Льюис Кэрролл

Песня Безумного Садовника

© Кружков Г. В., перевод, предисловие, составление, 2023

© Бородицкая М. Я., перевод, 2023

© Издание на русском языке, оформление. ООО «Издательство «Эксмо», 2023

* * *

Предисловие

Тот, кого весь мир знает как чудесного сказочника, автора знаменитых книг об Алисе, обладал многими талантами. Математик и ученый отлично уживался в Льюисе Кэрролле с художником и поэтом. Стихи Льюиса Кэрролла (кроме тех, что вошли в «Алису в Стране чудес» и «Алису в Зазеркалье») у нас не очень известны. Между тем он начинал свой путь в литературе как юмористический поэт. Стихи он писал всю жизнь, начиная с детства, с тех самодельных домашних журналов, которые он целиком придумывал и рисовал, и кончая лирическими стихами, собранными в вышедшей уже после его смерти книге «Три заката».

Юный Чарльз Доджсон (свой псевдоним Льюис Кэрролл он придумает намного позже) был старшим в большой семье и привык развлекать своих сестер и братишек играми, которые сам придумывал, смешными рисунками и стишками. Самый первый из его сохранившихся рукописных журналов назывался «Полезная и назидательная поэзия»; он датируется 1845 годом, когда будущему писателю было только 13 лет. Диву даешься, какие остроумные и мастеровитые стихи Чарльз писал уже в столь юном возрасте: лимерики, абсурдные басни, пародии на Шекспира и других поэтов…

Свой последний рукописный журнал он писал, уже поступив в университет. В последующие годы он писал вперемежку смешные и серьезные стихи и печатал их в разных оксфордских и лондонских журналах. Особый интерес для поклонников Кэрролла представляют те из них, которые он впоследствии в доработанном или переработанном виде вставил в свои знаменитые сказки. Таково, например, «Загадочное стихотворение» («Он знал про этот разговор…»); оно превратилась в письмо-улику, прочитанное Белым Кроликом на королевском суде.

Большинство стихов Кэрролла пародийны, причем часто он пародирует не конкретного автора, а шире – модный жанр или форму викторианской поэзии, например, увлечение балладами с рефренами:

Пока сверчок за печкой пел,

(О счастье без предела!)

Спешил прохожий по тропе.

(А мне какое дело?)

(«Баллада о запоздалом путнике»)

или восточной тематикой:

Халиф сидел на троне во дворце

С брезгливым выраженьем на лице.

Свой край опустошив и разорив,

Соскучился властительный халиф.

Визирь, чтобы повелителя развлечь,

Приблизившись, завёл такую речь…

(«Восточная притча»)

В молодые годы он сочинял, по большей части, юмористические стихи в духе знаменитого журнала «Панч». Правда, с этим журналом отношения у него в те годы не сложились, но были другие журналы, которые с удовольствием его публиковали. Лучшие из этих стихов Кэрролл собрал в сборнике «Фантасмагория и другие стихотворения» (1869), впоследствии переизданном в расширенном виде под эксцентрическим названием «Складно? И ладно» («Rhyme? And Reason?»).

Когда в 1865 году вышла «Алиса в Стране чудес» и ее автор моментально прославился, определился главный метод Кэрролла в поэзии – нонсенс и передразнивание – и его главная целевая аудитория – дети.

Для детского чтения он предназначал и свою поэму «Охоту на Снарка». И действительно, некоторые дети (которые постарше) ее читают и любят, но все-таки это вещь уже не совсем детская; это просто классика литературы абсурда.

Нужно сказать еще о книге Кэрролла «Сильвия и Бруно» – романе в стиле фэнтези, как сказали бы сейчас. На эту вещь он возлагал большие надежды, которые, к сожалению, не вполне оправдались. Критики склонны считать эту книгу неудачей Кэрролла. Скажем так: относительной неудачей. Но некоторые вставные стихи из «Сильвии и Бруно» пополнили золотой фонд английской поэзии нонсенса: в первую очередь это относится к «Песне Безумного садовника», которая достойна встать в ряд со знаменитой балладой о Бармаглоте и «Папашей Уильямом».

Наш сборник предназначается в основном для тех читателей, кто знает Льюиса Кэрролла только по этим хрестоматийным стихам. Мы бы хотели дополнить представление о нем как о выдающемся комическом поэте Англии, сравнить с которым можно только другого гения абсурда – Эдварда Лира.

Предлагаемый читателям сборник – самое полное собрание стихотворений Кэрролла, не вошедших в его сказки об Алисе. В него вошли ранние стихи Чарльза Доджсона из его рукописных журналов, юмористические вещи из сборника «Фантасмагория», поэма «Охота на Снарка», несколько вставных стихотворений из книги «Сильвия и Бруно» и так далее. Смесь мудрости с чепухой, как сказал бы Шекспир; большие вещи рядом с россыпью поэтической «мелочи», забавной и драгоценной.

В Дополнение книги я включил несколько своих эссе о любимом авторе, в том числе имеющие прямое отношение к публикуемым стихам: о Кэрролле-фотографе и об истории своего перевода «Охоты на Снарка».

Григорий Кружков

Из «Полезных и назидательных стихотворений»

1845

История с хвостом

Один садовник пожилой

Крыжовник собирал.

Он собирал крыжовник

И уносил в подвал.

А рядом с ним вертелся пес –

С таким большим хвостом,

Каких я больше не встречал

Ни прежде, ни потом.

Хвост был не просто длинноват,

Шкодлив или вертляв –

Он гибок был, упруг, могуч,

Как истинный удав.

Пес этим редкостным хвостом

Гордился, и не зря,

И часто, морду ввысь задрав,

Он громко взлаивал: «Гав-гав!»,

Судьбу благодаря.

И вдруг собачий этот хвост

Нечаянно махнул

И две садовника ноги

Петлею захлестнул.

Садовник даже сгоряча

Не понял, что такое –

И почему не может он

Пошевелить ногою.

– Я на ногах едва стою,

И это как-то странно,

Ведь я с утра совсем не пил –

Ну, виски полстакана,

Ну, пива кружки две махнул,

И третью – для порядка,

Да бренди пару раз хлебнул…

С чего бы мне так шатко?

Тут он взглянул и видит – хвост! –

А был старик горячий,

Схватил топор – и в тот же миг

Оттяпал хвост собачий.

– Ура! Свободен! – Он вскричал,

Довольный сам собою.

А бедный пес, утратя хвост,

Умчался, громко воя!

Мораль: Лишнего не пей.

Брат и сестра

А ну, сестра, иди в кровать,

Пора уже малышкам спать.

Сестра вскричала: «Как! Опять?»

«Молчи и спи, когда велят!» –

«Не очень-то командуй, брат!

Как стукну – так не будешь рад».

«Лежи, сестра, и ни гу-гу!

Не то рассвирепеть могу

И сделать из тебя рагу!»

Она взбрыкнула, словно конь,

И из очей метнув огонь,

Сказала гневно: «Только тронь!»

Помчался брат к стряпухе Джей:

«Дай сковородку мне скорей –

Побольше и потяжелей!»

«А для чего тебе она?» –

«Сварить рагу из кабана:

Вот для чего она нужна».

«А где возьмешь ты кабана?»

«Есть у меня сестра: она

Сойдет мне вместо кабана!»

«Так дашь мне сковородку?»

– «На!»

Мораль:

Сестру не жарь и не вари,

А нежно с ней поговори!

Моя фея

Среди других волшебных фей

Одну я знаю фею;

Она мне говорит: – Не смей! –

И я уже не смею.

Захочется ли мне вздремнуть,

– Не спи! – она внушает.

Вина ли вздумаю глотнуть,

– Не пей! – предупреждает.

Порою станет мне смешно,

Она грозит: – Не смейся!

На Кэти загляжусь в окно,

Бормочет: – Не надейся!

– Так что же делать? – я вскричал,

От возмущенья розов.

Но тот же голос отвечал:

– Не задавай вопросов!

Мораль: Нельзя, и точка!

Полезные правила

Во избежание

Хандры и брюзжания

И для снижения

Напряжения

Путем продления

Расслабления

За чаепитием,

Где всем событиям

И судьбам нации

Дают с умением

Интерпретации

За неимением

Занятья здравого

И не кровавого, —

Выскажу мнение,

Что применение

Данного сочинения –

Залог повышения

Всяческого улучшения.

Учи грамматику

И акробатику,

Пиши красиво,

Не пой фальшиво,

Зимой и летом

Вставай с рассветом,

Пей чай с молоком,

Гуляй пешком.

Ешь аккуратно,

Смейся приятно,

Гляди веселей,

Кофе не пей.

В мед пальцем не тыкай,

Не будь заикой,

Не спи вверх ногами,

Не сори деньгами –

Береги природу,

Не суйся в воду,

С огнем не играй,

Бумагу не марай.

Не теряй платков,

Не ешь пирожков

С холодной бараниной.

На палец пораненный

Лей смело йод,

Но не суй его в рот.

Не лягай лошадей

(А также людей:

Вдруг они сильней).

Родных возлюби,

Остальным груби.

Впрочем, тебе видней.

Мораль: Будь умницей.

Сцена из Шекспира с вариациями

Уорик

Угодно ль, принц, вам с нами удалиться?

Принц

Нет, я останусь возле короля.

Все, кроме принца Генриха, уходят.

«Зачем лежит корона на подушке,

Монарха беспокойная подруга?

Тревоги блеск! Забота золотая!

Как часто двери сна ты держишь настежь

Бессонной ночью – спи же с ним теперь!

Но не таким здоровым, сладким сном,

Как тот, кто в грубом столбуне ночном

Храпит себе до утра».

Король

Объясни мне,

Что значит это слово, Гарри.

Принц

Слово?

Какое слово, государь?

Король

Вот это –

Сам только что сказал ты: «в столбуне».

Принц

Так называется ночной колпак

Из грубой шерсти, в коем поселяне

Ложатся спать, чтоб не продуло уши.

Король

Спасибо, Гарри, можешь продолжать.

Принц

Итак, я продолжаю. «О величье!

Тому, чью голову сдавил венец,

Он – словно шлем роскошный в знойный полдень,

Что, охраняя, жжет».

Король

И может сжечь

До волдырей. Опасно в летний зной

Ходить в железном шлеме. Напечет,

Так не обрадуешься.

Принц

Умоляю

Не прерывать меня. «У самых врат

Его дыхания лежит пушинка.

Она не дрогнет даже».

Король

Я не знал.

Смахни ее!

Принц

«Король! Отец мой добрый!

Да, крепок этот сон. Он разлучил

С короной много мощных базилевсов».

Король

Постой! Что значит «базилевс»?

Принц

Не знаю.

Но на конце строки звучит неплохо.

Король

Допустим. Но зачем ты повторяешь

Слова, в которых смысла не сыскать?

Принц

Что сказано, то сказано. Обратно

Взять не могу.

Король

Согласен. Продолжай.

Принц

«По праву ты получишь от меня

Дань горьких слез и тягостной печали:

Тебе, отец, ее заплатят щедро

Моя природа, нежность и любовь.

По праву получу я от тебя

Венец…»

Король

По праву? По какому праву?

Принц

Как будто вы не знаете, милорд!

И вообще вы спите. Так не надо

Со мною спорить.

Король

Я не спорю, Гарри.

Я лишь увидел в логике твоей

Существенный пробел.

Принц

В ней нет пробела.

Мой вывод следует из предпосылки.

Король

Так в чем же эта предпосылка, Гарри?

Я сплю или не сплю?

Принц

Вы спите, сэр,

Затем, что спать вам должно в этой сцене.

Король

С тобою не поспоришь. Продолжай.

Принц

«По праву я возьму твою корону.

Пускай все силы мира соберутся

В одной руке чудовищной – не вырвать

Ей у меня наследственного сана!

И сыну я оставлю сей венец,

Как ты его оставил мне, отец».

Пунктуальность

Откладыванье нужных дел –

И самых неотложных –

Вот смертных горестный удел

Но с ним бороться можно.

Свой день планируй по часам

И плану следуй строго;

А времени – увидишь сам –

В обычных сутках много.

Слова «до завтра подождет»

Оставьте разгильдяям;

А мы во всём блюдем черед

И всюду успеваем.

Изяществом своих манер

Тот вряд ли озабочен,

Кто ходит (в гости, например),

Неряшлив и всклокочен.

Быть позже хоть на пять минут –

Привычка не почтенна;

Войти, когда часы пробьют, —

Вот точность джентльмена!

Звезда и пуля

Если б взял я ружье и стрельнул в вышину,

Улетела бы пуля моя на Луну –

Иль доставила Солнцу привет от Земли,

Хоть на это бы долгие годы ушли.

Ну, а если бы взял я Звезду на прицел

И пустить в нее дерзкую пулю посмел,

Не попала бы пуля в Звезду НИКОГДА –

Так ужасно от нас далека та Звезда.

Восточная притча

Халиф сидел на троне во дворце

С брезгливым выраженьем на лице.

Свой край опустошив и разорив,

Соскучился властительный халиф.

Визирь, чтоб повелителя развлечь,

Приблизившись, завёл такую речь:

«Есть древняя легенда, господин,

Узнать её достоин ты один.

На ветке дуба старый сыч сидел,

С ним рядом юный сыч на ветку сел:

– Я, батюшка, жениться захотел.

Какую область дашь ты мне в удел?

– Сын милый, погоди хотя бы год;

Коль этот срок халиф наш проживет,

Я буду выделить тебе готов

Сто опустевших, мёртвых городов,

И в тот же самый день – твой брачный день –

Сто разоренных, мертвых деревень».

Визирь, договорив, скосил глаза

И видит: по щеке ползет слеза.

Легенде вняв, растрогался халиф –

И, поведенье в корне изменив,

Решил он стать примером для других

Халифов – и на подданных своих

Пролил благодеяния. И – ах! —

Край, утопавший в горе и слезах,

Отныне утопать в них перестал

И с этих пор купаться в счастье стал.

Загадочный гость

Помнится, я отдыхал за чтеньем какой-то брошюры,

Как вдруг: тук-тук-тук! – тихий звук, как ветерка дуновенье,

Раздался за дверью. Я крикнул сердито и громко: «Эй, кто там,

Хватит за дверью переминаться – входите!»

Робко вошел он, держа в руках цилиндр и перчатки,

И чрезвычайно учтиво, почтительно мне поклонился.

«Кто вы?» – вскричал я, озлясь. А он любезнейшим тоном,

Руку к сердцу прижав и кланяясь низко, ответил:

«Ваш препокорный слуга, господин Прикурамшувель»,

В бешенстве я колокольчик схватил и затряс им: «Эй, Энди,

Джордж, Томми, Дик! – завопил я. – Выставьте тотчас за двери

Этого господина!» Мой гость на меня без упрека, но с грустью

Тихо взглянул, смиренно попятился к двери,

Низко опять поклонился – и так, держа руку у сердца,

Со всевозможной учтивостью кротко навек удалился.

Из «Ректорского журнала»

1848

Баллада о запоздалом путнике

Пока сверчок за печкой пел,

(О счастье без предела!)

Спешил прохожий по тропе.

(А мне какое дело?)

Когда он в двери постучал,

(О счастье без предела!)

Он что-то тихо пробурчал.

(А мне какое дело?)

Когда переступил порог,

(О счастье без предела!)

Лишь горестно вздохнуть он смог.

(А мне какое дело?)

Когда он к печке подошел,

(О счастье без предела!)

Он уронил слезу на пол.

(А мне какое дело?)

Когда приблизился к окну,

(О счастье без предела!)

Он уронил еще одну.

(А мне какое дело?)

Когда старуху он узнал,

(О счастье без предела!)

Он задрожал и застонал.

(А мне какое дело?)

Когда взошел на мой чердак,

(О счастье без предела!)

Он красным сделался как рак.

(А мне какое дело?)

Когда он уходил назад,

(О счастье без предела!)

Его я ткнула шпилькой в зад.

(А вам какое дело?)

Страшный сон

Какой-то полутемный зал,

И всюду лица, лица…

Не знал я, как туда попал,

Не знал, что там творится.

Вдруг – чудище, глаза горят,

Явилось из пещеры

И пожирает всех подряд

(Ужасные манеры!).

Я слышу рев, я чую дым,

Меня не держат ноги,

И вот лежу я недвижим,

Откуда ждать подмоги?

Драконья пасть – ужасный вид –

Мои друзья в печали…

И вдруг: «Проснитесь, мистер Смит,

Вы так во сне кричали!»

Назидание

Когда б я вас хотел спросить,

Я так бы прямо и сказал,

Но проявлять такую прыть

На вашем месте не дерзал.

Ужель ученого учить? –

Какой афронт! Какой скандал!

Дабы окончить этот спор,

Я начал бы издалека,

Чтоб не понявший до сих пор

Уразумел наверняка –

И прояснился мутный взор

Отъявленного дурака.

Ведь назиданье мудрых уст

Для слышащих не пропадет,

И даже тот, чей купол пуст,

В конце концов его поймет.

Как мрак невежества ни густ –

Луч истины его пробьет!

Песня Как-Бы-Черепахи

В глубокой толще синих вод,

Где самый жирный рак живет,

С тобою спляшем мы гавот,

Мой милый, славный Лобстер!

Как славно танцевать вдвоем,

Туда хвостом, сюда хвостом,

С тобой вдвоем на дне морском,

Мой милый, славный Лобстер!

Чудище

… Чу! Дрожит, гудит земля,

Колокольный слышен звон.

Ропщут рощи и поля:

«Это страшный, страшный сон!»

Змей железный, жуткий змей

Показался вдалеке:

Дым и пламя из ноздрей,

Свет в единственном зрачке.

Он шипит, фырчит, стучит,

Ближе, ближе свист и вой…

Змей грохочет, змей рычит,

Злобы полон огневой!

Вот он, ужас, вот он, страх,

Вот он, воплощенный ад –

Подлетел на всех парах

И вопит сквозь дым и чад:

«Стоп машина! Прочь с путей!

Эй, носильщики, сюда!

Кто выходит? Поживей!

На посадку, господа!

Сэр, позвольте ваш билет!»

Я споткнулся, задрожал,

Как безумный, крикнул: «Нет!»,

Повернулся – и сбежал.

Из «Ректорского зонтика»

1850

Роковая охота

То был земли глухой провал,

Пещеры мрачный лаз;

Никто не знал, что он скрывал

От человечьих глаз.

Внутри гнездилась темнота,

Зиял какой-то грот;

Терновник острый оплетал

Его угрюмый вход.

Король скакал во весь опор

Меж кочек, пней и ям,

И свита на конях за ним

Летела по пятам.

Король скакал через овсы,

Через бурьян и грязь,

И заливались лаем псы,

За рыжей дичью мчась.

Лисица слышит хрип коней

И близкий лай собак;

Как вдруг – пещера перед ней,

Спасенья верный знак.

Мелькнул и скрылся хвост лисы

Пред сворой короля.

У входа сбились в кучу псы,

Беспомощно скуля.

И вдруг – из мрака прозвучал

Какой-то сочный «чмок» –

И несомненное «чавк-чавк!» –

И явственный глоток.

Король достал свой острый меч,

Испытанный в бою:

«Тому башки не уберечь,

Кто отнял дичь мою!» –

И ринулся в кромешный мрак;

Внутри раздался Рык,

И стук меча, и снова: «Чавк!» –

И придушённый крик.

И вылезла такая Пасть

На свет – такая Гнусь,

Что я нарисовал лишь часть,

А целиком – боюсь.

Буря

Старик, нахохлившись, сидел

На крае валуна,

Седой, с лохматой бородой,

Похож на колдуна.

В ползущей туче гром ворчал,

Стелился мрак за ней;

На дубе Ворон прокричал,

Взметнулся прах с полей.

Скрестивши руки на груди,

Старик взывал: «Гроза, гряди!

Бей, буря, не жалей!»

И хлынул ливень, как потоп,

На хлябь и холм и дол!

Старик глядел, нахмурив лоб,

Угрюмой думой полн, —

Туда, где в море штормовом

С волнами, ветром и дождем

Боролся утлый челн.

Как щепку, вал его швырял,

Как лист, его трясло.

Жестокий шквал с пути сбивал,

Волной назад несло.

Стеной вставала бездна вод, —

И все-таки он плыл вперед

Всем молниям назло!

Старик моргнул, комок сглотнул

И глухо простонал:

«О горе! Он не утонул;

Пари я проиграл.

Теперь весь куш получит Боб!»

