я не видел надежных и правдивых способов помочь зависимым и не хотел быть одним из тех, кто практикует ненадежный и лживый.

Во многом изменения во мне были связаны с самой смертью как явлением. Это важно, я хочу на этом остановиться. Будучи молодым, неопытным, но энергичным и амбициозным врачом, я в нужное время попал в нужное место и довольно быстро стал заведовать отделением с тридцатью койками. Я помню запах воздуха, цвет стен и голоса отделения. Помню медсестер. Врачей отделения не помню. Потому что их не было. В моем распоряжении был всего один врач – я сам. И вот я оказался один на один с жизнью и смертью. В первый же день в отделении умер пациент с диабетом. Никто не заметил, как он впал в гипогликемическую кому и тихо погас. Работа шла как попало: никакой четко продуманной системы, допотопные препараты, обилие смертей.

О доказательной медицине никто не слышал. Пытаясь отменять рибоксин и назначать препараты с доказанной эффективностью, я встречал сопротивление медсестер, врачей других отделений и главврача. Я понял, что будет борьба, что я один, что эти люди привыкли годами делать одно и то же и что переделывать их будет непросто. Но я стал внедрять доказательную медицину в убогой районной больнице. Вместо сомнительных препаратов на складе появились лекарства, фигурирующие в национальных и международных стандартах оказания помощи. Ежедневно я делал обход, составлял терапевтический план, обследовал каждого больного настолько хорошо, насколько это позволяли мои знания и диагностические возможности ЦРБ.

Часто в больницу на стажировку приезжали врачи-интерны. Эти ребята уже знали о доказательной медицине, и, бывало, мы с ними устраивали настоящий диагностический квест, чтобы разобраться, чем болеют наиболее непонятные больные. Несколько раз мы выявили иерсиниоз. Это инфекционное заболевание, довольно непростое для диагностики, способно протекать под маской большого количества других заболеваний. Один раз опознали лептоспироз с синдромом Уотерхауза – Фридериксена: из-за тяжелого поражения надпочечников у пациента упало давление, он практически не реагировал на проводимую терапию, но все же нам удалось спасти больного, и об этом случае потом писали в газете.

Я никогда не забуду двухмесячного малыша с эксикозом. Эксикоз – крайняя степень обезвоживания. Малыш был сморщенным, как рука, если ее долго держать в воде. Его родители пили и где-то пропадали, у ребенка началась диарея, малограмотная бабушка не знала, что делать, и беспомощно наблюдала, как маленькая жизнь угасает день за днем, а в скорую позвонила, когда малыш впал в кому. В тот момент, когда его доставили в больницу, из врачей там находились я и два интерна. У ребенка остановилось сердце. Мы моментально начали сердечно-легочную реанимацию. Попасть в вену младенца – трудная задача, но мы понимали, что иначе его не спасем. После нескольких попыток одна из медсестер все же смогла попасть в крохотную вену, и мы ввели немного жидкости. Но игла выскользнула. Водитель больницы по всему поселку искал реаниматолога, еще одного носителя непропиваемых талантов: мы рассчитывали, что он сделает венесекцию и обеспечит нам доступ для регидратации. Все это время я делал малышу непрямой массаж сердца. Когда ты реанимируешь крошечного ребенка, массаж сердца приходится делать не всей ладонью, а одним пальцем: нужно ритмично надавливать пальцем там, где сердце. Интерн обеспечивал поступление воздуха с помощью миниатюрного мешка Амбу. Водитель нашел не совсем трезвого реаниматолога. При виде умирающего малыша тот протрезвел, быстро и технично сделал венесекцию, и мы наладили внутривенное вливание. Сердечно-легочная реанимация длилась около часа, практически не было надежды, что вытащим ребенка из тисков смерти. Но он вдруг закашлял, задышал, его сердце забилось, пальчики зашевелились. Никогда прежде я не был так счастлив. Целый час мы как единая команда спасали эту крохотную жизнь, и, когда это получилось, нас охватило сильное, заполняющее всю вселенную счастье, и я понял, что именно этим и нужно заниматься – служить жизни, благоговеть перед ней, вытаскивать ее из холода и темноты смерти и помогать идти вперед. Усталый и счастливый, я ушел домой. А через два часа врач-интерн позвонил и сказал, что ребенок умер.

6

На протяжении шести лет работы в соматической медицине я часто сталкивался с одним и тем же непреклонным фактом: жизнь заканчивается. Терапия и наркология дополняли друг друга. Терапия показывала мне, что мы умираем. Наркология показывала, какой бессмысленной болью мы можем заполнять свою жизнь до того, как она закончится.

Сейчас, спустя пятнадцать лет, я вспоминаю годы работы в районной больнице с большой благодарностью судьбе. Я рад, что этот опыт, крайне тяжелый для цивилизованного человека, у меня был. Тяжелый, важный, отрезвляющий, толкающий к открытиям и озарениям. Важнее, чем восхищение узорами психоделического мира, чтение книг или размышления об экзистенциалиях. Это погружение в жизнь. Туда, где она бьется, трепещет, кричит и прекращается.

Пока я трудился в больнице по 12–16 часов, а порой и круглосуточно, в моем доме появилась одна маленькая жизнь. А через три года – вторая. И я подумал, что пришло время служить им. Моим детям. Как это часто бывает в постсоветской медицине, ты можешь работать очень много и зарабатывать очень мало, а можешь наоборот – работать мало, а зарабатывать много. Пришло время найти разумную середину. В конце концов, я хотел видеть, как растут мои дети, разговаривать с ними, хотел помочь им изучить, понять и полюбить эту непростую жизнь. И переместился в Москву, где устроился кардиологом в одну частную наркологическую клинику.

6

Как я «открыл» мотивационное интервьюирование

Те, кто имеет дело с больным человеком, имеют дело с человеком.

АНРИ МАЛЬДИНЕ

1

Клиника находилась на западе Москвы. Это был один из первых частных медицинских центров в постсоветской России. Он быстро стал популярным благодаря агрессивной рекламе. Сотрудники мне рассказывали, что одному офисному гению пришло в голову продавать наркологическую услугу под названием «укол независимости». Небезынтересное и одновременно нелепое название. В большей мере нелепое, пожалуй. Но общественное сознание устроено так, как устроено, и услуга продавалась хорошо. Клиника зарабатывала миллионы, в ней кипела работа, ежедневно госпитализировали пациентов с алкогольной, наркотической, игровой зависимостью, жаждущих получить чудо-инъекцию.

В клинике работала каста так называемых координаторов. По сути, это были менеджеры по продажам. Они встречали больных, успокаивали плачущих мам и жен, усаживали их в удобные кресла, предлагали чай с шоколадкой и спокойно, уверенно, технично продавали так много услуг, как могли. При этом координаторы носили белые халаты, задавали пациентам вопросы о жизни и проблемах, связанных с употреблением ПАВ, понимающе кивали, без запинки произносили термины «абстинентный синдром», «алкогольный стеатогепатоз» и «гамма-глутамилтранспептидаза». С больными общались они мягко, терпеливо и обходительно, но, если это не работало, могли переходить на «у тебя печень отвалится, помрешь как собака, похоронят и забудут, как звали». В личной беседе это были интересные, немного несчастные, но вполне себе добрые, внимательные женщины. Но при общении с пациентами и их родственниками они вмиг превращались в опытных менеджеров по продажам, хорошо знающих слабые места своих клиентов. Философия частных наркологических клиник сводилась примерно к следующему: «Облапошить алкоголика не грех. Все равно он эти деньги пропьет. А так хоть какое-то время будет трезвым». Собственно, здесь, как и в системе государственной наркологии, мало кто верил, что аддикт способен осознанно перейти в трезвость и остаться в ней надолго.

2

Моя работа была простой: я принимал пациентов как кардиолог, снимал и расшифровывал ЭКГ и назначал препараты для лечения болезней сердечно-сосудистой системы. Несколько раз были попытки использовать меня для запугивания пациентов. Но я ни разу не сказал пациентам: «У вас на кардиограмме инфаркт, вам надо ложиться в наш стационар, иначе умрете». Я работал в клинике, где слово «медицина» не соответствует своему содержанию, где бал правят продавцы, где наркологи пьют не меньше своих пациентов и где в них, в пациентов, никто не верит. Мои идеалы, моя вера в человека трещали по швам. Я был в морально-этическом аду, где каждую минуту проверялись на прочность мои убеждения, где царил Маммона, где «медицина» была пустым словом, где аддикты дорого платили за свою аддикцию, чтобы через некоторое время сорваться и снова лечь на детокс.

Но через какое-то время власть в больнице поменялась, я стал работать наркологом первичного приема, а потом – наркологом в стационаре. И я понял: настало мое время, я выстрою работу таким образом, чтобы и клиника благоденствовала, и пациенты получали адекватную помощь, и трезвость у них была как можно более долгой и качественной.

Нет, у меня не получилось. Вообще вся система оказания наркологической помощи, что государственная, что частная, основана на принципиально неустранимой ошибке в уравнении «зависимость – это болезнь, и ее лечит врач». В вопросе о природе зависимости не достигнут научный консенсус; формально зависимость – расстройство, но по своей природе это результат научения, это то, чему мозг научился, и без прямого активного участия самого зависимого его мозг не переучится. У меня не получилось совершить революцию в частной наркологической клинике. В ней все шло как шло. Да, новая власть смогла сместить соотношение сил в пользу врачей, многие координаторы были уволены, полномочия оставшихся были сильно сокращены, врачи сами принимали решения по лечебному плану исходя из чисто медицинских, а не коммерческих соображений. И это, кстати, привело не к снижению, а к повышению продаж. На первичном приеме с пациентами обязательно беседовали наркологи, а не координатор. Одним из этих наркологов был я, вторым – Евгений, мой друг. И здесь, в кабинете первичного приема, я снова осознал, как важно уметь слушать.

3

С той секунды, когда человек заходил в кабинет, и до того момента, как он от меня выходил, я думал не о том, сколько клиника заработает на нем денег. Акценты были расставлены иначе. На первом месте была жизнь. Жизнь и здоровье пациента. Так утверждает медицинская этика, к этому привел меня мой тяжелый врачебный опыт. Передо мной сидит живой человек. У него есть лицо, имя, история. Его беспокоит что-то, что привело его сюда. Его отношения с алкоголем. Его отношения с людьми. Его отношение к работе. Его отношение к себе. Его отношение к жизни. Он напуган, подавлен или раздосадован чем-то. Чем-то, что имеет или не имеет прямую связь с алкоголем. Он употребляет, чтобы хотя бы временно уйти от этих неприятных переживаний. Но он уходит от них, платя за это высокую цену: сам алкоголь приводит к новому кругу проблем и переживаний. Он и от них пытается бежать привычным аддиктивным способом, хоть и осознает абсурдность такого бегства. Он пытался остановиться. У него получается, но ненадолго. Он срывается. Снова останавливается. На этот раз «навсегда». Но… снова срыв. Он в отчаянии. Он не доверяет себе. В нем будто живут два человека, и у каждого свои соображения об алкоголе и трезвости, о целях, ценностях и жизни. И он приговорен к пожизненной муке находиться в этой двойственности.

Беседуя с людьми, вынужденными постоянно торговаться с собой, бороться, поддаваться, уходить в запой, сокрушаться, снова пробовать и снова проигрывать, я пришел к пониманию, что сам стиль беседы с ними должен быть другим, учитывающим эту их неустранимую двойственность. Перед тобой не просто человек. Перед тобой человек, в котором очень сильны аддиктивные мотивы и в то же время присутствует здоровое, чисто человеческое желание жить достойной жизнью. Причем одно с другим сильно переплетено, и бывает так, что в пределах одного предложения звучит и что-то здоровое, и что-то аддиктивное. «Я хочу сохранить семью, жена сказала, что подаст на развод, но в выходные мы с друзьями собираемся в баню, и, видимо, я там буду пить», – говорит один. «Я перенес острый панкреатит. Такую сильную боль никогда в жизни не испытывал, но мне очень нравится крафтовое пиво, я буду пить по чуть-чуть, хотя вижу, что пить мало у меня не получается», – говорит другой. «Я понимаю, что это зависимость, что я несвободен. Само это осознание меня удручает. Я бы не хотел быть зависимым, поэтому заменю бухло на травку», – говорит третий.

Я понимал, что каким-то образом нужно создавать перевес в сторону здоровых мыслей. И стал пробовать. День за днем. Я записывал свои соображения, открытия, озарения. Делился с Евгением. Он делал то же самое в соседнем кабинете. Для профессионального развития это важно – делиться с коллегой тем, как прошла клиническая беседа от начала до конца, как пациент коммуницировал, на чем делал акцент, как ты с ним вел диалог, в какой момент и каким образом помог ему принять решение, какие ошибки допустил. Коллега добавлял к этому свои соображения, я включал это в свою систему знаний и шел работать дальше. Наши перекуры (да, я тогда еще курил) развивали нас.

Однажды ко мне на прием пришла женщина средних лет. История ее алкогольной жизни была банальна и скучна: работает бухгалтером, вынуждена терпеть грубость начальника, после работы снимает стресс пивом. Год за годом количество пива растет. И знаете, что мне запомнилось из этой беседы? Ничего. Ничего не запомнилось. Однако через семь лет эта женщина мне написала: «Еле вас нашла. После одной простой беседы я была трезва семь лет, и мне это нравилось. И стресс куда-то ушел. Я подозреваю, он был связан не с начальником, а с алкоголем. В общем, все было хорошо. Но… Недавно я выпила. Чистая глупость – просто подумала, что сейчас в этом уже нет опасности. Но я недооценила зависимость: моя тяга снова вернулась, да и стресс тоже». Я был ошеломлен. «Что это была за беседа? Что я вам такое сказал семь лет назад?» – «Это была обычная беседа. Вы мне ничего такого не сказали. Но вы меня выслушали. И пока я рассказывала, что со мной происходит, мне самой стало очевидно, что я хочу и могу бросить и что это решит мои проблемы. Поэтому найдите для меня время, доктор. Мне нужна беседа».

Такие истории помогают по-другому смотреть на вещи. Помогают откладывать в сторону дисульфирам, налтрексон и что там еще рекомендуют авторитетные инстанции – и внимательно слушать людей. Один человек бросил пить, потому что не хотел подвести Бога. Он пожаловался на шум в голове, кто-то из врачей предположил, что этот шум связан с сосудистой патологией, и направил его ко мне как к кардиологу.

– Этот шум со мной два года, доктор. Но он не связан с давлением, если вам интересно мое мнение. Это психический шум.

– Психический шум?

– Именно так. У меня была белая горячка. Я пил много водки, очень много. Допился до белой горячки. Перестал спать. Два дня блуждал по квартире в каком-то волшебном тумане. И вот открылась дверь и ко мне зашел Бог.

– Бог зашел к вам?

– Да, Бог пришел ко мне. «Здравствуй, Николай». – «Здравствуй», – говорю. «Как дела?» – «Не жалуюсь, спасибо». – «Налей мне попить». Я налил ему воды. Он выпил. Выпил и говорит: «Я пошел дальше. А ты береги себя. Ты хороший мужик, Коля. Только пьешь много». И мне после этого стало стыдно. Я подумал: сам Господь спустился ко мне. Не наказать пришел, не учить жизни, не читать мне мораль. Он просто попросил воды и сказал, что я хороший мужик. Я не имею права подвести его. Потому и бросил бухать. Бросил сам, без лекарств, без капельниц. Поначалу мучался, но постепенно привык и живу теперь с ясной головой. Шум только вот. Вы скажете, это была белая горячка. Так я это и сам знаю, я же с этого и начал, и шум мой оттуда же. Может, Богу виднее, к кому когда приходить, я в этом не силен. Но это не так важно. Мне важно, как со мной поговорили.

4

Часть мыслей, чувств, желаний зависимого как бы обособляется, отходит от нормальных человеческих переживаний и будто живет своей жизнью. Некоторые мои коллеги эту часть психики пациентов описывают как личность внутри личности и называют «аддиктивной псевдоличностью». Личность, внутри которой завелась такая «псевдоличность», слышит в себе и свой голос, и голос этой самой псевдоличности. Это создает большую путаницу. Позже, познакомившись с мотивационным интервьюированием Уильяма Миллера и Стивена Роллника, я узнал выражение «лес амбивалентности» – речь идет именно о нем. По сути, в какой-то период, когда минусы употребления становятся слишком очевидными, аддикт начинает думать о том, чтобы перейти в трезвость, но в такие его соображения вплетаются и другие, противоположные мысли. Они уводят его от решения перейти в трезвость, расшатывают его намерения, тащат назад, в употребление. Чем больше я беседовал с аддиктами, тем крепче становилась моя уверенность, что решение проблемы амбивалентности лежит в плоскости особой лингвистики. И я стал понимать одну крайне важную вещь: чем больше мы убеждаем зависимого перейти в трезвость, тем настойчивее звучат у него мысли об употреблении, тем сильнее он сопротивляется. Я стал понимать, в чем чудовищность ошибки всех несчастных жен, матерей, сестер и других созависимых родственников: прося зависимого перейти в трезвость, предлагая ему это или требуя этого от него, они как бы беседуют с его «зависимой псевдоличностью». Такая беседа обречена на провал. Принципиально важно устанавливать контакт со здоровой частью зависимого, общаться с человеком в нем, а не с синдромом.

Все это казалось мне невероятно интересным и в академическом смысле. Это была исследовательская область, выходящая за рамки привычной для меня медицины. Это была психолингвистика. Я как нарколог имел дело не с болезнью, а с чем-то, что имеет непосредственное отношение к тому, что мы привыкли называть словом «я». Аддикт амбивалентен в том месте, где у нас начинается так называемое «я». Он амбивалентен и в рецидиве, и в ремиссии, и по крайней мере у кого-то из аддиктов эта амбивалентность останется на всю жизнь. Трудно окончательно перейти в трезвость, когда часть твоего «я» придерживается противоположного мнения.

5

В стационаре тоже начались изменения. Наркологи старой школы порой делают странные вещи. Многие врачи уверены, что чем сильнее выражена ломка, тем больше надо внутривенных инфузий, чтобы «вывести этот яд». Если под ядом подразумевается героин, то положение дел как раз обратное: чем быстрее его выводить, тем сильнее ломка. Простая, казалось бы, вещь, но многие мои коллеги так и не поняли, что ломка проходит сама по себе, день за днем и вся терапия заключается в назначении некоторых снотворных, транквилизаторов и обезболивающих, а также в поддерживающих беседах. Мы с Евгением, а также несколько новых, ориентированных на современную науку врачей стали устранять эти архаичные перекосы и добавлять в лечебный план как можно больше психотерапии. Мы прекрасно понимали: ломка не так страшна. Страшно после нее с трезвой головой посмотреть на свою жизнь и выдержать натиск задач, которые она тебе предъявляет. В какой-то момент мы решили для пациентов, выписанных после стационарного лечения, проводить бесплатные терапевтические группы. Это логично. Сейчас, как мне известно, так делают в большинстве клиник: поддерживают пациентов после того, как они выписались. Без этого большинство аддиктов срываются. Неудивительно, что годовых ремиссий не больше 10–20 %. Аддикт без поддержки – как хромой без трости. Первое время, пока он приходит в себя, он нуждается в дополнительной опоре. Очень скоро нам стало понятно, что еженедельных встреч недостаточно. У некоторых аддиктов влечение к ПАВ настолько сильное, что они не могут с ним совладать. Таким зависимым нужна помощь другого характера. Изоляция, нахождение в свободной от триггеров среде, способствующей восстановлению их физического, психического и социального здоровья, так долго, как это необходимо для деактуализации тяги.

До этого я лишь вскользь слышал о реабилитационных центрах. И вот пришло время более подробно изучить их программы и особенности деятельности. Мне повезло: в стационар поступил героиновый пациент, внук дальневосточного чиновника. Я помню его хорошо: этот парень был умен, честен, порядочен, разбирался в наркотиках, в аддикции, был критичен к себе, имел опыт хорошей, осознанной, активной трезвости, но, как это обычно бывает, в какой-то момент сорвался. Именно он и рассказал мне о своем шестимесячном опыте прохождения реабилитационной программы, после которой был трезв два года. Я стал расспрашивать его, а параллельно и сам изучал доступную тогда информацию в интернете. К российским реабилитационным центрам было и остается много вопросов, но есть и надежда, что в некоторых центрах происходит что-то правильное и важное. Что именно – мне предстояло узнать.

7

Реабилитация

Зависимые не выздоравливают, а продолжают расти и развиваться, как любой другой человек, преодолевший трудности благодаря осознанным действиям и размышлениям.

МАРК ЛЬЮИС

1

Реабилитационный центр, или рехаб, – это арендованный загородный дом, в котором 20–25 аддиктов проживают в условиях полного воздержания от алкоголя и наркотиков. Новички приезжают или по своей инициативе, или, чаще, по настоянию родственников. Кого-то привозят против воли. Это незаконно. Но у тех, кто привозит полумертвого сына или дочь, своя логика: они готовы нарушить закон, если ничто другое не помогает и если только так можно спасти жизнь зависимого ближнего своего. После двух-трех недель пребывания в рехабе отпрыск, немного придя в себя, впадает в ужас от осознания того, во что превратилась его жизнь, постепенно вовлекается в реабилитационную программу и начинает выкарабкиваться. Но так бывает не всегда: иногда аддикты, доставленные в рехаб недобровольно или обманным путем, подают в суд на своих родственников, рехабы попадают в поле зрения СМИ, а резидентная реабилитация зависимых приобретает славу карательной системы или зловещей секты, куда страшно отпускать своих близких.

Первые несколько пациентов, которых я на свой страх и риск направил в реабцентр, перешли в стабильную ремиссию. К моменту работы над этой главой прошло порядка десяти лет, и все эти годы мне пишут те первые аддикты, которых я убедил пройти длительную программу психосоциальной реабилитации. Они сообщают, что с тех пор не срывались или срывались один-два раза, что женились или вышли замуж, что работают и развиваются, что довольны жизнью и благодарны за возможность проживать ее именно так, как проживают: осознанно, осмысленно, трезво. Помню парня, невероятно смышленого, начитанного и доброго. Его привезли в инвалидной коляске. У парня из ног сочились гной и сукровица. Кабинет заполнился густым тошнотворным смрадом. Я многое повидал в разных больницах, но открытое гноящееся, распадающееся мясо на всей поверхности обеих ног еще ни разу не видел. Ноги этого бедолаги будто разжевал какой-то предельно опасный хищник. Какой же?

– «Крокодил»[5]?

– Да, верно. Вы меня можете спасти?

– Пока не знаю. Послушаем, что скажет хирург.

Наш хирург в прошлом работал в Африке и умел принимать вызовы экстремальной медицины. Посмотрел, потрогал, кивнул: справимся.

– Хирург приведет в порядок твои ноги. Ломку мы будем снимать день за днем. На это уйдет несколько недель. После этого уедешь в реабилитационный центр и пройдешь там полную программу психосоциальной реабилитации. Такова формула твоего спасения. Из нее ничего нельзя выкидывать. Попробуем?

– Попробуем, да.

Через год он стоял на сцене и рассказывал о своем спасении. О том, что с ним нормально поговорили, что в него поверили и что в него вселили веру в спасение.

– Я занимаюсь спортом, – говорил он. – Играю в хоккей, волейбол, баскетбол, катаюсь на коньках. Я много читаю. У меня полноценная жизнь. Каждому, – сказал он, – каждому можно помочь. Пожалуйста, не опускайте руки!

2

Я подружился с руководителями большого количества реабцентров. В те годы известные мне центры работали по программам, в той или иной степени содержащим религиозный компонент. Не то чтобы это плохо само по себе, но, с точки зрения зависимых или, по крайней мере, части из них, обретение веры в Бога – не то, для чего они приехали в рехаб. В медиапространстве текли нечистые потоки межконфессиональных инсинуаций, обвинений в сектантстве и непорядочности, и я немного рисковал репутацией, общаясь с этими ребятами. Я считаю пристальное внимание компетентных инстанций к деятельности этих организаций уместным и полезным: это побуждает руководителей реабцентров критично относиться к своей работе, оставаться сострадательными к реабилитантам, не заменять наркотики религией, а давать зависимым именно то, за чем они пришли, – восстановленную способность жить с трезвой головой. Что, собственно, постепенно и происходило: если в начале нулевых деятельность рехабов была сильно религиозной, то с годами их реабилитационные программы стали переориентироваться на те или иные направления психологии, центры начали сотрудничать с медицинскими организациями, нанимать психологов и психотерапевтов, включать в программу большую долю спорта, образования, искусства. Я слышал от лидеров разных реабцентров такое: «Годы пристального внимания, критики и угроз в наш адрес помогли нам увидеть и исправить свои ошибки. По сути, наши критики сделали нас сильнее». На сегодняшний день в реабцентрах – по крайней мере, в тех, которые мне известны, – религиозный компонент программы очень небольшой, аккуратный и добровольный. Выходцы из центров редко говорят: «Мне помог Бог». Они говорят, что разбирались в своей зависимости, работали над собой, многое пересмотрели-переосмыслили и осознанно выбрали трезвость.

3

Однажды мне в руки попала книжица о реабилитационной программе. Я внимательно прочитал ее. Пустословие, наукообразная тарабарщина и эклектика. Такая программа не могла работать. У меня сложилось впечатление, что эта книга написана именно для того, «чтобы было», чтобы можно было ее показывать и говорить: «У нас есть программа». Было неловко, но тем не менее я поделился этими соображениями со своими новыми друзьями. Они ответили: «Да, это так, мы даже не читали ее. Но в центрах есть программа, и она работает. Вот, посмотри на меня: я трезв уже восемь лет. А перед этим кололся десять лет и ночевал в подъездах». И я захотел увидеть, что именно происходит в реабцентрах. Причем не просто заехать в некоторые из них на часок, а пожить там какое-то время. Сначала в одном центре. Потом в другом, в третьем. Я решил исследовать деятельность реабилитационных центров и разобраться в них самостоятельно.

Почти три года я посещал разные рехабы. Хороший повод увидеть города России. До этого бывал только в Смоленске, Москве и Брянске. Начал с подмосковных реабцентров. Формально я приезжал туда для проведения групповой терапии. Групповые сессии длились по два-три часа, мы общались на темы, беспокоящие реабилитантов, жаждущих услышать мнение специалиста. После групповой терапии я уделял внимание некоторым аддиктам, тем, кто очень просил поговорить отдельно. Я беседовал с ними по 20–30 минут. Каждого беспокоили вопросы о зависимости, о себе, о дальнейшей жизни. Но, возможно, они хотели услышать слова поддержки и сочувствия от человека, которого заочно уважали. В те годы я все чаще появлялся на федеральных телеканалах как приглашенный эксперт. Моя риторика сильно отличалась от той, что обычно выдают мои коллеги – поборники старой биомедицинской модели зависимости, считающие ее только болезнью и практически игнорирующие личность самого аддикта и роль собственной работы человека над своей трезвостью. Проще говоря, я был на стороне аддиктов. Они это чувствовали и ценили. Эти люди, изрядно поврежденные жизнью еще до аддикции и еще более искалеченные за годы аддикции, имели обостренный нюх на тех, кто к ним сострадателен. Со мной хотели общаться новички реабцентра: они смотрели на всех с недоверием, отстраненно, но при этом нуждались в нормальной человеческой поддержке и все еще не могли ее принять от «идущих впереди» – давно уже трезвых и в целом спокойных, уверенных, лучезарных аддиктов. Они не верили, что такое возможно. Со мной искали общения и те, кто находился в трезвости два или три месяца и убедил себя в том, что зависимость побеждена, что пора выходить из центра и сворачивать горы, и я терпеливо доносил до них, что те, кто так считает, срываются первыми. Общаться хотели также те, кто прошел всю реабилитационную программу, находился в трезвости год и более, но был чем-то неудовлетворен, ощущал нехватку чего-то, все чаще и чаще задавался вопросом: «И что дальше?»

У меня были обычный блокнот и ручка. Я записывал их вопросы. Я записывал все, что привлекало мое внимание. Это помогло мне увидеть, что некоторые вопросы повторяются, и я решил подумать о них. Составил список типичных затруднений, возникающих на пути выздоровления аддиктов. Но гораздо больше меня интересовали ответы. Я ведь сам задавал вопросы, много вопросов. Мне было важно понять, что именно помогает людям с суровым аддиктивным опытом выбраться из дурмана и перебраться в стабильную трезвость.

4

Поначалу у меня был список из двадцати вопросов. Но я быстро понял, что его можно сократить до пятнадцати, потом до шести, потом до одного. Он звучал так: «Что тебе больше всего помогает?» После получения ответа я задавал тот же вопрос, немного изменив его: «Что еще тебе помогает?» Этот вопрос я задавал в трех подмосковных реабцентрах. Я задавал его в центрах Сочи, Воронежа, Краснодара, Нижнего Новгорода, Рязани, Одессы, Пятигорска, Санкт-Петербурга. Я задавал его в израильском и тайском реабцентрах. И вот какой ответ я получал чаще всего (я его приведу в усредненном, обобщенном виде): «Я начал выздоравливать, когда понял, что мне самому это надо. Тогда я и включился в полную силу». Вот и все. Истинное желание самих аддиктов – то, с чего начинается выздоровление. Как бы банально это ни звучало, народная мудрость «Пока сам не захочет – не бросит» совершенно верна.

Верна. Но недостаточна. Не все, кто искренне хочет выбраться из проблемного употребления, добиваются этого. У большинства это как раз не получается. Мне важно было выявить вторую детерминанту выздоровления. Ее я тоже нашел. Часть выходцев из реабцентров говорили, что им помогла вера в Бога. Хорошо, пусть будет вера – в конце концов более 5 миллиардов жителей нашей уютной планеты в той или иной степени считают себя верующими. Мы – верующие гоминиды, так обстоят дела на этом витке антропоэволюции. Но не все, вот в чем дело. Не все отвечали, что им помогла вера в Бога. Второй ответ на вопрос, что им помогло, звучал так: «Меня поддержали».

Мне давали такие ответы:

«Меня поддержал Дима Волков, консультант нашего центра. Если бы не он, я бы ушел из программы и сорвался».

«В меня поверила мама. Она сказала: "Ты справишься"».

«Я молюсь, конечно, перед едой и перед сном. Тут так принято. Библию тоже читаю. Но я так себе верующий. Мне важен пример ребят, у которых такой же срок употребления. Они торчали на том же, на чем я. Они меня понимают. Иногда у меня сносит крышу, но они могут со мной нормально поговорить, и я их слушаю. Это меня очень поддерживает».

«У меня перед глазами доказательства, что трезвость возможна. Я десятки раз пробовал и срывался. И думал, это невозможно. Но теперь я знаю, что это возможно. Я общаюсь с теми, у кого получается. Я им верю. Они мне помогают».

«Это трудно объяснить, но мне помогает то, что я сам помогаю новичкам. Я – консультант. Трезв полтора года. Я просто знаю, что мне нельзя сорваться. В меня верят ребята. Я не могу их подвести».

Итак, другие люди, общение с ними, взаимная поддержка, доверие, привязанность – вторая детерминанта успешного выздоровления.

Роль других людей в выздоровлении отдельного аддикта огромна. И речь не только о тесных доверительных отношениях. Речь о важных изменениях, которые совершает в своей голове аддикт, встречаясь с большим количеством других выздоравливающих аддиктов, ощущая свою причастность, принадлежность к огромному и сильному сообществу. Я это понял, беседуя с реабилитантами в рамках так называемых терапевтических лагерей. Лагерь – однонедельное мероприятие, во время которого около тысячи выздоравливающих аддиктов собираются в одном месте, общаются с лидерами реабилитационного сообщества, участвуют в спортивных соревнованиях, устраивают концерты, играют в игры, встречаются со знаменитостями. Терапевтический лагерь – это изобретение Никиты Лушникова, одного из ярких лидеров реабилитационного сообщества. Никита приглашал в лагерь многих влиятельных людей: чемпионов из большого спорта, деятелей культуры, политиков, первых лиц здравоохранения.

Но вообще-то я изучал деятельность реабцентров, чтобы понять, как работает программа. Я пытался прочитать скучную, непонятную книжицу, в которой изложена некая «программа», и понял, что это не может работать. В реабцентрах я обнаружил, что для успешной реабилитации важны собственная мотивация аддиктов и поддержка других людей. Но где настоящая программа?

5

В этих центрах день протекает по расписанию: подъем, утренний туалет, завтрак, терапевтическая группа, бытовые дела, спорт, обед, снова группа – и так неделя за неделей. Что из этого программа? Я пытался уловить следы программы, наблюдая за тем, как ребята самостоятельно проводят терапевтические группы. Да, в центрах были свои психологи. Они приезжали два-три раза в неделю и проводили групповую и индивидуальную терапию, но, за редким исключением, ребята не особо доверяли психологам и не называли работу психолога в списке факторов, способствующих их выздоровлению. Они сами научились проводить терапевтические группы и делали это весьма искусно. Во время группы реабилитанты выставляли на обсуждение те или иные проблемы из своей жизни: тяжелые отношения с родителями или супругами, тоску по детям, долги, ВИЧ-инфекцию и т. д. и т. п. Но, помимо этого, так же оживленно обсуждали будничные, даже мелкие, события, произошедшие в реабцентре: кто-то пересолил борщ, кто-то плакал в туалете, кто-то был пойман с сигаретой – эти эпизоды приобретали важное значение. Обсуждая их, ребята глядели на список эмоций, висящий на стене во всех центрах, и называли те, что имели отношение к ним в данный момент: «Я чувствую грусть»; «Я испытываю раздражение»; «Я ощущаю приподнятость и воодушевление». Собираться ежедневно, говорить о своих чувствах по поводу тех или иных событий – это и есть программа?

Возможно, программой можно называть то, что реабилитанты писали в своих тетрадях. Я просил, и мне давали полистать. Первые страницы обычно были хаотично исписаны, но потом записи обретали приличный вид, порядок, логику. Это мне показалось интересным. Я пытался понять, на какой вид психотерапии похоже то, что реабилитанты делают с собой, изучая себя и записывая свои выводы в рабочие тетради. С психотерапией в центрах было сложно: каждый психолог вносил что-то свое, и я встречал сомнительные по эффективности терапевтические интервенции, эклектично собранные в кучу. Арт-терапия, нарративная терапия, психодрама, психоанализ, экзистенциальная терапия, телесно ориентированная терапия, гештальт-терапия – все эти подходы каким-то образом сосуществовали и, на мой взгляд, скорее вносили путаницу, чем реально помогали. Читая рабочие тетради реабилитантов, я все больше склонялся к тому, что эта часть реабилитационной программы работает не благодаря практикуемым в центре психотерапевтическим методикам, а вопреки им. У меня сложилось впечатление, что не столь важно, что именно ребята пишут в своих тетрадях. Важно, что они пишут. Важно, что они задумываются о своем употреблении, своей жизни, своей личности. Сам факт, что детали их существования становятся предметом размышления, разбора и переосмысления, помогает им оставаться в трезвости и двигаться дальше. Эту детерминанту, не до конца мне понятную и временно названную мной «ежедневные действия», я поставил на третье место после истинной мотивации и поддержки.

Однажды я спросил об этом у руководителя одного из подмосковных центров. Я тогда работал с актером Александром Шаляпиным – Саша боролся с алкоголизмом. Он добился двух- или трехмесячной трезвости, но делал это со скрежетом зубовным, и я пригласил его в рехаб пообщаться с реабилитантами. Так вот: пока актер беседовал с ребятами, я спросил у руководителя центра, что есть реабилитационная программа. По пути в центр Саша задал мне этот вопрос, и я понял, что не могу четко и внятно ответить ему. И руководитель этого центра дал мне простой, исчерпывающий ответ: «Все, что происходит в центре, и есть программа». И в этот момент я впервые подумал, что мог бы разработать логичную, хорошо структурированную научно ориентированную программу реабилитации. Я знал, о чем говорят люди, когда говорят о своей зависимости. Я знал, о чем говорят ведущие ученые, когда говорят о феномене зависимости. И я знал, что для успешной реабилитации нужны три вещи: желание самого аддикта, человеческая поддержка и четкий план действий. Не лекарства, хотя в ряде случаев они уместны. Не изоляция в реабцентре, хотя и не отрицаю, что кому-то в первое время это тоже нужно. Не религия, хотя она и может быть надежным подспорьем для верующих аддиктов. Я подумал, что, наверное, могу составить эффективную программу помощи зависимым. Могу?

8

О чем мы говорим, когда говорим о зависимости?

Я слышал, как у меня бьется сердце. Я слышал, как у всех бьются сердца. Я слышал человеческий шум, который мы издавали, хотя никто из нас не шевелился, даже когда в комнате стало темно. О чем мы говорим, когда говорим о любви?

РАЙМОНД КАРВЕР

1

Отгадайте загадку: выглядит, как любовь, вызывает сильные желания, как любовь, чувствуется, как любовь, мыслится, как любовь, радует, как любовь, мучает, как любовь, помогает жить, как любовь, и убивает, как любовь. Что это? Вы угадали: любовь.

Я утверждаю, что зависимость – это любовь. Нет, я не вышел за рамки научного дискурса и не намерен петь постылые старые песни о любви. Зависимость – это любовь. Если быть точнее, зависимость – это то, что пришло вместо неслучившейся, утраченной или проблемной любви. Это суррогат любви. Если быть еще строже в формулировках, зависимость – это особенность функционирования мозга и, в некоторых случаях, клинический синдром, возникающий из-за адаптационных изменений нейронов и нейронных цепей, отвечающих за ожидание и переживание удовольствия, эмоции, память, мышление и принятие решений. Тех нейронов, при нормальном функционировании которых мы способны свободно хотеть и выбирать, чувствовать, мыслить обо всем на свете, любить, ставить цели сообразно нашим ценностям, планировать свою деятельность, наслаждаться результатами и проживать жизнь с ощущением внутренней свободы и собственной целостности.

2

Лексема «зависимость» в толковых словарях определяется как «болезненная привязанность к чему-либо», «подчинение чьей-либо воле»; в словаре В. И. Даля глагол «зависеть» истолковывается как «быть под властью, под полным влияньем, быть в чьей-либо воле»[6]. Зависимое поведение в литературе по психопатологии рассматривается как навязчивая потребность в чем-либо и обусловленная такой потребностью деятельность, которую не так легко прекратить, даже если это вредно для тех или иных сторон жизни. (Справедливости ради нужно сказать, что вред при аддикции отмечается не всегда: зависимое поведение иногда может быть полезным или, по крайней мере, не таким уж вредным. Если вы кофеинозависимы, это еще не значит, что ваше здоровье под угрозой: так, зонтичный обзор 201 метаанализа[7] показал, что употребление 3–4 чашек кофе в день скорее полезно, чем вредно.)

Как правило, в книгах по аддиктологии пишут о дофамине: «всплеск» этого нейротрансмиттера наблюдается, когда мы предвкушаем получение удовольствия, что толкает нас к повторению того поведения, которое принесло нам удовольствие, что, в свою очередь, может привести к дальнейшим повторам этого поведения, несмотря на возникающие негативные последствия. Менее известный факт: в некоторых нейронах вентральной области покрышки дофамин может выделяться и при неполучении стимула к награде, являясь, таким образом, «нейромедиатором страдания». Многие психиатры и нейробиологи, такие, скажем, как Жадсон Брюер из Массачусетского университета, говоря об объектах зависимости, не ограничиваются только этанолом, никотином и наркотиками. В книге «Зависимый мозг»[8] есть главы, в которых Брюер описывает зависимость от технологий, от самих себя, от отвлекающих факторов, от мыслей. Ученый утверждает, что зависимость, по сути, может развиваться в отношении чего угодно: как внешних объектов, так и субъективных, аморфных феноменов, таких как мысли или «я сам».

Но такое описание сильно расширяет семантическое поле понятия «зависимость». «Всплески» дофамина происходят при встрече с любыми сигналами среды, сулящими удовольствие. Это эволюционно стабильный способ регуляции поведения человека и других животных, адаптивный механизм, научающий нас жить так, чтобы нам было хорошо.

Я не намерен демонизировать все формы зависимого поведения. Жадсон Брюер или кто-то другой может расценить мое отношение к книгам, джоггингу, некоторым сортам китайского чая как зависимость: эти и другие мои привычки вызывают у меня предвкушение удовольствия и гарантированно приносят его, а невозможность им следовать вызывает некоторый дискомфорт. Но есть формы зависимости, которые явно вредят здоровью и жизни людей, причем люди это видят и осознают, но не могут ничего с собой поделать. Я хочу сконцентрироваться именно на таких – вредных, проблемных – формах зависимого поведения.

3

Возможно, наиболее значимый аспект зависимости именно в этом – в проблемах. Не в сильной потребности что-то делать, а в настолько сильной и навязчивой, что зависимые продолжают это делать, несмотря на очевидные нежелательные последствия. Причем очевидные для самих зависимых.

Я вспоминаю пожилого пациента по фамилии… ну, пусть будет Сизый. Такой примерно у него был цвет лица при сильной одышке. И темно-синие, почти черные губы. Он страдал хронической обструктивной болезнью легких (ХОБЛ). ХОБЛ, согласно отчетам ВОЗ[9], входит в тройку лидирующих причин смерти. В 80–90 % случаев ХОБЛ возникает из-за табакокурения. Сизого привозили на машине скорой помощи с тяжелой дыхательной недостаточностью. Поначалу мне удавалось стабилизировать его состояние. Я говорил ему, что с такой одышкой он должен не только пользоваться ингаляторами, но и бросить курить. Он отвечал «да, да» и уезжал домой. Потом его привозили снова. Один раз Сизого привезли в состоянии глубокой комы. Я израсходовал на него весь запас кислорода районной больницы. После трех дней интенсивной терапии бедолага пришел в себя. Я рассказал ему, с каким трудом была спасена его жизнь и как переживали его родственники. Сизый прослезился, поблагодарил. Я сказал, что понимаю его тягу к табаку: я сам тогда то курил, то бросал, то срывался и курил снова. Я действительно понимал, каково это – быть зависимым от табака. У меня в голове не укладывалось другое: неужели даже под страхом смерти человек будет выбирать курение? Он мне ответил:

– Сынок. Я курю с семи лет. Сейчас мне семьдесят семь. То есть семьдесят лет я курю. Всю жизнь. Каждый божий день. Как я могу без этого?

– Речь идет о смерти.

– Я не хочу умирать. Но и бросить курить не готов. Я никогда не бросал и не буду бросать. И я буду курить. Потому что я хочу курить. Я прямо сейчас хочу курить.

– Речь идет о смерти. Возможно, первая же сигарета убьет вас. Решать вам.

Через полчаса Сизый улучил момент, когда медсестры были отвлечены, и вышел на лестничную площадку. Там кто-то курил. Он попросил сигарету. Сделал затяжку. Всего одну затяжку. И умер на месте.

Я много думал о старом, постоянно кашляющем и задыхающемся человеке с сизым от одышки лицом. Старик понимал, о чем я говорю. Понимал это и без моих слов. Прекрасно осознавал, из-за чего ему так плохо. Но, видимо, жизнь без табака не укладывалась в его голове: такая жизнь его пугала, отталкивала, казалась несчастливой, ужасной, настраивала его против всех, кто говорил о необходимости бросить, и он предпочитал возвращаться в удушающе тяжелую, но зато привычную действительность.

4

Если для Сизого курение было тем, без чего он не мог жить, то для моего деда курение было глупостью. Он так и говорил: «Я занимаюсь глупостью». Говорил это с досадой. Бросал, начинал, бросал опять, начинал снова. Я не помню, чтобы он хоть раз сказал: «Мне это нравится». Наоборот, он относился к курению как к нелепой привычке, к курящим – как к глупцам, себя и других курящих за это осуждал и… курил дальше.

В том же году, что и Сизый, мой дед попал в больницу в тяжелом состоянии. В ту самую районную больницу, где я заведовал терапевтическим отделением. Ему, как и Сизому, тогда было семьдесят семь лет. У деда сильно опухла и болела левая нога, опухла вся, до тазобедренного сустава. Я предположил, что у него тромбоз бедренной вены, и стал искать хирурга. Хирург был в запое, везти деда в город было долго и опасно, и я на свой страх и риск решил провести тромболитическую терапию. При больших и застарелых тромбах гепарин может оказаться неэффективным; более того, есть опасность, что тромб оторвется и пойдет дальше. Но ситуация была критической, тромб и без этого мог оторваться, я не хотел терять время (и деда). Гепарин помог: за несколько часов нога вернулась к своим нормальным размерам. Через неделю я деда выписал. Стоя на крыльце больницы, он достал пачку сигарет. «Почему, – спросил он, – это случилось со мной? Я ничего не понимаю, но, похоже, я был близок к смерти. Что со мной было? Из-за чего?» Меня в этот момент осенило, и я ответил: «Это произошло из-за курения». Дед прямо там, на крыльце больницы, смял пачку сигарет, бросил ее в мусорное ведро и заявил: «Что ж, тогда я больше не буду курить». И сдержал слово. Сейчас, когда я пишу эти строки, ему девяносто лет, чувствует себя прекрасно, строит своими руками флигель возле дома, а про курение говорит, что это была большая глупость – курить шестьдесят лет, ежедневно разрушая себя.

5

Для кого-то табак (или алкоголь, или наркотики) – это то, без чего он не может жить. Для кого-то это глупая навязчивость, от которой трудно отделаться. Для Жадсона Брюера, ученого, не скрывающего своей симпатии к буддизму, предметом зависимости может стать что угодно: никотин, новый гаджет, компьютерная игра, собственные мысли, собственная личность. Как насчет других ученых? Как понимают зависимость эксперты Всемирной организации здравоохранения?

«Зависимость – расстройство регуляции употребления психоактивного вещества, возникающее в результате многократного или непрерывного употребления. Ее центральная особенность – сильное внутреннее стремление к употреблению вещества, проявляющееся в нарушении способности контролировать употребление, повышении приоритета употребления вещества над другими видами деятельности и постоянном использовании, несмотря на вред и неблагоприятные последствия». Таково определение зависимости в Международной классификации болезней 11-го пересмотра.

Что в себя включает зависимость? В первую очередь это само желание употребить ПАВ – сильное, часто непреодолимое, ощущаемое как тяга. Будучи сильным и возникая со временем все чаще и чаще, это желание создает трудности в контролировании поведения, связанного с приемом ПАВ: человек начинает употреблять в ситуациях, в которых раньше не стал бы этого делать, а начав, не может остановиться и употребляет в итоге больше, чем собирался. Попытки сократить или контролировать количество употребляемого ПАВ требуют значительных усилий или вовсе безуспешны. При воздержании зависимые испытывают абстинентное состояние – физиологический и психоэмоциональный дискомфорт той или иной интенсивности, имеющий для каждого ПАВ свои особенности; повторное употребление ПАВ после периода воздержания приводит к более быстрому возвращению симптомов зависимости, чем у лиц, не страдающих зависимостью. Со временем у зависимых повышается толерантность: им нужно большее количество ПАВ для достижения желаемого состояния (правда, у лиц с солидным стажем алкоголизации толерантность может, наоборот, снизиться из-за существенного ухудшения функций печени). Образ жизни зависимых претерпевает изменения: все больше времени уходит на поиск и употребление, остальные же удовольствия, интересы, жизненные задачи, планы, стремления постепенно отступают на второй план. На все, что относится к употреблению, зависимый смотрит с горящими глазами: хочу! На все остальное – людей, работу, спорт, развитие – со скукой, апатией, неприязнью, раздражением. И даже если вредные последствия применения ПАВ для самих зависимых очевидны – кашель и одышка при курении табака, тромбофлебит после инъекций уличного героина, травма в ДТП из-за нетрезвого вождения, – их это не останавливает.

6

У меня есть возможность прямо сейчас спросить у сотни трезвых аддиктов, чем для них была их зависимость. Что я и сделал. Доступ ко всем чатам терапевтического онлайн-сообщества Sober One, о котором подробнее расскажу в других главах, позволяет мне, не вставая с места, задавать вопросы и получать ответы от очень разных людей. Вот и первый ответ: «Моя зависимость была способом занять время и убежать от мерзкой реальности».

Автор этих слов трезв больше двух лет. Он пил водку в чудовищных количествах. После перехода в трезвость обнаружилось, что он страдает тяжелой депрессией, очень одинок и часто думает о никчемности жизни. Но сейчас он успешно лечит депрессию – так, как это принято делать в современном мире: с помощью препаратов и психотерапии.

Вот другие ответы.

«Всю мою жизнь меня сопровождали две вещи: неуверенность и избегание. Неуверенность в себе, своих силах, окружающих людях. Избегание сложных ситуаций, разговоров, решений. Вещества давали легкое решение обеих проблем. Много лет спустя я выяснил, что это был обман. Все это время проблемы не решались, а маскировались. Как можно решить проблему, если твой modus operandi – избегание?»

«Моя зависимость была способом убежать от себя самой. Когда ты пьяна, тебе море по колено. Это как океан иллюзий. Выбирай любую – там ты можешь быть красивой, смелой и общительной, даже если в реальности ты страшный и туповатый хорек. Возвращение в реальную жизнь каждый раз давалось все тяжелее: здесь было страшно, стыдно, мерзко от себя самой. Трезвой нужно слушать свою совесть и отвечать за свои поступки».

«Когда я говорю о зависимости, я говорю о своей жизни, в которой решения принимаю не я, а что-то другое».

«Сейчас я могу сказать, что зависимость – это самый большой обман в жизни! Ты думаешь, что прячешься там от проблем и отдыхаешь, а по факту создаешь себе еще больше проблем».

«Села вот на скамейку, думала и так и эдак, и все равно ответ один у меня: зависимость – это страх, это воплощение всех страхов. Самой зависимости не существует; это нечто витающее в воздухе, это как отмазка, оправдание, нежелание жить. Помню только, что страхи мои появились с началом употребления алкоголя. Страх одиночества, страх неудач, страх лишнего веса и непривлекательности, страх сожаления об упущенном времени, страх доверять – много страхов. И главный страх – это увидеть все эти страхи и почувствовать себя ничтожной».

И такой еще ответ от человека 46 лет, 28 из которых он алкоголизировался и наркотизировался, и вот впервые трезв 8 месяцев подряд:

«Первые книги, которые я прочел, когда научился читать, – сборник русских народных сказок, романы Герберта Уэллса "Война миров", "Человек-невидимка", "Остров доктора Моро" и его рассказы. Видимо, эти прочитанные первыми книги сильно повлияли на становление моего мировоззрения, поскольку любовь ко всему сказочному, невероятному и фантастическому я пронес через всю жизнь и продолжаю нести до сих пор. Думаю, моя зависимость выросла из этого детского желания попасть в волшебную страну. Я не знаю, был ли Льюис Кэрролл зависимым, но его метафора про дверь в волшебный сад, в которую чтобы пройти, нужно что-то съесть или выпить, как нельзя лучше подходила для моего случая. Так или иначе, в волшебный сад можно было только заглянуть одним глазком: либо ключ от двери оставался на столике, либо в дверь было невозможно пройти. Со временем даже и посмотреть-то перестало получаться, и вместо двери в волшебный сад я стал попадать в комнату, которая была заполнена руинами моей жизни, и каждая проходящая секунда воспринималась как лопата земли, брошенной на мою могилу. Но я все равно продолжал приходить в это место, а попав туда, все чаще и чаще спрашивал себя: "Господи! Ну зачем?" И не мог ответить. А потом говорил себе: "Все, я должен это прекратить!" И вновь, как только представлялся случай, шел делать быль сказкой, вместо того чтобы сказку делать былью. И с каждым разом конец этой сказки был все печальнее…»

7

Почему у одних развивается зависимость, а у других нет? Что лежит в основе сильного желания, какое изменение и в какой именно структуре мозга? С чем связано абстинентное состояние? Почему аддикты продолжают навязчиво думать о заветном психоактивном веществе даже тогда, когда опьянение и синдром отмены остались далеко позади? И почему они срываются снова и снова?

Я начал эту главу с утверждения: зависимость – это любовь. Это суррогат любви. Феномен зависимости трудно сводить лишь к болезни с четкими клиническими очертаниями. В каждом конкретном случае она отражает биологические, психологические, личностные особенности человека, его субъективный жизненный опыт и черты того социокультурного контекста, в котором он живет и с которым взаимодействует. Все это смешивается в одном человеке, непомерно усложняя то, что и так сложно понять.

Нейробиолог Марк Льюис, известный также как аддикт, победивший свою проблему, пишет: «Изменения мозга, формирующиеся при зависимости, затрагивают не только наше восприятие желаемого; они также лежат в основе того, как мы воспринимаем себя и других, как мы определяем и лепим свою личность». Думаю, он знает, о чем говорит. В то же время в безусловно сложном, человеческом, слишком человеческом феномене зависимости просматриваются одни и те же клинические признаки: тяга, подверженность стрессу, проблемы с когнитивным контролем. О каком бы психоактивном веществе ни шла речь, сформировавшаяся в отношении этого вещества зависимость подразумевает проблемы с контролем употребления, дискомфорт в отсутствие этого вещества и желание употреблять его снова и снова.

В следующих главах я хочу рассказать, почему некоторые люди более уязвимы к возникновению зависимости, какова нейробиологическая суть синдрома зависимости, как человек год за годом переживает свою зависимость и что он может сделать, чтобы выбраться из порочного круга.

