Джезебел Морган

Иди через темный лес

© Морган Дж., текст, 2024

© Оформление. ООО «Издательство «Эксмо», 2024

Иди через темный лес

Посвящается всем, кто потерялся в темном лесу и идет на свет.

1

Три соколиных перышка

Утром я нашла на подоконнике три соколиных пера.

На белом пластике они смотрелись совершенно неуместно. Может, в деревенской избе, где под потолком сушатся пахучие травы, либо в охотничьей сторожке, пол которой устлан хвоей, стружкой да сухими листьями, соколиные перья не бросались бы в глаза. Но за тонким стеклом высились унылые многоэтажки и ветер пригибал дым, тянущийся с ТЭЦ.

Я точно помнила, что, когда я за полночь погасила настольную лампу, подоконник был чист.

Марья, моя младшая сестра, только просыпалась, нежась под одеялом и растягивая последние, самые сладкие пять минут. И когда только успела протащить перья мимо меня?

Я тряхнула ее за плечо:

– Эй, вставай!

Не обращая внимания на возмущенное хныканье, я вытащила сестру из-под одеяла и указала на перья:

– Твое? Сколько раз просила, убирай за собой мусор!

Марья сонно нахохлилась, переводя взгляд с подоконника на меня, и огрызнулась:

– Даже если мое, тебе-то какое дело?

– Хватит разбрасывать вещи. Либо убери, либо выбрось. Иначе выкину сама!

– Только попробуй, – прошипела она и, вывернувшись из моей хватки, демонстративно громко топая, ушла на кухню.

Я медленно выдохнула, унимая раздражение. Обязанности по уборке уже давно повисли на мне камнем, и видеть подобное неуважение к собственному труду… мягко говоря, надоело. В этот раз я решила не потакать капризам Марьи и выбросить перья, даже протянула к ним руку, но что-то меня остановило.

Где Марья могла раздобыть перья дикой птицы? Я ни секунды не сомневалась, что она не ободрала несчастную галку или сороку: раз увидев, перья сокола уже ни с чем не спутаешь. Огромные, серо-черные, они приковывали внимание и не давали отвести от себя взгляд. Откуда им взяться в нашем районе, застроенном домами настолько плотно, что даже сухие листья лишь изредка залетают во двор вместе с порывами пронизывающего ветра? Кто дал их сестре? Спросить бы ее – но не ответит, я для нее не авторитет. А мать… мать уже давно вспоминает о нашем существовании, только когда мы сталкиваемся на кухне.

Пронзительно тренькнул будильник – пора выпроваживать младшую в школу и бежать в университет. Резко, пока не успела передумать, я сгребла перья и, скомкав их и сломав, отнесла в прихожую. Выброшу по дороге на остановку, вместе с остальным мусором.

* * *

После пар мне необходимо было успевать в офис, строго до пяти часов. Никакие объяснения про семинары, подготовку к сессии, пробку в центре города, в конце-то концов, не могли тронуть черствое сердце моей начальницы. Я подрабатывала вечерним секретарем: разгребала бумажные экскременты дневной жизнедеятельности офиса, сканировала многостраничные договоры, раскладывала документы по папкам. Эти авгиевы конюшни я прибирала до девяти вечера, пока не закрывался бизнес-центр, а потом бежала на остановку, подгоняемая страхом упустить последнюю маршрутку в наш спальный район.

Вот и сегодня я едва на нее успела. Уже в салоне, устроившись у запотевшего окна, проверила пропущенные вызовы на телефоне. Звонили мне редко – контакты с одногруппниками я свела к минимуму, семья обо мне вспоминала, только когда нужно было оплатить коммунальные услуги. Но я всегда отключала звук на время работы, чтобы ничто не отвлекало от сомнамбулического перекладывания бумаг.

Но сегодня пропущенных было пять, и все от Марьи. Пока шли гудки, я нервно барабанила пальцами по спинке сиденья, даже боясь представить, что могло случиться с сестрой.

Через десять секунд длинные гудки сменились короткими.

Я с раздражением уставилась на погасший экран. Скорее всего, сестра снова психует из-за каких-то пустяков и ничего серьезного не произошло, но все равно всю дорогу до дома я нервно покусывала губы.

Марья валялась на незастеленной кровати, даже не переодевшись после школы. Как только я вошла, она бросила на меня сердитый взгляд и уставилась в книгу, старательно меня игнорируя. Когда уже закончится у нее переходный возраст? Ее выкрутасы с каждым днем все сильнее и сильнее выводили меня из равновесия.

– Ты звонила, – миролюбиво произнесла я, переодеваясь в домашнее. Марья недовольно процедила, даже не удостоив меня взглядом:

– Я принесла новые перья. И только попробуй их выбросить!

Сдержав разгорающееся раздражение, я медленно подошла к окну, до последнего не желая смотреть на подоконник.

Три соколиных пера лежали у самых оконных створок, словно никуда я их и не выбрасывала.

– Марья, – как можно спокойнее сказала я, – пойми, я не против твоих увлечений. Я всего лишь прошу, чтобы ты не разбрасывала свой мусор по всей комнате. Просто убери их.

Сестра даже глаз на меня не скосила и демонстративно перевернула страницу. Я вспылила и вырвала книгу у нее из рук.

– Слушай, избавь меня от своих капризов. Мне приходится учиться и работать, чтобы тебе было что есть и в чем в школу ходить. Я веду хозяйство. Одна, даже о помощи не прошу. Так прислушайся же хоть раз к моей просьбе!

Марья не выдержала и, вскочив, заорала в ответ:

– Вот не надо мне тыкать тем, что ты меня кормишь! Я из-за этого по стеночке ходить не буду только для того, чтоб вашей светлости не мешать! Я тебе не оплаченная прислуга, чтоб все по твоему желанию делать!

Ее вспышка злости почти отрезвила меня. Я попыталась успокоиться, но накопившееся раздражение рвалось наружу.

– Нет, ты просто иждивенка, не имеющая права голоса! Хочешь, чтобы к твоему мнению тоже прислушивались, – так докажи, что заслуживаешь этого.

Марья яростно прищурилась.

– Я не обязана что-то тебе доказывать! И не командуй мной!

– Просто убери их с подоконника, – снова предложила я, не желая продолжения бессмысленного спора.

– Вот еще!

– Тогда я их выкину.

Марья только гаденько улыбнулась.

Я пожала плечами и, прежде чем сестра успела опомниться, распахнула окно и вышвырнула перья в темноту. В комнату ворвался пронизывающий порыв ветра, принесший холод и стылый запах мокрой улицы.

– Сука! – взвыла Марья и в ярости унеслась на кухню.

Я устало прислонилась лбом к холодному стеклу. Десять, девять, восемь… окно запотело от дыхания. Накатила опустошающая усталость, и собственные действия уже не казались мне правильными. Раздражение и на Марью, и на себя ворочалось внутри, неприятно сдавливало нутро.

Сестра игнорировала меня до поздней ночи. Сидела без света на кухне, боясь привлечь внимание матери. Я часто ругала и отчитывала ее, но любя, – мать же могла запросто накинуться с кулаками за включенный на кухне свет в неурочный час.

Хочет обижаться – пусть. Я спокойно досчитала свою лабораторную работу и взялась за работы наших «денежных дубов» – то ли тупых, то ли ленивых одногруппников, готовых платить за то, чтобы кто-то делал задания вместо них. Платили, конечно, мало: клубы и бары – увлечения не из дешевых, но даже такие деньги меня устраивали.

Когда я обессиленно откинулась на спинку стула, на часах уже было два ночи. Количество сделанных работ едва перевалило за половину, и оставшиеся не вызывали ничего, кроме отчаяния пополам с отвращением. Стоило подумать о дальнейшей работе, как сразу же разболелись запястья и кончики пальцев. Конечно, можно было бы пожертвовать сном и доделать все сегодня, но Марья, эта упрямая дурында, так и будет сидеть на кухне, пока я не усну! Мне-то к такому ритму не привыкать, но младшая не выдержит и свалится в школе.

Я с усилием помассировала уставшие глаза. В конце дня кажется, что, сколько бы проблем я ни решила, их становится все больше и больше, они громоздятся друг на друга, сливаются в одну, отвратительную и иррационально-уродливую, неподъемную, как сизифов камень. В такие ночи я сижу над чужими курсовыми до рассвета или лихорадочно ищу варианты новой подработки. Перед глазами стоит бесконечный список моих «должна»: должна платить за квартиру, лечить мать, поддерживать сестру, оплатить ей университет, кормить ее, заботиться о ней…

И ничего не должна – себе.

Я заставила себя педантично навести абсолютный порядок на столе, прежде чем потушить свет настольной лампы и лечь в кровать. Через несколько минут послышались медленные осторожные шаги – сестра крадучись возвращалась в комнату. Замерла над моей кроватью, словно едва удерживаясь от плевка в лицо, быстро переоделась и закопалась под одеяло.

Даже дневные обиды не могли нарушить ее сон. Я лежала с закрытыми глазами и слушала дыхание сестры, шорохи и скрипы спящего дома, приглушенный шум улицы. Мрачные мысли теснились в голове, заставляя раз за разом переживать ссору, искать новые аргументы, по-другому строить диалог, до бесконечности спорить с воображаемой Марьей. Но стоило решить, что снова пролежу без сна до рассвета, как я провалилась в болезненную лихорадочную дрему.

Завернувшись в одеяло, я все равно тряслась от пронизывающего холода, словно пытаясь спрятаться от голодного, льдом обжигающего взгляда. Чье-то злое присутствие ощущалось как огромная угловатая тень, упавшая на постель. Даже дышать было страшно, быстрый стук сердца казался оглушительно громким. Дрема верно переходила в глубокий кошмар, и я усилием воли заставила себя проснуться.

Рывком сев на кровати, я отдышалась и утерла испарину со лба. Комнату освещали только электронные часы – 3:19. Меня еще потряхивало от озноба, хотя было душно, пижама впитала пот и неприятно липла к телу. Расставшись с надеждой выспаться, я покосилась на кровать Марьи – она спала, раскинувшись звездой, и одеяло почти сползло с нее на пол. «Замерзнет», – промелькнула в сонном сознании мысль, и я, верная своему долгу, встала ее укрыть.

Уже разглаживая складки на одеяле, я услышала тихое постукивание, будто узловатая ветка, как усохший палец ведьмы, требовательно барабанит по стеклу. Оборачиваться не хотелось. Ну какие ветки, до ближайшего дерева пятнадцать минут быстрым шагом!

Не поднимая глаз, я быстро нырнула под одеяло, чувствуя подступающий липкий страх. Стараясь себя убедить, что это всего лишь продолжение сна, уставилась в стену. Здравый смысл подсказывал, что стоит взглянуть в окно, убедиться, что нет там ничего, но никакая сила сейчас не заставила бы меня к нему повернуться.

В этом болезненно напряженном состоянии каждый звук, каждый шорох звучал громче и отчетливее. Стук сменился въедливым шелестом, словно огромная птица расправляла крылья. Клацнули по внешнему подоконнику когти. Снова раздался стук – нарастающий, требовательный.

Марья вздохнула во сне и заворочалась. Одеяло вновь начало сползать на пол.

Я и не думала поворачиваться к окну. Тех нервов, что у меня остались, не хватит, чтобы смотреть в глаза своим ночным кошмарам. Я вжималась в подушку, до побелевших костяшек хватаясь за одеяло, ждала, когда наваждение сгинет, и наконец дождалась – за окном метнулась тень, и ощущение изучающего взгляда исчезло. В комнате немного посветлело, словно серебряная монетка полной луны вынырнула сквозь прореху на брюхе туч и заглянула в наше окно.

Не хочу знать, что это было. Просто не хочу знать.

* * *

Утром на подоконнике снова лежали перья. Точь-в-точь такие же, как и вчера, словно никто их и не выбрасывал. Могу поклясться, что они лежали даже на том же месте, будто бы к ним и не прикасались со вчерашнего утра. Я заставила себя не думать, откуда они взялись.

Марья убежала в школу молча, едва успев проглотить бутерброд на завтрак. Я же все еще сидела в комнате и, не отрывая взгляда, смотрела на перья. С ними что-то было не так… слишком «не так» даже для перьев, появляющихся за запертым окном.

Тренькнул последний будильник, напоминающий, что еще чуть-чуть, и я вообще никуда не успею. Стараясь не поворачиваться к окну спиной, я подхватила сумку и вышла из комнаты, плотно закрыв дверь.

Только на улице, ежась под порывами промозглого ветра, я запоздало поняла, что же меня так нервировало.

Запах.

От перьев едва уловимо тянуло сладковатым запахом мертвечины.

2

Мертвая птица

Весь день на периферии зрения мерещились огромные птицы, но стоило резко повернуться – и они пропадали. Естественно, сосредоточиться хоть на чем-то, кроме ночных страхов, не удавалось. В перерыве между лекциями я выпила две чашки кофе и попыталась внушить себе, что во всем виноваты усталость и мнительность.

Не помогло.

По дороге на работу меня то и дело накрывала тень проносящейся в вышине птицы. Раньше я не обратила бы на это внимания: ну мало ли в центре города голубей и ворон, ну летят себе и летят – главное, чтоб сверху не гадили! Сейчас же я вздрагивала от любого крылатого силуэта.

Нужно попить валерьянки. Определенно.

Обычно я радовалась, когда кто-то из работников задерживался в офисе: было неуютно оставаться одной в пустом помещении, слушая тихое потрескивание ламп. Но сегодня мне хотелось покоя, хотелось спрятаться за банальными и привычными стопками документов и забыть обо всех кошмарах. И я едва сдерживала нетерпение, выпроваживая сисадмина, вдруг решившего задержаться.

– Солнышко, неужели ты так мне не рада? – притворно возмущался Паша, весело скаля зубы.

– Паша, – я говорила медленно и спокойно, как будто объясняла маленькому и капризному ребенку, что шоколадку ему не купят. – Ты видел, сколько мне нужно отсканировать? Между прочим, это не вся работа на сегодня. Не отнимай мое время, пожалуйста.

– О, как жестоко твое сердце, раз ты лишаешь меня единственной радости – любоваться твоим прекрасным и суровым ликом!

– Социальные сети и фотографии к твоим услугам. Любуйся сколько влезет.

Я решила игнорировать настырного коллегу и начала демонстративно сканировать многостраничный договор. Натужно загудел сканер.

– Неужели ты даже откажешь в свидании скромному рыцарю сервера и клавиатуры, который благородно скрывает от злой и страшной Крейсерши, что вместо работы ты в интернете сидишь? – коварно прищурившись, поинтересовался Паша, нависая над моим столом.

Я недоуменно уставилась на него поверх монитора. Крейсершей «нежно» и за глаза называли недавно назначенную главу отдела – она отличалась необъятными размерами и мерзейшим характером.

– О чем ты? Я здесь интернетом не пользуюсь – времени нет.

– А если я скажу, что пользуешься? Потому так мало и успеваешь, – ухмыльнулся Паша. – Как думаешь, кому наш Крейсер поверит?

У меня слов не нашлось, чтобы ответить на такую наглость, и я мстительно швырнула в него ручкой. Паша с хохотом увернулся и шмыгнул за дверь.

– Ну, ты подумай! – донесся из коридора его довольный голос. Я же осталась в некотором ошеломлении переваривать его заявление, машинально сканируя документы, страница за страницей.

Угроза была не такой уж и пустяковой. Крейсерша, казалось, ненавидела всех людей поголовно, особенно своих молодых коллег. Девочка-секретарь, работающая в первой половине дня, уже сбежала от такой начальницы-самодурки. Мне бежать было некуда, приходилось сжимать зубы и улыбаться, идеально выполняя работу, чтобы придраться было не к чему.

Пашу же Крейсерша, наоборот, выделяла, с его-то разрядом мастера спорта по подлизыванию. Если он начнет стучать, начальница даже доказательств не потребует: «Ой, Пашенька, я же все равно ничего не смыслю в этой вашей навороченной технике!»

От мрачных мыслей я отвлеклась, только заметив, что сканирую договор по второму кругу. Выругавшись сквозь зубы, я придвинула к себе пачку счетов-фактур.

С каждой минутой все сильнее разгорались гнев и обида – нервное напряжение, сковавшее меня с утра, наконец нашло выход. Цифры мелькали и расплывались перед глазами, я машинально вбивала данные о поставках, жалея себя и лелея злость на Пашу. В конце концов меня начало потряхивать от едва сдерживаемой ярости, словно Крейсерша уже устроила мне разнос и отправила искать другую работу.

С отвращением оттолкнув от себя последний бланк, я ринулась в интернет, уверенная, что терять уже нечего. Я всего лишь хотела обновить резюме и уже сейчас подыскать себе новое место, но детская, беспомощная обида и желание поквитаться заставили вбить в поисковую строку другие слова.

Я ничего не могла сделать Паше, я никак не могла защититься от клеветы и шантажа – но болезненное чувство справедливости требовало сделать хоть что-то. На что опирается женщина, понимающая всю бездну своей слабости и беззащитности? На что она надеется, желая причинить боль тому, кто вне досягаемости? Что вспоминает?

Сказки и суеверия, сплетни о приворотах и порчах, заговоры и ритуалы. Иногда мне кажется, что подлое мелочное ведовство у каждой женщины в крови.

Заговор на богатство, приворот, отсушка, порча… Я мельком просматривала страницы в браузере и сразу удаляла их из истории, не желая облегчать Паше работу. То ли интуиция, то ли здравый смысл подсказывали – это все не то: фальшь и наигранность ощущались в каждом слове. Я уже успела успокоиться и обозвать себя круглой дурой, когда наткнулась на небольшую статейку о магических свойствах бытовых предметов. Круги из соли, двенадцать ножей для превращения в волка, иглы, используемые и для проклятий, и для защиты от них, – все это было настолько похоже на сказки, что вызывало раздражение и тоску по детству одновременно.

Я устало спрятала лицо в ладони. Вспышка злости прошла, и теперь мое желание проклясть Пашу казалось настолько глупым, что у меня щеки начали гореть от стыда. С усилием проведя по векам, я заставила себя успокоиться и завершить работу. И так потратила слишком много времени на какую-то чушь.

Ровно в девять вечера я вышла из здания бизнес-центра, но маршрутки на остановке не было. Первые пять минут я верила, что она опаздывает, через десять заподозрила, что она уже уехала, а через двадцать – была свято уверена в этом. Сегодня словно все обернулось против меня! На глаза снова навернулись слезы, а ладони похолодели от бессильной злобы. И что мне делать? Разве что бежать к проспекту, надеясь поймать хоть какую-то маршрутку в мой район.

Я решительно направилась к перекрестку, почти срываясь на бег – скорее в попытке согреться, чем в надежде успеть на маршрутку. Я уже смирилась с необходимостью идти домой пешком: не в первый раз. Больше было жаль не себя, а времени, которое я могла бы потратить с большей пользой, чем шляясь по неосвещенным улицам. Маршрут мне предстоял не из приятных: сначала безлюдный проспект, где еще проносились редкие автомобили, затем мост, два квартала по набережной или наискось через парк и – наконец – по лабиринту спального района, среди многоэтажек-близнецов.

Может, Москва никогда не спит, но в нашем провинциальном городке после десяти часов ночи даже гопников не встретить. С наступлением непроглядной темноты, когда изломанные силуэты болезненных городских деревьев становятся подобны лесным монстрам, люди уступают город обитателям своих забытых страхов.

От гопников хотя бы убежать можно. А вот от собственных мыслей – нет.

На проспекте еще горели фонари, и тени голых деревьев казались хищными костлявыми лапами с длинными изломанными пальцами, готовыми сомкнуться вокруг моей тени. Под ногами чавкали бурые отсыревшие листья, лужи уже начали по краям обрастать хрупким черным ледком. Я непроизвольно замедлила шаг, пытаясь продлить самую спокойную часть пути, но тут же отвесила себе мысленный подзатыльник – и так доберусь до дома к полуночи!

Через мост я почти бежала. Меня подгонял даже не ветер – осознание, что Марья дома одна. В памяти всплыл вчерашний ночной кошмар, и меня прошиб озноб. Предчувствие беды, нахлынувшее, словно волна, не желало меня покидать, и я бежала все быстрее и быстрее, пока по спине не заструился пот, хотя пальцы мои уже побелели от холода.

Не раздумывая, я бросилась через парк, желая срезать дорогу и выгадать лишние десять минут, заставив себя забыть, что мимо него даже в полдень стараются не ходить. Пока я бежала по узким неровным дорожкам, меня не покидало ощущение чьего-то пристального взгляда в спину. Пару раз я останавливалась и напряженно осматривалась, но темнота была абсолютно непроницаема для глаз. Зато все шорохи, днем совершенно неслышимые, сейчас звучали так отчетливо, что каждый раз я вздрагивала всем телом и вжимала голову в плечи. Я убеждала себя, что это всего лишь птицы молча слетают с ветвей.

Но только после вчерашнего кошмара это меня не успокаивало.

Когда в конце парка показались далекие огоньки окон жилых домов, я не выдержала и сорвалась на бег, оскальзываясь на влажной земле. Сразу же возникла уверенность, что меня преследуют, что монстр, который всю дорогу крался за мной, нагоняет огромными тяжелыми скачками и его затхлое дыхание бьется в спину.

Я пробежала насквозь несколько дворов, прежде чем перейти на шаг и отдышаться. Мне удалось убедить себя, что никто за мной не гонится, но чувство, что я непоправимо опаздываю, никуда не исчезло. Я выдохнула и снова пустилась бежать мимо длинных безликих зданий. Время ускользало, и никакие рациональные объяснения не могли меня успокоить.

Ночь вообще не время для рационального и логичного.

С головой уйдя в свои переживания, я напрочь забыла о коварной кочке возле самого дома. Вернее, я о ней вспомнила, конечно… но уже после того, как полетела на землю. С тихим стоном села на асфальте, брезгливо отряхивая руки. Правая лодыжка пульсировала болью – кажется, вывихнула.

Хотелось разрыдаться от несправедливости мира, выплакать все дневные обиды, всю накопившуюся усталость, но я загнала поглубже воющий всхлип и заставила себя отложить истерику. Не сидя же в грязи предаваться рефлексии?!

Я медленно поднялась, стараясь не опираться на травмированную ногу, и заковыляла к подъезду. Пребывая в мрачной уверенности, что лифт не работает, я все же нажала на кнопку вызова и была приятно удивлена, когда передо мной разъехались его дверцы. Еще приятнее я удивилась, когда спокойно доехала до своего этажа, даже нигде не застряв. Честно говоря, сегодня я уже была готова к любой беде.

Как можно тише отперев входную дверь, я просочилась в квартиру. Подвернутая нога предательски норовила подогнуться, но я заставила себя доползти до комнаты, понимая, что если упаду на пол, то просто не найду сил подняться.

Руки от холода совсем потеряли чувствительность, и мне не сразу удалось повернуть ручку двери. Петли предательски скрипнули, и я даже успела испугаться, что разбужу Марью, но…

Но Марья не спала. Она стояла, покачиваясь, в центре комнаты, с неестественно прямой осанкой и безвольно обвисшими руками. Я не видела ее лица, но почему-то была уверена, что глаза ее широко распахнуты, а зрачки такие огромные, что занимают всю радужку. Как лунатик, она заторможенно сделала шаг к окну. А за окном…

Ох!

Снаружи на карнизе сидела огромная птица, чуть ли не с десятилетнего ребенка размером. Редкие облезлые перья не скрывали тонкую пергаментную кожу, лопнувшую в нескольких местах и обнажившую сероватые кости. Гноящиеся желтые бельма скрывали глаза. Черный клюв влажно блестел, его загнутый острый кончик почти касался стекла.

Я не знаю, как эта тварь удерживалась на хлипком карнизе, прогибающемся даже под голубями. И как не оставляла следов от мощных когтей. Я уже не сомневалась, что именно этот монстр прилетал вчера ночью и следил за нашим сном.

Птица распахнула клюв в беззвучном крике, но Марья услышала. Она крупно вздрогнула всем телом и потянулась распахнуть окно. Протестующе вскрикнув, я метнулась к сестре и, обхватив поперек живота, оттащила подальше, чудом не дав ей дотянуться до створок окна. Боль в травмированной лодыжке отступила на второй план, а страх заглушил все остальные чувства.

Под пристальным взглядом птицы я волокла несопротивляющуюся сестру к двери, с трудом выдыхая воздух сквозь стиснутые зубы. До чего же она тяжелая! Разъелась на дармовых харчах, вот выгоню ее самостоятельно зарабатывать на хлеб, мигом похудеет! Неблагодарная лентяйка, костерила я в мыслях сестру, прижимая ее к себе все крепче и крепче. Понимала: стоит ее выпустить, и она снова с блаженной улыбкой поковыляет к окну, навстречу к птице и смерти.

Я старалась не поворачиваться к птице спиной, не спускала с нее напряженного взгляда. Казалось, стоит мне отвернуться, и она легко пролетит сквозь стекло, вцепится в безвольное тело Марьи и вырвет ее у меня из рук. Или сожрет тут же, при мне. Как бы ни злила меня Марья, ни выводила из себя, я никому, никому не позволю причинить ей вред! Ведь защищать ее – мой долг.

Ненавистное слово колоколом отозвалось внутри, и травмированная нога подвернулась. С гневным стоном я осела на пол, все еще сжимая сестру. До двери оставалось меньше метра! Вот только сил мне не хватит ни чтобы встать, ни чтобы вытащить Марью.

Во взгляде птицы смешались насмешка и торжество, словно мы обе уже оказались в ее когтях: охота увенчалась успехом, и началась игра еще интереснее – с жертвой. Ну, мышки, сможете ли проскользнуть между острых когтей? Как далеко убежите, прежде чем тяжелый клюв опустится сверху, дробя черепные кости?

Я сидела на холодном полу и тряслась от страха. Оглушительно громко тикали часы, но время не двигалось: даже пылинки в блеклых лучах уличных фонарей застыли посреди полета. Мой кошмарный сон ожил, и теперь его черный отчетливый силуэт казался реальнее меня самой. Но самым ужасным было не это.

Обмякшая Марья спокойно лежала на моих руках, словно спала. Только взгляд ее не отрывался от огромной птицы, и она улыбалась ей – улыбалась так, словно видела что-то невообразимо прекрасное и желанное.

Я не знаю, сколько мы так просидели, – под пристальным птичьим взглядом я не решилась пошевелить даже шеей, и тело, застывшее в напряженной, неудобной позе, намертво затекло. Я ощущала только мягкую ткань пижамы сестры под пальцами – я так сильно вцепилась в ее плечи, что утром на ее коже точно проступят синяки. Щеки холодили мерзкие слезы страха – неостановимые и мелкие.

Я пыталась прочитать «Отче Наш», но каждый раз сбивалась после «царствие Твое». Когда я с трудом выталкивала слова молитвы из горла, птица издевательски наклоняла голову, словно прислушивалась: что ты там бормочешь, мышка? Даже я тебя не слышу, разве услышит твой бог?

Он не слышал, о да.

3

Иглы на подоконнике

Птица исчезла незадолго до рассвета: не улетела, не испарилась, а просто исчезла, словно все это время была не более чем галлюцинацией. Сомнамбулическое состояние Марьи сменилось крепким, глубоким сном, и она обмякла на моих руках.

Меня колотил озноб. Я еще долго сидела на полу, не сводя с окна слезящиеся от напряжения глаза. Только когда первые солнечные лучи заглянули в комнату, я нашла в себе силы подняться. Ноги затекли без движения, в подвернутой лодыжке стреляло болью. Марья так и не проснулась, пока я с трудом, едва сдерживая стон, тащила ее на кровать. Спящая сестра стала на удивление серьезной: нахмурив брови и в ниточку сжав губы, она сосредоточенно смотрела сны. Надеюсь, обычные сны, а не кошмар про огромную мертвую птицу.

В том, что птица была не кошмаром, а кошмарной реальностью, я убедилась, взглянув на карниз снаружи. На металле остались глубокие царапины и вмятины, рядом темнели густые и вязкие капли. Я не сомневалась, что, если открою окно, мне в нос тут же ударит запах гнили и разложения.

Я решительно взялась за телефон. Сегодня пятница, могу сказаться больной и откреститься и от учебы, и от работы. Мне нужно время, чтобы защитить сестру от адской птицы, и я не собираюсь его терять.

После бессонной нервной ночи у меня в голове что-то щелкнуло, и сложился пазл из вчерашних статей про обереги, сказок и страшилок. Я понимала, что тварь, прилетавшая ночью, не существует в обыденном рациональном мире, просто потому что не может существовать. Она – порождение потустороннего мира, выбравшееся из сказок и страшных легенд, и бороться с ним следует методами из сказок.

Я развернулась и, прихрамывая, покинула комнату.

* * *

«…и тогда сестры воткнули в окно ей ножи острые и иглы железные, чтобы прилетел Финист да изранил крылья…»

Иглы острием вверх служат оберегом от незваных гостей.

Нечисть всегда отгоняли железом.

Я чувствовала себя круглой дурой, но, когда все рациональные средства бессильны, приходится прибегать к иррациональным.

До пробуждения Марьи я успела набрать по всей квартире иголок и гвоздей. Ножи брать не стала – вряд ли современная нержавейка будет так же эффективна против сказочной твари, как старое доброе холодное железо.

Пока я потрошила домашние запасы гвоздей и инструментов, об меня споткнулась мать, злобная, как бешеная собака. Она попыталась устроить очередной скандал с рукоприкладством, но наткнулась на мой взгляд, сдулась и убрела на кухню, к бутылке.

– Что ты делаешь? – враждебно спросила Марья из-за спины. Я как раз закончила соскабливать с внешнего подоконника бурые капли то ли крови, то ли гноя. От них действительно попахивало, но не так сильно, как я боялась. – Да ты вообще психованная – окна осенью открывать! Холодно же!

– Холодно – оденься.

Бессонная ночь, измотавшая мне все нервы, притупила эмоции. Раньше я бы огрызнулась на сестру, рыкнула, чтобы она под руку не лезла, сейчас же просто отмахнулась, не отвлекаясь от своего занятия. Мне нужно придумать, как прикрепить гвозди и иглы к пластиковому окну. Почему-то ничего, кроме изоленты, в голову не приходило.

Марья, кутаясь в одеяло, заглянула мне через плечо, некоторое время наблюдала за моими действиями, а потом спросила, не скрывая издевки и брезгливости:

– Ты что, с матерью пить начала?!

Я коротко оглянулась на нее, смерив равнодушным взглядом, и снова вернулась к гвоздям и иглам.

– Нет, – убежденно произнесла Марья, разглядев мои красные глаза и белое лицо. – Ты наркоманка. Я так и знала, что ты ненормальная агрессивная психичка!

И на этот выпад я не обратила внимания – плевать, что она говорит и что думает, главное, чтобы она была в безопасности. А в зеркале я действительно выглядела ужасно, так, что хотелось перекрестить отражение.

Марья уже унеслась в школу, а я все продолжала медленно и сосредоточенно крепить гвозди к окну. Надеюсь, изолента и скотч их удержат и они смогут отпугнуть мертвую птицу. Часть игл я решила прикрепить уже с внутренней стороны стеклопакета, на всякий случай. Последняя линия обороны, которая никого не спасет.

Днем я спала урывками, вздрагивая от каждого шороха, но это всего лишь мать бродила по дому. Наконец сквозь вязкую дрему я услышала, как хлопнула дверь – вернулась Марья. С трудом разлепив глаза, я механически взглянула на время – девятый час, Марья никогда так поздно не приходила. Видимо, хотела как можно дольше не появляться дома, где ее ждали алкоголичка-мать да свихнувшаяся сестра.

Я равнодушно следила, как Марья настороженно заглядывает в комнату, не решаясь войти.

– Заходи уже, не бойся, – вздохнула я. – Не покусаю и даже ругать за позднее возвращение не буду.

– Попробовала бы ты ругать, – проворчала сестра, но зашла, таща рюкзак в опущенной руке и не сводя с меня подозрительного взгляда. Я только криво усмехнулась.

– С тобой сегодня ничего не случилось?

Марья остановилась посреди комнаты, взгляд стал совсем загнанный, как у маленького зверька под когтями совы.

– В каком смысле?

– В прямом. Все было как обычно? Ничего подозрительного не заметила?

– Да, – фыркнула Марья, немного расслабившись, – заметила!

Я напряглась. Почему-то я считала, что птица будет прилетать только по ночам и только к нам, совершенно выпустив из виду, что она могла охотиться за Марьей и днем по всему городу. Да даже если птица боится света, у нее все равно в распоряжении много времени: темнеет рано, а Марья любит шляться где-то допоздна.

– И что же?!

– Что сестра свихнулась, – грубо отрезала Марья и, бросив рюкзак на пол, плюхнулась на кровать и уткнулась в книгу.

Я только обессиленно закрыла глаза. Я обязана ее защитить, но, господи, она же сама мне мешает!

Ночью я опять не сомкнула глаз: неотрывно смотрела в окно, с замиранием сердца ожидая, что на подоконник опустится огромный крылатый силуэт, просто проигнорировав мои усилия. Но все было спокойно. Марья посапывала, как сурок, снова невообразимо серьезная и погруженная в сновидения. За окном мелькали какие-то тени, но это вполне могли быть обычные ночные птицы, которых мое воображение превратило в мертвых чудовищ.

Когда на часах замигало 3:00, я заставила себя закрыть глаза и уснуть, понимая, что от всенощного бдения пользы не будет.

На удивление, кошмары мне не снились. Мне вообще ничего не снилось, словно я закрыла глаза и через мгновение их открыла, привлеченная шорохами у окна. Даже не успев испугаться, что снова прилетела тварь, я подскочила на кровати. В тусклом осеннем свете Марья пыталась отодрать от внутренней рамы иголки. Она сосредоточенно сопела и ничего не замечала.

– Оставь, – хриплым спросонья голосом велела я. Сестра вжала голову в плечи и резко обернулась, чуть ли не пряча ладони за спину. – Оставь, так надо.

– Ты просто рехнулась. – Марья наконец выпрямилась и скрестила руки на груди.

– Даже если так, – миролюбиво ответила я, – ты разве не простишь мне этот маленький каприз?

Меня наполняла эйфория от осознания того, что ночь прошла легко и спокойно и Марья, вот она, насупленная, злобненькая, стоит передо мной и привычно огрызается. За то, что все в порядке, что с ней ничего не случилось, что она жива и здорова, я готова была простить ей любое хамство.

Марья фыркнула и удалилась. Я достаточно хорошо знала сестру и понимала: попыток она не оставит. Рано или поздно она вытащит эти иглы, просто чтобы досадить мне. Если я хочу ее защитить, я кровь из носу должна что-то придумать за эти выходные.

Полная самых тяжелых предчувствий, я поплелась умываться. Из зеркала на меня взглянула изможденная бледная девица с воспаленными глазами. Да, такую немудрено за наркоманку принять. Интересно, как только от меня еще в университете сокурсники не шарахаются? В голове крутились обрывки мыслей, но уцепиться за них не получалось. Я ощущала только отупляющую усталость, и в ответ на необходимость что-то делать, о чем-то думать в груди поднималось темной волной отчаянье. Хотелось свернуться в клубочек и скулить. Хотелось, чтобы меня обняли и пожалели.

Да мало ли что мне хотелось?

Собрав намокшие концы волос в хвост, я слепо толкнула дверь, выходя из ванной, и едва не зашибла стоящую у входной двери Марью. Сестра сжалась и злобно зыркнула на меня из-под упавших на лицо прядей.

– Собралась куда-то? – как можно мягче спросила я. Отпускать ее не хотелось – вдруг и в городе на нее сможет напасть птица?

– Не твое дело!

Я только устало покачала головой. Мне бы все ей объяснить, рассказать, какую жуткую сцену я увидела прошлой ночью, но… Не поверит. Даже выслушать не потрудится. Стоило мне представить, как я говорю об огромных птицах за окном, о ее сомнамбулизме, так у меня сразу немел язык и перехватывало дыхание, словно слова уже застряли рыбьей костью в горле. Я и так ощущала себя дурой, а снова ловить пренебрежительный и испуганный взгляд сестры не хотелось.

– У тебя конец четверти на носу, – напомнила я. – Может, лучше подготовиться к контрольным, чем… – я с трудом проглотила резкое «шляться неизвестно где», – гулять в плохую погоду?

– Тебе-то какое дело до моих оценок? Ты мне не мать!

Это был запрещенный прием, но Марья использовала его настолько часто, что он уже перестал действовать.

– Вот именно – я не наша мать, и я переживаю из-за твоих проблем. Я из кожи вон лезу, чтобы обеспечить тебе будущее. Может, хоть в этом ты мне поможешь?

Сестра набрала в грудь воздуха, словно готовясь к долгому спору, но потом выдохнула, как-то разом успокоившись, и начала расшнуровывать кроссовки.

Весь день я провела за ноутбуком, старательно разыскивая хоть какую-нибудь информацию. Читала форумы, блоги, статьи. Вот только реальных историй было мало, больше – мрачных, но нестрашных выдумок. Складывалось впечатление, что о происходящей жути молчали. То ли старались не будить лихо, то ли считали, что если о чем-то молчать, то оно и исчезнет. Глупо.

Марья уже давно закончила симулировать подготовку к контрольным и теперь в наушниках смотрела сериал на такой громкости, что я слышала отголоски реплик персонажей.

В конце концов я нашла пару интересных статей и просидела за ними до глубокой ночи, даже не заметив, как в комнате стемнело и единственным источником света остался мой монитор. Марья завалилась спать, с головой спрятавшись под одеяло. Я с нажимом помассировала веки, под которые словно раскаленного песка насыпали.

День оказался потрачен зря.

* * *

Ночью мне приснилось, как Марья неподвижно стоит у окна, блаженно глядя на небо. На лице у нее – все та же жуткая приклеенная улыбка и неподвижные стеклянные глаза.

Конечно же, мне это снилось. Иначе откуда я знаю, что сестра улыбалась?

* * *

Воскресенье началось с воплей. Я подскочила на кровати и бросилась на кухню, спросонья не сообразив, что кричала не Марья. Сама Марья топала за мною следом – инстинктивное любопытство оказалось сильнее ее нелюбви к матери.

Ничего удивительного не случилось – мать снова сломала руку и теперь сидела на полу и рыдала, жалея себя. От ее подвывающих всхлипов начала болеть голова, и я плеснула ей в лицо воды, чтоб она заткнулась. Хотя нестерпимо хотелось отвесить ей тяжелую оплеуху, какие любит раздавать она сама. Марья быстро потеряла интерес к происходящему и, дождавшись, когда я зафиксирую матери руку и уведу ее, спокойно уселась завтракать.

Все повторялось, как по сценарию. Раз-два в год мать умудрялась упасть на ровном месте и что-нибудь себе сломать, каждый раз превращая это во вселенскую катастрофу. С семнадцати лет я брала ее за шиворот и тащила в ближайший травмпункт. Раньше этим занимался отец.

В травмпункте мать уже узнавали и относились к ней со снисходительным пренебрежением. Даже старались принять побыстрее, наложить гипс и отправить восвояси, чтоб она не нервировала остальных беспрерывными рыданиями. Но сегодня было неожиданно много пациентов, в коридоре резко пахло кровью и медикаментами, а на узеньких скамеечках сидели мрачные подростки с ожогами разной степени тяжести. Дохулиганились.

Знакомый врач поздоровался на ходу, сочувственно покивал на рассказ об очередном переломе и даже послал ассистента в кладовку, за стулом для матери. Ждать предстояло долго. Краем уха я прислушивалась к разговору обожженных пацанов – вернее, к тем обрывкам фраз, что пробивались через мамины всхлипы.

Время тянулось утомительно медленно, я физически ощущала, как оно уходит водой из рук, лишая меня возможности защитить сестру. Я тихо бесилась из-за этого, едва сдерживалась, чтобы не наорать на мать, так не вовремя сломавшую руку, на подростков, болтающих без умолку, на врачей, бегающих туда-сюда, но не обращающих на нас внимания. Пару раз даже возникало желание плюнуть на все и свалить домой, оставив мать одну (в конце концов, она взрослый самостоятельный человек!), но ответственность не позволяла.

Чем дальше двигались стрелки часов, тем сильнее на меня накатывал страх, словно я опять упускала что-то безумно важное и необходимое. Я пыталась убедить себя, что Марья дома и в безопасности, но не получалось.

Когда в кабинет позвали мать, я уже едва не приплясывала от нетерпения, проклиная все на свете. Хорошо хоть пацанов уже по домам отпустили, долечивать результаты их смелых экспериментов.

Домой я тащила мать практически за шкирку, постоянно срываясь на бег. Тупая боль в лодыжке только подстегивала, напоминая об ужасной ночи. Когда я увидела, как последний троллейбус в наш район пытается уйти у нас из-под носа, я чуть ли не зарычала и бросилась бегом его догонять. Мать, охая, семенила позади.

– Что ж вы так бедную женщину бегать заставляете? – попенял мне кондуктор на входе, но я одарила его таким бешеным взглядом, что он заткнулся и молча продал нам билеты. Я прикрыла глаза, отсчитывая минуты до возвращения домой.

Только вот бежали мы зря. Через пару сотен метров, даже не доехав до следующей остановки, троллейбус дернулся и остановился.

– Электричество отрубилось, – пояснил мне водитель, раздраконенный не меньше меня. Он нервно щелкал пальцами. – Хотите, можете ждать, когда снова поедем, не хотите – идите пешком.

Я с трудом подавила разочарованный вздох. Одна я бы бросилась бежать домой, так меня тянули нехорошие предчувствия. Но мать демонстративно сидела и смотрела в окно, всем своим видом показывая, что с места не сдвинется. Трезвая и заплаканная, она была даже похожа на человека и вызывала жалость, а не омерзение. Мне оставалось только смириться и бессильно наблюдать, как темнеет небо за грязным окном.

Мы вернулись, когда на улице уже горели фонари и тепло и уютно светились окна домов. Я задрала голову, ища наши, но они были темными и безжизненными. На краю сознания промелькнула мысль, что я опоздала и непоправимое случилось, но я запретила себе об этом думать.

Квартира встретила нас холодом и тишиной. Мать, дождавшись, когда я ее разую, поплелась на кухню за бутылкой, даже не пытаясь снять куртку. Я медленно, всячески оттягивая неприятный момент, прошла в нашу комнату.

В распахнутое окно задувал промозглый ветер, он же раскидал все мои бумаги по полу. Настольная лампа Марьи едва мигала, собираясь перегореть.

Иглы были вытащены и с внешнего, и с внутреннего подоконника.

Марьи в комнате не было.

А на подоконнике снова лежали соколиные перья, на том же самом месте, словно приклеенные.

4

Не сходи с тропы

И в чувствах, и в мыслях было на удивление пусто, словно все эмоции выключило одним щелчком тумблера. Я тщательно осмотрела подоконник и, не найдя на нем никаких следов, спустилась с фонариком во двор – обшаривать асфальт под окнами.

Перед глазами так ясно стояло разбившееся тело Марьи, изломанное, почти черное от крови, что мне сложно было убедить себя, что это всего лишь игра воображения.

На земле не было ничего, даже следов. Не могу сказать, что меня это успокоило – неопределенность пугала сильнее, и в сознании жила уверенность, что с Марьей случилось нечто более страшное, чем смерть.

Я отказывалась в это верить. Говорила себе – она просто у друзей, все в порядке, ничего ненормального, сверхъестественного, жуткого. Просто я выгорела и устала, вот и чудится всякое. Надо просто лечь спать, дождаться утра, и все будет по-прежнему, все будет хорошо. Но заснуть не удалось – меня трясло от холода и страха за сестру, и стоило закрыть глаза, как сестра вставала передо мной: то сломанной куклой лежащая на земле, то стоящая в дверях комнаты с обескровленным лицом и выклеванными глазами.

Едва дождавшись утра, с первой маршруткой я понеслась в дежурную часть, писать заявление о пропаже. Сонный дежурный, лысый, с уныло висящими усами, выдал мне бланк, недовольно проворчав:

– Девушка, ну чего вы хотите, загуляла ваша сестра, самый возраст, любовь-морковь, то-се, – бормотал он, недовольно глядя, как множатся строки заявления, написанные убористым почерком. – Вот погуляет и вернется, а нам работай зазря, ищи потом, чем заявление закрывать…

– Вернется – приду и напишу заявление о закрытии дела, – отрезала я, протягивая бланк мужчине. – Регистрируйте, не тратьте зря мое и ваше время.

– Девушка, – вздохнул дежурный, – ну подождите хотя бы пару дней! Всем же геморроя меньше будет! И вообще, родители у вас есть? Пусть они и пишут заявление!

– Мать больна, – твердо произнесла я и с нажимом повторила: – Регистрируйте.

Дежурный смирился с необходимостью работать в это стылое утро и покорно занес заявление в журнал учета.

Я убеждала себя, что сделала все, что могла, но в глубине души крепла уверенность, что это бесполезно. Я должна была что-то делать, куда-то бежать, но, слепая, стояла на распутье. Безучастная реальность сменилась жуткими сказками, законов которых я не знала. Только и могла, что один за другим выполнять установленные ритуалы обыденного мира.

Проснуться.

Почистить зубы.

Подать заявление.

Я знала, что это не сработает, но все равно продолжала. Как бы сестру ни искали, ее не найдут. Потому что ее нет в нашем мире. Даже в мыслях это звучало безумно, наивно и глупо, как попытка вцепиться в самообман и спрятаться от реальности. Иллюзии – спасение для слабаков. Но после визита мертвой птицы иллюзии и реальность слились воедино.

На автопилоте я отсидела пары и так же дошла до работы. Паша еще пытался пристать со своим шантажом, но, поймав мой помертвевший обессиленный взгляд, сдулся и уже сочувственно пытался выспросить, все ли у меня в порядке в семье. Мое молчание только убедило его в обратном. Уходил он подавленный, явно стыдясь своих едких насмешек.

Когда офис опустел и тишину заполнило лишь сухое потрескивание ламп, глаза начало жечь, как от перенапряжения. Я не выдержала и спрятала лицо в ладонях.

Что я здесь делаю? Зачем?! Марья исчезла, умерла, похищена мертвой птицей в ее мертвое царство, а я, как заводной механизм, продолжаю ходить на ненавистную работу, которая и нужна-то была, чтобы кормить и одевать сестру!

С ее исчезновением это потеряло смысл. С ее исчезновением вся моя жизнь потеряла смысл. Я так много сил отдавала заботе о Марье, пытаясь сделать ее жизнь безмятежной, что в итоге времени на саму Марью не оставалось.

Не выдержав, я разрыдалась от жалости к себе, безысходности, бессилия. Казалось, слезы размывали во мне что-то важное, необходимое, чтобы просыпаться каждый день, думать о сестре, заботиться о ней в ущерб себе. Я не знаю, что это было, как это называлось, но с каждой колючей слезинкой оно становилось меньше, пока не исчезло совсем.

Тыльной стороной ладони вытерев щеки, я выключила компьютер и вышла из офиса, понимая, что сюда уже никогда не вернусь. Каблуки стучали по паркету отчаянно громко, звук эхом отдавался в ушах. В голове было непривычно пусто, и эта пустота пугала. Хотелось заполнить ее чем угодно, чтобы исчезло мерзкое тянущее ощущение собственной ненужности и неприкаянности. В голове надоедливо вертелась мысль о маминой бутылке водки, к которой она прикладывалась по утрам, но следом накатывала волна омерзения и презрения к пьяницам.

Только другого способа забыться я не знала.

По дороге домой я так отчетливо представляла себе, как захожу в квартиру и, не разуваясь, иду на кухню, к маминой заначке, что на автопилоте прошла по коридору мимо кухни и сразу вошла в нашу (мою, теперь уже только мою) комнату.

Окно все еще было открыто, ветер трепал занавески, но вещи были на своих местах, в идеальном порядке, который я неустанно поддерживала. Только комната все равно казалась заброшенной и нежилой, покинутой много лет назад, забытой и остывшей. Я не чувствовала холода – так и оставалась в уличной одежде, погруженная в свои мысли, даже дверь не заперла. Очнувшись от раздумий, я не стала судорожно стягивать куртку и разуваться. Установившийся порядок жизни исчез, разбился на острые осколки, и цепляться за него было нестерпимо больно.

На подоконнике все так же лежали три серо-черных пера, вызов и насмешка мертвой птицы. Под моим взглядом они легонько шевельнулись и, словно подхваченные порывом сквозняка, вылетели в окно. Я смотрела, как перья крутятся, падая вниз, пока они не исчезли в поднимающихся сумерках, а затем встала на подоконник и, не успев подумать, шагнула за ними.

* * *

Чувства падения не было. В ушах свистнул ветер, перед глазами промелькнула черная пелена, такая густая, что я испугалась, что ослепла. А затем все исчезло.

Я лежала и смотрела на сереющее небо, затянутое тяжелыми тучами, похожими на грязную свалявшуюся вату. Острые сухие травинки неприятно кололи щеки. Я сморгнула и приподнялась на локтях, осматриваясь. Жесткая трава щекотала ладони, запах у нее был горький, от него першило в горле.

С легким недоумением я уставилась на перья, зажатые в руке. Последнее, что я помнила, – как они исчезают в хмари надвигающегося вечера. Как я успела схватить их и когда? И куда я упала?