Сказал, ударил себя в лоб –

И прыгнул с гребня скал.

Великий день в крофте

Есть в Крофте, славном городке,

Один старинный дом[1],

Почтенный пастор средних лет

Живет с семейством в нем.

Глянь – распахнулась дверь с утра,

И высыпался в сад,

Горя от нетерпения

Увидеть представление,

Весь клан Питомцев Севера,

И все узреть хотят!

Но что хотят они успеть

Узреть в сей ранний час? –

Искусство верховой езды

И скачки высший класс!

Вот почему они спешат

Попарно и вразброд –

И выглянул из-за оград

Встревоженный народ.

И вот уже живой толпой

Вся улица полна.

И се! два юноши ведут

Лихого скакуна[2].

Он упирается, ревет

И пятится назад,

И как нарочно, хочет им

Испортить весь парад.

Но вот, бестрепетной рукой

Поправив стремена,

Отважный рыцарь молодой

Вскочил на скакуна.

О берегись, ездок младой,

Ведь под тобой – огонь!

Не искушай судьбы своей,

Узды его не тронь!

Но поздно! Гордый конь взбрыкнул,

Чтоб ношу сбросить в грязь:

Смельчак лишь чудом усидел,

За гриву уцепясь.

Чей будет верх на этот раз,

Чья воля победит?

Переупрямит кто кого

И кто кого смирит?

И вот приблизились они

К скрещенью двух дорог.

Но ехать дальше скакуна

Заставить он не мог:

– Извольте дальше без меня,

А я не повезу! –

И норовил свернуть назад

К кормушке и к овсу.

Тут вышел Ульфрид Длинный Лук,

Героя младший брат,

И мужественно заградил

Скотине путь назад.

Тут юная Флореза,

Любимая сестра,

Безмолвно встала рядом с ним,

Прекрасна и храбра.

И долго с гордым скакуном

Наездник воевал,

Но благородный конь ни в чем

Ему не уступал.

И, наконец, устав тянуть

Кто по дрова, кто в лес,

Скакун, как вкопанный, застыл,

И всадник наземь слез.

Он слез и, торжествуя[3],

На братьев кинул взгляд.

А конь встряхнул ушами

И потрусил назад.

А верный Ульфрид Длинный Лук

С прекрасною сестрой

Провозгласили хором:

– О брат наш! Ты – герой!

И поднесли ему такой

Огромный бутерброд,

Что им бы поперхнуться мог

И нильский бегемот.

И полный доверху бокал[4]

С горячим молоком,

Зане по праву он снискал

Столь много славы и похвал,

Что каждый встречный – стар и мал –

Рассказывал и повторял

О подвиге таком.

И часто на исходе дня,

Когда камин зажжен,

И шалостям дневным настал

Вечерний угомон,

И всюду книжки, по столу

Разбросаны, лежат,

И бабочек ночных крыла

Вкруг лампы мельтешат,

И тащат малышей в кровать,

А те ревут навзрыд,

Мы вспоминаем в сотый раз,

Как верный Ульфрид брата спас,

И дикого коня в тот час

Остановил, не убоясь

Разгневанных копыт!

Прощание поэта с журналом

Он под кроной сидел и на тучи глядел,

Громыхавшие на горизонте.

Он верил, чудак, что от всех передряг

Защитит его «Ректорский Зонтик».

Когда ж буря прошла, и просохла земля,

И жуки поползли по тропе,

Он поднялся, вздохнул, головою тряхнул

И торжественно песню запел:

Вот и вечер; скоро ужин;

Наступил прощанья час.

Я давно сидел бы в луже,

Если б ты меня не спас.

Друг мой милый, пред тобою

Все журналы прошлых лет

Меркнут, как перед зарею

Слабых звезд дрожащий свет.

Вызываю вновь их духи,

Слышу вновь их голоса,

Как жужжанье сонной мухи,

Дребезжанье колеса.

Первым тут игру затеял

Славный «Ректорский журнал»;

Всё, что он ума посеял,

Ты успешно пожинал.

Он разбрасывал идеи,

Щедр на выдумку и скор,

Как еще никто, нигде и

Никогда до этих пор.

Вслед за ним пришла «Комета»

И ушла, как смутный сон.

Ты сверкнул лучом рассвета,

Озарившим небосклон!

Помню, в «Ректорском журнале»

Жизнь была совсем проста:

Все читатели писали,

Все писатели чита…

Но уже с времен «Кометы»,

Обленился добрый люд:

Ни рассказы, ни куплеты,

Ни сюжеты не несут.

Все решили устраниться

От забот и от тревог,

И никто на сих страницах

Мне ни строчкой не помог.

Но… пришла пора питанья,

И зовет меня она:

«Зонтик» милый, до свиданья,

До свиданья, старина!

Из «Всякой всячины»

1854

Баллада о двух братьях

Жили-были два брата, один и другой.

Как закончили школу в Тинбруке,

Старший брат говорит: «Что ты, братец, решил:

Посвятишь ли себя ты науке?

Изберешь ли коня и красивый мундир,

Взяв оружие в крепкие руки?

Или, может, пойдем мы на речку вдвоем,

На мосту порыбачить от скуки?»

Отвечает другой: «О, мой брат дорогой!

Слишком глуп я, увы, для науки,

Слишком робок, признаюсь тебе одному,

Чтоб оружие взять в свои руки,

Но на речку с тобою пойти я готов

На мосту порыбачить от скуки».

Выбрал самую прочную удочку он,

Преисполнился злобного духу –

И в родимого брата вонзил свой крючок,

Как вонзают в червя или в муху.

Завизжит и свинья, если дать ей пинка,

Закричит и петух: «Кукареку!»

Но истошней и звонче вскричал младший брат,

Старшим братом низвергнутый в реку.

И тотчас, как плеснуло, вокруг собралась

Вся веселая рыбья семейка:

И сазан, и голавль, и плотва, и карась,

И проворная рыбка уклейка.

И хвалили они рыбака-добряка,

И на много ладов повторяли:

«Вот так славный обед! С незапамятных лет

Мы наживки вкусней не клевали».

«Поделом же тебе! – старший брат проворчал. —

Ждал я годы, и дни, и недели;

Долго, братец любезный, ты мне докучал,

Удручал ты меня с колыбели».

«Помоги, старший брат! Разве я виноват?

Посмотри, как взялись эти черти!

Ведь съедят меня милые рыбки, съедят –

А не то защекочут до смерти.

Рад любой рыболов, если правильный клёв,

Лучше нету хорошего клёва, —

Только если не вместо наживки висеть,

А на месте сидеть рыболова.

Милый братец, спаси! Заклюют караси!

Пожалей ты злосчастного братца!

Хоть я сызмала в речке купаться любил, —

На крючке неприятно купаться.

Если б мог я сейчас с бережка иль с моста

Наблюдать этих рыбок прекрасных,

Я б твердил без конца: красота, красота –

И не ведал терзаний напрасных.

Я б забыл про уду, про питье и еду,

Я с рыбалкой навеки б расстался

И смотрел на язей, как на лучших друзей,

Да игрой пескарей любовался!»

«Как! Забыть про уду, про питье и еду

И навеки забросить рыбалку!

Извини меня, брат, ты несешь ерунду,

Мне тебя, неразумного, жалко.

Для того и даны караси, сазаны,

Чтоб ловить разжиревших в июле

И с укропом потом и лавровым листом

Их варить в чугуне иль в кастрюле.

Лучше нету ухи из ершей и язей,

Да и жарить их тоже неплохо;

Нет, с рыбалкой, клянусь, ни за что не прощусь,

Никогда, до последнего вздоха!»

Тут на берег выходит младая сестра

И ужасную видит картину;

Замирает она, и хладна, и бледна,

И роняет на землю корзину.

«Брат, поведай мне: что у тебя на крючке?

Что, безумец, ты сделал наживкой?»

«Голубок прилетел, он мне петь не хотел,

Для него это стало ошибкой».

«Вот так новости! Голуби разве поют?

Брат, признайся, что это такое?»

«То мой братец в реке, он висит на крючке,

Ах, оставьте меня вы в покое!

Сам не знаю я, как получилося так,

Это грех мой и тяжкое горе.

О, прощай! Поплыву я в неведомый край,

Уплыву я за синее море».

«А когда ты вернешься, о брат мой, скажи,

О, скажи мне, мой брат и опора!»

«Я вернусь, когда все облысеют ежи,

То есть очень и очень нескоро».

И сестра повернулась, рыдая в платок:

«Ох, накажет Господь непоседу!

Вот несчастье! Один совершенно промок,

А другой опоздает к обеду!»

Отвергнутый влюбленный

Три версии

1. Малахольно-слюнтяйская школа

Она отвергла все мольбы!

Я отступаю без борьбы.

Ах, если бы – ах, если бы

Ей стать мудрей!

Скажу – увы! Увы – скажу!

Рвать волосы я погожу –

Я этим только наврежу

Красе своей.

2. Мужественно-бывалая школа

Ах, вот как! Нам не по пути?

Вот дура, господи прости!

А ведь она уже почти

Сказала «да».

Ну, и пошла она к чертям!

Что, разве в мире мало дам,

Готовых быть любезней к нам?

Да ерунда!

3. Германо-романтическая школа

Итак, надежды нет вблизи?

Так жги, огонь! Змея, грызи!

Клинок, насквозь мне грудь пронзи!

Разверзнись, ад!

Неблагодарная, прощай!

На атомы разбит мой рай.

О сердце, сердце! выбирай –

Сталь или яд!

Загадочное стихотворение

Он знал про этот разговор

Не больше, чем сейчас, —

Что оставалось до сих пор

Загадкою для нас.

Он всё сказал ей, что хотел,

Она не поняла;

Напрасно он в упор глядел

На них из-за угла.

Ни трепет рук, ни взмах ресниц –

Ничто не помогло,

Хоть много удивленных лиц

Смотрело сквозь стекло.

Ему казалось, что она

Могла б умерить пыл

И не швыряться из окна

Бутылками чернил.

Но ей осталось невдомек,

Что он имел в виду,

Когда запрыгнул, как сурок,

В омнибус на ходу.

Он дал ей два, он дал ей три,

Он дал ей целых пять,

Хотя, готов держать пари,

Не нужно было брать.

Я мог ручаться головой,

Что слух до них дойдет;

Но этой вести роковой

Они не дали ход.

Всё то, что знаем мы о них,

Или они – о нас,

Пусть будет тайною троих,

Сокрытою для глаз!

Верный рыцарь

На склоне дня он вышел в путь,

Надев галоши и чуть-чуть

Хлебнув (чтобы развеять мрак!),

И к берегу направил шаг –

Туда, где в скалы бил прибой

И над прибрежною тропой

Виднелся замок на скале;

Там, с едкой думой на челе

Стоял он, вглядываясь вдаль,

Потом вздохнул; горизонталь

Из недр его исторгла стон,

И трижды содрогнулся он.

И наконец, устав стонать,

Он в город повернул опять.

Он шел, утратив жизни цель,

По узким, тесным, словно щель,

Пустынным улочкам кривым;

И старые дома над ним,

Клонились молча с двух сторон,

Шепча друг другу, как сквозь сон:

«Мы скоро встретимся». Вокруг

Несли укроп, везли сундук,

И кто-то, выйдя на балкон,

Вывешивал белье. Но он,

Шагал вперед, шагал вперед,

Как тот, кого никто не ждет.

И знали люди, глядя вслед,

Что этот рыцарь много лет

Любил волшебницу Шалот;

Но съел бедняжку кашалот.

Плач шотландца

Мы с ней хотели вместе плыть

В Шотландию из Бристоля.

Нас ожидавший пароход

Уже я видел издали.

Уже свернули мы вдвоем

На ту Морскую улочку,

Я только сбегать захотел

Купить в дорогу булочку;

С повидлом булочку одну

И булочку с корицею,

Да заодно уж бутерброд

С сосиской и с горчицею.

Я только раз его куснул,

И вдруг увидел издали,

Как мой прекрасный пароход

Отчаливает с пристани.

Напрасно я кричал, свистел,

Напрасно звал полицию,

Все, что досталось мне в удел –

Лишь булочка с корицею.

Так за минутку или две –

Простая арифметика –

Я потерял любовь свою

И стоимость билетика.

Так пел шотландский паренек

В порту английском Бристоле,

Укладываясь на ночь спать

На лавочке у пристани.

Под ивою плакучей

Несется свадебный кортеж,

Звонят колокола,

Гостям раздолье – пей да ешь,

Лишь Эллен в лес ушла.

Стоит, бледна, совсем одна,

И слез поток горючий

Погожим утром льет она

Под ивою плакучей.

– Мой Робин, помнишь тот апрель?

Ведь ты любил меня,

Но тут явилась Изабель,

Красой своей дразня.

О, эти дни – теперь они

Как солнышко за тучей –

Когда весной ты был со мной

Под ивою плакучей!

Ах, ивушка, дождись весны,

Пусть я не доживу, —

Взамен осенней седины

Оденься ты в листву.

А я, любовь свою тая,

До смерти неминучей

Не покажусь, душа моя,

Под ивою плакучей.

Когда же смерть придет за мной,

Позволь под камнем лечь

В твоей тени, как в оны дни,

На месте наших встреч.

Пусть он прочтет, на письмена

Слезою капнув жгучей:

«Любовь твоя погребена

Под ивою плакучей».

Из университетских стихов

Мечта и явь

Я представлял ее в мечтах:

Мила, свежа, юна;

Но в зрелой, так сказать, красе

Предстала мне она.

Мне снился локон золотой,

Лучистый синий взгляд;

Но оказался локон рыж,

Взор малость мутноват.

Я думал: на ее щеках

Цветет румянец роз;

Но я имел в виду, пардон,

Лишь щеки, а не нос!

Я нежный ротик рисовал

И ямочку под ним;

Кто знал, что подбородочек

Окажется тройным?

С утра уже я получил

Два славных тумака;

А ручка у нее, скажу,

Не так чтобы легка.

О прочих прелестях молчу,

Их столько – просто жуть;

О большем и мечтать нельзя –

Убавить бы чуть-чуть.

Ее походка легче гор,

А смех звенит в ушах

Нежней, чем лягушачий хор

В болотных камышах.

Она одна – моя любовь,

Земное божество:

В ней всё, о чем я мог мечтать, —

И много сверх того!

Мне повстречался старикан

Мне повстречался старикан

В болотистой глуши.

Он нес в руках два котелка,

Где плавали ерши.

Его спросил я без затей:

– Как поживаешь, дед?

Но не достиг моих ушей

Его простой ответ.

– Я собираю пузырьки

Под мостиком у речки,

Потом кладу их в пирожки

И запекаю в печке.

А пирожки на берегу

Матросам продаю

И пробавляюсь как могу

На выручку свою.

Но размышлял я в этот миг

О корне из шести:

Как разделить его на пшик

И в степень возвести.

– Ну-ну, и как же ты живешь? –

Спросил я старика,

По-свойски пнул его ногой

И ущипнул слегка.

– Да вот брожу средь камышей, —

Он начал все с начала, —

Ловлю на дудочку ершей,

Вытапливаю сало.

А производят из него

Помаду для волос:

Возни, скажу вам, ого-го,

А платят с гулькин нос.

Но я о гетрах размышлял:

Что будет, если вдруг

Покрасить их в зеленый цвет

И выйти так на луг.

– Эй, как дела? Ты что, заснул?! –

Вновь задал я вопрос

И двинул в ухо старика,

Чтоб чепуху не нес.

– Так и живу, – ответил дед, —

На отмели у моря

Я нахожу глаза сельдей,

Потерянные с горя.

Они на пуговки идут

Для платьев и пальто,

Но больше пенса за пяток

Мне не дает никто.

В саду копаю я миног,

Белю салфетки сажей

И подбираю вдоль дорог

Колеса экипажей.

Перебиваюсь как-нибудь –

Похвастать нечем, сэр,

Но я бы рад за вас хлебнуть

Пивка бы, например.

Но я не слушал. Я почти

Додумал мудрый план,

Как мост от ржавчины спасти

Посредством винных ванн.

Я деда поблагодарил

За искренний рассказ.

Как горячо он говорил:

Готов, мол, пить за вас!

С тех пор залезу ли рукой

Рассеянно в компот,

Иль попаду не той ногой

В башмак совсем не тот,

Или фантазия слегка

С пути меня собьет, —

Я вспоминаю старика

Среди глухих болот.

Дамону – от Хлои

(понимающей его с полуслова)

Помнишь, следом за мной в магазин овощной

Ты зашел и сказал мне, бедняжка,

Что дурна я лицом и спесива притом,

Сам же, знаю, подумал: милашка!

Покупая муку (я ведь славно пеку)

Для шарлотки и сало свиное, —

Помнишь, взяв кошелек, яблок полный кулек

Поручила держать тебе Хлоя?

Не забудь, как потом ты запрыгнул с кульком

Прямо в омнибус, я же осталась:

Не рассеянность, нет, пожалел на билет

Ты три пенса мне – сущую малость!

Помнишь, как удалась мне шарлотка в тот раз,

Как считал ты минуты до чаю?

Ты сказал, что она сыровата, пресна –

Это шутка была, я же знаю!

Вспомни, как пригласил нас на выставку Билл,

Где штуковины всякого рода:

Ты сказал, что пойдем мы кратчайшим путем –

Два часа он прождал нас у входа.

Этот путь был кружной, миль двенадцать длиной,

В павильон нас уже не впустили,

И приятель твой Билл над тобой же трунил,

А тебе хоть бы что, простофиле!

Тут, уняв свою прыть, ты спросил, как нам быть,

Я сказала: «Домой, и скорее!» –

Ты, как верный мой паж, оплатил экипаж

(И не взял даже сдачи с гинеи!).

Но припомни, Дамон, как ты был удивлен,

Что затеяла этак мудрить я:

Ехать нынче домой, а с утра в павильон

(Ты бы ждал там всю ночь до открытья).

Или вспомни загадку, которую Джон

Повторил тебе, милый, раз десять:

«Если кто-то кого-то зарезал ножом,

То за что его нужно повесить?»

Ты ко мне со всех ног прибежал, дурачок,

Угадав, что помочь я сумею.

Ну-ка, вспомни, Дамон, как ты был потрясен,

Когда я отвечала: «За шею»!

Ты, Дамон, тугодум, слабо развит твой ум,

Все смеются вокруг над тобою,

Хоть собой ты хорош – что с такого возьмешь?

Соглашайся-ка лучше на Хлою.

Только Хлоя тебя так сумеет, любя,

Защитить и понять с полуслова!

Ты же сам без меня не протянешь и дня…

Может, всё повторить тебе снова?

Мисс Джонс

Вы, горячие сердца,

Собирайтесь вкруг певца!

Эта горестная песня тронет старца и юнца.

Чтоб со мною вы скорбели

О несчастной Арабелле,

Попрошу не расходиться и дослушать до конца.

Саймон Смит – высокий, стройный, —

Малый был весьма достойный,

Но девицу Арабеллу червь сомненья вечно грыз:

Ведь ее не звал он Беллой –

Только Джонс и только Мисс.

Чуть она: «Мой Саймон, милый!» –

Враз глухим он притворится,

И сказала как-то Сьюзен, Арабеллина сестрица:

«То ли вежлив он сверх меры,

То ли робостью томим, —

Если хочешь, кавалеру

Мы проверку учиним.

Напиши в записке краткой,

Что дела у нас в порядке,

Что простуда у тебя прошла совсем,

Что согласна ты умчаться,

Чтобы тайно с ним венчаться

И что будешь у кожевни ровно в семь.

…Нет, лучше в девять!»

Арабелла написала –

И, заклеив, отослала –

И надела самый лучший свой наряд:

Серьги, брошку и браслетку,

Бусы, часики, лорнетку

И с брильянтами колечки все подряд, —

Ведь мужчины страсть как падки

До всего, что тешит взгляд!

Вот стоит она и ждет, придя на встречу роковую,

И сказал ей булочник: «Пора на боковую!»,

И кожевник старый вышел глянуть, кто

Так гулко кашляет в ночи – и вынес ей пальто.

И, чихая, повторяла Арабелла:

«Милый Саймон, не спеши, хоть я совсем окоченела

И день угас, и минул час назначенный давно, —

Я знаю, ты придешь! я верю все равно!

О Саймон! Мой Саймон!

Мой самый-самый Саймон,

Мой дорогой, любимый Саймон Смит!

Но вот часы на башне бьют,

И на вокзале тоже бьют,

На почте и на площади – все бьют двенадцать раз!