9

«Почему я?»

Демон, сидящий в каждом из нас, – это наш способ существования.

ГЕРАКЛИТ ЭФЕССКИЙ

1

Ко мне на прием записалась молодая женщина. Захотела поговорить со специалистом о своих алкогольных делах. Пришла – стройная, красивая, очаровательно суетливая. Зайдя в кабинет и сев в кресло, она сразу же принялась рассказывать, как ей вредит пиво и как сильно она хочет избавиться от зависимости. Впрочем, красота ее лица была заметно тронута алкогольными трансформациями, а стройной она не столько была, сколько старалась казаться, пытаясь втянуть живот, хоть время от времени и забывала об этом. Женщина производила много движений и слов – было ощущение, что она боится остановиться и обнаружить что-то нежелательное или опасное для себя.

Я стал слушать внимательнее.

– Я люблю пиво. Я пью только пиво. В Греции, в Италии, во Франции или где-то еще могу пить и вино тоже. Но люблю я пиво. Холодное. Нефильтрованное. Я выпиваю десять бутылок в день. Это моя доза. Так я живу уже несколько лет. Это, можно сказать, мой стиль жизни.

– В чем же проблема?

– Лицо! – сказала она. – Посмотрите на мое лицо. Оно изменилось. Я ведь не слепая! Мне важно быть красивой. Я всегда была красивой. Я была звездой любой компании. Но лицо стало меняться. Когда мой косметолог сказал, что дело в алкоголе, я устроила скандал. Когда мне это сказали и другие косметологи, и мануальщик, и лучшая подруга, я была вынуждена признаться себе: я много, очень много пью, они правы. Я все же убедила себя, что это не такая уж серьезная проблема. Решила, что буду пить не десять, а шесть бутылок в день. И у меня не получилось… Хорошо, сказала я себе, давай сначала перейдем с десяти на восемь. У меня и это не получилось! А выпивать двенадцать или тринадцать бутылок вместо законных десяти нет-нет да и получается. Причем все чаще и чаще. Поймите правильно: речь сейчас даже не о том, чтобы бросить совсем, – меня от одной этой мысли охватывает ужас. Речь о том, что я ни разу не смогла выпить меньше десяти бутылок. – Она заплакала. – Я вижу, что все слишком далеко зашло. Я не понимаю, почему именно у меня так! Да, дедушка пил и умер от этого, но неужели дело в этом? Неужели дело в его поганых генах? Почему именно я?

– Вы сказали, что любите пиво. Любить – это что-то нормальное, что-то личное и ценное. Это как выбор, как предпочтение, а не как проблема.

– Это зависимость. Это болезнь! Я алкоголичка, я прекрасно это понимаю. Я думала, что люблю пиво, но, когда попыталась просто снизить дозу на пару бутылок, меня охватила паника, злость, я стала разбивать тарелки и крушить все. Ударила консьержа. Поссорилась с мужем, сыном и мамой. Это ненормально! Конечно же, это зависимость. Почему я не могу пить, как нормальные люди?!

– Вы пьете, потому что вы зависимы?

– Да, конечно!

– Что бы вы делали, если бы не были зависимы?

– О, тогда я бы спокойно пила сколько хо… – тут женщина осеклась.

До сих пор она будто бегала, но теперь остановилась. Она смотрела перед собой и молчала. Потом медленно произнесла:

– Это как получается? Что зависимая, что независимая – я хочу только это? Только выпивать?

Давайте попробуем ответить на вопрос красивой стройной женщины, чей образ я собрал из черт примерно десятка реальных пациентов и пациенток. Она спрашивает, почему именно она попала в ситуацию, когда перестать выпивать или хотя бы снизить количество употребляемого алкоголя оказывается трудновыполнимой задачей.

2

Алкоголь вреден. Табак вреден. Наркотики вредны. Это вам любая бабушка скажет. Я не советую досаждать бабушкам – от этого они нервничают и идут пить сердечные капли. Капли содержат фенобарбитал. Фенобарбитал вреден.

Фокусирование на вреде алкоголя, табака и, в гораздо большей степени, наркотиков – причем без разбора, всех – породило стойкий страх, неприязнь, враждебность по отношению к психоактивным веществам как на уровне отдельных людей, так и на уровне социальных групп и даже целых государств. В некоторых странах наркополитика настолько строгая, что люди страдают больше от нее, чем от наркотиков. Обсуждение этого неизлечимо больного вопроса не входит в мои задачи, но никто, никто не помешает мне упомянуть интеллектуально честного, смелого, уважаемого человека – психиатра и нейропсихофармаколога Дэвида Натта. Профессор Натт до 2009 года возглавлял Совет по борьбе с наркотиками Великобритании. В 2009 году он опубликовал статью, в которой сравнивал риски употребления экстази с рисками занятия конным спортом; опираясь на статистику, Натт показал, что конный спорт опаснее для здоровья, чем экстази. Профессор Натт – один из тех, кто призывал изучать факты и подходить к вопросам алкоголя, никотина, других психоактивных веществ рационально, без истерики и фобии.

В 2010 году Дэвид Натт основал Независимый научный комитет по наркотикам. В том же году в журнале The Lancet Натт с соавторами опубликовал экспертную шкалу вреда психоактивных веществ[10]. Команда Натта оценила вред алкоголя, табака и наркотиков по 16 параметрам. Оказалось, что по совокупному вреду алкоголь занимает первое место. На втором месте героин. Табак тоже вошел в первую пятерку. Люди, настроенные дружелюбно по отношению к рекреационному использованию наркотиков, часто ссылаются на шкалу Натта, чтобы объяснить, почему выбирают наркотики, а не алкоголь. Действительно, имея всего два варианта – алкоголь или наркотики, – я бы тоже выбрал то, что менее вредно. Хорошо, что у меня есть вариант «ни то ни другое».

Дэвид Натт с коллегами сравнивает потенциал зависимости от 20 наиболее популярных веществ по 3-балльной шкале[11]; героин по этой шкале набрал 3,0 балла, бензодиазепины – 1,83, табак – 2,21, алкоголь – 1,93. Отлично, эти ребята отобразили в числах то, что мы всегда знали: психоактивные вещества вызывают зависимость, если их употреблять. Мы также знали, что героин по способности приводить к зависимости сильнее, чем алкоголь. И мы почти не удивлены, что табак оставил позади алкоголь; табак – та еще зараза, да-да. Мы можем обоснованно ответить нашей героине, что зависимость от алкоголя у нее вызвало само употребление. И в общем-то будем правы: люди начинают пить не потому, что зависимы, – они таковыми становятся постепенно и именно из-за того, что пьют достаточно много, часто, долго. Но потом причина и следствие меняются местами: люди продолжают пить, потому что зависимы.

А теперь давайте зайдем с другой стороны: что, если мы будем сравнивать количество людей, которые подсаживаются на то или иное вещество? Такое исследование[12] тоже проводилось. Оно показало, что 32 % людей, куривших табак, в итоге становятся никотинозависимыми. Это намного больше, чем доля подсевших на героин (23 %). У зависимых от кокаина этот показатель равен 17 %, от алкоголя – 15 %, от марихуаны – 9 %. Может показаться, что мы снова видим какие-то числа, которые показывают способность разных веществ вызывать зависимость. Да, но не только. Давайте выберем любое вещество и число: алкоголь, 15 %. Из 100 человек, употребляющих алкоголь, 15 становятся зависимыми. Я задаю вот какой вопрос: почему именно эти 15 человек подсели на алкоголь? Чем они отличаются от остальных? Собственно, этот вопрос и задала мне наша героиня. Да, алкоголь вызывает зависимость: достаточно продолжать употреблять его, и, вероятно, зависимость рано или поздно сформируется. Но почему у одних рано, а у других поздно? Что еще, помимо алкоголя, должно присутствовать в жизни человека, чтобы случилось аддиктивное «бинго!»?

3

Раньше научные споры велись вокруг двух подозреваемых: природы и воспитания. «Люди становятся зависимыми, ибо такова их природа», – говорили одни. «Люди становятся зависимыми под влиянием факторов социальной среды», – твердили другие. Природа или среда? Сейчас, в XXI веке, в центре внимания ученых все те же двое подозреваемых, причем оба пойманы за руку, так что или сменилось на и: и природа, и среда готовят ту почву, на которой вырастает аддикция.

Одно исследование на близнецах[13] показало, что доля генов в патогенезе зависимости составляет от 40 до 60 %. В другом исследовании называется интервал от 40 до 70 %[14]. Практически все попавшиеся в поле моего внимания исследования указывают на то, что зависимость примерно наполовину обусловлена генами, причем такая степень наследуемости выявлена в формировании зависимости от основных классов аддиктивных веществ – психостимуляторов, опиатов, алкоголя, никотина, каннабиноидов[15]. Какими именно генами?

К формированию тяжелой никотиновой зависимости причастен локализованный на 15-й хромосоме генный кластер субъединиц никотиновых рецепторов α5, α3 и β4 (CHRNA5, CHRNA3, CHRNB4)[16]; этот же кластер замешан в формировании алкогольной, опиоидной и кокаиновой зависимости[17]. (Причем слова «причастен» и «замешан» необязательно означают, что ген усиливает влечение к никотину. Так, у носителей гена CHRNA5 снижена реакция отвращения при первых пробах психоактивного вещества – именно это повышает риск возникновения зависимости у таких людей.) Локализованный на 8-й хромосоме генный кластер субъединиц никотиновых рецепторов α6 и β3 (CHRNA6, CHRNB3) тоже виновен в никотинизме, хоть и в меньшей степени[18]. И наконец, полиморфизм в гене CYP2a6, кодирующем фермент, который превращает никотин в котинин, также способствует увеличению количества выкуриваемых сигарет и формированию зависимости[19]. Эти данные получены в результате полногеномного поиска ассоциаций (GWAS) у 80 тысяч человек. Люблю современную генетику за масштабность и основательность подхода к изучаемым проблемам.

Перейдем к алкоголю (спокойно, это не призыв выпить). Алкоголизм – первая из аддикций, в патогенезе которой был обнаружен генетический вклад. Еще в 1972 году Питер Волфф обратил внимание на то, что у многих азиатов после употребления алкоголя отмечается сильное покраснение кожных покровов[20]. Почему это происходит? Дело в метаболизме этилового спирта: он окисляется преимущественно в печени с помощью алкогольдегидрогеназы (ADH) и альдегиддегидрогеназы (ALDH). Оба фермента встречаются в нескольких формах, которые кодируются разными генами; кроме того, существуют варианты (аллели) генов, которые кодируют ферменты с различными биохимическими характеристиками. То, какие аллели – ADH или ALDH – человек несет, влияет на его уровень потребления алкоголя и риск алкоголизма[21]. Например, некоторые аллели ADH1B и ADH1C кодируют особенно активные ферменты ADH, что приводит к более быстрой конверсии этанола в ацетальдегид. Эти аллели снижают риск алкоголизма. Судите сами: не успели вы насладиться заветной этаноловой эйфорией, как вас начало корчить от страданий, связанных с токсичным ацетальдегидом. Вариант гена ALDH2 кодирует неактивный фермент ALDH, что приводит к накоплению ацетальдегида; люди с таким геном в девять раз реже становятся алкоголиками, чем носители других вариантов гена, кодирующего ALDH. Таким образом, носители аллелей ADH1B, ADH1C и ALDH2 с рождения застрахованы от алкоголизма.

Но дело не только в печеночных ферментах. Когда речь идет о зависимости, все дороги ведут в мозг. Дофамин – нейротрансмиттер удовольствия, но не самого приятного ощущения, а ожидания его получить. Суля нам удовольствие, дофамин участвует в процессах вознаграждения и научения; научение лежит в основе формирования привычек и аддикции. Среди генетических факторов, ведущих к поломке дофаминовой трансмиссии, наибольшую известность получила однонуклеотидная последовательность Taq1A в гене DRD2, кодирующем дофаминовый рецептор D2[22] (правда, позже выяснилось, что Taq1A находится не в DRD2, а в соседнем гене ANKK1, но это тем не менее каким-то образом влияет на DRD2). Полиморфизм в генах DRD3 и DRD4, кодирующих соответственно рецепторы D3 и D4, также ассоциирован с алкогольными проблемами. Помимо аллелей, влияющих на трансмиссию дофамина, в одном масштабном исследовании, охватившем 275 тысяч человек, было выявлено 18 генетических вариантов, значительно ассоциированных со злоупотреблением алкоголя и с алкоголизмом: VRK2, DCLK2, ISL1, FTO, IGF2BP1 и т. д.[23]

Героин – наркотик с довольно высоким аддиктивным потенциалом. Но вероятность подсесть на «хмурый» намного выше у лиц с определенными вариантами генов OPRM1 и OPRD1.

Что насчет марихуаны? Недавно были опубликованы результаты GWAS[24]: датчане сравнили генетическую информацию, взятую у 2 тысяч человек с каннабисной зависимостью и у 50 тысяч человек без зависимости; оказалось, что зависимость от конопли связана с мутацией в гене CHRNA2. Более масштабное исландское исследование генов 5,5 тысячи лиц с каннабизмом (вы ведь правильно прочитали это слово?) и 300 тысяч человек без оного подтвердило причастность CHRNA2 к возникновению каннабисной аддикции.

4

У нашей «пивной» героини нет проблем с деньгами, как вы догадались. До того как попасть ко мне, она потратила кругленькую сумму на секвенирование своей драгоценной ДНК. В будущем, в эру персонализированной медицины, ДНК-анализ войдет в стандарт обследования любого пациента. Но сейчас, в наше время, врачи, в общем-то, не знают, что с этой информацией делать. Так вот: у пациентки было выявлено шесть генных вариантов, ассоциированных с алкогольной зависимостью. Казалось бы, ей просто не повезло в генетическом спортлото. Но все не так просто: я узнал, что у нее есть гомозиготная сестра-близнец, которая руководит школой фигурного катания, не пьет, не курит, не употребляет наркотики (хотя в молодости всякое бывало) и, похоже, живет счастливой, осмысленной жизнью. Получается, можно быть носителем «генов зависимости» и не быть при этом алкоголиком. Почему так?

(Если вы устали от непроизносимых аббревиатур, написанных к тому же то нормальным шрифтом (когда речь идет о белках), то курсивом (когда речь идет о генах), пропустите этот фрагмент. Он про транскрипционные механизмы и эпигенетику аддикций, а это значит, что нам не обойтись без ΔFosB, CREB, NFκB и MEF2. Пусть остаются те 10–15 % читателей, кто имеет привычку читать, не пропуская ничего. Ну, или потерпите, ладно уж.)

Транскрипция – перенос генетической информации с ДНК на РНК с помощью фермента РНК-полимеразы. На основании этой информации в рибосомах синтезируются белки (трансляция). Эпигенетика – наука, изучающая такие механизмы наследования, которые связаны не с генетической информацией, а с тем, активны гены или нет (включены или выключены). Если какие-то гены активны, то таковыми они могут оставаться и в следующих поколениях клеток, и даже в следующих поколениях организмов. Как это все связано с зависимостью?

А вот как. Всего через час после введения одной дозы кокаина у лабораторных мышей активируется примерно 100 генов. Через какое-то время эти гены «затухают». Некоторые гены перестают активироваться в ответ на повторные введения наркотика. Но вот что интересно: при многократно повторяющихся введениях психоактивных веществ подавляющее большинство генов становятся чрезмерно активными и остаются таковыми даже после прекращения введения ПАВ. Как кокаин (или этанол, или никотин – подставьте свое вещество) это делает?

Аддиктивные вещества вызывают чрезмерную экспрессию транскрипционных факторов. CREB – один из них. Он активирует множество генов, то есть делает их доступными для транскрипции. CREB повышается на несколько часов или суток, потом возвращается к исходному уровню. Кокаин, морфин, этанол, тетрагидроканнабинол повышают также экспрессию ΔFosB. Этот транскрипционный фактор, в отличие от CREB, уже способен длительно активировать большое количество генов. Причем повышенная экспрессия ΔFosB в D1-типе средних колючих нейронов прилежащего ядра в настоящее время считается необходимым и достаточным условием для нейроадаптивных и поведенческих изменений, наблюдаемых при аддикции[25]. Предполагается, что CREB участвует в формировании аддикции через отрицательное подкрепление, а ΔFosB – через механизмы положительного подкрепления.

NFκB – еще один транскрипционный фактор. Его экспрессия приводит к образованию новых дендритных шипиков. (Вспоминаем школьную биологию: на нервных клетках есть отростки – дендриты и аксоны; так вот, на дендритах тоже есть отростки – шипики.) Ну то есть речь уже идет об изменениях структуры нервной клетки: клетка отращивает шипики на дендритах (а в случае употребления опиатов, наоборот, теряет их), что в итоге приводит к ремоделированию нейронных цепей. Причем не только при введении психоактивных веществ: NFκB способен изменить морфологию нейронов также при стрессе и депрессии. Наконец, MEF2 – это фактор, активность которого подавляется при введении кокаина, что тоже способствует образованию новых дендритных шипиков. Нейробиолог Эрик Нестлер подчеркивает, что транскрипционных факторов, влияющих на гены при употреблении психоактивных веществ, может оказаться намного больше, чем сейчас известно, но из перечисленных выше одного только ΔFosB достаточно, чтобы заложить основы нейропластических изменений, приводящих к аддикции. Похоже, ΔFosB – это такой молекулярный переключатель, запускающий долгосрочные клеточные изменения[26]. Вот он, ключ к ящику Пандоры.

5

Гены, эпигенетика… Все это сложно. «Дело в человеке, – скажет кто-то из читателей. – Вон, взять эту вашу гипотетическую героиню: она явно какая-то неуравновешенная и злая. Все решает характер».

И я с этим частично соглашусь. Дело все еще в эпигенетических изменениях, но не только в тех, что происходят в нейронах системы вознаграждения. Любая наша особенность, любой фенотипический признак – результат взаимодействия генов и среды. И возникшие вследствие эпигенетических изменений личностные черты, особенности нашей нервной системы могут сделать нас более (или менее) уязвимыми для аддикции. Какие именно черты и особенности?

Поведенческие паттерны могут сильно варьироваться от культуры к культуре, от ситуации к ситуации, а также зависеть от пола, возраста, гормонального фона и метаболизма, сопутствующих психических и соматических заболеваний, размера зарплаты и съеденного на завтрак круассана. Люди – сложные, хорошо обучаемые и поведенчески пластичные гоминиды. Но при всем психическом и поведенческом разнообразии некоторые характерологические черты человека более-менее стабильны. Эти черты известны как Большая пятерка: экстраверсия, добросовеcтность, доброжелательность, нейротизм, открытость новому опыту. Модель Большой пятерки получила признание в мировом научном сообществе, что бывает не так уж часто, когда речь идет о зыбких психологических абстракциях.

Проведя исследование, в ходе которого были изучены поведенческие особенности 3785 близнецов, ученые пришли к выводу, что ассоциации между чертами Большой пятерки и аддикцией в целом слабые, но тем не менее статистически значимые в отношении таких черт, как нейротизм, доброжелательность и добросовестность[27]. В другом исследовании была выявлена корреляция между выраженностью черт Большой пятерки и употребляемым психоактивным веществом[28]. Так, у курильщиков марихуаны нейротизм достигал средних значений, у потребителей кокаина и героина – очень высоких.

Но, возможно, склонность к аддикции определяется не столько чертами личности, сколько элементарными особенностями функционирования нервной системы? Совокупность таких особенностей называют эндофенотипом. В психиатрической генетике немного изучены эндофенотипы шизофрении и биполярного расстройства: например, у больных шизофренией и членов их семей снижена вербальная и визуальная рабочая память, что связывают с некоторыми аллелями гена RELN. Что, если существуют эндофенотипы, повышающие аддиктивную уязвимость?

Существуют. Группа исследователей взялась за изучение таких эндофенотипических черт, как позитивная эмоциональность (PEM), негативная эмоциональность (NEM) и сдерживающий контроль (CON)[29]. PEM характеризует чувствительность к вознаграждению; люди с выраженной PEM расположены к общению, в целом более активны, оптимистичны, возбуждены, позитивны. PEM модулируется дофаминергической системой, берущей начало в среднем мозге и связанной с полосатым телом, префронтальной корой, гипоталамусом и миндалиной. NEM – основной аспект чувствительности к наказаниям. Чувствительность к стрессу, склонность испытывать беспокойство, гнев, подавленность – это про людей с выраженной NEM. NEM связана с глутаматергическими путями между вентромедиальной префронтальной корой, передней поясной извилиной, миндалиной и островком. И наконец, CON – это способность сдерживать импульсивные действия. Нейронные пути, обеспечивающие CON, включают в себя правую нижнюю лобную извилину, преддополнительную моторную зону и их проекции на полосатое тело и субталамическое ядро. Таким образом, определенные нейронные цепи модулируют те или иные эндофенотипические черты. Изучая то, как три эндофенотипические черты связаны с зависимостью, авторы пришли к выводу, что лица с высокой PEM, высоким CON и низкой NEM менее подвержены аддикции, чем лица с низкой PEM, низким CON и высокой NEM.

Что вы там говорили про мою вымышленную пациентку? Что она неуравновешенная и злая? Возможно, именно это привело ее к зависимости, и если она действительно хочет бросить пить, то перед ней стоит непростая задача: что-то сделать с этими своими чертами.

6

Настал момент, когда я могу использовать слово «энвайром». У вас есть любимые слова? Мне нравятся слова «лемниската», «меритократия», «диегезис». И слово «энвайром».

Геном – это совокупность всех генов. Энвайром (от англ. environment – среда, окружение) – это совокупность всех факторов среды. Многообразие интеракций между геномом и энвайромом приводит к появлению тех или иных признаков, особенностей, слабых и сильных черт личности. Алкоголь, героин, кокаин, амфетамин, никотин, тетрагидроканнабинол вызывают зависимость – в этом нет сомнений. Но люди уязвимы к формированию зависимости в разной степени. Мы прошлись по генам и эпигенетике, мы коснулись эндофенотипов. Теперь ненадолго остановимся на наиболее типичных факторах среды, достоверно повышающих аддиктивный риск.

Все больше и больше клинических, доклинических и популяционных исследований демонстрируют связь между вызывающими стресс обстоятельствами и формированием зависимости. К таким обстоятельствам относятся уход или смерть родителя, развод родителей, семейные конфликты, изоляция и покинутость, предательство со стороны значимого близкого, эмоциональное, физическое или сексуальное насилие (а также наблюдение за насильственными действиями в отношении другого), война, стихийные бедствия, плохие экономические условия. Общее между перечисленными вариантами – вызываемый ими стресс. Можно ли сказать, что стресс как таковой повышает риск зависимости? Можно.

Стресс – совокупность неспецифических реакций организма в ответ на воздействие неблагоприятных факторов (стрессоров). При этом в определенных нейронах гипоталамуса вырабатывается кортиколиберин, который поступает в гипофиз и стимулирует там выработку адренокортикотропного гормона (АКТГ). Далее АКТГ поступает в кровоток, доходит до надпочечников и вызывает там секрецию кортизола, который, воздействуя на рецепторы в различных клетках, готовит организм к тому, чтобы пережить «плохие времена». Небольшой стресс не вреден (и даже полезен), а вот слишком интенсивный или слишком длительный способен причинить серьезный вред организму. Исследований, нацеленных на выявление четкой связи между стрессом и зависимостью, за последние годы было проведено довольно много. С акцентом на те или иные аспекты эти исследования в целом показывают, что стресс – несомненный фактор формирования риска зависимости, но в то же время они не отвечают на вопрос, где находится критически важное «место» связи между стрессом и зависимостью. И лишь относительно недавно было показано, что при стрессе запускаются опосредованные через сигнальный путь Wnt/β-катенин морфологические изменения в нейронах, повышающие уязвимость нервной системы к зависимости[30]. Горькая ирония заключается в том, что психоактивные вещества не снижают уровень стресса (вопреки ожиданиям самих аддиктов), а в долгосрочной перспективе очень даже повышают его, а самих зависимых делают все менее и менее стрессоустойчивыми и жизнестойкими.

Хочу отметить один тесно связанный со стрессом фактор – характер привязанности к значимым взрослым. Целенаправленное исследование в отношении 56 721 лица выявило значительную корреляцию между уровнем безопасности межличностной привязанности и употреблением психоактивных веществ[31]. Печально, но, когда изучаешь сотни наркоанамнезов и неизменно находишь свидетельства ненадежной привязанности зависимых к их родителям, невольно приходишь к мысли, что зависимость – это расстройство, которое возникает тогда, когда надежная привязанность не случилась. Похоже, мы совсем не можем жить без привязанности, и если ее нет, то годится даже разрушающий нас алкоголь, героин или что там попалось каждому на его пути.

7

Женщина задумчиво слушает меня. Я с трудом различаю ее силуэт сквозь туман научных абстракций. Кажется, она распалась на десять, двадцать, сто лиц – мужчин и женщин с самыми разными историями, обеспокоенных одним и тем же вопросом: «Почему это случилось именно со мной?» И что именно случилось? Потому что, ответив на эти вопросы, они смогут понять, что им следует сделать, чтобы вернуть себе свою жизнь. Чтобы вернуть себе себя.

У зависимости нет одной-единственной причины. Есть множество факторов, повышающих или снижающих вероятность ее формирования. Плохо, если вам достались кое-какие досадные аллели. (Недавнее исследование генетического материала 1,2 миллиона человек выявило 566 генов, ассоциированных с разными аспектами употребления алкоголя и табака. Пора принять тот факт, что генетика к делам аддиктивным очень даже причастна[32].) Еще хуже, если ваши нервные клетки претерпели пластические изменения из-за стрессов и боли бытия и стали чрезмерно уязвимы для зависимости. Иногда воздействие факторов среды – и не только стрессовых – оказывается настолько мощным, что даже гены, защищающие нас от зависимости, не справляются. Так, замечательный антиалкогольный ген ALDH2 не спас своих носителей: между 1979 и 1992 годами доля японцев, злоупотребляющих алкоголем и имеющих эту аллель, выросла с 2,5 до 13 %, поскольку среди бизнесменов сложилась культура пьянства, из-за которой было намного сложнее отказаться от алкоголя[33]. Несколько эпизодов употребления – и психоактивные вещества посредством транскрипционных факторов включают нужные гены, в нейронах происходят морфофункциональные перестройки, и функционирование мозга изменяется таким образом, что дальнейшая жизнь превращается в череду сменяющих друг друга эпизодов неконтролируемого употребления психоактивных веществ, синдрома отмены и тяги, толкающей на поиск новой дозы.

Но каким образом взаимодействие генетических, эпигенетических, эндофенотипических, психосоциальных факторов дает аддикцию на выходе? Что именно происходит с работой мозга? Как меняются наши желания, эмоции, мысли и поведение, точнее, лежащие в их основе нейробиологические процессы?

10

Лимбическая сила

Эмоциональный хвост виляет рациональной собакой.

ДЖОНАТАН ХАЙДТ

1

Если в нашем геноме затаились кое-какие проблемные гены, мы с большой вероятностью станем аддиктами, причем относительно рано, и зависимость наша будет протекать тяжело и беспросветно. А если гены в порядке? Это тоже ничего не гарантирует: поступление в организм на протяжении длительного времени достаточно высоких доз веществ, наделенных аддиктивным потенциалом, способно сделать нас зависимыми даже при «благополучном» геноме[34]. Неважно, с каким набором карт мы вступаем в аддиктивную игру. Неважно, какое вещество мы вытянули из заманчиво блестящей кучи. И в том и в другом случае мы запускаем в определенных мозговых структурах нейроадаптивные процессы. При плохом раскладе эти процессы способны образовать так называемый аддиктивный цикл – нейробиологическую суть зависимости.

Читатель, еще не пришедший в себя после терминологических бомбардировок предыдущей главы, наверняка содрогнулся (ну, я бы не удивился, узнав, что это так): «Нейробиология? Снова? Но зачем?!» Дело вот в чем: адекватную, непротиворечивую, действительно работающую программу помощи аддиктам можно создать только при глубоком понимании природы зависимости. В 2012 году это было моим исходным постулатом, на нем я твердо стою до сих пор, так что не приглашайте меня на вечеринку наркологов, если на ней не будет хоть одного человека, знающего про ΔFosB.

В этой главе я постараюсь доступно рассказать о нейробиологических процессах, лежащих в основе зависимости, и сформулировать вывод, который станет путеводной нитью для дальнейшего рассказа.

2

Мозг человека состоит из 86 миллиардов нейронов, «общающихся» между собой химическими сигналами через триллионы соединений[35]. Эти соединения называются синапсами. Синапс состоит из пресинаптической и постсинаптической мембран. Пространство между мембранами называется синаптической щелью. Пресинаптическая мембрана при возбуждении нейрона выделяет специальные вещества – нейротрансмиттеры. Глутамат, ГАМК, дофамин, серотонин, норадреналин – нейротрансмиттеры. Постсинаптическая мембрана имеет рецепторы к этим веществам. Когда молекула нейротрансмиттера взаимодействует с рецептором, нервный сигнал передается от одного нейрона к другому. Главный нейротрансмиттер системы вознаграждения – дофамин.

Все аддиктивные вещества способны вызывать чувство удовольствия. Да, каждое из них вызывает еще и специфические эффекты. И да, отношение между интенсивностью удовольствия и величиной аддиктивного потенциала нелинейно (другими словами, вещество, вызывающее наиболее интенсивное удовольствие, не обязательно должно занимать первое место в конкурсе аддиктивности). Но аддиктивным вещество делает именно его способность прямо или косвенно воздействовать на нейроны системы вознаграждения, а именно: вызывать фазический выброс дофамина в D1-нейронах прилежащего ядра. Это запускает множество морфофункциональных изменений практически во всех структурах мозга.

Вся наша поведенческая жизнь укладывается в формулу триггер – поведение – вознаграждение. Прилежащее ядро (лат. и англ. nucleus accumbens), часть вентрального стриатума, – ключевое звено системы вознаграждения. Дорсальный стриатум (лат. corpus striatum, pars dorsalis; англ. dorsal striatum) – ключевое звено в формировании привычек.

Вознаграждение мы переживаем как в форме предвкушения, желания (wanting), так и в форме удовольствия (liking). Wanting – форма мотивации, генерируемой обширными нейронными системами, частью которых является мезолимбическая дофаминовая система. Liking обусловлено активностью более мелких и хрупких нейронных систем и, похоже, зависит не столько от дофамина, сколько от энкефалинов. То, что в основе wanting и liking лежат разные механизмы, впервые предположили Кент Берридж и Терри Робинсон[36]. Эта гипотеза была подтверждена и на лабораторных животных, и на людях. В прилежащем ядре примерно 90 % wanting-клеток и 10 % liking-клеток. Остановитесь здесь и убедитесь, что поняли важность вышесказанного: хочу и нравится – это разные явления, причем разные они даже на уровне нейронов. Теперь смотрите, в чем именно важность: потребление ПАВ приводит к стимуляции только wanting-нейронов. Из-за этого wanting усиливается, тогда как liking не только не усиливается, но даже постепенно сходит на нет. Таким образом, зависимость – это не проблема удовольствия, а проблема желания. «Лимбическая сила, вон оно как!» – скажете вы в сердцах и будете правы. С годами голод по ПАВ все сильнее и сильнее, а удовольствия от употребления все меньше и меньше – вот она, мякотка аддиктивной нейродрамы.

Теория Берриджа и Робинсона сводится именно к этому: зависимое поведение возникает из-за функционального рассогласования между wanting- и liking-нейронами: по мере употребления ПАВ подопытные мыши (и люди) все больше want и все меньше like. И единственный способ унять wanting и повысить liking, по мнению зависимых, – это продолжить употребление ПАВ; причем для получения желаемого уровня liking им приходится повышать дозу.

Дофаминовые системы не просто стимулируются, а сенситизируются. Сенситизация выражается в изменении морфологии нейронов, например формы и количества дендритных шипиков (вспоминаем транскрипционные факторы NFκB и MEF2 из предыдущей главы). При этом wanting-нейроны становятся гиперреактивными к ПАВ и любым сигналам, сулящим их получение: к рейнвейной рюмке, запаху табачного дыма, музыке в стиле гоа-транс. В дальнейшем при воздержании от ПАВ сенситизированные нейроны не все время гиперактивны, конечно же. Но они могут становиться таковыми в триггерных ситуациях. Вызванная однажды, сенситизация очень длительна и, возможно, пожизненна.

Джордж Куб, директор Национального института США по изучению злоупотребления алкоголем (NIAAA), и Нора Волкоу, директор Национального института США по изучению злоупотребления наркотиками (NIDA), развили и дополнили концепцию Берриджа и Робинсона. В исследованиях, проведенных под их руководством, было показано, что чрезмерная активация нейронов nucleus accumbens приводит к нейроадаптивным изменениям как внутри системы вознаграждения, так и в других системах мозга (таких как амигдала и префронтальная кора). Внутрисистемные нейроадаптации касаются рецепторов: вызванные психоактивными веществами многократные избыточные выбросы дофамина приводят к компенсаторному снижению плотности дофаминовых рецепторов на постсинаптической мембране. Ну, чтобы как-то смягчить дофаминовую атаку. И что в этом плохого? А то, что в отсутствие ПАВ дофамин теперь связывается с меньшим количеством рецепторов. На уровне субъективных переживаний это приводит к неудовлетворенности, недовольству, ангедонии.

Теперь о дорсальном стриатуме – главной структуре системы привычек (habit circuitry). В какой-то момент потребность в заветном веществе становится не просто сильной, а компульсивной, непреодолимой: сам человек внутри себя может быть против употребления, но его будто никто не слушает – есть привычка, сильная и навязчивая, и ее нужно день за днем поддерживать. Не хочу, а уже надо, и это надо будто живет своей собственной жизнью. Причем навязчивое надо продолжается даже после перехода в трезвость. Абстиненты много месяцев подряд замечают у себя смутную, временами усиливающуюся потребность что-то делать и «зацикливаются» на том или ином поведении: часами играют в видеоигры, запойно погружаются в сериалы, с головой уходят в спорт, не совсем понимая, что следуют компульсивному зову, примерно такому же, который управлял их поведением во времена употребления ПАВ.

Итак, в основе сильного, непреодолимого влечения к ПАВ лежит сенситизация (морфофункциональные изменения) дофаминовых нейронов прилежащего ядра. При этом уровень удовольствия (liking) не только не растет, но даже снижается. Параллельно с этим в дело вовлекаются нейроны дорсального стриатума, прочно встраивая поиск и употребление ПАВ в габитуальный[37] план жизни.

3

Помимо прилежащего ядра и полосатого тела, в какой-то момент на аддиктивную сцену выходит амигдала (лат. corpus amygdaloideum; англ. amygdala). Это парная миндалевидная структура – по одной штуке в каждой височной доле. Амигдала играет ключевую роль в формировании эмоций (в частности, страха), запоминании эмоционально окрашенных событий и принятии решений. Как видно, амигдала – один из «топ-менеджеров» нашего поведения.

Нейроны амигдалы содержат большое количество рецепторов к кортиколиберину, норадреналину, динорфинам – нейротрансмиттерам стресс-систем мозга. Кортиколиберин – полипептид, регулирующий гормональные, симпатические и поведенческие реакции на стрессоры. Многократное введение этанола, кокаина, героина, никотина и других ПАВ приводит к изменениям в нейротрансмиссии кортиколиберина в амигдале таким образом, что при отмене этих веществ кортиколиберин повышается. Субъективно подъем этого полипептида переживается как тревожность или аверсия (состояние «не нравится», «не хочу»).

Норадреналин обеспечивает поведенческий ответ во время стресса, возбуждая нейроны и фокусируя внимание на стрессорах. Кортиколиберин и норадреналин активируют друг друга.

Динорфины – пептиды, тропные к κ-опиоидным рецепторам, – опосредуют негативные эмоциональные состояния, в том числе аверсию, дисфорию и депрессию. А еще динорфины повышают порог вознаграждения и угнетают высвобождение дофамина. Активность динорфинов, так же как и кортиколиберина, повышается при отмене ПАВ у лиц с аддикцией.

В принципе, здесь мы можем остановиться и задуматься вот над чем: почему люди чаще всего пьют? «Хочу выпить сто грамм для аппетита». Хорошо. Еще? «Ну, вся компания пьет, поэтому…» Ладно, еще? «Я устал, весь день у меня копился стресс, шеф вывел из себя, жена бесит, спина болит…» – есть такое? Ирония вот в чем: несмотря на то что в краткосрочной перспективе ПАВ действительно могут снять напряжение, в долгосрочной перспективе они активируют нейротрансмиссию кортиколиберина, норадреналина и динорфинов. Это приводит к тому, что эмоциональное состояние зависимых ухудшается по нарастающей – у кого-то быстро и явно, у кого-то медленно и еле заметно. Алкоголь, героин, никотин и другие ПАВ не снимают стресс, а усиливают его, так как повышают уровень кортиколиберина, норадреналина и динорфинов.

Лучше всего это показано в пятиминутном мультике Nuggets: идет по ровной поверхности птица киви, видит каплю, идет дальше. Видит еще одну каплю, пробует ее на вкус. И вдруг все вокруг преображается: мир становится солнечно-желтым, звучит чарующая музыка, киви взлетает и какое-то время порхает с блаженным видом. Потом эффект от капли проходит, птица приземляется и шагает дальше. Время от времени ей попадаются такие же капли. Киви их выпивает. Желтый цвет – музыка – полет. Но с каждым разом полет становится все более кратковременным, падения более жесткими, а окружение – вот это важно! – становится все более темным и мрачным. Именно так выглядит мир для человека с чрезмерно активными стресс-системами амигдалы: мир для него серый и чуждый, многое навевает грусть, пугает или раздражает. Несчастной птице ничего не остается, кроме как найти еще одну капельку, чтобы хоть на короткое время погрузиться в эфемерный желтый свет, не понимая, что мир так почернел именно из-за этих капель и что после каждой следующей капли он будет становиться все чернее.

Очевидно, если продолжать употреблять ПАВ, изменения в стресс-системах амигдалы с годами будут только усиливаться. А если прекратить? Если убрать все ПАВ, пережить синдром отмены – дальше будет нормально? К счастью, да. Но не сразу. Есть такой термин – protracted abstinence. По-русски – подострая абстиненция. Люди, которые 10, 15, 20 лет увлеченно алкоголизируются, а потом перестают пить, не так быстро возвращаются в комфортное эмоциональное состояние: сенсибилизированной амигдале для восстановления нужны месяцы, а порой даже годы.

(Стоит добавить, что гиперактивация амигдалы возможна и при других состояниях, например при посттравматическом стрессе или хронической боли. У таких людей аддиктивная уязвимость выше, а восстановление требует большего времени.)

4

Что может быть хуже, чем негативное эмоциональное состояние из-за взъерошенной, потрепанной амигдалы? Самое неприятное, что я сам вынес из своего 15-летнего аддиктивного опыта, – это быть неразумным в своих же глазах. Я не мог смириться с тем, что курю, но и не мог бросить. Дискомфорт, который мы испытываем, когда наше поведение не вяжется с нашими убеждениями, Леон Фестингер назвал когнитивным диссонансом. Правда, диссонанс исчезал в момент, когда я, проснувшись утром, делал заветную первую затяжку. Все знают о коте Шрёдингера. Мою душу то царапал, то не царапал кот Фестингера.

Под воздействием ПАВ дофаминовая трансмиссия подавляется не только в системе вознаграждения, но и в префронтальной коре. Из-за этого ухудшаются исполнительные функции: саморегуляция, принятие решений, гибкость в выборе и инициировании действий, присвоение значимости и контроль ошибок[38]. Далее нейропластические изменения затрагивают и глутаматергическую передачу. Нарушенная трансмиссия дофамина и глутамата в префронтальных областях мозга ослабляет их способность противостоять сильным побуждениям или своевременно прекращать употребление. Эти эффекты объясняют, почему люди с зависимостью могут быть искренни в своем намерении прекратить употреблять ПАВ и в то же время неспособны следовать принятому решению.

5

Все, что происходит с нейронами базальных ганглий, амигдалы, префронтальной коры вследствие употребления ПАВ, находит отражение в желаниях, эмоциях и мыслях человека, решениях, которые он принимает, целях, ценностях, поведении, жизни. Что именно происходит с нейронами? Мы теперь знаем что: усиливается экспрессия разных транскрипционных факторов, активируются гены, синтезируются белки, нервная клетка претерпевает морфологические и функциональные изменения, сенситизируясь к определенным сигналам. Эти изменения называются нейропластическими.

Нейропластичность – суть научения. Наш мозг не статичный орган, а сложная, постоянно меняющаяся система, умеющая приспосабливаться к решению возникающих задач. Так, это понятно, но что именно заболевает в мозге при зависимости? Ведь зависимость – это болезнь?

А вот по этому вопросу пока нет научного консенсуса. Да, мы можем найти диагноз «синдром зависимости» среди расстройств психики и поведения в Международной классификации болезней. Мы можем найти клинические рекомендации по лечению зависимости. И заключить: раз этот диагноз попал в МКБ и раз зависимость лечат лекарствами, то это болезнь или расстройство. Но нейробиолог Марк Льюис с этим не согласен. Свое несогласие он вынес в подзаголовок книги «Биология желания», который так и звучит: «Зависимость не болезнь». Дискуссия о природе зависимости сильно захватила меня, и я, возможно, напишу отдельную книгу про это. Здесь лишь кратко отмечу вот что. Марк Льюис утверждает, что все, что лежит в основе аддикции, укладывается в понятие научения (learning): мозг нейропластически подстраивается под задачи поиска и употребление ПАВ. Мы можем по-разному относиться к этому научению, но это именно научение. Проще говоря, зависимость – это не то, чем заболел мозг, а то, чему он научился. Даже такие серьезные сторонники «теории болезни мозга», как Джордж Куб и Нора Волкоу, в своих исследованиях обычно не пишут: «поражение нейронов», они пишут: «нейроадаптационные изменения». Эти изменения экстремальные, по мнению Кента Берриджа, и у нас есть основания рассматривать зависимость как расстройство[39]. Но тот же Кент Берридж и его коллега Терри Робинсон в своих публикациях о нейробиологии зависимости никогда не говорят о болезни – они говорят о сенсибилизации нейронов. Помимо крайних позиций, в этой научной дискуссии есть и более взвешенные концепции, умело сочетающие черты одних и других. Так, Анке Снук предлагает рассматривать зависимость как нормальный феномен, внутри которого иногда бывает «болезнеподобная стадия»[40].

Я хочу процитировать Кента Берриджа: «Может быть, это и весело – спорить о словах, о том, какие из них лучше всего описывают зависимость. Но я думаю, споры о словах, например о том, следует ли говорить «болезнь мозга», а не о реальных особенностях и механизмах самой зависимости, легко могут стать ловушками и отвлечь нас от более важных целей. Эти цели должны состоять в том, чтобы определить основные черты и механизмы зависимости и подумать о лучших способах помочь зависимым»[41].

Пока ученые договариваются между собой, мы можем извлечь из их дискуссии утверждение, с которым согласны все стороны: в основе зависимости лежит научение нейронов и нейронных цепей. И сделать три практических вывода: 1) пока человек продолжает употреблять ПАВ, изменения, лежащие в основе зависимости, будут прогрессировать; 2) если перестать употреблять, эти процессы остановятся; 3) мозг способен учиться и меняться, а значит, в условиях воздержания от ПАВ он со временем перестроится и приспособится к решению других, полезных для жизни задач. Здесь важно понимать вот что: трезвость – не цель, а условие для позитивных нейропластических изменений. Это и есть путеводная нить. Нет никакого смысла петь дифирамбы трезвости ради трезвости. Трезвость не самоцель. Но трезвость – непременное условие для того, чтобы активность стресс-систем амигдалы вернулась в норму, чтобы влечение к ПАВ постепенно ослабело, чтобы префронтальная кора надлежащим образом восстановила свои исполнительные функции. Трезвость – условие, чтобы вернуть себе себя и управлять своей жизнью.

Кто-то из зависимых читателей побежал начинать свою трезвую жизнь. Эта глава все объяснила. Дальше нет смысла выпивать, нюхать, курить, колоть… Нет? Никто не побежал? Это нормально. Так уж мы устроены, видимо: даже если мы уверены, что сделаем то-то и то-то и наша жизнь станет лучше, это еще не значит, что мы прямо сейчас встанем и сделаем это. Все то, чему мы посвящали годы, живо в нас и никуда не делось. Оно живет своей жизнью и диктует нам свои правила. Это трудно объяснить другим – родственникам зависимых, например. Это трудно объяснить даже себе.

11

Возлюбить зависимого ближнего своего?

Почему моей любви не хватило, чтобы остановить тебя?

ИЗ Х/Ф «КОГДА ЛЮБВИ НЕДОСТАТОЧНО»

1

– Поговорите сначала со мной, – просит женщина. У нее заостренное от злости лицо. Ее сын уже два года употребляет мефедрон. Вчера впервые признался, что не может бросить, что нуждается в помощи.

– Хорошо.

– Мне очень сложно. Перед тем как прийти, я прочитала кучу публикаций о зависимости. Я, кажется, только и делаю, что читаю о наркотиках и наркоманах. И я злюсь. Везде пишут одно и то же: зависимость – болезнь, зависимые заслуживают сочувствия, им нужна помощь и все такое. Меня злит этот ваш приторный медицинский язык доброты. Может быть, какая-то часть моего разума с этим согласна, но вот в чем проблема: мое существо, мое сердце с этим не согласно. Я не согласна, что наркоманы не могут перестать употреблять наркотики. Я допускаю, что перестать – трудно. Трудно, но возможно! Вы ведь сами так пишете в своих статьях! Хорошо, я не знакома с другими наркоманами, могу ошибаться на их счет. Но своего сына я знаю: я уверена, что он может бросить эту дрянь. Может, но не хочет. Вот что меня бесит. Я не намерена помогать ему, пока не буду уверена, что он действительно желает бросить. Если я буду точно знать, что он хочет бросить, оплачу любое лечение и всячески его поддержу. Но если он не хочет… я сейчас скажу страшную вещь, и вы меня, наверное, осудите… но я это скажу, доктор: если он не хочет перестать, то пусть умрет так же, как его одноклассница. Эта девушка умерла от остановки сердца. Не помню, что она употребляла… Но это неважно: мне ее не жаль. Пусть он тоже умрет. Я поплачу, переживу горе и пойду жить дальше.

Женщина закрывает лицо ладонями. Долго молчит.

– Каждый раз, когда он в этом состоянии, я ору на него, бью, он меня тоже бьет, кричит, что я неадекватная, но я совершенно точно знаю: он может перестать употреблять. Он говорит: «Мне плохо, я ничего не хочу, мне неинтересна жизнь, я ни в чем не вижу смысла». Но это ложь. Я говорю ему это в лицо: «Это ложь, ты лжешь мне, сын! Мы с тобой пережили развод с твоим пьющим отцом, переезд, нищету… Мы через все это прошли, у нас наконец-то наладилась жизнь, и что ты после этого делаешь?! Крадешь мои деньги, покупаешь этот свой мефедрон, пропускаешь уроки, ночуешь где попало!» Ничего он не хочет… «Не верю, сын, – говорю ему. – Наркотики-то хочешь! Значит, "хотелка" у тебя работает. А раз она работает, перестань мне петь эти малахольные песни!» Вы, доктор, сейчас будете защищать его и выставлять меня глупой или бесчеловечной. Будете убеждать, что это болезнь, что он не виноват. Но он виноват, вот в чем дело!

– Похоже, проблема не только в мефедроне. Ваши с ним отношения тоже под угрозой. Все то лучшее, что было до этого, сейчас под угрозой.

– Я перестала чувствовать, что он мой сын. Слишком много злости, обиды и боли. Для любви не осталось места. Но… Вчера кое-что случилось… Мы спорили, кричали друг на друга, и тут он говорит, что выйдет в окно. Я сказала: «Давай, вперед!» Он рванул к окну. Я думала, блефует. Но нет, он чуть не выбросился, я еле успела схватить его. Он наполовину висел с той стороны, я с этой. Я в него вцепилась, он бил меня ногами и кричал: «Отпускай, я не хочу жить!» – Она плачет. – Я тоже не хочу жить, доктор. После того как я затащила его назад, мы оба лежали на полу и плакали. Мне стало плохо, сердце сильно забилось, потемнело в глазах, он вызвал скорую, а я лежала и думала: «Хорошо бы сейчас закрыть глаза и умереть. Хорошо бы умереть».

2

«Меня зовут Билл У.» – это биографическая кинокартина о человеке с тяжелой алкогольной зависимостью. Биллу (полное его имя – Уильям Гриффит Уилсон) подошла бы кличка Сизиф: он пытался бросить пить бесчисленное количество раз, но всегда срывался. Стиснув зубы, он толкал вперед свою трезвость, а вместе с ней и тяготы существования, и тяжесть своих переживаний – и… снова срывался, летел в бездну опьянения, отчаяния, безумия. В конце концов Билл все же перестал пить. Шли месяцы. Билл оставался трезвым. Это изумляло всех, кто его знал, а еще больше его самого.

Билл поведал о своей трезвости одному страдающему алкоголизмом врачу по имени Боб. Они стали встречаться, разговаривать, и – о чудо! – Боб тоже бросил пить. В 1935 году Билл и Боб описали свой опыт как путь нравственных преобразований, на котором они выделили 12 шагов[42]. Два товарища стали помогать таким, как они сами, – людям, которые безуспешно пытались справиться с алкогольной зависимостью. И многие из этих людей смогли оставить алкоголь позади. С тех пор миллионы зависимых с помощью 12 шагов достигли духовно-нравственного восстановления и стабильной трезвости, а имя Уильяма Гриффита Уилсона было включено в список 100 величайших людей XX века по версии журнала Time. Существуют 12-шаговые программы для зависимых от алкоголя, никотина, кокаина. Программы для переедающих, для жертв инцеста, для трудоголиков. Есть «Анонимные Невротики», «Анонимные Зависимые от Любви». Есть «Анонимные Должники». Есть даже «Анонимные Расисты», что бы это ни значило.

«Дух науки» звучит не как оксюморон, надеюсь? Потому что я собираюсь сказать, что 12-шаговая программа составлена совсем не по духу науки. Это, скорее, смесь христианской этики и стоицизма. Хотя на группах АА постоянно твердят: «Алкоголизм – это болезнь», следом идет не объяснение этиопатогенеза и не рекомендации по лечению, а предписание шагов по нравственным преобразованиям. Отсюда и скепсис специалистов: при всем уважении к нравственности и духовности, при всем восхищении огромным количеством свидетельств выздоровления многие психиатры и психологи больше доверяют фармако- и психотерапии[43]. Но не стоит забывать, что доверие к надежным доказательствам – это вполне в духе науки. А доказательства как раз есть: так, авторы Кокрейновского обзора, опубликованного в 2020 году, изучили данные 27 исследований и пришли к заключению, что 12-шаговая программа очень даже эффективна[44].

А что насчет Лоис?

Женщина по имени Лоис не так известна миру, как харизматичный и яркий Билл Уилсон. Впрочем, про нее тоже сняли фильм под названием «Когда любви недостаточно». Вот вам сцена из него: Лоис стоит в дверном проеме; ее муж забирает мелочь из фарфоровой вазы, натягивает штаны, говорит сердитым голосом: «Я мужчина! Я глава семьи! И я решаю, когда могу пить, а когда не могу!» Он продолжает что-то искать. Лоис: «Не знаю, что ты ищешь. Ты все заложил. У нас ничего нет». Муж: «Мне это надоело, слышишь? Мне надоело жить с женщиной, которая меня не уважает!» Он выходит из комнаты, грубо задев жену. Лоис бежит за ним: «Ты просто пьяное ничтожество! Каждый раз, когда ты напиваешься, я чувствую себя виноватой! Будто в этом виновата я!» Мужчина роняет монеты, начинает их собирать. Лоис продолжает: «…Будто я плохая жена, потому что не смогла родить детей. Но я больше не должна так жить! Я больше не должна лгать и покрывать тебя! Надо было сдать тебя в лечебницу… Ты сумасшедший!» – «Я не сумасшедший! Я не сумасшедший!» – «Ты сумасшедший и меня тоже с ума сводишь!» Мужчина намерен выйти из дома. Она загораживает собой дверь: «Нет! Ты пропадаешь целыми днями! Я жду и жду, а ты не возвращаешься!» Он кричит и вырывается вон.

Я перематывал и смотрел это место несколько раз. Его крик – бездна боли и ярости. Будто кричит вся вселенная его истерзанной души. Он уходит из дома, уходит туда, во мрак. Лоис остается одна. Она выглядит опустошенной, уничтоженной. Позже ей звонят из больницы. Она навещает мужа. Он сидит на койке, смотрит в окно: оттуда льется свет. «Вчера я скатился на самое дно. Ниже падать было некуда. Я задыхался под грузом всего того, что разрушил. Я кричал, взывал о помощи. Я не знаю, как это описать, Ло, но… в палате засиял свет». С этого момента начинается выздоровление основателя программы 12 шагов Билла Уилсона.

Билл начинает собирать выздоравливающих алкоголиков, они общаются, пьют чай. У первых участников группы Анонимных Алкоголиков растут сроки трезвости, в их рассказах много стыда, вины, боли, но в то же время слышатся чуткость, заботливость и сострадание друг к другу. Так что насчет Лоис? А Лоис заваривает для них чай.