Сунув перья в карман, я с трудом поднялась на ноги и огляделась. Невысокие каблуки сапог проваливались в сухую, но мягкую и рыхлую землю. Под ногами змеилась блеклая, едва утоптанная тропка, прорезающая луг. Трава возле нее росла мелкая, кое-где виднелись белесые звездочки цветов. Через пару шагов от тропинки трава поднималась почти в человечий рост, на колючих стеблях покачивались пурпурные головки чертополоха, рядом тускло синели ягоды на колючих ветках терновника.

А дальше возвышались резные деревянные столбы, увенчанные небольшими домиками, похожими на кормушки для птиц. Вот только веяло от них такой жутью, что меня прошиб озноб и я поспешила отвести глаза. Сглотнув, уставилась под ноги, соображая, куда же идти. Сходить с тропы не хотелось – колючки растений меня не прельщали, да и приближаться к странным столбам казалось самоубийством.

Тропа тянулась от хмурого елового леса, мрачного и непроходимого даже издали, и убегала в поднимающийся туман, скрывающий другой край луга. Наверное, стоило пойти туда, поискать людей. Узнать, что это за место, черт возьми, и как я тут оказалась.

Разум судорожно пытался найти хоть какое-то рациональное объяснение происходящему, но сдался после нервного потрясения последних дней. «Потом разберусь», – отмахнулась я от мрачных мыслей и без раздумий зашагала прочь от леса, стараясь даже не коситься на странные столбы.

Я не успела пройти и десяти шагов, когда с неба раздался пронзительный отрывистый крик и совсем рядом со мной по траве скользнула тень огромной птицы. В памяти сразу всплыли мощные загнутые когти, влажно блестящие то ли от гноя, то ли от чужой крови, и острый огромный клюв, способный легко разбить стекло и пробить череп.

Стремительно присев, я закрыла голову руками и, когда тень птицы исчезла в туманном мареве, вскочила и бросилась к лесу со всех ног, с трепетом ожидая нового пронзительного крика. Теперь густой, зловеще темнеющий лес был моей надеждой на спасение – хотелось верить, что под его сенью птица меня не достанет.

Сердце стучало где-то в горле, дыхание вырывалось с хрипом и кашлем. Ноги все сильнее проваливались в землю, словно расступающуюся подо мной, и я боялась только одного – упасть и потерять драгоценные мгновения. С каждой секундой боль в лодыжке пульсировала все сильнее и сильнее, словно я ее подвернула не три дня, а три часа назад.

Птица пролетела надо мной еще несколько раз, мелькание ее тени только придавало сил, я жмурилась, но прибавляла скорость. Даже подумать не могла, что умею так быстро бегать! Где ж этот волшебный навык был в институте, на сдаче бесконечных нормативов?!

Добежав до первого деревца, невысокой и облезлой елочки, я схватилась за ствол и рухнула на колени, хрипло пытаясь отдышаться. Даже не восстановив дыхание, я с трудом встала и поковыляла вперед, глубже в лес, постоянно спотыкаясь о валежник и оглядываясь. Панический страх гнал меня дальше, позади так и чудились страшные когти, готовые впиться мне в плечи.

Остановилась я, только когда просвет за спиной почти исчез, превратившись в далекую светлую точку, а вокруг сгустилась вязкая и холодная темнота ночного леса. Я отдышалась, беспомощно оглядываясь и раздумывая, как же мне отсюда выбираться. Деревья теснились столь часто, что между ними едва можно было протиснуться, а густой и колючий подлесок цеплялся за одежду. Я оперлась на ствол ближайшего дерева, но тут же отдернула руку – он был склизким и скользким, словно мох, щедро покрывавший кору, уже успел сгнить.

Тропинка вилась и здесь. Она едва пульсировала в темноте мягким зеленоватым светом, как болотная гнилушка. Да и пахло здесь болотом, тяжело и затхло. Дальше я пошла медленнее, осторожно прощупывая землю перед собой, прежде чем наступить, отводя от лица низкие колючие ветви ближних деревьев. Тонкие сучки путались в волосах, низкие кустарники хлестали по ногам. Каблуки утопали в прелой листве, цеплялись за вздымающиеся из-под земли корни, и мне стоило большого труда не падать.

Присев, я зашарила руками по земле, пытаясь найти палку подлиннее и попрочнее, чтобы опираться хоть на что-то. Да и с палкой в руках я бы чувствовала себя здесь увереннее.

Но под руку мне ничего не попалось, а шагнуть с тропы я не рискнула – лес в стороне от нее выглядел совсем уже дремучим и непроходимым. Глаза постепенно привыкали к темноте, и я уже легко различала тропу и мелкие цветочки, виднеющиеся из-под прелых листьев.

Дальше я шла, прислушиваясь и оглядываясь. Тишины не было: влажно шуршала трава под ногами, откуда-то из глубины леса доносились скрипы и шорохи, шелест длинной хвои. Краем глаза я постоянно замечала какое-то мелькание в чаще, белесые тени, проносящиеся быстрее, чем я успевала повернуться и разглядеть их. По спине у меня бежали мурашки, но ускорять шаг я не рисковала, опасаясь запнуться и полететь кубарем.

Внезапно по правую руку от меня среди деревьев показался просвет. Я остановилась, не веря своим глазам, пару минут настороженно приглядывалась. Где-то неподалеку рухнуло одно из старых, огромных деревьев и увлекло за собой пару елей поменьше. Теперь на земле лежали только высохшие стволы, за которыми виднелась то ли опушка, то ли поляна. Я привстала на цыпочки, надеясь разглядеть получше, но ничего, кроме проблеска серого света, не видела.

Нерешительно потоптавшись на месте, я все-таки сошла с тропы. «Вернуться всегда успею, – утешала я себя, – поваленные деревья хороший ориентир, да и поляна – вот она, рукой подать». Я целеустремленно пробиралась сквозь густые папоротники и залежи сухих веток, отводила от лица свисающие с деревьев плети вьющихся растений. С трудом перебравшись через поваленные стволы и едва не переломав ноги, я снова огляделась, пытаясь оценить расстояние до вожделенной полянки, но вокруг только возвышались могучие ели, между тяжелыми лапами которых не было видно ни малейшего просвета.

В растерянности я потопталась на месте. Неужели, пока перелезала через деревья, я так сильно отклонилась в сторону? Наверное, надо пройти вдоль стволов, и снова покажется поляна.

Но ничего не было. Лес полностью сомкнул надо мной ветви, деревья стояли таким частоколом, что за ними ничего невозможно было разглядеть, словно просвет, который так меня манил, был не больше чем мороком. Я в сердцах плюнула и полезла обратно, возвращаться на тропу.

Я точно помнила, где она, что до нее от упавших деревьев не больше десяти шагов, но шла и шла, пристально глядя под ноги, а тропа так и не появилась. Я ускорила шаг, чувствуя, что впадаю в панику, завертелась на месте, оглядываясь, пытаясь приметить знакомо выглядящие деревья, но только зацепилась за что-то каблуком и плюхнулась на влажный мох.

– Спокойно, без паники, – сказала я себе, стараясь не замечать, как нервно дрожит голос. – Сейчас встану и пойду назад, к упавшей ели, буду искать дорогу от нее.

Стоит ли говорить, что никаких поваленных деревьев я не обнаружила? Меня со всех сторон обступал лес, темный, дремучий, непроходимый. И я в нем заблудилась. Ужас сковал меня, как льдом, сердце колотилось гулко и учащенно, на глаза навернулись слезы. Большого труда стоило взять себя в руки и заставить идти хоть куда-нибудь.

О, как я надеялась, что в этом лесу нет хищников!

Я внимательно смотрела под ноги, пытаясь разглядеть хоть намек на тропинку, но не заметила выступающий корень и в который раз полетела на землю. Что-то подо мной хрустнуло, земля раздалась, и я наперегонки с воплем свалилась куда-то вниз, больно ударившись о камни.

Со стоном перевернулась на живот и попыталась встать, но руки так и разъезжались на скользких округлых валунах, которыми была выложена земля. Я свалилась в какое-то подземелье, огромный склеп. Я с трудом встала, придерживаясь за стену, и, задрав голову, прикинула высоту свода. По краям неровной дыры, в которую я упала, торчали ветки, один особенно длинный и мощный корень свешивался в провал. Я встала на цыпочки, но все равно до него не дотянулась. Прыгнуть не рискнула – в подвернутой ноге все еще пульсировала боль. Не хватало еще из-за каблуков на скользких камнях ноги переломать!

В лесу было темно, но здесь темнота была абсолютной, густой и сырой, словно где-то рядом текла вода. Каменный коридор тянулся в обе стороны, и невозможно было разглядеть, насколько далеко. Сейчас я особенно сильно жалела о сумке с вещами, скинутой в прихожей: ну что мне стоило взять ее с собой? Там и телефон лежал, и перочинный ножик, и зажигалка. Мне бы сейчас это все очень пригодилось.

Пока я вертелась и оглядывалась, в коридоре что-то зашевелилось. Я замерла, как мышь перед змеей, до боли в глазах вглядываясь в темноту. Там было… что-то. Что-то огромное, зловещее и беззвучное. Во рту пересохло, а в руках поселилась предательская слабость. Мне не выбраться. Не спастись. Остается сидеть на относительно светлом пятачке под дырой и ждать, когда существо вылезет к своему запоздалому ужину.

Когда оно задвигалось, глаза различили размытый силуэт, отдаленно похожий на человеческий, худые руки с непропорционально длинными и острыми пальцами. Лицо или морду я могла только вообразить, и фантазия подкидывала мне варианты один другого страшнее. Ни острые зубы, ни огромная пасть не пугали так же сильно, как неизвестность.

И когда существо потянуло худые ломкие руки, словно сплетенные из черного дыма, через освещенный пятачок ко мне, я не выдержала и завизжала. Звук эхом отразился от низкого свода, разбился на осколки и продолжил звучать в глубине коридора, исказившись и превратившись в торжествующий охотничий вопль.

– Эй, лови! – и сверху вместе с криком мне под ноги свалился горящий факел.

Тварь уползла обратно в темноту и зашипела, попыталась густым дымным щупальцем дотянуться до меня, огибая неярко тлеющий огонь, но тут между нами приземлился человек. Он быстро подхватил факел, ткнул им твари в морду, и та с обиженным ворчанием бесследно растворилась в густой темноте склепа.

Мой спаситель обернулся ко мне, чуть приблизился, чтобы меня рассмотреть. Свет огня больно резанул по привыкшим к темноте глазам, я зажмурилась и вскинула в защитном жесте руки. Человек только скептически хмыкнул и, закрепив факел в щели между камнями, легко выбрался наверх.

Я снова осталась одна, пусть и не в темноте.

– Ты заснула? – снова сверху раздался его резковатый голос. – Выбирайся! Или хочешь остаться твари на ужин?

Он протянул руку и, схватив меня за обессиленную ладонь, практически вытащил на поверхность. Я опустилась на землю на подкосившихся от пережитой паники ногах.

– А как же факел? – глупо спросила я, сообразив, что забыла его забрать.

– Пусть остается. Зажег я его специально, тебя вытаскивать. Так в лесу от него неприятностей больше, чем пользы. На живой-то огонь всякое понабежать может.

Он деловито отряхнулся и снова поднял меня на ноги, критически осмотрел.

– Сразу по тебе видно, не из наших ты, девка. Одета странно, ведешь себя глупо/ – Голос у него был приятный, но я все равно боялась его, даже после того, как он меня спас. – Как в чаще-то оказалась?

– Я была на… лугу, – с трудом сглотнув, попыталась объяснить я, глядя на него снизу вверх. – Там еще столбы такие странные стоят. Испугалась и побежала в лес. Шла по тропе. Потом увидела полянку, хотела выйти на нее, но заблудилась. Пока искала дорогу, провалилась в склеп.

– Не склеп это, – покачал головой человек и, взяв меня за руку, повел прочь от провала под землю. – Капище заброшенное. Тварь тут заточили, давно еще, до разделения мира. Забыли уж, как звать-то ее, подкармливали только, чтоб не выбиралась. Это потом уже лес разросся и дорога сюда затерялась. А тварь не спала, голодная сидела. Учуяла тебя на поверхности, вот и подозвала, закружила да к логову своему вывела.

Легкая судорога прошла по телу, и я только сейчас сообразила, как легко отделалась благодаря незнакомцу. Надо было его поблагодарить, но язык почему-то не поворачивался. Говорить с ним не хотелось, только развернуться и бежать от него подальше, словно тварь не осталась позади под землей, голодная и злая, а коварная и довольная шла рядом, тянула за руку к себе в пасть.

Ориентируясь по одному ему ведомым признакам, незнакомец вел меня через лес, находя легкую дорогу, где и подлесок в ногах не путался, и колючие ветви глаза выбить не пытались. Я едва за ним поспевала, иногда срываясь на бег, боялась, что он выпустит мою ладонь и я снова останусь в лесу одна. Уж лучше тварь, что прикидывается дружелюбной, чем полное одиночество.

– Со старого кладбища ты в лес вошла, даже чудно, что тропку отыскала. Я-то считал, заросла она давно, – между тем продолжал говорить мой вольный или невольный спаситель, и его голос успокаивал. – Но там-то ты как оказалась? И шла куда?

– Очнулась я там. – Дальше молчать было бы совсем невежливо, и я предпочла отделаться лаконичным ответом. – Что до этого было – не помню. Иду куда глаза глядят.

– Плохо они у тебя глядят, раз на каждый лесной морок за собой тянут!

Мы наконец выбрались на тропинку. После глубокой черноты капища и ярких всполохов огня ее мягкое свечение было настоящим отдыхом для глаз.

– Иди тогда прямо, с тропы не сходи, по сторонам не смотри, – посоветовал мне спаситель. – Из местных-то не каждый без тропы лес пересечь может, а ты чужачка, тебе бы одной здесь вообще не ходить.

Он сочувственно покачал головой, но свою компанию не предложил – и слава богу. Я все пыталась его рассмотреть, но в темноте много не разглядишь. Одежда темная, плащ с надвинутым капюшоном, под ним почти не видно лица. Я же в основном в землю смотрела, только и заметила, что обувь у него не современная, а больше похожа на ту, что всяким царевичам в книгах сказок рисуют.

– И куда я выйду? – облизнув пересохшие губы, хрипло уточнила я.

Он только усмехнулся. Губы у него были бледные и тонкие, одну щеку наискось прорезала тонкая ниточка старого шрама. Глубоко надвинутый капюшон скрывал глаза, и меня это почему-то сильно пугало.

– К людям. Помогут, расскажут. Мне, извини, недосуг провожать, охотиться надо.

Я кивнула, запоминая. По тропе прямо, никуда с нее не сходить. Все просто. Тем более после своих приключений я зареклась не то что с тропы сходить, а вообще по сторонам смотреть.

Обшарив землю взглядом, незнакомец вытащил из кустов внушительную кривую палку, ловко обстрогал кинжалом один ее конец и очистил от коры. Когда он убирал кинжал, под его плащом мелькнул край рубахи и широкий пояс, весь в чеканных заклепках.

– Держи. Идти проще будет, а то обувка у тебя негодная.

Я с благодарным кивком приняла подарок, сразу чувствуя себя уверенней.

– Как звать-то тебя, девка? – словно мимоходом поинтересовался охотник. Я пожала плечами, собираясь ответить на вполне невинный вопрос, но горло снова перехватило так, что ни слова не выдавишь.

– Не помню, – наконец с трудом произнесла я. – Как хочешь, так и назови.

Его губы только сильнее сжались, совсем превратившись в тонкую линию. Тем не менее голос был все такой же успокаивающий и дружелюбный.

– Так кузнец имена дает, к нему иди. Может, твое забытое отыщет. – Он покачал головой. – В добрый путь, девка, будь осторожна. Коли опять в лесу в беду попадешь, меня зови, помогу, чем смогу.

– Как звать-то? – Тут настала моя очередь усмехаться. – «Ау» кричать?

– Ну зачем же аукать, так и кличь – охотником!

И больше не затягивая прощание, он сошел с тропы и моментально растворился в темноте среди стволов. А я еще некоторое время стояла на месте, обдумывая события. Я была благодарна неожиданному знакомцу за спасение, да, но и доверия он все равно не вызывал. Мимо проходил, следы увидел, да-да, всего лишь. Не верю я в такие счастливые совпадения.

Странная одежда, странная речь охотника заставили вспомнить горы книг, прочитанных в подростковом возрасте, о магии и других мирах. Рациональная часть моего разума давно капитулировала, не найдя в себе сил как-то объяснить происходящее, а иррациональная подсказывала, что сбылась моя глупая подростковая мечта и я очутилась в ином, странном мире. В мертвом мире.

Некоторым мечтам лучше не сбываться.

5

Не дурнее Иванов

Я медленно шла по тропе, опираясь на посох и внимательно глядя под ноги. Охотник обещал, что впереди будут люди: что ж, пока можно было подумать, что я им о себе расскажу.

Но думалось о другом.

В своей жизни мать любила только отца и алкоголь. Впрочем, отца она любила чуточку больше. Мы были для нее досадной помехой, но она мирилась с нашим присутствием, ведь отец в нас души не чаял. Чтобы угодить ему, мать тоже баловала нас, заботилась, но как-то равнодушно, механически, словно изображала нежные чувства, не испытывая их. И все же это было самое счастливое время в моей жизни.

Мне и Марье позволялось все. Отец оплачивал наши капризы, потакал увлечениям, поощрял интерес к истории. Я зачитывалась приключенческими романами, фантастикой, сказками, и воображение легко рисовало мне бирюзовое небо и башню из слоновой кости в стране Нет-и-не-будет. Я даже какое-то время ходила в клуб реконструкторов, до боли в пальцах вышивала старинные платья, плела ловцы снов – отец сам срезал мне ивовые ветви, заказывал перья красивых диких птиц.

А потом он в считаные недели сгорел от рака.

Он знал, что на мать нельзя положиться, и просил меня позаботиться об изнеженной, еще слишком маленькой сестре. Впрочем, я и сама прекрасно понимала, что семью придется тащить мне.

Отцовских сбережений хватило как раз до моего окончания школы, ведь с каждым днем мать отдавалась своей единственной оставшейся любви со все бóльшим пылом. Нас она перестала замечать – больше не было отца, ради которого она изображала материнскую любовь.

Я заставила себя забыть обо всех увлечениях и желаниях. У меня остался долг и обещание отцу, и я безжалостно переламывала себя, чтобы его выполнить. Я смогла поступить в университет и найти работу. Я смогла зарабатывать достаточно, чтобы обеспечить Марье нормальное детство, которое у меня закончилось слишком рано.

А теперь я медленно, шаг за шагом, вспоминала все то, что мне пришлось забыть.

Лес оборвался внезапно. Тропа уперлась в высокие и густые кусты орешника вперемешку с чертополохом, сквозь которые мне пришлось продираться, зажмурив глаза. Выбралась я вся исколотая и исцарапанная, да еще и грязная. В волосах запутались мелкие веточки и скрученные сухие листья, и я очень надеялась, что не собрала головой всю окрестную паутину.

Небольшая поляна, блеклая и безжизненная, словно выжженная, в самом центре леса казалась маленькой лысиной, спрятанной в пышной шевелюре. Тропка белой ниточкой тянулась по потрескавшейся серой земле к избушке, возвышающейся на крепких сваях. Сама изба почернела от времени, и ее крыша заметно покосилась на один бок. Маленькие окошки были мутные, грязные; я прищурилась, но так и не смогла разглядеть, есть ли кто внутри. Двери не было видно, хотя тропа добегала до первого ряда свай и обрывалась.

– Это и есть люди, которые помогут? – фыркнула я под нос себе и в шутку звонко произнесла: – Избушка-избушка, повернись ко мне передом, к лесу задом!

Вот только лес был со всех сторон.

Я растерянно моргнула. Опустила посох на землю и протерла глаза. Крепкая, массивная дверь возникла между окон, на совершенно пустой до этого стене. Кривоватая лестница тянулась как раз к обрывающейся тропке.

Словно морок спал.

Поборов дрожь, я подхватила посох и неуверенно поднялась по ступеням. Дверь скрипнула, но отворилась легко, пропуская меня в темные просторные сени, где вкусно и пряно пахло скошенными травами. Я на ощупь пробиралась вперед, стараясь не удариться головой о низкий потолок. Я его не видела даже, но почему-то была уверена, что балки нависают прямо надо мной, едва не касаясь макушки.

Во внутреннюю дверь я боязливо постучала.

Я все еще не была уверена, что здесь есть кто-то живой, но подсознание охотно подсовывало образ старой, сморщенной старухи с крючковатым носом, волосатыми бородавками, но добрыми, понимающими глазами.

На третий удар кулака дверь бесшумно отворилась, и реальность оказалась гораздо страшнее горьких плодов воображения. На открытом очаге стоял котел, в котором что-то зловеще булькало и светилось гнилушным зеленым светом. На потолке, прямо над котлом, темнело огромное закопченное пятно. Вдоль стен стояли широкие лавки, грубые и массивные, в углу, под кучей грязного тряпья, угадывалась лежанка. С балок свисали связки сухих трав и кореньев. На длинные нити нанизаны грибы вперемешку с яркими яблоками и гроздьями красных ягод. Все углы густо заплела толстым слоем паутина, старая и пыльная, похожая на кружева прабабушки, вытащенные после долгого забвения из сундука с заржавевшим замком.

С одной паутины на толстой нити спустился паук с огромным толстым брюшком и тонкими хрупкими лапками и деловито пополз по своим делам. Я едва сдержала вопль отвращения.

Хозяйка этой жуткой избы сидела в центре комнаты, боком ко мне, но я до последнего ее не замечала, словно сознание отказывалось признавать ее существование. Баба-яга оказалась еще страшнее, чем ее рисовали сказки. Сухая, сморщенная, она походила на скелет, обтянутый серой пигментированной кожей. Редкие волосы седыми клоками торчали во все стороны, костлявые пальцы, неожиданно длинные и ловкие, постоянно что-то вертели и вязали. Присмотревшись, я поняла, что она скручивает и переплетает соломенную фигурку человека. Вот девушка с длинной косой, вот животное, похожее и на волка, и на собаку, еще пара быстрых движений – и в руках у нее крепкий соломенный мужичок, снова движение – птица с огромным размахом крыльев…

Меня так загипнотизировали ее размеренные быстрые движения, что я вздрогнула всем телом, когда она швырнула игрушку в огонь и сноп искр взметнулся до потолка.

Она медленно развернулась ко мне всем корпусом, словно приглашая рассмотреть ее повнимательнее. И следующее, что я заметила в зеленоватых отблесках варева, едва не заставило меня с воплями бежать обратно в лес.

У нее не было глаз. Глубоко запавшие глазницы уже давно заросли тонкой кожицей, чуть светлее, чем остальное лицо. А в оттянутых мочках покачивались тяжелые круглые серьги с белыми камнями в центре… нет, с глазными яблоками, неустанно вращающимися, обшаривающими избу жадными пустыми зрачками.

– Добрый молодец, – проскрежетала старуха, медленно, вперевалку подходя ко мне. Глаза в ее серьгах остановились и воззрились на меня. – Живой, живо-ой. Давно живого духа ко мне не забредало, ох как давно.

Я смущенно кашлянула и прислонила посох к стене.

– Простите, бабушка, я девушка вообще-то.

– Дев… девица? – Старуха по-птичьи склонила голову к плечу. Сухие, похожие на паучьи лапки, пальцы вцепились в подбородок, повертели мою голову из стороны в сторону.

– Ай!

Я не удержалась от короткого взвизга, когда пальцы, разом став жесткими, выдернули у меня прядь волос. Старуха, что-то ворча под нос, поковыляла к огню и при его свете начала разглядывать прядку. Руки ее словно жили отдельной жизнью – они уже начали свивать из волос подобие соломенной куколки. Когда она обрела определенно женские очертания, Яга спрятала ее за пазуху и снова обернулась ко мне.

– Де́вица-деви́ца, слепая соколица, – глумливо захихикала она, не разжимая изрытых оспинами губ. – Да в одежде добра молодца. Марью Маревну небось ищешь, службу предложить хочешь? Так зря ты, живая, пришла, не учит она никого, давно не учит!

И ее мерзкое хихиканье перешло в кашель.

– Ищу, бабушка, – спокойно подтвердила я, словно чувствуя, что пока я правду говорю и не боюсь ее, Яга мне ничего сделать не может. – Ищу Марью, но не Маревну, а сестру родную. Исчезла она из дома, а я следом пустилась и здесь оказалась.

Ведьма продолжила сидеть у огня, только глаза в серьгах повернулись в мою сторону.

– Сестра, говоришь? Сестры вечно пропадают, а добрым молодцам их выручать, невест искать, по трем царствам бродить, живую воду пить да мертвой тело омывать. Но вот чтоб девицы пускались сестер искать… нет, не припомню такого. Только за женихами глупыми да дурными приходили.

Я пожала плечами.

– Все когда-то встречается впервые, бабушка. Какая разница, кого я ищу, мне помощь нужна.

– Помо-о-ощь? – издевательски протянула Яга. – Кто ж сказал, что помогать буду?

– Охотник сказал, которого я в лесу встретила. Да и сказки все твердят, что Баба-яга Иванам-дуракам и Иванам-царевичам помогает. Так я не хуже.

Старая ведьма резко повернулась на месте, почти подпрыгнула, а потом в один миг оказалась со мной лицом к лицу, разом сделавшись огромного роста, так, что крючковатый ее нос едва не упирался мне в лоб.

– Что за охотники по внешнему лесу бродят, мне на глаза не показываются и добычей не делятся? – так злобно пророкотала она, что я струхнула и начала огрызаться. Ничем не лучше Марьи, да.

– А мне-то откуда знать, что за охотник? Он не представился, велел с тропы не сходить, а сам в лес ушел. И к вам, бабушка, направил.

Старуха снова сдулась, став сморщенной и низенькой.

– Как лес дальше границы пошел, – заворчала она, семеня по комнате и уверенно сдергивая с потолка определенные травы, – так и повадились там твари плодиться да незваные гости гулять, себе на погибель, мне на заботу.

Она деловито бросила травы в ступку, добавила туда одну из гнилушек и принялась ожесточенно растирать. Больше не чувствуя на себе ее острого изучающего взгляда, я немного расслабилась и осторожно опустилась на одну из лавок.

– То ведь земля ничейная, ни живая ни мертвая, и ходят там ни живые ни мертвые, бродят, пути ищут. Да тропа хитра, тропа вьется-вьется, как нить из-под веретена, тонкая и гладкая, что твой шелк, а потом заводит в пустошь и обрывается, разом став не шелком да льном, а грубым волокном. Нет пути из леса, кроме того, что я указую. Лес хитер, лес давно за границу пророс, сам по пути-тропе движется, ход ищет, да не найдет, нет, не найдет!

Бормоча и завывая, Яга ловко поймала одного из пауков, кинула туда же, к истертым травам, и начала с ожесточением месить. Казалось, что капли слизи и яда летят во все стороны.

Наконец она вытащила из-за пазухи куклу из моих волос, повертела перед носом, принюхалась, затем плюнула на нее и швырнула в ступку. Из нее тут же повалил густой дым, собравшись сначала в жуткую тварь из подземного капища, а затем в мужчину в капюшоне – охотника, меня спасшего.

Глазные яблоки в серьгах закрутились как сумасшедшие, серьги даже раскачиваться начали, позвякивать немелодично, но Яга только головой покачала и развеяла дымное видение.

– Что ж, – медленно и, как мне показалось, печально проговорила она. – Я помогу тебе. В мир живых пройти легко – обратно по твоим следам, до самого конца тропы, через лес, через луг, через кладбище и мертвую деревню. Но ты же не в мир живых путь ищешь, а? – хитро усмехнулась Яга.

– Я ищу сестру.

– Смерть ты ищешь! Но дело это твое, в расставленные силки идти по доброй воле.

Я напряглась:

– О чем ты, бабушка?

Но Яга не ответила, снова закрутившись по избушке, собирая травы да ведьминские безделушки. Подойдя ко мне, она снова жадно принюхалась со смесью алчности и отвращения.

– Русский дух, живой дух! Если хочешь дальше идти, то в баньку ступай.

– Зачем? – насторожилась я. Действия старухи пугали все больше и больше, мне чудилось, что она вовлекает меня в какое-то колдовство.

– Что за дурья голова, – сварливо всплеснула руками Яга, – верные слова знает, а правила нет. Раз уж смогла войти, девица, то не артачься, соблюдай законы. Не в гости, чай, пришла, а в мертвое царство!

Я с трудом сглотнула и разом охрипшим голосом спросила:

– Что нужно делать?

Старуха противно и скрипуче захихикала, потирая ладони.

– Знамо что, детонька: в баньке попариться, хлеба да воды отведать да и спать лечь. Иваны, хоть и дураки, просят, как о великой чести, а тебе я сама предлагаю.

– А что будет, если я откажусь? Не смогу пройти дальше? – с напускным равнодушием поинтересовалась я.

– Сможешь, – утешительно похлопала меня по щеке ведьма, не удержалась и ущипнула, словно пробуя булочку на мягкость, – только не далеко. Да и не на ногах.

И она кивнула в самый темный угол избы, под паутину. Прищурившись, я различила там очертания зверя, почти неподвижно свернувшегося на лавке. Словно почуяв, что речь зашла о нем, огромный пес едва приоткрыл мутные глаза, зевнул, демонстрируя желтоватые и слишком крупные для собаки клыки, и снова погрузился в сон.

После этого всякое желание спорить исчезло. Я, покорно следуя указаниям ведьмы, вышла из избы и, закрыв глаза, зашла обратно. В лицо сразу пахнуло влажным жаром, кисловатым запахом болотной воды и тины. От горячей воды в бадьях поднимался пар, да только сама вода имела явственный зеленоватый оттенок и вовсю цвела. Листья банного веника покрывал такой слой плесени, что уже невозможно было определить, дубовый он или березовый.

К горлу подкатила тошнота. Мыться этим не хотелось до боли в зубах, но ослушаться Ягу мне не хватало смелости. Пугала меня не сама ведьма, а ее слова, что без этих ритуалов Марью я не найду. Да и повторить судьбу незнакомца и превратиться в зверя мне не хотелось.

Быстро раздевшись, я зажмурилась и поплескала на себя гнилой водой, сдерживая отвращение, – казалось, по коже растекается густая слизь. Кое-как вымывшись, я поспешила вытереться куском холста, найденным в предбаннике. Он не выглядел чистым – старый, запыленный, но после болотной воды я казалась себе такой грязной, что даже не обратила на это внимания.

Одевшись, я подозрительно принюхалась. Меня неотступно преследовал гниловатый запах болота, и были все основания подозревать, что разит им как раз от меня.

В избу я вернулась, постоянно почесываясь, хоть и понимала, что ползущие по телу мокрицы и многоножки мне только мерещатся.

Ох, зря я их вспомнила!

Яга уже ждала меня за столом. Довольно хихикая и постоянно потирая руки, она усадила меня на лавку перед блюдом со склизкой, похожей на гной кашей и заплесневелым хлебом, по которому ползали мелкие многоногие насекомые. Я скривилась от отвращения, едва сдерживая дурноту.

– Кушай-кушай, де́вица, – приговаривала Баба-яга, наливая в кружку затхлой воды, – живой дух с себя смыла, вытравить осталось.

Я уныло ковырялась ложкой в мерзком вареве. Сказки никогда не описывали трапезу Ивана-царевича у Яги, и теперь я понимала почему.

Зверь Яги неловко выбрался из темного угла и, неуклюже задирая ноги, вспрыгнул на лавку рядом со мной и устроил лобастую голову у меня на коленях. Я прищурилась и поняла, что это не пес, как я решила изначально, а волк, жилистый и худой. Я неуверенно погладила его между ушей, и он благодарно лизнул мою руку, словно подбадривая.

Я с трудом проглотила одну ложку гадкой каши и поскорее зажевала хлебом, смахнув с него насекомых. К моему удивлению, меня не вывернуло сразу же в тарелку, и дальше я ела уже спокойнее, хоть и старалась вдыхать исключительно ртом, чтобы не ощущать гадкий запах еды.

Глаза старухи жадно следили за каждым моим движением – кажется, старой карге доставляло удовольствие смотреть, как я давлюсь. Она довольно улыбалась, и между тонких изъязвленных губ ее мелькали мелкие острые и полупрозрачные зубы.

– Что дальше? – глухо поинтересовалась я, когда с трапезой было покончено.

– Спать с вечерней зарей ляжешь, с утренней дальше пойдешь землю топтать, сестру искать.

Я расслабилась и почесала волка за ухом.

– Это же человек, верно?

Яга уже вернулась к своему котлу, помешивая зеленоватое варево длинной ложкой, но глаза в ее серьгах повернулись ко мне.

– Человеком был, глупым был. Живой дух от него шел, сильно пахло, от самого сердца леса навьи пришли. Но я укрыла и защитила, в шкуру зверя одела, тварей отвадила. С тех пор у меня живет, не ест, не пьет.

– Давно он так?

– Я дней не считаю, ночам учет не веду, – почему-то грубо отозвалась старуха, поворачиваясь ко мне. Глаза в серьгах снова завертелись, чтобы не упускать меня из вида.

– А человеком он стать может?

– Может, да навьи снова сбегутся, умруны за горячей кровью явятся. И за тобой бы явились, если б дурнее Иванов была.

Я сочувственно потрепала волка по загривку, он покорно это стерпел.

– А он не говорил, кем был?

– Говорил, ой много говорил, – словно сама себе кивнула карга, возвращаясь к зелью. – Чушь про мир духов нес, про испытание великое да свое предназначение славное… Предназначение, – старуха снова захихикала, – в моей избе век волком доживать да солнца не видать!

– Неужели нельзя сделать так, чтобы его не чуяли?!

– Можно. Как тебя. Да этот глупец отказался, а выбор чужой я уважаю.

Я вздохнула, хотела еще что-то спросить, но язык уже еле ворочался, накатывало забытье. Уже на границе беспамятства промелькнула мысль: «Она меня все-таки отравила!»

6

Пять запретов

Утром я чувствовала себя отдохнувшей и полной сил, словно впервые за последние четыре года вышла в отпуск и выспалась. Я сладко потянулась – и на пол слетело замурзанное лоскутное одеяло, в которое я куталась ночью.

Я уставилась на него с недоумением. Нет, я прекрасно помнила, где нахожусь и что со мной произошло. Коварная логика даже не пыталась выдать вчерашние события за сон. Мне просто не верилось, что Яга стала бы меня заботливо укрывать.

На соседней лавке лежали стопкой сложенные вещи: холщовые штаны, похожие на шаровары, длинная рубаха с широким поясом, темный шерстяной плащ. Рядом обнаружились кожаные сапоги с замысловато переплетенными ремешками вместо застежек. То ли Яга встала в хорошем настроении, то ли у нее просто не было женской одежды, но меня ее выбор обрадовал, хотя пришлось повозиться, прежде чем я смогла облачиться в такой костюм.

Одежда была немного великовата, пришлось подвязывать ее множеством тесемочек и ремешков, так что в итоге я сама себе напоминала много раз перепоясанный сноп. Рукава я одергивала и поправляла дольше всего, чтобы скрыть крошечную татуировку-птичку на запястье – последний привет из легкой и свободной юности. Старую одежду, сильно подранную в лесу, я бросила без сожалений, словно змея – выползок. Обшарила карманы напоследок, но не нашла там ничего нужного. Только соколиное перо. Задумчиво повертела его в пальцах и спрятала за пазуху.

– Хорош молодец, хоть и девица, – мерзко захихикала от дверей Яга. В руках она несла чугунок, над которым вился пар. Пахло на удивление аппетитно.

– Неужели вчера нельзя было мне дать нормальной еды? – возмутилась я, когда Яга придвинула мне плошку с тушеными овощами и кружку с квасом. После вчерашнего «угощения» мне едва хватало воспитания, чтобы есть как цивилизованный человек, а не наброситься на еду, словно оголодавшая свинья.

– Еда одна, что до твоего сна, что после, – неожиданно серьезно и торжественно ответила Яга. – Ты изменилась.

Я так и застыла с набитым ртом, представив на мгновение, что за обе щеки уплетаю вчерашнюю мерзкую кашу.

– В смысле – я изменилась?

– Ты же перешла границу, дитя, была чужой здесь, и мир тебя отвергал. Теперь ты своя.

– То есть я умерла? – похолодев, уточнила я, но старуха только недовольно головой покачала.

– Да жива ты, жива, девка глупая! Я тебя через границу перевела, и мир тебя принял. Так и назад выпускать буду, коли надумаешь вернуться! Но учти, сестре твоей хода с тобой не будет!

– Что?! Почему?

– Да потому, дурная твоя башка, что не я границу ей отпирала, другой ее провел! И либо сожрана она уже навьями, что на дух живой слетелись, либо сама здесь своей стала!

Мне показалось, что сердце у меня остановилось, еда разом утратила вкус.

– Я все равно найду ее, – твердо произнесла я, глядя в лицо Яге. – Все равно.

Она только устало покачала головой.

– Ох, сколько вас, самоуверенных, ко мне приходит, да мало кто возвращается. И ведь предупреждаю каждого, наставляю, уговариваю и пугаю, нет – все равно навстречу погибели стремятся! Что вам, в Навьем царстве медом намазано?!

– Так ведь не от хорошей жизни в царство мертвых идут, бабушка.

– Что верно, то верно. Искать сестру тебе долго. Птица большая ее утащила, Финист постарался.

– Финист?! – Нет, конечно, о чем-то подобном я уже догадывалась, ответ всегда лежал у меня под носом, но я просто отказывалась его замечать. – Но Финист же никогда девиц не крал и зла не творил!

Яга только скептически изогнула тонкие бесцветные губы, и я осеклась и уже тихо и неуверенно добавила:

– Ну, так в сказках говорится…

– Много в сказках говорится, много лжи, – скрипуче рассмеялась старуха. – И мир изменился, и герои сказаний изменились. Погибли мы для мира, ушли и исчезли вместе со сверженным идолом. Унесла его вода в темноту, в мир подземный, от солнца далекий, и нас утянула. А без света и добра не осталось, только голод и смерть. Кто добро творил, злее навий стал.

– А ты, бабушка?

– А я, – усмехнулась Яга, блеснув острыми зубами, – испокон веков на границе стою, вход в мир людей стерегу, одною ногой жива, одною мертва. И не изменится для меня ничего, и до скончания времени будет так.

Квас я допивала в молчании. Хотела помочь Яге убрать со стола, но она только отмахнулась. Волк спрыгнул с лавки и свернулся у моих ног, совсем как большая кошка.

Из темного угла старуха вытащила почерневший от времени ларец, окованный железом. Металл ярко блестел, словно только что отполированный. Ларец этот, огромный и неприподъемный даже на вид, Яга несла легко, словно шкатулку.

– Слушай меня, девица-соколица, слушай и запоминай. – Старческий надтреснутый голос Яги стал глубже и мягче. Старуха открыла ларец, пару минут пересыпала из руки в руку его содержимое. Достав медный чеканный браслет, быстро надела его мне на запястье. – Имя скрывай, не называй никому, как бы ни спрашивали, как бы ни пытали, чем бы ни грозили. Даже другу не открывай, даже возлюбленному, ибо нет в Навьем царстве друзей и возлюбленных, только обман.

Другой браслет, почти брат-близнец первого, сдавил мне вторую руку.

– Помощи не жди ни от кого. Предложат – откажись, навяжут – беги. Но если уж помогут – не благодари, иначе всю себя во власть тварей отдашь.

На средний палец правой руки Яга надела мне тяжелый перстень с растительным орнаментом:

– С дорог не сходи, троп не покидай. Земля алчет крови и плоти не меньше тварей, и сама она тварь.

Бога своего не поминай, только тварей разъяришь, помощи не дождешься. Нет здесь у него власти. – С этими словами мне на голову лег тонкий обруч с височными кольцами. – Сестру найдешь – проверь ее, расспроси, разговори. – Яга застегнула мне на талии пояс из крупных пластин, украшенных чеканными волчьими головами и колючими лозами. – Найти одну оболочку выеденную можешь, в которой, как в платье с чужого плеча, духи разгуливают.

Я кивала, про себя повторяя предостережения. Украшения давили то ли оковами, то ли доспехами.

Она вручила мне посох, с которым я пришла, суму с припасами и бурдюком для воды, кинжал в простых кожаных ножнах, старых и потертых, но когда-то богато украшенных.

– И перо не теряй, – уже в спину прокаркала Яга, – оно тебе путь укажет, к логову Финиста выведет.￼

Я машинально прижала ладонь к груди, где за пазухой кололось серое перо. Как она узнала, как заметила? Впрочем, это же Яга. Что я о ее силах знаю?

Ягу я не благодарила, помня про ее же наставления. Уходила, чувствуя довольный взгляд в спину. Впереди стеной вставал лес, но он не казался мне таким темным и непроходимым, как раньше.

Уже у самой опушки меня догнал волк. Он несся крупными скачками, словно боялся, что его остановят, но вслед ему не летели ни стрелы огненные, ни проклятия Яги.

– Привет, – улыбнулась я зверю, когда он легкой трусцой пошел рядом, приноравливаясь к моему шагу. Я с интересом разглядывала его при свете дня. Волк был огромный, в холке почти мне до груди, но очень худой, словно шкура обтягивала одни кости. – Решил меня проводить?

Волк не отвечал. Хотя ждать ответа от животного было глупо, я хотела верить, что человек в нем еще не утратил разум.

– А тебе не опасно Ягу покидать? Вдруг тебя духи учуют?

Волк скосил на меня янтарный глаз, и моего разума коснулось мимолетное ощущение его уверенности – даже не успела понять, не почудилось ли мне это.

– Ты умеешь обмениваться мыслями? – продолжала допытываться я. – Или как-то еще общаться?

Снова прикосновение к разуму, немного неуверенное, словно он еще сам толком не осознавал свои силы.

Рыжий осенний лес выглядел радостной пасторальной картинкой после вчерашней чащобы. Тропинка легко бежала вперед, ветки не пытались хлестать по лицу и выкалывать глаза, корни не цепляли ноги. Сквозь густую листву частоколом пробивались блеклые солнечные лучи, высвечивая танцующие в воздухе пылинки. Под ногами пружинил толстый слой мха, то тут, то там на кочках краснели ягоды брусники – глянцевые, алые, как леденцы. Наверное, где-то рядом было болото, но в воздухе пахло прелой листвой и орехами, а не гнилью.

Я совершенно расслабилась, начала с любопытством оглядываться вокруг, присматриваться к яблокам и грибам, кокетливо выглядывающим из-под палой листвы. Яга дала мне еды в дорогу, в основном лепешки и вяленое мясо, совсем немного овощей на первое время. Но кто знает, сколько я буду искать Финиста, если даже сама Яга не представляет, где он может скрываться? От пера обещанной помощи не было, оно спокойно лежало за пазухой, никак себя не проявляя. Даже когда я его вытаскивала, ничего не происходило: перо вовсе не рвалось лететь, указывая мне дорогу.

Похоже, путь будет далеко не так прост, как я мечтала.

Вскоре на глаза мне попался раскидистый орешник, его ветви клонились к земле под тяжестью плодов. Наверное, я могла бы даже до него дотянуться, не сходя с тропы, но как раз рядом с ним тропа огибала небольшой пятачок, заросший белесой травой и даже не прикрытый листвой. Всего пара шагов в сторону, и я могла бы дотянуться до орехов. Наверное, в этом не было ничего страшного – в конце концов, я ведь не собиралась уходить от тропы.

Чем больше я об этом думала, чем больше я смотрела на орешник, тем сильнее мне хотелось пополнить запасы и отведать его плодов, во рту даже появился масляный привкус. Я топталась на месте, уговаривая себя то идти дальше, то плюнуть на все и сорвать пару орехов. Волк недоуменно тыкался лобастой башкой мне в бедро, подталкивая дальше по тропе. Орешник манил меня, тянул к себе, и я не могла противиться соблазну.

Я уже почти решилась и собралась шагнуть на блеклый пятачок, как резкая боль прошила правую руку. В глазах потемнело, в груди не осталось воздуха для вскрика, настолько сильной и внезапной оказалась вспышка боли. Когда зрение прояснилось, я увидела, что перстень светится красным, словно только что вытащенный из плавильни. Боль обжигающими волнами расходилась от него, кожа вокруг покрывалась волдырями, хотя сам металл оставался едва теплым.

С глаз словно пелена спала, орехов уже не хотелось – орешник от корней до кончиков веток затянула тонкая паутина, оплела каждую веточку, легко трепетала под легкими прикосновениями ветра. Редкие орехи, крупные и тяжелые, темнели среди белых нитей, изъеденные гнилью. Запоздало накатило ощущение близкой опасности, ловушки, жадно распахнутой пасти у самых ног.

Неспроста в лесу, где под ногами скользят бурые и желтые листья, клочок земли так и остался голым, едва прикрытым травой, похожей на густую паутину.

Тихо постанывая сквозь сжатые зубы, я быстро зашагала прочь от коварного орешника. Боль медленно унималась. Волк, шумно дыша, плелся за мной. Может, лес и выглядел более дружелюбным, но менее опасным не стал.

Тропа постепенно расширялась, превращаясь в утоптанную дорогу, на которой запросто могли разойтись двое путников. Волк меня обогнал и бежал впереди, тщательно принюхиваясь и прислушиваясь. Похоже, лес ему внушал гораздо больше опасений, чем мне. Да и ориентировался он явно лучше меня, словно знал, чего стоит избегать. Даже интересно, кем волк был раньше и почему отказался от помощи Яги.

– Эй, – я тихонько окликнула его, боясь шуметь в лесу. – Ты уже достаточно меня проводил, может, вернешься к Яге?

Зверь обернулся, удивленно уставился на меня. В его тусклых глазах так и читалось: «Ты что, дура?»

– Почему ты решил со мной идти? – не отставала я. – Решил мне помочь?

Волк согласно опустил морду, словно кивнул. Разговор, конечно, получался односторонним, но хоть как-то скрашивал дорогу. Волк рычал, дергал ушами или одаривал меня такими красноречивыми взглядами, что я неизменно чувствовала себя идиоткой. Говорить я старалась тихо, почти шепотом, опасаясь потревожить тяжелую тишину леса. Здесь не было привычных шорохов и звуков, даже листья под ногами почти не шуршали. Не хрустели ветки под пробегающим сквозь чащу зверем, не шелестели листья, не кричали птицы. Казалось, я и волк – единственные живые существа в лесу. И эта тишина так действовала на нервы, что, начав говорить, я уже не могла заткнуться.

Перед одной из полянок дорога разделилась на целую сеть тропок, паутиной опутавшую небольшой пятачок земли перед ручьем.

– По-моему, это знак свыше, что пора сделать привал, как думаешь?

Волк только фыркнул – он явно не успел устать и теперь всем своим видом демонстрировал, что согласился отдохнуть только из жалости ко мне. Насторожив уши, он внимательно обнюхал землю и камни у ручья, не поднимая носа, обошел полянку и только потом улегся в тени, уложив лобастую голову на длинные лапы. Не прошедший ритуал Яги, не принятый этим лесом, этим местом, волк видел совсем иной лес: голодный, хищный, недружелюбный.

И, пожалуй, я не хотела знать, что он видел.

Вода в ручье была чистой и ледяной, как в горных реках. Я напилась до ломоты в зубах, чтобы не тратить запасы из бурдюка. С сожалением покосилась на белые шляпки грибов. Увы, как и любое городское дитя, я не могла похвастаться обширными познаниями о грибах, а вот спутать съедобные с червивыми или ядовитыми – запросто.

Осеннее бледное солнце уже начало клониться к закату, но до темноты оставалось еще много времени. Я задумчиво грызла на ходу сухарь и пыталась разработать хоть какой-нибудь план действий. Очень непривычно было жить, не зная, что ты будешь делать в следующий час и день. Неизвестность тяготила.

К вечеру дорога стала неровной, сначала петляла, огибая каменистые холмы, заросшие корявыми елями, затем начала карабкаться на них, временами почти теряясь среди крупных валунов. С усилием опираясь на посох, я штурмом взяла два холма, третий же, с короной развалин, резко обрывался в темноту. Я едва не полетела вниз, вовремя сообразив, что чернота впереди – не очередная тень, а обрыв. Из-под ног в пропасть покатились мелкие камушки.

Ночевать в руинах было жутко, но спускаться с холма по темноте я бы не рискнула. Ноги все-таки не казенные, да и не было у меня запаса мертвой воды, чтобы мигом срастить переломы. Я поудобнее устроилась у наименее подозрительного камня, выступающего из земли, словно осколок зуба. Стоило прижаться к нему спиной, как меня продрал до костей могильный холод и начали нервно стучать зубы, но этот камень единственный мог укрыть меня от ветра.

Я закуталась в плащ и попыталась заснуть, но не могла даже расслабиться – казалось, стоит мне задремать, как из темноты выйдет тварь с горящими глазами. Пока же горели глаза только моего волка, причем горели явно недовольно. Ворча и фыркая, он принялся рыть и царапать землю, причем не на одном месте, а обходя меня по дуге. Сначала я смотрела на него с недоумением – не рехнулся ли, а потом из глубин памяти всплыли позабытые уже знания.