О Саймон! Как поздно!

Нет, правда, нет, серьезно –

Пускай меня колотит дрожь,

Я верю, утром ты придешь,

Ведь ты ко мне придешь?

Тогда в карете золотой

Мы в Гретна-Грин умчим с тобой,

И верный Саймон… боже мой,

Ну что за имя – Саймон!

Вульгарно, пошло, просто стыд,

Я буду миссис Саймон Смит,

Но нет, меня он пощадит

И согласится, например,

Взять имя – Клэр…»

Так сидела Арабелла

И вздыхала то и дело

На сыром, холодном камне, и ужасно оробела,

Когда кто-то, незнакомый ей совсем,

Вдруг промолвил:

«Добрый вечер, мэм!

И не страшно вам одной?

Бродят воры в час ночной…

Это что у вас, браслетик?

Вероятно, золотой!

А колечки? Разрешите…

И напрасно вы кричите,

Потому что полицейский завершил уже обход

И чаёк на кухне пьет».

– «Стой! Держите негодяя! –

Завопила Арабелла, руки к небу воздевая, —

О, когда решилась я осчастливить Смита,

Разве знала я, что стану жертвою бандита?

О мой Саймон, как ты мог

Поступить так гадко,

И зачем сидят с кухарками блюстители порядка!»

И вопль ее в ночную тьму

Летел шагов на двести:

«Ну почему, ну почему

Их вечно нет на месте?!»

Кошмарная Шарманка

Соло Несчастной Жертвы

– Мне волосы мать велит заплетать,

Носить аккуратные платья, —

Досада какая! вот буду большая –

Собой уж не дам помыкать я!

– Досталась мне комната в самом низу:

Весь верх захватили сестренки.

Полезла, раз так, я спать на чердак –

Продрогла до самой печенки!

Довольно, трещотки! оставьте меня!

За что мне мученье такое?

Но снова все та же слышна трескотня,

И нет ни секунды покоя.

– Подайте монетку шарманщику, сэр! –

И скрежет, и скрип в этом гимне…

– Лови свой медяк – но сжалься, бедняк,

Подай хоть на грош тишины мне!

Вакхическая ода в честь колледжа Крайст-Чёрч

Налейте мне чашу, наденьте венок,

Я славлю родные пенаты,

Тебя, первокурсник, безусый щенок,

Тебя, третьекурсник усатый.

Да здравствует этот,

И этот, и тот,

И пусть на экзаменах всем повезет!

Да здравствует каждый хранитель ключей,

Куратор – узда развлеченьям,

Инспектор, и лектор, и ты, казначей,

Казнящий бюджет усеченьем;

Доцент и профессор,

Добряк и сухарь,

Что знания свет зажигают, как встарь!

Да здравствует наш многошумный совет:

И Те в нем слышны, и Другие,

Пусть лада и склада пока ещё нет,

Но есть устремленья благие.

В свой срок воцарится

Гармония вновь,

Не зря говорится: «Совет да любовь!»

Да здравствует ректор и весь ректорат!

Почили б на лаврах, но нет же –

Готовы украсить они всё подряд,

Что можно украсить в колледже.

Три вещи я славлю,

Что водятся тут:

Я пью за Талант, за Терпенье и Труд.

Из сборника «Складно? и ладно»

Морские жалобы

Немало в мире гадких есть вещей –

Налоги, пауки, долги и хвори…

Но всех вещей несносней и глупей

Та, что зовется – Море.

Что значит Море? Вот простой ответ:

Ведро воды разлейте в коридоре,

Теперь представьте – луже краю нет.

Вот что такое Море.

Ударьте палкой пса, чтоб он завыл;

Теперь представьте, что в едином хоре

Сто тысяч псов завыло что есть сил, —

Вот что такое Море.

Предстало мне виденье: длинный ряд

Мамаш и нянь, влекущих за собою

Лопатками вооруженных чад, —

Вот зрелище морское!

Кто деточкам лопатки изобрел?

Кто настрогал их столько, нам на горе?

Какой-нибудь заботливый осел –

Осел, влюбленный в Море.

Оно, конечно, тянет и манит –

Туда, где чайки реют на просторе…

Но если в лодке вас, пардон, тошнит,

На что вам это Море?

Ответьте мне: вы любите ли блох?

Не знаете? Тогда поймете вскоре,

Когда поселитесь – тяжелый вздох! –

В гостинице у Моря.

Охота вам скользить на валунах,

Глотать, барахтаясь, хинин в растворе

И вечно сырость ощущать в ногах? –

Рекомендую Море.

Вам нравится чай с солью и песком

И рыбный привкус даже в помидоре?

Вот вам совет – езжайте прямиком

Туда, где ждет вас Море;

Чтоб вдалеке от мирных рощ и рек

Стоять и думать со слезой во взоре:

Зачем тебе, безумный человек,

Сия морока – Море?

Лук, седло и удила

Рыцарская баллада

Слуга, подай сюда мой лук,

Неси его скорей!

Конечно, лук, а не урюк –

Зеленый лук-порей.

Да нашинкуй его, мой друг,

И маслицем полей!

Слуга, подай сюда седло –

Я гневом разогрет!

Не говори, что не дошло,

Ждать больше мочи нет.

Седло барашка, я сказал,

Подай мне на обед!

Слуга, подай мне удила –

Мне некогда шутить!

Пора! – была иль не была…

Что, что? Не может быть!

Как «нет удил»? Ну и дела…

А чем же мне удить?

Гайавата-фотограф

Гайавата изловчился,

Снял с плеча волшебный ящик

Из дощечек дикой сливы –

Гладких, струганых дощечек,

Полированных искусно;

Разложил, раскрыл, раздвинул

Петли и соединенья,

И составилась фигура

Из квадратов и трапеций,

Как чертеж для теоремы

Из учебника Эвклида.

Этот ящик непонятный

Водрузил он на треногу,

И семья, благоговейно

Жаждавшая фотографий,

На мгновение застыла

Перед мудрым Гайаватой.

Первым делом Гайавата

Брал стеклянную пластинку

И, коллодием покрывши,

Погружал ее в лоханку

С серебром азотнокислым

На одну иль две минуты.

Во-вторых, для проявленья

Фотографий растворял он

Пирогал, смешав искусно

С уксусною кислотою

И известной долей спирта.

В-третьих, брал для закрепленья

Он раствор гипосульфита

(Эти дикие названья

Нелегко в строку ложатся,

Но легли, в конечном счете).

Вся семья поочередно

Пред фотографом садилась,

Каждый предлагал подсказки,

Превосходные идеи

И бесценные советы.

Первым сел отец семейства,

Предложил он сделать фоном

Бархатную драпировку,

Чтоб с классической колонны

Складками на стол стекала, —

Сам бы он сидел на стуле

И сжимал одной рукою

Некий свиток или карту,

А другую бы небрежно

На манер Наполеона

Заложил за край жилета,

Глядя вдаль упорным взором –

Как поэт, проснувшись в полдень,

В грезах смутных и виденьях

Ждущий завтрака в постели,

Или над волнами утка,

Гибнущая в урагане.

Замысел был грандиозен,

Но увы, он шевельнулся:

Нос, как видно, зачесался –

Мудрый план пошел насмарку.

Следующей смело вышла

Мать почтенная семейства,

Разодетая так дивно,

Что не описать словами,

В алый шелк, атлас и жемчуг –

В точности императрица.

Грациозно села боком

И осклабилась жеманно,

Сжав в руке букетик белый –

Пышный, как кочан капустный.

И пока ее снимали,

Дама рта не закрывала:

«Точно ли сижу я в профиль?

Не поднять ли бутоньерку?

Входит ли она в картину?

Может быть, мне повернуться?»

Непрерывно, как мартышка,

Лопотала – и, конечно,

Фотография пропала.

Следующим сел сниматься

Сын их, кембриджский студентус,

Предложил он, чтоб в портрете

Было больше плавных линий,

Направляющих все взоры

К средоточию картины –

К золотой булавке, – эту

Мысль у Раскина нашел он

(Автора «Камней Венецьи»,

«Трех столпов архитектуры»,

«Современных живописцев»

И других великих книжиц),

Но, быть может, не вполне он

Понял критика идею –

В общем, так или иначе,

Все окончилось прискорбно:

Фотография не вышла.

Старшей дочери желанье

Было очень, очень скромным:

Ей отобразить хотелось

Образ «красоты в страданье»:

Для того она старалась

Левый глаз сильней прищурить,

Правый закатить повыше –

И придать губам и носу

Жертвенное выраженье.

Гайавата поначалу

Хладнокровно не заметил

Устремлений юной девы,

Но к мольбам ее повторным

Снизошел он, усмехнувшись,

Закусив губу, промолвил:

«Все равно!» – и не ошибся,

Ибо снимок был испорчен.

Так же или в том же роде

Повезло и младшим дочкам:

Снимки их равно не вышли,

Хоть причины различались:

Толстенькая, Гринни-хаха,

Пред открытым объективом

Тихо, немо хохотала,

Просто корчилась от смеха;

Тоненькая, Динни-вава,

Беспричинно и беззвучно

Сотрясалась от рыданий, —

Снимки их не получились.

Наконец, пред аппаратом

Появился младший отрок;

Мальчик прозывался Джоном,

Но его шальные сестры

«Маминым сынком» дразнили,

Обзывали «мелкотою»;

Был он так всклокочен дико,

Лопоух, вертляв, нескладен,

Непоседлив и испачкан,

Что в сравнении с ужасной

Фотографией мальчишки

Остальные снимки были

В чем-то даже и удачны.

Наконец, мой Гайавата

Все семейство сгрудил в кучу

(Молвить «в группу» было б мало),

И последний общий снимок

Удался каким-то чудом –

Получились все похожи.

Но, едва узрели фото,

Принялись они браниться,

И браниться, и ругаться:

Дескать, хуже и гнуснее

Фотографий не бывало,

Что за лица – глупы, чванны,

Злы, жеманны и надуты!

Право, тот, кто нас не знает,

Нас чудовищами счел бы!

(С чем бы спорил Гайавата,

Но, наверное, не с этим.)

Голоса звенели разом,

Громко, вразнобой, сердито –

Словно вой собак бродячих –

Или плач котов драчливых.

Тут терпенье Гайаваты,

Долгое его терпенье

Неожиданно иссякло,

И герой пустился в бегство.

Я хотел бы вам поведать,

Что ушел он тихо, чинно,

В поэтическом раздумье,

Как художник светотени.

Но признаюсь откровенно:

Отбыл он в ужасной спешке,

Бормоча: «Будь я койотом,

Если тут на миг останусь!»

Быстро он упаковался,

Быстро погрузил носильщик

Груз дорожный на тележку,

Быстро приобрел билет он,

Моментально сел на поезд –

Так отчалил Гайавата.

Poeta fit, non nascitur

– О, как бы мне поэтом стать?

Как убежать мне тленья?

Я чую, дедушка, в груди

Высокое стремленье!

Скажите лишь, с чего начать –

Начну без промедленья.

Старик с улыбкой на устах

Любуется юнцом:

Каков задор, каков размах,

И смотрит молодцом!

Без всяких там сюсю-фуфу,

Видна порода в нем.

– Ты, значит, вздумал сей же час

Заделаться поэтом?

Садись и слушай мой наказ,

Внимай моим советам!

Сперва усвой прием простой,

Сравнимый с винегретом:

Ты должен фразу написать,

Нарезать на слова

И как попало разбросать,

Перемешав сперва.

Порядок слов не важен тут

И не нужна канва.

Чтоб впечатленье произвесть,

Как все твои собратья,

Учись писать с заглавных букв

Абстрактные понятья:

Добро и Совесть, Ум и Честь, —

Все, словом, без изъятья.

При описаньях (затверди!)

Предметов и фигур

О них не прямо речь веди:

Намек иль каламбур

Тут будет к месту – взгляд не взгляд,

А мысленный прищур.

– Так я могу о пирогах

Мясных, для нас привычных,

Сказать: «То агнцев нежный прах

В узилищах пшеничных»?

– Ну что ж, отменный оборот,

Притом из лаконичных.

Затем эпитетов набор

Запомни и усвой:

Как соус Редингский, они

Пойдут к еде любой.

Всех лучше – сирый, тайный, злой,

Безумный и младой.

– А взявши несколько, нельзя ль

В одну собрать их фразу:

«Безумец сирый, глядя вдаль,

Младую кушал зразу»?

– Нет, мальчик мой, остерегись

Их применять все сразу.

Они, как перец, остроту

Твореньям придают:

Стручок добавишь там и сям –

И слюнки потекут,

А переложишь – ад во рту,

Испорчен весь твой труд.

Теперь о технике письма:

Читательское стадо

Кормить излишней информацией совсем не надо.

Куда ты гнешь, к чему ведешь –

Скрывай, как тайну вклада!

Имен, названий, точных дат

Упоминать не смей:

Пускай гадает невпопад

Пытливый книгочей.

В поэме должен быть туман –

Чем дальше, тем плотней.

Сначала выбери размер,

Не слишком утонченный,

Воды налей, не пожалей –

Сырой иль кипяченой –

И заверши полет души

Строфой сенсационной.

– Сенсационной? Вот словцо

Из философских сфер!

Вы не могли бы разъяснить

Его значенье, сэр,

И к разъясненью приложить

Доступный мне пример?

Старик в окно, на сад и луг,

Взглянул без интереса:

Роса сверкала, солнца край

Виднелся из-за леса.

– В театр Адельфи, внук, ступай,

Там «Коллин Бон» есть пьеса,

И новая теория

В ней провозглашена:

Мол, Личность и История –

Песчинка и волна.

Коль это не сенсация –

То что тогда она?

Итак, дерзай, мой юный друг,

Ищи себя в работе…

– А там – в печать! – воскликнул

внук, —

В зеленом переплете,

Формат in duodecimo,

С обрезом в позолоте.

И он вприпрыжку побежал

Взять перьев и чернил.

Довольным взглядом провожал

Парнишку старожил,

И лишь подумав про печать,

Вздохнул и приуныл.

Аталанта в Кэмден-тауне

Этот вечер я помню как чудо,

Он в сознанье моем не угас:

Аталанта мне слова зануда

Не сказала ни разу за час,

И еще не сказала она, что «слыхала все это сто раз».

Поясок, ожерелье и брошка –

Все дары мои были на ней.

Мне казалось, что милая крошка

На меня уже смотрит нежней,

И прическа ее, как дворец, возвышалась

над шляпой моей.

Я повел ее на представленье,

Но бедняжка, потупивши взор,

Заявила мне без промедленья,

Что вся пьеса – отъявленный вздор:

Ей, мол, скучно, ей душно, темно и противен

ведущий актер.

Я сказал себе: «Дело не худо! –

Вместе с ней лицедея браня, —

То не просто девичья причуда,

Знать, она предпочла бы меня!»

И воскликнул: шикарно! (словцо, что услышал

я третьего дня).

– Ты представь себе: после венчанья

Скромный завтрак, воздушный пирог,

Подгулявших кузенов бурчанье

И завистливых дам говорок,

Твой наряд – флёрдоранж и фата, на груди белых

лилий пучок…

О, как томно она потянулась!

Грудь ее поднялась, как волна,

Взор застлался, спина изогнулась,

И протяжно зевнула она.

В этот миг, от восторга дрожа, понял я,

что догадка верна.

Я шепнул ей: «Моя Аталанта,

Разгадал я твой сладостный знак

(Тут большого не нужно таланта):

Обо мне ты зеваешь, ведь так?

Записаться мне в церкви, скажи, – иль купить

разрешенье на брак?

Я Леандр твой, так будь моей Геро!» –

Я сказал ей (каков оборот?),

Тут наш омнибус начал у сквера,

Грохоча, совершать разворот,

И в ответ я сумел разобрать только «И…» да потом

еще «… от»!

Охота на Снарка

Агония в восьми воплях

Вопль первый. Высадка на берег

«Вот где водится Снарк! – возгласил Балабон, —

Его логово тут, среди гор!»

И матросов на берег высаживал он

За ушко́, а кого – за вихор.

«Вот где водится Снарк! Не боясь, повторю:

Пусть вам духу придаст эта весть!

Вот где водится Снарк! В третий раз говорю.

То, что трижды сказал, то и есть».

Был отряд на подбор! Первым шел Билетер,

Вслед за ним: с полотенцами Банщик,

Барахольщик с багром, чтоб следить за добром,

И Козы Отставной Барабанщик.

Биллиардный Маэстро – отменный игрок –

Мог любого обчистить до нитки;

Но Банкир всю наличность убрал под замок,

Чтобы как-то уменьшить убытки.

Был меж ними Бобер, на уловки хитер,

По канве вышивал он прелестно –

И, по слухам, не раз их от гибели спас,

Но как именно спас, неизвестно.

Был там некто, забывший на суше свой зонт,

Сухари и отборный изюм,

Плащ, который был загодя отдан в ремонт,

И практически новый костюм.

Тридцать восемь тюков он на пристань привез,

И на каждом – свой номер и вес;

Но потом как-то выпустил этот вопрос

И уплыл в путешествие без.

Можно было смириться с потерей плаща,

Уповая на семь сюртуков

И три пары штиблет; но, пропажу ища,

Он забыл даже, кто он таков.

Его звали: «Эй-там» или «Как-тебя-бишь»;

Отзываться он сразу привык

И на «Вот-тебе-на», и на «Вот-тебе-шиш»,

И на всякий внушительный крик.

Ну а тем, кто любил выражаться точней,

Он под кличкой иной был знаком,

В кругу самом близком он звался «огрызком»,

В широких кругах – «дохляком».

«И умом не Сократ, и лицом не Парис, —

Отзывался о нем Балабон. —

Но зато не боится он Снарков и крыс,

Крепок волей и духом силен!»

Он с гиенами шутки себе позволял,

Взглядом пробуя их укорить,

И однажды под лапу с медведем гулял,

Чтобы как-то его подбодрить.

Он как Булочник, в сущности, взят был на борт,

Но позднее признаньем потряс,

Что умеет он печь только Базельский торт,

Но запаса к нему не запас.

Их последний матрос, хоть и выглядел пнем,

Это был интересный пенек:

Он свихнулся на Снарке, и только на нем,

Чем вниманье к себе и привлек.

Это был Браконьер, но особых манер:

Убивать он умел лишь бобров,

Что и всплыло поздней, через несколько дней,

Вдалеке от родных берегов.

И вскричал Балабон, поражен, раздражен:

«Но Бобер здесь один, а не пять!

И притом это мой, совершенно ручной,

Мне б его не хотелось терять».

И, услышав известье, смутился Бобер,

Как-то съежился сразу и скис,

И обеими лапками слезы утер,

И сказал: «Неприятный сюрприз!»

Кто-то выдвинул робко отчаянный план:

Рассадить их по двум кораблям.

Но решительно не пожелал капитан

Экипаж свой делить пополам.

«И одним кораблем управлять нелегко,

Целый день в колокольчик звеня,

А с двумя (он сказал) не уплыть далеко,

Нет уж, братцы, увольте меня!»

Билетер предложил, чтобы панцирь грудной

Раздобыл непременно Бобер

И немедленно застраховался в одной

Из надежных банкирских контор.

А Банкир, положение дел оценя,

Предложил то, что именно надо:

Договор страхованья квартир от огня

И на случай ущерба от града.

И с того злополучного часа Бобер,

Если он с Браконьером встречался,

Беспричинно грустнел, отворачивал взор

И, как девушка, скромно держался.

Вопль второй. Речь капитана

Балабона судьба им послала сама:

По осанке, по грации – лев!

Вы бы в нем заподозрили бездну ума,

В первый раз на него поглядев.

Он с собою взял в плаванье Карту Морей,

На которой земли – ни следа;

И команда, с восторгом склонившись над ней,

Дружным хором воскликнула: «Да!»

Для чего, в самом деле, полюса, параллели,

Зоны, тропики и зодиаки?

И команда в ответ: «В жизни этого нет,

Это – чисто условные знаки.

На обыденных картах – слова, острова,

Все сплелось, перепуталось – жуть!

А на нашей, как в море, одна синева,

Вот так карта – приятно взглянуть!»

Да, приятно… Но вскоре после выхода в море

Стало ясно, что их капитан

Из моряцких наук знал единственный трюк –

Балабонить на весь океан.

И когда иногда, вдохновеньем бурля,

Он кричал: «Заворачивай носом!

Носом влево, а корпусом – право руля!» –

Что прикажете делать матросам?