Лоис Уилсон часто обвиняла Билла, что он увлечен своими группами и совсем забыл о ней. В фильме есть сцена: Лоис, расстроенная, выходит на улицу; темно, стоят припаркованные автомобили, их много, в них сидят женщины. Лоис подходит к ближайшему автомобилю, спрашивает сидящую в ней женщину: «Простите. Вы знаете кого-то на собрании?» – «Мой муж там». – «Не хотите войти в дом? Я заварю чай. Мне хотелось бы поговорить сегодня с кем-нибудь». Женщина выходит из машины, они знакомятся. «Если я не привезу мужа сюда, он сам не приедет». Лоис понимающе кивает: «Я много лет прятала ключи от мужа. Боялась, что он разобьется». Она приглашает всех женщин в дом. Они пьют чай, делятся болезненными воспоминаниями. Лоис: «Почему же я сержусь теперь, когда он трезвый?» Из соседней комнаты доносится смех мужчин. «Послушайте, они радуются, а мы кипим от возмущения». – «Они пытаются исцелиться, а мы с вами больны».

Так жены алкоголиков создают первую группу взаимопомощи.

3

Лоис прочитала рукопись книги Билла «Анонимные Алкоголики» на одном дыхании и прониклась к нему большим уважением. Оказалось, Билл не просто взял да бросил пить. Нет. Он глубоко переосмыслил себя, свою жизнь, отношения с людьми и в книге настаивал на предельной честности с самим собой на пути ежедневных нравственных изменений. Лоис и другие жены Анонимных Алкоголиков задумались о собственном исцелении. Они сформулировали свои 12 шагов, взяв за основу шаги Билла и Боба. В выборе названия группы взаимопомощи они тоже недалеко ушли от своих мужей и стали называть себя «Ал-Анон». Да и проблема этих несчастных женщин стала называться так, как болезнь их спутников жизни: созависимость.

Созависимость – понятие, выставляющее несбалансированные межличностные отношения таким образом, как если бы речь шла о зависимости. «Я завишу от тебя так, как ты зависишь от алкоголя», – говорила Лоис Биллу. Понятие созависимости используют для описания отношений, в которых есть тот, кто страдает аддикцией или другим психическим расстройством либо эмоционально незрел, безответствен, социально неуспешен, и тот, кто о нем беспокоится. Причем беспокоится так, что само это беспокойство превращается в проблему для обоих.

Во второй половине XX века группы взаимопомощи для созависимых распространились сначала по всей Америке, а потом и по всему миру. Книга Дженет Войтиц «Взрослые дети алкоголиков» в первый год после выхода была распродана тиражом 2 миллиона экземпляров, книга Робин Норвуд «Женщины, которые любят слишком сильно» – тиражом 2,5 миллиона, а книга Мелоди Битти «Алкоголик в семье, или Преодоление созависимости» – тиражом 8 миллионов экземпляров. Войтиц – психолог, Норвуд – психолог (вроде бы, Битти – писательница с собственным опытом зависимости и созависимости. Я прочитал книгу Мелоди Битти с большим интересом, уважением, сочувствием и считаю личные истории, а также выведенную из этих историй жизненную мудрость важным источником того подлинного и ценного, что ускользает от бездушной науки. Но я искал именно бездушную науку. Мне как специалисту важно понять, о чем мы говорим, когда говорим о созависимости.

Психиатру Тиммену Чермаку – тоже. Потому что родственники и друзья аддиктов страдают и в том, как они страдают, что при этом делают и к чему это приводит, можно заметить одни и те же паттерны. В некоторых случаях страдание настолько тяжелое, что люди нуждаются в помощи, но… Какова природа этого страдания? Что это? Что значит быть созависимым? Молодой человек пристрастился к алкоголю, оба родителя сильно переживают, и, допустим, десять лучших специалистов планеты у отца не выявили никакой созависимости, а у матери выявили. Так что же они выявили? Чермак предположил, что речь идет о психическом расстройстве. Он предложил рассмотреть созависимость как болезнь, которая одновременно является и зависимостью, и расстройством личности.

Ох-х… я совсем не хотел идти в сторону расстройств личности – это еще одна запутанная исследовательская область в психиатрии. Но раз уж коснулся этой темы, напишу пару слов. Расстройствами личности называют относительно стойкие черты характера и поведенческие паттерны, которые вызывают существенный дискомфорт у их носителя и, как правило, у окружающих. Например, человек с нарциссическим расстройством испытывает дискомфорт в ситуациях, когда не может демонстрировать свою уникальность и грандиозность и готов обесценивать остальных, чтобы на их фоне показать свое великолепие. Человек с истерическим расстройством будто все время играет на сцене: произносит слова, жестикулирует и демонстрирует те или иные эмоции, стараясь постоянно быть в центре внимания, но при этом не особо разбирается в своих истинных чувствах. Шизоидная личность погружена в свой внутренний мир и не особо нуждается в других людях. И так далее. Теодор Миллон подробно описал 14 расстройств личности: параноидное, шизоидное, антисоциальное, пограничное и т. д. Причем для каждого расстройства он выделял субтипы. Так, нарциссов Миллон разделял на нормальных, влюбчивых, безнравственных, компенсирующих и нарциссов-элитистов. Эрих Фромм выделял злокачественный нарциссизм. Но вот в чем дело: наука не довольствуется одними только описаниями. Ей нужны объяснения. С объяснениями в теориях личности и личностных расстройств – беда. В современных исследованиях практически исчез интерес к истерическому и шизоидному расстройствам, остался лишь витающий в воздухе вопрос, а были ли они. В DSM-5[45], опубликованном в 2013 году, нашлось место только для 10 расстройств личности. Составители МКБ-11[46] пошли еще дальше: упразднили этот терминологический цирк и оставили одно расстройство, но такое, которое подразумевает неисчислимое множество вариаций. Оно так и называется – расстройство личности. Но вернемся к Тиммену Чермаку: он предположил, что у созависимых деформируется личность. За годы созависимого существования их личность, даже если поначалу она была здоровой, заболевает, становится расстроенной. В 1986 году Чермак опубликовал статью, в которой выделил пять критериев расстройства «созависимость» и предложил включить это расстройство в DSM–III-R[47]. Вот эти критерии: 1) постоянные попытки контролировать чувства и поведение другого, несмотря на очевидные неблагоприятные последствия такого контроля; 2) принятие на себя ответственности за удовлетворение потребностей другого ценой фрустрации собственных потребностей; 3) нарушение межличностных границ в ситуациях близости и тревога разлуки; 4) вовлеченность в отношения с людьми, страдающими расстройствами личности, зависимыми от наркотиков, и лицами с нарушенным контролем импульсов; 5) подавление эмоций с драматическими вспышками или без них, склонность к депрессии, тревожность, злоупотребление психоактивными веществами, повторяющиеся абьюзивные отношения и т. д. и т. п. Хорошая попытка, но нет: научное сообщество не признало созависимость расстройством психики. Созависимость – не болезнь.

Не болезнь, а что?

Если убрать из уравнения слово «созависимость» и посмотреть на жизнь этих людей, мы обнаружим, что они тем или иным образом пытаются контролировать поведение зависимого ближнего своего, так как волнуются за него, обеспокоены его состоянием, боятся за его жизнь[48]. Почему обеспокоены? Потому что привязаны к нему. И ничего страшного не произойдет, если мы будем называть их обеспокоенными близкими. Именно так поступают в программе SMART Recovery: называют «созависимых» обеспокоенными. Никаких болезнеподобных ярлыков. Просто: обеспокоенные родственники. Быть может, мы поможем этим людям не попытками патологизировать их состояние, а тщательным исследованием того, что они делают для зависимого ближнего своего и к чему это приводит. В преамбуле Ал-Анон к 12 шагам, между прочим, сказано нечто похожее: «Семейные группы Ал-Анон – это содружество родственников и друзей алкоголиков, которые делятся своим опытом, силой и надеждой для решения своих проблем. Мы верим, что алкоголизм – семейная болезнь и изменение взаимоотношений может помочь выздоровлению».

4

Что же делают жены пьющих мужей и мужья пьющих жен? Что говорят дети своим пьющим родителям и родители пьющим детям? Употребляющим алкоголь, курящим сигареты, вводящим разнообразные наркотики в организм через рот, нос, в вену – что им говорят те, кто их любит? В сущности, им говорят простые, понятные вещи: «Не делай этого, это вредно для тебя, это плохо для твоей жизни! Я о тебе беспокоюсь, не делай этого, пожалуйста!» В большинстве случаев это не работает. Возможно, люди предпочитают самостоятельно принимать решения. Вдобавок к этому примешивается предвзятость, вызванная воздействием ПАВ на мозг. А также социальный контекст, который способствует употреблению никотина, этанола, тетрагидроканнабинола и других веществ. В любом случае у каждого человека есть убедительные для него причины делать то, что он делает.

Но родственников это не останавливает. Они пытаются снова и снова. Взывают к здравому смыслу, предлагают помощь, обещают поддержку. Уговаривают терпеливо, долго, мягко, полагаясь на чудо любви. Умоляют, падают ниц, целуют ноги, пытаясь пробудить хоть какие-то чувства в оцепеневшей от пьянства душе. Возмущаются, критикуют, матерят, бьют, запирают на замок. Годы идут. Борьба продолжается. Курящий, нюхающий, пьющий человек утрачивает по кусочкам свою жизнь. Его близким становится трудно доверять ему. Доверять, уважать, любить. Отношения между ними превращаются в кровоточащую рану. Но ничего не работает. Почему?

В США был проведен эксперимент, в котором участвовали правонарушители, привлеченные к ответственности за вождение в нетрезвом виде[49]. В дополнение к обычному наказанию судьи предписали им посещение публичных мероприятий, организованных «Комитетом матерей жертв вождения в нетрезвом виде» (VIP). Правонарушители потом признались, что чувствовали себя ужасно. Они испытывали растерянность, им было стыдно за содеянное, они чувствовали себя виноватыми, опозоренными. Исследование рецидивов показало, что частота повторных арестов правонарушителей, посетивших VIP, была такой же, как и у тех, кто его не посещал. Те люди, которые ранее совершили одно правонарушение и более и посетили VIP, были даже более склонны повторить правонарушение, чем те, кого не направляли на это мероприятие. Вывод: переживание чувства вины не способно помочь человеку измениться, а некоторым людям даже мешает встать на этот путь.

Может быть, дело в этом? Все попытки обеспокоенных родственников, их переживания, слова и действия несут одно и то же послание: «То, что ты делаешь, плохо», в ответ на что зависимые испытывают чувство вины, стыд, унижение. И это не способствует преодолению аддикции, а даже, возможно, препятствует. Если так, то родственники оказываются в трудном положении: выражать беспокойство им не стоит, так как это культивирует чувство вины у зависимого и никак не помогает ему, а поощрять деструктивное поведение они не могут. Выходит, нет такой коммуникации с зависимым, которая поможет ему? Тогда что, не коммуницировать вовсе? Это поможет? А что, если отказ от коммуникации, как бы жестоко это ни звучало, как раз и есть то, что способно пробудить человека от кошмарного сна аддикции?

– Я бы не бросил, – говорит мой приятель, активист движения за свободную от наркотиков жизнь. Он употреблял героин в таких дозах, что я, нарколог с двадцатилетним стажем, невольно задумываюсь, не преувеличивает ли. – Я бы никогда не бросил. Я подвел всех. Я был всем должен. У меня появились большие проблемы с уголовным миром и с законом. Но меня это не останавливало. Все отвернулись от меня, никто не хотел иметь со мной дело, я был ходячей бедой, отталкивающим, вонючим куском мяса, который все время страдал и лгал. Но я и не думал бросать. Потому что был один человек, который меня всегда принимал, – мама. Я полз домой избитый, несчастный, голодный, грязный. Она открывала дверь и встречала меня в слезах. Я смотрел на ее серое лицо, впалые глаза и думал: «Где же, где же она прячет деньги?» Где бы она их ни держала, я находил их и убегал за дозой. «Пока есть мама, я раздобуду героин» – вот о чем я тогда думал. Но случилось невероятное. Случилось то, что меня потрясло и отрезвило: однажды мама не открыла дверь. Я звонил в звонок, кричал, плакал, угрожал, но она не открывала. Она выбросила мою одежду из окна и крикнула, что у меня нет дома, что я могу больше не возвращаться. И только тогда, в момент, когда от меня отвернулся последний человек, я впервые сказал себе: «Пора завязывать, дружок, пора завязывать».

С тех пор мой приятель чист. Он прошел реабилитацию и принял решение остаться трезвым. Прошло пятнадцать лет, и за это время у него не было ни одного срыва. Он благодарен матери, которая спасла его жизнь не силой любви – любовь-то как раз не работала. Она спасла его жизнь, когда закрыла перед ним дверь. Именно в этот момент он столкнулся с реальностью. Эта отчаявшаяся женщина случайно открыла действенный рецепт. Может, всем родственникам так и поступить? Не торопитесь. Есть и другие истории. Мать одной девушки, употреблявшей психостимуляторы, закись азота и алкоголь, при мне сказала ей: «Через три месяца тебе исполняется восемнадцать лет. До этого дня я имею перед тобой юридические обязательства. Я за тебя отвечаю перед законом. После твоего совершеннолетия я тебе ничего не должна. Если будешь употреблять, возьмешь вещи и уйдешь на все четыре стороны; можешь не звонить, не писать, не поздравлять меня с днем рождения. Если откажешься от наркотиков и алкоголя, буду до конца жизни поддерживать тебя во всем». Но девушка продолжала употреблять. Мать действительно выгнала ее из дома, а через некоторое время дочь посадили за распространение «солей для ванн»[50]. В тюрьме она покончила с собой, оставив записку: «Я ушла на все четыре стороны».

«Не коммуницировать невозможно», – постулировал антрополог Грегори Бейтсон. Отказ от коммуникации – это коммуникация. Расставание – коммуникация. «Я закрываю дверь не перед тобой, а перед твоей зависимостью, – говорила мать четверых детей своему мужу. – Тебя мы любим, а твою зависимость ненавидим». Кому-то это спасет жизнь, но кого-то погубит. Какая коммуникация все же повышает шансы зависимых на выздоровление? Универсальных рецептов не существует, речь может идти о статистически значимом повышении вероятности, это понятно. И все же что говорить и чего не говорить зависимому ближнему своему? Что делать и чего не делать?

5

Ал-Анон исходит из концепции «семейной болезни» и опирается на 12-шаговую программу: твой ближний болен, но и ты тоже болен, если считаешь, что можешь контролировать его жизнь, поэтому возьмись-ка за свое исцеление. Если не брать в расчет спорный тезис «Созависимость – это болезнь», то свойственный для Ал-Анон фокус на собственной жизни может действительно оказаться полезным как минимум для одного из двух – для созависимого. А для зависимого? Для него тоже: 13 % зависимых, чьи родственники посещают Ал-Анон, обращаются за помощью в течение года[51]. Негусто, да, но хотя бы столько.

Джонсоновская интервенция – еще один способ побудить зависимых начать лечиться. Священник Вернон Джонсон не верил, что алкоголикам непременно нужно опуститься на самое дно, чтобы признаться в своей беспомощности и, оттолкнувшись ото дна, приступить к исцелению. Джонсон сам страдал алкогольной зависимостью и наблюдал, как пьющие собратья погружаются в деградацию и смерть. Многие из этих людей даже не пытались помочь себе. Или эти попытки были слишком слабые, неряшливые, непоследовательные, или эти бедолаги приступали к борьбе слишком поздно, когда у них уже не оставалось ни сил, ни здравомыслия, ни того, ради чего стоило бы бороться. Джонсон утверждал, что исцеление необходимо начинать как можно раньше. Поскольку сами зависимые вряд ли ударят палец о палец, вся работа лежит на родственниках, друзьях, сослуживцах. Они как одна команда должны твердо настаивать на лечении. Всем, кому небезразлична судьба болезного, следует занять директивную позицию: «Ты должен пройти лечение!» Наверняка вы это видели в американских фильмах. Родные вваливаются в комнату к спящему после вчерашней пьянки ближнему своему и наседают на него: по очереди перечисляют факты его недопустимого поведения, рассказывают, что они чувствовали все эти годы, говорят о своем беспокойстве и требуют, чтобы тот пошел лечиться. Как ни странно, этот грубоватый метод почти вдвое эффективнее, чем Ал-Анон: 23 % зависимых после такого давления обращаются за помощью[52].

Но пальма первенства принадлежит программе CRAFT[53]. Главный бихевиорист всех времен Беррес Фредерик Скиннер оставил после себя талантливого ученика по имени Натан Азрин, который вместе с коллегами придумал подход CRA. В его основе лежит оперантное обусловливание: любые, даже малейшие попытки оставаться трезвым подкрепляются вознаграждением. В твоей моче сегодня нет наркотиков? Молодец, вот тебе жетон, эквивалентный 5, 10 или 25 долларам, можешь купить еду, футболку, билет на проезд, кофейную кружку. Роберт Мейерс добавил к CRA обучение членов семьи навыкам коммуникации (FT, Family Training). Так образовалась программа CRAFT, и она демонстрирует наибольшую эффективность – 64 %[54].

Кажется, мы поможем своим зависимым близким, если от негативной реакции на опьянение переключимся на позитивную реакцию на трезвость. «Легко говорить, доктор», – подумал сейчас каждый. «Трудно делать», – соглашусь я. Легко говорить, трудно делать. Как отец троих детей, я и правда считаю трудным перестать упрекать их, скажем, за неубранную комнату и начать хвалить за то, что они ее разочек убрали. Но если делать это день за днем, появятся результаты: комната будет убрана, отношения с детьми станут теплее, да и сами мы тоже начнем меняться. Так что пойду я убирать комнату.

6

Мы пьем кофе. Ирина не волнуется, хоть и знает, что будем вспоминать чувствительные события из ее семейной жизни. А если и волнуется, то этого не видно за радостью: она всегда рада меня видеть, так как считает меня одним из тех, кто спас ее мужа. Шесть лет назад Ирина позвонила мне, рассказала о тяжелейшей наркотической зависимости своего мужа и услышала мой ответ: если он хочет избавиться и готов приложить усилия, у него может получиться. Арман хотел избавиться.

– Метадон, метамфетамин, алкоголь, – говорит он. – Слишком большие суточные дозы. И слишком много лет. У меня не было шансов бросить. Я не верил, что это возможно. Но я видел, что причиняю боль своей семье. Это сводило меня с ума. Однажды, возвращаясь домой, я остановился и подумал: «Я не имею права так поступать с теми, кого люблю. Я должен бросить».

– Арман бывал раздражен или мрачен, – говорит Ирина. – Но я не подозревала, что за этим стоит зависимость. И я не знала, до какой степени все плохо. – Ирина вспоминает самое начало, улыбается: – Он был свободный и неправильный, и мне это в нем нравилось. Я, наоборот, была очень правильной. В нем мне нравились страсть, сила, вся эта его стихийность. Он мог выпивать, иногда много. Был вспыльчив, мы часто ссорились. Но я его любила, а он любил меня. У нас два чудесных сына. И вот на седьмой год нашего брака он приходит и говорит: «Я в дерьме». Так и сказал: «Я в дерьме». Но даже тогда я не понимала, с какой чудовищной проблемой мы столкнулись. Я бросилась помогать ему. «Не бойся, – говорила я, – мы с этим справимся!» Я была наивна. Я не знала, через какую боль нам предстоит пройти.

– Мы?

– Мы, да. Я была с ним. Все время с ним. Я ведь в церкви поклялась: «Беру тебя в законные мужья, чтобы всегда быть вместе, в горе и радости, в бедности и богатстве, в болезни и здравии, пока смерть не разлучит нас». Так что я была с ним.

– Как ты ему помогала?

– Звала домой медсестру и дома проводила детокс втайне от всех, постоянно говорила ему: «Я с тобой, я в тебя верю, ты справишься, мы победим». Когда его ломало – а его ломало! – я обнимала его крепко-крепко, чтобы согреть.

– А он?

– Он выдерживал десять – пятнадцать дней, потом срывался. Это был самый ужасный год в моей жизни. Весь этот год бесконечной борьбы, надежды, разочарования, новой надежды, нового разочарования… Ничего не помогало. Мы с ним боролись, мы правда боролись, но у нас ничего не выходило.

– Как ты пережила этот год?

– Мне стыдно признаться, но я курила. Курила много. Что ж, я делала то же самое, за что злилась на мужа. Мои волосы, мои руки – я вся воняла табачным дымом. У меня не было сил на себя, на детей, на жизнь. Я старалась не встречаться с людьми. Скрывала ото всех то, что с нами происходит. Страх, стыд, отчаяние – вот что было со мной день за днем. Я постоянно боялась, что он не вернется домой. Этим страхом был наполнен каждый мой день: вернется ли он сегодня?

– Чего именно ты боялась?

– Что он умрет. Я боялась, что он умрет.

– Ты боялась за него. Ты продолжала его любить.

– Но и злилась тоже. Мы кричали друг на друга. Мы дрались. Но да, я продолжала его любить. И он меня тоже. Поэтому в тот день, когда я ему сказала про реабилитацию, он сказал: «Хорошо, я все сделаю». И уехал в реабилитационный центр. Он провел там два года.

– Ты страдала без него?

– Нет. Этого не было. Я говорила себе: «Он в правильном месте, с ним общаются правильные люди, он трезв, ему ничего не угрожает». Я была спокойна. Я знала, что все будет хорошо. Правильным человеком был Дима Волков. И остальные ребята тоже, всем им низкий поклон. У каждого из них своя тяжелая история, и меня воодушевлял их успех. Дима честно рассказал мне свою историю, и я просто потеряла способность говорить. Я думала: «Этот человек спасет моего мужа».

– Дима потрясающий, да. Сейчас он трезв десятый, наверное, год.

– Да. Он часто говорил со мной по телефону. Меня поражала его честность, его собственная очень непростая история. Это сильный и сострадательный человек, и Арман с ним подружился сразу же.

– Каким он вернулся из реабилитации?

– Чистым. – Ирина задумывается и повторяет: – Чистым. Я никогда не видела настолько чистого, честного, порядочного, надежного человека. Но такой человек есть: это мой муж. Он вернулся ко мне, к нашим детям, открыл магазин, стал работать. Мы отлично живем, дети растут в нашей любви, обожают своего отца, а он их. Я – самая счастливая жена на свете, вот что я скажу. Самый счастливый человек.

– Чего ты боишься?

Ирина задумывается.

– Он чист уже шесть лет. Я знаю, что срывы случаются, и мне страшно даже подумать об этом. Но я почти верю, что срыв – это не про него. Мне хочется верить в это. Я молюсь за него, за себя, за нашу семью. Я знаю, что миллионы людей находятся в таком положении, в котором находился он, и в таком, в каком находилась я. И я им сочувствую. Напиши в своей книге. Напиши, что я им очень, очень сочувствую.

– Что вам в итоге помогло?

– Я понял, – говорит Арман, – что обязан позаботиться о себе, если хочу позаботиться о своих близких. Одного без другого не бывает.

– Бог, – говорит Ирина. – Я знаю, что ты неверующий. Но я молилась, и Бог нам помог. Я любила. Я боролась за свою семью.

– Чего бы ты пожелала тем, кто сейчас на твоем месте?

– Если ваш зависимый близкий делает хоть что-то, чтобы выкарабкаться, помогите ему. Это может длиться долго, вам может быть очень тяжело. Но не сдавайтесь.

7

Надпись γνῶθι σεαυτόν – «познай самого себя» – была сделана в одном из центров греческой жизни, впоследствии ставшем центром человеческого сообщества. Что же следует познать в себе самом, когда мы предельно обеспокоены жизнью нашего ближнего и его зависимостью? Что мы должны познать, прежде чем предложить помощь?

«Ужасный брак человека с самим собой» – так определял зависимость Шарль Бодлер. Если нас самих обошла участь «ужасного брака», если мы не страдали и не страдаем никотиновой, алкогольной или какой-то другой зависимостью, нам может показаться глупостью и абсурдом та настойчивость, с которой люди удерживают себя внутри своей зависимости, та остервенелость, с которой они защищают свою зависимость от нас, и та обескураживающая регулярность, с которой они после каждой попытки воздержания возвращаются в аддиктивное лоно. Моя собственная никотиновая аддикция, этот долгий и нелепый опыт применения дымовой завесы для защиты непонятно чего непонятно от кого, помогает мне с пониманием и сочувствием относиться к тем, кто употребляет психоактивные вещества. В моей аддикции не было логики, мой внутренний мир был угнан и перекрашен в другой цвет, я обслуживал неведомые процессы в своей голове, не совсем понимая, хочу ли это прекратить, и не веря, что смогу. На первичном приеме пациенты часто спрашивают, употреблял ли нарколог то или иное вещество, и склонны доверять доктору, если у него был опыт употребления и тем более если была зависимость и он ее преодолел. Но даже без собственного опыта аддикции каждый мог бы назвать несколько случаев, когда мы не то или не тех любили: не на то тратили время, силы, мысли, чувства, не тем увлекались, не то ценили. Не те решения могут превратить жизнь во что-то плохое, тяжелое, бессмысленное. Боюсь, такое встречается сплошь и рядом. Живут люди свои статистические 70–80 лет и умирают, сожалея не о том, что жизнь завершилась, а о том, что она была не так прожита.

Мне понятна потребность Лоис Уилсон нащупать собственный путь исцеления. Опыт Билла и других алкоголиков навел ее на мысль, что она сама, возможно, как-то не так проживает свою жизнь. Когда один из алкоголиков возмутился, что жены собираются и сплетничают, Билл ему ответил: «Они пытаются выбраться из-под обломков, оставленных нами. Они пытаются выздороветь. Как и мы с вами». Я бы к этому добавил, что необязательно быть созависимым, чтобы иметь потребность что-то делать с собой и своей жизнью. Необязательно оглядываться в поисках того, кто оставил эти «обломки». Собственно, это могут быть и не обломки, а стройматериалы, которые валяются тут и там, и, глядя на них, ты вдруг вспоминаешь: «А ведь я собирался построить хорошую жизнь!» Достаточно быть человеком, который сознает себя, жизнь, ее конечность. Наши зависимые ближние, их зависимость, их год за годом разрушающаяся жизнь – лучшее напоминание, что есть еще и мы сами, живые, способные любить и испытывать боль, нуждающиеся в любви, мечтающие о такой жизни, которая стоит того, чтобы быть прожитой.

Познай самого себя…

Археолог и филолог Вильгельм Генрих Рошер утверждает, что смысл знаменитого дельфийского изречения такой: готовясь задать вопросы оракулу, разберись сам с собой – что тебе надо знать, о чем спросить – и, дабы не задавать слишком много вопросов, сосредоточься на главном, на том, что для тебя важнее всего. С этого уточнения в 1982 году начал цикл лекций Мишель Фуко в Коллеж де Франс на кафедре истории систем мысли. Позже эти лекции были опубликованы под заглавием «Герменевтика субъекта». Фуко исследовал историю заботы о себе. То, каково это – заботиться о себе. Не о своих близких, не о своем доме, не о своем теле, а о себе. Философ обнаружил, что в Древней Греции, в колыбели западной цивилизации, в основе основ лежал не гносеологический императив «познай себя», а терапевтический императив «позаботься о себе»: «Когда это дельфийское предписание (γνῶθι σεαυτόν) появляется в текстах – и это очень показательно, – оно хотя и не всегда, но часто сопровождается другим предписанием: "позаботься о себе самом" (ἐπίμέλεία ἑαυτοῦ). Я сказал "сопровождается, выступает в паре". На самом деле это не совсем так. В некоторых текстах ‹…› правило "познай самого себя" формулируется, скорее, как зависимое по отношению к предписанию заботы о себе. γνῶθι σεαυτόν ("познай самого себя") вполне очевидным образом вписывается – и, повторяю, речь идет о ряде важных текстов – в более широкий контекст ἐπίμέλεία ἑαυτοῦ (заботы о себе) как одна из форм, как одно из ее следствий, как что-то вроде конкретного, определенного, частного приложения общего правила: необходимо, чтобы ты заботился о себе самом, не забывал бы себя, берег себя. И как раз в рамках этой заботы, как бы на ее гребне появляется и формулируется правило "познай самого себя"»[55].

В тот день, когда Арман уехал на реабилитацию, Ирина бросила курить. Она пошла в церковь, помолилась о муже и подумала: «Я должна сама быть такой, каким хочу видеть своего мужа. Если я люблю его, себя, наших детей, я должна позаботиться о себе». Она бросила курить в тот же день и никогда не возвращалась к курению. Забота вместо беспокойства. Забота о себе и тем самым о тех, кого мы любим.

12

Естественный путь

Нет такой зависимости, которую нельзя остановить и от которой… невозможно отказаться, не проведя определенной переоценки ценностей. Практика зависимости изменяет нас настолько, что становится необходима перестройка нашего «я». Мы должны научиться видеть, как наши привычки ранят других людей и нас самих. А затем мы должны полностью измениться. Здесь недостаточно просто остановиться – речь идет о критических изменениях в отношениях с самим собой.

РИЧАРД О'КОННОР

1

Пришло время собрать воедино все, что я понял и принял.

Я шесть лет проработал в государственной наркологии. Типичный постсоветский нарколог редко общается с «этими алкашами» и тем более с «этими наркоманами» как с полноценными личностями; не верит им и в них; не предоставляет им адекватной информации о природе зависимости; подвергает процедурам, которые не только не изменяют зависимое мышление, но и в дополнение к зависимости вселяют страх; декларирует, что многое зависит от пациента, но не формирует четкого понимания, что именно; не дает пациенту полезных для качественной жизни знаний[56]. Типичный постсоветский нарколог – атавизм отжившей свой век псевдомедицинской системы, по инерции продолжающей бессмысленное существование в тысячах поликлиник и стационаров. К сожалению, я работал в этой системе. К счастью, достаточно быстро осознал ее косность и порочность. (Справедливости ради надо сказать, что на Западе дела с пониманием природы зависимости обстоят не лучше: так, поборники 12-шаговой программы до сих пор декларируют: «Зависимость – это болезнь», но в то же время пытаются «лечить» эту «болезнь» с помощью нравственно-духовных шагов. Хочется сказать: вы уж определитесь, господа, трусы или крестик. Я, конечно же, знаю об относительно свежем Кокрейновском обзоре, продемонстрировавшем эффективность 12-шаговой программы, ранее я упоминал о нем. Но я также знаком с комментарием авторов этого исследования: эта программа работает благодаря обилию социальных интеракций и взаимной поддержке, а не благодаря «шагам» или «высшей силе».)

В частной наркологической клинике, «заточенной» на оказание услуг богатым клиентам, я стал лучше понимать важность и функции диалога с зависимым человеком. В дорогих наркоклиниках платежеспособному пациенту уделяется больше времени и внимания, с ним долго и терпеливо разговаривают обо всем, что его волнует. Да, цель так называемых координаторов клиники была простой и предсказуемой: продать как можно больше медицинских услуг. Но благодаря длительным, терпеливым беседам я узнал, что аддикты пребывают в состоянии трудноустранимой амбивалентности. Они хотят выбраться из болота зависимости, но аддиктивные паттерны каждый раз вмешиваются в их мышление и возвращают их назад. В последний месяц перед уходом из клиники я нашел перевод одной статьи Уильяма Миллера и Стивена Роллника. Эти два клинических психолога разработали эффективный стиль беседы для помощи лицам, испытывающим мотивационные затруднения. Чем больше я читал, тем больше находил совпадений с собственными предположениями. Создание теплой и доверительной атмосферы, безусловное принятие личности собеседника, главенствующая роль его собственного желания изменить свою жизнь, опора на его внутренние ресурсы – все, что я сам до этого естественным образом «открыл», получило подтверждение.

2

После этого я почти три года изучал реабилитационную субкультуру. И обнаружил, что первое и крайне необходимое условие для поведенческих изменений – внутренняя мотивация аддикта. Да, эта мотивация может быть слабой или нестабильной, да, ее нужно время от времени усиливать, но без нее никак. Второе – это поддержка. Весь набор того хорошего и ценного, что один человек может получить от другого, – нужная информация, подбадривание, помощь, даже простые слова вроде «у тебя получится» или «я в тебя верю» – все это играет важную роль в первые месяцы осознанно выбранной трезвости. В реабцентрах я планировал изучить программы выздоровления аддиктов. Но никаких строго формализованных схем не нашел. Вернее, я обнаружил, что под словом «программа» подразумевается все, что происходит: утренний подъем, прием пищи, работа по дому, спорт, общение, групповые занятия; обсуждение прошлого, настоящего, будущего; обсуждение мыслей, чувств, поведения; целеполагание, планирование, выполнение задач, оценка результатов. Все аспекты внутренней и внешней жизни человека в зеркале постоянного обсуждения, осмысления и переосмысления, планирование каждого отрезка жизни, деятельность на основании такого планирования, новое обсуждение – все это создает мощное ощущение пути. Реабилитант идет этим путем – своим путем. Вот эти ежедневные направленные усилия – третье условие для поведенческих изменений. Раньше аддикт будто был заброшен в жизнь и болтался в ней, как щепка в воде, не справляясь ни с внешней жизнью, ни с «угнанными» аддикцией побуждениями, чувствами и мыслями. Но теперь он действует и осознает свои действия. Он – активный агент своей жизни, способный планировать, стремиться, преодолевать препятствия, полагаться на поддержку других и поддерживать их в ответ.

3

Я размышлял несколько недель.

Была осень 2013 года. Мы с женой и другом полетели в Израиль и остановились в Ашкелоне. Жена была беременна третьей нашей дочкой. В какой-то день мы взяли машину да поехали в пустыню Негев – бродить и пустословить о разных подробностях бытия. Заехали в Эйлат. Искупались в Красном море. В другой день приехали в Иерусалим. Были на Мертвом море. И так далее. И пока снаружи менялась картинка, в голове моей тоже происходили изменения – важные, правильные, нужные. Хаос трудных размышлений постепенно сменился спокойствием и согласованностью. Я погрузился в состояние тихой очарованности, но при этом не до конца понимал, что же меня так очаровывает.

Пребывая в таком немного волшебном состоянии, я увидел название отеля: Leonardo Privilege. И тут меня осенило: привилегия! Человек, который знает, чего хочет, полагается на поддержку других и действует по четкому плану, способен изменить себя, свою жизнь и жизнь других. Осознавать это, принимать это, жить сообразно с этим – привилегия. Для меня это прозвучало как потрясающее откровение, но оно в то же время было простым и естественным, чем-то таким, что всегда было доступно. Никаких тайных знаний. Никаких чудес. Мое откровение не было чем-то эзотерическим, сакральным – ничего такого. Аддикция, как плохо поддающееся лечению расстройство, заставляет думать, будто решение тоже должно быть каким-то особенным. Вот почему поиски ведутся во всех направлениях: одни назначают лекарства с антиаддиктивным потенциалом, другие изучают свойства ибогаина, коронаридина и других экзотических веществ, третьи стимулируют глубинные структуры мозга пациентов магнитным полем. Кто-то уповает на религию. Кто-то – на закон и силу наказания. А кто-то вынужден жить с этим – не очень счастливо и не так долго, как мог бы.

Собственная мотивация, поддержка и четкий план действий. Этого достаточно. Простые, понятные вещи. Возможно, никто не искал решение трудной проблемы в области простых, понятных вещей. «Собственная мотивация, поддержка, четкий план действий», – повторял я, как завороженный. Это то, что нами движет в жизни. Естественные для человека потребности. Потребности, созвучные с самой человеческой природой: потребность самостоятельно принимать решения в своей жизни, потребность во взаимосвязи с другими, потребность в контролируемой нами же деятельности. И возможность наблюдать результаты. Вот он, естественный для человека путь. Если я прав, то «лечение» зависимости заключается не в научных или духовных интервенциях, а в том, чтобы помочь зависимому вернуться к своей естественности. Ладно, снизим градус категоричности: наука может быть полезной. Так, некоторые лекарства способны снять синдром отмены или смягчить так называемую подострую абстиненцию. Да и духовность, очевидно, может оказаться для кого-то важной опорой. Но и то и другое мне представлялось как дополнение.

В моей голове это звучало именно так. Я смотрел на спокойную, неподвижную гладь Мертвого моря, а внутри меня бушевал ураган. Я видел перед собой огромную, долгую, крайне сложную работу. Я понимал, что на это может уйти вся моя жизнь, и хотел этого.

Потом, в Москве в течение года я делал разные наброски. Ураган улегся, я стал более рассудительным и достаточно критичным, чтобы относиться к идеям как к гипотезам, которым еще предстоит пройти проверку реальностью. И размышлял над тем, как их проверять. Собственно, вся моя концепция сводилась к тому, что обеспечение мер по стабилизации собственной мотивации аддиктов, оказание им постоянной поддержки в первое время и четкий ежедневный план действий должны дать стабильную ремиссию. Стабильную и качественную. Итак, я принял решение отобрать таких аддиктов, которые хотя бы подумывают бросить употребление. Поначалу я думал открыть рехаб для тестирования своих гипотез: набрать человек пятнадцать, начать с ними работать и попутно концептуализировать свою деятельность. Я хорошо представлял себе триединый вектор реабилитации: собственная мотивация, поддержка и план действий. Но плохо представлял детали. Нет смысла с утра до вечера повторять аддиктам эти слова. Это никому не поможет. У меня есть скелет программы, но этого мало: нужны мясо, кровь, кожа. И шапочка.

4

В первые месяцы приходилось штудировать мотивационное интервьюирование (МИ) Миллера и Роллника. Я не знал английского. В школе и вузе учил французский, который, впрочем, успел забыть. Статьи по МИ приходилось читать со словарем. Читать, конспектировать, ежедневно применять на терапевтических сессиях. Возможность сразу же тестировать новое знание бесценна: ты видишь трудности, в бесконечных повторах все лучше и лучше с ними справляешься, доводишь отшлифованные практикой навыки до зеркального блеска. МИ предоставляет надежный инструментарий усиления и поддержания мотивации аддиктов на уровне, достаточно высоком для того, чтобы они почувствовали себя готовыми и способными делать шаги в сторону позитивных изменений. Меня подкупали не только логичность и эффективность, но и этичность МИ: ты не толкаешь собеседника к изменениям, к которым он не готов, а помогаешь ему изучить собственные мотивы, а что он с этим сделает – это уже ему решать.

Итак, для поддержания собственной мотивации аддиктов я выбрал лучшее из того, что есть в мире, – мотивационное интервьюирование. Хочется верить, что настанет день, когда я пожму руку Уильяму Миллеру и Стивену Роллнику и передам благодарности от тысяч счастливых людей.

О том, как обеспечить аддиктов поддержкой, я не волновался. Я три года наблюдал, как люди в реабилитационном сообществе помогают друг другу, и был уверен, что мои реабилитанты смогут рассчитывать друг на друга.

Оставалось третье – четкий план ежедневных действий. Вот здесь у меня не было ясности. Я понимал, что нужен некий набор заданий, какие-то ежедневные активности. Причем эти задания должны корреспондировать с реальными жизненными обстоятельствами каждого и помогать реабилитантам инициировать и поддерживать изменения в своей жизни. Это очевидно и естественно, и я подумал: «Черт, это настолько просто и понятно, что кто-то наверняка уже исследовал этот вопрос. Что, если идея о естественном пути приходила в голову не только мне?» И я начал искать.

5

Я нашел исследование, наделившее детальным содержанием мое израильское озарение. Исследование, которое позже легло в основу программы Sober One. Оно начато в 1983 году, длится, если не ошибаюсь, до сих пор и охватило уже 150 тысяч человек. Эти люди согласились принять участие в самом масштабном научном эксперименте по изучению поведенческих изменений.

Джеймс Прохазка, Джон Норкросс и Карло ди Клементе, ученые из Университета Род-Айленда, решили разобраться, как именно люди побеждают вредные привычки. Выводы, к которым они приходили в процессе исследования, нашли отражение в книге «Психология позитивных изменений». «Для меня эта работа началась с гнетущего чувства бессилия оттого, что я не смог помочь одному человеку справиться с депрессией и алкоголизмом, которые его убивали, – пишет Прохазка. – Поскольку этот человек не доверял психотерапии и отрицал само наличие проблемы, все трудности легли на плечи его близких. И хотя мы пытались помочь, никакие методы не действовали. Этим человеком был мой отец. После его смерти, учась на первом курсе колледжа, я всерьез увлекся психологией в надежде понять, что же произошло. Меня интересовало, можно ли как-то помочь таким, как мой отец»[57].

75 % людей, бросивших курить, сделали это сами. Взяли да бросили. Нет, не с первого раза: в среднем никотиновые аддикты предприняли пять серьезных попыток. Но бросили сами. Прохазка и его коллеги вознамерились изучить тот самый естественный путь, который я искал. Это исследование показало, что психические и поведенческие изменения у лиц с проблемным поведением происходят не сразу, а стадийно. Стадий поведенческих изменений было выделено и описано пять: 1) предразмышление; 2) размышление; 3) подготовка; 4) действие; 5) сохранение. Это важно. Это так же важно для поведенческой науки, как теория относительности для физики. Сами аддикты, а также помогающие им психологи и врачи, осознанно или нет, исходят из «двухстадийной модели»: 1) употребление; 2) воздержание. Такая модель плохо описывает природу успешных поведенческих изменений. Миллионы аддиктов всю жизнь болтаются между употреблением и воздержанием. У них в голове только эти две вещи: «Я употребляю» и «Я не употребляю». Это болтание изматывает, мешает двигаться вперед, лишает веры в себя, разрушает жизненные ценности и саму способность ценить жизнь.

Концепция стадийности поведенческих изменений легла в основу так называемой транстеоретической модели (ТТМ). Согласно ТТМ, на стадии предразмышления человек не видит существенных минусов своего поведения, не считает его проблемным и не готов его изменить. На стадии размышления он думает о плюсах и минусах своего поведения, время от времени находится в состоянии внутренней борьбы и готовится к поведенческим изменениям. Кто-то на стадии размышления может находиться два-три месяца, кто-то – десять лет и дольше. На стадии подготовки человек настраивается на искоренение проблемного поведения: бросить курить, бросить пить, свести к минимуму еду с быстрыми углеводами и т. п. Потом наступает собственно действие: все, что до сих пор происходило в голове, начинает воплощаться в жизнь. Это одна из решающих стадий, на которой нужно научиться преодолевать внешние и внутренние препятствия, опираясь и на собственные ресурсы, и на поддержку других. Но это не все. Через несколько месяцев, когда старые паттерны поведения ослабели, а новые уже стали привычными, их следует подкреплять и поддерживать, иначе можно все потерять и вернуться к старой проблеме. Это стадия сохранения.

Если к этому моменту я не донес до вас Чертовски Важную Идею, сделаю еще одну попытку: успеха достигают не «самые сильные» и не «самые умные», а те, кто на нужной стадии делает нужные вещи. Например, на стадии размышления необходимо повысить осознанность. Повышение осознанности – один из десяти досконально описанных процессов ТТМ. Слово «осознанность» в данном случае можно использовать как синоним информированности: если в тебе борются две стороны, то статус-кво можно сместить в сторону поведенческих изменений, лучше узнав свою проблему, – изучить доступную информацию на авторитетных ресурсах, пообщаться со специалистами или хотя бы в течение одного месяца честно записывать плюсы и минусы такого поведения и посмотреть, что получается. Повышение осознанности – один из десяти ключевых процессов, помогающих человеку перемещаться со стадии на стадию. Еще пример – эмоциональное пробуждение. На стадии размышления ты можешь годами вяло крутить в голове одну и ту же скучную мысль: «Ну да, ну да, пить вредно, надо бы бросить». И тут звонит жена твоего одноклассника: «Паша умер. Он уехал на дачу, пил самогон полтора месяца, а потом повесился». И тебя будто пронзает током: «А ведь эта история, история Паши, – она и про меня тоже».

Итак, я получил маршрут поведенческих изменений. Карту, на которой были обозначены отрезки: предразмышление, размышление, подготовка, действие и сохранение. На каждой стадии можно использовать МИ, причем не просто так, а с оглядкой на уровень готовности, свойственный именно этой стадии. Зная о том, на какой стадии находится аддикт, и повышая его мотивацию, я могу способствовать его переходу на следующую стадию. Для этого нужно помочь ему запускать друг за другом конкретные когнитивные и поведенческие процессы. В книге Прохазки и его коллег были изложены простые техники для активации каждого процесса, и я, прочитав ее дважды, понял, как именно нужно работать.

13

Размышление

Мы являемся наследниками не исследования себя и мира, не накопления информации, а разговора, начавшегося в первобытных лесах и продолжающегося и становящегося более отчетливым в течение столетий. Это разговор, который происходит как на публике, так и внутри каждого из нас.

МАЙКЛ ОУКШОТТ

1

Между предыдущей главой и этой получилась длинная пауза: коронавирусная пандемия, увеличившийся в связи с этим объем работы с аддиктивными, депрессивными и тревожными пациентами, преподавательская практика – множество явных и, быть может, неявных причин не давали работать над текстом. Пришлось перечитать написанное, чтобы вернуть свой ум в смысловой мир будущей книги и войти в рабочее, «пишущее» состояние. И меня сразу же охватили воспоминания, нашедшие место в первой главе: землетрясение в Армении, война, Темные годы…

Несколько дней назад закончилась новая азербайджано-армянская война. Она длилась 44 дня. Разрушенные города, тысячи убитых и раненых, сотни гниющих трупов на полях и в оврагах, видеозаписи издевательств и расстрела пленных – боль, ненависть и смерть извергались из новостных каналов в течение 44 дней. Слишком много материнских слез и горя с обеих сторон. Организация Genocide Watch присвоила Азербайджану 9-ю степень угрозы геноцида в отношении населения Арцаха и 10-ю степень отрицания этой угрозы. Я стал чаще говорить знакомым, что в XXI веке мы, люди, остаемся все теми же кровожадными гоминидами. Что вместо «уже двадцать первый век» лучше говорить «всего лишь двадцать первый век». Средневековье продолжается, изменились лишь декорации; мы страдаем сами и заставляем страдать других. Любовь к чему-то одному запросто оборачивается ненавистью к чему-то другому – такова наша природа, от этого не избавиться никогда. Можно говорить, что Эрдоган – больной ублюдок и людоед; можно также говорить, что президент Турции – сильный человек и влиятельный политик, с которым мир должен считаться. Несомненно одно: люди, чьи решения приводят к возникновению конфликтов и войн, что-то любят и что-то ненавидят, к чему-то привязаны и нетерпимы к любым угрозам для этой привязанности. И за этим стоят все те же мозговые процессы, которые я изучаю и пытаюсь понять как специалист.

«Есть зависимость более серьезная: зависимость от нефти, от культа потребления, – говорит канадский аддиктолог Габор Мате в своем выступлении с красноречивым названием "Власть зависимости и зависимость от власти", – тогда как мы осуждаем зависимость от наркотиков. Власть и зависимость от нее всегда обусловлены пустотой, которую ты пытаешься заполнить извне». Нами движет любовь. И хорошо, если любовь. Намного хуже, если нами движет любовь, болезненно переродившаяся в зависимость, – и здесь неважно, в каком смысле я употребляю это слово: в чисто клиническом или более широком, общечеловеческом. Печально, когда нами движет зависимость: это как минимум разрушает нас и нашу жизнь, но бывает и так, что разрушает тысячи, миллионы жизней, и Габор Мате, специалист с мировым именем, не случайно упоминает в своем докладе диктаторов разных времен.

2

Я перечитал первую главу, и мне захотелось рассказать, чем закончилась история болезни мамы. В течение двадцати лет у нее продолжались лицевые гемиспазмы, причиной которых, как я уже писал, была болезнь Бриссо, – компрессия (сдавление) лицевого нерва расположенным близко к нему сосудом в задней черепной ямке. Лекарства не помогали, мама пыталась привыкнуть к тому, с чем столкнулась, а я искал решение.

В 2012 году, после очередной неудачи с фармакотерапией, я решил изучить информацию о хирургическом лечении болезни Бриссо. Мама была против нейрохирургии, и ее можно понять, но что, если все не так страшно? Изучая статистику исходов операции, я обнаружил вот что: у 92 % пациентов гемиспазмы проходили. Если так, то нужно найти компетентного нейрохирурга и убедить маму согласиться на операцию. Я нашел подходящего врача в Центре нейрохирургии имени Бурденко. Осталось помочь маме преодолеть сомнения и страхи. На это ушло несколько месяцев. Мама согласилась.

Операция шла шесть часов. Я сидел в маминой палате, пытаясь читать книгу, и ждал хороших новостей. Но мама не попала в 92 %. К сожалению, она оказалась среди тех 8 % людей, кому операция не помогла. Это был удар и для нее, и для всей нашей семьи. Но годы работы в медицине научили меня искать объяснения и новые решения, вместо того чтобы впадать в отчаяние. Я изучил причины неудачи 8 % операций и позвонил нейрохирургу:

– Вы устранили конфликт между нервом и одним сосудом. Но там, похоже, есть еще один сосуд. Надо найти и устранить этот конфликт.

– Это лишь предположение. Но такое возможно, да. И это еще одна операция. Мы ни разу не оперировали дважды по поводу болезни Бриссо.

– В чем опасность? Что может пойти не так?

– В общем-то, ни в чем, наверное. Риски примерно такие же, как при первой операции. Но согласится ли она сама?

– Я поговорю с ней.

Убедить маму повторно лечь на операцию оказалось сложнее, чем в первый раз. Но она в конце концов поддалась. Вторая операция тоже длилась шесть часов. Нейрохирург действительно нашел затаившийся нейроваскулярный конфликт – целый клубок мельчайших сосудов, плотно прилегающих к лицевому нерву в нетипичном месте. Я помню, как ее на каталке привезли в палату. Она находилась под воздействием сильных анальгетиков. Я кормил хлебом голубей: голуби прилетели к ее окну, много голубей, целая стая. Я ждал, когда мама проснется.

Гемиспазмы? Они исчезли. Вторая операция оказалась успешной. Болезнь, которая искажала красивое, доброе лицо мамы на протяжении двадцати лет, ушла насовсем. Я кормил голубей и робко, боясь спугнуть победу, думал: «У нас получилось». Получилось!

3

Выздоровление мамы стало большой радостью для нее самой, для меня и нашей семьи, для близких и дальних родственников, для друзей и соседей. Хотя, кажется, слово «радость» не столь точно описывает то, что я чувствовал. Представьте, что вы двадцать лет несете тяжелый груз. Не сказать, что прямо неподъемный, но и не легкий. Нести его можно. И даже привыкнуть к нему можно. И даже перестать замечать его большую часть времени. А теперь вообразите, что этот груз вы сбросили. Что вы чувствуете? Свободу и легкость – вот что. Именно это я и чувствовал: свободу от двадцатилетнего груза переживаний и удивительную бодрящую легкость.

Я подумал: «Теперь могу идти куда хотел». А хотел я стать писателем. Работа в медицине, с которой я внутренне так и не слился, теперь может быть завершена. Потому что миссия выполнена. Нет, я не сожалел о годах, прожитых в роли врача. Никакая судьба не дала бы мне того, что я получил благодаря медицине: все эти годы я изучал самого доброго, самого умного и самого страшного обитателя нашей планеты – человека. Я находился с ним в тесной близости – в моменты его страданий и в моменты счастья. Я видел, как он умирает. Я выходил из палаты интенсивной терапии и говорил побелевшим от страха родственникам: «Ваш сын умер». И с трудом себя сдерживал, чтобы не зарыдать вместе с ними. Иногда я шучу, что после сотой смерти к этому привыкаешь, но те, кому доводилось видеть сотни смертей, не покупаются на эту шутку. В моих словах лишь боль и горечь. Но я видел также радость тех, кто был спасен. Радость людей, победивших страшные болезни. Бесконечную радость их близких. Благодаря медицине я живу с тысячекратно усиленным чувством жизни и смерти. Нигде больше я этого не получу.

Но я смотрел вперед и все же не видел убедительных причин оставаться в медицине. У меня исчезло «для того, чтобы», а без «для того, чтобы» я не мог и не хотел продолжать быть врачом. При всем моем благоговении перед Жизнью, как таковой, при всем моем сочувствии к жизням, доверившимся мне, была еще одна жизнь – моя. «Как насчет моей жизни? – спрашивал я себя. – Что есть моя жизнь? О чем она?»

Некоторое время я продолжал по инерции делать то, что делал: принимал пациентов, ставил диагнозы, назначал лечение, наблюдал за динамикой выздоровления. Делал это уже как частнопрактикующий врач и психотерапевт – ушел из больницы, взял в аренду уютный кабинет и стал работать в свое удовольствие. Частная практика освобождает тебя от духа и запахов больницы. От понедельничных планерок. От белого халата. От постылой, никому не нужной писанины. Это шаг к свободе.

У меня появилось время. Время остановиться и посмотреть, что творится вокруг и внутри. Обдумать и понять свою жизнь.

