Дмитрий Миропольский

Как испортить хороший текст. От кульминации до финала

Заблуждаются не потому, что не знают.

А потому, что думают, что знают.

Жан-Жак Руссо, XVIII век

Опять скажу: никто не обнимет необъятного!

Козьма Петрович Прутков, XIX век

Раскрашивать свет может любой ребёнок, а вот

расцвечивать тьму – это талант великого гения.

Пабло Пикассо, XX век

Есть только два дня в году, когда вы ничего не сможете сделать.

Один называется «вчера», второй – «завтра».

Далай-лама Четырнадцатый, XXI век

Практический тренинг

Текст издается в авторской редакции

© Д.Миропольский, текст, 2024

© ООО Издательство АСТ, 2024

Продолжение

В первом томе разобрана почти половина из восьми десятков наиболее распространённых писательских «ошибок выжившего».

Эти ошибки случаются, когда литературные коучи призывают свою паству копировать путь к успеху, пройденный знаменитыми авторами. Но во все времена такие авторы были исключением…

…а правило – судьба тысяч талантов, которые канули в безвестность. Забывать об этом и анализировать только успехи «выживших» – главная ошибка. Мастерство начинается с анализа неудач, выяснения их причин и поиска способов избежать провала.

Антикоучинг выстроен в древнегреческой традиции. Позади экспозиция, завязка и восходящее действие писательского труда. Пройдены три акта. На очереди четвёртый, кульминационный – создание самого текста, – и пятый акт, где происходит развязка: плоды творчества отправляются к читателям. Настало время перейти к непосредственной работе над произведением художественной литературы.

Коучи учат других, как написать бестселлер, однако сами не пишут бестселлеров. Ни один бестселлер в мире не написан по методичкам с рассказами о чужих успехах. В отличие от коучей, действительно успешные авторы знают единственно верный, простой и короткий ответ на вопрос: как написать бестселлер?

Никак.

Бестселлер – не то, что лучше написано, а то, что лучше продано. Бестселлер – маркетинговое понятие, возникшее ещё в 1889 году, и литература здесь вообще ни при чём. В разные времена бестселлерами становились и шедевры, и откровенный мусор, и даже книги с пустыми страницами.

Литературные коучи предлагают схемы того, как надо писать. С таким же успехом их паства может учиться живописи по книжкам-раскраскам для малышей.

Антикоучинг показывает, как не надо писать. Автор, которому это известно, не совершит «ошибок выжившего», не станет писать, как не надо, – и, вполне возможно, у него получится действительно хорошая книга, имеющая шансы стать бестселлером.

Среди столпов антикоучинга – номинант на литературную Нобелевскую премию Владимир Набоков, изящно заметивший:

⊲

Литература родилась не в тот день, когда из неандертальской долины с криком: «Волк, волк!» выбежал мальчик, а следом и сам серый волк, дышащий ему в затылок; литература родилась в тот день, когда мальчик прибежал с криком: «Волк, волк!», а волка за ним и не было. В конце концов бедняжку из-за его любви к вранью сожрала-таки реальная бестия, но для нас это дело второстепенное. Важно совсем другое. Глядите: между настоящим волком и волком в небылице что-то мерцает и переливается. Этот мерцающий промежуток, эта призма и есть литература.

Антикоучинг немало взял у Курта Воннегута. Писатель считается автором знаменитой весёлой речи 1997 года перед студентами Массачусетского университета, которую тиражируют в интернете. На самом деле речь сочинила Мэри Шмич, журналистка газеты Herald Tribune…

…а сам Воннегут посмеялся над шуткой – и, будучи яростным противником советов коучей насчёт того, как надо писать, не возражал против своего имени под словами, завершающими здешнее предисловие:

⊲

Если бы я мог дать вам только один совет на будущее, он касался бы солнцезащитных кремов. Польза от их применения была доказана учёными, в то время как остальные мои рекомендации не имеют более надёжной основы, чем собственный путаный опыт. Эти советы я вам сейчас изложу.

Дальше речь тоже пойдёт не о солнцезащитных кремах, а об опыте успешных авторов – и о том, как не надо писать.

Акт четвёртый

Кульминация

«Завидую, кто быстро пишет», – признавался поэт Юрий Левитанский.

⊲

…А я так медленно пишу,

как ношу трудную ношу,

как землю чёрную пашу,

как в стёкла зимние дышу —

дышу, дышу

и вдруг

оттаиваю круг.

В пятисоставной структуре «Антикоучинга» экспозиция, завязка и восходящее действие ведут к высшей точке писательства – созданию самого текста…

…и тут, несмотря на всю подготовительную работу, проделанную в первых актах, начинаются настоящие сложности. О первой из них говорил Сергей Довлатов:

⊲

Десятки раз я слышал от умных и серьёзных людей один и тот же довольно глупый и бесполезный совет: «Запиши точно, слово за словом, свои устные рассказы, и у тебя будет готовая проза». Только сами рассказчики знают, какое это глубокое заблуждение.

Возражать Довлатову и ссылаться, к примеру, на Гомера или Жванецкого – «ошибка выжившего» № 39. Говоря строго, это вообще ошибка.

Каждый монолог Михаила Жванецкого, который выглядит живым устным рассказом, размашисто записанным для памяти, в действительности сперва написан, не раз отредактирован и только потом прочитан вслух. Филигранное мастерство Михаила Михайловича позволяло создавать литературные тексты в форме естественной разговорной речи с неподражаемыми интонациями.

Поэмы Гомера – вне зависимости от того, один у них автор или несколько, – это не дословная расшифровка того, что напевал слушателям легендарный слепец в VIII–VII веках до нашей эры. Более поздние литераторы записали популярные кочующие истории древних греков, приведя их к единой форме, и выстроили в композиционном порядке.

Сказанное ничуть не умаляет заслуг Жванецкого или Гомера, даже наоборот. А речь о том, что устный рассказ годится лишь как основа письменного, который может имитировать живую речь.

Великолепный рассказчик Константин Паустовский на склоне лет в очерке «Четвёртая полоса» вспоминал о начале карьеры:

⊲

Я знал мастеров устного рассказа – Олешу, Довженко, Бабеля, Булгакова, Ильфа, польского писателя Ярослава Ивашкевича, Федина, Фраермана, Казакевича, Ардова. Все они были щедрыми, даже расточительными людьми. Их не огорчало то обстоятельство, что блеск и остроумие их импровизаций исчезают почти бесследно. Они были слишком богаты, чтобы жалеть об этом.

Не надо жалеть.

Не надо писать, дословно повторяя устные рассказы. У писателя нет возможности в придачу к словам пользоваться мимикой, жестикуляцией, музыкальным или ритмическим сопровождением и другими выразительными средствами мастеров разговорного жанра. Отсутствие этих средств приходится компенсировать литературными приёмами…

…и заниматься не только вырезанием из жизни всего скучного. Любое действие с чего-то начинается.

Сороконожка впадёт в ступор, если спросить у неё, какая нога делает первый шаг. У военных на этот случай в Строевом уставе записано: «По исполнительной команде начать движение с левой ноги».

Литература – другой случай. Для неё характерна картина, которую выудил из британского пособия по судебной психологии Александр Куприн. В его повести «Поединок» на полковом смотре вся рота шагала левой, а один подпоручик – правой. Казалось бы, всё ясно: он идёт не в ногу. Но литераторы Борис Слуцкий и Виктор Шкловский дружно настаивали, что сперва надо понять подпоручика и только потом делать выводы.

Коучи учат всех шагать в ногу, как положено по уставу. А писатель – хоть в строю, хоть среди толпы – шагает по-своему, потому что у него есть на это веские причины.

О шедевре

«Ну почему, почему я лучше всех?» – кокетливо спрашивал окружающих Даниил Хармс.

Много лет спустя ему ответил редактор солидного журнала «Горизонт: обзор литературы и искусства», британский критик Сирил Коннолли:

⊲

Чем больше книг мы читаем, тем больше убеждаемся, что единственная задача писателя – это создание шедевра. Все остальные задачи лишены всякого смысла.

Очевидно и ёмко. В самом деле, если писать не шедевр, то и вообще писать не стоит.

Что такое шедевр?

Строгой формулировки нет и быть не может: это в первую очередь оценочная эстетическая категория.

Шедевром называют уникальное произведение, результат сложения мысли, мастерства и таланта. Французский термин chef-d’œuvre – главный труд – напоминает о средневековых цеховых правилах, по которым подмастерье должен был создать нечто выдающееся, чтобы перейти в категорию мастеров.

⊲

Один живописец в середине XIX века услышал презрительный отзыв о своей картине: мол, ничего особенного, как будто фотография. «Интересно, что вы говорили в таких случаях до изобретения фотографии», – ухмыльнулся художник.

Современный наставник сценаристов Джон Труби на своих семинарах разбирал истории в двенадцати основных жанрах кино и предлагал образец шедевра для каждого случая. Притом оговаривался: шедевр, чтобы стать произведением искусства, выходит за рамки жанра – это жанровая история, сделанная так, как её ещё никто не делал.

Среди примеров Труби называл фильм «Расёмон» Акиры Куросавы. Здесь этот пример уместен, поскольку японский режиссёр использовал для сценария литературные шедевры Акутагавы Рюноскэ «В чаще» и «Ворота Расёмон».

Акутагава складывал свои рассказы необычным способом. Куросава применил этот способ для создания необычного фильма. Никто не мог сказать писателю: «Вы пишете ˝Расёмон˝!», потому что ничего подобного в литературе не существовало. Никто не мог сказать режиссёру: «Вы снимаете ˝Расёмон˝!», потому что ничего подобного не существовало и в кино. Когда шедевр вышел на экраны, многие попытались использовать новую структуру, но даже удачные работы не достигли шедеврального уровня. Шедевр уникален.

Есть некоторый парадокс в том, что шедевром литературы порой оказывается не самая сильная история. Но её слабости с избытком компенсирует мастерство автора – писательская техника, необычный взгляд на привычные вещи, оригинальное смешение жанров, демонстрация изнаночной стороны творчества, создание для героев особенной Вселенной…

Обо всём этом вскоре пойдёт речь, и тем не менее для литературы во главе угла стоит хорошая история. Уж если окружающий мир складывается из рассказов, уважающий себя читатель не захочет жить в мире, который придуман и рассказан плохо. А писатель, уважающий себя и читателя, стремится создать шедевр.

Как написать шедевр?

Ответа не существует.

Рецепта не было даже у выдающихся писателей, не говоря уже о коучах. Да и вряд ли может существовать какая-либо формула: текст объявляется шедевром только после оценки, а оценить можно только сделанную работу.

Коучи любезно подсказывают ответ, лежащий на поверхности: надо строго следовать за автором шедевров – и собственный шедевр, считай, в кармане. Но путь литературного подражательства – «ошибка выжившего» № 40.

Не надо писать «под кого-то». Вроде бы логичное соображение «Если его тексты пользуются успехом, значит, мои тоже будут нарасхват» на деле ведёт в тупик.

Во-первых, подражание знаменитому писателю ставит клеймо эпигона даже на удачном подражателе. Неудачного ждёт ещё более печальная судьба. Со своим собственным именем эпигон распрощается в любом случае, кроме одного: если эпигонство будет высокого уровня, а маркетологи воспользуются короткой памятью читателей и превратят подражателя в самоценного автора, как это было, к примеру, с Джоан Роулинг.

Во-вторых, специально подражать нет нужды: читатели всё равно станут сравнивать нового автора с уже известными. Это нормально. Любому нужна точка отсчёта, чтобы решить – лучше или хуже. Беда лишь в том, что массовая аудитория сильно снижает уровень требований.

Авторов жанра фэнтези сравнивают с той же Джоан Роулинг, а не с её чудесной предшественницей Урсулой Ле Гуин. Авторов исторического детектива – с литературным середнячком Дэном Брауном, а не с титаном Умберто Эко. Авторов экзотических приключений вообще ставят рядом с киношником Джорджем Лукасом, который придумал Индиану Джонса, а не с Артуром Конаном Дойлем, который придумал профессора Челленджера и «Затерянный мир», и не с Владимиром Обручевым, написавшим «Плутонию» и «Землю Санникова»…

Это грустно, хотя понятно: в короткой памяти подавляющего большинства читателей те писатели, которые на слуху, вытесняют тех, кто действительно этого заслуживают.

В-третьих, подражание убивает авторскую оригинальность. Если бы Чехов стал подражать, например, Гоголю, читатели вряд ли получили бы второго Гоголя, но точно лишились бы первого и единственного Чехова.

В-четвёртых, даже у не слишком начитанного автора, особенно в первых писательских упражнениях, будут проявляться отголоски того, что читал он сам и что легло ему на душу. Сознательно или неосознанно, любой из пишущих воспроизводит свои внутренние ориентиры – по крайней мере до тех пор, пока не найдёт собственную интонацию, собственный язык, стиль, слог и художественные приёмы.

Об этом писал Евгений Баратынский, рассуждая про свою Музу:

⊲

Приманивать изысканным убором,

Игрою глаз, блестящим разговором

Ни склонности у ней, ни дара нет.

Но поражён бывает ме́льком свет

Её лица необщим выраженьем.

Если бы путь подражания был конструктивным, все музы были бы на одно лицо, а нынешняя литература не отличалась бы от произведений времён Древнего Шумера, которым шесть тысяч лет, – и то лишь потому, что неизвестны более ранние письменные тексты.

В-пятых, подражание почти наверняка будет хуже оригинала. «Во всём мне хочется дойти до самой сути», – говорил Борис Пастернак, сам служивший объектом подражания. А подражателей самая суть не интересует. Им достаточно ухватить несколько характерных внешних особенностей. Копать в глубину – дело муторное, затрат никто не оценит, и поэтому подражание ограничивается поверхностным сходством, превращаясь в пародию.

Список причин, по которым не стоит писать «под кого-то», можно продолжать…

…но и в претензиях на абсолютную оригинальность нет смысла. Теоретик литературы Жан-Франсуа Лиотар убедительно доказал, что к нашему времени все, какие были, «великие рассказы» кончились, рассыпались на мелкие фрагменты.

В Древнем Шумере сложили эпос «Гильгамеш». В Древнем Израиле появилась Библия – Танах. Древняя Греция дала миру трагедию, комедию и сатиру. Древний Рим развил историографию. В средневековой Европе возник рыцарский роман, в Европе конца XVIII века – исторический роман, и так далее.

Сейчас уже невозможно рождение чего-либо сопоставимого по масштабу. Ресурс истощён, литературное новаторство носит локальный характер. Как говорил рок-музыкант Фрэнк Заппа: «Всю хорошую музыку давным-давно написали почтенные господа в париках». То же произошло и в литературе.

Казалось бы, если подражать нельзя, а нового сделать невозможно, то и писательство умерло. Приунывших ободряет древнеиндийская «Ригведа», которой больше трёх тысяч лет:

⊲

На четыре четверти размерена речь.

Их знают брахманы, которые мудры.

Три тайно сложенные [четверти] они не пускают в ход.

На четвёртой [четверти] речи говорят люди.

В этой доступной части языка хватает слов и смыслов, чтобы писатели не останавливались ни тогда, ни сейчас.

Если автор с любовью и умением создаёт в своём произведении не плоский картонный мир, а объёмный и реальный, герои будут живыми. Писательница Джейн Остин, оставившая читателям немало шедевров, настолько проникалась биографиями персонажей, что поражала даже членов семьи. Родной брат говорил: «Она могла подробно рассказать, как сложилась в дальнейшем жизнь её героев».

Наконец, подражание лишает автора самобытности и заставляет писать, как надо. Об этом ещё в 1901 году сокрушался знаменитый российский журналист Влас Дорошевич:

⊲

Ещё со школьной скамьи штампуется наша мысль, отучают нас мыслить самостоятельно, по-своему, приучают думать по шаблону, думать, «как принято думать». Наше общество – самое неоригинальное общество в мире. У нас есть люди умные, есть люди глупые, но оригинальных людей у нас нет. Что вы слышите в обществе, кроме шаблоннейших мыслей, шаблоннейших слов? Все думают по шаблонам. Один по-ретроградному, другой по-консервативному, третий по-либеральному, четвёртый по-радикальному. Но всё по шаблону. По шаблону же ретроградному, консервативному, либеральному, радикальному, теми же самыми стереотипными, штампованными фразами все и говорят, и пишут. <…>

Часто ли вы встретите в нашей текущей литературе оригинальную мысль, даже оригинальное сравнение? Такая мыслебоязнь! <…>

Три четверти образованной России не в состоянии мало-мальски литературно писать по-русски. Привычка к шаблону в области мысли. И спросите у кого-нибудь, что такое русский язык. «Скучный предмет!» А ведь язык народа, это – половина «отчизноведения», это – «душа народа». Позвольте этим шаблоном закончить сочинение.

Подражая Власу Дорошевичу, можно закончить эту главу шаблонным призывом избегать шаблонов, отказаться от подражания, победить мыслебоязнь и уделять особенное внимание языку.

Что в итоге?

Ещё пара «ошибок выжившего»:

№ 39 – пытаться дословно записывать устные рассказы;

№ 40 – заниматься литературным подражательством.

Не надо писать, в точности повторяя даже самый удачный текст рассказчика: у писателя нет возможности прибавить к тексту мимику, жестикуляцию и другие выразительные средства. Их отсутствие придётся компенсировать имитацией устной речи и литературными приёмами.

Не надо писать «под кого-то»: если тексты, взятые за образец, пользуются успехом, это вовсе не значит, что и подражательные тоже будут нарасхват; скорее всего, такой путь заведёт в тупик и почти наверняка заставит подражателя распрощаться с собственным именем.

О языке

«Российская грамматика» Михаила Ломоносова начинается примечательным пассажем:

⊲

Карл Пятый, римский император, говорил, что ишпанским языком с богом, французским с друзьями, немецким с неприятелями, итальянским с женским полом говорить прилично. Но если бы он российскому языку был искусен, то, конечно, к тому присовокупил бы, что им со всеми оными говорить пристойно, ибо нашел бы в нем великолепие ишпанского, живость французского, крепость немецкого, нежность итальянского, сверх того богатство и сильную в изображениях краткость греческого и латинского языков.

Автобиографичный герой повести Сергея Довлатова «Заповедник» пытался объяснить значение языка своей жене, которая решила уехать из России:

⊲

– Мне надоело. Надоело стоять в очередях за всякой дрянью. Надоело ходить в рваных чулках. Надоело радоваться говяжьим сарделькам… Что тебя удерживает? Эрмитаж, Нева, берёзы?

– Берёзы меня совершенно не волнуют.

– Так что же?

– Язык. На чужом языке мы теряем восемьдесят процентов своей личности. Мы утрачиваем способность шутить, иронизировать. Одно это меня в ужас приводит.

От безъязыкой личности всё же что-то остаётся. От писателя, который не владеет языком свободно, не остаётся ничего. Вернее, писатель начинается с языка, без которого его просто нет…

…и тема намного шире, чем обсуждение того, почему сейчас авторское послание превратилось в месседж.

У Пушкина были основания сетовать:

⊲

…но панталоны, фрак, жилет,

Всех этих слов на русском нет.

Для большинства языковых новоприобретений последнего времени есть слова на русском, и всё же вместо случайный нынешние подростки говорят рандомный. Но ведь и у Лескова в повести «Смех и горе» купчиха была жантильная, а не милая.

«Помнишь, как мы с тобой бедствовали, обедали на шерамыжку?» – спрашивал у приятеля герой гоголевской комедии «Ревизор».

«Но вдруг красотка перед ним / От прежнего чуть-чуть не отклепалась», – написано у Лермонтова в драме «Маскарад».

«Тиф не тиф, а не в авантаже обретается», – отвечал персонаж романа Толстого «Анна Каренина» на вопрос о здоровье старухи.

Что значит «шерамыжка», «авантаж», «отклепалась»? Желающие могут себя проверить…

…а нынешним школьникам уже непонятен хрестоматийный отрывок из «Евгения Онегина»:

⊲

Бразды пушистые взрывая,

Летит кибитка удалая;

Ямщик сидит на облучке

В тулупе, в красном кушаке.

Если предложить детям нарисовать картину, которую описал словами Пушкин, результат будет весьма неожиданным. Да и многие современные взрослые затруднятся с точными ответами на вопросы о взрывах, браздах, облучке и полёте кибитки.

«Общая деградация нас как нации сказалась на языке прежде всего. Без умения обратиться друг к другу мы теряем себя как народ», – считал культуролог Дмитрий Лихачёв и развивал эту мысль:

⊲

Ещё сто лет назад в словаре русского языка было двести восемьдесят семь слов, начинающихся с «благо». Почти все эти слова исчезли из нашей речи, а те, что остались, обрели более приземлённый смысл. К примеру, слово «благонадёжный» означало «исполненный надежды»…

Слова исчезли вместе с явлениями. Часто ли мы слышим «милосердие», «доброжелательность»? Этого нет в жизни, поэтому нет и в языке. Или вот «порядочность»… А «любезность»? «Вы оказали мне любезность». Это добрая услуга, не оскорбляющая своим покровительством лицо, которому оказывается. «Любезный человек». Целый ряд слов исчезли с понятиями. Скажем, «воспитанный человек». Он воспитанный человек. Это прежде всего раньше говорилось о человеке, которого хотели похвалить. Понятие воспитанности сейчас отсутствует, его даже не поймут. «Доброта» из нашей жизни уходит, как и словосочетание «добрый человек», которое в русских народных сказках характеризует вообще человека, всякого человека.

Ещё тридцать-сорок лет назад не возникало таких трудностей с пониманием текстов произведений русской классики. Но язык изменяется всё быстрее вместе с переменами в окружающей действительности. Некоторые слова выходят из употребления, для обозначения новых сущностей и понятий требуются новые слова…

Это естественный процесс.

А что противоестественно?

То, что сейчас и писатели, и читатели уделяют всё меньше внимания литературному языку.

Далеко не каждый, кто способен заказать пиццу в мобильном приложении, написать СМС или оставить заметку в социальной сети, владеет языком на профессиональном уровне…

…но авторы со словарным запасом семиклассника и кругозором крота принимаются творить на публику и запросто пишут, например, о прошлом – так, что персонажи советского времени у них оказываются бодипозитивными тру-урбанистами, которые ездят на сити-транспорте, живут в коливингах, работают в коворкингах, занимаются пилатесом в паблик-джимах, носят боди-френдли одежду и едят органик-продукты, которые покупают в крафтовой упаковке.

Им под стать публикации светских блогерш, которые хвастают своим «здесь и сейчас», – не только пошлые до тошноты, но и безграмотные: от «Она металась, как стрелка осциллографа, то вверх, то вниз» до «Я готовлю какой-нибудь наваристый пастуший пирог». Осциллограф – прибор с электронным экраном, не имеющий стрелок в принципе, а наваристым бывает суп, но не пирог, который пекут, а не варят.

Убожество нынешней речи – побочный эффект развития интернета и прежде всего заслуга средств массовой информации, причём не только новостей или ток-шоу.

Федеральный телеканал показывает исторический костюмный фильм, где блудливый дворянин в XVIII веке между делом спрашивает принцессу: «Мы с вами раньше не пересекались?» Реплика от безграмотного сценариста не коробит ни актёров, ни режиссёра, ни редакторов и продюсеров производящей компании, ни редакторов и продюсеров канала, ни – в конечном и самом плачевном итоге – многомиллионную аудиторию, которой скармливают языковой мусор. В этой системе координат принцесса вполне может ответить: «Ну, типа, не пересекались, и чо?»

Довлатов рассказывал о приятеле, который возмущался книгой «Технология секса», написанной без юмора: «Открываю первую страницу, написано – ˝Введение˝. Разве так можно?»

Так нельзя. Но дело не в юморе, а в отсутствии у автора чувства языка, хотя язык – это главный инструмент писателя. Автор, лишённый чувства языка и литературного вкуса, профессионально непригоден, и считать его писателем – «ошибка выжившего» № 41.

Не надо писать по примеру профнепригодных. Не надо ссылаться на их опубликованные книги – мол, это значит, что можно так же писать и тоже издаваться.

Нельзя.

О том, какими путями эти авторы добираются до читателей, – отдельный невесёлый разговор. В том числе спасибо коучам, которые обучают проскальзывать без мыла куда угодно.

Никто не наймёт рубить избу плотника, который не умеет держать топор. Никто не сядет в самолёт к пилоту, который впервые взялся за штурвал. Никто не согласится, чтобы его оперировал хирург, который только в общих чертах знает, как пользоваться скальпелем…

…но большинству читателей не приходит в голову, что плохой писатель калечит своими книгами гораздо больше людей, чем плохой пилот, плохой плотник и плохой хирург, вместе взятые. В народе говорится, что миска помоев, подмешанная к бочке повидла, превращает её в бочку помоев. То же самое делает с читательскими мозгами плохая литература. Почему общественное мнение относится к ней так беспечно?

«У нас общественного мнения нет, мой друг, и быть не может, в том смысле, в каком ты понимаешь. Вот тебе общественное мнение: не пойман – не вор», – трезво рассуждал персонаж пьесы Александра Островского «Доходное место». Общественному мнению нет дела до плохих писателей, оно увлечено совсем другим…

…а тот, кто претендует на звание писателя, может выбирать: становиться ему составителем текстов или художником слова.

Должен ли писатель быть филологом?

Нет.

Филология – это наука. Писатель использует её достижения в прикладных целях. Профессионально разбираться в языке и литературе – одно дело, профессионально создавать на этом языке литературные произведения – другое. Есть показательная история в тему:

⊲

Выдающиеся советские физики, доктора наук, лауреаты государственных премий, разработчики циклотронов, атомных бомб, космических кораблей и прочих сложнейших устройств трудились в секретных лабораториях. Широкая публика их не знала. Гениальную компанию вывезли отдохнуть к Чёрному морю. Учёные взяли на пляж несколько бутылок вина, но не смогли справиться с толстой полиэтиленовой пробкой. Местный мужичок предложил свою помощь. Пламенем зажигалки он оплавил пробку и легко сковырнул её одним движением заскорузлого ногтя. Выпил стакан, полученный в награду, и сказал восхищённым гениям: «Физику надо учить!»

Филологи грамотно пишут, но хороших писателей среди них единицы. Филологи знают, что самостоятельное предложение, в котором отсутствует сказуемое, называется эллиптическим. Когда филолог пишет эллиптическое предложение вроде: «В числе достоинств литературы – язык и стиль», он ставит тире, если есть пауза, и не ставит, если паузы нет…

…но литературные способности филологов принято переоценивать так же, как и недооценивать важность грамотности для писателей, а это – «ошибка выжившего» № 42.

Эрудиты любят ссылаться на друга Пушкина – поэта Евгения Баратынского. В мемуарах Анны Керн сказано, что Баратынский был очень слаб в грамматике и спрашивал у ещё одного друга, издателя Антона Дельвига: «Что ты называешь родительским падежом?». Возможно, он так шутил, только при этом не пользовался никакими знаками препинания, кроме запятых. Остальные знаки расставляла Софья Салтыкова – жена Дельвига, которой поручали переписывать стихи для типографии. Но для того, чтобы соревноваться с Баратынским в безграмотности, надо быть способным написать хотя бы о Музе с «лица необщим выраженьем».

Писатели порой ведут себя, как персонажи комедии Дениса Фонвизина «Недоросль» Митрофан Простаков с его матушкой. На вопрос учителя: «Дверь, например, какое имя: существительное или прилагательное?» – Митрофанушка отвечал: «Котора дверь?.. Эта? Прилагательна… Потому что она приложена к своему месту. Вон у чулана шеста неделя дверь стоит ещё не навешена: так та покамест существительна».

Той же святой простотой отличались и рассуждения госпожи Простаковой о бесполезности географии: «Да извозчики-то на что ж? Это их дело. Это-таки и наука-то не дворянская. Дворянин только скажи: повези меня туда, свезут, куда изволишь».

Зачем писателю быть грамотным, если редакторы с корректорами всё исправят и причешут? Для ответа годится цитата, знакомая всем поклонникам Владимира Высоцкого. «У нищих слуг нет», – говорил его герой вору в сериале «Место встречи изменить нельзя».

Профессиональные сотрудники издательства, получив безграмотный текст, имеют все основания принять его за свидетельство неуважения – к себе, к читателям, к языку, к литературе… Они его даже читать не станут, а не то что исправлять и причёсывать.

Не надо писать неграмотно.

У нищих слуг нет.

Стоит ли писателю интересоваться языкознанием?

Стоит.

Составитель эпохального «Толкового словаря живого великорусского языка» Владимир Даль писал: «Всякая тряпица в три года пригодится».

Писателю могут пойти на пользу любые знания и навыки. А знания о языке и некоторые навыки филолога уж точно не помешают, как и простая начитанность.

Тот, кто знаком с юмористическим рассказом Чехова «Жалобная книга», не сделает ошибку литературного героя: «Подъезжая к сией станции и глядя на природу в окно, у меня слетела шляпа». Здесь шляпа – подлежащее, к которому относится деепричастный оборот в начале фразы. По правилам русского языка выходит, что это шляпа подъезжала к станции и глядела на природу.

Самые начитанные тут же возразят – мол, у Льва Толстого в романе «Воскресение» без всякого юмора использована такая же конструкция: «Прокричав эти слова, ему стало стыдно, и он оглянулся». Неужели Толстой тоже безграмотен?

На такой деликатный вопрос есть сразу два ответа.

Во-первых, у Льва Николаевича действительно были серьёзные проблемы с русским языком, о которых ещё придётся поговорить…

…а во-вторых, Толстой на тридцать два года старше Чехова. Он воспитывался в то время, когда аристократы продолжали использовать в русской речи кальки с французского языка. Для старого графа Толстого была приемлема иностранная грамматическая конструкция, которую высмеивал сын и внук недавних крепостных, молодой мещанин Чехов.

Филологи, как и профессионалы в любой области, пользуются специальной терминологией. Представление о ней писателю не помешает.

«Шли двое – студент и дождь: студент в галошах, а дождь косой». Такой трюк, с помощью которого некоторые авторы пытаются создать комический эффект, называется си́ллепс.

Словарь-справочник 2007 года «Культура русской речи» предлагает научное определение силлепса: «Риторический паралогический приём (в иной трактовке – стилистическая фигура), близкая зе́вгме, состоящая в объединении в перечислительном ряду логически, а иногда и грамматически неоднородных членов предложения как однородных».

Можно поаплодировать литературным способностям филологов – составителей справочника. Наверное, требуется научная степень или особый талант, чтобы сконструировать громоздкую, неаккуратно согласованную формулу, для понимания которой придётся получить ещё три справки: что такое паралогический приём, что такое стилистическая фигура и что такое зе́вгма…

…хотя зевгма знакома всем пишущим. Это, как считают филологи, «конструкция, образованная с нарушением смысловой, а также синтаксической однородности слов в сочинительной цепочке».

У Чехова в юмореске «Что чаще всего встречается в романах, повестях и т. п.?» есть подходящий пример: «Доктор… часто имеет палку с набалдашником и лысину». Автор не написал второй раз имеет перед лысину, поскольку слово здесь явно подразумевается.

Пример зевгмы, похожей на силлепс, есть в повести «Дядюшкин сон» у Достоевского: «Сама Марья Александровна сидит у камина в превосходнейшем расположении духа и в светло-зелёном платье, которое к ней идёт».

Всем известен приём, когда свойства целого переносятся на частное или наоборот. Гоголь использовал его в поэме «Мёртвые души» для диалога: «Эй, борода! А как проехать отсюда к Плюшкину так, чтоб не мимо господского дома?» Здесь частное свойство – борода – становится обозначением всего бородатого человека. Такой приём носит название сине́кдоха.

Теоретический пласт, в котором не все авторы чувствуют себя уверенно, – это паро́нимы: слова, близкие по звучанию, но имеющие разные значения. Их часто путают. Например, песчаного цвета не бывает так же, как и песочного берега.

Лидер по числу ошибок – паронимы одеть и надеть. Казалось бы, всё просто: одевают кого-то, надевают на себя. У Пушкина сказано: «В гранит оделася Нева», но при этом: «Надев широкий боливар, Онегин едет на бульвар».

Есть стишок повеселее, позволяющий запомнить норму:

⊲

Я забрался с Надей в душ,

Тут приходит Надин муж.

То ли мне надеть одежду,

То ли мне одеть Надежду.

Противники ссылаются на Павла Анненкова, Фёдора Достоевского, Василия Розанова, Венедикта Ерофеева и Бориса Пастернака – эти мастера использовали одеть в смысле надеть. Споры длятся десятилетиями, однако норма пока не изменилась: Надежду и Неву одевают, одежду и шляпу «боливар» надевают.

Из-за паронимов уплатить, оплатить и заплатить ревнители русского языка не любят кондукторов с вечным требованием: «Оплатите за проезд!» Писателю полагается знать: либо «заплатите за проезд», «уплатите деньги за проезд», либо «оплатите проезд». Либо придётся забыть о литературе и продавать билеты в общественном транспорте.

Часто происходит путаница с паронимами эффективный, то есть приносящий хорошие результаты, и эффектный, то есть производящий сильное впечатление.

Многих сбивают с толку неодушевлённый командировочный документ и одушевлённый командированный, который едет в командировку с командировочным документом.

Грамотные авторы знают, что принять можно меры или лекарство, а предпринять – штурм крепости или ещё какое-то действие. К слову, расхожая фраза «Надо выпить таблетку» – признак плохого знания русского языка. Избежать ошибки помогает анекдотический диалог:

⊲

– Поручик, почему вы пьёте водку?

– Потому что она жидкая. Была бы твёрдая, я бы её грыз.

Таблетку не выпить, её можно только принять, как и любое другое твёрдое лекарство. Зато микстуры и принимают, и пьют, поскольку они жидкие.

Экономический относится к экономике, а экономичный – к экономии: это разные вещи, как Петербургский экономический форум, который к экономии отношения не имеет.

Подпись ставят на документах, а роспись – это письменный перечень, вроде книги Георгия Габаева «Роспись русским полкам 1812 года», или живопись на различных поверхностях – как роспись гжельского фарфора, или процесс создания такой живописи.

В паронимах сравнять и сровнять таится распространённая ошибка, которая плохо различима на слух, но хорошо заметна в тексте. Одна буква изменяет смысл слова: сравнять – значит сделать равным, а сровнять – сделать ровным. Футбольный счёт можно сравнять, а вражеский город – сровнять с землёй.

Писателю имеет смысл разбираться в паронимах. Это позволит писать грамотно.

«У меня большой словарный запас, и я им легко апеллирую», – говорила героиня Виктории Токаревой. Играя сходством звучания слов апеллирую и оперирую, писательница добивалась комического эффекта. Ошибки могут стать особинкой, речевой характеристикой персонажа, но не должны выдавать безграмотность автора.

Языковых премудростей – бездонное море. Глубину погружения в него каждый писатель определяет сам. С одной стороны, это хорошая гимнастика для ума и памяти. С другой – определённая профессиональная подготовка. Но с третьей – велик риск увлечься и, как говорил пятьсот лет назад германский писатель Мартин Лютер, «вместе с грязной водой выплеснуть из ванны самого ребёнка».

Об этой опасности шутя предупреждал в своих записках актёр Борис Андреев:

⊲

Бабка Евдокия Шишигина придумывала сказки и присказки, басни и побасёнки. Поэт Амфибрахиев научил её основам литературного творчества, после чего бабка сразу же написала экспозицию и экспликацию и уже больше не писала ничего.

Даже если у писателя есть время на проявление любопытства к языкознанию, сдержанность не повредит. Надеяться на то, что филологическая подготовка резко повысит шансы на создание шедевра, – «ошибка выжившего» № 43.

Среди успешных писателей есть преподаватели русского языка и обладатели научных степеней в области филологии, но сам по себе диплом филфака университета ничего не напишет.

Можно ли назвать главную проблему с языком у писателей?

Можно.

Если она и не главная, то самая распространённая, и появилась не вчера.

В 1962 году Корней Чуковский опубликовал книгу рассказов о языке «Живой как жизнь» и посвятил отдельную главу канцелярским речевым оборотам. С его подачи убожество языка получило название – канцеляри́т.

Чем больше становится пишущих, тем серьёзнее проблема, хотя Чуковский описывал канцелярит как безобидный признак отсутствия элементарного литературного вкуса:

⊲

Помню, как смеялся А.М. Горький, когда бывший сенатор, почтенный старик, уверявший его, что умеет переводить с «десяти языков», принёс в издательство «Всемирная литература» такой перевод романтической сказки: «За неимением красной розы, жизнь моя будет разбита». Горький указал ему, что канцелярский оборот «за неимением» неуместен в романтической сказке. Старик согласился и написал по-другому: «Ввиду отсутствия красной розы жизнь моя будет разбита», чем доказал полную свою непригодность для перевода романтических сказок. Этим стилем перевёл он весь текст: «Мне нужна красная роза, и я добуду себе таковую», «А что касается моего сердца, то оно отдано принцу».

Бывший сенатор прошлого века не одинок. Вот совсем свежий пример – цитата из рассказа двадцатилетней второкурсницы гуманитарного факультета в петербургском вузе:

⊲

Далее сдвинули столы, за которые сел определённый круг лиц, а меньшинство, в числе швеи, Иннокентия, простоволосой и ещё трёх человек, было рядом и наблюдало.

Возможно, эта девушка – потомок почтенного старика, над которым смеялся Горький. Хотя смешного тут мало. И станет совсем не до смеха, если учесть количество современных авторов, которые не видят, не слышат, не чувствуют разницы между суконным канцеляритом и живым языком литературы.

Константин Паустовский походя раскрыл важную тайну писательского мастерства, вспоминая очерки Семёна Гехта – одного из лучших рассказчиков и писателей, которых он встречал в жизни:

⊲

Очерки были лаконичные, сочные и живописные, как черноморские гамливые базары. Написаны они были просто, но, как говорил Женя Иванов, «с непонятным секретом».

Секрет этот заключался в том, что очерки эти резко действовали на все пять человеческих чувств.

Они пахли морем, акацией и нагретым камнем-ракушечником.

Вы осязали на своём лице веяние разнообразных морских ветров, а на руках – смолистые канаты. В них между волокон пеньки поблескивали маленькие кристаллы соли.

Вы чувствовали вкус зеленоватой едкой брынзы и маленьких дынь канталуп.

Вы видели всё со стереоскопической выпуклостью, даже далёкие, совершенно прозрачные облака над Клинбурнской косой.

И вы слышали острый и певучий береговой говор ничему не удивляющихся, но смертельно любопытных южан, – особенно певучий во время ссор и перебранок.

Чем это достигалось, я не знаю. Очерки почти забыты, но такое впечатление о них осталось у меня до сих пор в полной силе.

В 1920-х Гехт щедро делился своим «непонятным секретом» с коллегами. Сорок лет спустя Паустовский даже в пересказе заставлял работать все чувства читателей. По его словам, к тому времени Гехта почти забыли. Сейчас, когда прошло уже сто лет, – забыли совсем, но достаточно пробежать глазами эти строки, чтобы впечатление вернулось «в полной силе». Литературный язык творит чудеса.

Каких ещё языковых проблем стоит избегать?

Любых.

«Не бойтесь стремиться к совершенству: вы его всё равно не достигнете», – говорил художник и киносценарист Сальвадор Дали…

…а патриарх американской литературы Марк Твен перечислил наиболее распространённые писательские проблемы в разгромной статье «Литературные грехи Фенимора Купера». Она была опубликована в 1895 году, то есть проблемы далеко не новы.

С обширной статьёй имеет смысл ознакомиться и писателям-новичкам, и опытным авторам. Твен сформулировал около двух десятков обязательных законов, которые касаются разных составляющих произведения художественной литературы. В списке есть и требования к языку:

– действующие лица должны говорить членораздельно. Их разговор должен напоминать человеческий разговор и быть таким, какой мы слышим у живых людей при подобных обстоятельствах. Должно быть возможно понять, о чём они говорят и зачем. В их словах должна быть хоть какая-то логика. Разговор должен вестись хотя бы по соседству с темой и быть интересным читателю, помогать развитию сюжета и заканчиваться, когда действующим лицам больше нечего сказать;

– речь действующего лица в начале абзаца, позаимствованная из роскошно переплетённого, с узорчатым тиснением и золотым обрезом тома «Фрейд-тип», не должна переходить в конце этого же абзаца в речь комика, который изображает безграмотного негра;

– автор обязан сказать именно то, что он хочет сказать, не ограничиваясь туманными намёками;

– автор обязан найти нужное слово, а не его троюродного брата;

– автор обязан не делать грамматических ошибок;

– автор обязан писать простым, понятным языком.

Вроде ничего сверхъестественного, но даже такими скромными и разумными требованиями пренебрегают многие авторы. Брать с них пример – «ошибка выжившего» № 44. Если Фенимор Купер или другая знаменитость пишет плохо, это не основание для того, чтобы тоже писать плохо.

Неизвестно, чем плохой писатель заплатил за то, чтобы его публиковали; насколько он богат, какие ресурсы или какое стечение обстоятельств использовал, какую должность занимает, из какой он семьи, с кем живёт…

Тот, кто хочет заниматься художественной литературой, обязан писать хорошо. А тот, кто пишет хорошо, обязан писать ещё лучше.

Нужны ли такие строгости?

Нужны.

Неспроста Евангелие от Иоанна открывается фразой: «В начале было Слово…»

Инструмент писателя – язык – состоит из слов, и надо уметь с ними мастерски обращаться.

Виктор Шкловский, наставник целой плеяды знаменитых писателей, в коротеньком эссе 1928 года ввёл понятие «гамбургский счёт». Он рассказал о борцах, которые проводят коммерческие турниры с договорными схватками, а в межсезонье приезжают в Гамбург и уже без публики борются по-настоящему, выясняя, кто из них действительно сильнейший.

Смысл «гамбургского счёта» в художественной литературе – профессиональная оценка произведений только по уровню мастерства, качеству писательских приёмов и эстетическим критериям, а не по числу интернет-восторгов, премий, наград, проданных книжек и не по так называемой медийности автора. Имя персонажа из телевизора на обложке – это маркетинг, а не литература. В нынешней ситуации чем больше маркетинга, тем меньше литературы, и наоборот.

Сто лет назад Шкловский выдвинул формулу: авторская мысль в художественном произведении – это материал, само произведение – это отношение материалов, соединение мыслей, зачастую противоположных, а главное в литературе – язык.

Идеи Шкловского стали одной из основ эстетики XX века. И если честные борцовские схватки в закрытом зале зимнего Гамбурга показывали реальную расстановку сил в спорте, то оценка писателей по «гамбургскому счёту» определяет направление развития литературы и даёт ей мощный толчок.

Благодаря такой оценке выясняется ценность, а не цена: это паронимы, которые похожи по звучанию и отличаются по смыслу.

Цена писателя – это как раз премии, медийность и тиражи. Курс обмена его произведений на деньги. А ценность – показатель реальной значимости автора для литературы.

Цена железного слитка – десять монет. Подковы из этого железа стоят сотню. Иголки – пять сотен. А если пустить слиток на детали для часов, цена того же самого железа поднимется до тысяч и тысяч.

Для того чтобы изготовить слиток, подойдёт кто угодно. Выковать подковы способен любой кузнец. Многие кузнецы осилят ковку иголок. С ювелирной работой справится только большой мастер. Он представляет собой наибольшую ценность для профессионального цеха.

А как обстоят дела с ценой и ценностью слова?

Так же.

Когда Конфуция спросили, что он сделал бы, став могущественным правителем, мудрец ответил: «Первым делом вернул бы словам изначальный смысл».

Понимания смыслов добивался от писателей и Марк Твен, который требовал: «Найдите нужное слово, а не его троюродного брата».

В конфуцианском Древнем Китае претенденты на должность придворного чиновника сдавали всего два экзамена – по стихосложению и по каллиграфии. Но проверялось не умение писать в рифму и выводить кисточкой красивые буквы, а способность подбирать нужные слова, сокращать речь до смысла и художественно оформлять результат.

Художественно оформленный смысл даже в немудрёном приключенческом романе – например, «Белый вождь» Майн Рида – может заставить читателя задуматься:

⊲

Любовь к фейерверкам – своеобразный, но верный признак вырождающейся нации. Дайте точные сведения, сколько пороха извёл тот или иной народ на фейерверки, на ракеты и шутихи, и я скажу вам, на каком уровне физического и духовного развития он находится. Чем выше затраты, тем ниже опустился душой и телом этот народ, ибо соотношение здесь обратно пропорциональное.

Казалось бы, цена слова в развлекательной книге невысока, но глубокий смысл короткого замечания Майн Рида делает его ценным.

«Учись так писать, чтобы плакала вся душа от небесной и земной красоты», – призывал художник Алексей Саврасов, а Ирина Одоевцева сохранила в мемуарах писательское соображение Ивана Бунина:

⊲

Главное – пишите только о страшном или о прекрасном. Как хорошо ни изобразите скуку, всё равно скучно читать. Только о прекрасном и страшном – запомните.

Страшного в повестях и романах Гоголя через край, будь то похождения символа российского мошенничества и коррупции афериста Чичикова, скупающего мёртвые души; трагедия ничтожного чиновника Башмачкина, у которого отняли шинель мечты, или убийство студента Хомы Брута упырями и вурдалаками. Однако в тех же «Мёртвых душах» Николай Васильевич писал: «День был заключён порцией холодной телятины, бутылкою кислых щей и крепким сном», – и это прекрасно.

«Нельзя строить жизнь на песке несчастья. Это грех против жизни», – сердился Владимир Набоков, но и жизнерадостными смыслами не злоупотреблял:

⊲

Иные люди (к числу которых принадлежу и я) терпеть не могут счастливых развязок. Мы чувствуем себя обманутыми. Зло в порядке вещей. Судьбы не переломишь.

Далеко не все писатели-диссиденты советского времени были равноценными, но за свои слова они платили дорогой ценой, и ценность этих слов сохраняется…

…а основную писательскую мысль, которая не раз упоминается на здешних страницах, оригинальным образом сформулировала жена диссидента Мария Розанова: «˝Машка, здесь так интересно!˝ – сказал мне Синявский на первом свидании в лагере. Так и в литературе – главное, чтобы было интересно».

Что важнее: смысл текста или тонкости языка?

Они неразрывно связаны.

Без мастерского владения языком всех смыслов не донести… Впрочем, антикоучинг и здесь предпочтёт нравоучениям хорошую историю.

В Древнем Риме заговорщики убили диктатора Юлия Цезаря. Благодаря Шекспиру считается, что Цезарь увидел среди убийц своего ближайшего соратника и вскричал на латыни: «Et tu, Brute!» – «И ты, Брут!»

Однако древнеримские историки утверждали, что последнюю фразу Цезарь произнёс по-гречески: «Kai su, teknon!», в дословном переводе: «Также и ты, дитя!» Вполне уместное обращение, если вспомнить, что некоторые считали Брута внебрачным сыном Цезаря.

«И ты, Брут» – вроде бы практически буквальное повторение фразы: «Также и ты, дитя», обращённой к Бруту. Да и какая разница, какие слова и на каком языке произнёс умирающий диктатор?

Огромная.

«И ты, Брут [с ними заодно]!» – это мелодраматичный возглас человека, чьё сердце разбито предательством…

…а краткую греческую формулу «Kai su» писали на особых табличках с проклятиями. «Также и ты» значило «И тебе того же [что ты причинил мне]». То есть Цезарь, как современные киногерои, в ярости крикнул предателю: «Встретимся в аду, щенок!»

В обоих случаях цена словам одна – смерть, но их ценность несопоставима, и смысл совершенно разный.

Возглас на латыни – это «Горе мне!»; проклятие на греческом – «Горе тебе!». Кстати, Брут зарезался через два года.

Юлий Цезарь был не только выдающимся политиком, но и опытным писателем. В последние мгновения жизни он исполнил указания Марка Твена: высказался членораздельно, логично, строго по теме и закончил, когда всё было сказано; не нарушил стиля, сказал именно то, что хотел сказать; нашёл нужное слово, а не его троюродного брата, – и воспользовался простым, понятным языком. Ни добавить, ни убавить. Мастер!

В наши дни многие писатели уже не считают необходимостью профессионально владеть языком. Пишут так, как получается, а то, что получилось, выдают за то, чего хотели.

Забыта сентенция Поля Валери: «Хорошие поэты идут от языка к мысли, а плохие – от мысли к языку». Да и зачем её помнить, если для этого нужны язык и мысль, а не схемы достижения успеха, о которых рассказывают коучи.

⊲

Друг! Ты пока не поэт,

хоть порой сочиняешь удачно;

литературный язык

пишет стихи за тебя.

Так Фридрих фон Шиллер, писательской карьере которого можно только позавидовать, намекал неопытному автору: кто хорошо владеет языком, тот уже на старте добивается большего, чем другие.

Очевидно, что музыкант лучше играет на хорошем инструменте, водитель лучше управляет хорошим автомобилем и любой человек чувствует себя намного увереннее в хорошей одежде, чем в обносках. Но лишь единицы самостоятельно совершенствуют язык, а коучи этому не учат.

Как работать над своим языком?

Дело не самое хитрое.

Выдающиеся способности тут не нужны, нужен системный подход.

Телевидение и радио с прочими информационными ресурсами деградируют сами и ведут к деградации аудиторию. Об интернет-площадках – чуть позже. Для желающего эволюционировать есть два основных источника развития: чтение книг и общение с носителями хорошего языка.

Чем более разнообразными будут книги и собеседники, тем быстрее и лучше разовьётся язык. При этом стоит помнить несколько правил.

Первое: в разговоре больше слушать. С умным человеком и помолчать не грех. Михаил Жванецкий напоминал:

⊲

Ум часто говорит молча. Ум чувствует недостатки или неприятные моменты для собеседника и обходит их. Ум предвидит ответ и промолчит, если ему не хочется это услышать… Глупость не спрашивает. Глупость объясняет. В общем, с умным лучше. С ним ты свободен и ленив. С дураком ты всё время занят.

Незачем трудиться с дураками, когда есть возможность отдыхать с умными. И на этом отдыхе – развиваться.

Второе правило: услышав или вычитав неизвестное слово (в том числе и здесь), при первой же возможности смотреть его значение в словаре. А возможность такая найдётся: сейчас у каждого под рукой интернет с любыми справочниками.

Третье правило: проверять информацию, которая вызывает сомнения. Развитие языка идёт рука об руку с ростом эрудиции. Способ тот же, интернет в помощь, но на «Википедию» надеяться не стоит. Оттуда удобно брать разве что стартовые сведения, а дальше путь лежит к первоисточникам.

В этой книге сказано, что Цезарь перед смертью говорил по-гречески, а не на латыни. Тому, кто сомневается, имеет смысл заглянуть в «Жизнь двенадцати цезарей» Светония или в труды Плутарха и убедиться, что это действительно так.

Слушая хорошего рассказчика, стоит обращать внимание на то, как он выстраивает повествование; на лексикон, особенности речи, смысловые акценты и другие приёмы, с помощью которых рассказчик заставляет себя слушать. Личное обаяние, мимика, жестикуляция и всё, что выходит за рамки текста, к делу не относится. Можно пересказать кому-нибудь услышанную историю в собственной органичной манере и посмотреть, насколько хорошо это получится: будет ли собеседнику так же интересно слушать? В любом случае придётся записать рассказ, но не копируя чужие приёмы и чужую речь, а по-своему – так, как смыслы легли на слух и на душу.

За чтением хорошей книги стоит обращать внимание на то, как она сделана: как развивается сюжет, чем автор цепляет читателя, – и, конечно, на то, как он пользуется языком. Лёгок ли слог, выдержан ли стиль, расплывчаты ли фразы; насколько велики абзацы, каков баланс между косвенной речью и диалогами, насколько богат и разнообразен лексикон автора и его персонажей…

Собственный словарный запас будет постепенно увеличиваться. Время от времени имеет смысл при помощи онлайн-тестов устраивать себе проверки активного и пассивного лексикона. Количественные показатели не так важны: составители тестов редко раскрывают внутреннюю математику, и слишком доверять их оценкам не стоит. Важно, как изменяются результаты одних и тех же тестов. Если со временем происходит хотя бы небольшой рост или достигнутый высокий уровень держится на прежней отметке – значит, всё в порядке.

Язык писателя не исчерпывается словарным запасом: он с него начинается. Есть вполне успешные авторы, которые норовят вывалить на читателя весь толковый словарь, чтобы произвести впечатление. Трюк может выглядеть эффектно, и всё же использовать его – «ошибка выжившего» № 45.

Не надо писать, стремясь к успеху за счёт количества используемых слов. «Слова следует не считать, а взвешивать», – говорил Цицерон, великий знаток языковых тонкостей. Значение имеет только то, что и как рассказано этими словами.

В начале 1980-х в Ленинградский педагогический институт поступил юноша, обладавший недюжинной памятью. Он учился на германском отделении, знал наизусть русско-немецкий словарь и развлекался тем, что ставил в тупик преподавателей вопросами о значении того или иного редкого слова. Но осваивать грамматику этот студент не спешил. Зная многие тысячи слов, он путался в простейших разговорных конструкциях, то есть не знал языка, не мог им пользоваться – и вылетел с первого курса.

Слова сами по себе большого смысла не имеют: это лишь языковые знаки. Слово стол не передаёт сущность того, что называется столом. Круглый он или прямоугольный? Деревянный или пластиковый? Сколько у него ножек – одна, три, четыре? Это письменный стол или обеденный?

Язык превращает знаки в систему. Движение от слов к языку – путь любого ребёнка, который учится говорить. Путь писателя, как считал Поль Валери, ведёт дальше – от языка к мысли, к сочинению увлекательных рассказов и к передаче смыслов с помощью языка. Это и есть литературный процесс.

В Средневековье благодаря развитию торговли сложились так называемые лингва франка – примитивные искусственные языки международного общения. Когда Британия осваивала Юго-Восточную Азию, тамошние жители стали говорить на пиджин – английском языке, упрощённом до предела. Суровые рыболовы и торговцы зерном на границе России и Норвегии сотни лет использовали руссенорск, основанный на самых необходимых словах из русского и норвежского.

То же происходило по всему миру – везде, где контактировали носители разных языков. Искусственные или упрощённые языки были нужны для деловых переговоров. Литература занимается решением других задач и требует от языка заметно большей выразительности.

Разница между текстом, составленным из слов, и произведением художественной литературы такая же, как между штампованной бижутерией и ювелирным украшением ручной работы, – или, если вспомнить недавний пример, как между грубым слитком железа и тончайшими, точнейшими деталями для часов.

Каждый автор сам решает, быть ему литературным штамповщиком или ювелиром. Каждый сам решает, какого языка достойны его читатели. На этот счёт удачно высказался персонаж Ильфа и Петрова: «Кому и кобыла невеста».

Как работали над языком знаменитые авторы?

Неустанно.

В первую очередь – много общались и много читали.

Официально Шекспиром объявлен торговец шерстью из Стратфорда-на-Эйвоне. Противники этой версии приводят убийственный довод: в доме торговца не было книг. В его завещании перечислены кровати, содержимое гардероба, столовое серебро до последней вилки, любимый золочёный кубок и различные денежные суммы, но не упомянуты книги, хотя четыреста лет назад они стоили куда дороже, чем сейчас…

…и главное, без огромной библиотеки невозможно написать то, что написано Шекспиром. Надо было откуда-то взять цитаты из трудов по истории Древнего Рима времён Юлия Цезаря, обширные справки о порядках в датском королевстве Гамлета, подробности быта венецианского генерала Отелло и летописный рассказ про короля Лира. Больше трёх десятков историй, ставшие всемирно знаменитыми пьесами Шекспира, позаимствованы у других авторов. Куда девались их книги?

Однако кем бы ни был Шекспир, он ввёл в обиход, составил или придумал больше тысячи семисот слов. Около двухсот пятидесяти оказались настолько ценными, что используются до сих пор. Advertising, unreal, compact, import, successful, control, bedroom, useful, useless – это щедрое наследие великого драматурга.

Писатель, совершенствуя и обогащая свой язык, находит всё новые и новые приёмы его использования. Этим он способствует развитию культуры, развитию языка – и не только своего. Некоторые слова, созданные Шекспиром, например импорт, контроль, компактный, – благополучно закрепились и в русском языке…

…а у англоязычных читателей популярно женское имя Джессика. Впервые оно встречается в одной из самых известных шекспировских пьес «Венецианский купец». Упоминаний имени до 1596 года, когда была написана пьеса, исследователи не нашли, так что, похоже, и Джессику придумал Шекспир.