Доводилось им плыть и кормою вперед,

Что, по мненью бывалых людей,

Характерно в условиях жарких широт

Для снаркирующих кораблей.

И притом Балабон (говорим не в упрек)

Полагал, и уверен был даже,

Что раз надо, к примеру, ему на восток,

То и ветру, конечно, туда же.

Наконец с корабля закричали: «Земля!» –

И открылся им брег неизвестный.

Но взглянув на пейзаж, приуныл экипаж:

Всюду скалы, провалы и бездны.

И заметя броженье умов, Балабон

Произнес утешительным тоном

Каламбурчик, хранимый до черных времен:

Экипаж отвечал только стоном.

Он им рому налил своей щедрой рукой,

Рассадил, и призвал их к вниманью,

И торжественно (дергая левой щекой)

Обратился с докладом к собранью:

«Цель близка, о, сограждане! Очень близка!»

(Все поежились, как от морозу.

Впрочем, он заслужил два-три жидких хлопка,

Разливая повторную дозу.)

«Много месяцев плыли мы, много недель,

Нам бывало и мокро, и жарко,

Но нигде не видали – ни разу досель! –

Ни малейшего проблеска Снарка.

Плыли много недель, много дней и ночей,

Нам встречались и рифы, и мели;

Но желанного Снарка, отрады очей,

Созерцать не пришлось нам доселе.

Так внемлите, друзья! Вам поведаю я

Пять бесспорных и точных примет,

По которым поймете – если только найдете, —

Кто попался вам: Снарк или нет.

Разберем по порядку. На вкус он не сладкий,

Жестковат, но приятно хрустит,

Словно новый сюртук, если в талии туг, —

И слегка привиденьем разит.

Он встает очень поздно. Так поздно встает

(Важно помнить об этой примете),

Что свой утренний чай на закате он пьет,

А обедает он на рассвете.

В-третьих, с юмором плохо. Ну, как вам сказать?

Если шутку он где-то услышит,

Как жучок, цепенеет, боится понять

И четыре минуты не дышит.

Он, в-четвертых, любитель купальных кабин

И с собою их возит повсюду,

Видя в них украшение гор и долин.

(Я бы мог возразить, но не буду.)

В-пятых, гордость! А далее сделаем так:

Разобьем их на несколько кучек

И рассмотрим отдельно – Лохматых Кусак

И отдельно – Усатых Колючек.

Снарки, в общем, безвредны. Но есть среди них…

(Тут оратор немного смутился)

Есть и БУДЖУМЫ…» Булочник тихо поник

И без чувств на траву повалился.

Вопль третий. Рассказ булочника

И катали его, щекотали его,

Растирали виски винегретом,

Тормошили, будили, в себя приводили

Повидлом и добрым советом.

И когда он очнулся и смог говорить,

Захотел он поведать рассказ.

И вскричал Балабон: «Попрошу не вопить!»

И звонком возбужденно затряс.

Воцарилася тишь. Доносилося лишь,

Как у берега волны бурлили,

Когда тот, кого звали «Эй, как тебя бишь»,

Речь повел в ископаемом стиле.

«Я, – он начал, – из бедной, но честной семьи…»

Перебил Предводитель: «Короче!

Перепрыгнем семью, дорогие мои! –

Этак мы не закончим до ночи».

«Сорок лет уже прыгаю, Боже ты мой! –

Всхлипнул Булочник, вынув платок. —

Буду краток: я помню тот день роковой,

День отплытья – о, как он далек!

Добрый дядюшка мой (по нему я крещен)

На прощание мне говорил…»

«Перепрыгнули дядю!» – взревел Балабон

И сердито в звонок зазвонил.

«Он учил меня так, – не смутился Дохляк, —

Если Снарк – просто Снарк, без подвоха,

Его можно тушить, и в бульон покрошить,

И подать с овощами неплохо.

Ты с умом и со свечкой к нему подступай,

С упованьем и крепкой дубиной,

Понижением акций ему угрожай

И пленяй процветанья картиной…»

«Замечательный метод! – прервал Балабон. —

Я слыхал о нем, честное слово.

Подступать с упованием, я убежден, —

Это первый закон Снарколова!»

«… Но, дружок, берегись, если вдруг набредешь

Вместо Снарка на Буджума. Ибо

Ты без слуху и духу тогда пропадешь,

Не успев даже крикнуть «спасибо».

Вот что, вот что меня постоянно гнетет,

Как припомню – потеет загривок,

И всего меня этак знобит и трясет,

Будто масло сбивают из сливок.

Вот что, вот что страшит…» – «Ну, заладил опять!» –

Перебил предводитель в досаде.

Но уперся Дохляк: «Нет, позвольте сказать:

Вот что, вот что я слышал от дяди.

И в навязчивом сне Снарк является мне

Сумасшедшими, злыми ночами,

И его я крошу, и за горло душу,

И к столу подаю с овощами.

Но я знаю, что если я вдруг набреду

Вместо Снарка на Буджума – худо!

Я без слуху и духу тогда пропаду

И в природе встречаться не буду».

Вопль четвертый. Начало охоты

Балабон покачал головой: «Вот беда!

Что ж вы раньше сказать не сумели?

Подложить нам такую свинью – и когда! –

В двух шагах от намеченной цели.

Все мы будем, конечно, горевать безутешно,

Если что-нибудь с вами случится;

Но зачем же вначале вы об этом молчали,

Когда был еще шанс воротиться?

А теперь – подложить нам такую свинью! –

Снова вынужден вам повторить я».

И со вздохом Дохляк отвечал ему так:

«Я вам все рассказал в день отплытья.

Обвиняйте в убийстве меня, в колдовстве,

В слабоумии, если хотите;

Но в увертках сомнительных и в плутовстве

Я никак не повинен, простите.

Я вам все по-турецки тогда объяснил,

Повторил на фарси, на латыни;

Но сказать по-английски, как видно, забыл –

Это мучит меня и поныне».

«Очень, очень прискорбно, – пропел Балабон. —

Хоть отчасти и мы виноваты.

Но теперь, когда этот вопрос разъяснен,

Продолжать бесполезно дебаты.

Разберемся потом, дело нынче не в том,

Нынче наша забота простая:

Надо Снарка ловить, надо Снарка добыть –

Вот обязанность наша святая.

Его надо с умом и со свечкой искать,

С упованьем и крепкой дубиной,

Понижением акций ему угрожать

И пленять процветанья картиной!

Снарк – серьезная птица! Поверьте, друзья,

Предстоит нам совсем не потеха;

Мы должны все, что можно, и все, что нельзя,

Совершить – но добиться успеха.

Так смелей же вперед, ибо Англия ждет!

Мы положим врага на лопатки!

Кто чем может себя оснащай! Настает

Час последней, решительной схватки!»

Тут Банкир свои слитки разменял на кредитки

И в гроссбух углубился угрюмо,

Пока Булочник, баки разъерошив для драки,

Выколачивал пыль из костюма.

Билетер с Барахольщиком взяли брусок

И лопату точили совместно,

Лишь Бобер продолжал вышивать свой цветок,

Что не очень-то было уместно, —

Хоть ему Барабанщик (и Бывший Судья)

Объяснил на примерах из жизни,

Как легко к вышиванию шьется статья

Об измене гербу и отчизне.

Бедный шляпный Болванщик, утратив покой,

Мял беретку с помпончиком белым,

А Бильярдный Маэстро дрожащей рукой

Кончик носа намазывал мелом.

Браконьер нацепил кружевное жабо

И скулил, перепуган до смерти;

Он признался, что очень боится «бо-бо»

И волнуется, как на концерте.

Он просил: «Не забудьте представить меня,

Если Снарка мы встретим в походе».

Балабон, неизменную важность храня,

Отозвался: «Смотря по погоде».

Видя, как Браконьер себя чинно ведет,

И Бобер, осмелев, разыгрался;

Даже Булочник, этот растяпа, и тот

Бесшабашно присвистнуть пытался.

«Ничего! – предводитель сказал. – Не робей!

Мы покуда еще накануне

Главных дел. Вот как встретится нам

ХВОРОБЕЙ,

Вот тогда пораспустите нюни!»

Вопль пятый. Урок Бобра

И со свечкой искали они, и с умом,

С упованьем и крепкой дубиной,

Понижением акций грозили притом

И пленяли улыбкой невинной.

И решил Браконьер в одиночку рискнуть,

И, влекомый высокою целью,

Он бесстрашно свернул на нехоженый путь

И пошел по глухому ущелью.

Но рискнуть в одиночку решил и Бобер,

Повинуясь наитью момента –

И при этом как будто не видя в упор

В двух шагах своего конкурента.

Каждый думал, казалось, про будущий бой,

Жаждал подвига, словно награды! –

И не выдал ни словом ни тот, ни другой

На лице проступившей досады.

Но все у́же тропа становилась, и мрак

Постепенно окутал округу,

Так что сами они не заметили, как

Их притерло вплотную друг к другу.

Вдруг пронзительный крик, непонятен и дик,

Над горой прокатился уныло;

И Бобер обомлел, побелев, точно мел,

И в кишках Браконьера заныло.

Ему вспомнилась милого детства пора,

Невозвратные светлые дали –

Так похож был тот крик на скрипенье пера,

Выводящего двойку в журнале.

«Это крик Хворобья! – громко выдохнул он

И на сторону сплюнул от сглазу. —

Как сказал бы теперь старина Балабон,

Говорю вам по первому разу.

Это клич Хворобья! Продолжайте считать,

Только в точности, а не примерно.

Это – песнь Хворобья! – повторяю опять.

Если трижды сказал, значит, верно».

Всполошенный Бобер скрупулезно считал,

Всей душой погрузившись в работу,

Но когда этот крик в третий раз прозвучал,

Передрейфил и сбился со счету.

Все смешалось в лохматой его голове,

Ум за разум зашел от натуги.

«Сколько было вначале – одна или две?

Я не помню», – шептал он в испуге.

«Этот палец загнем, а другой отогнем…

Что-то плохо сгибается палец;

Вижу, выхода нет – не сойдется ответ», —

И заплакал несчастный страдалец.

«Это – легкий пример, – заявил Браконьер. —

Принесите перо и чернила;

Я решу вам шутя этот жалкий пример,

Лишь бы только бумаги хватило».

Тут Бобер притащил две бутылки чернил,

Кипу лучшей бумаги в портфеле…

Обитатели гор выползали из нор

И на них с любопытством смотрели.

Между тем Браконьер, прикипая к перу,

Все строчил без оглядки и лени,

В популярном ключе объясняя Бобру

Ход научных своих вычислений.

«За основу берем цифру, равную трем

(С трех удобней всего начинать),

Приплюсуем сперва восемьсот сорок два

И умножим на семьдесят пять.

Разделив результат на шестьсот пятьдесят

(Ничего в этом трудного нет),

Вычтем сто без пяти и получим почти

Безошибочно точный ответ.

Суть же метода, мной примененного тут,

Объяснить я подробней готов,

Если есть у вас пара свободных минут

И хотя бы крупица мозгов.

Впрочем, вникнуть, как я, в тайники бытия,

Очевидно, способны не многие;

И поэтому вам я сейчас преподам

Популярный урок зоологии».

И он с пафосом стал излагать матерьял

(При всеобщем тоскливом внимании) –

Забывая, что вдруг брать людей на испуг

Неприлично в приличной компании.

«Хворобей – провозвестник великих идей,

Устремленный в грядущее смело;

Он душою свиреп, а одеждой нелеп,

Ибо мода за ним не поспела.

Презирает он взятки, обожает загадки,

Хворобейчиков держит он в клетке

И в делах милосердия проявляет усердие,

Но не жертвует сам ни монетки.

Он на вкус превосходней кальмаров с вином,

Трюфелей и гусиной печенки;

Его лучше в горшочке хранить костяном

Или в крепком дубовом бочонке.

Вскипятите его, остудите во льду

И немножко припудрите мелом,

Но одно безусловно имейте в виду:

Не нарушить симметрию в целом!»

Браконьер мог бы так продолжать до утра,

Но – увы! – было с временем туго;

И он тихо заплакал, взглянув на Бобра,

Как на самого близкого друга.

И Бобер ему взглядом признался в ответ,

Что он понял душою за миг

Столько, сколько бы он и за тысячу лет

Не усвоил из тысячи книг.

Они вместе в обнимку вернулись назад,

И воскликнул Банкир в умилении:

«Вот воистину лучшая нам из наград

За убытки, труды и терпение!»

Так сдружились они, Браконьер и Бобер –

Свет не видел примера такого, —

Что никто и нигде никогда с этих пор

Одного не встречал без другого.

Ну а если и ссорились все же друзья

(Впрочем, крайне беззубо и вяло),

Только вспомнить им стоило песнь Хворобья,

И размолвки их как не бывало!

Вопль шестой. Сон Барабанщика

И со свечкой искали они, и с умом,

С упованьем и крепкой дубиной,

Понижением акций грозили притом

И пленяли улыбкой невинной.

И тогда Барабанщик (и Бывший Судья)

Вздумал сном освежить свои силы,

И возник перед ним из глубин забытья

Давний образ, душе его милый.

Ему снился таинственный сумрачный Суд

И внушительный Снарк в парике

И с моноклем в глазу, защищавший козу,

Осквернившую воду в реке.

Первым вышел Свидетель, и он подтвердил,

Что артерия осквернена.

И по просьбе Судьи зачитали статьи,

По которым вменялась вина.

Адвокат под конец выступления взмок,

Говорил он четыре часа;

Но никто из собравшихся так и не смог

Догадаться, при чем тут коза.

Впрочем, мненья присяжных сложились давно,

Всяк отстаивал собственный взгляд,

И решительно было ему все равно,

Что коллеги его говорят.

Снарк воскликнул: – Но это же галиматья!

Суть не в доводах, а в показаньях.

Что гласит нам, друзья, сто восьмая статья

Уложения о наказаньях?

Обвиненье в измене легко доказать,

Подстрекательство к бунту – труднее,

Но уж в злостном банкротстве козу обвинять,

Извините, совсем ахинея.

Я согласен, что за оскверненье реки

Кто-то должен быть призван к ответу,

Но ведь надо учесть то, что алиби есть,

А улик убедительных нету.

Господа! – тут он взглядом присяжных обвел. —

Честь моей подзащитной всецело

В вашей власти. Прошу обобщить протокол

И на этом суммировать дело.

Но Судья никогда не суммировал дел –

Снарк был должен прийти на подмогу;

Он так ловко суммировать дело сумел,

Что и сам ужаснулся итогу.

Нужно было вердикт огласить, но опять

Оказалось Жюри в затрудненье:

Слово было такое, что трудно понять,

Где поставить на нем ударенье.

Снарк был вынужден взять на себя этот труд,

Но когда произнес он: ВИНОВЕН! –

Стон пронесся по залу, и многие тут

Повалились бесчувственней бревен.

Приговор зачитал тоже Снарк – у Судьи

Не хватило для этого духу.

Зал почти не дышал, не скрипели скамьи,

Слышно было летящую муху.

Приговор был: «Пожизненный каторжный срок,

По отбытьи же оного – штраф».

– Гип-ура! – раза три прокричало Жюри,

И Судья отозвался: Пиф-паф!

Но тюремщик, роняя слезу на паркет,

Поуменьшил восторженность их,

Сообщив, что козы уже несколько лет,

К сожалению, нету в живых.

Оскорбленный Судья, посмотрев на часы,

Заседанье поспешно закрыл.

Только Снарк, верный долгу защиты козы,

Бушевал, и звенел, и грозил.

Все сильней, все неистовей делался звон –

Барабанщик очнулся в тоске:

Над его головой бушевал Балабон

Со звонком капитанским в руке.

Вопль седьмой. Судьба банкира

И со свечкой искали они, и с умом,

С упованьем и крепкой дубиной,

Понижением акций грозили притом

И пленяли улыбкой невинной.

И Банкир вдруг почуял отваги прилив

И вперед устремился ретиво;

Но – увы! – обо всем, кроме Снарка, забыв,

Оторвался он от коллектива.

И внезапно ужасный пред ним Кровопир

Появился, исчадие бездны,

Он причмокнул губами, и пискнул Банкир,

Увидав, что бежать бесполезно.

– Предлагаю вам выкуп – семь фунтов и пять,

Чек выписываю моментально! –

Но в ответ Кровопир лишь причмокнул опять

И притом облизнулся нахально.

Ах, от этой напасти, от оскаленной пасти

Как укрыться, скажите на милость?

Он подпрыгнул, свалился, заметался, забился,

И сознанье его помутилось.

Был на жуткую гибель Банкир обречен,

Но как раз подоспела подмога.

– Я вас предупреждал! – заявил Балабон,

Прозвенев колокольчиком строго.

Но Банкир слышал звон и не ведал, где он,

Весь в лице изменился, бедняга,

Так силен был испуг, что парадный сюртук

У него побелел как бумага.

И запомнили все странный блеск его глаз

И как часто он дергался, будто

Что-то важное с помощью диких гримас

Объяснить порывался кому-то.

Он смотрел сам не свой, он мотал головой,

Улыбаясь наивней ребенка,

И руками вертел, и тихонько свистел,

И прищелкивал пальцами звонко.

– Ах, оставьте его! – предводитель сказал.

Надо помнить про цель основную.

Уж закат запылал над вершинами скал:

Время Снарком заняться вплотную!

Вопль восьмой. Исчезновение

И со свечкой искали они, и с умом,

С упованьем и крепкой дубиной,

Понижением акций грозили притом

И пленяли улыбкой невинной.

Из ущелий уже поползла темнота,

Надо было спешить следотопам,

И Бобер, опираясь на кончик хвоста,

Поскакал кенгуриным галопом.

– Тише! Кто-то кричит! – закричал Балабон.

Кто-то машет нам шляпой своей.

Это – Как Его Бишь, я клянусь, это он,

Он до Снарка добрался, ей-ей!

И они увидали: вдали, над горой,

Он стоял средь клубящейся мглы,

Беззаветный Дохляк – Неизвестный Герой

На уступе отвесной скалы.

Он стоял, горд и прям, словно Гиппопотам,

Неподвижный на фоне небес,

И внезапно (никто не поверил глазам)

Прыгнул в пропасть, мелькнул и исчез.

«Это Снарк!» – долетел к ним ликующий клик,

Смелый зов, искушавший судьбу,

Крик удачи и хохот… и вдруг, через миг,

Ужасающий вопль: «Это – Бууу!..»

И – молчанье! Иным показалось еще,

Будто отзвук, похожий на «джум»,

Прошуршал и затих. Но, по мненью других,

Это ветра послышался шум.

Они долго искали вблизи и вдали,

Проверяли все спуски и списки,

Но от храброго Булочника не нашли

Ни следа, ни платка, ни записки.

Недопев до конца лебединый финал,

Недовыпекши миру подарка,

Он без слуху и духу внезапно пропал –

Видно, Буджум ошибистей Снарка!

Из книги «Сильвия и Бруно»

1889–1893

Песня Безумного Садовника

Он думал – перед ним Жираф,

Играющий в лото;

Протер глаза, а перед ним –

На Вешалке Пальто.

«Нигде на свете, – он вздохнул, —

Не ждет меня никто!»

Он думал – на сковороде

Готовая Треска;

Протер глаза, а перед ним –

Еловая Доска.

«Тоска, – шепнул он, зарыдав, —

Куда ни глянь, тоска!»

Он думал, что на потолке

Сидит Большой Паук;

Протер глаза, а перед ним –

Разгадка Всех Наук;

«Учение, – подумал он, —

Не стоит этих мук!»

Он думал, что над ним кружит

Могучий Альбатрос;

Протер глаза, а это был

Финансовый Вопрос.

«Поклюй горошку, – он сказал, —

Мне жаль тебя до слез!»

Он думал, что его ждала

Карета у Дверей;

Протер глаза, а перед ним –

Шесть Карт без козырей.

«Как странно, – удивился он, —

Что я не царь зверей!»

Он думал – на него идет

Свирепый Носорог;

Протер глаза, а перед ним –

С Микстурой Пузырек.

«Куда вкусней, – подумал он, —

Был бабушкин пирог!»

Он думал – прыгает Студент

В автобус на ходу;

Протер глаза, а это был

Хохлатый Какаду.

«Поосторожней! – крикнул он, —

Не попади в беду!»

Он думал – перед ним Осел

Играет на трубе;

Протер глаза, а перед ним –

Афиша на Столбе.