Вздохнув, я начала вместе с ним процарапывать на твердой и каменистой почве защитный круг. Когда мы закончили, уже сгустилась кромешная темнота, и оценить правильность линии я не смогла. Я перевела дыхание и снова привалилась к камню. Узкий месяц, полупрозрачный, как льдинка, почти лежал на рыхлых тучах, напоминая острые коровьи рога. Я старалась найти хоть одно знакомое созвездие, но, как ни щурилась, не могла сложить из блеклых, далеких звезд знакомый узор.

Рядом со вздохом лег волк, прижался к моему бедру, и сразу стало теплее. Я предложила ему хлеб и мясо, но он только отвернул морду. В одиночестве проглотив скудный паек, я поплотнее прижалась к волку, чтобы сберечь крохи тепла, даже не подумав, сколько блох он успел нахватать за день. Уже засыпая, я решила, что в царстве мертвых и блохи мертвые, а значит, кровь им ни к чему.

Снилась мне Марья. Она кричала и ругалась, что я лезу в ее жизнь, что лес она сама выбрала, что она здесь счастлива, а я просто завидую… даже во сне мне не было от нее покоя. «Раз сама дура, не мешай хоть тебя спасать!» – пыталась крикнуть я ей в лицо, но, как часто бывает во сне, ни пошевелиться, ни слова вымолвить не могла.

Уже перед самым рассветом меня подкинуло на месте: до нас донеслись далекие отголоски воя. Только продрав глаза, я сообразила, что меня обмануло эхо в холмах: в лесу не выли, а аукали, громко и отчаянно. На таком расстоянии сложно различить голос, но я почему-то была уверена, что это ребенок заблудился и плачет. Маленькая девочка, слишком далеко зашедшая по грибы-ягоды и не сумевшая найти обратную дорогу до темноты.

Образ исцарапанного, испуганного ребенка так ярко нарисовался перед глазами, что мне стало жаль его до слез. Я даже встала, с трудом распрямляя затекшие, закоченевшие ноги, собираясь найти и успокоить дитя, и проснулась окончательно.

Какие грибы-ягоды? Какая девочка?! Да тут только Яга живет!

Меня пробил озноб, когда я сообразила, что уже занесла ногу над защитным кругом, а волк с глухим рычанием тянет меня за полу плаща, пытаясь удержать на месте. Резко выдохнув, я прижалась к камню и закрыла глаза, пытаясь восстановить дыхание и унять бешеное сердцебиение. Ауканье стало отчетливо разочарованным и вскоре замолкло.

Стоит ли говорить, что спать уже не хотелось?

7

Болотная трава

Утро наступало медленно и неохотно. За ночь тяжелые тучи затянули все небо и теперь темными рыхлыми брюхами едва ли не задевали вершины елей. Наверное, следовало бы вскочить, умыться и идти дальше – в такую хмарь световой день короток. Но я малодушно плотнее завернулась в плащ, надеясь хоть сейчас немного подремать.

– С добрым утром, красна девица.

Я едва на месте не подпрыгнула.

За пределами круга прямо на земле сидел охотник и улыбался из-под капюшона. Волк сгорбился рядом со мной и тихо и зловеще рычал на него, обнажая клыки.

– Что ты здесь делаешь? – От ночевки на холодной земле голос так охрип, что стал похож на карканье. Я с трудом уселась, вцепилась озябшими пальцами в горловину плаща.

– Охочусь. – Охотник пожал плечами, не сводя с меня взгляда. Я не видела его глаз под глубоко надвинутым капюшоном, только замечала блеск белков, и это меня почему-то пугало. – Как вижу, помогли тебе?

– Да, – я кивнула, пристально разглядывая охотника при свете дня. Одежда его напоминала мою, но была из более плотной и темной шерсти, к поясу крепились небольшие мешочки, расшитые замысловатой вязью. Оружия я не заметила, но точно знала, что оно есть. Поймав мой взгляд, охотник дружелюбно улыбнулся и изобразил стук костяшками пальцев над защитным кругом:

– Впустишь?

Волк зарычал еще сильнее, и я положила ему ладонь на холку, пытаясь успокоить, но вместо этого его страх передался мне. Даже напомнив себе, что охотник уже однажды спас меня, я не смогла вернуть контроль над эмоциями.

Но дальше сидеть в круге было глупо. Я встала, опираясь на посох, словно древняя старуха, и перешагнула защитную черту. Охотник вскочил и поддержал меня под локоть, словно я и впрямь была немощной каргой. Волк, все еще порыкивая, выбрался вслед за мной.

– Твоему зверю не по нраву мое общество, – усмехнулся охотник, благоразумно стараясь держаться от него подальше.

– Он не мой, он свой собственный.

– Дикий он разве, чтобы собственным быть? Раз приручен, твой, значит, хоть и нет на нем сворки.

– Это человек, – разозлившись, резко оборвала я мужчину, – такой же, как и я.

Вежливо и чуть виновато улыбнувшись, охотник опустился перед волком на корточки, пристально вгляделся ему в глаза.

– Вот оно как, – задумчиво и довольно протянул он, – прости, друг, не признал в шкуре. За что ж Яга прогневилась, в шерсть звериную облекла?

Вместо ответа волк снова ощерился и попытался спрятаться от охотника за моими ногами.

– Она сказала, что он живой и что он отказался от ее помощи. Вот она и превратила его в зверя, чтобы от злых духов защитить.

Охотник только головой покачал:

– То ли рассердилась Яга шибко, то ли сама многое позабыла. Ведь не единственный это способ беду отвести.

– А ты, получается, знаешь еще один?

– Знаю, отчего же не знать. Трава болотная есть, если цветы ее найти, высушить да при себе носить, то не учуют навьи живой дух, за своего примут.

Тут уже даже волк уши насторожил, чуть ли не начал от нетерпения подвывать. Похоже, ему не терпелось сбросить опостылевшую шкуру и пройтись на двух ногах.

– Как мне найти эту траву?

– Сама ты ее не сыщешь, не узнаешь просто, слишком бледна и неприметна она. Я помогу. И провожу, и цветки найду.

Правую руку начало покалывать, боль, пока еще тихая, только напоминала о старухином завете.

– Лучше объясни, – мотнула я головой, стараясь не выдать тревоги.

Охотник пожал плечами.

– Растет трава у самых бочагов, у черной воды, стелется низко, цветы – звездочки с ноготок, блеклые, зеленоватые, до холодов держатся, с инеем сходят. Собирать нужно только их, в тишине до заката, до последнего луча солнца. Из ношеной одежды мешок сшить да без железной иглы…

Он осекся, взглянул на мои округлившиеся глаза и только рукой махнул.

– Иди за мной, до болота доведу и траву соберу. Негоже человека зверем оставлять. – Он развернулся и пошел вниз с холма, обратно по моим следам, легко скользя между валунами.

– А как же дорога?!

– Нет дальше хода! Был раньше мост над могучей рекой, да трещины землю изрезали, и река в подземный мир вся ушла, а мост развалился по камню.

Я кисло посмотрела вниз. Получается, зря я вчера сюда лезла?

Волк легко сбежал вниз. На этих буераках, где ногу сломать – легче легкого, у него, с четырьмя-то лапами, было преимущество. Я спустилась последней. И волк, и охотник ждали меня, задрав головы, словно уже успели поспорить между собой, навернусь я кувырком с холма или нет. Увы, их ожиданиям не суждено было оправдаться – я даже ни разу не оступилась.

Теперь нас вел охотник, и эти места он знал хорошо – смотрел постоянно не под ноги, а на ближайшие деревья, словно знак какой искал. У старого трухлявого пня он резко свернул на север, я даже не сразу узенькую тропку-стежку разглядела. Идти по ней приходилось аккуратно, почти след в след за проводником, боясь оступиться.

У корней деревьев чернели небольшие лужицы воды, словно земля уже была не в силах впитать влагу, пахло прелой листвой, сыростью и хвоей. На кочках алела брусника, пару ягод, росших на тропе, я сорвала и отправила в рот. Челюсть свело от их кислоты, но разом исчезла жажда, досаждавшая с утра.

Лужицы становились все больше и больше, постепенно сливаясь в мелкие озера черной неподвижной воды, и в ней, словно в колдовском потемневшем зеркале, отражались деревья и колючие кустарники. Вскоре под ногами начало хлюпать, сапоги заскользили по сырому мху. Я шла медленно, аккуратно ступая по следам охотника, опасаясь поскользнуться и упасть с тропы в мертвые кустарники и колючие плети. Охотник уже давно ушел вперед, временами он оглядывался и ждал, когда же я его нагоню. Было в этом что-то жуткое, словно он заманивал меня в ловушку и проверял, не сорвалась ли его жертва с крючка.

Боль в правой руке становилась сильнее с каждым шагом.

Над болотом стелился густой зеленоватый туман, в глубине которого мелькали синие огоньки. Над водой далеко разносился плеск, словно кто-то со всей дури бил тряпкой по воде.

Охотник довел меня до плоского камня у самого края болота, усадил и велел волку сторожить. Тропа вилась дальше, в обход топи, но охотник уверенно шел по примятой траве и чернеющим кочкам, пока туман полностью не поглотил его.

Я осталась сидеть на мокром камне и ждать, в задумчивости подъедая растущую рядом бруснику. Шлепки по воде становились все ближе и ближе, пока из тумана не вынырнул согнутый в три погибели старик, длиннобородый, слепой и весь облепленный тиной. Он подозрительно повел крючковатым носом, даже язык по-змеиному высунул, пробуя воздух на вкус.

– Здрава будь, красна девица, – неожиданно тоненьким, по-комариному писклявым голосом зачастил дедок, – здрав будь, добрый молодец! Уважьте старика, уважьте хозяина, раз на болото мое забрели да бруснику мою пощипали! Разделите со мной хлеб-соль да поговорите о житье-бытье! А то сто лет уж тут один-одинешенек, и словом-то перемолвиться не с кем!

«Так ты, старый, всех кикимор своих болтовней распугал!» – так и рвалось у меня с языка, но я чувствовала – надо молчать. Пока я ему не ответила, болотник нас не чуял, только и мог, что носом из стороны в сторону водить.

Я сжалась, боясь не то что пошевелиться – дышать. Рядом прижался к камню волк, беззвучно скаля клыки.

– Что ж молчите-то, гости дорогие? Али не хотите дедушку порадовать, слово ему доброе молвить? – начал сердиться болотник, громче шлепая перепончатыми лапами. – Ох, что за молодежь пошла грубая, без приглашения приходит, хозяев не уважает! Совсем стыд потеряли!

Его причитания были так похожи на ворчание бабок у подъезда, что я не выдержала и тихонечко фыркнула, сдерживая смех. Тут же прикрыла рот рукой и замерла, но было уже поздно – болотник услышал звук и теперь целеустремленно шел на него.

– Ой, красна девица, краса неписаная! – снова ласково зачастил дедок, ощупывая воздух перед собой неестественно длинными тонкими пальцами, между которыми влажно блестели перепонки. – Сладка ли тебе ягода болотная, по нраву ли черное зеркало вод стоячих?

Я замерла, стараясь даже не дышать, волк припал к земле, еле сдерживая агрессивный рык в глотке. Болотник приближался к нему, еще пара шагов – и рукой заденет уши моего зверя. Я прикрыла глаза, набираясь решимости, и спрыгнула в лужу. Всплеск вышел громкий, в вязкой болотной тишине он далеко разнесся над водой. Старичок даже подскочил, поворачиваясь на звук.

Голос его стал вкрадчивым и сладким.

– Что ж ты молчишь, девица, слова доброго жалеешь? Али ты немая?

Теперь болотник тянул руки ко мне, я медленно отступала, стараясь шагать как можно тише. Происходящее напоминало игру в жмурки, которую я нежно любила в детстве, только вот сейчас чуяла, что если меня поймают, то закончится все совсем не весело. Для меня, конечно.

– Не бежала б ты от меня, красна девица, – кряхтел болотник, поводя носом, – я ведь жених завидный и богатый, без приданого возьму, осоковой короной увенчаю, ягодами-самоцветами осыплю!

Я так опешила, что даже забыла пятиться. Вот же старый хрыч, а все туда же – седина в бороду, бес в ребро! Словно услышав мои мысли, старик продолжил заговаривать мне зубы, подбираясь все ближе и ближе:

– Не смотри, что стар и собой негож, вот народится луна молодая, востророгая, и я мигом помолодею, таким статным молодцем сделаюсь, что и царевичам со мною не сравниться будет!

Я пошарила вокруг себя и, подобрав мелкий камушек, облепленный мхом и тиной, метко запустила его в лоб болотнику, выражая этим все свое отношение к его «заманчивому предложению». На языке так и вертелся колкий и обидный ответ, но приходилось прикусывать губы, чтобы молчать. Я остро осознавала: заговорю – и стану беззащитна, болотник меня увидит, и тогда игра в жмурки прекратится.

Волк сообразил, что я пытаюсь отвлечь болотника, и начал остервенело рыть землю – мокрые комья земли разлетались во все стороны и с тихим чавканьем падали в лужицы. Нежить завертелась, забормотала себе под нос и все так же с вытянутыми руками двинулась в обратную сторону. Это было бы смешно, если б не было так страшно.

Очередной грязный камень прилетел старику уже в затылок.

– Дурачить меня вздумали?! – неожиданно гулким басом взревел болотник, увеличиваясь на глазах. И без того рыхлое желтоватое пузо раздулось втрое, скрыв кривые рахитичные ноги. Рот – вернее, огромная, полная мелких зубов пасть – распахнулся от уха до уха, глаза выпучились и вылезли из орбит.

Тварь обмахнула длинным тошнотворно-сизым языком морду и впилась в меня тяжелым взглядом. «Видит», – похолодев, поняла я.

Игра закончилась, я проиграла.

Значит, можно и высказать все, что на языке вертится. Лишь бы голос от страха дрожать не начал.

– Если хотел нас напугать, – с напускной дерзостью усмехнулась я, – то просчитался! Ты больше похож на уродливую жабу, чем на чудище!

На этот раз болотник не стал снисходить до разговора, а с невиданной ловкостью рванулся ко мне, разевая пасть. Я с визгом отшатнулась, слепо отмахиваясь посохом. Неудачно оступившись, поскользнулась на осклизлом камне и рухнула на спину, выпустив от неожиданности посох и оставшись абсолютно беззащитной.

Позади болотника раздался тонкий, почти собачий визг – это волк, зажмурившись, вцепился в хвост нечисти, короткий и уродливый огузок. То ли хвост был ахиллесовой пятой болотника, то ли просто был безумно ему дорог, но тварь отвлеклась от меня и принялась прыгать по земле, разбрызгивая грязь.

Цепкости моего волка позавидовал бы и клещ.

Я как раз успела вскочить и подобрать посох, примериваясь, как бы поудачней ударить тварь по голове, когда мимо меня свистнула стрела и выбила нежити глаз.

– Вас что, даже на минуту одних оставить нельзя?! – раздраженно рыкнул охотник, держа тварь на прицеле и медленно выбираясь с изменчивой болотной тропки. – Велел же сидеть и ждать! А ты прочь пошел, пока жив!

Болотник клацнул челюстью, но неохотно пополз обратно в болото, кося на нас уцелевшим глазом. Уже у самой кромки бочага волк разжал пасть, одним прыжком вернулся на тропу и принялся остервенело отплевываться.

Охотник ловко снял тетиву и приторочил лук к поясу, не переставая напряженно вглядываться в туман, словно оттуда могло вылезти что-то гораздо более жуткое, чем голодная нечисть.

– Идемте, – напряженно сказал он, не глядя на нас. – Здесь лучше не задерживаться.

Он схватил меня за запястье и потащил обратно по тропе с такой скоростью, что мне приходилось постоянно сбиваться на бег. Когда лес снова посветлел, а под ногами перестало хлюпать, мужчина сбавил скорость.

– Как же угораздило вас с хозяином вод встретиться? – уже спокойнее принялся расспрашивать охотник.

– Он сам к нам вышел, – отозвалась я, с трудом переводя дыхание. – Сначала стариком прикидывался, на ощупь искал. Потом взбесился и в жабу превратился!

– В жабу. – Охотник устало прикрыл глаза, поражаясь то ли моему спокойствию, то ли моей глупости. – Жаба эта может человека махом заглотить, чтоб на илистом дне отрыгнуть и месяцами тело глодать.

Меня передернуло от такой перспективы.

На привал мы остановились на небольшой прогалине у поваленной березы, в корнях которой журчал совсем крошечный ручеек. Я печально рассматривала свой бедный плащ: мокрый и грязный, отяжелевший от болотной жижи, всю дорогу он путался в ногах. Постирать бы его и самой помыться, но где? Да и к воде я долго не захочу приблизиться, слишком уж яркие у меня воспоминания о ее коренных обитателях.

Охотник осторожно извлек из кармана свернутую тряпицу, почти благоговейно развернул ее. Мы с волком мигом склонились над ней, едва не столкнувшись лбами. На клочке небеленого холста лежали десятки мелких невзрачных цветочков, остролистых и звездчатых.

– Вот и трава заветная, – с нежной улыбкой сказал охотник. – Дальше я не помощник – самой тебе придется без железной иглы мешочек зашивать.

Я только в затылке почесала. При всей моей любви к рукоделию, я слабо представляла, что можно сделать. С трудом выдернула из рукава длинную тонкую нитку и попыталась ею стянуть тряпицу в мешочек, но он все разваливался. Приходилось следить, чтобы мелкие цветы не разлетелись.

В очередной раз скрипнув зубами, я подобрала сосновую иглу пожестче. Охотник говорил лишь про железные иголки, про сосновые речи не было. Кое-как закрепив нить, я прошила тряпицу вдоль и поперек, чтобы она не расползалась в руках. Вышел кривой и косой шарик, размером не больше грецкого ореха. Толстую шерстяную нить я зубами выдрала из подола плаща, на нее и повесила мешочек с травой.

– Вот, даже неплохо вышло, – неуверенно произнесла я, на вытянутых руках самокритично разглядывая свое творение. – Охотник, посмотри! Ты нам сильно помо… ааиий!

Судорога скрутила правую руку, на пару секунд я вообще перестала ее чувствовать.

Впрочем, мою оплошность заметить он уже не мог – пока я возилась с амулетом для волка, охотник молча исчез, даже не попрощавшись.

Волк недоверчиво косился на амулет в моих руках, в глазах так и читалось: «Что, я должен буду это носить?!» Но человеком ему быть хотелось сильнее. Зверь покорно подошел ко мне и склонил голову, позволяя завязать шерстяной шнурок на загривке.

Чуда не произошло. Волк сел, неуверенно повел лопатками, но так и остался волком.

– То ли охотник обманщик, как и любая навья тварь, – принялась вслух размышлять я, пытаясь унять разочарование, – то ли я все испортила, криво сшила… Ладно, делать нечего, пошли дальше.

Волк согласно завилял хвостом.

Пересилив брезгливость и страх, я умылась и напилась из мелкого ручейка, счистила болотистую грязь. Волк терпеливо ждал в стороне от воды, когда мы двинемся дальше.

Тропка петляла и раздваивалась, на всех распутьях я выбирала направление по наитию, шла куда глаза глядят. Волк понуро бежал рядом. Это в сказках только одна дорога, иди по ней и иди, рано или поздно к замку Кощееву выйдешь да невесту свою назад отобьешь. Здесь же дорог было множество, и тропинок, и совсем незаметных стежек – поди угадай, которая в нужном направлении ведет да посреди чащи не обрывается.

Очень не хватало камня с подробной инструкцией: «налево пойдешь – богатство найдешь, направо пойдешь – коня потеряешь, прямо пойдешь – сестру пропавшую отыщешь». От такой подсказки я бы не отказалась! Ноги уже начали гудеть от усталости, руки, раз окоченевшие, уже не отогревались, а после ночевки на голой земле ныла спина. И это только второй день пути! Страшно представить, что дальше ждет.

Даже с волком я чувствовала себя бесконечно одинокой против огромного, обманчивого и опасного леса, словно встала, мелкая, незаметная, против непонятного и необъятного чудища. И оно наблюдало, то ли с ленцой, то ли с любопытством, как я сама лезу ему в пасть, насаживаюсь на когти-шипы, увязаю в нем, теряю чувство направления, теряю себя.

В тяжелом безветрии тоскливо поскрипывали ветви, шорохи и шепотки тянулись за мной следом или же звучали лишь в моем воображении. Среди редких сухих листьев я иногда замечала мелких птиц, блеклых, потрепанных. Только грудки алыми – окровавленными – пятнами мелькали в ветвях.

Сквозь ажурную крону деревьев пробился золотой закатный луч, больно ударил в глаза. Я остановилась, приглядываясь и прищуриваясь, прикрыла рукой лицо – мне снова почудилось, что впереди какой-то просвет и лес заканчивается.

– Как думаешь, волк, – обратилась я к спутнику, уже не находя сил молчать, – скоро мы выйдем из леса?

– Нет, – ответил мне ломкий хриплый голос. – Яга твер-р-рдила, что лес все Навье цар-р-рство занял, а ему все места мало.

Я медленно обернулась, боясь поверить своим глазам. На земле сидел вытянутый нескладный подросток, укутанный в одежду из серых волчьих шкур, капюшон-пасть скрывал его лицо. Волк… вернее, бывший волк неуверенно откинул капюшон, пригладил всклоченные жесткие волосы.

– Привет, – неразборчиво буркнул он.

8

Люди добрые, но недобрые

Вот уж не думала, что мой спутник окажется моложе меня самой! Широкоскулый, с узкими миндалевидными глазами, явно монгольского происхождения, юноша выглядел почти ребенком, хотя морщинка между бровями и придавала ему вид серьезный и угрюмый.

Несколько минут мы пристально разглядывали друг друга, немного недоверчиво, словно впервые столкнулись. Волк попытался подняться, но запутался в ногах и шлепнулся обратно на землю. Я присела рядом с ним, чтобы ему не приходилось задирать голову.

– Привет. – Я старательно изображала дружелюбие, словно заново пыталась приручить дикого зверя. Впрочем, лицемерить не приходилось – я действительно была рада тому, что мой спутник вернул себе тело. – Об имени тебя спрашивать смысла не имеет, верно?

– Верно, – с рычанием выговорил юноша. Язык его плохо слушался, часть звуков он проглатывал, словно забыл уже, как пользоваться человеческой речью.

– Долго же ты пробыл в звериной шкуре. – Я сочувственно покачала головой, наблюдая, как он пытается разобраться с непослушными конечностями.

– Долго. Вечность.

Он даже говорил отрывисто, еще до конца не вспомнив, каково это – быть человеком. Хотелось пожалеть его, обнять, погладить по волосам, но я только подала руку и помогла подняться. Волк держался неустойчиво, пошатываясь, пытался по-волчьи сгорбиться. Я понаблюдала за этим делом и вручила ему свой посох. Иначе, чуяла, далеко не уйдем.

Когда волк чуть освоился с человечьим телом и перестал спотыкаться на каждом шагу, я принялась его расспрашивать:

– Почему ты не превратился сразу? Амулет не сработал?

– Работает амулет. Он же только человечий дух скрывает. Я сам должен был шкуры сбросить, в человека вернуться. Но забыл уже, совсем зверем стал!

Волк потряс головой, словно пытаясь отогнать иное, звериное восприятие мира. Он сам еще толком не доверял амулету, постоянно прислушивался и принюхивался, забыв, что вместе с четырьмя лапами лишился и чуткого обоняния.

– Идем. Не дело на месте стоять.

На этом волк замолчал – утомился. Речь его все еще звучала невнятно, язык заплетался, да и видно было, что юноша никогда не отличался словоохотливостью. А вот ответственности ему было не занимать. Даже сейчас, прихрамывая и спотыкаясь, он шел впереди меня, бдительно вслушиваясь в любые звуки. Я даже специально сбавила шаг, чтобы юноше было легче изображать первопроходца.

Тем более мне было о чем подумать.

Обереги Яги уже второй раз удержали меня от непоправимой ошибки. Вывод напрашивался только один: охотник, каким бы добрым и отзывчивым он ни казался, такая же навья тварь, как и мертвая птица, похитившая мою сестру. Но вовсе не это меня пугало: в конце концов, знала куда шла, все здесь навьи твари. Настораживало другое: я не могла понять его мотивов. Втирается в доверие? Но зачем? Пытается заманить? Так нет же, он нас никуда не ведет, дорог не советует, в чащу завести не пробует. Даже волку помог… судя по тому, что на нас еще никто не набросился, не явился, учуяв запах живого человека, действительно помог. И благодарности ждать не стал, даже не намекал на нее, прекрасно зная правила.

Хочешь – не хочешь, а поверишь, что и в Навьем царстве приличная нечисть осталась, думающая не только о том, как себе пузо набить!

Вот только интуиция мне подсказывала, что верить в это нельзя.

Мы миновали глухой и темный бор с непроходимым подлеском, продрались сквозь колючки шиповника, выросшего прямо посередь тропы. Лес постепенно светлел, плавно переходил в рощицу высоких корабельных сосен с золотистой теплой корой. Идти сквозь рощу было одно наслаждение – в воздухе пахло смолой, под ногами шуршали не осточертевшие раскисшие листья, а сухая хвоя и мелкие шишки. Издали доносился звонкий колокольчиковый смех и тихий плеск волн, накатывающих на песчаную отмель. В воздухе чувствовался запах чистой речной воды и высохшей травы.

Неплохо было бы спуститься к берегу, искупаться и почистить одежду, но дорога тянулась дальше, а в сторону берега не убегала ни одна тропинка. Мне только и оставалось, что с завистью прислушиваться к смеху русалок.

– Лучше уйти отсюда быстрее, пока русалки не прибежали.

– Они так опасны?

Волк пожал плечами, не сбавляя шага.

– Яга говорила, опасны. Здесь все опасны.

Ночевать мы решили у корней высокой и старой сосны. Даже три человека не смогли бы обхватить ее ствол, а корни темными арками вздымались из земли. Пока я расчищала место для сна от шишек и веток, волк чертил охранный круг, что-то бормоча себе под нос. Очень не хватало костра, но я помнила слова охотника, что огонь только привлечет голодных тварей.

Волк снова отказался от хлеба и мяса, глянул исподлобья, но смолчал. Перекусила я быстро, настороженно прислушиваясь и оглядываясь. Ни у волка, ни у меня не было уверенности, что охранный круг сработает – охотник, в конце концов, мог и по доброй воле не переступать черту.

Где-то за лесом садилось солнце, его последние лучи окрашивали стволы сосен в янтарные и кровавые цвета. Из оврагов и низин выползали клочья тумана, грязно-серые в подступающем сумраке. Тишина становилась вязкой и осязаемой, казалось, она ватой забивается в уши и нос.

– А как ты попал в Навье царство? – шепотом спросила я у нахохлившегося волка.

Мой спутник молчал так долго, что я уже и не надеялась дождаться ответа. Но все же он заговорил – так тихо, что приходилось изо всех сил напрягать слух, чтобы разобрать его слова.

– Со мной с детства говорили духи. Старшие считали – шаманом стану, сильным. Отец всегда против был. Хотел в город меня отвезти, чтобы на инженера учился. А я, дурак, сначала поддакивал ему, верил, что в нашем селе будущего у меня нет. Все ждал, когда же отец обещание сдержит, учиться отправит. – Волк нахмурился, подобрал палочку и начал в задумчивости ковырять землю. – Только духи не спрашивают, хочешь ты общаться с ними или нет. Они просто приходят. Ты знаешь о шаманской болезни?

Я покачала головой, глядя в землю. Никак не могла заставить себя поднять глаза и посмотреть в лицо волку, словно заставила его исповедоваться в чем-то страшном и постыдном, хоть ничего страшного и постыдного в его словах не было.

– Это тяжелая болезнь, это зов духов и предков. От него нельзя отказаться, у тебя нет выбора. Начинается все с бессонницы и видений, паники и припадков – значит, духи тянут тебя в свой мир. Старики говорят, познакомиться. Тут только старый шаман помочь может. Объяснить, ритуал провести. – Волк вздохнул. – Когда началось у меня, мы с отцом были в городе. Отец институт выбирал, где мне учиться. Говорил, умным человеком буду, уважаемым. Не чета суеверным старикам. Это он так шаманов наших называл. И когда болезнь появилась, я промолчал. Думал, отец узнает – любить перестанет, гордиться не будет. Думал, обойдется. Думал, не шаманская болезнь, а просто нервы перед поступлением. Вот закончатся экзамены, и все пройдет.

– И ничего не прошло?

– Да. Лихорадка началась, бредить стал, с духами говорить, с предками. Они меня учили, советы давали. Твердили, великим шаманом буду, от большой беды народ уберегу. А я… я отца подвести не хотел. Все-таки шаманов много, а у него я единственный сын.

– И чем закончилось? Отец смирился?

Волк грустно усмехнулся:

– Он так и не понял ничего. Я просто не очнулся. Лежал в темноте, слышал далекие голоса. Но что они говорят, уже не понимал. Духи ведь не дураки, тоже поняли, что я не хочу шаманом быть. То ли смирились и оставили умирать, то ли разозлились и бросили в царство мертвых, древнее испытание проходить, в мир живых путь искать. Не знаю. Открыл однажды глаза, радовался, горячки нет, не болит ничего, не трясет, только в лесу стою, а лес глухой и незнакомый. И в темноте чужие глаза светятся. С трудом тогда до Яги добежать успел, хоть она помогла.

– А чего от ее ритуалов отказывался? Мог бы и раньше от нее уйти.

– Не понял сразу, где я и что со мной. Говорю же, дурак был! Пока у нее как в клетке сидел и ее бормотание слушал, сообразил уже. Сначала вообще считал, что все, умер, съела болезнь. А уж когда ты появилась, дальше в Навь рвалась, решил, что и у меня шанс есть.

Я наконец подняла на него глаза, долго и молча разглядывала его мрачное сосредоточенное лицо.

– Думаешь, это твое испытание? И если пройдешь, станешь шаманом?

Волк только глазами сверкнул.

– Стану, а куда я денусь. Духи выбора не дают, – он отбросил ветку, которой ковырял землю, и подался ко мне, – а правда, что ты сама в Навь пришла? За сестрой?

– Правда. Ее унесла огромная мертвая птица, и я пошла за ними. – Я немного покривила душой, считая стыдным признаваться, что, потеряв сестру, я малодушно хотела умереть. – Яга говорит, это Финист. Честно говоря, я неплохо помню сказки, но даже представить не могу, зачем ему моя сестра понадобилась. Он же не Кощей, чтоб девиц похищать.

– Яга в одном права, – фыркнул волк. – Люди перестали верить в богов и богатырей, и их поглотила Навь. И она же их изменила.

Я поежилась от мерзкого ощущения, словно сотни глаз буравили мне спину. Между лопаток даже зачесалось, и я поплотнее закуталась в плащ. Ночь чудовищно преображала и без того пугающий лес. Силуэты деревьев приобрели зловещие черты, корявые ветви тянулись к нам со всех сторон. С внешней стороны охранного круга у самой земли влекло палые листья и хвою, хотя было безветренно и душно. Они скапливались снаружи, бурой и рыхлой каймой отмечая незаметную черту на земле.

Я нервно оглядывалась и прислушивалась, вцепившись в рукоять кинжала так, что побелели пальцы.

– Спи, – шепнул мне волк. – Я пока посторожу.

– А ты?

– Потом посплю, перед рассветом.

Я внимательно всмотрелась в его лицо, в покрасневшие у уголков глаза, и недовольно поджала губы, как раньше – словно не волка, спутника случайного в Нави, а Марью за бессонные ночи отчитывала:

– Ты прошлой ночью вообще спал?

Волк, немного смущенный, опустил глаза и ссутулился.

– Караулил, – и тут же вскинулся: – Спи первая, я потом отдохну. У Яги впрок отоспался, как в гробу.

Я свернулась клубочком на земле, не закрывая глаз. Казалось, стоит зажмуриться, и из темноты выползут твари, жуткие, древние и голодные, и надо следить, смотреть пристально и неотрывно, чтобы они так и остались в своих темных норах караулить утратившую бдительность жертву.

– Спи, – снова повторил волк и легко коснулся моего плеча. Пальцы у него были сухие и горячие, я даже сквозь одежду ощутила. Мне действительно стало спокойнее, панический ужас уходил, уступая место глубокому сну.

Проснулась я сама, еще до того, как волк меня разбудил. Резко открыла глаза, словно и не спала вовсе, и все никак не могла понять, что же меня потревожило. Я лежала неподвижно, чувствуя, как камушек впивается в щеку, и не могла заставить себя пошевелиться. Краем глаза я видела неподвижный силуэт волка, караулящего мой сон. Издали донесся тяжелый раскат грома. Уже почти не слышимый из-за расстояния, он скорее ощущался телом.

Затем раздался еще один, ближе. И еще.

Это не гром, внезапно осознала я. Это гигантская тварь шла по лесу, и земля дрожала и вибрировала от ее шагов. Я осторожно приподнялась на локте, всем телом вздрагивая вместе с землей. Волк услышал меня и обернулся.

– Вот оно, – кивнул он в сторону чащи. – Смотри.

Я села рядом с ним и прищурилась. Глаза привыкли к темноте, начали различать ее оттенки и полутона. Среди серых стволов деревьев медленно двигалось что-то похожее на тучу, такое же огромное, тяжелое и неторопливое. Оно было абсолютно черным, таким, что темнело даже на фоне чащи.

– Кто это? – Я почти вплотную придвинулась к волку и зашептала ему на ухо. Казалось, чудище может услышать любой звук, даже совсем тихий.

Волк ответил шепотом, но особо не скрываясь:

– Не знаю точно. Скорее всего, леший, хозяин леса. У него оленьи рога на голове, присмотрись.

Я подалась вперед, едва не вывалившись за границу круга, но так ничего и не увидела. Чудище казалось огромной тушей, размытой фигурой, и этим пугало сильнее, чем сотней глаз, зубов и рогов. Оно так и не повернулось в нашу сторону, ушло дальше в лес, растворилось в темноте. Когда мелкие камушки перестали подпрыгивать от его шагов, я повернулась к волку:

– Ложись спать. Раз уж я проснулась, покараулю до утра. Все равно теперь не уснуть.

Спутник пожал плечами и по моему примеру свернулся на земле, поглубже надвинув капюшон – волчью голову.

Караулить было скучно. Без всякого ветра деревья шевелили ветками, в слабом свете старой луны мелькали размытые тени. Иногда от реки доносились голоса и смех – скрипучие, совсем немелодичные. Листья приминались под тяжелыми шагами невидимых тварей, по охранному кругу скользили чужие алчные взгляды, не замечая нас.

Все это уже не пугало – я устала бояться одного и того же. Да, лес был опасен, а твари, в нем живущие, опаснее во сто крат. Но волк научил меня прятаться от них, защищаться, Яга дала амулеты, предупреждающие о беде. И сводящий с ума, иррациональный страх исчез, потерял свою власть над моим разумом. Рациональная часть сознания оценила окружающую реальность, навесила на все подходящие ярлыки и проанализировала. Теперь, когда мне угрожала опасность, я могла не бояться, а действовать, спасать себя, искать путь к сестре.

Мне было спокойно.

Вернее, это я так думала.

За пару часов до рассвета, когда солнце еще не показалось, но небо уже начало сереть и на нем отчетливо вырисовались кривые ветви, тишину прорезал отрывистый и резкий птичий крик, знакомый мне до дрожи в пальцах. Я замерла, задрав голову, пытаясь разглядеть птичий силуэт или хотя бы определить, откуда шел звук.

Кровь гулко бухала в ушах, сердце колотилось где-то в горле, как после долгой пробежки. Почему-то в голове вертелись воспоминания о том, как я судорожно бежала домой, как обнаружила сидящую на подоконнике мертвую птицу, как к ней с блаженной улыбкой тянулась Марья. Откинуть эти воспоминания и сосредоточиться на происходящем не получалось. Я с трудом сглотнула, пытаясь успокоить сердцебиение. Я боялась, что за шумом крови в ушах не услышу шорох перьев подлетающей птицы.

На периферии зрения мелькнула стремительная тень, и я резко, всем корпусом, развернулась в ту сторону, автоматически стиснув кинжал. Конечно же, ничего там не было. Даже листья уже не шевелились.

– Что это было? – спросил проснувшийся волк.

– Финист Мертвый Сокол, – с трудом сдерживая злость, сквозь зубы процедила я. И не понять же, на кого злилась сильнее: на птицу, преследующую и глумящуюся надо мной, или на себя, каждый раз пугающуюся до дрожи в коленях. – Мне нужен лук.

– Лук – это хорошо, – усмехнулся волк, блеснув зубами. – А стрелять из него умеешь?

Мне оставалось только руками развести. Как бы ни хотелось приласкать назойливую мерзкую птицу стрелой в крыло, я осознавала, что мне сил не хватит даже тетиву натянуть, не то что выстрелить и уж тем более попасть.

Мы дождались, когда солнечные лучи окрасят облака в розовый цвет, и вышли из круга. Ночная жуть отступала, но холод еще держался: пришлось ускорить шаг, чтобы согреться.

– Ты хоть знаешь, где Финиста искать?

– Понятия не имею, – помрачнела я. – Сначала просто шла по дороге, думала, она единственная. Теперь вообще не представляю, где мы и куда идти.

– С этим легко, – скептически фыркнул волк. – Мы в лесу и идти нам в лес. Везде он. Яга говорила, в самом сердце Нави совсем непроходимые пущи и твари там живут такие, что сам лес их боится, а земля не принимает.

– Бррр! – вздрогнула я. – Очень надеюсь, что нам не туда. На меня деревья уже тоску навевают! Неужели здесь больше ничего нет? Ни озер, ни полей, ни садов?

– Были раньше. Но лес все скрыл, все сожрал.

– К людям бы выйти, – проворчала я. – Не может же быть, чтобы никто не знал, где этого Финиста найти!

Волк согласно кивнул и ускорил шаг.

Ох, стоило сразу подумать, какие люди могут в Навьем лесу жить, если «жить» – подходящее слово для царства мертвых.

Осень чувствовалась даже здесь: с рассветом налетел пронизывающий до костей ветер, он бросал в лицо мелкий мусор и крупные капли дождя. Небо затянуло тяжелыми тучами, и даже днем было сумрачно и тоскливо, как на рассвете. Однотипный пейзаж утомлял, размеренная ходьба погружала в подобие транса. Начал сказываться недосып – веки потяжелели, я шла, засыпая на ходу, закрыв глаза, только изредка с трудом приподнимая ресницы, чтобы не вписаться лбом в дерево.

В итоге я налетела на замершего Волка, едва не сбив его с ног. Он подхватил меня под локоть и помог устоять на ногах.

– Чуешь? – тихо спросил он, принюхиваясь к воздуху. – Пахнет дымом.

Я неуверенно кивнула. Мне было далеко до его обоняния, обостренного звериной шкурой, да и спросонья я вряд ли могла унюхать хоть что-то.

– Ты уверен, что там люди?

– Нет. Но и погода не та, чтобы просто лес горел.

Мы почти бегом бросились туда, откуда тянуло дымом. С каждым шагом я все отчетливее различала его запах, но почему-то совсем этому не радовалась. Разве печной дым пахнет так горько и резко? Разве он поднимается в небо плотными черными клубами?

За несколько шагов до просеки мы остановились, боясь выходить на открытое пространство. Сквозь деревья виднелись всполохи потухающего огня, особенно яркого в пасмурный день.

– Что-то я не уверена, что нам туда надо, – дрогнувшим голосом пробормотала я, отступая глубже в тень деревьев.

– Другой дороги здесь нет, – покачал головой волк, возвращая мне посох. Он глубоко надвинул капюшон, полностью скрыв лицо, и плавно опустился на четвереньки. Я моргнула. У моих ног снова сидел зверь, но теперь он уже не выглядел изможденным. Крупный, почти черный с серебристыми подпалинами, он запросто мог бы меня везти на спине, как сказочный Серый Волк. В густой шерсти на груди едва виднелся мешочек-талисман – если не знать, что искать, то и не увидишь.

– Ох, черт! – испуганно выдохнула я. – Ты всегда так мог? И в человека обратно сможешь?

Волк согласно рыкнул и осторожно подкрался к краю просеки, настороженно принюхиваясь. Я тихонько шла за ним.

Кажется, раньше здесь была деревня: на пепелище угадывались квадраты домов, догорали упавшие садовые деревья. В воздухе летал пепел, редкие последние искры поднимались к небу. Накрапывающие капли дождя шипели на еще горячей золе. Кто бы ни сжег деревню, он все еще был здесь.

Привычная тишина была нарушена чужими голосами, резкими и грубыми. Подходить к ним не хотелось – меня не оставляло ощущение, что мы лезем в пасть зверю. Я не знала, что хуже – снова остаться одним в лесу, не зная, куда идти, или встретиться с этими разбойниками.

Я поудобнее перехватила посох, чтобы в крайнем случае им отбиваться, и покорно пошла за волком, надеясь, что он знает, что делает.

У другого конца пепелища, где еще горели дома, мы увидели толпу вооруженных людей. Выглядели они как сказочные витязи – в длинных кольчугах, перехваченных чеканными поясами, в островерхих шлемах, плотных перчатках. Вот только не казались благородными героями и защитниками. Все воины стояли с обнаженным оружием, у кого-то в руках блестели мечи, у кого-то – палицы, чуть в стороне стояли лучники. Луки их были опущены, но на тетивах лежали стрелы, готовые в любой момент сорваться в убийственный полет.

Стоило нам приблизиться, как несколько лучников прицелились в меня – волка они почему-то не посчитали угрозой. Я остановилась, демонстрируя свои добрые намерения.

– Здравы будьте, – отчетливо произнесла я, и витязи замолчали. Стало достаточно тихо, чтобы можно было услышать приглушенное хныканье ребенка – как раз из середины толпы.

– И тебе не хворать. Чего здесь ищешь? – грубо ответил мне один из дружинников, вооруженный огромной шипованной булавой, демонстративно смерив меня взглядом с головы до ног.

– Заблудилась. Людей искала, дорогу спросить, – как можно спокойнее ответила я, стараясь не выдать свой страх.

– Ну, поздравляю, – усмехнулся он, показав крупные желтоватые зубы, – нашла.

Витязи расступились, и я увидела сбившихся в кучу селян. Я быстро окинула их взглядом, прикусила губу, чтобы сдержать страх, не дать ему отразиться в глазах, предательской печатью проступить на лице. Перемазанные в гари женщины с маленькими детьми на руках, понурившиеся мужчины, избитые, со связанными за спиной руками. Я прищурилась, разглядывая их, но не заметила ничего, что их отличало бы от обычных, живых людей. И все же пока остереглась их жалеть, хорошо помня слова Яги: все здесь мертвы, все здесь обман.

– Ну, иди к ним, девка, раз сама пришла, – грубо приказал все тот же воин, играючи помахивая палицей. – Или тебя за космы к ним кинуть?

Я покосилась на лучников и, опустив посох, покорно пошла к пленникам, не опуская головы. Если б не стрелки, я бы рискнула и бросилась обратно в лес, но стрела летит явно быстрее, чем я бегу, да и на дороге по пепелищу не особо попетляешь. Волк замешкался, зарычал, но через пару мгновений крупными прыжками меня догнал.

– Эй, девка, твой зверь?

Теперь грубость витязя звучала наигранно, словно ею он пытался спрятать замешательство или страх.

– Мой, – спокойно кивнула я, проходя мимо него.

Дружинники переглянулись, но промолчали. Повинуясь едва заметному знаку воеводы, того самого, с огромной палицей, стрелки опустили луки и отвели глаза. Отношение ко мне резко изменилось – словно я из случайной пленницы превратилась в такую же случайную почетную и опасную гостью или заложницу. Меня оставили среди пленников, но не подгоняли тычками, уже не грубили и вообще старались по большей части игнорировать. Волк брел рядом со мной, почти жался к ногам и иногда недовольно порыкивал на витязей, если они подходили слишком близко.

Сами пленники на меня косились с почти суеверным ужасом. Будь у них возможность – разбежались бы прочь, как от зачумленной, как от опасной твари без поводка и намордника, но витязи пинками сгоняли их в тесную толпу, вынуждая практически прижиматься ко мне.

Интересно, кто эти воины и почему они взяли в плен простых крестьян? На монголов-работорговцев они не походили, да и вряд ли есть в Нави Ордынское иго. Почти все витязи были светловолосые и светлоглазые, типичной славянской внешности. Хотя, может, это удельные князьки воюют?

У кромки леса были привязаны кони дружины, темные, крупные и в то же время изящные. В них не было хрупкости и легкости арабских скакунов, но и на мохнатых тяжеловозов, которых всегда рисовали вместе с Ильей Муромцем, они не походили. Учуяв волка, лошади встали на дыбы, начали громко и нервно ржать и бить копытами. Дружинники насилу их успокоили – я даже немного позлорадствовала с каменным выражением лица.

Здесь мне наконец удалось их пересчитать: витязей было всего четырнадцать, две седмицы, пленников же оказалось почти вдвое больше. Но много ли воинов нужно, чтоб с женщинами и детьми сражаться?

Дорога расширялась достаточно, чтобы могли проехать трое в ряд. Меньшая часть воинов ехала впереди, не убирая оружия, словно ожидала нападения, остальные понукали пленников, гнали, словно скот. Но никто не следил, чтоб селяне не бросились прочь с тропы под сень деревьев: хочешь – шагни в сторону да растворись в лесу, подлесок густой, ни одна стрела не найдет. Но люди и не пытались спастись, да и сами дружинники старались держаться ближе к центру дороги, подальше от обочины.

Даже местные твари боялись своей земли.

Я припомнила: охотник спокойно ходил по бездорожью, хорошо ориентировался даже в темной чащобе и не вздрагивал на любой шорох, словно всегда точно знал, грозит ему опасность или нет. Значит ли это, что дружинники опасаются напрасно, или это охотник такой особенный? Или все дело в том, что спокойно он ходил только по лесу до границы, до избушки Яги?

– Госпожа? – Кто-то легонько подергал меня за край плаща. Я повернулась, нахмурившись.

Это была совсем молоденькая девушка, худая и бледная, вся измазанная гарью, с опаленными волосами. Серо-зеленые глаза, ярко выделяющиеся на испачканном лице, смотрели на меня с мольбой.

– Госпожа?

– Чего тебе?

– Ты ведь чужая, не из этих земель, – запинаясь забормотала девушка, опустив глаза и теребя бахрому рваного рукава. – Тебе ведь нет дела до войн княгинь! Замолви за нас словечко, скажи княгине, и на нее прилежно работать будем, нам ведь одинаково, какой госпоже кланяться!

Я только головой покачала, не зная, что и ответить. Можно подумать, меня их княгиня слушать будет!

Идти пришлось долго. С дороги мы свернули на узенькую тайную тропку, где всадникам пришлось спешиться и вести лошадей в поводу; пленники растянулись цепочкой по одному. Передо мной шел один из мужиков, один из немногих, кто еще зыркал настороженно и зло, все выжидая момент. Если б не связанные за спиной руки – кинулся бы на конвойных, хоть кулаками, хоть зубами рвал бы. Он прихрамывал и постоянно стонал сквозь зубы – видно, сильно его избили, прежде чем связать. Пару раз он оглянулся, встретился взглядом со мной и помрачнел еще больше, в глазах исчезли даже проблески надежды.

Ближе к полудню, когда сквозь густые переплетенные кроны деревьев пробились блеклые лучи слабого осеннего солнца, он не выдержал и резко рванул в сторону с тропы. Проломился сквозь колючий кустарник и исчез, даже хруста веток из леса не раздалось, словно и не было его.

Меня пробрала дрожь. Я остановилась как раз у пролома в кустах, похолодев, и глядела, как расправляются ветви, исчезают надломы, заново отрастают колючки. Через десяток секунд даже следа не осталось, словно и не ломился здесь никто в лес.

– Эй, что встала, девка?! – раздался грубый окрик от одного из замыкающих дружинников. Волк раскатисто рыкнул, и воин поперхнулся очередной порцией ругательств.

Я сглотнула и на ватных ногах пошла дальше. Кольцо успокаивающе нагрелось, мол, я же говорило. Я сжалась, уставилась под ноги, страх оступиться, случайно сойти с тропы навязчивой занозой засел в мыслях. К счастью, тропа скоро влилась в широкую дорогу, а та через пару сотен шагов уперлась в высокие деревянные ворота, окрашенные лучами заката в зловещий багровый цвет.

Вот я и нашла людей, которых можно расспросить о Финисте.

Только захотят ли они мне отвечать?

9

Медь и кровь

Назвать княгиню красивой язык не поворачивался. Рыжая, худая, словно усохшая до скелета, с тонкой сухой кожей, она казалась тяжело больной, доживающей свои последние дни. Но крепкие витязи трепетали перед ней, входили с низким поклоном и говорили, не поднимая глаз. Я же стояла за их спинами и с интересом разглядывала хозяйку «медного царства» – огромного терема, украшенного инкрустациями из полированной меди, да пары десятков хибар вокруг.

Наконец княгиня милостивым кивком отпустила своих дружинников и с ласковой улыбочкой подозвала нас. Я осторожно приблизилась, ощущая себя зайцем, купившимся на елейный голосок лисицы. Волк демонстративно лег у моих ног, глядя в сторону.