Михаил Ломоносов, помимо научной деятельности, успешно занимался литературой. Он придумал или ввёл в русский язык слова микроскоп, автограф, чертёж, градусник, атмосфера, маятник, созвездие, насос, полнолуние, нелепость, притяжение, кислород; он автор сочетаний земная ось, предложный падеж, гашёная известь, удельный вес – и это не всё.

Поэту Антиоху Кантемиру язык обязан появлением понятия вкус в одежде, самого слова понятие, а ещё – кризис, характер, критик, средоточие, деликатность и так далее.

Василий Тредиаковский обогатил россиян словами общество, гласность, искусство, вероятный, достоверный, благодарность, почтительность, беспристрастность…

Александр Радищев дал языку слово гражданин в значении «полноценный член общества».

Николая Карамзина приходится благодарить за русификацию слова кучер, близкого коучам, – и за промышленность, человечность, влюблённость, тротуар, благотворительность, вольнодумство, утончённость, ответственность, достопримечательность, подозрительность, общественность, общеполезный, трогательный…

Александр Шишков, страстный борец за чистоту русского языка, сгенерировал множество слов, из которых прижились единицы – например, лицедей.

Александр Пушкин тоже увлекался словотворчеством, но его неологизмы лучше не отделять от контекста. В романе «1814 / Восемнадцать-четырнадцать» рассказана история пушкинской эпиграммы:

⊲

За ужином объелся я,

А Яков запер дверь оплошно —

Так было мне, мои друзья,

И кюхельбекерно, и тошно.

За издевательский неологизм Вильгельм Кюхельбекер вызвал автора на дуэль, они с Пушкиным стрелялись, и это едва не привело к трагедии.

Работая над своим языком, Пушкин старался не использовать в стихах букву [ф], называя её недостаточно русской. В сказках «О золотом петушке», «О мёртвой царевне и семи богатырях», «О попе и о работнике его Балде», в «Песни о вещем Олеге» и «Женихе» буква [ф] не встречается. «Сказка о царе Салтане» содержит единственное слово, которое начинается на эту букву, – флот. Правда, оно повторено трижды. В «Сказке о рыбаке и рыбке» тоже лишь одно слово с буквой [ф] – простофиля. В поэме «Полтава» два раза встречается анафема и один раз – цифра; больше слов с буквой [ф] там нет.

В прозе Пушкин был менее суров и пользовался всеми буквами алфавита по мере надобности. Придуманные им слова не вошли в русский язык, но на изменение литературного языка в целом он оказал колоссальное влияние.

Николай Гоголь обогатил язык словом халатность.

Критик Виссарион Белинский запустил в обращение понятия объективный и субъективный.

Журналисту Петру Боборыкину – земной поклон за слова интеллигент и интеллигенция, которые он регулярно использовал в своих статьях. Слова прижились, хотя полтора столетия не утихают споры об их точном значении.

Михаил Салтыков-Щедрин тоже не остался в стороне: с его лёгкой руки в русском языке существуют злопыхательство, благоглупости, головотяпство и мягкотелый.

Иван Тургенев ввёл в обиход слово нигилист.

Фёдор Достоевский – автор слов приживалка и стушеваться заодно с нестареющим сочетанием административный восторг.

Антон Чехов, кроме иронических неологизмов, уместных в тексте, но не за его пределами, подарил читателям своих писем словечко тараканить, обозначающее половой акт.

В начале XX века стараниями писателей литературный язык бурно развивался, и вместе с ним расцветало словотворчество как непрерывная череда лингвистических экспериментов.

Игорь Северянин утвердил в языке слово бездарь.

Корней Чуковский придумал канцелярит – об этом уже была речь…

…а настоящее соревнование за первенство в количестве придуманных слов развернулось между Велимиром Хлебниковым и Владимиром Маяковским. Правда, Хлебников не знал о том, что соревнуется: в отличие от Маяковского он был неазартен и просто экспериментировал с языком, доведя счёт неологизмам до умопомрачительных десяти тысяч.

Слова, придуманные Хлебниковым, обычно имели смысл только в контексте его произведений, как у Пушкина или Чехова. Но некоторые используются по сей день. Например, в 1915 году в стихотворении «Тризна» он впервые употребил слово лётчик. Сочетанием атомная бомба русский язык тоже обязан Хлебникову. Жаль, не прижилось очень точное определение – тухлоумцы.

Маяковский был плодовит на диковинные слова, но до Хлебникова ему далеко, и всё же в русском языке до сих пор мелькают дрыгоножество, в котором поэт обвинял балерину Кшесинскую, серпастый и молоткастый паспорт и задолицая полиция.

Александр Казанцев – академик, писавший фантастические романы, – ввёл в обращение слова инопланетяне и вертолёт.

Владимир Набоков поступил оригинально, перенеся слово пошлость из русского языка в английский. Писателя не устраивало, что у американцев нет слова, описывающего рекламу и образ жизни. А в интервью 1969 года он, сам того не подозревая, обогатил не только нынешний русский язык, но и языки всего мира, сказав: «Мне часто приходит на ум, что надо придумать какой-нибудь типографический знак, обозначающий улыбку, – какую-нибудь закорючку или упавшую навзничь скобку, которой я мог бы сопроводить ответ на ваш вопрос». Так Набоков предвосхитил появление смайлика.

Эксперименты с языком зачастую эффектны и порой эффективны, но делать их основой писательского творчества – «ошибка выжившего» № 46.

Сергей Довлатов писал «Чемодан», «Заповедник» и «Филиал», стараясь избегать предложений, в которых слова начинаются на одну и ту же букву. Так он работал над своим языком, дисциплинировал себя и боролся с многословием, но не делал из приёма аттракцион…

…зато множество авторов только тем и заняты. Например, они соревнуются в сочинении рассказов, где – вопреки методу Довлатова – на одну и ту же букву начинаются все слова.

Можно вспомнить старинный школярский опус «Отец Онуфрий, обходя окрестности Онежского озера, обнаружил…» и так далее. Можно – более свежую «Повесть про Петра Петровича»:

⊲

Пётр Петрович Петухов, поручик пятьдесят пятого Переяславского пехотного полка, получил по почте приятное письмо. «Приезжайте, – писала Полина Павловна Перепёлкина, – поговорим по-простому, помечтаем, потанцуем, погуляем, посетим полузабытый полузаросший пруд, порыбачим. Поскорее приезжайте погостить, Пётр Петрович».

Петухов порадовался. Предвкусил пикантное приключение. Почувствовав подъём, прикинул: «Пожалуй, поеду». Прихватил поношенный полевой плащ. Пригодится.

Поезд прибыл под Подольск после полудня.

Первым Петра Петровича приветствовал почтенный папа Полины, помещик Павел Пантелеймонович. «Пожалуйста, Пётр Петрович, положите плащ, проходите, присаживайтесь поудобнее», – произнёс папа.

Подошёл пузатый плешивый племянник помещика. Представился: «Порфирий Платонович Поликарпов». Потеребил пальцами полу пиджака, прибавил: «Просим, просим».

Появилась Полина. Полные плечи прелестной провинциалки прикрывал прозрачный персидский платок.

Поговорили, пошутили, пошли пообедать. Повара подали пельмени, плов, пикули, печёнку, паштет, пирожки, пирожные, пол-литра померанцевой. Плотно поев, Пётр Петрович почувствовал приятное пресыщение.

После посиделок Полина Павловна пригласила Петухова прогуляться по парку. Перед парком простирался полузабытый полузаросший пруд. Прокатились под парусами. Потом пошли погулять по парку…

В том же духе можно строчить и дальше, пока не надоест. Но результат не имеет отношения к литературе: это фокус – текст из набора определённых слов. Форма без содержания.

Профессиональные авторы виртуозно пользуются литературным языком, совершенствуют мастерство, экспериментируют, изобретают новые технические приёмы и придумывают новые слова, когда им не хватает выразительности старых. Это именно эксперименты, а не самоцель: главное в писательстве – смыслы, вложенные в текст, а не лингвистические фокусы и не словесная эквилибристика на потеху толпе.

Не надо писать, делая основную ставку на трюкачество и превращая литературу в цирк – достойный, но совсем другой вид творчества.

Владение литературным языком позволяет мастерам доносить до читателей одну и ту же мысль при помощи разных слов – так, что это не выглядит ни подражанием, ни плагиатом.

Например, у Шекспира в комедии «Виндзорские насмешницы» сказано:

⊲

Любовь бежит от тех, кто гонится за нею.

А тем, кто прочь бежит, кидается на шею.

Пушкин в романе «Евгений Онегин» сформулировал это по-своему, и новые слова ему не понадобились:

⊲

Чем меньше женщину мы любим,

Тем легче нравимся мы ей.

«Маленькие люди становятся великими, когда великие переводятся», – говорил Шекспир, а Станислав Ежи Лец открыл новую грань его мысли: «Чем мельче подданные, тем более велика империя».

Современный писатель вынужден развлекать читателей. Охотников до мудрых проповедей нынче мало. Но никто не мешает, используя возможности языка, упаковать серьёзные соображения в привлекательную обёртку и добиться понимания. Такая способность – один из признаков литературного мастерства, о котором говорил драматург Островский:

⊲

Голые тенденции и прописные истины недолго удерживаются в уме: они там не закреплены чувством. Сказать умное, честное слово не мудрено: их так много сказано и написано; но чтоб истины действовали, убеждали, умудряли, – надо, чтоб они прошли прежде через души, через умы высшего сорта, то есть творческие, художнические. Иметь хорошие мысли может всякий, а владеть умами и сердцами дано только избранным.

К числу избранных относился Михаил Жванецкий. На гастролях в Лондоне журналисты спросили, готов ли он выступить на английском языке. Жванецкий ответил: «Я, к сожалению, не говорю по-английски. Я очень много времени потратил на изучение русского языка. Мне приходится, извиваясь и приспосабливаясь, говорить по-русски, чтобы люди понимали не только то, что я говорю, но и то, что я хочу сказать».

Жванецкий видел разницу между использованием слов и созданием смыслов, которые передаются при помощи литературы.

Ивану Тургеневу было проще. Когда в 1879 году в Оксфорде он получал знаки почётного доктора гражданского права – как первый в мире беллетрист, надевший оксфордскую мантию, – дочь Уильяма Теккерея записала в дневнике: «Присутствие этого рослого русского среди прочих университетских гостей, весь его облик произвели громадное и неожиданное впечатление даже на тех, кто знал его только по имени. Он много и охотно разговаривал. Речь его отличалась большой задушевностью. По-английски он говорит прекрасно».

Университетское звание Тургеневу присудили с формулировкой: «За правдиво описанные картины жизни крестьян, сыгравшие чрезвычайно важную роль в отмене крепостного права в России». Писатель был понят. При этом слова имели второстепенное значение – на первый план вышли смыслы и язык, с помощью которого Тургенев донёс их даже до зарубежной аудитории.

Наконец, пора вспомнить музу Эриха Марии Ремарка – актрису и певицу Марлен Дитрих, которая говорила:

⊲

Что бы ты ни делал для своих детей, в определённом возрасте они тебя за это упрекнут. Единственное, на чём нужно настаивать, – на изучении иностранных языков. Это они тебе простят.

Такие знания заметно расширяют литературные возможности писателя. Не только Тургенев, но и большинство самых успешных российских авторов владели минимум одним иностранным языком. Пушкин вообще начинал писать стихи по-французски. Кудесник русского языка Венедикт Ерофеев говорил: «Если бы меня спросили, в какой язык я влюблён, то выбрал бы латынь». А русская проза Фазиля Искандера обязана звонким звучанием тому, что первым языком писателя был абхазский.

Языки взаимно обогащают друг друга даже на уровне примитивного лингва франка. Если же языковой обмен происходит в области литературы – на свет появляются свежие эпитеты, метафоры и грамматические конструкции, служащие украшением произведений лучших мастеров.

Что в итоге?

Следующее собрание «ошибок выжившего»:

№ 41 – ориентироваться на лишённых чувства языка;

№ 42 – недооценивать важность грамотности;

№ 43 – переоценивать значение филологической подготовки;

№ 44 – ссылаться на успехи авторов, которые пишут плохо;

№ 45 – злоупотреблять количеством слов;

№ 46 – делать основную ставку на языковые трюки.

Не надо писать по примеру профессионально непригодных: лишённому чувства языка нечего делать в литературе – так же как лишённому слуха и чувства ритма нет места в музыке.

Не надо писать неграмотно: издатели, редакторы и корректоры не бросятся спасать безграмотный текст – у нищих слуг нет.

Не надо писать в расчёте на то, что два-три гуманитарных образования автоматически повышают вероятность создания шедевра: книгу пишет автор, а не его дипломы.

Не надо писать, ориентируясь на успех пишущих плохо: неизвестно, чем они заплатили за свои публикации и в чём истинная причина их успехов.

Не надо писать, стремясь к успеху за счёт количества используемых слов: слова следует не считать, а взвешивать – подлинное значение имеют только смыслы.

Не надо писать, упирая на словесную эквилибристику: трюки лишь превращают литературу в цирк.

Ро́ндо – не столько трюк, сколько литературный приём: автор заканчивает тем, с чего начал.

В начале этого раздела речь шла об изменениях, которые постоянно происходят в языке. Под конец можно вернуться к разговору о том, поддаются ли управлению такие процессы.

Однажды римский император Тиберий в публичном выступлении сделал грубую ошибку. На это указал грамматик Помпоний Марцелл. За Тиберия вступился юрист Атей Капитон: мол, если выражение и нарушает латинскую норму, оно станет нормой благодаря императору. Помпоний возразил: «Ты, Цезарь, можешь давать право гражданства людям, но не словам».

Так больше двух тысяч лет назад появилось крылатое выражение: «Даже Цезарь не выше грамматиков». Юристы могут изощряться, сколько угодно, – в языке их методы бесполезны…

…хотя попытки реформирования продолжаются. Со времён Петра Первого русский язык пережил несколько таких попыток и три с половиной радикальные реформы.

В 1710 году был упрощён алфавит: из него исключили избыточные греческие буквы, заменили кириллические обозначения чисел арабскими цифрами, а сохранённые буквы стали писать иначе.

В 1750-х, в елизаветинское время, Ломоносов и Тредиаковский сделали орфографию менее логичной, зато Ломоносов разработал для России научную грамматику.

На рубеже 1917–1918 годов одним из первых декретов новая российская власть объявила реформу, которую учёные готовили много лет ещё при старом режиме. Снова были отменены несколько букв и твёрдый знак в окончании слов мужского рода, изменились правила написания окончаний и некоторых приставок…

В 1929 году специальная комиссия занялась разработкой новых «Правил единой орфографии и пунктуации с приложением краткого словаря». Труд был вчерне закончен к 1940 году, война помешала довести его до ума, и реформу объявили только в 1956 году. Новые правила оказались несовершенными. Положение спас великий знаток русского языка Дитмар Розенталь: для исправления промахов своих коллег он составил словарь, которым профессионалы пользуются до сих пор.

В 1964-м снова зазвучали призывы радикально упростить язык, чтобы правила соответствовали низкому уровню грамотности населения. Опасную затею обсуждали на всех уровнях, вплоть до руководителей государства – тоже невеликих грамотеев. По счастью, реформа провалилась, иначе язык семимильными шагами двинулся бы в сторону пиджин, а читать романы русских классиков стало бы так же сложно, как переписку Ивана Грозного с Андреем Курбским: «Разумевяй да разумеет, совесть прокаженну имуще, якова же ни в безбожных языцех обретается. И больши сего глаголати о всем по ряду не попустих моему языку…».

В 1973 году возник ещё один проект, предлагавший компромиссы между реформами 1956 и 1964 годов. Он тоже оказался нежизнеспособным.

Можно порадоваться тому, что ущербный проект реформы 2000 года закончился ничем, новый свод правил русского языка 2006 года лишь объяснил детали существующих норм, и очередная попытка навязать естественному языку искусственные требования тихо угасла в 2009-м.

Наверняка будут появляться всё новые и новые проекты. Для чиновников и администраторов от науки, которые мечтают оставить след в истории, реформа языка представляется самым безопасным способом. Трогать экономику – себе дороже, она не прощает надругательств. Реформаторы надеются, что язык смолчит.

Не смолчит. И не позволит собой управлять.

Во-первых, даже Цезарь не выше грамматиков.

Во-вторых, проведённые реформы наносили ущерб языку и культуре, уничтожая часть их корней.

В-третьих, конструктивная часть реформ фиксировала уже произошедшие изменения в языке и закрепляла результаты его естественного развития, а не забегала вперёд, указывая, куда развиваться.

Неологизмы Карамзина прижились, а неологизмы Пушкина – нет.

Слово стушеваться, придуманное Достоевским, изначально значило незаметно исчезнуть: «Стушевавшись из Мордасова, он отправился прямо в Петербург». У Мамина-Сибиряка значение уже несколько другое. «Он рассчитывал на то, что время сделает своё дело и английская жестокость постепенно стушуется» – в контексте речь о сглаживании. А сейчас тушеваться – значит смущаться и робеть.

Слово метро в 1930-х имело мужской род. «Но метро сверкнул перилами дубовыми, сразу всех он седоков околдовал», – пелось в популярной песне Леонида Утёсова. По мере изменений в языке слово приобрело средний род, притом кофе сохранился в мужском роде, несмотря на старания доброхотов прошлого и настоящего.

Почему язык развивается именно так, а не иначе? Объяснения частным случаям – есть, ответа в целом – нет.

Всем известно, что вещи падают на землю. Ньютон сформулировал закон всемирного тяготения, описал его точным уравнением, но и Ньютону не удалось ответить на вопрос: почему происходит именно так?

Язык тоже устроен гораздо сложнее, чем представления о нём, и обескураживает порой даже профессионалов.

Максим Горький вспоминал:

⊲

В 20 г. в Петербурге я был на митинге глухонемых. Это нечто потрясающее и дьявольское. Вы вообразите только: сидят безгласные люди, и безгласный человек с эстрады делает им [доклад], показывает необыкновенно быстрые, даже яростные свои пальцы, и они вдруг – рукоплещут. Когда же кончился митинг и они все безмолвно заговорили, показывая друг другу разнообразные кукиши, ну, тут уж я сбежал. Неизреченно, неизобразимо, недоступно ни Свифту, ни Брегейлю, ни Босху и никаким иным фантастам. Был момент, когда мне показалось, что пальцы звучат.

Картина в самом деле инфернальная – надо отдать должное литературному мастеру, который её заметил и описал…

…а век спустя реальность превзошла самую смелую фантастику.

Нынешние изменения в языке не пытаются поспеть за стремительными переменами в мире: они происходят одновременно. Слова появляются уже не из писательской или филологической среды, а из маркетинга. Общество потребления требует всё новых и новых продуктов. Для того, чтобы их различать, необходимы всё новые и новые названия. Новые субкультуры с упражнениями вокруг пустоты порождают свой вал терминов.

В мире стираются границы между государствами. В перенасыщенном информационном пространстве стираются границы между языками. Сама жизнь подталкивает к словарным заимствованиям и уничтожает отжившие нормы.

За последние тридцать-сорок лет не только в России, но и в мире случилась коммуникационная революция. Возникла новая среда человеческого общения – интернет. Компьютеры и гаджеты создают в этой среде новые коммуникационные пространства. Развиваются инструменты общения, изменяются его условия. Когда в 2020–2021 годах коронавирус вынудил всех держать строгий карантин, люди тут же научились коммуницировать по-новому.

Взрослые переживают за некоммуникабельность детей: вместо того чтобы слушать папу с мамой и болтать со сверстниками, ребёнок утыкается в смартфон и не реагирует на родителей. В действительности с помощью смартфона происходит очень интенсивное общение, а родители пытаются использовать для разговоров неподходящий коммуникационный канал.

Устная и письменная речь меняются местами: разговоры перетекают в текстовые мессенджеры, а литературные тексты превращаются в аудиокниги. Прогресс? Отчасти. Спиральный виток развития культуры на новом уровне возвращает старинный обычай, когда господа, не желавшие утомлять зрение, велели слугам читать книжки вслух.

Такой же рывок вперёд к прошлому сделан благодаря лёгкости обмена визуальной информацией. В древности грамота убивала изображения – рисованные летописи вроде «Повести временных лет» заменялись обширными текстами без иллюстраций. Теперь процесс идёт в обратном направлении: цифровое фото и видео убивают текст. Зачем трудиться и описывать словами то, что можно моментально показать?

Всё меньше становится людей, которые способны без помощи гаджетов и жестов объяснить, как пройти в библиотеку…

Последствия нынешней коммуникационной революции не плохи и не хороши: это данность. Ситуация, которую писателю необходимо учитывать в своей работе.

Желательно, чтобы письменный текст был удобен для чтения диктором вслух и для восприятия аудиокниги слушателями.

Многостраничные описания места действия или природы уже не особенно нужны публике, воспитанной кинематографом, экраном гаджета, монитором компьютера, – и вообще многое повидавшей. Избыток подробностей раздражает читателя так же, как Шерлока Холмса:

⊲

– …и прямо посреди этой убогости – небольшой прекрасный островок античной культуры и уюта, старый дом, окружённый высокой, растрескавшейся от солнца стеной в пятнах лишайника. Это поросшая мхом стена…

– Хватит поэзии, Ватсон. Я понял, высокая кирпичная стена. Дальше!

Приключенческие истории с быстрым развитием событий, колоритными персонажами, яркими эмоциональными оценками и простыми репликами, вполне возможно, больше подойдут для реализации в формате комиксов, а не полнотекстовых произведений. И так далее.

Революционные изменения происходят сейчас во всём человеческом обществе. Язык живо на них откликается.

Смешно слушать истерики по поводу вывесок на латинице или роста количества иностранных слов в русском языке. Много лет назад, когда заимствование происходило куда медленнее, чем сейчас, журналист спросил Розенталя: не опасно ли это, не надо ли взять процесс под контроль? Учёный ответил, что в далёкой молодости с гордостью говорил: «Я студент филологического факультета Петербургского университета», – и предложил интервьюеру найти в этой фразе хоть одно исконно русское слово.

Язык регулирует себя сам и прекрасно справляется. Дело писателя – осваивать его, пользоваться им со всей возможной изобретательностью, делать язык объектом литературных экспериментов, купаться в нём, наслаждаться им, приглашать к наслаждению читателей, удивлять их…

…а командовать языком не надо. Пустая трата времени.

О стиле и слоге

«Особенно паршиво пишет молодёжь. Неясно, холодно и неизящно; пишет, сукин сын, точно холодный в гробу лежит», – мрачно припечатал младших коллег всего-то тридцатитрёхлетний Антон Павлович Чехов.

Это продолжение разговора о языке писателя вынесено в отдельный раздел, чтобы стать самой трагической и самой спорной частью не только четвёртого, кульминационного акта, но и всей книги.

Речь о плохо написанном тексте.

Его не спасут ни формальная грамотность, ни крепкий сюжет, ни затейливая история, ни смыслы, вложенные автором. Даже при всём этом текст останется калекой.

К тому же плохо написанный текст выдаёт одну из главных проблем автора. «Кто ясно мыслит, тот ясно излагает», – вслед за древними римлянами и греками предупреждали француз Никола Буало и немец Артур Шопенгауэр, а россиянин Михаил Ломоносов деликатничать не стал: «Смутно пишут о том, что смутно себе представляют».

Невеликое удовольствие – слушать рассказчика, который через слово мямлит: «Ну, типа… короче… в общем, как бы…» Подобная муть, которая вдобавок записана, производит ещё более жалкое впечатление. Писатель, в отличие от составителей текстов и прочих грамотных, ясно мыслит и ясно излагает, подбирая нужные слова и расставляя их в наилучшем порядке.

Восторгам невзыскательной аудитории по поводу плохо написанного текста – грош цена. Как заметил китаец Мао Цзэдун, «когда в горах нет тигра, царём становится обезьяна».

Обезьяны царят и в литературе, в которой нет стиля. На этот счёт единодушны писатели всех стран и времён.

«То, что хорошо написано, никогда не надоедает. Стиль – это сама жизнь, это кровь мысли», – образно рассуждал Гюстав Флобер, а его старший коллега Джонатан Свифт высказался без лирики: «Нужное слово в нужном месте – вот наиболее точное определение стиля».

Что такое стиль и зачем он нужен?

Происхождение термина – от названия древнеримской остроконечной палочки для письма. Stilus – это знак неразделимого единства стиля и литературы. Но к единой формулировке литературоведы так и не пришли.

Одни говорят об «устойчивой общности образной системы и средств художественной выразительности, которые характеризуют своеобразие творчества писателей».

Другие называют стилем «сквозной принцип построения художественной формы, сообщающей произведению ощутимую целостность, единый тон и колорит».

Выдающийся российский лингвист, академик Виктор Жирмунский считал, что стиль – это систематическая связь отдельных литературных приёмов, которая облегчает восприятие произведения. Свою мысль он пояснял на примерах из архитектуры и палеонтологии.

Знаток архитектурного стиля, глядя на форму колонны или остатки фронтона, может в общем виде реконструировать целое здание, «предсказать» его формы. Учёный, который знает принципы взаимодействия составных частей скелета, по нескольким костям восстанавливает всё строение ископаемого животного.

В этом и состоит смысл стиля, этим и объясняется его необходимость.

Стиль как художественное единство литературного произведения позволяет читателю сознательно повторять акт писательского творчества, вслед за автором воссоздавать его текст и считывать вложенные смыслы. Благодаря стилю сбывается мечта писателя: читатель становится соучастником творческого процесса.

В эссе 1991 года, посвящённом Сергею Довлатову, его друг – нобелевский лауреат Иосиф Бродский – писал:

⊲

Серёжа был прежде всего замечательным стилистом. Рассказы его держатся более всего на ритме фразы; на каденции авторской речи. Они написаны как стихотворения: сюжет в них имеет значение второстепенное, он только повод для речи. Это скорее пение, чем повествование, и возможность собеседника для человека с таким голосом и слухом, возможность дуэта – большая редкость. Собеседник начинает чувствовать, что у него – каша во рту, и так это на деле и оказывается. Жизнь превращается действительно в соло на «ундервуде», ибо рано или поздно человек в писателе впадает в зависимость от писателя в человеке, не от сюжета, но от стиля.

Следовать примеру авторов, которые не в ладах со стилем, – «ошибка выжившего» № 47. Наготу можно прикрыть и ветошью, но люди всё же стараются подобрать себе удобную, стильную одежду. Жить можно и в коробке из-под холодильника, но популярностью пользуются не трущобы, а более комфортабельное и стильное жильё.

Плохо написанный текст, который лишён стиля, – это набор слов, который читатели читают и понимают, как им заблагорассудится. Но плохо расставить слова может кто угодно. Писатель для этого не нужен.

Как развивается стиль?

У литературы каждой эпохи было своё стилистическое лицо.

Поначалу все тексты подчинялись единым, всеобъемлющим художественным стандартам. Но, как заметил академик Дмитрий Лихачёв, «с развитием эстетической восприимчивости» аудитории требования к стилю постепенно становились всё менее жёсткими.

В 1730 году первейший поэт Российской империи Василий Тредиаковский писал:

⊲

В сем озере бедные любовники присны

Престают быть в сем свете милым ненавистны:

Отчаяваясь всегда от них любимы быть,

И не могуще на час во свете без них жить;

Препроводивши многи свои дни в печали,

Приходят к тому они, дабы жизнь скончали…

Современный читатель споткнётся на каждой строке. А всего через пятнадцать лет Михаил Ломоносов изъяснялся уже более складно:

⊲

Не сад ли вижу я священный,

В Эдеме Вышним насажденный,

Где первый узаконен брак?

В чертог богиня в славе входит,

Любезнейших супругов вводит,

Пленяющих сердца и зрак.

В одном геройский дух и сила

Цветут во днях уже младых,

В другой натура истощила

Богатство всех красот своих.

Прошло ещё несколько десятилетий, и появилось «Послание к барону Дельвигу», автора которого неискушённый читатель сможет разве что угадать. Кто это написал: Александр Пушкин, Николай Языков или Евгений Баратынский?

⊲

Иные дни – иное дело!

Бывало, помнишь ты, барон,

Самонадеянно и смело

Я посещал наш Геликон;

Молва стихи мои хвалила,

Я непритворно верил ей,

И поэтическая сила

Огнём могущественным била

Из глубины души моей!

А ныне? – Миру вдохновений

Далёко недоступен я;

На лоне скуки, сна и лени

Томится молодость моя!

Даже тот, кто не угадает автора, без труда заметит разницу между стилем этого послания и стилем Ломоносова и тем более Тредиаковского. Язык стал намного удобнее. Читатель уже не отвлекается, чтобы пересчитать ритмические и словесные кочки, а представляет себе описанную картину и вникает в смысл текста.

Чем более эстетически восприимчивой становится публика и чем свободнее становятся авторы, тем более разнообразной в стилистическом отношении становится литература.

В 1792 году Николай Карамзин показал, насколько лёгким и живым способен быть литературный русский язык. Экспериментальная повесть «Бедная Лиза» произвела на писателей впечатление не меньшее, чем на читателей. Среди последователей Карамзина оказались Михаил Загоскин и его младший коллега Александр Пушкин, которых за успехи в словесности одновременно избрали членами Российской академии. Михаил Лермонтов шёл в литературе за ними следом. Желающие могут попытаться определить, кто автор этого отрывка – Лермонтов, Пушкин или Загоскин:

⊲

В зале, во всю длину которой был накрыт узкой стол, человек двадцать, разделясь на разные группы, разговаривали между собою. В одном углу с полдюжины студентов Педагогического института толковали о последней лекции профессора словесных наук; в другом – учитель-француз рассуждал с дядькою немцем о трудностях их звания; у окна стоял, оборотясь ко всем спиною, офицер в мундирном сюртуке с чёрным воротником. С первого взгляда можно было подумать, что он смотрел на гуляющих по бульвару; но стоило только заглянуть ему в лицо, чтоб увериться в противном.

Даже сейчас, двести лет спустя, это живой, легко читаемый, мелодичный и без труда понятный текст. Нужные слова расположены в нужных местах, как требовал от коллег Джонатан Свифт.

Все ли знаменитые писатели были хорошими стилистами?

Нет.

Спустя больше чем полвека после Пушкина и Загоскина, без малого через сто лет после гладкописи Карамзина читатели увидели, к примеру, такой пассаж:

⊲

И свеча, при которой она читала исполненную тревог, обманов, горя и зла книгу, вспыхнула более ярким, чем когда-нибудь, светом, осветила ей всё то, что прежде было во мраке, затрещала, стала меркнуть и навсегда потухла.

Понять это можно, только если читать очень медленно или со второго раза. Написано через пень-колоду. В более раннем произведении того же автора проблемы со стилем ещё более очевидны:

⊲

В это время в гостиную вошло новое лицо. Новое лицо это был молодой князь Андрей Болконский, муж маленькой княгини. Князь Болконский был небольшого роста, весьма красивый молодой человек с определёнными и сухими чертами. <…>

Ему, видимо, все бывшие в гостиной не только были знакомы, но уж надоели ему так, что и смотреть на них и слушать их ему было очень скучно. Из всех же прискучивших ему лиц лицо его хорошенькой жены, казалось, больше всех ему надоело.

Подобным примерам тяжёлых проблем с литературным стилем у Льва Толстого нет числа. «Вошло лицо, лицо это был князь». «Был князь… был небольшого роста… бывшие в гостиной были знакомы… было скучно». «Ему все уж надоели ему… слушать их ему… из прискучивших ему… больше всех ему надоело». У автора, кроме прочего, нет и слуха.

Грамотный редактор такую рукопись вернёт. Косметической правкой тут не обойтись. Надо переделывать всё целиком: это плохо написанный текст.

Прекрасный стилист Константин Паустовский вспоминал, как удивился, увидав у Исаака Бабеля толстую стопку машинописных страниц. «Все мы знали почти телеграфную краткость его рассказов, сжатых до последнего предела. Мы знали, что рассказ больше чем в десять страниц он считал раздутым и водянистым. Неужели в этой повести заключено около ста страниц густой бабелевской прозы? Не может этого быть!»

И верно, в стопке лежали штук восемь редакций рассказа «Любка Казак».

⊲

– Слушайте! – сказал Бабель, уже сердясь. – Литература не липа! Вот именно! Несколько вариантов одного и того же рассказа. Какой ужас! Может быть, вы думаете, что это – излишество? А вот я ещё не уверен, что последний вариант можно печатать. Кажется, его можно ещё сжать. Такой отбор, дорогой мой, и вызывает самостоятельную силу языка и стиля. Языка и стиля! – повторил он. – Я беру пустяк: анекдот, базарный рассказ – и делаю из него вещь, от которой сам не могу оторваться. Она играет. Она круглая, как морской голыш. Она держится сцеплением отдельных частиц. И сила этого сцепления такова, что её не разобьёт даже молния. Его будут читать, этот рассказ. И будут помнить.

Рассказы Бабеля – как и рассказы Пушкина, Гоголя, Лескова, Чехова, Бунина, Набокова – читаются на одном дыхании. У каждого из этих авторов свой особенный, узнаваемый стиль: он помогает читателю повторить акт творчества писателя, воссоздать для себя его текст…

…а постоянные спотыкания Толстого заставляют физически ощутить, насколько трудно он управляется с русским языком, как ему тяжело ворочать слова, складывать из них фразы и натягивать эти фразы на мысли, которые хотелось бы выразить словами. Текст не играет, не катается, как круглый морской голыш, – он покрыт буграми, трещинами и зазубринами. Нет в толстовском тексте самостоятельной силы языка и стиля; он не держится сцеплением отдельных частиц, а разваливается.

Лев Толстой знал за собой этот недостаток и в 1851 году, после первых литературных опытов, рассуждал в дневнике:

⊲

Я думал: пойду, опишу я, что вижу. Но как написать это? Надо пойти, сесть за закапанный чернилами стол, взять серую бумагу, чернила; пачкать пальцы и чертить по бумаге буквы. Буквы составляют слова, слова – фразы; но разве можно передать чувство? Нельзя ли как-нибудь перелить в другого свой взгляд при виде природы?

Можно, если профессионально пользоваться языком.

Толстого злила и словесная путаница со свечой у Анны Карениной на станции Обираловка, и роман «Война и мир», который он окрестил «дребеденью многословной». Наверное, писатель был бы рад отредактировать свои рукописи, только сделать это самому не позволяла беда со стилем, а исправить чужими руками мешала гордость. Лев Толстой – выдающийся философ и общественный деятель, но плохой стилист.

«В зал вошло лицо, лицо это был князь»… Автор не владеет профессиональным инструментом, как бы кощунственно это ни звучало по отношению к Толстому. Для зарубежных читателей языковые проблемы сглаживаются переводом, тем более автор использовал кальки с французского. А используй он кальки с немецкого, это было бы просто невозможно читать по-русски. И перед русским языком – именно в части стиля – Толстой остался в большом долгу. Речь не о его выдающемся месте в литературе, не о титанической философии, не о мужественной жизненной позиции и не о мировом литературном бренде: всё это бесспорно. Речь именно и только о проблемах с языком – главным инструментом писателя.

Стилистические проблемы Толстого – это не досадные огрехи, найденные под микроскопом, – это система. Иллюстрацией может служить разбор отрывка в десяток абзацев из романа «Анна Каренина».

⊲

Передовые её, низкие и чёрные, как дым с копотью, облака с необыкновенной быстротой бежали по небу. <…>

Дети с испуганным и радостным визгом бежали впереди. Дарья Александровна, с трудом борясь с своими облепившими её ноги юбками, уже не шла, а бежала, не спуская с глаз детей…

Все бегут. Облака с быстротой, дети с визгом, Дарья Александровна – с трудом борясь с юбками. Детям может быть или страшно, или весело, но – в отличие от взрослых – не то и другое сразу. А «с трудом борясь с своими облепившими её ноги юбками» – это стилистическая трагедия. Да и всю фразу не прочесть вслух без запинок.

⊲

– Катерина Александровна? – спросил Лёвин у встретившей их в передней Агафьи Михайловны с платками и пледами…

Здесь из-за распространённой стилистической ошибки непонятно: передняя – это комната при входе, где прибежавших встречала Агафья Михайловна, или кто-то встречал Лёвина в передней части Агафьи Михайловны, у которой существует ещё задняя часть.

⊲

Лёвин схватил пледы и побежал в Колок…

Ветер упорно, как бы настаивая на своём, останавливал Лёвина и, обрывая листья и цвет с лип и безобразно и странно оголяя белые сучья берёз, нагибал всё в одну сторону…

Так же, как до этого автор не слышал постоянно свистящего предлога – «облака с быстротой… дети с визгом… с трудом борясь с своими юбками», – здесь он не слышит переклички настаивая и останавливал, которые превращают текст в рэп-скороговорку. Вдобавок Толстой, похоже, заключил с кем-то пари о том, что сможет запросто нанизать подряд сколько угодно одинаковых союзов и выстроить частокол деепричастий.

⊲

Работавшие в саду девки с визгом пробежали под крышу людской…

К бегущим облакам, детям, Дарье Александровне и Лёвину прибавились девки; притом и дети, и девки бегут с визгом – никакой разницы. Других слов автор не знает, но это слова-функции: называние вещей своими именами, а не художественная литература.

⊲

Нагибая вперёд голову и борясь с ветром, который вырывал у него платки…

Чуть раньше Лёвин схватил пледы, а не платки, хотя это уже мелочь.

⊲

Всё убыстряя и убыстряя движение, макуша дуба скрылась за другими деревьями, и он услыхал треск упавшего на другие деревья большого дерева…

В одной фразе деревьев почти столько же, сколько в лесу, и стоят они так же часто.

⊲

– Боже мой! Боже мой, чтоб не на них! – проговорил он.

И хотя он тотчас же подумал о том, как бессмысленна его просьба о том, чтоб они не были убиты дубом, который уже упал теперь, он повторил её, зная, что лучше этой бессмысленной молитвы он ничего не может сделать.

Добежав до того места, где они бывали обыкновенно, он не нашёл их.

Они были на другом конце леса, под старою липой, и звали его. Две фигуры в тёмных платьях (они прежде были в светлых) нагнувшись стояли над чем-то…

Тут вообще не понять, за что хвататься. «Проговорил он… он подумал… его просьба… они не были… он повторил её… он ничего не может… они были и звали его… они прежде были…» – фейерверк местоимений. А обороты «он подумал о том, как бессмысленна его просьба о том» и «две фигуры в тёмных платьях (они прежде были в светлых)» – очередные стилистические трагедии от автора, который тужится совладать с русским языком.

Не надо писать, пренебрегая стилем и оглядываясь на Льва Толстого. В этом отношении он далеко не образец. У него есть чему поучиться, но не владению языком. Здесь учителями среди классиков могут быть Пушкин, Гоголь, Тургенев, Лесков, но никак не Толстой.

Не надо писать, пользуясь двойными стандартами: «Толстой мог себе это позволить». Не мог. А позволял от безвыходности, плохо владея языком и стилем.

Здесь бесполезна латинская присказка Quod licet Iovi, non licet bovi – «Что позволено Юпитеру, не позволено быку». Это насмешливо искажённая норма древнеримского права, которая гарантировала равенство сторон судебного разбирательства перед законом. Non debet actori licere, quod reo non permittitur – «Что запрещено ответчику, то запрещено истцу». Проще говоря, запрет распространяется на всех, а не действует выборочно.

Тем печальнее читать у современного автора Леонида Юзефовича, лауреата многих литературных премий и грамотного стилиста:

⊲

Нашел сегодня у Льва Толстого выражение «облокотился коленкой» (Война и мир, т. III, ч. 2, XV). Умилился. А если бы встретил что-то такое у современного автора, испытал бы совсем другие чувства. И дело, мне кажется, не в том, что Толстой – гений, и ему все позволено, а в том прежде всего, что его сознательные или случайные языковые неправильности трогают нас, как проявленная любимым человеком неловкость, от которой он становится еще милее.

Странное умиление. Лев Толстой – не годовалый ребёнок, который ходит под себя за семейным обедом, и не дряхлый глава семейства, страдающий недержанием и деменцией. Он – писатель, поэтому обязан профессионально владеть языком.

Если бы именитый литератор Леонид Юзефович использовал в своих книгах обороты вроде «облокотился коленкой», его дочери – именитому критику Галине Юзефович – пришлось бы густо краснеть за папу. Неизвестно, какие доводы она пустила бы в ход, но уж точно не пассаж о «проявленной любимым человеком неловкости, от которой он становится ещё милее». Умиление неловкостью годится для кухонных разговоров, а не для профессиональных…

…и любого другого писателя – или самого Толстого, не зная, что это его текст, – критик Юзефович с коллегами за подобные милые неловкости растопчут в пыль и развеют по ветру.

«Гений, которому всё позволено», отчётливо пахнет культом личности. Этого добра в российской истории сверх меры и без Толстого, который как раз боролся против поклонения истуканам.

«На лестницу всходили женские шаги», когда Каренин ждёт дома блудливую жену, – в стилистическом отношении то же, что и «Он с замиранием сердца слышал, как её каблучки шуршат по ступенькам» из пошлого современного любовного романа.

Писатель может ошибиться случайно, с кем не бывает? Но когда такие случайности щедро рассыпаны по множеству его текстов, это не милая неловкость, а система. «Облокотился коленкой» – того же поля ягода, что и «вошло новое лицо, лицо это был молодой князь» или «с трудом борясь с своими облепившими её ноги юбками».

Звезда футбола не имеет права промахиваться, пиная мяч в пустые ворота: об этом живо напомнят владельцы клуба и разъярённые болельщики.

Звезда оперной сцены не имеет права петь фальшиво, иначе будет освистана публикой и отправится открывать рот под фонограмму на эстраде.

Звезда хирургии не имеет права удалять гланды вместо аппендикса: тут уже и до уголовного дела недалеко.

Звезда литературы не имеет права писать «дребедень многословную», превращать текст в словесную кашу и вместо нужного слова использовать его троюродного брата.

Профессионал обязан профессионально делать своё дело. Умилению здесь места нет.

Так ли важен стиль?

Исключительно важен.

Плохая пища отравляет человеческий организм.

Плохая духовная пища отравляет личность, и ещё хуже то, что такие токсины уже не выводятся.

Примитивная эстрадная попса навсегда лишает аудиторию способности воспринимать полноценную музыку.

Читатель, отравленный корявым стилем романов, – особенно когда их автора называют великим писателем, – перестаёт воспринимать хорошо написанный текст.

Повести Лескова «Леди Макбет Мценского уезда» и «Очарованный странник» известны гораздо меньше романов Толстого и не пользуются у массовой аудитории той популярностью, которой заслуживают благодаря изумительной чистоте языка, блестящей драматургии, силе образов и глубине проникновения в серьёзнейшие проблемы человека и общества.

Публика отравлена. Тонкий стилист Николай Лесков, у которого нужное слово всегда стоит на нужном месте, проигрывает борьбу за читателей многословному слабому стилисту Льву Толстому.

Разве проблема только в стиле?

Не только.

Читателю нужен бренд, узнаваемый торговый знак известного писателя.

Популярность – результат не хорошей литературы, а хорошего маркетинга.

Толстому, в отличие от Лескова, повезло стать брендом. Задолго до того как общественная деятельность Льва Николаевича приняла грандиозный размах, брендом его сделало, в первую очередь, аристократическое происхождение.

Толстой начал писать в самом начале 1850-х, когда практически единственной целевой аудиторией литераторов были дворяне, а не мещане, купцы, духовенство и тем более не крестьяне. Заметное расширение сословных рамок в читательской среде произошло позже.

Рецепт успешного литературного коктейля XIX века – это великосветские страсти, религиозные мотивы, секс и тайна. Образцом служит фраза, где собраны все необходимые ингредиенты: «Боже! – вскричала графиня. – Я беременна неизвестно от кого!»

Читатели романа «Война и мир» и других произведений Толстого наверняка заметили, что писатель хорошо знал этот рецепт.

Подглядывать за перипетиями жизни богатых и знаменитых намного интереснее, чем копаться в быту себе подобных. На этом интересе построен успех романов «Граф Монте-Кристо», «Три мушкетёра» и многих других произведений обоих Александров Дюма – отца и сына. Этим привлекали читателей истории о мультимиллионерах, подобные «Трилогии желания» Теодора Драйзера. Замочные скважины роскошных особняков по сей день вызывают любопытство армии читателей глянцевых журналов, не говоря уже о зрителях маргинальных телешоу или бесконечных сериалов типа «Санта-Барбара», «Богатые тоже плачут» и «Великолепный век». Многие современные писатели пытаются перенести этот глянец в литературу, но сами остаются в положении подглядывающих.

У Льва Толстого – совсем другой случай. Он имел все основания описывать жизнь аристократов, недосягаемую даже для большинства дворян, поскольку принадлежал к высшему слою родовой знати, к сливкам общества. Родственные отношения связывали Льва Николаевича не только со множеством Толстых, среди которых знаменитостями были обер-прокурор Синода, министр внутренних дел и шеф жандармов граф Дмитрий Андреевич Толстой, литератор граф Алексей Константинович Толстой, авантюрист граф Фёдор Иванович Толстой – герой романа «Американец» – и персонаж того же романа, любимый художник императорской семьи граф Фёдор Петрович Толстой. Дальним родственником Толстому доводился Пушкин: родная сестра прабабушки Александра Сергеевича по материнской линии была прабабушкой Льва Николаевича. В той или иной степени родства с Толстым состояли дипломат, цензор и поэт Фёдор Тютчев; философ Пётр Чаадаев; поэт, князь Александр Одоевский; великий канцлер, князь Александр Горчаков; а ещё князья Волконские, Трубецкие, Ртищевы, Голицыны…

В этом отношении Толстого могли превзойти разве что члены императорской фамилии, но им сделаться свободными писателями-философами мешали служебные обязанности и придворные ограничения. А сам Толстой признавался:

⊲

Я аристократ потому, что был так счастлив, что ни я, ни отец, ни дед мой не знали нужды и борьбы между совестью и нуждою, не имели необходимости никому никогда ни завидовать, ни кланяться, не знали потребности образовываться для денег и для положения в свете и т. п. испытаний, которым подвергаются люди в нужде. Я вижу, что это большое счастье, и благодарю за него Бога, но ежели счастье это не принадлежит всем, то из этого я не вижу причины отрекаться от него и не пользоваться им. <…>

Я аристократ потому, что не могу верить в высокой ум, тонкой вкус и великую честность человека, который ковыряет в носу пальцем и у которого душа с Богом беседует.

Эту мысль применительно к литературе Лев Николаевич развил в статье «Несколько слов по поводу книги ˝Война и мир˝»:

⊲

В сочинении моём действуют только князья, говорящие и пишущие по-французски, графы и т. п., как будто русская жизнь того времени сосредоточилась в этих людях. Я согласен, что это неверно и нелиберально, и могу сказать один, но неопровержимый ответ. Жизнь чиновников, купцов, семинаристов и мужиков мне не интересна и наполовину не понятна <…>

Жизнь этих людей некрасива.

Я никогда не мог понять, что думает будочник, стоя у будки, что думает и чувствует лавочник, зазывая купить помочи и галстуки, что думает семинарист, когда его ведут в сотый раз сечь розгами, и т. п. Я так же не могу понять этого, как и не могу понять того, что думает корова, когда её доят, и что думает лошадь, когда везёт бочку.

Наконец (и это, я знаю, самая лучшая причина), что я сам принадлежу к высшему сословию и люблю его.

«Могу сказать один ответ» – автор неисправим…

…а кроме родственных связей и положения семьи в высшем свете, хорошим подспорьем превращению Льва Толстого в бренд и модного писателя стали тугой кошелёк, поездки запросто в Петербург и Москву, покровительство популярного писателя Тургенева и деловая хватка издателя Некрасова. В советское время к маркетинговым достоинствам Толстого прибавилась его непримиримая вражда с церковью.

У Лескова всё гораздо скромнее. Дворянство он выслужил себе сам, богатым наследником не был, трудился следователем в Орле, писал о крестьянах, мещанах и духовенстве, не имел солидных покровителей, сотрудничал с рядовыми издателями… Политические пасьянсы пользы Николаю Семёновичу не приносили ни в XIX веке, ни при советской власти; не приносят и сейчас.

Виртуозный стилист, универсальный автор, литературный гений Пушкин тоже не без оснований гордился своей родословной: «Водились Пушкины с царями…», но вчистую проигрывал на рынке простецкому Фаддею Булгарину, сочинявшему плутовские и околоисторические романы, которые расходились огромными тиражами. «Евгений Онегин» и «Борис Годунов» написаны для избранных. Булгаринские «Иван Выжигин» и «Дмитрий Самозванец» – для кого угодно. У Пушкина ресторан, где ждут литературных гурманов, – у Булгарина закусочная быстрого питания, где потребляют чтиво…

…поэтому Александр Сергеевич, в отличие от Фаддея Венедиктовича, превратился в кассовый бренд лишь спустя полвека после смерти – одновременно с «Кока-Колой». Его книги стали хорошо продаваться после расширения читательской аудитории и мощной рекламы, в 1880-х годах: тогда же была запатентована и знаменитая газировка.

О проблемах Пушкина с маркетингом здесь уже говорилось – как и о страданиях Достоевского из-за того, что его ценят вчетверо дешевле Тургенева, хотя роман «Преступление и наказание» вызвал у современников больший интерес, чем одновременно появившийся роман Толстого «Война и мир».

А кроме всего прочего, в литературном успехе слишком велика роль везения и стечения обстоятельств, о которых умалчивают коучи. Писательское мастерство автора играет второстепенную роль, если играет вообще.

Премия «Русский Букер», по заявлению организаторов, «взявшая на себя роль путеводителя по современной русской литературе», в 2016 году была вручена журналисту Петру Алешковскому за роман «Крепость».

⊲

Слеза, сочившаяся из-под воспаленных век, попав на конец сигареты, шипела и фыркала, как кошка, получившая щелбан по носу, а трескучая искра, соскочив с сигаретного кончика, норовила впиявиться в штаны и добраться, прожигая в слежавшейся вате тлеющую змеиную дорожку, до интимной глубины и жестоко укусить еще не отмершие вконец тайные уды страдальца. <…>

Ее щеки покраснели, маленькие груди, похожие на два граната, выпирали из майки, как войско, готовое сорваться в атаку. Она откидывала лезшую в глаза прядь одним резким движением, как конь, в нетерпении бьющий копытом.

Эти словоизвержения лишены стиля, и не только. «Русский Букер» через год испустил дух, но успел отравить читателей, наградив образец пошлости крупной денежной премией.

Два носка одинаковы до тех пор, пока лежат в шкафу. Когда первый носок надевают на правую ногу, второй становится левым.

Тот же квантово-носочный детерминизм действует и в литературе. Когда безвкусный графоманский роман объявляют хорошей книгой, плохими становятся профессиональные, хорошо написанные романы. И чем сильнее их отличие от премиальной книги, тем они хуже.

Отраву, которую маркетологи постоянно впрыскивают в читательские мозги, оттуда уже не вывести. Какими бы умницами, какими бы сильными стилистами ни были настоящие писатели, в такой ситуации шансов на успех у них нет.

Не надо писать, ориентируясь на рыночный успех откровенного мусора. Конечно, мусор вкусен – миллионы мух не могут ошибаться. Но тому, кто ищет себя в художественной литературе, лучше ориентироваться не на мух.

А что же всё-таки с Толстым?

Он велик.

Величие не зависит от его проблем с языком, который отравляет читателей ещё в детстве, когда они читают сказки в изложении Толстого. Не зависит от его проблем со стилем и аристократического снобизма по отношению к представителям других сословий: «Жизнь чиновников, купцов, семинаристов и мужиков мне не интересна <…> Я никогда не мог понять… того, что думает корова, когда её доят, и что думает лошадь, когда везёт бочку». Не зависит от пренебрежительного взгляда Толстого на менее родовитых дворян: «Довёз меня Орлов в театр, притворяющийся аристократ. Смешно»…

Здесь уже была речь о психолингвистике литературного процесса, в котором участвуют два творца: писатель и читатель. Оба работают с текстом: писатель кодирует свои смыслы, а читатель декодирует и воспринимает свои. Если писатель хороший стилист, результат декодирования будет близок к тому, что он закодировал. Если стилист плохой, результат зависит только от читателя.

В случае Толстого читатели как читатели талантливее, чем он как писатель – именно в части владения языком. Толстой во многом выдуман читателями, которые на все лады толкуют его натужные тексты. Он не слышит того, что пишет. Очень переживает, но не слышит и не вполне понимает смысл собственных фраз. Чехов смеялся: «Вы подумайте, ведь это он написал, что Анна сама чувствовала, видела, как у неё блестят глаза в темноте!»

Толстой то и дело спотыкается и ставит в текст приблизительные слова, не находя нужных. Читателям приходится додумывать то, чего не смог сказать автор. А они рады, потому что читают уже не Толстого, а себя. Тоже мощный стимул для роста популярности.

Зная за собой слабость по литературной части, Лев Толстой упирал на философию. Помянутая в 1871 году «дребедень многословная» – не единственный эпитет, которого удостоился от него роман «Война и мир». В 1908-м Лев Николаевич писал в дневнике: «Люди любят меня за те пустяки – ˝Война и мир˝ и т. п., которые им кажутся очень важными». А когда ещё через год один из гостей поблагодарил писателя за романы «Война и мир» и «Анна Каренина», Толстой снова пустился в рассуждения о том, что считает гораздо более значительными другие свои работы: не литературные, а публицистические, где предъявляются менее жёсткие требования к языку.

Писательство начинается с языка. Если с ним дело плохо, приходится говорить о совокупности того, чем компенсированы языковые проблемы.

⊲

Одному жениху сосватали слепоглухонемую и хромую невесту. Парень в ужасе, опытные люди его утешают: «Ты даже не догадываешься, как тебе повезло. Слепая – значит не увидит, как ты к другим ходишь. Немая – значит не скажет ни одного худого слова. Глухая – сможешь сам костерить её по-всякому. Хромая – не догонит, когда будешь убегать…» Жених возмущается: «Но ведь она ещё и горбатая!» А ему говорят строго: «Ты что, хочешь невесту вообще без недостатков? Так не бывает!»

Лев Толстой велик по совокупности. У него хватает достоинств, которые компенсируют недостатки стиля. А здесь речь только про стиль и ни про что больше.

Какие стилистические ошибки особенно распространены?

Кроме уже упомянутых паронимов и канцелярита, многие коварные особенности русского языка подталкивают авторов писать так, как не надо писать.

Неправильный порядок слов либо затрудняет понимание текста, либо изменяет смысл. «Желаю, чтобы вы не знали горя, удачи, любви, счастья и особенно здоровья». Классический ляп напоминает о необходимости проверять согласование слов в предложении, иначе по смыслу получается: желаю не знать ни удачи, ни любви, ни счастья.

Та же ошибка и у Толстого. «Катерина Александровна? – спросил Лёвин у встретившей их в передней Агафьи Михайловны с платками и пледами». Стилистически корректно по-русски: «…спросил Лёвин у Агафьи Михайловны, которая с платками и пледами встретила их в передней».

«Иначе расставленные слова приобретают другой смысл, иначе расставленные мысли производят другое впечатление», – предупреждал Блез Паскаль. Зная об этом, искушённый автор может использовать стилистическую ошибку как речевую характеристику, придающую персонажу особый колорит.

Например, загадочный мудрец Йода в фильме «Звёздные войны» постоянно использовал инверсию – расставлял слова в необычном порядке: «Поистине замечательным ум ребёнка является». Этот стилистический приём хорош не только для английского языка. Инверсия в русском знакома читателям былин: «Как взошло тут солнце красное, озарило заставу богатырскую». Благодаря такой мелодике текст звучит более напевно и архаично.

Речевая недостаточность состоит в пропуске слов, необходимых для точного выражения смысла. «Князь Андрей расчесал кобыле гриву, надел уздечку и повёл её в манеж». Здесь языковая норма нарушена дважды: не определено, на кого князь надел уздечку – на себя или на кобылу – и кого повёл в манеж – кобылу, гриву или уздечку. В разговорной речи, при визуальном контакте с собеседником это простительно; в литературной речи – нет. Смысл сказанного необходимо закреплять строго.