«Пора домой, – подумал он, —

Погодка так себе!»

Он думал – перед ним Венок

Величья и побед;

Протер глаза, а это был

Без ножки Табурет.

«Все кончено! – воскликнул он. —

Надежды больше нет!»

Три Барсука

Сидели на горе три барсука

И грезили, витая в облаках,

Внимая гулу бурь издалека

И в ближней роще – щебетанью птах.

Они могли бы так сидеть века

В мечтах, в мечтах, в мечтах.

Гуляли три Селедки под горой

(Уж так оно нечаянно сошлось)

И, заняты то песней, то игрой,

На Барсуков поглядывали вкось:

Авось, они заметят – под горой…

Авось, авось, авось!

Селедка-мать рыдала на заре

На камне, слезы горькие лия;

Барсук-отец стонал в своей норе

И повторял: – Вернитесь, сыновья!

Вам пирога с черникою отре-

жу я, – жу я, – жу я!

И тетушке Селедке говорил:

– Теперь нам с вами тосковать все дни,

Век доживая из последних сил

Без деток, без семьи и без родни;

Остались мы – так, видно, Рок судил! –

Одни, одни, одни!

А дочери Селедкины втроем

Плясали на лужайке краковяк

И распевали песенки о том,

Что жизнь – такой пленительный пустяк:

– Давай, подруженька, еще споем –

Пустяк, пустяк, пустяк!

Был хор Селедок так громкоголос,

Что Барсуков отвлек от их мечты.

– А знает ли их Мать – вот в чем вопрос! –

Где бродят дочери до темноты?

Давно пора им накрутить всерьез

Хвосты, хвосты, хвосты.

А были эти трое Барсуков

Неопытны, наивны, не хитры,

Они не ели жирных Судаков,

Не пробовали никогда икры;

Они не знали даже, вкус каков –

Селедочной икры!

Но вера их в добро была крепка,

И на ветвях затихло пенье птах,

Когда к волнам сошли три Барсука,

Неся беглянок бережно в зубах,

Туда, где Мать Селедка их ждала

В слезах, в слезах, в слезах!

Бесси поет своей кукле

– Матильда Джей, – тебе твержу, —

Смотри! смотри, что покажу!

Но ты не смотришь никуда –

Ты у меня слепая, да?

Тебе я песенки пою,

Тебе вопросы задаю,

Но ты в ответ молчишь всегда –

Ты у меня немая, да?

Кричу тебе, зову, зову,

Чуть горло я не надорву,

Но ты не слышишь никогда –

Ты у меня глухая, да?

Пусть ты слепа, нема, глуха –

Не хмурься, это чепуха.

Ведь ты кому-то всех нужней…

Хотя бы мне, Матильда Джей!

Человечек с ружьишком

Муженёк с ноготок, коротышка,

Сел за стол и уставился на

Преогромного рака под крышкой,

Что сварила малышка жена.

– Дай-ка лучше ружьишко мне, душка,

Брось на счастье галошку мне вслед:

Я хочу побродить над речушкой,

Утку сбить на обед.

Подала ему крошка ружьишко,

И галошку швырнула с крыльца,

И поставила печься коврижку,

Чтобы встретить с добычей стрельца.

Не теряя в пути ни минутки,

Отгоняя сомненьица прочь,

На призывное кряканье утки

Он бежит во всю мочь.

О, не там ли беседуют чинно

Краб с Омаром у самого дна,

И в гостях Камбала у Дельфина

Засиделась опять допоздна?

Там лягушка за мушкою мчится,

За лягушкою утка летит,

А за уткой крадется лисица:

Гонит всех аппетит.

… Он бесшумно из кустика вылез,

Прижимая к плечу ружьецо,

Но Сомненьица вдруг пробудились –

И орут, и хохочут в лицо.

И щекочут внутри и снаружи,

И порхают, и вьются вокруг,

То заржут, словно конюх досужий,

То расплачутся вдруг.

То рассыплются эхом ехидным,

То в ушах зашуршат шепотком,

То задразнят словечком обидным,

То заставят вертеться волчком…

– Проведем малыша на мякине,

Глупыша изваляем, – шипят, —

В перьях Матушки нашей Гусыни

С головы и до пят.

Пусть он плачет над стайкою птичек,

Запеченных в монарший пирог,

Над котятками без рукавичек,

Получившими горький урок.

Пусть он бредит бедняжкою Дженни,

Чей ботинок смололи в муку,

И гадает, зачем в услуженье

Муха шла к Пауку.

Летней ночи безумье и сладость

Пусть его одурманят, и пусть

Испытает он горькую радость,

Ощутит бесшабашную грусть.

Пусть он глупости рвет прямо с ветки

И вдыхает их влажную прель,

И в бессмертную Песню Креветки

Впишет новую трель.

А когда обреченная Утка

Жертвой рока падет с высоты,

Пусть обещанный пир для желудка

На столе превратится в цветы.

Полыхнет прирученная вспышка,

И Фортуну прогресс победит,

Но сперва обладатель ружьишка

Будет нами побит! –

Грянул выстрел – и уточке крышка.

Все Сомненьица сгинули вдруг,

И несет своей крошке под мышкой

Дорогую добычу супруг,

Ест коврижку с усмешкой победной

И на речку спешит в тишине –

С ружьецом, чтобы селезень бедный

Не скучал о жене.

Из сборника «Три заката и другие стихотворения»

1898

Уединение

Люблю я ле́са чуткий сон,

Ручья ребячливую речь,

Люблю на травянистый склон

Задумавшись прилечь.

Журчит серебряный поток,

Струясь под сводами дубрав,

И тихо вторит ветерок

Ему из гущи трав.

Здесь мир не властен надо мной:

Ничьим шагам и голосам

Снаружи не ворваться в мой

Уединенный храм.

Когда, печалясь и грустя,

Я здесь брожу и слезы лью,

Боль затихает, как дитя

Под баюшки-баю.

Когда же минул горький час

И дух болящий исцелен,

Какой отрадой манит глаз

Мой травянистый склон!

Лежать и грезить о былом,

О днях, бегущих, как ручей,

И греть холодный мир теплом

Тех радужных лучей…

Ведь если мрачен каждый час

Судьбой отпущенного дня, —

Зачем вдохнули душу в нас,

Тоской ее казня?

И сто́ит ли один просвет

Всех темных туч и хмурых лет?

Среди камней – один цветок

Что изменить бы смог?

Но те невинные деньки

Мне драгоценнее всего,

Они близки и далеки,

Как сон, как волшебство.

Всю мудрость я готов отдать

За этот свет – за эту тень –

За то, чтоб сделаться опять

Ребенком в летний день!

Просто женский локон

После смерти Джонатана Свифта в его столе

был найден конверт с прядью женских волос

и надписью рукой Свифта:

«Просто женский локон».

Что, «просто женский локон»? Прочь его!

Пусть каплей в реку жизни канет.

Не стоит он вниманья твоего

И взора не притянет.

Но эхо этих слов тревожит слух,

Как дальний стон тоски и боли,

И бьётся в них поэта гордый дух,

Слезам не давший воли.

Всего лишь локон – и видений рой:

Незваные, слетятся сами,

И волосы струятся предо мной,

Воспетые певцами.

Вот волны детских спутанных кудрей

Летят и падают на лица,

Их треплет ветерок среди полей,

И солнце в них резвится.

Вот черные, как во́рона крыло,

Лик обрамляют королевы

Или цыганки смуглое чело

Под страстные напевы.

Вот старости серебряный венец,

Ей отдаю смиренно дань я –

И вижу пред собою наконец

Ожившее преданье.

Дом фарисея, роскошь, пир горой,

Но слышен гомон возмущённый,

И взоры все обращены к одной,

Коленопреклоненной.

Она, не осушая глаз и щек,

Ступни Христа кропит слезами

И влаги ток с боготворимых ног

Стирает волосами.

Безгрешный дар любви и доброты

Он не отверг почета ради, —

Коснись без небрежения и ты

Забытой этой пряди.

Тот, кто любил ее, давно незряч,

От мира здешнего далек он…

Вздохни над ней и осторожно спрячь:

Ведь это женский локон.

Три дня спустя

Написано под впечатлением от картины

Холмена Ханта «Нахождение Спасителя во Храме»

Я очутился в Храме,

В толпе народа у раскрытых врат.

Вокруг меня, не умещаясь в раме,

Шумел священный град.

Играли самоцветы,

И мрамор пола с позолотой стен

Высвечивали чудно все приметы

Оживших древних сцен.

Но что-то роковое

Средь яркой этой роскоши цвело:

Так розы украшают неживое,

Остывшее чело.

Три дня там спорят кряду

Ученые мужи со всех концов;

Им внемлет праздный люд, найдя отраду

В беседах мудрецов.

Но вижу раздраженье

На лицах старцев и немой вопрос:

Как? Все их доводы, все возраженья

Разбил молокосос?!

Они отводят взоры:

Тот раздосадован, другой сердит,

И лишь один, забыв про разговоры,

На отрока глядит.

И может быть, впервые

Сомненью он подверг закон отцов,

Подумав с грустью, что они – слепые,

Ведущие слепцов.

А может быть, над бездной

В грядущее он устремляет взгляд

И смерть провидит, и звезды чудесной

Мучительный закат.

Как снежную вершину,

В заливе отраженную ночном,

Душа во сне явила мне картину,

Увиденную днем.

Зеваки, словно осы,

Роились и жужжали перед ней

И задавали глупые вопросы,

Один другого злей:

«Где соразмерность линий?

Где совершенство тела и лица?

Где красота, какой мы ждали ныне?»

О жалкие сердца!

В глаза его взгляните,

Что прямо в душу смотрят с полотна.

Любовь и скорбь, прозренья и наитья

Таит их глубина.

Бездонных два колодца –

Глядите же в их грозовую тьму,

Пока в душе желанье не проснется

Шагнуть туда – к Нему –

Склонить пред Ним колени

И жизнь свою связав с Его судьбой,

Вдруг выдохнуть: «Дай только позволенье

Идти мне за Тобой!»

… Но вот пред ним земные

Родители – они уж сбились с ног,

И шепчет огорченная Мария:

«Ну что же ты, сынок?

Ты нам – зеница ока,

И мы с отцом, виной себя казня,

Тебя искали близко и далеко

Три долгих дня!»

Ещё я ждал ответа,

Тех самых слов: «Зачем искали вы?..»,

Но жаворонок, первенец рассвета,

Мой сон прервал, увы.

И он померк, бледнея,

И отступил в предутреннюю тень,

Как призраки в пещере чародея,

Когда забрезжит день.

Но сон – прозрачный, хрупкий –

Я молча длил, не открывая глаз,

И, как ребенок, ночь держал за юбки,

Чтоб дольше он не гас.

Пламя в камине

Ночь тянется, трещат поленья,

И углей медленное тленье

Мне дарит странные виденья.

Укромный дом, церковный звон,

Простор полей со всех сторон –

Счастливый край, где я рожден.

Сквозняк промчался по гостиной –

И вот уж новая картина

Мерцает в глубине камина.

Я вижу детские черты,

Ресницы темные густы,

В кудряшки воткнуты цветы.

А следом – юная девица

Расцвету своему дивится,

И радуется, и стыдится.

Когда-то мы играли с ней –

Проказливой принцессой фей

С копной растрепанных кудрей.

Потом – когда же это было? –

Бродил я в роще с девой милой,

И молодость в крови бродила.

…Седеет локон смоляной,

И ту, что быть могла со мной,

Другой давно назвал женой.

Моя любовь, моя кручина

Со мной сегодня у камина

Сидеть могла бы ночью длинной.

Виденья мчат, пылает лоб,

И словно времени галоп,

В висках стучит: «могла б… могло б…».

Я опоздал на состязанье.

Я вовремя не сдал заданье.

Мои напрасны оправданья.

В камине меркнут угольки,

Погасли прежние деньки,

И мысли поздние горьки.

Все прогорело. На картине

Лишь пепел стынущий в камине,

И ночь огромна, как пустыня.

Урок латыни

Томов латинских легион

Построен для ученья,

Гораций ждет и Цицерон,

Но мы листаем лексикон:

Вот нужное значенье!

Любить – amare – вот глагол,

Что всех важней наук и школ!

Так день за днем шутя мы пьем

Цветов живую сладость,

Как вдруг надвинется гроза:

В сердцах раздор, горят глаза –

Прощай, покой и радость!

И мы вздыхаем в свой черед:

«Amare! Горек этот плод!»

Ну что ж! Твердили мы вчера:

«Нет розы без занозы»,

Но улыбаемся с утра,

Сказав друг другу: «Жизнь мудра,

И нет шипа без розы!»

Латынь не даром нам далась:

В любви и горечь есть, и сласть.

Возвращение Пака

Акростих

Надпись на двух книжках, подаренных девочке

и мальчику в память о том дне, когда они посетили

автора и он научил их складывать из бумаги

«пистолетики»

Пак от нас умчался прочь,

Радуясь своей затее,

И с тех пор средь летних рощ

Не резвятся феи.

Цапнуть крынку со стола,

Если не глядит хозяйка,

Сливки вылакать могла

Славных эльфов стайка.

Есть и здесь у них родня…

Это что? Слышны в прихожей

Легкий шорох и возня –

И явился у меня

С эльфом кто-то схожий!

22 ноября 1891 г.

* * *

Пак вернулся к нам опять!

Расшалились в доме феи:

Им не лень изобретать

Новые затеи.

Целый день всё прыг да скок,

Удирая друг от дружки –

Чу! стреляют в потолок

Адские хлопушки.

Резвость, дети, не порок:

Летних дней сменится сладость

льдом печалей и тревог, —

Запасайте ж нынче впрок

Умных эльфов радость!

25 ноября 1891 г.

Комментарии

Из «Полезных и назидательных стихотворений» (1845)

From Useful and Instructive Poetry

История с хвостом

A Tale of a Tail

Брат и сестра

Brother and Sister

Моя фея

My Fairy

Полезные правила

Rules and Regulations

Сцена из Шекспира с вариациями

A Quotation from Shakespeare with Slight Improvements

В основе этих «вариаций» – хроника Шекспира «Генрих IV. Часть вторая», акт IV, сцена 5. В русской версии используется перевод Е. Бируковой (1959).

Пунктуальность

Punctuality

Звезда и пуля

Facts

Восточная притча

A Fable

Загадочный гость

A Visitor

Использованный в этом отрывке комический прием можно назвать «подвешиванием» (suspense). Сходный прием использовал Уильям Гилберт в балладе «История принца Аджиба».

Из «Ректорского журнала» (1848)

From The Rectory Magazine

Баллада о запоздалом путнике

As it fell upon the day

Страшный сон

Horrors

В 1843 году отца будущего писателя, старшего Чарльза Додсона, священника, перевели в городок Крофт на севере графства Йоркшир и назначили настоятелем местной церкви. Как раз незадолго до этого рядом с городком прошла Восточная железная дорога – одна из первых в Англии пассажирских линий. Она произвела огромное впечатление на мальчика, он даже устроил точно такую же в пасторском саду, хотя паровозом у него служила простая садовая тачка с положенной на нее бочкой. Впечатления от первого знакомства с невиданным доселе железным чудищем отразились позже в двух стихотворениях Чарльза, написанных для домашнего журнала.

Назидание

Misunderstandings

Песня Как-Бы-Черепахи

Mock Turtle’s Song

Придуманная Кэрроллом Mock Turtle – фальшивая черепаха – произошла от обычного в викторианской кухне mock turtle soup – фальшивого черепахового супа, который после того, как черепахи перестали появляться в омывающих Англию морях, пришлось делать из телятины. Это стихотворение послужило основой для образа Как-Бы-Черепахи и песни о «Черепаховом супе» в десятой главе «Алисы в Стране чудес».

Чудище

Terrors

См. примечание к стихотворению «Страшный сон».

Из «Ректорского журнала» (1848)

From The Rectory Umbrella

Роковая охота

The Fattale Chayse

Эта имитация старинной баллады в оригинале написана в старой орфографии с густой примесью устаревших слов. В переводе мы отказались от попыток передать это средствами русского языка.

Буря

The Storm

Великий день в Крофте

The Lay of Sorrow. № 2

В этом стихотворении автор описывает важное событие в жизни детей преподобного Чарльза Крофта: как один из братьев решил прокатиться верхом, в качестве «лихого скакуна» приспособив их домашнего ослика, и что из этого получилось.

Весь клан Питомцев Севера… – Так назвал команду своих братьев и сестер Чарли после того, как они переехали в Йоркшир.

И часто на исходе дня… – Заключительная часть стихотворения интересна тем, что она дает возможность заглянуть в семейный быт Додсонов в Крофте.

Прощание поэта с журналом

The Poet’s Farewell

Здесь редактор журнала «Ректорский зонтик» прощается со своим детищем, скорее всего, потому что закончилась книжка или ему было пора возвращаться в Оксфорд на учение.

Он под кроной сидел… – Он сидит под кроной огромного вяза, росшего неподалеку от входа в дом пастора и звавшегося в семье «Ректорским зонтиком». По нему, собственно говоря, журнал и назывался.

Вызываю вновь их духи… – Здесь Чарльз вспоминает названия прежних рукописных журналов, которые он писал: «Ректорский журнал» и «Комета». Впрочем, известно, что их было больше.

Из «Всякой всячины» (1854)

From Mishmash

Баллада о двух братьях

The Two Brothers

«Брат, поведай мне: что у тебя на крючке? / Что, безумец, ты сделал наживкой?» / «Голубок прилетел, он мне петь не хотел, / Для него это стало ошибкой» – Здесь автор пародирует такие старинные баллады как «Эдвард» с характерным драматическим монологом:

«Чьей кровию меч ты свой так обагрил?

Эдвард, Эдвард?

Чьей кровию меч ты свой так обагрил?

Зачем ты глядишь так сурово?»

«То сокола я, рассердяся, убил,

Мать моя, мать,

То сокола я, рассердяся, убил,

И негде добыть мне другого!»

(Перевод А. К. Толстого)

Отвергнутый влюбленный. Три версии

Photography Extraordinary

Загадочное стихотворение

She’s All My Fancy Painted Him

Тут использован тот же прием, что позднее в «улике», которую зачитывает Белый Кролик на королевском суде над Алисой (глава XII «Алисы в Стране чудес»). Вот первые две строфы в переводе Д. Орловской:

Я знаю, с ней ты говорил

И с ним, конечно, тоже.

Она сказала: «Очень мил,

Но плавать он не может».

Там побывали та и тот

(Что знают все на свете),

Но, если б делу дали ход,

Вы были бы в ответе.

Верный рыцарь

The Lady of the Ladle

Загадочный и сумрачный колорит этой баллады и, в особенности, упоминание волшебницы Шалот в последнем двустишии не оставляет сомнений в том, что здесь автор пародирует А. Теннисона и его знаменитую поэму «Волшебница Шалот».

Плач шотландца

Coronach

Английское название этого стихотворения – шотландское слово, означающее похоронный плач, сетование по усопшему. Надо еще заметить, что бережливость, даже скупость шотландцев – расхожий стереотип английского сознания.

Из университетских стихов

From College Rhymes

Мечта и явь

My Fancy

Мне повстречался старикан

Upon the Lonely Moor

В переработанном виде стихотворение вошло в сказку «Алиса в Зазеркалье» как песня старика, сидящего на стене. Вот первая строфа в переводе Д. Орловской:

Я рассказать тебе бы мог.

Как повстречался мне

Какой-то древний старичок.

Сидящий на стене.

Спросил я: «Старый, старый дед,

Чем ты живешь? На что?»

Но проскочил его ответ,

Как пыль сквозь решето.

Дамону от Хлои

Ode to Damon

Дамон и Хлоя – имена пастушков из идиллий Феокрита и других греческих поэтов.

Вспомни, как пригласил нас на Выставку Билл… – Имеется в виду поразившая англичан первая Всемирная выставка в Лондоне, для которой был построен небывалый «Хрустальный павильон» из стекла.

Мисс Джонс

Miss Jones

Кошмарная шарманка

Those Horrid Hurdy-Gurdies

Вакхическая ода в честь Колледжа Крайст-Чёрч

A Bacchanalian Ode

Чарльз Додсон поступил в Оксфордский колледж Крайст-Чёрч в 1851 году и 18 декабря 1854 года получил диплом бакалавра. За особые успехи в науках он был награжден званием члена Колледжа, жалованием и бесплатной квартирой. С этого момента вся его жизнь была связана с Оксфордом и Колледжем Крайст-Чёрч.