Но меня не оставляла в покое идея, ясно и четко открывшаяся мне во время поездки в Израиль: зависимым помогают их собственное желание бросить, поддержка со стороны и четкий план действий. Всего три вещи. Людям удается бросить алкоголь, никотин и наркотики потому, что они сами этого захотели, их в этом поддержали и они что-то для этого делали. Эта идея жила во мне. Она была слишком сильной, сильнее меня самого. И она придавала мне сил. «Дело не в химической зависимости, – говорил я себе. – Дело не в медицинских диагнозах. Дело в людях». За эти годы я обрел настоящих друзей среди героиновых «торчков», которые когда-то умирали в подвалах. Среди растаманов, которые годами считали, что «трава, как всегда, права», но вдруг осознали, что теряют нечто гораздо более ценное. Среди алкоголиков, которых когда-то выпроваживали из ресторанов, увольняли с работы, выгоняли из дома, но они протрезвели и обрели опору внутри себя. Я понял, что пора избавиться от этих слов: «наркоман», «алкоголик». Не потому, что они стигматизируют. Стигма, безусловно, имеет место, и есть резон в том, чтобы отказаться от этих слов: в них ничего, кроме негативных коннотаций, уже не осталось. (Есть и противоположный способ дестигматизации: говорить «Я – наркоман» и «Я – алкоголик» спокойно, уверенно и без стыда – в субкультуре Анонимных Наркоманов и Анонимных Алкоголиков именно так и делают.) Но я захотел избавить свой идиолект от этих слов по другой причине: я перестал видеть в них смысл. В разговорной и письменной речи я иногда использую их до сих пор, но лишь тогда, когда этого требует семантический контекст. Бывают аддикции. Бывают люди с аддикцией. Люди с аддикцией – люди.

Я попал в амбивалентную ситуацию: на одной чаше весов было желание жить своей жизнью, на другой – желание довести дело до конца. Непростой выбор. Мне нужно было время на размышления, и я размышлял. Я задумывался о себе и своей жизни, когда заваривал чай, когда слушал музыку, когда читал книгу, когда играл с детьми. Куда я иду? О чем моя жизнь? Чего я больше всего хочу? Я приходил к разным ответам и не мог понять, какой из них верный. И однажды понял: если буду отбрасывать все, что не мое, все, что случайно приплелось к моей жизни, все, что меня не устраивает, как раз и останется то, что нужно: моя подлинная жизнь, мой путь.

4

Как часто мы об этом думаем?

Как часто мы останавливаемся, смотрим на свою жизнь и обнаруживаем, что в ней накопилось много лишнего? Мы годами обрастаем хламом ненужных привычек, вещей, отношений. Мы сегодня делаем что-то всего лишь потому, что делали это вчера, позавчера, позапозавчера. Делаем не потому, что хотим этого, а потому, что делали так всегда. Яков Кочетков – известный когнитивно-поведенческий терапевт – однажды сравнил людей с кораблями, плывущими в океане жизни. Мы тогда обсуждали дисфункциональные глубинные убеждения, и Яков сказал, что наши негативные убеждения относительно нас самих – это как пробоины в корабле. Каждый корабль побывал в морском бою и получил пробоины от пушечных ядер. Мы не затонули, но получили повреждения, и плыть стало тяжело, особенно в моменты, когда бушуют большие волны. Мне понравилось это сравнение. И я бы добавил, что дело не только в пробоинах. Океан, в котором мы плывем, не такой уж чистый. В нем плавают какие-то бочки, бревна, доски, сети – всякий мусор. И мусор прицепляется к кораблю. С годами нам все труднее держать курс, потому что мы по пути собрали слишком много мусора.

Нам стоит починить корабль, безусловно. Спуститься в трюм и заделать пробоины. Но и мусор нам тоже нужно отбросить.

Я начал с наиболее очевидного – с курения. Мне было 35, стаж моего курения составлял 15 лет. Из них удовольствие от сигарет я получал только в первые два года. Остальные 13 лет я был недоволен своим курением, фактом своей зависимости, кашлем, тахикардией, пепельным запахом – и ничего не мог с этим поделать. Нет, бывали периоды воздержания: однажды я не курил два с половиной года. Но в итоге каждый раз срывался. «Курение сигарет – мой поведенческий мусор», – сказал я себе.

На стадию размышления я выделил месяц. В течение этого времени во мне боролись две силы – здравомыслие и зависимость. Здравомыслие защищало интересы моей жизни, зависимость – интересы самой себя. Зависимость именно так и делает: ей наплевать на нас и нашу жизнь, она неустанно требует повторения одного и то же поведения, и мы просто обслуживаем свою зависимость, вот и все. К концу месяца враг сдался. Я бросил курить 1 апреля – вот такая первоапрельская нешутка. Бросить оказалось легко, не страдал после этого ни дня. К моменту написания этой главы я не курю более восьми лет. За эти годы я ни разу не мечтал вернуться к курению, не испытывал тяги, не страдал. Я не чувствую никакого лишения – это не лишение, а избавление. Я свободен.

Вторая привычка, попавшая под определение «мусор», – употребление алкоголя. С алкоголем получилось забавно. Когда я убрал из жизни курение и с удивлением обнаружил, что это мне далось легко, я забеспокоился: в какой ситуации я, скорее всего, сорвусь? Ответ был один: в состоянии алкогольного опьянения. Алкоголь ухудшает когнитивный контроль, об этом не стоило забывать. И я сказал себе: «Ладно, тогда брошу пить на полгода, или на год, или на три года». И тут случился внутренний торг, который удивил меня самим фактом своего возникновения. Одна моя сторона сказала:

– Стоп, стоп! Зачем так сурово? У тебя никотиновая аддикция, а не алкогольная. У тебя нет тяги к спиртному, ни разу не было похмелья, запоев, ты не утрачивал способность контролировать употребление алкоголя.

Повторю: меня этот внутренний диалог удивил одним только своим наличием. Я даже не стал с собой спорить, а просто заявил:

– Я не буду пить три года, и это будет очень легко. А если это окажется трудным делом, значит, тем более мне не следует пить.

Ответа не последовало. Мой внутренний «алкогольный лоббист» был загнан в цугцванг: любой его аргумент мог лишь ухудшить его положение. Но я был озадачен вот чем: даже если по клиническим меркам у меня нет аддикции, нечто внутри меня попыталось воспрепятствовать тому, чтобы убрать алкоголь. А для меня это означало только одно: я уберу алкоголь. И в первый же месяц, который показал, что без алкоголя моя жизнь не стала хуже, скучнее или грустнее, я решил, что готов не пить совсем (а если бы показал, что стала, я принял бы то же самое решение). Не три года, а вообще. Потому что я не видел в алкоголе никакого смысла. Да, в моем прошлом случались алкогольные излияния, особенно в студенческие годы. Мои старые друзья могут рассказать много жовиальных историй о наших нетрезвых похождениях (надеюсь, они не будут этого делать). Но в то же время я часто признавался себе, что мне не нравится опьянение как таковое и что я только «имитирую оргазм». Да, вокруг меня пили и будут пить знакомые, друзья, родственники. Это их жизнь. Человечество незаметно для себя легло в «аддиктивный дрейф»[58], или, выражаясь мягче, полюбило психоактивные вещества, и в первую очередь этанол. Так обстоят дела на этом витке антропоэволюции, нравится мне это или нет. Но это не моя история, я не намерен пить, курить, употреблять наркотики просто потому, что так принято у людей. И с тех пор я не пью.

Так я постепенно стал менять габитуальный план жизни. Менять и в большом, и в малом. Долго искал любимый сорт кофе и в итоге практически убрал его из жизни: оказывается, кофе я не особо люблю и пью лишь тогда, когда нет хорошего чая. Чай – мой напиток номер два (номер один – вода): могу наслаждаться чашкой улуна с гор Уишань или из провинции Гуандун, листая книги любимых экзистенциалистов и слушая музыку в стиле Bristol sound, более известную как трип-хоп. Я оставлял то, что было мне близко. Ненужное убирал.

Спорт! В мою жизнь вошел спорт. Пока я работал по 10–12 часов в день, на него не было ни времени, ни желания, ни сил. Я стал заниматься тяжелой атлетикой, немного поплавал кролем и в конце концов открыл для себя бег (о беге вообще готов написать отдельную книгу).

Из жизни плавно ушли ненужные люди, на которых я тратил свое дорогое, живое время. Из рациона практически ушли сладости: я с самого детства люблю не конфеты, а мясо и сыр. И зелень.

И когда пришло время выбросить из жизни идею создания программы для аддиктов, я вдруг понял, что не ощущаю ее как мусор, как ненужное, как чуждое. Это было для меня чем-то родным. Я понял, что выбрасывал из жизни все ненужное именно для того, чтобы спокойно заниматься тем, что для меня ценно – моей семьей, мои делом. И заниматься этим в комфортной для меня манере существования – попивая чай, читая книги и слушая трип-хоп.

Я решил посвятить дальнейшую жизнь программе «Привилегия» – название уже было выбрано со времен поездки в Израиль. И начал готовиться.

14

Подготовка

Не выпьем. Не пойдем никуда, чтобы на людей не смотреть и себя не показывать.

ВЕНЕДИКТ ЕРОФЕЕВ

1

Это было летом. Ярко светило солнце, день обещал быть великолепным. Нэдди Мэррилл решил поплавать в бассейнах всех своих соседей. Бассейны образовывали цепочку, и Нэдди задумал вплавь, по всей этой цепочке, добраться до своего дома. Незатейливое начало, не так ли? Но фильм «Пловец», снятый в 1966 году по мотивам одноименного рассказа Джона Чивера, рассказывает не о плавании. Фильм повествует о человеческой жизни: по пути к самим себе мы погружаемся в манящие воды внешнего благополучия и блеска и, вернувшись домой, обнаруживаем свой дом пустым.

Но в еще большей степени «Пловец» – история алкоголизма. Джон Чивер прожил в алкогольных «погружениях» сорок лет своей жизни. Он знал своего героя как облупленного. Как самого себя. Дадим слово Оливии Лэнг, исследовавшей жизнь и творчество пьющих писателей Америки:

«В 1963 году Чивер написал рассказ "Пловец", ритм и движение которого построены на временных потерях памяти. Эти мертвые зоны памяти с безжалостной отчетливостью передают степень разрушения личности Нэдди Мэрилла. Пока Чивер работал над "Пловцом", в голову ему пришла потрясающая мысль. "Может ли измениться время года? – задает он вопрос в своем дневнике. – А может быть, листья пожелтеют и начнут падать? Или пойдет снег? Но что это будет означать? За один вечер нельзя состариться. Ну ладно, обмозгуем это". И он это обмозговал. Несколько лет спустя в интервью журналу Paris Review Чивер пояснил: "Когда он обнаружил, что стало темно и холодно, это должно было случиться. И, ей-богу, так и случилось. Дописав рассказ, я некоторое время ощущал тьму и холод. На самом деле, это один из самых сильных моих рассказов". Что касается связи алкоголизма и потери памяти в его собственной жизни, о ней говорит горестная запись в дневнике: "Моя память испещрена кратерами и дырами"; и еще одна, более поздняя: "В церкви, стоя на коленях перед алтарем, я с ужасом сознаю, до какой степени я завишу от алкоголя и как он меня разрушает"»[59].

Автор «Пловца» в итоге бросил пить – последние семь лет он прожил с ясной головой. И даже узнав, что неизлечимо болен, Джон Чивер не «нырнул в бассейн», а предпочел встретить смерть открыто и смело.

Люди, год за годом «плавающие» в «алкогольных бассейнах», не имеют внятной, последовательной истории своей жизни. Их существование прерывисто. Их чувства близки к обмороку и забвению. Им стыдно и больно быть собой. Им страшно отражаться в зеркале другого человека со всем этим. Но как раз с этого начинается исцеление. С желания исследовать себя. С желания заглянуть внутрь, туда, где больно и стыдно. В кабинете психолога невнятные слова, неровные фразы выстраиваются в последовательную, стройную повесть о жизни. Возможность рассказать о себе собирает нас по кусочкам: наша история восстанавливает нас, возвращает нам утраченное. Пусть это потрепанная жизнь, пусть в ней много боли, страха, отчаяния, а также нарочитого безразличия, тщеславия, озлобленности – важно исследовать все это вместе.

Иногда знаменитые психотерапевты, такие как Ирвин Ялом, рассказывают истории реальных клиентов в своих книгах. Гораздо чаще истории, прозвучавшие в кабинете психотерапевта, бесследно растворяются в воздухе и уходят в небытие. Истории же участников «Привилегии» сами захотели выйти за пределы кабинета: ребята рассказывали о себе на групповых встречах, подробно и с беспощадной честностью; делились этим в чатах взаимопомощи, выкладывали рассказы о себе в блогах и соцсетях, выступали на форумах, давали интервью. Прямо сейчас, пока я работаю над этой главой, идет подготовка к съемкам научно-популярного фильма про алкогольную зависимость, и в нем будут сниматься первопроходцы «Привилегии».

Есть что-то завораживающее и величественное в человеческих историях боли и исцеления. Есть что-то сильное в словах актрисы Джейми Ли Кертис: «Давным-давно, в далекой-далекой галактике, я была юной звездой, которая воевала сама с собой. Тогда я этого не знала. Я гналась за всем, я многое скрывала. И я была больна, как и мои секреты. С Божьей помощью и благодаря поддержке многих людей мне удалось встать на путь трезвости. И вот я трезва уже двадцать два года». Или в словах сэра Энтони Хопкинса: «В тот день я получил послание: "Ты хочешь жить или умереть?" И я сказал: "Я хочу жить". И вот я трезв сорок пять лет». Каждый из нас – история, желающая быть рассказанной. И я расскажу истории первопроходцев «Привилегии». Имена раскрывать не буду, хоть мне и разрешили. Но в конце книги добавлю личные истории, рассказанные самими привилежцами, – пусть те, кто хочет быть услышан, будут услышаны.

2

«Привилегия» обрела жизнь не в один прекрасный день, нет. И не в два, и не в три. Все происходило постепенно. Нужно было время для поиска добровольцев. Для внятного, мало-мальски формализованного плана поведенческих изменений. Для, может быть, моих собственных внутренних изменений. Нужно было время, чтобы оторваться от самой парадигмы лечения болезни. Это не лечение. Поведенческие изменения – это поведенческие изменения. Инициирует и поддерживает их сам субъект поведения – человек, который взялся за свою искаженную аддикцией жизнь. То, что я как специалист при этом делаю, – не лечение в том смысле, какой обычно подразумевается у врачей. Это и не психотерапия, по крайней мере, в наиболее важных своих аспектах. Поведенческие изменения – это нечто естественное и нормальное, и моя задача – постараться быть хорошим попутчиком и частично гидом. Не более. До этого я годами был в роли врача, передо мной сидел или лежал пациент, я изучал его болезнь и назначал лечение. Теперь будет не так. В контексте поведенческих изменений я не врач, сидящий передо мной человек не пациент, а в обсуждаемой проблеме в наименьшей степени важен аспект патологичности. Это не значит, что я должен игнорировать чисто клинические состояния, такие как синдром отмены, неврологические осложнения, депрессию. Они – проблемы, требующие эффективного решения на пути поведенческих изменений, но не сам путь.

Попутчик отличается от психиатра, психотерапевта или наставника. Два попутчика равны, оба идут вперед – каждый на своих ногах, – рассматривая кусты, деревья, рытвины на дороге и помогая друг другу их обходить. Если один из попутчиков сильно потрепан судьбой, истощен, недомогает, время от времени садится на землю и отказывается идти дальше, то лучшее, что может сделать другой, – проявить терпение, поддержать, подбодрить, дать попить воды, помочь встать. Но они равны. Это больше похоже на дружбу. Причем не просто похоже, а является ею. Подлинная, самая настоящая дружба. Следовательно, тяжеловесные терапевтические протоколы и этические кодексы, написанные экспертами психотерапевтических ассоциаций для урегулирования отношений между специалистом и его клиентом, здесь малопригодны. Принцип Гиппократа «не навреди» и принцип Парацельса «делай благо» – необходимые и достаточные морально-нравственные ориентиры для того, чтобы быть попутчиком человеку, вставшему на путь трудных поведенческих изменений. И не потому, что эти принципы жизненно важны в помогающих профессиях, а потому, что они необходимы для жизней, желающих жить среди жизни, желающей жить.

3

Осень 2014 года.

Ко мне на консультацию пришел известный актер и юморист – веселый человек с мрачной судьбой. В фильмах он играл негодяев. Его обычно убивали. На сцене он рассказывал о девяностых, лихих и кошмарных, и зал умирал с хохоту. В жизни же мечтал об одном: обрести спокойствие. Потом подтянулись недоверчивый инженер, угрюмый программист, бледный студент и остальные.

– Я так сдохну, – говорил актер. Он был похож на типичного «отморозка» из девяностых: волчий взгляд, подвижные ноздри, резкие жесты. – Мне страшно от того, как я бухаю. Таких запоев не было даже у моего отца, а он, скажу я, был лютым алкашом. Так пить нельзя. Я все время на грани жизни и смерти. И меня пугает то, что меня это не пугает. Звучит по-идиотски, но как есть. Меня не пугает то, как я пью. И страшно именно от этого. Внутри меня будто сидит демон, который говорит: «Я тебя уведу на тот свет, дружище, и тебе меня не остановить». – Он играет жевательными мышцами. Молчит. Думает. – Я сдохну как собака. Как мой отец. В детстве я смотрел на него с ужасом. Однажды он избил маму, она лежала на полу, не двигалась, а я смотрел на лужу крови. Лужа становилась все больше и больше, и я думал: «Маме пиздец». А отец мне: «Пойдем погуляем, сынок». Была ночь, звезды эти ебучие. Я сидел на плечах отца, мы гуляли, было холодно, я смотрел на звезды, а дома на полу лежала мать. Она не умерла. Ни тогда, ни в другие разы. А папа пил дальше. Он говорил: «Я пил и буду пить – и знаю, что сдохну от этого, но пить буду». Сейчас… мне сейчас сколько?.. тридцать восемь уже. И я как он. Моя жизнь – помойка. Моя психика поломана. Каждый день для меня – это страх, злость и боль. Каждая ночь – кошмары до самого утра. Я ложусь… Блядь, мне даже рассказывать это страшно. Я перед сном маюсь, слоняюсь по квартире, чтобы максимально оттянуть момент. Курю сигареты: одну, вторую, третью. Я говорю себе: три сигареты мне помогут. Не две, не четыре, нужно ровно три. Это мой ритуал. Но ложиться все равно страшно. Я иду в кровать, когда нет сил, когда позарез нужно спать, иду так, словно поднимаюсь на Голгофу. И так уже много лет. Почти всю мою сознательную жизнь. Всю, сука, жизнь: ад днем и ад ночью.

– Я ненавижу людей, – говорил худощавый парень с колючим взглядом. – Я хочу наконец-то поговорить об этом открыто: я всех ненавижу. Даже детей. По утрам я вижу на улице счастливые детские лица. И мне хочется с разбегу ударить ногой, повалить на асфальт и растоптать их. Я ничего такого не делаю, конечно же. Но так не должно быть. Это ненормально. Я ничего не могу поделать с этой ненавистью. Поэтому и курю так много. От гашиша уже давно нет прежних ощущений. Сейчас это лишь способ приглушить мозг. Но я курю слишком много. В месяц уходит пятьдесят грамм очень сильного индийского гашиша (могу назвать сорт, если ты в этом разбираешься). Пятьдесят грамм в месяц! И мне не становится хорошо – вот в чем дело. Мне все хуже и хуже. И, знаешь, до меня стало доходить: а что, если гашиш к этому причастен? Я его курю, чтобы мне стало лучше, но что, если мне хуже именно из-за него? И еще: я вдруг осознал, что вся моя жизнь крутится вокруг употребления гашиша. С утра до вечера гашиш – основная тема моих мыслей, чувств, планов. Будто он вытеснил из моей жизни меня самого и занял в ней все пространство. Это меня потрясло. Я не хочу это продолжать. Меня ужасает перспектива жить без гашиша, но то, что есть сейчас, уже никуда не годится.

Девушка волнуется очень сильно, до красных пятен на шее. У нее беспокойные пальцы и дрожащий голос:

– Ну, я не пью неделю. Тяжело, но я держусь. Но тяжело. Очень. Я не имею права выпивать. Я пила каждый день. Годами. Пила вино, одну или две бутылки. Иногда больше. Муж ничего не говорил. Я думаю, он меня ненавидит. Но он молчит, а я боюсь спросить. Он раньше пил редко и мало, а сейчас не пьет совсем – думаю, так он выражает свое неодобрение. Просто он деликатный и мягкий. Я потому и вышла за него, кажется. Я боюсь однажды услышать: «Ты ничтожество». Потому что это так. Я ничтожество, раз уж я пью. И пью, раз уж я ничтожество. Я старалась, всю жизнь старалась стать кем-то достойным, но не получилось. Мои родители меня ненавидят. Сестра, наверное, тоже. Ну и муж, конечно же. Он хороший человек и не говорит мне это в лицо, но я же понимаю. А тут случилось вот что: он упал и сломал ключицу, повредил плевру или легкое, я в этом не разбираюсь. Началась пневмония. Ему было плохо, температура поднялась до сорока. Приехал врач, посмотрел, велел пить чай с лимоном. А у нас нет лимона. И я пошла в магазин за лимоном. И купила вино. И пока он лежал в лихорадке, я пила вино.

4

Боялся ли я провала? Сначала нет. Наоборот, я был решителен и бодр – ведь принес благую весть людям. Но когда стал погружаться в мир своих собеседников, содрогнулся от открывшегося мрака и хаоса. Годы работы в медицине научили меня заглядывать глубже зависимости, но нет такой науки, которая способна примирить человека с бездной. Я удивлялся, как они вообще умудряются выжить. Более того – и я сейчас скажу нечто страшное, – я понимал тех, кто не хотел жить. Боль – заразная штука. Страх – заразная штука. И мне стало больно и страшно.

Воодушевляющие исследования Джеймса Прохазки и его коллег мне показались слишком оторванными от реальности. Читая книгу «Психология позитивных изменений», ты будто собираешь одуванчики на ее беззаботных страницах: сначала зависимые не размышляют о поведенческих изменениях, потом размышляют, потом готовятся к решительным действиям, потом действуют, а в конце поддерживают достигнутые изменения. Какая прелесть! Как просто! «А мужики-то не знали!» Но нет, все оказалось слишком сложно. Настолько, что в первые два года существования программы я чуть ли не каждый день сомневался в происходящем. Зовите это, не знаю, дереализацией. Из 32 первых участников программы 26 выбрали трезвость и находились в ней, день за днем возвращая себе свою жизнь. А я смотрел на них и думал: «Это происходит на самом деле? Это правда? Как они это сделали?»

Как я рассказывал людям о поведенческих изменениях? Писал посты. Мы же помним, что я хотел стать писателем? Вот! Я писал посты. Посты – не книги, конечно же. Но посты о пятидесяти оттенках зависимости завораживают как своего сочинителя, так и читающую публику. Ну, хорошо, не завораживают. Многим они неинтересны. Кого-то раздражают или откровенно злят. Кто-то затевает спор. Кто-то задает вопросы. А кто-то пишет на почту. И по количеству писем я стал понимать, что у людей есть боль и что они ищут решения.

Однажды пришло такое письмо из Томска:

«Привет, док! Я думаю завязать с алкоголем. Хочу понять, с чего начать. Из твоего поста я поняла, что можно справиться самостоятельно. Но мои попытки кончались рецидивом каждый раз. Я что-то не так делаю. Если найдется время, хотя бы парой ссылок в меня запусти. А пока пойду почитаю остальные посты».

У нас завязалась переписка. Девушка из Томска оказалась сообразительным, решительным, ответственным человеком.

«Вышла 10 марта из очередного алкоретрита. На этот раз три недели было.

Читаю книгу, которую ты посоветовал, – "Психология позитивных изменений". Читаю медленно, делаю заметки. Составляю в процессе список триггеров и паттернов реагирования. Механизмы защиты и оправданий – параллельным списком. Над планом, чем замещать, как и когда, размышляю. Готовлюсь к фазовому переходу, в общем. Хочу сделать это в ближайший месяц».

Что я на такое отвечал? Ничего особенного – простые слова поддержки. Что я чувствовал? Подлинный интерес к человеку позади букв, беспокойство по поводу предстоящих затруднений и надежду, что все получится.

«Вести с полей: дочитала книжку, подготовила план, честно заполнила таблицы из книжки, предупредила друзей, что больше не пью, выделила из них группу поддержки, записалась к психологу, поставила приложение – счетчик трезвых дней на телефон. Заканчиваю пить 31 марта».

Одно дело, когда мы слышим что-то вроде «Валерку закодировали на один год» или «Андрей Иваныч завязал – печень». Это привычно и понятно, не так ли? А как звучит «победить алкоголь Марине помогло изучение информации о зависимости»?

«Ну что, День Икс настал. Сходила на прощание в любимый винный бар, выпила какую-то неоправданно дорогую бутылку итальянского под хороший ужин, чтобы закрыть гештальт и проститься с таким милым мне образом декадентствующей сучки. А теперь – ни-ни. На каждый день расписание спортивных и других занятий плюс психолог. Очень довольна собой, это хороший знак».

Девушка из Томска мне это написала 1 апреля 2015-го. Я ответил, что верю в успех и что у нее вся спина белая.

5

Бледный студент не смотрит в глаза. У него гайморитный голос. Он раздосадован. Говорит так, будто выплевывает слова:

– Меня подставил анестезиолог. Перед операцией он спросил, типа, не употребляю ли я наркотики. А я употребляю. А кто, типа, не употребляет? Все употребляют. В моем окружении, по крайней мере. Просто никто не признается, вот и все. Или бухают. Я тоже бухаю. Ну, когда нечем «ужалиться». Но нравится мне, конечно же, героин. Так вот, я говорю этому гондону: «Вы же там, типа, соблюдаете врачебную тайну и все такое?» Он: «Да-да-да, конечно». Ну, и я ему рассказываю про героин. А он – маме. Поэтому я здесь. Не то чтобы я считал наркоту проблемой. Хотя ладно, это проблема. Вы же по-любому будете меня убеждать, что это, типа, проблема. Но меня она устраивает. Да, это плохо влияет на мою учебу, но я буду, типа, лучше учиться, чтобы от меня отстали. Я просто хочу, чтобы от меня все отстали. Просто. Чтобы. От меня. Все. Отстали. Да, я могу сдохнуть, и я сдохну. И это мое дело. Я пришел, чтобы, типа, не расстраивать маму. У нее давление, сердце, астма, все такое. Я согласился на эту консультацию, чтобы с ней ничего не случилось. Но потом я пойду туда, куда хочу пойти. И сделаю то, что хочу сделать. Это мое желание, моя жизнь. Да, я неблагодарный и плохой сын, но тогда оставьте меня в покое. Мне ни от кого ничего не нужно.

– Я пр-ришел поговор-рить об алкоголе, – говорит парень с аккуратно зачесанными назад волосами. Он вежлив, улыбается и обаятельно грассирует. – Я алкоголик. Мой отец был алкоголиком. Он умер-р от инсульта, цар-рствие ему небесное, но он пил. Если бы отец не пил, если бы занимался своим здор-ровьем, может, и не умер-р бы. И бр-ратья тоже алкоголики, а один еще и наркоман. Есть сестр-ра, она тоже много пьет, я о ней беспокоюсь. И вот в чем пр-роблема: я люблю алкоголь. Если любовь – это зависимость, то мне обидно, да пр-ростит меня Господь. Потому что я именно люблю алкоголь. Искр-ренне, от всей души. Люблю водку. Люблю коньяк. Но потом пр-риходится стр-радать. Пр-росыпаюсь в вонючем сер-ром поту. Мне очень плохо после каждого р-раза. Я не пью мало, это не пр-ро меня. Я люблю пить от души, с р-размахом, но то, что со мной пр-роисходит потом, мне не нр-равится. Я начал чувствовать свою печень. Я чувствую свои внутр-ренние ор-рганы. А ведь мне и тр-ридцати нет. Но меня больше всего беспокоит вот что: я думаю о своей дальнейшей жизни, и в ней нет р-радости с алкоголем. Но в ней нет р-радости и без алкоголя. Я не чувствую себя счастливым – что с алкоголем, что без. А ведь я хотел пр-рожить счастливую жизнь…

– Я один, – говорит мне угрюмый программист, рассматривая свои большие, костистые руки. – Я смотрю на людей. И люди – я имею в виду все люди, абсолютно все – будто находятся внутри какой-то системы и осознают это. А я остался вне системы. Я сам по себе. Я даже стал служить в одной… специальной конторе, чтобы быть внутри хоть какой-то системы. Ну, знаешь, быть частью чего-то. Чего-то сильного и надежного. Но даже там это чувство не прошло, хотя, поверь, в той конторе с силой и надежностью нет проблем. Сейчас я работаю в офисе и пытаюсь делать как люди: разговаривать, улыбаться, пить кофе и есть булки в перерывах, встречаться с ними на корпоративах – ха-ха, хи-хи, анекдоты. Но у меня не появляется чувство, что я становлюсь как они. Я чужой для них, они чужие для меня. Я будто кривляюсь все время. И боюсь, что они это видят. Меня никто не любил, да и я не любил никого. Моя жена… ну, я пытался убедить себя, что люблю ее. И почти в это поверил. Да, все-таки люблю. Но она такая же больная на голову, как я. Нормальная не вышла бы за меня замуж. У нас ребенок, и он такой же внесистемный. Мне его жалко. Наверное, жалко, да, хоть у нас с ним и нет какой-то доверительной связи и я не знаю, что к нему чувствую. И себя тоже жалко. И ничего не могу поделать со всем этим. Мне сорок два, и я не понимаю, о чем моя жизнь. И когда жалость становится невыносимой, я напиваюсь так, что меня еле откачивают. Просто сижу на полу возле кровати и выпиваю бутылку. Потом вторую. Потом третью. Потом блюю. Потом вливаю в себя четвертую, одновременно блюя. Иногда блюю кровью. Смотрю на эту кровь, пью и думаю: «Хорошо бы выключиться навсегда».

6

Я думал: «И как я им помогу?»

Я же могу быть честным в своей собственной книге? Так вот: у меня тогда почва из-под ног и стала уходить. Легко говорить: желание, поддержка, план действий. Путь изменений какой-то, вся эта куча вербального мусора… Вот он сидит перед тобой, живой человек. Его внутренний мир – пустошь, холодный ветер, мрак. Доктор, ты поверил, что у нас есть нужные ресурсы для когнитивных, поведенческих и жизненных изменений. Есть? Правда? Посмотри на этих людей. Один разрушен, другая сломлена, третий растерян, и каждый осознает, что это так. И – мне сейчас, быть может, не хотелось бы в этом признаваться – я решил отказаться. Я сказал себе: «Кого ты обманываешь, док? У этих людей все сложилось так, как сложилось. Ты не перепишешь их историю. Никто не перепишет. Их прошлое слишком сильно. Оно живее, чем они сами. Оно сильнее, чем все эти попытки благоустроить настоящее и спроектировать лучшее будущее. Любой барыга предложит им нечто более привлекательное, чем ты. Любой бармен одной лишь улыбкой прервет их ремиссию. Просто признай, – говорил я себе, – что все эти годы твои коллеги были правы: с этой чертовой зависимостью ничего не поделаешь».

Это были черные дни, недели и месяцы. Темная ночь души – так это вроде называется? Дни слабости и неуверенности. Если внешне я держался молодцом, то внутри меня разрастались сомнения и неуверенность. Я постепенно капитулировал. Нет, я встречался с каждым из них, терпеливо обсуждал план действий на первые дни и недели трезвости. Они уходили. А я пытался найти опору внутри себя. И не находил.

Но в то же время во мне нарастала злость. Я говорил себе: «Посмотри на свою жизнь, посмотри назад. Ты знаешь, что работало и что будет работать – собственное желание, поддержка и план действий. В этом нет никаких сомнений. Нет требования "верить в себя" или "верить в успех", хотя с верой было бы легче. Желание, поддержка, действия. Даже в условиях полного неверия».

– Мой этот недавний запой закончился эпилепсией, – говорит актер. Он напуган, сокрушен. – Я не выдержу. Я не могу перестать об этом думать. Меня скрутило в колесо. Никогда в жизни мне не было так страшно, как в тот день. Я хочу бросить пить. Я должен бросить пить. Иначе мне пиздец.

– А когда пройдет тревога? – спрашивает девушка с беспокойными пальцами и дрожью в голосе. – Мне стало сложно с людьми. Будто меня все презирают. Так и должно быть, да? И тяга, такая тяга! Я не знаю, как долго продержусь. Я не хожу в рестораны и не захожу в кафе: я знаю, чем это закончится.

– Я не колюсь, – говорит мне студент, и я не знаю, с чего я взял, что могу ему верить. Но почему-то верю. – Хотя тяга сильная. Не колюсь, но зато напиваюсь как скотина. Я разбил все стекло в доме. Всю, типа, посуду. Был пьян и орал на всех. Мама в ужасе.

– Это тр-рудно, – грассирует парень с аккуратно зачесанными волосами. – Я ведь и пр-равда люблю водку. Я человек вер-рующий, и не очень пр-равильно называть это любовью. Любить можно Бога и ближнего своего. И самого себя – с этим нет пр-роблем, я себя люблю. Конечно же, это зависимость, я алкоголик… Но когда я думаю, что дальше не буду пить, я спр-рашиваю себя: а буду ли я счастлив? Если честно, я в это не вер-рю. И возникает вопр-рос: во имя чего я сегодня тр-резв?

– Ну, я не пью, да. И нет никакой тяги. Но она будет, – говорит угрюмый программист. – Она будет. И я сорвусь. Будет именно так, и я не понимаю, на что, собственно, я надеюсь. Во всей этой трезвости нет никакого смысла.

Что на это скажешь? Нет, я-то говорю то, что знаю: сначала будет синдром отмены, потом – постабстинентное состояние, полное тревог, раздражения, неудовлетворенности, апатии, тяги и навязчивых мыслей об алкоголе. При хорошем раскладе месяц за месяцем все это утихнет и сойдет на нет. Мозг пластичен, он перестроится, появятся первые точечки радости в серой реальности, потом этих точечек станет больше, еще больше, еще, и постепенно появится живой хороший контакт с реальностью – как с внешней, так и с внутренней. Нет, может случиться и так, что вылезут разные дезадаптивные паттерны, боль, депрессия и все такое, но с ними мы поработаем. А в целом путь именно такой: чем больше прошло времени со дня последнего употребления, тем лучше будешь себя чувствовать. Все это я говорю. Это воодушевляет их. Меня – нет. Себя воодушевить не получается. Я не верю, что у нас получится. Я понимаю: действовать мне придется не благодаря вере, а вопреки неверию.

И действую именно так – вопреки неверию.

7

Консультации я проводил на Лесной улице, в офисном здании.

Арендовал там тесную каморку, плохо освещенную, с софой и креслом из «Икеи». На стене были фотообои – тоже, думаю, из «Икеи»: мокрый пейзаж с ветхим дощатым мостом, переброшенным через бездну. Мост уходил вдаль, а там, на скале, прямо над обрывом, стояло роскошное дерево. В те несколько минут, когда я переводил дух между консультациями, я смотрел на этот мост, на это дерево вдали, пил чай и спрашивал себя: «Сможем ли мы? Получится ли у нас?» Однажды я набросал на странице записной книжки пункты, из которых состоит путь поведенческих изменений. Получилось 10–15 тезисов. Полстраницы текста. Вот это, думал я, и есть план программы. Негусто.

Но шли первые месяцы. Актер был трезв, потом сорвался, но быстро вернулся назад, в трезвость. Программист тоже один раз сорвался, но дальше не пил. Оба стали налаживать свою жизнь: здоровье, дела, отношения с близкими, хобби. Любитель гашиша жил во мраке всеохватной депрессии, и я поражался его духу и упорству: он и не думал сдаваться. Многие на его месте сдались бы, он – нет. Девушка с дрожащими пальцами сначала переживала, какая она, по сравнению со всем человечеством, ущербная. Потом, посетив группу самопомощи АА, пережила озарение: «Я не одна такая». Потом еще одно озарение: «Я не ущербная». И так, озарение за озарением, она все больше и больше укреплялась в трезвости. Грассирующий парень оставался трогательно грустным и ждал счастья. Студент какое-то время употреблял опиоиды и выпивал, потом бросил и то и то. Курил сигареты, правда. И курит до сих пор, но намерен бросить.

Девушка из Томска продиралась через тернии, пребывая в сильной непрекращающейся тревоге, но тоже не сдавалась.

«Теренса Горски[60] вчера прочитала наполовину, с карандашом и блокнотом. Хорошая книжка, все объясняет. Читала и думала: "Откуда этот незнакомый мужик так много обо мне знает?" Я теперь понимаю: я не одна такая несчастная и поломанная, эта штука случается у всех зависимых, она изучена и имеет название: постабстинентное состояние. Сразу стало как-то спокойнее».

«Сегодня произошло, я считаю, важное событие. Решила с тобой поделиться.

Зашла в одно заведение пообедать, а у них журналы про вино разложены по столикам и анонс какой-то дегустации. А я раньше очень вина любила, прямо больше всего. Так вот, первая мысль, которая возникла при виде всей этой полиграфии: "А как хорошо все-таки, что я не пью". И ощутила счастье-радость от этого».

И я подумал, осторожно, неуверенно: «Ура? Ура же? У нас же получается?»

8

Трудности с транстеоретической моделью поведенческих изменений я увидел еще до того, как приступил к делу. Первый из десяти процессов изменений называется «повышение осознанности» (consciousness raising), но, судя по описанию, речь идет об информированности: суть этого процесса в том, чтобы человек как можно больше узнавал о своей проблеме, был осведомленным, ибо, как заметил Альберт Эйнштейн, «проблему нельзя решить на том уровне мышления, на котором она возникла». Информированность, а не осознанность. При слове «осознанность» я часто замечал стыд и вину в глазах своих собеседников: «Ну да, ну да, я должен быть более осознанным, я знаю», – говорило мне их смущение. Я понял, что слово «осознанность» в нашем социолекте как-то неразрывно связано с ответственностью и долженствованием и, видимо, не совсем удачно выбрано. Помимо этого, для некоторых людей слово «осознанность» отдавало восточной приторностью. Ну и ладно, говорил я себе, это как раз легко решаемая проблема – заменим неподходящее слово подходящим.

Следующий процесс называется «социальное освобождение» (social liberation). Звучит как «совершить революцию» или «выпустить заключенных». Или «выйти на митинг», не знаю. На самом деле социальное освобождение – это зоны для некурящих, группы самопомощи и другие институционализированные возможности для тех, кто выбрал воздержание. Натужно и непривычно. А еще группы самопомощи относятся к другому процессу поведенческих изменений – к помогающим отношениям (helping relationships). Путаница.

Эмоциональное пробуждение (dramatic relief) – это тоже процесс, который можно взять и запустить… Но так ли это? Мне всегда казалось, что в пробуждении есть спонтанность, внезапность. Нет, Джеймс Прохазка и его коллеги считают, что мы можем что-то такое сделать, чтобы оно, это самое пробуждение, взяло и случилось. Что ж, схожу на кухню и эмоционально проснусь, а то пишу важную главу, а сам при этом какой-то эмоционально сонный…

А что такое самоосвобождение (self-liberation)? Оказывается, это принятие обязательств. Меня нервировало недостаточно явное соответствие словесных обозначений обозначаемому, но это можно было изменить, исправить, вписать в привычное лингвистическое поле. А что делать, если процессы у конкретно взятого человека запускаются не в той последовательности, в которой они описаны у Прохазки? И что делать, если у разных авторов транстеоретической модели эти процессы перечислены в различном порядке? И вообще, Джеймс Прохазка и его коллеги поначалу выделяли шесть стадий, а не пять, и лишь потом убрали шестую стадию – стадию завершения (так как поведенческие изменения не могут быть завершены, пока мы живы). А процессов изменений, по мнению еще одного автора, не десять, а двадцать один. Все это расшатывало доверие к научной концепции, выбранной мной для работы с аддиктами. Но другой эмпирически обоснованной и достаточно хорошо концептуализированной модели поведенческих изменений не было. И я подумал: «Ладно, пусть будет эта». В конце концов «все модели неправильны, но некоторые полезны»[61]. Просто я буду исправлять транстеоретическую модель там, где это будет необходимо, и дополнять ее тем, чем будет нужно.

9

Были ли у меня трудности во взаимоотношениях с аддиктами?

Вообще-то нет. Я придерживался правила «помогать человеку исследовать свою собственную мотивацию» вместо «мотивировать его». Не передать словами, как много сил удается при этом сохранить и как много времени сэкономить, не тратя его на бессмысленные дискуссии о пользе и вреде алкоголя, или марихуаны, или кокаина, или героина. Внешняя мотивация убивает внутреннюю мотивацию – я в этом убеждался много раз и осознал это намного раньше, чем познакомился с экспериментами Хайдера и де Чармса. Мотивирование извне не только снижает внутреннюю мотивацию, но и мешает людям быть в контакте с самими собой. Это большая и трудная тема, я сейчас не хочу уходить в эту сторону. Но замечу, что есть нечто жизнеутверждающее и целительное в том, что мы признаем сидящего напротив собеседника самостоятельной личностью, даем место всему тому, что он чувствует, о чем думает, в чем убежден, что пережил, чего желает, что выбирает. Это плоть и кровь того лучшего, что происходит между одним человеком и другим.

Кто-то, читая эту главу, прокручивает в уме вопрос, как можно доверять зависимым, ведь без доверия дело с места не сдвинется, а доверие к зависимому выглядит как явная недальновидность. Но я сделал важное открытие, касающееся доверия. Я не знаю, смогу ли передать словами магию и мощь этого открытия. Это вне слов, это выше слов. Но попробую. Однажды девушка из Томска написала:

«Можно спрошу? А как ты верифицируешь мой прогресс? Может быть, я очень хорошо вру, а сама тут синячу вовсю! (Шутка, тьфу-тьфу-тьфу.)»

Я ответил:

«Очень просто: я тебе верю».

Да, я ей верил. Сейчас, когда я пишу эти строки, она трезва седьмой год, без единого срыва. Я верил и остальным. Но как я в будущем пойму, кому верить, а кому нет? Когда их станет сто, двести, тысяча человек, как будут обстоять дела с доверием? Большинство наркологов не верят своим пациентам: годы работы привели их к устойчивому скепсису по поводу благонадежности лиц с аддиктивными расстройствами. Как быть мне? И я вот что решил: я буду верить словам и делам до тех пор, пока не появятся доказательства обратного, а если они появятся, то мы разберемся, почему это случилось, и я снова вернусь к доверию. Эта презумпция доверия, которая звучала как простое и прагматичное правило, вдруг открыла для меня пространство наилучшего возможного мироощущения, такого, в котором я от всей души хочу взаимодействовать с людьми – как внутри, так и вне моей профессии. Пространство доверия наперед. На этом я построил свою жизнь. И за эти годы в моей личной этике, построенной на презумпции доверия, ничего не изменилось.

10

Заканчивалась весна 2015 года. Я был спокоен, уравновешен, следил за прогрессом ребят с интересом и большим уважением. Я спрашивал себя, какие предварительные выводы можно сделать.

Желание, поддержка, план действий – эта комбинация работает.

Желание – необходимое условие для инициации изменений. Причем не желание бросить пить, а желание улучшить свою жизнь. Не борьба против чего-то, а борьба за что-то. На кону сама жизнь – ее качество, глубина и ширина, открытость возможностям, удовлетворенность своим существованием, ощущение смысла.

Поддержкой для каждого в первую очередь был я сам. Это делает ребят уязвимыми, ведь если со мной что-то случится, что тогда? В первое время (в первые месяцы и, видимо, даже годы трезвости) поддерживающие отношения жизненно важны. Кажется, эта проблема решится, если их друг с другом познакомить, как я и планировал в самом начале.

План действий – тут не все хорошо. Да, модель стадийности проста, понятна, полезна. Она структурирует и направляет наши усилия. У всех, за исключением, быть может, угрюмого программиста, я наблюдал стадийность перемен. Но транстеоретическая модель нуждалась в тщательной адаптации к реальности, мне предстояло поработать над этим. На стадии размышления нужно намного более аккуратное и подробное исследование мотивационных препятствий. Помимо самой аддикции и аддиктивных мыслей, у каждого из ребят были труднопреодолимые дисфункциональные мысли и убеждения относительно себя, других, жизни. Им был нужен надежный психотерапевтический инструментарий для серьезной перестройки. Я планировал пройти обучающий курс по когнитивно-поведенческой терапии. Многие нуждались в фармакотерапии депрессии, тревожных расстройств и других проблем психического благополучия. Все это нужно отразить в плане действий. Предстояла работа. Большая, сложная, интересная. Я подумал: «Дай-ка я познакомлю ребят друг с другом и дальше буду действовать, обсуждая с ними каждый шаг. Мы сформируем небольшую терапевтическую группу и совместными усилиями создадим научно ориентированную программу с человеческим лицом».

И 4 июля 2015 года (совпадение с Днем независимости США мы заметили только два месяца спустя) состоялась первая сессия групповой терапии. И с тех пор каждый год 4 июля мы празднуем день рождения нашей программы. День независимости.

15

Действие

А знаешь ли ты, что может разрушить тюрьму? Любая глубокая и серьезная привязанность. Дружба, братство, любовь – вот верховная сила, вот могущественные чары, отворяющие дверь темницы. Тот, кто этого лишен, мертв. Там же, где есть привязанность, возрождается жизнь.

ВИНСЕНТ ВАН ГОГ. ПИСЬМА БРАТУ ТЕО

1

Я тогда постоянно говорил себе: «Это люди». Речь не о добрых лозунгах вроде «Не все люди алкоголики, но все алкоголики – люди». У меня было так: «Я – человек, это – люди. Я имею дело с людьми». Чистая антропология, ничего личного. Но такая антропология, где каждый из нас имел статус антрополога.

Я вступил в пространство диалога не в футболке с надписью «Я тебе помогу», а в футболке с надписью «Давай исследовать это вместе». Все эти годы исследовательский азарт держал и держит меня в форме: предельно вовлеченный и заинтересованный в своем деле, без малейших признаков выгорания, я жажду открытий, радуюсь им как ребенок и двигаюсь дальше, за новыми открытиями.

Проблемы не пугали, они вызывали интерес. Даже срывы – чертовы срывы – было интересно изучать, а вместе с тем и свои чувства по поводу них (я расскажу об этом в отдельной главе). Я был открыт для диалога и видел встречную открытость каждого. С помощью слов мы творили и расследовали повседневное чудо существования.

На первой групповой сессии нас было шесть человек. Мой кабинет тогда уже находился на Брянской улице, на девятом этаже симпатичного бизнес-центра: стол, тумба, кресла, журнальный столик, кадка с пальмой, маркерная доска. На полках, на столе, на подоконнике – везде лежали книги моих «собеседников»: Камю, Сартра, Ницше, Бубера, дзен-буддистов – фигурантов организованной экзистенциальной группировки. На тумбе стоял зеленый (или белый?) электрочайник. Журнальный столик оккупировали слоники – статуэтки разного цвета и размера из дерева, из глины, из чароита – мудрые молчаливые свидетели терапии, пришедшие в мой кабинет каждый своим путем. (Зеленый с белой подставкой.)

Когда я предложил ребятам познакомиться друг с другом, некоторые из них попытались отшутиться. Ну, вы знаете все эти 12-шаговые клише из американского кино: «Привет, меня зовут Билл, я алкоголик»; «Я трезв восемь дней, два часа и двадцать минут» и все такое. Поднимите руку, кому это кажется чем-то нарочитым, неестественным. Да, вижу, спасибо, можно опустить руки. Но я не собирался практиковать собрания Анонимных Алкоголиков. Я долго думал и в конце концов назвал наши встречи групповой терапией просто потому, что их надо было как-то называть. Меня мало заботили названия и формальные характеристики. В рехабах и группах самопомощи АА, АН, ВДА (Взрослые Дети Алкоголиков) я слушал собравшихся и задавался вопросом: а что, если эти люди помогают самим себе и друг другу не благодаря формализованному общению, а вопреки? Не потому, что «нужно общаться так-то и так-то», а потому, что есть само общение. Так вот: для первопроходцев «Привилегии» я выбрал непринужденный, простой стиль взаимодействия, без натужных ритуалов.

Что насчет содержательной стороны дела? В рехабах беседы ведутся каждый день: реабилитанты рассаживаются на диванах, креслах, стульях, поставленных кругом, чтобы каждый мог видеть каждого. Обсуждают все, что беспокоит: отношения с мамой, насилие в детстве, одиночество, обиды, злость, тягу к алкоголю, повседневные ссоры, еженощные кошмары, спорт, книги, планы на день, на месяц, на жизнь. Поначалу я не мог понять, что в этих бесконечных разговорах такого. Что в них такого терапевтического? Нарколог в стационаре оценивает состояние пациента, проводит детоксикацию, лечит синдром отмены, дает рекомендации по предотвращению рецидива. Психиатр диагностирует и лечит аффективные, тревожные и прочие расстройства психики. Психолог изучает проблемы своего клиента и помогает ему прийти к таким выводам, с которыми можно жить дальше. А что делает терапевтическая группа? Участники группы – напуганные, подавленные, виноватые, раздраженные, отрешенные, замкнутые люди. Они приносят с собой пригоршню боли, страха, одиночества, растерянности. И вот, имея все это, они принимаются беседовать друг с другом. Это не опасно? Эти люди не могут ухудшить свое положение? Разве они могут дать друг другу что-то ценное? Но я видел и, главное, чувствовал: дают. Дают и получают. Я видел это на всех собраниях групп самопомощи. Я имел возможность разговаривать со многими один на один, а с некоторыми подружился. Реабилитанты рассказывали мне, что обсуждалось на группе вчера или сегодня утром, что им помогло и что задело, что они собираются вынести на обсуждение сегодня вечером и что не хотят выносить. Я задавал вопросы и слушал ответы, изучая глазами их шрамы, татуировки, пирсинг, плохие зубы и хорошую, настоящую, подлинную неуверенность – неуверенность, делающую нас нами. В них была та самая неизбывная заброшенность, о которой писали мои «друзья»-экзистенциалисты, и в то же время желание позаботиться о себе, желание внести в свой день и в свою жизнь немного тепла. Начинающие – да, эти оставались скептичными какое-то время и лишь потом постепенно втягивались в мир непрекращающегося разговора желающих, чувствующих, мыслящих собратьев, становились частью этого самоисцеляющегося Lebenswelt[62] и помогали другим начинающим. Я видел, думал, чувствовал: человек человеку врач.

Открытия, озарения, предельный интерес к людям толкали меня вперед, но в то же время я сомневался и в собственной компетентности, и в самой групповой терапии, точнее, вот в этой ее габитуально-ритуальной конфигурации. Лучшее, что может случиться в коммуникативном пространстве, спонтанно по своей природе, алогично, неинтеллигибельно. Нужно ли приспосабливать живой диалог к «терапевтическим» формальностям и если да, то в какой степени? Не будет ли это покушением на подлинность общения? Вот о чем я размышлял.

Тем не менее я отложил антипсихиатрический бунт и принял некоторые принципы групповой терапии, такие как «здесь и теперь», безоценочность, обратная связь с опорой на Я-высказывания. Я предположил, что группообразующих принципов должно быть мало, а роль модератора должна быть как можно более скромной. Принципы – формальность. Модерация – формальность. Больше пространства для свободного, живого разговора, больше автономии для каждого, и пусть из этого получится то, что получится.

И вот стулья поставлены. Я смотрю на участников первой терапевтической группы. Один бесперебойно шутит – это его излюбленный способ совладать с неловкостью. Другой смотрит на всех с подозрением. Третья сидит с лицом, говорящим: «Что я делаю среди этих больных людей?» Четвертый отстранен и вежливо улыбается. Пятый возится с чаем. Я кашлянул и начал:

– Друзья, мы приступаем к групповой терапии. Насколько хорошо она пойдет, зависит от каждого из нас. Правила записаны на доске. Придерживаться их несложно. Нет необходимости говорить «Я алкоголик» или «Я наркоман», называйте себя хоть королевой Англии, хоть дикобразом – как вам нравится. Достаточно сказать: «У меня сложились проблемные отношения с таким-то психоактивным веществом». Назовите стаж употребления и период трезвости – это сориентирует остальных. Итак, давайте знакомиться.

2

Необходимо кое-что сказать о трезвости. Если у тебя нет аддиктивного опыта, то, вероятно, и вопросов о трезвости тоже нет. Другое дело, если ты годами жил или жила в крепком браке с аддиктивным веществом. Брак оказался абьюзивным: тебя одной рукой гладили, другой рукой били по голове, и теперь, после развода, ты еще не совсем понимаешь, как жить. На наших терапевтических встречах ребята подняли больше вопросов о трезвости, чем о зависимости. Я тогда подумал: «Нас, наркологов, учат диагностировать и лечить аддикции, но нам ничего не рассказывают о трезвости. А ведь специалист по аддиктивным расстройствам беспомощен и бесполезен, если не разбирается в трезвости».

Опьянение – очаровывающее, притягательное для многих людей состояние. Как для аддиктов, так и для людей без химической зависимости. Это и радость, и безмятежность, и удовольствие, и необычные ощущения. Применение этанола и других веществ – быстрый способ этого достичь. При хорошем раскладе потребность находиться в состоянии опьянения не такая сильная и не столь назойливая, а употребление – что-то такое, чем можно управлять без особых усилий. При плохом раскладе опьянение выдвигается на приоритетное место в жизни человека, оттесняя на периферию другие интересы, задачи, цели. И хотя содержание переживаний во время и после опьянения год за годом меняется (становится меньше приятного и больше неприятного), потребность в употреблении при этом не ослабевает, а, как правило, усиливается.