Плеоназм происходит от приблизительного понимания значения слов и перегружает речь. «Государственный чиновник» – плеоназм, поскольку чиновник может быть только государственным. «Заново переизбрать» – плеоназм, поскольку переизбрать – это и значит избрать заново. «Ледяной горою айсберг из тумана вырастает» – плеоназм, поскольку айсберг – это и есть ледяная гора.

Тавтология по сути – излишний плеоназм, повторение слов, близких по смыслу: «масляное масло», «желаю всех благ и благополучия».

Речевые клише и штампы чаще встречаются как раз в письменной речи: это готовые обороты, зачастую родственники канцелярских, вроде имело место отсутствие или проходит красной нитью. Они снижают информативность текста и тормозят чтение. Умелые авторы избегают шаблонного примитива.

В мемуарах Валентина Катаева «Трава забвенья» есть заметка о том, что на этот счёт говорил один из первейших стилистов русской литературы и лауреат Нобелевской премии:

⊲

В особенности Бунин предостерегал от литературных штампов, всех этих «косых лучей заходящего солнца», «мороз крепчал», «воцарилась тишина», «дождь забарабанил по окну» и прочего…

К числу мелких литературных штампов Бунин также относил, например, привычку ремесленников-беллетристов того времени своего молодого героя непременно называть «студент первого курса», что давало как бы некое жизненное правдоподобие этого молодого человека и даже его внешний вид: «Студент первого курса Иванов вышел из ворот и пошёл по улице», «студент первого курса Сидоров закурил папиросу», «студент первого курса Никаноров почувствовал себя несчастным».

– До смерти надоели все эти литературные студенты первого курса, – говорил Бунин.

Сказанное касается и любителей оставлять в социальных сетях искромётные комментарии вроде «маразм крепчал», и литераторов.

Не надо писать, подчёркивая свою примитивность. В том числе стоит отказаться от штампованных студентов первого курса и не описывать косые лучи заходящего солнца оборотом косые лучи заходящего солнца, потому что тысячи ремесленников уже сделали это тысячи раз.

Неправильное или неаккуратное употребление многозначных слов оставляет неясность. «Вы прослушали сообщение». Без контекста не понять: сообщение пропустили мимо ушей или выслушали.

Безвкусица – род стилистических проблем, которые с трудом поддаются краткой формулировке. Представление о них дают примеры из собственных записей того же Бунина:

⊲

Пьеса А. Вознесенского «Актриса Ларина». Я чуть не заплакал от бессильной злобы. Конец русской литературе! Как и кому теперь докажешь, что этого безграмотного удавить мало! Герой – Бахтин – почему он с такой дворянской фамилией? – называет свою жену Лизухой. «Бахтин, удушливо приближаясь…», «Вы обо мне не тужьте…» (вместо «не тужите») и т. д. О, Боже мой, Боже мой! За что Ты оставил Россию!

Бунин видел прямую связь между безвкусным автором и безвкусицей в его произведениях:

⊲

Не щеголяй в поддёвках, в лаковых голенищах, в шёлковых жаровых косоворотках с малиновыми поясками, не наряжайся под народника вместе с Горьким, Андреевым, Скитальцем, не снимайся с ними в обнимку в разудало-задумчивых позах – помни, кто ты и кто они.

Этот совет гида по стилю, данный Шаляпину больше ста лет назад, пригодится и сейчас. Писатель должен заниматься литературой, а не изображать из себя писателя, подглядывая за медийными персонажами в телевизионных шоу. «Быть, а не казаться», – настаивал Цицерон.

Правда, на портретах писателей Золотого века российской литературы заметна деталь, которая отчасти смягчает это суровое требование. Фёдор Тютчев тщательно выбрит, а писатели помладше, начиная с 1830-х годов, выглядят как участники конкурса бородачей – и неспроста. По воспоминаниям современницы, педагога и мемуаристки Елизаветы Водовозовой, «они не желали походить, как выражались тогда, на ˝чиновалов˝ или ˝чинодралов˝, не хотели носить официального штемпеля». Таким штемпелем стало босое лицо: император Николай Первый обязал бриться чиновников любых гражданских ведомств. Офицерам дозволялись усы.

Борода стала признаком независимости от службы. А поскольку служить пришлось практически всем знаменитостям, сняв мундир, они тут же обзаводились бородой. Так поступили Тургенев, Толстой, Фет, Салтыков-Щедрин, Гончаров, Достоевский и многие другие, кому хотелось не только быть, но и казаться свободным писателем-либералом. Некрасов не служил и мог сразу позволить себе растительность на лице, а Тютчев оставался чиновником до конца дней, поэтому каждое утро начинал с бритья…

Автора, пишущего по-русски, поджидает намного больше коварных ошибок, чем собрано в здешнем списке. Но соблюдать стиль и культуру речи – дело не слишком сложное. Достаточно в первую очередь читать как можно больше произведений хороших стилистов, чтобы выработалась привычка к складному, грамотному письму, и во вторую – придирчиво разбирать ошибки: чужие и свои.

Вот совсем свежий пример задания, опубликованного преподавателем литературы в школьном чате: «В следующий раз мы будем продолжать читать по ролям ˝Сказку про козла˝. Перечитай её дома, чтобы увереннее себя чувствовать в своей роли». Можно догадаться, у кого училась автор текста и чему она может научить первоклассников.

Не надо писать без постоянной тренировки языкового слуха, литературного вкуса и чувства стиля. Не надо коверкать и обеднять русский язык.

Разве отказ от описаний природы не обедняет язык произведения?

Антикоучинг призывает сокращать речь до смысла, но совсем не обязательно отказываться от описаний. Об этом хорошо сказано у Чехова:

⊲

Описания природы тогда лишь уместны и не портят дела, когда они кстати, когда помогают вам сообщить читателю то или другое настроение, как музыка в мелодекламации.

Зачем сокращать описание, если в нём есть смысл и оно дано не для красивости, а для решения художественных задач?

Сам Чехов – кудесник описаний, которые сродни музыке и живописи. Это засвидетельствовал непревзойдённый мастер пейзажа Исаак Левитан в личном письме: «Когда охотно сиделось дома, я внимательно прочёл ещё раз твои ˝Пёстрые рассказы˝ и ˝В сумерках˝, и ты поразил меня как пейзажист».

Чехову принадлежит разработка приёма, когда вместо множества несущественных подробностей описываются одна-две характерных детали. Об этом с завистью говорит персонаж пьесы «Чайка», молодой писатель Треплев, рассуждая о маститом коллеге: «Тригорин выработал себе приёмы, ему легко… У него на плотине блестит горлышко разбитой бутылки и чернеет тень от мельничного колеса, – вот и лунная ночь готова».

В рассказе «Скверная история» Чехов высмеял банальные литературные клише: «Был тихий вечер. В воздухе пахло. Соловей пел во всю ивановскую. Деревья шептались. В воздухе, выражаясь длинным языком российских беллетристов, висела нега… Луна, разумеется, тоже была. Для полноты райской поэзии не хватало только Фета, который, стоя за кустом, во всеуслышание читал бы свои пленительные стихи».

В рассказе «Дачники» периодически возникающие образы луны добавляют динамики действию и одновременно создают комический эффект. «Глядела на них луна и хмурилась: вероятно, ей было завидно и досадно на своё скучное, никому не нужное девство. […] Луна словно табаку понюхала. […] Из-за облака опять выплыла луна. Казалось, она улыбалась; казалось, ей было приятно, что у неё нет родственников».

Чехов не называет вещи своими именами: он использует сравнения – «меткие, как выстрел», по замечанию Корнея Чуковского. «Гром гремел так, как будто хотел разрушить город». «Тени становятся короче и уходят в самих себя, как рога улитки». «В болотах что-то живое жалобно гудело, точно дуло в пустую бутылку»… То же касается режущего глаз блеска стекляшки, который задаёт лунную ночь.

Если же автор не владеет этими средствами или владеет неуверенно – может быть, ему стоит обратиться к лапидарному стилю.

Что такое лапидарный стиль?

Для одних – естественная форма изложения, для других – приём, который позволяет избежать многих ошибок.

Нет ничего ругательного в слове лапидарный. Lapis на латыни обозначает камень, lapidarrius – того, кто работает с камнем.

Ляпис-лазурь – полудрагоценный поделочный камень, стоящий в одном ряду с агатом, яшмой, малахитом и нефритом. Его хорошо знают читатели анекдотов Михаила Пыляева и рассказа Петра Гнедича «Римский прокуратор», перекликающегося с романом «Мастер и Маргарита»; ляпис-лазурь известна знатокам стихов нобелевского лауреата Уильяма Батлера Йейтса и поклонникам «Книги джунглей» ещё одного нобелиата, Редьярда Киплинга…

…но название стиля появилось не благодаря ювелирам или писателям, а благодаря могильщикам. Вот пример лапидарного текста на древнеримской надгробной плите:

⊲

Тит Калидий Север, сын Публия из трибы Камилия, всадник, затем опцион и, наконец, декурион из первой Альпийской когорты, затем центурион пятнадцатого легиона Аполлинария, 58 лет, 34 года службы, похоронен здесь. Квинт Калидий построил эту гробницу для своего брата.

Около 2500 лет назад сложился стиль письма, который позволял определённым шрифтом коротко, ёмко, доходчиво и не без изящества сообщить необходимую информацию, соблюдая единство формы и содержания.

Древние римляне ценили эстетику, мрамор – и трудоёмкую, ответственную работу лапидариуса. Из-за любой ошибки всё приходилось переделывать на новом камне. Поэтому требования к лапидарному стилю были высоки.

В словаре Даля объяснения термина нет, а в словаре Ушакова сказано: «Лапидарный – это краткий, но отчётливо, ясно выраженный (о стиле, слоге и т. п.)». Поэтому Чехов мог написать брату: «Лапидарность – сестра таланта» и был бы понят правильно. С ним соглашался литературовед Александр Веселовский: «Достоинство стиля состоит именно в том, чтобы доставить возможно большее количество мыслей в возможно меньшем количестве слов».

Автор текста, выдержанного в лапидарном стиле, не использует сложных, длинных, запутанных фраз – и сам не путается в согласованиях, порядке слов и прочих подобных дебрях.

Лапидарный стиль подходит не для каждого текста. Это не самоцель, а именно приём. Но стремление к отчётливо и ясно выраженной мысли приветствуется всегда. Особенно если автор благодаря приёму делает меньше стилистических ошибок.

Что такое литературный слог?

Индивидуальные особенности авторского стиля.

Не надо писать усреднённым языком, который лишён выраженных признаков авторства. У безликих, пусть и грамотных текстов – скромные шансы на успех.

«Я американский писатель, рождённый в России, получивший образование в Англии, где изучал французскую литературу перед тем, как на пятнадцать лет переселиться в Германию… Моя голова разговаривает по-английски, моё сердце – по-русски и моё ухо – по-французски», – признавался номинант на Нобелевскую премию Владимир Набоков. О его филигранном стиле и слоге хорошо сказал нобелевский лауреат Иван Бунин: «Этот мальчишка выхватил пистолет и одним выстрелом уложил всех стариков, в том числе и меня».

Иван Тургенев был десятью годами старше Льва Толстого. Он происходил из той же аристократической среды, французский язык знал гораздо лучше, но не позволял себе писать по-русски французскими кальками. Сознательное или невольное злоупотребление иноязычными конструкциями у Толстого можно считать индивидуальной особенностью его стиля.

Совершенное владение несколькими языками позволяло Набокову создавать выдающиеся произведения литературы на английском, но не мешало сохранять чистоту русского языка, которым восхищался даже Бунин, причисляя себя – после появления Набокова в литературе – к убитым старикам.

«Все счастливые семьи похожи друг на друга, каждая несчастливая семья несчастлива по-своему». Фраза, которой начинается роман «Анна Каренина», стала основой так называемого принципа Карениной. В естественных науках с его помощью описывают системы. Например, в «Теории катастроф» у Владимира Арнольда сказано: «Хорошие системы должны одновременно обладать целым рядом свойств, а потому более хрупки, чем плохие».

В литературе принцип Карениной требует особенного внимания к стилю и слогу. Это те важнейшие свойства, которыми должно обладать литературное произведение как хорошая и хрупкая система, – если, конечно, автор стремится писать хорошо.

О том, что хороший текст прост и ясен, уже сказано не раз. Шаблоны коучей здесь неприменимы: у каждого писателя собственные представления о простоте и ясности на письме. У каждого, как и у Набокова, текст может по-разному звучать в голове, в сердце и в ушах.

Не надо писать, если эта полифония не сведена в единый хор.

Сам Набоков говорил о проблеме, с которой он столкнулся, когда решил стать американским писателем:

⊲

Переходя на другой язык, я отказывался таким образом не от языка Аввакума, Пушкина, Толстого – или Иванова, няни, русской публицистики – словом, отказывался не от общего языка, а от индивидуального, кровного наречия.

Индивидуальное, кровное наречие – это и есть авторский слог, который писателю пришлось выработать заново.

Литературоведы называют авторским слогом «уникальный набор повторяющихся паттернов или состава правил в тексте, которых придерживается автор». Проще говоря, это «особенный авторский стиль повествования». То есть стиль и слог – не просто соседи, а ближайшие родственники.

К особенностям авторского слога Льва Толстого можно отнести многоязычие, использованное в романе «Война и мир», хотя знатоки французского читали салонные диалоги без восторга: там тоже встречались языковые проблемы.

Особенностью слога Николая Гоголя было сочетание высокого литературного стиля с просторечием крестьян, живших на берегу Диканьки:

⊲

Как упоителен, как роскошен летний день в Малороссии! Как томительно жарки те часы, когда полдень блещет в тишине и зное, и голубой неизмеримый океан, сладострастным куполом нагнувшийся над землёю, кажется, заснул, весь потонувши в неге, обнимая и сжимая прекрасную в воздушных объятиях своих! <…>

Изумруды, топазы, яхонты эфирных насекомых сыплются над пёстрыми огородами, осеняемыми статными подсолнечниками. Серые стога сена и золотые снопы хлеба станом располагаются в поле и кочуют по его неизмеримости. Нагнувшиеся от тяжести плодов широкие ветви черешен, слив, яблонь, груш; небо, его чистое зеркало – река в зелёных, гордо поднятых рамах… как полно сладострастия и неги малороссийское лето! <…>

– Чтоб ты подавился, негодный бурлак! Чтоб твоего отца горшком в голову стукнуло! Чтоб он подскользнулся на льду, антихрист проклятый! Чтоб ему на том свете чёрт бороду обжёг!

– Вишь, как ругается! – сказал парубок, вытаращив на неё глаза, как будто озадаченный таким сильным залпом неожиданных приветствий, – и язык у неё, у столетней ведьмы, не заболит выговорить эти слова.

Особенности слога использовал Пушкин, к примеру, в исторической повести «Капитанская дочка», где речь простолюдина Пугачёва отличается от речи рассказчика из дворян:

⊲

Я не почёл нужным оспоривать мнения казака и с ним вместе отправился в комендантский дом, заранее воображая себе свидание с Пугачёвым и стараясь предугадать, чем оно кончится. Читатель легко может себе представить, что я не был совершенно хладнокровен. <…>

Несколько минут продолжалось обоюдное наше молчание. Пугачёв смотрел на меня пристально, изредка прищуривая левый глаз с удивительным выражением плутовства и насмешливости. Наконец он засмеялся, и с такою непритворной весёлостию, что и я, глядя на него, стал смеяться, сам не зная чему.

– Что, ваше благородие? – сказал он мне. – Струсил ты, признайся, когда молодцы мои накинули тебе верёвку на шею? Я чаю, небо с овчинку показалось… А покачался бы на перекладине, если бы не твой слуга. Я тотчас узнал старого хрыча. Ну, думал ли ты, ваше благородие, что человек, который вывел тебя к умёту, был сам великий государь? (Тут он взял на себя вид важный и таинственный.) Ты крепко передо мною виноват, – продолжал он, – но я помиловал тебя за твою добродетель, за то, что ты оказал мне услугу, когда принужден я был скрываться от своих недругов. То ли ещё увидишь! Так ли ещё тебя пожалую, когда получу своё государство!

Составить представление об авторском слоге позволяет поиск индивидуальных литературных ходов, приёмов и особенностей, свойственных конкретному писателю. А основное свойство хорошего слога, по мнению критика Алексея Мерзлякова – современника Пушкина и Гоголя, – это «совершенное согласие между словом и мыслью».

Не надо писать без стремления к этому согласию.

Что ещё важно для хорошего слога?

Основные требования к слогу, в принципе, те же, что и к его родственнику – стилю.

Желающие получить подробные сведения могут ознакомиться, например, с «Учебным курсом теории словесности». Эта книга Николая Ливанова, опубликованная в 1910 году и выдержавшая несколько переизданий, остаётся современной. А вкратце…

Правильность речи играет важнейшую роль для писателя. Необходимо считаться с нормами и правилами русского языка, если только их нарушение – не художественный приём. Трюк работает, например, в случаях, когда повествование ведётся от первого лица и выдуманный рассказчик владеет языком недостаточно хорошо. Но для того, чтобы успешно сымитировать полуграмотную речь, сам автор должен особенно хорошо знать язык.

Чистота речи – залог хорошего литературного языка. Архаизмы, неологизмы, варваризмы, провинциализмы и простонародные слова, используемые без надобности или в чрезмерном количестве, засоряют речь:

– архаизмы – это слова устаревшего звучания и вышедшие из употребления. Авторы часто используют их для демонстрации словарного запаса или для создания собственного стиля, но в большинстве случаев либо запутывают читателя, который следит за сюжетом и персонажами, а не за филологическими упражнениями автора, либо сбивают с толку, поскольку не все владеют лексиконом Ивана Грозного. В пьесе «Иван Васильевич» Михаил Булгаков от души повеселился. «Паки, паки… Иже херувимы», – бормочет персонаж на церковнославянском, но фраза не имеет смысла. Архаизмы могут произвести эффект, далёкий от авторской задачи. Настойчивое употребление слова мужеский вместо мужской или нервический вместо нервный вызовет у читателя скорее недоумение и смех, чем восхищение уровнем развития автора;

– неологизмы – новые слова, как недавно появившиеся в языке, так и придуманные самим автором. Их использование без явной необходимости не способствует пониманию текста основной массой читателей. Опыты Хлебникова, Маяковского и других активных словотворцев показали, что подавляющее большинство неологизмов остаются только экспериментами автора;

– варваризмы – иностранные слова. Часть из них со временем приживаются – достаточно вспомнить фразу Дитмара Розенталя: «Я студент филологического факультета Петербургского университета», где исконно русских слов нет. Но вряд ли язык станет богаче, если уборщицу назвать клининг-менеджером. Основная часть варваризмов сперва засоряет язык, в котором достаточно собственных слов для обозначения даже новых понятий, а потом так и остаётся мусором, переходя вдобавок в разряд архаизмов. О хорошем говорили – ништяк, потом стали говорить – кул, потом – свэг… Читатель поймёт, но не воспримет слово, которого не было в его активном лексиконе. Если варваризм не речевая характеристика персонажа и не признак времени действия, его лучше избегать;

– провинциализмы – слова из лексикона жителей отдельных регионов России. В большинстве случаев провинциализмы непонятны жителям остальной страны. Сибиряки исстари говорят варна́к, имея в виду беглого каторжника, но сейчас об этом известно уже немногим. Распространённый в советское время малый грузовой фургон Иж-2715 в Ленинграде неофициально называли каблучок, а в Саратове – пирожок. Ленинградцы не знали саратовского названия, саратовцы – ленинградского, а остальные россияне имели право не знать ни того, ни другого, потому что в их провинции фургончик назывался иначе. Нет смысла писать о своём блекотании, если текст адресован не только жителям Перми. Да и там уже далеко не каждый догадается, что блекотать – значит кричать овцой или нести чушь. Если провинциализм не специальная краска, необходимая автору художественного текста, для массовой читательской аудитории стоит использовать всем понятные слова: русский язык достаточно богат;

– простонародные слова – как ни странно, результат культурной эволюции. С появлением письменности речь разветвилась на литературную и разговорную. Литературная речь богаче и благозвучнее, в разговорной заметно больше вульгаризмов: например, лицо называют рылом, голову – репой, девушку – тёлкой… Разговорная речь с простонародными словами уместна для характеристики персонажа, но не стоит подменять ею литературный язык, если это не служит решению художественных задач.

Ясность речи – требование к стилю, слогу и речи вообще. Писатель, как и любой, кто хочет быть понятым, старается не допускать двусмысленностей. А у небрежного автора они обязательно возникнут:

– если подлежащее и прямое дополнение имеют одинаковые окончания: «Мать любит дочь» – кто кого любит?

– если омонимы используются без контекста: «Он ловко меня провёл» – значит обманул или указал наилучший путь?

– если пропущен или неверно поставлен знак препинания, как в классическом примере: «Казнить нельзя помиловать», где одна запятая решает судьбу человека;

– если фраза составлена так, что из-за некорректного согласования может быть двояко истолкована: «Тяжело положение предводителя войска, утратившего бодрость» – кто утратил бодрость, предводитель или войско?

– если автор изъясняется длинными, сложно составленными фразами с большим количеством придаточных и пояснительных предложений. Здесь в лидерах Лев Толстой с зачином повести «Два гусара», состоящим из одной фразы:

⊲

В 1800-х годах, в те времена, когда не было ещё ни железных, ни шоссейных дорог, ни газового, ни стеаринового света, ни пружинных низких диванов, ни мебели без лаку, ни разочарованных юношей со стёклышками, ни либеральных философов-женщин, ни милых дам-камелий, которых так много развелось в наше время, – в те наивные времена, когда из Москвы, выезжая в Петербург в повозке или карете, брали с собой целую кухню домашнего приготовления, ехали восемь суток по мягкой, пыльной или грязной дороге и верили в пожарские котлеты, в валдайские колокольчики и бублики, – когда в длинные осенние вечера нагорали сальные свечи, освещая семейные кружки из двадцати и тридцати человек, на балах в канделябры вставлялись восковые и спермацетовые свечи, когда мебель ставили симметрично, когда наши отцы были ещё молоды не одним отсутствием морщин и седых волос, а стрелялись за женщин и из другого угла комнаты бросались поднимать нечаянно и не нечаянно уроненные платочки, наши матери носили коротенькие талии и огромные рукава и решали семейные дела выниманием билетиков, когда прелестные дамы-камелии прятались от дневного света, – в наивные времена масонских лож, мартинистов, тугендбунда, во времена Милорадовичей, Давыдовых, Пушкиных, – в губернском городе К. был съезд помещиков, и кончались дворянские выборы.

В любом языке существует предел длины у фразы, которая хорошо воспринимается. В русском это, по разным оценкам, от ста пятидесяти до двухсот символов, или три-четыре стандартные машинописные строки. Если избыточная длина – не насущная необходимость для решения какой-то конкретной писательской задачи, практически любое сложное предложение можно разбить на несколько более коротких фраз без потери художественности и без ущерба для смыслов.

Изобразительность речи – использование слов и оборотов, которые пробуждают в сознании читателя чёткие образы предметов, явлений, событий и действий. Здесь особенно важно требование Марка Твена: использовать именно и только нужные слова.

Речь Толстого не изобразительна, когда заодно с бегущими грозовыми облаками у него бегут и визжащие от страха дети, и усталая женщина, путающаяся в юбках, и весёлые дворовые девки, и взволнованный мужчина. Технически в каждом случае это бег, но персонажи разные, и задача писателя – по-разному описать действия разных персонажей, если он пишет не отчёт о соревнованиях по лёгкой атлетике.

Писательский инструментарий состоит из так называемых тро́пов – слов или выражений, которые употребляются в переносном значении для создания художественного образа и достижения большей выразительности:

– эпитет – образное определение, которое произведёт на читателя наиболее сильное впечатление: «глаза-бриллианты», «женщина с глазами кошки» – эти расхожие эпитеты сразу формируют образ;

– сравнение: «Моим стихам, как драгоценным винам, настанет свой черёд», – обещала Марина Цветаева, делая восприятие текста многоплановым и вызывая у читателей богатые ассоциации, вплоть до аромата;

– олицетворение – один из древнейших художественных приёмов, состоящий в придании неодушевлённому предмету или явлению свойств одушевлённого: «Встала из мрака младая с перстами пурпурными Эос» – описание утренней зари у Гомера или «Мама и убитый немцами вечер» в названии стихотворения Маяковского;

– метафора – скрытое сравнение; речевой оборот, который переносит свойства одного предмета, понятия или явления на другое: «Исчезал сонный небосвод, опять одевало весь морозный мир синим шёлком неба, продырявленного чёрным и губительным хоботом орудия», – писал в романе «Белая гвардия» Михаил Булгаков;

– гипербола – художественное преувеличение, создающее впечатляющий образ: «Мужичина до того изловчился, что стал даже в пригоршне суп варить», – сказано у Салтыкова-Щедрина о мужике, который двух генералов прокормил;

– литота – приём, обратный гиперболе; художественное преуменьшение: «Ваш шпиц – прелестный шпиц, не более напёрстка!» – говорил персонаж комедии Грибоедова «Горе от ума».

Гипербола и литота зачастую используются в ироническом ключе, чтобы дополнительно утрировать впечатление.

Среди тропов, находящихся в распоряжении автора произведения художественной литературы, можно назвать уже упомянутую синекдоху, схожую с ней метонимию, а ещё иронию как отдельный приём, пафос, аллегорию, дисфемизм, эвфемизм, каламбур, сарказм, перифраз… Те, кому интересна теория писательства, без труда выяснят суть этих приёмов.

Не надо писать, не используя тропов. Литературные произведения без них не обходятся, а тропы, наиболее характерные для каждого конкретного автора, составляют основу его индивидуального стиля и слога.

Музыка речи – использование писателями приёмов усиления воздействия текста, заимствованных у композиторов. Собственно, писатель и есть композитор, только вместо нот он использует буквы. В речи, как и в музыке, важны темп, ритм, интонации, длительности, акценты, паузы… Умело их используя, писатель может создавать атмосферу произведения. Одни и те же смыслы, переданные речью с разной музыкой, вызывают у читателей разные настроения и эмоции. Плавно струящийся рассказ убаюкивает, длинные предложения заставляют под конец забыть о том, что было в начале, а короткие рубленые фразы держат в напряжении.

Не надо писать немузыкально.

Американский писатель и педагог Гэри Провост иллюстрировал эту мысль в книге с провокационным названием «1985»:

⊲

В этом предложении пять слов. А вот ещё пять слов. Предложения из пяти слов хороши. Но выстроенные подряд они монотонны. Прислушайтесь, что с ними происходит. Такое монотонное письмо выглядит скучным. Его звук становится ровно однообразным. Текст звучит, как заевшая пластинка. Слух требует от текста разнообразия.

А теперь послушайте, что происходит, когда я изменяю длину предложения. В тексте появляется музыка. Письмо поёт. У него есть определённый ритм, есть мелодия, гармония… Вот короткая фраза. А следом идёт уже фраза средней длины. Когда же я уверен, что читатель отдохнул, я увлеку его длинной фразой, полной энергии; фразой-крещендо, с барабанной дробью, лязгом тарелок и прочими звуками, которые говорят: «Послушай, здесь есть кое-что важное!»

Для создания особенной, характерной именно для себя музыки письменной речи профессиональные авторы используют авторскую пунктуацию. С её помощью подчёркиваются индивидуальный художественный стиль и уникальность собственного языка.

Это не значит, что знаки препинания можно расставлять как угодно, но правила изменяются. Тексты XVII–XVIII веков сложно читать в оригинале, поскольку некоторые знаки препинания тогда ещё не появились. Авторы классической русской литературы XIX века тоже пользовались другой пунктуацией: сейчас Пушкина, Тургенева, Толстого и Достоевского публикуют в современном оформлении. Лермонтов делал многоточия из шести, а не из трёх точек, стремясь увеличить паузу в сознании читателя. Марина Цветаева ставила тире там, где по правилам оно не требуется…

…и так же поступал Андрей Белый для задания ритма в движении персонажей. Вот, к примеру, начало его рассказа о первой встрече с Николаем Гумилёвым: «Резкий звонок; я – в переднюю – двери открыть: бледный юноша, с глазами гуся, рот полуоткрыв, вздёрнув носик, в цилиндре – шарк – в дверь». Текст напоминает раскадровку в кино.

Розенталь разделял авторскую пунктуацию на две категории.

Первая – это такие особенности расстановки знаков препинания в тексте, которые имеют индивидуальный характер, присущи конкретному автору, но не противоречат общепринятым нормам русского языка. К слову, так по большей части написан «Антикоучинг».

Вторая категория, по Розенталю, – это сознательное отклонение автора от пунктуационных правил, которое приемлемо, если оправдывается контекстом и стилем.

Финальная глава в романе Джойса «Улисс» занимает на бумаге страниц сорок. И весь этот огромный текст написан сплошным блоком, без единого абзаца и знаков препинания. Так автор передал поток сознания засыпающей героини.

Разделение точками каждого слова в предложении – это расхожий приём, с помощью которого авторы придают особенную эмоциональную окраску фразе, желая сделать её максимально весомой: «Ты. Очень. Сильно. Пожалеешь».

Тире задаёт ритм и подчёркивает интонацию: фраза разбивается на отдельные обороты, чтобы читатель замер перед каждым и воспринял его как самостоятельную часть целого: «Я – в переднюю – двери открыть…» у Андрея Белого или «Жизнь – без начала и конца… Над нами – сумрак неминучий» у Александра Блока.

Точка с запятой – это и способ усилить паузу, разделяя фразу на несколько частей, и способ составить длинную фразу из нескольких коротких, не разделённых точками; так между ними сохраняется близкая связь.

В последнее время всё больше любителей писать, избегая заглавных букв. Чего ради – неизвестно. Пижонский фокус доставляет неудобство и автору, который вынужден бороться с настройками текстовых редакторов, и читателю: безграмотный, визуально монотонный текст воспринимается хуже.

Не надо писать, красуясь авторской пунктуацией и авторскими стилистическими приёмами, если они – самоцель и не способствуют удобству восприятия текста. Литературные приёмы не должны затмевать собой смыслы, ради которых пишется текст.

Что делает текст неудобным для восприятия?

Отсутствие ясности и разумной простоты.

С ясностью беда в большинстве интернет-публикаций. Если попробовать найти ответ на вопрос: «Как варить гречку?», любая поисковая машина в доли секунды выдаст миллион ссылок с точным совпадением в заголовке: «Как варить гречку?». Но по ссылкам обнаружатся расплывчатые тексты с зачином вроде: «Варить гречку – прекрасная идея! А знаете ли вы, что название ˝гречиха˝ или ˝буковая пшеница˝ происходит от того, что её четырёхгранные семена похожи на гораздо более крупные семена букового ореха? Давайте вспомним, что это травянистое растение с красными стеблями и розово-белыми цветами начали культивировать 4000 лет назад в Китае и Тибете, а европейцы узнали его гораздо позже».

Читателя с первых строк раздражает автор, который не в состоянии ясно ответить на простой вопрос: класть крупу в холодную воду или в кипящую, сколько минут её там держать и когда солить. Никчёмные познавательные сведения никто не оценит…

…и то же происходит с художественным произведением, автор которого увлекается декоративными элементами текста, забывая об основе, которую декорирует.

Не надо писать с упором на словесные украшения. «Красивая картинка – худшее, что может случиться со сценой», – считал кинорежиссёр Вим Вендерс, и это в полной мере относится к литературному произведению. Всё-таки сперва – история, действие и смыслы, а потом уже дизайн. В противном случае в литературе, как и в жизни, придётся столкнуться с так называемым эффектом Дидро.

⊲

Французский философ Дени Дидро был беден. Узнав об этом, российская императрица Екатерина Вторая выкупила библиотеку Дидро и назначила его хранителем этой библиотеки. Разбогатевший философ исполнил давнюю мечту и купил себе роскошный красный халат. Но как можно сидеть в таком халате на продавленном диване посреди убогой квартиры?! Дидро заменил диван, потом засаленное кресло, потом принялся за остальной интерьер… Каждая трата влекла за собой следующую, красивые обновки съели все деньги, а в результате философ оказался ещё беднее, чем был.

Даже в такой ситуации Дидро не перестал быть великим философом и написал замечательное эссе «Сожаления о моём старом халате». У менее выдающихся авторов из-за эффекта Дидро история нищает без какой-либо компенсации.

Чем более массовой аудитории адресован текст, тем проще приходится его складывать. Многие читатели впадают в ступор из-за быстрого переключения с мысли на мысль и от необходимости улавливать авторские ассоциации, оставаясь в постоянном напряжении.

⊲

Честолюбивый корсиканец Наполеон Бонапарт в девятнадцать лет пытался поступить на службу в российскую армию. Он претендовал на звание лейтенанта, но его брали только прапорщиком. Наполеон мог согласиться, мог уйти в запой, а мог поступить так, как поступил, и со временем стал императором Франции.

Люди в одинаковых ситуациях ведут себя по-разному. И не только люди.

Если несколько минут подержать в одной кастрюле с кипящей водой морковку, в другой яйцо, а в третьей молотые зёрна кофе, морковка и яйцо не изменятся внешне, но твёрдая морковка станет мягкой, а жидкое яйцо затвердеет. Они изменят свою сущность. А кофе превратит воду в ароматный напиток, то есть изменит сущность среды, в которой оказался.

Каждый сам решает, с какого продукта брать пример.

Здесь одна мысль занимает один абзац из двух-трёх фраз. Массовая аудитория при такой динамике теряется. Для большинства читателей это два разных текста: первый о Бонапарте, второй о кастрюлях. Оба смысловых блока слишком коротки для тугодумов, логическая связь между поведением людей и продуктов для них не очевидна. Дополнительно тормозит восприятие малоизвестный исторический факт, который не все способны мгновенно уложить в голове.

Не надо писать в надежде на трёхзначный IQ читателей, обращаясь к самой массовой аудитории. Но если отказаться от оригинальной мысли, от собственного стиля, от индивидуального слога – зачем тогда вообще писать? Поэтому автор каждый раз определяет для себя степень компромисса и решает: либо тянуть читателей до своего уровня, либо спускаться на их уровень, дробить и медленно пережёвывать материал; либо писать по-своему, и будь что будет; либо искать другое занятие… Словом, выбирает, как себя повести: как морковка, или яйцо, или кофе – или как Наполеон Бонапарт.

Не надо писать многостраничных сплошных текстов, если в этом нет необходимости. Такой текст воспринимается хуже, чем разбитый на абзацы по два-три предложения, объединённых общим смыслом. Предложений может быть и больше, но абзац должен появляться обязательно:

– когда автор начинает излагать новую мысль;

– когда персонаж переходит на прямую речь;

– когда персонаж мысленно переносится в прошлое или будущее;

– когда происходит, говоря театральным языком, смена декораций – или, как в кино, камера перемещается – и в кадре возникает новый объект;

– когда появляется новый персонаж.

Абзацы с использованием косвенной речи имеет смысл чередовать с прямой речью в диалогах, чтобы читатель ритмично переключался с одной формы на другую и не скучал: так чередуются быстрые и медленные композиции на дискотеке.

Более удобным для восприятия выглядит текст, в котором нет аббревиатур или их количество сведено к возможному минимуму. То же касается и других сокращений. В художественной литературе даже распространённые сокращения по возможности стоит разворачивать или заменять.

Ухудшают восприятие иностранные слова и профессиональные термины, если художественный текст предназначен для массового читателя, а не для специалистов.

Заметно мешает восприятию частица «не», поскольку вызывает в подсознании читателя отрицательную реакцию. Это, кстати, одна из проблем «Антикоучинга», где трудно обойтись без частицы «не»: книга посвящена тому, как не надо писать. Но даже этот текст можно облегчить, написав «используйте короткие предложения» вместо «не используйте длинные предложения».

Так же обстоит дело с приставкой «не»: например, слово «несложный» зачастую можно заменить на «простой».

Текст без сложносочинённых предложений более удобен для восприятия. «Схватившаяся за грудь, чтобы не задохнуться, Соня, бледная и дрожащая от страха и волнения, села в кресло и залилась слезами» – такие конструкции воспринимаются с трудом. Чем заковыристее и корявее по стилю предложение, тем более вероятно, что его стоит разделить.

Не надо писать, помещая причастие в начале фразы и задолго до существительного, к которому оно относится. Это идёт в ущерб восприятию текста. Даже если слишком сложную фразу не делить на части, слова можно выстроить в более логичном и удобном порядке: «Соня, бледная и дрожащая от страха и волнения, схватилась за грудь, чтобы не задохнуться; села в кресло и залилась слезами». Здесь точка с запятой покажет, что смысловой блок – это «схватилась за грудь, чтобы не задохнуться», а не «чтобы не задохнуться, села в кресло». Хотя фраза всё же просит разделить её на две.

Для удобства восприятия вместо двух глаголов подряд лучше по возможности использовать один: «решает» вместо «помогает решить».

Сокращение без потери смысла идёт на пользу тексту: «всем обратившимся» вместо «каждому, кто обратился».

Сказанное касается и сокращения текста в целом. Всё, что не несёт полезной нагрузки, – под нож. Любая фраза должна решать минимум одну задачу из трёх, а лучше две или три сразу:

– сообщать читателю новую информацию, необходимую для понимания смыслов;

– характеризовать персонажа и служить трамплином к его дальнейшим действиям;

– развивать события, двигать сюжет, продолжать историю.

В полной мере это касается описаний – стены, как у Ватсона, или одежды персонажей, погоды, природы и чего угодно ещё.

Когда альпинист стремится к горной вершине, проводник не уводит его в сторону, чтобы посмотреть на цветок или развлечься игрой в снежки. Отвлекать читателя от восхождения на вершину писательского замысла тоже не стоит. Если вершины нет, другое дело. Но если она есть, – какими бы достоинствами описание ни обладало само по себе, в контексте оно не просто бесполезно: оно вредно.

⊲

Тьма, пришедшая со Средиземного моря, накрыла ненавидимый прокуратором город. Исчезли висячие мосты, соединяющие храм со страшной Антониевой башней, опустилась с неба бездна и залила крылатых богов над гипподромом, Хасмонейский дворец с бойницами, базары, караван-сараи, переулки, пруды… Пропал Ершалаим – великий город, как будто не существовал на свете. Всё пожрала тьма, напугавшая всё живое в Ершалаиме и его окрестностях. Странную тучу принесло со стороны моря к концу дня, четырнадцатого дня весеннего месяца нисана.

Это знаменитое описание не просто создаёт атмосферу. Оно решает сразу три задачи, о которых была речь. Читателю сообщается информация, необходимая для понимания смыслов романа «Мастер и Маргарита»; один из ключевых персонажей получает характеристику и трамплин к дальнейшим действиям, а сама природа подталкивает развитие событий. Кроме того, Булгаков демонстрирует эффективность приёма «текст в тексте» и соответствие событий литературным источникам, которые лежат в основе его книги: Новому Завету, исследованию «Жизнь Иисуса» Эрнеста Ренана и пьесе «Царь иудейский» великого князя К.Р.

Не надо писать пустых фраз «для воздуха», бессмысленно уводить читателя в сторону и заставлять его топтаться на пути к вершине. Каждый раз, когда за фразой не стоит конкретный образ, читатель на мгновение испытывает скуку. Такие микроскопические дозы скуки накапливаются, и вскоре весь текст начинает выглядеть скучным.

«Речь докладчика звучала глупо» – общие слова. Но если передать ту же мысль через конкретную реакцию персонажа: «˝Какая чушь!˝ – сказала она», – эффект будет совсем другим.

Клише и штампы, банальности и фразы-дублёры – это мусор, который только мешает, как и чересчур подробные описания. Яркий мазок, выделение одной детали даёт куда больше, чем монотонное перечисление подробностей. В «Приглашении на казнь» Набоков пишет: «Сюртук у директора был сзади запачкан в извёстку» – и не отвлекает читателя описанием сюртука. Зримый образ уже готов, как и в случае с блеснувшим горлышком бутылки у Чехова.

Для улучшения восприятия текста пригодится памятка, которую Марк Твен оставил в статье «Литературные грехи Фенимора Купера»:

– текст пишется не для того, чтобы быть написанным, а для воплощения авторского замысла и достижения какой-то цели;

– каждая часть текста должна быть неотъемлемой и помогать развитию действия;

– героями произведения должны быть живые люди (если только речь идёт не о покойниках), и нельзя лишать читателя возможности уловить разницу между теми и другими;

– все герои, живые и мёртвые, должны иметь достаточно веские основания для пребывания на страницах произведения;

– слова и поступки персонажа должны соответствовать тому, что говорит о нём автор;

– герои произведения не должны навязывать читателю мысль, будто бы грубые трюки, к которым они прибегают по воле автора, объясняются «сноровкой обитателя лесов, удивительно тонким знанием леса»;

– герои должны довольствоваться возможным и не тщиться совершать чудеса; если же они и отваживаются на что-нибудь сверхъестественное, дело автора – представить это как нечто достоверное и правдоподобное;

– автор должен заставить читателей интересоваться судьбой своих героев, любить хороших людей и ненавидеть плохих;

– авторская характеристика героев должна быть предельно точна, чтобы читатель мог представить себе, как каждый из них поступит в тех или иных обстоятельствах.

«Вычёркивайте все восклицательные знаки. Ставить восклицательный знак – всё равно что смеяться собственной шутке», – утверждал Фрэнсис Скотт Фицджеральд.

«Из двух слов следует выбирать меньшее», – изящно шутил Поль Валери.

«Перечитывайте написанное, и если вам попадётся особенно изысканный оборот, вычёркивайте его», – советовал Сэмюэл Джонсон, которого Оксфордский национальный биографический словарь называет «возможно, самым выдающимся литератором в истории Англии».

В любом случае тому, кто хочет писать стильно и сохранять хороший слог, вредно торопиться. «Я могу писать лучше любого, кто пишет быстрее меня, и быстрее любого, кто пишет лучше меня», – посмеивался американский журналист Эббот Джозеф Либлинг, а двумя столетиями раньше него великий британец Вальтер Скотт авторитетно заявил: «Беда тех, кто пишут быстро, в том, что они не могут писать кратко».

Что в итоге?

Казалось бы, всего одна «ошибка выжившего»:

№ 47 – не придавать исключительной важности стилю и слогу.

В действительности эта общая ошибка состоит из десятков частностей, и практически каждая из них – самостоятельная «ошибка выжившего», которая встречается у знаменитых писателей.

Тех, кого интересует более подробный разбор, ждёт книга Норы Галь «Слово живое и мёртвое». Профессиональные рецензенты считают, что она «построена как обзор примеров удачной и неудачной работы с языком и в особенности направлена против неумеренного и неоправданного использования канцелярского стиля и иноязычных заимствований. Нора Галь разбирает множество переводческих, писательских и просто речевых ошибок и намечает некоторые общие принципы, благодаря которым литературный текст звучит живо и выразительно, читается увлекательно и вызывает доверие читателя».

В здешнем разделе перечислены семнадцать важных ошибок, а не одна. Но пронумеровать каждую – значило ухудшить восприятие текста. Просто дальнейшая нумерация начнётся не с сорок восьмого, а с шестьдесят четвёртого пункта.

Нельзя недооценивать опасность ошибок, относящихся к стилю и слогу. Знаменитости, которые их совершали, уже добились успеха. Это было в разное время и в разных обстоятельствах…

…а главное, этот успех в прошлом. Задача антикоучинга – предостеречь смотрящих в будущее: тех, чьи литературные успехи ещё впереди. Каждая ошибка, которую издатели, редакторы и критики, умиляясь, легко прощают именитым авторам, способна уничтожить писателя, который ещё не защищён бронёй известности.

«Стиль – это простой способ говорить сложные вещи», – поэтично заметил Жан Кокто.

Стиль – это художественное единство литературного произведения. Благодаря стилю читатель может сознательно повторить творческий акт, вслед за автором воссоздать его текст и расшифровать вложенные смыслы, становясь единомышленником писателя.

Хороший стиль и слог – это нужные слова, расставленные в нужных местах. Плохо расставить случайные слова может кто угодно, для этого нет необходимости в писателе. И литературой такой плохо написанный текст не будет.

«Рано или поздно человек в писателе впадает в зависимость от писателя в человеке, не от сюжета, но от стиля», – говорил Бродский, рассуждая о Довлатове, и вряд ли большинство авторов откажутся от хотя бы доли успеха Бродского или Довлатова.

Не надо писать, подчёркивая свою примитивность штампами вроде студентов первого курса и косых лучей заходящего солнца: тысячи ремесленников уже сделали это тысячи раз.

Не надо писать без постоянной тренировки языкового слуха, литературного вкуса и чувства стиля: не надо коверкать и обеднять русский язык.

Не надо писать усреднённым языком, лишённым выраженных признаков авторства: безликий текст имеет совсем скромные шансы на успех.

Не надо писать, не пытаясь при помощи хорошего слога превратить мысли, чувства и слова в единый хор: признак успешного текста – «совершенное согласие между словом и мыслью».

Не надо писать, насыщая текст архаизмами, неологизмами, варваризмами, провинциализмами и простонародными словами: без необходимости это мусор, а не украшение или особенность стиля.

Не надо писать, не используя тропов: это атрибут художественной литературы и основа индивидуального авторского стиля.

Не надо писать немузыкально: мелодия и ритм фразы столь же важны, как и правильно подобранные слова.

Не надо писать, злоупотребляя авторской пунктуацией и стилистическими приёмами: они способны ощутимо ухудшить восприятие текста и затмить собой смыслы, вложенные в текст.

Не надо писать с упором на дизайн текста: сперва – история, действие и смыслы, а потом уже словесные украшения.

Не надо писать чересчур мудрёных текстов, если они адресованы широкой читательской аудитории: разумный компромисс приносит больше пользы, чем поза художника «я так вижу».

Не надо писать, забывая об особенностях человеческой психики: для удобства восприятия текст разбивается на абзацы по нехитрому принципу.

Не надо писать, расставляя слова в неудобном и нелогичном порядке: большинство сложносочинённых предложений только выигрывают от разделения на части, и к причастию в начале фразы лучше относиться с осторожностью.

Не надо писать пустых фраз «для воздуха» и фраз-дублёров, подменяющих собой непосредственную реакцию персонажей: бессмысленное топтание на месте заставляет читателя скучать и мешает восхождению к вершине писательского замысла.

Не надо писать, ориентируясь на рыночный успех откровенного мусора: миллионы мух не могут ошибаться, но тому, кто ищет себя в художественной литературе, лучше ориентироваться не на мух.

Не надо писать, пренебрегая стилем и оглядываясь на знаменитостей, которые могли себе это позволить. Не могли, но позволяли, а проблемы со стилем и слогом компенсировали другими достоинствами. Чехов писал в 1900 году:

⊲

Толстой стоит крепко, авторитет у него громадный, и, пока он жив, дурные вкусы в литературе, всякое пошлячество, наглое и слезливое, всякие шершавые, озлобленные самолюбия будут далеко и глубоко в тени. Только один его нравственный авторитет способен держать на известной высоте так называемые литературные настроения и течения. Без него бы это было беспастушное стадо или каша, в которой трудно было бы разобраться.

О стиле и слоге Толстого речи нет: разговор только об авторитете, о духовном лидерстве, о труде пастуха литературного стада, о преграде дурновкусию и пошлости… Вскоре после появления Чехова на свет Лев Толстой вырос в общественное явление, а ещё позже достиг международного масштаба, и ему прощались любые литературные огрехи. То, что́ он писал, было важнее того, ка́к он это делал. Да и читательская аудитория тогда заметно отличалась от нынешней…

…и всё же Толстой знал о своём профессиональном недостатке – и с тем же чувством, что и Бунин о Набокове, говорил о безукоризненном стилисте Лермонтове: «Если бы этот мальчик остался жить, не нужны были бы ни я, ни Достоевский».

Упоминание Достоевского заслуживает особого внимания. Они с Толстым – современники, всего семь лет разницы в возрасте, и на этом сходство заканчивается. Достоевский существовал в другом слое общества, иначе относился к церкви, работал в другой эстетике, интересовался совсем другими персонажами… Тем примечательнее реакция Толстого на смерть Достоевского:

⊲

Я никогда не видел этого человека и никогда не имел прямых отношений с ним, и вдруг, когда он умер, я понял, что он был самый, самый близкий, дорогой, нужный мне человек. Я был литератор, и литераторы все тщеславны, завистливы, я по крайней мере такой литератор. И никогда мне в голову не приходило меряться с ним – никогда. Всё, что он делал (хорошее, настоящее, что он делал), было такое, что чем больше он сделает, тем мне лучше. Искусство вызывает во мне зависть, ум тоже, но дело сердца только радость. Я его так и считал своим другом и иначе не думал, как то, что мы увидимся, и что теперь только не пришлось, но что это моё. И вдруг за обедом – я один обедал, опоздал – читаю: умер. Опора какая-то отскочила от меня. Я растерялся, а потом стало ясно, как он мне был дорог, и я плакал и теперь плачу.

Толстой был велик духом – как человек: литературное творчество неотделимо от личности. Свои проблемы со стилем и слогом Лев Николаевич компенсировал суровой искренностью. Открыто называл «Войну и мир» многословной дребеденью и пустяком, открыто говорил о своём писательском тщеславии, о зависти к искусству и уму…

…но говорил и о радости, которую доставляло ему дело сердца Достоевского. Хотя признавался, что чиновники, семинаристы, студенты и прочие персонажи «Дядюшкиного сна», «Белых ночей» или «Преступления и наказания» ему неинтересны и непонятны так же, как лошадь, везущая бочку.

Самый, самый близкий, дорогой, нужный мне человек… Достоевский как опора Толстого находится далеко за рамками разговора о стиле и слоге, но духовная связь двух классиков имеет отношение к литературе как таковой. Личные качества играют для писателя куда бо́льшую роль, чем для представителя другой профессии. Толстой велик, в том числе, способностью открыто признавать свои недостатки и восторгаться чужим мастерством – «хорошим, настоящим».

Безжалостный Николай Чернышевский мало критиковал Толстого, но с упоением громил его многолетнего друга:

⊲

Я знавал Фета. Он положительный идиот: идиот, каких мало на свете. Но с поэтическим талантом. И ту пьеску без глаголов он написал как вещь серьёзную. Пока помнили Фета, все знали эту дивную пьесу, и когда кто начинал декламировать её, все, хоть и знали её наизусть сами, принимались хохотать до боли в боках: так умна она, что эффект её вечно оставался, будто новость, поразительный.

Здесь обратный случай: Фет как стилист был велик и недосягаем, но как преуспевающий помещик вызывал бешеную ярость у революционно настроенного поповского сына Чернышевского. При этом помещики Некрасов и Толстой таких чувств не удостоились. Свою принадлежность к реакционному классу оба компенсировали активной общественной деятельностью. Некрасов, сверх того, владел журналом, где трудился Чернышевский, – и напечатал роман «Что делать?». Какая уж тут критика…

Зато Фет подливал масла в огонь: он каждый день отправлялся инспектировать своё обширное поместье на таратайке, которую таскал осёл по кличке Некрасов. И, несмотря даже на это, Чернышевский – как честный профессионал – открыто признавал отсутствие у себя литературного таланта и говорил о таланте Фета.

Высмеянный Некрасов тоже отзывался о недруге в превосходных степенях и называл Фета единственным конкурентом Пушкина. «Пьеска без глаголов», полтораста лет назад поражавшая виртуозным стилистическим приёмом, – это знаменитые стихи, которые не забыты и сегодня:

⊲

Шёпот, робкое дыханье,

Трели соловья,

Серебро и колыханье

Сонного ручья,

Свет ночной, ночные тени,

Тени без конца,

Ряд волшебных изменений

Милого лица,

В дымных тучках пурпур розы,

Отблеск янтаря,

И лобзания, и слёзы,

И заря, заря!..

Будь Афанасий Фет плохим стилистом, Чернышевский и Некрасов съели бы его живьём и растворили в желчи. Но тут делать было нечего: идейное противостояние вместе с личной неприязнью отступали на второй план, когда речь заходила о литературе. Во владении стилем и слогом ни Некрасов, ни тем более Чернышевский соревноваться с Фетом не могли.

Не надо писать, скрывая под внешними эффектами свои писательские комплексы и отсутствие в тексте литературных достоинств. Это плохая маскировка. Как сказано у Шекспира: «Гремит лишь то, что пусто изнутри».

Стиль и слог исключительно важны для литературы, но не должны подменять собой сюжет, историю и – самое главное! – смыслы. Когда в написанном нет смыслов, даже изощрённые приёмы не скроют этого от проницательного читателя.

⊲

Один человек долгие годы тренировался, чтобы научиться без промаха бросать семечко кунжута через игольное ушко. Наконец, его мастерство стало безупречным, и он продемонстрировал его правителю. Человек рассчитывал на большую награду. Мудрый правитель наградил его мешком кунжутных семечек с пригоршней иголок и посоветовал продолжать в том же духе.

Такая же читательская награда ждёт автора, который пишет без внимания к языку, стилю и слогу. У академика Лихачёва была мечта: «Я бы поставил на первое место необходимость создания словаря Бунина. Его язык богат не только связью с деревней и дворянской средой, но ещё и тем, что в нём литературная традиция – от ˝Слова о полку Игореве˝, от летописей». Для писателя важно не терять связи с великими предшественниками…

…а у читателей всегда были и всегда будут разные литературные пристрастия. Каждый ищет в тексте что-то своё; чему-то придаёт особенное значение, а на что-то готов закрыть глаза.

Одних вполне устраивает стилистически хромая проза Толстого, сбивчиво написанные романы Достоевского и литературные прокламации Чернышевского. Другие упиваются изысканными стилистами – Лермонтовым, Лесковым и Буниным. Третьи признают Толстого и Лескова, отвергая Достоевского и Лермонтова, или наоборот.

Человек-скала Варлам Шаламов считал, что «Чехов и Бунин только латали бесконечную, бесформенную и претенциозную толстовскую фразу, ремонтировали её. Бунин – это конец описательного романа в русской литературе».

Причин для читательских симпатий или антипатий множество. Не бывает писателей, которые нравятся всем без исключения…

…но в любом случае автор, стремящийся к успеху, должен постоянно совершенствовать стиль и слог. Если только он не родится «с серебряной ложкой во рту», как говорят в Европе; если ему не составит протекцию писатель уровня Тургенева, если за его книги не возьмётся издатель уровня Некрасова и если сам он как философ не станет идеологом большой аудитории, которая простит своему духовному лидеру любые недостатки языка.

О воплощении замысла

В этом долгом разговоре придётся повторить и уточнить некоторые предыдущие соображения.

Коучи велят собирать литературные произведения по схеме. «Как написать роман за 10 дней или меньше», «Как написать книгу за 30 дней», «Как легко написать и издать книгу за 90 дней»… Сроки разные, результат один. Паства, которая следует указаниям коучей, оказывается в положении героев древнего анекдота:

⊲

– Жора, жарь рыбу!

– А где рыба?

– Ты жарь, рыба будет.

Можно жарить рыбу и без рыбы, но вряд ли кого-то впечатлит приготовленное блюдо.

Как выглядела кухня великих?

Порой – как в анекдоте.

Например, Владимир Высоцкий ещё двадцатилетним студентом часто бывал дома у своего преподавателя Андрея Синявского, жена которого, Мария Розанова, записывала на магнитофон городской фольклор. Высоцкий напел ей под гитару десятка три блатных и дворовых песен. Чужих…

…но эта жарка рыбы без рыбы подготовила будущего актёра к самостоятельному творчеству. Высоцкий хорошо освоился в богатом и разнообразном материале. Прочувствовал жанр. Понял, как строится сюжет и как его можно развернуть в историю. Получил представления о смыслах, языке, стиле и слоге. А школа-студия МХАТ дала профессиональные навыки работы со словом и представление о драматургии.

К лету 1961 года недавний выпускник сыграл пару эпизодических ролей в кино и кочевал по московским театрам. На гастролях в Ленинграде он увидел в автобусе парня с татуировкой «Люба, я тебя не забуду!» – и наконец-то все звёзды сошлись. Высоцкий придумал историю, в которой Люба стала Валей:

⊲

Два друга любили девушку. Первый наколол на груди её портрет. У второго «душа была исколота снутри». Оба уехали в дальние края, но не забыли Валю. И когда второй тосковал, первый разрешал ему полюбоваться на портрет. А потом их новый товарищ «беду искусством поборол». Он скопировал Валин портрет с груди первого друга на грудь второго, и тот сделался счастливым – в уверенности, что его девушка лучше.