Из сборника «Складно? И ладно»

Морские жалобы

A Sea Dirge

Во время университетских каникул Льюис Кэрролл любил ездить на море. Там он бродил по дюнам, смотрел на волны, на шумные семейства на берегу и копошащихся в песке детишек с непременными лопатками. Эти поездки давали и отдых, и новые идеи. Но и море ему удавалось «пропесочить».

Лук, седло и удила

Ye Capette Knyghte

Английское название стихотворения «Ye Carpette Knyghte» (в нормальной орфографии: «The Carpet Knight») означает «рыцарь дивана» или «рыцарь-лежебока». Это пародия на ироикомическую поэму Томаса Дерфи «Пендрагон, или Рыцарь-лежебока» (D’Urfey, Thomas. Pendragon; Or, The Carpet Knight His Kalendar. London, 1698).

Баллада основана на ряде каламбуров. В первой строфе «horse» (лошадь) превращается в «horse of clothes’ (рама для сушки одежды), во второй строфе «saddle» (седло) – в «mutton-saddle» (седло барашка), и в третьей строфе «bit» (удила) – в «bit of rhyme» (стишок). Для большего эффекта Кэрролл использовал архаическую орфографию.

Впрямую такие вещи перевести невозможно. Приводим оригинал, чтобы читатель мог судить, насколько удачна его русская адаптация.

The Carpet Knight

I have a horse – a ryghte good horse –

Ne doe Y envye those

Who scoure ye playne yn headye course

Tyll soddayne on theyre nose

They lyghte wyth unexpected force

Yt ys – a horse of clothes.

I have a saddel – «Say’st thou soe?

Wyth styrruppes, Knyghte, to boote?»

I sayde not that – I answere «Noe» –

Yt lacketh such, I woote:

Yt ys a mutton-saddel, loe!

Parte of ye fleecye brute.

I have a bytte – a ryghte good bytte –

As shall bee seene yn tyme.

Ye jawe of horse yt wyll not fytte;

Yts use ys more sublyme.

Fayre Syr, how deemest thou of yt?

Yt ys – thys bytte of rhyme.

Гайавата-фотограф

Hiawatha’s Photographing

Пародия на поэму Генри Лонгфелло «Песнь о Гайавате». Эта поэма считается самым пародируемым произведением на английском языке. Относительно кэрролловского увлечения фотографией – см. статью в приложении.

Poeta Fit, Non Nascitur

Poeta fit, non nascitur

Название: «Поэтами становятся, а не рождаются (лат.). Аллюзия на известную фразу Горация: «Oratores fiunt, poetae nascuntur», т.  е. «Ораторами становятся, поэтами – рождаются».

«Коллин Бон» – шедшая в театре Адельфи в Лондоне мелодрама об убийстве мужем своей молодой жены. Пьеса установила рекорд, выдержав 278 представлений подряд.

In duodecimo – в двенадцатую долю листа (лат.). Произносится с ударением на третьем от конца слоге: дуоде́цимо.

Аталанта в Кэмден-тауне

Atalanta in Camden Town

Заголовок стихотворения передразнивает название трагедии «Аталанта в Калидоне» поэта-прерафаэлита А. Суинберна. Цветистый стиль Суинберна и его изысканная строфика привлекали многих пародистов.

Аталанта – в греческой мифологии прекрасная охотница. Она участвовала в охоте на Калидонского вепря и получила от героя Мелеагра шкуру убитого зверя. Всем сватавшимся к ней Аталанта предлагала состязаться в беге, обгоняла их и предавала смерти.

Охота на Снарка. Агония в восьми воплях (1876)

The Hunting of the Snark, an Agony in Eight Fits

Комментарии переводчика к самой поэме и к истории ее перевода см. в Приложении.

Из книги «Сильвия и Бруно» (1889)

From Silvie and Bruno

Песня Безумного Садовника

The Mad Gardener’s Song

Стихотворение в книге дается вразбивку, по строфам. Но в антологиях оно печатается целиком как один из комических шедевров Кэрролла. В процессе перевода произошла некоторая путаница: Слон превратился в Жирафа, Бизон в Треску, Гремучая змея в Паука и т.  д. «Могучий Альбатрос» перепорхнул из седьмой строфы в четвертую. Увы, с поэзией нонсенса так бывает сплошь да рядом. При всем при том берусь утверждать, что перевод верен оригиналу. Это как раз тот случай, когда форма и правила игры важнее, чем предметы, которыми играет автор.

Перевод впервые опубликован в журнале «Химия и жизнь», 1994, № 11 как иллюстрация к статье «Квантовая механика и поэтический перевод».

Три Барсука

The Three Badges

Из главы 12 первой части, которая называется «Три Барсука». Также пример вольного перевода. Сокращению подверглась песня Селедок.

Человечек с ружьишком

The Little Man that Had a Little Gun

Из главы 17 второй части, которая называется «На помощь!». Эта песня, которую поет Профессор засыпающему Бруно – самая необычайная колыбельная, которую когда-либо ученые профессора певали маленьким эльфам.

В перьях Матушки нашей Гусыни… – «Песни Матушки Гусыни» – традиционное название английских детских стихов и песен.

Пусть он плачет над стайкою птичек… – Здесь и далее – аллюзии на многие детские песенки. Недаром в предыдущей строфе Сомненьица грозились извалять Человечка в перьях Матушки Гусыни.

Из сборника «Три заката и другие

стихотворения» (1898)

From The Three Sunsets and Other Poems

Уединение

Solitude

Просто женский локон

Only a Woman’s Hair

Романтические и отчасти загадочные отношения Джонатана Свифта одновременно с двумя женщинами – Стеллой (Эстер Джонсон) и Ванессой (Эстер Ваномри) волновали воображение поэтов много лет спустя. Англо-ирландский поэт Томас Ирвин (1823–1892), современник Кэрролла, посвятил им свою поэму «Свифт», сквозь которую лейтмотивом проходит фраза «Лишь прядь ее волос». Приводим первую строфу этой поэмы в переводе Вл. Микушевича:

Двум разным женщинам когда-то

Одновременно был он мил,

Одна сравнилась бы с луной,

В другой дышал полдневный зной;

Одну из них любил он свято,

Другую дорого ценил.

Три дня спустя

After Three Days

Льюис Кэрролл был хорошо знаком с английскими художниками, входившими в «Братство прерафаэлитов». Его самой любимой картиной у прерафаэлитов была «Мальчик Христос в храме» Холмана Ханта. Ее сюжет взят из Евангелия: однажды 12-летний Иисус потерялся, и родители только через три дня нашли его в храме, где он сидел среди бородатых учителей и вел с ними мудрую беседу.

Пламя в камине

Faces in the Fire

Счастливый край, где я рожден. – В этой строфе Кэрролл вспоминает деревню Дарсбери графства Чешир, в которой он родился и провел первые десять лет жизни. Дом его отца-священника стоял на окраине деревни, и со всех сторон его окружали поля и луга.

Урок латыни

A Lesson in Latin

В начале 1888 г. Кэрролл получил письмо из Бостонской классической гимназии для девочек с просьбой разрешить назвать их школьный журнал The Jabberwocky (Бармаглот). Кэрролл дал разрешение. К удовольствию редакторов, он даже прислал в журнал свое неопубликованное стихотворение «Урок латыни».

Возвращение Пака

Puck Lost and Found

Эти два стихотворения представляют собой акростихи. Одно из них по первым буквам строк прочитывается: «Принцессе Элис», а второе – «Принцу Чарльзу», – так приходится переводчику справляться с грустным фактом, что в русском языке нет слов, начинающихся с мягкого знака. Стихи написаны в подарок семилетнему принцу Чарльзу Эдварду, внуку королевы Виктории, и его сестре принцессе Элис, посещавших знаменитого писателя в Оксфорде в 1891 году.

Английское название «Puck Lost and Found» – эхо парных стихотворений Уильяма Блейка «The Child Lost» и «The Child Found»; а сама мысль о феях и эльфах, которые водились в Англии в старые добрые времена, а теперь исчезли, восходит к стихотворению «The Fairies Farewell» («Прощание с феями») поэта-священника Ричарда Корбета (1582–1635). Кэрролл сравнивает появление в его доме двух веселых детей с возвращением эльфов и фей.

Цапнуть крынку со стола… – Образ проказливого эльфа Пака отражен, например, в пьесе Шекспира «Сон в летнюю ночь» и в старинной балладе «Пак Весельчак» («Puck Goodfellow»).

Приложение. О Кэрроле и Снарке вокруг да около. Четыре статьи Григория Кружкова

Что такое Снарк и с чем его едят

Предисловие к русскому изданию 1991 года

Все знают, как создавались книги Льюиса Кэрролла об Алисе. Но о поэме «Охота на Снарка» знают уже куда меньше, а ведь ее судьба довольно необычна. Есть много книг («Гулливер», «Робинзон Крузо» и так далее), которые писались для взрослых, а потом стали любимым детским чтением. Тут же получилось почти наоборот.

Кэрролл свою поэму сочинил для маленькой девочки, – но не для Алисы Лиддел, а другой – Гертруды Чатауэй, с которой он познакомился на каникулах. Вообще Кэрролл дружил и переписывался со многими девочками. И, между прочим, правильно делал, потому что разговаривать с ними куда интересней, чем с профессорами. Итак, написал-то он поэму для детей, да взрослые оттяпали ее себе: дескать, глубина в ней необыкновенная, не дай бог ребеночек наступит и провалится. Якобы только мудрецы и поседелые философы способны понять, где там собака зарыта. И пошли толковать так и сяк, в чем смысл «Охоты на Снарка».

Главное ведь что? Искали, стремились, великие силы на это положили… Доходили, правда, до них слухи, люди-то добрые предупреждали, что Снарк может и Буджумом оказаться, да все как-то надеялись, что обойдется, что не может того быть. Тем более, когда такой предводитель с колокольчиком!

Не обошлось. Ситуация обыкновенная, очень понятная. Тут можно представить себе и предприятие обанкротившееся, и девушку, разочаровавшуюся в своем «принце», и… Стоит ли продолжать? Все, что начинается за здравие, а кончается за упокой, уложится в эту схему. В 40-х годах появилась теория, что Снарк – это атомная энергия (и вообще научный прогресс), а Буджум – ужасная атомная бомба (и вообще все, чем мы за прогресс расплачиваемся). Можно думать, что Снарк – это некая социальная утопия, а Буджум – чудовище тоталитаризма, в объятия которого попадают те, что к ней (к утопии) стремятся. Вариантов много.

А может быть, дело как раз в том, что перед нами творение математика, то есть математическая модель человеческой жизни и поведения, допускающая множество разнообразных подстановок. Недаром один оксфордский студент утверждал, что в его жизни не было ни единого случая, чтобы ему не вспомнилась строка или строфа из «Снарка», идеально подходящая именно к этой конкретной ситуации.

Страшно и подступиться к такой вещи переводчику. Вот ведь вам задача – блоху подковать! Как ни исхитряйся, как ни тюкай молоточком, хотя и дотюкаешься до конца и вроде бы сладишь дело, – не пляшет аглицкая блошка, не пляшет заморская нимфозория!

А нужно ли вообще браться за такую задачу – вот вопрос. Ведь и сам Снарк – зверюга абсурдная, а тут его еще надо переснарковать, да перепереснарковать, да перевыснарковать. Суета в квадрате получается и дурная бесконечность.

Но в конце концов сомнения были отброшены и к делу приступлено. Принцип перевода выбран компромиссный. Снарк остался Снарком и Буджум Буджумом ввиду их широкой международной известности, но других персонажей пришлось малость перекрестить.

Предводитель Bellman получил имя Балабона (за свой председательский колокольчик и речистость), другие члены его команды выровнялись под букву «Б»: так у Кэрролла, и сохранить это было непросто.

Мясник (Butcher), весьма брутальный тип, благополучно превратился в брутального же Браконьера. Оценщик описанного имущества (Broker) – в Барахольщика. Гостиничный мальчишка на побегушках (Boots), не играющий никакой роли в сюжете, – в Билетера (а почему бы нет?). Адвокат (Barrister) претерпел самую интересную метаморфозу – он сделался Отставной Козы Барабанщиком и при этом Бывшим судьей. Значит, так ему на роду написано. Ничего, пусть поддержит ударную группу (колокольчик и барабан) этого обобщенного человеческого оркестра, где каждый трубит, как в трубу, в свою букву «Б» – быть, быть, быть!

На этой оптимистической (то есть отчасти и мистической) ноте, пожалуй, мы закончим и плавно выпятимся за кулису.

1991

Булочник и так далее, или Как я переснарковал Снарка

Первым английским стихотворением, на котором я попробовал свои юные зубки переводчика – много-много лет назад, – было «Twinkle, twinkle little star, How I wonder what you are…» из школьного учебника для пятого класса. То самое пресловутое «твинкл-твинкл», которое Кэрролл переиначил в своей «Алисе»: «Twinkle, twinkle, little bat! How I wonder what you’re at!» – «Мерцай, мерцай, летучий мышонок! Хотел бы я знать, что ты задумал».

Впрочем, имени Кэрролла мы тогда и не слыхивали. Об Алисе и Стране чудес я узнал только лет через двадцать, когда появился перевод Н. Я. Демуровой. По ее же антологии «Мир вверх тормашками», изданной у нас на английском языке, я познакомился со многими иными перлами британского юмора. Время от времени перечитывал ее и что-то для себя «выковыривал», – как в детском стишке:

Джек Уголек

Сел в уголок,

Сунул в пирог свой пальчик,

Изюминку съел

И громко пропел:

«Какой я хороший мальчик!»

Сначала я выковырял лимерики; было у меня одно такое запойное лето, когда я за пару недель сочинил несколько десятков лимериков. Были там и довольно точные переводы из Эдварда Лира, но со склонением на русский лад. Например, известный лимерик «There was an Old Man on the rocks…» перевелся у меня так:

Жил на свете разумный супруг,

Запиравший супругу в сундук.

На ее возражения

Мягко, без раздражения

Говорил он: «Пожалте в сундук».

Другие лимерики возникали сами, когда я стал перебирать имена городов с корыстной целью их зарифмовать. Например:

Жил общественный деятель в Триполи,

У которого волосы выпали.

Он велел аккуратно

Все их вставить обратно,

Озадачив общественность Триполи.

Сейчас лимерики сочиняют у нас даже малые дети, а тогда, в начале 1970-х, я был, представьте себе, первопроходцем и практически «первопечатником» (несколько лимериков удалось опубликовать в альманахе «Поэзия»). Игра в лимерики ужасно заразная – как семечки щелкать. Но вскоре некоторое однообразие этого занятия приелось. «Стоп! – сказал я себе. – Хорошенького понемножку». И закрыл тему. Рецидивы, правда, потом случались, но не опасные…

В той же книге «Мир вверх тормашками» я нашел еще кое-что для себя интересное, и еще… и через какое-то время остановился в задумчивости перед «Охотой на Снарка». В общем, попался на крючок, как и многие другие читатели, особенно с математическим креном. Мне показалось, что эта вещь – самая моя. Тем более что когда-то я серьезно занимался теоретической физикой, а в ней математики не меньше, чем физики. И Льюис Кэрролл тоже был математиком. Кроме того, мне была близка его страсть ко всяким изобретениям – в детстве прочел всего Жюля Верна. В общем, я почувствовал в нем родственную душу.

Но как все-таки жаль, что наше знакомство произошло так поздно! В пятидесятые годы, когда я рос, никаких таких деликатесов просто не существовало: ни Винни-Пуха, ни Карлсона, ни всего остального, что есть у нынешних ребят. Сказки Кэрролла я прочел, наверное, где-то ближе к тридцати годам. Потом не раз возвращался к нему – но все как-то отрывками и зигзагами… Детские книги надо читать в детстве, а взрослый торопится, спешит и через многое «перескакивает», – точь-в-точь, как Булочник в «Снарке»:

«Сорок лет уже прыгаю, боже ты мой!» –

Всхлипнул Булочник, вынув платок.

В детстве память – как губка; пусть даже особенной глубины детское понимание не достигает, это ничего, новые измерения потом добавятся, а покамест в голову прочно укладывается и фабула, и последовательность эпизодов, и кто что сказал… Но в детстве мне «Алисы» не досталось. И я смотрю на нее уже другими глазами. Как тот миллионер из бедняцкой семьи, у которого в детстве совсем не было игрушек и он завидовал детям, у которых они были; а потом он вырос, разбогател и заказал в магазине игрушек целую машину всякой всячины. Сидит в огромной комнате, окруженный всеми этими ребячьими сокровищами, и тихо грустит…

Но это все присказка. А рассказ мой будет про то, как я переводил «Охоту на Снарка». С чего все началось? Шел семьдесят шестой или семьдесят седьмой год. Я жил тогда в Орехово-Борисове, и моим соседом был замечательный поэт и журналист, работавший в «Московском комсомольце», Александр Аронов. Его не печатали, хотя в московских литературных кругах он был хорошо известен – и талантлив, между прочим, никак не меньше, чем иные гремевшие в то время поэты. Мы жили в соседних домах и виделись почти каждый день. И вот однажды, из-за какой-то лености или склонности к компанейству, я обратился к нему с предложением перевести «Охоту на Снарка» вместе. Дескать, давай попробуем, вещь знаменитая! Он ответил: «Давай. В чем там дело?» Я ему объяснил и поставил первую задачу… А надо сказать, что английского языка Саша не знал – ну, ни вот столько. Зато он был умница и, между прочим, тоже математик по образованию. У него даже стихотворение есть про влюбленного математика. Не юмористическое – вроде того, что «люблю тебя, как катет гипотенузу», а просто хорошее. Начинается так:

Безобидный идиот

Колет числа на простые.

Ночь пройдет, звезда простынет,

Все наличное пройдет…

Это о разложении чисел на простые множители, если кто не догадался.

В общем, мы с Ароновым сели, и я поставил ему первую задачу: назвать по-русски главного персонажа, Белмана. Но обязательно на букву «Б». Он сказал: «В чем проблема?» Не сходя с места, протянул руку, достал словарь Ожегова и стал читать вслух все слова подряд на букву «Б», поглядывая на меня. Так в кино у человека, который не может говорить, стараются узнать, кто преступник, перебирая буквы… И я слушал, как такой пострадавший свидетель на больничной койке, ожидающий нужной буквы, чтобы хлопнуть ресницами. Наконец, Саша дошел до слова: «Балабон». Тут я хлопнул ресницами и воскликнул: «Вот оно! То, что нам подходит. Пусть он будет Балабоном». Тут есть и звук колокольчика: дон-дин-дон! – и весь образ этого красноречивого предводителя.

Пару вечеров мы с Ароновым провели за придумыванием и обкаткой начальных строф, но, увы, Саше это довольно скоро надоело, так что доканчивал я главу в одиночку. Потом пошел дальше, перевел вторую главу… И сделал паузу. Знаете, не был уверен, что все идет должным образом. Задумался, как быть дальше, а главное, стал дожидаться нового прилива веселой энергии. Так получилось, что пауза составила около четырех лет.

Наконец, в какой-то момент я почувствовал, что пора; сел и доперевел. Нужно было найти издательство. Это сделал Миша Петрунин, сын моего старого друга, энтузиаст и книжник. Сперва у него ничего не получалось, варианты срывались… и вдруг он мне говорит, что вот есть такое рижское издательство «Рукитис». Большие любители Снарка. Они и выпустили книгу. В выходных данных стоял тираж 400 тысяч экземпляров; первый завод был 100 тысяч. Не думаю, чтобы он потом допечатывался. Тем более время было такое – 1991 год; все мелькало, как в калейдоскопе, предприятия возникали и лопались каждый день. Но и сто тысяч экземпляров, полностью распроданных, – огромный тираж!

Тут надо сказать о художнике. Это был Леонид Тишков, муж писательницы Марины Москвиной; мы дружили семьями. Правда, на тот момент я знал лишь одну книжную работу Лени: изящный томик Козьмы Пруткова в издательстве «Книга». В сущности, Козьма Прутков – это и есть русский нонсенс. Алексей Константинович Толстой, я считаю, обладал комическим гением не меньшим, чем его английские современники; и кое в чем они двигались параллельно. Не верите? Возьмите, например, «Церемониал погребения тела в Бозе усопшего поручика…»:

Идет майорская Василиса,

Несет тарелку, полную риса.

Идет, повеся голову, Корш,

Рыдает и фыркает, как Морж.