– Здравствуй, красна девица, – снова улыбнулась княгиня. Похоже, по ее задумке, от ласкового голоса да нежного приветствия я должна была растаять и ей довериться, но я еще сильнее насторожилась – и голос был хрипловат, и в улыбке мелькали острые зубки.

– И ты здравствуй, прекрасная княгиня, – покривила душой я. Очень непривычно было обходиться без «вы», приходилось речь контролировать, чтобы себя не выдать.

– Извинения прими за грубое обхождение моих дружинников. Воины они, а не послы, вежливому обхождению не обучены. – Я только усмехнулась в ответ на это. Интересно, заливалась бы она соловьем, если бы со мной не было волка? А если бы волк был человеком? – А в знак примирения изволь со мной трапезу разделить.

– Изволю. – Я постаралась скопировать ее величественный кивок, но только судорожно дернула шеей. Вот уж что у княгини не отнять, так это манер и умения держать себя.

Радостно улыбнувшись, она хлопнула в ладони, и тотчас из боковых незаметных дверей тенями выскользнули служанки – все, как одна, в темно-красных сарафанах, с платками, полностью скрывающими волосы. Они двигались почти не слышно, только воздух чуть дрожал от их легких стремительных движений.

Спустя пару минут, еще до того, как княгиня успела недовольно нахмуриться, стол был накрыт. Я подозрительно принюхалась, вспомнив о трапезе в доме Яги, но пахло аппетитно. Жареная дичь, свежие овощи, тонкие лепешки и вино. Даже волку отдельные миски приготовили.

Княгиня изящно сошла с трона и знаком предложила мне присесть за стол напротив нее.

– Ах, дорогая гостья, не серчай за скромную трапезу. Разве могла я знать, что вместе с дурными холопами мои славные дружинники приведут могучую чародейку?

Я едва лепешкой не подавилась от такого заявления, но предпочла промолчать. Пока меня здесь опасаются, мне самой бояться нечего. Я почти не сомневалась, что столь странным обхождением была обязана своему спутнику. Или волки в лесу – зверь редкий, или не сопровождают по доброй воле путников.

Волк, словно угадав, что мысли мои о нем, поднял голову и насторожил уши. Еду он даже нюхать не стал, отвернулся демонстративно, как от редкостных помоев.

– Я и сама предположить не могла, что здесь окажусь, – вежливо кивнула я, с трудом проглотив пресную лепешку. По чуть изменившемуся выражению лица княгини поняла, что ляпнула что-то не то и поспешила исправиться: – Да пленницей, а не долгожданной гостьей.

Княгиня расслабилась.

– О, дружинники всего лишь воины, не королевичи, воспитанием похвастать не могут. Разве придет к ним мысль, что усталой путнице надо своего коня уступить? Прошу, не серчай на моих воинов, не их вина, что учили их не благородным девам угождать, а мечами махать.

Я только вежливо улыбнулась, впиваясь зубами в птичье крыло. Похоже, предвидение здесь почитается самой простой ступенью колдовства и не владеют ею лишь те, кто магией совсем обделен. Как моя собеседница, например. Вряд ли бы она стала передо мной лебезить, если б знала, насколько я сама далека от всего колдовского и волшебного.

Проглотив очередной кусочек мяса, я задумчиво провела кончиком языка по зубам. Что-то было не так, но я не могла ни понять, ни почувствовать, что именно. Свежее, ароматное мясо, сочные овощи, холодная вода. Разве что вино кислило безбожно, но его я отставила, едва пригубив. Княгиня же что ела, что пила жадно, не скрывая неумолимого, алчного голода, по-змеиному заглатывая крупные куски.

– Зачем же ты отправила своих воинов деревню жечь?

– А они ее сожгли? – наигранно удивилась княгиня, прикрывая рот рукой. – Ах, как же они безжалостны! Я ведь попросила новых работников мне найти, девиц юных с умелыми руками, чтобы ковры ткали да платья мне вышивали. Опять о моей жестокости слухи пойдут! – пригорюнилась женщина, но в ее интонациях мне почудилось такое самодовольство, что я едва удержалась, чтобы не скривиться.

Княгиня нравилась мне все меньше и меньше. Надо бы потихоньку выбираться отсюда, не дай бог решит меня придворной чародейкой сделать!

Или отравить. Я наконец поняла, что же меня так беспокоило, словно глубоко ушедшая заноза, что мешало насладиться едой. Ее привкус. Едва ощутимый, оседающий на кончике языка привкус меди и крови – одинаковый и у воды, и у мяса, словно я, нервничая, изгрызла щеки изнутри.

– Селяне молили меня о заступничестве перед тобой. Работать они и так готовы, зачем же убивать их было? Да еще и самых работоспособных мужчин?

– Селяне грубы и жестки, – поджала губы княгиня, заглотив очередной крупный кусок темного мяса. – Жилы и кости, просмердевшие потом. Девицы нежнее, и руки их тоньше, и кожа их мягче, – мечтательно улыбнулась она, слизывая с губ жирную подливу. – Зачем же грызть мясо жесткое, как подошва, когда есть такое сочное лакомство!

И она отправила в рот очередной кусок.

Тошнота подкатила к горлу. Тяжело сглотнув, я отодвинула тарелку, хоть на ней и лежали только тоненькие птичьи косточки. Нервно схватилась за кубок с вином и в два глотка ополовинила, не чувствуя кислого вкуса.

Меня мутило.

– Ответь мне, княгиня, – медленно начала я, подбирая слова, – знаешь ли ты, в каких краях можно отыскать Финиста Ясного Сокола?

– Финиста? – резко побледнела женщина, пряча глаза и нервно потирая кольца. – Ох, нет, не ведомо мне. Над всем лесом летает, горе приносит, скот похищает. Уж сколько богатырей славных ходили его изничтожить, да не вернулся ни один!

Чем дальше она рассказывала, тем сильнее было мое удивление. Как-то не вязались злодейства Финиста с его образом в сказках.

– А невест он себе похищает? Или, может, очаровывает девиц юных, а они потом по всему белу свету за ним рыщут?

– С чего бы? – так искренне удивилась княгиня, что я даже не усомнилась, что она впервые об этом слышит. – Финист – птица хищная, зачем ему невесты бескрылые? А что, – она жадно подалась вперед, в глазах разгорелся хищный огонек, – стал он и девиц похищать?

– Стал. Пока в отъезде была, сестру мою юную похитил. Теперь странствую, ищу ее.

Княгиня сочувственно покивала, всячески выражая свои неискренние соболезнования, и предложила воспользоваться ее гостеприимством, пока я не восстановлю силы для дальней дороги. От неискренних улыбок разболелись губы, велеречивая вязь слов утомляла, а от голодных глаз княгини, в глубине которых тлели угольки страха и зависти, холод щипал спину.

За стенами уже взошел месяц, темнота стояла, хоть глаз выколи, поэтому я благодарно приняла предложение княгини и позволила служанкам проводить себя в светлицу. Волка сначала попытались отправить спать во двор, но после того, как он показал свой впечатляющий набор клыков, возражать против его присутствия перестали.

В комнатке, которую мне выделила княгиня, с трудом помещалась узкая кровать под узким окном, сундук и табурет с тазом. Выпроводив услужливых провожатых, я поспешила закрыть за ними дверь и задвинуть засов. Меня не покидало ощущение опасности – слишком гладко, слишком легко все шло. После леса, где опасность поджидала на каждом шагу, а любая встреченная тварь первым делом пыталась тебя съесть, а уже потом заговорить, доброта княгини вызывала много вопросов. Такие долго в правителях не держатся, особенно посреди леса. Перед ней же – трепетали.

Возможно, вся загвоздка действительно была только в том, что она приняла меня за могучую чародейку, с которой ей не тягаться. Такую и в самом деле злить опасно, мало ли, превратит мановением руки в жабу! Но тогда она должна меня бояться, бояться, что я этим самым мановением руки отниму ее власть. Хорошо, что я прямо сказала, что сестру ищу – теперь она знает, что скоро я двинусь дальше и до ее крошечного княжества мне дела нет. А раз я опасности не представляю, то зачем со мною ссориться?

Рациональная часть разума разложила ситуацию по полочкам, всячески меня убеждая, что мне ничего не грозит, но интуиция не желала успокаиваться. Я огляделась в нервном возбуждении, примерилась к сундуку. Из темного дерева, с медными заклепками и уголками, он выглядел достаточно тяжелым. Я попыталась вытянуть его на середину комнаты, чтобы подпереть дверь, но едва сдвинула с места на пару сантиметров.

– Я помогу, – шепнул волк, успев превратиться в человека. – Тоже считаешь, что дело нечисто?

– Да не то слово!

Вдвоем, пыхтя сквозь зубы и постоянно прислушиваясь к звукам из коридора, мы все-таки придвинули сундук к двери. В процессе так умаялись, что рухнули, где стояли. Я предложила волку по-братски разделить мягкую постель, но он отмахнулся и зверем свернулся на полу, чутко насторожив уши.

Сил раздеваться уже не было, я заставила себя скинуть хотя бы грязный плащ и сапоги и с удовольствием зарылась под одеяло.

Всю ночь мне снилось, как слуги княгини носятся по двору, выполняя какие-то странные, фантасмагорические поручения, а сама княгиня, бледная и встревоженная, следит за их действиями с крыльца. Время от времени на перила перед ней садятся полупрозрачные, отливающие перламутром голуби, и она нервно читает записки с их лапок, хмурится и, закусив губу, спешно пишет ответы своей же кровью, пробив острым кончиком пера вену на запястье.

Даже интересно было, что же такое намечается, что приготовления ведутся среди ночи? Но, как часто бывает во снах, я оставалась всего лишь наблюдателем и смысл происходящего от меня ускользал.

Проснулась я перед рассветом от ужасной жажды. Привкус во рту стал невыносимым, словно своей же кровью захлебывалась. Даже воздух оказался пропитан тяжелым и терпким запахом. Тихонько нашарив среди вещей бурдюк и стараясь не разбудить волка, жадно напилась, смывая медный привкус с языка, и снова откинулась на подушки, наслаждаясь теплым одеялом и мягкой периной. Мысль о грядущих ночевках в лесу повергала меня в ужас, с которым не мог сравниться даже страх перед Финистом. Я нежилась в постели, бездумно глядя на снующих за окном белесых, полупрозрачных голубей, и незаметно для себя погрузилась в глубокую дремоту.

На этот раз без сновидений.

Проснулась я от того, что кто-то колотил в дверь со всей дури, а волк рычал, вздыбив шерсть.

– Сейчас! – крикнула я, скатываясь с кровати. Поспешно умывшись, я попыталась отодвинуть сундук. Вспомнив ночные мучения, я думала, что одна и с места его не сдвину, но волк опередил меня, боком оттеснил его в сторону, чтобы дверь хоть немного приоткрылась.

Благодарно на него взглянув, я подхватила вещи и распахнула дверь.

За ней стояла низенькая и худая служанка, одна из тех, кто провожал меня вечером. Даже представить сложно, что в этом тщедушном тельце были силы колотить в дверь так, что стены дрожали.

– Княгиня желает видеть тебя, госпожа чародейка. Я провожу, – едва слышно прошелестела она и двинулась прочь, даже не глядя, иду я за ней или нет.

Удивляться уже не было сил. Откинув намокшие кончики волос за спину, я бросилась за нею вслед, благо приметное красное одеяние бросалось в глаза. Она вывела меня на крыльцо, точь-в-точь такое же, как в моем сне. Княгиня в утреннем свете выглядела почти красивой, даже тусклые, будто бы присыпанные пылью волосы блестели в лучах солнца отполированной медью. Я машинально взглянула на ее запястья, но они были надежно скрыты длинными рукавами.

– Доброго утра тебе, гостья! – с улыбкой повернулась она ко мне. – Как спалось тебе в моих покоях?

– Замечательно, – улыбнулась я, сцеживая зевоту в кулак. – Отдохнула чудесно, словно заново родилась!

– Вот и прекрасно! Хватит ли у тебя сил, чтобы продолжить свой долгий путь? Я уже приказала собрать тебе припасы в дорогу и оседлать самого спокойного коня, чтоб не боялся спутника твоего.

Я вежливо поблагодарила, но от коня отказалась – даже «самый спокойный» конь дрожал и нервно перебирал копытами рядом с волком. Что ж, мои прогнозы оправдывались: княгиня пыталась по-хорошему избавиться от соперницы, вежливо указывая ей на дверь. И я была рада этим предложением поскорее воспользоваться, чтобы утихомирить гнетущую неотступную тревогу.

– Может, желаешь еще что-то в подарок попросить? – нехотя, словно следуя неприятному ритуалу, спросила она.

– Желаю. Хороший лук и колчан со стрелами!

Княгиня даже расслабилась после моих слов. Видно, опасалась, что я запрошу что-то ценное. Она хлопнула в ладоши, и ко мне тут же подбежал один из дружинников, вручил лук со снятой тетивой и колчан с парой десятков стрел. Я благодарно кивнула, отметив, что мужчина старается глаз на меня не поднимать.

– Надеюсь, путь твой будет легок! – Она снова одарила меня нежной улыбкой. – Сестра моя, серебряная княгиня, искусна в колдовстве и тайных науках. По внутренностям птиц она видит будущее, а в движении звезд читает судьбы. Возможно, она знает ответ, который ты так жаждешь найти. Я дам тебе карту тайных троп, которые приведут тебя к ее двору, и проводника до границ моих владений, чтобы обезопасить твой путь. Здрава будь, чародейка!

Сморщенный старичок поджидал меня у ворот. Стоило мне приблизиться, как он поспешно опустил глаза и бодро засеменил по дороге. Волк проследил, как за нами запрут ворота, и только тогда нагнал меня. Он полностью разделял мою тревогу и до последнего момента ожидал ловушки.

Я оглянулась на терем, темный даже в прозрачный утренний час. Медные завитки на стенах и наличниках ярко блестели в солнечных лучах, словно облитые кровью, и ее привкус снова поселился на кончике моего языка.

Позади, теперь все позади, говорила я себе. Эта странная медноволосая женщина меня не достанет.

Почему же не покидала меня уверенность, что ловушка не за спиной осталась, а гостеприимно распахнула свои объятия впереди?

10

Распутье

Провожатый попался неразговорчивый – на все мои вопросы только жмурился и мотал головой, и в конце концов я решила не мучить его разговором и отстала. Шел он так бодро, словно не чувствовал усталости, даже я за ним не всегда успевала.

На перекрестке у огромного замшелого валуна старик остановился, махнул рукой в сторону правой дороги, быстро истончающейся в тропу, поклонился и резво посеменил обратно. Я проводила его растерянным взглядом. Это и есть граница владений княгини? Впрочем, чему я удивляюсь, у нее всех владений – одно поместье и примыкающие к нему земли. Где в глухом лесу государству раскинуться?

Волк уже обернулся человеком и задумчиво изучал камень. Я подошла к нему, аккуратно попыталась счистить бурый скользкий мох с отполированной холодной поверхности. К моему удивлению, никаких надписей на камне не было.

– Странно, – удивилась я, продолжая счищать мох, – вроде вот он, пресловутый камень-указатель, а ни надписей на нем, ни банальных стрелок…

– Ничего удивительного, – фыркнул волк, обходя камень по кругу. – Посмотри, он не в стороне у дороги стоит, а в центре перекрестка. И мхом зарос так, что даже если б надписи и были, не прочтешь…

– И стоит отполированной стороной вверх, – медленно продолжила я его мысль, нащупав у самого края какое-то узкое углубление. Я медленно вычистила мох, под пальцами что-то вязко хлюпало. – И желоб для стока крови есть.

Я брезгливо отряхнула руки, поискала взглядом, обо что можно их вытереть. От камня дышало затхлым холодом, как из разрытой глубокой могилы.

– Идем отсюда, – поторопил меня волк. – Не нравится мне здесь. Перекресток – место и так недоброе, а тут и жертвенник еще.

– И не понятно кому. Вот только дорога, которую нам старик указал, мне еще меньше нравится!

Волк пошарил под ногами, подобрал тонкую веточку и разломал ее на три части.

– Мне тоже дорога не нравится, – на мой недоумевающий взгляд пояснил он. – Но нужно же чем-то руководствоваться при выборе пути. Жребий ничуть не хуже других способов.

Он продемонстрировал мне три обломка.

– Длинный – прямо, средний – налево, короткий – направо! – Он спрятал руки за спиной, перемешивая веточки, потом протянул кулак мне. – Выбирай!

Я даже зажмурилась от нерешительности. Почему-то выбирать с закрытыми глазами было гораздо спокойнее. Я осторожно протянула руку вперед, но схватила только пустоту. Устало вздохнул волк.

– Холодно.

Я шагнула вперед, зашарила уже двумя руками перед собой, но только пару раз заехала кончиками пальцев по волчьему носу на капюшоне.

– Теплее. Руки опусти. Или глаза открой.

Я начала шарить ниже, то цепляясь за одежды из шкур, то загребая руками только воздух.

– Теплее. Теплее… Назад и ниже! Теплее. Горячо! Тяни!

Я схватилась за шершавый кончик ветки и резко рванула его вверх, почти чувствуя, как жесткая кора сдирает кожу с пальцев волка. Перевела дыхание и только потом открыла глаза. Веточки, лежащие на раскрытой ладони волка, были явно длиннее той, которую я сжимала мертвой хваткой.

Мы обменялись одинаково кислыми взглядами, но на тропу свернули, не желая дольше оставаться рядом со стылым жертвенником.

– Придется довериться судьбе.

– И надеяться, что эта тропа нас действительно выведет к сестре княгини! – преувеличенно бодро сказала я, снова углубляясь в лес. Волк только хмыкнул за моей спиной.

– А ты уверена, что хочешь ее встретить?

Со вздохом пришлось сознаться:

– Ни капельки. Но нужно же узнать, где искать Финиста?

– А она скажет? – фыркнул волк. – Лук-то зачем выпросила? Тетиву натянуть сможешь?

– Нет, – честно ответила я, придерживая колчан, чтоб не цеплялся за все ветки. – Но лучше такое оружие, чем никакого.

– Я когда-то стрелял из лука. Попробую вечером.

Идти было на удивление легко – тропа не петляла и не терялась в траве, бежала и бежала вперед. Мы вышли в светлый осинник, устланный золотистыми листьями. Пахло грибами и близкой водой. Время от времени по земле скользили тени птиц, но это были обычные птицы, только на удивление молчаливые. Я иногда задирала голову, пыталась разглядеть их среди ветвей и замечала только мелькание перьев, тень от движения.

Да, если у нас кончатся припасы, охотиться здесь будет сложно. Да и не уверена я, что местных птиц можно есть. Интересно, в царстве мертвых птицы тоже мертвые? Хорошо, что мы пополнили запасы, да и голод давал о себе знать очень редко, словно ела я больше по привычке, чем из надобности, а волк и вовсе с нашей встречи ни маковой росинки в рот не взял.

– Ты постоянно отказываешься от еды, – припомнила я, обернувшись к спутнику. – Неужели ты не чувствуешь голода?

Волк почти остановился, не поднимая глаз, пошевелил ногой листья и неохотно признался:

– Чувствую. И голод, и жажду, постоянно, каждую секунду. Они не лишают сил и не убивают, не истощают. Только мучают. – Он поднял на меня темные глаза, печальные и больные. – Но в мире мертвых я не могу ни есть, ни пить. И лучше тебе не знать, как я вижу то, что ты ешь и пьешь.

– Ты поэтому отказался от ритуала Яги?

Волк пожал плечами и снова опустил глаза:

– Скорее потому и не могу ничего в рот взять, раз от ритуала отказался. Вот и нет в нижнем мире ничего, что могло бы меня насытить.

Я прикусила губу, сдерживая сочувственный вздох. Я не знала, чем могу помочь волку, и стыдилась этого, словно во всем, что случилось с ним, была только моя вина.

Некоторое время мы шли в молчании, только листья шуршали под ногами. В узких солнечных лучах медленно парили пылинки и мелкие перья. Редкие птицы, беззвучно перепархивая с ветки на ветку, внимательно следили за нами неподвижными мутными глазами. Дышать становилось тяжелее, словно воздух сгустился и вязкой патокой струился вокруг нас, не спеша заполнять легкие. Еще чуть-чуть загустеет, и мы замрем в нем, в желтоватом безжизненном свете, словно мухи в смоле.

– Тебе не кажется, – задумчиво спросил волк, словно прислушиваясь к своим ощущениям, – что мы ушли от одного большого зла и теперь приближаемся к другому, не меньшему?

Я опустила ресницы, пытаясь разобраться в своих ощущениях. Мне было на удивление спокойно, даже как-то сонно, словно после отдыха на мягких перинах организм требовал относиться к нему нежнее. Стоило только вспомнить теплую кровать в светлице княгини, как веки начали слипаться. Я сладко зевнула, хотя солнце стояло еще высоко, только-только миновав зенит.

– Поспать бы, – мечтательно вздохнула я.

Волк обогнал меня, встревоженно заглянул в лицо.

– Не вздумай, – серьезно предупредил он, схватив меня за запястье. – Ты словно под чарами, сама не своя.

– Не волнуйся, – меня даже умилила его трогательная забота обо мне, – посмотри сам – лес светлый, спокойный. Что может быть безопаснее, чем вздремнуть здесь, да еще и днем, пока солнце не зашло?

– Светлый спокойный лес в Нави? – пробормотал под нос волк, упрямо таща меня вперед. – Уже тревожно!

Тревожно? Что здесь тревожного? Я всего лишь не выспалась, всего лишь хочу спать. Разве это не прекрасно – спать на нагретой солнцем земле, чувствуя, как золотые лучи скользят по векам, расцвечивая сны в ясные и светлые тона? Просто спать, никуда не спешить, не искать, не бояться? Спатьспатьспать…

Я покорно шла за ним, зевая и едва переставляя ноги. Веки потяжелели настолько, что я ощутила себя Вием – чтоб поднять их, потребовался бы целый легион чертей с вилами! Ноги заплетались, я постоянно спотыкалась и, если бы не волк, точно бы упала. В очередной раз споткнувшись, я едва не слетела с тропы. Перстень снова обжег палец болью, от которой у меня ненадолго прояснилось сознание.

Я остановилась, резко помотала головой, пытаясь скинуть с себя сонную одурь. На первый взгляд ничего не изменилось, все так же светило солнце, золотя листву под ногами, так же пахло грибами и травой. Но лес уже не казался светлым и добрым. Что-то, что я не замечала под воздействием чар, теперь превратило его в зловещее и пугающее место. Едва заметный кисловатый запах плесени. Тонкие нити гигантской паутины между высохших деревьев. Исчерканная огромными когтями кора, вся в наплывах застывшей смолы. Трупики птиц на обочине.

– Бежим отсюда, – разом севшим голосом велела я. – Бежим, пока я снова не начала засыпать!

И мы побежали. Тропа тоже изменилась. Раньше она была ровной и широкой, словно из года в год сотни людей протаптывали ее, выбирали с нее камни, сметали мусор, чтобы идти спокойно, не спотыкаться на каждом шагу. Теперь мы едва ноги не ломали на кочках и валунах, а под листьями коварно прятались корявые, вылезшие из земли корни.

Сонная одурь возвращалась, и я бежала все медленнее и медленнее; приходилось останавливаться, щипать себя, чтобы боль привела меня в сознание. Но с каждым разом ее воздействие ослабевало, и волк уже не отпускал моей руки, когда я замедляла шаг. Мысли о лесе, об опасности, даже о сестре отошли на второй план, словно подернутые дымкой. Мне хотелось лечь и уснуть. Почему-то перед глазами то и дело вставал жертвенник с перекрестка. Я же очистила его ото мха, солнце согрело камень, и лежать на нем теперь почти так же приятно, как на пуховой перине. Надо только вернуться и улечься, впитывая его тепло. Как раз до заката успею выспаться, отдохнуть и согреться…

– Куда? – охнул волк, когда я качнулась назад по тропе, вырывая из его ладоней руку. Я уже не соображала, кто это рядом со мной и куда тащит. Я хотела только вернуться к жертвеннику, лечь на его гладкую теплую поверхность, по которой так приятно водить рукой, прижаться к ней щекой и устало закрыть глаза. И заснуть.

И не просыпаться.

– Прости, соколица, – пробормотал волк, словно решившись на что-то страшное, и отвесил мне звонкую оплеуху.

Голова мотнулась, как у тряпичной куклы, в черепе зазвенело, а под закрытыми веками вспыхнули острые искры. Я тихонько вскрикнула, пытаясь унять непрошеные слезы обиды, прижала ладони к горящей щеке.

– Прости, – снова забормотал волк, прижимая меня к себе. – Тебя нужно уводить отсюда, и быстрее.

Я кивнула, размазывая слезы по лицу пополам с соплями. Было горько и обидно, хотя я и понимала, что волком руководили только благие намерения. Нет, на меня и раньше поднимали руку – та же мать, дурея без ежедневной порции алкоголя в крови, срывалась на мне и Марье, пока я не пересилила себя, пока не сломала заложенное обществом безусловное уважение, почти почитание родителей, и не научилась давать сдачи. Но еще никогда легкая оплеуха не была настолько обидной, ибо от волка я ожидала ее меньше всего.

– Идем, – с трудом сдерживая всхлип, кивнула я. – Меня тянет жертвенник, надо отсюда выбираться.

Это все лес, твердила я себе, это только он. Я ведь не настолько глупа и чувствительна, чтобы в жесте помощи увидеть лишь предательство. Это лес меня путает, его чары туманом заползают в мысли, убивают доверие. Но в ушах звучал надтреснутый голос Яги: «Нет в Навьем царстве друзей и возлюбленных, только обман», – и я уже не могла убедить себя.

Волк встревоженно заглянул в мое лицо, но промолчал, быстро зашагал вперед. Я шла за ним, постоянно сжимая кулаки так, что ногти впивались в ладони, оставляя красные лунки. В голове пульсировало, дыхание перехватывало, словно воздуха не хватало. Паутины на деревьях становилось все больше и больше, да и солнечный свет уже почти не проникал на тропу. На колючих кустах соблазнительно алели крупные ягоды шиповника и барбариса, синими и красными огоньками блестели плоды жимолости и волчьего лыка.

Через пару сотен шагов, когда тропа совсем истончилась, превратившись в едва заметную паутинку, нам навстречу попался согбенный дедок с коробом на спине. В сухих сморщенных ладонях он нес ягодки и чуть ли не плакал над ними. Вид у него был такой трагичный и несчастный, что против воли вызывал жалость.

– Ох, детоньки, – закряхтел он, подслеповато сощурившись, когда волк настороженно остановился за несколько шагов до него. – Пожалейте старика, не откажите в помощи. Собирал я ягодки для внучков моих, да лукошко свое потерял! Сколько ни хожу, найти не могу, глаза совсем плохие стали, тропу еле различаю!

По морщинистой щеке старика скатилась слезинка, сорвалась на землю. Лист, на который она упала, тут же сморщился и почернел, покрывшись плесенью. Волк совсем по-звериному сгорбился и зарычал. В человечьем обличье получилось не убедительно, но старичок все равно попятился.

– Ох, не сомневайтесь, я отблагодарю! И ягодок сладких отсыплю, и без помощи не оставлю, на большую дорогу выведу, и в селе хлебом-солью угощу! Только не оставьте в беде, отыщите мое лукошко!

Слух царапнуло всего одно слово, и жалость к старику мигом испарилась. Я усмехнулась и резко ответила:

– Нет, дед, ни свою помощь не предложим, ни твою не примем. Иди куда шел!

Глаза у дедушки сразу вспыхнули красными огоньками, совсем такими же, как ягодки у него в сморщенных ладонях. Он раздосадованно клацнул зубами и испарился.

Осинник постепенно переходил в сосновый бор, снова запахло хвоей и мхом, под ногами стали попадаться шишки. Тревога, сжимавшая нутро в ледяной когтистой руке, таяла и исчезала. Чем дальше мы уходили в темный недружелюбный лес, тем спокойнее становилось на душе. Тут опасность была очевидной, мы знали о ней и были готовы встретить ее лицом к лицу.

Когда последние золотистые осины остались позади, мы остановились перевести дух. Я сделала несколько крупных глотков из бурдюка, едва удержавшись, чтобы не выхлебать все запасы, смывая сонную одурь. Волк отвел глаза, не желая дразнить себя невозможным.

– Нужно бы ручей поискать, – вздохнула я, убирая полегчавший бурдюк в сумку.

– Найдем, – спокойно пообещал волк, принюхиваясь. – Тут сыро, где-то рядом пруд или болото.

– Как бы снова с болотником не встретиться, – поежилась я, вспомнив жабу-переростка.

– Сбежим, – усмехнулся волк и протянул руку. – Дай-ка мне лук и стрелы, пусть у меня будут.

Он не заметил секундного промедления, я же успела проклясть себя – и за сомнения, и за доверие. Но все-таки с облегчением отдала оружие волку – колчан, прикрепленный к поясу, цеплялся за все подряд, путался в ногах, оставляя синяки. От лука неудобств было не меньше. Волк легко натянул тетиву, тронул ее пальцем, убедившись, что она не провисает. Прицелился на пробу, оттянув до щеки, довольно хмыкнул.

– Хороший лук, – одобрил он. – Натянуть легко. Вряд ли попаду, если стрелять буду, но, надеюсь, не дойдет до этого.

– Как думаешь, – я задумчиво потерла щеку, что все еще чесалась после удара, – меня княгиня чем-то опоила или я под чары алтаря попала, пока его очищала?

– Вот уж не могу сказать. Зачем княгине было тебе вредить, когда ты и так ее владения покинула?

Я пожала плечами.

– Мне всю ночь снилось, как ее слуги носятся, к чему-то готовятся, а сама княгиня нервничает и письма рассылает.

– Ничего не слышал, – признался волк, снимая тетиву и возвращая мне лук. На мой недоумевающий взгляд пояснил: – Мне лучше волком быть, когда к серебряной княгине пойдем. Похоже, они потому тебя чародейкой и посчитали, что тебя большой зверь слушался!

Я помрачнела:

– Главное, чтобы не заставили доказывать. Чародейка из меня – одно название!

– Как и из меня – шаман.

На этом беседа заглохла. Волк перекинулся в зверя и потрусил впереди, постоянно принюхиваясь к дороге. Мне почему-то казалось, что княжество второй сестры тоже будет на землях, расчищенных от леса, окруженное просекой, но огромный терем из почерневшего от времени дерева прятался за плотным рядом синих елей с огромными раскидистыми лапами. Если бы не волк, заметивший неприметную тропку между деревьев, мы бы так и прошли мимо.

У ворот мы остановились, пару минут разглядывали частокол из оструганных бревен.

– Только черепов сверху не хватает, верно? – мрачно пошутила я и едва лишь собралась постучать в ворота, как они совершенно бесшумно растворились передо мной.

11

Хлебом и солью

Нас ждали. Явно не могли решить, встречать нас как дорогих гостей или как злейших врагов: впереди стояла и тряслась девочка-подросток с караваем на полотенце, а у частокола выстроились лучники, держащие нас на прицеле.

Честно говоря, меня такое гостеприимство тоже не особо радовало – если бы не подступающие сумерки, я бы малодушно попятилась обратно в лес.

– Отведайте хлеба да соли, гости дорогие, – скривив губы в жалкой улыбке, пропищала девочка. Руки у нее ходуном ходили – то ли каравай был слишком тяжелым, то ли боялась она нас до дрожи в коленях. Я пожала плечами и спокойно отломила себе кусок хлеба и макнула в солонку. Жевать под жадными и испытующими взглядами десятка людей было неприятно, кусок того и гляди не в то горло пойдет. Да и хлеб был сыроват, словно пекли его наспех, а крупная соль скрипела на зубах. Покопавшись в памяти, я вспомнила, что солью проверяли незнакомцев на принадлежность к нечисти: мол, нечисть не может соль есть. Вот интересно, а сами они, жители Навьего царства, к ней разве не относятся? Или нечисть – это твари из леса, а люди здесь самые обычные?

Когда я с трудом проглотила угощение, девочка перевела дух и чуть смелее продолжила:

– Госпожа чародейка, княгиня уже почивать изволит, завтра тебя примет. Велела, когда ты пожалуешь, накормить сытно да баньку растопить, если пожелаешь.

– Пожелаю, – с улыбкой кивнула я, предвкушая сон на мягкой постели. – Выходит, княгиня заранее знала, что я приду?

– Так затемно еще голубь от сестрицы ее младшей прилетел, – охотно ответила девочка. – Вот мы и готовились.

– А раз знали, что я приду, то зачем хлебом-солью проверяли?

Девочка побледнела и затряслась так, что едва каравай в грязь не уронила.

– Так по лесу твари ходят, многие нутро выесть могут и личину надеть, чтобы в жилье пробраться. Княгиня велела всех проверять, кто из леса приходит, даже дружинников, как с охоты вернутся.

Я ободряюще улыбнулась девочке и похвалила премудрость княгини. Она, похоже, хорошо осведомлена о тварях и их привычках, может, и о Финисте что-то знает.

Девочка привела меня в небольшую темную баньку, жарко натопленную, приятно пахнущую смолой. Пожелала мне легкого пара и поспешила убежать. Вспомнив, как мылась у Яги, я стремительно начала стаскивать с себя одежду, стремясь быстрее смыть с себя и пот, и пыль, и гнилую воду. Волк, не пожелавший ждать меня во дворе, стыдливо уселся носом в стену, сгорбившись и прижав уши. Я предложила и ему помыться, но он только головой мотнул.

Плеснув воды на каменку и поддав пара, я вбежала в парилку и принялась с наслаждением плескаться в глубокой лохани. Казалось, горячая чистая вода и усталость смывает, а не только грязь.

Я так увлеклась банными процедурами, что совершенно не обратила внимания ни на странный треск в каменке, ни на стук из-под потолка. Только отжав и откинув вымытые волосы, увидела огромное волосатое чудовище в углу бани.

Первым побуждением было завизжать и попытаться хоть как-то прикрыться лоханью, но стыд сменился злостью – совсем нечисть обнаглела, до подсматривания докатилась! – и я выпрямилась, уперев руки в боки.

– Приветствую, – спокойно поздоровалась я, с демонстративным интересом разглядывая визитера. Он выглядел почти как человек – если бы человек мог до такой степени обрасти густыми черными волосами, что кожи не было бы видно. Длинные, до колен, руки заканчивались железными когтями.

Не дождавшись от меня визга, чудовище фыркнуло, шагнуло вперед, разом уменьшившись до длиннобородого старичка с крепкими руками.

– Вот девки пошли, – широко ухмыльнулся дед. – Ни стыда ни совести, даже прикрыться не пытается!

– А чего это мне стыдно должно быть? – Я скопировала его ухмылку. – Так тебе стыдиться надо, что бороду отрастил, а за девками до сих пор подглядываешь!

Старичок довольно расхохотался.

– А положено мне, банник я, за всеми парящимися слежу.

– И чего тебе от меня надо?

Он мигом посерьезнел, поманил к себе, чтобы нагнулась, и жарко зашептал в ухо:

– Берегись княгини нашей, не выпустит она тебя за ворота! Все силу свою пытается увеличить, а сила у нее дурная, кровью вспоенная! Зверь твой ей нужен, самой-то дикого духа не подманить, не приручить, а вот чужого украсть да зачаровать ей вполне по силам! Сразу из терема не беги, и в лесу ночью жутко, и княгиня не спит, заметит, погоню пустит, колдовством одолеет. Глаз не смыкай, за небом следи: как сереть начнет да первый луч солнца облака прорежет, беги прочь – в рассветный час силы княгини на исходе, глубокий сон ее одолевает.

Я удивленно уставилась на банника.

– Почему ты мне это рассказываешь? Разве не она твоя хозяйка?

Он только руками на меня замахал и от злости ногами затопал.

– Выжила она моего хозяина, из нечистых духов кого разогнала, кого подчинила, даже домового не пощадила! Сестер моих и детей под нож пустила, кровью их свое чародейство питать! – Тут банник внезапно разрыдался, а я беспомощно смотрела на его истерику. – Сил отомстить у меня нет, все, что могу, – это пакостить ей по мелочи, чтобы не заподозрила, не сжила со свету. Беги, беги прочь от нее, девка, пусть ей зверь твой не достанется!

Прорыдавшись, банник деловито смахнул слезы кончиком бороды. Скрипучий его голос вновь сделался уверенным и спокойным, словно и не было истерики.

– Вина не пей, что за ужином подавать будут. Со двора слышал, как девки-чернавки из самого глубокого погреба бутыль с сонной водой доставали, едва не разбили! Я сразу бутыль признал, пузатая, темная, и сон-вода густая плещется, ни с чем не спутаешь! Капли достаточно, чтоб сутки беспробудно спать!

– Что ж, это хороший совет, – медленно ответила я, тщательно подбирая слова. Браслеты я хоть и сняла, но успела и сама запомнить, что благодарить нечисть нельзя. – Да только мне узнать надо, где Финиста найти…

Услышав имя, банник присел в испуге и руками закрылся, будто бы мертвая птица уже к нему в баню ломилась.

– Тише, тише, девка дурная! Кто ж тварей по имени зовет?! Накличешь еще!

– Правда?! Вот и отлично! Пусть сам ко мне летит, чтобы мне по тропам ноги не сбивать, его не искать! Все перья из хвоста выдеру!

– Дурная девка, ох, дурная. – Банник только головой качал, глядя на меня с жалостью. – Что ж ты с Ясным Соколом не поделила-то?

– Сестру, – лаконично ответила я.

Банник сел на полок, печально вздохнул.

– Вряд ли живой отыщешь. А если живой – то зачарованной, себя потерявшей. Не пытала бы ты зря судьбу.

– Пока есть возможность ее спасти, я не могу не попробовать. Иначе себе не прощу.

– Бедная дурная девка, прямо в пасть к смерти лезешь. На серебряную княгиню не надейся, не знает ничего она, а если знает – не скажет. Лучше беги с рассветом прочь, как я велел, да ищи путь к старшей сестрице, золотой царице. Сила-то у нее своя, не заемная, нет ей резона худые дела творить.

– Значит, буду искать ее, – благодарно кивнула. – Тебе чистой воды оставить, дедушка?

– И веничек, веничек дубовый, – тут же засуетился банник, отбросив грусть-тоску. Я налила ему в бадью чистой воды, положила рядом веник. Уже уходя добавила пара.

Волк по-прежнему сидел в предбаннике носом в стенку, только уши торчком стояли, явно пытаясь наш разговор с банником подслушать. Я неторопливо оделась, сдерживая нервное напряжение и желание тут же выложить волку все, что узнала.

Во дворе нас уже ждала девочка-служанка, она зябко куталась в платок и тревожно посматривала на темнеющее небо.

– Ох, как вовремя ты, госпожа чародейка, намылась-то! После первой звезды за стенами лучше не задерживаться, небезопасно!

Она так стремилась вернуться в дом, к свету и теплу, что и я не стала медлить. Тем более после парной осенняя прохлада быстро пробрала меня до костей. На кухне кроме моей провожатой суетилась высокая статная женщина, неполная, но крепко сбитая и массивная. Длинные седые волосы, заплетенные в косу, были уложены короной вокруг головы. Морщинистые щеки раскраснелись от жара печи, на руках белела налипшая мука.

Приветливо мне улыбнувшись, кухарка пошуровала ухватом в печи и достала чугунок с пшенной кашей. В щербатую кружку мне действительно налили вина, немало меня удивив таким сочетанием. Быстро оглядев полки, я сразу заметила бутыль, которую упоминал банник, – ее даже не посчитали нужным спрятать. Ну да, откуда же гостье знать, что по бутылкам-то разлито?

Каша оказалась сытной, но безвкусной, а вино я демонстративно понюхала и отодвинула в сторону.

– Принесите мне колодезной воды, – обратилась я к кухарке. – Вино лучше приберечь для трапезы княгини.

Женщина опустила глаза, вцепилась в передник.

– Госпожа, – голос у нее был глубокий и приятный, таким только сказки рассказывать, – колодец-то во дворе, а за окном ночь. Княгиня не велит по темноте за дверь выходить.

– Разве во всем тереме не сыщется кружки воды? – Я удивленно приподняла брови, наблюдая, как обе служанки начинают нервничать. Конечно, они ни в чем не виноваты, они всего лишь выполняют приказ своей хозяйки. Если банник не соврал, то серебряная княгиня скора на расправу, а попасть ей под горячую руку никто не хочет. Так кого чернавкам бояться больше – пришлой девицы или своей госпожи, которую они всю жизнь знают?

– Сыщется, конечно, – замялась кухарка, – да вода уже стоялая, несвежая.

– И долго она стояла?

– Да с утречка считай.

– Несите. – Я царственно махнула рукой, входя в роль всемогущей чародейки. Кухарка со вздохом удалилась, а девочка сжалась на скамейке, пытаясь спрятаться от моего взгляда.

– Скажи, милая, – ласково обратилась я к ней, но девочка замерла, вытаращив глаза, как мышь перед гадюкой. – Нет ли у вас мяса, жареного или вяленого? Волк не будет пшенную кашу есть, он все-таки хищный зверь.

Девочка что-то невразумительно пискнула и унеслась. Волк одарил меня встревоженным и непонимающим взглядом: «Что ты задумала?»

– Потом объясню, – шепнула я, почесав его за ушами.

Отложив из чугунка несколько ложек каши в свою плошку, в остатки я щедро плеснула сон-воды. Я только-только успела вернуть бутыль на место и перемешать кашу, чтобы она не выглядела подозрительно, как прибежала девочка с куском копченой грудинки. Поблагодарив ее, я нарезала мясо на тоненькие ломти и сложила перед волком. Тот покорно сделал вид, что с интересом принюхивается.

Как назло, девчонка пялилась на волка как зачарованная – ну да, где же еще дикого зверя вблизи увидишь, не опасаясь, что он тебя растерзает?

– Похоже, моему волку неинтересно не в охоте добытое мясо есть. Да и невкусно, поди, копченое, когда свежее и кровавое рядом ходит, – как бы случайно обронила я. Девочка смертельно побледнела и поспешила с ногами забраться на лавку, отгородиться от нас тяжелым столом. Волк же, воспользовавшись моментом, мясо в темный угол лапой отбросил.

Мне было немного стыдно пугать глупого ребенка, и так уже запуганного до смерти серебряной княгиней, но благополучие волка меня волновало больше.

Спустя еще пару минут вернулась кухарка с пузатым кувшином в руках.

– Надеюсь, это утолит жажду госпожи, – проговорила она, наливая воду в чистую кружку.

Пить действительно хотелось, и чем дальше, тем сильнее. Я изобразила вежливую улыбку и сделала вид, что отпиваю из кружки. Хоть бутыль с сон-водой все время и простояла на моих глазах, кто знает, что еще могли плеснуть в кувшин по дороге?

– Вы, наверно, с утра не ели, – сочувственно вздохнула я, наблюдая, как девочка завистливо глотает слюнки, глядя на меня. – Может, разделите со мной трапезу? Прошу вас.

Девочка вздрогнула, отводя взгляд от моей тарелки, и радостно потянулась к чугунку. Кухарка колебалась, но все же, не желая прекословить гостье, съела пару ложек. Девочка наворачивала кашу за обе щеки, словно вообще несколько дней не ела, да и каша была для нее праздничным кушаньем. Я даже забеспокоилась, что девочка уснет мертвым сном, дав начало новой сказке о Спящей красавице. Оставалось только надеяться, что банник сильно преувеличил силу зелья.

Дождавшись, когда девочка доест кашу, я поднялась из-за стола, демонстративно зевнула и попросила проводить меня в светлицу. Младшая служанка тотчас подскочила на ноги и, постоянно зевая, тихонько побежала по темному коридору, указывая мне путь. Я спешила за ней, стараясь запомнить обратную дорогу на кухню.

У двери служанка замерла, поклонилась и рванула обратно на кухню, я едва успела схватить ее за рукав. Кажется, я переоценила действие сон-воды – боюсь, эту девчонку даже целая бутыль с ног не свалила бы!

– Мне не нравится эта комната, – с ласковой улыбкой произнесла я. Девочка вздрогнула и попятилась:

– Госпожа, но это лучшие покои, здесь и перина взбита, и окно на сторону крыльца выходит, и зеркало есть!

Я поморщилась.

– Мне не нравится эта комната. Покажи другие. Необязательно лучшие, просто другие.

Девочка всхлипнула, но покорно повела меня дальше. Я не сводила глаз со своей провожатой, следила, как все замедляются ее шаги, как неувереннее становятся движения, как ниже и ниже клонится голова. Кончик косички подрагивал в такт ее шагам, сначала плясал из стороны в сторону, теперь же раскачивался медленно, словно маятник.

Когда девочка устало облокотилась о стену, я поспешила сделать вид, что отыскала-таки комнату своей мечты. Она мало чем отличалась от покоев, в которые княгиня приказала нас поселить. Просторную комнату прорезал белесый свет, словно деля пространство на две части, и светлая казалась холодной и неуютной, а в темной сгустившиеся тени походили на караулящих добычу чудищ. Но я изобразила восторг, поблагодарила засыпающую на ходу служанку и отпустила ее восвояси. Дождавшись, когда стихнет шарканье маленьких ног, а темнота полностью слизнет тонкий светлый силуэт, я спешно выскочила из комнаты и осторожно двинулась следом, в ту половину, где спала прислуга.

Ничего не понимающий волк покорно крался за мной. Я сама не слышала его шагов и часто ловила себя на чувстве, что он исчез, и спешила оглянуться, но сталкивалась взглядом с умными звериными глазами и, успокоенная, шла дальше.

Свой выбор я остановила на крошечной чистой комнатушке, где с трудом умещалась кровать. Когда вслед за мною шагнул волк, в комнатке сразу стало тесно. Зато у нее было одно большое преимущество – она находилась почти на другой стороне дома от покоев, которые нам выделила княгиня.

В светлице горела одинокая свеча, окна были снаружи закрыты ставнями. Дождавшись, когда глаза привыкнут к скудному освещению, я заперла дверь на засов и села на кровать.

И только после этого позволила себе расслабиться.

12

Kогда слишком много в крови серебра[1]

– Кто с тобой говорил в бане? Зачем ты слуг травила?

Я даже не успела заметить, когда волк принял человечий облик. У него уже выходило менять шкуры так стремительно, что уследить было невозможно. Только отведешь взгляд – а он уже обернулся.

Я замешкалась, задумавшись, а хочу ли поделиться с волком своими подозрениями, хочу ли довериться ему. Но опасность от рук и магии серебряной княгини грозила именно ему, и умолчать о ней было бы преступно.

– Я не травила. Банник сказал, там сонное зелье, которым княгиня приказала меня опоить. Она собирает силу из крови нечисти, вот, решила тебя заполучить.

– Меня? – Волк удивленно приподнял брови. – Но зачем? Толку-то от меня, я же даже как шаман ничего не умею! Или мы верно догадались насчет прирученных зверей?

– Похоже на то. Она… да и не только она… считает, что ты дух, призванный зверь. Ну, как Серый Волк в сказках. И она хочет заставить тебя ей служить.

– Пусть попробует! – оскалился волк. – Даже в волчьей шкуре я человек, чарами меня не подчинить.

– А если не чарами? – тихо уточнила я. – А если она сначала опоит тебя какой-нибудь гадостью, а потом уже будет разбираться, дух ты или не дух и какую пользу с тебя можно получить?

Волк нахмурился и замолчал. Ему определенно не нравился ход моих мыслей.

– Банник сказал, – шепотом продолжила я, – что серебряная княгиня колдует по ночам, а с первым лучом солнца уходит спать. Бежать лучше на рассвете, не дожидаясь, когда о нас вспомнят.

Волк подумал и согласно кивнул.

– Если она не решит очаровать меня сразу, не дожидаясь утра.

– А вот как раз на этот случай я опоила служанок зельем, чтоб не шпионили и не мешали. И не донесли, где именно мы спать улеглись, – жестко отрезала я. – Сегодня нам не выспаться, будем сидеть и ждать утра, чтобы княгиня нас врасплох не застала.

– Ты думаешь, у нее слуг больше нет? – укоризненно вздохнул волк, но не стал со мной спорить.

Свечу я задула. Все равно на всю ночь ее не хватит, а пробивающийся сквозь ставни свет может вызвать подозрения, если кто-то его заметит.

– Расскажи о сестре, – попросил волк, когда ожидание стало совсем невыносимым. Глаза слипались без всякой сон-воды, хотелось прилечь на мягкую подушку и забыть обо всех проблемах, пустить все на самотек. – Какая она? Ты ее сильно любишь?

– Я не знаю. Всегда казалось, что безумно люблю и так же сильно ненавижу – за капризы, за нежелание понять, что я ради нее своим временем жертвую, своими интересами. А когда она исчезла, я поняла, что это всегда был только мой выбор. Только мое желание обеспечивать ее всем необходимым. Необходимым с моей точки зрения! – Я перевела дыхание. – А ей, может, хотелось, чтобы ее просто любили. Может, нам лучше было бы едва сводить концы с концами, но доверять друг другу, разделять тайны и страхи. Я же даже не спрашивала, что Мар… – Я поперхнулась именем сестры, словно испугавшись того, как оно прозвучит в темноте. – Что сестра сама хочет. Я приняла решение за нее.

– Но ведь не ты виновата, что она исчезла.