Смех и слёзы. Примитивный текст из пяти слов, мелькнувший перед глазами талантливого поэта, породил сюжет, который вырос в историю любви и мужской дружбы, с динамичным развитием событий и неожиданным финалом. Рыба для жарки появилась: кухня заработала как надо.

Лаконичный и просторечный, но стильный, драматургически богатый и образный монолог безымянного героя из Ленинграда стал первой песней Высоцкого. В Москве он спел её Розановой и Синявскому. Правда, в авторстве сперва не признался, но шила в мешке не утаишь. Кстати, магнитофонная запись «Татуировки» и ранние записи чужих песен из собрания Марии Розановой сохранились в архиве Гуверовского института, их можно послушать онлайн.

Владимир Высоцкий занимался литературным творчеством всего девятнадцать лет. За это время он написал около шестисот песен и ста стихотворений, несколько киносценариев и полтора романа. Успех был феноменальным, но ни одной своей опубликованной книги Высоцкий так и не увидел и фильмов снять не успел. Это к слову о разных формах успеха…

…хотя здесь речь не о публикациях, а о литературе. Не о бестселлерах, а о воплощении творческих замыслов. О понимании того, ка́к обратиться к аудитории и что́ ей сказать.

Высоцкий понял, ка́к и что́. Со своим умением сочинять короткие яркие истории он мог бы писать рассказы, но воплощал замыслы в песнях – или в текстах, положенных на ритмическую основу, как говорил сам. Выбору именно такого способа общения с аудиторией способствовал технический прогресс: магнитофоны становились всё более доступными.

Распространение аудиозаписей обеспечило Высоцкому миллионы поклонников, и его воплощённые замыслы до сих пор выворачивают душу русскоязычной публике.

Стоит ли воспроизводить чужую кухню?

Не стоит.

Сомневающихся предупреждал ещё древнеримский комедиограф Публий Теренций Африканский: «Если двое делают одно и то же – это не одно и то же».

Тем более что в нынешних реалиях никак не получится делать одно и то же с Пушкиным, Толстым, Достоевским, Чеховым, Высоцким, Довлатовым – или Сафо, Сэй-Сёнагон, Жерменой де Сталь, Зинаидой Гиппиус, Тэффи, Лидией Чарской, Мариной Цветаевой, Евгенией Гинзбург… Все они состоялись в своё время и на своих местах.

Тому, кто метит в писатели, для начала имеет смысл быть самим собой. Писателю не сулит пользы копирование чужих индивидуальных привычек без понимания, откуда они взялись, и повторение поступков даже самых успешных авторов. К тому же нет логики в том, чтобы воплощать собственные замыслы в чужом образе, – если хочется литературы, а не балагана.

Высоцким никому не стать, даже ступая за ним след в след. И далеко не каждый из его шагов заслуживает повторения.

Не получится стать Шиллером, если держать в ящике письменного стола подгнивающие яблоки. Великого германца вдохновлял специфический запах, но это – проявление именно его индивидуальности. Свойство психики, наверняка не самое важное в творчестве Шиллера.

Джеймс Джойс для работы надевал белую рубашку и писал толстыми карандашами, лёжа на животе. Но не для того, чтобы выглядеть оригинальным, и не потому, что только так можно написать «Улисса». Джойс очень плохо видел и держал бумагу под самым носом, а рубашка отражала больше света на лист.

«Я пью, чтобы сделать других людей более интересными, – заявлял Эрнест Хемингуэй. – Писать надо пьяным, а редактировать трезвым». Но не стоит забывать, что это слова тяжёлого алкоголика, чей увлекательный путь закончился печально.

Проживший совсем короткую жизнь Такубоку Исикава писал изящнейшие поэтические миниатюры – та́нка. Многие пробовали ему подражать, но без успеха. Мастер, который запойно пьёт и умирает от чахотки, находится за гранью, недостижимой для трезвого и здорового автора, даже если этот автор талантлив.

Можно быть отвратительным неряхой, есть за пятерых и мчаться смотреть на каждый пожар, как Иван Крылов. Это верный путь к ожирению и букету болезней, к брезгливости окружающих и репутации странного чудака, но не к славе баснописца и не к литературным успехам.

Оноре де Бальзак выпивал за сутки полсотни чашек кофе и писал почти без сна. Но подражание великому романисту в убойных дозах энергетиков вряд ли поможет стать автором новой «Человеческой комедии», зато позволит быстро покончить и с литературой, и с жизнью.

Не надо писать, копируя привычки знаменитых писателей. Подражания заслуживает только постоянное саморазвитие.

Даже если какая-то привычка помогла какому-то писателю приблизиться к успеху, сосредоточивать на ней внимание – «ошибка выжившего» № 64. Анализа требуют не единичные успехи, а причины неуспеха подавляющего большинства пишущих…

…и одна из таких причин – это недостаток образованности. Леонид Андреев иронизировал над Максимом Горьким: «Ты так любишь классическую литературу, потому что в гимназии никогда не учился».

Классику можно и не любить. Но только тому, кто её читал.

Очередная нотация о пользе чтения?

Не без этого.

Мозг от природы не приспособлен к чтению. Говорить человек учится без усилий, просто слушая речь окружающих, а для возникновения читательского навыка необходимо потрудиться, чтобы активизировать два специфических участка мозга: зрительную кору и веретенообразную извилину.

Юные натуралисты и любители познавательных телепередач о природе знают, что глаза у хамелеона работают независимо друг от друга. Физиологи с психологами утверждают, что у человека во время чтения происходит то же самое. Почти половину времени читатель смотрит каждым глазом на разные буквы, а мозг собирает увиденное в общую картину и развивается гораздо лучше, чем у нечитающих.

Исследования когнитивных нейропсихологов показывают, что спокойные видеоигры снижают количество гормонов стресса в организме на 21 %, пешая прогулка на 42 %, а всего шесть минут чтения – сразу на 68 %. Поэтому книголюбу ещё и намного проще взять себя в руки. Для писателя это критически важно: тот, кто лишён самообладания, вряд ли сумет достойно воплотить даже самый замечательный замысел. Терпения не хватит.

Наверное, у Стивена Кинга достаточно авторитета, чтобы начинающие авторы прислушались к его словам: «Главное правило успешного автора: много писать и много читать… Я, куда бы ни шёл, беру с собой книгу и всегда нахожу возможность в неё зарыться». Мастер ставит чтение вровень с письмом…

…а что касается образованности, которой без чтения не бывает, – она существенно отличается от образования.

Образованность – это общая эрудиция, кругозор и умение эффективно применять совокупность своих знаний.

Образование – сертификат о прослушанных учебных курсах и полученных оценках. Показатель количества часов, виртуально или реально проведённых в обществе всевозможных коучей, а не показатель уровня знаний. Сейчас многие авторы хвалятся двумя-тремя высшими образованиями, а им не хватает хотя бы одного крепкого среднего. Это видно в девяти текстах из десяти – хоть в социальных сетях, хоть в книгах.

Трёхкратный лауреат Пулитцеровской премии Томас Фридман, рассуждая о ближайших перспективах литературы и человеческой цивилизации в целом, говорил: «Миру будет всё меньше дела до того, какими знаниями вы обладаете, ведь всё можно найти в Google. Важнее будет, что вы делаете с вашими знаниями потом».

Стоит добавить, что умение использовать знания зависит от образованности куда больше, чем от образования.

Не надо писать, не потратив достаточно времени на чтение других авторов. Помимо развития мозга, умения владеть собой и повышения образованности, книги дают широчайший спектр образцов писательских техник и способов применения инструментов писателя. Хорошенько изучив чужие тексты, можно взять что-то на вооружение и найти свои собственные приёмы и техники, которые позволят выделиться в общей массе пишущих. А для закрепления и совершенствования найденного предстоит много писать, как советовал Стивен Кинг.

Что читать писателю?

Хорошие книги, конечно.

Не бессмысленную печатную жвачку, не модных авторов и тем более не опусы коучей или медийных персонажей, а книги, которые заставляют самостоятельно думать и развивают эрудицию, художественный вкус, чувство стиля, личные качества, интеллект, полезные навыки… Без труда не обойтись, но дело того стоит.

Римский император-философ Марк Аврелий заметил однажды: «Со временем душа принимает цвет мыслей». В этом состоит очередная возможная причина писательских неудач.

Плохие книги – такая же отрава, как плохая еда. «Желудок умнее мозга, потому что желудок умеет тошнить. Мозг же глотает любую дрянь». Эту мысль писателя Чингиза Айтматова поддержал режиссёр Кшиштоф Занусси: «После плохого телесериала у вас в душе остаётся банальность жизни, и вы теряете метафизическую чувствительность»…

…но ведь сказано уже, что интересная история – это жизнь, подвергнутая хирургической операции. Если писатель не вырезал всё скучное и банальное, проглоченная мозгом дрянь превратит читателей в бесчувственное стадо, о котором с грустью говорил принц Чарльз – нынешний британский король Карл Третий:

⊲

Мои предки были преступниками, убивали друг друга, но Шекспир создавал о них пьесы, и народ смотрел эти пьесы. А сегодня образованные люди смотрят мыльные оперы обо мне и о моей жене [принцессе Диане], и это их развлекает. Что произошло с человечеством, если простые люди понимали Шекспира, а образованные люди хотят смотреть дешёвку?!

Сохранение метафизической чувствительности – своей и своих читателей – стало, пожалуй, одной из самых серьёзных задач современных авторов. Чтение хороших книг помогает её решить.

От чего можно оттолкнуться в реализации замысла?

От собственного внутреннего состояния.

Браться за перо или садиться за компьютер, когда сказать нечего, – «ошибка выжившего» № 65. На полках магазинов хватает книг, и порой вполне успешных, авторам которых нечего сказать читателю. В лучшем случае под обложкой оказывается демонстрация индивидуальной техники письма, часто – результат бесперебойной работы конвейера «литературных негров», а в общем случае – упражнения вокруг пустоты, о которых предупреждала директор Пушкинского музея Ирина Антонова и горевал Антуан де Сент-Экзюпери:

⊲ Меня мучает урон, который нанесён человеческой сути. Не одному человеку – весь наш род терпит ущерб. Не жалость щемит мне сердце, жалости не доверишься. Забота садовника мешает мне спать этой ночью. Я опечален не бедностью: с бедностью сживаются так же, как сживаются с бездельем. На Востоке люди живут в грязи, и грязь им в радость. Печалит меня то, чему не поможет бесплатный суп. Печалят не горбы, не дыры, не безобразие. Печалит, что в каждом из этих людей погасла искорка Моцарта.

Не надо писать, если сказать нечего и если нет понимания того, зачем пишутся книги. О несбыточных надеждах на запредельные писательские доходы разговор уже был. Автору художественной литературы, как и художнику в широком смысле слова, необходим реальный мощный стимул для творчества.

Мстислав Ростропович рассказывал, как во время войны в 1942 году в эвакуации умер его отец, а у него, пятнадцатилетнего, пропало желание жить. Друзья отца – артисты Малого театра оперы и балета – взяли юного виолончелиста аккомпаниатором на гастроли.

Зима, лютый мороз. Ночью в поезде Слава скрючился под прозрачным одеяльцем, трясся от холода, вспоминал отца, плакал от чувства собственной никчёмности, от жалости к себе – и уснул, больше всего желая уже не просыпаться…

…а проснулся от жары. Пятеро старших товарищей укрыли его своими одеялами. Многие годы спустя, когда всемирно известного музыканта Ростроповича лишили советского гражданства и возмущённая общественность требовала от него ненависти, он отвечал: «Я ещё не расплатился за те одеяла. И может быть, никогда не расплачусь».

Не надо писать, питая себя ненавистью. Это плохой двигатель для творчества. А благодарность, любовь и другие чувства добрые, которые – по собственному утверждению – воскрешал лирой Пушкин, помогают породить и воплотить самые достойные замыслы.

Добро должно побеждать?

Добро не может победить: оно не воюет.

Добро противостоит злу. И, как бы патетично это ни звучало, именно писатели первыми среди представителей творческих профессий могут воздать злу по заслугам, показывая его разницу с добром.

На этой разнице играют главные темы художественной литературы – любовь и смерть, которые неизбежно сталкиваются в книгах о войне и управляют воплощением замысла.

Если вспомнить успех военных историй Льва Толстого, Эрнеста Хемингуэя, Михаила Загоскина, Артуро Переса-Реверте, Виктора Некрасова, Курта Воннегута, Виктора Курочкина, Генриха Бёлля, Исаака Бабеля, Юрия Бондарева, Виктора Астафьева и других фронтовиков; если вспомнить, что война была постоянно на слуху задолго до Гомера, который рассказал о Троянской войне; если вспомнить, что война остаётся на слуху до сих пор, – можно решить, что проза о войне имеет высокие шансы на успех.

В действительности это – «ошибка выжившего» № 66. Военная тема, как и любая другая, сама по себе не гарантирует успеха. Зато чем сложнее и деликатнее материал, тем больше опасность с ним не совладать.

Все перечисленные писатели знали войну не понаслышке и сами воевали, подобно многим своим успешным коллегам. А Эрих Мария Ремарк – один из самых известных военных авторов, который после тяжёлого ранения больше года провёл в госпиталях, – в статье 1957 года «Зрение очень обманчиво» предупреждал желающих писать о войне:

⊲

Проблема войны состоит в том, что люди, которые её хотят, не ожидают, что на ней им придётся погибнуть. А проблема нашей памяти – в том, что она забывает, изменяет и искажает, чтобы выжить. Она превращает смерть в приключение, если смерть тебя пощадила. Но смерть – не приключение: смысл войны в том, чтобы убивать, а не выживать. Поэтому лишь мёртвые могли бы рассказать нам правду о войне. Слова выживших не могут передать её полностью.

Уж если самые успешные из тех, кому довелось воевать, справляются с военной темой лишь отчасти, тому, кто пороху не нюхал, надо крепко подумать, прежде чем за неё браться.

Не надо писать, превращая смерть в приключение. Исторический опыт показывает: если кто-то решил выпустить противнику кишки, значит, он автоматически позволяет сделать с собой то же самое. Мастера литературы всех времён трактовали войну не как увлекательную бойню, для них она была понятием глубоким и сложным.

Добро не воюет, но зло воюет с добром, и не на полях сражений, а в душе человека. Если побеждает зло – начинается война фронтовая, где стреляют и убивают. А подготавливает её внутренняя война, лишённая батальных эффектов. Через такую войну в душе прошли персонажи вполне «мирных» произведений литературы.

Эту войну проиграли помещики в поэме Николая Гоголя «Мёртвые души».

Эту войну выиграл рецидивист Егор Прокудин в киноповести Василия Шукшина «Калина красная».

Эту войну проиграли отставной военный Дмитрий Карамазов и слуга Павел Смердяков в романе Фёдора Достоевского «Братья Карамазовы».

Эту войну выиграл разбойник Варавва в одноимённом романе нобелевского лауреата Пера Лагерквиста.

Эту войну проиграл денди Дориан Грей в романе Оскара Уайльда «Портрет Дориана Грея».

Эту войну выиграл крестьянин Иван Флягин в повести Николая Лескова «Очарованный странник»…

О духовно-нравственной войне способен писать любой автор, потому что она задевает каждого. Любое достойное произведение художественной литературы – это история о войне зла с добром.

Формы и замыслы таких произведений сильно различаются, но в жанровом отношении различие одно: комедия – вроде гоголевского «Ревизора» или «Женитьбы Фигаро» Бомарше – описывает битву зла с добром весело и достаточно безобидно, а в драме и тем более в трагедии противостояние часто заканчивается не только гибелью души, но и смертью героев.

Замысел о любви выглядит проще?

На усмотрение автора.

«Любовь – не вздохи на скамейке и не прогулки при луне», – считал поэт Степан Щипачёв. Кто-то станет с ним спорить, а кто-то вспомнит, что даже в примитивных рассказах о любви добро противостоит злу. Духовная война продолжается, и смерть ходит где-то поблизости.

Предшественники Шекспира столетиями пересказывали частную историю самоубийства Ромео и Джульетты, а Шекспир поднял её на высоту глобальных обобщений. Сама история при этом сохранилась до деталей: событийный ряд соответствует новелле Маттео Банделло. Но великий мастер превратил криминальную хронику в рассказ о войне в чистых душах, об их противостоянии окружающему злу и о такой любви, которую сотни лет мечтают испытать читатели, чем бы это ни грозило.

Глубину замысла определяет автор. И он же выбирает средства воплощения замысла.

Супружеская неверность с незапамятных времён служила пищей для сплетников. Гюстав Флобер в романе «Госпожа Бовари», а вслед за ним Лев Толстой в романе «Анна Каренина» и повести «Крейцерова соната» сумели, как Шекспир, поднять пошлую сплетню с трагическим финалом до уровня художественной концепции.

Эти замыслы были воплощены настолько удачно, что всколыхнули общество целиком, перешагнув границы читательской аудитории. Флобера во Франции отдали под суд за оскорбление морали. «Крейцерова соната» была запрещена не только в России, но и в США. Впрочем, запреты лишь способствовали росту популярности этих произведений, которые сейчас входят в золотой фонд мировой литературы.

Автор сценариев к фильмам великих режиссёров-неореалистов, итальянский поэт, писатель и драматург Тонино Гуэрра говорил:

⊲

Всё имеет свой конец, и любовь всегда уходит. Но при этом перетекает в другое чувство, которое может оказаться сильнее влюблённости.

Сегодня браки недолговечны, и бывшие влюблённые лишаются великого открытия: как это прекрасно – идти к смерти вместе, держась за руки. Многим кажется, что новые отношения принесут более сильные ощущения. Это не так.

В итальянском языке есть слово, которое невозможно перевести на русский, – «волер бене». В дословном переводе – хотеть хорошо. Есть «аморе» – любовь, а есть «волер бене». Это когда к человеку относишься так, что нет никого ближе. «Аморе» держится на физическом наслаждении. Самое сильное чувство – это когда «аморе» перерастает в «волер бене». Оно приходит только через годы, прожитые вместе и не унесшие доверия. Потеря такой долгой связи более трагична, чем потеря любви и уж тем более физического наслаждения. Потеря «волер бене» – это и есть настоящее, глубокое одиночество, абсолютная пустота.

Вероятно, надо прожить долгую жизнь, чтобы прийти к мудрости девяностолетнего Тонино и воплощать замыслы с таким дальним прицелом. У намного более молодых авторов есть соблазн писать о любви, не копая глубоко и основываясь только на личном опыте. Лев Толстой в начале творческого пути так и поступал, а спустя годы поделился записями с женой. Она оставила заметку:

⊲

Читала я его планы на семейную жизнь. Бедный, он ещё слишком молод был и не понимал, что если прежде сочинишь счастие, то после хватишься, что не так его понимал и ожидал. А милые, отличные мечты.

Молодость прекрасна. Речь не о ней, а о жизненном багаже молодых авторов. Даже яркий, но пока ещё скудный опыт не позволит глубоко копнуть в любовной литературе…

…хотя писателю, который стремится к успеху, всё-таки стоит копать поглубже. Хорошие инструменты для этого – интеллект и профессиональный подход к делу.

Фантазировать о любви, «сочинять своё счастие» тем проще, чем моложе автор. Некоторые не ограничиваются сочинительством, идут дальше и публикуют под видом литературы собственную интимную переписку из мессенджера. Тех, кому это кажется смелым, остроумным и современным решением, ждут сюрпризы.

Во-первых, акт эксгибиционизма слабо связан с литературой.

Во-вторых, нынешних остроумцев опередил Фёдор Достоевский: роман «Бедные люди» – это переписка Макара Девушкина с Варей Добросёловой. Достоевский совершенствовал текст двадцать лет и добился того, что письма двух молодых людей середины XIX века интересны читателям по сей день. А нынешний текст из мессенджера обычно вызывает интерес, только если автор – медийный персонаж. Причём интерес этот не литературного свойства, а сродни любопытству в зоопарке.

Автор умный, эрудированный и желающий развиваться воплощает действительно оригинальные замыслы, а не лежащие на поверхности. В поиске таких замыслов случаются маленькие и большие открытия. Чем более неожиданным будет ископаемое, тем больше вероятность того, что замысел заинтересует читателей.

Каждый копает в той области, где интереснее, в первую очередь, ему самому. Для одних авторов это быт, работа, личная жизнь, отношения с окружающими. Для других – научные сферы: история, этнография, краеведение, физика, криминалистика, фольклор, филология…

Например, есть в грузинском языке тонкость, о которой знают не все грузины. Речь о смысле слова генацвале. Когда шутники удачно или неудачно имитируют грузинскую речь, или когда действительно говорят по-грузински, или когда грузины говорят по-русски, но употребляют это слово, обычно имеют в виду значения дорогой, брат и даже господин. Всё не то.

Во-первых, по строению слова генацвале – глагол, а не существительное. «Г» в начале означает я – тебя, тебе. «Цвале» – корень менять, заменять.

Во-вторых, в грузинском фольклоре есть стих на старом языке, который даже в Грузии известен немногим, но объясняет многое. История такая:

⊲

Смерть призывает к себе мужчину. Он обращается по очереди ко всем своим родственникам с просьбой заменить его, отправиться к смерти вместо него. Просит мать, отца, сестру, брата… И ото всех слышит отказ. Каждый кивает на другого – мол, он или она тебя заменит.

Жена тоже говорит: «У тебя есть любовница, попроси её». Мужчина обращается к любовнице, потому что больше уже не к кому…

…и она отвечает: «Конечно, генацвале. Я заменю тебя. Покажи, где дорога к смерти, я пойду вместо тебя».

Вот что такое генацвале. «Я заменю тебя у смерти» или «Когда за тобой придёт смерть, я пойду вместо тебя», а не братан или что-то ещё.

Генацвале означает «Я умру вместо тебя».

Дело не в том, насколько достоверна эта история и что скажут о ней уязвлённые фольклористы или филологи. Куда важнее замысел, который может родиться у автора, откопавшего такой самородок. Воплощение этого замысла как минимум поспособствует успеху писателя в личной жизни…

…а успех его литературного произведения сложится так, как ещё во II веке предсказывал в поэме «О буквах, слогах и о метрах» римский грамматик Теренциан Мавр: «Судьба книг зависит от способности читателя к их восприятию».

Как заставить читателей воспринять замысел?

Некоторое нахальство не помешает.

Существует распространённая «ошибка выжившего» № 67, которую выражают формулой спрос определяет предложение.

Для начала это пример уже упомянутой стилистической ошибки. «Мать любит дочь» – кто кого любит? Корректно выглядят варианты спрос определяется предложением или предложение определяется спросом.

Спрос доминирует в обществе тотального дефицита. Потребитель готов броситься на то, что предложено, лишь бы купить. Во времена СССР реклама «Летайте самолётами ˝Аэрофлота˝!» вызывала смех, потому что других самолётов не было. При дефиците предложение определяется спросом.

Если же дефицита нет, спрос определяется предложением. Когда на рынке предлагается избыточное количество смартфонов, реклама создаёт спрос на определённую модель.

Не надо писать в расчёте на то, что воплощённый замысел привлечёт к себе внимание сам по себе, своими собственными достоинствами.

На книжном рынке сейчас царит изобилие. Читателям есть из чего выбирать. Издательства балуют их соблазнительными предложениями, но физически не в состоянии достойно прорекламировать каждого автора. К тому же особого спроса на тот или иной замысел не существует, а реклама обычно касается других аспектов книги.

В любом случае писатель должен сам прилагать усилия к тому, чтобы выделить воплощение своего замысла среди огромного множества других…

…но для начала хотя бы привлечь к нему внимание. В этом деле не последнюю роль играет разумный эпатаж. Правда, вряд ли кто-то возьмётся определить границы разумного. А широко известным примером использования эпатажа в литературе служит манифест 1912 года «Пощёчина общественному вкусу», который выпустила группа молодых российских футуристов. Они, как авторы во все времена, старались привлечь к себе внимание и заявляли:

⊲

Только мы – лицо нашего Времени. Рог времени трубит нами в словесном искусстве.

Прошлое тесно. Академия и Пушкин непонятнее иероглифов. Бросить Пушкина, Достоевского, Толстого и проч. и проч. с Парохода Современности.

Кто не забудет своей первой любви, не узнает последней…

Владимир Маяковский, один из авторов нахального манифеста, даже много лет спустя на вопрос: «Часто ли вы заглядываете в Пушкина?» отвечал: «Никогда не заглядываю. Пушкина я знаю наизусть». И в доказательство декламировал стихи любимого поэта.

Тезис о необходимости забыть классиков, как первую любовь, был эпатажным трюком для того, чтобы вызвать первичный интерес аудитории: кто посмел покуситься на святое?! Тем, кто заинтересовался, футуристы предлагали уже не хлёсткие лозунги, а воплощение своих литературных замыслов.

Схожий приём использован и в этой книге. Разобрать проблемы стиля и слога можно было на примерах сочинений малоизвестных писателей или вообще выдумать. Но гораздо эффектнее выглядит разбор огрехов самого Льва Толстого. Мимо такой наживки не пройдёт никто.

Один из величайших философов XX века Мартин Хайдеггер говорил: «Мы часто забываем, что мыслитель, по существу, более действенен там, где его опровергают, а не там, где с ним соглашаются».

Толстой – в первую очередь мыслитель, но даже обоснованный выпад в адрес его писательства раздражает многих. Это гарантия того, что читатели не останутся равнодушными и будут с особенным вниманием изучать весь окружающий текст. Чего, собственно, и добивается любой смышлёный автор.

Обеспокоенные, возмущённые читатели станут спорить с писателем, который их задел, и это прекрасно. «Диалог всегда немного сражение. Потому что если соучастник диалога думает точно так же, как я, то мне его легко понимать, но он мне совсем не нужен», – писал великий знаток русской литературы Юрий Лотман.

Интеллектуальная провокация – продуманная, а не эпатаж ради эпатажа – вовлекает читателя в диалог с писателем и поднимает его с уровня простого потребителя до уровня соучастника творческого процесса. Художественная литература отличается от агитационной как минимум тем, что не стремится никого ни в чём убедить. Писательская задача – дать пищу для размышлений, чтобы читатель сам потрудился умом и душой.

Как быстро давать пищу для размышлений?

В художественной литературе самый быстрый способ сообщить что-то читателю – это диалог персонажей…

…но самый быстрый не значит самый простой. Рэй Брэдбери признавался: «Иногда я подслушиваю разговоры… И знаете что? Люди говорят ни о чём».

Пустой диалог «как в жизни» убивает художественную литературу. В то же время разговор персонажей может быть литературным и служить решению драматургических задач, если по-новому открывает героев, сообщает читателю новую информацию или даёт новый толчок описываемым событиям.

Диалоги происходят с тех пор, как появилась речь. Но диалог именно как литературный приём разработал около 2400 лет назад древнегреческий философ Платон – ученик Сократа и учитель Аристотеля. Он и его коллеги предпочитали вести устную полемику. В разговоре есть возможность мгновенно приводить доводы в защиту своих тезисов, адаптируясь к оппоненту, а письменный текст беззащитен перед критикой.

Платон искал способ компенсации «молчания» текста и пришёл к литературной форме диалога, который имитировал живой разговор. Платоновский диалог отличался от бытовых разговоров «ни о чём», огорчавших Брэдбери. Он строился по законам драматургии: каждая реплика была необходима и решала определённую задачу. Собеседники словно играли в пинг-понг, перебрасываясь репликами. На каждый выпад следовал достойный ответ, на каждую атаку – защита или контратака. В хорошем диалоге не было места репликам, написанным просто ради того, чтобы персонаж не молчал и что-то говорил.

Современники Платона оценили эффективный приём и продолжили его разрабатывать. Спустя столетие философ Гегесий Киренский написал трактат в диалогах «Умерщвляющий себя голодом», а ещё через двести лет римский оратор Цицерон объявил это произведение самым депрессивным из когда-либо написанных.

По сюжету главный герой осознанно морит себя голодом. Друзья в диалогах пытаются его вразумить. А он перечисляет жизненные невзгоды, муки, страдания – и приводит неопровержимые доводы в пользу того, что со всем этим надо покончить и добровольно уйти в мир иной.

Суицидальная концепция героя была настолько убедительно аргументирована, что среди жителей Александрии Египетской нашлись её последователи, которые умерщвляли себя голодом по-настоящему. В результате царь Египта запретил Гегесию публично выступать, сам философ на века получил прозвание «Учитель смерти», а ситуация вокруг его трактата сложилась вовсе не шуточная, хотя и курьёзная.

Дело в том, что диалоги были не руководством для самоубийц, а комплексом риторических упражнений. Гегесий показывал, как должна строиться успешная полемика. И для усиления драматургического эффекта заставил героя защищать абсолютно дикий тезис об отказе от жизни.

Трактат «Умерщвляющий себя голодом» разумно уничтожили ещё 2000 лет назад. Память о нём сохранилась лишь благодаря диалогу Цицерона «О презрении к смерти». А литераторам Гегесий Киренский оставил пример сокрушительной силы художественного слова, способного победить у читателя даже инстинкт самосохранения.

Не надо писать пустые диалоги.

Как ещё авторы пытаются интриговать читателей?

Есть писатели, которые привлекают внимание к своим воплощённым замыслам, используя магию больших чисел.

Когда Иван Гончаров потратил двадцать лет на роман «Обрыв», это произвело впечатление, но удивления не вызвало. Чиновник высокого ранга выполняет свои прямые обязанности, а пишет в свободное время, которого у него не может быть много. Чему тут удивляться?

К нынешним чиновникам и другим писателям это не относится. Свободного времени у них в достатке. Но и сейчас, например, в рекламе нашумевшей биографической книги «Оппенгеймер. Триумф и трагедия Американского Прометея» делается упор на то, что Мартин Шервин и Кай Берд работали над ней в течение двадцати лет.

Огромный срок ничего не говорит о литературных достоинствах книги, но производит сильное впечатление и выделяет её из общего потока публикаций. Чего и добиваются рекламисты. Справедливости ради: биография физика-ядерщика Роберта Оппенгеймера не только награждена Пулитцеровской премией, одной из самых престижных в американской литературе, но и на редкость успешно экранизирована знаменитым режиссёром Кристофером Ноланом.

Есть писатели, которые пользуются другими несложными трюками для привлечения внимания.

Канадку Шилу Тети газета New York Times называет в числе авторов, определяющих пути развития литературы XXI века. О том, куда можно уйти с такими проводниками, – разговор отдельный. Но российские издатели активно публикуют переводы этой фрикессы, говоря её же языком.

Как Тети привлекает читателей? Например, на первых же страницах книги жалуется, что её стошнило во время орального секса, но она мужественно продолжила процесс; описывает свои ощущения и продолжает в том же духе. Всё у неё плохо, ничего не получается…

О следующей книге Тети рассказывает так: «В моём распоряжении были дневниковые записи примерно за десять лет (написанные урывками, на компьютере). Я поместила их в Excel и использовала функцию A-Z, чтобы расположить их в алфавитном порядке. А затем я потратила тринадцать лет на то, чтобы сократить их с 500 000 слов до 50 000 слов».

Мало того, что это автофикшн, имеющий такое же отношение к художественной литературе, как хоккей к фигурному катанию. Тексты в алфавитном порядке, пропущенные через математическую таблицу, напоминают «Повесть про Петра Петровича»: «Поручик пятьдесят пятого Переяславского пехотного полка получил по почте приятное письмо…» Упор снова делается на титанический труд и технические фокусы, которые к литературе не имеют отношения вообще, но привлекают внимание публики.

Антикоучинг не посягает на свободу автора в выборе выразительных средств. Речь о том, что перечисленные трюки, как и многие другие, не заставят читателей воспринять замысел, но подтолкнут к попытке восприятия, а для начала сфокусируют внимание аудитории на писателе и его произведении.

Что в итоге?

Следующие, связанные с предыдущими «ошибки выжившего»:

№ 64 – копировать чужие привычки, которые вроде бы помогли кому-то приблизиться к успеху;

№ 65 – пытаться создать в литературе нечто, когда сказать нечего, и упражняться вокруг пустоты;

№ 66 – надеяться, что военная тема или другой всегда актуальный и деликатный материал сам по себе гарантирует успех;

№ 67 – считать, что в мире книг предложение определяется спросом.

Не надо писать, копируя привычки знаменитых писателей: подражания заслуживает только их постоянное развитие.

Не надо писать, надеясь только на образование: оно не заменит ни образованности, ни чтения в поисках образцов писательских техник и способов применения инструментов писателя.

Не надо писать, если сказать нечего и если нет понимания того, зачем пишутся книги.

Не надо писать, питая себя злобой и ненавистью: это плохой двигатель для творчества, в отличие от любви с прочими добрыми чувствами, которые помогают породить и воплотить самые достойные замыслы.

Не надо писать, превращая смерть в приключение: мастера литературы, и особенно фронтовики всех времён, трактовали войну не как увлекательную бойню – для них она была понятием болезненным, глубоким и сложным.

Не надо писать в расчёте на то, что предложенный читателю текст обязательно воспользуется спросом: собственных достоинств текста недостаточно, чтобы привлечь к нему внимание и гарантировать спрос.

Не надо писать пустые диалоги, где люди ни о чём не говорят: в отличие от жизни, в литературном тексте остаётся только то, что действительно необходимо.

Авторский замысел так или иначе воплощён в любой книге. А её место в литературе будет во многом зависеть от того, насколько удачно автор сумел использовать профессиональные инструменты писателя и драматурга.

О драматургии

Термин упомянут в «Антикоучинге» уже много раз, но ни разу не пояснён. Давно пора уточнить, о чём же всё-таки речь.

Что такое драматургия?

«Теория построения драматических произведений», – отвечает в толковом словаре Сергей Ожегов.

Драматических, то есть содержащих драму – «переживания, которые причиняют нравственные страдания», как сказано у Ожегова. Насколько тяжелы эти страдания, решает автор, а вслед за ним – читатели.

Теория построения произведений идёт от практики, которая сложилась в глубокой древности, когда ещё не существовало литературы для чтения и авторы писали драмы для представления на сцене…

…но за прошедшие тысячелетия суть не изменилась. Драматургия по-прежнему состоит в специфической организации литературного материала.

Фабула лишена драматургии: это последовательность событий. Сюжет – последовательность, в которой о событиях узнают читатели. Драматургия позволяет создать сюжет и превратить его в историю. Материал при этом организуется так, чтобы будить сознание читателя, воздействовать на его эмоции и подогревать любопытство.

История состоит из реакций героев на события сюжета. От писателя ждут истории, у которой есть начало, середина и конец.

В начале завязывается конфликт – возникает противоречие героя с самим собой, с антигероем, с обстоятельствами или силами природы: об этом была речь при разборе сюжетов мировой литературы. Определяется цель героя, проясняются мотивы его поступков и задаются препятствия, которые герою придётся преодолеть на пути к цели.

Не надо писать историю, где цель, мотивы и препятствия непонятны читателю, иначе у него не возникнет ни желания сопереживать герою, ни нужных эмоций, ни любопытства к происходящему.

Цель должна быть ясной. Мотивы – убедительными. Об этом писал Марк Твен в «Литературных грехах Фенимора Купера». Отрицательный персонаж поступает плохо не просто потому, что автор наклеил на него ярлык: «плохой». Положительный персонаж поступает хорошо не из-за ярлыка «хороший». У любого поступка должен быть мотив – стремление удовлетворить конкретную потребность.

У Анны Карениной возникает конфликт с обстоятельствами. Её цель – обрести личное счастье в любви. Этому препятствует не столько светская молва, сколько законы церкви и государства, которые максимально усложняют развод и ставят разведённую женщину вне общества. Мотивы решительных действий героини – желание прекратить супружеские отношения с нелюбимым человеком и выстроить отношения с любимым.

В середине хорошей истории происходят перипетии – сюжетные повороты. Аристотель называл их превращением действия в свою противоположность. Это контрастный душ, который периодически взбадривает героев и читателей, заставляя не терять интереса к происходящему. Горячо – холодно – снова горячо. Своеобразный маятник между неудачей и удачей, между горем и радостью, между плохими и добрыми поступками, между злом и добром…

В повести Лескова «Очарованный странник» раскачивается маятник судьбы главного героя, как ему предсказано: «Будешь ты много раз погибать и ни разу не погибнешь, пока придёт твоя настоящая погибель». Крепостной крестьянин становится виновником чужой смерти, демонстрирует глупую удаль, подвергается наказанию, делает попытку самоубийства, становится вором, запойно пьёт, ухаживает за ребёнком-инвалидом, бьётся на дуэли, попадает в плен, обзаводится семьёй, получает свободу, растрачивает казённые деньги, переживает страстную любовь, воюет на Кавказе, становится офицером, служит по гражданской части, поступает в актёры, оказывается в монастыре, но и оттуда рвётся на войну, чтобы «помереть за народ»…

Не надо писать историю, где события развиваются линейно и без поворотов: это пересказ фабулы, которого достаточно для автофикшн, но мало для художественной литературы.

У Грибоедова персонаж комедии «Горе от ума» объясняет своё появление на женской половине господского дома: «Шёл в комнату, попал в другую». Прекрасная иллюстрация сюжетного поворота.

В конце драматургически выстроенного литературного произведения героя и читателя ждут финальный перевёртыш, катарсис и мораль.

Если сюжетные повороты по ходу истории превращают действия в свою противоположность, то финальный перевёртыш может изменить восприятие ключевых персонажей и всей истории. В хорошем детективе преступником оказывается персонаж, который вызывал наименьшие подозрения. А в очень хорошем детективе Агаты Кристи «Убийство в Восточном экспрессе» преступниками оказываются все, кого вообще нельзя было заподозрить.

Катарсисом называют максимальный всплеск эмоций. «Лучший в мире кинозал – человеческий мозг, и ты понимаешь это, когда читаешь хорошую книгу», – говорил прославленный режиссёр Ридли Скотт. Современный читатель требует писать книгу так, чтобы он посмотрел фильм в кинозале собственного мозга. Если писателю это удаётся, жизнь персонажей и перипетии сюжета захватывают читателя настолько, что вымышленная история становится реальностью. Напряжение растёт, читатель сопереживает герою всё больше…

…и приходит к наивысшей точке собственных переживаний. Это катарсис – эмоциональное очищение и освобождение. Оно часто совпадает с моментом, когда герой прошёл через все препятствия и достиг цели.

Впрочем, герой может не победить, а проиграть, и катарсис не обязательно приносит ощущение лёгкости. Примером служит роман Уильяма Хьёртсберга «Падший ангел» – детективный мистический триллер, известный в России скорее по экранизации «Сердце ангела» режиссёра Алана Паркера с кинозвёздами в главных ролях. Там катарсис приходится на самую жуткую сцену, когда у героя пропадает последняя надежда на благополучный исход событий.

Мораль, или смысл произведения – то, что хотел сказать автор, – всё реже описывают словами в финале, как это сделал Пушкин:

⊲

А Балда приговаривал с укоризной:

«Не гонялся бы ты, поп, за дешевизной».

Всё же «Сказка о попе и о работнике его Балде» написана в 1831 году и стилизована под образцы ещё более давнего прошлого, когда историю полагалось заканчивать моралью. К тому же финальная фраза у Пушкина не исчерпывает всех смыслов сказки.

Сейчас обычно нет нужды морализировать открытым текстом. Если читатель становится соучастником творческого процесса, то и мораль – это результат «беззвучной внутренней беседы души с самой собой», как говорил древнегреческий философ Платон, давший этой беседе название дианойя.

Не надо писать на одной ноте. Сам писатель может не проявлять эмоций, избегать любых оценок и вообще будто бы отсутствовать в произведении: этим приёмом успешно пользовался Набоков…

…но читатель должен быть эмоционально вовлечён в историю для достижения катарсиса и подведён к внутренней беседе. Молчание читательской души – признак плохой книги.

Перевёртыш не только производит впечатление на читателя. Он активизирует дианойю и способствует самостоятельному раскрытию смыслов. Этот приём бывает неявно выраженным в крупной форме романа. Но чем короче рассказ, чем ближе он по форме к анекдоту, тем острее перевёртыш требуется в тексте, особенно в финале.

Как использовать перевёртыш?

Неожиданно.

На перевёртышах построены многие фольклорные истории.

⊲

Старушка на улице торгует редиской по пятьдесят рублей пучок. Каждый день мимо проходит молодой человек и не берёт редиску, но суёт продавщице полтинник.

Однажды старушка, получив деньги, цепко хватает парня за руку. Он улыбается:

– Вы, – говорит, – хотите наконец-то сказать спасибо и узнать, почему я плачу вам полсотни, а редиску не беру?

– Мне плевать, – отвечает старушка. – Просто редиска теперь по сто рублей.

Одна удачная финальная фраза может превратить рядовой сюжет в историю с драматургией. Всем известно, что слоны обладают прекрасной памятью; многим знакомы трогательные рассказы о слоновьей благодарности…

⊲

Турист, путешествуя по Африке, встретил раненого слона, вытащил у него из ноги копьё и обработал рану. А годы спустя он оказался в цирке, где выступали слоны. Вдруг один из слонов покинул арену, подошёл к туристу, обхватил его хоботом – и со всей силы ударил головой об пол. Это был не тот слон.

Великий мастер финального перевёртыша – писатель О. Генри. У него есть образцовый рассказ «Пока ждёт автомобиль», где последняя фраза меняет персонажей ролями и неожиданным образом переворачивает всю историю…

…а самый короткий рассказ О. Генри – с которым он, по слухам, выиграл некий конкурс, – короче многих анекдотов, но при этом содержит полноценную историю в трёх частях и перевёртыш:

⊲

Шофёр закурил и нагнулся над бензобаком посмотреть, много ли осталось бензина. Покойнику было двадцать три года.

Иван Бунин, мастер по другой части, в 1944 году сумел удивить поклонников живописнейшим, поэтичнейшим и необычно коротким рассказом «Сто рупий», где тремя словами финальной фразы расчётливо перевернул и уничтожил всю живопись и поэзию.

Перевёртышами могут служить не фразы, а сюжетные повороты. Пример в продолжение автомобильной темы:

⊲

В 1920 году правитель богатейшего индийского княжества, махараджа Джай Сингх Прабхакар, прибыл с визитом в Лондон. Там он отправился на прогулку без свиты, в простом костюме, и заглянул в магазин компании «Роллс-Ройс». Продавцы не стали с ним разговаривать: они приняли темнолицего махараджу за обычного мигранта средних лет из британской колонии.

Взбешённый Джай Сингх велел своему казначею купить все шесть «роллс-ройсов», которые продавались в магазине. Роскошные автомобили были отправлены в столицу княжества и переданы городскому муниципалитету для уборки улиц и вывоза мусора.

Эта новость вместе с фотографиями «роллс-ройсов», обвешанных вениками, разлетелась по всему миру. Репутация компании рухнула. Безумно дорогие лимузины, которые ещё вчера были мечтой миллионеров, перестали покупать: никто не хотел ездить на индийском мусоровозе и сделаться объектом насмешек.

Владельцы компании принесли махарадже публичные извинения и подарили ещё шесть «роллс-ройсов». Только после этого Джай Сингх перестал позорить «Роллс-Ройс».

Неожиданный поступок махараджи – это перевёртыш, который направляет историю в совершенно новое русло.

Владимир Войнович для создания перевёртыша пользуется парадоксом, свойственным анекдоту: «Дела в колхозе шли плохо. Не сказать, что совсем плохо, можно даже сказать – хорошо, но с каждым годом всё хуже и хуже». Это цитата из произведения «Жизнь и необычайные приключения солдата Ивана Чонкина», жанр которого заявлен именно как роман-анекдот.

Опытный автор может перевернуть самую суть разговора при помощи парадокса. Этот приём известен как минимум с XVI века – со времён расцвета комедии дель арте, на персонажа которой Пушкин ссылался в переписке:

⊲

Пошлость и глупость обеих наших столиц равны, хотя и различны, и так как я притязаю на беспристрастие, то скажу, что, если бы мне дали выбирать между обеими, я выбрал бы Тригорское, – почти как Арлекин, который на вопрос, что он предпочитает: быть колесованным или повешенным? – ответил: я предпочитаю молочный суп.

Пушкину вторил Курт Воннегут, который вряд ли читал письма русского классика, но прекрасно разбирался в литературе и воевал во Вторую мировую. На вопрос: «Что бы вы выбрали – убить или быть убитым?» Воннегут ответил: «Я бы выбрал мотоцикл».

Перевёртыш может содержаться в ключевом образе произведения. Обыденное заставляет взглянуть на себя необычным образом и воспринять по-новому.

⊲

Был в Каспийском море остров Четыре Бугра. В тамошнем порту швартовались самые большие суда, которым габариты не позволяли пройти в Волгу. После Персидского похода в 1722 году Пётр Первый распорядился поставить на острове маяк. Деревянную конструкцию трепали бури и шторма, её несколько раз восстанавливали, а в 1876-м возвели кирпичное сооружение – на века, с чугунной винтовой лестницей внутри и смотровой площадкой наверху.

В начале XX века уровень воды в Каспии начал падать, судоходство затихло, порт исчез, но Четырёхбугорный маяк ещё работал в помощь небольшим рыболовецким судам. В 1930-х вода окончательно ушла и остров стал частью неоглядной степи, посреди которой до сих пор высится навигационная башня.

Sic transit gloria mundi – так проходит мирская слава. Маяк на безлюдной равнине, в трёх десятках километров от моря, стал жутковатым символом абсолютной бессмысленности существования и навевает философские мысли – особенно тому, кто не знает его историю.

Маяк в степи – сильный образ, но…

Не надо писать, превращая в героя предмет или объект, если только он не очеловечен. Зато кирпичная башня с богатой историей может переворачивать истории жизни людей, связанных с маяком на разных этапах его существования.

Перевёртыш с постепенным перемещением внимания позволяет провести читателя через цепочку ассоциаций от бездушного предмета к человеческим историям и, сделав рондо, вернуть к началу.

⊲

Гинея – это золотая британская монета, которая была в ходу с 1663 года. Её номинал составлял двадцать один шиллинг, то есть фунт стерлингов плюс один шиллинг – чуть больше 450 граммов серебра и ещё пять сотых фунта.

Джентльмены продолжали вести расчёты в гинеях даже после 1816 года, когда монета вышла из обращения. У Артура Конан Дойля напарник Шерлока Холмса, ветеран войны в Афганистане доктор Джон Ватсон тратил на безбедную жизнь две гинеи за три дня. У того же автора в рассказе 1892 года «Палец инженера» героя спрашивают: «Вас устроят пятьдесят гиней за одну ночь работы?»

Это были большие деньги для конца XIX века и очень большие для 1760-х годов, когда Кэтрин Мария «Китти» Фишер брала за одну ночь работы сто гиней – месячный доход весьма респектабельного джентльмена.

Китти знала себе цену.

О её красоте писали в дневниках современники во главе с основоположником жанра готического романа Хорасом Уолполом.

Первый президент Королевской академии художеств Джошуа Рейнольдс увековечил Китти Фишер в образах Клеопатры и Данаи.

Конкурировать с ней во всём Лондоне могла только красавица-аристократка Мария Ганнинг, графиня Ковентри, – но Китти обыграла и эту соперницу: она сделалась любовницей графа Ковентри…

…а ещё Китти Фишер была знаменитой куртизанкой, сто гиней за ночь. Этой стороне её талантов посвящены сохранившиеся похабные стишки и порнографические рисунки.

Богатые зарубежные туристы считали делом принципа во время визита в Лондон провести ночь с Китти. Казалось бы, Джакомо Казанова тоже обязан был исполнить приятный ритуал. Но знаменитый герой-любовник отказался, заявив, что с женщинами в постели объясняется только по-французски, а британская куртизанка не знает французского языка.

Это неправда: Фишер говорила по-французски, а вот Казанова, по-видимому, пожалел денег и оскорбился, когда Китти не сделала для него скидку.

Увы, девушка злоупотребляла косметикой – и пала её жертвой. Свинец в составе отбеливающих средств для лица и тела убил красавицу в неполныe тридцать лет.

На портрете, писанном года за полтора до смерти Китти Фишер, художник Натаниэль Хоун Старший обыграл её нежное прозвище и фамилию заодно с умением ловко зарабатывать на мужских страстях. Рядом с девушкой он изобразил кошечку (kitty), которая ловит золотую рыбку в аквариуме, как рыбак (fisher)…

…а в наши дни британцы, которые бережно относятся к традициям, продолжают использовать гинею, отменённую больше двухсот лет назад. Это единственная валюта торговцев лошадьми: цену породистых жеребцов объявляют только в гинеях, и одна гинея – по-прежнему двадцать один шиллинг или 1.05 фунта стерлингов.

Такой пространный закольцованный пример – не история и не синопсис, а всего лишь заготовка. Но из неё может вырасти рассказ, повесть или даже роман – хоть любовный, хоть исторический, хоть приключенческий, хоть нравственно-философский. Рондо вроде бы возвращает читателя в исходную точку, к той же гинее, только читатель уже другой. Теперь для него золотая монета, с которой не желают расставаться торговцы самыми дорогими лошадьми, связана с историей самой дорогой куртизанки второй половины XVIII века и с Казановой. Это не сюжетный, а смысловой поворот.

Не надо писать историю без перевёртышей, если не хочется, чтобы читатель заскучал над равномерно и прямолинейно текущим рассказом.

Перевёртыш может быть финальным или происходить раньше финала.

Перевёртышей может быть несколько, и тогда имеет смысл располагать их по нарастающей: каждый следующий встряхивает читателя больше, чем предыдущий, и заставляет ещё сильнее ломать голову. Так происходит в повести Лескова «Очарованный странник» и в романе Александра Дюма «Граф Монте-Кристо».

Перевёртыш может зависеть от смены рассказчика, как это сделано в рассказе Акутагавы «В чаще», где несколько участников и свидетелей одного события трактуют его совершенно по-разному.

Этот же приём в более скромных масштабах использовал Артур Конан Дойль. У него в рассказе «Последнее дело Шерлока Холмса» доктор Ватсон своими глазами видит гибель знаменитого сыщика, но спустя годы в рассказе «Пустой дом» выживший Холмс рассказывает, как было дело с его точки зрения и чего не заметил Ватсон.

Перевёртыш может быть результатом ошибки героя, когда самый близкий человек оказывается злейшим врагом. Перевёртыш может быть результатом ошибки окружающих, которые принимают героя не за того, кем он является на самом деле, – как в комедии Гоголя «Ревизор» или в повести Булгакова «Дьяволиада».

Ещё более изощрённый случай описал Роберт Льюис Стивенсон в повести «Странная история доктора Джекила и мистера Хайда», где герой сам себе и друг, и враг, а окружающие заблуждаются насчёт обеих ипостасей.

Перевёртыш, особенно у автора ленивого или с небогатой фантазией, может состоять в том, что герой переживает свои приключения во сне. Хотя именно на этом перевёртыше, только сложнее обычного, собирался строить своё принципиально новое произведение «Сон» мастер перевёртышей О. Генри.

Перевёртыш – ключ к «жизни, из которой вырезано всё скучное». Поворот происходит в тот момент, когда читатель готовится заскучать.

Важно, чтобы даже самый внезапный перевёртыш был подготовлен. Он не может произойти просто потому, что так захотел автор. Всё, что необходимо для перевёртыша, писатель готовит в биографии героя, его предыдущих действиях и обстоятельствах, в которых действует герой.

Что мешает созданию хорошего персонажа?

Шаблоны. И отсутствие необходимых характеристик персонажа, так же как избыток лишних.

Этот букет недостатков – «ошибка выжившего» № 68, которая часто встречается у вполне успешных авторов.

Не надо писать, населяя создаваемый мир стереотипными картонными человечками с наклеенным ярлыком, где указана функция. Не стоит уподобляться ремесленникам-беллетристам, которых Бунин высмеивал за «привычку непременно называть своего молодого героя ˝студент первого курса˝, что давало как бы некое жизненное правдоподобие этого молодого человека и даже его внешний вид».

У Николая Носова в книге «Приключения Незнайки и его друзей» описан творческий процесс такого ремесленника – правда, увлечённого живописью:

⊲

Все малышки требовали, чтобы глаза обязательно были большие, ресницы длинные, брови дугой, рот маленький. В конце концов Тюбик перестал спорить и рисовал так, как от него требовали. Это было значительно удобнее, так как не вызывало никаких лишних пререканий, и к тому же Тюбик заметил, что может провести рационализацию в портретном деле.

Поскольку всем требовалось одно и то же, Тюбик решил сделать так называемый трафарет. Взяв кусок плотной бумаги, он прорезал в ней пару больших глаз, длинные, изогнутые дугой брови, прямой, очень изящный носик, маленькие губки, подбородочек с ямочкой, по бокам парочку небольших, аккуратных ушей. Сверху вырезал пышную причёску, снизу – тонкую шейку и две ручки с длинными пальчиками. Изготовив такой трафарет, он приступил к заготовке шаблонов.

Шаблонные персонажи вроде длинноногих голубоглазых блондинок, характерных для женской прозы, и суровых молчунов с квадратным подбородком, характерных для мужской, – верный признак того, что автор стал жертвой коучей, а его текст примут без большого восторга даже в невзыскательном кругу знакомых. Слишком банально.

Стоит прислушаться к Шекспиру: «Бедное раздавленное насекомое страдает так же, как умирающий гигант». Персонажей Гоголя и Чехова принято называть маленькими людьми, но наблюдать за ними куда интереснее, чем за людьми большими, которых описывают малоодарённые авторы.

Не надо писать о героях-истуканах без единого изъяна. Такой герой обычно безлик, зауряден и вызывает интереса не больше, чем одна из шпал на десяти тысячах километров железнодорожного пути от Петербурга до Владивостока.

Шпалообразными персонажами грешат в первую очередь авторы произведений о войне, о разведчиках и знаменитостях. Заглавный герой романа Рафаэлло Джованьоли «Спартак» настолько идеален, что уверенно перетаскивает книгу из художественной литературы в агитационную. Гораздо больший интерес вызывает куртизанка Эвтибида – влюблённая и отвергнутая женщина со всеми своими душевными бурями, которая пакостит Спартаку и его соратникам…

…но вместо создания таких персонажей авторы современных любовных романов тоже вытёсывают шпалу за шпалой:

⊲

А эта его загорелая кожа! А это тело в гладких пластинах бицепсов, трицепсов и других мужских мышц!..

У него были глаза какого-то странного серо-голубого цвета, цвета лёгких тучек, а грудь густо покрыта тёмным волосом, шелковистым при касании…

С лицом человека, изборождённого глубокими и усталыми глазами, рассказывал он о своей нелёгкой судьбе…

Идеальный герой, кроме заурядности, обладает ещё одним опасным качеством: он неубедителен. В этом – одна из причин большей привлекательности антигероев, которые так же далеки от эталона, как и читатели.

Густав Фрейтаг, упомянутый в разговоре о литературных сюжетах, первым среди германских театральных авторов получил должность драматурга, которой раньше не существовало. В 1863 году Фрейтаг предложил пирамидальную конструкцию рассказа, основанную на идеях Аристотеля. А относительно новым в его рассуждениях был подход к противостоянию героя и антигероя, протагониста и антагониста.

Фрейтаг заявил, что в драматургическом смысле ему безразлично, какая из сторон конфликта выступает за́ справедливость, а какая – против. Он отстаивал неоднозначность героев и неоднозначность конфликтов, поскольку не бывает однозначно хороших и однозначно плохих людей: человеческая природа интересна в первую очередь именно отклонениями от чёрно-белой схемы.

Лауреат литературной Нобелевской премии Уильям Фолкнер высказывался в том же духе:

⊲

Я отнюдь не уверен, что в книге обязательно должен быть злодей. Если и есть в романе «Когда я умирала» отрицательный герой – так это условности и правила, которым люди вынуждены следовать. Умирающая женщина просит, чтобы её похоронили за 20 миль от родных мест. Люди страдают только из-за того, чтоб доставить её туда, сквозь огонь и воду тащат тело только для того, чтобы исполнить последнее желание усопшей, которое для неё самой уже не означало ничего.