Идет мокрая от слез курица,

Не то смеется, не то хмурится.

И так далее. Это главный прием лимериков Эдварда Лира: действия персонажей определяются рифмой: «Жил один старичок из Гонконга, // Танцевавший под музыку гонга», и так далее. Значит, вполне естественно, что у меня возникла мысль обратиться к иллюстратору Козьмы Пруткова. Результат, правда, оказался неожиданным. Он нарисовал этакого авангардистского Снарка, пропустив его через свое тогдашнее увлечение «даблоидами» – ногообразными человекоподобными. Осовременил, одним словом.

Эффект был противоречивый. Одних он восхитил, других шокировал. К числу последних можно отнести и Иосифа Бродского, которому я подарил книгу во время нашей встречи в 1992 году. Вслух он ничего, так сказать, не выразил, но брови поднял выразительно. Отношение Бродского к авангардному искусству известно, оно выражено в его двустишии:

I went to a museum,

saw art ad nauseam.

Андрей Олеар энергично перевел эту эпиграмму, так что не решусь тут цитировать ее по-русски, – разве что внизу страницы мелким шрифтом[5]. Хотя нужно признать, что в своем роде рисунки Леонида Тишкова замечательны! И очень хороша точная и лаконичная работа дизайнера Сергея Стулова, который из этих рисунков сотворил макет книги. Что делает художник в своих иллюстрациях? Он снимает с персонажей их викторианскую одежду, – тем самым лишая их привязки к определенному месту и времени. Он как бы разъясняет читателю: действие в поэме происходит везде и всегда…

В тот самый момент, когда я заканчивал «Охоту на Снарка», в журнале «Иностранная литература» появился отрывок из перевода Владимира Орла. Там «Снарк» был намного сильнее русифицирован. Это проявилось уже в именах персонажей, склоненных на российский лад, и в самом названии вещи: «Охота на Ворчуна». Это меня, как ни странно, утешило: разница в подходах уменьшала степень конкуренции между двумя переводами. Они скорее дополняли друг друга.

Как известно, есть два метода перевода: «доместикация» и «форинизация». Безусловно, мне хотелось воспроизвести викторианский колорит, английский стиль и юмор оригинала. Но в том-то и дело, что никакая английскость не зазвучит у нас хорошо без русской подмоги. Это доказывает опыт Маршака, Чуковского и всех поэтов, которые переводили поэзию нонсенса. Поэтому идея с самого начала была такая: держаться за оригинал, нарочно ничего не русифицировать; но если в рамках буквальности не получается достаточно остро, то прибегать к русскому ресурсу – и «усмешнять». Только очень осторожно – взвесив все «за» и «против».

Самое важное для меня было сохранить силу оригинала. Его афористическую и, я бы сказал, «щекотательную» силу. Задача обоюдоострая. Нужна свободная игра – но не уводящая от стиля Кэрролла. Нужно сохранить все ключевые, цитатные формулы – но так, чтобы они звучали естественно.

Вообще, вся суть перевода – в балансировке. Шаг вправо, шаг влево. Оборваться можно в любой момент. Правильно сформулировал Аркадий Гаврилов, переводчик Эмили Дикинсон, в своих посмертно опубликованных заметках: «Хороший перевод – всегда компромисс. Бескомпромиссные переводы – всегда плохие переводы».

В оригинале у Кэрролла каждая строфа просто отлетает от зубов, она закончена, как афоризм, отточена, как бритва! Конечно, по-русски так получилось отнюдь не всегда. Но когда получалось, это вознаграждало все тыканья и мыканья переводчика. Скажем, зачин третьей песни:

И катали его, щекотали его,

Растирали виски винегретом,

Тормошили, будили, в себя приводили

Повидлом и добрым советом.

Или вот это:

Ты с умом и со свечкой к нему подступай,

С упованьем и с крепкой дубиной,

Понижением акций ему угрожай

И пленяй процветанья картиной,

Впрочем, удачами могут похвалиться и другие переводчики «Снарка». Много лет назад, когда я только приступал, я думал, что один перевожу эту вещь, но оказалось, что это не совсем так. Сначала пришлось смириться, что есть два перевода поэмы: мой и В. Орла. Постепенно я привык к тому, что переводов на самом деле больше, что все новые и новые энтузиасты в разных концах России и за ее пределами обращаются к этой задаче. (Самый веселый из тех, что я читал, самый раскованный – перевод Сергея Шоргина.) Вообще, пора уже, кажется, писать поэму «Битва Снарков».

У всякого переводчика своя интерпретация поэмы. И у всякого читателя тоже. Как только не трактовали этот шедевр Кэрролла! Мартин Гарднер в комментариях к Снарку приводит многие, в том числе совсем неожиданные, версии. Разумеется, в основе любого хорошего стихотворения – не один мотив, а комбинация нескольких различных мотивов. На мой взгляд, «Охота на Снарка» почти исключение, потому что тут главный мотив забивает все остальные. Это мысль Экклезиаста: все в мире суета и ловля ветра. Переведите на язык нонсенса – получите «Охоту на Снарка». Можно еще добавить русскую пословицу: за что боролись, на то и напоролись.

Конечно, эта простая мысль расцвечена всевозможными арабесками ума. Играми – например, в букву «Б». Гамлетизм математика: он умножает «2b or not 2b» на восемь персонажей, начинающихся с этой буквы и на восемь глав, и у него получается:

(The Hunting of the Snark) = 2b·8·8.

Такая вот формула Снарка.

Не забыть бы сказать о Булочнике. Это самый близкий к автору персонаж – как Белый Рыцарь в «Алисе». Хотя и в другом роде. Булочник – это такой рассеянный «интеллигент» в решительной и целеустремленной ораве «снарколовов». Так я его и трактовал. На этом колесике, в сущности, и покатился мой перевод – на сходстве между эксцентричным английским персонажем – и советским, российским чудаком, не попадающим в ногу с общим маршем.

Вспомним Старичка из лимериков Эдварда Лира («There was an Old Man of…»), которого все гонят и лупят. У Хаксли есть замечательное эссе о вечном конфликте между этим персонажем и окружающими его здравомыслящими обывателями. Это те самые «они», которые преследуют «старичка из Гонконга»:

Но ему заявили: «Прекрати это – или

Убирайся совсем из Гонконга!»

Булочника, допустим, не лупят, но на него смотрят как на недотепу, все время покрикивают, а он пугается и старается как-то сгладить, пойти на мировую… В общем, это персонаж, явно окрашенный авторским лиризмом. Этот лиризм и дорог мне в «Охоте на Снарка», а отнюдь не один только абсурд и логические парадоксы.

Я долго думал, как передать подзаголовок поэмы An Agony in Eight Fits? Агония в восьми… – чего? «Fit» означает одновременно и «припадок, приступ» и «песня». «Агония в восьми приступах» звучит вроде бы неплохо, тут есть оба смысла – и медицинский, и литературный (автор восемь раз приступает к повествованию), но меня это не удовлетворило: слишком на поверхности лежит – значит, не то. Я искал слово, которое, с одной стороны, звучало бы торжественно, как «The Fit» в английских поэмах – «Песнь такая-то», а с другой стороны, чтобы оно сочеталось с «агонией», «болезнью» и «бредом». В конце концов, я остановился, сам не знаю почему, на «воплях» – в них ведь тоже и мука, и вдохновение: «Агония в восьми воплях».

Книга была издана. И лишь после этого в статье В. Ходасевича «Поэзия Игната Лебядкина» я прочел: «лакей Видоплясов, идиот, кончающий сумасшедшим домом, норовит излить свою темную душу в каких-то поэтических упражнениях, которые он сам именует «воплями»».

Это из «Села Степанчикова», которое я когда-то читал, но очень давно. Видоплясова в памяти точно не осталось. А все-таки подсознание сработало. Статья Ходасевича, между прочим, и посвящена русской традиции абсурда. Чуть подальше он замечает, что «несоответствие формы и содержания в поэзии Лебядкина по существу трагично, хотя по внешности и пародийно». Таков и есть настоящий абсурд.

Кроме того, «Воплями», как известно, зовут почтеннейший наш журнал «Вопросы литературы». Не догадался я в свое время опубликовать «Снарка» в восьми «Воплях» – по главе в номере!

В первом русском издании «Охоты на Снарка» стояли два эпиграфа «Так что не спрашивай, любезный читатель, по ком звонит колокольчик Балабона (М. Гарднер)» и «Охота пуще неволи (Русская пословица)». Первый из них я взял из аннотированного «Снарка» Мартина Гарднера. Второй показался мне подходящим и к самой поэме, и к ее русскому переводу. Тут было, так сказать, упреждение возможной критики в приличествующем переводчику скромном тоне: мол, простите, люди добрые, за то, что поднял руку, но охота пуще неволи!

Разумеется, эта формула впрямую относится и к самой «Охоте на Снарка», к сути затеянного Балабоном предприятия. И к «неволе», между прочим, тоже. Тут стоит сказать, что подвигнул меня на перевод «Снарка» отчасти и вполне современный сатирический заряд поэмы. Настолько наши вожди были похожи на Балабона – тем же типом демагогии, той же бессмысленной картой, по которой они указывали нам, куда плыть:

«На обыденных картах – слова, острова,

Все сплелось, перепуталось – жуть!

А на нашей, как в море, одна синева,

Вот так карта – приятно взглянуть!»

Интересно, что я начал переводить поэму в брежневские времена, и мне казалось, что описание Балабона в начале второй главы один к одному подходит нашему генсеку:

Балабона судьба им послала сама:

По осанке, по грации – лев;

Вы бы в нем заподозрили бездну ума,

В первый раз на него поглядев.

Но пока я переводил, начальство поменялось, и оказалось, что следующий вождь опять как две капли воды похож на Балабона. И так далее, и так далее. Ситуации, описанные Кэрроллом, как выясняется, идеально подходят к любым временам, в том числе к сегодняшним. Он все предсказал. Чем дальше, тем «страньше и страньше». И все быстрее надо бежать, чтобы оставаться на месте.

Вообще, мне кажется, что Англия в последнее время как бы сглаживается, а в России, наоборот, абсурда все прибывает. Этим, возможно, объясняется тот факт, что в Англии «Снарка» уже немного подзабывают, а у нас его популярность только растет.

В доказательство приведу такой эпизод. Некоторое время назад в «Литературном приложении к «Таймз»» я совершенно случайно наткнулся на статью, мимоходом упоминающую Белмана, который якобы «без слуху и без духу» исчезает в конце поэмы. Я тогда написал в редакцию заметку примерно такого содержания: «Уважаемый редактор, в статье критика такого-то было напечатано, что в конце поэмы «Охота на Снарка» бесследно исчезает Белман, хотя на самом деле исчезает Булочник». И закончил патетическим восклицанием: «Увы, прошли те времена, когда литературные люди знали «Снарка» наизусть!» И это мое письмо было опубликовано. С подписью: «Такой-то. Москва». Мне потом приходили письма от любителей Кэрролла, выражающие солидарность и благодарность…

Честно сказать, я до сих пор горжусь этой своей мини-публикацией. Это надо же, русский переводчик напомнил английскому критику, что на самом деле происходит в «Охоте на Снарка».

2010

«Дул я в звонкую свирель…». Льюис Кэрролл и ангелы

В предисловии к факсимильному изданию «Алисы» 1886 года (с рукописного, украшенного собственными рисунками автора первоначального варианта сказки) Кэрролл писал:

Те, для кого душа ребенка – закрытая книга, кто не видит в его улыбке божественного света, ничего не поймут в моих словах, а для того, кто когда-то любил хоть одно реальное дитя, никакие слова не нужны. Ему ведомо то чувство благоговения, которое испытываешь в присутствии души, только-только вышедшей из рук Бога, на которую еще не пала никакая тень зла, а лишь самый краешек тени печали…

Эта тень печали, которая своим краешком падает на новорожденную душу ребенка, удивительно запечатлена в «Предисловии» к «Песням невинности» Уильяма Блейка:

Дул я в звонкую свирель.

Вдруг на тучке в вышине

Я увидел колыбель,

И дитя сказало мне:

– Милый путник, не спеши.

Можешь песню мне сыграть? –

Я сыграл от всей души,

А потом сыграл опять.

– Кинь счастливый свой тростник.

Ту же песню сам пропой! –

Молвил мальчик и поник

Светлокудрой головой.

(Перевод С. Маршака)

О влиянии Блейка на Кэрролла сказано много. Но, кажется, никто еще не отметил, что и «Алиса», и «Песни невинности» сходны в том, что оба произведения написаны по специальному заказу ребенка.

– Запиши для всех, певец,

То, что пел ты для меня! –

Крикнул мальчик наконец

И растаял в блеске дня.

Я перо из тростника

В то же утро смастерил,

Взял воды из родника

И землею замутил.

И, раскрыв свою тетрадь,

Сел писать я для того,

Чтобы детям передать

Радость сердца своего.

Нечто похожее случилось на речной прогулке 4 июля 1862 года. То, что Кэрролл рассказывал в этот день, было так необыкновенно и чудесно, что Алиса сразу же стала умолять его записать эту сказку для нее и не отставала до тех пор, пока он не взял «перо из тростника» и не принялся за работу. «– Запиши для всех, певец, // То, что пел ты для меня!»

Оксфордский дон, математик и логик Льюис Кэрролл был прежде всего сказочником, то есть принадлежал к числу тех писателей, которые всю жизнь занимаются наукой человеческого счастья.

Таких авторов немного. Большинство считает, что писательское дело – вскрывать общественные язвы, обличать пороки, проповедовать трагизм жизни или внушать людям необходимую им мораль. Однако отсутствие счастья, как заметил Морис Метерлинк, есть самый главный недуг человечества. Мир похож на больного, беспрерывно ворочающегося в постели и не находящего себе покоя. Необходимо говорить людям о счастье, чтобы они научились его искать. Граница между грустью и радостью тонка и зависит от умения видеть широко и зорко. «Счастье отделено от отчаяния лишь одной возвышенной, неутомимой, человечной и бесстрашной мыслью»[6]. Эти слова можно поставить эпиграфом к жизни Кэрролла.

Сказка об Алисе, как мы знаем, родилась из желания запечатлеть счастливый летний день, проведенный на реке с маленькими сестрами Лидделл, тот «июльский полдень золотой», который Кэрролл воспел в своем вступительном стихотворении. Он и решился напечатать свою книгу лишь для того, чтобы отблеск этого дня коснулся и других юных читателей.

Но материя счастья подчиняется общим законам сохранения («Из ничего не выйдет ничего», – говаривал король Лир); значит, чтобы заряжать радостью других, Кэрролл должен был заряжаться ею сам. Откуда он брал счастье, из какого резервуара? Да оттуда же, из мира детства. Привычка к роли заводилы возникла в нем еще в родительском доме, где Чарльз был старшим ребенком. С неистощимой изобретательностью устраивал он для своих братьев и сестер всевозможные игры, шарады, кукольные представления, писал и разрисовывал домашние журналы. Он даже устроил в саду «железную дорогу», и хотя поездом служила простая садовая тачка с водруженной на нее бочкой, дорога была почти как настоящая – с буфетом на каждой станции, билетами и строгими правилами для пассажиров. Одно из правил гласило, что если пассажир ведет себя плохо или выпрыгивает на ходу, начальник станции может поместить его в тюрьму; зато всякий, кого три раза подряд переедет поезд, вправе обратиться за медицинской помощью.

То, что смолоду было проявлением братской опеки и любви (пронесенных через всю жизнь), в зрелые годы преобразилось в нечто большее. В детях ему явилось откровение – сродни тому, что запечатлели религиозные поэты семнадцатого века Томас Траэрн и Генри Воэн, а веком позже с такой яркостью выразил Уильям Блейк в «Песнях невинности». Но если для Траэрна его детские воспоминания были неиссякаемым родником восторга перед миром, если для Воэна путь человека представлялся возвращением в детство, а для Блейка невинное состояние ребенка было отправной точкой его «пророческих поэм», обличающих рабство человеческого духа, то для Кэрролла общение с детьми сделалось условием самого его существования.

Евангельскую заповедь «будьте как дети» он воспринимал буквально. И подлинно жил, лишь когда любовался детьми, играл с ними, писал им письма, придумывал для них игры, загадки и занимательные истории.

Тех, кто улавливает послания нездешнего мира, видят скрытое от других, называют духовидцами. Кэрролл и был подлинным духовидцем. Он видел в детях ангелов – естественно, что разговоры с ними были для него несравненно интересней общения с иными обитателями нашего мира, содержали в себе больше мудрости и истины.

Стихи Кэрролла (его так называемые «серьезные стихи») обнаруживают сильнейшее влияние Блейка, но также Вордсворта и Кольриджа. Для этих романтических авторов дитя – мистическое существо, несущее в своем реальном, видимом облике символическое послание невидимого мира.

Уильям Блейк занимал особое место в сознании Кэрролла. Достаточно сказать, что он без зазрения совести пародировал всех своих любимых поэтов, включая Вордсворта и Теннисона, – но только не Блейка: тот был для него свят и неприкосновенен. Вот почему имеет смысл пойти «вверх по течению мысли» и обратиться напрямую к Эммануэлю Сведенборгу, шведскому религиозному писателю, оказавшему основополагающее влияние на Блейка, – и к его учению об ангелах.

Высшим свойством ангелов (и людей) Сведенборг почитал невинность. Он ставил ее выше мудрости, выше даже любви, ибо любовь бывает небесная и адская – да, да, любовь есть и у духов Ада! Невинность же – постоянная готовность слышать Бога и быть ведомым Его волей. Символ невинности – агнец. У Блейка ребенок всегда невинен и этим равен ягненку и Христу.

Ты – ягненок, я – дитя,

Он такой, как ты и я.

Однако высказывания самого Сведенборга о детях не однозначны. «Невинность детства, – пишет он, – не есть настоящая невинность, потому что она у них только во внешнем образе, а не во внутреннем; тем не менее даже из этого мы можем узнать, какова она, потому что она просвечивает в их лице, в их движениях, в их первоначальной речи…» Она «принадлежит только телу, а не духу, который у них еще не образовался, ибо дух должен состоять из воли и разума и происходящих от них начал любви и мышления…» (277)[7]. Однако дети все же подобны ангелам, потому что они не пекутся ни о сегодняшнем дне, ни о будущем, не обладают «самостью»[8], которая всегда мешает раствориться в любви к Богу и миру.

Сведенборг считает, что невинность мудрого старца выше, чем невинность ребенка настолько, насколько «внутреннее небо» ангелов выше «внешнего неба», что человек в старости снова «становится как бы ребенком, но ребенком мудрым, т.  е. ангелом, ибо ангел в высшем смысле есть мудрое дитя» (278).

Здесь (я знаю) многие бы поспорили с великим духовидцем. Увы, далеко не каждый человек в старости становится «мудрым ребенком», в то время как буквально каждое человеческое дитя сохраняет на себе отпечаток и теплоту божественных рук и то «наитие невинности», без которого невозможны ни истинная любовь, ни истинное благо.

Дитя – ангел, брошенный в грязный омут земной жизни. Взрослый мир выступает чаще всего в роли развратителя или угнетателя детства, которое, само по себе, светоносно и душеспасительно. Такой взгляд преобладает в литературе XIX века. У англичан сошлюсь хотя бы на Диккенса, в русской литературе – на Достоевского.

Князь Мышкин объясняет матери и сестрам Епанчиным:

Я и в самом деле не люблю быть со взрослыми, с людьми, с большими, – я это давно заметил, – не люблю, потому что не умею. Что бы они ни говорили со мной, как бы добры со мной ни были, все-таки с ними мне всегда тяжело почему-то, и я ужасно рад, когда могу уйти поскорее к товарищам, а товарищи мои всегда были дети, но не потому, что я сам был ребенок, а потому, что меня просто тянуло к детям.

Вот так, я думаю, тянуло к детям и Кэрролла. И неважно, что герой Достоевского вел с малышами серьезные беседы, а оксфордский чудак развлекал их всевозможными играми и фантазиями. Главное, что в основе их тяги к детям лежал естественный душевный магнетизм, то благоговение и умиление, которое у религиозных людей связывается с созерцанием ангелов.

И сколько бы осторожных и замысловатых писем ни писал Кэрролл родителям своих маленьких друзей и подружек, приглашая их к себе на сеанс фотографии, на обед или на прогулку и стараясь рассеять всевозможные сомнения старших, смысл всех этих стараний невинен и сводится к евангельской фразе: «Пустите детей приходить ко мне и не возбраняйте им» (Лк. 18: 16).