– А может, и я, – я спрятала лицо в ладонях, – я же не знаю, как ее нашел сокол, почему выбрал именно ее!

– Мы найдем его и спросим, соколица. – Волк сел рядом, положил руку на плечо. Сквозь одежду я почувствовала обжигающее тепло его кожи. – И сестру твою найдем и спасем.

– Да, – шепнула я пересохшими губами. – Так и будет.

Я перевела дыхание, отбрасывая эмоции. Толку-то сейчас от всепожирающего чувства вины, оно нас не спасет, от безумной княгини не защитит. Прошлась по комнате – два шага в одну сторону, два в другую, – успокаивая дыхание.

– Можем снова спать по очереди, – предложила я, видя, что и волка сон пригибает к полу. Но я ошиблась – он поднял на меня ясные глаза и невесело улыбнулся.

– Блаженна ты, раз можешь спать в Нави и есть в Нави, блаженна, раз видишь морок, успокаивающий, убаюкивающий, утешающий. Яга провела тебя через ритуал и, не позволив открыть глаза, вырвала их. Я же вижу истину, вижу смерть и тлен, вижу кость и суть. И я проклят, ибо разум не желает мириться с ужасами. В царстве мертвых безопаснее быть слепцом.

Он встал рядом со мной, коснулся деревянной стены рядом с моей ладонью.

– Теплое шероховатое дерево. Ты ведь его видишь, так? Позволь, я покажу, что вижу сам. – Кончиками пальцев второй ладони он коснулся моей шеи под волосами. – Кости. Гладкие. Отполированные. Белые.

С глаз словно пелену сдернули, словно все, что меня окружало, засветилось изнутри, просвечивая тонкую фальшивую личину, под которой проступала истинная – серебристая, страшная, холодная.

Целый терем из маленьких гладеньких косточек, матово-белых, никогда не принадлежавших тому, что могло бы жить, ходить и дышать.

С криком я рванулась в сторону от волка, пряча лицо в ладонях, чтобы белый-белый костяной терем перестал стоять перед глазами. Сердце стучалось где-то в горле, а дыхание неровно клокотало в груди, не давая мне успокоиться. Что-то древнее, доставшееся от диких далеких предков и неизбытое за века цивилизации поднялось из темноты и попыталось поглотить меня, погрузить в панику и отчаяние.

– Блаженна ты, – тихо сказал волк, – ибо слепа и можешь спать здесь. Я не могу.

– Теперь и я… не могу, – хрипло, через силу выдавила я, даже не пытаясь осознать, каково волку видеть мертвый мир в истинном его облике постоянно.

Некоторое время мы сидели в темноте, перешептываясь, чтобы не заснуть. Постепенно даже в светлице тьма серела – глаза привыкали к темноте и начали различать мелкие детали. Даже самые мелкие, которые только при свете и разглядишь. Я не сразу сообразила, что это серебристый прозрачный свет пробивается сквозь рассохшиеся ставни. Я приникла к щели – неужели луна так ярко светит? Ведь только вчера новолуние было!

Волк пристроился рядом со мной у окна, оттеснив меня в сторону.

Кажется, я поняла, почему среднюю из сестер называют серебряной княгиней. Если у первой, медной, медью был весь терем украшен, то старшая ее сестра сама была серебром. Она уже мало походила на человека – полупрозрачная кожа, как у призрака, переливалась перламутром, источала сияние, похожее на лунный свет. Волосы, белесые, с болотным зеленым отблеском, струились клочьями тумана, окутывая ее фигуру.

Окна выбранной мной светлицы выходили на задний двор, на хозяйственные постройки. А перед ними, в центре круга из свечей, стоял гладко отполированный камень – жертвенник, до странности схожий с тем, что встретился нам на пути. Сейчас он был пуст, но что-то мне подсказывало – недолго ему таким оставаться. Княгиня воздела руки к небу, словно молилась, а ее слуги тащили связанного человека… человека ли? Слишком худая, слишком ломкая девичья фигурка брела, не сопротивляясь, с волос осыпались листья и хвоя. Даже когда ее уложили на камень, она не дернулась.

Княгиня склонилась над своей жертвой, ласково провела по груди и животу, словно успокаивая ребенка. А затем впилась нечисти в горло, вырывая куски мяса.

Я отшатнулась от окна, зажимая рот и благодаря всех богов, что нас за ставнями княгиня видеть не могла. Волк тоже сполз на пол, взволнованно заглядывал мне в лицо.

– Вот поэтому княгиня и не велит слугам ночью из дома выходить, – усмехнулась я, вспоминая слова кухарки.

Я уселась на пол и закуталась в стянутое с кровати одеяло, пытаясь унять озноб. К нечисти в лесу я привыкла – она уже воспринималась как что-то само собой разумеющееся. А вот такое зверство, да еще и от человека, вызывало только тошноту и оторопь. Если эта безумица так растерзала и домашнюю нечисть, то банника вполне можно понять – тут кому угодно без задней мысли помощь предложишь, лишь бы тварь эта сильнее не стала!

– Утром уйдем, – ободряюще шепнул волк и сжал мою ладонь.

– Лучше бы я спала и ничего этого не видела.

Даже когда я закрывала глаза, под веками не исчезало серебристое сияние княгини. Господи, что же она с собой сделала, что в такого монстра превратилась? Разве вся ее магия этого стоила?

Время тянулось медленно. Со двора раздавались резкие гортанные выкрики: княгиня то ли молилась, то ли призывала кого-то. Скорее последнее. Волк слушал-слушал, поковырял в ухе задумчиво:

– Кажется, это она меня подчинить пытается.

– Уверен? – встревожилась я. – Что чувствуешь?

Волк задумался, покрутил головой, подбирая слова:

– Да как будто телефон в дальней комнате трезвонит. Знаешь, что лучше не отвечать, а он все трезвонит и трезвонит, надоедает так, что снять трубку хочется, только чтобы он замолчал наконец!

Я хмыкнула, удивляясь такой своеобразной метафоре.

– Уверен, что она тебе ничего не сделает?

– Уверен! Разве что головной болью наградит. Ничего, потерплю.

Я тихонько вздохнула, не разделяя его уверенности. Свет за ставнями усиливался, как и выкрики княгини. Жаль, что часов нет, не отследишь, сколько еще ждать рассвета осталось. Почему-то казалось, что ночь, как в дурных ужастиках, будет длиться вечно, а мы так и будем слушать заклинания безумной княгини-ведьмы.

От сидения на полу затекли ноги, но встать и размяться я боялась. Срабатывал дурацкий шаблон мышления: раз ты видишь врага, то и он видит тебя.

Неожиданно что-то полыхнуло, терем вздрогнул. Мы переглянулись и осторожно выглянули в щелочку между ставнями, пытаясь понять, что произошло. Княгиня, уже не серебряная, а кровавая, все еще стояла около алтаря. Нечисть на нем превратилась в груду лохмотьев.

Серебряным фантомным огнем был охвачен первый этаж терема, как раз там, где располагалась спальня, выделенная мне княгиней. Через пару мгновений он переполз к комнате, что я указала служанке. Я сглотнула, представив, что с нами было бы, если б я не решила подстраховаться.

Крики княгини приобрели определенно гневный оттенок, теперь гортанные, резкие звуки, которые она издавала, складывались в слова.

– Где эта лентяйка и дармоедка?! – заходилось в визге сияющее существо. – Найдите ее, приведите сейчас же, я съем ее сердце!

У меня даже сомнения не возникло, что речь идет о девочке, которая встречала меня с хлебом-солью. Я в панике прикусила губу, чувствуя, как меня захлестывает новая волна вины. Ей ведь даже оправдаться не дадут!

И пусть не дадут, мелькнула циничная мысль. Мне не должно быть до нее дела.

Волк скрипел зубами.

Оставить девочку на растерзание сияющей твари – жестоко и лицемерно. Броситься ее спасать – глупое самоубийство. Он не был до нелепости благородным рыцарем, умел трезво оценивать шансы и прекрасно понимал, что безымянная служанка из Навьего царства для него никто.

Со двора послышалось тихое хныканье, перешедшее в тонкий пронзительный визг. Сейчас она выместит свою ярость на служанке и перевернет терем вверх дном, разыскивая нас. И найдет ведь.

– Уходим, – резко велела я. – Больше шанса не представится. Пока она занята девочкой…

Цинизма, чтобы закончить фразу, мне не хватило.

Волк поднял на меня черные горящие глаза. Я уже ожидала, что он грубо пошлет меня, а сам ринется спасать девчонку, но он только медленно кивнул и уже зверем скользнул мимо меня в коридор.

Мы даже не старались не шуметь. Прислуга здесь так запугана, что все равно никто не рискнет нас остановить без прямого приказа княгини, а она пытается потушить свою ярость чужой кровью.

Я не знаю, где я просчиталась, но у ворот нас уже ждали.

Серебряная тварь, нестерпимо сияющая в безлунной ночи, стояла, скрестив окровавленные руки на груди. Нижняя часть ее лица была перемазана кровью, на белой ночной рубахе до пят расплывались огромные багровые пятна. На груди ткань была грубо содрана, словно огромной лапой, вместе с куском кожи, и меж обнаженных тонких ребер с влажным звуком пульсировало сердце, гоняя светящуюся белым кровь по полупрозрачному телу.

– Ах, дорогая гостья, – пропела княгиня голосом глубоким и жутким. – Уже покидаешь мой скромный дом? Неужели не хочешь отблагодарить за гостеприимство?

– Нет! – рявкнула я ей в лицо, подпитывая злостью и виной стремительно дотлевающую храбрость.

– А ты сильная чародейка, очень сильная! Так долго удерживать своего зверя под защитой от моих чар не каждая сможет, далеко не каждая! – Она наклонила острый подбородок к плечу, словно о чем-то задумавшись. – Даже старшая моя сестрица, пожалуй, не смогла бы.

– Выпусти нас, – с нажимом произнесла я, крепче сжимая посох.

– Ах, ночной лес так опасен! Голодные, алчущие твари ждут за каждым кустом, под каждым камнем. Мои воины уничтожают их каждый день, но с каждой ночью тварей становится все больше и больше… Зачем тебе идти в темноту и холод? Давай сядем в трапезной, разожжем свечи и решим, чем мы можем помочь друг другу.

Волк зарычал на нее, попытался обойти по дуге, чтобы прыгнуть и сбить с ног, но княгиня легко взмахнула рукой, и между ними взвилось белое пламя.

– Ты сильна, ты очень сильна. Вместе с тобой я смогу свергнуть старшую свою сестрицу и сама примерить ее золотой венец!

– С чего бы мне тебе помогать? – грубо рыкнула я, обрывая ее мечтания. Княгиня рассмеялась:

– Младшая моя сестрица, медного княжества хозяйка, что лебезила перед тобой и едва ли от счастья не пела, когда ты покинула ее земли, поведала, что ищешь ты Ясного Сокола…

– Ищу, – терпеливо кивнула я, – что дальше? Ты знаешь, где он прячется?

– Ах, мне то неведомо! Но свергнув золотую царицу, я выпью ее кровь и ее силу и стану равна Моране! На золотом блюде я поднесу тебе, моя союзница, голову Сокола и его перья, дам тебе витязей в сияющих кольчугах, с пылающими огнем мечами, чтобы прошли они по всем царствам, нашли гнездо его и освободили твою сестру!

Звучало соблазнительно, весьма и весьма. Мне хватило бы цинизма согласиться на сделку, но два момента делали ее невозможной. Во-первых, я не была чародейкой, я не могла помочь княгине, даже если бы захотела. Во-вторых, серебряная ведьма уже сама стала тварью, нечистью, далекой от рода человеческого. А я и без браслетов Яги помнила, что нельзя принимать помощь нечисти.

– Нет. Выпусти нас.

О, как она завизжала! Ее ярость обрела физическое воплощение, ослепительно сияющим копьем ринулась ко мне, со свистом рассекая воздух. Я зажмурилась и инстинктивно прикрыла голову руками, даже не надеясь выжить. Но секунды шли, боли я не чувствовала, а визг княгини, на пару секунд захлебнувшийся, зазвучал с новой силой и на полтона выше.

Я осторожно раскрыла глаза и успела заметить, как остатки копья безвредными искорками оседают на землю, а подарки Яги сияют ровным золотистым светом.

Проверять, сколько атак взбешенной ведьмы выдержат амулеты, не хотелось. Тем более она явно не собиралась повторяться и готовилась обрушить на меня весь свой арсенал.

Я не знала, что ей противопоставить. Я могла только зажмуриться и свернуться в позе зародыша, молясь, чтобы амулеты Яги оказались сильнее серебряного колдовства. Могла ждать, когда взойдет солнце и княгиня заснет или когда ее заемная сила иссякнет.

Я не могла ничего.

А волк мог.

Он завыл. Его зов взвился в небо и растекся по лесу, и ему ответило эхо, ему ответили другие волки, ему ответили птицы. Совы и вороны черно-серой тучей в считаные секунды закрыли небо и волной рухнули на беснующуюся княгиню.

Я замерла, не в силах отвести взгляд от этого чудовищного зрелища. Птицы кричали, ночь наполнилась их граем, и вопли княгини потонули в поднятом шуме. Мне казалось, что птицы терзали ее, унося в клювах и когтях клочья кожи и обрывки рубахи. Серебряное сияние усиливалось, оно пульсировало в такт сердцебиению, пробивалось сквозь пелену крыльев. Это заемная сила спешила покинуть чуждое ей тело, вернуться к своим хозяевам.

Из остолбенения меня вывел резкий рывок за плащ – волк торопливо тянул меня в сторону ворот. С трудом сглотнув, я поспешила за ним, постоянно оглядываясь на княгиню. Не знаю, чего боялась больше – что она стряхнет птиц и ринется на нас или что птицы, растерзав ее, начнут искать себе новую жертву.

Ворота распахнулись сами, стоило мне только сбросить тяжелый брус. Волк рванул в лес и остановился, поджидая меня. Я все еще медлила, оглядывалась на каждом шагу, вздрагивала от любого резкого птичьего крика.

Серебряное сияние угасло, и навалилась непроглядная темнота, густая и вязкая. Птицы ринулись в разные стороны и исчезли в черноте безлунного неба так же стремительно, как и появились. На земле осталась лежать княгиня – уже не серебряная, ничем не отличающаяся от обычного человека. Она захлебывалась рыданиями и царапала землю, даже не пытаясь подняться. Белая рубаха была изодрана птичьими когтями, седые волосы паклей свешивались на лицо. Ничего жуткого или величественного не осталось в этой женщине – ушедшая сила опустошила ее, забрав даже то, что было даровано ей от рождения. Сейчас она вызывала только жалость.

С легким сердцем я бросилась догонять волка. Погони можно не опасаться.

13

В овечьей шкуре

– Опасаться нужно ночи.

Волк сосредоточенно натягивал тетиву и подгонял ремни колчана, чтобы легко вытягивать стрелы.

– Что мешает начертить охранный круг и спокойно переночевать, как раньше? – Напряженность волка передалась и мне, я оглядывалась, судорожно стиснув посох.

– Не сработает. Чертить его надо до последнего луча солнца. – Волк попробовал пальцем натяжение тетивы и остался доволен. – Так учат даже в нашем, срединном мире. Что уж про подземный говорить.

Я сделала несколько глубоких вдохов, успокаиваясь. На самом деле я вполне могла безбоязненно переночевать и в тереме княгини, просто бросив ее во дворе. Но ворота остались нараспашку, и, чую, скоро ведьму ждет визит всей окрестной нечисти да нежити, желающей поквитаться за убитых и замученных собратьев. Не хотелось бы попасться им на пути.

Так что мы поспешили отойти от терема как можно дальше. Тропа слабо мерцала под ногами зеленоватым светом, словно гнилушки на болоте. Хорошо хоть, не белым – думаю, после посещения «серебряного княжества» мы еще долго будем шарахаться от этого цвета.

– Как ты смог призвать птиц?

Волк долго молчал, а потом сказал неуверенно, отводя взгляд:

– Я позвал. Позвал, как учили, – духов, которым в селе приносили подношения, предков, неотступно следящих за своими детьми. Я не знал, что получится, что они откликнутся, я же не шаман, я же не прошел инициацию. Тем более я не знал, что их откликнется так много…

Я прикусила губу, вспомнив наказ Яги не просить помощи у нечисти. Но были ли птицы нечистью или действительно духи пришли на помощь волку? Лучше об этом не думать.

Темнота ночного леса стылым туманом поднималась от земли. Изо рта вырывался пар и почти невидимым облаком рассеивался, пальцы быстро заледенели, а шли мы слишком медленно и осторожно, чтобы согреться. Низкие ветви деревьев скользили по волосам, норовили хлестнуть по лицу, и я каждый раз вздрагивала, словно огромной неведомой твари почти удавалось схватить меня. Близился самый неспокойный, самый темный час, час быка, когда было проще всего поверить в ожившие кошмары.

– Куда мы идем? – шепотом спросила я, боясь привлечь к себе внимание того, что таилось в лесу. Лучше бы среди деревьев мелькали светящиеся глаза – я бы точно знала, что вдоль замшелых стволов скользят хищные твари, следят за нами и только дожидаются подходящего момента для нападения. Абсолютная чернота нервировала сильнее: то ли есть там кто, то ли нет, и я напрасно сама себя накручиваю.

– А куда нам надо? – свистящим шепотом уточнил волк.

– В золотое царство, – не очень уверенно отозвалась я. Если кто и знал об убежище Финиста, то это золотая царица. Но после знакомства с ее сестрами я была не уверена, что смогу пережить встречу с самой старшей и сильной из них.

– Что ж, дело за малым. Узнать, какая дорога туда ведет.

Я только вздохнула. Естественно, расспросить банника о золотом царстве я не догадалась. Оставалось красться по тропе сквозь лес, истово молясь, чтобы ночные твари нами не заинтересовались.

Волк кашлял в рукав, едва не задыхаясь, иногда начинал яростно тереть грудь, расчесывая шерсть на жилетке. Что-то жгло его изнутри, разъедало, словно сам воздух стал для него ядовит.

– Все в порядке, – отмахнулся он на мой взволнованный взгляд. – Просто чешется внутри.

Ничего не в порядке! Что с моим волком, болезнь? И как, как в ледяном и мертвом лесу мне его лечить? И что делать, когда она совсем его подточит и обессилит? Я нахмурилась, просчитывая варианты. По натуре своей я не могла не планировать, не составлять запасные планы, чтобы в любой, даже самой критической ситуации быть ко всему готовой. Если в один момент волк не сможет идти дальше, упадет на землю, изломанный кашлем, то я… что я? Не смогу же я его бросить?

А может, это будет к лучшему? Тонкий предательский голосок шелестом листьев вкрался в мои мысли, слился с ними до того, как я успела прогнать его, запретить себе так думать. Только и оставалось, что, стиснув зубы, идти дальше, чувствуя, как сомнения подтачивают мою волю.

Когда глаза привыкли к темноте, я смогла разглядеть россыпь мелких звезд над головой. Они не складывались в созвездия и больше напоминали густо рассыпанные бусинки. Обступившая чаща так же постепенно обретала цвета. Блеклым синим и зеленым светился мох, густо облепивший деревья, крошечные капельки росы на пышных папоротниках отражали крупицы света. В воздухе мелькали светлячки, больше похожие на болотные огни.

В ночной тишине собственные мысли звучали особенно громко.

Я не могла не признаться себе: мне хорошо без Марьи, легко и спокойно, словно с меня сняли огромную глыбу. Ответственность всегда меня тяготила, но я так привыкла нести на себе ее груз, что уже не могла представить себе жизни без этой утомительной тяжести. Словно раб, проживший в неволе так долго, что уже позабыл само слово «свобода».

В воздухе появился кисловатый запах плесени, мох на деревьях стал больше напоминать слизь, с веток свисали уродливые скользкие наросты. Темнота приобрела синеватый оттенок, воздух загустел, как кисель, и пошел волнами, словно марево над дорогой в жаркий день.

Волк замер, прислушался. Откуда-то из чащи, из густого подлеска доносился тихий, почти неразличимый шорох, словно кто-то крался параллельно дороге. Нахмурившись, волк ловко наложил стрелу на тетиву, но целиться не стал.

Вперед он пошел совсем медленно и бесшумно, выверяя каждый шаг. Медленно и тяжело поднималась и опускалась его грудь, изо всех сил он пытался сдержать громкий предательский кашель. Я так же тихо кралась за ним, стараясь не стучать зубами и не бояться. В темном холодном лесу страх – такая же приманка, как огонь факела, – яркая и заметная издалека. Лучше не объявлять нечисти, что ужин уже пожаловал к их столу.

Волк замер, повел носом. Осторожно раздвинул ветви боярышника, увешанные крупными ягодами, черными в темноте. Отпрянул назад.

– Что там? – одними губами спросила я, встревоженно глядя на спутника. Он только чуть посторонился, словно предлагая мне самой взглянуть.

За кустами и низенькими чахлыми елками светлела поляна. Деревья вокруг нее росли хилые, с перекрученной корой и странно изогнутыми ветками, земля же, сухая, растрескавшаяся, была истоптана вдоль и поперек.

Тропа прорезала поляну пополам и терялась на той стороне, в тени деревьев.

Не сговариваясь, мы шагнули назад. Лезть в это откровенно подозрительное место не хотелось.

Волк принялся сосредоточенно изучать землю под ногами, недовольно встряхивая головой.

– Плохо, – наконец сморщился он. – Другой тропы нет. Надо возвращаться.

Спорить с ним стала бы только Марья – не из глупости даже, а из принципа, не признавая правоту тех, кто хоть на год старше нее.

Теперь первой шла я. Каждый шаг давался тяжело, словно я шла против ураганного ветра, бьющего в грудь. За каждый вдох приходилось бороться, колдовская синь стала густой, как смола, и так же пыталась задержать, замуровать нас, превратить в букашек в слезинке янтаря.

Глаза слезились, и когда я проморгалась, обнаружила, что стою перед той же поляной. Боярышник покачивал ветками за моей спиной. Резко выдохнув, я попыталась развернуться, но меня не пустило. Тело переставало слушаться, ноги сами тянули меня дальше по тропе в центр поляны, и даже талисманы Яги не могли помочь – что может противопоставить страж границы силе всего леса, древнего и извечного?

Резкий рывок за шиворот такой силы, что треснула ткань, вернул меня под сень деревьев. Я обернулась, желая поблагодарить волка, но наткнулась на его злой и сосредоточенный взгляд.

Чуть прищурившись, он целился в самый центр поляны, словно кого-то там видел. Облизав разом пересохшие губы, я оглянулась.

Она стояла там точно такая, какой я запомнила ее в последний день. Рваные джинсы, растянутый домашний свитер, которому давно уже пора на помойку, пушистые тапочки. В распущенные волосы набился мелкий лесной мусор: листья и хвоя, веточки, паутина. Под глазами залегли глубокие синяки, словно за все это время она ни разу не сомкнула глаз.

На мгновение у меня дыхание перехватило от ужаса и радости, от опустошительного облегчения, словно стержень из меня выдернули. А потом она заговорила.

– Наконец-то, – облегченно выдохнула Марья, протягивая ко мне руки. – Ты все-таки пришла за мной!

Ноги тянули меня к ней, пришлось вцепиться в ствол ближайшего дерева, чтобы предательское тело не вынесло меня прямо на поляну. Я совсем не испытывала радости от встречи. И дело было не только в том, что столь быстрое завершение поисков меня разочаровало, нет. Марья была неправильной. Неправильно стояла, неправильно смотрела, неправильно улыбалась. Как бы я ни хотела обмануться, у меня не получалось поверить в то, что это моя сестра.

Она даже говорила неправильно – интонации и слова были слишком спокойными, почти радостными. Так могла бы говорить любимая и прилежная сестра, которая всего-то пару часов проблуждала в лесу, толком даже не успев испугаться, потому что знала – ее любят и найдут в любом случае. Так могло бы говорить единственное потерянное дитя, чьи родители, сбивая ноги, обшаривали лес, громко и отчаянно аукая.

Так могла бы говорить хищная тварь, прикидывающаяся заблудившимся ребенком.

– Сестрица, что же ты не спешишь меня обнять? – обиженно надула губки лже-Марья, не спеша опустить руки. – Или тебе не нравится, что я запачкалась? Но ведь и ты не чище!

С каждым ее словом мое тело все сильнее и сильнее тянуло вперед, словно сильным течением. Руки ослабели, пытались соскользнуть со ствола, повиснуть плетьми вдоль тела. Еще чуть-чуть, и придется зубами за ветки хвататься!

За спиной тихо выругался волк и, забросив стрелу обратно в колчан, обнял меня поперек тела, даже чуть приподнял над землей, чтобы мне сложнее было вырваться.

– Как мое имя?! – Голос охрип и не слушался, выкрик получился больше похожим на воронье карканье.

Лже-Марья растерянно заморгала, даже руки опустила, словно не зная, что делать.

– Сестра, ты в порядке? – сочувственно спросила она. Девушка была само сострадание, само проявление сестринской заботы и участия. – Ты, похоже, утомилась, пока меня искала. Иди же, обними меня, и мы вместе выберемся из леса домой.

Может быть, ловушка бы и сработала, если бы меня с Марьей связывали отношения чуть теплее ледяных. Но я рычала на сестру, та огрызалась, принимая заботу как должное. Ни разу настоящая Марья не интересовалась моим самочувствием, не пыталась проявить заботу, когда я допоздна засиживалась над заказными контрольными.

Конечно же, тварь не могла этого знать.

На мгновение даже стало жаль, что эта послушная, отзывчивая девочка – не моя сестра.

– Как мое имя? – твердо повторила я, глядя в глаза лже-Марье.

И в этом была моя главная ошибка.

Тварь уже сообразила, что я ее раскусила, и теперь собиралась раскусить меня. Она рванулась вперед, мгновенно теряя человечьи черты. Лицо смазалось, нос сплющился, провалился, как у трупа, глаза почернели и разъехались к вискам. Из пасти, огромной, от уха до уха, вывалился тонкий язык, похожий на крысиный хвост.

Волк отшатнулся, отшвырнул меня назад, в темноту леса. Ноги подгибались, я едва не слетела с тропы. От резкого преображения сестры замутило, но особенно жутким было то, что тварь осталась в одежде Марьи, такой трогательно-домашней.

Волк вырвал из моих рук посох и со всей силы огрел подскочившую тварь по голове. На него она не обратила внимания, казалось, ее целью являюсь только я. Хищница рвалась ко мне, но волк успевал отпихивать ее острым концом посоха, от которого тварь отшатывалась с резкими взвизгами, словно дерево причиняло ей нестерпимую боль. Чтобы задержать ее, волк перевернул колчан и швырнул ей под ноги стрелы. Тварь утробно взвыла, но не ушла, хоть и стала медлительней и осторожней.

– Стрела! Кинь мне стрелу! – озаренная глупой идеей, крикнула я волку, отшатываясь от очередной атаки. Он глухо рыкнул, но все же ухитрился заехать твари в солнечное сплетение, выиграв пару секунд на то, чтобы бросить мне стрелу, неудачно схватив ее за наконечник и поранившись.

Но этих секунд не хватило. Тварь с непонятно откуда взявшейся прытью рванула ко мне, и в этот раз волк не успел ее отбросить, а я – уклониться. Тварь сбила меня на землю, клацнула по-щучьему игольчатыми зубами у горла. Стрела осталась лежать на земле, я дотягивалась до ее оперения только кончиками пальцев.

Одной рукой я уперлась в горло твари, удерживая ее подальше от себя, другой царапала землю, стараясь уцепиться за древко. От зловония, исходящего из пасти, мутило в голове. С длинного языка твари капала мерзкая густая слюна, похожая на слизь. Подскочивший волк вцепился ей в волосы, длинные, каштановые, совсем как у Марьи, намотал на руку, заставив хищницу задрать голову. Рванувшись из-под ее туши, я самыми кончиками пальцев схватилась за оперение, подтащила стрелу к себе. Тварь, сообразив, что я задумала, пронзительно завизжала и, дернувшись, оставила скальп в руках волка.

Черепа под кожей не было, как и мозгов – только пустота. Не хочу знать, что в это время увидел волк.

Уже ничем не сдерживаемая тварь рывком вцепилась мне в шею, но я успела.

Я успела дернуться в сторону, подставляя плечо, и вогнать стрелу в горло твари. Железный наконечник, весь в темных каплях волчьей крови, не встретил сопротивления, вошел, как в масло. Стоило только древку оказаться в ране, как тварь начала дергаться, словно в эпилептическом припадке, усыхая на глазах. Одежда Марьи истлевала и слезала лохмотьями, рассыпалась в прах, едва коснувшись земли, тело истончалось, превращаясь в уродливую мумию с перекрученной шершавой кожей. Только морда не изменилась.

Спихнув с себя легкое искореженное тело, я рванулась к боярышнику, упала рядом с ним на колени, и меня вырвало. Волк присел рядом, коснулся кончиками пальцев моего лба.

– Все кончилось, ты ее убила, – попытался он меня утешить. Это прозвучало, как «ты убила Марью», но я все равно почувствовала только облегчение.

Я кивнула, пытаясь отдышаться сквозь зубы. Голова кружилась, укушенное плечо жгло немилосердно, словно его кислотой облили. Крови почти не было, только мелкие дырочки на рубахе отмечали место укуса.

С трудом сглотнув, я в два глотка ополовинила остатки воды в бурдюке, с трудом удержавшись, чтобы не допить сразу все, а последними каплями – умыться. Волка тоже потряхивало от пережитого: глаза лихорадочно блестели, руки едва заметно дрожали.

– Вода заканчивается. Скоро это станет проблемой, – грустно улыбнулся волк, взвешивая на руке полегчавший бурдюк.

– Пока самая насущная проблема – это ночной лес. – Я попыталась пошевелить укушенной рукой. Она вроде бы не отваливалась, хотя и отзывалась вспышками боли на каждое движение. С запозданием начала сочиться кровь, медленно, крупными каплями, пропитывая прилипшую рубаху.

Надеюсь, тварь была не ядовита.

Поляну мы пересекли без проблем, только земля дрожала и проседала под ногами, словно под нами была не твердь, а болото, затянутое тонкой коркой, или замаскированная и забытая волчья яма. Волк снова шел впереди, крался, не опуская лука, присматриваясь и прислушиваясь.

Вот только приступы выворачивающего кашля складывали его все чаще.

Меня начало знобить, и теперь в голове набатом звенели предательские и злые мысли: что я буду делать, когда кашель сломает волка, швырнет на стылую землю отхаркивать кровь?

Что я буду делать, когда осяду рядом, с отнявшейся, онемевшей рукой, чувствуя, как холод подползает к сердцу?

14

И ты тоже уснешь в трясине

Я должна идти. Идти, переставлять ноги, двигаться вперед, не падать. Главное – не падать. У меня онемела рука, боль огненными волнами катилась от мелких ранок в ответ на каждый шаг, но почему-то отнимались еще и ноги, каждое движение давалось с таким усилием, словно к щиколоткам мне приковали пудовые гири. Темное марево плыло перед глазами, но, может, это всего лишь тучи скрыли неверный свет звезд?

Дальше, за поляной, росли совсем странные деревья, с уродливой бугристой корой. Я даже примерно не могла определить их вид – настолько страшными они были. Корявые узловатые ветви усеивали мелкие шипы, на тонких длинных лозах покачивались огромные, похожие на шар, алые цветы, фосфоресцирующие в темноте. Казалось, над дорогой парят красные фонари – в синеватой магической дымке вид они имели зловещий и неприятный. Но хуже всего был их запах – сладковатый запах гнили, удушающий и опьяняющий. От него мутилось в голове, очертания предметов двоились и расплывались, и я уже с трудом могла разглядеть спину идущего впереди волка.

Резко похолодало. Я попыталась закутаться в плащ, но не смогла согреться. Хотелось пить и в тепло, укрыться с головой одеялом и забыть лес как страшный сон. Я настолько ярко представила себе, что сейчас открою глаза в своей комнате, где напротив спит Марья, с кухни доносится ворчание колобродящей матери, что как наяву услышала:

– Ах ты ж, паршивка неблагодарная, даже за сестрой уследить не смогла!

Я вздрогнула и обернулась, но вокруг был все тот же лес, парили багровые огни цветов в сизой дымке, а тени деревьев принимали странные угрожающие очертания. «Задремала на ходу, вот и привиделось», – решила я, с усилием растирая лицо.

– Осторожней, – донесся до меня шепот волка, – тут впереди кости.

Я вздрогнула и прибавила шаг, боясь отстать и заблудиться в колдовском тумане. Я не сомневалась – одна я бы из него не вышла, блуждала по кругу, пока не свалилась бы замертво. Теперь я внимательней смотрела под ноги – кто знает, насколько опасны кости в ночном лесу? Да и просто наступить на чей-то череп совсем не хотелось.

Ошиблась я в одном – скелеты лежали не под ногами, поперек тропы, а привалившись к деревьям, оплетенные сухими колючими лозами. Сквозь глазницы черепов пробивались побеги с мелкими бутонами, похожими издали на едва тлеющие огоньки. Когда мы проходили мимо них, черепа вяло щелкали зубами, словно пытаясь предупредить или прогнать нас. Обернувшись, я увидела, что все скелеты смотрят в нашу сторону, провожая взглядом черных провалов глазниц. Скривившись от омерзения, я предпочла снова уставиться себе под ноги.

Меня опять начало знобить, боль в укушенном плече стала нестерпимой, она пульсировала, посылая волны судорог по руке. Я только крепче сжимала зубы – главное, дотянуть до утра, до озера или водоема, где можно будет напиться и промыть укус. Ночь – не лучшее время для жалости к себе: можно увлечься и пропустить настоящую опасность.

Зловещие цветы остались позади, и теперь уже ничего не освещало тропу, даже их скудный свет. Небо затянуло тучами, низкими и тяжелыми. Хотелось пригнуться, как в подземелье, где макушкой задеваешь мокрый каменный свод. Воздух стал густым и влажным, снова запахло болотом, но я дышала полной грудью, надеясь избавиться даже от воспоминания об омерзительном аромате цветов.

Рассеянно почесав запястье, я шепотом окликнула волка:

– Эй! Как думаешь, сколько до рассвета?

Он остановился, дожидаясь, когда я его догоню. Он все еще сжимал лук, хотя и не мог натянуть тетиву – от наконечника стрелы на пальцах остались глубокие порезы, и темная кровь никак не останавливалась.

– Не знаю, – тихо ответил волк, не оборачиваясь. Мне показалось, что в его голосе звучал страх, но я запретила себе думать об этом. – Мы вошли в лес после полуночи и идем довольно долго. Уже должно было начать светать. Но за этими тучами ничего не видно. Если они так и будут лежать брюхом на деревьях, утро мы просто не увидим.

Я вздрогнула – так зловеще прозвучала его фраза.

Запах болота усиливался. На тропе начали появляться мелкие черные лужицы, похожие на следы огромного зверя. Деревья вокруг мельчали, вскоре от непроходимой лесной чащи остались только чахлые изуродованные сосны, жалкие и облезлые. Вдоль тропы сплошным ковром стелилась бурая колючая трава, едва покачивающая осыпавшимися соцветиями, кое-где поднимались серые колоски осоки.

– Снова топь, – сквозь зубы выдохнула я, старательно отгоняя от себя воспоминания о жабе-переростке, хозяине болота. Но то, лесное маленькое болото, где мы столкнулись, ничем не походило на эту трясину. Здесь не было ни ягод, ни спокойных бочагов стоячей воды, ни мелких цветов. Только гниль и тлен.

Под ногами чавкало, земля проседала, и каждый след быстро наполнялся водой. Я облизала губы – меня мучила жажда, но я предпочла бы умереть, чем напиться этой черной гнилой воды: слишком явно, слишком отчетливо ощущалось исходящее от нее зло. Хорошо, если, попробовав ее, я всего лишь превращусь в козленочка, но что-то мне подсказывало, что испившего болотной воды ждет участь несоизмеримо хуже.

От трясины поднимался густой туман, белесый, не колдовской, но настолько густой, что уже на расстоянии вытянутой руки рассмотреть что-то было затруднительно. Силуэт волка скорее угадывался по смутному пятну впереди. Зато болотные огоньки, синие и зеленые, торжественно плыли над топью, словно свечи в руках покойников. Мне даже на миг показалось, что в пелене тумана колышутся бледные тени утопленников.

Я поспешила отвести глаза и тут же пожалела об этом. Сквозь зыбкую топь проступали лица мертвецов, нетронутые разложением, но мумифицировавшиеся – почерневшая кожа плотно облегала скелет, сквозь воду виднелись размытые очертания одежды и украшений. Глаза у всех были открыты, и мне казалось, что они пристально следят за нами. «И ты тоже уснешь в трясине, – читалось в их выжидающих безучастных взглядах, – и ты тоже».

Болотная трава стелилась по тропе, пыталась схватить за сапоги, оплести, утянуть в топь. Я шла как цапля, высоко задирая ноги. Глаза привыкли к мраку и легко различали снующих по тропе насекомых: и огромных мокриц, и медлительных двухвосток, и крупных лоснящихся многоножек. Я всегда относилась к насекомым спокойно, ни тараканов, ни пауков не боялась; но эти вызывали почти инстинктивное омерзение, даже наступать на них было противно.

За пазухой что-то зачесалось, неприятно шевельнулось, словно мелкие лапки пробежали по коже. Предчувствуя очередную неприятность, я остановилась и попыталась выудить источник раздражения, но только коснулась чего-то толстого и скользкого, сразу вывернувшегося из-под пальцев.

Взвизгнув от омерзения, я едва не бросилась стягивать с себя рубаху. Посох в руках мешал, и я машинально отшвырнула его на землю, здоровой рукой вцепилась в ворот.

– Что случилось? – тут же подоспел взволнованный волк, обшаривая цепким взглядом тропу в поиске чудищ. Вот только чудище уже переползло мне на спину, и я не могла его достать – только поскуливать от омерзения, ощущая, как скользкая тварь ощупывает усиками кожу. Под немыслимым углом извернув руку, я все-таки дотянулась до нее кончиками пальцев, выгнулась дугой, отросшими ногтями зацепила скользкую тварь и рывком вытащила ее из-под рубахи.

Меня потряхивало от брезгливости, когда я замахнулась, собираясь зашвырнуть тварь в болото, туда, где ей самое место, но волк перехватил мою руку, не дал разжать пальцы.

– Пусти! – Я дернулась в сторону, и он покорно опустил руки, в самый последний момент успев выдернуть тварь из моих пальцев.

– Видишь? – На его ладони лежало серое перо, мокрое и слипшееся, но совершенно не похожее на так напугавших меня насекомых. – Морок.

Я обессиленно выдохнула. С глаз как пелена спала, исчезли даже насекомые, шнырявшие по тропе, – теперь я видела, что это всего лишь трава едва шевелилась.

– Это то самое, да? – уточнил волк, прежде чем вернуть мне его. – Перо Финиста?

Я кивнула. В горле все еще стоял ком, и говорить я не могла. Я запоздало вспомнила, что Яга велела беречь перо, и… И лучше не думать, что было бы, если б волк не успел меня остановить.

– Идем, – поторопил меня волк. – Нельзя здесь стоять долго, затянет.

Мы действительно провалились в вязкую почву уже по щиколотку, пришлось с чавканьем выдирать ноги, оставляя на тропе глубокие лужицы. С посохом пришлось попрощаться – я неосторожно отшвырнула его прочь от тропы, в болото, и от него уже и следа не осталось. Жаль, я успела к нему привыкнуть.

Похоже, попытки выудить приморочившееся насекомое меня согрели – озноб прошел, даже спина вспотела. Я шла и обмахивалась ладонью, чувствуя, как горят щеки.

– Душно, – тихо, сама себе пожаловалась я.

– Разве? – мельком обернулся волк, и я отпрянула – лицо его почернело, как у утопленников, а глубоко запавшие глаза светились нехорошим желтым огнем. Беспомощно пискнув, я попятилась и, запнувшись нога за ногу, едва не упала.

– Соколица? – Теперь в голосе волка звучала неприкрытая тревога. – Что с тобой?

Я всхлипнула. Очередной морок рассеялся, и волк выглядел абсолютно нормально. Но вот сказать то же самое о своем самочувствии я не могла. Жар, исходящий от лба и щек, я ощущала физически, как от добела растопленной печи. В прокушенном плече ворочалась раскаленная колючая проволока. Начало подташнивать.

– Похоже, нечисть, прикинувшаяся Марьей, была ядовита, – бессильно улыбнулась я, смахивая испарину.

– Нужно выбираться. Гнилой воздух тебе вреден.

– Хороши мы, пара больных, – истерично рассмеялась я, чувствуя, как на глаза наворачиваются слезы. Волк только болезненно, горько улыбнулся и осторожно повел меня за руку.

Кровь медленно сочилась из ранок, вопреки всем законам не останавливаясь, пропитывала рубаху, мелкими капельками стекала по коже, чтобы сорваться с кончиков пальцев, черными точками остаться на тропе, словно хлебными крошками отмечая наш путь. Волк осторожно сжимал мою бесчувственную руку, словно боялся повредить ей сильнее – хотя куда уж сильнее? Темная кровь из распоротых пальцев все еще сочилась и смешивалась с моей.

– Ритуал братания, – нервно рассмеялась я, чувствуя, как сильнее и сильнее кружится голова. – Хороши мы – сестрица Соколица и братец Волк!

Ощущения двоились, словно одновременно я и сама воспринимала мир, и чувствовала волка. Я не могла узнать его мыслей или чувств, но понимала его, как саму себя, ибо на один короткий момент он стал продолжением меня, стал мной.

И я знала, что волк ощущает то же.

– Именно так, сестрица.

Больше не осталось места ни для злых мыслей о предательстве, ни для мелочного недоверия. Шепот леса отступил, превратился в безобидный шелест. «Нет в Навьем царстве друзей и возлюбленных», да, но есть родство, созданное живой кровью.

Каждый шаг давался все тяжелее. Голова кружилась, перед глазами темнело, иногда меркло сознание, и я приходила в себя от вспышек боли – кольцо чутко реагировало, когда я пыталась свалиться с тропы. Пока меня это спасало, но с каждым разом боль ощущалась все менее отчетливо, превращаясь в часть бреда, заволокшего разум.

Все нестерпимей хотелось пить – жажда была так сильна, что у меня не оставалось других мыслей. Я так и не вспомнила, когда же выхлебала остатки воды, только жадно потянулась к бурдюку и с отчаянием обнаружила, что он опустел и ни капельки не осталось в нем. «И ты тоже уснешь в трясине, и ты тоже», – теперь я отчетливо слышала шепоток утопленников, он далеко разносился над зыбью, вплетаясь в шелест болотной травы. Холодная вода манила. Хотелось окунуться в нее, напиться ею, чтобы унять жар. Какая разница, что со мной будет дальше? Я усну в восхитительно ледяной воде, и уже ничего не будет меня волновать…

Марья. Мне нужно отыскать и спасти Марью.

Я крепче сжала зубы и прибавила шаг. Не могу сказать, что мысль о сестре придала мне сил, скорее появился повод терпеть свое дрянное состояние чуть дольше.

Мы почти бежали, а болото не кончалось и не кончалось. По трясине проходили мелкие волны, она колебалась, набегала на тропу, пытаясь лизнуть наши ноги. Каждый шаг давался тяжелее, а ноги проваливались глубже. Тропа расползалась у нас на глазах, нечего было и думать о том, чтобы вернуться назад по своим следам.

Наконец мы добрались до твердой земли – небольшого каменистого островка, покрытого бурыми пятнами мха и чахлой, пробивающейся между камней травой. Выдохшись, я рухнула на землю, прижимая ладони к прохладному камню. Потянулась даже слизать капельки влаги с него, но волк остановил. Сказал, вся вода здесь дурная. Нестерпимо хотелось заплакать от жалости к себе, но остатками разума я понимала, что тратить влагу в организме на слезы – не рационально. Мне оставалось только хватать воздух ртом, как выброшенной на просоленную землю рыбе.

Тропа, тянущаяся сквозь островок, убегала дальше в болото, и я долго не могла понять, что с ней не так. Только оглянувшись, сообразила: она повторяется, с островка сбегает точно такая же дорога, как и та, по которой мы пришли. Даже следы, заполненные жижей, совпадали.

Мы оказались словно перед зеркалом – движение вперед, попытка выбраться из проклятого болота, потеряло смысл. Мы не могли пройти по раскисшей тропе, завязли бы и провалились. Да даже если и прошли бы, что обнаружили? Снова изуродованный синей дымкой лес с алыми цветами? Поляну с лже-Марьей? Терем серебряной княгини? Уж не было ли это ее прощальным «подарком»?

Волк несколько минут смотрел на меня, пока я старалась восстановить дыхание, затем тяжело поднялся.

– Я постараюсь снова вызвать духов. Может, помогут советом.

Он раскинул руки и на гортанном языке обратился к низким небесам, выкрикивая слова на неизвестном мне наречии, но сбивался на кашель, и голос увязал в тумане, звучал глухо и надтреснуто, как сквозь подушку. Само болото противилось тому, чтобы кто-то вырвался из его вязких объятий.

Волк обессиленно уронил руки, несколько минут переводил дыхание, а затем попробовал снова. Он звал и звал, заклинал, умолял, приказывал, но оставался без ответа. Густая тишина трясины была насмешкой над всеми его усилиями.

– Нет… не могу. Я не шаман, духи не говорят со мной… они больше не хотят говорить со мной…

Он сел на камень и закрыл лицо руками. Я обвела болото тоскливым взглядом.

Все потеряно. Мы сами загнали себя в ловушку, теперь оставалось только расслабиться, опустить руки и погибнуть. Утро не спешило наступать – уже лучи солнца должны были окрасить горизонт в светлые тона, но тяжелые тучи оставались все такими же темными и беспросветными.

«Коли опять в лесу в беду попадешь, меня зови, помогу, чем смогу».

Слова всплыли в голове сами по себе, и я уцепилась за них, как за последнюю ниточку.

Едва слышно выдохнула, ни на что не надеясь:

– Охотник…

15

Передышка

Я так и не поняла, откуда он возник. Ни одного нового следа не появилось на тропе, и туман над трясиной не был потревожен. Ни всплеска на болоте, ни звука, только тянулись над топью цепи синих огней.

– Ох и далеко же вы забрели! Что найти-то надеялись в этом забытом месте? Смерть Кощееву?

Охотник стоял позади нас, скрестив руки, с любопытством осматриваясь вокруг. Он не выглядел ни недовольным, ни испуганным, скорее удивленным. Недоумевал, как у нас хватило дурости забраться в настолько гиблое место.

– Золотое царство, – мрачно буркнул волк. Охотник довольно расхохотался:

– В другой стороне золотое царство, вы же в самое сердце Нави зашли, где даже духи нечистые не живут, откуда даже навьи разбегаются!

Я не прислушивалась к их разговору. Какая разница, что там он о нас думает, когда у него на поясе висит берестяная фляга! Ох, надеюсь, в ней достаточно воды…

Уловив алчный и нездоровый блеск моих глаз, охотник тыльной стороной ладони коснулся моего лба и тихо присвистнул:

– Ну и горишь же ты, девка! Никогда не слышал, чтоб в Навьем царстве живых лихорадило! – Флягу между тем отцепил и передал мне. Я схватилась за нее, руки тряслись. Наверное, я напоминала запойного алкоголика, дорвавшегося до заветной бутылки, но мне было плевать. Наконец-то можно было утолить жажду.

Когда воды осталось меньше половины, я заставила себя оторваться от фляги и вернуть ее охотнику. Под взглядом волка в горле запершило, и я едва сдержала кашель. Он смотрел на меня с беспокойством, а на охотника старался не смотреть вовсе. Я могла его понять – из ничего только нечисть возникает.

– Что же с тобой случилось? – поинтересовался охотник, принимая ополовиненную флягу.

– Меня ранили. Нечисть притворилась сестрой, а когда я ее раскусила, она попыталась раскусить меня.

Охотник побледнел, и на мгновение мне показалось, что на его лице отразился панический ужас.

– Когда это случилось? Покажи укус! – резко и достаточно грубо потребовал он, тряхнув меня за плечи и так сдавив рану, что я взвыла не хуже волка. Догадавшись, где осталась рана от зубов твари, охотник одним рывком разорвал на мне рубаху и, не обращая внимания на мое возмущение, принялся осматривать плечо. Сама я туда предпочитала не смотреть, мне и одного взгляда вскользь хватило, чтобы снова начало мутить.

Ранки действительно были мелкие, только вот кожа вокруг них вздулась и почернела, пошла мелкими нарывами и гнойниками. Омерзительное зрелище.

Охотник выдохнул сквозь зубы, неразборчиво выругался себе под нос и начал аккуратно прощупывать плечо кончиками пальцев. Волк придерживал меня сзади, чтобы от очередной вспышки боли я не потеряла сознание.

– Плохо, – наконец лаконично высказался охотник, поднимаясь на ноги.

– И насколько? – похолодевшими губами я попыталась улыбнуться, но вышла какая-то безобразная гримаса. Охотник проигнорировал мой вопрос, он смотрел только на волка. Его едва заметно потряхивало, и, перед тем как заговорить снова, он запнулся, словно решаясь на безрассудный поступок.