Такова зависимость. Эссенция зависимости – потребность, причем «сломанная», «неисправная», «сорвавшаяся с цепи» потребность, с которой, кажется, ничего уже не поделать. «Хочу», «надо», «буду», «сегодня можно», «я чуть-чуть», «ну пожалуйста» – и все это убедительно, настойчиво, долго. С этим трудно жить. Это нельзя взять и остановить. Эта потребность будто живет своей жизнью: она хочет одно и то же, ей, в общем-то, безразличны твои ценности, твое здравомыслие, твои близкие, твоя жизнь и ты сам.

А что есть противоположность зависимости?

Самим зависимым кажется, что противоположность зависимости – трезвость. Как будто с наступлением трезвости зависимость заканчивается. Нет, к сожалению. Когда зависимость начинает приносить больше страданий, чем радости, аддикты пытаются воздержаться от употребления, жить трезвой жизнью, вернуться к утраченным интересам. Но оказывается, что в трезвости полно своих страданий, и она день за днем теряет привлекательность и смысл, и зависимые делают свое первое исключение, потом второе, третье – и заново погружаются в болото опьянения. Потом снова трезвость, снова срыв, трезвость, срыв – и так всю жизнь.

Что не так с трезвостью? Разговаривая с аддиктами, которые достигли больших сроков трезвости, я обнаружил две вещи.

Первая: трезвость одним в тягость, другим в радость. Недавно я прочел книгу Майи Шалавиц[63] – нейробиолога с личным аддиктивным опытом. Шалавиц, как я смог понять по некоторым повторяющимся репликам, будто бы стыдливо облизывается, вспоминая прежние пьяные ощущения, и с сожалением констатирует, что ей сейчас нельзя, так как она не сможет остановиться. Это трезвость «с царапинкой». Трезвость, достигнутая путем самозапрета: «Я не употребляю, так как мне нельзя, а так бы, конечно…» Похоже, Шалавиц не до конца довольна своей трезвостью. Есть и трезвость-выбор. Когда ты честно взвешиваешь плюсы и минусы употребления, крепко задумываешься над этим и выбираешь трезвость, внутри которой есть свои плюсы и минусы, но их соотношение для тебя более привлекательно, чем то, к чему тебя привела твоя зависимость. Выбор, который подразумевает принятие на себя обязательств жить оставшуюся жизнь определенным образом. Трезвость-самозапрет – источник неустранимых страданий, жизнь с ощущением лишенности. Трезвость-выбор – жизнь с ощущением внутренней свободы: ты не обязан поступать так, как велят твои аддиктивные импульсы, мысли и чувства. Потому что противоположность зависимости – именно свобода, а трезвость – лишь условие для ее достижения.

Вторая вещь: как правило, чем больше срок трезвости, тем больше люди довольны своей трезвостью. Мой друг, теперь уже с двадцатилетним опытом полного отказа от аддиктивных веществ, с содроганием вспоминает первые три года трезвости: «Героин каждый день стоял в центре моей головы. Три года, день за днем, с утра до вечера. Я не знаю, как я это выдержал. Я не верил, что это пройдет, думал, что теперь должен до конца жизни носить это в голове. Сколько раз я хотел плюнуть и сорваться, но друзья каждый раз меня поддерживали. На четвертом году трезвости я однажды заметил, что уже много дней подряд не думаю о героине. "Вот оно, настоящее чудо", – подумал я. Неужели это возможно? Я тогда разрыдался от счастья, сразу же рассказал друзьям, таким же торчкам с разными сроками трезвости. Сейчас, через столько лет, я изредка могу вспомнить о былых глупостях, но нет ни тяги, ни сожаления, ни грусти – прошлое позади, а настоящее прекрасно, я его отвоевал у смерти и никому не отдам, и мне есть для кого и для чего жить».

Должна быть полноценная наука о трезвости. Наука, способная изучить и описать трезвое существование для лиц с аддиктивным опытом. Чтобы было понятно, как соорудить пригодную для персональной жизни трезвость и как ее встроить в социальную жизнь. Встроить так, чтобы жить осмысленно, осознанно, полноценно, в согласии со своими ценностями. Я размышлял о ребятах и понимал: им важна не трезвость per se, а трезвость надлежащего качества. Контент трезвости и удовлетворенность этим контентом. Девушка из Томска об этом написала так: «Трезвость – это не главное достижение в жизни, не священная корова, чтобы ей поклоняться, не писаная торба, чтобы с ней носиться, не религия, чтобы насаждать другим. Это просто способ вылезти из минуса к точке начала координат. Фундамент, на котором можно построить остальную жизнь».

Вышесказанное не означает, будто есть два домика: с надписями «плохая трезвость» и «хорошая трезвость». Есть только один домик – домик с плохой трезвостью. Чтобы туда попасть, нужно перестать пить. Тебе не понравится жить в домике с плохой трезвостью, и рано или поздно ты оттуда сбежишь. Или будешь всю жизнь сидеть там с кислым лицом. Хороший домик нужно построить своими руками: со знанием дела, с любовью, из годного материала. Строить его терпеливо, долго – быть может, всю жизнь. Терапевтическая группа появилась вовремя и стала местом, где можно было обсуждать подробности «строительного процесса».

3

Опьянение волшебным образом переносит из менее привлекательной точки А в более привлекательную точку Б. Со временем точка Б утрачивает привлекательность и превращается в источник боли, да и точка А за это время становится опустошенной и непригодной для жизни. И наступает понимание, что отныне будет плохо и там и там. И что с этим уже ничего не поделать. Как говорил мой друг Константин, «и тут ты понимаешь, что хорошо тебе уже никогда не будет».

Нужно достаточно долго оставаться в точке А, изучить ее, посмотреть, во что она превратилась. Это не так просто. Ты безоружен, ты обнажен, все, из чего ты состоишь, наполнено болью, тревогой, злостью, стыдом и чувством вины. Со всем этим нужно как-то справляться. Каким-то образом переживать это день за днем и любой ценой оставаться в точке А. Не презирать себя, не пристыжать, не впадать в уныние, а исследовать себя с интересом и сочувствием. Как если бы речь шла о любимейшем из людей. Оставаясь в точке А, ты получаешь возможность заметить, что день за днем ландшафт переживаний меняется, что тебе становится лучше. «Я каждый день будто бил себя по голове кувалдой, но не успевал чувствовать боль, так как не давал себе опомниться, и бил снова и снова, – говорил один из участников программы. – Неудивительно, что в первые дни трезвости у меня адски болели голова и все тело: должна же быть боль после многолетних побоев. И неудивительно, что после этого месяцами болела душа – ведь нельзя так обижать никакое живое существо».

Первопроходцы «Привилегии» наблюдали за своими внутренними изменениями с интересом, трепетом, затаенной надеждой. Ладно, ладно, с интересом, трепетом и надеждой за ними наблюдал я. Изменения – это не «с каждым днем мне лучше и лучше», это чаще всего «то лучше, то хуже, то непонятно как, то вроде бы нормально». Но это не так страшно и даже по-своему увлекательно, когда за происходящими с тобой переменами вместе с тобой следят твои друзья, причем каждый из них одновременно наблюдает и за своими переменами и ты вместе с каждым наблюдаешь за тем, как это происходит у них. И вы обсуждаете свои наблюдения, дополняя друг друга, помогая разглядеть важные детали и подбадривая там, где, кажется, нет сил справляться в одиночку. Вот что, например, говорили на терапевтических встречах:

– Я тут обнаружил, что меня за последнюю неделю ни разу не тянуло к алкоголю. Ни разу, понимаете? Как такое возможно?

Или:

– У меня за прошлую неделю два раза возникала сильная тяга, и я была близка к тому, чтобы сдаться. Но вместо этого я разговаривала с собой, напоминала, почему я взялась за это дело. И вообще, мне бы не хотелось подводить вас всех, ведь вы меня на прошлой встрече поддержали так, как никто и никогда. Как никто в моей сраной жизни, понимаете? И как я после этого могу сорваться? «Нет, – сказала я себе. – Нет».

Или:

– Я вот что заметил: мысли об употреблении как бы сулят удовольствие, но, когда ты их побеждаешь, приходит какое-то совсем другое, более сильное удовольствие. Намного сильнее, чем может дать алкоголь. Ты доволен собой. Уважать себя приятнее, чем быть пьяным и жалким.

То, о чем я пишу, не похоже на лечение в обыденном, «госпитальном» смысле, не так ли? Это похоже на общение и подлинную дружбу. И на образование. Мы учились. Обсуждали книги, фильмы, статьи. «Психология позитивных изменений» Джеймса Прохазки, «Остаться трезвым» Теренса Горски, «Гибкое сознание» Кэрол Дуэк, «Сила воли» Келли Макгонигал стали часто упоминаемой литературой, их авторы – нашими мудрыми учителями. Фильмы «Потерянный уик-энд», «Песни пьющих», «Дни вина и роз», «Продавец льда грядет» способны, оказывается, потрясти и запустить то самое эмоциональное пробуждение, о котором написано в книге Прохазки. Я тогда подумал: если искусство может достучаться до сердец ребят, то этим грех не воспользоваться. Более того, ребятам самим стоит научиться рассказывать о себе языками разных искусств.

Привилежцы стали штудировать книги по когнитивно-поведенческой терапии, а некоторые замахнулись и на литературу посерьезнее: читали научные публикации по аддиктологии, по поведенческой экономике, по нейробиологии. Интерес ребят к науке и доказательной медицине радовал меня и побуждал изыскивать наиболее актуальную информацию для понимания и решения связанных с аддикцией проблем. «Мне становится легче просто от самого понимания, что со мной происходило все эти годы», – говорили многие.

Я смотрел на теперь уже родные лица, слушал каждого и думал о том, что всего лишь несколько месяцев назад я места себе не находил и не знал, получится ли хоть кому-нибудь из них помочь. А сегодня мы всей компанией обсуждаем теорию перспектив Даниэля Канемана и Амоса Тверски. Мы внимательны, предельно заботливы по отношению друг к другу и находим слова поддержки, когда они нужны. Мы грустим, когда кто-то рассказывает о потерях. Мы хохочем как дураки, когда кто-то вспоминает похождения пьяных времен. И в эти моменты внутри меня что-то широко улыбается – что-то, что гораздо больше и сильнее меня. На тумбе закипает электрочайник, я завариваю чай, кто-то шутит, что чай у доктора какой-то подозрительно психоактивный, в кабинете неспешно льется чья-то история вчерашнего дня или прошлой недели, а в сердце моем светло и просторно.

4

Однажды, в самом начале моей врачебной практики, на прием пришел молодой пациент с жалобами на боль в пятке. Больная стопа у парня была крупнее, чем здоровая. Оказалось, он досконально обследован, выявлена остеосаркома пяточной кости, и я двадцать какой-то по счету врач, которого он посетил за год в надежде получить опровержение страшного диагноза. Предыдущим врачам он не верил. Мне тоже не поверит, это было видно. Чисто по-человечески я его мог понять. Мне было больно сообщить пациенту, что он напрасно бегает по врачам и теряет драгоценное время: лучше принять факты и лечить болезнь так, как ее положено лечить в наше время. Он плакал. Мы говорили долго, и он все плакал. И вот что паршиво: я не уверен, что смог уговорить его лечь в онкостационар. Меня это тяготит до сих пор. Выживаемость при остеосаркоме доходит до 70–80 %, но только в том случае, если ты перестаешь отрицать очевидное и вовремя принимаешь помощь.

Нечто подобное происходит с людьми, у которых сложились аддиктивные отношения с алкоголем и другими психоактивными веществами. На пляже, в ресторане, в праздничные дни и дни отдыха они смотрят на беззаботно пьющих и чувствуют злую ущербность и какую-то свою неправильность. Это трудно принять. «Выпивать – нормально, – думают они. – Я тоже могу выпивать, как все остальные, нужно только научиться контролировать себя». На попытки контроля уходят драгоценные годы. Годы физического, психического и социального разрушения. А когда приходит понимание, что контроль невозможен (или чрезвычайно затруднителен), у зависимых не остается ни сил бороться, ни того, ради чего стоит бороться, ни должной поддержки, потому что к этому времени близкие от них отвернулись. И они сдаются. Михай Чиксентмихайи заметил: «Наркотики, по сути, уравнивают наши представления о принципиально возможных достижениях и собственных способностях посредством снижения уровня и того и другого». То же самое можно сказать об алкоголе. «Меня не было, – сокрушался один из первопроходцев "Привилегии" после двух месяцев трезвости. – Все эти годы меня не существовало. Вместо меня было что-то другое. Оно даже не было человеком. Я не могу подобрать название этому. Но это был не я».

На наших групповых встречах постоянно поднимался этот важный и чувствительный вопрос: как зависимому жить в мире пьющих людей? В мире, где развитые страны легализуют наркотики (я не утверждаю, что это плохо, и не говорю, что хорошо, – речь идет об увеличившемся числе соблазнов для лиц с аддиктивной уязвимостью). В мире, где обескураживающе легко найти все, что курится, пьется, нюхается, вводится в вену. Как продолжать жить среди этого, оставаясь трезвым? И понимать, что сделанный тобой выбор свидетельствует не о твоей ущербности, а о твоей силе. Потому что ты наконец-то с собой честен. Ты борешься за такую жизнь, которую хочешь прожить. За жизнь, наполненную тем, что для тебя ценно. Как оставаться на этом пути?

Нет, у нас не было задачи демонизировать психоактивные вещества. Ни демонизировать, ни восхвалять. Дело не в веществах. Любое вещество может быть полезным в нужном контексте. Морфин – ценный анальгетик в паллиативной медицине и в анестезиологии. Этанол – прекрасный растворитель и антисептик. Зависимость – это в меньшей степени про вещества и в большей степени про человека и тот социальный контекст, в котором он живет. Это про то, как мы устроены.

Употребление психоактивных веществ старо, как само человечество, нравится нам это или нет. Каждый выбирает, как ему жить в мире, где есть смерть, насилие, алкоголь, табак, богатство, спорт, путешествия, знания, духовность, любовь, котики. Мы выбираем из того, что есть, и то, к чему склонны. Каким бы сильным ни был соблазн догнать и исправить неверный, на наш взгляд, выбор ближнего нашего, этого лучше не делать. Вместо того чтобы заниматься карающим спасательством, мы можем остановиться и нащупать внутри себя должное сострадание и должную мудрость для того, чтобы принимать других людей со всем тем, что им свойственно.

С началом трезвости возникает необходимость пересмотреть взаимоотношения с социальной средой: с собутыльниками, пьющим шефом, институтскими друзьями. Кого-то лучше вычеркнуть из жизни, как бы жестоко это ни звучало, с кем-то ограничить общение. Есть и те, с кем приходится часто контактировать. Что им сказать? Как им объяснить, что ты теперь не пьешь? Да и нужно ли объяснять? Некоторые поначалу дают ответы вроде «Я принимаю антибиотики», «Я сегодня за рулем» или «Завтра важные дела». Один из привилежцев говорил назойливым сослуживцам: «Для вас же будет лучше, если я не выпью, поверьте». Другая позвонила отцу и попросила не перебивать: она прочитала с листочка то, что собиралась сообщить, рыдая от стыда и горечи. Отец был потрясен. А через неделю ответил: «Ты большая молодчина, что решила взяться за эту проблему. У меня нет алкогольной зависимости, но из чувства солидарности я тоже перестану выпивать». Прошло семь лет, и до сих пор как дочь, так и отец остаются трезвыми. Третья рассказала друзьям правду и получила от них не холод и презрение, а теплоту и поддержку. Четвертый ухмылялся, когда предлагали выпить: «Вы и представить себе не можете, как много пива, вина, водки, чистого спирта и грязного самогона я за последние годы выпил. И в этом не было никакого смысла. Спасибо, теперь я отдохну от этого дерьма». Со временем разнообразие и красноречивость объяснений уступают место коротким, четким, простым ответам вроде «Я не пью» или «Не хочу, спасибо». Оказывается, этого вполне достаточно. Ты просто говоришь «Я не пью» – и все. Цивилизованные люди примут это сразу же, а до остальных тебе нет дела. А тем, кто знал тебя в прошлой, пьяной жизни, ты вместе с «Я не пью» сообщаешь нечто предельно важное: «Я теперь иначе на это смотрю, и вам придется принять это». Но, в конце концов, не так важно, какими словами ты говоришь «нет» тем, кто предлагает выпить. Дело не в других людях. Дело в том, чтобы ты говорил НЕТ тому, что мешает тебе жить.

5

Что было дальше?

Шли месяцы. Наш актер-стендапер сорвался. Он оставался трезвым в течение года, несмотря на постоянные соблазны, свойственные его профессии: гастроли, съемки в фильмах, питание в местах, где употребляют алкоголь, – условия, при которых остальные аддикты срываются по щелчку пальцев. Но наш парень невозмутимо отклонял предложения выпить или понюхать, а потом на наших встречах рассказывал об аддиктивных перипетиях бытия с уморительным мастерством, за несколько минут доводя нас до инфаркта, до смеха сквозь слезы и до слез без смеха:

– Захожу я в кафе, злой как собака. Не помню, то ли Настя с утра нервы потрепала, то ли я сам, то ли жизнь. Зову официанта. Заказываю еду: «Мне салатик, – говорю, – борщ и сто грамм водки». И сам не верю своим ушам: это сейчас я сказал? Официант уточняет, холодненькой ли. «Холодненькой», – говорю. Он уходит, а потом все происходит как в замедленной съемке: официант с каждым шагом от меня дальше, дальше и дальше, а меня накрывает страх. Я осознаю, что прямо сейчас я срываюсь и все, абсолютно все в моей жизни летит к чертям. И внутри меня будто поднимается хорошо знакомый демон и кивает: «Именно так, старик, именно так». И я понимаю: вот и все, кончилась моя ремиссия, снова больницы, капельницы, судороги, ночные кошмары, дневные кошмары, ад. Я звоню Севе. Звоню и одновременно думаю: «Вот сейчас Сева не возьмет трубку, и я сорвусь, и ничего, ладно, что тут поделаешь, я же пытался себя остановить, все видели». Но Сева берет трубку, вот с этим своим фирменным вибрирующим р-р говорит: «Пр-ривет, бр-ратан». И в этот момент я чувствую рядом родную душу. И думаю: «Да нет, что это я, как я могу сорваться, когда Сева тут, мой бр-ратан тут, рядом со мной». Я кричу официанту: «Не-не, друг, водки не нужно, спасибо».

Я уже не помню, с чем он тогда не справился. Возможно, после года трезвости поверил, что может контролировать алкоголь, – опостылевшая своей предсказуемостью и одна из первых по частоте причин срыва. После недельного запоя наш актер пришел на встречу терапевтической группы, посмотрел в пустоту перед собой и сказал: «Какой же это дешевый, позорный, дебильный самообман. Ты прекрасно знаешь, чем это кончится, ведь проходил через это десятки раз. Но за пять минут до срыва ты рисуешь в своей голове прекрасную, просто великолепную картину. Ты хочешь сразу же прыгнуть в эту картину, прыгнуть как можно быстрее, чтобы не успеть передумать, ведь в ней все так красиво блестит и искрится. Но в итоге ты снова в дерьме». После этого он был трезв еще полгода. Потом снова сорвался. Дальше пошла череда запоев и трезвых дней. Запоев зловещих, на грани жизни и смерти. Трезвых дней – полных боли, страха, отчаяния.

Остальные привилежцы шли без срывов. Сейчас, когда я пишу эту главу, из семи первопроходцев пятеро живут трезвой жизнью. Я много думал и до сих пор точно не знаю, как объяснить такой успех. Позже, когда группа стала расти, из тридцати двух человек в течение двух лет в срыв ушли только шестеро, остальные продолжали свой трезвый путь без падений. Возможно, дело в дружбе. Представьте себе наилучшую дружбу, какая только может быть. Вот кем мы были и кем являемся до сих пор – настоящими друзьями. Терапевтические встречи проходили в атмосфере любви, уважения, сострадания. Я знаю это, потому что после завершения каждой групповой сессии сидел в кабинете с закрытыми глазами, с пустой от усталости головой, но с переполненной душой. И я знаю это, потому что каждый признавался, что с нетерпением ждет следующей встречи. Возможно, дело в любви. «Любовь врача излечивает пациента», – говорил психиатр Иэн Дишарт Сатти, а ведь на терапевтической группе каждый каждому врач. Но такое сентиментальное объяснение вряд ли примут строгие ученые, изучающие восстановление аддиктов. Поэтому я возвращаюсь к исходному допущению – к тому, с которого началась «Привилегия»: существует естественный путь преодоления аддикции, и этот путь требует собственного желания человека, поддержки со стороны других и четкого плана действий.

Мы создали чат в мессенджере WhatsApp. Сейчас-то я знаю, что чаты помогают людям в борьбе с аддикцией, но тогда онлайн-формат общения мне казался чем-то несерьезным или как минимум неподходящим для терапевтического процесса. Общались мы постоянно: давали поддержку и беззлобно поддевали друг друга, делились трудными переживаниями и прикольными клипами, поздравляли друг друга с очередным месяцем трезвости и новым котиком, обсуждали книги и мультики, договаривались ходить в кино, на футбол, в стрелковый клуб. Помню, как-то девушка из Томска то ли была близка к срыву, то ли пребывала в тяжелом отчаянии. У нее шел восьмой месяц трезвости. Что мы тогда сделали: каждый отправил ей свое фото, а кто-то и видео со словами «Я за тебя переживаю», «Я в тебя верю», «Я с тобой, родная». Позже она написала, что была потрясена такой поддержкой, что именно это в тот момент было ей нужно и что она долго ревела от какого-то хорошего, правильного, сильного чувства.

Жили жизнь, в общем: веселую и грустную, добрую и злую – всякую, но непременно трезвую. Позже профессор В. М. Ялтонский, специалист, внедривший КПТ и МИ в наркологическую практику в те времена, когда это еще не было мейнстримом, в частной беседе сказал мне, что наркологи видят аддиктов в период употребления и непосредственно после, но не наблюдают в долгосрочной перспективе и что мы, профессионалы, лишены бесценной информации о том, как люди строят трезвость. Ну я-то не был лишен, получается. Я день за днем изучал изменения привилежцев и делал заметки, из которых вырастали новые тезисы, дополнявшие и развивавшие корпус знаний «Привилегии». В какой-то момент наша программа стала настолько хорошо систематизированной, стройной, непротиворечивой и, главное, понятной и полезной, что я понял: у нас кое-что есть. Не просто набор предположений, а достаточно хорошо продуманная программа, учитывающая многомерность аддиктивной проблематики и сложность построения трезвой жизни. У нас есть то, что может помочь тысячам.

Я видел также наши уязвимости, безусловно. В первые годы существования «Привилегии» я был единственным специалистом. Я собирал программу вдали от грубой, косной, научно и этически некорректной наркологической службы, и это очень хорошо. Но в то же время я почти не взаимодействовал с более сильными коллегами, а значит, мог не видеть какие-то свои ошибки. Я понимал, что надо наводить мосты с профессиональной братией. Также я понимал, что без скрупулезного исследования безопасности, реализуемости и эффективности «Привилегия» не может считаться чем-то благонадежным. Ну и что, что это помогло небольшой группе аддиктов, – серьезно заявить о себе мы можем только после сбора, анализа данных и получения убедительных, непротиворечивых выводов. «Так что, – говорил я себе, – все только начинается. Самое интересное и трудное впереди».

6

Аддикция – это вообще что?

Я продолжаю задавать себе этот вопрос. Продолжаю искать ответ на него в научных исследованиях, в рассказах зависимых, в собственном разуме и сердце. Везде ищу удовлетворительный, исчерпывающий ответ и не нахожу. Вы можете сказать: «Док, в предыдущих главах вы досконально изложили суть аддиктивного поведения. Разве вопрос не исчерпан?» Странно и неожиданно, но нет: вопрос аддикции, как бы мы на него ни отвечали, продолжает лежать на столе как все еще не битая карта. Я не знаю, что такое аддикция, до сих пор не знаю. Но я видел, как тяжело было людям, привыкшим годами жить в освобождающей любви и удушающем браке с алкоголем. Я видел, я слышал, мне говорили, как непросто день за днем налаживать отношения с так называемой реальностью и учиться взаимодействовать с ней напрямую, без психоактивного посредника: переживать то, что есть, тем, что есть.

Рассказывая об аддикции, нейроученые в центр обсуждения ставят головной мозг. «Аддикция – это то, что случилось с мозгом», – говорят они. При этом одни уточняют: «Аддикция – это то, чем заболел мозг, и мы поможем аддиктам, если придумаем лекарство, способное вылечить поврежденные участки мозга и восстановить разлаженные функции нейронов». Другие твердят: «Нет, аддикция – это то, чему мозг научился. Это опыт, пусть и не очень полезный. Аддикты помогут себе, если переучат свой мозг, научат его функционировать без аддиктивных костылей, и есть масса примеров, доказывающих, что это так». Есть и те, кто стоит на позиции «и, и»: «Да, в основе аддикции лежит научение, то есть нейропластические изменения, но эти изменения настолько экстремальны, что дело в конце концов выглядит как патология и должно быть расценено как патология».

Психологи выпячивают другой аспект аддикции: мысли, желания, эмоции аддикта, их взаимосвязь, а также то, как они развивались в течение жизни, и то, как они актуализируются в той или иной ситуации. «Важно знать, из чего соткана психическая ткань аддикции, – говорят они, – как ее видит и что с ней делает аддиктивная личность и к чему это в конце концов приводит».

Социологи в своих книгах рассказывают о социальной среде, в которой те или иные факторы способствуют развитию аддикции. Знак качества подобной литературы – обязательное упоминание исследований в отношении американских солдат, которые во время Вьетнамской войны подсели на героин, а после возвращения запросто бросили. Или исследований поведения крыс, которые в скучной клетке подсаживались на морфин, но переставали употреблять его в веселом крысином луна-парке с мячиками, колесиками и прочим баловством.

В спорах между ощупывающими слона в темной комнате обычно выигрывает тот, кто включает свет. Да, аддикция – результат интеракции биологических, психологических, социально-средовых факторов. Это так и никак иначе. Тут есть место для разочарования. Мне бы хотелось ткнуть пальцем во что-то и сказать: «Вот это аддикция, а все остальное второстепенно». Но, похоже, так не получится. Аддикция – это интеракции. Множество интеракций. Поэтому я, как и мои коллеги, на всяких скучных интервью отвечаю: «Ну, вы знаете, аддикция – это сложный биопсихосоциальный феномен, бу-бу-бу».

До терапевтических групп в глубине души я оставался, скорее, биоцентристски ориентированным специалистом: я думал не о «человеке с аддикцией», а об «аддиктивном мозге». Дофамин, лимбическая система, все такое. Терапевтические группы – прекрасное лекарство от биоцентризма. После нескольких месяцев встреч с группой я стал думать: не так важна аддикция, ее природа, ее тайные ходы; намного важнее люди, у которых, так уж получилось, сложилась аддиктивная жизнь. Они общаются между собой не как жители какой-то отдельной аддиктивной планеты, нет. Они общаются между собой как люди. И этого достаточно для того, чтобы их жизнь наладилась. Для того чтобы они перешли в трезвость и пустили в ней корни. Да, мириады биологических, психических и социальных факторов постоянно взаимодействуют и создают то сложное, многоаспектное явление, которое мы пытаемся охватить зонтичным термином «аддикция». Но это не точно, это только предположение – выход из аддикции случится намного быстрее, если включить человека в исцеляющий социальный контекст. Пусть фармакологи ищут эффективные лекарства (спасибо им за адекватные препараты для лечения психозов, депрессии, тревожных расстройств и бессонницы). Пусть психотерапевты разрабатывают действенные и бережные подходы для помощи аддиктам. Но в конце 2015 года я понял, что все это будет намного лучше работать в сочетании с подлинными, искренними, простыми человеческими отношениями, дружбой внутри коллектива, который в моей профессиональной среде называют «терапевтической группой» или «терапевтическим сообществом».

7

На минуту вернусь в наркологическую клинику, где начал работать, перебравшись в Москву. Раз в полмесяца на смену приезжала семейная чета санитаров. Приезжали они, кажется, из Мордовии – тихие, трудолюбивые люди средних лет. Две недели отрабатывали в стационаре, получали деньги, уезжали. Оба санитара были просты, комфортны в общении, в их поведении не было страха или лести: они спокойно смотрели в глаза собеседнику, говорили прямо, могли выражать несогласие и делились своими соображениями, если таковые имелись. Не чурались пациентов наркостационара – весьма непростых, как правило, людей. Я неоднократно наблюдал, как в коридоре отделения безобразничает какой-нибудь VIP-пациент с героиновой ломкой: материт врача, орет на медсестру, разбивает кулаки о стену, потом садится на кушетку и плачет, а санитар из Мордовии, проходя мимо него со шваброй и ведром, присаживается рядышком, заводит разговор, и тот поначалу жалуется на что-то, но постепенно успокаивается и идет к себе в палату. Я думал: «Браво! Именно так и должно быть! Все в больнице – те, кто там работает (врачи, медсестры, санитары), да даже стены и воздух отделения, – должно помогать пациентам, а не одни только медикаменты».

Об использовании целительной силы человеческого общения в психиатрической практике одним из первых задумался врач Максвелл Шоу Джонс[64]. В одной из лондонских больниц он основал то, что сегодня называют «терапевтическим сообществом». Шла Вторая мировая война, больницы были переполнены солдатами – ранеными, искалеченными, потрясенными. Так называемый военный невроз плохо поддавался лечению существовавшими в то время методами. При больнице Модсли были развернуты два психиатрических госпиталя. Наблюдая за персоналом, Максвелл Джонс догадался, что больным в гораздо большей степени, нежели медикаментозное лечение, помогает общение с врачами, медсестрами и младшим персоналом. «К середине 1940-х годов, – вспоминал Джонс, – я обрел твердую убежденность, что мы стоим на пороге открытия новой важнейшей терапевтической модели». Доктор разделил пациентов на две группы: при одинаковом и стандартном для того времени лечении в одной группе взаимодействие персонала с пациентами не выходило за рамки типичного для госпиталя ролевого репертуара, тогда как в другой группе Джонс организовал некое подобие терапевтических собраний. Пациенты и персонал отделения встречались, разговаривали, каждый имел возможность выносить на обсуждение то, что его беспокоило, получал советы, слова поддержки, да и просто пользовался возможностью выговориться и быть услышанным. Персонал не доминировал над пациентами; это была эгалитарная демократия: люди общались между собой как равные с равными, без давления и принуждения. Джонс обнаружил, что во второй группе большее количество пациентов идет на поправку. Таких исследований он провел несколько и каждый раз приходил к одному и тому же выводу: общение лечит. Медикаментозное лечение остается на своем месте, оно нужно и важно, но, помимо лекарств, пациенты нуждаются в человеческом и человечном общении. Конечно же, не все шло гладко: возникали конфликты со второй частью больницы, а также с местными жителями – люди жаловались на «Макса и его гангстеров». Тем не менее Максвелл Джонс создал терапевтическое сообщество как отдельный вид помощи лицам с психическими уязвимостями и доказал его эффективность.

Параллельно с деятельностью Джонса и независимо от нее развивалась вторая ветвь движения терапевтических сообществ, которая получила название «нортфилдские эксперименты», и в литературе о терапевтических сообществах чаще всего упоминаются именно они. Руководили этими экспериментами авторитетные профессионалы – пионеры групповой терапии Уилфред Бион, Джон Рикман, Зигмунд Фоукс и другие. «Легенда о Нортфилде, – пишет не без гордости Том Харрисон в книге – летописи этой больницы, – сродни мифу о творении. Все, кто работает в групповой психотерапии, в терапевтических сообществах, арт-терапии, терапевтических социальных группах или любом другом близком пространстве, знают об этих истоках. В начале 1940-х годов военный госпиталь Нортфилда стал олимпом психологии и психотерапии. Теперь мы дорожим этим легендарным прошлым и знаем, что мы потомки богов»[65]. Эксперименты «Нортфилд-1» и «Нортфилд-2» были организованы по инициативе британского министерства здравоохранения. Оба эксперимента пошатнули устоявшееся представление о пациентах как пассивных получателях лечения. Люди активно включаются и борются за свое восстановление, оказавшись в подходящей социальной среде. В такой среде, которая дает место отдельно взятому человеку, принимает его безоговорочно, слушает его с должным состраданием и задумывается над тем, о чем он поведал. Эти два течения – проекты Максвелла Джонса и эксперименты Нортфилда – заложили основы теории и практики коммунарного движения в психиатрии. В настоящее время терапевтические сообщества являются неотъемлемой частью национальных психиатрических служб многих стран.

К концу 2015 года я, размышляя о будущем нашей программы, видел четыре неразрывно связанных между собой подхода к инициации и поддержанию позитивных поведенческих изменений: 1) образование (psychoeducation); 2) самопомощь; 3) взаимопомощь; 4) профессиональная помощь. Для меня становилось очевидным, что, продолжая оказывать профессиональную помощь, на деле я с большей охотой участвую в создании группы взаимопомощи. Мое сердце там, в группе. Жизнь группы – важная часть моей жизни. Это может запутать меня и других. Я решил создавать и развивать терапевтическое сообщество, а для оказания профессиональной помощи нанять психиатров, наркологов и психологов.

8

– Выключайте мобильники, ребята. Тишина! Мотор!

– Сначала я пошел к психологу, – говорит Олег. Он сидит на высоком табурете, перед ним барная стойка, на ней стакан с коричневым напитком и льдом. Олег изображает человека, который разговаривает со стаканом. Ну или с самим собой. Что одно и то же.

Идет съемка. Снимаем фильм про алкогольную зависимость. Для беседы с Олегом съемочная группа выбрала предельно красноречивую локацию – андеграундный бар в не до конца снесенном доме. Ступени из арматуры, треснувшие стены, покрытый плесенью бетон, серость, сырость, грязь в углах. Дом агрессивно изрисован граффити снаружи и внутри. Мы попали в предбанник ада для жертв проблемного пубертата, начинающих выпивать выпендрежников и зашедших слишком далеко горьких пьяниц. Ну или рая – как посмотреть. Олег – один из героев фильма.

– Чтобы узнать, как бросить пить?

– Я пошел к психологу и говорю: «Что-то не так в моей жизни, почините ее. Я вот живу, и нет в моей жизни ни радости, ни глубины, ни смысла. Причем уже давно. Много лет». – Олег молчит. – А ушел с пониманием, что много пью, пью каждый день и, пока не уберу алкоголь из жизни, так и не пойму, что же в ней сломалось. Ничего нового или необычного, но, если начистоту, реальное решение жизненных проблем часто начинается с признания простых, скучных, очевидных вещей.

Потом Олег пришел в «Привилегию». Налысо бритый, с суровой бородой, немного отстраненный и серьезный. Проблема плюс-минус как у остальных: пьет много лет, живет с ощущением пустоты, мечтает об осмысленной жизни. Понял, что дело в алкоголе, по крайней мере, частично. Хочет бросить. Не знает, с чего начать. Родители пили, оба умерли от причин, связанных с алкоголем.

– Помню Новый год, – рассказывает Олег, глядя в стакан. Там среди кубиков льда плещется чай – имитация Whiskey on the Rocks. Кинокамера скользит вперед, оператор снимает лицо Олега крупным планом: на нем выражение скорее задумчивости, чем грусти. – По телику показывали советский фильм про алкашей – мрачный, безысходный, тошнотворный. «Собачий пир», кажется. В фильме тоже был Новый год. И вот я смотрю на экран – там пьют герои. Перевожу взгляд на родителей – тоже пьют. И там и там одно и то же – бессмысленное пьянство и распад.

Олег вырос, думая, что уж он-то не станет таким, как родители. Выучился, пошел в инфобизнес, женился, стал отцом, работал, со временем дорос до топ-менеджера в международной ИТ-компании. Полный порядок, если говорить о привычных свидетельствах внешнего благополучия. Но… пил. Год за годом, день за днем.

Я рассказал ему о стадиях поведенческих изменений и постарался донести главную идею: для того чтобы бросить и быть довольным своей трезвой жизнью, не нужно обладать блестящим интеллектом или стальной волей, нужно только делать то, что положено делать на текущей стадии. Потом – то, что положено делать на следующей. И так далее.

– Звучит понятно, четко и логично, – сказал Олег. – Когда я начну?

– Когда сам посчитаешь нужным.

Олега это удивило. (И не только его. Зависимые часто приписывают наркологу патерналистские полномочия: как только ты пришел и «сдался», человек с такой профессией будто бы принимает решения относительно твоей дальнейшей жизни. К счастью, это не так. Каждый сам решает, вставать ли с утра с постели, принимать ли лекарства, посещать ли психотерапевта, читать ли книгу, ходить ли в спортзал, питаться ли правильно.)

– Хочу 13 сентября.

– Хорошо, пусть так и будет.

До назначенной даты Олег ежедневно выпивал. Ближе к этому времени он уже не хотел и не мог пить, но пил, с тоскливым нетерпением ожидая прихода назначенного им самим дня. 13 сентября он начал свою трезвую одиссею. Накопившуюся за годы коллекцию дорогого алкоголя без сожаления вылил в раковину. «Сначала мелькнула мысль подарить кому-нибудь, но потом подумал: "Что они мне плохого сделали?"» – поделился со мной ходом своих размышлений Олег. Книги он читал, со мной встречался, на терапевтические группы приходил – сидел со своим фирменным отрешенным видом, на вопросы отвечал спокойно и точно. Типичных для раннего абстинентного периода страданий у себя не наблюдал. Не страдал от тяги – ее, кажется, и не было. Ребята нарекли Олега Киборгом. Но Киборг лишь ухмылялся. Киборг наслаждался трезвостью с первых же дней. Как-то на группе он сказал: «Я не рассматриваю употребление алкоголя как вариант. Потому что если мне это не понравится, то какой в этом смысл? А если понравится, то я знаю, к чему это приведет».

Однажды Олег спросил:

– Ты скольким пьющим в год можешь помочь бросить?

– Думаю, человек пятьдесят – сто осилю.

– То, что ты делаешь, выглядит как алгоритм. Думаю, я могу это диджитализировать – превратить в цифровой продукт, доступный для людей во всем мире. И тогда преодолеть аддикцию смогут сотни тысяч людей.

– Я об этом размышлял. И уже беседовал с одним программистом, который создал приложение для бросающих курить. Почему именно ты, а не кто-то другой?

– Это то, что может стать смыслом моей жизни.

– Что ж. Так тому и быть.

Олег тогда был трезв всего четыре месяца. Я знаю удручающую статистику: в первый год трезвости срываются 80–90 % абстинентов. Но со мной была презумпция доверия: я поверил Олегу, я поверил в Олега. Сейчас, когда я пишу эти строки, Олег трезв более пяти лет, без единого срыва. И у нас есть Sober One – цифровое воплощение «Привилегии».

16

Сохранение

Думаешь ли ты, что сумеешь это сделать, или думаешь, что не сумеешь, ты в любом случае прав.

ГЕНРИ ФОРД

1

Гипотезы – вот как они назывались. Гипотезы.

Мы с Олегом встречались в кафе на первом этаже бизнес-центра, ели пиццу, пили кофе и обсуждали первые гипотезы. Олег задавал вопросы, которые мне поначалу казались примитивными и нудными:

– Хотят ли зависимые решать проблему употребления алкоголя?

«Что? – думал я. – Хотят ли они решать? Эти люди постепенно теряют все: здоровье, отношения, работу, самоуважение. Хотят ли они, говоришь, решать проблему? А с кем я тогда работаю все эти годы?»

– Будут ли они что-то делать для решения своей проблемы?

«Ну а какие тут могут быть варианты?»

– Будут ли они уделять этому время каждый день? Сколько времени? Полчаса? Меньше? Пять минут? Десять? На сколько месяцев их хватит?

Будут ли они читать книги? Будут, скорее, читать книги или слушать аудиокниги? Будут ли они делать задания? Захотят ли коммуницировать с другими бросающими? Почему? Сколько процентов пьющих захотят делиться своими проблемами?

Будут ли они пользоваться сайтом или предпочтут приложение?

Будут ли рекомендовать сайт или приложение другим пьющим?

Почему они будут все это делать? Что для них в этом привлекательного? В чем ценность того, что мы предлагаем?

Я терпел докучливые олеговопросы в ожидании обсуждения чего-то по-настоящему интересного и дельного. Олег, терпеливый Киборг, с холодной невозмутимостью выведывал у меня то, что считал нужным для нашего проекта. Один и тот же вопрос он мог задавать много раз: подбирал другие слова, другую интонацию, выбирал другой вечер, но задавал тот же самый вопрос. Задавал до тех пор, пока не получал внятный, по его мнению, ответ. И когда ответ звучал, Олег в него… не верил. Он называл его гипотезой. Именно таким слабым и унизительным словом: «гипотеза».

– Итак, у нас есть гипотеза, что пьющие хотят бросить.

И до меня стало доходить. Стало доходить, что вопросы эти совсем не примитивные и отвечать на них не так уж легко. Хотят ли люди с алкогольной зависимостью бросить пить? Нет, не хотят. Возможно, они хотят выпивать умеренно, без тяжелых последствий. Хотят, чтобы не было похмелья и тяги. Возможно, они хотят немного радости или раскованности. Они прекрасно знают, что это суррогатная, индуцированная этанолом радость. Но она им нужна. Или, возможно, они хотят уверенности. Хотят избавиться от нечеловеческого стресса, или тревоги, или подавленности. Возможно, им одиноко. Может быть и так, что у части зависимых нет внятного ответа на вопрос «Чего ты хочешь?». Откуда мы взяли, что досконально знаем, чего хотим, а также почему мы, собственно, чего-то хотим? Я, например, почти уверен, что ответ на вопрос «Что тобой движет?» рождается в тот момент, когда мы над этим вопросом задумываемся. Будто сам вопрос порождает ответ. Наши ответы складываются в истории о нас самих, мы рассказываем их самим себе и другим, чтобы убаюкать, успокоить непрекращающееся волнение осознающей саму себя жизни. Истории могут быть счастливыми или несчастливыми – важно не это, а лишь то, что они делают осязаемым наше существование.

До меня стало доходить и другое: Олег, осознает он это или нет, ведет себя как добросовестный ученый. Он ставит в основу основ не знание и не веру, а неведение. Он не сходит с позиции вопрошающего. Любознательные змеи его интеллекта ползают вокруг обсуждаемых тем, но ни на чем не останавливаются: Олег ни во что не верит, он остается сомневающимся, ищущим. Со времен Секста Эмпирика[66] это было и есть лучшее, что может утверждать последовательно мыслящий человек по поводу познаваемого мира, – ничего. Все ставится под сомнение. Кажущаяся убедительной идея в лучшем случае тянет на статус гипотезы, которой надлежит пройти многократную проверку реальностью.

– Пьющие не хотят бросить, – ответил я. – Дело не в этом. Дело не в алкоголе. И дело не в отсутствии алкоголя. Пьянство, трезвость – и то и другое не так важно. Неважно, пьют эти люди или не пьют. За тем и за другим есть нечто более значимое. Жизнь. У зависимых будто нет какой-то очень важной связи с жизнью.

Олег задумался.

– Они бросят ради чего-то, что более ценно, чем то, что дает алкоголь?

– Или ради чего-то ценного, что они теряют из-за алкоголя.

– Хорошо. Это еще одна гипотеза, нам надо ее проверить.

Примерно так, сидя в кафе, размышляя над одними и теми же вопросами, мы набросали несколько гипотез. Мы предположили, что зависимые способны преодолеть амбивалентность и все-таки выбрать трезвость. Выбрать хотя бы из интереса. Просто посмотреть, каково это – быть трезвым полгода или год. Что они способны самостоятельно изучить наши психообразовательные материалы. Хорошо, не совсем самостоятельно – при нашем аккуратном сопровождении. Речь тут идет о направляемой самопомощи (guided self-help). Что в получении новых знаний и навыков им поможет общение в чате. Что они захотят пользоваться чатом: обмениваться фотографиями котиков, жаловаться на пробки, на жен и мужей, на постылую жизнь, на омертвевшую радость и бесконечно живую боль, а между котиками, жизнью и болью обсуждать наши материалы, алкоголь, трезвость. Мы предположили, что в одном чате могут общаться все еще пьющие и давно уже трезвые. Над этим я много думал и выдвинул гипотезу, что при ежедневном плотном общении трезвые не сорвутся, а пьющие бросят. Олег спросил, почему я так думаю. У меня не было внятных аргументов. Хотя нет, один аргумент был: в реабцентрах несколько трезвых реабилитантов способны вытащить в долгосрочную трезвость сотни трудных аддиктов, я это знаю.

– А в этом чате должны быть психологи, наркологи, психиатры?

– Нет. По сути, это будет онлайн-аналог тех терапевтических сообществ, которые я видел и изучал. Моя собственная роль в чате будет достаточно простой: общение, поддержка. Если мы все сделаем правильно, чат должен функционировать независимо от того, буду я там или нет.

– То есть чат будет не аналогом больничной палаты, а…

– …аналогом кафе. Или, скорее, клуба. Местом, где люди, которые в теме, могут свободно поговорить друг с другом о наболевшем.

Итак, мы предположили, что психообразовательные материалы и общение в чате помогут людям оставаться трезвыми – несмотря на острую и подострую абстиненцию, несмотря на тягу, соблазны, стрессы и социальное давление пьющих родственников, друзей, сослуживцев. С чего мы это взяли? Ну, мне был известен один успешный пример – девушка из Томска. Вот с чего я взял.

2

Мы с Олегом решили написать пост в одном несуществующем коллективном блоге[67]. «Мы должны узнать их боль», – сказал Олег. (Сейчас-то я знаю, как называются эти разговоры: кастдев[68].) «Боль, – подумал я. – Ладно, поговорим. Узнаем боль пьющих».

Пост написали: хотим, уважаемые пьющие, создать современный цифровой продукт для того, чтобы вы могли исследовать свои алкогольные привычки, преодолеть амбивалентность, составить план действий, выбраться в трезвость, удержаться в ней и жить сообразно со своими ценностями. Пообещали, что при создании этого продукта будем опираться на доказательную медицину. «Только наука, только хардкор». И что при этом на первом месте будут само- и взаимопомощь.

И нам стали отвечать. Набралось 15 человек: мужчины и женщины от 25 до 45 лет, весьма начитанные, приветливые, открытые люди. Интересные и интересующиеся. Готовые рассказать и послушать. Готовые помочь и получить помощь. Кто-то не хотел бросить насовсем. Кто-то хотел, но не мог. Кто-то хотел и мог, но не верил, что после этого жизнь станет лучше. Один военный в запасе чрезвычайно тронул нас: «Я не знаю, стоит ли вообще стараться. Я просто буду выпивать как выпиваю. Меня хватит лет на пять, может, на десять. Дальше все. Сына, правда, жалко. У меня взрослый сын, единственный по-настоящему близкий мне человек». Военному тогда было сорок, и мы с Олегом, потрясенные, думали: «Как же так, как это "дальше все"»?

Потом, оставшись вдвоем, мы с Олегом стали изучать ответы этих ребят. Что нам показал кастдев? В чем их боль? Во-первых, в потере контроля над жизнью. Во-вторых, в ухудшении отношений с близкими. В-третьих, в безуспешности попыток контролировать алкоголь: почти все опрошенные пытались уменьшить количество выпиваемого или полностью бросить пить, но срывались.

– Ты напишешь сколько-то задач, – сказал Олег. – Десять или пятнадцать. Или больше. Всю суть программы нужно изложить в виде заданий.

– Понимаю. Причем задания должны отобразить стадийность поведенческих изменений.

– Да. Предразмышление, размышление, подготовку…

– Предразмышление можно опустить. Люди на стадии предразмышления не будут к нам приходить.

– Почему? – звучал несносный олеговопрос.

– Не будут.

Так и сделали: я набросал пару десятков заданий, мы их разбили на группы, Олег создал обучающий курс на одной онлайн-платформе.

– Обучающий курс – что-то вроде прототипа нашего будущего продукта, – объяснил Олег. – Это даже не MVP[69], а только RAT[70]. Мы предполагаем, что люди захотят что-то сделать со своими алкогольными привычками и для этого будут проходить наши задания. Первые пользователи (на стартаперском жаргоне их называют «ранними последователями») помогут нам увидеть и понять, что следует отсечь и выбросить, а что – оставить и развивать.

RAT, MVP, ранние последователи… Я тогда только-только знакомился с вокабуляром бизнес-стартапов, эти слова и аббревиатуры резали слух, меня все это коробило. Да, я стремительно прочитал несколько книг про бережливый стартап, agile-менеджмент[71], про разные сорта маркетинга. Все это мне было чуждо, само по себе бизнес-измерение нашего проекта – неприятно, но Олег объяснил, что, если проект будет коммерчески успешным, это позволит вывести его на глобальный рынок и помочь уже не тысячам, а десяткам миллионов людей. Он был прав. Мы решили, что, если проект окажется прибыльным, много лет подряд всю прибыль мы будем вкладывать в него же: пусть развивается. Для себя я принял решение в будущем основать фонд помощи детям аддиктов. Были также мысли: если все сложится успешно, создать эффективные цифровые решения для лиц с депрессией, для страдающих тревожными расстройствами, для жертв насилия. Мы были достаточно безумны, чтобы броситься в невероятно сложное начинание. И достаточно разумны, чтобы с самого начала ставить под сомнение любую нашу идею.

3

«Без поддержки я бы не справилась. Иногда одно лишь присутствие другого человека способно удержать на пороге непоправимых решений. Самое главное мое открытие в первый год трезвости: вокруг много людей, готовых помочь делом, словом, выслушать и встать на мою сторону. Да, сначала я боялась. Что не выслушают, не поймут, не примут, отвернутся. И меня поразило, скольким людям на самом деле на меня не плевать». Это написала девушка из Томска.

Чат мы создали в мессенджере Telegram. За предыдущие годы плотного общения с ребятами из «Привилегии» я убедился, что разговор – поддерживающий, сострадательный, искренний разговор – способствует позитивным поведенческим изменениям и помогает преодолеть самые трудные испытания, поэтому я не сильно волновался. Наши «ранние последователи» нашли между собой общий язык. Выходцы из одного и того же «лепрозория», они резво внедрили свой любимый субкультурный код и чувствовали себя как в своей любимой «больничке». У нас с Олегом это вызвало опасения: мы подумали, что выводы, которые мы сделаем на основании наблюдений за этой социальной группой, нельзя будет распространить на общую популяцию. При этом мы понимали, что, какую бы выборку, состоящую из пятнадцати человек, мы ни взяли, искажения неизбежны. Да и очень уж мы хотели начать. Пока ребята знакомились, я быстро написал тексты, а Олег оформил их как задания обучающего курса.

В какой-то момент мы, суеверно скрестив пальцы, пригласили в чат привилежских «старожилов». У привилежцев тогда были неплохие сроки трезвости: два – три года. Они твердо стояли на ногах, могли спокойно реагировать на провокации, непринужденно говорили о своем аддиктивном опыте и своей трезвости, не пытались при этом никого насильно спасать, не раздражали пресной пропагандой трезвости, были терпеливы, обходительны, мудры. И они начали общаться. Я готов наблюдать за этим годами – за тем, как трезвые люди с тяжелым аддиктивным бэкграундом общаются с теми, кто каждый день выпивает просто для того, чтобы хоть как-то функционировать. Вроде бы это был просто чат, просто буквы на экране смартфона, но за этими буквами угадывались чувства, мысли, сострадание, и мне казалось, будто я слышу этих людей, вижу пот у них на лбу, замечаю задержавшийся над клавиатурой палец. Это был шум, о котором писал Раймонд Карвер в рассказе «О чем мы говорим, когда говорим о любви»: «Я слышал человеческий шум, который мы издавали, хотя никто из нас не шевелился, даже когда в комнате стало темно».

«Как же это важно, – думал я, – как же важно разговаривать! Чувствовать и мыслить, превратить чувства и мысли в слова и сказать эти слова другому. Подумать, в свою очередь, над его словами, над тем, что там, за этими словами, какие мысли и чувства». Из темных уголков памяти, из тех мест, откуда смотрели на мою жизнь невидимые наставники моей молодости – Сартр, Ницше, Швейцер, – всплывала ветхозаветная борода и горящие глаза особенного человека – Мартина Бубера. Бубер жил в прямом диалоге с людьми, с миром, с Богом, дышал воздухом диалога, проповедовал диалог, настаивал на диалоге. Всю жизнь я разговариваю со старыми и пожилыми, со взрослыми людьми, с подростками, детьми, уличными кошками – это чистая правда, я действительно перемяукиваюсь с кошками о погоде, о делах, о жизни. Разве я мог пройти мимо Бубера, который пишет: «Прежде всего в глазах кошки, загоравшихся под моим взглядом, прочитывался вопрос: "Неужели правда, что ты имеешь в виду меня?.."»[72] Теперь представьте мою радость: первый же чат нашей программы оказался истинным «храмом Бубера». Диалог там изначально сложился искренний, прямой, плотный. Я будто видел эти призрачные нити, связывающие каждого с каждым. Кто-то с кем-то сблизился. Кто-то с кем-то конфликтовал. Звучали просьбы, советы, вопросы, реплики в сторону, ответы, шутки, выражалось сочувствие. Мы строили мир слов, под покровом которых простирался мир смыслов, а под ними – мир жизни, мир бытия: Daseinswelt.