2005

В Зазеркалье Алисиных глаз

– Теперь, когда мы увидели друг друга, – сказал Единорог, – мы можем договориться: если ты будешь верить в меня, я буду верить в тебя.

– Согласна, – отвечала Алиса.

О некоторых лейтмотивах сказок Кэрролла

Булочник, безусловно, самая лирическая и самая патетическая фигура в «Охоте на Снарка». По-другому сказать, самая смешная и самая героическая. С одной стороны,

Тридцать восемь тюков он на пристань привез

И на каждом свой номер и вес;

Но потом как-то выпустил этот вопрос

И уплыл путешествия без.

С другой:

И они увидали: вдали, над горой,

Он стоял средь клубящейся мглы,

Беззаветный Дохляк – Неизвестный Герой

На уступе отвесной скалы.

Внимательный читатель заметит, что такого рода герой у Кэрролла уже был. Что Булочник получился путем дальнейшего остранения и снижения из доблестного и рассеянного Белого Рыцаря, с которым Алиса встретилась под конец своего путешествия в Зазеркалье. А Белый Рыцарь – герой, самый близкий к автору и даже в некотором смысле автобиографический.

Потому-то нам и стоит здесь поговорить о знаменитых сказках Кэрролла. Тем более что загадочность и многозначность свойственны уже и этим «детским» произведениям нашего автора, а не только его поэме.

Шкатулка с секретом

Сказка об Алисе, наверное, самая причудливая, самая запутанная сказка на свете. Разумеется, Кэрролл написал ее, чтобы развлечь и позабавить, как пишутся все сказки. Но случилось то, чего следовало ожидать. Из-за того, что за дело взялся прирожденный шифровальщик, гениальный игрок в прятки и загадки, оказалось, что детская книга стала для автора идеальной шкатулкой с секретом, в которую он спрятал другую книгу – взрослую, нагрузив причудливые эпизоды «Алисы» иносказательным и символическим смыслом.

Причем, как это бывает в стихах, многое сказалось у него ненароком, само собой. «– Подумай о чем угодно, только не плачь! – Разве, когда думаешь, не плачешь? – Конечно, нет! Ведь невозможно делать две вещи сразу!»

Это совет, конечно, не вздорной Королевы, а того самого человека, кто сочинил и издал «Полуночные задачи, придуманные в часы бессонницы».

Или возьмем наивную уверенность Шалтая-Болтая, что он никогда не упадет со своей стены, что это «совершенно исключается». (Взрослый вариант: «Неужели я настоящий, / И действительно смерть придет?» – О. Мандельштам.) Или его еще более наивную уверенность в том, что если бы он все-таки упал («если» и «упал» подчеркиваются голосом, как чисто теоретические допущения), то Король лично обещал ему непременно и немедленно прислать всю свою королевскую конницу и всю свою королевскую рать, чтобы Шалтая-Болтая собрать.

«– Да-да!.. Они меня живо соберут, можешь не сомневаться!»

Тут, пожалуй, Кэрролл замахивается на догмат о воскрешении плоти – не больше и не меньше.

А реверанс, который Алиса пробует сделать на лету, стремглав падая в бездонную пропасть? Этот жест в своей простоте и невинности затмит, пожалуй, и Камю, и всех других великих стоиков XX века.

Толковать Алису и выискивать в ней разные смыслы – занятие соблазнительное. Я тоже попробовал – не глядя в другие толкования, ab ovo. (Тут вышел невольный каламбур. В сущности, Шалтай-Болтай – это и есть яйцо (ovo), и его тема – тема бренности – не последняя в книге Кэрролла.)

Между прочим, Оден однажды заметил, что интерпретаций литературного произведения может быть сколько угодно, но хотя они не все равноценны, их можно выстроить по степени релевантности.

Назвать один, самый важный, смысл книги Кэрролла невозможно. Вернее было бы сравнить ее с симфонией, в которой несколько основных лейтмотивов. Попробуем разобраться с этой партитурой.

Время (Труба и метроном)

Один лейтмотив появляется у Кэрролла в самой увертюре сказки – отчетливо и громко, как голос трубы в оркестре. Помните: едва лишь Алиса задремала над книгой, как мимо нее прошмыгнул Белый Кролик, и первой фразой, которая донеслась до Алисы в ее необычном сне, было бормотание Кролика: «Батюшки-светы! Опаздываю, совсем опоздал!»

Это тема Времени, тема человеческой суеты. На какое такое свидание спешит Кролик – с Герцогиней ли, с Королевой – не так важно, потому что туда, куда мы все движемся, опоздать невозможно. Спешить и волноваться не стоит. Даже в колодце, во время ее неудержимого падения в бездну, у Алисы «достаточно времени, чтобы оглядеться вокруг и подумать, что случится дальше». Время относительно, утверждал Кэрролл задолго до Бергсона и Эйнштейна. Так же, как и движение.

They also serve who only stand and wait[9].

Но Кролик бежит, то и дело сверяясь с часами в своем жилетном кармане. Вот что больше всего смешит Алису – часы Кролика. Впрочем, разве не смешон любой смертный, пытающийся управлять временем или свить себе гнездо в тени колышка на солнечном циферблате? Бег времени – вот что мучит художника, как и обычного человека; но у художника к страху смерти добавляется другое: «Мне уже тридцать лет, а еще ничего не сделано для бессмертия!» Дневники Кэрролла выдают, что и он часто думал, как Белый Кролик: «Oh dear! Oh dear! I shall be too late!»

Пространство (аккордеон)

Вслед за трубной темой Времени естественно вступает гармошечная тема Пространства, его растяжимости и относительности. Человек с самого начала стремится определить свое положение в мире. Единственная данная ему очевидность в том, что именно он – пуп Вселенной (заблуждение, которое рассеивается очень медленно).

После того как человек определился с центром и началом координат, следующее, что ему важно знать: мал он или велик? По отношению к космосу он согласен быть малым («микрокосмом»), но по отношению к другим людям – тут возникает проблема. Человек ищет свой настоящий масштаб; порой он съеживается в собственных глазах до полной незаметности и мизерности, порой, наоборот, вырастает до исполинских размеров. Особенно это относится к взрослению ребенка; но не только. Приступы самовозвеличения регулярно сменяются приступами самоуничижения: «Я царь, я раб, я червь, я Бог!»

Все это, на мой взгляд, символически отражено в «муках роста» Алисы (роста, так сказать, «вперед» и «назад»). Вторая глава кончается тем, что девочка, вытянувшись во всю свою непомерно выросшую длину, приникает одним глазом к дверце в прекрасный, но уже заповедный для нее сад. Эту картинку – по старинному, «эмблему» – соблазнительно истолковать как притчу об уходящем детстве, куда повзрослевшая Алиса никогда больше не сможет войти.

Впрочем, возможно и другое истолкование. Прекрасный сад – это Рай, Царствие Небесное, в которое взрослому человеку, обремененному накопленными грехами, войти труднее, чем верблюду пройти сквозь игольное ушко. Нужно быть совсем маленьким, чтобы туда проникнуть – «умалиться, как дитя», по слову Христа.

Квест (струнные)

Дорогу в рай, дорогу к спасению из подземелья Алиса ищет добрую половину первой книги. Она все время напоминает себе о маленькой дверце в чудесный сад.

Но вот цель достигнута – почти случайно, чудом, и что же? Что находит Алиса там, за дверцей?

В общем, то же самое, к чему она уже привыкла во время своих скитаний – скорее Бедлам, чем Парадиз. Да и персонажи старые – Кролик, Герцогиня… Всех их пригласили для игры в крикет у Королевы. В этой заманчивой перспективе для них честь, долг и высшее удовлетворение.

Резонно предположить, что игра в крокет с Королевой – аллегория земного успеха. Или, может быть, наоборот? – модель загробной страны, где избранных ожидают какие-то невообразимые наслаждения. (Какие? Невообразимые! Вот почему вместо крокетного шара у них ежик, а вместо молотка – фламинго.)

Владыки этой загробной страны отнюдь не мудры и не всеведущи. Зато скоры на суд и расправу. Логики в их действиях мало. И свита у них соответствующая – покорная и безмозглая. В общем, второй Бедлам оказывается естественным продолжением первого.

Впрочем, читатель ничего другого и не ожидает. Как только Алиса устремилась в погоню за Белым Кроликом, она вступила на тропу, ведущую в дебри безумия.

«А почему ты думаешь, что я ненормальная?» – спрашивает Алиса Чеширского Кота.

«Потому что ты здесь. Иначе бы ты сюда не попала».

Чудища (Деревянные духовые)

Стало традицией интерпретировать мир нонсенса, куда попадает Алиса, как альтернативу скучной и строгой Викторианской рутине, как своего рода «праздник непослушания». И это, безусловно, так. Но по мере того, как однозначно негативное отношение к викторианской эпохе устаревает, становится видна и другая сторона медали. В необузданном «празднике непослушания» все явственнее слышны диссонансные, тревожные звуки; за калейдоскопом парадоксов и причуд мелькают темные, бесовские тени.

Чеширский Кот ошибался, записывая Алису в ненормальные. Она попала в Страну чудес со стороны, как сказочный герой в царство мертвых, но сама она не принадлежит ему. Она единственная нормальная в этом мире безумцев, единственная константа (несмотря на свой переменный рост) в области умственных миражей и зыбучих трясин схоластики.

Персонажи, которых встречает Алиса под землей, – странные, непредсказуемые и скорее забавные, чем страшные. Многие из них вышли из успокоительно знакомых каждому англичанину детских стишков и считалок. И все-таки в определенном смысле они – чудовища. Ибо чудовищно самоуверенны, самонадеянны и своенравны.

У них гипертрофирована та самая «самость» (proprium), о которой Сведенборг говорит, что она несовместима с небесной любовью и, следовательно, враждебна всякой невинности. По сути своей, эти существа – те же «подпольные человеки» Достоевского, выше всего на свете ставящие свое «самостоятельное хотение», «свой каприз».

Вообще, поучительно было бы сопоставить «Алису в Подземелье» с «Записками из подполья». Тут не одно поверхностное сходство названий. Читая, например, про Мышь, встреченную Алисой в море слез, недаром вспоминаешь подпольного философа, который сам себя объявляет «мышью, а не человеком», причем мышью несчастной и на весь мир разобиженной. Своей раздражительностью и готовностью к скандалу многие персонажи Кэрролла напоминают героев Достоевского. Их логические парадоксы легко переходят в моральный релятивизм – по крайней мере, рыхлят для него почву.

Кэрролл уравновесил их Алисой, чтобы безудержное «хотение» не перешло в вакханалию вседозволенности. Говоря по-русски, чтобы ум не зашел за разум.

Только Алисе каким-то чудом удается высветлить тот кусок Подземелья ли, Зазеркалья, в котором она находится, усмирить чудовищ, которые там разрезвились, – если даже в решающий момент ей приходится прикрикнуть на них и замахать руками (как в конце первой части) или схватить за шиворот и встряхнуть как котенка (как она поступила с Черной Королевой).

Учение-мучение (ударные)

Еще в самом начале Алиса замечает: «Что толку в книге, если в ней нет ни картинок, ни разговоров?» Чего другого, а разговоров в сказках Кэрролла предостаточно. На страницах книги идет бесконечное словопрение.

Словопрение, сиречь диалог, – литературный жанр, с незапамятных времен использовавшийся для поучения и научения. Он сродни игре в загадки. Вот пример из средневековой литературы. Знаменитый педагог Каролингского возрождения Алкуин – своему высокородному ученику Пипину (будущему королю Франции Пипину Короткому):

Пипин. Что такое буква?

Алкуин. Страж истории.

Пипин. Что такое слово?

Алкуин. Изменник души.

Пипин. Что рождает слово?

Алкуин. Язык.

Пипин. Что такое язык?

Алкуин. Бич воздуха.

Вот этот самый «бич воздуха» беспрерывно щелкает в книге Кэрролла. То повеет диалогами Платона, то перебранкой кукольных персонажей… У меня нет под рукой текстов Панча и Джуди, зато есть театр Петрушки, ведь они однотипны.

Доктор. Эй, больной, вставай!

Петрушка. Не могу.

Доктор. Где в тебе болит?

Петрушка. Голова.

Доктор. Обрить догола, череп снять, кипятком ошпарить, поленом дров ударить, и будет голова здорова́. … Позвольте за визит.

Петрушка. Что такое висит? Ничего не висит.

Доктор. Я говорю – за визит, а не висит.

Петрушка. Сколько?

Доктор. Два рубля.

Петрушка. Какие вам деньги – круглые, длинные или березовые?

Доктор. Разве есть березовые деньги?

Петрушка. Есть в лесу – сейчас принесу. (Уходит, приносит палку и бьет доктора.)

Итак, Кэрролл позаботился, чтобы его повествование было построено на «разговорах». Однако легко увидеть, что диалоги сказки резко асимметричны. Большинство персонажей, которых Алиса встречает в Стране чудес, принимают по отношению к ней высокомерно-снисходительный или придирчивый тон.

Синяя Гусеница: «Что ты выдумываешь? Да ты в своем уме?» Герцогиня: «Ты многого не видала. Это уж точно!» Мартовский заяц: «Ты хочешь сказать, что думаешь, будто знаешь ответ на эту загадку?» Грифон: «Что такое читать, надеюсь, ты знаешь?» И так далее.

Все воспринимают Алису как ребенка. А с ребенком известно, что надо делать – воспитывать его! Образней всего эту вечную мысль выразил Коллоди в «Пиноккио»: ребенок – полено, из которого надо вырубить человека (сколько бы он ни пищал и ни сопротивлялся).

Крайняя карикатура на воспитание – сцена с Герцогиней и ее младенцем. Кухарка, которая швыряет в ребенка «всем, что ни попало под руку», – это, конечно, аллегория школьного преподавания. Герцогиня, которая полагает, что так и нужно, – родительское отношение к такому образованию. Ему соответствуют и методы домашнего воспитания, идущие еще от царя Соломона. Их суть отлично выражена в колыбельной Герцогини: «Прижму поближе к сердцу, задам покруче перцу!» или, по-другому сказать: «Люблю его как душу, трясу его как грушу».

Лейтмотив (флейта и треугольник)

Несмотря на все причудливые скерцо и шумные выходки отдельных инструментов, главный лейтмотив «Алисы» пронзительно печален. Это книга-прощание. Контраст возникает оттого, что Алиса вступает во взрослый мир греха, где все повинны смерти или казни бесконечного и бессмысленного повторения (безумное чаепитие), где сам язык (божественный Логос) подвергается порче и разложению.

Главный лейтмотив книги – прощание Алисы с детством – и прощание Кэрролла с Алисой – в их роковой взаимосвязи и неизбежности.

Последняя страница рукописи 1864 года с наклеенной Кэрроллом фотографией Алисы в овальной рамке, разделившей стоящие чуть выше слова «счастливые летние… деньки» – прощание.

Глава с Белым Рыцарем в «Зазеркалье», поминутно падающим со своего конька – не для того ли, чтобы еще больше разжалобить читателя? – душераздирающее прощание от первого до последнего слова.

– Конечно, я подожду, – сказала Алиса. Спасибо вам, что проводили… И за песню… Мне она очень понравилась.

– Надеюсь, – проговорил Рыцарь с сомнением. – Только ты почему-то не очень рыдала…

Может быть, и действительно Алиса не очень рыдала, находясь в нескольких шагах от восьмой линии, где она должна была превратиться в королеву, то есть во взрослую. Но так ли уж это будет великолепно, как она надеялась?

Мы смотрим на овальную фотографию Алисы в рукописи Кэрролла и не можем оторвать глаз; словно сама любовь глядит нам в душу – соединение силы и беззащитности, упрямства и нежности.

Такой же взгляд – и на другом знаменитом портрете Алисы в костюме нищенки. Все сказки об обиженных детях, о принцессах, выгнанных из дома злой мачехой, о стойких сердцах и исполненных клятвах вспоминаются при взгляде на этот постановочный портрет.

Не таковы фотографии взрослой Алисы: ни та, что снята самим Кэрроллом в 1970 году (в кресле, с книжкой на коленях), ни камероновские портреты на фоне деревьев с распущенными волосами. Как будто что-то навсегда погасло в этом лице.

Но и Алиса навек запечатлела, «сфотографировала» своего создателя… отпечаток – вот он, в той же восьмой главе «Зазеркалья».

Из всех чудес, которые видела Алиса в своих странствиях по Зазеркалью, яснее всего она запомнила это. Многие годы спустя сцена эта так и стояла перед ней, словно это случилось только вчера: кроткие голубые глаза и мягкая улыбка Рыцаря, заходящее солнце, запутавшееся у него в волосах, ослепительный блеск доспехов. Конь, мирно щиплющий траву у ее ног, свесившиеся на шею Коня поводья и черная тень леса позади – она запомнила все до мельчайших подробностей…

Давайте и мы запомним Льюиса Кэрролла таким же Белым Рыцарем в сияющих доспехах, провожающим Алису через лес, – хотя его нелепые идеи и кувырки с коня напоминают скорее о Дон-Кихоте, чем о каком-либо другом из известных нам героев. Ну что же, такой родословной можно не стыдиться. И как здорово, что в Алисиных глазах он навсегда остался не просто смешным чудаком, а настоящим рыцарем из легенды.

Секунда (речитатив)

В стихотворном предисловии к Алисе («Июльский полдень золотой») Кэрролл называет трех сестер, которым он рассказывал сказку в лодке, по старшинству – Уной, Секундой и Терцией. То есть Первой, Второй и Третьей. Секундой он называл Алису. По латыни «secunda» – вторая, но также «благоприятная», «благожелательная», «счастливая»…

В музыке «секундой» называют интервал в два полутона, как между до и ре или ре и ми. В астрономии – краткий промежуток времени, одну восемь тысяч шестьсот сороковую часть суток.

Прощание белого рыцаря с Алисой

Секунда, ты еще не перешла ручей…

Остановись, замри в сиянии полудня –

В ромашковом венке, в короне из лучей…

Чем дальше от тебя, тем глуше и безлюдней.

Не я ль тебя учил, как мертвая, стоять

И, что там ни случись, терпеть, не шевелиться.

Что вечности дала промчавшаяся рать?

Разводы на стекле и смазанные лица.

Чем дальше от тебя, тем злей и холодней.

Не знаю, отчего. У Смерти много дней,

У Времени – веков, у Зла – тысячелетий.

А ты моей душе была родной сестрой,

Моей зеркальною, послушливой мечтой,

Второй из половин. Не первой и не третьей.

Примечания

1

Насколько старинный этот дом, свидетельствует камень во дворе, на котором явственно читается вырезанная буква «А», что справедливо трактуется как первая буква имени знаменитого короля Альфреда Великого (IX век н.  э.). К тому времени, по всей видимости, относится и возведение ректорского дома.

2

Просим прощения у читателя, что мы здесь называем (и будем называть) этим благородным именем обыкновенного ослика.

3

Читатель будет озадачен, не понимая, в чем именно причина торжествования. Казалось бы, торжествовать нечего, так как ослик, очевидно, вышел победителем в этом поединке.

4

А может быть, и просто кружку.

5

Музей с халявной водкой схож: смотрел ли, пил – одно: блюешь.

6

Метерлинк. Мудрость и судьба // Разум цветов. М., 1995. С. 346.

7

Цитаты из книги «Мудрость ангельская. О Божественной любви и Божественной мудрости» даются в переводе А. Н. Аксакова (1832–1903). В скобках – номер параграфа.

8

Мы позволили себе заменить термин переводчика «собь» на более привычную «самость».

9

«Но служит также тот, кто лишь стоит в готовности и ждет» (англ.) – Дж. Мильтон. «О моей слепоте».

Content

Льюис Кэрролл
Песня Безумного Садовника

Предисловие

Из «Полезных и назидательных стихотворений»

Из «Ректорского журнала»

Из «Ректорского зонтика»

Из «Всякой всячины»

Из университетских стихов

Из сборника «Складно? и ладно»

Из книги «Сильвия и Бруно»

Из сборника «Три заката и другие стихотворения»

Комментарии

Приложение. О Кэрроле и Снарке вокруг да около. Четыре статьи Григория Кружкова

Что такое Снарк и с чем его едят

Булочник и так далее, или Как я переснарковал Снарка

«Дул я в звонкую свирель…». Льюис Кэрролл и ангелы

В Зазеркалье Алисиных глаз

Примечания