– Надо выбираться отсюда. Я вас выведу. Сможешь ее нести?

– Смогу, – серьезно кивнул волк и сразу же подхватил меня на руки. Он же мельче меня, мелькнула паническая мысль, но спутник легко держал мой вес, словно я была не тяжелее собственного плаща. Мне было бы спокойно в жестких надежных руках волка, если бы я не слышала, как он хрипло, через силу дышит, сдерживая кашель, разъедающий его изнутри.

– Иди сразу за мной, шаг в шаг, – деловито наставлял охотник. – Ничего не бойся. Я проложу для вас новую тропу.

Эти его слова снова заставили меня задуматься: с кем же я связалась? Кого попросила о помощи? Браслет безмолвствовал, не спешил вонзать в кожу иглы боли. Но разве мог человек возникнуть из ниоткуда посреди болота? Разве мог он легко идти по самой трясине, не проваливаясь, оставляя позади себя не черные следы с гнилой водой, а ровную белую тропу?

Нет.

Но охотник мог. И это пугало.

– Как тебе это удается? – В голосе волка сквозило напряжение. Да, он помнил, что именно благодаря охотнику мог безбоязненно оборачиваться человеком, но доверять все равно не спешил.

– Я охотник. – Наш провожатый пожал плечами, не оборачиваясь. – А это не только то, как я добываю себе пропитание. Я заключил договор с лесом – и лес меня не трогает. Ради этого пришлось кое-чем поступиться.

– И чем же? – Теперь в голосе волка звучала неприкрытая враждебность. А я все пыталась сосредоточиться, понять, что в охотнике мне кажется странным. Но жар и лихорадка мешали связно мыслить.

Охотник на мгновение обернулся, приподнял капюшон, чтобы тень перестала скрывать его затянутые бельмами глаза. Полностью белые, без радужки и зрачка, они не пугали, не вызывали омерзения, скорее напоминали неподвижные мутные шарики, вставленные в глазницы. Вот только взгляд охотника ощущался остро и живо, словно бельма вовсе не мешали ему смотреть на меня.

– Как же ты видишь? – через силу выдохнула я.

Охотник снова пошел вперед, прокладывая тропу. Она стелилась шелковой лентой, не проседала под ногами и не засасывала, и этим пугала еще больше. Казалось, что шагаем мы прямо по топи, а тропа – не более чем обман зрения, мастерски наведенный морок. После сегодняшних галлюцинаций я бы ничему не удивилась. Но волк тоже видел тропу.

– Не глазами, но лучше, чем ими, – немного резко отозвался охотник, и я решила больше его не расспрашивать. Похоже, тема ему неприятна, так зачем его мучить? Бросит еще посреди болота…

Я решила не задумываться о странностях охотника и попыталась расслабиться. Жар досаждал уже меньше. Мысли путались, дышалось тоже тяжело, но тошноты и всепоглощающей слабости не было. Да и теперь я верила: все будет хорошо.

На руках волка я чувствовала себя в безопасности. Пожалуй, даже в большей безопасности, чем могла бы себе обеспечить сама. Это было непривычное ощущение: полагаться на кого-то, доверять настолько, что дать себе возможность зависеть от него. Раньше я не могла позволить себе этой роскоши. И не была уверена, что когда-либо позволю еще.

– Зря вы вообще пошли в серебряное царство. О безумии его княгини уже давно ходили весьма подробные и правдивые слухи. И дорога от ее терема шла одна – к самому сердцу Нави. Говорят, княгиня мечтала однажды пройти по тропе до конца и невредимой ступить на Алатырь-камень и объявить себя властительницей всего Навьего царства, чтобы нечисть сама пришла и склонилась перед ней…

– Алатырь-камень… это на нем мы сидели?

Охотник расфыркался, пытаясь сдержать хохот.

– Вы даже до конца тропы не дошли! На ваше счастье. Оттуда уже возврата нет, и не смог бы я вас спасти.

Я прикрыла глаза и прижалась щекой к меховой жилетке волка. От него пахло мокрой шерстью, зверем и лесными травами, но за последние дни этот запах уже стал для меня привычным и почти родным. В голове вертелась какая-то мысль насчет охотника, но я все никак не могла ухватить ее за хвост.

– Отсюда же выбраться можно только водой. Вернее, – охотник вздохнул, – под водой.

Я почувствовала, как поежился волк, но смолчал. Он был умен, несмотря на свой юный возраст, понимал, когда спорить можно, а когда – нет. Интересно, сколько же времени он просидел в избе Яги?

– Как именно под водой?

– До чистой воды дойти нам нужно. Она вся течениями связана, ключами пронизана. В любом озере выйти сможем, в любом притоке. Так и попадем к золотому царству, что на берегу могучей реки стоит.

У него менялся стиль речи. Вот что меня тревожило и волновало все это время. В нашу первую встречу речь охотника была архаична, он пересыпал ее просторечными словами. Сейчас же он говорил как современный человек… пока не вспоминал, что нужно изображать из себя местного жителя. Неужели он тоже был живым? Это бы объяснило и его стремление помочь нам, и прекрасное знание мелких секретов, которые скрыла Яга. Взять хоть тот же талисман для волка! Откуда мне знать, может, на груди охотник носит такой же?

Я наконец успокоилась. Терзавшая меня мысль была поймана и обдумана, все сомнения развеяны. Жар почти унялся, да и боль в руке отступила в тень и ощущалась, только когда я о ней вспоминала. Хотелось закрыть глаза и наконец выспаться.

…Интересно, а как это будет – путешествовать под водой?..

Очнулась я от того, что меня немилосердно трясли за плечо. Хорошо хоть – за здоровое. Местность изменилась: нас окружал густой лиственный лес, светлый и чистый. Где-то даже птичка пела. Тропа сбегала вниз, вдоль обрыва, к песчаной отмели.

Сначала я решила, что мы на берегу моря. Противоположного берега реки не было видно, он угадывался только по плотной утренней дымке.

– Какая же она огромная, – зачарованно выдохнула я. Это место дышало свежестью и жизнью, насколько это вообще было возможно для царства смерти. Здесь было спокойно, и в этом спокойствии не чувствовалось подвоха.

– Огромная? – усмехнулся охотник, помогая мне подняться на ноги. – Судить так только те могут, кто реку Смородину не видел.

В памяти мелькнули обрывки прочитанных сказок и баллад, и я решила, что не хочу видеть реку Смородину.

Чувствовала я себя на удивление хорошо – для отравленной неизвестной тварью. Во всяком случае, я снова могла идти сама. На заплетающихся ногах сделала пару шагов к обрыву, с наслаждением расправила плечи, не обращая внимания на короткие вспышки боли. Разорванная у ворота рубаха все пыталась сползти. Постоянно поправлять ее было больно, и я только плотнее куталась в плащ. Мужчины смотрели на меня с тревогой, волк неслышно следовал по пятам, готовясь в любой момент подхватить.

– Если вы готовы, то идите за мной, – приказал охотник, первым сбегая к воде. Мы поспешили за ним.

За рекой медленно вставало солнце, окрашивая небо и воду в светлые акварельные тона. Тропа упиралась в воду и уводила вглубь, на дно.

– Прошу об одном – не бойтесь, не пытайтесь всплыть, не пытайтесь дышать. Дайте воде увлечь вас на дно, к чистым ключам и белому песку.

– При всем желании – плыть бы у меня не вышло. – Я демонстративно схватилась за раненую руку. Охотник ободряюще улыбнулся:

– Не волнуйся. Во владениях морского царя ты отыщешь помощь.

Мы медленно ступили на воду, и она замерла под нашими шагами, затвердела, словно стекло. Тропа уводила вдаль, к середине реки, прямо навстречу восходящему солнцу. Оно слепило глаза, и я болезненно щурилась, оглядываясь вокруг, боялась пропустить что-то важное.

Нас отделяло от берега шагов сто, под нами зеленела глубина, когда неведомая сила прекратила нас держать и мы рухнули в воду. Мигом намокшая плотная одежда камнем потянула ко дну. Даже помня о советах охотника, я не смогла побороть инстинкты. Я дернулась, нервно пытаясь вдохнуть, и наглоталась горьковатой воды.

Наверное, это меня и удержало от попытки выплыть. Пока я беспорядочно бултыхалась, водоросли оплели мои ноги и мягко, но неуклонно потянули вниз. Мне оставалось только смотреть, как изо рта вырываются пузыри воздуха и поднимаются вверх, где уже виднеется восходящее солнце, зеленоватое из-за толщи воды.

Удушье петлей захлестнуло горло, грудная клетка спазматически сжалась от невозможности вдохнуть. Воздуха! Воздуха! Все слова, все наставления померкли и отступили вглубь. Тело хотело жить, тело хотело к солнцу и теплу и судорожно, неровными гребками рвалось к поверхности, но только погружалось все ниже и ниже, в леденящую темноту дна. Паника, закованная в клетку ребер, заставляла дергаться, бороться, глотать воду, обжигающую носоглотку. Она отступила, лишь когда при очередном бесполезном вздохе вместо воды я втянула в себя воздух – или то, чем можно было дышать.

Река светлела. Зелень осталась наверху, и чем ниже я опускалась, тем чище и прозрачнее становилась вода – если бы не легкое колебание, можно было бы решить, что мы вернулись на сушу и кругом воздух. Водоросли плавно опустили меня на песок, среди мелких ракушек и камней. Рядом уже стояли охотник и волк – им погружение далось проще.

– Не бойся, дыши, – ласково посоветовал охотник. Его голос звучал странно, как сквозь трубу, колебался и менялся. Интонации приходилось угадывать не по голосу, а по мимике.

Только после его слов я поняла, что снова задержала дыхание, как перед погружением. Сделать первый осознанный вдох оказалось неимоверно сложно – все инстинкты кричали, что нужно оттолкнуться от дна, рвануться ввысь, к свету и солнцу, чтобы уже там вдохнуть полной грудью. Когда обходиться без воздуха стало невозможно, я закашлялась, в ужасе ожидая, что вода снова хлынет мне в нос и горло.

Она действительно хлынула – как воздух, так же легко и естественно, и при выдохе вышла обратно, едва колеблясь у моего лица. Пришлось заставить себя сделать пару глубоких вдохов, чтобы убедиться – захлебнуться мне не грозит. Паника недовольным, ворчащим зверьком отступила вглубь, в темноту, готовая в любой момент снова вцепиться мне в горло.

Стоило успокоиться, как укус снова напомнил о себе – ледяным покалыванием и головокружением. На пару мгновений тошнота перекрутила внутренности, перед глазами мелькнули красные круги, и все прошло. Никто даже не заметил короткого приступа.

– Оглянись, – улыбнулся охотник, указывая куда-то мне за спину. Я обернулась так плавно, как никогда не могла двигаться на суше. За моей спиной виднелся высокий терем, сложенный из бревен, камней и песка. Он почти полностью копировал подворье княгинь, за одним исключением – здесь было удивительно чисто.

Ворота стояли нараспашку, и никто не удивился, когда мы вошли во двор как к себе домой.

У самого дна сновали мелкие рыбки, серебристые и черные. Те, что покрупнее, степенно плавали у самой крыши. Огромный сом лежал чуть в стороне у врат, у собственного маленького терема, словно цепной пес у конуры.

Меня одолела робость. Было очень неловко вламываться в чужой двор без приглашения. Нам навстречу вышла статная дама в тяжелом кокошнике и когда-то красивом, расшитом бисером сарафане. Сейчас и от сарафана, и от нижней рубахи остались одни лохмотья. Прорехи обнажали лилейно-белую гладкую кожу.

– Здравствуй-здравствуй, гость дорогой, – улыбнулась она охотнику, блеснув ровненькими, как жемчужинки, зубами. – Долго же ты нас не радовал, в гости не заглядывал. Али дорогу к моему порогу позабыл?

– Что ты, хозяюшка, – разулыбался охотник. – Ради глаз твоих ясных я и с другого края земли бы пришел, да дела неотложные не отпускали, на иных дорогах держали.

– Ох, и льстец же ты, – довольно улыбнулась хозяйка, щуря яркие зеленые глаза, – зачем же сейчас пожаловал?

– Спутнице моей помощь нужна – в зубы нечисти попалась, ядовитые клыки в ране остались. А сам я не лучший целитель.

Водяница окинула меня оценивающим взглядом, особенно долго задержавшись на разодранном вороте, не сочла достойной соперницей и благодушно улыбнулась.

– Что ж, проходите, дорогими гостями будете. – Она посторонилась, пропуская нас в терем, и легко взбежала по ступеням резного крыльца.

В тереме было светло и чисто. Пахло не гнилью и илом, а грозовой свежестью и нагретым на солнце деревом. Водяница поманила меня за собой, а охотника и волка окружили служанки-утопленницы – зеленоволосые и зеленоглазые, с перепонками между пальцев.

– Давай посмотрим, чем помочь могу, – мягко промолвила водяница, усаживая меня на широкую лавку в горнице. Ледяными кончиками пальцев она ощупала мое плечо, от них словно разбегались стрелочки мороза, унимая ноющую боль. Раздвинув ткань и оглядев нарывы, водяница только недовольно поцокала языком.

– Везучая же ты, девица. Яд безлицей смертоносен, меньше чем за оборот солнца убить, изнутри выжечь может. Не попала бы ты ко мне, к полудню сама бы тварью стала, имя свое бы забыла да жертв в лесу поджидала.

Меня передернуло от такой перспективы. Водяница деловито взрезала нарывы бритвенно-острыми когтями, промыла гнойники водой густой и темной из пузатой бутылки, наложила на раны компресс, пропитанный зеленоватой мазью. Из самой глубокой раны она медленно и аккуратно выдавила сломанный полупрозрачный зуб твари, сокрушенно покачала головой.

– Плохо твое дело, далеко яд пошел, до сердца скоро доберется.

Я прикусила губу, пытаясь сдержать слезы.

– Сколько у меня времени осталось? – Голос прозвучал на удивление жалко, я даже сама удивилась. Водяница грустно улыбнулась, погладила по растрепанным волосам, поправила мне сбившийся обруч.

– Не спеши себя оплакивать – в золотом царстве хранится запас живой и мертвой воды. Источники их давно иссякли, ручьи – обмелели, да сама вода волшебная осталась. Если успеешь к золотой царице добраться да сможешь убедить ее водой поделиться, то потеряет силу яд, в крови растворится.

– Что ж, – улыбнулась я, приободряясь. – Еще один повод добиться встречи с золотой царицей! – И уже тише, себе под нос: – Хотя после знакомства с ее сестричками и не хочется.

Водяница все равно услышала и только головой покачала.

– Не стоит золотую царицу бояться. Отроду про нее дурного не слышала.

Повертев полый зуб твари в пальцах, она швырнула его мелкому щученку, вертевшемуся под ногами. Ловко схватив подачку, тот стрелой выскользнул из горницы, унося гадкую вещь подальше.

– Пора вернуться к твоим друзьям, – с улыбкой поманила водяница. – Верно, заскучали они в обществе служанок моих.

Я осторожно встала. Рука слушалась меня с трудом, онемев от холода. Ох уж эта сказочная анестезия!

– А все твои слуги – утопленники? – полюбопытствовала я.

– Конечно, милая! А кому еще на дне прислуживать?

– Ну… – Я замялась, припоминая речную нечисть. – Русалкам?

Водяница довольно расхохоталась, искренне и раскатисто.

– Ох, милая, – она смахнула выступившие от смеха слезинки, – не видела ты русалок! Что с них взять, с девок глупых и легкомысленных! Им лишь бы хороводы водить да мужиков щекотать и на дно утягивать! Только в этом от них и польза – слуг моему муженьку поставляют!

Я поежилась, мигом вспомнив, с кем имею дело. Водяница хоть и дружелюбная, но нечисть. Странно тогда, почему амулеты Яги о себе не напомнили, позволили под водой и с тропы сойти (за ее неимением), и помощь у подводных жителей принять.

Словно почувствовав мои сомнения, водяница ободряюще сжала мою ладонь и поспешила меня утешить:

– Под водой ничего и никого не бойся. В чистой воде все мысли, все намерения видны. Здесь нет места злу и обману, лесному дурману. Ты и помощь нашу принять можешь, и имени своего не скрывать, и удара в спину не бояться. Чистая вода свободна от скверны Навьего царства.

Я уже открыла рот, чтобы возмутиться, что она мысли мои читала, но подумала и только зубами клацнула. Похоже, на подводный мир жуткие законы леса не распространялись. Вот благословенное местечко!

– Не ликуй раньше времени, – разом посерьезнев, предупредила меня водяница. – Не то рискуешь стать одной из моих служанок. Многие приходили сюда отдохнуть от ужасов леса, многие здесь оставались, в сон погружались да утопленниками просыпались. А им, поверь, жизнь – тоска зеленая, их глаз зеленей. Где вам, людям, отдых, нам, подводным тварям, скука.

– Почему ты мне это рассказываешь? Разве тебе не выгодно так количество слуг пополнять?

– Глупенькое дитя. – Водяница погладила меня холодной ладонью по щеке, я ощутила легкое покалывание, как будто на мороз вышла. – В чистой воде и помыслы чисты. Ну зачем мне тебя на вечную тоску обрекать? Ты ведь не от хорошей жизни в лес ушла да с охотником столкнулась.

– Не от хорошей, – согласилась я.

Мы как раз вошли в общий зал, где на лавках у стола устроились мои спутники. Утопленницы вертелись вокруг них, подносили угощение, перебирали волосы, чуть ли не на колени лезли. Волк весь сжался и подозрительно смотрел исподлобья на пересмеивающихся девиц, но не сопротивлялся. Охотник же сидел расслабившись, позволив стянуть с себя плащ и заплести волосы в мелкие косицы. Я наконец увидела его без глубокого капюшона, скрывающего лицо, и удивилась его внешности. Он не был похож на живого человека – скорее на статую, вышедшую из-под резца безумного и гениального скульптора. Я даже усомнилась в своих выводах: а был ли он когда-то живым человеком?

Я поспешила отвернуться. Кому-то, может, и доставляет удовольствие любоваться на бездушный камень, я же предпочитала видеть перед собой обычного человека. Даже черты волка, грубоватые, суровые, но живые, были гораздо приятнее глазу.

Сев рядом с волком и отогнав от него хихикающую утопленницу, я снова обратилась к водянице, поясняя свою мысль:

– Я ищу свою сестру, которую похитил Финист. Говорят, золотая царица почти всеведуща, и я надеюсь, что она подскажет, где мне искать этого мерзавца.

– Вот как? – удивленно приподняла брови водяница, задумчиво поглядывая то на меня, то на охотника. – Давненько я ничего о нем не слышала, но у царицы и глаз зорче, и слух тоньше. Если кому и ведомо, как Сокола отыскать, то только ей.

– Значит, отдохнем да и двинемся в путь, – рассудил охотник, отмахиваясь от особо навязчивой утопленницы. – Надеюсь, тебе легче и силы твои скоро восстановятся.

– Не все так просто, – нахмурилась водяница, нервно покусывая нижнюю губу. Она побарабанила пальцами по столешнице. – Так, девки, все вон, не для ваших ушей разговор!

Утопленницы недовольно загомонили, но разбежались, бросая тоскливые взгляды на остающихся мужчин.

– Во-первых, вашей подруге мертвая вода нужна, пока яд до сердца не дошел, – не тратя время и слова на моральную подготовку, рубанула сплеча хозяйка. – Иначе сама безлицей тварью станет, заблудших караулить будет.

Охотник побледнел, с такой силой вцепился в столешницу, что на дереве вмятины остались.

– И сколько времени у нас есть?

Водяница задумалась. Прошлась по залу, что-то бормоча себе под нос.

– Прошлой ночью луна народилась. После того как она округлится, что-то изменять станет поздно. А в полнолуние превращение завершится…

Охотник облегченно выдохнул и улыбнулся, просветлев лицом.

– Успеем! Твой супруг откроет же нам путь? Если верно помню, до златого царства идти недолго. В прошлый раз от золотых ворот сюда дошел я дней за пять. Но шел я не по течениям, по простым путям…

Водяница покачала головой.

– Течения сейчас закрыты, как и прямые пути. Огромный водоворот их спутал в клубок, завертел и разорвал. Там не пройти – чистая вода смешана с песком, буря бушует, что ни рыбе не проплыть, ни человеку не пройти. А кружным путем добираться вам до следующего новолуния.

Я похолодела. Кажется, шансов у меня все-таки нет. Не успела я погрузиться в отчаяние, как в глубине души вспыхнула ослепительно-яркая искра злости. Не для того я выжила на болоте, не для того убила лже-Марью, чтобы сейчас опустить руки и ждать обращения в нечисть! Должен же быть третий путь!

Кажется, последнее я выкрикнула вслух.

Волк ободряюще обнял меня, утешая и успокаивая. Охотник хмурился, что-то напряженно обдумывал, отколупывая от стола длинную щепку. Водяница одарила меня понимающим и сочувственным взглядом:

– Третий путь есть, но не лучше он водоворота. Тот хоть вас сразу разорвет, кровь в воде растворит, а черные воды вас закружат, дорогу спутают, до смерти блуждать заставят. Так, в черноте и темноте, похоронят.

– Но шанс пройти есть? – серьезно уточнила я, усилием воли заставляя себя выглядеть абсолютно спокойной.

– Есть, – со вздохом согласилась водяница. – Даже быстрее управитесь – время там по-иному течет, а выводят они – если выводят – всегда туда, куда вам надобно. Муженек мой был одним из тех, кто прошел черными водами невредимым. Да только с тех пор он бел как лунь и в безлунные ночи только зазря огонь колдовской жжет.

– Ясно, – усмехнулась я, приподняв уголки губ. – Или пан, или пропал. – Я выдохнула, набираясь решимости сказать вслух то, что для себя я уже решила: – Я рискну. Тем более выбора у меня нет. Раз помирать, то зная, что все средства испробовал, а не сидеть сложа руки, ожидая, когда у меня клыки полезут!

– Нет, – отрезал охотник. – Ты так рисковать не будешь!

Я даже дар речи потеряла от возмущения! Не хватало еще, чтобы каждый встречный за меня решал! Но пока я набирала в грудь воздуха для гневной и громкой отповеди, охотник спокойно продолжил свою мысль:

– Черные воды опасны и непредсказуемы. Ты не угадаешь, с чем столкнешься. Можешь просто вечно блуждать в черноте, искать верный путь. Можешь пройти их легко и быстро, даже не заметив ничего опасного. А можешь столкнуться с тварями, для которых и названия-то нет. Никто не знает, кто может обитать в черной воде. Не так ли, хозяйка?

Водяница кивнула. Она искусала губы до яркого кораллового цвета, явно жалея, что вообще речь про третий путь завела. Охотник продолжил:

– Водоворот можно пересилить…

– Нельзя! – отрезала водяница, побледнев, в уголках глаз заблестели крупные слезы. – Даже мой муженек его унять не может, даже совет водяных его только сдерживает! Нельзя там выжить!

– Можно, – мягко произнес охотник. – Ты же знаешь, милая, что можно. Конечно, придется чем-то пожертвовать, чего-то лишиться… Но шанс есть. Верный шанс, хоть и придется дорого за него заплатить.

– Чем? – Я вздрогнула, когда над ухом раздался резкий и хриплый, похожий на карканье ворона голос волка.

Охотник удивленно на него взглянул, словно не веря в недогадливость волка.

– Жизнью, – тихо подсказала водяница, уже даже не пытавшаяся скрыть, что плачет. – Разумом. Душой. Стать частью водоворота, чтобы пропустить сквозь него тех, кто тебе дорог. Но это действительно верный шанс.

– Верный шанс на смерть! – возмущенно перебила ее я. – Я не позволю кому-то жертвовать своей жизнью ради меня.

– В водовороте погибнет один, в черных водах – все, – попытался убедить меня охотник, но я даже не пожелала к нему прислушаться.

– Во-первых, я никого не зову за собой. – Я с вызовом вскинула подбородок. – Вы вольны сами выбирать свою судьбу, а мне и так помирать! Это ведь только мне важно попасть к золотой царице в считаные дни!

– Ты просто не понимаешь! – в отчаянии схватился охотник за голову, словно мир у него под ногами рушился, а он ничего с этим поделать не мог.

– А во‐вторых, – я перебила его, повысив голос, – я просто не хочу, чтобы ради меня чем-то жертвовали. Тем более жизнью и прочим по списку.

Охотник тяжело поднялся из-за стола, опираясь на руки, навис надо мной, глядя сверху вниз.

– Ты хоть знаешь, куда лезть собралась? – Я поежилась под тяжелым взглядом белых глаз. – Черные воды – это не подводный мир, не часть леса и Навьего царства. Это уже подземный мир, дура!

Я нехорошо прищурилась. Сейчас я решила не обращать внимания на оскорбление, но позже, когда я не буду зависеть от охотника, я ему это обязательно припомню!

– В чем разница? Или подземный мир уже не царство смерти?

– Догадалась? Молодец. – В улыбке охотника не было ничего доброго. – Это в лесу водятся твари и навьи, нечисть и нежить, люди и ведьмы. А в подземном мире ничего нет, кроме древних богов. Кощей – Кощный бог, Морана – тебе, девочка, говорят о чем-то эти имена? И ведь это только те, о ком помнят! Поверьте, я не хочу на своей шкуре узнавать, кто еще может спать в подземном мире.

Повисла тяжелая тишина. В пылу спора мы не заметили, что хозяйка покинула зал, предоставив нам возможность препираться в свое удовольствие. Десяток секунд я молча смотрела на охотника, перекатывая слова во рту, выстраивая и подбирая правильные, хоть и понимала, что все напрасно. Даже если он был живым человеком, лес давно изменил его, съел и перемолол, вылепив из остатков чудовище. Теперь охотник не видит проблемы в том, чтобы пожертвовать чужой жизнью ради своих целей. Вот только своих ли? Какое ему дело, выживу я или нет, отыщу сестру или нет?

– Это только мое дело, – решительно произнесла я, глядя в глаза охотнику. – Я никого не зову с собой и не прошу мне помогать!

– Подумай хотя бы о сестре, ты же ее ищешь! Неужели возможность спасти ее не стоит чужой жизни?!

Я вспомнила сестру. Замкнутого, вечно недовольного подростка, со злым взглядом и грубой речью. Вспомнила наши вечные споры, ее стремление делать все назло. Вспомнила, как она глухо плакала в подушку, когда думала, что я не слышу.

Отдала бы я свою жизнь за шанс ее спасти? Конечно! Но разве я вправе просить кого-то пожертвовать собой?

– Чужой – нет, – твердо произнесла я, поднимаясь и показывая, что разговор окончен. – У меня мало времени. Если не идешь со мной, то хотя бы не отнимай его.

Охотник скрипнул зубами и молча вышел из зала, разве что дверью не хлопнул. Я выдохнула и устало опустила плечи – было ощущение, что я только что выдержала серьезную битву, а победа не принесла мне ни пользы, ни удовлетворения. Не было сил даже обратно на лавку сесть – я так и стояла, повесив руки и бездумно глядя в пол.

Волк встал рядом, развернул к себе и заставил посмотреть в глаза.

– Я все равно пойду с тобой. Я обещал.

Я благодарно улыбнулась, не зная, какие подобрать слова – их попросту не существовало ни в одном языке.

– Тогда не будем терять времени.

16

Где живые не ходят

Водяница подвинула мне плошку с толстыми темно-зелеными водорослями, похожими на лоснящихся червей. Пахло от них йодом и лимоном. Заметив мое брезгливое выражение лица, хозяйка поспешила меня успокоить:

– Не бойся, девица-соколица, ешь спокойно. В темных омутах их выращивают, и другой пищи на дне нет. Они и еду, и воду нам заменяют.

Я с сомнением потыкала пальцем в скользкую водоросль. Тянуть в рот ее не хотелось.

– И не надоедает постоянно одно и то же есть? Тем более так похожее на червяка?

– Надоедает, – со вздохом согласилась водяница. – Говорила я: тоска тут смертная, ничего не меняется, ничего нового не происходит. Вот ряды утопленников пополнятся – уже праздник, хоть лицо новое среди опостылевших, истории свежие да байки забавные. Гости-то редко бывают и не задерживаются, а задержатся – пуще слуг опротивеют.

Опечалившись, она подперла рукой подбородок и задумчиво подцепила ноготками одну из водорослей. Я завороженно следила, как хозяйка легко и изящно всасывает длинную толстую травинку, словно макаронину.

– Лучше не следи за хозяйкой, – мрачно посоветовал охотник. Обеденная трапеза снова собрала нас всех в одном месте. Вокруг стола шмыгали прислуживающие утопленницы. Похоже, они кожей ощущали повисшее напряжение и были непривычно тихи и скромны. – Ты все равно не сможешь так с их пищей управиться. Нам, наземным созданиям, это просто не дано.

– Сноровки не хватает, – во все зубы улыбнулась хозяйка.

Охотник оставил ее выпад без ответа, целиком засунув водоросль в рот и сделавшись похожим на хомячка. Сразу исчезло пугающее очарование его внешности – разве можно бояться того, чей вид вызывает смех?

Осмелев, я попробовала подхватить водоросль, но она выворачивалась из пальцев, как живая. Кое-как схватив несговорчивую пищу всей пятерней, я с трудом запихнула ее в рот. Вкуса она не имела, хоть и была мясистой и водянистой. Но голод и жажду она действительно утоляла отменно – с трудом проглотив одну, на миску с остальными водорослями я смотрела со все возрастающим отвращением. Жителям подводного царства остается только посочувствовать, они-то вынуждены это каждый день есть!

– В черных водах ни студеных ключей нет, ни еды. Так что, – хозяйка одарила меня сочувственным взглядом, – придется вам с собой запас водорослей взять.

– Надо – возьмем, – смиренно вздохнула я. Сколько бы времени ни занял путь по черным водам, есть и пить что-то придется. Но все наши запасы отсырели и пришли в негодность, пока мы погружались в воду, а бурдюк не пополнить – чистыми водами можно дышать, но не пить. А до ближайшего ключа с обыкновенной водой, по словам хозяйки, идти несколько суток.

Я уже заканчивала штопать рубаху, когда в горницу вошел охотник. Я недовольно на него покосилась и только сильнее закуталась в плащ, чтоб не смущать его голым телом.

– Я иду с тобой.

Голос охотника был тверд. Он не просил и даже не сообщал – он ставил перед фактом. Я хмыкнула, задумчиво покрутив в пальцах золотую иголку – железо в чистой воде ржавело, как и в обычной речной, так что почти все вещи в подводном царстве были из золота и серебра.

– И почему ты передумал?

Охотник пожал плечами, старательно глядя в стену.

– Мне будет жаль, если вы по дурости сгинете в черных водах.

– Не боишься сгинуть сам?

– Если и сгину, – тут он усмехнулся, – то осознавая, что сделал все возможное, чтобы вас вытащить.

Помолчав, он добавил уже тише:

– Я себе не прощу, если с тобой что-то случится.

Он снова говорил простым языком, без архаизмов. Словно ненадолго приподнял маску, обнажая истинное лицо.

– Что ж, – со вздохом я сделала последний стежок, закрепила нить, – я тебя за собой не тянула. А теперь выйди, я оденусь.

Он изобразил издевательский поклон и оставил меня одну.

Мне было страшно. До одури, до стука зубов, до испарины на лбу. Я боялась спускаться в черные воды, в мертвые воды, но еще больше я боялась стать нечистью. Буду честна сама с собой: если бы не раздающееся в ушах тиканье часов, отсчитывающих отмеренное мне время, я не стала бы рисковать. Пошла кружными, но безопасными путями, пусть это и не ускорило бы спасение Марьи. Я не была готова рисковать своей жизнью только ради того, чтобы увидеться с ней побыстрее. Это, в конце концов, не рационально.

А если быть совсем честной, то я предпочла бы ее спасти, вовсе не видясь с ней.

Водяница обещала сама открыть нам переход. Она и охотник уже ждали нас за воротами терема. Я старательно делала вид, что не трушу, хоть для этого и пришлось сжимать кулаки так, что короткие ногти больно впивались в ладонь – иначе дрожь в пальцах меня бы выдала.

В глаза бросилось копье в руках хозяйки – тонкое, с длинным острым наконечником, выточенным из блестящего черного камня.

Когда мы подошли, охотник кинул мне в руки моток веревки. Один край уже был обвязан вокруг его пояса.

– Обвяжите себя – иначе потеряемся. Ты, – он кивнул мне, – в центре.

Я послушно обвязала веревку вокруг талии и передала ее конец волку. Тот смотрел на охотника с подозрением, словно постоянно ждал подвоха, но его указания выполнил. Водяница окинула нас печальным взглядом:

– Я надеюсь, судьба будет милостива к вам, как и к моему супругу. – Она вручила копье охотнику. – С этим копьем супруг мой вышел из черной воды. Он мало говорил о нем – только то, что вырвал его из камня и прорубил обсидиановым наконечником себе путь. Пусть же оно послужит вам и защитой, и талисманом на удачу.

– Благодарю за подарок тебя, хозяйка, – поклонился охотник. – Я буду беречь его как зеницу ока, чтобы при встрече передать твоему мужу вместе с поклоном.

Водяница махнула нам рукой, чтобы мы следовали за ней. Сдернула с шеи нитку коралловых бус, и камешки посыпались вниз, но не опустились на дно. Алые бусины повисли в воде, словно капли крови, через равный промежуток, отмечая наш путь. Как только они замирали, чистая вода вокруг каждой из них начинала темнеть, разрастаться черным ореолом, словно акварель с кисти.

Чем дальше мы шли, тем чернее вода становилась вокруг каждой следующей бусины, и когда над песком повисла последняя, темное пятно расплылось вокруг нее таким облаком, что запросто скрыло бы человека.

– Идите, – шепнула водяница. Охотник шагнул вперед, не раздумывая, веревка потянула меня следом, не давая возможности смалодушничать в последний момент. Я только успела оглянуться на хозяйку, заметить печаль в ее глазах. Она подняла ладонь в прощальном жесте – то ли благословляя, то ли навеки прощаясь с нами, как с покойниками.

С тяжелым сердцем я шагнула вперед и перестала что-либо видеть.

От чистой воды черные воды отличались не только цветом. Беспроглядная тьма, лишенная малейшего источника света, пугала – первая мысль была о потере зрения, и разум ударился в панику. Я задрала голову, надеясь разглядеть хоть что-то в толще воды над нами, но тщетно. Одинаковая глухая чернота окружала со всех сторон.

Черная вода не мешала дышать. Так же, как и чистые воды, она входила в легкие и покидала их, отдавая необходимый кислород. Но у черной воды был едва угадывающийся привкус, едва заметная горечь. Сначала я не обращала на нее внимания, решив, что сама накрутила себя, но после нескольких минут начало першить горло.

Мы шли медленно – скорость задавал охотник, первый в цепочке. Натянутая веревка влекла меня за ним. Я ощущала себя козой на веревочке. Конечно, можно схватиться за кинжал, перерезать веревку и самой выбирать путь в черноте. Но мне очень хотелось верить в охотника, в то, что он знает, куда идет и куда ведет нас.

Надеюсь, нас не постигнет судьба брейгелевских слепых.

Здесь не было песка. Мы шли по камню, и сквозь мягкую подошву сапог я ощущала широкие трещины, изрезавшие его причудливой паутиной. Вода вокруг едва дрожала – то ли от нашего движения, то ли от чего-то большего, скрывающегося в темноте. Хорошо хоть, звуки здесь были: я слышала, как охотник постукивает пятой копья по камням, опираясь на него при ходьбе.

Абсолютная тишина свела бы здесь с ума. Без слуха, без зрения, практически без осязания легко поверить, что ты уже погиб, сам того не заметив. Не это ли сгубило других путников?

Мне почему-то представлялось, что черные воды похожи на дно океана, где обитают гигантские спруты и слепые пучеглазые рыбы с распахнутыми пастями и огоньком перед ними. Скучная, неменяющаяся тьма меня разочаровала, но я поспешила себя одернуть: пусть уж лучше будет скучно, чем страшно.

– Осторожней, – раздался приглушенный голос охотника. – Мне кажется, за нами наблюдают.

Я прислушалась к своим ощущениям, но ничего не заметила. Молчали и талисманы Яги. Впрочем – последнее и неудивительно: я не нарушала данные ею правила. Иногда мне начинало казаться, что я различаю в черноте плавные очертания то ли гигантских существ, то ли развалин храмов и дворцов, но это было не более чем игрой зрения.

Пусто и мертво было в черных водах. Если и спало здесь древнее позабытое существо, оно не спешило пробуждаться. Да и не могла я припомнить в сказках тварей, облюбовавших самое дно океана.

А Ктулху все-таки уже относится к другой мифологии.

– А разве может здесь что-то быть?

– Вполне, – раздался из-за спины задумчивый голос волка. – Мир возник из воды. Возможно, именно это море существовало еще до начала времен.

– А что было до воды?

– Она всегда была, тьма и соленая вода. Еще до богов. Еще до жизни.

– Замолчите! – отрывисто приказал охотник. Стук копья по земле стих, и я остановилась, опасаясь столкнуться с охотником.

Но все было по-прежнему тихо и спокойно. Я не знаю, сколько мы так стояли, прислушиваясь к тишине. Я досчитала до ста, но мне показалось, что прошли часы – время здесь действительно текло своеобразно. Я уже потеряла терпение и хотела предложить продолжить путь, когда раздался первый звук: треск, показавшийся громоподобным в тишине.

Я завертела головой, пытаясь понять, откуда он исходил. Получалось, что спереди, прямо перед нами.

– Эй, охотник! – шепотом позвала я. Тишина.

И тут я поняла, что не чувствую натяжения веревки.

Я схватилась за обрывок, оставшийся висеть у меня на поясе. Медленно перебрала по нему пальцами, нашла край. Долго ощупывала, не веря своим ощущениям: кончик веревки был твердым, с жесткими уголками, словно обугленный.

– Эй, – шепотом позвала я. – Охотник! Волк!

Тишина. Я пошла вперед, вытянув руки, потом побежала. Но вокруг была пустота, никого и ничего живого. Я остановилась, пытаясь услышать шаги своих спутников, но гулкий шум крови в ушах заглушал любые звуки. От тяжелого дыхания только сильнее першило в горле, до неудержимого кашля.

Кое-как выровняв дыхание, я закрыла глаза, хоть и так ничего не видела, и попыталась сосредоточиться на других чувствах. Я сама толком не знала, что хотела ощутить: колебания воды вокруг от чужих движений, услышать отголосок крика, почувствовать дрожь камня под ногами… Но не было ничего, словно я полностью лишилась всех пяти чувств, оставшись в глухой темноте, без какой-либо информации об окружающем мире.

Чувствуя приближающуюся волну паники, я упала на колени, вцепилась пальцами в каменное дно, ощупала края трещин. Я заставила себя успокоиться – хотя бы осязание мне не отказало. Ощущение холодного неровного камня под пальцами успокаивало. Теперь растрескавшееся дно было моей точкой отсчета в абсолютной пустоте, единственной постоянной константой в океане неизвестности.

Я сглотнула, поняла, что не смогу подняться, оторвать руки от камня. Это было бы невыносимо, словно на мгновение обрести зрение и слух и тут же снова ослепнуть и оглохнуть. Загнав поглубже сдавившие горло рыдания, я медленно поползла вперед, тщательно ощупывая камень перед собой. Вдруг охотник и волк не потерялись, а лежат на дне, сраженные неведомыми силами, и им еще можно помочь? Вдруг я найду что-то, что поможет мне ориентироваться в черноте этих вод?

Теперь я понимала, как была самонадеянна, решив сюда сунуться. Похоже, моя глупая смелость стоила жизни и волку, и охотнику, а мне самой остается просто сгинуть в темноте, превратиться в нежить, похороненную под толщей земли и воды, в тишине и одиночестве. Не выдержав, я села и разрыдалась, даже не пытаясь успокоиться, слезы стекали по щекам, растворялись в черной воде, и при дыхании я чувствовала солоноватый привкус, как у воздуха на морском побережье.

Воображение рисовало змееподобных чудищ, медленно скользящих надо мной. Их гладкие лоснящиеся тела свивались в спирали, переплетались замысловатыми узлами в неторопливом и непонятном танце. Как наяву я видела их мелкие слепые глаза, огромные пасти с загнутыми зубами, антрацитовую чешую на теле. Мне безумно хотелось, чтобы эти монстры существовали на самом деле, скользили вокруг меня, разевая чудовищные пасти, ибо осознание абсолютного одиночества было невыносимо.

Прорыдавшись, я медленно поползла дальше, все так же тщательно ощупывая края каменных трещин. Их рисунок возникал под закрытыми веками, складывался в элементы гигантского замысловатого узора. Линии трещин серебрились под веками, разбегались тонкой паутинкой, превращаясь в очертания огромной змеи. Я не знала, то ли это мое воображение шалит, то ли из трещин действительно складывается цельный рисунок. Пожалуй, это единственный вопрос, которым я смогу занять свой разум в оставшееся у меня время.

Я обессиленно легла на дно. Зачем куда-то ползти, пытаться что-то сделать, если у меня остались считаные дни? Я не справилась. Надо с достоинством принять поражение, а не суетиться, как хомяк в колесе. Просто уснуть. Я легла на спину и закрыла глаза, представив, как надо мной проплывают киты, как в старой песне.

От неожиданной мысли меня прошиб озноб. Водяница говорила, что здесь время течет иначе… То есть до превращения у меня может оставаться как несколько дней, так и целая вечность. Целая вечность в темноте, в сознании, наедине с собой и самыми мрачными мыслями о тех, кого я подвела.

Приободренная настолько мрачными перспективами, я перевернулась на живот и снова ползком двинулась вперед. Нет уж, сколько бы времени у меня ни оставалось, я собираюсь использовать его целиком, чтобы в самом конце посмотреть в глаза своей совести и сказать: «Я сделала все, что могла».

Видимо, я взяла слишком резкий старт. На одной из трещин рука соскользнула вниз, сдирая кожу о неровный камень. Тихонько взвыв, я ощупала руку, пытаясь понять, насколько сильно поранилась. Кажется, ничего серьезного, но без зрения не понять, то ли это кровь по руке течет, то ли черная вода вокруг колышется.

Я даже лизнула ладонь, но так ничего и не ощутила. Вздохнув и морщась от боли, я поползла дальше.

Темнота постепенно начала светлеть, сквозь мутную толщу черных вод я уже могла разглядеть трещины на камне на расстоянии вытянутой руки. Не веря своим глазам, я встала, нервно оглядываясь. Это не вода светлела, это откуда-то из глубины пробивался красноватый свет, как от лавы.

Сглотнув, я отступила от трещины, испугавшись, что раскаленная лава сейчас вырвется вверх, но вода вокруг даже не потеплела. Зато света стало столько, что я смогла разглядеть, как из маленькой, но глубокой ранки на запястье вытекает кровь, акварелью растекаясь в воде.

– Живая кровь, – тихий шипящий голос раздавался прямо в голове, заглушая мои собственные мысли. – Живой дух… Зачем, смертная, ты потревожила мой сон?

– Кто ты? – во весь голос крикнула я, оглядываясь вокруг, но я по-прежнему была одна.

Тихий смех неведомого существа я ощутила как вибрацию камня под ногами, свет пульсировал, то разгораясь нестерпимо ярко, то почти потухая.

– Змея.

– Змея?! Где ты, почему я тебя не вижу?!

Я вертелась на месте, стараясь не свалиться в расширяющиеся трещины, судорожно оглядывалась, ожидая, что чудище вынырнет из темноты за моей спиной и проглотит меня. Но оно только смеялось, и земля тряслась под ногами, что я не удержала равновесия и упала на колени.

– Глупышка. Я здесь. Я везде. Я и есть изначальные воды.

Я передернулась, представив, что нахожусь внутри говорящей змеи, но, слава богу, черные воды меньше всего походили на чьи-либо внутренности.

– Я тебя разбудила? – Я попыталась унять дрожь в голосе. – Прости. Я всего лишь хотела быстрее добраться до золотого царства!

– Глупышка, – снова прозвучало в моей голове, и мне почудился некий покровительственный оттенок. – Смертная, ты даже не представляешь, какие силы пробудила. Что ж ты так спешила?

– Мне нужно найти мою сестру и спасти ее! – Я почти кричала, задрав голову, словно говорила с Богом. Хотя, боюсь, существо, которое воплощает собой эти темные безжизненные воды, гораздо, гораздо значительнее Бога.

– Сестру? – переспросила невидимая Змея с сомнением, словно пробуя слово на вкус и не понимая его. – Зачем тебе ее спасать?

Я опешила. Как это объяснить, зачем?! Это же сестра, причем младшая сестра!

– Я должна, потому что я – ее старшая сестра, я ответственна за нее, я должна ее беречь и защищать!

– То есть это твой долг? Твое предназначение? Интересно… – В голосе Змеи я уловила заинтересованность, словно безумно древнее существо столкнулось с забавной загадкой. Наверное, так люди изучают жизнь насекомых, пытаясь понять, какие инстинкты ими руководят. – А что будет, если ты не выполнишь свое предназначение?

– Моя сестра погибнет, а моя жизнь потеряет смысл, – честно ответила я, вспомнив шок, обрушившийся на меня с исчезновением Марьи.

– Ты умрешь?

– Нет. Но это будет уже не жизнь, а бессмысленное, бездумное существование.

– Но это и есть ваша жизнь, – рассмеялся бесплотный голос.

Меня начало потряхивать от злости. Эта тварь изучает меня, словно под микроскопом, препарирует не то эмоции, не то мысли и веселится! Как ребенок, отрывающий крылышки бабочке!

– Помоги мне!

– Зачем? Ты забавная. Ты живая, я никогда раньше не видела живых! За тобой интересно наблюдать.

Кем бы это чудовище ни было, оно действительно походило на ребенка. Я облизнула губы, ощутив горьковатый вкус воды с едва заметными металлическими нотками – привкусом моей же крови.

– Чего ты хочешь? – Я не колебалась. Я не знала, что могу предложить этой древней безумной твари, но готова была отдать все, что она попросит. Но все равно оказалась не готова к ее ответу.

– Ничего. От рождения мира я сплю в темных и соленых водах, жду, когда весь мир присоединится ко мне в своей колыбели, погрузится в дрему без снов. Но хочу ли я дождаться? Нет, не хочу.

Алое сияние в трещинах начало медленно потухать, словно Змея снова засыпала или удалялась, покидала меня, оставляла в темноте, тишине и одиночестве. Подхлестываемая паникой, я крикнула:

– Но тебе же скучно спать и ждать, так? Помоги мне – и я облегчу твою скуку!

Свет разгорелся с новой силой. Теперь в его пульсации чувствовалось нездоровое любопытство. Обереги Яги кольнули болью, но неуверенно, словно сами не знали, можно ли защититься от хтонической твари.

– И как же?

Шипение в ушах стало медовым, горло словно тугой чешуйчатой петлей захлестнуло. Грудная клетка дергалась с каждым судорожным неглубоким вздохом.

– Мои сны, – одними губами прошептала я. Слова горчили на языке, застывали капельками крови на искусанных губах, и я не сомневалась, что еще пожалею о своем предложении. – Забери мои сны. Ты будешь спать, и тебе будет сниться то, что могло присниться мне. Ты сможешь посмотреть на мир живых, когда я выберусь. На других людей – они интереснее меня, клянусь! Ты…

– Хватит, – рассмеялась Змея, и хватка на шее ослабла. – Мне нравится твое предложение. Пожалуй, это справедливый обмен. Я помогу тебе добраться до золотого царства.

Горло снова сдавило – на этот раз от облегчения. Я и не думала, что мне удастся уговорить древнее существо помочь мне. Я сглотнула. Остался последний штрих – отыскать моих спутников.

– Со мной были двое мужчин, мы были связаны, чтоб не потеряться, но веревка оборвалась. – Я показала обрывок, все еще висящий у меня на талии. – Ты сможешь вытащить и их тоже?

– Смогу, но они-то не платили мне своими снами.

– У них нет снов, – быстро перебила ее я. – Они так много времени провели в Навьем царстве, что больше не видят снов. Им нечего тебе предложить. За них прошу я.

Смех звучал в ушах нескончаемым шорохом жесткой чешуи.

– Ты уже отдала свои сны. Что ж ты еще мне предложишь, глупая девочка?

Я молчала и кусала губы, пока соленый вкус во рту не стал нестерпимым.

– Забирай что хочешь, – глухо выдохнула я, – только помоги нам.

– Вот как? Мне нравится твоя решительность, глупая смелая девочка. Может, и твои сны повеселят меня не хуже, чем ты сама. Ты нравишься мне, и я не возьму более того, о чем уже условились.

Я вскинулась, слова благодарности застряли в горле, и прежде, чем я успела выдавить хоть что-то, черная вода, которой до этого спокойно я дышала, вмиг обернулась водой морской, соленой, горькой. Она хлынула мне в рот и легкие, и я закашлялась, чувствуя, что задыхаюсь. Мощное течение подхватило меня со дна, швырнуло вперед и вверх, повлекло, вращая меня, словно щепку.

Я не пыталась бороться с течением, только жмурилась и старалась не дышать, чувствуя, как горят легкие от недостатка кислорода. Я молилась об одном – лишь бы не захлебнуться, не потерять сознание: погибнуть сейчас, когда самое страшное испытание позади и божество изначальных вод несет меня к цели, будет нестерпимо обидно!