Шерлок Холмс может показаться идеальным героем, но это не так. Он идеален лишь как непревзойдённый мастер дедуктивного метода расследования. При этом Холмс – человек малоприятный, изгой общества; он балуется наркотиками, а в его абсолютных знаниях зияют провалы. Скажем, Холмс не знает, что змеи лишены слуха, хотя в рассказе «Пёстрая лента» благополучно распутывает дело об убийстве, в котором использовали змею. Мелкие несовершенства превращают гениального сыщика из мыслящего автомата в реального человека и сближают с читателями, не мешая им восхищаться поразительными умозаключениями Холмса.

Не надо писать, забывая о свойствах личности героя и его человеческих качествах, упомянутых ещё в «Поэтике» у Аристотеля и до сих пор стимулирующих интерес читателей:

– высокомерие, или гордыня, во многих успешных произведениях выступает серьёзным мотивом действий героев и антигероев. Пьер Безухов, сделавшись графом и наследником огромного состояния, испытывает гордыню; то же чувство порождает у него желание убить Наполеона и препятствует общению с простыми солдатами. Лишь со временем на смену гордыне приходит чувство гордости, подталкивающее Пьера к достойным поступкам. В романе Достоевского «Преступление и наказание» гордыня заставляет Родиона Раскольникова поставить себя выше «тварей дрожащих» и приводит его к убийству;

– трагический недостаток, или гама́ртия, по Аристотелю – это личное качество героя, которое формирует его характер, становится причиной многих его поступков и бед. В романе Виктора Гюго «Собор Парижской богоматери» звонарь Квазимодо страдает от своего уродства. Раскольников считает трагическим изъяном свою нищету. В романе Курта Воннегута «Малый не промах» юный Руди тяготится чувством вины за случайное убийство, которое оставляет отпечаток на всей его жизни;

– прозрение, или анагно́рис, – осознание героем своих ошибок и обретение себя; в формулировке Аристотеля «переход от невежества к знаниям, который создаёт любовь или ненависть между людьми, предназначенными поэтом на доброе или плохое состояние». То есть это мощный писательский инструмент для выстраивания и разрешения конфликтов;

– возмездие, или немези́да, – то, что персонажи получают в результате своих поступков. Вдобавок свершение возмездия может быть целью героя или антигероя и выступать мотивом его действий.

Не надо писать, создавая технических персонажей, которых в профессиональной среде называют костылями. Случается, что автор придумал хорошую сцену или хочет, чтобы кто-то произнёс хорошую реплику. Для исполнения задумки никто из имеющихся персонажей не подходит – и на свет появляется персонаж-костыль. А мастер сокращает число персонажей до минимума, не распыляя внимание читателя.

Герой повести «Капитанская дочка» готовится к смерти во время бурана. Указать путь к человеческому жилью некому, и вдруг из снежной круговерти появляется мужик, чтобы спасти героя. Этот персонаж мог бы остаться костылём, но Пушкин использует его дальше. Сперва мужик получает награду, помогая герою проявить важные качества: щедрость, наивность и даже некоторую дворянскую спесь. А много позже этот же персонаж оказывается царём-самозванцем, снова спасает героя от неминуемой смерти и помогает ему устроить личную жизнь. Кстати, награда тоже играет в истории важную, а не техническую роль.

Если для реплики или сцены требуется персонаж-костыль – это плохая реплика или сцена, как бы ею ни дорожил автор. Костыли превращают рассказ в инвалида.

Не надо писать по схеме коучей из серии «10 шагов по созданию оригинального персонажа». Неоригинальны уже сами такие схемы, а то, что в них предлагается, скорее всего, пустая трата времени.

«Напишите личные и биографические сведения персонажа: имя, возраст, место рождения и проживания, а также базовые личные сведения вроде принадлежности к виду и полу». Это дословная цитата из инструкции коуча, вид и пол которого роли не играют.

Дальше тот же автор требует: «Объяснить роль персонажа в сюжете – герой, злодей, роковая женщина, мудрый старец или социальный работник… Описать основные черты внешности, привычную одежду, движения и позы… Описать происхождение персонажа, рассказать о прошлом и событиях, которые привели его в нынешнюю точку сюжета, рассказать о поступках персонажа и пережитых ситуациях, указать важные события, которые сформировали характер… Перечислить личные качества, таланты и достижения персонажа. Обдумать 5–10 действительно важных качеств. Указать возможные таланты вроде способности хорошо петь, быстро бегать или использовать заклинания. Затем рассмотреть основные достижения персонажа, которыми он может гордиться. Описать его отношение к жизни. Персонаж оптимист, пессимист или реалист?..»

Перечислять фантазии коуча можно долго. А результатом труда жертвы коучинга, кроме потраченного времени, станет обстоятельное досье, которое сделает честь сотруднику следственных органов, но вряд ли пригодится писателю. Скорее, в процессе выполнения инструкции он забудет, зачем начал сочинять личное дело выдуманного персонажа, и останется с толстенным томом бесполезных записок на руках.

Персонаж формируется для воплощения идеи, для развития сюжета в историю, для создания и разрешения конфликтов, которые выражают смысл рассказа, а не наоборот. Если же всё это натягивать на личное дело уже выписанного персонажа, результат будет фатальным.

Подробности возникнут в процессе работы: история сама подскажет, о каких конкретных качествах персонажа необходимо срочно сообщить читателю – будь то место рождения, способность хорошо петь, любимые позы или склонность к пессимизму. А для начала достаточно представить себе персонажа и тем более героя в общем виде, для которого важны:

– минимальный набор личных характеристик, уместных для роли, которую предстоит сыграть персонажу: школьница с многолетним армейским опытом выглядит недостоверно;

– особенности привычек и внешности, которые существенны для предстоящих событий;

– наиболее важные свойства характера, определяющие линию поведения персонажа; наиболее яркие проявления этих свойств: целеустремлённость или разгильдяйство, авантюризм или расчётливость и так далее;

– свойства, которые конфликтуют хотя бы с одним важнейшим свойством характера, мешают ярким проявлениям и делают персонажа живым человеком, а не идеальной шпалой;

– ключевые эпизоды биографии героя, имеющие непосредственное отношение к сюжету и способствующие развитию событий: например, это может быть событие, которое оставило чувство вины;

– особенности отношений персонажа с остальными персонажами: то, что станет причиной их конфликта или сотрудничества.

Не надо писать, перегружая читателя избыточной информацией о персонаже.

Если автор хочет стереть грань между персонажем и читателем, чтобы читателю проще было увидеть в персонаже себя или знакомого, то чем меньше подробностей сообщается об этом персонаже, тем лучше. Приём работает особенно хорошо, когда произведение написано от первого лица. Читатель будет мысленно произносить текст как собственный монолог и волей-неволей поставит себя на место рассказчика.

Если одежда персонажа не имеет значения, не надо упоминать костюм и тем более описывать покрой, материал и цвет.

Если имя и отчество не играют роли, персонажу достаточно фамилии.

Не надо писать, запутывая читателя витиеватыми, плохо запоминающимися и безвкусными именами персонажей. Неспроста Бунина возмущал обладатель благозвучной дворянской фамилии Бахтин, который называл свою жену Лизухой. В жизни такое случается, но речь о литературе.

Созвучные имена персонажам тоже противопоказаны, если они появились не сознательно, как у Гоголя в «Повести о том, как поссорился Иван Иванович с Иваном Никифоровичем». Если же у автора без нужды мелькают рядом Георгий Константинович и Григорий Константинович, это собьёт с толку многих читателей.

Удобно давать персонажам имена и фамилии, которые начинаются на разные буквы. Дополнительный плюс для автора и читателя, если у фамилий разные окончания. Удачная троица – Гомер, Мильтон и Паниковский в романе «Золотой телёнок»: даже при желании трудно перепутать, как Ильфа с Петровым.

Не надо писать, заставляя всех персонажей говорить одинаково. Даже в одном социальном слое, в одном кругу, в одной компании и в одной семье люди говорят по-разному. Персонажи должны по возможности отличаться речевыми характеристиками: длиной и способом построения фраз, лексиконом, интонациями, индивидуальными особенностями вроде заикания или сорных слов.

В романе «Тайна трёх государей» стареющий отставной офицер говорит мало, только по делу и короткими фразами. Он может рассказать бородатый анекдот, но к месту. Может выразить озадаченность присказкой: «Интересно девки пляшут по четыре штуки в ряд» – для него это вполне органично. А компаньон, который вдвое моложе и работает научным сотрудником в историческом музее, не прочь порассуждать, ввернуть в разговор цитату – и мямлит в сложных ситуациях.

В романе «1814 / Восемнадцать-четырнадцать» простенькая привычка персонажа – использовать сорное слово: «Что же, господа… Послужим ещё, значить, России-матушке! Верой, значить, и правдой» – отделяет его от остальных, более красноречивых обитателей Царскосельского лицея. В том числе и с помощью этой речевой характеристики прекрасный актёр Алексей Гуськов создал один из самых запоминающихся образов в экранизации романа. Нестандартная речь заставляет и зрителя, и читателя слушать внимательнее.

Рассказы-монологи Славы Сэ мгновенно узнаваемы благодаря особенностям авторской речи: коротким ёмким фразам, ироничной и самоироничной интонации, умению находить необычные яркие образы для описания быта… И главное – всё, что говорит лирический герой, он говорит с улыбкой, которую в буквальном смысле слышно. Этот нюанс упускают из виду многочисленные подражатели: добрая улыбка – совсем не то же самое, что саркастическая усмешка или сатирическая ухмылка.

Одной из характерных черт стиля Гоголя была способность «умело смешивать русскую и украинскую речь, высокий стиль и жаргон, канцелярский, помещичий, охотничий, лакейский, картёжный, мещанский, язык кухонных рабочих и ремесленников, вкрапляя архаизмы и неологизмы в речь как действующих лиц, так и в авторскую речь», – со знанием дела писал поэт-символист Андрей Белый. Примечательно, что архаизмы и неологизмы, от злоупотребления которыми предостерегает антикоучинг, Гоголь использовал как оправданные и даже необходимые элементы художественного приёма.

Шаблонная речь с шаблонными оборотами, когда все персонажи говорят одинаково, на один мотив, и все диалоги причёсаны под одну гребёнку, способна убить даже хорошую историю и хороший замысел.

Словом, для начала работы автору достаточно определиться с основными физиологическими, психологическими, социальными и лингвистическими характеристиками персонажа. Все они должны иметь отношение к предстоящим конфликтам, а не быть выдуманными для полноты досье.

Каждый персонаж пишется правдоподобным, даже если он действует в дальнем космосе или фэнтезийном мире, – так, чтобы выглядеть органичным в предложенных обстоятельствах. А дальше органичный персонаж попросит у автора недостающие характеристики.

Герой должен вести себя последовательно, руководствуясь мотивами и логикой, пусть даже своей собственной, не похожей на логику остальных персонажей или самого автора. «У каждого безумия есть своя логика», – настаивал Шекспир.

⊲

Однажды Александр Куприн высыпал горсть мелочи в руки вокзальной нищенки с маленьким ребёнком. Увидев это, к писателю пристал отвратительного вида пьяница – красноносый, опухший, небритый… Куприн сунул попрошайке пятирублёвую купюру.

Спутники удивились: сумма около рубля нищенке – это щедро, но понятно, а почему забулдыга, который тут же всё пропьёт, получил такие большие деньги? «Женщине с ребёнком подадут многие, – сказал Куприн, – а пьянице – только я».

В этом поступке писателя есть индивидуальная логика. Её можно принимать или не принимать, но в поступках отрицательного персонажа, объяснённых только тем, что он – по задумке автора – плохой человек, логики нет.

Не надо писать, заставляя героев совершать действия, которые не развивают историю и не помогают героям раскрыться.

В жизни таких действий – большинство, но это читатель и сам знает. Люди спят, чистят зубы, едят, ходят по улицам… Тратить на рассказ об очевидном своё и читательское время – «ошибка выжившего» № 69.

Умелый автор использует сон, чистку зубов, приготовление завтрака и вообще любые бытовые действия для прорисовки образа: это краски, уточняющие характер героя и объясняющие мотивы его значимых поступков.

Китайский полководец и философ III века Чжугэ Лян в «Книге сердца» назвал семь способов познать человеческую натуру:

⊲

Во-первых, расспрашивать людей о добре и зле и вникать в их суждения.

Во-вторых, возражать на их доводы и смотреть, как они ведут себя в споре.

В-третьих, обсуждать с ними дела стратегии и смотреть, насколько они прозорливы.

В-четвёртых, объявить собеседнику, что нам обоим угрожает опасность, и смотреть, насколько он смел.

В-пятых, напоить его и смотреть, как он ведёт себя.

В-шестых, обещать ему большую выгоду и смотреть, насколько он скромен.

В-седьмых, дать ему трудное задание и смотреть, насколько усердно он его выполняет.

Все эти способы хороши для писателя, стремящегося раскрыть своего героя с разных сторон. Причём действие важнее диалога: более убедительным выглядит герой, который не рассуждает подолгу о добре и зле или о делах стратегии, а совершает поступки, которые характеризуют его лучше всяких слов.

Наконец, персонажи одной истории должны подходить друг другу. Но не в смысле психологической или физиологической совместимости, как у космонавтов или супругов, а в смысле взаимодействия, как у колёсика зажигалки и кремня, вместе высекающих искру. Результатом взаимодействия подходящих персонажей становятся конфликты, определяются способы разрешения этих конфликтов, складываются сюжетные повороты – и возникают реакции, которые создают саму историю.

Что в итоге?

Пара каверзных «ошибок выжившего»:

№ 68 – путаться в характеристиках персонажей: использовать шаблонные, не сообщать необходимых и злоупотреблять лишними;

№ 69 – бесцельно тратить своё и читательское время на рассказ об очевидных действиях персонажей.

Не надо писать историю, где непонятны цель героя, мотивы его поступков и препятствия на его пути: такое непонимание убивает в читателе нужные эмоции, желание сопереживать герою и любопытство к происходящему.

Не надо писать на одной ноте: даже не проявляя собственных эмоций, автор должен подвести читателя к внутреннему диалогу и эмоционально вовлечь в историю для достижения катарсиса.

Не надо писать, превращая в героя предмет или объект, если только он не очеловечен: литература требует человеческих историй.

Не надо писать историю без неожиданных поворотов и перевёртышей: читатели скучают над равномерно и прямолинейно текущим рассказом; пересказа фабулы достаточно для автофикшн, но мало для художественной литературы.

Не надо писать, населяя создаваемый мир вместо литературных героев картонными фигурами: ярлыки с указанием функции не впечатляют читателей.

Не надо писать о безукоризненных героях-истуканах: такой герой обычно безлик и зауряден, как железнодорожная шпала.

Не надо писать, забывая о свойствах личности героя и его человеческих качествах: они заметно стимулируют интерес читателей.

Не надо писать, создавая технических персонажей-костылей и без нужды увеличивая число героев: они распыляют внимание и раздражают читателей.

Не надо писать по оригинальным схемам коучей: такие схемы не оригинальны уже сами по себе.

Не надо писать, перегружая текст избыточной информацией о персонаже: читатели должны знать только необходимое.

Не надо писать, запутывая или смущая читателя неудачно подобранными именами персонажей.

Не надо писать, заставляя всех персонажей говорить одинаково: литературным героям, как и в жизни, свойственны разные речевые характеристики.

Не надо писать, заставляя героев совершать действия, которые не развивают историю и не помогают героям раскрыться.

У замысла, реализованного по законам драматургии, с перевёртышами в истории и крепкой аркой нешаблонных персонажей, совершающих осмысленные поступки с ясными мотивами, есть заметные шансы заслужить внимание и признание читателей.

О шаткости

Порой кажется, что автор использовал всё, что нужно: хорошую идею, интересный конфликт, затейливый сюжет – и грамотным языком, не забыв о стиле, описал увлекательную историю…

…но читатель вместо неё видит руины.

Почему вроде бы хорошая история может рухнуть?

По той же причине, по которой рушится вроде бы хорошее здание, у которого плохая несущая конструкция.

Истории необходима арка героя.

Это не просто череда преград и перипетий. Герой должен пройти путь духовного развития и в чём-то измениться. Арка – не замкнутое кольцо: под конец истории герой не возвращается в ту же точку, откуда стартовал, и оказывается не таким же, каким был в начале пути.

Для Шерлока Холмса отсутствие изменений выглядит оправданным, но и он изменяется – согласившись, чтобы Ватсон стал его соседом; узнав о вращении Земли вокруг Солнца или влюбившись в Ирэн Адлер из рассказа «Скандал в Богемии».

Другой сыщик – Эраст Фандорин, герой исторических детективов Бориса Акунина, выглядит интереснее героини книг того же автора – проницательной монахини Пелагии, которая тоже занимается расследованиями. Причина в том, что Фандорин изменяется от романа к роману, а монахиня остаётся прежней.

У Шекспира принц Гамлет в начале истории, при встрече с тенью отца, и Гамлет в финале – это два разных человека. Растерянный меланхолик превращается в остроумного, собранного, деятельного героя, который управляет событиями и решает судьбы окружающих.

У Льва Толстого в романе «Война и мир» Пьер Безухов начинает путь неуклюжим гостем светского салона, а завершает – человеком, о котором героиня говорит: «Он сделался какой-то чистый, гладкий, свежий, точно из бани; ты понимаешь? – морально из бани». И сам автор добавляет: «Выражение глаз было твёрдое, спокойное и обновлённое, какого никогда не имел прежде взгляд Пьера. Прежняя его распущенность, выражавшаяся и во взгляде, заменилась теперь энергической, готовой на деятельность и отпор подобранностью». Этот пассаж уже не к вопросу о русском языке Толстого, а к разговору о монументальной арке одного из основных героев.

За время пути Пьер успевает побывать богачом, рогоносцем, масоном, реформатором деревенской жизни, воином, свидетелем страшного пожара Москвы и пленным; на его глазах убивают и казнят людей… Странно было бы остаться тем же «массивным, толстым молодым человеком» с «умным и вместе робким, наблюдательным и естественным взглядом, отличавшим его от всех в гостиной». После всего пережитого личность Безухова необратимо изменяется.

Аристотель учил, что в трагедии действуют благородные герои, а в комедии – кто угодно. Трагедия рассказывает о великом, а комедия – о повседневном. Трагический сюжет опирается на реальные события, а комический – на выдумку.

По Аристотелю, комедия состоит в «подражании низким людям». Автор сосредоточивает внимание читателя не на отвратительном в этих людях, а на том, что в них смешно. Хорошая комедия возникает не от того, что персонаж получил тортом в лицо; не от того, что он старый, немощный, покалеченный, уродливый, – а от того, что вор у вора дубинку украл, как у Гоголя в комедии «Ревизор». Произведение вызывает смех, а не страдания, даже если низким человеком оказывается высокопоставленный персонаж вроде городничего или других чиновников. Речь об интеллектуальном смехе, и читатель хотя бы немного изменяется благодаря движениям ума.

Трагическую историю Аристотель называл «подражанием действию» – воспроизведением реальной жизненной ситуации с тяжкими последствиями. В таком случае читатель испытывает сострадание и страх, мысленно переносит на себя происходящее с героем и изменяется гораздо больше, чем от комедии, поэтому катарсис в финале трагедии намного сильнее…

…но и трагический, и комический герой должны пройти полосу препятствий на пути к своей цели, пережить череду драматургических конфликтов и завершить арку. Если он вернётся в ту же точку, откуда начал путь, и не изменится, в то время как читатель изменился, – автору не будет пощады. В глазах читателя история рухнет.

Для писателя неважно, сколько в литературе базовых сюжетов – тридцать шесть, семь или четыре. Это знание полезно только бессонной ночью: лучше уж считать сюжеты, чем овец; лучше думать о драматургии, чем о том, есть ли у пингвина колени.

Прикладной смысл имеют знания, которыми поделился американский исследователь мифов Джозеф Кэмпбелл. Он во многом повторил идеи монографии «Морфология сказки» Владимира Проппа – российского фольклориста и основоположника теории текста. А суть идей сводится к тому, что арка любого героя состоит из трёх строительных элементов, соответствующих началу, середине и концу истории у Аристотеля.

Исход: возникает основной конфликт – события, обстоятельства или чужие действия вырывают героя из привычной среды; он сопротивляется, но принуждён идти к возникшей цели.

Инициация: герой сталкивается с антигероем, обстоятельствами или силами природы; он обретает учителей, помощников, противостоит злу и постепенно изменяется, пытаясь преодолеть препятствия, которые возникают на пути к цели.

Возвращение: изменившийся герой завершает свой путь либо гибелью, либо разрешением основного конфликта и достижением цели.

Исследование Кэмпбелла ведёт к тому, что все истории повторяют друг друга. Их герой – один и тот же сверхуниверсальный архетип, действующий в сверхуниверсальном сюжете. Он переживает внутренний конфликт и пытается его разрешить в движении от начала к концу истории, от исхода – через инициацию – к завершению пути.

Таким образом построено любое успешное произведение литературы: хоть сказка про Колобка, хоть роман «Евгений Онегин». Арка есть и у шофёра, который закурил над бензобаком в коротеньком рассказе О. Генри, и у героя толстенной поэмы «Мёртвые души».

В литературе, как и в архитектуре, арка героя придаёт сюжетной конструкции устойчивость: начало и конец – это две надёжныe опоры для продолжительной середины истории.

Бывает, успешные авторы обходятся без арки героя, но следовать их примеру – «ошибка выжившего» № 70.

Не надо писать, лишая историю устойчивости. Не надо верить коучам в том, что арка необязательна или герою вполне достаточно плоской арки. Это может быть справедливо для комикса, но не для литературного произведения.

Плоская арка – лукавое название модели, когда герой ещё до начала рассказа имеет окончательное и бесповоротное представление о добре и зле. Он не сомневается в том, где истина, а где ложь, поэтому развиваться ему некуда. Путь у героя есть, арки нет. «Бонд. Джеймс Бонд» – и этим всё сказано.

Такой шаблонный фокус далёк от литературы: им пользуются технологи в родственных областях. Кино – это технология рассказа, построенного на аудиовизуальных эффектах. Книги, написанные бригадами «литературных негров», – это технология заполнения словами сюжетной матрицы. Технологи работают с героями комиксов, хотя даже у такого героя в хорошем фильме обязательно есть арка.

Примитивное кино и примитивные книги пользуются популярностью. Но от арки в них остаётся только центральная часть. Исхода нет – герой не пытается избежать конфликта и ничего в себе не изменяет для достижения цели. Возвращения нет – герой красиво уходит в солнечный закат и если позже всё-таки изменяется, то узнать об этом неоткуда.

Арка – не просто дуга. В архитектуре это перекрытие с надёжной опорой на колонны, которое создаёт и держит на себе сводчатую конструкцию. Нагрузка огромная, но парящие в вышине своды соборов столетиями производят впечатление такой лёгкости, что дух захватывает…

…и тот же эффект возникает в литературе благодаря арке героя. Если же арка плоская, то есть лишена опор и лежит на уровне земли, – это землянка или блиндаж, а не собор, и впечатление будет соответствующим. О художественности такой литературы говорить не приходится.

Не надо писать того, что заставляет смотреть не ввысь, а под ноги.

Без арки героя у автора получится не история, а ситуация. Она уместна в простенькой сказке, где личность героя не развивается. Конфликт задан изначально: Золушка добрая, мачеха злая. Финал столкновения добра со злом тоже предрешён, перипетии ничего не изменяют. В любой ситуации Золушка переживает трудности и остаётся такой же доброй, а мачеха получает наказание и остаётся такой же злой.

Именно поэтому, кстати, стали успешными сказки Петра Бормора и его последователей, где стандартная ситуация перевёрнута. Золушка задумывается, зачем идти на бал, а принц сам приходит к ней и учится помогать по хозяйству, пока придворные, заколдованные феей-крёстной, не превратились из крыс обратно в людей и пока его лохмотья не стали опять богатыми одеждами. Такая ломка стереотипов привлекает читателей.

Чем больше по размеру произведение, где место истории занимает ситуация, а персонажи лишены арок, тем оно скучнее. Когда на нескольких страницах не изменяются один-два героя – это ещё терпимо. Но когда в толстой книге много сюжетных линий; когда все их участники эмоционально и психологически оказываются под конец в той же точке, с которой начинали, – о литературе приходится забыть и писателю, и читателю.

Герой, который возникает для того, чтобы продемонстрировать свои навыки, – не герой. Это функция. Манекен. Он меткий стрелок – значит, будет метко стрелять. Она невероятная красавица – значит, будет очаровывать всех подряд. «Волга впадает в Каспийское море. Лошади кушают овёс и сено», – писал о таких банальностях Чехов. Нет интриги. Нет личностного роста персонажей, нет смены убеждений, нет уточнения понятий добра и зла, нет выяснения разницы между правдой и ложью… Нет ничего, кроме упражнений вокруг пустоты. И, в том числе, нет литературы.

Арка необходима.

Арка положительная приводит героя к изменениям, в результате которых он становится лучше. Но в литературе, как и в жизни, могут происходить перемены к худшему. Они для писателя и для читателя тоже интересны, поскольку позволяют анализировать несовершенство мира и человеческой природы, а поражения зачастую более показательны, чем победы.

Отрицательная арка существует в трёх видах.

Арка поражения – герой верит в ложь, отвергает истину и начинает верить в ещё бо́льшую ложь, сбивает с пути окружающих, разрушает их жизни и приходит к саморазрушению: дело заканчивается безумием или гибелью героя.

Так устроена арка необычного героя повести Георгия Владимова «Верный Руслан», где автор вслед за Джеком Лондоном стремится, по его словам, «увидеть ад глазами собаки, которая считает, что это рай».

Арка порока – герой мог бы пойти путём добра, но зло выглядит гораздо соблазнительнее; герой отвергает истину и вязнет во лжи, приходя как минимум к духовной смерти.

Так устроена арка героя романа Оскара Уайльда «Портрет Дориана Грея», где милейший денди шаг за шагом превращается в исчадие ада и погибает сначала духовно, а потом и физически.

Арка разочарования – герой верит в ложь, но побеждает её; идёт путём добра и приходит к истине, но истина вовсе не так хороша, как он ожидал, поэтому вместо духовного подъёма у героя происходит спад.

Хрестоматийный пример – арка героя романа Скотта Фрэнсиса Фицджеральда «Великий Гэтсби» и арка рассказчика, от лица которого ведётся повествование в романе.

У Антуана де Сент-Экзюпери в странной книге «Цитадель» сказано:

⊲

Нет ничего, что обладало бы ценностью само по себе, – нити, связующие дробность в единое целое, придают отдельной вещи и цену, и смысл. Носа, уха, подбородка, второго уха мало, чтобы мрамор сделался лицом. Необходима игра мускулов, связующая их воедино. Кулак, который держит. <…>

В ловушке для лисиц главное не верёвка, не палка, не защёлка, но – творческое усилие, которое соединило их. И вот ты слышишь тявканье пойманной лисицы. Я – поэт, ваятель, танцовщик, я сумею поймать тебя в свою ловушку.

Писатель строит такую ловушку для читателя. Он соединяет творческим усилием составные части литературного произведения и держит их в кулаке. Без арки героя в этом деле не обойтись.

Где выстраивается арка героя?

В его собственной Вселенной.

Кинорежиссёр Гай Ричи говорил: «Сама по себе идея не так увлекательна, как форма, в которой она преподносится». А увлекательную форму надо создать, она не возникнет сама по себе.

Авторы, которые пишут фэнтези или фантастику, первым делом придумывают своим персонажам целый мир. Авторы реалистической прозы об этом часто забывают или не считают нужным сочинять то, что вроде бы и так всем известно. А зря.

Не надо писать, ставя знак равенства между писателем и читателем: это одно из больших заблуждений, о котором уже была речь. У каждого есть индивидуальный опыт, культурный код или канон, список прочитанных книг, музыкальные и гастрономические пристрастия и так далее без конца. Быт студента в Самаре отличается от быта студента в Норильске, быт менеджера в Петербурге отличается от быта его коллеги в Чите. Всюду есть свои особенности, которые могут влиять и на рассказ, и на его восприятие.

«Мир существует при помощи моих органов чувств и того, что мне объясняют. Поэтому я могу уловить лишь его часть, его маленький образ. А мир – огромный! Это моя модель крохотная: примерно такая же, как мой мозг», – утверждал нобелевский лауреат в области физики, создатель криогенных микроскопов Жак Дюбоше.

В сознании каждого человека существует собственная модель мира, и задача писателя – максимально объяснить свою модель читателю. Но не в долгих описаниях, которые тормозят рассказ, и не в пространных досье, которых требуют коучи, а во взаимодействии персонажей друг с другом и с окружающей действительностью.

Если современный герой отправляется из Петербурга в Липецкую область, нет нужды рассказывать читателю многочисленные подробности. Достаточно упомянуть, что путешествие происходит на машине, автобусе или поезде, поскольку от выбранного вида транспорта могут зависеть поворотные события. Машина попадает в аварию, автобус опаздывает из-за перекопанной трассы, в поезде случается задушевный ночной разговор с попутчиками, который круто изменяет жизнь или маршрут героя…

…но если та же поездка происходит в начале 1830-х годов, как у героя романа «Русский Зорро», – объяснять придётся многое.

Для поездки необходимо получить у градоначальника подорожный документ с указанием; кто едет, куда и по какой надобности. Выехать из города можно только при свете дня. Въехать в другой населённый пункт – тоже: на ночь городская стража перекрывает дороги рогатками. Но и днём при въезде в город придётся предъявить подорожную, чтобы путешественника записали в специальную книгу. Ехать можно либо со слугой, либо в одиночку; либо в своём экипаже, либо в наёмном. Лошади тоже либо свои, либо почтовые. Своим надо периодически отдыхать и чем-то кормиться в пути. Почтовые уже накормлены и сменяются на каждой станции, но смены необходимо ждать или давать взятку станционному смотрителю. Формально смотритель имеет чин четырнадцатого класса по Табели о рангах. Но он – не чиновник, а коммерсант, который взял станцию в аренду минимум на три года и зарабатывает, говоря нынешним языком, на транспортной логистике и оказании сопутствующих услуг: кормит путешественников задорого, предоставляет неудобные места для ночлега и так далее. Весь путь разбивается на отрезки между почтовыми станциями – километров по двадцать пять, и за день вряд ли удастся проехать больше ста километров, то есть дорога от Петербурга до Липецка займёт около полутора недель…

…и таких деталей, любая из которых может сыграть важную роль и повернуть сюжет, великое множество. Реальный мир первой половины XIX века выглядит для неподготовленного читателя такой же фантастикой, как мир обитателей планеты Пандора в XXIII веке. Поэтому придётся ненароком объяснить каждую тонкость, которая влияет на развитие событий. Скажем, если героиня драмы Лермонтова «Маскарад» на балу снимает перчатку, современная публика не обратит на это внимания, но двести лет назад такое обнажение руки было сродни публичному задиранию платья.

В нынешних реалиях специфических деталей не меньше.

Для екатеринбургского автора и его читателей очевидно: если юноша, живущий у Центрального рынка, влюбился в девушку с «Уралмаша», добра не жди. Но для остальных читателей России необходимы пояснения. Причём лучше пояснять не в описании, а в действии. Для понимания достаточно одной стычки героя с антигероем по принципу «свой – чужой», «местный – не местный». Дальше этот конфликт можно углублять и разнообразить по мере необходимости.

Внимание автора к особенностям быта персонажей порой щедро вознаграждается благодаря серенди́пности. Так называется интуитивная прозорливость, когда факт, известный всем, при ближайшем рассмотрении приводит к прорывным результатам.

Физик Никола Тесла, решая свои научные задачи, обнаружил невидимые лучи, испускаемые радиоактивными веществами, но не стал отвлекаться. А его коллега Вильгельм Рёнтген отвлёкся на интересный феномен, хотя исследовал флуоресценцию, а не радиацию, – и заслужил первую в истории Нобелевскую премию в области физики. С рентгеновскими лучами сегодня знаком каждый.

Военный инженер Перси Спенсер разрабатывал радары и заметил, как плитка шоколада плавится в магнитном поле тока высокой частоты. Поразмыслив между делом о причинах странного поведения шоколадки, Спенсер изобрёл микроволновую печь, и вскоре такие печи стали устанавливать в американских военных столовых и госпиталях для разморозки продуктов. С тех пор микроволновками пользуются по всему миру, не задумываясь о том, что за их появление надо благодарить серендипность.

Умение использовать побочные сведения для неожиданных выводов и благодаря этому совершать открытия может пригодиться в писательском деле. Погружение автора во Вселенную своих героев способно изменить направление его мысли и подсказать сюжетные повороты, которые иначе не пришли бы в голову.

Например, пишущий о Царскосельском лицее встречает в одной из ранних эпиграмм Пушкина такие строки: «Мой друг! Остался я живым, но был уж смерти под косою: Сазонов был моим слугою…». Серендипность заставляет обратить внимание на необычную связь лицейского слуги со смертью и получить за это щедрую награду. Сазонов оказывается серийным убийцей, который зарезал девять человек. Можно мимоходом упомянуть его кровавые преступления, как это сделал Юрий Тынянов в романе «Пушкин», а можно развернуть криминальный сюжет в полноценную детективную историю, которая стала основой романа «1814 / Восемнадцать-четырнадцать» и одноимённого фильма.

Суть серендипности с поэтической точностью описал Шекспир в реплике Гамлета: «То божество намерения наши довершает, хотя бы ум наметил и не так».

Внимание автора к деталям помогает Вселенной героев приобрести реальные очертания, понятные читателям. Вдобавок такие находки крепко сшивают историю. Она перестаёт походить на «разорванный ветром мусорный мешок, полный случайных совпадений», как говорил американский писатель Джозеф Хеллер.

Читатели непременно это оценят.

Что в итоге?

Ещё одна «ошибка выжившего», влияющая на прочность драматургической конструкции:

№ 70 – не пользоваться аркой героя, которая показывает путь его изменений: без арки у писателя получается не история, а ситуация.

Не надо писать, лишая историю устойчивости: отсутствие арки допустимо для комикса, но не для литературного произведения.

Не надо писать, имитируя арку героя, которая лишена опор и лежит на земле: это заставляет автора и читателей смотреть не ввысь, а под ноги.

Не надо писать, ставя знак равенства между писателем и читателем: у каждого есть индивидуальный опыт, культурный код, список прочитанных книг, музыкальные и гастрономические пристрастия и так далее без конца.

О прицеле

«Тому, кто не знает, куда идёт, все дороги хороши», – говорили древние китайцы.

Автору, который действует не наугад, а реализует конкретный замысел произведения литературы, нужны ориентиры. Одним из ориентиров многие выбирают аудиторию – и промахиваются.

Для кого надо писать?

Ни для кого.

Об этом говорили многие знаменитости в разное время в разных странах.

«Разве может человек думающий писать, живя в такой стране, как Ирландия? Будь прокляты все эти диссентеры и индепенденты! Уж лучше писать про вшей и блох, чем про них!» – возмущался Джонатан Свифт.

«Наша публика так ещё молода и простодушна, что не понимает басни, если в конце её не находит нравоучения. Она не угадывает шутки, не чувствует иронии; она просто дурно воспитана», – констатировал Михаил Лермонтов.

«Люди воображают, будто человеческий мозг находится в голове; совсем нет: он приносится ветром со стороны Каспийского моря», – сказано у Николая Гоголя. Его героиня составляла портрет идеального жениха:

⊲

Если бы губы Никанора Ивановича, да приставить к носу Ивана Кузьмича, да взять сколько-нибудь развязности, какая у Бальтазара Бальтазаровича, да, пожалуй, прибавить к этому ещё дородности Ивана Павловича – я бы тогда тотчас же решилась.

Нафантазировать схожим образом портрет идеального читателя пытаются жертвы литературного коучинга, словно мозг им принесло южным ветром, как герою «Записок сумасшедшего».

Писать, глядя не в себя, а в сторону неких усреднённых адресатов, – «ошибка выжившего» № 71. В этом не добился успеха даже Пушкин.

Единственный раз в жизни, остро нуждаясь в деньгах после женитьбы и рождения первого ребёнка, он попробовал сочинить бульварный роман для самой массовой аудитории. Выбрал проверенный архетипический сюжет о Ромео и Джульетте, позаимствовал историю у Вальтера Скотта из бестселлера «Ламмермурская невеста», попытался привить средневековые шотландские страсти к российскому литературному древу – и через пару месяцев забросил эту затею как безнадёжную. Разрозненные черновики, которые всё же были опубликованы через несколько лет после смерти Пушкина под видом романа «Дубровский», Анна Ахматова справедливо назвала единственной неудачей великого мастера.

Не надо писать для выдуманной аудитории. До конца работы о читателях лучше вообще забыть. Со времён Древней Греции суть процесса творчества сводится к формуле, украшавшей обитель прорицателей в Дельфах: «Познай самого себя».

Самопознание отражается в тексте, как в зеркале. Глядя на интересный процесс, описанный интересным автором, читатель тоже начинает познавать себя. А если писатель пытается познать выдуманных читателей, зеркало будет кривым, и вряд ли кто-то захочет в него смотреться.

Кроме такой возвышенно-поэтической стороны дела, есть ещё вполне земная и рациональная. В интервью 1929 года Альберт Эйнштейн сказал:

⊲

Я не верю в свободу воли. Я верю вместе с Шопенгауэром: мы можем делать то, что хотим, но желать мы можем только то, что должны.

Такой неосознанный потолок желаний есть у каждого. Не стоит переоценивать массовую аудиторию. В 1925 году Корней Чуковский грустно иронизировал:

⊲

Замечательнее всего, что свободы печати хотят теперь не читатели, а только кучка никому не интересных писателей. А читателю даже удобнее, чтобы ему не говорили правды. И не только удобнее, но, может быть, выгоднее. Так что непонятно, из-за чего мы бьёмся, из-за чьих интересов.

Много десятилетий спустя актёр Зиновий Гердт на вопрос: «Что вас раздражает в людях и какие их свойства вы цените?» ответил, что в любом человеке его привлекает сознание своего несовершенства, а раздражает – эпидемия комплекса собственной полноценности.

Это в полной мере касается и писателей, и читателей, а слова Гердта по сути формулируют эффект Даннинга – Крюгера: чем у человека меньше мозгов, знаний и компетенций, тем громче он высказывает экспертное мнение по любому поводу – и тем агрессивнее требует признать своё мнение единственно верным. В то же время обладатели развитого интеллекта, глубоких знаний и многогранных талантов всегда сомневаются в себе и в собственной правоте, поскольку эффект Даннинга-Крюгера действует и во встречном направлении.

Не надо писать с чувством превосходства над читателями – так же как не надо забывать о том, что существенная часть, если не большинство читателей чувствуют своё бесспорное превосходство над автором и остальной аудиторией.

Для того, чтобы убедиться в безупречном действии эффекта Даннинга – Крюгера, достаточно включить любое телевизионное ток-шоу или почитать комментарии к любой толковой публикации в любой социальной сети, не говоря уже о литературных интернет-форумах. Чем скромнее потенциал выступающего, тем больше апломба, и наоборот.

Корней Чуковский, автор с долгой историей успеха и колоссальным писательским опытом, успел написать и об этом – в 1969 году, оказавшись в больнице за неделю до последнего дня рождения и за полгода до смерти:

⊲

Здесь мне особенно ясно стало, что начальство при помощи радио, телевидения и газет распространяет среди миллионов разухабистые гнусные песни – дабы население не знало ни Ахматовой, ни Блока, ни Мандельштама. В разговоре цитируют самые вульгарные фразы, и никто не знает Пушкина, Баратынского, Жуковского, Фета – никто.

В этом океане пошлости купается вся полуинтеллигентная Русь. Это результат спецобработки при помощи газет, радио, журналов «Неделя» и «Огонёк», которые не только навязывают своим потребителям дурное искусство, но скрывают от них хорошее. Оно окружило тайной имена Сологуба, Мережковского, Белого, Гумилёва, Гиппиус, принуждая любить худшие стихи Маяковского…

Словом, вокруг я вижу обокраденные души.

Когда-то Щедрин и Кузьма Прутков смеялись над проектом о введении в России единомыслия – теперь этот проект осуществлён; у всех одинаковый казённый метод мышления, яркие индивидуальности стали величайшей редкостью.

Если уж такой мэтр, до сих пор самый издаваемый в России автор детских книг, не обольщался насчёт читателей, – более скромным авторам точно не стоит расходовать силы на переживания…

…тем более что нобелевский лауреат Иосиф Бродский предложил выход – со ссылкой на Игоря Стравинского. Когда этого композитора спросили: «Для кого вы пишете?», он ответил: «Для себя и для гипотетического alter ego».

Марина Цветаева соглашалась: «Нужно писать только те книги, от отсутствия которых страдаешь. Короче: свои настольные».

От заискивания перед читателями, тем более выдуманными, не будет литературного толку – да и коммерческого, скорее всего, тоже. В любом случае человеческая психика блокирует всё, что выходит за пределы понимания: желать мы можем только то, что должны. Даже самый фантастический мир, который создан писателем, – это реальные сюжеты, объекты и персонажи, разве что выглядящие необычно и соединённые непривычным образом.

Разные авторы по-разному связывают элементы текста, и одним из самых сильных связующих средств заслуженно считается юмор.

Уместен ли юмор в серьёзном произведении?

Уместен, если автор помнит слова Михаила Жванецкого: «Юмор должен быть проблеском, как маячок».

Чувство юмора «приводит в действие механику мысли», по замечанию великого юмориста Марка Твена. Имеется в виду не нагромождение шуток, а «остроумие глубокого чувства», как считал Достоевский. «Обладая чувством юмора, находишь удовольствие в капризах человеческой природы», – признавался Сомерсет Моэм.

Отсутствие юмора – одна из причин, по которым тяжело читать Льва Толстого. Его сын Сергей в 1923 году опубликовал брошюру «Юмор в разговорах Л.Н. Толстого» с зачином: «Отец мой, Л.Н. Толстой, был очень склонен к юмору», но привёл такие примеры папиных шуток, что неловко за них обоих. Возможно, Лев Николаевич действительно проявлял обозначенную склонность, но чувства юмора недоставало и Сергею Львовичу: видимо, это наследственное.

В каждом своём произведении Лев Толстой был удручающе, беспросветно серьёзен. У него и у его героев никогда не мелькало даже тени улыбки. А ведь эти герои жили в великосветском обществе, где искусство тонкого французского юмора числили среди важнейших достоинств.

«От великого до смешного один шаг» – по свидетельству Доминика де Прадта, повторял Наполеон осенью 1812 года, когда ему было совсем не до шуток. Отступая из России, император перефразировал цитату другого француза, писателя Жан-Франсуа Мармонтеля: «Вообще смешное соприкасается с великим».

Искушённые читатели ценят такие контрастные соприкосновения. Многие выдающиеся произведения литературы построены на этом контрасте. Но даже записи в дневниках Толстого, не предназначенные для чужих глаз, чугунно серьёзны. Тридцатилетний Лев Николаевич писал:

⊲

19 сентября. Решил, что надо любить и трудиться, и всё.

20 сентября. Устал. Не любил и не трудился.

Подобными заметками пестрят его дневники и в двадцать лет, и в восемьдесят. «9 января. 1) Встал поздно. 2) Разгорячился, прибил Алёшку. 3) Ленился. 4) Был беспорядочен. 5) Был грустен… 17 сентября. С тоской в душе шлялся утром… 13, 14, 15, 16, 17 декабря. Утром хотел писать, но не очень, и потому шил сапоги». Отпечаток этой тоски лежит на всей толстовской прозе.

То ли дело Чехов, который умел вышутить и своих героев, и себя самого:

⊲

Третьего дня я был именинник; ожидал подарков и не получил ни шиша. <…>

Я шаферствовал в чужой фрачной паре, в широчайших штанах и без одной запонки, – в Москве такому шаферу дали бы по шее, но здесь я был эффектнее всех. <…>

Вы хотите, чтобы я, изображая конокрадов, говорил бы: кража лошадей есть зло. Но ведь это и без меня давно уже известно. Пусть судят их присяжные заседатели, а моё дело показать только, какие они есть. Я пишу: вы имеете дело с конокрадами, так знайте же, что это не нищие, а сытые люди, что это люди культа и что конокрадство есть не просто кража, а страсть. <…>

Рассказ мой начинается, как начинаются вообще все лучшие русские сказания: был я, признаться, выпивши.

«Серьёзность человека, обладающего чувством юмора, в сто раз серьёзней серьёзности серьёзного человека», – говорил Чехов. Его пера достоин реальный диалог журналиста со скульптором Меркуровым:

⊲

– Вы ведь снимали маску со Льва Толстого?

– Снимал.

– Ну и что?

– Сильно прилипла борода.

«Я вовсе не хочу порочить скульптора, приводя этот как бы цинический ответ, – писал Юрий Олеша. – Он совсем и не был в эту минуту циником. Просто он ответил профессионально».

Умение даже о великом говорить с уважением, но без придыхания и временами с улыбкой – не цинизм, а писательское искусство, которое под силу немногим. Тем ценнее оно для читателей, и тем ценнее читатели, которые умеют его ценить.

Эта тема волновала Владимира Набокова, который утверждал: «Все хоть чего-то стоящие писатели – юмористы. Я не клоун, но покажите мне великого писателя без чувства юмора». Кроме того: «Чехов писал печальные книги для весёлых людей; я хочу сказать, что только читатель с чувством юмора сумеет по-настоящему ощутить их печаль». И, наконец: «Горе тому воображению, которому юмор не сопутствует».

Не надо писать слишком серьёзно. Не надо, чтобы у читателей сводило скулы. Не надо выглядеть автором из тех, о ком персонаж Грибоедова говорил: «Словечка в простоте не скажут». Люди порой иронизируют даже в критических ситуациях, а юмор – одно из немногих качеств, которое принципиально отличает человека от других животных.

⊲

– Что вам привезти? – спросил знакомый у смертельно больного Михаила Светлова, собираясь к нему в гости.

– Привезите пива, – сказал Светлов. – Рак у меня уже есть.

Знаменитое гагаринское: «Поехали!» – это юмор человека, сидящего на канистре высотой с десятиэтажный дом, полной топлива, которое может спустя долю секунды превратить космонавта в раскалённую пыль.

⊲

– Пользуйтесь, ребята! Всё-таки царские, – усмехнулся у расстрельной стены великий князь Николай Михайлович, швырнув чекистам свои сапоги.

Конечно, делать юмор связующим средством произведения необходимо с осторожностью. Аристотель, без которого в разговоре на литературную тему никуда не деться, предупреждал: «Остроумен тот, кто шутит со вкусом». Актёр Пьер Депрож больше двух тысяч лет спустя уточнил: «Смеяться можно над всем, но не со всеми».

Не выдуманный, а реальный и тем более смышлёный читатель всегда откликнется на остроумный текст, если автор учтёт рекомендацию лауреата литературной Нобелевской премии Германа Гессе: «Всякий серьёзный юмор начинается с того, что перестаёшь всерьёз воспринимать собственную персону». Отношение к себе без хотя бы лёгкой иронии губительно для писателя – и начинающего, и маститого.

Персонажи военной повести ещё одного нобелевского лауреата Генриха Бёлля «Поезд приходит по расписанию» под конец Второй мировой едут к фронту – навстречу неминуемой гибели. Они знают об этом, но всю дорогу подтрунивают друг над другом и радуются жизни, скрашивая себе последние дни.

У Томаса Манна, тоже лауреата Нобелевской премии, есть масштабный роман «Волшебная гора», где два центральных персонажа больны туберкулёзом. Это совсем не смешно, и всё же писатель, используя опыт классических британских романов, первым делом позаимствовал традиционную ироническую интонацию, которая «сказывалась даже во внешней стороне дела: неторопливый стиль повествования, сдобренный английским юмором».

Такой подход вызвал у литературоведа Александра Гениса витиеватое признание:

⊲

Вот ради этого самого «стиля» я читаю и самого Манна, и его предшественников, особенно из Англии. В каждом из таких многотомных романов царит юмор или его тень. Почти незаметная, она рассеивается привычкой. Хотя, в сущности, странно, что автор вместе с рассказчиком (а это, конечно, не всегда одно и то же) слегка подтрунивает над своими героями, читателями и самим жанром – долгим, подробным, ветвистым и беспредельно многословным. Классический роман посмеивается сам над собой, советуя не принимать себя чересчур всерьёз. Эта насмешка (скорее – усмешка) старой книги придаёт ей обаяние необязательности повествования, позволяющее ему вилять из стороны в сторону, не скупясь на слова и страницы.

В книге 1948 года «Путешествие на ˝Кон-Тики˝» знаменитый норвежский исследователь Тур Хейердал поделился историей появления россиянина в интернациональной команде. Хейердал готовил беспрецедентную океанскую экспедицию на плоту, построенном по рисункам перуанских индейцев, и обратился к академику Мстиславу Келдышу с просьбой подобрать в команду врача, который владеет английским языком и наделён чувством юмора. «Русские вполне серьёзно отнеслись ко второму пункту», – вскользь обронил норвежец.

Юмор в литературе – дело нешуточное. И очень важно помнить, что Чехов, предостерегая коллег от чрезмерной серьёзности, говорил не про убогие шуточки ниже пояса, а про юмор выше шеи.

Всё же почему нельзя писать для среднестатистического читателя?

Потому что его не существует.

Математик Абрахам Вальд обнаружил «ошибку выжившего», когда исследовал подбитые самолёты в конце Второй мировой…

…а спустя несколько лет его молодой коллега Гилберт Дэниелс, вчерашний выпускник Гарвардского университета, совершил не менее важное открытие.

В начале 1950-х военная авиация США переходила на реактивную тягу. С ростом скоростей резко возросло и количество несчастных случаев. Порой разбивались больше десятка самолётов в день. Перебирая возможные причины аварий, аналитики выяснили, что стандартные параметры кабины – размер и форма кресла, расстояние до педалей и штурвала, высота ветрового стекла и даже форма шлема – установлены по средним параметрам лётчика ещё в 1926 году и с тех пор не изменялись.

Военные решили обновить усреднённый стандарт, чтобы создать более удобную кабину. Это должно было снизить число аварий в условиях, когда пилоту на огромной скорости надо чувствовать себя комфортно, видеть любой прибор, дотягиваться до любого элемента управления самолётом и мгновенно реагировать на любое изменение ситуации.

Учёные провели крупнейшую антропометрию в истории, собрав данные о четырёх тысячах лётчиков по ста сорока параметрам – от роста и размера ноги до длины большого пальца и расстояния от глаза до уха. Вывели среднее арифметическое значение каждого параметра, составили описание усреднённого пилота и, ориентируясь на него, стали конструировать новую кабину, подходящую для всех.

Физический антрополог Гилберт Дэниелс не согласился с коллегами. Он проверил, сколько участников эксперимента вписываются хотя бы в десять главных параметров усреднённого пилота, и получил ошеломляющий ответ: ни один из четырёх тысяч. Трём из десяти характеристик соответствовали только тридцать пять обмеренных лётчиков.

Из этого Дэниелс сделал два вывода. Первый – усреднённого пилота физически не существует. Второй – кабина, спроектированная в расчёте на усреднённого пилота, в реальности не подходит никому.

Система, построенная на усреднении, бесполезна и опасна.

В отличие от военного дела, где ценой ошибки с усреднением лётчиков стали сотни человеческих жизней, в литературе усреднение читателей не ведёт к таким фатальным последствиям. Поэтому этой ошибке не придают большого значения – и она становится «ошибкой выжившего» № 72. Автор, который пишет с прицелом на несуществующего среднестатистического читателя, физически остаётся в живых, но рискует умереть или не родиться как писатель для читателей реальных.

Благодаря Гилберту Дэниелсу произошло немыслимое для армии. Там поняли, что усреднённый пилот – это бесполезная концепция, отказались от подгонки человека под стандарты системы и стали подгонять систему под человека. Сейчас по всему миру, в любом деле, где особенно важна эффективность и особенно высока цена ошибок, вся экипировка и всё оборудование соответствуют большому диапазону человеческих параметров, а не усреднённому значению.

Об этом стоит помнить и писателям. Среднестатистического читателя не существует.

Комедия Гоголя «Ревизор» пользовалась популярностью не только в России. За рубежом её тоже приняли на ура, поскольку чиновники ловчат и воруют в любой стране мира. Усреднённую Гоголем ситуацию хорошо понимали все. Казалось бы, и усреднённый читатель налицо…

…но в Персии схема дала сбой.

Центральный персонаж при первом же случае обращает благосклонное внимание на дам, попавших в поле зрения, а под конец хвастает приятелю: «И я теперь живу у городничего, жуирую, волочусь напропалую за его женой и дочкой; не решился только, с которой начать, – думаю, прежде с матушки, потому что, кажется, готова сейчас на все услуги». По персидским законам соблазнителя замужней женщины полагалось казнить без разговоров. Поэтому в переводе жену городничего, у которой возникала интрижка с героем, заменили на вторую дочь.

Усреднённый автор, который пишет по шаблонам коучей для усреднённого читателя, создаёт нечто усреднённое и схематичное. Живому читателю приноровиться к такой схеме так же сложно, как жениху разборчивой невесты в другом произведении Гоголя соответствовать заданным параметрам: «Если бы губы Никанора Ивановича, да приставить к носу Ивана Кузьмича…» – и так далее.

Схема отсекает варианты. А живой читатель индивидуален: он выбирает в тексте то, что близко лично ему. И в любом случае бессмысленно искать нечто среднее между российскими читателями и, например, японскими.

Россия и Япония – совершенно разные страны, где аудитории обладают разной ментальностью. При этом японцы любят Чехова больше, чем остальных российских классиков, и переводят чаще, но не могут по-чеховски кратко перевести название пьесы «Три сестры». В японском языке нет понятия – просто сестра. Место в семейной иерархии обозначается чётко: сестра либо старшая, либо младшая. Наиболее распространённая версия перевода дословно звучит как «Три человека старших и младших сестёр». По той же причине предметом дискуссии остаётся перевод афоризма «Краткость – сестра таланта». Сестра старшая или младшая?

Драматургия Чехова настолько популярна в Японии, что первой премьерой токийского театра «Юракудза» в декабре 1945 года, спустя всего несколько месяцев после атомных бомбардировок и окончания Второй мировой войны, стала постановка пьесы «Вишнёвый сад»…

…и всё же особенную любовь японцев Чехов завоевал «рассказами величиной с ладонь», традиционными для японской литературы. Он умел отразить весь мир в одной капле росы, видел очарование в простоте и естественности, вместе с читателями грустил о скоротечности жизни и оставлял им то, что в Японии называется ёдзё: послечувствование, невыраженные эмоции, которые заставляют ещё долго размышлять над прочитанным.

Пронзительный рассказ «Ванька» известен всей России благодаря школьному курсу литературы и всевозможным хрестоматиям. Он был опубликован при жизни Чехова в учебном пособии для российской начальной школы и переведён сразу на все основные европейские языки. Лев Толстой называл рассказ «особо выдающимся». Но многие современники встретили публикацию в штыки…

…а многие нынешние читатели после первого же абзаца и вовсе бросают читать о трагической судьбе Ваньки Жукова, возмущаясь тем, что «бумага лежала на скамье, а сам он стоял перед скамьёй на коленях». Это шутка такая? Нельзя было бумагу на стол положить?

Чехов писал рассказ не для читателя, усреднённого по десятку или сотне параметров. Главный параметр живых, психически здоровых людей – сочувствие к страданиям девятилетнего ребёнка, который оказался в аду. Такие читатели оплакивают Ваньку не только в России, но и в Японии, и по всему миру.

Рассуждения об отношениях авторов художественной литературы с читателями можно закончить словами из подписи Амедео Модильяни к портрету Анны Ахматовой:

⊲ Жизнь состоит в дарении. От немногих – многим. От тех, кто знает и имеет, – тем, кто не знает и не имеет.

Читатель сам решит, принимать или не принимать дар писателя. Но читатель реальный, а не среднестатистический.

Что в итоге?

Две «ошибки выжившего», касающиеся взаимоотношений писателя с читателями:

№ 71 – писать, глядя не в себя, а в сторону некой усреднённой аудитории, хотя в этом не добился успеха даже Пушкин;

№ 72 – писать с прицелом на выдуманного, не существующего в реальности среднестатистического читателя.