Летом (был то ли июнь, то ли июль) ребята друг за другом бросили пить. Принялись штудировать задания, обменивались соображениями, радовались открытиям, поддерживали и подбадривали друг друга и вместе преодолевали абстинентный ад. Кому-то было сложно, кому-то легко. Кто-то продирался с такими нечеловеческими страданиями, будто с него живьем сдирали кожу. Мы это чувствовали. Эту боль. Диалог соединил наши умы и сердца, мы были подключены к единому эмпатическому вайфаю. Кто-то сразу же испытал облегчение, будто сбросил с себя многолетний груз. Каждый проживал свою жизнь и в то же время жизнь еще одного человека, двух, трех, пятнадцати. Приходили новые люди – узнавали о нас разными способами. Заходили в чат, поначалу робели, потом осваивались и рассказывали свои истории. В какой-то момент нас в чате стало сорок. И мы решили «расселить» людей по двум чатам. Половину людей поместили в один чат, половину – в другой. Мы написали, почему это делается: мы опасаемся, что при слишком большом количестве участников чат превратится в хаос и вавилон. Но мы не учли нечто чрезвычайно важное – живую связь между людьми. Как можно разделить друзей? Мы не учли, что люди стали друг другу как родные. И они возмутились. Возмутились справедливо и обоснованно. Все же мы настояли на том, что чаты должны делиться, – это необходимо для сохранения жизнеспособности нашего проекта, мы не знали других способов масштабирования групп. Но и урок тоже усвоили: нельзя грубо вторгаться в пространство межчеловеческих отношений. В дальнейшем мы будем сообщать, что планируем создать новый чат, – пусть желающие сами туда переходят. Оказалось, это вполне рабочая и милосердная модель развития онлайн-сообщества. Через год у нас было четыре чата, еще через год – восемь, а из тех самых пятнадцати добровольцев десять пребывали в трезвости без единого срыва.

4

Однажды мне написали «старожилы» «Привилегии»: «Мы видим, как тяжело новичкам. Видим, как им страшно принять окончательное решение и приступить к трезвости. Помним, что и самим тоже было страшно. Но ты как-то смог до нас донести, что быть трезвым – хорошая идея. Мы хотим помочь им, этим ребятам. Мы были на их месте. Хотим помочь, но боимся, что можем как-то не так это сделать и все испортить. Может, у психологов есть какие-то особенные приемы, которые могли бы нам пригодиться? Научи нас общаться так, чтобы ни один котик не пострадал».

И я подумал: «Почему бы и нет?» И речь не об «особых приемах психологов», а о том, чтобы беседовать с людьми, держа в уме их амбивалентность. Беседовать так, чтобы собеседник мог спокойно исследовать собственные мотивы в пользу употребления алкоголя и в пользу отказа от него. Исследовать и принять такое решение, которое наилучшим образом согласуется с его жизненными ценностями. Я подумал: «А что, если я научу привилежцев беседовать так, как это предлагают авторы мотивационного интервьюирования?» Сущность МИ, согласно Уильяму Миллеру и Стивену Роллнику, сводится к партнерскому стилю беседы, при котором мы принимаем нашего собеседника как самостоятельную личность со своими ценностями и целями, сострадательны к нему и вместе с ним ищем в нем самом необходимые для поведенческих изменений ресурсы. Мы не поможем человеку, если будем тащить его в хорошую для него реальность, – просто потому, что никому не нравится, когда его куда-то тащат. Но мы можем стать его собеседником, собеседником в том разговоре, в котором он спокойно исследует собственные мотивы, мысли и чувства и, опираясь на них, принимает решение о поведенческих изменениях. Или не принимает – в конце концов, это его дело.

Я поработал со сложнейшими материалами по МИ и создал на их основе простые, понятные конспекты для тех, кто намерен бескорыстно помогать другим. Этих ребят мы стали называть хелперами; термин я взял из helper theory – теории помогающего, объясняющей, почему люди с более успешными поведенческими изменениями хотят помочь тем, у кого есть сходные проблемы, и почему это полезно и первым, и вторым. На этом я хочу остановиться подробнее. Еще первооснователи терапевтических сообществ заметили, что люди, имеющие сходные проблемы, хотят помочь друг другу. Их не нужно заставлять или подталкивать к этому. Мы, люди, не только нуждаемся в понимании, сочувствии и поддержке, мы также испытываем потребность понимать и поддерживать других, сочувствовать им. Этот феномен попытался объяснить Фрэнк Риссман в статье The «Helper» Therapy Principle, опубликованной в журнале Social Work в 1965 году[73]. По Риссману, люди, помогающие другим, тем самым помогают самим себе развивать способность контролировать собственную жизнь. Помогающих и получающих помощь объединяет сильное чувство взаимосвязанности: и те и другие способны говорить на одном языке боли и понимать друг друга с полуслова. Я много раз слышал такое: «Если бы вы тоже употребляли кокаин, мне было бы проще рассказать вам о себе». Или: «Я бы выбрал такого психолога, который страдал алкогольной зависимостью и смог бросить». Исследования феномена взаимопомощи привели к появлению helper theory, объясняющей, почему зависимые помогают зависимым, жертвы насилия – жертвам насилия, гипертоники – гипертоникам и т. д.

Для обучения МИ я создал отдельный чат. Хелперы осваивали принципы партнерского стиля беседы, с удивлением замечая, что он помогает им не только поддерживать новичков программы, но и налаживать отношения с близкими, оставаясь предельно внимательными и заботливыми к другим и к себе. Чат мы назвали «Хьюстон». В любой момент хелпер, заметивший трудности у кого-то из новичков и зашедший в тупик в попытках помочь ему, мог написать: «Хьюстон, у нас проблемы!» И хелперы бросались на помощь нуждающемуся. У нас появились случаи успешного предотвращения срывов. Люди потом писали: «Ребята, вы просто ангелы! Если бы не вы, я бы точно сорвалась, спасибо вам большое». Или: «Я бы ничего не понял из книги этого вашего Джеймса Прохазки, я не тупой, поймите меня, просто я пропил мозги и с трудом соображаю, но хелпер Маша терпеливо разжевала мне эти поведенческие стадии, я все понял, я понял, что я не слабовольное ничтожество, а просто делаю не то, что нужно делать на моей стадии изменений». Были и случаи предотвращения суицида, и меня даже сейчас бросает в пот при воспоминании об этих часах предельной напряженности, когда мы понятия не имели, что происходит по ту сторону отчаявшихся букв, жив ли человек, в последнюю минуту написавший в чат, или уже поздно. Часах во время которых мы все поседели. Нам удалось спасти несколько жизней. Эти люди потом писали: «Спасибо, я жив, я все еще боюсь, что могу это повторить, но теперь мне ясно, что я нуждаюсь в помощи специалиста». Мы находили нужного специалиста, человек принимался решать свои проблемы так, как это принято делать в современном мире, а мы с облегчением вздыхали: «Хьюстон, у нас нет проблем».

5

К тому времени мы с Олегом более-менее привыкли друг к другу. Пишу об этом потому, что взаимоотношения основателей сильно влияют на судьбу стартапа. В дальнейшем мы многое пережили, но продолжаем стоять на ногах.

В какой-то момент к нам на капитанский мостик поднялась Анна, и нас стало трое. Анечка практиковала дзадзен, уважала доказательную медицину, любила «Звездные войны» и обожала котиков. Она взялась за редактирование заданий (тексты были недружелюбны по отношению к среднестатистическому пользователю из-за обилия научных терминов) и продвижение нашего проекта в инфопространстве. Аня написала «Рассказ нулевого пациента» – честную историю собственных мытарств, которая многих вдохновила на то, чтобы взять и расстаться с опостылевшим алкоголем. Она писала: «Раньше мне казалось, что моя жизнь – сплошной беспросветный кошмар (true). И что это мой собственный, под меня скроенный ад, глубину которого никому не понять (false). Что это существует как данность и поделать с этой рекурсией страданий ничего нельзя. Оказалось, что страдания не уникальны, ад типовой и давно изучен. И алкоголь нужен не потому, что жизнь – боль, а жизнь такая потому, что годами все проблемы решались с помощью алкоголя. И это по-настоящему трудно и страшно – честно, прямо посмотреть на свою жизнь. И стыдно, когда понимаешь, что ты не уникальная страдающая снежинка, а обычный алкоголик. Но это хорошие новости. Потому что если среди алкоголиков есть те, у кого получилось жить иначе, значит, это возможно. И значит, есть шанс, что у тебя тоже получится. Если перед тобой не тьма, пустота и экзистенциальный ад, а всего лишь расстройство, это, как ни странно, обнадеживает».

Я хочу также процитировать то место, где Аня пишет про торчащую ниточку, я просто обязан это сделать: «Много лет подряд меня преследовало смутное чувство, что в моем способе существовать есть какая-то критическая ошибка. Главный фатальный баг, от которого сыпется вся остальная жизнь. И если его найти, сформулировать и устранить, то у жизни появится смысл и цельность, я буду лучше понимать, кто я и чего хочу на самом деле, а не просто дрейфовать через будни. Таким багом оказался алкоголь. Хотя позже выяснилось, что багов больше, а зависимость от алкоголя – просто торчащая ниточка, с которой можно начать распутывать все остальное. И в этом смысле людям с зависимостью очень повезло. Парадоксально, но пройти через зависимость – это привилегия. Потому что, в отличие от миллионов других людей, у которых в жизни "что-то не так", людям с аддикцией совершенно понятно, что именно не так и с чего начинать».

В те годы я замечал у себя странную симпатию к зависимым, но не мог понять, в чем ее причины. Вальтер Беньямин как-то заметил: «Наркоманы, находясь под воздействием наркотика, становятся очаровательны»[74]. Может быть, и так. Может, алкогольное опьянение или наркотическое одурманивание создает ауру притягательности и Беньямин, несносный вуайерист неуравновешенной эпохи, ранимый интеллектуал, склонный к депрессии, злоупотреблению психоактивными веществами, импульсивным поступкам и любовной тоске, говорит именно об этом. Но нет, я не любил и не люблю общаться с людьми, которые находятся под кайфом: мне скучно смотреть, слушать и тратить время на жалкие ужимки разжалованной до опьянения души. А вот протрезвевшие аддикты как-то по-особому притягательны. И лишь относительно недавно, возвращаясь к теме «особой притягательности», я обнаружил, что многие мои пациенты с совсем другими расстройствами – с пограничным расстройством личности, с биполярной или униполярной депрессией, с разнообразными тревожными расстройствами – мне симпатичны. И я понял почему: потому что эти люди не согласны безропотно нести груз страданий. Потому что хотят разобраться, что в их жизни пошло не так. Потому что они вопрошают саму жизнь: «Что ты такое?» Потому что они задают самый важный вопрос: «Стоит ли жизнь того, чтобы прожить ее?»[75] И наконец, потому что они становятся теми, кто ищет и находит ответ на этот вопрос. А если не находит, то продолжает искать. Homo inquirens – человек ищущий – вот он, герой, которого я вижу в каждом из них.

Сейчас я думаю, что это каким-то образом повлияло на то, как я понимал программу многомерных поведенческих изменений и почему назвал ее «Привилегия». Само название подчеркивало эксклюзивность ищущего человека и его поисков. Олегу же это название не очень нравилось. «Потому что, – говорил он, – поиск в интернете по запросу "привилегия" будет приносить всякие там предложения персонализированных услуг. А это не то, с чем мы стремимся ассоциироваться. Мы создаем не службу монетизации тщеславия, а социально полезный проект». Что ж…

6

Шли месяцы. Разработчики колдовали над приложением. Маркетологи продвигали нас на разных площадках. Я на каждой встрече внимательно слушал Олега и Аню, пытаясь ориентироваться в терминологических джунглях страшного цифрового мира. «Как же это сложно! – думал я. – Как много смысловых измерений мы должны охватить, исследовать, как много верных решений обязаны принять, как много препятствий преодолеть, чтобы донести до людей ценность нашей программы! Раньше я работал себе и никого не трогал: был добросовестным врачом, шел на работу, возвращался домой, читал книги, играл с детьми, ложился спать… А сейчас? Я даже не знаю, как отличить и отделить друг от друга разные стороны жизни. Стерлась граница между работой и неработой, все превратилось в одну сплошную кашу: семья, друзья, психиатрия, наркология, психотерапия, терапевтическая группа, обучение, коллеги, пациенты, друзья, чаты, программа, интернет-площадки, статьи, интервью, ток-шоу, семья…»

В вихре разбушевавшейся реальности я старался держать в фокусе то, что мы развиваем социально полезный проект, что он должен помогать людям, что при этом он должен быть прибыльным – это нам позволит выйти на серьезных инвесторов, получить большие деньги, масштабировать программу, распространить ее по всему миру. И тогда намного больше людей получат возможность исследовать свои отношения с этанолом и другими аддиктивными веществами, меньше времени будут тратить на колебания и как можно раньше приступят к решению накопившихся проблем, заручившись информационной, мотивационной и просто человеческой поддержкой. Я держал это в фокусе, когда мы обсуждали unit-экономику, индекс потребительской лояльности и прочие бездушные термины. Я напоминал себе: все в порядке, мы создали продукт (внутри меня что-то сокрушалось: «Продукт? Продукт?»), мы изучаем обратную связь целевой аудитории (чью-чью?), мы ищем PMF. Программу «Привилегия» мы «упаковали» в приложение, перебрали несколько названий и остановились на варианте Sober One. Мне не нравилось новое название, но теперь и старое тоже не нравилось: кажется, я перестал трепетать от удачно подобранных слов и хотел только одного – чтобы наши усилия приносили плоды.

В самом начале работы над цифровым воплощением программы мы понимали, что нас ждут ошибки, провалы, разочарования. Кажется, у нас одни ошибки и были… хотя ладно, ладно, обойдусь без брюзжания. Предоставлю право брюзжать Олегу, у него это лучше получается. В 2020 году в посте на vc.ru он рассказал все сам:

«Мы придумывали наш продукт как "умный способ бросить пить" – с твердой научной основой, без религии, для современного сапиенса со смартфоном. Мы не осознали, что этот собранный на коленке онлайн-курс и есть наш MVP. Думали, это так – временное решение, а истинный продукт – наше мобильное приложение. Мы хотели сделать все, много, классно и сразу. Так что на разработку приложения нам понадобилось не полгода, а четырнадцать месяцев. Мы делали приложение. И даже не думали, что прототип на "левой" платформе уже обладает всеми свойствами. Если у продукта есть ценность, это будет видно, пусть даже MVP сделан из палок и палок. Примерно в этот период в наших умах кристаллизовалась новая фантазия. Нам захотелось создавать на базе нашей программы другие курсы, с помощью которых можно починить психику, отрастить новые привычки, наладить питание, сон. Словом, хакнуть все поведенческие проблемы и стать настоящим джедаем. Так мы сделали пробный курс для осознанных родителей (он стух, конечно же. Хотели сделать курс про осознанное питание, управление эмоциями, совладание со стрессом. Познакомились с потрясающими специалистами, все согласились, что было бы здорово делать что-нибудь вместе. В итоге было сделано ноль. Через полгода метаний мы поняли, что потратили кучу времени и потеряли фокус. Наконец, переехали с чужой платформы на собственную веб-версию приложения. Фримиум состоял из десяти базовых упражнений для знакомства с Sober One, тестов для самодиагностики, дневника и счетчика трезвых дней. Платная же версия представляла собой натуральный портал в мир нейробиологии, аддиктологии и когнитивно-поведенческой терапии. В ней было несколько десятков упражнений, психометрические тесты, более ста статей, видеоролики, фильмы, комьюнити, поддержка психологов и много других фич».

Олег кое-что забыл добавить. Что же. Ах да, конечно: мы с ним финансировали проект из своих средств и оба опустились до крайней нищеты.

7

Может показаться очевидным, что вся эта стартап-лихорадка помогла мне освоить философию предпринимательства и научила чему-то дельному. Боюсь, что нет. Спросите меня, что такое MAU, – я не отвечу. Даже не буду гуглить[76]. Сожалею, что не изучил должным образом весь этот eHealth. Но и без дела тоже не сидел: штудировал нейробиологию, психиатрию, третью волну когнитивно-поведенческой терапии. Непрестанно общался с людьми в чатах Sober One. Это происходит уже так давно, что я и не помню, каково это – быть вне общения. Индивидуальное со всех сторон обросло интердивидуальным. Социальный мир везде, он обескураживающе разный, бесконечно богатый и предельно доступный – только палец протяни к смартфону.

Мы стали нуждаться в психологах. Нет, не мы сами (хотя, наверное, мы тоже), а Sober One. Как бы мне ни нравилось ежедневное общение с сотнями невидимых собеседников, задающих одни и те же вопросы на одних и тех же отрезках пути поведенческих изменений, как бы я ни любил диалог как таковой, психологи были нужны. Мы дали объявление, к нам постучались специалисты. Одних мы не взяли сами, другие не осилили нагрузку или не смогли освоить специфику общения с аддиктами, но три специалиста – Кристина, Валентина и Александра – нам очень понравились. Они погрузились в пучину хаотичных разноуровневых задач, приняв на себя запутанную, непростую роль профессионала двух служб – психологической помощи и техподдержки. Не знаю как, но они справились.

О нас узнали мои коллеги из доказательно-медицинских кругов. Психиатры, наркологи, психотерапевты когнитивно-поведенческого толка все чаще приглашали меня выступать на своих онлайн- и офлайн-площадках. Это было интересное время. Время знакомств с великолепными профессионалами – настоящими бодхисатвами, посвятившими свою жизнь спасению других. Я убедился, что люди, чья душевная боль аккуратно каталогизирована и зашифрована в виде невразумительных, но солидно звучащих буквосочетаний, – люди с ПРЛ, БАР, ПТСР – на самом деле находятся в руках потрясающих специалистов с горящими сердцами. Я стал проводить онлайн-курсы по МИ. Вокруг Sober One собралась большая группа интересующихся аддиктивной проблематикой специалистов. Они помогали подписчикам Sober One лечить коморбидную патологию, а Sober One помогал пациентам моих коллег инициировать и поддерживать трезвость. Вроде бы все выигрывали: каждый получал то, что хотел. Но на самом деле мы проигрывали: у Sober One не было роста, новые подписчики не приходили, деньги заканчивались. Почему? Мы не знали. Мы опубликовали так много уникальных материалов о психическом здоровье, что, задумай мы это издать, получился бы увесистый многотомник. Я регулярно рассказывал о нашей программе на федеральных телеканалах. Мы говорили о себе на самых разных интернет-площадках. Проводили эфиры, вебинары, читали лекции, встречались с родственниками аддиктов. Нас рекомендовали известные и влиятельные люди, нас поддерживали, нам помогали. Но люди к нам не шли.

Кто-то приходил, конечно же: 5–6 человек в месяц, иногда больше. Когда о нас написало уважаемое издание, к нам пришли 35 человек. Но это было ничто. Для того чтобы платить команде зарплату, нам требовалось в несколько раз больше денег, чем приносили платные подписки. Почему к нам не приходили? Мы не знали. Точнее, у нас было два стандартных направления мысли: 1) наш продукт людям не подходит и 2) мы не так ищем свою целевую аудиторию.

Что говорили люди, сидящие внутри Sober One? Те, кто успешно бросил пить, стабилизировался в трезвости и спокойно живет свою жизнь. Они были нам благодарны. Раз в три месяца мы измеряли индекс лояльности, и он всегда был очень высокий: 75–80 %. Люди любили программу, любили свои терапевтические чаты, были признательны нам за то, что мы им помогли. Они рекомендовали Sober One своим пьющим знакомым. Но те, как правило, не приходили. Как там спрашивал Олег: «Хотят ли зависимые решать проблему употребления алкоголя?» За эти 3–4 года, как мы видели, утвердительно ответить на этот вопрос можно было в отношении очень небольшого количества выпивающих. Получается, мы переоценили их… их здравомыслие, что ли? Пьющие не так разумны, как мы думали? Или, может, они не верят в себя? Они смирились со своей проблемой? Я не знал. Мы не знали. Олег и Аня, два непобедимых самурая, продолжали тестировать разнообразные продуктовые и маркетинговые гипотезы – с уже заметным, правда, скепсисом.

Отсутствие успехов огорчало, но мы тем не менее встречались с потенциальными инвесторами из разных частей света. Программу перевели на английский язык, сделали софт-лонч в странах англосферы. Нам помогали специалисты из eHealth, наш продукт считали невероятно крутым, интересным и полезным. У нас не было роста, но с нами была Сила, поэтому нас ничто не останавливало.

17

Срыв

Зло накладывается на банальность и трансформирует ее.

ЖАН АМЕРИ

1

– Ты знаешь, я смотрю на людей, смотрю на них… Они такие, сука, уверенные, такие счастливые… Я смотрю и думаю: «Чему вы радуетесь? У вас все-все в порядке сегодня, все будет хорошо завтра, послезавтра, через месяц, через год, всю жизнь? Вы уверены? Тогда чему вы радуетесь?»

Мы сидели в кафе на минус первом этаже ТЦ «Европейский». Александр Шаляпин был бледен, небрит, напряжен. Кафе находилось между двумя эскалаторами. Мы смотрели на людей: одни поднимались на эскалаторе, другие спускались.

– Думаешь, у людей нет и не может быть причин для счастья?

– Ты намекаешь, что это у меня такое больное восприятие. Пусть будет так. Моя жизнь разрушила мою психику, я нездоров. Я постоянно тревожусь, мне, наверное, нужны таблетки – те, что вы, доктора, даете своим психам. Но это не отменяет того, что я говорю. А я говорю: с чего это вы такие счастливые? Ваше счастье висит непонятно на какой тоненькой паутине. Завтра ветер все это снесет. Посмотри на их лица: они делают вид, что все хорошо, что можно быть спокойным, что можно быть уверенным в завтрашнем дне. С чего бы?

Через несколько лет после этой беседы что-то случилось с Сашей.

Еще через год что-то случилось с человечеством.

Я пишу эту главу в смешанных чувствах. Полгода назад начался конфликт такого масштаба, какой мир не видел со времен Второй мировой войны. Разговоры о ядерной катастрофе отныне не кажутся назойливыми измышлениями параноиков. Для кого я пишу эту книгу? Наделенные разумом гоминиды при ясном уме и твердой памяти подвержены влиянию порождаемых этим самым разумом картинок. Подвержены в гораздо большей степени, чем хотели бы признать. Бегство от одних картинок и погоня за другими приводят мир к таким разрушениям, по сравнению с которыми последствия неверных решений пациентов наркодиспансеров кажутся безобидными глупостями. Прямо сейчас, пока я пытаюсь собраться с мыслями, идет онлайн-конференция о природе человека. Я слежу за ней одним глазом и одним ухом. Конференцию организовал Яков Кочетков – потрясающий психотерапевт с пламенным сердцем, я уже упоминал о нем в этой книге. Он поставил сложный вопрос: «Может ли психотерапия оставаться прежней в резко изменившемся мире?» Мыслящих, чувствующих и сочувствующих людей нашего времени – известных психологов, психиатров, социологов, биологов – Яков пригласил на двухдневное онлайн-обсуждение. Физиолог Вячеслав Дубынин рассказал, что позади нашей потрясающе сложной психики есть такой же потрясающе сложный мозг. Спасибо, люблю, когда про это не забывают. Была неплохая лекция про эпигенетику и весьма хорошая, пусть и лаконичная, про терапевтически резистентные депрессии. Прямо сейчас докладчица из ВШЭ знакомит нас с систематическими исследованиями человеческих ценностей. Она начала, конечно же, с Милтона Рокича. Через какое-то время прозвучат имена Дмитрия Леонтьева, Рональда Инглхарта и, возможно, Питера Сингера. (Сингер упомянут не был; зато я услышал новое для себя имя – Герт Хофстеде.) Я делаю пометку: «Изучить нейробиологию ценностей».

Через два часа начнется выступление приматолога Роберта Сапольски. Мы никогда не выйдем за пределы собственной биологии. Философия, наука, религия, искусство – все культурное великолепие человеческого существования произрастает на грубом биологическом поле. Меня очаровывают мастера извивающейся до небес абстрактной мысли, но пахнущим землей, травой и шерстью биологам я доверяю больше.

Так что случилось с человечеством? Казалось, все шло хорошо: мы вышли из воды на сушу, построили дом, полетели в космос… Ну, может, все происходило не до такой степени гладко. Случались трудности, случались. Но ведь в целом все шло хорошо! Да, я знаю про палеолит, который «был залит кровью по самый верхний»[77]. Знаю про залитый кровью Древний мир и про залитое кровью Средневековье. Про Новое время с новыми войнами, завершившееся беспрецедентной по масштабам мировой войной. Знаю про Новейшее время, начавшееся реанимацией полумертвой Европы и взорвавшее человечество Второй, намного более разрушительной, мировой войной. Знаю про Шоа. Про уничтоженные ядерными бомбами японские города, десятилетия холодной войны с гонкой вооружений, про случившиеся не раз опасные приближения к ядерному омнициду. Это какое-то чудо, что человечество пережило XX век. Несмотря на весь этот кошмар, от которого не удается пробудиться, все шло хорошо: мы одеваемся и питаемся лучше, чем наши предки, живем комфортнее, лечим страшные болезни, строим города и соединяем их дорогами. Интернет вон придумали, общаемся друг с другом из любой точки Земли. Хорошо же?

Но тут что-то случилось – и весь мировой порядок рухнул. Будто в один день взял – и рухнул. У каждого на этот счет свои ассоциации первого порядка, но лично для меня это сильно похоже на то, с чем я сталкиваюсь, работая наркологом. Годами в своем кабинете я слушаю постылые истории про «это случилось, доктор». Годами. Одно и то же. Заходит очередной понурый пациент, говорит: «Доктор, я был трезв, все шло хорошо, но тут я взял и сорвался». Я знаю, что это не так, я знаю, что не «все шло хорошо». Срыв – это не мгновенное событие. Это множество ежедневных решений, которые привели к употреблению алкоголя, а не только само употребление. То, что случилось с миром, то, как рухнул привычный мировой порядок, – не мгновенное событие. Это процесс. Генри Киссинджер книгу «Мировой порядок» начинает словами: «Не будем лукавить: по-настоящему глобального "мирового порядка" никогда не существовало»[78]. Никогда. Ставшие привычными годы благополучия на Земле – серебристая рябь не верящей своему счастью памяти, очаровательный сон, лето Господне, которое было, да прошло.

Кажется, дикость, беспорядок и срыв у нас в крови. Мы стараемся жить осознанно, осмысленно, с опорой на ценности, изо всех сил стремимся быть цивилизованными людьми, но нет-нет да срываемся. На этом витке эволюции мы все еще немощны, кровожадны, глупы и тем самым «ужасно и ужасающе нормальны»[79]. От этой нашей нормальности болит голова у всей планеты. Страдает все живое. Далекие люди. Близкие люди. Мы сами. «Бедные люди, бедняги, бедное человечество. Что все это делает здесь?»[80]

Российско-украинский и российско-западный военный конфликт идет уже давно. Я перевез семью на свою историческую родину. Если смысловые конструкции мира рушатся, если старое оказалось несостоятельным, а новое еще не появилось, то пусть мои дети продолжают ходить в школу, играть во дворе и расти в лоне хорошо знакомой мне бережной и чадолюбивой культуры – в Армении.

Итак, онлайн-конференция. Старина Сапольски намерен поговорить с нами о биологии своих и чужих. Он велик и великолепен: вьющиеся черные волосы, вьющаяся борода, прямой нос, прямой взгляд, задумчивый лоб, большие руки – этот ученый с внешностью зороастрийского проповедника рассказывает нам о добре и зле. Но больше о зле, об озлобленности, о злобе дня. О том, почему люди в XXI веке ведут себя как чудовища. Сапольски начинает с истории полицейского, который хотел задержать чернокожего прохожего. В момент, когда тот доставал мобильник, полицейский пустил в него двадцать семь пуль. «Как это случилось?» – спрашивает ученый. И объясняет так, как это делают биологи: амигдала, страх, импульс и все такое. Мы не можем говорить о жестокости, не говоря о страхе. Амигдала – островковая доля – префронтальная кора. Убитый прохожий – разоренные страны – уничтожающее само себя человечество. Хорошо быть биологом, вот что. Я задал вопрос. То, что копилось все эти годы, все то во мне, что способно вопрошать, сегодня захотело спросить. Я спросил у Сапольски: «Сто с лишним лет назад турки убили полтора миллиона армян и сотни тысяч представителей других национальных меньшинств. Польский юрист Рафаэль Лемкин, придумавший слово "геноцид", в качестве примера типичного геноцида приводил именно эту кровавую бойню. Можно ли весь геноцид описывать языком одной только биологии, с помощью таких понятий, как "амигдала", "островковая доля" и "префронтальная кора"? Мы тут ничего не упускаем?» Сапольски ответил: «Геноцид армян, холокост, резня в Руанде и другие массовые убийства можно объяснить языком одной только биологии, но это не так эффективно. Гораздо эффективнее объяснить поведение лидера. Того человека, который говорит: "Вон те – не такие, как мы"».

Что ж, Институт Лемкина сегодня считает, что Азербайджан осуществляет геноцид армян при полной поддержке члена НАТО Турции[81]. Мне не так просто оставлять это в сторонке и возвращаться к своей книге, но в то же время я хочу окончательно понять человеческое, слишком человеческое явление под названием «срыв». Разобраться, как и почему срываются зависимые люди. Как и почему срываются не только зависимые люди. Я утверждаю, что срыв – это не про зависимость. Это не то разрушительное, что делает с человеком зависимость. Срыв – это то разрушительное, что делает человек со своей жизнью и с жизнью других людей. Я бесконечно сочувствую тем, кто боролся изо всех сил и все же сорвался, но в моем сочувствии нет никакой попытки оправдать сами срывы.

2

– Я родился и вырос в Люберцах, – говорит актер-стендапер, держа в татуированной руке страшное оружие: микрофон. – Чему очень рад. Ведь в Люберцах можно и не вырасти.

Зал взрывается смехом. Смеются, наверное, те, кто пережил девяностые. Почему бы не посмеяться, когда лихолетье осталось далеко позади? Александр Шаляпин девяностые пережил кое-как. Я смотрю запись стендапа 2019 года: Саша очень смешно рассказывает о предельно несмешном.

– Я сам выпивал раньше. Много. Потом в моей жизни появился доктор Ливси: «Александр, для вас ром и смерть – одно и то же. – «А пиво?» – «И пиво тоже».

Зал покатывается со смеху. Дальше актер рассказывает и показывает, что происходит, когда он прекращает выпивать. Стоит завязать с выпивкой, как все начинают звонить, предлагать: «Санек, у нас тут вечеринка, приезжай!» Шаляпин изображает внутреннюю борьбу: он старается оставаться доктором Джекилом, но хищный рык, который вырывается наружу, сигнализирует о пробуждении мистера Хайда. «Да нет, ребята, я завязал». Следующий звонок: «Санек, здесь много девушек!» Мистер Хайд на этот раз более настойчив – Саша умудряется передать какой-то невнятный, но очень напряженный спор между ним и доктором Джекилом, в котором, к счастью, снова выигрывает Джекил: «Да нет, ребята, я дома посижу, сериал посмотрю». Но на той стороне провода никак не угомонятся: «Санек, тут куча выпивки! Халява!» Все, нет никакого доктора Джекила, есть только мистер Хайд, и он рычит: «Адрес?»[82]

А сейчас я смотрю запись, где Саша разговаривает со мной и Олегом. Дата: 12 мая 2020 года; насколько я знаю, это последняя публичная запись Александра Шаляпина. И единственная, где Саша общается без своих блестящих стендап-способностей. Он прост и прозаичен. Описывает свои типичные трехдневные запои, детокс. Говорит о пьющем отце, страхах детства, лихих девяностых, о неизбывном желании уйти от реальности.

– Сколько раз ты ложился в клинику?

– Очень много раз. Это как у ловеласа спросить, сколько у него…

Потом он говорит о проблемах психики: о панических атаках, генерализованной тревоге, навязчивостях. Говорит буднично, без особого интереса. Рассказывает о зависимости: борьбу с зависимостью он называет игрой кошки с мышкой. «Кошка – это зависимость, – говорит Саша. – И кошка знает, что она мышку контролирует».

Саша перестал заниматься своим психическим здоровьем, крайне редко общался с друзьями из «Привилегии», угодил в реабилитационный центр и находился там в течение полугода. А 25 января 2021 года разлетелась новость: Шаляпин покончил с собой. Мне рассказали, что в крови была вся квартира. Что Шаляпин не просто вскрыл вены, а практически перерезал руку в области локтевого сгиба. Я много раз пытался представить, что он думал и чувствовал в этот момент. Это не так просто. Нужно отключить свои собственные «личностные настройки». А также «настройки», появившиеся благодаря медицинскому образованию. И «настройки», полученные от психотерапевтической практики. И, если это возможно, все другие настройки. Оставить только Сашу, только его голос: «Я родился и вырос в Люберцах».

3

Как срываются зависимые?

С появлением 12-шаговой программы поборники этой модели – Анонимные Алкоголики и Анонимные Наркоманы – стали непревзойденными исследователями зависимой души. Эти прекрасные люди за годы трезвости бывали на сотнях встреч участников программы, слушали тысячи историй, много-много-много раз рассказывали каждый свою собственную историю и незаметно для себя стали великолепными специалистами, знатоками душевного мира, способными безошибочно объяснить малейшие изменения своего психического ландшафта и психического ландшафта зависимого ближнего своего. Но «шаговики» поначалу не очень хорошо знали, что такое срыв. Они говорили: «Я – больной человек. Зависимость – хроническая рецидивоопасная болезнь с летальным исходом. Я помогу себе, если буду оставаться трезвым. Для этого мне нужно жить согласно шагам нашей программы, а при мыслях об употреблении – звонить своему спонсору[83]». Срыв (рецидив) они рассматривали как нечто свойственное самой болезни. Но утверждение «зависимость – рецидивоопасная болезнь» не раскрывает природу срыва, как и утверждение «ночью темно» не объясняет природу темноты.

Анонимным Алкоголикам помогли клинические психологи Теренс Горски и Мерлин Миллер. Горски с Миллер досконально изучили истории более ста срывов и увидели повторяющиеся паттерны. Они обнаружили, что до употребления алкоголя все сорвавшиеся наблюдали у себя эмоциональные, когнитивные, поведенческие изменения. Причем изменения начинались задолго до алкоголизации: за несколько дней, недель и даже месяцев. Изменения, которые негативно сказывались на их жизни, отношениях, работе. В одном израильском рехабе уставший от частых срывов полинаркоман рассказал мне, что перед всеми четырнадцатью срывами, примерно за неделю, он замечал у себя одну и ту же особенность: он переставал заправлять постель. У этого парня были длительные периоды трезвости, они ему нравились. И месяцами он, просыпаясь, аккуратно заправлял постель. А если переставал это делать – быть беде.

По Горски и Миллер, первый наблюдаемый признак срыва – беспокойство о своем благополучии. Ну, то есть живет человек трезвой жизнью, не страдает от тяги, хорошо спит, всем доволен. И тут – беспокойство. Второй признак срыва – отрицание этого беспокойства. Третий признак – мысль «Я никогда не сорвусь». Абстинент с уверенностью говорит это себе и другим, говорит даже тогда, когда никто не спрашивает. Говорит так настойчиво, будто пытается переспорить оппонента, невидимого и страшного. Четвертый признак – беспокойство о других и полное игнорирование самого себя. Таких признаков Горски и Миллер насчитали 37. Внутренняя динамика срыва, о которой можно судить по нарастанию количества и силы наблюдаемых признаков, приводила респондентов Горски к состоянию, в котором, как им казалось, выпить – наилучшее решение.

В чем важность изысканий Горски и Миллер? В том, что они рассказали о срыве как о процессе. Срыв – это не моментальное событие, а процесс, начинающийся задолго до «немедленно выпил». Процесс, который можно заметить, если знать типичные признаки. Я знаю людей, которые отслеживают у себя эти признаки и делают отметки в дневнике выздоровления. Если признаков срыва все время, скажем, три или четыре и тут их резко стало двадцать, то пора принять меры по предотвращению срыва.

Позже, в 2000 году, Уильям Миллер перепроверил признаки, выявленные Горски и Миллер, на предмет релевантности[84]. Так и работает наука: кто бы что ни утверждал на основании своих исследований, однажды придет кто-то другой, повторит эти исследования и получит результаты, которые подтвердят или опровергнут выводы предыдущего исследователя. Так вот: оказалось, что признаки Горски и Миллер – достоверные и надежные предикторы срыва у лиц с алкогольной зависимостью. Все же анализ реальных срывов показывает, что связь этих признаков с вероятностью срыва не такая линейная и предсказуемая: кто-то может сорваться при наличии пяти признаков, а кто-то продолжит трезво шествовать по жизни даже при наличии 20–30 признаков. Или так: один и тот же человек сегодня не сорвется при большом количестве признаков, а через три месяца сорвется практически на пустом месте.

В отличие от Горски, психолога, вооруженного одним лишь энтузиазмом, профессор Гордон Алан Марлатт был ученым с большими возможностями. Став директором Центра изучения зависимого поведения при Вашингтонском университете, он инициировал новаторские исследования в трех областях: снижение вреда, краткосрочные терапевтические вмешательства и предотвращение срыва. В 1978 году, на несколько лет опередив Горски, Марлатт выдвинул когнитивно-поведенческую теорию срыва. Это была первая внятная, хотя, как мне кажется, довольно банальная, концепция срыва. Марлатт тогда выделил одну из важнейших детерминант срыва – самоэффективность. Самоэффективность – это то, как мы оцениваем результативность своих усилий. Оцениваем высоко – речь идет о высокой самоэффективности, оцениваем низко – о низкой. Алан Марлатт обнаружил, что срывы случаются при низкой самоэффективности. Эта информация тоже кажется банальной, но в ней есть важная подсказка: мишень терапии со стремления предотвратить срыв полезно сместить на развитие самоэффективности. Это не такая уж сложная задача для когнитивно-поведенческой терапии. В конце XX века два автора написали полезный учебник по аддиктологии с фокусом на когнитивно-поведенческих копинг-навыках[85]. Когнитивно-поведенческий подход действительно оказался эффективным[86].

Но Марлатт не был бы ученым, если бы ограничился этим. Продолжая изучать феномен срыва, он обнаружил и другие детерминанты: позитивные ожидания от употребления, тягу, мотивацию, копинг-навыки и эмоциональное состояние человека перед срывом. Каждая детерминанта влияет на вероятность срыва. Марлатт назвал эти детерминанты внутриличностными. Помимо них, он определил и межличностные детерминанты срыва, к которым относится вся палитра социальных интеракций, а также количество и надежность социальных связей. В попытках отобразить взаимоотношения между детерминантами срыва Марлатт обратился к математике нелинейных систем и выдвинул так называемую динамическую модель срыва[87] – модель, которая демонстрирует связь между тоническими и фазическими процессами и контекстуальными факторами, но подробное описание которой заняло бы слишком много страниц и не входит в задачи этой книги. В общем, в науке о срывах есть своя Солидная и Очень Сложная для Понимания Теория. В 2011 году Алан Марлатт умер, не успев, как мне кажется, досконально проработать межличностные детерминанты, но его дело продолжают Кэти Виткевич и другие исследователи, и в разных научных публикациях я все чаще встречаю утверждение, что межличностные детерминанты не менее, а, скорее, более важны для предотвращения срыва.

Марлатту мы благодарны также за разъяснение небезынтересных феноменов на траектории срыва. Один из них – SID[88]. SID – это решение, которое само по себе не является срывом, но приближает к нему. Например, решение зайти в кафе выпить чаю. Казалось бы, что тут такого? Ты трезв десять дней, вроде приходишь в себя и твердо решил начать жить с ясной головой. Ты просто зашел в это чертово кафе попить чаю. Но! Если в этом кафе ты ежевечерне алкоголизировался восемь лет, причем за эти восемь лет ты там блевал тридцать три раза, дрался двадцать раз и был выведен нарядом полиции шесть раз, то с идеей чаепития именно в этом кафе не все в порядке. Потому что сегодня ты выпьешь чаю, завтра – безалкогольное пиво, а послезавтра сорвешься на алкогольное.

За эти годы я вместе с сорвавшимися пациентами сотни раз проводил тщательный анализ их срывов: какие были предвестники, была ли борьба мотивов, что они рассчитывали получить, что получили на самом деле и с какими выводами остались. И действительно, почти всегда мы обнаруживали какое-то количество SIDов, предшествовавших срыву. Один пациент несколько вечеров подряд покупал квас и сидел перед ютубом, как это делал много лет с пивом; через какое-то время квас ему стал казаться издевательством над собой, и он вернулся к пиву. Другой встречался с собутыльниками: сначала не дотрагивался до бутылки, потом наливал им, потом чокался с ними кока-колой, а потом улетел в срыв. Александр Шаляпин за месяц до срыва увеличивал количество кофе: он выпивал четыре доппио, потом шесть, семь, восемь. У него бешено колотилось сердце, его тошнило, кружилась голова, но Саша заходил и брал еще одну чашечку инфарктного пойла. А потом уходил в запой.

Марлатт также сделал важное различие между lapse и relapse[89]. Lapse – разовое употребление алкоголя. Скажем, человек с двадцатилетним опытом проблемной алкоголизации каким-то образом бросил пить и трезв уже полгода. И вот в Новый год он выпил бокал шампанского и на этом остановился. Вот это разовое употребление, ведь оно сильно отличается от того, как он выпивал перед этим двадцать лет, не так ли? Бокал шампанского – это ошибка, игра с огнем, срыв. Но это маленькая ошибка, малый срыв.

Я слышу шум, «человеческий шум» тех читателей, у кого тяжелый алкогольный бэкграунд, в настоящее время трезвость и она еще не показала свои ценные стороны, а в голове нет-нет да и мелькают мысли о том, чтобы иногда немного выпивать. И тут аддиктолог в своей книге пишет: у людей иногда случается lapse, и это милое, приятно лопающееся слово означает не что иное, как бокал холодного шампанского. Но все не так просто. Алан Марлатт изучал не только малые и большие срывы, но и отрезок времени между ними. И вот что он обнаружил: почти всегда у лиц с алкогольной зависимостью, добившихся тех или иных сроков воздержания, после lapse срабатывает AVE[90] – так называемый эффект прерванного воздержания. После lapse мозг как бы записывает у себя там: «Ну, собственно, мы уже не воздерживаемся, не так ли» После этого погружение в relapse – неконтролируемую алкоголизацию или наркотизацию – вопрос времени.

Хочу рассказать о собственном опыте AVE. Нет, на самом деле не хочу, очень не хочу. Потому что этот опыт неприятно выпячивает нищету моего интеллекта и изворотливость моей аддикции. Но именно поэтому, именно потому что не хочу, расскажу. Однажды я бросил курить достаточно безболезненно и не курил два года. И не только не курил. Я тогда сильно изменился и недоумевал: как могло случиться, что я когда-то курил табак? Но однажды ко мне приехали друзья. Я помню, мы стояли на балконе, друг курил какие-то тонкие сигареты, я протянул руку за сигаретой, успев заметить, что сам этим очень удивлен. Протянул руку, взял сигарету, сделал пару затяжек и выбросил ее со словами: «Как я мог этому идиотизму посвятить столько лет своей жизни?!» Что ж, идиотизм ждал меня впереди. Я и не вспоминал об этой несчастной сигарете. Но через полгода взял да вспомнил. И что я сделал? Выкурил одну сигарету. Которая мне тоже не понравилась. Еще через два месяца я выкурил следующую. Что было дальше, вы догадываетесь.

4

Так что же это такое – срыв?

Вот одно из современных определений: «Срыв – это совокупность когнитивных, эмоциональных и поведенческих изменений, приводящих к повышению потребности в ПАВ, сужению сознания и фокусированию его на употреблении ПАВ, прогрессирующему ухудшению знаний и навыков предотвращения срыва, собственно употреблению ПАВ и, довольно часто, когнитивной и мотивационной перестройке с дальнейшим погружением в рецидив»[91]. Определение описывает понятие, но не раскрывает его смысла и, по сути, звучит как бессмертные слова Ерофеева «…и немедленно выпил», к которым просто добавили недостающую часть. Что ж, тогда кошка – это животное, которое начинается на кошк- и заканчивается на -а.

На вопрос, почему случаются срывы, каждый раз есть ответ. Всякий сорвавшийся может ответить, что он рассчитывал получить, когда шел на срыв. Для этого не нужно быть Теренсом Горски или Аланом Марлаттом. Мне отвечали так: «Я не пил месяц, но мне не давал покоя один вопрос: а ради чего? И не было у меня на него ответа, доктор. Вот я и…» Или: «Я не справился с тягой. Это выше моих сил». Или: «Я думал, что выпью и мне станет лучше. В тот момент я старался не думать о последствиях». Или: «У меня был такой стресс, что я думала об одном – найти и выпить». Или вот, весьма популярный и логически убогий ответ: «Подумал, что за столько месяцев трезвости уже научился контролировать употребление» (алогизм очевиден, если помнить, что человек все эти месяцы не употреблял, а не употреблял). Или: «Я выпил случайно, а потом подумал: "А и черт с ним[92], выпивать так выпивать!"» Или: «Я выпил, потому что на столе был алкоголь. Просто передо мной стоял бокал вина, и я выпил». Саша Шаляпин рассказывал о своем демоническом альтер-эго, которое каждый день будто говорило ему: «Ты сорвешься, дружок. У тебя нет шансов. Ты сорвешься». Он и срывался.

Почему случаются срывы? Да много их, причин и поводов. «А если совершенно нет никакого повода, то я его придумаю, – говорила одна пациентка, – поссорюсь с мужем и пойду напьюсь. Делала так десятки раз». Но есть и множество причин не выпивать. При алкогольной зависимости таких причин чаще всего намного больше. Всегда есть причины выпивать и причины не выпивать. Получается, срыв – это выбор. У тебя полно причин не выпивать, но тут ты обнаружил причину или повод выпить и выбрал именно это.

Есть и другие вопросы, например: «Кто чаще срывается?» Или: «Почему 70–80 % людей срываются в первый же год воздержания?» Или: «Почему многие зависимые не воздерживаются от аддиктивных веществ, а меняют одно вещество на другое?» Но меня больше всего интересует онтологический вопрос: «Что есть срыв? Что это? Как я могу мыслить срыв?» Размышляя рационально, то есть держа в фокусе внимания краткосрочные и долгосрочные последствия любого поведения и срыва как поведенческого акта, я прихожу к мысли, что срыв – это то, что античные философы называли акрасией. Акрасия (ἀκρασία) – поступок, который со всей очевидностью приведет к ухудшению положения дел, но субъект действия его все же совершает. Мы многое упустим, если будем изучать срыв как взвешенное решение рационального агента. Есть другое измерение, измерение переживаний – то эмоционально непростое состояние, в котором находится человек перед срывом, и это измерение имеет свои изгибы и искажения, свои гравитационные колодцы и черные дыры, и я далеко не сразу понял неевклидову геометрию этих переживаний. По правде говоря, я и сейчас не до конца ее понимаю, но хотя бы знаю о ней. Мне в этом помог Илья.

Илья пришел к нам в программу где-то через год после Олега. Он выпивал тихо, тоскливо, ежедневно. Наблюдал за ходом времени – гомогенного, неинтересного, условно категоризированного как скучные дни, надоедливые недели, постылые месяцы. Наблюдал и пил. Материалы наши он стал проходить вдумчиво. В терапевтическом чате задавал множество вопросов, был вежлив и внимателен. Подумал-подумал и бросил выпивать незадолго до Нового года – и в первые же месяцы, несмотря на тягу и прочий дискомфорт подострой абстиненции, ощутил легкость, воодушевление, восторг. «Я был как Илья Муромец, – говорил он. – Лежал себе всю жизнь и думал, что не владею руками и ногами. И тут пришли какие-то мужики, заставили встать, сходить за водой, попить этой воды. Я попил и обрел силу богатырскую». Илья, человек с невероятно мощным и въедливым интеллектом, освоил всю релевантную информацию о поведенческих изменениях и онлайн-сообществах и стал помогать нам точными, уместными, хорошо аргументированными советами.

Илья два года был кристально трезв, чуток к малейшим переменам у себя и у других, всегда заботлив и обходителен. И вот два года спустя, после какой-то личной ссоры, он взял и выпил бутылку виски. Реакция на информацию о срыве в Sober One формализована и выглядит так: мы выражаем сочувствие и пишем слова поддержки сорвавшемуся, он на несколько дней уходит в так называемый карантин, проводит функциональный анализ своего срыва и принимает решение – вернуться в трезвость или продолжать употребление. В обоих случаях чат готов принять его назад, принять сделанный им выбор и поддерживать его дальше. Карантин мы придумали после нескольких случаев не очень адекватного поведения сорвавшихся. Из чувства безопасности и заботы о тех, кто может сорваться следом, мы придумали вот эту временную изоляцию. Илья об этом знал, карантин не был для него чем-то неведомым. Поэтому было неожиданностью, что Илья начал жаловаться на карантин. Из того, что он говорил, получалось, что карантин – это нечто бесчеловечное. Я парировал, говорил, что он не первый и не последний, что люди благодарили за возможность оставаться наедине с алкоголем и с безжалостной отчетливостью наблюдать разницу между постоянной ежедневной поддержкой в чате и вот этим тухлым уединением в обнимку с бутылкой. Илья отвечал: я это знаю, я это понимаю, у меня в этом нет сомнений. Но также он говорил, что отсюда, изнутри срыва и карантина, он испытывает очень сильную боль. «Это боль, – говорил он. – Это невыносимая боль, она из-за самого срыва, но в еще большей мере она из-за карантина, и мы все обязаны подумать об этом. Есть что-то в этом срыве, есть что-то, о чем мы не думали». «Ладно, – ответил я. – Ладно, я подумаю».

И я подумал, Илья. Я подумал. И я согласен с тобой. Сорваться – это изгнать себя из города и мира. В срыве человек сам себя посылает в изгнание. Не других людей, не обстоятельства, не жизнь, а самого себя. И не дай бог, если он увидит в глазах горожан, что он теперь изгнанный. Неважно, как на него смотрят горожане, неважно, что они ему сочувствуют и ждут назад, в город. Он увидел в их глазах, что изгнан. Вот что невыносимо. И вот почему мы должны придумать что-то лучшее, чем карантин. Что-то, что учитывает боль и держит боль в фокусе. Боль, а не срыв.

Итак, что есть срыв? Я хочу вывести срыв из предметного поля аддиктологии. Ведь при депрессии тоже бывает срыв. Доказано, что в большинстве случаев при депрессии эффективны фармакотерапия, поведенческая активация, когнитивное реструктурирование. Представьте человека, у которого с помощью двух препаратов и поведенческой активации была достигнута существенная редукция симптомов депрессии. Утром он принимал сертралин, вечером – тразодон и час в день гулял или бегал. Он уже понял, что именно это ему помогает, искренне благодарен врачу, психотерапевту, самому себе и прилежно делает ту часть работы, которая от него требуется. Однажды он отменил ходьбу. Да, в его голове возникла мысль, что отмена поведенческой активации чревата рецидивом депрессии, но ведь это только один день – ничего. На второй день он поступил так же. Ну и сертралин убрал, подумав, что тразодона достаточно. А через неделю на него навалилась мировая скорбь. Или представьте человека с бессонницей. Сомнолог проконсультировал его и обнаружил, что болезный не соблюдает гигиену сна: вечером пьет крепкий кофе, допоздна сидит в компьютерных играх, а днем, в обед, ложится спать и спит по два-три часа. Узнав, что дело в гигиене сна, пациент начинает ее соблюдать, и в течение месяца у него налаживается сон. Но через месяц он снова пьет кофе в полночь, играет в компьютерные игры и жалуется на плохой сон. Срыв может быть и у людей без ментальных расстройств. Человек с сахарным диабетом полгода питается по рекомендации эндокринолога, а потом берет и набрасывается на все сладкое. А гипертоник – на все соленое. Бегун, готовящийся к марафону, вдруг не выходит на тренировку один день, второй, а потом и вовсе перестает бегать. Философ Эмиль Мишель Чоран описал сцену, где тихая, скромная женщина вдруг разразилась криками и полностью разделась, глядя на онемевших от ужаса мужа и сына, после чего села и заплакала.

Во всем этом есть что-то исконно человеческое, разве нет? Я про хрупкость, про уязвимость той сложной конструкции, которую мы называем личностью. Я начал эту главу с упоминания о невообразимой, свойственной только человеку жестокости, но картина была бы неполной без упоминания о нашей ранимости. Я часто думаю о том, что рассказал Илья изнутри срыва. Не при каждом, наверное, срыве и не в каждой секунде отдельно взятого срыва есть момент, когда человек остается наедине с чем-то, с чем ему оставаться не хочется. Самое больное место срыва – это ощущение изгнания, потери и потерянности, ощущение lessness. Неважно, кто и в каких обстоятельствах тебя изгнал, и даже неважно, что это сделал ты сам. Ты чувствуешь себя изгнанным, посланным на три буквы, отодвинутым на периферию чего-то ценного. Вот что болезненно.