Пытка закончилась внезапно. Вот я чувствовала бурление воды вокруг меня, волны перебрасывали мое тело, то выталкивали вверх, то снова влекли ко дну, и вдруг – ничего нет, я лежу животом явно на чем-то твердом. Только в ушах то ли все еще вода шумит, то ли смех Змеи угасает:

– Удачи тебе, смертная, побереги себя для самых забавных сновидений!

Я закашлялась, выхаркивая соленую воду. Горло щипало, из носа капало, а волосы облепили лицо. С трудом усевшись, я откинула пряди с лица и попыталась проморгаться. После сплошной черноты изначальных вод дневной свет меня слепил.

– Эй, – тихонько позвала я, не дожидаясь, когда зрение восстановится. – Волк, охотник, вы здесь?

Больше всего я боялась, что мне никто не ответит, что Змея, по каким-то ведомым лишь ей причинам, вытащила только меня. Но сквозь шум в ушах я все же расслышала хриплые и неуверенные голоса друзей.

Я рассмеялась от облегчения, но смех быстро перешел в кашель, и я снова повалилась на землю. Чувство было такое, словно на мне весь день пахали. Болезненно ныли все мышцы, я не представляла, где взять сил, чтобы снова пошевелиться. Просто лежала и наслаждалась солнечным теплом на коже.

Вот только шум вокруг беспокоил меня все больше, постепенно слух начал из общего фона вычленять взволнованные человечьи голоса, и тревога взбодрила меня вернее плети.

Прищурившись и прикрывшись ладонью от слепящего солнца, я приподнялась на локте, пытаясь хотя бы определить, куда нас занесло. Мы втроем лежали на вымощенной желтоватыми булыжниками мостовой, у самого края пруда, из которого, похоже, и вынесла нас волна. Ничего удивительного, что вокруг начала собираться толпа любопытных людей.

Под их тяжелыми неподвижными взглядами хотелось съежиться и исчезнуть. Их гнев, их страх ощущались кожей. «Как посмели вы нарушить размеренную нашу жизнь? Как посмели вторгнуться в покой и порядок?» Они стекались к нам со всех сторон, все плотнее и плотнее обступали, теснили назад, к воде.

Так упорядоченное отвергает хаос.

Но струсить перед ними, да после разговора с хтонической змеей, было бы совсем глупо. С горем пополам встав на ноги, я обратилась к собравшейся толпе, все еще болезненно щурясь:

– Уважаемые! Я хочу встретиться с золотой царицей! Кто-нибудь сможет проводить меня к ней?

На площади установилась такая тишина, что стало слышно, как капли воды с кончиков волос падают и разбиваются о камни. Я постаралась представить нашу троицу со стороны и вздрогнула: да уж, три замызганных оборванца, выброшенные волной из спокойного прудика в центре города, могут вызвать что угодно, кроме доверия.

Но одна девушка все же к нам подошла. Невысокая и бледная, с блеклыми и ломкими соломенными волосами, в светло-желтом сарафане, она напоминала колосок пшеницы, подгнивший после долгих дождей.

– Госпожа, извольте следовать за мной, – едва слышно прошелестела она, – я провожу вас к царице, моей хозяйке.

Я кивнула. Из-за слишком яркого света все еще приходилось щуриться, и я не могла разглядеть ее лицо и понять, что же с ней не так. Девушка-служанка казалась мне неправильной, слишком неживой, словно была превращена в человека из больного цветка.

Она казалась мне несъедобной.

В городе было жарко, но после таких мыслей меня прошиб озноб.

Я покорно шла за девушкой, щурилась ей в затылок, постоянно прикрывая глаза от света. Солнце шпарило немилосердно, но пропитанная соленой водой потяжелевшая одежда приятно липла к телу, охлаждая его. На шаг позади меня шел волк, я ощущала его дыхание и едва заметный запах – пряный, как от хорошо прожаренного мяса. Я даже мечтательно облизнулась, осознав, насколько же я голодна. Сейчас меня устроило бы даже сырое мясо. Даже еще живое, бегающее, из которого так весело вырывать кровоточащие куски плоти…

Мое состояние меня пугало.

Ранка на запястье, кстати, уже затянулась, даже рубца не оставив.

17

Не все то золото

Царица встретила нас в саду.

Я настороженно оглядывалась вокруг, не веря собственным глазам. Кажется, мы попали как раз в то самое дивное царство, не раз описанное в сказках. Из-за ослепительно-яркого солнца небо казалось раскаленным добела, солнечные лучи отражались от гладких и блестящих, словно лакированных, яблок, таких огромных, что едва помещались в ладони. Они тянули к земле ветви с крупными, очень жесткими листьями удивительного серебристого цвета, как у тополя.

Я любовалась затаив дыхание, но все время стараясь забиться в тень. В лесу царила хмурая, затяжная осень, но здесь сияло жаркое лето, яростное и обжигающее. Цветы благоухали так, что от смешения ароматов свербело в носу, их яркая, вызывающая красота бросалась в глаза. По привычке я присматривалась, искала подвох, но не находила.

Золотая царица была прекрасна, особенно по сравнению с сестрами. Ее лицо дышало свежестью и молодостью, на щеках играл румянец, а волосы, заплетенные в толстые, тугие косы, мягко блестели.

Все это благоденствие настораживало меня еще больше. Чем ярче блестит наживка, тем острее будет крючок.

– Вы можете называть меня Василисой Премудрой, – открыто глядя нам в глаза, сказала царица. Это было первое имя, услышанное мной в Навьем царстве. – Я достаточно сильна, чтобы не скрывать имени. От вас, впрочем, я назваться не требую. Понимаю: скрытые имена – ваша единственная защита.

– Я… эээ… да, спасибо, – пробормотала я, потупившись. Глядеть на Василису было больно – она ослепляла. Даже сидя на лавке с вышиванием в руках, она умудрялась одаривать нас высокомерными взглядами. Лучше смотреть на ее руки. У нее были тонкие, очень изящные пальцы, как у арфистки. Золотая игла постоянно ловила солнечные лучи, блестела в белых пальцах огненным росчерком, оставляя на полотне алые цветы.

Я сморгнула навернувшиеся слезы, отвела взгляд. Самым краем глаза я заметила алые пятна на лилейно-белых ладонях царицы. Сначала решила, что это не более чем тень от вышивки, но быстро сообразила: Василиса вышивает нитками, смоченными в собственной крови. Какое же колдовство творит царица, что даже пальцев собственных не жалеет?

– Я Соколица, – прозвище соскользнуло с губ легко, став незаметно мне ближе родного имени. Оно и злило меня, и придавало сил, напоминало о беззлобном смехе Яги, о ее издевке: соколица – да вслед за соколом. – Это мой спутник и защитник, волк. Я пришла просить о помощи.

– Вижу, – степенно кивнула Василиса, глядя на меня с зоологическим интересом. – Яд нежити тебя насквозь пропитал, сама медленно нежитью становишься. Не будь ты живой, я с большим удовольствием проследила бы обращение до конца. Да и пригодилась бы мне послушная безлицая тварь.

Я недовольно фыркнула, скрывая страх. Пожалуй, в цинизме царицы не было ничего удивительного, к тому же я чувствовала, что она скорее проверяет нас, провоцирует. Сильнее меня удивило, что она разгадала, что мы живые. Неужели после черных вод действие ритуала Яги прекратилось?

Василиса читала мои мысли как открытую книгу:

– Соколица, запомни: я не слабее Яги. И уж увидеть среди нежити живых мне не составляет труда. Нет, я вас не выдам. Да, я вам помогу. Еще вопросы? Если вам больше нечего мне пока сказать, то слуги проводят вас в ваши покои. Тебе, Соколица, лучше избегать солнца, пока превращение в нежить не будет обращено вспять.

Сияющий сад мы покидали в молчании. Высокомерие царицы не задевало – чего еще ждать от могучей колдуньи, способной помериться силой с самой Ягой? Но вот ее речь… резкие, хлесткие фразы били наотмашь, и привычнее их было бы слышать в моем времени – времени стекла и бетона, а не среди деревянных теремов и яблочных садов.

Нам выделили целое крыло – похоже, царица уважала чужое право на личное пространство. Служанки принесли нам чистую одежду и еду и бесшумно удалились. Они не выглядели зашуганными, как в медном или серебряном царстве, и служили царице отнюдь не из страха.

Волк новую одежду проигнорировал, остался в шкурах.

– Сроднился я с ними, – немного застенчиво пояснил он, когда в маленькой общей зале я жадно глотала пирожки с молоком. – Второй кожей стали. Да и без них не смогу волком обернуться.

– А это слишком полезный навык, – согласно кивнула я. В отличие от названого брата, я не стала пренебрегать возможностью сменить грязную, изодранную одежду. Увы, пока мне предложили только нижнюю рубаху, длинную, расшитую по подолу угловатым узором, и несколько сарафанов, отличающихся лишь цветом и вышивкой. Я схватила первый попавшийся и надеялась позже сменить его на привычную мужскую одежду. Дольше возилась с амулетами Яги – браслеты и пояс снять так и не удалось, пришлось старую одежду срезать по частям и вытаскивать из-под украшений. Теперь их скрывала нижняя рубаха, неудобная и путающаяся в ногах. В ней даже за пазуху ничего не спрятать! Правда, и прятать уже было нечего. Перо пропало, и я так и не могла вспомнить, когда. Думать о том, как же мне без него искать Финиста, было тяжело и тревожно.

– Куда делся охотник… – Я задумчиво вздохнула, отодвигаясь подальше от окна и стараясь забиться поглубже в тень. Волк только пожал плечами. Его исчезновение нашего провожатого совсем не печалило.

Я даже не могла сказать, когда точно охотник решил нас покинуть. В терем царицы мы шли все вместе, вслед за блеклой служанкой. Я даже успела пожаловаться ему, что мне невыносимо жарко, но вот вспомнить, что он ответил, не получалось. Но отвечал точно!

Я нахмурилась, покосилась на волка, но тот только равнодушно пожал плечами. Мол, раз тебе эта загадка интересна, сама и разгадывай. Вздохнув, я прикрыла глаза, пытаясь восстановить в памяти цепь событий. Получалось на удивление легко, вот только охотник из нее все время выпадал. Если бы я не убеждала себя, что еще у пруда он был с нами, то уверилась бы, что из черных вод он не вышел.

А если вспоминать не самого охотника, а копье, которое дала ему водяница? Его я точно помню лежащим у пруда! И даже какое-то время помню его глухое постукивание по неровной брусчатке. А потом я словно забыла о нем, перестала обращать внимание на звук, увлеченная своими переживаниями.

И охотник исчез. Что ж, хочется надеяться, что по своей воле, даже если навсегда.

Ближе к вечеру, когда закатное солнце окрасило деревянные стены в зловещий красный цвет, к нам заглянула одна из служанок. Теперь я точно была уверена, что она не человек – слишком тихая, покорная, не испытывающая ни страха, ни робости девушка терпеливо ждала, пока мы доедим и соберемся. Я спешно запихивала в рот очередной пирожок, на этот раз с мясом, но сытости не чувствовала – наоборот, в животе только громче урчало. Тем более рядом был волк – запах псины от его шкур, от которого раньше свербело в носу, теперь казался ужасно аппетитным. Слава богу, сам волк аппетитным не выглядел.

Служанка проводила нас в покои Василисы, светлые и просторные. Под потолком тускло светились магические шары: крошечные огоньки танцевали за толстым матовым стеклом. На спокойный приглушенный свет мои глаза реагировали не так болезненно, как на солнечный, но щуриться все равно приходилось.

Василиса все еще вышивала, сидя у окна. На ткани расцветали алые маки, огромные, похожие на расплывшиеся пятна крови, и от вышивки веяло такой силой, что даже у меня начало покалывать кожу, волк же болезненно морщился и старался держаться позади.

Сделав последний стежок, царица отложила рукоделие и внимательно всмотрелась в меня.

– Вовремя. Некоторые изменения в твоем теле уже необратимы, – спокойно заметила она, словно говорила о чем-то незначительном, вроде перемены погоды. Я едва сдержалась, чтобы не зашипеть. В конце концов, она вовсе не обязана нам помогать.

– Ложись, – велела Василиса, указав на широкую лавку. – Чтобы спасти тебя, мне придется сначала убить – только так можно остановить действие яда в твоей крови. Но мне нужна плата.

Волк дернулся на этих словах, едва слышно зарычал. Я чувствовала его желание вцепиться в горло царицы, как свое, и, прежде чем покорно лечь, чуть крепче сжала его пальцы. Нам все равно больше некому верить и не на кого надеяться.

Василиса встретила горящий взгляд волка и на удивление спокойно и серьезно ответила на клокотавшие в его глотке вопросы:

– Клянусь своей силой, я собираюсь помочь, а не навредить.

Волка это не успокоило, но он шагнул назад, к дверям, чтобы не мешать.

– Какая плата? – Лежать на лавке было жестко и неудобно. Я подозревала, что одним глотком живой воды дело не обойдется, но и такого кошмара не ожидала. Царица так обыденно говорила о моем убийстве, словно речь шла о стрижке ногтей, но ее умиротворенность не успокаивала, отнюдь. Я смотрела на ее молодое безразличное лицо, похожее сейчас на лицо маньяка, и едва сдерживала дрожь. Хотелось вскочить с лавки и с воплями унестись прочь – желательно не только из терема, но и из золотого царства.

– Расскажи, – медленно сказала Василиса, поигрывая деревянным стилетом в руке, – что вы сделали с моей средней сестрой? Признаться, я была удивлена, когда она прекратила чинить козни.

– Она убивала нечисть и выпивала их кровь. Она забирала их силу, светилась серебряным светом, и этот свет ее и убил. Она хотела подчинить моего спутника, посчитала его, принявшего волчье обличье, за волшебного зверя. Меня же, – тут я фыркнула от смеха, – посчитала волшебницей сильнее тебя. Предлагала уничтожить твое царство…

– Даже так? – На лице Василисы мелькнула заинтересованность. – Зареслава всегда была глупа, самолюбива и неразборчива в средствах. Даже жаль, что она не смогла остановиться вовремя. Я сама хотела убить ее.

Я поежилась, радуясь, что не проговорилась о вкладе волка в смерть серебряной княгини. Что-то мне подсказывает, что не стоит царице знать, что мой друг – шаман-недоучка.

– Ты принесла хорошую весть, Соколица, – ласково улыбнулась Василиса, и от ее улыбки меня мороз продрал по коже.

Она шагнула ко мне и одним ударом вогнала стилет прямо в сердце.

Боли не было. Скорее – недоумение. Я ожидала тьмы и мучений, но вместо этого из-за спины царицы смотрела на свое тело. Смерть заострила и без того худые черты моего лица, вокруг глаз залегли глубокие тени, губы посерели, став почти одного цвета с кожей. Светло-русые волосы поблекли, сухой и ломкой паклей рассыпались вокруг лица. Зрачки сузились в точку, открывая зеленоватую радужку, уже начавшую мутнеть.

Василиса осторожно закрыла моему телу глаза, отстранив волка к двери.

– Следи, чтобы мне не помешали, – велела она, даже не взглянув в его сторону. Волк заворчал, но покорно привалился к двери спиной, не сводя мрачного взгляда с царицы. Ей он тоже не доверял, как и любой твари Навьего царства, и постоянно ожидал подвоха.

Самым неприятным в моем положении было то, что я не могла пошевелиться. Я оказалась заключена в одной точке пространства, и даже голову повернуть, чтобы посмотреть в другую сторону, не могла! Только наблюдать за Василисой, и то со спины.

Но и тут она меня разочаровала. Никаких сложных манипуляций и ритуалов не было. Царица взяла со стола два крошечных пузырька, воду из одного вылила в рану, из второго – в рот.

– Выживет она или нет, мы узнаем через три ночи, в полнолуние, когда яд нежити должен набрать максимальную силу. И либо ее кровь, смешанная с живой и мертвой водой, пересилит его, либо Соколица все-таки станет лесной нежитью.

– Ты же обещала помочь! – выкрикнул волк, метнувшись к царице и схватив ее за плечи.

– Я помогла. – Она мягко отстранила его от себя одним легким прикосновением, но руки волка безвольно упали вдоль тела, и сам он кулем осел на пол. – Все, что можно было сделать, я сделала. Остается ждать. А теперь уходи отсюда. Больше ты ей не нужен.

Волк зарычал, но так и не пошевелился. Когда царица вышла из комнаты и ее чары спали, волк сел на пол рядом со мной, начал вполголоса напевать мелодию на незнакомом языке, проигнорировав приказ Василисы.

Было невыносимо скучно. За окном стемнело, взошла рогатая луна, белесая, цветом похожая на бельмо. Магические шары погасли, в полумраке сверкали только глаза волка. Он боролся со сном, постоянно проверял мое дыхание, надеясь, что я очнусь раньше. Я тоскливо наблюдала за ним, чувствуя себя зрителем безумно унылого фильма – ни сделать что-то, ни точку обзора сменить. Сиди и смотри, что тебе показывают.

Волк все-таки задремал, и мне оставалось только наблюдать за моим телом. Кожа светлела, став молочно-белой, волосы перестали выглядеть скомканной паклей. Теперь я выглядела как спящая глубоким сном девушка… если бы не распахнула светящиеся глаза.

Я попыталась крикнуть, разбудить волка, но ничего не вышло. Он продолжал дремать, уперев лоб в сгиб локтя, и не замечал, как мое тело неуклюже садится, потерянно озираясь. Глаза у твари светились бледным зеленоватым светом, как гнилушки на болотах, лицо оставалось спокойным и неподвижным, но главное – моим, не спеша превращаться в безносую зубастую морду.

Волка она пока игнорировала, хромала, ходила по комнате, слепо водя перед собой руками. Задев что-то из мебели или смахнув и разбив пузырек, тварь замирала, чутко прислушиваясь. Она еще не освоилась с моим телом, пару раз споткнулась о собственные ноги, запутавшись в длинном сарафане.

Вряд ли царица предвидела такой исход – иначе не оставила бы мое тело в окружении хрупких и явно нужных ей вещей. Когда тварь столкнула локтем магический светильник и матовое стекло, казавшееся монолитно-прочным, с хрустальным звоном разлетелось в крошево осколков, тревожно вскинулся волк. Спросонья он никак не мог понять, что происходит.

– Соколица? Ты в порядке?

Стоило ему заговорить, как тварь пронзительно завизжала (я и не знала, что у меня настолько мощный голос!) и, выставив вперед скрюченные пальцы, рванулась к шее волка. Каким-то чудом ему удалось увернуться.

– Сестрица, это же я! Что с тобой?!

Он никак не мог понять, что в моем теле уже угнездилась нежить. Вместо того чтобы бить на поражение, он уворачивался и взывал к разуму, не пытаясь хотя бы убежать. Тварь же становилась сильнее, привыкая к телу. Она перестала путаться в конечностях, одним резким движением разодрала подол сарафана, чтобы облегчить себе движение.

Я все же была привязана к телу. Пока двигалось оно, двигалась и моя точка обзора, словно я, как фея в бутылке, была подвешена точно перед левым плечом твари. И когда она повалила волка, прижав его к полу, каким-то чудом мне удалось сдержать ее, обездвижить.

– Соколица! Прекрати это! – прохрипел волк, с надеждой вглядываясь в светящиеся глаза твари. Та только щелкала зубами, словно между ними вдруг выросла стеклянная стена, в которую тварь уперлась лбом. Волк наконец сообразил, что в моем теле хозяйничает постороннее существо, и, поднатужившись, выкрикнул несколько слов на гортанном наречии.

Наконец-то я смогла двигаться самостоятельно, что-то делать, а не только наблюдать! Я ветром бросилась в лицо твари, сшибла ее с волка, швырнула к столу. Конечно, мне было безумно жаль свое тело, но его спасти уже было нельзя, а волка – можно! И когда тварь поднялась, перевернув стол и с грохотом обрушив все бутылки, ларцы и горшки, стоявшие на нем, я повисла на ней, удерживая на месте. Я ощущала даже не собственное тело, нет, а такого же нематериального, как и я, духа. И пока я держала его, он не мог управлять моим телом.

Даже обездвиженная, тварь шипела, не чувствуя ни боли, ни страха. Не знаю, хватило бы у меня сил удерживать ее и дальше – все-таки сражение с ней выматывало так, словно я ощущала всю усталость и боль моего тела, – но тут хлопнула дверь, и в комнату словно жар-птицу внесли.

На этот раз свет меня не слепил. У меня не было глаз, для которых настолько яркое полыхание пламени было бы губительным, и я могла сквозь яростный сияющий ореол разглядеть высокий статный силуэт царицы. А вот тварь взвыла и притихла, закрывая лицо руками, даже все еще распластанный на полу волк прикрыл глаза.

Василиса оглядела разгромленные покои и удрученно вздохнула:

– Что ж, могло быть и хуже.

Волк тяжело поднялся с пола, растер шею и уставился на нее тяжелым звериным взглядом.

– Ты знала? Знала и не предупредила? И ничего не сделала?

Она только устало вздохнула.

– Нет. Такое предсказать невозможно. Лес полон духов, голодных до живого тепла. И пустое тело для них – и одежка, и угощение. Мое царство надежно защищено от них, ни один не проникнет сквозь границу… Но вы не пересекали ее, пришли водяными путями, и мое чародейство не смогло уничтожить того, кто следовал за вами след в след. – Василиса поморщилась и взмахом руки усыпила визжащую тварь. Тело обмякло, черты лица разгладились, перестав напоминать маску демона. – Теперь придется изгонять дух из ее тела до полнолуния, иначе душа Соколицы не сможет вернуться и погибнет.

Царица обращалась к волку, но смотрела на меня – не на тело, нет, на мой дух. И я чувствовала ее сияющий взгляд, способный согреть, словно солнце. Или испепелить.

– Но изгонять его придется тебе. Я могу только убить духа – но вместе с телом.

– Но я не могу, – хрипло выдохнул волк, сжимая кулаки.

– Не можешь? Я вижу ясно: ты способен говорить с духами, ты… как это называет твой народ… шаман. Духи слушают тебя и танцуют под твой бубен.

– Я не шаман! – вызверился волк, сжимаясь, словно в ожидании удара. – И бубна у меня нет!

– Разве? – усмехнулась Василиса, прикладывая ладонь к груди волка. – Ты можешь думать что угодно, но я вижу, что древнее таинство уже прорастает в тебе и скоро вырвется на волю.

– Я. Не. Шаман. – Волк упрямо мотнул головой, отшатываясь от царицы.

– Значит, придется стать, если хочешь спасти Соколицу. Духи – не по моей части, – отрезала она, выходя из разгромленных покоев. Крикнула уже слугам: – Мамки-няньки, приберитесь здесь! Да, и отнесите тело в гостевые покои!

Бледные безмолвные служанки поспешили исполнить волю золотой царицы, засуетились, сгребая осколки в кучу. Волк беспомощно смотрел, как худая девочка-тростиночка с волосами, прикрытыми длинным платком, взваливает мое тело на плечи и уносит в темноту коридора.

Царица ушла, потухло ее золотое пламя, ослепляющее, но не обжигающее. После него темнота навалилась плотным покрывалом, очертания вещей смазались, только лунные блики скользили по пузатым бокам уцелевших бутылей. Волк бессильно вздохнул и еле поплелся за служанкой, унесшей мое тело. Он шел тяжело, постоянно покашливая и опираясь о стену: ему бой с тварью дался не так легко, как показалось мне со стороны. Я парила рядом с ним, желая сберечь и поддержать, поделиться силами. От моего сочувствия даже воздух потрескивал.

Наша горница была обставлена гораздо беднее царских покоев, но и духу громить тут нечего. На одной из кроватей лежало мое тело, бережно связанное по рукам и ногам.

– Прости, – тихо прошептал волк, устраиваясь в изножье кровати. – Я не смогу помочь. Не смогу. Я не шаман, я не справлюсь.

– Справишься, – шепнула я, даже не надеясь, что он услышит, но волк дернулся, завертел головой по сторонам, словно пытаясь определить, откуда исходил звук.

– Сестрица? – с надеждой шепнул он, сжимая трясущиеся кулаки. – Ты здесь, сестрица?

– Да. – На этот раз я старалась говорить громче, и волк просиял, повернувшись ко мне.

– Я даже вижу тебя… но как?

Выражать эмоции, толком не имея ни голоса, ни мимики, сложно, но я справилась.

– Не знаю, но это не важно. – Я постаралась донести до волка свою веру в него. – Ты уже призывал духов, вспомни! Когда птицы растерзали серебряную княгиню, разве не на твой зов пришли духи?

– Разве не на мой зов, – медленно и горько выдохнул волк, едва сдерживая слезы, – духи не пришли на болото?

– Хуже уже не будет.

– Я все равно не справлюсь. Лучше искать другой путь. Утром я уговорю царицу.

Я обернулась к своему телу. Сейчас, когда злобный дух внутри усыплен, мое тело выглядело… милым. Милым и беззащитным, безвольно раскинувшимся на кровати. Сквозь прореху в рубахе просвечивала белая кожа – мертвая вода заживила рану, оставленную деревянным стилетом.

– Может, все же попробуешь?

Волк только упрямо головой покачал, отводя взгляд:

– Я не справлюсь.

Я ощутила его страх, как свой собственный. Страх подвести и страх оказаться самым обычным человеком, утратившим благоволение духов. Страх потерять друга из-за своей нерешительности. Страх потерять себя, помогая другу.

– Это только твой выбор.

Мне было сложно это сказать – я как наяву видела смертный приговор, который себе подписываю. Но давить на волка было бесполезно: если он и рискнет обратиться к своему дару, то должен будет это сделать по собственной воле.

Утром я следовала за ним, желая наблюдать за объяснением с Василисой. Чем черт не шутит, может, я и сама с ней поговорить смогу? Но царицу мы так и не нашли. Служанки только вежливо кивали, заученно твердили, что царица занята, и спешили испариться в лабиринте коридоров. Последней каплей стала девушка в саду, завернувшая за высокий куст и сквозь землю провалившаяся. Мы сразу же рванули за ней, причем я – напрямик сквозь густые колючки, но разочарованно остановились. В тупике у частокола только березка тоненькими веточками покачивала.

Несолоно хлебавши вернулись в наши покои. За время нашего отсутствия служанки уже успели омыть мое тело и накормить его густой жижей. Тварь сопротивлялась – капли супа блестели даже на стенах. С затаенной тревогой я смотрела на нее, так небрежно обращавшуюся с моим телом, безжалостно выкручивающую запястья из веревок. Даже если волк сможет меня вернуть – а будет ли после твари куда возвращаться?

Но странные служанки оказались сильны и бережны, не позволяли твари вредить ни им, ни моему телу. Их нечеловечески сильные пальцы не оставляли синяков, но удерживали тварь на месте, и она могла только сверкать зеленоватым из-под полуприкрытых век да изредка шипеть.

Она ждала ночи.

Как только в окно заглянула округлившаяся луна, тварь легко разорвала путы и по-паучьи вскочила на кровати. На этот раз мои удары не причиняли ей вреда, словно она стала сильнее и теперь я для нее – назойливый комар. Она и отмахнулась от меня, как от комара.

Оставалось только злиться на собственное бессилие и молиться всем богам, чтобы тварь не добралась до волка. Молиться… а это идея!

– Отче наш, – тихо зашептала я, стараясь припомнить слова молитвы, – иже еси на небеси…

Тварь резко развернулась, уставилась на меня широко распахнутыми глазами, словно поверить не могла в мою наглость. Венец, чутко реагируя на нарушения запрета Яги, начал светиться, причиняя боль моему телу – и духу, засевшему в нем.

– Да святится имя Твое, да придет царство Твое, – уже уверенней и громче продолжила я, не отводя от твари торжествующего взгляда. Меня не волновало, что я путаю слова и перескакиваю через строки – в конце концов, разве молитва не должна исходить от сердца?

И что ты сделаешь, тварь? У меня нет тела, меня нельзя заткнуть или убить, я так и буду читать молитву, пока ты не взвоешь и не обессилишь от бешенства, пока не опустишься безвольным телом на пол с первыми лучами солнца.

– Хлеб наш насущный дай нам, прости долги наши, как и мы прощаем…

Тварь завизжала от боли, попробовав заглушить и перекричать меня. От резкого, расходящегося кругами вопля на пол свалился волк, зажимая уши и со стоном проклиная чуткий звериный слух. Я рассмеялась и продолжила, сама повышая голос:

– Как и мы прощаем должников наших! Не введи во искушение, но избавь от лукавого! И ныне, и присно, и во веки веков, аминь!

Последнее слово я выкрикнула уже в лицо твари – в свое лицо, искаженное такой темной и всепоглощающей злобой, что страшно становилось. Больше я ничего сказать не успела. Тварь закончила вопить и ударила меня. Скрюченные пальцы – мои пальцы – легко прошли насквозь, не задев, не ощутив сопротивления, а следом от когтей духа пришла боль. Боль огненной агонией прокатилась по сознанию. Какое говорить, я думать не могла! Мне казалось, что меня разорвали на несколько частей и, как только утихнет боль, они сами исчезнут, растают туманом.

После первого удара последовал еще один. И еще. И еще. Огонь пожирал меня, не успокаиваясь. В сознании огромными черными буквами горела только одна мысль: лишь бы это закончилось, как угодно, но пусть это закончится.

И оно закончилось. Следующий удар твари не достиг цели. Когда разум прояснился, а пелена боли перестала застилать зрение, я увидела впавшего в ярость волка. Он стоял, протянув к твари одну руку, тихо рычал слова на незнакомом языке, и мое тело, вернее, дух, захвативший его, подчинялся. Тварь сжималась, куталась в обрывки сарафана, пыталась заслониться от шамана руками. Совсем как вчера от царицы. Наконец, всхлипнув, тело с глухим стуком упало на пол, словно дух спешно покинул его.

Волк опустил руку и попытался отдышаться. В груди у него хрипело и клокотало, глаза налились кровью, губы тряслись, словно перед истерикой. Волк слепо нащупал за спиной лавку и тяжело опустился на нее, переводя дыхание.

– Кажется, получилось, – с трудом выдохнул он, все еще не в силах восстановить дыхание. – Теперь я знаю этого духа. Завтра ночью я изгоню его. – Он поднял на меня больные глаза, слабо улыбнулся. – Прости, я должен был раньше… Но теперь я знаю, что смогу, что точно тебя спасу.

Я с трудом приблизилась к нему. У меня не было тела, не было рук, но я коснулась волос волка, мыслью, эмоцией – неважно.

– Мы справимся.

– Да, – кивнул он, не открывая глаз. – Скажи, чтобы не будили, чтобы я не успел передумать. Я буду спать до заката.

Теперь уже моя очередь была сидеть в изножье кровати и без слов напевать колыбельную. Тело не шевелилось, словно дух уже навсегда покинул его, но я чувствовала, что он жаждет реванша всем своим яростным существом.

Служанки, сунувшиеся днем с плошками супа, ощутили мое присутствие. Стоило мне беззвучно зашипеть в их сторону, как они догадливо шагнули назад, за порог, унося никому не нужную еду.

Весь день я настороженно прислушивалась к дыханию волка. Как бы он сам, с непривычки, не стал жертвой для другой твари. Но спал он глубоко и спокойно.

На закате он открыл глаза, как по будильнику.

– Мне понравились твои колыбельные, – улыбнулся шаман, садясь на кровати. Я с легким недоумением всмотрелась в его лицо: мне упорно казалось, что оно изменилось, стало неуловимо другим, хотя черты и остались те же. Только немного отстранившись, я поняла: он повзрослел. За один день угрюмый мальчишка превратился в серьезного молодого мужчину. Мелкие морщинки залегли в уголках глаз и между бровей, нос стал острее, а губы тоньше. Но главное отличие было в выражении глаз. Так не смотрят дети, уверенные в своей избранности, «нетаковости» и гордящиеся ею. Так смотрят взрослые, осознающие свой долг и достойно несущие его.

Волк встал, нервно почесывая костяшки пальцев, сосредоточенно осмотрелся. Солнце только-только скрылось за высоким частоколом, его последние лучи еще высвечивали брюхо далекой грозовой тучи. Но над теремом еще было ясно, на бархатном небе посверкивали далекие звезды, а луна только-только поднималась над лесом.

Дух снова вернулся в мое тело, но пока едва шевелился, заново привыкая к нему. Волк без усилий подхватил его на руки, не обратив внимания на слабые попытки сопротивления.

– Этот дух связан луною и черпает из нее силы, – пояснил он мне. – Сегодня пик его силы, но и изгнать его можно только сегодня.

Мы вышли в сад. Ночью он производил угнетающее впечатление, словно его вечное лето длилось только в светлое время суток. Сейчас деревья стояли голые, только на дубах еще оставались сухие сморщенные листья. Из-под ног раскатывались мелкие полусгнившие яблоки. Ночью здесь царила осень, как и во всем лесу, словно солнечная магия царицы покорно отступала. Интересно, огромные цветы и спелые яблоки были иллюзией?

Шаман остановился у небольшого озера, идеально круглого, с темной неподвижной водой. Осторожно опустив мое тело на землю, он шагнул в воду, зашел по пояс, и когда исчезли расходящиеся круги, прямо перед ним серебряным блюдом замерло отражение полной луны. Тварь вяло шевелилась, словно опутанная цепями, пыталась уползти от воды. Я следила за ней, как и раньше, со стороны, но уже чувствовала и холодную землю под руками, и колючие травинки, впивающиеся в кожу, и ткань сарафана, спутавшую ноги. Жаль, поделать все равно ничего не могла – дух все еще был слишком силен.

Волк заговорил. Мне все казалось, что вот-вот я пойму его язык, узнаю слова и разберу их, но чем сильнее я вслушивалась, тем больше они сливались в неразборчивый гул, в котором угадывались и шум волн, разбивающихся об изрезанный фьордами берег, и шепот столетних сосен, и вой зверя. Я не могла понять, просит шаман или приказывает. И кому, если тварь лежит за его спиной, бессильно царапая землю?

Луна на глади озера вздрогнула, поднялась огромным пузырем и лопнула, оставив в воздухе сияющую сферу, похожую на шаровую молнию. Шаман требовательно протянул к нему ладонь, и свет покорно опустился ему в руку.

И тут мое тело выгнулось дугой в беззвучном вопле – откуда только силы взялись! Дальнейшее напоминало экзорцизм, как его принято представлять в христианстве. Дух не желал оставлять уже полюбившееся ему тело, цеплялся за землю, сдирая ногти до крови, выл и выгибался так, что мне жалко себя становилось – как же у меня потом все тело болеть и ломить будет!

Шаман вышел из воды, поднял над телом светящийся шар, чтобы его мягкое сияние коснулось мучительно искаженного лица.

– Ну и чего ты упрямишься? – устало вздохнул волк, с жалостью глядя на мое тело. – Все равно ведь выгоню, убирайся лучше сам, пока по-хорошему просят.

Яростное рычание было ему ответом.

Чем ярче разгорался свет в руке шамана, тем отчетливее я ощущала свое тело. В глазах начало двоиться и темнеть – это я видела мир с двух точек: с земли, своими глазами, деля тело с яростным духом, и со стороны, откуда я привыкла наблюдать за миром в последние три дня.

Это была и моя битва. Глупо надеяться, что шаман попляшет с лунным шаром вместо бубна вокруг моего извивающегося тела, и все сразу станет хорошо: дух изойдет прочь, раны заживут, а я тотчас встану целая, невредимая и полная сил. Нет, я должна была сама сражаться за свое тело, за свою жизнь, не надеясь ни на кого другого.

Я сражалась, вытесняла захватчика, как вода вытесняет воздух. Да, в полнолуние дух обрел свою максимальную силу – и стал осязаем для меня, чтобы мои смешные удары смогли достичь его, растерзать, а не пройти насквозь.

– Уходи, – выло тело на два голоса, – убирайся!

Вот только я слабела, а у духа силы не убывали. Я панически пыталась найти другие варианты, действовать не грубым напором, а хитростью, но ничего не выходило. Я почти плакала от бессилия, пыталась вспомнить хоть что-то, что могло бы помочь, спасти… Но в голове засело одно воспоминание: как я несколько дней стараюсь пробегать мимо университетской столовой, откуда вкусно пахнет едой, потому что зарплату задержали и важнее заплатить репетиторам Марьи, чем пообедать.

Погруженная в старые переживания, я едва не пропустила следующую атаку духа. «Это мое тело! – хотелось крикнуть, срывая голос, но я даже утратила ощущения тела, перестала чувствовать боль. – Как бы я с ним ни обращалась, оно – мое!» Память подкинула воспоминание о птице на запястье, моем маленьком бунте против себя самой.

Я вцепилась в это воспоминание, в образ птицы, раскинувшей крылья на коже, в образ свободы. Сразу стало легче, словно дух испугался этого воспоминания. Он поспешил отвлечь меня – болью и кровью, вцепившись зубами в ладонь. Но я уже поняла, в чем слабость духа.

Я сражалась не только за тело. Я сражалась за саму себя.

Я вспоминала свои привычки и интересы, свои книги и увлечения. Вспоминала все, что было в моей жизни до смерти отца. Вспоминала все, что делало меня – мной. И чем ярче становились воспоминания, тем быстрее слабел дух, все больше терял контроль над моим телом.

И все это время перед глазами стоял огненный образ птицы, распахнувшей крылья.

Я так и не поняла, когда все закончилось. Просто исчезло дикое напряжение, исчезли все мысли до единой. Я лежала на холодной земле и наслаждалась собственными ощущениями, чувствуя, как текут слезы и кровоточат пальцы. О, еще никогда я так не радовалась боли!

– Ты в порядке?

– Да! – Мой голос хрипел хуже, чем у волка, но как же я была рада его услышать!

Шаман осторожно помог мне подняться и промыть ранки на пальцах водой из озера. Он выглядел усталым, но довольным, словно до сих пор не мог поверить, что у нас получилось изгнать духа.

– Мои поздравления, – раздался за спиной спокойный ироничный голос.

Появление золотой царицы нас не удивило, даже наоборот – мы его подсознательно ждали. На этот раз вокруг нее не было пламенного ореола, и выглядела бы она как обычная смертная женщина, если бы не истинно царская осанка и не отблески золотого сияния в глазах.

– Даже не удивлюсь, если окажется, что это ты вселила в меня духа. – Я обернулась к ней и криво ухмыльнулась. Василиса только сверкнула безмятежной улыбкой.

– Сделай это я, то озаботилась бы, чтобы мои покои не пострадали.

Она приблизилась к нам, не оставляя следов на земле, не тревожа шуршащие листья. Бесцеремонно вцепилась мне в подбородок, повернула мое лицо из стороны в сторону, с интересом меня разглядывая.

– Как я и говорила, некоторые изменения остались, – довольно хмыкнула она и отступила на шаг, словно любуясь своей работой.

– И какие же? – осторожно поинтересовалась я, облизывая губы. Если ранки затягиваться будут быстро – это не страшно, но вот если меня и дальше будет тянуть на человечину, то проще было бы уступить тело духу и не мучиться!

Василиса равнодушно пожала плечами, словно я стала вмиг для нее неинтересной:

– Изменились твои глаза – глаза всегда меняются первыми. Ты не сможешь выносить яркий свет. Точнее не скажу, ведь ты вряд ли дашь мне возможность слой за слоем снять с тебя кожу и мясо до самых костей, чтобы взглянуть, как изменилась суть.

Я поежилась от такого предложения.

– Нет уж, сама на практике выясню.

– Как хочешь. – Василиса отвернулась. Даже в простой рубахе до пят она выглядела настолько величественно, что перед ней хотелось склониться. – Полагаю, теперь вы покинете мое царство и…

– Нам все еще нужна твоя помощь, – я решительно перебила царицу, пока она нас не выкинула куда-нибудь за тридевять земель. – Мне нужно найти Финиста!

– Вот как?

Было в ее голосе что-то такое, что заставило меня поежиться, словно где-то слишком далеко для слуха ударил гром, но я все равно ощутила его по напряжению, повисшему в воздухе.

– Он украл мою сестру. Я должна ее найти.

– Вот как?

Гроза стала ближе. Уже темные, набухшие градом тучи стянулись над головой, словно готовясь прицельно поразить меня молнией, стоит только мне сказать еще хотя бы одно слово. Но я уже слишком далеко зашла, чтобы отступить.

– Именно так.

Василиса медленно обернулась, с наигранной задумчивостью постукивая пальцем по подбородку. Гроза действительно разразилась – где-то над лесом сверкнула молния, до нас долетел слабый запах озона.

– Хорошо, – милостиво кивнула золотая царица. От ее волос снова начало растекаться сияние, и казалось, что раньше урочного часа наступило утро. Земля, там, где ее касался золотой свет, оживала, покрывалась травой и цветами, а сгнившие яблоки становились красными и спелыми, похожими на елочные шары. – Хорошо, я дам ответ на один твой вопрос. Но… – Тут она улыбнулась так коварно, что стало ясно, что я сама скорее пожалею о том, что попросила царицу о помощи, чем эту самую помощь получу. – …сначала ты мне сослужишь службу…

18

Kуда глаза глядят

После сусального и глянцевого золотого царства лес казался особенно мрачным и зловещим. Приближалось время Мары – время холода и снега. Слишком тоскливо скрипели голые деревья, редкие птицы, черные и облезлые, молча провожали нас стеклянными бусинками глаз. Волк недовольно порыкивал сквозь зубы, но терпел, не переводил зазря стрелы.

После черных вод его лук пришел в негодность, но Василиса распорядилась выдать ему лучший из ее арсенала. Я от оружия отказалась – пользоваться я им не умею, так зачем зря лишний вес таскать? Сарафан я сменила на плотные темные штаны и подпоясанную рубаху с шерстяным жилетом. Служанки, даром что деревья оживленные, неодобрительно косились, мол, не подобает девице добрым молодцем рядиться.

Вместо оружия Василиса вручила мне оберег – осиновый посох с человеческим черепом. В глазницах тлел золотистый огонек, почти незаметный днем, но ярко освещающий дорогу ночью.

– Что поделать, – говорила царица, вручая мне посох, – обереги выходят только из детских черепов. Приходится заманивать девочек из чужих поселений… Не кривись, ради тебя никого убивать не стали. Черепа обережные – редкость, этому уже не одна сотня лет.

Засыпать, правда, под свет из глазниц и под щелканье челюстей было тяжеловато, но мы привыкли. Тем более знали: пока сквозь веки пробивается золотистое свечение солнечной магии Василисы – мы в безопасности.

– Круги ваши, – кривилась царица, – блажь и чушь для собственного успокоения, и не более. Любая хищная тварь пройдет насквозь и не заметит. Хотели бы под охраной спать, так шаман мог духов об этом попросить! Но шаман твой…

Шаман из волка пока действительно был слабый – друг только-только смирился со своим призванием, ушел в себя, пытаясь понять свои чувства, разобраться в желаниях. Он понимал, что если хочет вернуться в мир живых, то должен завершить свою инициацию, да вот беда – рядом с ним не было старшего шамана, который помог бы и подсказал. Оставалось учиться у духов, но духи в Нави коварны, скорее съедят, чем обучат.

– А что становится с теми, кто умер в Навьем царстве? – спросила я Василису. Мне было немного интересно, что со мной стало бы, если бы я не победила духа.

– Умирают, – пожала плечами царица, явно не поняв моего вопроса. – Что еще с ними может случиться?

– Ну, мы же и так в царстве мертвых? Должны же души убитых куда-то уходить?

– В подземное царство. – Царица поджала губы и отвернулась, закрывая тему. Похоже, ей не понравилось мое напоминание о том, что все они здесь мертвы.

Лес становился все гуще, колючий подлесок выглядел совсем уныло. Изредка на глаза попадались темные и червивые шапочки грибов. Хорошо хоть, ни в еде, ни в воде мы не знали нужды. У каждого за поясом висела объемная фляга, у меня даже сохранились водоросли – подарок подводной хозяйки. Волк же, хоть и не ел ничего, тащил основной запас нашего провианта – тонкие лепешки и вяленое мясо.

Я пыталась расспросить его о черных водах, о том, что с ним произошло, когда веревка оборвалась, но он только головой качал. Говорил, что потерял сознание и очнулся уже в золотом городе. Интересно, только я оставалась в сознании и пыталась найти путь? И что бы с нами было, если б великая Змея не пожелала нам помочь?

Я даже расспросила Василису о Змее, думая, что столкнулась с древней водяной нечистью, но царица побледнела и, замявшись, рассказала мне легенду о сотворении мира – ту, в которую верила сама. О темных водах океана, не знавших берега, о Змее, сторожившем в толще вод золотое яйцо, и о герое, первом боге, сразившем Змея. Бог расколол яйцо на три части, и вышли из него три царства – небесное, земное и подземное. Только вот Змей, побежденный, но не убитый, остался в темных водах дожидаться своего часа, чтобы уничтожить царства, объединить три осколка в целое, чтобы не было в мире ничего, кроме бескрайней неподвижной воды и золотого яйца в ней.

Не знаю, верить этому или нет, ведь легенд о создании мира лишь немногим меньше, чем пророчеств о его конце, а Змея, для древней, предначальной хтони, оказалась довольно мила.

На первую ночевку мы остановились у обрыва, на высоком холме. Сюда нас завела тупиковая дорожка, и, хотя череп и освещал все вокруг не хуже солнца, новый путь мы решили поискать с утра на свежую голову.

Я свернулась клубочком, закутавшись в плащ. Свет оберега больно бил по глазам, да еще и не согревал, а осенние ночи уже были морозными – мелкие черные лужи поутру затягивало тонким ледком. Шаман сидел напротив, яростно расчесывая костяшки пальцев. Кожа на них вздувалась пузырями и слезала лохмотьями, как после ожога на солнце. Волк шипел, тряс руками, прикладывал к воспаленной коже холодные камни, но боль не унималась. Я сочувственно следила, даже не предлагая помощь – все равно ничего не могла поделать. Даже сорванные ногти быстро зажили – в наследство от яда нежити мне осталась непереносимость света и хорошая регенерация.

– Может, это аллергия на магию золотого царства? – неуверенно предположила я.

Волк процедил сквозь зубы, остервенело сдирая кожу:

– Тогда бы я чесался весь, а не частями…

Его кашель так и не прекратился, терзал его все сильнее и сильнее с каждым днем. Волк хватался за грудь, пытаясь расчесать, разодрать ее, вырвать то, что его мучило. Я вспоминала слова царицы о древнем таинстве и ежилась, как от холода. Я еще могла обманывать себя, но волк понимал, что это разбуженный шаманский дар ворочается в нем.

Я прищурилась, глядя на небо. Свет черепа слепил меня, и я не могла разглядеть звезды, далекие и мелкие, но выходить из освещенного круга ради такого сомнительного удовольствия не собиралась. Я вспоминала свою первую ночь в пути, когда впервые увидела странные и далекие звезды Навьего царства. Я не могла сосчитать, сколько же времени уже ищу сестру, сколько же времени ждет меня Марья. И ждет ли? Может, она уже мертва, а я гонюсь за химерой? Или она уже сама стала навьей тварью?

Я заставила себя откинуть пессимистичные мысли. Ответы на свои вопросы я найду, когда исполню задачу царицы: принесу ей перо жар-птицы. Правда, было у меня подозрение, что Василиса захотела таким хитрым образом от нас избавиться – потому что даже сама не сказала, где жар-птицу искать. Неизвестно, мол.

Печалило одно – даже спросить не у кого. Василиса считается самой сильной и мудрой чародейкой в Навьем царстве, ровней самой Яге. Не было ни мага в высокой башне, ни старухи в древней землянке, которые указали бы путь, дали сети и приманку, предостерегли и помогли.

– Может, духов расспросить? – осторожно предложила я, ожидая очередной вспышки злости волка. – Ну, как жар-птицу поймать?

– Можно, – задумчиво кивнул друг, даже не думая злиться и отрицать свой дар. Похоже, он смирился с ним, пытался научиться с ним жить. – Но это может быть опасно. Кто знает, какую плату затребуют себе духи за помощь?

Я только вздохнула. Волк вспоминал истории шаманов, байки, которыми длинными зимними ночами пугали ребятню, и пересказывал их мне, пытаясь вычленить из вороха придумок зерно истины. И после его рассказов мне очень не хотелось связываться с духами. Казалось, с нежитью – и то безопаснее.

– Давай спать, – наконец не выдержала я. – Утром посмотрим. Вдруг, – тут я усмехнулась, позволив себе размечтаться, – ночью жар-птица сама прилетит к нам?

Волк усмехнулся устало, наконец оставив в покое руки. Кожа висела лоскутами, под ней что-то влажно блестело, и я решила не присматриваться.

– Спи. Я покараулю на этот случай.

Я с головой завернулась в плащ, но все равно мерзла. Мне выпадало предрассветное дежурство, когда огонь в глазницах черепа еле тлеет, только защищая, но не освещая. В эти сумрачные туманные часы я могла смотреть нормально, не боясь ослепнуть. Я даже видела в полумраке дальше и четче, чем раньше. Вряд ли бы нам это пригодилось, но подарку Василисы мы все равно не доверяли.

Я резко проснулась за два часа до рассвета, рывком села на месте, словно от кошмара. Крик, разбудивший меня, повторился.