Не надо писать для выдуманной аудитории: тот, кто ориентируется на усреднённого читателя, сильно рискует потерять реального.

Не надо писать с чувством превосходства над читателями: эффект Даннинга-Крюгера действует безупречно и не нуждается в лишнем подтверждении.

Не надо писать слишком серьёзно: человек отличается от других животных чувством юмора и способностью к самоиронии, а расстояние от великого до смешного – один шаг.

О деликатном

«Все животные равны, но некоторые животные более равны, чем другие», – постановили персонажи романа Джорджа Оруэлла «Скотный двор».

При всей щекотливости цитаты в литературе дела обстоят схожим образом: составлять тексты могут все владеющие грамотой, но писатели выделяются из общей массы пишущих.

Чем писательский взгляд отличается от читательского?

Тем же, чем кругозор отличается от точки зрения.

В интернете ролик «Как вскипятить воду» набирает полтора миллиона просмотров. Наверняка большинство зрителей – не умственно отсталые, а любопытные. Они пытаются взглянуть с точки зрения авторов на то, как в кастрюлю наливают воду и ставят на огонь.

Единственный замысел такого ролика – монетизация многочисленных просмотров. Ни к чему обсуждать, плохо это или хорошо: это данность, и у каждого автора свой путь к массовой аудитории. Кастрюля по-честному маячит в кадре до тех пор, пока вода не вскипит.

Схожий трюк столетиями применялся на ярмарках. У входа в шатёр зазывала кричал: «Путешествие вокруг света всего за копейку!» – и к нему выстраивалась очередь. Скромная плата позволяла войти в тёмный шатёр, посреди которого на табуретке стояла горящая свеча. Вошедшего обводили кругом табуретки, и он действительно совершал в полумраке путешествие вокруг света. При этом над головой у него могли держать кастрюлю воды, чтобы получилось кругосветное путешествие под водой.

На выходе из шатра путешественник отвечал на вопросы любопытных и, само собой, не признавался, что его облапошили, а хотел, чтобы остальные тоже остались в дураках. Ярмарка – место людное, очередь росла, и в кассе организаторов копеечного аттракциона звенели полновесные рубли.

Литература – не кастрюля в интернете и не ярмарка. Читатель скорее промолчит о хорошей книге, чем станет рекламировать плохую. А писатель вместо ярмарочного трюка использует феномен, получивший известность в 1960-е годы и названный в честь Жана Пиаже.

Этот французский учёный проводил безобидные психологические эксперименты с участием детей и выяснил интересную закономерность. Если, к примеру, усадить за стол большого плюшевого медведя, а напротив – пятилетнего ребёнка, и предложить ребёнку нарисовать то, что он видит, – на листе появится изображение медведя. Если попросить ребёнка нарисовать то, что видит медведь, картинка не изменится. На ней по-прежнему будет медведь.

Это одно из проявлений феномена Пиаже. Дети до семи-восьми лет, а многие и до более позднего возраста, смотрят на мир только со своей точки зрения. Поэтому снова и снова будут рисовать то, что видят сами, независимо от поставленной задачи. Пиаже назвал такое свойство эгоцентризмом.

Читатели эгоцентричны, как дети. Мир для них выглядит так и только так, как они его видят…

…а писателя отличает умение смотреть на людей, объекты и события глазами своих персонажей, с разных сторон и под разными углами. Это и есть кругозор, который писатель предлагает читателю вместо застывшей точки зрения.

Можно снова вспомнить рассказ Акутагавы Рюноскэ «В чаще», где несколько совершенно разных персонажей делятся своими совершенно разными взглядами на одно и то же событие. Сумма этих взглядов даёт объёмную картину произошедшего.

Чем сильнее писатель, чем шире его кругозор и умение смотреть на мир чужими глазами, тем больше у читателей поводов для восторга и тем больше у писателя шансов на успех. Как говорил Гоголь: «Вдруг просветляется взгляд, раздвигается дальше его кругозор… и он сам как бы облекается величием, становясь превыше обыкновенного человека».

Не надо писать, если кругозора нет и авторский взгляд остаётся на уровне точки зрения читателя.

Британский литературный критик Мартин Эмис в 1980 году опубликовал эссе об Энтони Бёрджессе, где разделил писателей на две группы. Одни раскрывают характеры персонажей, мотивы их поступков и конфликты через действие. Другие делают упор на живость ума, идей и языка. По мнению Эмиса, профессиональный рост отдаляет писателя от первой группы и приближает ко второй.

Прав критик или нет, но в обоих случаях автор даёт читателю возможность взглянуть на мир с непривычного ракурса, просто для этого в разных группах используются разные техники.

Не секрет, что архитектор прячет свою бездарность под плющом, повар под майонезом, а врач под простынёй в морге. Писатель прячет отсутствие кругозора под якобы гениальной идеей и разнообразными фокусами. Порой к этому прибавляется боязнь писать просто: вдруг читатели решат, что автор недостаточно умён? Хотя вряд ли можно заподозрить в глупости Альберта Эйнштейна, который настаивал, что всё должно быть изложено так просто, как только возможно.

Пытаясь удержать внимание читателей и подчеркнуть свою непростоту, автор-усложнитель изъясняется путаными многозначительными фразами, наполняет текст загадками, ребусами, перефразированными цитатами, намёками на тайные знания… Этот камуфляж иногда работает и может быть уместен в формате небольших интернет-публикаций, но двигаться таким путём в литературе – «ошибка выжившего» № 73.

Во-первых, среди читателей не так много любителей постоянно разгадывать загадки.

Даже самый упёртый спортсмен должен делать перерывы в тренировках. Даже самое изысканное блюдо приедается, если его подают на стол каждый день.

В историческом анекдоте рассказывается об одном из французских королей, которого кардинал упрекал за измены королеве с другими женщинами. Уязвлённый монарх распорядился, чтобы на королевских обедах священника-моралиста кормили только его любимым блюдом – сладкой индейкой. А когда кардинал вскоре возненавидел индейку и попросил говядины или свинины, король назидательно сказал ему: «Вот и для меня жена – такая же сладкая индейка».

Есть более современный анекдот о журнале «Плейбой» для женатых мужчин, где на центральном развороте в каждом номере публикуется фотография одной и той же девушки.

Во-вторых, чересчур мудрёные загадки небезопасны.

Древние греки рассказывали, что Гомер доживал свой век на острове Иос и услышал загадку местных рыбаков: «У нас есть то, чего мы не ловили, а то, что мы поймали, мы выбросили». Великий слепец перебрал всю морскую живность, но не смог угадать, о чём идёт речь. Весёлые рыбаки признались, что имели в виду вшей. От досады Гомер по пути к дому забыл осторожность, споткнулся, упал, расшиб голову и умер. Вряд ли кто-то из авторов желает такой участи своим читателям.

В-третьих, коварное предупреждение сделал Фёдор Тютчев, используя привычную для себя краткую стихотворную форму:

⊲

Природа – Сфинкс. И тем она верней

Своим искусом губит человека,

Что, может статься, никакой от века

Загадки нет и не было у ней.

По древнегреческой легенде, Сфинкс, или Сфинга, – это чудовище с женским лицом, телом льва и крыльями грифона. Каждого, кто не мог отгадать загадку Сфинкса, ждала смерть. Один из возможных смыслов четверостишия Тютчева – в том, что существуют загадки, понимание которых недоступно человеку, и не стоит рисковать зря.

Читатели, которые возьмутся разгадывать бесчисленные писательские загадки, рискуют разделить участь Гомера и жертв Сфинкса. Писатель останется без читателей, но какой в этом смысл для него и для них? Кому интересна глупая игра, в которой все проигрывают?

В-четвёртых, смышлёный читатель может истолковать слова Тютчева так, что загадок в действительности нет, а все ухищрения автора – это камуфляж: маскировка отсутствия кругозора и таланта, попытка слепить нечто из ничего. Автор будет разоблачён, успеха ему не видать.

Пятую причину, по которой слишком сложный текст вреден, назвал великий врач Парацельс: «Всё на свете – яд, и ничто не бывает без яда; лишь доза делает вещь неядовитой». Автору необходимо дозировать сложности, чтобы не отравить читателя. Без учёта этой рекомендации «Антикоучинг» был бы написан гораздо сложнее.

«Любая формула, включённая в книгу, уменьшает число её покупателей вдвое», – делился своим наблюдением физик и популяризатор науки Стивен Хокинг, но сам не искал простых путей. Скажем, в 2009 году он расщедрился на феерическую вечеринку для всех желающих, но объявил о её начале после окончания. Заранее узнать о том, что вечеринка состоится, могли только путешественники во времени. В гости к Хокингу не пришёл никто.

Выдающийся учёный таким образом иллюстрировал конкретную научную мысль. Отсутствие гостей его устраивало. Писателю, которому для успеха нужна как можно более широкая аудитория, лучше воздержаться от подобных экспериментов и рассчитывать не на парадоксы Хокинга, а на феномен Пиаже.

Читатель – эгоцентричный ребёнок, но не член кружка юных физиков-космологов.

Не надо писать, усложняя текст ради того, чтобы покрасоваться собственной сложностью. Одна из важных составляющих писательского мастерства – умение почувствовать и выдержать баланс простоты в тексте даже на самую сложную тему. Если уж брать пример с классиков, то именно в этом.

Уместен ли мат в художественной литературе?

Уместен – как выразительное средство для воплощения замысла писателя, если его употребление не нарушает гражданских законов и служит решению художественных задач.

Хорошо известны матерные поэмы Ивана Баркова и Василия Пушкина. До сих пор популярны матерные «Русские заветные сказки» Александра Афанасьева. Мат встречается у Александра Пушкина, Михаила Лермонтова, Ивана Тургенева и Николая Некрасова…

Жаль, что яркие цитаты здесь неуместны.

Способность Льва Толстого разговаривать матом поразила Максима Горького, который надеялся услышать рецензию на свои рассказы: «С обычной точки зрения речь его была цепью неприличных слов. Я был смущён этим и даже обижен; мне показалось, что он не считает меня способным понять другой язык».

Впрочем, Горький мог спровоцировать Толстого лексикой некоторых своих героев. Чехов советовал ему «не щадить в корректуре» бранные выражения: «Вы по натуре лирик, тембр у Вашей души мягкий. Если бы Вы были композитором, то избегали бы писать марши. Грубить, шуметь, язвить, неистово обличать – это несвойственно Вашему таланту».

Сохранилось и воспоминание Ивана Бунина о матерных словах в речи Льва Толстого: «Употреблял, и даже очень свободно – так же, как все его сыновья и даже дочери, так же вообще, как все деревенские люди, употребляющие их чаще всего по привычке, не придавая им никакого значения и веса».

Сам Бунин овладел матом с помощью паренька, взятого с этой целью из деревни. Он составил целый словарь матерных слов и выражений, но писал об Александре Куприне: «Соловьём заливается. Гениально ругался. Бесподобно. Талант и тут проявлялся. Самородок. Я ему даже позавидовал».

Мат – это неотъемлемая, весьма обширная часть русского языка. Тот, кто знает язык, владеет и матом. Большие знатоки способны осмысленно воспроизвести грандиозные матерные тирады, состоящие из десятков и даже сотен слов: малый шлюпочный загиб, большой шлюпочный загиб, петровские загибы, казачий загиб… Сами названия говорят о старинной традиции употребления мата, которая уходит корнями в древние языческие заклинания и ритуалы.

Однако существует понятие табуированной лексики. Не всяким навыком стоит пользоваться публично. К тому же у большинства носителей русского языка мат остаётся свидетельством убожества словарного запаса, языковым мусором и в лучшем случае – средством усиления экспрессии. Разговаривать матом, а не ругаться, по-настоящему способны немногие.

Современные авторы нередко пытаются выделить свои тексты из общей массы с помощью мата. Обычно это происходит по причине личных комплексов или снобизма – как у Толстого, который, по мнению Горького, решил, что аристократу полагается снизойти до человека из народа и говорить матом для доходчивости.

Когда автор пишет матом, происходит то же, что в театре, где беспомощный режиссёр ставит пьесу Чехова «Три сестры» и раздевает актрис догола, чтобы показать их незащищённость от враждебного мира. За отсутствием таланта и фантазии в голову больше ничего не приходит, а демонстрация со сцены вторичных половых признаков может спасти провальную постановку.

Набоков называл фантазию самым важным компонентом писательского дарования. Авторы, которым с дарованием не повезло, пишут матом в надежде показаться оригинальными и повлиять на читательские эмоции.

«Трудно сказать что-то настолько глупое, чтобы удивить Россию», – считал начальник отечественной внешней разведки, генерал-лейтенант Леонид Шебаршин. Удивить матом тоже не выйдет. В мате нет оригинальности – материться умеют все. Авторского стиля мат не создаёт: стиль – это нужные слова в нужных местах…

…а если убрать мат из бездарного текста, всё достоинство которого заключено в том, что он написан матом, – не останется ничего: ни сильных мыслей, ни сильных чувств.

Конечно, матом удобно выражать эмоции. Но эмоции, записанные словами, – это не литература. Они обращаются к инстинктам, а не к разуму, и адресованы животной сущности, а не человеческой.

Задолго до того, как мат распространился в публичных текстах и стал основой для языка многих популярных блогеров, академик Лихачёв рассказывал:

⊲

У меня очень много писем по поводу мата или, как осторожнее говорили до революции, «трёхэтажных выражений». Если бесстыдство быта переходит в язык, то бесстыдство языка создаёт ту среду, в которой бесстыдство уже привычное дело.

Не надо писать матом, если это трюк ради трюка и очередной способ маскировки собственной серости.

На классиков ссылаться бесполезно. Мастера употребляли мат со вкусом – и только там, где он был по-настоящему необходим. Пушкин горевал, когда из драмы «Борис Годунов» пришлось вымарать матерные диалоги народных персонажей, потому что без мата они звучали ненатурально. А в остальном ему хватило богатства русского языка.

Автору, который испытывает соблазн воплотить свой замысел с помощью мата, стоит для пробы написать тот же текст, не используя табуированную лексику. Проба покажет, остались ли в написанном чувства и мысли. Если нет – самое время задуматься о смене занятия, чтобы не пополнять армию посредственностей. И только если чувства и мысли обнаружатся, но без мата утратят какие-то необходимые качества, – делать нечего, мат придётся добавить…

…но дозированно, как учил Парацельс, и лишь туда, где без него действительно не обойтись.

Каким правилам следовать писателю?

Никаким.

Кроме одного: приобретать и постоянно совершенствовать навыки писательской профессии. Хотя знание правил не помешает.

На литературу распространяется остроумное замечание балетмейстера Джорджа Баланчина: «Сплясать может и медведь, но чтобы выделывать балетные па, надо долго учиться. Понимать их тоже непросто, особенно когда балерина изображает руками Правосудие».

В творчестве знание правил не требует их обязательного исполнения. Пабло Пикассо рекомендовал: «Учите правила как профессионал, чтобы нарушать их как художник».

Коучи мотивируют паству на карьерный рост, а не на повышение квалификации. «Требуйте большего, ведь вы этого достойны», – говорят они вместо того, чтобы сказать: «Развивайте мозг и навыки, становитесь профессионалами». Продуктом коучинга становятся неоправданно мотивированные любители. Они могут выучить правила, но нарушают их не как художники, а как дети, которые бьют камнями соседские окна.

⊲

Пассажирский авиалайнер выруливает на взлёт. В салоне рассаживается делегация профессоров. Стюардесса объявляет, что самолёт сделан их учениками. Профессора пугаются и требуют отменить рейс. Кто-то бежит к двери с криком: «Выпустите нас! Мы разобьёмся!» И лишь один профессор спокойно возражает: «Если самолёт сделали наши ученики, мы даже не взлетим».

Литературные коучи не отвечают за результаты коучинга, хотя их самолёты не взлетают, а те, которым всё же удаётся взлететь, разбиваются.

«Мудрые философы – хорошие люди, и простые крестьяне – хорошие люди, а всё зло – от полуобразованности», – заметил больше четырёх веков назад французский философ Монтень. Он тоже видел разницу между образованностью и образованием. В контексте антикоучинга это разница между зазубриванием правил и умением художественно их нарушать.

О том, что правила представляют собой техническую информацию, которая отличается от нравственных норм, говорил коллега Монтеня, российский философ Григорий Померанц:

⊲

Одна из проблем, которую нельзя решить высокоточными ракетами, – миллиарды недорослей, недоучек, недоразвитков. Примитивные народы умели воспитывать своих мальчиков и девочек. Простая культура целиком влезала в одну голову, и в каждой голове были необходимые элементы этики и религии, а не только техническая информация. Культура была духовным и нравственным целым. Естественным примером этой цельности оставались отец с матерью. Сейчас они банкроты. Тинейджер, овладевший компьютером, считает себя намного умнее деда, пишущего авторучкой.

Такому умному подростку отчего-то не приходит в голову, что компьютер придумали деды и они же создали базовый софт.

Желающим писать отчего-то не приходит в голову, что ни один успешный писатель не сделал карьеру, следуя правилам коучей. Тысячи авторов исправно вливаются в число жертв коучинга и финансово поддерживают коучей вместо того, чтобы инвестировать в себя.

Как? Об этом уже было сказано. Чтение и непрерывное самообразование требуют усилий, но без них не обойтись. Никакие правила, никакой прослушанный курс или полученный сертификат сами по себе ничего не напишут, а текст, составленный по правилам коучей, останется одним из бесчисленных наборов банальностей, записанных более или менее подходящими словами.

В 1852 году исчерпывающе высказался Иван Тургенев:

⊲

Кружок – это гибель всякого самобытного развития; кружок – это безобразная замена общества. В кружке поклоняются пустому краснобаю, самолюбивому умнику, довременному старику, носят на руках стихотворца бездарного, но с «затаёнными» мыслями. В кружке наблюдают друг за другом не хуже полицейских чиновников… О, кружок! Ты не кружок, ты заколдованный круг, в котором погиб не один порядочный человек!

Литературные коучи не учат писателей – в своих кружках они натаскивают участников тусовки, живущей по принципам террариума единомышленников. «При чём тут борщ, когда такие дела на кухне?!» – говорил Михаил Жванецкий. И литература тоже ни при чём.

Двести лет назад комедийный драматург Эжен Скриб издевался над кухней творческого сообщества:

⊲

Нас человек десять закадычных друзей, и мы друг друга продвигаем, друг друга поддерживаем, друг другом восхищаемся. Мы составляем общество взаимного восхваления. Один вкладывает своё состояние, другой вкладывает свой гений, третий ничего не вкладывает, но, в конце концов, продвигая друг друга, мы все как один достигаем своей цели.

Эти правила организации успеха действуют по-прежнему. Их стоит знать, но восхваление и продвижение друг друга – совсем не то же самое, что создание произведений художественной литературы, как и продвигаемый автор текстов – совсем не то же самое, что писатель.

Юрий Олеша назвал писателей «инженерами человеческих душ». Плохие инженеры работают строго по чужим правилам. Хорошие инженеры используют законы мироздания и создают свои собственные правила.

В 1772 году инженер Иван Кулибин задумал связать центральную часть Петербурга с Васильевским островом при помощи однопролётного моста длиной триста метров.

Ничего подобного в то время строить не умели. Газета «Санкт-Петербургские ведомости» писала: «Лондонская академия назначила дать знатное награждение тому, кто сделает лучшую модель такого моста, который состоял бы из одной дуги или свода, без свай и был бы утвержден своими концами только на берегах реки». Британцы тоже страдали от необходимости тратить огромные деньги на опоры для многопролётных конструкций или пользоваться наплавными мостами, которые приходилось разбирать каждую весну и осень, а потом заново собирать. Во время ледохода и замерзания реки её берега надолго теряли связь друг с другом.

Кулибин разработал небывалую конструкцию и с помощью грузов на верёвках определил поведение деталей. Действовать пришлось интуитивно: тогда не существовало науки о сопротивлении материалов и ещё не были открыты многие законы механики. Великий математик Леонард Эйлер позже подтвердил теоретические расчёты…

…но главное – конструкция выдержала проверку на практике. Кулибин построил модель моста, велел нагрузить её многими тысячами пудов железа и кирпичей и сам прогуливался из конца в конец пролёта. Так возникла легенда, популярная среди торопливых блогеров, – о мастере, который стоял под мостом во время испытаний.

Награды от британцев российский инженер не дождался, но показал, что незыблемые правила можно с успехом нарушать.

Конечно, не всем инженерам быть Кулибиными. Не всех инженеров человеческих душ посещают литературные озарения. Но если не стремиться к постоянному развитию, инженер сползает на уровень техника. Его могут продвигать коллеги – по правилам Эжена Скриба; он может получать почётные звания и премии, но не станет настоящим писателем. «Тень, знай своё место!» – говорил персонаж пьесы-сказки Евгения Шварца. В литературе работающих строго по правилам ждёт судьба тени.

Стремление к прогрессу не означает погоню за постоянной новизной. Об этом хорошо сказал актёр Донатас Банионис: «В искусстве надо искать не новое, а вечное. Если поменять местами пиджак и брюки – это будет ново, но глупо».

Автор может всю жизнь разрабатывать одну тему и удивлять читателя не новизной, а неожиданными поворотами сюжета, остротой конфликтов, парадоксами, кругозором, наблюдательностью, стилем и слогом, увлекательными историями…

Не надо писать по правилам, которые сдерживают развитие профессиональных писательских навыков.

Оригинальный пример опасности, скрытой в правилах, есть у Марка Твена. Герой рассказа «Знаменитая скачущая лягушка из Калавераса» зарабатывал на собачьих боях большие деньги. Его пёс пользовался одним и тем же приёмом:

⊲

Вцепится другой собаке в заднюю ногу, да так и замрёт. Не грызёт, понимаете ли, а только вцепится и повиснет, и будет висеть хоть целый год, пока не одолеет. Смайли всегда ставил на него и выигрывал, пока не нарвался на собаку, у которой не было задних ног, потому что их отпилило круглой пилой.

Правило не сработало. Пёс-чемпион, потрясённый нарушением привычного порядка, «отошёл, хромая, в сторонку, лёг на землю и помер».

Правила требуют безоговорочного поклонения авторитетам на пьедесталах с золотыми табличками. Пушкин – «наше всё», Лев Толстой – «глыба», Максим Горький – «буревестник революции»… На этот счёт весело прошёлся Ринго Старр, барабанщик группы «Битлз», который сидел за ударной установкой позади своих партнёров:

⊲

Вот вы вспоминаете «Битлз» как милых и симпатичных ребят, а мои воспоминания совсем другие. Для меня «Битлз» – три задницы. Потолще – Пола… ой, простите, сэра Пола. Тощая – Джорджа и самая вертлявая – Джона. Правда, эхо из зала доносило их музыку и до меня, и я должен сказать, что эти задницы писали отличную музыку.

Чрезмерная серьёзность делает авторитетов истуканами, а тех, кто им поклоняются, – персонажами, о которых писал Григорий Горин: «Серьёзное лицо ещё не признак ума, все глупости на земле делаются именно с таким выражением лица».

В 1946 году постановлением оргбюро ЦК ВКП(б) «О журналах ˝Звезда˝ и ˝Ленинград˝» чиновники запретили Анне Ахматовой и Михаилу Зощенко заниматься литературой. От советских писателей требовалось писать по правилам, а эти мастера писали по-своему, и в сравнении с ними правильные авторы выглядели убого.

Только через десять лет, в 1956-м, когда мрак на некоторое время рассеялся, Ахматова смогла во всеуслышание сказать:

⊲

Того, что пережили мы, – да, да, мы все, потому что застенок грозил каждому! – не запечатлела ни одна литература. Шекспировские драмы – все эти эффектные злодейства, страсти, дуэли – мелочь, детские игры по сравнению с жизнью каждого из нас. О том, что пережили казнённые или лагерники, я говорить не смею. Это не называемо словом. Но и каждая наша благополучная жизнь – шекспировская драма в тысячекратном размере. Немые разлуки, немые чёрные кровавые вести в каждой семье. Невидимый траур на матерях и жёнах. Теперь арестанты вернутся, и две России глянут друг другу в глаза: та, что сажала, и та, которую посадили. Началась новая эпоха. Мы с вами до неё дожили.

От большинства правильных писателей, которые аплодировали постановлению ЦК, в литературе не осталось и следа. Их имён, а тем более текстов, никто уже не вспомнит, – в отличие от того, что писали Ахматова и Зощенко.

Не надо писать по правилам, если хочется профессионального успеха, а не заслуг мушки-однодневки.

Одним из выдающихся «литературных негров» Александра Дюма-отца был Понсон дю Террайль. Как и другие наёмники знаменитого писателя, он вскоре начал самостоятельную карьеру, придумал авантюриста-супергероя за многие десятилетия до появления Арсена Люпена и Фантомаса и прославился благодаря серии романов «Удивительные похождения Рокамболя».

Феноменальный успех сделал супергеройские книги эталоном авантюрно-криминальной литературы. С романами дю Террайля сравнивали, в том числе, «Преступление и наказание»: по мнению современников, это был прежде всего остросюжетный детектив. «Немногим выше Рокамболя» – так оценил роман Достоевского французский романист Эмиль Золя.

С ростом популярности дю Террайля стали расти его гонорары. Издатель терпел какое-то время, а когда Понсон дописывал очередную книгу – объявил о расторжении контракта. Предполагалось, что серию продолжат более дешёвые авторы…

…но не тут-то было. Мстительный дю Террайль закончил роман сценой, где Рокамболя схватили, оглушили, заковали в цепи, посадили в стальную клетку, вывезли в открытое море и сбросили в пучину вод. Ни один автор, нанятый издателем, не сумел придумать, как в начале следующей книги спасти героя из безнадёжного положения.

Тем временем читатели верили, что их любимец выжил, и требовали новых «Удивительных похождений Рокамболя». Во избежание скандала и разорения издателю пришлось возобновить контракт с дю Террайлем, согласиться на финансовые условия романиста и вместе с читателями ждать продолжения серии. Он терялся в догадках о том, как писатель воскресит героя…

…а дю Террайль начал очередной роман фразой: «Рокамболь вынырнул на поверхность, огляделся и, делая мощные гребки, поплыл к берегу».

Авторы-середнячки, которых нанимал издатель, сочиняли по правилам. Но подобные пируэты – мимо правил: для них необходимо профессиональное писательское мастерство, полёт фантазии и умение нарушать правила как художник.

Насколько писатель зависит от вдохновения?

У Аркадия Гайдара сказано: «Что такое счастье – это каждый понимал по-своему».

О том, что такое вдохновение, договориться тоже пока не удалось. Чувство душевного подъёма? Неудержимый полёт фантазии? Диктовка текста свыше? Отсутствие творческого ступора?

Со ступором проще.

Автор «Английского пациента», оскароносный кинорежиссёр и драматург Энтони Мингелла говорил: «Я просто прекращаю писать всякий раз, когда понимаю, что больше не могу. Я жду, когда заветный ящик откроется. Ожидание – это часть писательской работы».

Авторы, похожие на Мингеллу, зависят от вдохновения, как от фокусника, который вынимает из своего ящика то, что поможет продолжить работу.

Рэй Брэдбери описывал ступор подробнее:

⊲

Посреди работы ваш мозг вдруг пустеет и говорит вам: «Нет, это всё». О’кей. Вас же предупреждали, не так ли? Ваше подсознание говорит вам: «Ты мне больше не нравишься. Ты пишешь о том, на что мне наплевать». Вас волнуют политические или социальные темы. Вы пишете о том, что принесёт пользу миру. К чёрту! Я не хочу писать то, что будет полезно миру. Если это всё-таки случится, о’кей, но специально писать об этом я не хочу. Я хочу писать в своё удовольствие. Я ни дня в своей жизни не работал.

Мастер считал удовольствие ключом к тому, что можно назвать вдохновением. А удовольствие не бывает постоянным, как и выработка гормона дофамина, от которого оно зависит. Писатель трудится не только умом и душой: эндокринная система тоже принимает участие в работе и ей периодически нужен отдых.

Стивен Кинг на этот счёт высказывался более сурово: «Те, у кого нет опыта, ждут вдохновения, остальные просто встают и идут на работу». Правда, сам Кинг многие годы принимал разнообразные стимуляторы, и его опыт – уж точно не пример для подражания.

В любом случае заниматься писательством без подъёма, без ощущения полёта фантазии, без удовольствия, просто как одним из видов производственной деятельности – «ошибка выжившего» № 74. Такое занятие под силу любому, и если бы Кинг не лукавил, если бы писательство было рутинной работой, никакой литературы не появилось бы и в помине.

Не надо писать, механически составляя тексты. Литература – это пища духа: неспроста у слова вдохновение тот же корень, что и у слова дух.

Превращать писательство в шаманство тоже ни к чему. Хотя и у шаманских ритуалов, и у писательских есть свои приёмы. Их каждый автор вырабатывает сам, в зависимости от своей индивидуальности. Лауреат литературной Нобелевской премии Эрнест Хемингуэй видел работу писателя так:

⊲

Лучше всего остановиться, когда у вас всё получается и вы точно знаете, что случится дальше. Всё равно, если вы будете писать каждый день, вы никогда не застрянете. Всегда останавливайтесь, когда будет казаться, что всё получается, и не старайтесь не думать об истории до следующего дня. Тогда вы заставите свое подсознание работать. Но если вы будете специально думать над историей, то это всё погубит, ваш мозг устанет к тому моменту, когда вы только сядете писать.

Слово в защиту обязательного отдыха звучит убедительно, как и упоминание ежедневной практики. Нельзя перегружать сознание, чтобы оно не надорвалось. К тому же подсознание всё равно продолжит трудиться и сообщит отдохнувшему сознанию то, что необходимо для продолжения работы.

С Хемингуэем соглашается успешный современный романист Нил Гейман, который добавил к отдыху эффективный приём:

⊲

Отложите текст на несколько дней или больше, попробуйте не думать о нём. А потом сядьте и прочитайте его так, будто раньше никогда не видели. Лучше в распечатанном виде, но это лишь моё мнение. Читайте с самого начала. Делайте пометки, если поймёте, что надо что-то изменить. Скорее всего, дойдя до конца, вы будете в восторге от текста и поймёте, какими должны быть следующие несколько слов.

Такой способ преодоления каждого этапа с разбега хорош ещё и тем, что позволяет по ходу работы редактировать текст и постоянно освежать в памяти уже написанное. Приём особенно удобен для романиста, который работает с большим числом персонажей, сюжетных линий и конфликтов.

Слова композитора Геннадия Гладкова о вдохновении подходят к литературе не хуже, чем к музыке:

⊲

Обычно я тихо сижу дома и работаю. Главное – поймать волну, которая идёт не от меня. То есть я как приёмник, если я поймаю эту волну, возникнет что-то интересное. Вот и всё. А изобретать можно что угодно, хоть велосипед. Можно научиться переставлять ноты, но это уже будет не искусство. Здесь такая же разница, как между обоями и высокохудожественной картиной. Музыка пишется либо сразу, либо никогда. Она приходит свыше.

Неожиданный математический подход к писательской работе предлагал Марк Твен: «Чтобы достичь успеха, надо начать. А чтобы начать, надо разбить сложную непосильную задачу на маленькие, легко достижимые, и начать с самой первой».

Писатель привёл идеальный пример алгоритма – инструкции к пошаговому решению задачи. Правда, в литературе на каждом шагу всё равно понадобится как минимум фантазия, которой у самого Твена было хоть отбавляй.

Об этом говорил Николай Чернышевский: «Вдохновение есть особенно благоприятное настроение творческой фантазии», а ироничный Александр Куприн усмехался: «Ну, я понимаю: талант, гений, вдохновение свыше… это Шекспир, Гёте, Байрон, Гомер, Пушкин, Сервантес, Данте, небожители, витавшие в облаках, питавшиеся амброзиею и нектаром, говорившие с богами, и так далее и тому подобное».

Сам Куприн тоже не возражал против амброзии, а выпив, черпал вдохновение в разговорах с богами, цирковыми борцами, женщинами непростой судьбы и витавшими в облаках авиаторами.

В тон ему иронизировал нобелевский лауреат Уильям Фолкнер: «Я пишу, только когда приходит вдохновение. К счастью, оно является каждый день в девять утра».

Собственно, все успешные авторы согласны с тем, что писателю надо пошевеливаться и делать своё дело. Если речь и заходит об ожидании вдохновения, ждать они рекомендуют в перерывах на отдых.

«Даже если вы находитесь на правильном пути, вас собьют, если вы там просто сидите», – говорил журналист и актёр Уилл Роджерс, занесённый в Книгу рекордов Гиннесса. О том же сказал и Антуан де Сент-Экзюпери: «Нельзя сидеть на месте – вдруг где-то рядом оазис?»

За вдохновением, чем бы оно ни было, дело не станет. А писатель должен ловить волну, писать, отдыхать и писать дальше.

Как долго пишется роман?

Нет ответа…

…или можно сказать, что ответ не имеет смысла, как и сам этот вопрос, который регулярно задают в интервью и на встречах с читателями.

«Пока меня не спрашивают об этом, я знаю; когда спрашивают, я не знаю», – признавался Блаженный Августин больше полутора тысяч лет назад. Зато всезнающие современные коучи обещают пастве определённый творческий результат в определённые сроки. Но считать какой бы то ни было срок нормативом для создания успешного произведения – «ошибка выжившего» № 75.

Говорить можно лишь о том, что издатели берутся за одну-две книги одного писателя в год. Если выпускать больше, рынок не успеет их переварить, если меньше – читатели успеют забыть имя автора: деньги, потраченные издателем на рекламу и продвижение, окажутся выброшенными. То есть частота публикаций диктуется спецификой бизнеса и ритмом книжных выставок, ярмарок, фестивалей… Это снова маркетинг, а не литература.

Время работы над романом зависит от слишком большого числа условий и может быть любым. Любой ответ или нет ответа – разницы никакой. Сказанное касается не только романа: повесть и рассказ меньше по объёму, но не по сложности.

«Если двое совершают одно и то же странствие в одно и то же время, то человек, который быстро бежит с частыми передышками, потратит труда столько же, сколько тот, кто идёт медленно без перерыва», – считал Леонардо да Винчи, но в литературе разные авторы тратят разное количество труда и времени.

Достоевский, припёртый к стенке кредиторами, надиктовал роман «Игрок» за двадцать шесть дней.

Алексей Толстой успел написать не больше половины романа «Пётр Первый», хотя подступался к материалу с 1915 года, официально начал свой главный опус в 1929 году и продолжал работу над ним больше пятнадцати лет, до самой смерти.

Эльза Триоле – российская эмигрантка и первая женщина-лауреат Гонкуровской премии, самой престижной во Франции, – выпускала по роману в год.

Иван Гончаров мог позволить себе писать романы по двадцать лет.

Современные популярные авторы приспосабливаются к ритму работы издателей и рынка. Вероятно, некоторые были бы рады ежегодно писать больше одной-двух книг, некоторые – меньше, но те и другие вынуждены подыгрывать системе. С одной стороны, это дисциплинирует. С другой – идёт в ущерб творчеству.

Приходится искать компромиссы. Плодовитый Стивен Кинг пытался публиковать вместо одной книги несколько и делал это под псевдонимом. Романы получались разнообразными, но неравноценными. Виктор Пелевин выдерживает норму – один роман в год, но пишет по сути одну и ту же книгу, выдавая узнаваемые вариации на прежнюю тему…

Автор, за спиной которого нет успешных изданий, а впереди – жёстких обязательств перед издателем, находится в более выигрышном положении по сравнению с уже состоявшимися писателями. Он может потратить на книгу столько времени, сколько захочет.

Не надо писать, пытаясь уложиться в искусственные нормативы скорости. Норма – это всё то же усреднение. Но и слишком тормозить не стоит: на марафонской дистанции может многое произойти, и в любом случае работать лучше ритмично, а не урывками.

Профессионал слепой десятипальцевой печати точно знает, сколько раз в минуту он способен кликнуть по клавиатуре компьютера. В современном романе обычно порядка четырёхсот тысяч знаков с пробелами. Если разделить это число на скорость нажатия клавиш, получится время работы. Коуч, которому создание художественного текста представляется печатанием букв, путает писателя с секретарём-машинисткой и сводит литературу к арифметике фабрично-заводского производства.

Стандартные рассуждения коуча видны на реальном примере из интернета (цитата дословная): «Допустим, профессиональный автор тратит на литературу 40 часов в неделю. Это его работа, и он работает 8 часов в сутки + 2 дня выходных. Из этих 40 часов он треть времени тратит на обдумывание сюжета, героев и прочего, треть на написание и треть на редактуру. Этого вполне достаточно. Получается, что на писанину приходится 13,3 часа в неделю. Пусть он в час набирает 3 страницы (6000 знаков). Для уже предварительно придуманного это немного. Получается 80 000 знаков в неделю. 48 недель в год (4 недели на отпуск, коль скоро отталкиваемся от работы). Получается 3 840 000 знаков в год, или 96 а.л. Допустим даже, что половина того, что он напишет, – дерьмо, и он эту половину выкинет (хотя если треть времени обдумывать и треть – редактировать, то дерьма будет меньше). Получается 48 а.л., или 4 вполне годных романа в год. Так что чисто теоретически профессиональный писатель вполне может писать по 4 романа в год».

Подробно разбирать эту галиматью в «Антикоучинге» – многовато чести, но цитата даёт представление об уровне коучинга. Как и представление о результате, которого можно добиться арифметическими упражнениями вокруг пустоты вместо занятия литературой. Процитированный коуч не только не знаком со спецификой работы «профессионального писателя» даже «чисто теоретически»: он сам не пишет ни четырёх «годных романов» за год, ни двух за десять лет, ни одного за всю жизнь.

Не надо писать, по-секретарски фиксируя то, что приходит в голову. Даже поток сознания должен быть тщательнейшим образом организован, чтобы превратиться в литературу. Этот приём, разработанный Джеймсом Джойсом в романе «Улисс», исследователи продолжают препарировать второе столетие, не уставая поражаться колоссальному труду великого ирландца. Он сам работал над следующим романом в том же духе «Поминки по Финнегану» семнадцать лет – правда, с четырёхлетним перерывом.

Технологическая составляющая есть у любого дела. Каждому автору стоит опытным путём выяснить: в какое время дня или ночи, в каком настроении, в какой обстановке и сколько страниц он может писать регулярно, какова эта регулярность… О том, что происходит дальше, сказано у Булата Окуджавы:

⊲

Каждый пишет, что он слышит,

Каждый слышит, как он дышит,

Как он дышит, так и пишет.

Слышат, дышат и пишут все по-разному. Текст, на который одному придётся потратить неделю или месяц, у другого сложится за сутки. Третий быстро придумывает и медленно пишет, четвёртый мучается с придумыванием, зато пишет в один присест. Пятый строчит почти без помарок, но подолгу правит написанное, а шестой думает над каждым словом, зато потом не редактирует… Всё зависит от индивидуальных особенностей автора – и только.

Рациональный подход дисциплинирует, позволяет организовать свою работу и договариваться о сроках с издателями – если, конечно, до них дойдёт. Но это финальная стадия технологического процесса, а не творческого.

В аннотации к роману «Тайна трёх государей» рассказана история о том, как солидный фабрикант приобрёл у знаменитого японского художника прекрасную картину. Он заплатил очень дорого и возмутился, когда узнал, что на работу над картиной ушло всего два часа. «Я писал эту картину всю жизнь и ещё два часа», – уточнил художник.

Серьёзную стройку не начинают по щелчку пальцев. Сперва проводят землеустроительные и проектно-изыскательские работы, создают проект, макеты и чертежи; определяются с поставщиками и подрядчиками… Лишь когда результат ясен в достаточных подробностях, приступают к строительству.

«Если бы у меня было девять часов на то, чтобы срубить дерево, я потратил бы шесть часов на заточку топора», – говорил президент Авраам Линкольн, повторяя мысль Соломона-Екклесиаста: «Если притупится топор и если лезвие его не будет отточено, то надобно будет напрягать силы; мудрость умеет это исправить». К любой работе необходимо готовиться заранее.

Ни один проект, строительный или какой угодно, не бывает идеальным. В реальности многое приходится изменять на ходу, часть решений устареваeт или оказываeтся ошибочной, нужных материалов может вдруг не найтись… Задача профессионала – свести к минимуму число проблем. Подстелить соломку там, где она точно понадобится, чтобы падать было мягко.

Вынашивать идею, складывать сюжет, разворачивать его в историю с неожиданными поворотами, искать ярких героев и подбирать специальный материал, в особенности для научно-фантастического или исторического романа, можно несколько недель, а можно месяцы или годы. Профессионал сделает это быстрее и эффективнее любителя, но времени всё равно потребуется немало.

Всякая мысль, которая пришла в голову, заслуживает внимания, но далеко не каждая достойна того, чтобы её публиковать. Владимир Набоков подолгу набрасывал блоки сюжета, эскизы диалогов и прочие черновики на особых карточках. Их можно было раскладывать так и эдак, менять местами, править… При всём своём опыте нобелевский номинант начинал писать лишь после того, как будущее произведение становилось ему понятным.

Опытному писателю известно, что даже самая тщательная подготовка не спасает от подводных камней.

То, что на предварительной стадии представлялось очевидным, вдруг начинает вызывать сомнения. «Утверждение ˝снег белый˝ истинно тогда и только тогда, когда снег – белый», – напоминал авторам банальных описаний математик Альфред Тарский. Эта мысль особенно хорошо понятна в Челябинске и других индустриальных центрах, где снег бывает и оранжевым, и прочих цветов радуги.

То, что казалось материалом для пары абзацев, неожиданно требует подробных разъяснений, и автору приходится сдерживать себя старинной мудростью: карта Англии не должна быть размером с Англию.

То, что задумывалось как наполнение существенной части текста, может съёжиться до скромных размеров; так, пол-литровая бутылка на поверку вмещает всего десять-двенадцать стопок…

Самуил Маршак рассуждал о процессе творчества в удобном для него стихотворном размере:

⊲

К искусству нет готового пути.

Будь небосвод и море только сини,

Ты мог бы небо с морем в магазине,

Где краски продают, приобрести.

Когда неизвестен путь, который ведёт к цели, невозможно рассчитать время прибытия в конечную точку. Но, даже оставив путь позади, о затраченном времени говорить некорректно: на подготовку к настоящему произведению литературы уходит существенная часть предыдущей жизни, какой бы долгой или короткой она ни была.

Многие коучи предлагают писать плохие тексты до тех пор, пока не получится хороший. Это наивная надежда на закон диалектики – о переходе количественных изменений в качественные. Весьма спорный закон вдобавок таит подвох для литератора. Коучи или не замечают его, или сознательно вводят паству в заблуждение.

Писателю действительно надо постоянно писать: практика позволяет оттачивать мастерство и каждый день совершенствоваться в профессии, становясь чуть лучше, чем вчера. «Много читать и много писать», – советовал Стивен Кинг…

…но нет никакой гарантии того, что тысяча или десять тысяч плохих текстов любого размера спустя какое-то время позволят написать хороший текст. Зато можно быть уверенным, что времени будет потрачено много, и даже очень много. Писательство превратится в тяжкий труд, от которого психически здоровые люди редко получают удовольствие и часто теряют психическое здоровье, как заметил Уильям Фолкнер:

⊲

Мне даже неловко думать о том, как много работают другие. Печально, что им приходится трудиться по восемь часов в сутки. Никто не ест по восемь часов в день, не пьёт по восемь часов в день и не занимается любовью. По восемь часов в день можно только работать. Вот почему все вокруг такие несчастные.

Хитроумный нобелевский лауреат вовсе не имел в виду, что писатель бездельничает. Речь о том, что писательская работа отличается от работы тех, кто проводят восемь часов у станка или в офисе: это образ жизни, требующий определённого устройства сознания. Поэтому писательство не всегда совместимо со станком или офисом, и в любом случае не стоит ждать лёгкого литературного успеха. Благополучие, признание и слава стоят впереди труда только в словаре, по алфавиту.

Тому, кто хочет сразу видеть результаты своих усилий, Эйнштейн предлагал работать сапожником…

…а тому, кто всё же рвётся в писатели, прежде всех правил пригодится самурайский закон Ямамото Цунэтомо: «Когда пишешь письмо – пиши его так, чтобы не стыдно было повесить на стену».

Что в итоге?

Триада «ошибок выжившего», которые сбивают авторов с толку:

№ 73 – пытаться замаскировать отсутствие писательского кругозора и прочих достоинств, сознательно усложняя текст;

№ 74 – заниматься писательством без ощущения полёта фантазии, без удовольствия, как одним из видов рутинной производственной деятельности;

№ 75 – считать какой бы то ни было срок нормой для создания успешного произведения.

Не надо писать, если кругозора нет и авторский взгляд остаётся на уровне точки зрения читателя: каждый читатель сам знает, как он видит мир, и рассказывать ему об этом нет смысла.

Не надо писать, усложняя текст ради того, чтобы покрасоваться собственной сложностью: умное лицо ещё не признак ума.

Не надо писать матом, если это трюк ради трюка: в мате нет ни оригинальности, ни авторского стиля – он выглядит лишь способом замаскировать собственную серость и комплексы, а характеризует скорее автора, чем персонажа.

Не надо писать по правилам, которые сдерживают развитие профессиональных писательских навыков: недоразвитый автор писателем не станет.

Не надо писать по правилам, если хочется профессионального успеха: правильные тексты делают из автора мушку-однодневку.

Не надо писать, механически составляя тексты: литература – это пища духа, и неспроста у слова вдохновение тот же корень, что и у слова дух.

Не надо писать, пытаясь уложиться в искусственные нормативы скорости: литература – не сдача норм ГТО, но и тормозить не стоит.

Не надо писать, по-секретарски фиксируя то, что приходит в голову: даже поток сознания должен быть тщательнейшим образом организован, чтобы превратиться в литературу.

Многие нюансы писательского дела заслуживают более пристального внимания, но никто не обнимет необъятного, как настойчиво повторял Козьма Прутков. И всё же…

Не надо писать тем, у кого нет внутреннего критика. Однажды такой автор прочёл вслух несколько своих рассказов Томасу Манну, и тот посоветовал: «Вам надо как можно больше читать. Если вы станете тратить всё время на чтение, у вас его не останется на то, чтобы писать».

Если же внутренний критик есть, он может приносить пользу автору, который наладил с ним конструктивный диалог.

Не надо писать, не придавая значения атмосфере: она оставляет отпечаток и на процессе писательства, и на результате. «Пушкин. Тютчев. Некрасов. Блок. Ахматова. Мандельштам… Это всё – псевдонимы. Автор – Петербург», – считала талантливая дочь своего отца Лидия Чуковская, имея в виду именно атмосферу творчества.

Не надо писать без понимания того, чем прозаические тексты отличаются от художественной литературы, если есть желание отличаться от персонажей Михаила Жванецкого:

⊲

Они бросили всё и пустились зарабатывать.

Не поют, а зарабатывают пением.

Не шутят, а зарабатывают шутками.

От этого всё, чем они занимаются, имеет такой вид. <…>

Они бросились петь, шуметь и собирать копейки по самой поверхности и очень боятся глубины, где совсем другие люди.

В 1902 году молодой композитор Клод Дебюсси отвечал журналистам на вопросы о музыке будущего:

⊲

Лучшее, чего можно было бы пожелать французской музыке, – это упразднить изучение гармонии в том виде, в каком это практикуется в школе. Способ унифицирует манеру писать до такой степени, что все музыканты, за малыми исключениями, гармонизуют одинаково.

Старик Бах, в котором содержится вся музыка, не считался, поверьте, с правилами гармонии. Он предпочитал им свободную игру звучаний.

Искусство – самый прекрасный из обманов. Надо желать, чтобы оно оставалось обманом под страхом превращения его в нечто утилитарное, унылое, как заводская мастерская.

Сказанное о французской музыке вполне годится и для российской литературы.

Акт пятый

Развязка

«Мне 76 лет. Как банально и бесполезно! Никогда я не считал себя талантливым и глубоко презирал свои писания, но теперь, оглядываясь, вижу, что что-то шевелилось во мне человеческое – но ничего, ничего я не сделал со своими потенциями», – жаловался своему дневнику Корней Чуковский…

…и если такой мастер, которого издают, читают и любят спустя больше полувека после того, как он сделал эту запись, считал, что «ничего не сделал со своими потенциями», – о чём тогда говорить обладателям более скромных результатов?

Так или иначе, оценивать можно только пройденный путь. Чуковский оставался деятельным до последних дней, и не он один.

Когда под конец жизни Зигмунда Фрейда спросили: «Что надо делать хорошо?» – мрачный седой бородач буркнул в ответ: «Любить и работать». Никаких долгих рассуждений про погружение в бессознательное для преодоления тяжести моральных норм, про либидо как двигатель психической жизни, про анализ ночных сновидений в поисках причин личного дискомфорта, про борьбу с неврозами… Lieben und arbeiten – вот и всё. Любить и работать.

Всезнающие интернет-эксперты приписывают почему-то Шекспиру сентенцию из американского бестселлера Наполеона Хилла «Думай и богатей», опубликованного в 1937 году: «Есть три правила достижения успеха: знать больше, чем остальные; работать больше, чем остальные; ожидать меньше, чем остальные».

«Нет ничего твоего, кроме нескольких кубических сантиметров в черепе», – напоминал читателям Джордж Оруэлл, рекомендуя использовать эту ценность с максимальным эффектом.

Не чуждый философии Альберт Эйнштейн, который кубическими сантиметрами своего мозга перевернул мир, предупреждал: «Начало и конец определяются силами, над которыми мы не властны. Это определено как для насекомого, так и для звезды. Человек, овощ или космическая пыль – все мы танцуем под неразличимую мелодию далёкого таинственного исполнителя».

Автор литературного текста – тот, под чью мелодию танцуют персонажи, а если он сумел достигнуть писательских высот – вполне возможно, танцевать будут и читатели.

Говорят, человеческая жизнь делится на две части, и первая часть проходит в ожидании второй, а вторая – за воспоминаниями о первой. Первая часть жизни человека пишущего – это время до того, как он написал первую книгу…

…и вот настало после. Содержимое черепа использовано. Пройден путь от начала до конца осмысленного создания рассказа, повести или романа – формат не особенно важен. Литературный текст сложился.

Что дальше?

О цензуре

Нет смысла отрицать как её объективное существование, так и её субъективную необходимость.

Изначально термином censura древние римляне обозначали строгую критику, но разговор о критике будет чуть позже. Современный толковый словарь Ожегова говорит, что это «система государственного надзора за печатью и средствами массовой информации». На деле цензура многообразна: от военной и экономической до политической и церковной. Цель её – «ограничение либо недопущение распространения идей и сведений, признаваемых нежелательными».

Можно понять, зачем существовало Главное управление по охране государственных тайн в печати при Совете Министров СССР (Главлит) и зачем оно периодически составляло секретный «Перечень сведений, запрещённых к опубликованию в открытой печати, передачах по радио и телевидению». На то и тайны, чтобы о них не рассказывать…

…но сложно сказать, почему нежелательно распространяться об употреблении алкоголя и табака, о самоидентификации отдельных граждан и о некоторых других особенностях современной жизни – в то время как учебные программы литературы, общественных наук и общедоступные публикации в средствах массовой информации насыщены идеями и сведениями о предательстве, коррупции, убийствах, воровстве, мошенничестве, адюльтере и насилии над детьми.

Поиск ответа на вопрос: «Почему так?» лежит за рамками антикоучинга. В здешнем контексте неважно, кто, как и почему признаёт что-либо нежелательным. Речь лишь о том, что цензура в любой форме, под любым предлогом и под любым названием – это данность, которую автору необходимо учитывать, поскольку она способна преградить ему путь к литературным успехам.

Чем плоха цензура?

Ограничениями.

Автор не свободен в выборе темы, в замысле и способе его реализации. Сложно излагать свои соображения с оглядкой: не будут ли они вдруг признаны нежелательными?

⊲

Мы добрых граждан позабавим

И у позорного столпа

Кишкой последнего попа

Последнего царя удавим.

Знаменитое четверостишие Пушкина – скоморошество, черновик мысли о том, что идеология и власть – части одного целого, поэтому закончатся одновременно. Мысль проста и понятна, но некоторые способны разглядеть в коротком тексте и оскорбление чувств верующих, и призыв к насилию, хотя ни того ни другого у Пушкина нет. С царём он общался лично, состоял в придворном чине, регулярно бывал на императорских приёмах и, в отличие от Льва Толстого, не выступал против церкви. К тому же выпад в адрес служителей культа не способен затронуть истинно верующих. Они веруют не в попов, а «Господь поругаем не бывает», как говорил апостол Павел…

…но ретивых служак-цензоров хватало во все времена, и ничто не ново.

В 1826 году в Собственной Его Императорского Величества канцелярии было создано Третье отделение – высший орган политической полиции, который занимался сыском и надзором за неблагонадёжными. Ведомством руководил генерал Александр Бенкендорф, глава корпуса жандармов.

Цензор Александр Никитенко, в 1842 году разрешивший к печати поэму Гоголя «Мёртвые души», многими годами раньше писал в дневнике:

⊲

[Митрополит] Филарет жаловался Бенкендорфу на один стих Пушкина в «Онегине», там, где он, описывая Москву, говорит: «и стая галок на крестах». Здесь Филарет нашёл оскорбление святыни. Цензор, которого призывали к ответу по этому поводу, сказал, что «галки, сколько ему известно, действительно садятся на крестах московских церквей, но что, по его мнению, виноват здесь более всего московский полицеймейстер, допускающий это, а не поэт и цензор». Бенкендорф отвечал учтиво Филарету, что это дело не стоит того, чтобы в него вмешивалась такая почтенная духовная особа. <…>

Действия российской цензуры превосходят всякое вероятие… Цензор Ахматов остановил печатание одной арифметики, потому что между цифрами какой-то задачи помещён ряд точек. Он подозревает здесь какой-то умысел составителя арифметики.

Цензор без мозгов, но с возможностями запрещать и служебным рвением, – обычное дело. А сам Никитенко в пору, когда не существовало понятия «социальный лифт», прошёл путь от крепостного до дворянина, тайного советника и академика. При этом дважды отбывал срок на гауптвахте за недостаточную строгость, проявленную в работе.

«Горе людям, которые осуждены жить в такую эпоху, когда всякое развитие душевных сил считается нарушением общественного порядка», – сетовал Никитенко в 1830-х годах…

…а Рэй Брэдбери в 1979-м поделился новостью:

⊲

«Закроешь дверь – они в окно пролезут, закрой окно – они пролезут в дверь». Эти слова старой песни описывают мои постоянные злоключения с цензорами-палачами текстов. Недавно я узнал, что многие годы в издательстве Ballantine Books вносили цензурные изменения в мой роман «451 градус по Фаренгейту» и удаляли семьдесят пять чертыханий под предлогом сохранения нравственной чистоты молодёжи. Об этой изысканной иронии – подвергать цензуре книгу, посвящённую цензуре и сжиганию книг в будущем, мне сообщили читатели.

Чувства американского писателя и философа, как и чувства российского цензора, можно понять, в том числе потому, что из-за цензурных вмешательств читатели получают не то произведение, которое задумал и написал автор.

Роман Ильфа и Петрова «Двенадцать стульев» после издания подвергался радикальным изменениям. Первая публикация в журнале «30 дней» состояла из тридцати семи глав. В первом отдельном издании 1928 года была уже сорок одна глава: писатели продолжали редактировать текст из творческих соображений…

…но второе книжное издание 1929 года содержало только сорок глав, а сохранившийся текст по требованию цензуры был существенно изменён и сокращён. Бдительные контролёры заявили, что авторы клевещут на советский строй, хотя Владимир Набоков – много более тонкий знаток литературы, чем цензоры, и противник советской власти – наивно заметил:

⊲

Ильф и Петров, два необычайно одарённых писателя, решили, что если взять в герои проходимца авантюрной складки, то что бы они ни написали о его похождениях, критиковать их с политической точки зрения всё равно будет невозможно, поскольку <…> героя плутовского романа нельзя обвинять в том, что он плохой коммунист или коммунист недостаточно хороший.

Оказалось, обвинять можно. В результате цензурной хирургии сюжет сохранился, история в целом началась и закончилась так, как задумали авторы, но до читателей в искажённом виде дошло самое интересное и важное – то, какими были герои на старте, какой проделали путь, по каким аркам двигались, к чему пришли, какие у них были мотивы и какую мораль они вынесли из всех своих перипетий.