Выходит, мы поможем сорвавшемуся, если скажем: «Я здесь, ты можешь вернуться, я поддержу, я рядом». Так? С этим не согласятся те, кто сотни раз говорил такие слова зависимому ближнему своему. Эти несчастные люди годами спасают своего пьющего отца или мать, супруга, супругу, брата, сестру, своих пьющих детей. Находят в кабаках, привозят домой, снимают облеванную одежду, моют, кормят, разговаривают, плачут, умоляют. Всеми способами говорят: «Я здесь, я рядом, ты важен (ты важна)», протягивают руку. И тот, кому они протягивают руку, тот, кто тонет в болоте зависимости, говорит им: «Ты мне не ту руку протянул, нужна не левая рука, а правая… а, нет-нет, то есть не правая, а левая. В общем, отстань от меня!»

Илья сказал: «Как бы странно это ни звучало, срыв – это нормально. Ну, то есть сорвался человек – и ладно, в этом нет ничего такого». Я ответил, что к его срыву мы так и отнеслись: ну, сорвался и сорвался. «Нет, – говорил Илья, – мне изнутри срыва так не казалось, мне не казалось, что вы со мной». Тогда, наверное, срыв что-то такое делает с человеком, что у него возникает ощущение, будто другие от него отвернулись? Не знаю, буду думать дальше. Но Илья снова указал на нечто предельно важное: срыв – это нормально.

Если мы говорим о статистической норме, то сорваться – нормально, да. Бросить курить в итоге удается только 2–3 % никотинозависимых. Остальные рано или поздно срываются (чаще рано). Или взять алкоголь: как часто люди бросают и остаются трезвыми до конца жизни? Энтони Хопкинс, кажется, так и не сорвется. И Джейми Ли Кертис. Эти двое – мои любимчики, как вы заметили. Как и Джон Чивер. Стивен Кинг. Эрик Клэптон. Роберт Дауни – младший. Но таких, по-видимому, единицы. Статистическое отклонение. Гораздо больше тех, кто будет срываться, воздерживаться, снова срываться. И нам лучше дать срыву место в аддиктивном уравнении, а не убеждать себя и других, что его не будет. Нет-нет, пусть его не будет ни разу, я от всей души желаю этого всем, кто страдает аддиктивными расстройствами. Но если они сорвутся, то как быть? Что делать человеку до, во время и после срыва?

5

Срыв – это ужасно и ужасающе нормально.

У большинства абстинентов срыв случится[93]. У 7 человек из 10 срыв случится в первый же год воздержания. Половина оставшихся сорвется в течение второго года. До непрерывной пятилетней трезвости дойдет лишь небольшое количество людей. Однако статистика благополучного многолетнего воздержания на стороне именно вот этих, не сорвавшихся в течение пяти лет: в дальнейшем лишь 15 % из них вернутся в рецидив, оставшиеся же продолжат трезвое шествие по жизни.

Половина моих седых волос – это срывы Шаляпина. Аддикция своим бестолковым шумом часто засоряет эфир и оставляет незамеченными другие, намного более глубокие проблемы душевного здоровья. Хотя жизнь Саши сильно страдала от алкогольной зависимости, его самые тяжелые проблемы лежали в той части души, где у человека обитают тревога, отчаяние и полное одиночество. Эти состояния в моей профессии принято «упаковывать» в стандартные диагнозы. «Я поломанный, – говорил Саша. – Моя психика не выдержала весь тот ад, который я наблюдал в детстве». После года трезвости у него случился один срыв, через полгода – еще один, через три месяца – еще, а потом два года его жизнь представляла собой: а) запои и б) детокс. Иногда с короткими промежутками трезвости между б) и а). В эти промежутки мне изредка удавалось встречаться с ним, и я с большой печалью обнаруживал, что эти срывы Сашу серьезно ранят. Они его, поломанного, ломают еще сильнее. Он улыбался, конечно же: Шаляпин есть Шаляпин. Но… теперь уже улыбкой уходящего.

Бывает и так, что срыв играет роль катализатора позитивных поведенческих изменений. Один крупный IT-менеджер после года трезвости попробовал выпить. Ему важно было понять, точно ли он утратил способность контролировать количество употребляемого алкоголя. Попробовал – и улетел в недельный запой. С чем он вышел из запоя – с полной решимостью завершить отношения с алкоголем. Сейчас он трезв третий год: жена, дочь, работа, Telegram-канал и книга об осознанном отцовстве.

Вообще прагматический интерес представляет не то, что срывы случаются par excellence. «Я сорвусь, если А; я не сорвусь, если Б» – вот это, именно это стоит держать в эпицентре своих размышлений. Прагматизм в том, чтобы понять, что это за А и что это за Б. Понять и сфокусироваться на Б.

В материалах Sober One полно полезных текстов по предотвращению срыва: знаний, навыков, подсказок. Это важно: если у тебя в арсенале совсем нет никаких навыков и ты каждый раз вынужден терпеть, стиснув зубы, терпеть, чувствуя себя каким-то не таким, жалким, слабым, прокручивать в голове мысли вроде «Они-то могут пить, а я нет», «Все нормальные, а я дефектный», «Они контролируют себя, а я слабовольный», то ты сорвешься. Ну, или у тебя раскрошатся зубы (а потом ты сорвешься). Используя же навыки предотвращения срыва, ты каждый раз будешь управлять своей аддиктивной уязвимостью все более и более технично, с интересом, с удовольствием, с большим уважением к себе. Со временем навыки автоматизируются, становятся частью твоей идентичности. Навык STOP[94] помогает поставить текущий психический «стриминг» на паузу, сделать шаг назад, оглядеться и поступить осознанно. «Серфинг тяги»[95] помогает замечать нарастающую волну тяги, скользить на этой волне, как серфингист, наблюдая, как она, дойдя до максимума, постепенно сходит на нет. Навык HALT[96], который мы подсмотрели у Анонимных Алкоголиков, помогает в момент тяги обнаруживать и утолять другие, совершенно нормальные потребности, например голод. Можно мастерски овладеть десятком таких навыков, и все – живи комфортно и управляй своей жизнью. Или освоить один-два навыка – те, которые отлично подходят именно тебе. Можно также придумывать свои навыки, почему бы и нет.

Но мы пошли еще дальше. Меры по предотвращению срыва – это не просто набор уловок, которыми необходимо жонглировать в нужный момент. Мы разработали концепцию противорецидивного плана. Это тщательно продуманный жизненный проект, в котором каждый участник Sober One четко пишет: «У меня такая-то проблема», «Вот то, ради чего я хочу, могу и готов бороться день за днем», «Мне может помешать то-то и помочь то-то» и так далее. Меня потрясло, с какой серьезностью ребята подошли к составлению этого плана. Некоторые работали над ним несколько месяцев: многократно переделывали, структурировали, вносили новые пункты. Вот, например, противорецидивный план, которым любезно поделился Алексей Ежиков – бизнес-коуч, предпочитающий открыто рассказывать о своем аддиктивном опыте и опыте своей трезвости:

«У тебя алкогольная зависимость. Если тебе кажется, что это не так, прочитай признаки срыва, пройди тест. Твоя цель – стабильная качественная трезвость. Если у тебя в голове вопрос: "Я что, никогда больше не буду пить?" – отвечаю: "Ты намерен жить трезвой, осмысленной жизнью, опираясь на внутренние и внешние ресурсы; ты не знаешь, получится или нет, но ты стараешься каждую минуту, в том числе и сейчас". Ностальгируешь по алкоголю, вплоть до того, что вспоминаешь вкус глотка пива? Ты помнишь только позитивное той секунды первого глотка, но забываешь негативное последующих излияний, утра, больной головы, кучи потраченных денег, убитого здоровья, стыда перед командой поддержки и так далее. У тебя искаженные воспоминания о вкусе специальных отдушек и ароматизаторов для яда.

"Сухое похмелье" и ПАС – это, возможно, навсегда, но будет все реже. Так что:

1. Улыбаемся, дышим, проживаем день.

2. Тренируем навык HALT. Не допустить HALT – один из важнейших пунктов совладания с внутренними триггерами. Вкусно пожри, посмотри видео с собачками и котиками, ляг спать, напиши в чат».

И все в таком духе. А в конце Алексей написал письмо самому себе:

«Лёша-из-настоящего, привет! Это Лёша-из-прошлого.

Ты более целостен и явно сильнее, чем я. Но конкретно сейчас тебе тяжело, грустно, одиноко или даже все это вместе. Раз ты это читаешь, ты знал, что может случиться вообще все что угодно: пока мы живы, мы ни от чего не застрахованы. Я даже не хочу фантазировать, какой конкретно пиздец у тебя сейчас. Я очень тебе сочувствую. Я хочу напомнить тебе то, о чем ты знал и знаешь. Вот тебе список, может, что-то из этого поможет прямо сейчас.

1. Все проходит, и это пройдет. Ты отправишься дальше.

2. Ты – это не твоя боль. Но прими боль, отдайся ей.

3. Делай что должно, и будь что будет.

4. Ты не знаешь, зачем это тебе. Просто дай этому произойти.

5. Пойди побегай.

6. Читай "Литанию против страха".

Ты справишься. И Лёша-из-будущего скажет спасибо нам обоим».

6

Проблемы экологии, пандемия COVID-19, военно-политические столкновения ставят под угрозу благоденствие человека и человечества. Полагаю, в истории биологического вида Homo sapiens время от времени будут происходить тектонические потрясения, и, вполне возможно, это нормально для нас (срыв – это нормально). Но такое объяснение – не очень хороший анальгетик для той части души, которая болит. Существование Sober One тоже оказалось под угрозой: западные инвесторы от нас отвернулись, российским инвесторам стало не до нас, и для спасения нашего проекта мы не придумали ничего лучше, как переехать в Армению. На своей исторической родине я мог намного быстрее интегрироваться в социум, чем в других странах, найти нужных людей и продолжать наше дело, не отвлекаясь на грохот, с которым рушится привычный мир. Олег и Анна поселились в Цахкадзоре, я с семьей – в Ереване, детей кое-как устроили в местную русскую школу.

Олег в начале весны был активен, но к маю он не просто выгорел, а напрочь испепелился. Аня, переживающая за новый и пока не очень понятный вираж в истории России, тоже с трудом заставляла себя работать. В июле мы встретились в Ереване, поели гату, попили кофе и сошлись на том, что им обоим стоит отойти на один-два месяца ото всех дел. Потому что важно, чтобы каждый из нас был в форме. Сначала – забота о себе. Аня трезва более семи лет, Олег – пять лет, и они настолько изменились за годы трезвости, что я уже давно перестал волноваться, что кто-то из них сорвется. Но ведь есть и другой срыв. Тот, что ломает в нас человека. Есть такие срывы, после которых ты остаешься сломленным на многие годы. Убрать руки от станка, сделать шаг назад, вернуться к себе, в свой угол, зализывать раны и обустраивать свою жизнь – вот такой у нас был противорецидивный план.

Я написал пост в своем Telegram-канале:

«Всем привет! Нам не хочется замораживать проект, будем биться до конца. Чем вы можете нам помочь?

Можете рассказать о нас. Если проходите программу – расскажите об этом. Если вы мой коллега – расскажите, как Sober One помог вашим пациентам. Если хотите помочь пожертвованиями – помогите. Если хотите стать меценатом или инвестором – напишите мне».

Этот пост увидели тысячи человек. Нам начали писать те, кто знает о нас, и те, кто не знает. Догадайтесь, сколько человек к нам пришло за месяц? Всего лишь 14. Все, надо признать: какую бы великолепную программу мы ни придумали, какие бы уважаемые люди нас ни рекомендовали, нами будут интересоваться лишь немногие. Почему? Потому что ответ «нет». Ответ на самый первый вопрос Олега, хотят ли зависимые решить проблему алкоголя, будет «нет». Почти всегда они этого делать не хотят, не могут, не готовы. Лишь единицы обладают сразу несколькими критически важными характеристиками: страдают алкогольной зависимостью, признают это и хотят бросить, доверяют науке, умеют пользоваться смартфоном, предпочитают самостоятельно разбираться в своей проблеме, готовы общаться в чате.

В одном из старых чатов – в том, который раньше назывался «Хьюстон», – мне написали «старожилы» программы. Написали, что было бы жалко похоронить Sober One. Что они хотят понять, чем смогут быть полезны. Я с ними «встретился» по видеосвязи, и каждый из них сказал мне одно и то же: сами они видят ценность программы и очень благодарны за годы своей трезвости, однако при этом почти никому из них не удалось привести в программу хоть кого-нибудь из пьющих знакомых. «Кому бы я ни говорил, что есть великолепная программа, что в ней все по науке, никто не захотел в Sober One». «Я говорила: "Ты сам решаешь, бросить или нет, никакого давления, все очень комфортно", но люди лишь ухмылялись». «Я говорил: "В конце концов, посмотри на меня, вспомни, как у меня было раньше, как я выглядел тогда и как выгляжу сейчас" – нет, им это неинтересно». Такие дела. «Думаем, – сказали мне "старожилы" Sober One, – надо смириться с этим: людям не нравится признавать, что у них есть проблемы с алкоголем, и тем более не хочется решать эти проблемы».

И мне ответил один знакомый. Человек, которого я видел лишь несколько раз в жизни, позвонил и сказал: «Я знаю, что вы делаете доброе дело. Знаю, что при хорошем раскладе это может изменить общество. Я готов быть меценатом. Буду помогать вам деньгами, связями – чем смогу. Просто продолжайте делать то, что делаете. Не сдавайтесь».

18

Наитрезвейший

Если вопрос вообще может быть поставлен, то на него можно также и ответить.

ЛЮДВИГ ФОН ВИТГЕНШТЕЙН

1

Что, если…

Что, если эту главу я поставлю в подчинение вопросу «Что, если?..»

2

Что, если весь корпус знаний Sober One неверен?

Это допущение, смелое, даже дерзкое и потому кажущееся еретическим, вместе с тем слишком интересно, чтобы быть отброшенным и забытым. Возникло оно у меня примерно год назад, сначала как всполох случайной мысли, потом как удивляющее меня своей назойливостью размышление, а с мая 2022 года – как четко заданный вопрос, угрожающий приходить снова и снова, пока ответ на него не будет получен. Каждый порядочный ученый старается уравновесить в своих изысканиях Шлика и Поппера. Но есть неугомонные служители науки – те, кого не портит интеллектуальный капитал, те, кто всегда находится на некоторой дистанции от всего, что происходит вне и внутри ума, те, кто начинает день с вопроса «Так ли это?» и ложится спать с вопросом «Так ли это?». Они сомневаются в полученных данных, в экспертной оценке этих данных, в сделанных на этом основании выводах, в самой человеческой способности что-то познать. В разуме и сердце каждого из них хулиганствует демон Фейерабенда, ухмыляющийся: "Anything goes". Они знают: в этом интеллектуальном поиске нет конечной остановки. Эти некомформные, некомфортные ребята – мои герои.

Что, если все не так, как мы думаем?.. А что, кстати, мы думаем? Мы начали с нескольких гипотез. Заручились кучей исследований, чьи данные говорят в пользу наших гипотез. Построили целую программу, воплотили ее в приложение. Люди ее проходят. Часть из них добиваются поставленных целей: бросают пить-курить, преодолевают острую и подострую абстиненцию, учатся совладать с тягой, налаживают свою жизнь. Они признательны нам и благодарны самим себе за важные перемены в своей жизни. Но что, если в реальности дела обстоят иначе? Во-первых, есть те, кто так и не бросает: не хочет, или не может, или и то и другое. Во-вторых, полно людей, бросающих пить и курить безо всяких программ. Мой дед – я рассказывал о нем в восьмой главе – бросил курить, как только я ему сказал, что тромбоз бедренной вены у него был из-за курения. Он не знал о прилежащем ядре, амигдале и префронтальной коре. Он никогда не слышал таких слов. Дофамин, ацетилхолин, кортиколиберин – вся эта терминологическая абракадабра ему не понадобилась для того, чтобы бросить курить. Его не напугал крепкий пятидесятилетний стаж курения и полное отсутствие опыта некурения во взрослой жизни. Он не шел по стадиям Прохазки: не было ни размышления, ни подготовки – ничего такого. Как он это сделал?.. Другой мой дед – я собираюсь его навестить, он живет в приграничном селе, недалеко от города Берда, известного нам из книг Наринэ Абгарян про Манюню, – так вот, этот мой дед бросил курить, когда его младший сын сказал: «Не обнимай меня, от тебя плохо пахнет». Когда такое сказал едва научившийся говорить ребенок, мой дед в тот же день бросил курить и не курит поныне, а ведь с тех пор прошло сорок пять лет. Вы тоже наверняка можете назвать имена нескольких человек из своего окружения, которые бросили пить или курить. Я знаю с десяток человек, бросивших героин безо всяких программ реабилитации, без групп взаимопомощи, без лекарств. Как они это сделали? Что, если есть «неофициальный», «партизанский» способ выбросить из жизни все это назойливое дерьмо? Да, вопрос следует поставить именно так. Нельзя говорить «корпус знаний Sober One неверен»: пришлось бы опровергнуть сотни солидных исследований да еще поставить под сомнение опыт выздоровления большого количества людей. Но можно предположить, что существует облегченный и при этом не менее (а более?) эффективный путь поведенческих изменений. Что это за путь?

3

Что, если…

Что, если убрать из уравнения «зависимость»? Я перестал видеть практический смысл в этом понятии. Нет, бывают случаи, когда люди строят свою трезвость на убеждении «Я зависимый» или «У меня болезнь, я нуждаюсь в лечении». Тогда я использую этот понятный и приемлемый для них термин. Но самую важную роль в терапии играет не это. Для большинства людей – не это. Вот как протекает диалог в моем кабинете:

– Доктор, только не говорите, что у меня алкогольная зависимость.

– Не говорю.

– И… что у меня?

– Вы выпиваете запоями, которые длятся пять – семь дней; ваша жена подала на развод из-за того, как много вы выпиваете; вас уволили с двух работ; вы дважды попадали в больницу с черепно-мозговой травмой. Вот что у вас. И вы сами, добровольно пришли поговорить об этом со специалистом. Зависимость это или нет – что вы собираетесь с этим сделать?

– Дальше будет только хуже. Я это понимаю. Пора заканчивать с этим. Я здесь именно для этого.

После чего мы принимаемся за работу. Думаете, работа идет хуже оттого, что мы выбросили из пространства диалога словечко «зависимость»? Она идет так же хорошо или даже лучше. Намного лучше, чем с теми пациентами, которые раз в два месяца приходят с одной и той же «гениальной» идеей: «А все-таки иногда мне кажется, что у меня нет зависимости». Вместо того чтобы взяться за реальные изменения в своей жизни, эти бедолаги сидят и размышляют: зависимость у них или нет? Или да? Или нет? Или да?

Я не первый додумался очистить коммуникативное поле от вредоносных и бесполезных понятий или хотя бы понизить их в статусе. То, что сегодня известно как безобидно-игривое «биполярное аффективное расстройство», когда-то называлось угрожающе-тягостным термином «маниакально-депрессивное помешательство». В Японии «шизофрению» переименовали в «расстройство интеграции»[97]. В Корее тоже. Потому что, подумали японские и корейские врачи, человека разрушает не только шизофрения, но и известие о том, что у него шизофрения. После терминологического ребрендинга с пациентами стало проще говорить об их проблеме, а пациенты стали охотнее соглашаться на лечение, что улучшило показатели их здоровья. Зависимость тоже лишили статуса ключевого диагноза: в DSM-5 вместо «синдрома зависимости» фигурирует «расстройство употребления психоактивных веществ». Здесь, как мне кажется, важна не «эвфемичность» замены терминов, а именно разжалование «синдрома зависимости»: он больше не является чем-то «жанроопределяющим». И ничего, мир аддиктологии не рухнул. Думаю, если бы у меня были проблемы с алкоголем, для решительных действий мне было бы достаточно понимания, что эти проблемы есть. Ни одна проблема – это не проблема in se. Любая проблема – это проблема в отношении чего-то. Она покушается на что-то. Из-за проблемы страдает то, что для меня важно. То, что ценно. То, что я не готов терять. Проблема своим режущим концом направлена на мои ценности, и меня это не устраивает.

Что, если убрать из уравнения всю нейробиологию? Когда я задал себе этот вопрос, у меня заныл мозг – ну, или что в таких случаях обычно ноет у господ ученых вместо души. И все же люди справляются и без знаний по нейробиологии зависимого поведения. И что, если убрать стадии поведенческих изменений? (По ту сторону океана во сне беспокойно зашевелились Джеймс Прохазка, Джон Норкросс и Карло ди Клементе.) Хотя за основу основ я взял именно идею стадийности поведенческих изменений, я с самого начала видел несоответствия, я о них писал прежде. Что, если на несколько минут забыть об этих пяти стадиях и фокусироваться на том, что они описывают? Они описывают готовность. Стадии как бы говорят: готовности к изменениям у людей сначала нет, потом она формируется в процессе размышления, потом, когда она сформирована, люди готовят свою жизнь к изменениям, потом приступают к реализации этих изменений и при хорошем раскладе поддерживают достигнутые результаты и даже добавляют к ним новые достижения. Готовность, подумал я. Все остальное – лексический мусор. Что, если понятия, которые описывают реальность, заслоняют собой эту реальность и мешают нам лучше видеть ее? У этого явления даже есть название – «нагруженность теорией». Что, если стадии и процессы поведенческих изменений, заботливо и подробно описанные по ходу изучения исследовательских данных, заслоняют от меня мелкие, но важные подробности реальной жизни моих пациентов? Готовность… Действительно, что может пойти не так, если я оставлю одну только готовность? Но готовность выглядит неряшливо и неполноценно без указания ее предмета, ее цели. Готовность к чему? В случае с синдромом зависимости можно набросать список терапевтически релевантных готовностей: готовность наблюдать за своим аддиктивным поведением и делать фактчекинг в течение месяца (чтобы увидеть и убедиться: ожидал получить то-то, а вместо этого или вместе с этим получил то-то и то-то); готовность снизить количество и частоту употребления (чтобы оценить, возможно ли это в принципе и если да, то какой ценой); готовность сделать одно-, двух- или трехмесячный перерыв в употреблении (чтобы посмотреть, какова она, эта трезвость); готовность, в конце концов, жить трезвой жизнью. Готовность достичь той или иной цели всегда связана с каким-то поведением. Если я готов из точки А дойти до точки Б, то встать и двигаться к точке Б – это поведение, без которого выделение проблемы, беспокойство о ценностях, выявление готовности, целеполагание не имеют смысла.

Итак, вместо тяжеловесного понятийного аппарата у нас есть: 1) проблема; 2) ценность; 3) готовность; 4) цель; 5) поведение.

4

Истории известных мне людей, избавившихся от аддиктивного поведения достаточно быстро и без особых знаний и навыков, без медикаментов, психотерапии, меня, безусловно, воодушевляют. Но я бы хотел услышать о десятках тысяч, а лучше о миллионах таких случаев.

Британский фонд по борьбе с алкоголизмом Alcohol Change UK в 2013 году запустил челлендж Dry January. Цель челленджа – оставаться полностью трезвым весь январь. Ни пинты пива. Полная, безоговорочная трезвость. Я не знаю, сколько человек захотело принять участие в таком челлендже в 2013 году, но в 2014-м их было 17 тысяч человек, а в 2019-м – 3 миллиона. 3 миллиона пьющих британцев решили прожить январь с трезвой головой. «Видимо, в феврале они пустились во все тяжкие», – подумал каждый второй читатель. Такие опасения были, кто-то уже придумал термин «влажный февраль» (Wet February), но нет: 67 % участников челленджа в течение последующих шести месяцев выпивали меньше по сравнению с прошлым годом или не выпивали вовсе. Ну и по другим показателям у участников Dry January тоже все хорошо: большинство из них отмечали прилив сил, улучшение сна, снижение веса, сохранение денег и прочие бонусы трезвого бытия[98]. Есть и другие похожие челленджи – Dry July, Sober October и т. п., и мне вот что важно: их участники прекрасно обходятся без знания биомедицинских и психологических подробностей, описывающих их отношения с алкоголем. Для них все просто – месяц трезвости, после чего одни стараются выпивать меньше, а другие продолжают оставаться трезвыми.

Я что хочу сказать? В одиночку или сообща многие люди справляются с проблемным употреблением алкоголя. Сообща веселее, да и результаты, наверное, лучше. Зависимое поведение – это поведение, и если его трудно изменить, то это, возможно, означает лишь, что привычное поведение трудно менять. Из 100 человек, купивших абонемент в тренажерный зал, 90 перестают туда ходить в течение первых трех месяцев[99]. То есть до конца года доходят лишь единицы. А ведь речь не об избавлении от зависимости – речь здесь о спорте. Изменить поведенческий план повседневной жизни большинству людей трудно.

Поведение… Все, что мы делаем с момента пробуждения до отхода ко сну, – поведение. Все, что делаем от рождения до смерти, – поведение. Наши движения, наша речь – поведение. Радикальные бихевиористы к поведению относят также мысли, эмоции, желания. Что, если при изменении зависимого поведения нужно фокусироваться не на зависимости, а на поведении? Если исследовать «под микроскопом» наше повседневное поведение, можно обнаружить повторяющиеся паттерны. Мы называем эти паттерны привычками и делим их на хорошие и плохие. И те и другие выполняют определенные функции, и те и другие могут быть важными и нужными для нас. Но одни в конце концов улучшают качество нашей жизни, а другие способны ухудшить жизнь и даже несут угрозу для нашего существования. Что, если для многих людей, страдающих алкогольной, никотиновой и другими зависимостями и желающих изменить свою жизнь, окажется эффективным фокус на поведенческих изменениях? Один месяц плотной работы над изменением привычек может разделить жизнь на «до» и «после». Что, если организаторы Dry January случайно открыли самое эффективное решение?

Я думал над этим в июле и августе 2022 года. Хотел по привычке броситься изучать теорию – ну, перечитывать классиков бихевиоризма и все такое. Даже, наверное, не классиков, а популяризаторов техник поведенческих изменений – Чарльза Дахигга, Джеймса Клира, Скотта Янга, – но остановил себя. Возможно, я перечитаю Маршу Линехан, Стивена Хайеса, Никласа Торнеке. Совершенно точно я намерен изучить контекстуально-поведенческую науку. Но все эти книги… Нет. Я не так поступлю. Я начну с самих поведенческих изменений. С того, что нужно делать руками и ногами, делать день за днем, несмотря на мешающие этому обстоятельства. Люди, которые меня вдохновили своим примером, не читали Скиннера, Павлова и остальных. Я поступлю, как они.

Что я хочу изменить в своих привычках? Ненужные привычки уже много лет как остались позади, но, как я вижу, есть трудности с поддержанием нужных и важных привычек. С начала 2022 года я пытаюсь внедрить в свою жизнь ежедневное изучение английского языка, спорт и работу над рукописью этой книги. Что показывает трекинг привычек? Ничего хорошего: английский и спорт я внедрил на 15–20 % от задуманного, а работа над книгой в некоторые месяцы еле доходила до 10 %. Фактчекинг – жестокая в моем случае встреча с реальностью. Что-то не так с моим способом внедрения привычек. Я хочу разобраться, что именно.

В конце августа в своем Telegram-канале я опубликовал анонс: давайте, написал я, начнем месячный челлендж по множественным поведенческим изменениям. Уберем не те привычки и внедрим те. На анонс откликнулось 55 человек. Я создал чат для челленджа, и мы начали.

5

Большую часть жизни словосочетание «полезная привычка» вызывало у меня зевок от скуки. Потому что в моей персональной семантике «полезная привычка» неведомым образом была связана с инструкцией «надо», а «надо» – с нежеланием что-либо делать. Потому что «надо» – это принуждение, ограничение, покушение на мою свободу. Если у вас тоже так, подумайте над словами Джеймса Клира: «Привычки не ограничивают свободу. Они создают ее. Действительно, люди, которые не управляют привычками, часто имеют минимум свободы. Так, не имея хороших финансовых привычек, вы будете постоянно бороться за каждый доллар. Не имея хороших привычек, связанных со здоровым образом жизни, вы будете постоянно испытывать недостаток энергии. Не имея хороших привычек, связанных с учебой, вы будете постоянно чувствовать себя отстающим. Если вы постоянно вынуждены принимать решения для выполнения простых задач: когда мне тренироваться, куда отправиться, чтобы написать письмо, когда оплатить счета – у вас не остается времени на свободу. Только сделав основы жизни проще, вы можете создать ментальное пространство для свободных мыслей и творчества (курсив мой. – М. А.)»[100]. Подумали? Я тоже подумал и полностью согласен с Клиром. Привычки не сковывают жизнь. Да, на них уходит какое-то время, но еще больше времени высвобождается для того, что мы любим и ценим.

Пока люди добавлялись в чат, я размышлял над челленджем. Слово challenge переводится как вызов. Чей вызов? Нет того, от кого исходит вызов, но при этом есть ощущение, что вызов брошен, и брошен он мне. Я обнаруживаю у себя волнение и интерес. Будто одна моя часть боится и сомневается, а другая говорит: «Давай посмотрим, как мы с этим справимся». Оглядываясь назад, я вижу, что жизнь регулярно бросала вызовы, которые я принимал с волнением и интересом, и самые яркие моменты моей биографии связаны именно с этим – с тем, как я принимал вызовы и приступал к делу. Мне знакомо чувство, которое я бы назвал радостью преодоления. Чувство, с которым я бы хотел прожить свои законные сто лет.

Для челленджа я выбрал название Soberest. Sober переводится как здравомыслящий, рассудительный, трезвый. Я намеренно поставил значение «трезвый» в самый конец, мне в sober важна в первую очередь ясность ума: «Дай мне ясность, с остальным я сам разберусь»[101]. Окончание -est передает дух превосходства и состязательности.

Я задумал челлендж, тезаурус которого был бы свободен от привычных для меня медико-психологических терминов. Помните ту чаньскую историю, в которой монах пришел к наставнику и пожаловался, что много лет медитирует, штудирует сутры, но никак не может достичь просветления? Наставник спросил, обедал ли монах. Тот ответил: «Да, я сегодня обедал». «Тогда иди, – сказал наставник, – и помой свою миску». По преданию, в этот момент монах пережил просветление. Весь предстоящий сентябрь, пока будет идти челлендж, я планирую «мыть миску». Никаких сутр. Если просветление случится, оно случится[102].

30 и 31 августа мы всем чатом приступили к подготовке: начали с того, почему мы пришли на этот челлендж, почему нам важно, чтобы челлендж нам помог, что мы при этом получим и что потеряем в противном случае. Потом сформулировали цели. Я предложил выбирать одну-две, максимум три цели.

Чат получился оживленный, участники быстро подружились и в работе с привычками продвигались настолько бодро, что я не верил своим глазам. Самым же невероятным было то, что мои собственные ежедневные привычки – час английского, час работы над рукописью, полчаса спорта – давались мне легко. Я снабжал участников челленджа минимальной информацией. Когда речь шла о полезных привычках, я рассказал о трехкомпонентной структуре привычки (триггер – действие – вознаграждение) и дал кое-какие практические рекомендации по поводу каждого компонента. При обсуждении нежелательных привычек я лишь рассказал об «эффекте белого медведя». Психотерапевты, работающие с навязчивостями и тревожностью, объясняют своим клиентам, что мозг затрудняется выполнять инструкции вроде «не думай о том-то», потому что, чтобы не думать о чем-то, мы должны подумать о том, о чем нельзя подумать, а это противоречит инструкции «не думать». На самом деле «белый медведь» не ограничивается парой психических расстройств – его ареал охватывает и аддикции, и депрессию, и так называемую норму. Наше сознание интенционально: оно направлено на свой предмет, оно неотделимо от своей очемности (aboutness). Если ты хочешь перестать курить, то что ты хочешь перестать делать? Правильно: курить. Ты не выбросишь из головы «курить», пока пытаешься выбрасывать это. Первое упоминание «ловушки белого медведя» я нашел у литературоведа Виктора Шкловского в его поздней книге «О теории прозы»: «Город Тула стоит на небольшой реке Упе. В ту реку впадает маленькая речка Воронка. Над Воронкой высокий берег, дубрава; в дубраве без памятника, без надписи завещал похоронить себя Лев Толстой. Был у него брат Николай, умеющий рассказывать детские сказки. Он говорил, что если найти зеленую палочку и закопать ее над рекой Воронкой на небольшой полянке среди дубов, то возникнет человеческое счастье. Возникнет общество "муравьиных братьев". Дети даже играли в эту игру, садясь под стол тесной группой, говорили друг другу хорошие слова. Они создавали модель нового человеческого общества – без борьбы, без ссор, без заговоров. Но трудно было создавать обстановку, при которой совершилось бы это чудо. Зеленую палочку надо было не просто найти. Во-первых, нужно было быть хорошим человеком, а дальше начинались странные заклинания: надо было целый год не видать зайца – ни живого, ни мертвого, ни жареного. Потом надо было стать в угол и не думать о белом медведе. Это очень странное предложение – о чем-нибудь не думать. Это трудное правило»[103]. Наблюдая год за годом за сотнями людей, которые пытаются бросить алкоголь, никотин и другие назойливые вещества, я видел, что одни поворачиваются лицом к своей жизни и проживают ее в соответствии со своими ценностями, другие же мучаются, постоянно думая о том, что они бросили. Проживая свою трезвую жизнь в мучениях, они не жили, а боролись против белых медведей. Мне показалось важным именно этим знанием снабдить участников челленджа Soberest. Оказалось, им это было нужно.

Когда ты приступаешь к челленджу, реальность разделяется на две части. Одна часть разными способами пытается воспрепятствовать реализации ежедневных целей, другая – предоставляет возможности. Это я понимал с самого начала: задача не в том, чтобы автоматически внедрять одну и ту же активность день за днем, а в том, чтобы преодолеть одни обстоятельства и использовать другие и иметь в виду, что завтра обстоятельства могут быть иными.

Итак, привычки, структура «триггер – действие – вознаграждение», «белый медведь», препятствия и возможности – эти и еще несколько простых понятий вошли в нехитрый глоссарий челленджа.

6

В конце сентября я читал чат челленджа и думал: «Как все эти годы я не замечал этого? Как я мог упустить, что для изменения зависимого поведения важно работать не с зависимостью, а с поведением?»

«Сентябрьский челлендж изменил мою жизнь. Основной целью у меня был отказ от алкоголя. Остальные цели тоже важны, но не настолько. Чтобы была понятна серьезность проблемы: у меня стаж употребления 25 лет, причем в последнее время пил запоями. Первые две недели челленджа я жил в аду: бессонница, одни и те же мысли по кругу, раздражительность, очень сильная тяга. По вечерам как тигр в клетке мерил шагами квартиру, оставалось только рычать. Как только физиология моя пришла в норму, я вернулся в спорт и сбросил несколько кило жира. Стало приятно смотреть на мир трезвыми глазами, многое переосмыслил, много чего успел сделать. Планирую сделать еще больше, и теперь меня это не пугает».

«Моей целью была борьба с алкоголем. Именно так: борьба. С этим я присоединилась к челленджу. Я не запойный алкоголик: выпивала немного, но каждый день. Я жила с этим противным состоянием: с одной стороны, "это ужасно, надо прекратить", с другой стороны, "сегодня такой тяжелый день, пара бокалов не помешает". И так бесконечно. Борясь с "белым медведем", я всегда держала его в фокусе, а ведь мы, оказывается, усиливаем то, на чем фокусируем свое внимание. Есть большая разница между "я против войны" и "я за мир". Я поставила цель: "30 дней без алкоголя". И сама в это не верила. Потому что мой рекорд трезвости в этом году – 2 дня. Так вот: ничего ужасного со мной не произошло. Я про физиологию и про эмоции. Я была трезва, много гуляла, читала, начала закрывать долги по учебе. Неприятно осознавать, конечно, что алкоголь все эти годы заслонял от меня то, что я люблю делать и как я хочу жить. Что ж, с этим я иду дальше».

«Для меня челлендж стал поворотной точкой, вокруг которой я строю новую себя – действующую, а не только мечтающую о действиях, верящую в себя и свои силы, смотрящую на себя с нежностью и пряником, а не кнутом, виной и стыдом. Несколько ежедневных привычек стали для меня тишиной и спокойствием в центре смерча. Я никогда раньше не делала того, что делаю сейчас, – эти простые, понятные вещи. Я поглощала литературу по самоподдержке, искала какое-то ЗНАНИЕ, которое поможет мне все понять и исправить себя. Это была борьба. Челлендж помог мне приступить к действиям. Буквально со второго-третьего дня я включилась, преодолела коммуникативный барьер и всех участников искренне полюбила, увидела в них настоящих людей, порадовалась этой встрече. Почувствовала, что я часть этого сообщества, такого искреннего, неидеального, такого классного, черт возьми!»

Десятки подобных отчетов в сентябре, октябре, ноябре, декабре. А что насчет меня самого? В сентябре я переболел ковидом, поэтому в рамках челленджа цель по спорту была достигнута всего лишь на 70 %. Цели «писать книгу» я достиг на 100 %, цели «учить английский» – тоже на 100 %. А сколько было до челленджа? Не более 20 %. Тот монах из чаньской истории пережил просветление, когда наставник сказал ему: «Помой миску». Наставник направил внимание монаха на простую и грубую реальность. Я тоже пережил просветление. До челленджа я был уверен, что мне что-то мешает достигать поставленных целей. Что именно мешает, я не знал. Я надеялся, что челлендж поможет мне увидеть и устранить препятствия. И челлендж мне показал, что препятствий нет. У меня их не оказалось. Для того чтобы что-то делать, нужно начинать делать.

Я допиваю крепкий «иргачефф» и хочу прямо сейчас помыть чашку. Потом вернусь и закончу эту главу.

7

Я размышляю вот о чем. То, что сотни благодарных людей пишут о своей новой, свободной от аддиктивных веществ жизни, и то, что я сам при этом бесконечно возвращаюсь к базовым положениям и перепроверяю их надежность, – это хорошо. Только так мы, профессионалы, можем двигаться вперед. Не то чтобы я сейчас написал что-то новое – Пиррон, Энесидем и другие недоверчивые античные ребята знали об этом в IV веке до нашей эры.

Я размышляю о размышлении. Стадия, которую Джеймс Прохазка и его коллеги назвали «размышление», нужна для того, чтобы люди взвесили доводы за сохранение status quo и доводы в пользу поведенческих изменений. На этой стадии люди думают о плюсах и минусах употребления алкоголя, табака и т. п. Это стадия колебаний. Стадия, когда «хочу пить» и «хочу бросить» сосуществуют, уступая место друг другу лишь на короткое время. В Sober One для людей, находящихся на этой стадии, написано довольно много заданий. Намного больше, чем для других стадий. Потому что мы знаем: в отличие от других проблем со здоровьем, таких как сахарный диабет, гипотиреоз, депрессия, от зависимости люди не торопятся избавляться. Мы знаем: к серьезным поведенческим изменениям проще приступить после того, как колебания остались позади. После того как амбивалентность преодолена. Но что, если мы, помогая людям размышлять, мешаем им двигаться вперед? Что, если кто-то, размышляя, движется вперед, а кто-то с «чистой» совестью заявляет своим близким: «Я не просто пью, поймите, я размышляю!» Что, если какой-то части «аддиктивных мыслителей» нужен и полезен акселератор поведенческих изменений?

Я размышляю о себе. То, как много я читаю, то, как много знаний перешло со страниц потрясающих книг в мой мозг, не помогло мне увидеть, как справляться с такой несложной, в общем-то, задачей, как поведенческие изменения. Потому что знать – не значит понимать, понимать – не значит принимать, принимать – не значит применять, применять – не значит повторять это до тех пор, пока цель не будет достигнута. Я много раз говорил это другим и вот впервые говорю себе.

И наконец, я размышляю о жизни.

19

Вопрос жизни и жизни

Все религии пройдут, а это останется: просто – сидеть на стуле и смотреть вдаль.

ВАСИЛИЙ РОЗАНОВ

1

«Я – жизнь, которая хочет жить среди жизни, которая хочет жить». В молодости заповедь доктора Швейцера заворожила меня не волевым «хочу жить» и не сострадательным «среди жизни, которая хочет жить», а простым биологически точным утверждением «я – жизнь». Не «я – человек», «я – личность», «я – гражданин такой-то страны», а «я – жизнь». Мое тело, мой ум, я – жизнь. Древние греки, говоря о жизни, использовали два слова: ζωή, когда вели речь о факте жизни, и βίος, когда говорили о том, как ее проживают. Для меня наилучшая βίος – та, которая включает в себя ζωή как высшую ценность.

– Не каждая жизнь хочет жить, – заметила одна моя коллега. – Я не хочу. И никогда не хотела. Меня здесь ничего не держит.

Она потом совершила самоубийство: пошла на мост и…

За год до этого она пришла ко мне на консультацию, но не для того, чтобы я ей помог жить. Наоборот.

– Я пришла сказать, что решила уйти из жизни. Решение принято, дороги назад не будет. Почему же я пришла? Пришла убедиться, что ничего не упустила. Если ты мне покажешь хоть что-то, что я могла упустить, я дам себе шанс. Но ты не покажешь. Мы поговорим пятьдесят минут, потом я выйду и пойду туда, куда намерена пойти, и сделаю то, что намерена сделать. Я хочу закончить эту бессмысленность под названием жизнь, мне она не нужна.

– Ты пришла не за помощью.

– Да, не за помощью. Я пришла убедиться, что права. Я не хочу жить.

– Хорошо, – сказал я, – если ты пришла не за помощью, а за чем-то другим, то у меня этого нет.

Она молчала.

– Ты задумалась.

– Да. Я думала, ты меня будешь отговаривать.

– Ты рассчитывала на это. Потому что ты хочешь жить?

– Видимо, хочу, да. Я этого не осознавала. Я была уверена, что не хочу. Но теперь получается…

В течение года мы с ней встречались несколько раз. Она страдала ПТСР (пережила сексуальное насилие в детстве), тяжелой депрессией и алкогольной зависимостью. 87–91 % суицидентов страдают тем или иным психическим расстройством[104]: или этим людям до такой степени плохо, что они не хотят жить, или расстройства психики напрямую толкают их к суициду. В первом случае суицид кажется спасением и выходом, во втором – это проявление и исход болезни. К сожалению, у моей коллеги была непереносимость практически всех препаратов, которые назначали я или она сама себе, а те два-три препарата, которые она переносила, не работали. На психотерапию не соглашалась: имела болезненный опыт. В общем, у нас ничего не вышло. Ничего.

Я склонен полагать, что хотеть жить – имманентное свойство ζωή, и если какая-то жизнь не хочет жить, то нельзя рассматривать это нежелание в отрыве от причин, которые к нему привели. Хорошо бы вовремя обнаружить эти причины. Хорошо, если они могут быть устранены. Иначе – беда.

Я буду просто писать эту главу, ладно? Кажется, она последняя. В ней я не пришел к завершающей идее, мудрости или «морали». За почти двадцать лет работы с зависимыми я ничего такого не понял. Люди рождаются, взрослеют, по разным причинам становятся зависимыми. Часть из них делают попытки выбраться из зависимости. У некоторых это получается. Вот и все. Я буду писать о людях. Одни уже ушли в вечность. Они смотрели на этот мир с тоской: здесь есть праздник, на празднике есть радость, но они сами лишены и праздника, и радости. Другие живы и хотят жить, но, может, не так, как живут, а как-то иначе. Они хотят ощутить в груди тепло – так тепло должно быть тем, кто попал на праздник. Я буду просто писать, но у меня нет ни одного ответа на вопросы о зависимости, о любви, о человеческих желаниях, ни одного ответа, который казался бы мне удовлетворительным и окончательным. Но я хочу написать, что поиск продолжается, что я встречаюсь и разговариваю с людьми, думаю о них, думаю о себе. Я возвращаюсь вечером домой, обнимаю своих любимых, сажусь в кресло, беру в руки книгу, незаметно смотрю на жену и детей, смотрю с нежностью и беспокойством, смотрю и думаю: «Мы ведь живы, правда? Что значит жить? О чем мы говорим, когда говорим о жизни?»

2

Сакин[105], бро, хочу написать о тебе. Читаю повесть, черновик которой ты и Павел Тетерский писали в записных книжках, украденных в магазинах Лондона. Когда мы познакомились, я сказал, что твои книги, снискавшие почет и признание хулиганствующей интеллигенции, прошли мимо меня: я тогда утратил зарождавшийся было интерес к контркультурной литературе. Успел погрузиться в «Страх и отвращение в Лас-Вегасе», но только это. Книги других очаровательных оборванцев – Уильяма Берроуза, Чарльза Буковски, Эбби Хоффмана – я не смог осилить. Лишь недавно, в прошлом году, прочитал «Бродяги дхармы» – добротный экзистенциальный роман, да.

Книга «Больше Бена» в целом слабая. Говорю это не из брезгливости к образу жизни евробомжей, который вы с Тетерским натужно воспеваете, а из-за скуки: обилие литературных штампов, «картонность» персонажей, общая неряшливость слога меня заставляют зевать. Но это неважно, я читаю так, будто ты разговариваешь со мной, так что улыбнись со своих холодных православных небес – я пойму это той частью души, в которой сохранилась тоска по лучшему известному мне бродяге. Я читаю эту аддиктологическую пародию на «Записки сумасшедшего», и в водовороте алкоголя, наркотиков, грязи вдруг появляется Тони. Тони помог тебе. В помощи нет ничего особенного. В жизни полно добрых людей, но я не могу равнодушно пройти мимо Тони. Потому что смотрю на него твоими глазами, бро. Смотрю – и не могу пройти мимо. Я приведу здесь весь фрагмент, сохранив орфографию и пунктуацию:

«Дружище Tony from Jamaica спросил в конце дня, улыбаясь:

– "Tired?"

– "Like a dog"

– "Now u'll go straight to home & go to bed, i think?"

– "No"

– "??"

– "I've got no home.."

– "What do u mean by sayin' "No Home"???

– "I mean i'm homeless"

Обычная улыбка сползла с лица Тони, и он куда-то отчислился. Ну вот, тоскливо подумалось мне, наверное, поехал в агентство стучать. (Бездомный здесь не может иметь работу на кухне по каким-то санитарным причинам). Но я ошибался.

Когда, пошатываясь, я вышел из ресторана, Тони, сидящий в своей машине, начал мне бибикать и делать какие-то зазывные знаки.

Сажусь к нему в машину. Тони отвозит меня к ближайшему магазину, покупает еду, пиво, сигареты (по кредитке) и дает 5 фунтов со словами: "Sorry, that's all cash, i've got"

После чего долго сидит молча, не трогая машину, и ждет, когда у меня перестанут течь слезы из глаз. И улыбается своей светлой улыбкой.

Black from Jamaica… Я буду помнить тебя и молиться за тебя till the end of dayz… А что еще я могу для него сделать?

Каждый раз, когда нам нужна помощь, ангелы смотрят за нами с неба и улыбаются улыбкой Тони»[106].

Перечитал это три раза. В этой истории простого человеческого сострадания я увидел того Серегу, который в нем нуждался. В этом месте пьяное повествование будто останавливается, на несколько минут задерживаясь на том, что отрезвляюще важно. После чего безумие продолжается.

Дальше – десяток или, наверное, больше лет донного существования в алкогольно-наркотическом тумане…

– …которое прервалось так: я лежал где-то в канаве, недалеко от дома. Приехали какие-то мускулистые ребята, забрали меня и увезли в реабилитационный центр. Там я пережил ломку. Со мной стали разговаривать такие же подонки, как я.

– Подонки?

– Поверь, я опознаю подонков так же быстро, как ты идентифицируешь своих пациентов в толпе. Эти ребята годами жили как подонки. Только теперь это были честные, добрые, надежные люди. Я думал: так не бывает, это какой-то розыгрыш. Но это был не розыгрыш. Они с полуслова понимали меня, мою зависимость, мое душевное состояние, поддерживали меня, несмотря на мое довольно мерзкое поведение. А оно было мерзким, поверь. Но эти парни и девушки со всей взрослой серьезностью размышляли над своей жизнью. Я хотел, но не мог жить. Они тоже не могли, но учились.

Сергей Сакин уверовал в Бога. Потому что, говорил он, его спасение не могло случиться без Божественного вмешательства: его, жалкого, грязного, никому не нужного алкаша и наркомана, подняли с земли, привезли в безопасное место, помыли, одели, кормят, заботятся о нем, терпят его выходки и разговаривают, по-человечески разговаривают с ним. Сергей нашел Бога и обрел покой, которого прежде никогда не испытывал. Ему помогал ветеран боевых действий, получивший осколочные ранения и пристрастившийся к морфию. «Он меня спас, – говорит Сергей в фильме "Лешина молитва". – В первое время я, увидев сидящих в круг ребят и девчат, сказал: "Уроды!" Леша спокойно ответил, что я такой же. И в моей голове что-то зашевелилось: а ведь он прав. Я такой же. Двадцать лет я жил в аду, в запахе серы и адском пламени. И Лешка на плечах вытащил меня из огня, так как сам я идти уже не мог».

Сергей говорил, что любил этих несчастных наркоманов:

– Меня умиляла даже их неотесанность. Однажды в рехаб привезли парня, который молился так: «Отчим наш». Он и правда думал, что Бог – отчим. Отчим наш, понимаешь? Я вышел на крыльцо и хохотал, как дурак. Хохотал и одновременно ревел. Ревел, потому что «отчим». Как же так получилось, что мы так сильно от Него отдалились, что Он кажется нам неродным? В общем, – заключил Сергей, – я жил не той жизнью и не верил, что другая для меня возможна. А сейчас я отдаю свою жизнь в руки Его, и пусть со мной будет то, что будет. Аминь.

После реабилитации Сакин вернулся в Москву обновленным и счастливым. Меня лучезарное счастье Сакина и радовало, и пугало. Почему пугало? Потому что так не должно быть. Моя профессия меня научила: не может быть все время хорошо, что-то с этим не так. Сакин много работал. Писал статьи, работал над сценарием документального фильма о реабилитации зависимых. Довольствовался малым, недоедал, спал у разных друзей. И выглядел невероятно счастливым.

Но однажды кое-что случилось. Серега писал статью, сидя за компьютером в редакции одного серьезного издательства. Никого не было, все ушли домой, а он задержался, чтобы доделать работу. Перед этим уже несколько дней он ощущал напряжение, был раздражителен, тревожен. Напряжение день за днем нарастало, и в этот вечер он решил выпить. В холодильнике стояла бутылка водки, и Сакин подумал, что, если нальет и выпьет, ничего страшного не будет. Он какое-то время метался по офису, споря с самим собой, потом подошел к холодильнику, но… тут завыла сирена, его ослепили фонари, по громкоговорителю было приказано поднять руки и сделать два шага назад. «Ты представляешь мое состояние? – говорил он, смеясь. – Я иду на срыв, убедив себя, что выпью только один раз. Слабоумие, конечно, но в тот момент я верил, что на этом остановлюсь. И тут окружающая реальность приобретает форму вооруженных омоновцев, которые берут меня на прицел и говорят: "Стоять, не двигаться!" Оказалось, среагировала система безопасности: здание издательства охранялось. Я над этим потом долго думал. Как человек теперь уже верующий, я увидел в этом длань Господа. Тебе этого не понять, ты агностик или кто ты там, не знаю. Но это был Господь».

– Аминь, – говорю я совершенно без сарказма.

– Здесь не аминь, – поправляет меня Серега, – здесь аллилуйя. Я не уверен, что знаю разницу, но ребята из рехаба сказали, что аллилуйя сильнее. Аллилуйя – это когда совсем аминь. Так вот, здесь аллилуйя.

Сакин все же сорвался. Потом снова бросил пить. Снова сорвался. Бросил. И так много раз. Уехал в монастырь где-то недалеко от Москвы, подвизался там трудником. Я видел его несколько раз, звал в «Привилегию», но он не хотел:

– У меня свой путь, – говорил.

– Что это за путь?

– В том монастыре я вечно мерзну, живу впроголодь, тружусь на стройке и ни рубля за это не получаю. Но там мое место. Я смотрю на бедных, потерянных алкашей с нежностью. Это мои братья. Смотрю на сытых и пьяных священников. Даже эти сволочи – мои братья. Нет, есть и глубоко верующие люди. Есть старец, который половину жизни прожил с глухом лесу, пил воду, ел акрид и дикий мед и непрестанно молился Господу Богу нашему. Вот он, мой путь: холод, грязь, голод, усталость и Бог. Я тоскую по жене и дочке, ты их знаешь. Еще у меня есть сын, по нему тоже тоскую. Не могу без них жить. Это единственная причина, почему я приезжаю в Москву. В остальном мне там хорошо. Знаешь, среди рабочих есть один мужик. Горький пьяница, который пропил к чертям свою единственную жизнь. Так вот: там, в монастыре, он не пьет уже семь месяцев. «Серега, – говорит, – у меня в голове ничего нет. Я силюсь найти хоть какие-то воспоминания, а у меня ни памяти, ни мыслей, ни чувств – ничего нет. Вся голова наполнена туманом, и я не знаю, пройдет это или нет». Мне его жалко, Марат. Мне всех нас жалко. Я сижу в келье, плачу в одиночестве. Выхожу из кельи, смотрю наверх, на стены, купол, на небо, и понимаю: там Бог и Он меня любит. Потом смотрю вниз: там грязь, матерятся трудники, валяются доски, лают собаки. Наверху чисто, а внизу грязно. И я точно знаю, что могу идти к чистоте, а могу споткнуться и упасть в грязь. И то и то – моя жизнь, мой путь.