Полную авторскую версию романа «Двенадцать стульев», со всеми достоинствами, недостатками и без следов цензуры, читатели впервые увидели только через семьдесят лет – в 1997 году.

Борис Пастернак писал роман «Доктор Живаго» с 1945 по 1955 год, а в 1956-м предложил его для публикации в два крупнейших литературных журнала страны. К этому времени Борис Леонидович был далеко не новичком, а одним из столпов российской литературы, и стихи, включённые в роман, уже публиковали. Тем не менее в ответе за подписью нескольких известнейших писателей говорилось: «О публикации Вашего романа на страницах журнала ˝Новый мир˝ не может быть и речи».

Реакция руководителей журнала «Знамя» была такой же. Правда, Константин Паустовский предложил помощь в публикации романа в альманахе «Литературная Москва». Но Пастернак не испытывал иллюзий и ответил: «Вас всех остановит неприемлемость романа, так я думаю. Между тем только неприемлемое и надо печатать. Всё приемлемое давно написано и напечатано».

Цензура стояла на страже приемлемости, Пастернак не ошибся, хотя в книге всего-то рассказывалось о несчастной жизни провинциального врача и поэта на сломе исторических эпох. Публикацию «Доктора Живаго» запретили повсеместно…

…а когда книга вышла за границей, начались политические игры вокруг литературы, которые не имеют к ней отношения.

До этого Пастернака семь раз выдвигали кандидатом на Нобелевскую премию. В 1958 году ему её присудили. Вместо поздравлений на родине началась травля писателя – вплоть до требований посадить его в тюрьму или выслать из страны, лишив гражданства. Под этими угрозами Пастернака заставили отказаться от премии, но травля продолжалась и через полтора года свела писателя в могилу.

«А сброд вопил, защищая своё право гнить. Созданный гниением, он за него боролся» – сказано в «Цитадели» Сент-Экзюпери, в том числе и о цензорах.

Чем хороша цензура?

Ничем…

…но в России не зря говорят: с паршивой овцы – хоть шерсти клок. Цензура может быть полезна.

Помня о ней, автор проявляет изобретательность. Если тема, замысел и способ его реализации могут быть признаны нежелательными, требуется недюжинное мастерство для создания произведения, которое сумеет обойти преграды на пути к читателям и к успеху.

«Нет ничего ненавистнее музыки без подтекста», – говорил Фридерик Шопен. Это касается и литературы. Пропаганда называла советский народ самым читающим, а народ называл себя самым читающим между строк. Но для того, чтобы кто-то читал между строк, надо, чтобы там кто-то писал.

«В основе творчества всегда лежит чувство протеста», – утверждал академик и нобелевский лауреат Пётр Капица. Как физик он знал, что любые действия, а тем более открытия – это результат постоянной борьбы и следствие третьего закона Ньютона: «Действию всегда есть равное и противоположное противодействие».

Колесо изобрели в борьбе с тяготением и трением. Авиация развивалась в борьбе с тяготением и сопротивлением воздуха. Басня, эвфемизм, иносказание – это приёмы борьбы с запретом называть вещи своими именами, а исторический роман зачастую – форма такой борьбы.

Писатель творит, противодействуя цензуре.

Фёдор Тютчев сочинял стихи во время, свободное от дипломатической службы за границей. А когда больше чем через двадцать лет был отозван из Европы в Петербург, с дороги писал жене:

⊲

Я не без грусти расстался с этим гнилым Западом, таким чистым и полным удобств, чтобы вернуться в эту многообещающую в будущем грязь милой родины.

«У меня тоска не по родине, а по чужбине», – признавался Тютчев друзьям в Петербурге. Широко известно его замечание: «Русская история до Петра Великого сплошная панихида, а после Петра Великого одно уголовное дело».

Несмотря на всё это, у императора не возникло желания «ограничивать либо не допускать распространения идей» Тютчева. Напротив, Фёдор Иванович продолжал расти в чинах, пользовался покровительством дочери Николая Первого и получил назначение старшим цензором в Министерство иностранных дел.

Именно цензор Тютчев запретил печатать в России перевод «Манифеста коммунистической партии» Карла Маркса и Фридриха Энгельса. При этом он будто бы обмолвился: «Кому надо, прочтут и по-немецки».

Тотальную советскую цензуру заслуженно обвиняли в зажимании и удушении талантов. Когда она была отменена, все пишущие получили доступ к читателям. Количество публикаций многократно возросло…

…но здесь ждал сюрприз. Количество талантливых текстов по отношению к общей массе снизилось.

Без искусственных преград стало видно, что подавляющему большинству авторов нечего сказать, а писать они не умеют и вряд ли научатся. Для них цензура была хороша как оправдание: мол, вся проблема только в том, что их зажимают и удушают.

⊲

– А для чего нужны стигматы святой Терезе? Они ведь ей тоже не нужны. Но они ей желанны.

– Вот-вот! – отвечал я в восторге. – Вот и мне, и мне тоже – желанно мне это, но ничуть не нужно!

Так рассуждал лирический герой поэмы Венедикта Ерофеева «Москва – Петушки». Талантливым профессиональным литераторам цензура ничуть не нужна и не особенно желанна. Но, возникая в том или ином виде, под тем или иным названием, она дисциплинирует автора и заставляет взвешивать каждое слово.

Волк в лесу для того, чтобы зайцы быстрее бегали.

Это касается и самоцензуры?

В первую очередь.

Внешняя цензура неизбежна, а самоцензура – необходима.

Существуют распространённые психопатологии, которые проявляются в устной речи: логоре́я – словесный понос, неспособность говорящего контролировать многословную пустую болтовню, и копрола́лия – непреодолимая потребность в употреблении ругани.

Авторы, лишённые самоцензуры, сплошь и рядом демонстрируют логорею, а то и копролалию на письме, хотя вроде бы не числятся клиническими психопатами. Одно из принципиальных отличий писателя от просто пишущего – строгий контроль за тем, что выходит из-под пера. Контроль не в медицинском смысле, а в творческом, лингвистическом, смысловом и стилистическом.

Александр Пушкин задумал роман в стихах «Евгений Онегин» как сатиру на современное ему российское общество. Он не надеялся увидеть текст изданным и писал об этом другу, литератору князю Петру Вяземскому поздней осенью 1823 года:

⊲

Я теперь пишу не роман, а роман в стихах – дьявольская разница. Вроде Дон-Жуана – о печати и думать нечего; пишу спустя рукава. Цензура наша так своенравна, что с нею невозможно и размерить круга своего действия – лучше об ней не думать – а если брать, так брать, не то, что и когтей марать.

Однако самоцензура – детище блестящего таланта Пушкина, острого ума и четырёхлетней южной ссылки – позволила так изящно закамуфлировать сатиру, что 10 января 1825 года цензор одобрил издание первой главы романа «Евгений Онегин». Спустя месяц книга уже появилась в продаже.

Николай Чернышевский писал роман «Что делать?» в тюрьме Петропавловской крепости. Каждый листок рукописи перед тем, как попасть на волю, подвергался цензуре дважды. Самоцензура и редакторский опыт Чернышевского дали возможность замаскировать нигилистический манифест под любовный роман и получить разрешение на публикацию.

Есть авторы, которые бравируют тем, что не боятся цензуры, поскольку ничего не нарушают и самоцензура поэтому тоже не нужна. Есть те, кто клянутся, что пишут кровью сердца или получают откровения свыше: в таком случае о самоцензуре не может быть и речи, текст должен выглядеть одним-единственным образом, и никак иначе…

Прислушиваться к таким голосам – «ошибка выжившего» № 76 хотя бы потому, что любой критический анализ собственного текста – уже акт самоцензуры…

…а об авторе, который неспособен к анализу, придётся читать не в «Антикоучинге», а в «Справочнике психотерапевта» Марины и Андрея Дроздовых:

⊲

Дебильность – самая лёгкая степень психического недоразвития. Нарушения познавательной деятельности у олигофренов в степени дебильности выражаются в неспособности к выработке сложных понятий и вследствие этого в невозможности сложных обобщений <…> Им трудно охватить ситуацию целиком, чаще всего они улавливают лишь внешнюю сторону событий.

Не обладая пытливостью ума, не имея собственных суждений, дебилы обычно легко перенимают чужие взгляды, подчас с необыкновенной косностью придерживаясь их. Запоминая различные правила, выражения, употребляют их шаблонно, при этом любят иногда поучать окружающих.

Не надо писать без самоцензуры, уподобляясь дебилам. При этом стоит помнить, что самоцензура – писательский инструмент, а любой инструмент может как принести пользу, так и причинить ущерб.

Со школьной поры всем известно, что Николай Гоголь сжёг черновики второго тома своей прозаической поэмы «Мёртвые души». В действительности сохранилась рукопись набросков пяти глав, которую до сих пор исследуют историки литературы. И всё же второй том в целом Николай Васильевич сжёг, причём не один раз, а дважды.

В 1845 году писатель как внутренний цензор оценил продолжение первого тома и после мучительных переживаний бросил черновики в огонь. Но, считая «Мёртвые души» своей главной книгой, он со временем снова начал над ней работать и трудился несколько лет.

Увы, самоцензура помешала обнародовать написанное, хотя Гоголю, по его словам, удалось наиболее полно выразить авторский замысел. В ночь с 11 на 12 февраля 1852 года кипа исписанных листов снова полетела в печь. Слуга, единственный свидетель трагедии, пытался этому помешать, но Гоголь крикнул: «Не твоё дело!» и закончил уничтожение рукописей, а после долго рыдал.

Вероятно, какую-то роль в произошедшем сыграли копившиеся психические проблемы писателя. Но и они составляли часть инструмента самоцензуры, неотделимую от эстетической и творческой оценки результатов своей работы.

В «Цитадели» Антуана де Сент-Экзюпери сказано:

⊲

Казнит и сажает в тюрьмы тот, кто перекладывает свои ошибки на других. Значит, он слаб. Чем ты сильнее, тем больше ошибок ты берёшь на себя. На них ты учишься побеждать. Генералу, который потерпел поражение и пришёл с повинной, отец сказал: «Не льсти себе мыслью, что ты способен ошибиться. Если я сел на коня и конь заблудился, виноват не конь – виноват я».

Гоголь не стал перекладывать на других свои ошибки. Он был немощен физически, но силён духом. Текст второго тома «Мёртвых душ» по каким-то причинам не прошёл самоцензуру – и его сжёг сам заблудившийся автор, а не разочарованный читатель.

Самоцензура даёт объективную оценку?

Нет.

Самоцензура – критический анализ своего произведения и своих действий – может помочь приблизиться к объективности. Но писатель – живой человек и с трудом избегает когнитивных искажений, которые в той или иной степени свойственны всем.

Речь о логических ловушках, о систематических ошибках мышления. Антикоучинг в отличие от коучинга призывает литераторов не пользоваться шаблонами…

…однако в быту физически невозможно, да и опасно каждый раз решать возникшую задачу, как впервые. Подвох в том, что десяток базовых шаблонов сознания иррациональны, хотя выглядят продуктами здравого смысла.

Не надо писать без учёта когнитивных искажений: знание о систематических ошибках подсознания поможет автору избегать логических ловушек и пользоваться ими в творчестве.

Когнитивное искажение № 0 – «ошибка выжившего».

То, на чём построен антикоучинг.

Успешные писатели подобны самолётам, которым повезло вернуться с боевого задания. Неуспешные подобны тем, которые не вернулись.

Коучи призывают подражать наиболее защищённым и сильным сторонам, которые позволили самолётам вернуться, а писателям – добиться успеха. Но куда полезнее анализировать провалы. Если избавиться от причин, которые к ним привели; если определиться с тем, как не надо писать, – слабых мест у автора станет меньше и шансы его текстов на успех возрастут. А выводы, сделанные на основе анализа несимметричной информации, – только об успехе, – ведут к противоположному результату, поскольку оставляют уязвимость на прежнем уровне и даже могут её повысить.

Когнитивное искажение № 1 – ошибка игрока.

Многие любители азартных игр ошибаются насчёт взаимосвязи между вероятностью желаемого исхода случайного события и его предыдущими исходами.

При подбрасывании монеты вероятность того, что выпадет «решка», – 50/50. Если девять раз подряд выпал «орёл», на десятый раз игрок ставит на «решку» в уверенности, что теперь вероятность 90/10. Но шансы по-прежнему 50/50.

Литературный успех очень во многом так же случаен. Любое вероятностное событие – в создании произведения, в отношениях с издательством или с читателями – подчиняется тому же закону.

Когнитивное искажение № 2 – иллюзия контроля.

Ловушку обнаружила в 1975 году психолог Эллен Лангер из Гарвардского университета. Она экспериментировала с двумя группами. Участники первой сами выбрали лотерейные билеты, участникам второй билеты были выданы без права выбора. Накануне розыгрыша всем предложили обменять свои билеты на другие, в другой лотерее – с более высокими шансами на выигрыш. При всей очевидности выгоды участники первой группы, которые выбирали билеты, с меньшей охотой соглашались на обмен. Иллюзия контроля заставляла их переоценивать своё влияние на выигрыш, хотя его вероятность никак не зависела от самостоятельного выбора билета.

В такую ловушку попадают авторы, которые переоценивают своё влияние на то, что их книга станет бестселлером. Это в первую очередь лотерея.

Когнитивное искажение № 3 – иллюзия прозрачности.

Ловушка обнаружена в 1998 году благодаря эксперименту со студентами Корнеллского университета. Каждому испытуемому зачитывали вопросы с карточек, и он отвечал, в зависимости от указания, правду или неправду. Остальные должны были определить обманщиков. Перед этим испытуемые оценивали свои шансы на успешный обман аудитории. Половина считала, что их разоблачат. В реальности слушатели сумели разоблачить только четверть. То есть обманщики вдвое переоценили проницательность своих коллег.

Иллюзия прозрачности работает в обе стороны. Человек склонен переоценивать способность окружающих видеть его насквозь и переоценивать свою способность разобраться в чужой лжи.

Автору необходимо учитывать это при создании Вселенной героев и выстраивании отношений между персонажами. Читатели не обладают его знаниями, даже самыми очевидными, и не слишком проницательны. Реакция аудитории во многом зависит от того, насколько читателям понятны переживания героев и мотивы их действий.

Когнитивное искажение № 4 – селективное восприятие.

Человек склонен уделять внимание информации, соответствующей его точке зрения, а остальную игнорировать.

К примеру, автор, следящий за литературными трендами, сосредоточивается на чтении сообщений, которые соответствуют его ожиданиям и подтверждают правоту его догадок. В результате утрачивается объективность, формируется искажённая картина реальности, а следование не самым удачным трендам уводит от успеха.

Когнитивное искажение № 5 – каскад доступной информации.

На этой ловушке строится идеологическая обработка массовой аудитории. Доверие к любой идее зависит от постоянства и частоты её повторения в общественном пространстве. Те, кто думают телевизором, верят тому, что говорится в телевизоре. Те, кто думают интернетом, верят тому, что пишется в социальных сетях. И так далее.

Автор должен понимать: если он в своём тексте продвигает идеи или использует приёмы, которые не поддержаны публичным дискурсом, и тем более если его идеи или приёмы противоречат дискурсу, – об успехе как массовой популярности, скорее всего, придётся забыть. Коллективное сознание инертно и не реагирует на то, к чему его не подготовили привычными способами.

Когнитивное искажение № 6 – предпочтение нулевого риска.

Если есть выбор: уменьшить небольшой риск до нуля или значительно уменьшить большой риск, – большинство выберет первый вариант. Поэтому если есть выбор: свести к нулю риск авиакатастрофы или многократно снизить число автомобильных аварий, – большинство выберет спасение самолётов.

Статистически для уменьшения числа жертв правильный выбор – это второй вариант, поскольку в авиакатастрофах гибнет несоизмеримо меньше людей, чем на дорогах. Но большинство иррациональным образом предпочтёт нулевой риск. Так спокойнее, даже если здравый смысл подсказывает, что шансы погибнуть в авиакатастрофе крайне малы.

Автору необходимо учитывать эту ловушку, принимая решения как относительно собственной писательской карьеры, так и относительно действий персонажей. В карьере лучше снижать большие риски. Массовой аудитории более понятна логика героя, который предпочитает нулевой риск.

Когнитивное искажение № 7 – эффект морального доверия.

Обладатель безупречной репутации или должности, которая ставит его вне подозрений, со временем начинает сам верить в свою безгрешность. Эта иллюзия может привести к мысли о том, что разовое нарушение или маленькая слабость не изменят ситуации. Так рушатся, например, карьеры политиков. Яркого борца за семейные ценности застают в борделе с проституткой. Противник нетрадиционных отношений сам оказывается гомосексуалом. Руководитель благотворительной организации запускает руку в её кассу и так далее.

Автору стоит обратить внимание на эту ловушку: она может стать основой сюжета и объяснить мотивы поступков персонажей.

Когнитивное искажение № 8 – фундаментальная ошибка атрибуции.

«Другие опаздывают, потому что непунктуальны, а я – из-за того, что меня не разбудили вовремя». Такая склонность объяснять чужие промахи личными недостатками, а свои – чужой виной и обстоятельствами ведёт к искажению объективной оценки происходящего и к неспособности отвечать за свои поступки.

Эта ловушка отражена в старинной пословице, которую приписывают многим знаменитостям: «У победы много отцов, поражение всегда сирота». Каждый готов приписать успех своим заслугам, но никто не торопится отвечать за неудачу.

В литературе такое когнитивное искажение может стать основой сюжета и объяснять мотивы безответственных поступков персонажей.

В писательской жизни за произведение полностью отвечает тот, чьё имя указано на обложке. Успехом, как и неудачей, автор обязан только себе. Причины всех огрехов произведения – личные качества писателя, а не старый компьютер, шум за окном, цензура, слабый редактор, плохой корректор, недостаток времени на работу или глупость читателей. Даже если недруги строят козни, они делают это не потому, что плохие, а потому, что реагируют на качества личности автора: завидуют положительным и ненавидят за отрицательные.

Атрибуция, то есть приписывание своей ответственности кому-то другому, – фундаментальная ошибка.

Когнитивное искажение № 9 – эффект Барнума.

Эту ловушку эффективно применял шоумен XIX века Финеас Барнум, хотя она в ходу с древних времён.

Многие верят в гороскопы, даже составленные, что называется, от фонаря, и считают расплывчатые астрологические прогнозы не случайными совпадениями, а проявлением тайных сил. Рождённые под любым знаком Зодиака при желании могут увидеть описание себя в любых, даже самых общих характеристиках.

Такое когнитивное искажение широко используют коучи и прочие манипуляторы.

Ловушка поджидает авторов, которые находят у себя родственные черты с успешным писателем и принимаются подражать знаменитости. Это может развлечь и доставить удовольствие, но вряд ли приведёт к успеху. Скорее, как раз наоборот.

Когнитивное искажение № 10 – эффект самоисполнения пророчества.

Эта ловушка может быть полезной. Например, в повести Александра Грина юной Ассоль предсказывают появление принца на корабле под алыми парусами. Девушка становится посмешищем для всей округи, но ведёт себя так, словно пророчество должно сбыться. О ней узнаёт капитан Грей, влюбляется в Ассоль, оснащает алыми парусами свой корабль и забирает девушку, посрамив насмешников.

Пророчество было шуткой, но сбылось благодаря действиям тех, о ком шла речь. Когнитивное искажение заставило их помогать исполнению пророчества, даже не отдавая себе в этом отчёта. Шансы на благополучный исход в подобных случаях заметно возрастают.

Польза для автора, попавшего в такую ловушку и поверившего предсказаниям успеха, – укрепление веры в себя. Он пишет и действует, помогая пророчеству сбыться. Но если всё же успеха не будет, возникнет серьёзная проблема. Одно дело – просто неудача, от которой никто не застрахован, и совсем другое – несбывшееся пророчество и рухнувшая система мироустройства, которая хоронит под своими обломками веру и надежду.

Кто такие литературные сапёры?

Бич современного писателя.

Термин появился во французской публицистике вместо уже устоявшегося англоязычного sensitivity readers – «чувствительные читатели».

Это самодеятельные цензоры, которые перепахивают литературное пространство и препарируют все тексты, попадающиеся им на глаза, в поисках оскорбления чувств – разнообразных дискриминаций по признакам расы, культуры, религии, языка и финансового положения; по возрасту, полу, избыточному или недостаточному весу, внешнему виду, инвалидности, сексуальной ориентации, политическим пристрастиям, служебному положению…

Если ещё можно понять, что такое ксенофобия, русофобия, исламофобия, антисемитизм и тому подобное, то значения терминов гроссофобия, мизогиния и дискриминация по латеральности многим придётся смотреть в словаре. А литературные сапёры благополучно справляются с огромным букетом выдуманных проявлений неполиткорректности, чтобы срочно сообщить о своих находках куда следует.

Это давняя практика.

В 1850 году после публикации первой же комедии Александра Островского «Свои люди – сочтёмся!» влиятельные московские купцы отправили императору коллективную жалобу на драматурга, который оскорбил чувства их сословия. Николай Первый запретил пьесу к постановке, а двадцатисемилетнего автора велел уволить со службы и отдать под надзор полиции.

Надзор был снят лет через шесть, после воцарения Александра Второго. Пьесу впервые представили на сцене только в 1861-м. Но и тогда Островский продолжал раздражать особо чувствительных сапёров. А когда в 1866 году вышла его драматическая хроника «Дмитрий Самозванец и Василий Шуйский», автору не могли простить строки:

⊲

А всё ж не дело чёрному народу

Судить бояр. Он должен их бояться

Да слушаться; а дай ему почуять,

Что он судья над нами, плохо будет:

Он сам начнёт без царского указа

Судить, рядить да головы рубить.

Первым литературным сапёром государственного уровня в Советской России стала Надежда Крупская. Жена вождя мирового пролетариата возглавляла Главный политико-просветительный комитет Народного комиссариата просвещения – Главполитпросвет – и озаботилась истреблением крамолы. За подписью Крупской по стране была разослана «Инструкция о пересмотре книжного состава библиотек и изъятии контрреволюционной и антихудожественной литературы». К «Инструкции» прилагался список книг, подлежащих изъятию и уничтожению.

В результате трёх чисток 1923, 1926 и 1930 годов российские читатели остались без произведений всех философов, начиная с Платона, Декарта, Канта, Ницше, Соловьёва и Шопенгауэра, и всей публицистики Льва Толстого. Была изъята любая религиозная литература, включая Евангелия, Тору с Талмудом и Коран. Под запрет попали басни Крылова, роман Достоевского «Бесы» и произведения Лескова. Из российских библиотек выбросили отдельные книги Михаила Булгакова, Евгения Замятина и Михаила Пришвина, все сочинения Аркадия Аверченко и Василия Немировича-Данченко, романы серии «Удивительные похождения Рокамболя» и приключенческие книги об индейцах Майн Рида. Под нож были пущены сказки, начиная с «Аленького цветочка» Сергея Аксакова, «Бовы Королевича» и «Еруслана Лазаревича». Главполитпросвет вычистил всю дореволюционную детскую литературу, начиная с романов Лидии Чарской и заканчивая некоторыми стихами и сказками Корнея Чуковского.

Максим Горький писал тогда нобелевскому лауреату Ромену Роллану о сумасшествии «старухи Крупской», но диагнозы невменяемых политиков мало помогают спасению книг…

…и всё же государственная система тотальной чистки не может сравниться с армией современных литературных сапёров, которые не обойдут вниманием ни единого автора. Писателей стало намного больше, чем сто лет назад, но и сапёров с компьютерным оборудованием для поисков того, что может их оскорбить, – легион.

Автор, сделавший своего персонажа тучным альбиносом, деревенским жлобом, жадным евреем, истеричной феминисткой, попом-гомосексуалом, продажным чиновником, медсестрой-наркоманкой, ленивым негром или вороватым кавказцем, очень рискует нарваться на литературных сапёров. Схватку с ними выиграть невозможно.

Есть люди, которые специально плачут, когда чистят морковку, чтобы лук не подумал, что он урод. Современным авторам в опасении литературных сапёров приходится вести себя примерно так же.

Последователи Крупской требуют переиздать в исправленном виде всю мировую классику, которая растлевает современного читателя, и уничтожить то, что невозможно исправить. Название знаменитейшего романа Агаты Кристи «Десять негритят» – в оригинале Ten little niggers – оскорбляет афроамериканцев. Шерлок Холмс не должен баловаться кокаином и морфием. Пушкин в «Сказке о попе и работнике его Балде» оскорбил чувства верующих, изобразив служителя культа жадным придурком. Джульетте у Шекспира всего тринадцать лет: о какой половой жизни может идти речь?! Лев Толстой оправдывал внебрачную связь Анны Карениной. Данте Алигьери в «Божественной комедии» позволил себе исламофобию, гомофобию и антисемитизм. У Антона Чехова в рассказе «Каштанка» и у Гавриила Троепольского в повести «Белый Бим Чёрное ухо» издеваются над собаками…

Не надо писать с оглядкой на литературных сапёров из числа персонажей «Справочника психотерапевта», но самоцензуре приходится учитывать их существование и болезненную активность.

По медицинским причинам, обозначенным в «Справочнике» как дебильность, литературные сапёры не способны задуматься о том, что невозможно писать, не задевая чьих-то чувств. Более того, литература обязана задевать чувства, иначе грош ей цена.

Что в итоге?

Ещё одна «ошибка выжившего» из числа не самых очевидных:

№ 76 – верить в то, что можно проскользнуть сквозь цензурное сито, не пользуясь инструментом самоцензуры. Речь не о строгом юридическом значении терминов, а о бытовом понимании цензуры как любых внешних ограничений и самоцензуры как ограничений внутренних.

Не надо писать без самоцензуры: критический анализ собственного текста необходим, но при этом стоит помнить, что любой инструмент способен как принести пользу, так и причинить ущерб.

Не надо писать без учёта когнитивных искажений: знание о систематических ошибках подсознания поможет автору избегать логических ловушек и пользоваться ими для создания сюжетов и персонажей.

Не надо писать с оглядкой на литературных сапёров: самоцензуре необходимо лишь учитывать их существование и болезненную активность.

«Всякое существо рождается для того, чтобы познавать. А не для того, чтобы всем в этом мире понравиться», – пишет Макс Фрай. Каждому автору предстоит решить для себя, как настраивать самоцензуру, – при том, что и цензуры избежать всё равно не удастся…

…и в любом случае самоцензура прокладывает путь редактуре.

О редактуре

Существуют авторы, которые уверены сами и уверяют других, что из-под их пера сразу выходят законченные произведения. Подражать этому и не редактировать написанное – «ошибка выжившего» № 77.

Легендарный модельер Габриэль «Коко» Шанель советовала: «Прежде чем выйти из дома, посмотрите в зеркало и снимите одну вещь».

В литературе одной вещью не отделаться, но в любом случае, прежде чем отдавать своё произведение на суд читателей, стоит прочесть его самому, исправить неудачное и удалить лишнее. «У вас не будет второго случая произвести первое впечатление», – предупреждала та же Шанель. Текст придётся тщательно отредактировать, чтобы впечатление было наилучшим.

«Писать надо пьяным, а редактировать трезвым», – считал Эрнест Хемингуэй. Учитывая особенности биографии нобелевского лауреата, лучше оставить первую часть сентенции без комментариев и обратить внимание на вторую. Редактировать необходимо, причём находясь в наилучшей форме, с незамутнённым сознанием.

Удобно пользоваться рекомендацией романиста Нила Геймана: начинать работу над очередной частью текста с перечитывания и редактирования предыдущих частей. Это позволяет разогнаться, подхватить ритм и слог, прочувствовать стиль и сэкономить время на редактировании законченного текста целиком. Но полностью избавить себя от этой работы не удастся.

Не надо писать, считая первую версию произведения окончательной. Достаточно взглянуть на густые помарки в черновиках Пушкина, Гоголя, Толстого, Достоевского, Булгакова, Набокова и кого угодно ещё, чтобы убедиться в том, насколько придирчиво редактировали мастера едва ли не каждую фразу. Хотя, казалось бы, их опыт и талант позволяли сразу писать набело.

Неужели мастера не делали ошибок в редактуре?

Конечно, делали, как все живые люди. «Без грамматической ошибки я русской речи не люблю», – признавался на такой случай Пушкин.

Читателей Радищева и Крылова коробила «бо́льшая половина»: половины равны и не могут быть ни большей, ни меньшей.

«Из пламя и света рождённое слово» – говорилось в стихотворении Михаила Лермонтова, которое он принёс в журнал «Отечественные записки». Когда главный редактор указал на ошибку «из пламя» вместо «из пламени», Лермонтов не придумал, как её исправить, и хотел разорвать лист. Но стихи редактору так понравились, что он их всё же опубликовал.

«Очаровательная женщина лет двадцати пяти или двадцати шести, темноволосая». Так описал Констанцию Бонасье в романе «Три мушкетёра» Александр Дюма. Но позже она становится девушкой «с белокурыми волосами и нежным цветом лица».

У Фёдора Достоевского в романе «Преступление и наказание» Раскольников видит среди мебели «круглый стол овальной формы». По воспоминаниям сотрудника журнала, писателю сказали об этом, но он распорядился: «Оставьте всё как есть».

Одновременно в том же журнале начали публиковать роман «Война и мир», из-за которого Льва Толстого подняли на смех. Граф – знаток аристократической жизни – свёл персонажей в салоне Анны Шерер. Но эта дама была фрейлиной и по придворному статусу не могла ни держать салон, ни принимать гостей. Дальше читатели обратили внимание, что в июле Лиза Болконская беременна уже месяцев пять-шесть, а рожает лишь в марте, то есть её беременность длится около года. Находились ляпы и в романе «Анна Каренина». Например, в начале романа Долли – старшая сестра, а Натали – младшая, но в пятой части они меняются местами.

У Чехова в повести «Степь» знакомый споткнулся о фразу: «До своей смерти она была жива и носила с базара мягкие бублики». Чехов проверил текст по книге и сказал со смехом: «Действительно, как это я так недоглядел. А впрочем, нынешняя публика не такие ещё фрукты кушает. Нехай!» В его рассказе «Толстый и тонкий» публика кушала сперва «Нафанаил немного подумал и снял шапку», а потом «Нафанаил шаркнул ногой и уронил фуражку».

Артур Конан Дойль славился вниманием к деталям и точностью, как и его самый известный герой. Писатель повторял, что Шерлок Холмс применяет дедуктивный метод. Но большинство расследований великого сыщика основывалось не на дедукции, а на индукции – то есть переходе от частного к общему – и абдукции, позволяющей конструировать гипотезы из обрывочных данных.

Мастера не застрахованы от неудач в целом. Наталья Роскина – муза Николая Заболоцкого – вспоминала об Анне Ахматовой:

⊲

Однажды она показала мне машинопись длинного стихотворения и спросила: «Как вы думаете, чьё оно?» Ответ мой был: «Это чья-то пародия на Пастернака». «Мне тоже так показалось, – сказала она. – Но это сам Борис. Вот автограф». И она протянула мне текст «Вакханалии».

Дэна Брауна не отнести к мастерам литературы – лучше назвать его знаменитым автором, который неряшливо работает с информацией. К примеру, в романе «Код да Винчи» говорится, что Париж основан королями из династии Меровингов, хотя на пятьсот лет раньше город упоминал в своих записках Юлий Цезарь. То же касается библейского царя Давида, которого Браун назвал потомком «самого царя Соломона»: в действительности Соломон – сын Давида. И таких ляпов у этого автора полно…

…а с настоящим мастером Умберто Эко именно из-за дотошности произошёл курьёзный случай. Он специально поехал в Париж, чтобы выстроить маршрут героя будущего романа. Писатель прошёлся по ночному городу, отмечая особенности домов, положение луны, количество шагов между поворотами безлюдных улиц… Все детали Эко перенёс в книгу и даже назвал точную дату путешествия. Но ещё более дотошный читатель полез в старые газеты, и оказалось, что именно в ту ночь на пути героя горело большое здание. Безлюдные улицы, описанные в романе, были заполнены полицейскими, машинами пожарных и толпой зевак.

Можно ли обойтись без правок?

Для хорошего текста они неизбежны.

«Самый подходящий момент начать статью наступает, когда вы её успешно закончили. К этому времени вам становится ясно, что именно вы хотите сказать», – ухмылялся в усы Марк Твен.

Редактирование позволяет поставить нужное слово там, где – по замечанию того же Твена – вместо него случайно оказался троюродный брат. Правки позволяют уточнить авторское послание. Сумбур способен уничтожить даже лучшую мысль. Тогда искушённому читателю останется только вспоминать Иосифа Бродского:

⊲

Что ветру говорят кусты,

листом бедны?

Их речи, видимо, просты,

но нам темны.

Не надо писать того, что смотрится тёмным из-за невнятного изложения. Редактура даёт шанс добавить ясности в текст и повысить вероятность его превращения в бестселлер.

Российский афорист Эмиль Кроткий предупреждал: «Хороший рассказ должен быть краток, плохой – ещё короче». То же касается произведения любой формы, вплоть до романа-эпопеи. Редактирование – время сокращать, сокращать и сокращать написанное.

Размер литературного текста не относится к заслугам автора, и тут стоит снова вспомнить замечание Александра Веселовского: «Достоинство стиля состоит именно в том, чтобы доставить возможно большее количество мыслей в возможно меньшем количестве слов».

На стадии редактирования наконец-то может пригодиться шпаргалка по конструкции произведения – на выбор автора: из четырёх частей, как у Густава Фрейтага; из пяти, как у древних греков и современных коучей от литературы; из восьми, как у коучей от киносценаризма…

Шпаргалка позволит проверить, все ли части на месте. Не подменён ли сюжет фабулой. Держит ли внимание интрига. На этот счёт есть байка выдающегося рассказчика и актёра Юрия Никулина. Он вспоминал, как ещё школьником услышал в трамвае анекдот:

⊲

– Один богатый англичанин, – начал рассказывать парень, – любитель птиц, пришел в зоомагазин и просит продать ему самого лучшего попугая. Ему предлагают попугая, который сидит на жёрдочке, а к его каждой лапке привязано по верёвочке. «Попугай стоит десять тысяч, – говорят ему, – но он уникальный: если дёрнуть за верёвочку, привязанную к правой ноге, попугай будет читать стихи Бёрнса, а если дёрнуть за левую, – поёт псалмы». «Замечательно, – вскричал англичанин, – я беру его». Он заплатил деньги, забрал попугая и пошёл к выходу. И вдруг вернулся и спрашивает у продавца: «Скажите, пожалуйста, а что будет, если я дёрну сразу за обе верёвочки?»

Финала Никулин не услышал, потому что рассказчик вышел из трамвая.

Спустя годы, во время Великой Отечественной войны, сослуживец Юрия начал рассказывать этот же анекдот. На последней фразе рассказчика срочно вызвали к начальству, он ушёл в разведку, был ранен, попал в госпиталь и в свою часть не вернулся.

Спустя ещё много лет Юрий Владимирович, уже известный всей стране и всеми любимый клоун, услышал анекдот о попугае с верёвочками от инспектора манежа в провинциальном цирке. Перед последней фразой инспектор вышел объявлять номер, почувствовал себя плохо, и скорая увезла его в больницу. Явившись туда, чтобы дослушать анекдот, Никулин узнал, что инспектора отправили на лечение в Москву.

Спустя ещё года три Никулин снова гастролировал в том же городе. Он разыскал инспектора, который теперь трудился на радио. Концовку анекдота бывший циркач вспоминал с большим трудом, но всё же Никулин его дожал.

⊲

Оказывается, когда покупатель спросил продавца, что будет, если дёрнуть сразу за обе верёвочки, то вместо продавца неожиданно ответил сам попугай: «Дурр-рак! Я же упаду с жёрдочки!»

Это пример интриги, которая протянута через весь рассказ. Она простая – проще не бывает, но удерживала внимание Никулина несколько десятилетий и до сих пор заставляет читателей гадать: чем же дело кончилось?

Редактирование сродни самоцензуре и ограничивает автора решением той задачи, которую он себе наметил в замысле. Когда готов черновик полного текста, самое время проверить, решена ли задача или автор увлёкся и отвлёкся. Кинорежиссёр Андрей Тарковский напоминал, на что необходимо обращать особенное внимание:

⊲

Мой долг как художника донести до зрителя то, как я, именно я, воспринимаю жизнь.

Человек не создан для счастья. Существуют вещи более важные, чем счастье. Поиски правды почти всегда являются очень болезненными.

Произведение должно быть способно вызвать потрясение, катарсис. Оно должно уметь коснуться живого страдания человека.

Цель искусства не научить, как жить (разве Леонардо учит своими мадоннами или Рублёв – своей «Троицей»?).

Искусство никогда не решало проблем, оно их ставило.

Искусство видоизменяет человека, делает его готовым к восприятию добра, высвобождает духовную энергию. В этом и есть его высокое назначение.

Не обязательно во всём соглашаться с Тарковским, но в любом случае редактура подтягивает литературный текст к выполнению высокого назначения искусства.

Показательный пример – история редактирования Николаем Некрасовым поэмы «Кому на Руси жить хорошо». В изначальном замысле было всё, чего требовал Тарковский: болезненный поиск правды, прикосновение к живому страданию, острейшие проблемы бесправия и горькой жизни российского крестьянина… Некрасов предполагал закончить действие в деревенском кабаке, где персонажи после долгой дороги встречают единственного счастливого человека на Руси – пьяного мужика. Но автор продолжал снова и снова редактировать текст. На это ушло четырнадцать лет. В результате изменился замысел, возникли новые мотивы, появились новые персонажи, сложился новый финал…

Бывает и так. Особенно если автор не стеснён рамками времени и может позволить себе роскошь – работать долго, добиваясь наилучшего результата.

Почему бы не доверить редактирование профессионалам?

Доверить обязательно надо…

…но только после кропотливой самостоятельной работы. За книгу перед читателями отвечает тот, чьё имя красуется на обложке, а не редактор. В противном случае у автора может произойти когнитивное искажение № 8 – фундаментальная ошибка атрибуции: об этом недавно была речь.

Не надо писать как попало в надежде на редактора, который всё исправит. К тому же с редакторами даже в крупных издательствах бывают сложности.

Например, герои романа «Тайна одной саламандры» едят гуаву. В оригинальном тексте говорилось: «Плод немного не дозрел – мякоть была зеленоватой и плотной». В редакторской версии фраза переписана целиком: «Правда, мякоть была зеленоватой и плотной, что свидетельствовало о неполной зрелости». Зачем редактор демонстрировал свой опыт работы товароведом в минимаркете – осталось тайной, ещё большей, чем тайна одной саламандры и то, как товароведы становятся редакторами.

Одна из возможных причин здесь уже упоминалась – вместе с цитатой из рекламы: «Бесплатный онлайн-мастер-класс от зам. главного редактора… Я 17 лет работала редактором в крупном издательстве…»

Редакторы со стажем переходят в коучи, чтобы учить писателей, а свято место пусто не бывает. О коучах здесь тоже сказано достаточно, как и о том, что редактор и писатель – представители совершенно разных профессий. При этом хороших редакторов так же мало, как и хороших писателей, если не меньше.

Проблема существует давно. Больше ста лет назад поэт Саша Чёрный написал о ней «Трагедию»:

⊲

Рождённый быть кассиром в тихой бане

Иль а́гентом по заготовке шпал,

Семён Бубнов вне всяких ожиданий

Игрой судьбы в редакторы попал.

Огромный стол. Перо и десть бумаги —

Сидит Бубнов, задравши кнопку-нос…

Не много нужно знаний и отваги,

Чтоб ляпать всем: «Возьмём», «Не подошло-с!»

Кто в первый раз – скостит наполовину,

Кто во второй – на четверть иль на треть…

А в третий раз – пришли хоть требушину,

Сейчас в набор, не станет и смотреть!

Так тридцать лет чернильным папуасом

Четвертовал он слово, мысль и вкус,

И наконец, опившись как-то квасом,

Икнул и помер, вздувшись, словно флюс.

В некрологах, средь пышных восклицаний,

Никто, конечно, вслух не произнёс,

Что он, служа кассиром в тихой бане,

Наверно, больше б пользы всем принёс.

Полувеком позже на ту же тему свирепствовал в дневнике Корней Чуковский: «Умер Еголин – законченный негодяй, подхалим и при этом бездарный дурак. Находясь на руководящей работе в ЦК, он, пользуясь своим служебным положением, пролез в редакторы Чехова, Ушинского, Некрасова – и эта синекура давала ему огромные деньги, – редактируя (номинально!) Чехова, он заработал на его сочинениях больше, чем заработал на них Чехов».

Не всякий редактор, особенно работающий на потоке, способен быстро переключаться между очень разными книгами, чтобы улавливать волну конкретного писателя. Хотя задача редактора ещё сложнее: он должен сделаться, по сути, писательским вторым я и видеть текст изнутри, одновременно разглядывая его со стороны – и выступая читателем высшей квалификации. Далеко не каждый возьмётся за такую работу, и ещё меньше тех, кто способны её выполнить.

Могут ли писатели помочь друг другу с редактированием?

Могут и порой помогают.

В интернете хватает предложений помощи от авторов, которые называют себя писателями. Опасность самозваных гуру – в их квалификации, а вернее, в её отсутствии. Можно вспомнить недавно процитированные рассуждения такого гиганта мысли – о «четырёх годных романах в год». Даже если помощь предложена искренне, ущерб от неё оказывается больше предполагаемой пользы. Хотя и польза не исключена. Как повезёт.

Опытные писатели, между которыми сложились добрые отношения, обращаются друг к другу с просьбой взглянуть на новый текст свежим глазом. Профессиональное мнение коллеги может помочь с дальнейшей редактурой или утвердить писателя в собственной правоте. «Нет, сударь, я не дам хоть строчки переправить», – говорил Сирано де Бержерак, заглавный герой самой известной пьесы Эдмона Ростана. Но говорил после того, как сам сделал редактуру: он лишь не хотел чужого вмешательства в свой текст.

Начинающие авторы – особенно из молодёжных творческих компаний, литературных кружков и объединений, где одновременно что-то пишут все, – зачастую обмениваются написанным, как давным-давно делали Александр Кушнер с Иосифом Бродским: «Он приходил ко мне на Петроградскую, на Большой проспект, я к нему на Литейный, он читал стихи, а я ему свои…»

Это приносит пользу, если редактор настроен благожелательно; если он действительно хочет помочь, а не самовыразиться в критике, и если, читая текст приятеля, он замечает ошибки, которых не заметил в собственном тексте.

На профессиональном уровне такая помощь организована в крупных издательствах. Там существует практика внутренних рецензий, когда одни писатели читают тексты других и составляют перечень того, что помешало насладиться чтением в полной мере…

…но, как и в случае с редакторами, не каждый писатель готов стать рецензентом. Во-первых, его основная профессия всё же писать, а не разбирать написанное другими. Во-вторых, чем сильнее писатель, тем более индивидуально настроен его внутренний камертон, и чужой текст – даже очень удачный – может просто не попасть в резонанс. Тем не менее внутренняя рецензия в издательстве АСТ способствовала публикации романа «1916 / Война и мир», а вскоре успешной книгой заинтересовались европейские издатели.

Константин Паустовский благоговел перед Иваном Буниным и в 1917 году обращался к нему за рецензией своих ранних произведений. Тридцать лет спустя, уже как маститый автор, он опубликовал сборник рассказов и получил от Бунина открытку:

⊲

Дорогой собрат, я прочел Ваш рассказ «Корчма на Брагинке» и хочу Вам сказать о той редкой радости, которую испытал я: если исключить последнюю фразу этого рассказа, он принадлежит к наилучшим рассказам русской литературы.

Уважительное обращение и столь высокая оценка от лауреата Нобелевской премии – бальзам на писательское сердце. Но в особенности примечательно здесь упоминание лишней фразы. Паустовский её не писал: финал без спроса прицепил к рассказу редактор в издательстве – и этот крошечный чужеродный довесок сразу бросился в глаза профессионалу Бунину.

В 1864 году редактор журнала «Эпоха» Фёдор Достоевский получил по почте рукописи двух рассказов. Автором значился Юрий Орбелев. Фёдор Михайлович в ответном письме по-доброму разобрал ошибки начинающего литератора и прибавил слова, которыми до сих пор потчуют школьников: «Учитесь и читайте. Читайте книги серьёзные. Жизнь сделает остальное».

Опытный писатель и редактор был уверен, что рассказы вышли из-под пера юной барышни. В самом деле, автором оказалась девятнадцатилетняя Анна Корвин-Круковская – генеральская дочка, получившая блестящее образование; старшая сестра Софьи Корвин-Круковской, которую все знают и любят как первую русскую женщину-математика Софью Ковалевскую.

Двадцать три года разницы в возрасте не стали помехой нежным чувствам писательницы и редактора, но свадьбе помешала категорическая разность мировоззрений. Позже оба вспоминали об этом с грустью. Однако Фёдор Михайлович и Анна Васильевна продолжали дружить. Он сделал её прототипом Аглаи в романе «Идиот», забросил идеи социализма, за которые едва не был расстрелян, и переметнулся к славянофильскому монархизму. Она вышла замуж за француза, переехала в Париж, где стала активисткой Парижской коммуны, а когда коммунаров приговорили к бессрочной каторге, спаслась, бежав из тюрьмы…

…так что Достоевский не ошибся: с девушкой, читавшей серьёзные книги, жизнь сделала всё остальное. А его почти женитьба на Корвин-Круковской показывает, что отношения между писателем-автором и писателем-редактором могут складываться по-разному.

⊲

Пришла сырая зима. В два часа уже зажигали электричество, снег за окнами становился синим. Уличные фонари желтели, гортензии на столиках оживали и покрывались в свете лампочек слабым румянцем.

Так писал Константин Паустовский в 1963 году, вспоминая начало своей писательской карьеры сорок лет назад. Текст отредактирован до предельной краткости. Фразы сжатые и ясные. Каждое слово на месте, нет ни одного лишнего, а оставшиеся рисуют для читателя зримую картину.

⊲

По утрам в столовой было пусто, пахло только что вымытыми полами и паром. Окурки из вазонов были убраны. Шипело старое отопление. За окнами над Замоскворечьем наискось летел вялый снег.

Описание воздействует на разные чувства читателя – зрение, обоняние и слух, – как у Семёна Гехта. Нет никаких косых лучей заходящего солнца, над авторами которых издевался Иван Бунин…

…а дальше Паустовский вспоминает об уроке, который преподал ему выдающийся редактор своих и чужих тестов.

⊲

Неожиданно вошёл Бабель. Я быстро накрыл исписанные листки газетой, но Бабель подсел к моему столику, спокойно отодвинул газету и сказал:

– А ну, давайте! Я любопытен до безобразия.

Он взял рукопись, близоруко поднёс к глазам и прочёл вслух первую фразу: «Вам, между прочим, не кажется, что этот закат освещает отдалённые горы, как лампа?».

Когда он читал, у меня от отчаяния и смущения похолодела голова.

– Это Батум? – спросил Бабель. – Да, конечно, милый Батум! Раздавленные мандарины на булыжнике и разноголосое пение водосточных труб… Это у вас есть? Или будет?

Этого у меня в рассказе не было, но я от смущения сказал, что будет. Бабель собрал в уголках глаз множество мелких морщин и весело посмотрел на меня.

– Будет? – переспросил он. – Напрасно.

Я растерялся.

– Напрасно! – повторил он. – По-моему, в таком деле не стоит доверять чужому глазу. У вас свой глаз. Я ему верю и потому не позаимствую у вас ни запятой. Зачем вам рассказы с чужим привкусом? Мы слишком любим привкусы, особенно западные. У вас привкус Конрада, у меня – Мопассана. Но мы ведь не Конрады и не Мопассаны. Да, кстати, в первой фразе у вас есть три лишних слова.

– Какие? – спросил я. – Покажите!

Бабель вынул карандаш и твёрдо вычеркнул слова. «Между прочим», «этот» (закат) и «отдалённые» (горы). После этого он снова прочёл исправленную первую фразу:

– «Вам не кажется, что закат освещает горы, как лампа?». Так лучше?

Не надо писать рассказов «с чужим привкусом».

Чехов и Бабель учились у Мопассана, Горький – у Чехова и Короленко; Паустовский, по мнению Бабеля, – у Джозефа Конрада… Все учились у всех, но тексты каждого мастера имеют свой собственный, индивидуальный вкус. Редактирование усиливает это достоинство, избавляет написанное от лишних слов и превращает хороший текст в произведение литературы.

Как редактор добавляет тексту вкуса?

Вкусными деталями.

Долгая история «Ромео и Джульетты» здесь уже была упомянута. Началась она за триста лет до Шекспира. В текстах многочисленных версий трагедии рассыпаны подробности, которые позволяют, например, вычислить дату рождения Джульетты.

Луиджи да Порто опередил британского коллегу больше чем на столетие. Он первым дал героям имена Ромео и Джульетта. Его версия истории автобиографична: к уже известному сюжету прибавились перипетии отношений Луиджи с кузиной Лючией, которая стала прототипом заглавной героини. Правитель Вероны назван в тексте реальным именем: Бартоломео делла Скала. Он оставался в должности всего года три, заняв пост в 1301-м. По сюжету Пасху справляли в мае. За время правления делла Скалы так случилось лишь однажды – в 1302 году. Авторы литературных текстов упоминали, что Джульетта родилась в день святой Евфимии – 16 сентября. Кузине да Порто было не тринадцать лет, как шекспировской героине, а восемнадцать. Отсчёт восемнадцати лет назад от 1302 года позволяет назвать точную дату рождения исторической Джульетты: 16 сентября 1284 года.

Дело не в достоверности таких выкладок, не в личности сеньора Вероны и не в именинах святой Евфимии. Дело в том, что редактирование вроде бы незначительных деталей может ощутимо добавить реальности вымышленному персонажу, а это изменяет читательское восприятие. Джульетта как эфемерное влюблённое существо из сказки проигрывает вполне реальной девушке, поклонники которой могут справлять день её рождения.

Первая литературная Золушка – проститутка Родопис – на самом деле историческая личность. Эта гречанка была любовницей брата Сафо, знаменитой поэтессы с острова Лесбос, и послужила прототипом героини архетипического сюжета так же, как реальная кузина Лючия под пером Луиджи да Порто превратилась в Джульетту.

Схожие процессы происходили в мультипликации. Сотню лет рисованные персонажи оставались более или менее схематичными. Но когда создатели мультфильмов получили возможность редактировать мелкие детали изображений, герои начали приближаться к живым киноактёрам и вскоре сделались такими же реальными. Кино и зрители от этого только выиграли.

Не надо писать, пренебрегая деталями, которые добавляют персонажам реальности. Вкусные подробности могут ускользнуть от автора, занятого сложением истории в целом, и самое время обогатить ими текст на стадии редактирования готового черновика.

Почему нельзя редактировать название?

Редактировать название можно и нужно…

…хотя среди жертв коучинга и других несчастных распространено суеверие: мол, название полагается придумать ещё до начала работы над текстом и нельзя изменять, иначе книгу не примут в издательствах или она провалится в продаже. Такие приметы удобно комментировать цитатами из монографии «Влияние лунного света на рост телеграфных столбов».

В руки Александра Дюма попала исповедь убийцы Антуана Аллю, который рассказал о тайне разбогатевшего сапожника Франсуа Пико. Писатель принялся за роман «Я вернусь», но супербестселлером книга стала после редактирования и смены названия на «Граф Монте-Кристо».

Лев Толстой под впечатлением от черновиков Пушкина задумал роман «Молодец баба», который после редактуры был переименован в «Анну Каренину». А многословное полотно, которое Лев Николаевич за работой называл по-разному: «Всё хорошо, что хорошо кончается», «Три поры» и «1805», – в отредактированном виде появилось на свет под названием «Война и мир».

Фёдор Достоевский, проигравшись в 1865 году дотла на рулетке, летом 1866-го жаловался Анне Корвин-Круковской: «Прошлого года я был в таких плохих денежных обстоятельствах, что принужден был продать право издания всего прежде написанного мною, на один раз, одному спекулянту, Стелловскому, довольно плохому человеку и ровно ничего не понимающему издателю. Но в контракте нашем была статья, по которой я ему обещаю для его издания приготовить роман, не менее 12-ти печатных листов, и если не доставлю к 1-му ноября 1866-го года (последний срок), то волен он, Стелловский, в продолжение девяти лет издавать даром, и как вздумается, всё что я ни напишу, безо всякого мне вознаграждения».

К тому времени Достоевский уже работал над романом «Преступление и наказание» для журнала «Русский вестник», и второй роман был ему не по силам. Но приятель порекомендовал нанять Анну Сниткину – одну из лучших слушательниц курсов профессора стенографии Ольхина. Самоотверженная двадцатилетняя девушка помогла Достоевскому сделать невозможное. 29 октября 1866 года, через двадцать шесть дней после начала работы и на три дня раньше крайнего срока, Стелловский получил по кабальному контракту рукопись нового романа «Рулетенбург». От досады купец потребовал заменить название на более русское, и роман стал называться «Игрок».

Маргарет Митчелл сдала в издательство книгу «Завтра будет другой день», названную так по последней строчке. Текст редактировали целый год, и в результате кропотливой работы читатели получили эпохальный роман «Унесённые ветром».

Мучения с названием своей главной книги – или по меньшей мере главной книги эпохи джаза, как писали критики, – переживал Фрэнсис Скотт Фицджеральд. Среди множества вариантов оказались «Неистовый любовник» и «Золотая шляпа». За неделю до отправки текста в типографию автор утвердил название в древнеримском духе – «Пир Трималхиона», решив обыграть эпизод из «Сатирикона» Петрония. К началу печати Фицджеральд передумал: роман стал называться «Под красным, синим и белым», обыгрывая цвета американского флага. И всё же книга была опубликована под названием «Великий Гэтсби».

Главный роман Михаила Булгакова на разных этапах работы назывался по-разному: «Копыто инженера», «Копыто консультанта», «Гастроль», «Великий канцлер», «Князь тьмы», «Чёрный маг»… Окончательное название «Мастер и Маргарита», по одному из последних авторских вариантов, было выбрано редактором – вдовой писателя – четверть века спустя. К слову, на страницах романа изначально вообще не было заглавных героев. Они появились в процессе авторского редактирования: сперва Маргарита, и лишь некоторое время спустя – Мастер.

Коллеги Булгакова по газетной работе и его друзья-соперники в романистике Илья Ильф и Евгений Петров по неопытности правили роман «Двенадцать стульев» уже после первой публикации. Продолжение они стали редактировать ещё на стадии рукописи. Соавторы мучились, перебирая варианты названия: «Бурёнушка», «Телята», «Телушка-полушка», «Великий комбинатор» и другие – до тех пор, пока не нашли сочетание «Золотой телёнок», ставшее окончательным.

Умберто Эко собирался назвать свой первый роман «Аббатство преступлений», но решил, что такую книгу читатели воспримут просто как детектив. Отредактированный вариант названия «Имя розы» показался автору более удачным, поскольку роза может символизировать многое, и читатель выберет одну из интерпретаций, которая ему по душе.

Российский супербестселлер 2017 года – роман «Тайна трёх государей» – был написан под названием «Urbi et orbi / Городу и миру». Латинская формула сохранилась в переводах книги для Западной Европы, где читатели хорошо знают первые слова главных посланий папы римского. Но в России такое название проигрывало в маркетинговом отношении.

Название – один из важнейших элементов книги, который не только придаёт вкус тексту, но и способствует превращению в бестселлер. Удачно подобранное название заметно повышает шансы на то, что читатели выделят книгу из общей массы и станут советовать друг другу.

В интернете можно найти программы-генераторы книжных названий. Хотя если автор не способен сам придумать хорошее название своему тексту, вряд ли написанное вызовет интерес у читателя, который любит писателей с фантазией.

Основных требований к названию всего три: соответствие жанру и общей теме, краткость и способность привлечь внимание. Рамки очень условные, поскольку название международного бестселлера Анджелы Нанетти «Мой дедушка был вишней» отвечает разве что последнему требованию, а название «1984» Джорджа Оруэлла ничего не говорит о жанре и теме книги.