Сергей Сакин исчез в ноябре 2017 года. Его искали везде. Весной его тело нашли в лесу. В газетах написали: «Причиной смерти писателя могло стать переохлаждение. Не исключено, что в состоянии алкогольного опьянения». Сейчас, годы спустя, я хочу думать, что Серега обрел мир. Я хочу верить, что его душа теперь с Богом. Пусть будет так, Господи. Аллилуйя.

3

Когда Александр Шаляпин учился на режиссера, он получил задание снять сцену с ветром. Саша долго думал над этим заданием, но никак не мог к нему приступить. «Ветер… – думал он. – Как мне показать ветер, чтобы зритель этот ветер почувствовал кожей? Как мне показать прикосновение ветра, холод ветра?»

Эта глава получается более печальной, чем я ее задумал, но другой она, видимо, и не может быть. Дело тут не в зависимости. Дело в жизни. Жизнь конечна. Работая в районной больнице, я был вынужден слишком часто наблюдать умирание и смерть. Это полезный опыт. Отрезвляющий. Помогающий взрослеть. В смерти для меня вроде бы не осталось ничего устрашающего, да и страх тут делу не поможет. Не смерть, а пустая жизнь – вот что может пугать[107].

Но что тогда означает наполненная жизнь? Наполненная чем? Событиями? Опытом? Достижениями? Людьми, возможно? По мере того как мы проживаем свои статистические 70–80 лет, в нашу жизнь входят важные для нас люди. Входят, остаются с нами на какое-то время, потом исчезают в вечности. У кого-то исчезнем мы. Что с нами остается от людей? Что мы оставляем для них? Что из этого можно назвать действительно важным? Что из этого подлинно, что – нет? Кто мы друг другу? Это может показаться неожиданным, но о подлинности мне поведали те, кто годами выбирал неподлинные переживания. Они просыпались, вводили в себя героин свой насущный, амфетамин, этанол и, согревшись химическим теплом суррогатных чувств, шли проживать свой день.

– Вы говорили, что пишете книгу. Напишите обо мне, – попросила одна женщина из Канады. На седьмом десятке жизни она попала в страшную аварию. Погибло много людей. У этой женщины кости плечевого пояса раздробило, и она перенесла множество операций, чтобы рука могла функционировать. Для лечения болевого синдрома ей назначили гидрокодон. Поначалу этот опиоид помогал ей, но потом она стала зависеть от него. – Напишите обо мне, о том, как я отказалась от гидрокодона.

Вот, пишу. Вы стали принимать препарат. Он снимал боль и успокаивал, но со временем стал делать это не так хорошо, как вначале. Вы постоянно требовали увеличить дозу, ваши родственники начали беспокоиться, потом к их беспокойству добавились недоверие и досада. Вы это видели и чувствовали себя непонятой, уязвленной, ненужной. Плечо при этом продолжало болеть, но какой-то новой и странной болью.

– Это трудно объяснить. Боль есть, но я пытаюсь понять, где именно болит, и не понимаю. Это какое-то облако боли с нечеткими краями, и вместе с этим облаком мне плохо, плохо моей душе, плохо и грустно. Это очень сильная грусть, грусть и страх, а также одиночество, чувство безнадежности, нежелание жить. Так не должно быть. Это не про меня, это не я, у меня этого не было.

Я вам ответил, что опиоидные анальгетики при длительном приеме могут вызывать рикошетное усиление боли, а также гиперкатифейю – чрезмерную чувствительность к разным стрессорам. Вы прочитали про это и попросили помочь бросить гидрокодон.

– А как же боль?

– Я хочу бросить, – твердо ответили вы.

У нас было около десяти онлайн-сессий, мы пытались постепенно снизить суточную дозу опиоида, но вы каждый раз срывались. Срывались, потому что боль усиливалась и вы не могли ее терпеть.

– Напишите про то, что было после этого. Про то, как я провела две недели с родственниками на Карибском море. С сестрой, мужем, дочкой. Про то, как я вдруг увидела настоящую жизнь. Общаясь с родными, я увидела и почувствовала то, что от меня ускользало за годы анальгезии: я люблю их, а они меня. И бросила гидрокодон в один день. И что вы думаете? У меня не было никакой «ломки». Как такое возможно? Боль? Я ее чувствую, да. Но это моя боль. У меня болит плечо, болит в определенном месте, вот здесь, и эта боль меня устраивает. Я массирую это место, мне становится легче, и я иду делать свои дела. Напишите, что настоящая боль делает нас живыми, а ненастоящее облегчение – мертвыми. У меня, по крайней мере, так.

Нечто похожее мне говорил знакомый телеведущий. Он употреблял амфетамин и алкоголь, пока не осознал, что теряет карьеру, семью, здоровье, самоуважение. После нескольких неудачных попыток он все же бросил нюхать и выпивать.

– Проблема подлинности не только в суррогатных чувствах, – говорил он в частной беседе. – Подлинного нет ни в употреблении, ни в воздержании. Мы, зависимые, годами убегаем от реальности. Мы портим отношения с реальностью. Но потом те из нас, кто останавливается и пытается вернуться в реальность, обнаруживают страх, раздражительность, грусть, апатию, и эти переживания настолько сильны, нелепы, до такой степени не соответствуют настоящему положению дел, что мы, похоже, снова попадаем в объятия неподлинного. В опьянении все искусственно, но и в воздержании все не так, как должно быть. Напиши в своей книге, что нам тяжело найти дорогу в такую реальность, где все настоящее. Многие из нас так сильно заблудились, что никогда не найдут дорогу домой.

Подлинность. Если мне суждено прожить мои законные 70–80 лет, я хочу оставаться подлинным. Переживать то, что есть, тем, что есть. Я не говорю, что так должны думать и поступать все. Пусть каждый сам решит. У меня – подлинность.

Саша Шаляпин часто говорил про ужимки: «Я вижу по нашим ребятам, что они кайфуют от своей трезвости. Молодцы, они вовремя остановились, я радуюсь за них и завидую им. У многих не так. У меня не так. Ну, или у меня тоже так, но только через несколько лет безоговорочной трезвости. Мы, миллионы алкашей, притворяемся настоящими, но по-настоящему мы хотим только одного – напиться. Мы все уже умерли. Мы – те, от кого остались одни ужимки».

А начал я с чего? С того, как Саша размышлял о сцене с ветром, верно? Так вот: однажды его пьющий отец умер.

– Когда я хоронил отца, я увидел: вот, лежит он, дует ветер, и волосы у него на голове, седые, шевелятся. Я подумал: «Вот он, ветер». Ветер создает иллюзию жизни, которой нет.

4

«Неоконченный поиск». Так назвал свою интеллектуальную автобиографию Карл Поппер, один из величайших мыслителей XX века, философ, социолог, автор теории критического рационализма. Последние два года я с большей охотой исследую аффективные расстройства и с меньшей – синдром зависимости. Но это не значит, что мой ум унес с собой биполярный медведь. Я остаюсь в непрестанном поиске надлежащего описания жизни, в которой зависимость уступает место свободе, а навязчивая потребность в чем бы то ни было – осознанному выбору.

Я приобрел квартиру в Ереване. Люблю свою родину и свой народ, полюбил город Ереван, но дело тут не в этом: если бы мы сейчас находились, скажем, на Фарерах, я бы и там присмотрел уютную хижину на берегу спокойной бухты. Мой дом – любое место. Все чаще подумываю о том, чтобы побродить по миру, вот что. Единственное место, которое хотел бы перед этим навестить, хотя бы на пару часов, – место, где я родился.

Село Гандзакар находится в горах, в трех километрах от города Иджевана. Я вернусь в наш старый дом: там сейчас никто не живет, окна разбиты, воры унесли все, что могли, в доме гуляет сквозняк, колышется паутина. Я поищу в пустых комнатах эхо далекого детства. С этими мыслями я приехал в Иджеван. На дороге, ведущей в Гандзакар, рядом со мной остановились старые «жигули». За рулем сидел пожилой человек, напомнивший… кого же? Меня самого, кажется. Мы тронулись, и человек этот рассказал, кто он: это мой дальний родственник с отцовской стороны, он сразу же узнал меня, так как часто видел по телевизору. Я признался, что совсем его забыл. Он не обиделся, вместо этого стал рассказывать о событиях, которые высветили в моей памяти потерянные воспоминания. И я вспомнил, что об этом родственнике в селе кое-что рассказывали.

– Говорят, ты за свою жизнь ни разу не выпивал и не курил.

– Это так, – ответил он. – Скоро мне семьдесят. И в моей жизни не было ни алкоголя, ни сигарет. Совсем. У меня была хорошая жизнь: я был водителем, водил «Волгу», возил городских чиновников, одевался со вкусом, путешествовал, любил жену, вырастил детей, дети родили мне внуков.

– Боль, разочарования, потери – это ведь тоже было?

– Как же может этого не быть? Боль – часть жизни, она была, есть и будет. У меня плохое зрение. Ты не пугайся, я тебя довезу до села живым. Потому что за свою жизнь по дороге Иджеван – Гандзакар я ездил так много раз, что довезу тебя хоть с закрытыми глазами.

– Я пишу книгу о зависимости и свободе. Почти дописал, осталось найти последние слова. Скажи, почему за семьдесят лет ты ни разу не выпил и не покурил?

Мой родственник замолчал.

– Знаешь, твой вопрос меня озадачил. Я не знаю. Не знаю, что тебе ответить. Это как спросить: зачем ты делаешь вдох и зачем делаешь выдох? Что на это ответить? Наверное, потому что я себя люблю. Я о себе забочусь. Всю жизнь я любил себя и людей. Может быть, дело в этом.

– Я напишу об этом разговоре в своей книге. Остался один вопрос. Ты говоришь, что прожил счастливую жизнь. А сейчас ты счастлив?

– Из-за зрения я не могу путешествовать. Ни в Россию, ни в Грузию, ни куда-то еще. Даже по дорогам Армении ездить остерегаюсь. Я пока езжу в Иджеван и обратно, да и это скоро кончится. Это всего лишь три километра, но для меня это важное путешествие. Хорошее путешествие. Лучшее путешествие.

Истории

Однажды мы решили ликвидировать один из терапевтических чатов Sober One. Исторически это был самый первый чат Sober One. Отношение к нему у всех нас граничило с почитанием родного дома, и мы опасались, что «старожилы» на нас обидятся. Но мы были вынуждены предпринять этот шаг: новички в чате не получали должной поддержки и друг за другом уходили. Чат не был деструктивным, атмосфера в нем была дружелюбной, просто он перестал быть эффективной коммуникативной средой для положительных поведенческих изменений.

Я нагрянул туда и сообщил, что чат будет удален в ближайшие недели. В течение месяца «жители» чата имели возможность выражать свои чувства по поводу закрытия любимого виртуального дома. И вот настал день, когда мы всех – человек тридцать – переместили в другие чаты. Остались мы вдвоем: я и Военный, старый участник Sober One. Два ветерана на весь этот внезапно опустевший чат. Военный в программе четвертый год: сдержанный, хладнокровный, временами резкий, иногда грубый, но в то же время способный видеть боль других и не ленящийся писать простые, искренние слова поддержки. Сидим мы в пустынном чате и молчим, только воя ветра не хватает для пущей драматургии да несущихся шаров перекати-поля. Военный имеет невероятный нюх на фальшивое и подлинное. Прислушиваюсь к своим чувствам: замечаю у себя грусть и чувство вины за то, что разлучил людей. Пишу: «Мне довольно легко взять и что-то изменить в заданиях программы. Я знаю, что есть что улучшать, что так будет всегда, и делаю это не моргнув глазом. Но когда дело касается людей, мне трудно». На что Военный отвечает: «Иногда нужен хирургический подход: больно и быстро». «Что ж, он не злится», – подумал я. Он даже пытается меня успокоить.

А в час ночи я получил от него письмо:

«Доброй ночи, Марат. То, как закончился чат, очень отозвалось во мне сегодня. Я не смогу описать. Это было сильно, трогательно, эмоционально и… не знаю, какие еще слова подобрать.

Тебе придется написать книгу. Возможно, даже не одну, но ту, про которую я скажу, придется. Я считаю, что история о том, как случилась "Привилегия" и получился Sober One, достойна быть положенной на бумагу. Это сильная идея и полезное дело. И, как мне видится, рядом с тобой неплохие люди.

Надо записывать, как все начиналось, какие люди на каких этапах присоединялись и уходили, что они делали, какие теории и идеи приходили в головы, что из этого отпадало, что оставалось. Это все. Передавай всем привет и слова благодарности. И – спасибо».

Что ж, я написал эту книгу, дорогой друг. Написал о реальных людях открыто и честно – так, как велели мне мой разум и мое сердце. Почти все они сейчас трезвы и проживают свою жизнь осознанно, осмысленно, качественно, а если что-то не так, находят в себе силы и преодолевают жизненные испытания, становясь еще сильнее, еще мудрее. Впрочем, пусть сами о себе расскажут: в качестве заключения я собрал те сообщения из терапевтических чатов, которые по разным причинам попали в мою коллекцию «Избранное»[108]. Я убрал грамматические ошибки и чуть-чуть исправил стилистические неровности, стараясь не приглушить при этом голоса говорящих. За этими буквами есть мысли и чувства, есть жизни, которые хотят жить. Так пусть они живут также здесь, в этой книге.

* * *

Мой зависимый мозг говорил: «Съешь говна прямо сейчас, и я внушу тебе, что это было твое осознанное решение».

* * *

Я тоже считала себя не такой, как все. Особенно после ЛСД или грибов, ведь я пережила «духовный» опыт, недоступный простым обывателям. А кто со мной триповал или курил – тоже особенные: мы владеем нашим маленьким секретом и понимающе подмигиваем друг другу через толпу.

Мы, конечно, называли себя торчками, но в шутку. И вот постепенно пришло понимание, что шутки закончились, что все это слишком далеко зашло. И никакая я не особенная, я просто торч, а все мои трипы и просветления, там, духовные опыты, расширение сознания, понимание ответа на самый главный вопрос жизни и смерти – примитивный самообман. И от примитивности этого обмана как-то еще обиднее. Потому что: ну как я на это клюнула?

* * *

Есть такой мем известный: «На меня оказывается давление». Я приехал в Муйне и попал под чудовищное давление. Каждая пальма, каждый метр центральной дороги (клубы и бары со всех сторон, в которых было весело) – сильнейший триггер. Эти веселые расслабленные компании, дети ветра, блядь, постоянно «угашенные» и пьяные. Волны. Ветер. В общем, было тяжко. И мысли эти. Вьетнам же. «Все, что было во Вьете, – остается во Вьете» и все такое.

Но я не занимался алкоголизмом!

Через два дня меня отпустило. Не знаю, какие методы я применял. Все подряд и как умею. И отпустило. Постоянно пьющие и одурманенные люди теперь воспринимаются как дополнительный стимул не пить.

Короче, надо не сломаться на первом порыве, не жалеть себя, упереться изо всех сил. Пропустить первый удар сквозь себя. Я знаю, что в нашем чате, где все стабильно и люди давно трезвы, эти знания уже неактуальны. Можете переслать это сообщение другим людям. Выдерживайте первый удар!

* * *

Пропал смысл. Наступило разочарование в алкоголе. Я ощутил, понял, убедился в том, что алкоголь на самом деле не приносит ничего того, что ему приписывает общество. Ни-че-го. А за те минутные «выгоды», которые мы якобы получаем от этанола, мы платим непомерно высокую цену. Нас обманули. Обманули по-крупному. Всю страну. Весь мир. Производители алкоголя своими миллиардными рекламными бюджетами вбили в наши головы идею, что алкоголь – признак чего-то ценного. Чего? Я не хочу быть одним из баранов в этом стаде. Я не хочу.

* * *

Черт его знает, что там и как срабатывало. Для меня это была моя идентичность типа «я – смелый исследователь пограничных состояний психики, слава психонавтам и все такое». Со временем оказалось, что я отважно исследую кучу говна на заднем дворе своего дома.

* * *

Очень большим открытием трезвости для меня стала смелость. Поняв, что я могу победить своего самого сильного врага – самого себя, я перестал бояться. Перестал задаваться вопросом «А что будет, если?..». Сделаем и посмотрим, говорю себе. Сделаем и посмотрим. Я понимаю, что боялся жить. Когда был прыщавым юношей, я не знал, как жить, поэтому пил, курил, нюхал – делал все, что делали большие ребята. И пронес все это через жизнь, топя все свои мечты в бутылке, потому что страшно было. Страшно было взять на себя обязательства. А вот выпивать почему-то было не страшно, хотя этого как раз и стоило бояться. Я не жил, а откладывал жизнь на завтра. И сейчас внутри меня зарождается это самое «завтра», оно наконец-то наступило. Я больше не боюсь.

* * *

Свое одиночество я осознал совсем недавно. Я вдруг понял, что одинок уже много-много лет. Просто раньше это было совершенно незаметно. Ну, типа, живешь ты с переломанными ногами, но как-то при этом передвигаешься. И вроде ничего, «нормально», «все так живут». А алкоголь и вещества – это такой гипс, который не лечит, а больше способствует тому, чтобы подольше ничего не замечать. И когда этот гипс отваливается, ты понимаешь, что вся твоя социальная прошивка – полная чушь, поверхностная, бессмысленная и ненужная. А что тебе нужно на самом деле, ты пока не очень понимаешь. Ну, буду наблюдать за собой и учиться ходить заново – что еще делать.

* * *

Мне кажется, я не могла остановиться и прекратить пить, потому что боялась трезвой встречи с той, кем меня сделал алкоголь. Боялась честно посмотреть себе в глаза и признать, что все это случилось именно со мной, прошли лучшие годы и упущено много разных возможностей во всех сферах жизни. Протрезветь означало признать, что я алкоголичка и неудачница. Это было страшно. Сейчас же, спустя почти 8 месяцев трезвости, важно лишь одно: я выбираюсь. Мне все еще страшно, но я выбираюсь.

* * *

Темная сторона мозга – беспринципный подонок, выворачивающий все наизнанку. Он буквально заставляет тебя чувствовать себя трухлявой бабулей, стоящей на платформе, когда мимо на огромной скорости проносится товарняк искрящейся жизни.

* * *

Моя зависимость – ее видимая часть – началась 15 лет назад. Начинал как все, не осознавая, что употребление алкоголя может вылиться в зависимость именно у меня, а когда начинал что-то смутно понимать, то полагал, что в любой момент смогу бросить. А что означало «хватит»? Что я буду контролировать, когда и сколько пить; иногда вот буду, на встречах. В Sober One я пришел, уже чувствуя безвыходность своей ситуации, ощущая, что стал безнадежно зависимым и что эта зависимость уже убила какую-то важную часть меня. Я не понимал, какую именно, – день и ночь были неотличимы, но видел, что имел лишь одно выраженное желание – выпить. Я делал это каждый день на протяжении полутора лет и не мог остановиться, не мог контролировать ни дозу, ни график. Не мог найти выход. Можно сказать, я готовился к худшему – таких примеров перед глазами у меня хватало.

Итак, я борюсь уже два года. За это время я четыре раза срывался. Хорошо помню первый опыт трезвости. Когда я только пришел в программу, почитал некоторые задания и загорелся. После той «тюрьмы», в которой тогда находился, я словно сразу почувствовал себя на свободе и решил прямо-таки свернуть шею аддикции. Я выполнял все задания, читал предложенные книги, смотрел фильмы – словом, прилагал максимум усилий, но… спустя четыре месяца сорвался. Я будто разочаровался в трезвости, ведь я по-прежнему не представлял ее себе ни полной, ни качественной. Иллюзии о контролируемом употреблении были еще сильны. И это несмотря на большой багаж знаний, полученных в процессе освоения программы. Я вроде бы и понимал, что так уже нельзя, но в то же время был во власти своих аддиктивных убеждений.

Текущая попытка сложилась из поиска позитивной мотивации (до сих пор она отсутствовала) и действий, направленных на улучшение качества жизни и поддержание стабильной трезвости. Решение отыскалось во время занятий психотерапией, куда я пошел после последнего срыва. Трезвость – это возможность узнать себя лучше, отыскать что-то важное в себе. Я зацепился за маленький, но подлинный интерес к себе. Вот то, что спасало меня до этого и движет мной сейчас. Сейчас я больше сочувствую себе и просто стараюсь сделать свою жизнь чуть лучше, шаг за шагом. И трезвость при этом перестает быть самоцелью, это просто то состояние, в котором есть необходимый для моих задач ресурс.

На данный момент я трезв три месяца, и качественно этот период жизни лучше всех предыдущих, хоть и не проще. И я рад тому, что не оставлял попыток добиться этих улучшений тогда и что осознанно действую сейчас.

* * *

Я выросла в неблагополучной семье: родители поженились по залету (это была я, привет!), денег особо не было, жили в коммуналке, ругались, мирились, выпивали, веселились. Отец выпивал все больше и больше, начал бить мать, получил судимость за то, что бьет жену.

Вокруг меня пили все – вообще. Бабушка по маминой линии гнала самогонку в деревне и на продажу, и для всех своих. Самогонки было очень много. Бабушка по папиной линии уходила в запои. Меня воспитывали так: нельзя гулять после школы, нужно сразу ехать домой и звонить маме на работу, чтобы она не волновалась. Нельзя приглашать никого в гости, потому что мы живем в коммуналке – что люди подумают? Нельзя записываться в секции, ездить на платные экскурсии – денег нет. Можно было делать уроки одной дома, помогать родителям по хозяйству и… читать. Книги стали моим первым способом сбежать от реальности. Я прятала книги в туалете за трубами и старалась незаметно уйти из комнаты, когда родители ругались. Запиралась в туалете и читала.

Отец продолжал выпивать и постоянно изменял маме.

Мать об этом знала, бесилась и часто сама эскалировала конфликты и подначивала пьяного агрессивного мужика, в полтора раза превышающего ее по габаритам, за что и была побита не менее чем в половине случаев. Это не значит, что она сама виновата, это значит, что, даже зная о последствиях своих слов и действий, она продолжала вести себя именно так – как жертва, которой нужен агрессор. И конечно, мать не уходила от отца: «кому она нужна с двумя детьми, он ее муж, такова ее судьба». Даже после того, как он разбил ей лицо и отбил почки, из-за чего маму увезли в больницу, мы продолжали жить все вместе в комнате площадью 16 квадратных метров – родители, я и мой младший брат.

Однажды отец вернулся с пьянки один. Мы с братом уже лежали в своих раскладных креслах и должны были спать. Отец смотрел телевизор, ел бутерброды и матерился себе под нос. Дважды уходил выгуливать пса. А потом лег ко мне в кровать. Мне было очень страшно, и я просто лежала, стараясь не шевелиться. Уже о чем-то догадывалась, но из-за возраста думала что-то «безобидное»: «Он просто пьяный, если я ничего не сделаю, он не причинит мне вреда, он же мой папа». А он начал поворачивать меня к себе, стаскивать пижаму. Зажал рот и изнасиловал. Сперва вагинально, затем орально – членом, испачканным моей девственной плевой. Мне было 12. Потом он отвел меня в ванную, вымыл и уложил спать. Переодел в чистую одежду, а разорванную и окровавленную выкинул.

Когда вернулась мама, я лежала оцепенев и думала, как мне ей сказать, что произошло. Не знала, как выйти с ней из комнаты, боялась, что она тут же устроит скандал, а отец нас с ней побьет или даже убьет. И больше всего я боялась, что мама будет меня ругать. В итоге я ничего тогда не смогла ей рассказать.

Я сбежала из дома в 16 лет, едва закончив школу, и долгое время не общалась ни с кем из родственников. Жила на хипповских и рокерских вписках, у каких-то мутных людей; работу находила каким-то чудом – тогда 16-летнему подростку нельзя было работать без письменного согласия родителей. Но я находила работу. Отчасти благодаря прекрасным добрым людям, которые мне помогали. Спасибо им.

Пить, вот прямо пить, я начала в 15. Это был мой второй способ сбежать от реальности и от боли. А еще от страха перед людьми, от страха быть отвергнутой, непонятой, от боязни не вписаться в социум. Алкоголь стал моей палочкой-выручалочкой на все случаи жизни.

Такое ощущение складывается, когда я это пишу, что я всегда бухала и читала – и то и другое запоем, но с сохранением социальных функций типа заработка, чтобы было на что бухать и читать. К 18 годам я начала немного общаться с мамой и однажды по телефону рассказала, почему я сбежала от них. Мама начала кричать, что я вру для того, чтобы сделать ей больно, и что, если бы я не родилась, ее жизнь сложилась бы хорошо. Чувство вины за свое рождение я прорабатывала с психотерапевтом дольше, чем травму изнасилования.

Дальше были годы деструктивного поведения, пассивной агрессии, ненависти к себе, тотального недоверия к окружающим. Я считала, что все мне врут, пытаются меня использовать и что никто – вообще ни один человек в мире – меня не понимает, не видит меня «настоящую». Алкоголь подпитывал и усиливал эти тревожные и депрессивные состояния, оставаясь при этом моим прибежищем, тихой гаванью и «лекарством» на все случаи жизни.

К 23–25 годам я открытым текстом говорила друзьям, что у меня проблемы, что я алкоголичка, но в ответ слышала: «Какая из тебя алкоголичка, ты просто драма квин, не нагнетай». И советы: «Да просто пей поменьше». А я чувствовала, видела, что проблема есть, и проблема уже очень серьезная. Хотела что-то изменить, хотела хотя бы чувствовать себя лучше по утрам, хотела не сливать столько денег на пьянки и… Я начала читать! Снова, как в детстве, запоем, утаскивая книги, убегая от людей. Научпоп, статьи по психологии, нейробиологии, физиологии – все, где я могла бы найти доказательства того, что я не поехавшая кукухой драма квин, а что у меня на самом деле есть проблема, невзирая на слова моих «друзей». Было много шлака, конечно, были сомнения, а не ипохондрик ли я.

Но это начало помогать. Я перестала обманываться заверениями окружающих, стала чуть больше верить себе, стала ориентироваться на факты. И, самое важное, я начала понимать, как работают мой мозг, мое тело, моя психика.

Можно многое еще рассказать, но это уже несущественно. Вкратце: впереди у меня были годы самообразования, попыток разобраться в себе и справиться с зависимостью самостоятельно, поиски людей со схожими взглядами, инфантильное поведение в духе «я тут ни при чем, это все наследственность и социокультурное воспитание» и так далее, далее, далее… Важно то, что я, как и многие люди, выросшие в обычной неблагополучной семье, все же смогла взять на себя ответственность за свою жизнь: я пила (и периодически пью – увы, моя история не самая успешная, я все еще не справилась со своей алкогольной зависимостью) не потому, что меня изнасиловали, не потому, что так принято, не потому, что пить модно и т. д., я пила и пью, потому что это мой способ переваривания своих эмоций.

Но я знаю, что можно иначе. И я этому учусь.

Самое главное свойство человека – способность учиться.

Сейчас мне 37 лет, и я иногда думаю, что смертельно устала.

Иногда мне кажется, что мне так тяжело, что я больше не могу сопротивляться, а уж учиться и что-то менять в жизни…

Но я могу!

Я могу смотреть видео, читать книги, пытаться снова и снова.

И еще я напоминаю себе, что я – обычная девочка из обычной неблагополучной семьи. И что я не одна такая. И что это не закончилось 20 лет назад моей историей, этот ужас продолжается сейчас: кто-то, как и я 25 лет назад, молчит, не знает, что делать. Кому-то сейчас 12 лет, как было мне когда-то, и она/он не знает, как признаться, как попросить о помощи. Поэтому я уже не буду и не смогу молчать о насилии, зависимостях и проблемах. Не буду.

* * *

Меня зовут Илья, я алкоголик и наркоман со стажем. К сорока трем годам мне удалось отметить десять лет без героина и других серьезных веществ, а еще я накопил изрядный багаж попыток завязать с бухлом. От бухла мне было плохо и с каждым разом становилось все хуже – такое впечатление, что я выпил всю полагающуюся мне «норму спиртного». Я все реже мог контролировать себя, все чаще напивался и вел себя как скотина. Появилось чувство постоянной тревоги, и все это мне совершенно не нравилось. Я ходил к Анонимным Алкоголикам, благодаря чему мне удавалось не пить до восьми месяцев, но их философия (Высшая сила и т. п.) мне «не заходила». После одной пьянки, окончившейся особенно мерзко, я дошел до психиатра и честно стал принимать прописанные им налмефен и эсциталопрам, но спокойствия мне это не добавило и желания выпить не умерило.

Однажды я нашел историю Марата с Олегом о Sober One и решил попробовать завязать с помощью этой программы. Первые несколько месяцев я не вылезал из приложения и чата, каждый день проходил все тесты и делал задания, читал книги по программе, писал ежедневные и еженедельные отчеты, смотрел все видео, раз в неделю-две встречался с группой поддержки.

Спустя год с небольшим я понял, что перестал вести счет сроку своей трезвости, я просто начал жить, не употребляя спиртное и не огорчаясь из-за этого. Сейчас легко отказываюсь от спиртного на свадьбах, похоронах, корпоративах и проч., стал намного-намного спокойнее и рассудительнее. Сменил нелюбимую работу (ушел с ощутимым повышением), купил мотоцикл и завел двух котов. Проблемы и внезапные удары никуда не делись, конечно же, но я стал «держать удар». Жизнь сложна, не всегда справедлива и достаточно тревожна, но трезвым идти по ней значительно проще, и это один из самых главных уроков в моей жизни.

* * *

Давным-давно, еще до пандемии, в июне месяце я лежал и страдал от похмелья. Не то чтобы мне было плохо физически (хотя и не без этого), мне было плохо психически, а это гораздо хуже – знающие люди подтвердят.

Страдания мои по какой-то теперь необъяснимой для меня причине сконцентрировались вокруг простой и понятной мысли: я умру от рака желудка, причем скоро. Все кончено. Неведомо, почему я так решил, но тогда это была ясная и яркая точка на небосклоне, в которую упиралось мое существование.

И именно в этот момент Доктор М. сказал (ну, не сказал, конечно, а написал в чате, где мы обретались, но это мелочи): «Давай, – говорит, – поспорим с тобой на сто долларов, что в течение года ты от рака не умрешь». Именно так и сказал. И мы поспорили. И страдать на эту тему сразу стало как-то бессмысленно, потому что ну ты или помри и выиграй, или живи и проиграй.

А потом мне было еще хуже: шли первые месяцы трезвости и была такая безнадега с деньгами, что спор пришлось продлить еще на год. Но когда с деньгами все устаканилось, я с Доктором М. встретился и двести долларов ему отдал[109]. И вот какая штука: ненавижу выражение «достичь дна и оттолкнуться от него», потому что дна нет, вы так и будете валиться вниз. Надо всегда искать зацепки, уступчики, ниточки, которые будут вас останавливать и давать возможность плыть обратно к воздуху. И люди вокруг нужны, которые будут вам показывать эти зацепочки, уступчики и давать ниточки.

Я везунчик: так и живу счастливо проигравшим.

* * *

Иду и думаю: «Может, хотя бы сегодня уже не пить, я же участвую в программе». И, уверенная в этом решении, прохожу мимо пивнушки. А там есть мясные чипсы. Они не везде есть, а в этой пивнушке есть. И ноги сами несут меня туда. Взяла пива. Ну, раз пива взяла, вина тоже возьму – все равно же захочется. В итоге пришла домой со стандартным набором: пиво, вино, чипсы, семечки. Часов в 5 забрала старшую из садика и села пить. Одним глазом на детей, другим – в стакан. А потом села смотреть «Песни пьющих». Когда муж пришел с работы, дети уже спали, я допивала вино, пиво уже давно кончилось. Я ему сказала, что надо поговорить. Сказала ему, что у меня алкоголизм. Ревела. Он поддержал меня. Это было 23 июля 2021 года. С тех пор я не пью.

Отсюда, из моей трезвости, хорошо видна зависимость в чистом виде. Когда-то в жизни приходится взрослеть, жаль только, что таким трудным путем.

Зависимость высасывала все мои ресурсы. Будучи трезвой, я вышла на полный рабочий день из декрета. Параллельно организовала бизнес. Уволилась с работы, чтобы заниматься этим бизнесом, что высвободило кучу времени для семьи и для меня самой. Учу испанский, начала учить французский. Играю на фортепьяно. Похудела на семь киллограммов. Прошла много разных полезных курсов. Самое для меня важное, что дети растут в любви, под защитой трезвой матери.

Сейчас я познаю мир через трезвые глаза. Он оказался совсем другим. Я тоже.

* * *

Дима, 42 годика.

Краткий обзор моих последних 25 лет. (Не повторяйте чужих ошибок!)

Золотая медаль физматшколы. Спорт. Девяностые.

Красный диплом университета. Большая медаль за успехи в учении. Ординатура и аспирантура по гинекологии. Старшая дочь.

Школа остеопатии в Англии. Младшая дочь. Пиво.

Квартира, машина, дача. Семья. Уютный паб на углу. Пиво, пиво.

Дом, работа. Пиво.

Пиво. Пиво. Пиво.

Семья разваливается. Пиво, пиво, пиво.

Умный, красивый, богатый. Весь мир. Пиво, пиво, пиво.

У жены рак. Что же делать? Пиво, разумеется.

Остался один с двумя дочерьми. Умный, красивый, богатый, холостой. Весь мир. Пиво, пиво, пиво.

Первый разговор с детьми. За 20 лет. Трезвость.

Умный, красивый, богатый. Свобода.

Об одном жалею: годы.

* * *

Сегодня утром вдруг понял, что стал себе другом. Раньше боролся с собой, наказывал себя, был своим врагом. А теперь – друг.

Рекомендуем книги по теме

С ума сойти! Путеводитель по психическим расстройствам для жителя большого города

Дарья Варламова, Антон Зайниев

Одно расстройство. Как жить с ментальными особенностями

Алина Белят

Беспокойный ум: Моя победа над биполярным расстройством

Кей Джеймисон

Семь лет в «Крестах»: Тюрьма глазами психиатра

Алексей Гавриш

Сноски

1

Центральный концепт этики благоговения перед жизнью, выдвинутый Альбертом Швейцером. На немецком языке эта фраза звучит так: Ehrfurcht vor dem Leben. – Здесь и далее примечания автора, если не указано иное.

2

Здесь речь идет о таких нозологических классификаторах, как МКБ-10, МКБ-11, DSM-5.

3

Михайлов М. А. Влечение как бред // Вопросы наркологии. 2010. № 4.

4

Хэгглин Р. Дифференциальная диагностика внутренних болезней. – М.: Инженер, 1993.

5

Жаргонное название кустарно изготавливаемого дезоморфина.

6

Даль В. Толковый словарь живого великорусского языка: В 4 т. Т. 1. А–З. М.: Терра, 1995. С. 560.

7

Poole R., Kennedy O. J., Roderick P. et. al. Coffee consumption and health: umbrella review of meta-analyses of multiple health outcomes. BMJ. 2017 Nov 22; 359:j5024. doi: 10.1136/bmj.j5024.

8

Брюер Ж. Зависимый мозг. От курения до соцсетей: почему мы заводим вредные привычки и как от них избавиться. – М.: Манн, Иванов и Фербер, 2018.

9

The top 10 causes of death. https://www.who.int/news-room/fact-sheets/detail/the-top-10-causes-of-death.

10

Nutt D., King L., Phillips L. Drug harms in the UK: a multicriteria decision analysis. The Lancet. 2010 Nov 06; 376(9752):1558–65. doi.org/10.1016/S0140-6736(10)61462-6.

11

Nutt D., King L., Saulsbury W. Development of a rational scale to assess the harm of drugs of potential misuse. The Lancet. 2007 Mar 24. 369(9566):1047–53. doi: 10.1016/S0140-6736(07)60464-4.t

12

Dangerousness of Drugs. A Guide to The Risks and Harms Associated With Substance Misuse. https://web.archive.org/web/20140411183323/http://www.nta.nhs.uk/uploads/dangerousnessofdrugsdh_4086293.pdf.

13

Hiroi N., Agatsuma S. Genetic susceptibility to substance dependence. Mol Psychiatry. 2005 Apr; 10(4):336–44. doi: 10.1038/sj.mp.4001622. PMID: 15583701.

14

Goldman D., Oroszi G., Ducci F. The genetics of addictions: uncovering the genes. Nat Rev Genet. 2005 Jul; 6(7):521–32. doi: 10.1038/nrg1635. PMID: 15995696.

15

Wang J. C., Kapoor M., Goate A. M. The genetics of substance dependence. Annu Rev Genomics Hum Genet. 2012; 13:241–61. doi: 10.1146/annurev-genom-090711-163844.

16

Tobacco and Genetics Consortium. Genome-wide meta-analyses identify multiple loci associated with smoking behavior. Nat Genet. 2010 May; 42(5):441–7. doi: 10.1038/ng.571.

17

Sherva R., Kranzler H. R., Yu Y. et al. Variation in nicotinic acetylcholine receptor genes is associated with multiple substance dependence phenotypes. Neuropsychopharmacology. 2010 Aug; 35(9):1921–31. doi: 10.1038/npp.2010.64.

18

Thorgeirsson T. E, Gudbjartsson D. F., Surakka I. et al. Sequence variants at CHRNB3-CHRNA6 and CYP2A6 affect smoking behavior. Nat Genet. 2010 May; 42(5):448–53. doi: 10.1038/ng.573.

19

Там же.

20

Wolff P. H. Ethnic differences in alcohol sensitivity. Science. 1972 Jan 28; 175(4020):449–50. doi: 10.1126/science.

21

Edenberg H. J. The genetics of alcohol metabolism: role of alcohol dehydrogenase and aldehyde dehydrogenase variants. Alcohol Res Health. 2007; 30(1):5–13.

22

Wang F., Simen A., Arias A., Lu Qun-Wei, Zhang H. A large-scale meta-analysis of the association between the ANKK1/DRD2 Taq1A polymorphism and alcohol dependence. Hum Genet. 2013 Mar; 132(3):347–58. doi: 10.1007/s00439-012-1251-6.

23

Kranzler H. R., Zhou H., Kember R. L. et al. Genome-wide association study of alcohol consumption and use disorder in 274,424 individuals from multiple populations. Nat Commun. 2019 Apr 2; 10(1):1499. doi: 10.1038/s41467-019-09480-8.

24

Demontis D., Rajagopal V. M., Thorgeirsson T. E. et al. Genome-wide association study implicates CHRNA2 in cannabis use disorder. Nat Neurosci. 2019 Jul; 22(7):1066–1074. doi: 10.1038/s41593-019-0416-1.

25

Robison A. J., Nestler E. J. Transcriptional and epigenetic mechanisms of addiction. Nat Rev Neurosci. 2011 Oct 12; 12(11):623–37. doi: 10.1038/nrn3111.

26

McClung C. A., Ulery P. G., Perrotti L. I. et al. DeltaFosB: a molecular switch for long-term adaptation in the brain. Brain Res Mol Brain Res. 2004 Dec 20; 132(2):146–54. doi: 10.1016/j.molbrainres.2004.05.014.

27

Dash G. F., Slutske W. S., Martin N. G. et al. Big Five personality traits and alcohol, nicotine, cannabis, and gambling disorder comorbidity. Psychol Addict Behav. 2019 Jun; 33(4):420–429. doi: 10.1037/adb0000468.

28

Terracciano A., Löckenhoff C. E., Crum R. M. et al. Five-Factor Model personality profiles of drug users. BMC Psychiatry. 2008 Apr 11; 8:22. doi: 10.1186/1471-244X-8-22.

29

Belcher A. M., Volkow N. D., Moeller F. G., Ferré S. Personality traits and vulnerability or resilience to substance use disorders. Trends Cogn Sci. 2014 Apr; 18(4):211–7. doi: 10.1016/j.tics.2014.01.010.

30

Gao C., Xiao G. & Hu J. Regulation of Wnt/β-catenin signaling by posttranslational modifications. Cell Biosci 4, 13 (2014). https://doi.org/10.1186/2045-3701-4-13.

31

Fairbairn C. E., Briley D. A., Kang D. et al. A meta-analysis of longitudinal associations between substance use and interpersonal attachment security. Psychol Bull. 2018 May; 144(5):532–555. doi: 10.1037/bul0000141.

32

Liu M., Jiang Y., Wedow R. et al. Association studies of up to 1.2 million individuals yield new insights into the genetic etiology of tobacco and alcohol use. Nat Genet. 2019 Feb; 51(2):237–244. doi: 10.1038/s41588-018-0307-5.

33

Szalavitz M. Genetics: No more addictive personality. Nature. 2015 Jun 25; 522(7557):S48–9. doi: 10.1038/522S48a.

34

Kalivas P. W., O'Brien C. Drug addiction as a pathology of staged neuroplasticity. Neuropsychopharmacology. 2008 Jan; 33(1):166–80. doi: 10.1038/sj.npp.1301564.

35

Azevedo F. A., Carvalho L. R., Grinberg L. T. et al. Equal numbers of neuronal and nonneuronal cells make the human brain an isometrically scaled-up primate brain. J Comp Neurol. 2009 Apr 10; 513(5):532–41. doi: 10.1002/cne.21974.

36

Berridge K. C., Robinson T. E. Liking, wanting, and the incentive-sensitization theory of addiction. Am Psychol. 2016 Nov; 71(8):670–679. doi: 10.1037/amp0000059.

37

Выражение, встретившееся мне в книге «Любовь и зависимость» Стэнтона Пила и Арчи Бродски. – Прим. авт. (Пил С., Бродски А. Любовь и зависимость. – М.: Институт общегуманитарных исследований, 2005.)

38

Goldstein R. Z., Volkow N. D. Dysfunction of the prefrontal cortex in addiction: neuroimaging findings and clinical implications. Nat Rev Neurosci. 2011 Oct 20; 12(11):652–69. doi: 10.1038/nrn3119.

39

Berridge K. C. Is Addiction a Brain Disease? Neuroethics. 2017 Apr; 10(1):29–33. doi: 10.1007/s12152-016-9286-3.

40

Snoek A. How to Recover from a Brain Disease: Is Addiction a Disease, or Is there a Disease-like Stage in Addiction? Neuroethics. 2017; 10(1):185–194. doi: 10.1007/s12152-017-9312-0.

41

Berridge K. C. Is Addiction a Brain Disease? Neuroethics. 2017 Apr; 10(1):29–33. doi: 10.1007/s12152-016-9286-3.

42

Справедливости ради надо отметить, что часть этих шагов Билл и Боб переняли у Оксфордской группы – христианской организации, известной своим нравственным ригоризмом.

43

Скорее, из-за того, что они перестают быть хозяевами положения. – Прим. науч. ред.

44

Kelly J. F., Humphreys K., Ferri M. Alcoholics Anonymous and other 12-step programs for alcohol use disorder. Cochrane Database Syst Rev. 2020 Mar 11; 3(3):CD012880. doi: 10.1002/14651858.CD012880.pub2.

45

Диагностическое и статистическое руководство по психическим расстройствам (5-е изд.) – номенклатура психических расстройств, принятая в США.

46

Международная статистическая классификация болезней и проблем, связанных со здоровьем (11-й пересмотр).

47

Одна из прежних версий DSM, опубликованная в 1987 году.

48

Беспокойство (за ближнего своего) – основной симптом так называемой созависимости. В случае генерализованного тревожного расстройства, дисморфофобии, расстройств пищевого поведения беспокойство является клинически релевантным феноменом. Я допускаю, что нейробиологический субстрат беспокойства при созависимости не сильно отличается от такового при любом другом беспокойстве, но, видимо, это еще предстоит исследовать.

49

Миллер У., Роллник С. Мотивационное консультирование: как помочь людям измениться. – М.: ЭКСМО, 2020, 2021.

50

Уличное название некоторых синтетических катинонов. – Прим. авт.

51

Community Reinforcement and Family Training (CRAFT). https://www.apa.org/pi/about/publications/caregivers/practice-settings/intervention/community-reinforcement.

52

Community Reinforcement and Family Training (CRAFT). https://www.apa.org/pi/about/publications/caregivers/practice-settings/intervention/community-reinforcement.

53

Community reinforcement approach and family training. https://en.m.wikipedia.org/wiki/Community_reinforcement_approach_and_family_training.

54

Community reinforcement approach and family training. https://en.m.wikipedia.org/wiki/Community_reinforcement_approach_and_family_training.

55

Фуко М. Герменевтика субъекта. Курс лекций, прочитанных в Коллеж де Франс в 1981/82 учебном году. – М.: Наука, 2007.

56

Важно отметить, что похожее отношение к зависимым было и до сих пор встречается и в западных странах – об этом можно судить по воспоминаниям Уильяма Миллера о том, как он пришел к созданию мотивационного интервьюирования.

57

Прохазка Дж., Норкросс Дж., ди Клементе К. Психология позитивных изменений. Как навсегда избавиться от вредных привычек. – М.: Манн, Иванов и Фербер, 2013. С. 19.

58

Выражение, встретившееся мне в книге «Любовь и зависимость» Стэнтона Пила и Арчи Бродски. – Прим. авт. (Пил С., Бродски А. Любовь и зависимость. – М.: Институт общегуманитарных исследований, 2005.)

59

Лэнг О. Путешествие к Источнику Эха. Почему писатели пьют. – М.: Ad Marginem, 2021.

60

Речь идет о книге «Остаться трезвым».

61

Слова принадлежат Джорджу Боксу, британскому статистику, внесшему вклад в развитие таких областей знания, как контроль качества, планирование эксперимента и ряд других.

62

Lebenswelt в пер. с нем. – жизненный мир. Термин из философии позднего Э. Гуссерля, создателя феноменологии как философского направления.

63

Шалавиц М. Жизнь и ее суррогаты. Как формируются зависимости. – М.: АСТ, 2018.

64

Власова О. Антипсихиатрия: социальная теория и социальная практика. – М.: ГУВШЭ, 2014.

65

Власова О. Антипсихиатрия: социальная теория и социальная практика. – М.: ГУВШЭ, 2014.

66

Древнегреческий врач и философ, представитель классического античного скептицизма.

67

Речь идет о leprosorium.ru – закрытом блоге хулиганствующей интеллектуальной элиты, кузнице контента и колоссального количества мемов, в том числе мема о несуществовании этого блога. – Прим. авт.

68

Сокр. от Customer Development (в пер. с англ. – развитие клиентской базы) – тестирование идеи будущего продукта на востребованность с помощью потенциальных потребителей.

69

Аббревиатура словосочетания Minimum Viable Product; в пер. с англ. – минимально жизнеспособный продукт.

70

Аббревиатура словосочетания Riskiest Assumption Test; в пер. с англ. – проверка наиболее рискованного предположения.

71

Подход к управлению проектами, который помогает быстрее создавать качественные продукты и правильно развивать их.

72

Бубер М. Я и ты. – М.: Высшая школа, 1993.

73

Riessman F. The "Helper" Therapy Principle. https://academic.oup.com/sw/article-abstract/10/2/27/1941341?redirectedFrom=fulltext&login=fals.

74

Беньямин В. Бодлер. – М.: Ad Marginem, 2015.

75

«Решить, стоит ли жизнь труда быть прожитой или она того не стоит, – это значит ответить на основополагающий вопрос философии» (Камю А. Миф о Сизифе. – М.: АСТ, 2011).

76

Ладно, я погуглил: MAU (от англ. Monthly Active Users) – это количество уникальных пользователей за месяц. – Прим. авт.

77

Я часто использую это потрясающе жестокое выражение, но обязан признаться, что впервые встретил его у биолога Евгении Тимоновой.

78

Киссинджер Г. Мировой порядок. – М.: АСТ, 2021. С. 11.

79

Так философ Ханна Арендт охарактеризовала Адольфа Эйхмана и других виновников холокоста.

80

Пессоа Ф. Книга непокоя. – М.: Ad Marginem, 2016. С. 27.

81

Red Flag Alert for Genocide Azerbaijan. https://www.lemkininstitute.com/_files/ugd/9bc553_946a5dc027ae472985979af288e8c579.pdf.

82

Если кто-то из вас смотрел этот номер и готов поспорить, что Саша изображал не Джекила и Хайда, а доктора Бэннера и Халка, знайте: я безнадежно старомоден, для меня это Джекил и Хайд.

83

Так в 12-шаговой программе называется человек с более продолжительной трезвостью, помогающий тем, кто недавно начал путь выздоровления.

84

Miller W. R., Harris R. J. A simple scale of Gorski's warning signs for relapse. J Stud Alcohol. 2000 Sep; 61(5):759–65. doi: 10.15288/jsa.2000.61.759.

85

Longabaugh R., Morgenstern J. Cognitive-behavioral coping-skills therapy for alcohol dependence. Current status and future directions. Alcohol Res Health. 1999; 23(2):78–85.

86

NIAAA Reports Project MATCH Main Findings. https://www.niaaa.nih.gov/news-events/news-releases/niaaa-reports-project-match-main-findings.

87

Witkiewitz K., Marlatt G. A. Modeling the complexity of post-treatment drinking: it's a rocky road to relapse. Clin Psychol Rev. 2007 Jul; 27(6):724–38. doi: 10.1016/j.cpr.2007.01.002.

88

От англ. Seemingly Irrelevant Decision – кажущееся малозначительным решение. Устоявшегося перевода этого понятия на русский язык нет, поэтому здесь и далее я буду использовать аббревиатуру SID.

89

В пер. с англ. lapse – оплошность, у Марлатта применяется в значении «малый срыв» (иногда используется термин «пререцидив»); relapse – рецидив, или большой срыв.

90

От англ. Abstinence Violation Effect – эффект нарушения воздержания.

91

Marlatt A., Donovan D. Relapse Prevention. – NY, 2005.

92

Эффект, известный в психологии как What-The-Hell Effect.

93

How Often Do Long-Term Sober Alcoholics and Addicts Relapse? https://www.psychologytoday.com/us/blog/craving/201402/how-often-do-long-term-sober-alcoholics-and-addicts-relapse.

94

Акроним, образованный первыми буквами слов и словосочетаний Stop («остановись»), Take a step back («сделай шаг назад»), Observe («оглядись»), Proceed mindfully («действуй осознанно»).

95

Urge surfing – навык, популяризованный Аланом Марлаттом.

96

Бэкроним, образованный первыми буквами слов Hungry («голодный»), Angry («злой»), Lonely («одинокий»), Tired («усталый»).

97

Yamaguchi S., Mizuno M., Ojio Y. et al. Associations between renaming schizophrenia and stigma-related outcomes: A systematic review. Psychiatry Clin Neurosci. 2017 Jun; 71(6):347–362. doi: 10.1111/pcn.12510.

98

Why do Dry January? https://alcoholchange.org.uk/help-and-support/managing-your-drinking/dry-january/why-do-dry-january-1/why-do-dry-january.

99

Wüest F. 90 % of People Quit After 3 Months of Hitting the Gym, Here's How to Be the Exception. https://www.lifehack.org/649556/90-of-people-quit-after-3-months-of-hitting-the-gym-heres-how-to-be-the-exception.

100

Клир Д. Атомные привычки. Как приобрести хорошие привычки и избавиться от плохих. – СПб.: Питер, 2020.

101

Отсылка к Альберу Камю. Он пишет в дневниках, что у Бога просил бы только одно: ясность.

102

«Когда вы практикуете дзадзен, просто практикуйте дзадзен. Если просветление наступит, оно просто наступит» (Сюнрю Судзуки).

103

Шкловский В. Б. О теории прозы. – М.: Советский писатель, 1983.

104

Cavanagh J. T., Carson A. J., Sharpe M., Lawrie S. M. Psychological autopsy studies of suicide: a systematic review. Psychol Med. 2003 Apr; 33(3):395–405. doi: 10.1017/s0033291702006943.

105

Сакин Сергей Алексеевич (1977–2017), российский писатель.

106

Сакин С. Больше Бена. https://litlife.club/books/23955/read?page=15&ysclid=lnjycmbex0372476196. С. 15.

107

Эта фраза – отсылка к известной сентенции Марка Аврелия: «Не смерти должен бояться человек, он должен бояться никогда не начать жить».

108

Использование в книге этих сообщений согласовано с их авторами.

109

Ты же, Михаил, держишь в руках эту книгу и дошел до этого места, так? Я ставлю эти двести долларов на то, что в ближайшие два года ты не умрешь от рака. Спорим?

Content

Марат Агинян
Зависимость и ее человек: записки психиатра-нарколога

Предисловие

1 Путь в медицину

2 Наркостационар

3 Тайное знание

4 Французский препарат

5 Страх и ненависть в районной наркологии

6 Как я «открыл» мотивационное интервьюирование

7 Реабилитация

8 О чем мы говорим, когда говорим о зависимости?

9 «Почему я?»

10 Лимбическая сила

11 Возлюбить зависимого ближнего своего?

12 Естественный путь

13 Размышление

14 Подготовка

15 Действие

16 Сохранение

17 Срыв

18 Наитрезвейший

19 Вопрос жизни и жизни

Истории

Рекомендуем книги по теме

Сноски