Простые названия: «Война и мир», «Преступление и наказание» – не блещут оригинальностью и дают представление о содержании. Проще всего называть книги по именам или прозвищам главных героев: «Ася», «Жизнь Клима Самгина», «AMERICAN’ец», «Арсен Люпен».

Символические названия используют троп, образ истории в кратком сравнении: «Жук в муравейнике», «Волки и овцы», «Пир Трималхиона» – или в пословице – «На всякого мудреца довольно простоты».

Интригующие названия характерны для литературы нон-фикшн: «Как завоёвывать друзей и оказывать влияние на людей», «Антикоучинг. Как не надо писать [81 ˝ошибка выжившего˝]».

Название-обещание характерно для нишевой литературы и адресуется в первую очередь конкретной аудитории – поклонникам того или иного жанра: «Убийство в Восточном экспрессе», «История любви», «Первые люди на Луне».

С чего стоит начинать редактирование?

С первой же фразы, которая должна интриговать и увлекать читателя.

«Все счастливые семьи похожи друг на друга, каждая несчастливая семья несчастлива по-своему». Эта первая фраза романа «Анна Каренина» стала визитной карточкой Льва Толстого…

…и так же, по первой фразе «Повести о двух городах», англоязычная аудитория узнаёт Чарльза Диккенса: «Это было лучшее из всех времён, это было худшее из всех времён; это был век мудрости, это был век глупости; это была эпоха веры, это была эпоха безверия; это были годы Света, это были годы Мрака; это была весна надежд, это была зима отчаяния; у нас было всё впереди, у нас не было ничего впереди…»

Нобелевский лауреат Джон Стейнбек ловко позаимствовал и перефразировал слова Диккенса для названия своего последнего романа «Зима тревоги нашей», чтобы вызвать у читателей развёрнутые ассоциации.

Начав с приведения к посильному идеалу первой фразы, редактор принимается за следующую и не пропускает ни одной, проверяя каждую на доходчивость, точность и необходимость. Такой перфекционизм оправдан: читатели тоже не лыком шиты.

Жена начальника женских гимназий однажды спросила Ивана Гончарова: «Отчего это все ваши сочинения начинаются непременно слогом ˝об˝? ˝Обрыв˝, ˝Обломов˝, ˝Обыкновенная история˝…» Гончарову пришлось признаться, что он про это никогда не думал. А читательница подумала, и наверняка она такая не одна.

Редактирование – это возможность оценить изящество собственных формулировок. В повести «Очарованный странник» Николай Лесков мог просто написать, что центральный персонаж временами уходил в запой. Но Николай Семёнович сплёл кружево, подав информацию от первого лица:

⊲

– А с вами что же случалось?

– Я же вам объяснял, что выходы у меня бывали.

– А что это значит выходы?

– Гулять со двора выходил-с. Обучась пить вино, я его всякий день пить избегал и в умеренности никогда не употреблял, но если, бывало, что меня растревожит, ужасное тогда к питью усердие получаю и сейчас сделаю выход на несколько дней и пропадаю.

Один из ярких признаков мастерства писателя – чистый язык и умение даже порочную слабость превратить в литературу.

Когда стоит заканчивать редактирование?

Когда возникает чувство, что текст соответствует замыслу и хорош в литературном отношении…

…и когда появляется опасность пойти круг за кругом, продолжая улучшать улучшенное. Это может перейти в паранойю или выродиться в погоню за оригинальностью.

Оригинальность в том, что автор остаётся собой. Этому Бабель учил Паустовского: «Не стоит доверять чужому глазу. У вас свой глаз. Я ему верю и потому не позаимствую у вас ни запятой».

Не надо писать, редактируя с оглядкой на чужое мнение. Текст должен удовлетворять автора, а не кого-либо из его окружения или сторонних редакторов. Конечно, необходимо прислушиваться к профессиональным редакторам. Но замечание жены начальника женских гимназий не стало для Гончарова сигналом к редактированию названий своих книг, начинающихся слогом «об».

«Если я буду таким, как кто-то другой, то кто же будет таким, как я?» – гласит старинная мудрость. Мудрый раввин Зуся из Аннополя говорил: «Когда я предстану перед Небесным судом, никто не спросит: ˝Зуся, почему ты не был Авраамом, Яаковом или Моисеем?˝ На меня посмотрят и скажут: ˝Зуся, почему ты не был Зусей?˝»

Эту мысль Николай Заболоцкий перевёл в стихи: «Нет на свете печальней измены, чем измена себе самому», а режиссёр Эльдар Рязанов с помощью композитора Андрея Петрова сделал их песней в фильме «Служебный роман».

Автор должен оставаться собой и когда пишет, и когда редактирует.

«Меня не возмущают те, кому больше по вкусу кабацкая музыка. Другой они и не знают. Меня возмущает содержатель кабака. Не выношу, когда уродуют людей», – признавался Антуан де Сент-Экзюпери.

Редактирование – последняя проверка текста: это всё же кабацкая музыка или нечто более достойное?

Первый случай способствует исполнению пророчества математика Готфрида Лейбница:

⊲

Люди впадут в варварство, чему немало будет содействовать эта ужасная масса книг, которая непрерывно растёт. Ибо в конце концов их нагромождение станет почти непреодолимым, число пишущих скоро вырастет до бесконечности, и все вместе они окажутся перед угрозой всеобщего забвения.

Во втором случае у автора есть шанс этого забвения избежать.

Что в итоге?

Следующая «ошибка выжившего», способная похоронить потенциально неплохой текст:

№ 77 – подражать авторам, которые уверены сами и уверяют других, что из-под их пера сразу выходят законченные произведения, и не редактировать написанное.

Не надо писать, считая первую версию произведения окончательной: первейшие мастера придирчиво редактировали едва ли не каждую фразу.

Не надо писать, невнятно излагая мысль: благодаря редактированию возникает ясность и увеличивается вероятность превращения текста в бестселлер.

Не надо писать как попало в надежде на редактора, который всё исправит: даже в крупных издательствах с редакторами бывают сложности.

Не надо писать рассказов «с чужим привкусом»: профессиональные тексты имеют свой собственный, индивидуальный вкус.

Не надо писать, пренебрегая деталями, которые добавляют героям реальности: эфемерное, явно выдуманное существо вызывает меньшее сопереживание читателя, чем персонаж из плоти и крови.

Не надо писать, редактируя с оглядкой на чужое мнение: текст должен удовлетворять автора, а не кого-либо из его окружения или сторонних доброхотов.

В 1979 году Рэя Брэдбери взбесили составители литературной антологии для школьников. Они собрали в одну книгу четыреста рассказов. Как?

⊲

Легко и просто. Сдерите с тела рассказа кожу, удалите кости, мозг, разрушьте, расплавьте, уничтожьте и выбросьте. Каждое количественное прилагательное, каждый глагол действия, каждую метафору тяжелее комара – вон! Каждое сравнение, которое даже идиота заставит улыбнуться, – прочь! Любые авторские отступления, раскрывающие простоту мировоззрения первоклассного автора, – долой!

Каждый рассказ, сокращённый, высушенный, отцензурированный, высосанный и обескровленный, стал похожим на все прочие. Твен читался как По, который читался как Шекспир, который читался как Достоевский, который читался как Эдгар Гест. Каждое слово длиннее трёх слогов было безжалостно вымарано. Каждый образ, требующий более чем мгновение для понимания, – пристрелен и выброшен.

Брэдбери запретил включать свои рассказы в антологию, составленную дегенератами для дегенератов, а о такой редактуре высказался предельно ясно:

⊲

Сжигать книги можно разными способами. И мир полон суетливых людей с зажжёнными спичками.

Представители любого меньшинства, будь то баптисты, унитарии, ирландцы, итальянцы, траченные молью гуманитарии, дзен-буддисты, сионисты, адвентисты, феминисты, республиканцы, члены общества Маттачине [одно из первых открытых гей-движений в Америке], пятидесятники и т. д. и т. п., считают, что у них есть право, обязанность, воля, чтобы облить керосином и поднести спичку. Каждый болван-редактор, считающий себя источником этой всей занудной, безвкусной, похожей на манную кашу литературы, сладострастно вылизывает лезвие гильотины, примериваясь к шее автора, который осмеливается говорить в полный голос или использовать сложные рифмы.

В романе «451 градус по Фаренгейту» брандмейстер Битти рассказывал, как были уничтожены книги: то или иное оскорблённое меньшинство выдирало неугодные им страницы, пока книги не стали пустыми, умы – чистыми от мыслей, и библиотеки закрылись навсегда.

Занимаясь редактированием своего текста, не стоит перешагивать грань, о которой говорил Брэдбери. Слова, расставленные в угоду кому-то другому, – не литература. Нельзя соглашаться на изменения, предложенные со стороны, если они претят автору.

За книгу перед читателями отвечает тот, чьё имя на обложке.

О критике

Мудрый персонаж Шекспира вздыхал: «Так сладок мёд, что, наконец, он горек: избыток вкуса убивает вкус».

Писателю не приходится рассчитывать на чрезмерную сладость отзывов и рецензий. Так уж повелось, что под критикой обычно подразумевают негативную реакцию.

В этом литературная критика не отличается от любой другой. Хотя вообще-то задача критиков – показать, как устроено произведение и в чём его достоинства и недостатки, а не рассказывать, почему оно не понравилось лично им и должно не нравиться читателям. Оценочные категории лежат в эмоциональной области, которая далека от области профессиональной.

Как реагировать на критику?

Никак.

По крайней мере, внешне.

Хорошие соображения на этот счёт есть у Зигмунда Фрейда. «Если человеку не хамят, у него нет проблем и все его любят, скорее всего его просто нет в живых», – говорил знаменитый психиатр, адресуя свои слова всем, поскольку негативные отзывы слышат не только писатели.

Принимать чужие выпады слишком близко к сердцу – «ошибка выжившего» № 78. Это не способствует ни творчеству, ни физическому здоровью, ни психическому. Главный и, по сути, единственный настоящий критик творчества любого автора – он сам.

«Сила эмоционального интеллекта человека определяется величиной проблемы, способной вывести его из себя, – предупреждал Фрейд и советовал обесценивать выпады недоброжелателей простым приёмом: – На любой каверзный личный вопрос отвечайте утвердительно. Перед невозмутимым лицом даже звёзды меркнут».

Часть успешных авторов используют любые средства для борьбы с мнениями о своём творчестве, которые отличаются от их собственного мнения. Следовать примеру таких борцов – «ошибка выжившего» № 79. Двигаясь этим путём, можно достигнуть лишь противоположного результата и спровоцировать новые потоки негативной критики. К тому же борьба отнимает ресурсы, которые лучше потратить с пользой – на творчество. Или хотя бы на то, чтобы не ослаблять негативные мнения, а усиливать позитивные.

«Большинство людей, подобно животным, пугается и успокаивается из-за пустяков», – философствовал Бальзак в романе «Блеск и нищета куртизанок». У писателя есть более интересное занятие, чем переживать по недостойным поводам.

Не надо писать, рассчитывая на поток славословий. Их почти наверняка не будет, а те, что всё же случатся, будут заглушены хором критиков ругательного толка и ропотом толпы неудачников.

Сколько нужно писателей, чтобы вкрутить лампочку? Профессионалы знают: сто человек. Один вкручивает лампочку, а девяносто девять, стоя вокруг, бубнят, как надо правильно вкручивать и как хорошо они делают это сами. Здесь же топчутся литературные коучи – самые большие знатоки правильного вкручивания.

Эффект, который в большинстве случаев называют критикой, описывается ущербной фразой из книжки про космодесантников: «От потоков зловонной шипящей жидкости термометры его корпуса начали зашкаливать».

«Когда я критикую, я чувствую себя генералом, – язвил Чехов и признался под конец жизни: – Я двадцать пять лет читаю критику на мои рассказы, а ни одного ценного указания не помню, ни одного доброго совета не слышал. Только однажды Скабичевский произвёл на меня впечатление, он написал, что я умру в пьяном виде под забором».

Интернет и социальные сети открывают бескрайние возможности для работы, развития, общения, публикаций, анализа трендов… Коучи не готовят паству к тому, что сетевой планктон старается уничтожить любого автора. Слишком многие метят в критики, чтобы не только почувствовать себя генералом, но и донести своё генеральское мнение до всего человечества.

Демократия, особенно в интернете, играет с умными талантливыми авторами злую шутку. Об этом предупреждал писатель и философ Айзек Азимов: «Через нашу политическую и культурную жизнь красной нитью проходит антиинтеллектуализм. Его питает ложное представление о том, что смысл демократии – это ˝моё ничтожество не хуже, чем ваше знание˝».

Ничтожеству не объяснить, что оно хуже. Не поймёт. Не надо тратить время.

Феноменом воинствующих невежд интересовался Достоевский. Один из персонажей романа «Братья Карамазовы» говорил:

⊲

Покажите вы русскому школьнику карту звёздного неба, о которой он до тех пор не имел никакого понятия, и он завтра же возвратит вам эту карту исправленною. Никаких знаний и беззаветное самомнение.

«Всякий благоразумный действует со знанием, а глупый выставляет напоказ глупость», – сокрушался мудрый царь Соломон, и через три тысячи лет ему вторил Умберто Эко:

⊲

Социальные сети – это положительное явление, но они также дают право говорить легионам имбецилов, которые раньше говорили только в баре после бокала вина, не нанося вреда обществу. Теперь эти имбецилы имеют такое же право говорить, как и лауреаты Нобелевской премии.

«Саранча – стихийное бедствие, хотя в одиночку она совсем не страшна. То же самое с дураками», – заметил писатель Карел Чапек. На критиках безупречно работает эффект Даннинга – Крюгера: чем ниже компетенция, тем выше самомнение; чем меньше мозгов, тем больше апломба.

Почему критика обычно негативна?

Это животный рефлекс.

Любой, кто выделяется из общего стада, представляет потенциальную угрозу для остальных. Он может встать на ступень выше в иерархии. Может перераспределить ресурсы в свою пользу: отнять еду, партнёра, дом или ценную вещь. Может изобрести колесо и оставить без работы армию носильщиков. Может сместить вожака и разогнать его челядь…

Как тут не вспомнить слова физика Петра Капицы о том, что в основе любого творчества лежит протест? Творчество нестандартно. Протест нарушает привычный порядок существования. Поэтому обеспокоенное стадо старается либо низвести творческого выскочку до своего уровня, либо уничтожить, в том числе физически.

Рефлекс работает с древнейших времён по сей день. Одним из его проявлений остаётся традиционная неприязнь к отличникам в школах и вузах. А тем более – к выдающимся личностям, от которых вообще непонятно чего ждать.

В Древней Греции существовала практика остракизма. На главной площади города разбивали гору глиняных амфор. Каждый гражданин мог написать на черепке-остраконе имя бандита, лживого политика, чиновника-вора или другого подонка. Набравшего таким образом определённое количество черепков подвергали остракизму, то есть изгоняли из города.

Политик, военный стратег и герой Марафонской битвы Аристид заслужил от афинян прозвание «Справедливый». Однажды на площади неграмотный горожанин протянул ему остракон с просьбой нацарапать имя. «Какое?» – спросил Аристид и в ответ услышал своё. «Чем тебе не угодил Аристид?» – с удивлением поинтересовался полководец. «Надоело постоянно слышать о его справедливости, честности и прочих добродетелях, – сказал горожанин. – На их фоне чувствуешь себя ущербным».

Такая реакция называется принципом Аристида. Толпа изгоняет выдающуюся личность, чтобы не комплексовать от постоянного сравнения. Это зависть – признание своего поражения…

…а ненависть – продолжение зависти. Участницы конкурса красоты пакостят более красивой сопернице. Балерины сыплют битое стекло в пуанты более талантливым коллегам. Писатели доносят на более талантливого писателя и дружно голосуют за его «исключение из культурной повестки», чтобы их самих не с кем было сравнить.

Даже сейчас прижизненные биографии знаменитостей выходят нечасто. А в середине XVI века были опубликованы две биографии живого и здорового Микеланджело Буонарроти. Современники почитали автора неподражаемых шедевров гением – величайшим художником и скульптором всех времён. Но завистников у Микеланджело было никак не меньше, чем поклонников. А коллеги, воспринимавшие титана Возрождения как соперника, в продолжение зависти переполнялись ненавистью.

Микеланджело умер в 1564 году почтенным стариком восьмидесяти восьми лет, но чувства, которые он вызывал, не исчезли.

Флорентийская Академия изящных искусств – один из наиболее посещаемых музеев мира. Его главная достопримечательность – пятиметровая статуя Давида, которую создал Микеланджело.

До него за скульптуру из многотонной глыбы каррарского мрамора по заказу властей Флоренции брались хорошие скульпторы, но безуспешно. Леонардо да Винчи осмотрел камень и даже браться не стал. Глыба ждала сорок лет, пока во Флоренции не появился двадцатишестилетний Микеланджело. Он принял заказ, обнёс место работы глухим забором, а снял камуфляж лишь через два года, когда готовую статую осторожно перевезли к стенам палаццо Веккьо.

«Изваяние Давида отняло славу у всех статуй, современных и античных, греческих и римских», – писал потрясённый современник Микеланджело. С тех пор завистники норовили бросить камнем в скульптуру, которая была невыносимо прекрасной.

В 1873 году на площади осталась копия статуи: оригинал перенесли в здание Академии изящных искусств. Сегодня это один из наиболее часто копируемых арт-объектов и один из самых ненавидимых.

В 1991 году бездарный итальянский художник тайком пронёс в Академию молоток и попытался отколоть у статуи ступню, чтобы Давид рухнул и раскололся. Но дорогой мрамор прочнее, чем принято думать, а охранников опередили посетители музея. Они скрутили вандала, когда у бесценной скульптуры был повреждён только палец ноги.

Зависть и ненависть к таланту способны лишить рассудка и сломать человеку жизнь. А стадное чувство в конце концов бьёт по всем: не только по тому, кто выделяется из стада, но и по самому стаду.

В 482 году до нашей эры честный и справедливый Аристид нацарапал на глиняном черепке своё имя и подвергся остракизму. Его изгнали, а всего через два года слёзно просили вернуться, чтобы защитить Афины от военной угрозы.

Те, кто комплексуют рядом с выдающейся личностью, не способны думать даже на пару лет вперёд. Принцип Аристида действует здесь и сейчас, поэтому быть слишком талантливым и выдающимся не очень выгодно и весьма небезопасно в любой момент времени…

…хотя даже рядового творца надо хвалить. Выдающийся мастер – лауреат Нобелевской премии Пер Лагерквист – поделился метким соображением на этот счёт: «Похвала человеку необходима, иначе он даже в своих собственных глазах не сможет стать тем, кем ему предназначено быть».

Неужели все критики глупы, завистливы и ничтожны?

Конечно, нет.

Среди критиков можно встретить людей умных и профессиональных. Если так – вне зависимости от того, хвалят они или ругают – автору стоит прислушаться к их соображениям и намотать услышанное на ус.

Летом 1881 года композитор Чайковский сделал дневниковую запись о Льве Толстом:

⊲

Нередко (особенно выпивши) я внутренно злюсь на него, почти ненавижу.

Зачем человек этот ударился в учительство, в манию проповедничества и просветления наших омрачённых или ограниченных умов?

Теперь он комментирует тексты; заявляет исключительную монополию на понимание вопросов веры и этики; но от всего его теперешнего писательства веет холодом; ощущаешь страх и смутно чувствуешь, что и он человек.

Прежний Толстой был полубог, – теперешний жрец. A ведь жрецы суть учители по взятой на себя роли, а не в силу призвания…

Это искренние слова интеллигента и умницы. А если сам автор достаточно умён – копилку его жизненного опыта пополнят даже выпады имбецилов, о которых говорил Умберто Эко.

Наконец, даже умный критик совсем не обязательно полезен. Рассуждая о злопыхателях, Чехов писал:

⊲

Это мученики, взявшие на себя добровольный подвиг ходить по улицам и кричать: «Сапожник Иванов шьёт сапоги дурно». Или: «Столяр Семёнов делает столы хорошо». Кому это нужно? Сапоги и столы не станут от этого лучше. Вообще труд этих господ, живущих паразитарно около чужого труда и в зависимости от него, представляется мне сплошным недоразумением.

От критика есть польза, если он помогает автору разобраться в собственном писательстве, в тонкостях профессии, в путях дальнейшего развития. Полезный критик помогает читателям лучше понять произведение художественной литературы и получить больше удовольствия от чтения. Но если это паразит около писателя, как писал Чехов, – не стоит тратить время на такое недоразумение…

…и уж точно нельзя внешне реагировать на критику. Буря страстей должна оставаться внутри: какой же писатель без бури? Нельзя показывать себя задетым. Нельзя поддаваться на провокацию и вступать в полемику с критиками по примеру женщины, которая в телерекламе болтает с овощами на кухне. Говоря интернет-языком, нельзя кормить тролля.

А как обстоят дела с критикой в писательской среде?

Террариум единомышленников никто не отменял…

…поэтому неудивительна реакция лауреата Нобелевской премии Томаса Элиота на критиков Джеймса Джойса: «Гениальный человек ответствен перед равными себе, а не перед группой безграмотных и необученных пижонов».

Правда, с определением равенства есть проблемы, и ждать искренней, а не дежурной похвалы от коллег – затея почти безнадёжная. К тому же лучше услышать добрые слова неожиданным сюрпризом, чем ждать их – и горевать, что не дождался.

Причины в целом негативного отношения писателей к писателям, по большому счёту, те же, что и у критиков за пределами писательской среды.

«Литераторы все тщеславны, завистливы, я по крайней мере такой литератор», – признавался Лев Толстой, сам объект бесконечной зависти во многих отношениях. Шекспира он терпеть не мог, а о коллегах-современниках оставил примечательные дневниковые записи разных лет:

⊲

1856 год, 7 июня. Читал Пушкина 2 и 3 часть; «Цыгане» прелестны, как и в первый раз, остальные поэмы, исключая «Онегина», ужасная дрянь.

1857 год, 8 сентября. Читал полученные письма Гоголя. Он просто был дрянь человек. Ужасная дрянь.

1861 год, 25 июня. Замечательная ссора с Тургеневым; окончательная – он подлец совершенный, но я думаю, что со временем не выдержу и прощу его.

1889 год, 14 января. Жалкий Фет с своим юбилеем. Это ужасно! Дитя, но глупое и злое.

1889 год, 17 марта. Читал Чехова. Нехорошо, ничтожно.

1906 год, 30 сентября. Читаю Гёте и вижу всё вредное влияние этого ничтожного, буржуазно-эгоистического даровитого человека на то поколение, которое я застал, – в особенности бедного Тургенева с его восхищением перед «Фаустом» (совсем плохое произведение).

Критик Виссарион Белинский был во многом созвучен Толстому:

⊲

Соединённые труды всех наших литераторов не произвели ничего выше золотой посредственности! Где же литература? У нас нет литературы: я повторяю это с восторгом, с наслаждением. <…>

Кстати о Шекспире: его «Генрих VI» мерзость мерзостью. Только гнусное национальное чувство отвратительной гадины, называемой англичанином, могло исказить так позорно и бесчестно высокий идеал Анны д’Арк.

Все войны в мире происходят из-за ресурсов – территориальных, энергетических и так далее. Читатели – интеллектуально-финансовый ресурс. Его потенциал не безграничен, на всех не хватает. Все писатели не могут быть успешными: если удача повернулась лицом к одному, значит, встала спиной к толпе других. Несложно догадаться, как реагируют эти другие на везунчика, обласканного литературной судьбой.

В 1934 году на литературную Нобелевскую премию среди других писателей номинировались эмигранты из России – Иван Бунин и Дмитрий Мережковский. «Я свою премию ни с кем делить не буду», – заявил Бунин, когда Мережковский предложил ему лоббировать друг друга и заключить нотариально заверенный договор: если один из них получит деньги, то половину отдаст другому. По крайней мере, Мережковский не пытался скрыть свой финансовый интерес. А премию получил Бунин.

Довольно продолжительное время считалось правилом хорошего тона плохо говорить об Эрихе Марии Ремарке.

«Пустой, посредственный писатель с претензиями», – считал немецкий писатель Эрнст Юнгер, участник обеих мировых войн и любимец фюрера.

«Хуже его романов только смокинги, в которых он заявляется на вечеринки под руку с очередной голливудской звездой», – издевался драматург Бертольд Брехт, противник фюрера и политэмигрант из Германии.

«Через первые страницы ˝На Западном фронте без перемен˝ пробираешься натурально с боями. Потом становится гораздо лучше, но всё равно не так хорошо, как было обещано. Ужасно жалко, что он успел выпустить военный роман до меня», – заметил Эрнест Хемингуэй, невзначай проговорившись в духе Толстого насчёт природы своего чувства к коллеге.

«Стиль постыден, сентиментальность ужасна, рутина отвратительна», – клеймил Ремарка ведущий немецкий литературный критик Марсель Райх-Раницкий…

Под стать иностранцам высказывался несгибаемый лагерник, российский писатель и поэт Варлам Шаламов: «Ремарк писатель плохой, автор расхлябанной прозы, плохой стилист, но сильно нажимавший, в соответствии с традицией, на гуманитарную сторону дела и потому имевший успех. В последнем своём романе, плохом, как и вся остальная его проза, сделал вывод, весьма примечательный, что Германия заслужила фашизм из-за своего равнодушия».

К словам о фашизме и равнодушии стоит прислушаться внимательнее, чем ко всем остальным…

…а здесь уже была упомянута ещё одна причина, по которой даже хорошие писатели не всегда воспринимают и свирепо критикуют друг друга. Это существование внутреннего камертона.

В музыке ноты, разделённые несколькими полутонами, могут составлять гармонию, а могут звучать диссонансом: всё зависит от числа полутонов. То же происходит в литературе.

Молодой Константин Паустовский любил прозу Виктора Гюго и был неприятно удивлён мнением Ильи Ильфа, творчески созвучного Паустовскому.

⊲

Однажды он вызвал замешательство среди изощрённых знатоков литературы, сказав, что Виктор Гюго по своей манере писать напоминает испорченную уборную. Бывают такие уборные, которые долго молчат, а потом вдруг сами по себе со страшным рёвом спускают воду. Потом помолчат и опять спускают воду с тем же рёвом. Вот точно так же, сказал Ильф, и Гюго с его неожиданными и гремящими отступлениями от прямого повествования. Идёт оно неторопливо, читатель ничего не подозревает, – и вдруг как снег на голову обрушивается длиннейшее отступление – о компрачикосах, бурях в океане или истории парижских клоак. О чём угодно.

Диссонанс был причиной двоякого отношения стилиста Ивана Бунина к стилисту Николаю Гоголю.

⊲

Гоголь, конечно, гениальный писатель. Смешно это отрицать, но разрешите мне его не очень любить… Где он мог выкопать этакие мертворождённые фамилии, как Яичница, Земляника, Подколесин, Держиморда, Бородавка, Козопуп? Ведь это для галёрки – это даже не смешно, это просто дурной тон. Даже в фамилии «Хлестаков» есть какая-то неприятная надуманность, что-то шокирующее. Да и Антон Павлович со своим Симеоновым-Пищиком, несмотря на весь свой вкус, сел в калошу. Нет, удачная фамилия – важнейшая для писателя вещь. Полюбуйтесь только фамилиями у Толстого – это подлинные алмазы.

Настройка внутреннего камертона Бунина отличалась от настройки камертона Гоголя. Умом Иван Алексеевич понимал Николая Васильевича, профессиональным глазом видел мастерски написанные тексты и отдавал им должное в полной мере, но чутким ухом вместо музыки слышал какофонию, с которой никак не мог примириться.

Можно вспомнить множество выпадов одних знаменитых писателей в адрес других знаменитых писателей. Во-первых, интересны профессиональные претензии, которыми обменивались мастера. Это бесценный материал для любого автора, который занимается самообразованием и самосовершенствованием. А во-вторых, знакомство с тем, как во все времена жил писательский серпентарий, позволяет современному автору с бо́льшим спокойствием и мужеством относиться к выпадам коллег уже в свой адрес. Злопыхатели повышают самооценку: не обращают внимания лишь на того, кто бездарен и не представляет опасности, а тот, на кого нападают, оказывается приравнен к писателям выдающимся.

И всё же лучше повышать самооценку другими способами, а в отношении недоброжелателей придерживаться мнения Пушкина: «Если кто-то плюнул сзади на мой фрак, дело моего лакея – смыть плевок». Александр Сергеевич лучше многих знал, о чём говорит.

В начале 1980-х, когда занятия карате в России были запрещены, один ленинградский сенсей взялся тренировать молодёжь в полуподпольной секции. На первом занятии он учил правильно здороваться. На втором – правильно падать. Третьего занятия не было: сенсея арестовали. Но десятки лет спустя несколько учеников сенсея продолжали считать главным источником своих серьёзных жизненных успехов ту давнюю секцию карате, потому что научились там правильно здороваться и правильно падать.

Писателю необходимы оба навыка. Тем более что даже падение мастер может обратить в свою пользу.

Что в итоге?

Пара новых «ошибок выжившего»:

№ 78 – принимать негативную критику близко к сердцу, в ущерб творчеству и здоровью;

№ 79 – расходовать на борьбу со злопыхателями драгоценные ресурсы, которые стоит потратить на творчество или хотя бы на то, чтобы не ослаблять негативные мнения, а усиливать позитивные.

Не надо писать, рассчитывая на поток славословий: их почти наверняка не будет, а те, что всё же случатся, будут заглушены хором критиков ругательного толка и ропотом толпы неуспешных авторов.

Николаю Лескову критики ставили в вину «чрезмерность накладываемых красок». Лев Толстой относился к Лескову в целом неплохо, но писал, что у коллеги «много лишнего, несоразмерного… Сказка всё-таки очень хороша, но досадно, что она, если бы не излишек таланта, была бы лучше». Своеобразная позиция – упрекать писателя в излишке таланта…

Лесков спокойно воспринимал претензии к нарочитой выразительности своей речи, «чрезмерной деланности», «обилии придуманных и исковерканных слов, местами нанизанных на одну фразу» и тому подобные выпады критиков. «Писать так просто, как Лев Николаевич, – я не умею. Этого нет в моих дарованиях. <…> Принимайте моё так, как я его могу делать. Я привык к отделке работ и проще работать не могу».

Николай Степанович сравнил отделку своих работ с простотой письма Толстого так, что стилистически безупречная лесковская проза оказалась противоположностью корявого толстовского стиля. Всё логично.

Лесков отметал и претензии к индивидуальным речевым характеристикам своих героев. «Меня упрекают за этот ˝манерный˝ язык, особенно в ˝Полунощниках˝. Да разве у нас мало манерных людей? Вся quasi-учёная литература пишет свои учёные статьи этим варварским языком… Что же удивительного, что на нём разговаривает у меня какая-то мещанка в ˝Полунощниках˝? У ней, по крайней мере, язык весёлый и смешной».

Всё это к тому, что главный и, по сути, единственный настоящий критик творчества любого автора – он сам.

О славе

Автору, который работает в границах шаблонов и схем, литературные коучи обещают прямой и светлый путь к успеху, регулярное издание книг и непременное превращение их в бестселлеры.

Художественная литература ничего подобного пообещать не может. Скорее наоборот: в творчестве не бывает ни прямых путей, ни безоблачных перспектив, ни гарантированного успеха. В нём есть лишь удовольствие от постоянного самосовершенствования и духовного роста – если, конечно, речь о литературе, а не о составлении текстов по методичкам коучей.

У хорошего писателя редко складывается благополучная жизнь. Хороший писатель слишком непохож на окружающих. В 1922 году об этом со знанием дела рассуждал Виктор Шкловский, уподобляя себя и своих коллег шахматной фигуре:

⊲

Конь ходит боком. Много причин странности хода коня и главная из них – условность искусства.

Вторая причина в том, что конь не свободен, – он ходит вбок потому, что прямая дорога ему запрещена.

Наша изломанная дорога – дорога смелых, но что нам делать, когда у нас по два глаза и видим мы больше честных пешек и по должности одноверных королей…

Тот, кто видел больше, чем пешки и короли, становился заложником профессии сто лет назад, и сейчас картина та же. Прямой дороги не будет. Автору, метящему в писатели, предстоит ходить боком, как шахматный конь, то есть жить трудно, а о признании разве что мечтать.

Может ли реклама помочь прославиться?

Конечно.

Более того, только реклама и может.

Если есть шанс превратиться в медийного персонажа, этот шанс необходимо использовать. Тот, кто маячит на экранах телевизоров, на страницах глянцевых журналов или в интернете, – рекламирует себя и привлекает внимание большой аудитории. Правда, такая популярность быстро затмевает неочевидную перспективу литературного успеха и заставляет о нём забыть…

…хотя можно и не забывать. Публика потребит всё написанное медийным персонажем, и всерьёз трудиться над текстами опять-таки нет смысла. Зачем нужны творческие мучения, если слава уже пришла?

Слава – маркетинговое понятие, а не литературное.

У писателя Генри Джеймса ушло полвека на создание дюжины пьес, двадцати романов и больше чем сотни рассказов. Всё это имело успех, но первую книгу никто не покупал до тех пор, пока он не дал в газету объявление: «Молодой красивый миллионер хочет познакомиться с девушкой, похожей на героиню книги Генри Джеймса». Тираж разлетелся за сутки, автор стал знаменитым.

Байка умалчивает о литературных достоинствах романа и о том, хорош ли был Генри Джеймс как писатель. Речь лишь об остроумном рекламно-маркетинговом трюке, который заинтересовал читателей.

Нынешние издатели не горят желанием выпустить книгу с неизвестным именем на обложке и тем более не настроены заниматься так называемой раскруткой – кропотливым и муторным превращением имени писателя в бренд. Автору предстоит титаническая работа по самопродвижению. Например, можно публиковать свой роман по главам в интернете, поддерживать оживлённую переписку с читателями, модерировать форум, где обсуждают его тексты; набрать хотя бы десяток тысяч активных подписчиков и полмиллиона посещений… Тогда уже на готовое придут литературные агенты и издательства, которые умеют снимать сливки с писательского успеха.

Имя писатель делает себе сам: на издателей или агентов надежды нет.

Неужели не существует проверенного пути к славе?

Существует.

Он к ней ведёт, но далеко не всегда приводит.

У Светония в «Жизни двенадцати цезарей» рассказано, как император Нерон часами пел в древнеримских театрах. Насколько хорошо – кто знает? Аудиозаписей не осталось, мнения современников расходятся, обидеть артиста может всякий… Тягу к огромному стечению публики Нерон объяснял греческой пословицей: «Чего никто не слышит, того никто не ценит».

Никто не ценит и того, чего не читал. Мысль банальная, и всё же: для того, чтобы прославиться как писателю, надо писать и публиковать написанное.

Говорят, однажды Александр Македонский, Чингисхан и Наполеон устали спорить, кто из них величайший полководец в истории человечества, и обратились к Всевышнему. Он ответил: «Величайший полководец – это Василий Данилович Рябовол из города Чаплыгин Липецкой области. Просто всю жизнь он работал шофёром, и проявить свой полководческий гений у него не было случая».

Похожую историю рассказывал Марк Твен в книге «Путешествие капитана Стормфилда в рай»:

⊲

– Наполеон недоволен тем, что здесь он, вопреки своим ожиданиям, не считается таким уж великим полководцем.

– Вот как? А кого считают выше?

– Да очень многих людей, совершенно неизвестных, из породы башмачников, коновалов, точильщиков, – понимаешь, простолюдинов бог знает из каких мест. Они за всю свою жизнь не держали в руках меча и не сделали ни одного выстрела, но в душе были полководцами, хотя не имели возможности это проявить. А здесь они по праву занимают своё место, и Цезарь, Наполеон и Александр Македонский вынуждены отступить на задний план. Величайшим военным гением нашего мира был каменщик из-под Бостона по имени Эбсэлом Джонс, умерший во время войны за независимость. Понимаешь, всякий знает, что, представься в своё время этому Джонсу подходящий случай, он продемонстрировал бы такие полководческие таланты, что всё бывшее до него показалось бы детской забавой. Но случая ему не представилось.

Российская версия короче и ближе к современным реалиям. Но главное – суть, которая не изменяется со временем и касается любого занятия, а не только войны.

Для того, чтобы прославиться как писателю, надо хотя бы попробовать что-то написать – и при случае обзавестись читателями.

Если книга издана, когда ждать признания?

Никогда.

У писателя нет инструментов, чтобы его обеспечить. Это результат счастливого случая, эффективного маркетинга и других причин, лежащих в стороне от литературы. К успеху можно и нужно стремиться всеми доступными легальными способами, но в писательской жизни успех – приятное и редкое исключение, а не норма.

Критерии признания романтичный драматург Николай Эрдман представлял себе в виде разницы между двумя списками. Длинный список – из тех, кто придёт к нему на похороны, и короткий – из тех, кто придёт к нему на похороны в дождь.

Прагматики меряют признание тиражами. Но каким числом проданных экземпляров оно измеряется для писателя-новичка? Пятьсот? Тысяча? Три тысячи? Ясности нет.

Авторы, которые балансируют между романтикой и прагматизмом, склонны считать признанием появление хотя бы одного экземпляра своей книги хотя бы в одном магазине, а тиражи и продажи для них второстепенны…

Вариантов много, поэтому приходится вспомнить рекомендацию древнегреческого философа Секста Эмпирика: воздерживаться от суждения, когда нет строгих критериев. Пусть признание останется эмоциональным понятием, которое каждый трактует на свой вкус.

Доверять утверждениям успешных авторов – мол, массовая аудитория достаточно любознательна, хорошо информирована и эмоционально подвижна для того, чтобы хорошая книга сразу была принята на ура и стала бестселлером, – «ошибка выжившего» № 80. Даже многие выдающиеся произведения литературы сперва с треском провалились.

Трагедия «Борис Годунов» вызвала у современников Пушкина недоумение. Как можно и зачем нужно читать то, что написано для сцены? Но и о спектакле речи быть не могло: трагедию впервые поставили в театре почти через полвека после публикации.

Грандиозный философский роман «Так говорил Заратустра» Фридриха Ницше читательским спросом не пользовался, финальную часть книги автор напечатал за свой счёт крохотным тиражом и разослал по экземпляру семерым близким знакомым, но ни один не ответил.

«Превращение» сегодня считается шедевром Франца Кафки, но первая попытка опубликовать повесть в журнале не вызвала интереса. Какой-то Грегор Замза проснулся громадным жуком – и что? Книга вышла только после смерти автора и только потому, что его душеприказчик нарушил завещание и не сжёг рукопись.

«Над пропастью во ржи» Джерома Сэлинджера, один из важнейших американских романов XX века, не просто провалился в первом издании, но и стал запрещённым в США на долгие тридцать лет из-за метафорических рассуждений героя-подростка о сексе…

Не надо писать в расчёте на то, что читатели ждут не дождутся готового текста. Анализом и удовлетворением читательского спроса занимается издатель, а не писатель. Писателю предстоит удовлетворить издательский спрос, но у издателя предложений под завязку – только выбирай. А критерии выбора непрозрачны зачастую даже для самих издателей.

Любой писатель рассчитывает на успех, но признания добиваются немногие. Правда, состоявшийся автор может напророчить свою судьбу. В последнее десятилетие XIX века Чехов был самым высокооплачиваемым литератором России, а умер в Германии; хорошего врача доконала рядовая болезнь, его тело привезли на родину в вагоне с устрицами, похоронен великий писатель рядом с вдовой Кукареткиной… Жизнь словно позаимствовала иронический сюжет у самого Чехова.

Тому, кто планирует прославиться, стоит усвоить кавалерийскую науку Семёна Будённого: командарм предпочитал не иметь планов, поскольку они могут быть выкрадены врагом.

Не стоит ждать признания, но к нему необходимо стремиться и делать всё возможное в профессиональной области. «За свою карьеру я промазал больше девяти тысяч раз, – говорил суперзвёздный баскетболист Майкл Джордан, самый богатый спортсмен в истории. – Я проиграл почти триста игр. Двадцать шесть раз мне доверили сделать решающий бросок в матче, и я промахнулся. Я проигрывал снова, снова и снова, всю свою жизнь. Вот почему я добился успеха».

Роль удачи в карьере писателя трудно переоценить. Но древнеримский философ Сенека считал, что удача – это встреча подготовки с возможностью. «Раз счастье, два счастье – помилуй бог! Надо же когда-нибудь и немного умения», – в тон ему посмеивался российский генералиссимус Александр Суворов.

Британский премьер-министр Уинстон Черчилль, который не раз достигал вершины политического Олимпа, падал оттуда и забирался вновь, а вдобавок сумел стать лауреатом литературной Нобелевской премии, авторитетно заявлял: «Успех – это умение двигаться от одной неудачи к другой, не теряя энтузиазма».

Император Священной Римской империи Максимилиан Первый однажды велел своему придворному помочь Альбрехту Дюреру в установке мольберта. Придворный оскорбился и заявил, что он дворянин, а не какой-то там художник. «Я могу в одну секунду сделать художника дворянином, – сказал на это Максимилиан, – а дворянина превратить в художника не под силу даже императору».

У любого автора есть шанс оказаться круче императора, превратив самого себя в художника слова. «Бросок по воротам, которого не было, – тоже промах, но в ста процентах случаев», – утверждал самый результативный хоккеист мира Уэйн Гретцки. Мастер делает больше неудачных попыток, чем неудачник – попыток вообще.

Антикоучинг старается не оперировать иррациональным понятием таланта и не обсуждает его безусловное значение в творчестве, а тем более роль в достижении успеха.

Талант может и помогать, и мешать. Одному талантливому автору достаточно небольшого усилия, чтобы заслужить признание, а другой рискует надорваться именно потому, что слишком требователен к своему таланту. Одному талантливому автору свирепая целеустремлённость прокладывает путь к славе, а перед другим из-за бойцовского характера двери захлопываются…

Рецепты успеха индивидуальны. Шаблоны коучей не работают. Самые светлые умы современности бьются над секретами творчества так же, как их предшественники на протяжении многих веков. Об этом свидетельствует россыпь цитат, из которых сложена существенная часть «Антикоучинга».

Почему признания может не быть?

В частности, потому, что писатель и читатель по-разному понимают своё взаимодействие.

Художник Амедео Модильяни понимал творчество как дарение: от немногих – многим; от тех, кто знает и имеет, – тем, кто не знает и не имеет.

Читательская аудитория не прочь получать подарки, но тут появляется тонкость, упомянутая в «Цитадели» Антуана де Сент-Экзюпери. Контекст необычен: воины после сражения отправляются искать любовь. Они несут женщинам щедрые дары. Им не жаль денег, добытых по́том и кровью, но…

⊲

Невозможно одарить куртизанку. Всё, что ни принесёшь ей, она сочтёт заслуженной мздой. <…>

Надо быть богаче короля, чтобы куртизанка поняла, что её одарили. Но даже если подарить ей полмира, она поблагодарит – себя. Похвалит себя за удачливость и возгордится своей красотой и хитростью, благодаря которым ты так раскошелился. В этот бездонный колодец ты можешь спустить золото тысяч и тысяч караванов и всё-таки ничего не подаришь. Нет того, кто принял бы от тебя дары.

Сент-Экзюпери подтверждает репутацию депрессивного писателя, но ситуация не безнадёжна. Часть читателей готовы принять писательский дар. И всё же их – меньшинство, их ресурсы ограничены. Даже если забыть о растущей цене книг, есть предел количеству того, что может прочесть и осмыслить небольшая часть аудитории…

…а большинство читателей нуждается в предварительной подготовке к принятию даров от писателя. О результатах такой работы в начале 1960-х годов рассказывал учёный-футуролог и писатель-фантаст Станислав Лем. Для советских читателей он, сам того не ожидая, оказался в исключительном положении по сравнению с другими зарубежными писателями: «Никто из профессиональных русских переводчиков польской литературы, контактировавших с нашим Министерством культуры и Союзом польских литераторов, не переводил мою прозу. В СССР её переводили известный астрофизик, известный математик и, кажется, какой-то японист, а также люди не из литературной среды».

Лем поражался гигантским тиражам своих книг на русском языке. Приезжая в Россию с делегациями деятелей культуры, он не участвовал в официозных мероприятиях, а тут же попадал в руки учёных, которые возили его по индивидуальной программе в лучшие научные центры и вузы страны.

⊲

Собирались такие толпы, что я, должно быть, выглядел, как Фидель Кастро среди своих поклонников. У русских, когда они ощущают интеллектуальное приключение, температура эмоций значительно более высока по сравнению с другими странами. Сартр, когда возвращался из Москвы, был буквально пьян от того, как его там носили на руках. Я тоже это испытал. Русские, если кому-то преданны, способны на такую самоотверженность и жертвенность, так прекрасны, что просто трудно это описать.

В Москве меня все знали и читали, сам Генеральный конструктор, то есть Сергей Королёв, создавший всю космическую программу СССР, читал Лема и любил Лема, а у нас эти партийные начальники и полковники не имели обо мне ни малейшего понятия.

Хочется верить, что за минувшие больше чем полвека не пропало свойство российской аудитории «повышать температуру эмоций, ощущая интеллектуальное приключение». Но всё же и страна, и книжный рынок, и многие прочие обстоятельства радикально изменились. А главное, читатели были здорово подготовлены к восприятию книг Лема – не в последнюю очередь благодаря тому, что его переводили серьёзные учёные, а не штатные литературные переводчики. Вдобавок аудитория состояла прежде всего из инженеров, и это была существенная часть многомиллионной советской интеллигенции.

Словом, аудиторию для успеха надо готовить. Формулу этой подготовки вывели Илья Ильф и Евгений Петров, совершая турне по Соединённым Штатам в 1936 году. С тех пор и по сей день в самом общем виде она остаётся прежней: без пабли́сити нет проспе́рити. Без продвижения нет процветания. Успех писателя зависит от его узнаваемости, а узнаваемость – от рекламы и мелькания в медийном пространстве.

Это снова маркетинг, а не литература. Но без эффективного маркетинга даже о самом выдающемся произведении литературы никто не узнает – или узнает скромная группа заинтересованных читателей. Писательские дары останутся невостребованными.

Есть ли выход из этой ситуации?

Конечно, есть.

Во-первых, необходимо всегда работать в своё удовольствие, надеясь, что написанное доставит удовольствие кому-то ещё, и не рассчитывать ни на что больше.

Во-вторых, необходимо постоянно совершенствоваться. «Сначала художник рисует просто и плохо. Потом сложно и плохо. Потом сложно и хорошо. И только потом просто и хорошо», – делился опытом Илья Репин.

Тот же путь по-своему проходят писатели. По мере движения к умению писать просто и хорошо растут шансы на литературный успех.

В-третьих, стоит взять на вооружение воинскую аналогию Сент-Экзюпери и не скупиться, идя к читателям:

⊲

Принимать и брать не одно и то же. Ты рискуешь всегда пребывать в заблуждении, если не поймёшь разницы. Принимается подарок, а подарок всегда дар самого себя. Скуп не тот, кто пожалел денег на подарок. Скуп тот, кто не расцвёл и в ответ на твои дары. Скупа земля, если не оделась цветами, забрав у тебя семена.

Гарантий по-прежнему никаких, но есть надежда, что хотя бы часть аудитории не поскупится и расцветёт в ответ, если писатель подарит ей самого себя – в виде хорошей книги…

…а философ Вольтер дал последнюю, самую общую и самую главную рекомендацию: «Надо возделывать свой сад».

Что в итоге?

Заключительная «ошибка выжившего» здешнего списка:

№ 80 – рассчитывать на любознательность, информированность и эмоциональную подвижность читателей, которые сразу примут хорошую книгу на ура и сделают её бестселлером.

Не надо писать в расчёте на то, что читатели ждут не дождутся готового текста: анализом и удовлетворением читательского спроса занимается издатель, а не писатель; писателю предстоит удовлетворить издательский спрос, но у издателя хватает предложений – только выбирай, а критерии выбора непрозрачны зачастую даже для самих издателей.

Эпилог

«Никто не обнимет необъятного», – повторял Козьма Прутков.

Нынешний тур антикоучинга о том, как не надо писать, подошёл к концу. Многие увлекательные истории остались нерассказанными, многие занятные нюансы писательской работы – нераскрытыми, многие примеры удач и ошибок – неприведёнными, многие достойные авторы – непроцитированными…

…но автор должен уметь остановиться.

В 1937 году под Рождество на лондонском стадионе «Стэмфорд Бридж» играли футбольные команды «Челси» и «Чарльтон». Поле было затянуто туманом. По ходу матча белёсая пелена сгущалась, и в ней тонули крики зрителей, шум борьбы игроков, звуки ударов по мячу, свистки рефери… Неожиданно перед вратарём «Чарльтона» из тумана вынырнул полицейский со словами: «Чего стоишь? Игра закончилась четверть часа назад».

Не надо писать, забывая о том, что любой текст рано или поздно заканчивается. «Антикоучинг» – не исключение.

Книга, начатая прологом и написанная в пяти частях, под конец заслужила эпилог. В прологе Лао-цзы рассуждал о балансе между прекрасным и безобразным, добром и злом, высоким и низким. В эпилоге философ завершает эту мысль:

⊲

Совершенномудрый, совершая дела, предпочитает недеяние; осуществляя учение, не прибегает к словам; вызывая изменения вещей, не осуществляет их сам; создавая, не обладает созданным; приводя в движение, не прилагает к этому усилий; успешно завершая дело, не гордится.

Гордиться особенно нечем. Антикоучинг вынудил прибегнуть к словам и был приведён в движение с известными усилиями – «не в интересах истины, а в интересах правды», как говорил персонаж романа Ильфа и Петрова.

⊲

«

Скажите моему сыну, чтобы перестал есть сладкое, он от этого болеет», – попросила женщина Джалаладдина Руми. Она думала, что знаменитый гуру выполнит простую просьбу сразу, но Руми велел ей с сыном идти домой и вернуться через три недели. В назначенный срок он снова удивил женщину, сказав: «Мне нужны ещё три недели». Только спустя это время Руми уговорил мальчика отказаться от сладкого и признался матери: «Я сам люблю сладкое, а значит перед тем, как учить ребёнка, должен был проверить отказ на себе. Трёх недель оказалось мало».

Коучи учат тому, чего не знают, поэтому не могут похвастать собственными успехами в литературе. Антикоучинг вместо чужих методичек использует практический опыт.

«Теория, мой друг, суха, но зеленеет жизни древо», – сказано у Гёте в драме «Фауст».

Здешние рекомендации о том, как не надо писать, помогут кому-то избежать «ошибок выжившего», не пользоваться шаблонами, не копировать чужой путь к успеху, понять причины неудач своих предшественников и сделаться автором достойного произведения художественной литературы…

…а некоторые воспримут саму эту книгу как «ошибку выжившего» № 81 и примутся возражать написанному.

Тем лучше.

«Кем довольны все, тот не делает ничего доброго, потому что добро невозможно без оскорбления зла», – предупреждал Николай Чернышевский. Абсолютное согласие выглядит подозрительно и тоскливо, напоминая замечание Юрия Лотмана: «Если соучастник диалога думает точно так же, как я, то мне его легко понимать, но он мне совсем не нужен». Зато конфликт способен создать драматургию и послужить развитию мысли.

«Антикоучинг», взяв старт в греко-римской традиции от яйца или в русской от печки, прошёлся по ключевым этапам писательства. Основа этой работы – история литературы, начитанность и общая эрудиция в профессиональной области. А результат, если повезёт, – читательская оценка сродни признанию Альберта Эйнштейна: «Достоевский даёт мне больше, чем любой научный мыслитель, больше, чем Гаусс. Достоевский показал нам жизнь, но цель его заключалась в том, чтобы обратить наше внимание на загадку духовного бытия».

Не всем читателям быть Эйнштейнами, не всем писателям быть Достоевскими, но всех касаются несколько соображений напоследок.

Антикоучинг не запрещает писателю плыть по течению и не призывает плыть против течения: он предлагает плыть в нужную сторону.

Джеймс Кэмерон – автор сценариев и режиссёр самых кассовых фильмов всех времён – вместо занятий с коучами ходил в библиотеку.

⊲

Я брал диссертации аспирантов Университета Южной Калифорнии по всему, что связано с кинотехнологиями, и за стоимость ксерокопирования собирал информацию в толстые папки. Я обеспечил себе полный выпускной курс по кинотехнологиям примерно за 120 долларов. Мне не нужно было записываться в киношколу, потому что всё это было в библиотеке. Я входил туда, как на тактическое задание, чтобы узнать то, что мне нужно, и забрать всё это домой.

Исследователь мифологии Джозеф Кэмпбелл считал, что каждый должен заниматься своей темой и «найти то, что волнует, а если это вас не возбуждает – это не ваше».

Актриса Инна Чурикова советовала «говорить своим голосом. Пусть он будет тихий, скромный, может, не очень выразительный, но свой»…

…а писатель Харуки Мураками рекомендовал тому, кто видит писательство профессией и делом жизни, помнить, что «профессия изначально должна быть актом любви, но никак не браком по расчёту. И пока не поздно, не забывайте о том, что дело жизни – это не дело, а жизнь».

Спасибо за внимание.

Content

Дмитрий Миропольский
Как испортить хороший текст. От кульминации до финала

Продолжение

Акт четвёртый Кульминация

О шедевре

Что такое шедевр?

Как написать шедевр?

Что в итоге?

О языке

А что противоестественно?

Должен ли писатель быть филологом?

Стоит ли писателю интересоваться языкознанием?

Можно ли назвать главную проблему с языком у писателей?

Каких ещё языковых проблем стоит избегать?

Нужны ли такие строгости?

А как обстоят дела с ценой и ценностью слова?

Что важнее: смысл текста или тонкости языка?

Как работать над своим языком?

Как работали над языком знаменитые авторы?

Что в итоге?

О стиле и слоге

Что такое стиль и зачем он нужен?

Как развивается стиль?

Все ли знаменитые писатели были хорошими стилистами?

Так ли важен стиль?

Разве проблема только в стиле?

А что же всё-таки с Толстым?

Какие стилистические ошибки особенно распространены?

Разве отказ от описаний природы не обедняет язык произведения?

Что такое лапидарный стиль?

Что такое литературный слог?

Что ещё важно для хорошего слога?

Что делает текст неудобным для восприятия?

Что в итоге?

О воплощении замысла

Как выглядела кухня великих?

Стоит ли воспроизводить чужую кухню?

Очередная нотация о пользе чтения?

Что читать писателю?

От чего можно оттолкнуться в реализации замысла?

Добро должно побеждать?

Замысел о любви выглядит проще?

Как заставить читателей воспринять замысел?

Как быстро давать пищу для размышлений?

Как ещё авторы пытаются интриговать читателей?

Что в итоге?

О драматургии

Что такое драматургия?

Как использовать перевёртыш?

Что мешает созданию хорошего персонажа?

Что в итоге?

О шаткости

Почему вроде бы хорошая история может рухнуть?

Где выстраивается арка героя?

Что в итоге?

О прицеле

Для кого надо писать?

Уместен ли юмор в серьёзном произведении?

Всё же почему нельзя писать для среднестатистического читателя?

Что в итоге?

О деликатном

Чем писательский взгляд отличается от читательского?

Уместен ли мат в художественной литературе?

Каким правилам следовать писателю?

Насколько писатель зависит от вдохновения?

Как долго пишется роман?

Что в итоге?

Акт пятый Развязка

О цензуре

Чем плоха цензура?

Чем хороша цензура?

Это касается и самоцензуры?

Самоцензура даёт объективную оценку?

Кто такие литературные сапёры?

Что в итоге?

О редактуре

Неужели мастера не делали ошибок в редактуре?

Можно ли обойтись без правок?

Почему бы не доверить редактирование профессионалам?

Могут ли писатели помочь друг другу с редактированием?

Как редактор добавляет тексту вкуса?

Почему нельзя редактировать название?

С чего стоит начинать редактирование?

Когда стоит заканчивать редактирование?

Что в итоге?

О критике

Как реагировать на критику?

Почему критика обычно негативна?

Неужели все критики глупы, завистливы и ничтожны?

А как обстоят дела с критикой в писательской среде?

Что в итоге?

О славе

Может ли реклама помочь прославиться?

Неужели не существует проверенного пути к славе?

Если книга издана, когда ждать признания?

Почему признания может не быть?

Есть ли выход из этой ситуации?

Что в итоге?

Эпилог