– Лучше бы это был кошмар, – сквозь зубы процедила я, наблюдая, как огромный силуэт скользит над деревьями.

– Кошмар подстрелить нельзя, – ухмыльнулся шаман, целясь в небо. Когда птица сделала очередной круг над нашей поляной, он спустил тетиву. С тихим звоном стрела устремилась вверх, впилась в бок сокола, не ожидавшего нападения. Коротко и яростно крикнув, он исчез за деревьями, уносясь прочь.

– Следит, сволочь, – прошипела я, едва удерживаясь от плевка под ноги. Волк, уже успевший кинуть на тетиву новую стрелу и прицелиться, только коротко кивнул. Но сокол не возвращался.

– Интересно, ты его убил?

– Вряд ли. Финиста так просто не убьешь… Тем более стрела его только задела. – Волк снял тетиву, спрятал лук за спину и со вздохом повинился: – Лучник из меня плохой, такой же почти, как шаман.

Я фыркнула, упрямо вздернула подбородок:

– А я все-таки надеюсь, что ты его насмерть пристрелил! Жаль, с тропы не сойти, тело не поискать…

И я, и волк понимали: даже если Финист сейчас лежит в чаще мертвый, мы за ним по бездорожью не полезем.

– Спи, – сказала напряженному шаману. – Мой черед караулить.

Волк кивнул, но прежде чем лечь, еще раз внимательным взглядом окинул сереющий клочок неба. На его фоне голые изломанные ветки деревьев выделялись особенно отчетливо, последние сморщенные листья едва трепыхались на слабом ветру.

Волк спал прямо под воткнутым в землю посохом, и свет ему не мешал. Я же старалась смотреть в туманный сумрак леса – он был приятнее для глаз. Медленно наступало утро, то самое, которое вечера мудренее, но никаких идей мне в голову так и не пришло. Было подспудно назревающее отчаяние, как в начале пути, когда я не знала, какая тропа приведет меня к Марье и приведет ли вообще.

Сейчас я ощущала такое же бессилие. Очень не хватало подсказок, как в какой-нибудь игрушке – куда идти, с кем говорить, что искать. Даже покопавшись в памяти, я вспомнила лишь сказку о Сером Волке, где тот помогал Ивану-царевичу (хотя, скорее всего, все-таки дураку) украсть то коня, то красну девицу. Вот только мне мой Серый Волк вряд ли поможет – сам голову ломает.

Когда я попросила у Василисы карту Навьего царства, она воззрилась на меня с таким непониманием, словно речь шла о смартфоне с GPS-навигатором. Вот и оставалось снова идти куда глаза глядят – на восток.

Честно говоря, мне не хватало охотника. Я уже успела привыкнуть к его манере ненавязчиво заботиться о своих спутниках, с усмешкой рассказывать об опасностях леса, о самых чудовищных его местах. После его байки о грибных полянах, затягивающих неосторожных путников под землю, где их оплетала грибница и высасывала все соки, я с испугом и недоверием присматривалась к редким поганкам и опятам.

На лесные ягоды я начала подозрительно коситься после истории о селянке, набравшей в лесу отборной, крупной черники и приготовившей для домашних праздничный пирог. Вот только вся семья ночью слегла с судорогами и рвотой: лес заморочил девушку, затуманил ей взгляд, подсунув вместо черники вороний глаз. Охотник хмыкал, мол, дура-баба сама все спутала, а на лес валит, но потом серьезно добавлял, что жители лесных селений учатся различать ягоды раньше, чем ходить.

Я не знала, что из рассказов охотника правда, а что выдумка – под сенью узловатых старых деревьев легко верилось и в то и в другое. Может, у охотника и о жар-птице была наготове подходящая сказка, только он не успел нам ее рассказать.

С рассветом мы двинулись дальше. На редких перекрестках приходилось останавливаться и сверяться со сторонами света: один раз дорога уже вильнула, едва не уведя нас обратно к золотому царству. Мне постоянно казалось, что мы и так ходим по кругу, я даже задумалась о том, чтобы оставлять на деревьях отметки. Только вот над тропой нависали такие зловещие гиганты, что у меня рука не поднималась даже царапнуть кору, не то что отодрать ее кусок.

Череп изредка пощелкивал челюстью – это из чащи к тропе подходили хищники, и тогда мы видели блеск их глаз в густой тени деревьев. Обычно лесные твари предпочитали с нами не связываться: то ли не были голодны, то ли чуяли в шамане хищника, то ли в принципе не питались людьми. Если какая-то особо смелая или голодная тварь и пыталась выползти на тропу, череп пригвождал ее к земле горящим взглядом, а мы уходили оттуда чуть ли не бегом, стараясь оставить запах паленой плоти далеко за спиной.

Больше меня пугало, когда череп начинал так щелкать зубами, что чуть ли не спрыгивал с посоха, а вокруг не было ни одной твари, словно опасность окружала нас со всех сторон. Пару раз из-за этого нам приходилось спешно искать другую дорогу.

Постепенно тропа уводила в холмы, деревья-великаны сменялись чахлыми карликами, прижатыми к земле.

– По-моему, – не выдержала я, когда местность стала гористой и безжизненной, только мох и чахлая серая трава кое-где пробивались между камней, – мы идем на север.

– Похоже на то, – кивнул волк, принюхиваясь. Его руки все еще чесались и кровоточили, и он, чтобы не смущать меня неприятным зрелищем, заматывал ладони в полу плаща.

– Но почему мы на севере, если шли на восток?!

Мое раздражение можно было понять. Мы столько сил тратили на то, чтобы выверить направление, а в итоге все равно сбились и отклонились в сторону.

– Какая разница, где искать жар-птицу? Если мы пришли на север, то почему бы не поискать на севере?

Мне было нечего ему возразить. Может, нас сюда действительно привела судьба и жар-птица где-то совсем близко, но холодные безжизненные скалы, заросшие мхом и ягелем, никак не вязались у меня с представлением об огненной птице.

Череп снова задергался, неуверенно клацнул зубами.

– Ну что еще? – почти взвыла я. Мне нестерпимо хотелось выместить хоть на ком-то свою усталость и неуверенность. Если бы к нам рванула какая-нибудь хищная нежить, я бы ликовала, с темным удовольствием наблюдая, как будет шипеть и поджариваться ее плоть под огненным взглядом оберега.

С вершины одного из холмов посыпались мелкие камушки, спустя десяток секунд за их шорохом мы расслышали звук шагов, словно кто-то с трудом спускался, боясь скатиться с крутого склона. Я задрала голову и прищурилась, сморгнула выступившие слезы – меня слепил даже блеклый свет северного солнца, и разглядеть я смогла только черный силуэт на темно-сером камне.

Охотник соскользнул на тропу и с трудом выпрямился, опираясь на копье водяницы.

– Что вас сюда завело? – сипло спросил он, пытаясь отдышаться. – Почему вы ушли из золотого царства?

Я смотрела и глазам своим не верила. Охотник, всегда спокойный и непоколебимый, легко проходящий над самой топью и сквозь самую темную чащу, не боящийся ни тварей лесных, ни навьих духов, выглядел хуже мертвеца. Под глазами залегли черные тени, из-за чего бельма казались молочно-белыми, почти светящимися. Его лицо осунулось и заострилось, да и стоял охотник как-то неуверенно, почти весь свой вес перенося на копье.

Я уже хотела броситься к нему, предложить помощь, но волк положил мне руку на плечо, удерживая на месте, покосился на череп, в глубине глазниц которого тлели искорки.

– Это ты ответь, – резко велел он, – почему бросил нас в городе, почему объявился сейчас и почему оберег царицы готов тебя испепелить.

– Я же тварь леса, – усмехнулся охотник, тяжело переступая с ноги на ногу, – я насквозь пропитан его чарами. А колдовство Василисы мне враждебно, впрочем, – тут он печально усмехнулся, – как и сама Василиса. У нас с ней некоторые непримиримые разногласия.

– Ты из-за этого ушел? – с облегчением уточнила я.

– Да. Не хотел, чтобы Василиса на вас ополчилась. Вас-то что сюда привело? В эти скалы даже нечисть не суется, ни живого ни мертвого здесь не встретить.

Мы растерянно переглянулись. Похоже, север – это немножко не то, что нам нужно.

– Василиса пообещала помочь мне, только если отыщу для нее жар-птицу.

Охотник недоверчиво прищурился:

– В Навьем царстве лучше не шутить с чужими именами. Тем более с именем Василисы. Узнает, услышит на другом краю света, и ведь действительно пошлет огненную птицу искать…

– Я не шучу. Она действительно отправила нас за жар-птицей. Вернее, за ее пером. И не сказала, где и как ее поймать.

Охотник охнул, осел на землю. Похоже, такого коварства от Василисы он и сам не ожидал.

– Я всегда знал, что она сука, но чтоб настолько! – в сердцах выдохнул он сквозь зубы.

Шаман нахмурился, но все же помог ему подняться.

– В чем подвох? – спросил он, глядя в лицо охотнику. – Жар-птицы не существует?

– Хуже.

Охотник помог найти небольшую пещеру, где мы развели живой огонь, яркий и ласковый, согревающий озябшие ладони. Яростному пламени Василисы с ним было не тягаться. Шаман вскипятил воды и заварил травки, которые после долгого совещания с охотником признал не ядовитыми.

Пока мы устраивались, охотник вкратце рассказал, что с ним случилось после черных вод. Он успел затеряться в лесу до того, как слуги золотой царицы его заметили. Охотник хотел дождаться нас за стенами города, где магия царицы ослабевала, но просчитался. Солнечные заклятия уловили его след, и огненные гончие Василисы бросились за ним. О битве с ними охотник рассказывал лаконично, с болезненной усмешкой, так нежно касаясь пальцами древка копья, словно бесконечно благодаря его за спасенную жизнь. Обсидиановый наконечник выглядел слегка закопченным… но тут не скажешь наверняка, камень и раньше был чернее ночного неба.

Шаман отмалчивался, так что о золотом царстве пришлось рассказывать мне. Об эпопее с духом я умолчала, пожаловалась только, что после исцеления слишком чутко реагирую на свет.

– Ну а что ты хотела, – удивился охотник. – Все еще хорошо обошлось. Поверь, у таких тварей есть много других, более… неприятных особенностей. Боязнь света по сравнению с ними – настоящее благословление.

Я недоверчиво хмыкнула, но промолчала.

Когда стемнело, разговор вернулся к жар-птице.

В Навьем царстве даже проклятие такое было: «чтоб тебе пойти жар-птицу искать!» Вспоминали его редко, проклинали так еще реже, ведь путь к саду жар-птицы убивал всякого, кто осмелился на него ступить. Во всяком случае, история помнит имена смельчаков, рискнувших отправиться за ней на край света, но вот никто еще не слышал, чтобы кто-то из них вернулся.

– И зачем же тогда они так рискуют? – мрачно осведомилась я, оценивая открывшиеся передо мной перспективы.

– Говорят, перо жар-птицы способно осветить весь путь сквозь подземное царство и вывести погибшего к новой жизни. А сама жар-птица, если ее подчинить своей воле, может вынести из Навьего царства в мир живых, и даже Яга, вечная привратница, ее не остановит.

– Действительно, это соблазнительно звучит, – усмехнулся шаман, крепко сжимая руки, чтобы снова не начать сдирать кожу. – Если это правда. Никто ведь так и не добрался до птицы?

– Никто не вернулся, – мягко поправил охотник. – Хотя я и сам охотнее поверю, что смельчаки погибли, чем им удалось столковаться с огненной птицей. Раз уж сама Василиса не рискует, хоть и освоила магию солнца, родственную силе жар-птицы, глупо верить, что деревенщина смог бы достичь большего.

– Угу, она рискует нами, – пробормотала я. – Какой смысл был посылать нас на смерть? Могла бы просто отказаться помогать.

– Да нет, смысл был, – задумчиво прищурился волк, глядя в пламя. – Ведь Василисе известно, что мы живые. Могла сделать ставку именно на это.

– Верно, – согласился охотник. – Шанс у вас есть. Можно рискнуть…

– Ради чего? – грубо перебила я. – Выбирая между долгими поисками Финиста и между гарантированной смертью на пути к жар-птице, я выберу первое! Потому что так есть хоть какой-то шанс спасти мою сестру!

– Возможно, – спокойно возразил охотник, стараясь не шевелиться, чтобы не растревожить рану. – Но если ты отыщешь жар-птицу, тебе и самой будет проще пересечь подземное царство и вывести сестру.

– Зачем? – насторожилась я. Честно говоря, мне и черных вод хватило, в подземную обитель спящих богов я не рвалась.

– А как еще ты собираешься возвращаться в срединный мир, мир живых? Яга не выпустит ни тебя, ни сестру.

Я кисло поморщилась, словно уксуса хлебнула.

– А без пера совсем никак?

– Я не знаю, – вздохнул охотник и осторожно потянулся подкинуть хвороста в огонь. – Знаю, что перо жар-птицы помогает, а вот как без него… не возвращался еще никто, чтобы рассказать.

Оставалось только зубами скрипеть. Хотелось спокойно дойти до клетки с огненной птицей, осторожно выдрать у нее несколько перьев – про запас – и так же спокойно вернуться к золотой царице. Но я понимала: спокойно ничего не будет.

– Хорошо, – наконец согласно вздохнула я. – Но раз это так опасно, то я пойду одна.

– Соколица, – не разжимая губ, усмехнулся волк, прекратив сдирать засохшую кожу. – Я пошел за тобой в черные воды. Неужели ты думаешь, что из-за какой-то огненной курицы я тебя оставлю?

– Еще пара дней, и я смогу сопроводить тебя даже на пути сквозь подземное царство, – усмехнулся охотник, осторожно потирая ребра.

Я покорно подняла руки, показывая, что не собираюсь спорить. Гораздо больше хотелось обнять их обоих, благодарить, что не бросили меня один на один со страхами и нерешительностью. И если в волке я не сомневалась, то решение охотника грело мое сердце.

– Где хоть ее искать-то?

– Есть в Ирии сад за оградой золотой, где не цветы, а каменья под солнцем сверкают, – чуть нараспев заговорил охотник, словно рассказывал ребенку сказку на ночь. Голос у него сделался мягкий и бархатистый, у меня даже глаза начали слипаться. – Где не плоды, а живой огонь на ветвях висит. Ходит по тому саду огненная птица, с хвостом длинным. Где крылом махнет – яркие искры рассыплются, где хвостом поведет – радуга засияет. И даже ночью светло там как днем, и не смеет никто тот забор миновать да к жар-птице приблизиться. Ибо и свет дневной, и тьма ночная в душе смертной есть, да выжигает птица тьму безжалостно, половину от человека оставляет…

– Короче, – перебила я. Сказки меня сейчас интересовали меньше всего. Если мы приняли решение, то нужно действовать! – Где ее найти?!

– В Ирии, – фыркнул волк, тоже не одобривший сказки.

– А Ирий у нас где?

– А вы и так в Ирии, – огорошил нас охотник. Полюбовался на наши вытянувшиеся лица и пояснил: – Вернее, в том, что от него осталось. Он давно стал тенью Нави, страшнее и коварнее ее самой. Пожалуй, даже подземное царство уютнее руин Ирия: подземный мир души перемалывает, в навий превращает, да Ирий и к тем беспощаден.

– Откуда, интересно, ты так хорошо Навь знаешь? И про Ирий, и про подземный мир? – прищурился волк.

Охотник одарил его мрачным взглядом:

– А как ты думаешь, когда я договор с лесом заключил, чтоб частью его сделаться? Чтоб человечье в себе сохранить, а не чудовищем безумным стать. Я знаю, что такое подземное царство, знаю его сводящий с ума голод. Но как пройти его – мне не ведомо.

Повисло тяжелое, почти предгрозовое молчание. От входа в пещерку тянуло холодом, с которым даже костер не мог справиться. Череп задумчиво пощелкивал зубами, все никак не мог определиться, считать ли охотника опасностью или нет.

– Что у тебя с руками? – Я обернулась к волку, постаравшись замять прежнюю, неприятную тему. – Может, помочь чем-то?

Волк дернулся, пытаясь снова спрятать ладони под плащом, но сдержался, понимая, что это уже ничего не изменит. Он протянул мне руки тыльной стороной вверх, так, чтобы я могла видеть раны на костяшках. Среди глубоких расчесов и лохмотьев отходящей плоти блестела щетка кристаллов, мелких и колючих. По их гладким граням прокатывались теплые блики от огня, во впадинках темнела засохшая кровь, и камни казались красными, как рубины.

Я с трудом сглотнула, стараясь победить тошноту. Кристаллы вырастали прямо из костей, пробивая и разъедая кожу. Я не могла, не хотела представлять, что должен был испытывать шаман весь день, пока кристаллы формировались, уродуя кости.

– Может, хотя бы промыть? – слабым голосом предложила я, стараясь скосить глаза в сторону. Почему-то от влажного блеска камней мне становилось дурно. Волк покачал головой и снова закутал ладони в плащ.

– Я тоже не знаю, что это и почему, – предупреждая мой вопрос, тихо произнес он, пряча глаза. – Но я чувствую, оно не заразно. Оно как-то связано с духами, словно камни – это наказание за все мои сомнения.

– Тогда это слишком жестокое наказание.

Волк пожал плечами. Он снова замкнулся в себе и своих переживаниях. Охотник же разглядывал его с нездоровым любопытством, как уродца в кунсткамере. Меня так покоробило его любопытство, что я резко спросила у охотника, стараясь отвлечь его от шамана:

– Сколько нам здесь еще сидеть? Когда ты сможешь идти?

Охотник выпрямился, попытался улыбнуться, но губы слабо дернулись.

– Неважно, когда смогу – уходить придется уже утром. И у вас время на счету, и я слишком долго в преддверьи подземного мира отлеживался.

– В преддверьи подземного мира? – охнула я, сообразив, почему такой серой и безжизненной здесь оказалась местность. – Что ты здесь забыл?

– Гончие Василисы не могут сюда попасть, как и она сама. Ее чародейство здесь теряет силу.

– Разве? Череп еще светится!

– К утру погаснет. Ночью здесь так сильна воля спящих под землей богов, что ни для какой иной силы места не остается.

– Значит, придется дежурить, – вздохнула я. Весть меня не сильно опечалила – я еще не успела привыкнуть к хорошему, то есть к постоянной защите чар.

Охотника от дежурства мы освободили – в его нынешнем состоянии пользы от него было мало, пусть лучше сил наберется. На мой взгляд, и волку лучше было бы выспаться, а не пялиться в темноту, раз за разом гоняя по кругу одни и те же мысли, но он настоял на своем дежурстве и отсидел половину ночи, чутко вслушиваясь в окружающую темноту.

Я проснулась в полночь, когда сквозь веки перестал пробиваться золотистый свет черепа – он просто мигнул и погас. Нижняя челюсть отвалилась и рассыпалась прахом, коснувшись камней. Теперь мы остались беззащитны и почти безоружны: охотник спал тяжелым сном, дышал резко и прерывисто, из волка сейчас стрелок тоже никакой, он пальцы даже согнуть не может.

Я сидела, не отрывая взгляда от входа в пещеру. В темном проеме мелькали смутные тени, словно низенькие твари, отдаленно напоминающие человека, шныряли туда-сюда у входа, не решаясь войти. Следить за ними было даже забавно – то, что осталось во мне от нежити, было уверено, что мелкие здешние твари не опасны: раз они боятся нас, нам бояться нечего.

Я только улыбалась этим циничным мыслям и крутила в пальцах серо-черное соколиное перо.

Оно снова появилось за пазухой, словно я его и не теряла.

19

Черная вилась дорога[2]

– В сад жар-птицы ведет одна дорога, – серьезно заговорил охотник, когда мы вернулись под сень леса, к гигантским соснам. – Говорят, у нее нет начала, но ступить на нее может каждый, у кого хватит на это решимости.

– Дорогу называют черной, не так ли? – демонстративно не глядя в сторону охотника, спросил шаман.

– Да, – чуть растерянно кивнул охотник. – Откуда ты…

– Слышу.

Волк принюхивался к воздуху, словно собака, готовая встать на след смельчаков, рискнувших отправиться на поиски жар-птицы. Краем глаза я видела, как рядом с ним дрожит воздух, будто над раскаленной дорогой в степи.

Учуяв ведомое только ему одному, шаман требовательно махнул рукой и шагнул вперед. Я бросилась за ним, схватила за рукав:

– Ты уверен, что хочешь рискнуть? Я помню твои слова, но… что, если нам не повезет? Я никого не зову за собой.

Глаза волка потеплели, он улыбнулся и словно снова помолодел – передо мной вновь стоял нелюдимый мальчишка с упрямым взглядом.

– Поэтому, сестрица, я сам выбрал путь. Не могу же я оставить тебя на растерзание огненной птице?

От нахлынувшей благодарности у меня в уголках глаз выступили слезы. Я осторожно сдавила его ладонь, стараясь не задеть камни и не причинить боль:

– Спасибо, братец.

Теперь я просто обязана справиться. Ведь иначе подведу не только Марью, но и моего волка.

Дорога к сказочному саду действительно оказалась черной. Утро только занималось, когда мы покинули пещеру, бросив там бесполезный уже посох с черепом, и двинулись к лесу. Редкие утренние птицы кричали протяжно и резко, и я по привычке вздрагивала каждый раз и вглядывалась в переплетение крон, страшась увидеть над ними гигантский хищный силуэт. Но светлеющее небо было чистым и ясным, и моя тревога временно унималась.

Стоило же нам сойти с дороги на черную тропу, как сам воздух потемнел, с каждым шагом становясь гуще, пока не превратился в кисель. Дышать им было нетяжело, но неприятно: казалось, он щупальцами заползает в гортань и легкие и обшаривает тебя изнутри. Я постоянно ежилась и пыталась откашляться, но добилась только того, что у меня действительно начало першить в горле.

Ничего зловещего или опасного в тропе не было, кроме постоянного сумрака – густого, как в холодные туманные вечера. Я даже расслабилась, решив, что нам, живым, действительно удастся спокойно дойти до сада и украсть перо.

А потом под ногами мелькнуло что-то белое. Грибы, почему-то решила я, и пару раз спокойно перешагнула, не присматриваясь. На третий я споткнулась о вздыбившийся корень, зацепила «гриб» носком сапога и вывернула из черной прелой листвы бедренную кость. Человеческую.

Шарить вокруг в поисках остального скелета не хотелось.

Дальше кости попадались чаще и чаще, я и хотела бы не присматриваться, отвести взгляд, продолжить считать их поганками, но не выходило. Предательское зрение, столь слабое в свете солнца, оказалось по-звериному острым в сумерках, и от меня не укрывалось ни малейшей детали. Я видела на костях и следы мелких острых зубов, словно полчища крыс грызли их, и оплавленные знаки, словно раскаленной спицей кто-то пытался оставить на них послания, и переломы такие, какие оставить могло только могучее чудище, способное разорвать человека пополам.

Охотник шел последним, выбивался из сил, чтобы не отстать, но все равно нам приходилось иногда останавливаться и дожидаться его. Во время одной из таких остановок дерево у тропинки – заморенный, выглядящий совершенно безопасным дуб – схватило меня за рукав узловатой веткой. Я завизжала, отпрыгнула назад, и часть дуба повалилась вслед за мной на тропу, и только тогда я смогла разглядеть, что за меня схватился иссохший до состояния мумии человек. Из одежды на нем остались только серые лохмотья, кожа плотно облепила кости, особенно череп; глаза слабо блестели в провалах глазниц.

Он – или она, уже не разобрать, – держался за меня мертвой хваткой и что-то едва слышно хрипел. Я скорее видела, как шевелятся высохшие в нитку губы, чем разбирала слова.

– Не ходи… Дорога… кольцо… не ходи!

Меня сковали омерзение и панический ужас, я только и могла, что стоять и беспомощно смотреть, как мумия, цепляясь за мою одежду, пытается подняться и тянется худой трясущейся рукой к моему лицу. Наверное, я бы так стояла и ждала невесть чего, если бы подбежавший волк не наступил на спину мумии, сломав ей хребет. С едва слышным стоном человек осел на землю бесформенной кучей тряпья.

– Похоже, один из смельчаков, – спокойно пояснил волк, отдирая от моей штанины руку мертвеца, так и не ослабившую хватки. – Не стой столбом – ему уже ничем не помочь.

Панический паралич наконец меня отпустил, я сделала несколько глубоких вдохов, чтобы унять нервную трясучку. Было стыдно: испугалась не пойми чего, всего-то обычный человек. Мне его даже жалко не было.

Я постаралась побыстрее выбросить этот момент из головы, чтобы не задумываться, сколько же времени на тропе провел несчастный.

Вечные туманные сумерки давили на разум. Я оглядывалась, всматривалась в чащу, но не видела там ни малейшего движения: дерево не качало веткой, хитрая зверушка не шныряла вдоль тропы, посверкивая глазами.

Если бы не присутствие волка и охотника, я бы уже свихнулась от одиночества. Может, именно это и произошло с остальными? Мне очень не хотелось думать, что на тропе могло встретиться что-то опасное.

Мы в очередной раз остановились, поджидая отставшего охотника, я дожевывала запасы водорослей, чтобы утолить жажду. Волк щурился куда-то назад, в темноту.

– Сестрица, – тихонько шепнул он, – в сумраке ты зорче. Посмотри: мне кажется или за спиной охотника что-то движется?

Я вздрогнула всем телом, успев представить воплощение всех моих страхов, вгляделась в силуэт охотника. Он шел тяжело, но уже не хромал и не падал без поддержки. Пожалуй, нам и правда стоило обождать с путешествием, дать ему отлежаться, но он сам настаивал на том, чтобы пуститься в путь безотлагательно.

За его спиной действительно что-то шевелилось, ворочалось, как огромный медведь, разбуженный от глубокого зимнего сна. Я не могла рассмотреть, что это за тварь, ее скрывали стволы деревьев, но чем дольше всматривалась, тем страшнее мне становилось. Не выдержав, я крикнула во весь голос, разрушая глубокую, опутанную паутиной тишину:

– Охотник! Сзади!

Он, слава богу, не стал оглядываться, а из последних сил бросился вперед. Мы же, как два дурака, стояли и смотрели, как все ближе и быстрее мелькает тварь за его спиной, темная и огромная.

И только когда охотник добежал до нас и упал, хватая ртом воздух, а движение за его спиной замерло, словно было не более чем обманом зрения, я сообразила: это был лес. Все это время деревья медленно ползли за нашими спинами, съедая дорогу и наш шанс вернуться назад. Их корни арками поднимались над тропой, перегораживая ее, сухие, рухнувшие стволы путались в разлапистых кронах соседей, колючий кустарник прямо на глазах прорастал сквозь тропу.

– Дороги назад нет, – побелевшими губами шепнула я и резко обернулась, уже готовясь и впереди увидеть ту же картину. Но тропа ровно вела вперед, на ее обочине рос огромный разлапистый можжевельник – сквозь туман его очертания казались силуэтом огромного многорукого чудовища.

– Мы это с самого начала знали, – отдышавшись, сказал охотник. – Так что либо дойдем до сада жар-птицы, либо присоединимся к ним. – Он махнул рукой в сторону костей.

Вот уж что меня не прельщало, так умирать здесь от голода и жажды. В который раз предложив охотнику помощь и в который же раз получив категорический отказ, я быстро пошла вперед.

Теперь деревья не скрывались, размахивали ветвями при полном безветрии. Они скрипели и шуршали, словно переговаривались и обсуждали нас. Моя мнительность достигла такой степени, что мне чудилось, что они делают ставки, как далеко мы заберемся. Честно говоря, это не лучшим образом сказывалось на боевом духе.

Кости под ногами попадались уже на каждом шагу, некоторые сразу же рассыпались в прах, другие откатывались в сторону, если мы о них спотыкались. Однажды попался почти целый скелет в истлевших обносках, в которых угадывалась богатая одежда, рядом лежал проржавевший насквозь кинжал. На грудной клетке тускло блестела подвеска – алый камень в почерневшей от времени оправе. Впечатление портило только отсутствие черепа и части позвонков – словно его оторвали и унесли.

– Интересно. – Я повертела в руках кинжал, но отбросила обратно на землю: перетянутая кожаными ремешками рукоять словно пропиталась чем-то липким. – Огромное чудище нападает на путников или приходит, когда они уже умрут?

– Не знаю, – охотник предпочел вообще обойти тело по дуге, насколько позволяла тропа, – не похоже, чтобы тела кто-то ел.

– О, это меня, конечно же, успокаивает! – Я пропустила спутников вперед, а сама, сделав вид, что поправляю сапог, сдернула со скелета подвеску. Старые кости тревожить негоже, но мне нестерпимо захотелось обладать этим простеньким камушком, словно ценнее его не было ничего на земле. Странно: раньше я всегда была равнодушна к безделушкам.

Охотник только пожал плечами. На черной тропе он был бессилен, ибо не простой лес окружал нас. Казалось, что каждый шаг выпивает из него жизнь, и вскоре он снова отстал. Я даже спросила, зачем же он пошел с нами на верную смерть, но он не ответил, только улыбнулся. Я старалась не смотреть в его лицо: меня пугали бельма, превращавшие глаза в пластмассовые шарики, неживые и невыразительные. Позже, через несколько десятков шагов он едва слышно сказал мне в спину, что у него не было выбора.

Я даже не была уверена, что мне не послышалось.

Чем дальше мы пробирались, тем агрессивнее становился лес. Деревья теперь не просто размахивали ветвями, а пытались хлестнуть по лицу и выбить глаза, корни постоянно подворачивались под ноги, приходилось внимательно смотреть, куда наступаешь, чтобы не полететь кувырком. Особенно доставалось охотнику: здешний лес его не любил. Нам с волком приходилось по очереди тащить его, взвалив на себя. Вернее, тащил его волк, умудряясь успешно уворачиваться от веток с ношей, я же могла только подставить охотнику плечо, а ковылять ему приходилось самостоятельно.

В постоянном скрипе ветвей и гулком шуме сухих крон мы не сразу расслышали посторонний звук. Охотник насторожился первым, попросил остановиться. Прижавшись ухом к земле, я расслышала всхлипывающий вой, доносящийся словно из подземной пещеры.

– Ты уверен, что нам нужно искать источник? – Я встала, отряхиваясь, и едва не пропустила удар веткой по голове. Кряжистый дуб у самой тропы зловеще скрипел и качался, словно пытался упасть и раздавить нас.

– Уверен, – кивнул охотник и принялся разгребать листья. – Если не веришь, спроси у своего друга.

– Он прав, – согласно вздохнул шаман и принялся помогать разрывать землю. – Это рыдает заблудший дух, он просит покоя.

Я опустилась рядом с ними. Мерзлая земля плохо поддавалась, я обломала все ногти, прежде чем смогла разрыть хотя бы небольшую ямку. Хорошо хоть, под тонким слоем промерзшей земли оказалась рыхлая почва, мягкая и комковатая.

– Как будто кто-то уже копал здесь, – удивленно проворчала я, сдувая со лба прилипшую прядь.

– Да, – тихо сказал охотник и запустил ладонь в землю. Плач оборвался. – Вытьянка. Кто-то постарался скрыть кости убитого, но крик неупокоенной души не спрятать.

Он вытащил тонкую сероватую кость, кажется, лучевую. Через пару минут мы смогли очистить от земли и остальной скелет, тонкокостный и хрупкий.

– Девушка, – определил волк, все еще к чему-то прислушиваясь. Аккуратно взял из рук охотника лучевую кость, смахнул с нее крошки земли, чутко прошелся пальцами и поднес к лицу уже костяную флейту, совсем простенькую, но необъяснимо жуткую.

Первый звук, пробный и неловкий, был похож на скрип, второй на вскрик, а затем из флейты полилась тихая прерывистая мелодия, похожая на всхлипы плакальщицы. Ничего музыкального в этом не было, от звуков начала раскалываться голова и темнеть в глазах, словно кто-то упорно лез в мои мысли, с каждым звуком становясь сильнее и сильнее.

Я зажмурилась и сдавила виски, понимая, что еще немного, и от боли кричать буду уже я. Напряжение стало совсем невыносимым, гул крови в висках заглушил все звуки, а потом все стихло.

Я помотала головой, длинная коса стегнула по спине. Сестра уже ушла вперед, и я бросилась догонять ее, путаясь в подоле сарафана и чуть ли не выныривая из лаптей. Она оглянулась, поджидая меня, и ласково улыбнулась, когда я ее догнала.

– Устала? – Сестрица ласково отвела с моего лица выбившиеся пряди, ободряюще сжала плечо. – Потерпи, еще чуть-чуть, и мы придем.

– Мне страшно, – почти шепотом призналась я, вцепляясь в рукав ее рубахи. – Это правда нужно для свадьбы?

– Конечно, милая, – рассмеялась она. – Раз уж сам княжич заслал сватов к тебе, младшей, в обход традиций и законов, то и приданое твое должно быть воистину сказочным, чтоб деды-баюны пели, не уставая, восхваляя невесту своего князя! А что может быть сказочней пера жар-птицы?

– Ох. – Я бросилась к сестре и обняла ее в порыве благодарности. – Что со мной было бы, если не ты!

– Дольше просидела бы в девках, – хмыкнула старшая, осторожно отстраняясь.

– Ты правда-правда не в обиде, что я первой выйду замуж? Ведь по законам тебе бы вперед меня под венец идти, чтоб в одиночестве не остаться!

– Ох, глупая, – добродушно рассмеялась сестра, но на миг мне показалось, что лицо ее потемнело, словно густая тень над ней промелькнула. – Кто ж княжью свояченицу без пары оставит? Да ко мне его лучшие дружинники да советники сватов засылать будут! А уж если перо достану… достанем, то не меня выбирать, а я выбирать буду!

Я рассмеялась ей в унисон и с новыми силами бросилась вперед, окрыленная надеждами и своей любовью. Юный княжич был высок и строен, говорят, в наш двор он поначалу к сестре моей захаживал, на ее черные волосы любовался. Ах, сестра моя и впрямь была прекрасна: статная, с косой толстой и глазами ясными, неудивительно, что даже нелюдимый наследник старого князя в наш двор зачастил! Но стоило ему со мной взглядами столкнуться, как сразу он сватов заслал. Да не к сестрице, как все ожидали, а ко мне.

Отец согласился сразу, не раздумывая, даже закон древний позабыл: когда ж еще случай выпадет с князем породниться?! Только сестра лицом темнела с каждым днем, пока ко мне не пришла своей тревогой поделиться: роду мы простого, не благородного да не богатого, а что, если княжич потом этим попрекать меня станет? Надо бы приданое себе найти сказочное, чтоб осознал княжий сын, что не простую девку замуж берет, а жар-птицей отмеченную и одаренную!

Черную тропу мы нашли быстро: побежали затемно, пока не спохватились в отчем доме, сестра только и успела, что кинжал отца прихватить, любимый его, удачу приносящий. С тех пор и шли по тропе, боялись, от каждого шороха вздрагивали. Уже сутки без малого маковой росинки во рту не было, пить нестерпимо хотелось, а в животе словно зверь огромный от голода рычал.

Сестра меня утешала, что немного осталось до благословенного сада, а там и яблоки сладкие, и ключи студеные: ведь и жар-птице есть-пить надобно.

– Не беги так быстро, – предупредила меня сестрица, – из сил рано выбьешься.

– Любовь мне силы придаст!

Казалось, тропа сама бежала навстречу, легко ложилась под ноги, словно вот-вот впереди разгорится мягкое сияние волшебного сада, где вечно царит день. Мне даже показалось, что я уже вижу далекий огонечек, хотела указать на него сестре, обернулась…

…и увидела ее с занесенным кинжалом. Ни вскрикнуть, ни заслониться не успела, как сталь мне в горло вонзилась, и горячая кровь рубаху пропитала. Сестрица сдернула с моей шеи камушек алый в серебристой оправе, подарок жениха моего любимого. Я дернулась и затихла, только кожа ощущала холодную землю, что грудь сдавила, только голос сестры, довольный и мрачный, сквозь смертельную пелену пробивался:

– Вот и спи спокойно, змея-разлучница, негоже младшим поперек старших замуж идти да женихов отбивать! Здесь тебя никто не отыщет, да и искать не будут, когда скажу, что ты из-под венца с бродягой-любовником сбежала! Княжич был моим, моим впредь и останется!

Она ушла назад по черной тропе к свету и жизни, а мне только и осталось, что оплакивать свою любовь, свою жизнь и перо жар-птицы.

Я помотала головой, избавляясь от остатков видения, стерла капающую из носа кровь. Судя по меловым лицам спутников, им пришлось не легче. Кажется, мы все пережили последние минуты бедной девушки.

– Что ж, – с трудом, преодолевая ком в горле, сказала я, вынимая из-за пазухи почерневшую цепочку с красным камнем. – Далеко ее сестра не ушла, тут же, на дороге, и погибла. Надеюсь, хоть это ей послужит утешением.

Шаман, все еще сжимающий в руке костяную флейту, задумчиво кивнул.

– Да… она рада, что смогла поведать хоть кому-то свою историю. И все равно она оплакивает свою сестру, чистая душа. Просит, чтобы мы отыскали княжича и рассказали ему, что она до последнего вздоха его любила.

Я фыркнула.

– А эта душа может видеть, что от нее осталось? Не первый год в земле лежит! Где мы ее княжича отыщем? Он же сам давно погиб!

Волк прислушался к чему-то, затем снова поднес флейту к губам. Звук на этот раз вышел приятный и мелодичный, хоть и едва слышимый.

– Она верит, что любовь их была так сильна, что судьба рано или поздно снова сведет их души и она сможет рассказать ему о несправедливости, которую учинила старшая сестра. Она просит забрать с собой флейту, чтобы она могла сама встретить душу княжича…

– Нет, – отрезал охотник. – Не стоит ничего брать с черной тропы!

– Почему?

Моему удивлению не было границ. Насколько я помнила подобные сказки, неупокоенная душа девицы действительно хотела только рассказать свою историю, не более того. В тростниковой ли флейте, выросшей на костях, в арфе ли из костей и волос убитой всегда жила одна и та же мелодия, обличающая убийцу.

– Черная тропа просто так ничего не подбрасывает, это ловушка!

– Или испытание, – мягко поправил его волк, не выпуская флейту из рук.

– Уж не в том ли заключается испытание, чтобы разгадать обман и не поддаться жалости? – прищурился охотник и поднялся.

Я печально посмотрела на хрупкий девичий скелет. Я не сомневалась в правдивости видения, я не сомневалась в коварстве старшей сестры, хоть и не понимала ее. Как можно предать, обмануть младшую, которую ты обязана защищать и беречь? Кем же нужно быть, чтобы ради выгодного замужества предать самое родное существо?

Я аккуратно застегнула цепочку на шее скелета, камень сразу же провалился между ребер в грудную клетку, повис ровно там, где должно быть сердце. Мне даже показалось, что красный огонек в глубине начал пульсировать в такт сердцебиению.

Это всего лишь игра света и тени на туманной дороге, убедила себя я.

– Мы заберем флейту, – решительно сказала я в спину охотнику и подала руку волку, помогая ему встать. – Может, души действительно найдут друг друга.

– Мне не нравится эта идея! – мрачно отрезал охотник, но спорить не стал. Понимал, что это бесполезно.

Впереди действительно угадывался блеклый огонек, вот только вряд ли это был сад жар-птицы: холодное мертвенное свечение больше походило на болотное пламя. Я поежилась, вспомнив другой лес со скелетами и красными цветами и бесконечное болото с черной вонючей водой.

Идти вперед не хотелось.

Теперь замыкал цепочку шаман, постоянно тихо наигрывающий на флейте. За ним с шелестом переплетались ветви деревьев, разрастался терновник. Музыка была совсем не слышна, и видения больше не накатывали: что бы ни хотела сообщить душа девушки, она говорила это только шаману.

– А есть ли у тропы вообще конец? – тихо спросила я, когда мы прошли мимо приметной сломанной ели в третий раз. Против воли в голову лез стон последнего выжившего путника, про дорогу и кольцо.

Не думай про это, велела я себе, не думай.

Но тропа тянулась вперед, огонек не приближался, а деревья почти перестали размахивать ветвями, уже не пытаясь хлестнуть нас по лицу.

Только и оставалось – идти вперед и думать.

20

Хрупкие елочные шарики

На черной тропе не было ни дня, ни ночи – только вечные сумерки, густые и холодные, как в самую промозглую и унылую осень. Я не могла даже примерно определить, сколько мы шли: волк уверял, что не больше половины дня, охотник, вымотавшийся до предела, – что уже около суток. Ему верилось больше: ноги гудели от монотонной ходьбы, желудок сводило от голода, а глаза слипались сами по себе, словно я не спала второй день. Усталость казалась материальной: ее прохладные костистые руки тяжело опускались на плечи, острые коготки покалывали виски и переносицу, а низкий голос шипел прямо в ухо: «спи, спи, спи…» Каждый шаг давался с трудом, словно под ногами раскинулось болото, и незаметно для себя я отстала, оказалась последней в цепочке.

– Может, отдохнем? – не особо надеясь на успех, предложила я, пытаясь подавить зевок.

Шаман качнул головой, не оборачиваясь. Все его внимание занимала костяная флейта. Она трепетала в его пальцах, выдыхала тихие, тревожные звуки, томительные и свербящие, волей-неволей вызывающие слезы в уголках глаз. Шаман никому не позволял прикасаться к ней, только сам нежно гладил самыми кончиками пальцев, на ощупь изучая тонкую, искусную резьбу, словно слепец.

Он даже не заметил, что мимо все той же приметной сломанной елки мы прошли уже в пятый раз.

Я зевнула еще раз, привычно прикрывая лицо. В глазах мутилось от сонливости, мысли ползали медленно, как разбуженные среди зимы мухи. Я на пару мгновений прикрыла глаза, чтобы унять жжение под веками, но шага не замедлила. Дорога прямая, впереди идет мой волк – даже если споткнусь, он успеет меня подхватить, не даст упасть носом в хлюпающую под ногами грязь.

Открывать глаза не хотелось, веки стали тяжелыми, как у Вия. Легкая дрема, туманящая разум, рисовала уютные картины родной квартиры: книги на полках, лучи, рассыпающиеся солнечными зайчиками вокруг зеркала, пестрое одеяло со смешной лягушкой. Вспоминать о том, что за опущенными веками только сумрачная и тоскливая тропа сквозь дикий и хищный лес, было невыносимо до ломоты в висках.

«Спи, спи, спи», – твердил тихий шепот в унисон вялым мыслям.

«Спи», – шелестела черная листва надо мной.

«Спи», – тихо плакала костяная флейта.

И я заснула.

Я чувствовала свое тело – оно шло куда-то, даже говорило, отвечало на вопросы, но сама я не слышала ни одного слова – они каплями крови срывались с губ, бусинами раскатывались вокруг меня, но в абсолютной, туманной тишине.

«Надеюсь, охотник и волк не заснут», – мелькнула ленивая, неповоротливая мысль и тут же исчезла, а я сквозь сонную одурь пыталась вспомнить: какой охотник? Что за волк?

«Мы же в лесу», – снова шепнуло что-то глубоко внутри, но я только отмахнулась: какой лес? Я точно помню, что сегодня день рождения мелкой и мне позарез нужно успеть закончить ей подарок… а меня тут коварно сморил сон!

Я сладко зевнула и потянулась до хруста в костях. Кончики пальцев болели после долгой работы: даже молодые веточки рябины далеко не так покорны, как ивовые прутья, и свить из них круг-основу для ловца снов долго и сложно. Я несколько ночей вымачивала ветви, бережно перевивала их и теперь медленно и аккуратно обматывала тонкой пряжей и плела паутинку. Вместо бусин я взяла высушенные ягоды рябины, и в переплетении нитей они смотрелись зловеще, словно сгустки крови. Вместо мягких совиных перьев я вплету соколиные – Марья почему-то грезила именно о них. Достать их было сложно, но мне хотелось порадовать сестру, сделать для нее что-то особенное, что ни найти, ни повторить будет нельзя.

За стеной тихо позвякивала посуда: мама закончила нарезать салатики и уже сервировала праздничный стол. Значит, совсем скоро с прогулки вернутся Марья с отцом, и мелкая первым делом бросится ко мне хвастаться подарками.

И увидит недоплетенный ловец снов. Мда, неприятная перспектива.

– Дорогая, не поможешь? – В комнату заглянула мать, на ходу вытирая руки. Я крикнула, не оборачиваясь:

– Мам, я тут немного не успеваю! Давай я после праздника возьму на себя мытье посуды?

Мама тихо подошла ко мне, склонилась над плечом, разглядывая, как я спешно нанизываю ягоды-бусины, боясь ошибиться с переплетением разноцветных нитей.

– Красиво, – улыбнулась она и ласково провела ладонью по моим волосам. – Спираль-солнцеворот? Очень похоже. Не буду тебя отвлекать.

– Ага, – буркнула я под нос, внимательно вплетая яркие бусины, – спасибо, ма.

Она невесомо чмокнула меня в затылок и оставила наедине с подарком Марье. Я торопилась, я безумно торопилась, хотя и понимала, что спешка сейчас – мой враг. Как я умудрилась задремать в такой момент? Да еще и гадость какая-то снилась: мрачный холодный лес, постоянный страх и горечь невосполнимой потери. Меня озноб прошиб от одних смазанных воспоминаний!

Нити покорно сплетались в паутину, и в чередовании черного и белого цвета проступал простенький узор-солнцеворот. Рябиновые ветви и ягоды для защиты от зла и обмана. Марья любит всякую мистику, древние поверья и тайны, она оценит.

Когда требовательно задребезжал дверной звонок, я заканчивала выплетать последний ряд. Закрепив нить двойным узлом, я устало и счастливо выдохнула и поспешила встретить именинницу.

Марья, даром что уже здоровая кобыла, почти с меня ростом, прыгала вокруг отца, как малый ребенок. В ее растрепанных волосах жизнерадостно желтел веночек из одуванчиков, а солнечные блики, казалось, до сих пор отражались в ее светлых глазах. Я залюбовалась сестрой, пока мать с оханьем осматривала ее сбитые коленки.

– Девочка-беда, – тихонько рассмеялась я, подойдя к Марье. Поправила венок в волосах: – Как так умудрилась?

– Я котенка спасла! – и с радостным писком она повисла у меня на шее, едва не свалив.

– Героиня! – прохрипела я, аккуратно высвобождаясь из объятий. – Защитница сирых и убогих…

– Иди умываться, – немного резковато оборвала наше перешучивание мать и подтолкнула сестру к ванной. – Тебя подарки заждались.

Когда Марья вприпрыжку ускакала в ванную, я повернулась к отцу:

– Дай угадаю: спасенный котенок будет жить с нами?

Отец только с виноватой улыбкой развел одной рукой, другой прижимая к себе сверток из пиджака:

– Твоя прозорливость не имеет равных. Надеюсь, вы не лишите усатую-полосатую Марью-Марусю права на крышу и еду?

Мама всплеснула руками, но промолчала: она давно смирилась с тем, что отец во всем потакал нашим капризам и интересам. Разве не в этом и заключается любовь и поддержка: принимать и не осуждать интересы близких, даже если не понимаешь их?

Сверток на руках отца закопошился, из складок ткани высунулась остренькая синеглазая мордочка и требовательно мяукнула.

– На одного маленького тирана стало больше, – хмыкнула я и поспешила скрыться в комнате, пока на меня не повесили заботы о котенке. Нет, я, безусловно, люблю животных, но только когда их хозяин не я.

Застолье шло своим чередом, спокойно и размеренно, только Марья пару раз срывалась проверить свое хвостатое чудо. Когда сестра убежала искать котеночка в очередной раз («я только проверю, не проголодалась ли она!»), я задумчиво пересчитала свечки на торте и, переведя взгляд в потолок, ни к кому не обращаясь, произнесла:

– По-моему, на торте десять свечек лишние. Четыре как-то больше соответствуют ее поведению.

– Ты в ее возрасте была такой же, – мягко усмехнулся отец, подбирая хлебом подливку.

– Разве? – Я демонстративно фыркнула. – Значит, после поступления в институт я сильно поумнела!

Мать поспешила уткнуться в бокал с вином, но я все равно заметила ее усмешку.

Когда пришло время разрезать торт, я занервничала. Мне почему-то пришло в голову, что Марья совсем не обрадуется моему подарку. Улыбнется, конечно, поблагодарит, но останется разочарована. Я же знаю, только от двух людей подарка она ждет с замиранием сердца, зная, что это будут самые правильные, самые нужные и самые волшебные вещи. И когда ты один из этих людей, чудотворец в чужих глазах, не оправдать ожидания становится особенно страшно, до липкого пота и похолодевших пальцев.

Я вручала свой подарок последней. Первым успел отец: он сурово нахмурил брови и напомнил, что котенок – это не игрушка и раз Марья так возжелала завести себе зубастую тезку, то пусть сама за ней и ухаживает. Сестра серьезно кивнула и с ехидцей поинтересовалась у отца, не за дуру ли он ее держит, раз такие прописные истины повторяет.

Мать вручила пару книг – из тех, что так просто в магазине не найдешь. Наверное, ей отец тихонько шепнул о желаниях мелкой – мамина способность феерически не угадывать с подарками была уже притчей во языцех.

Наступила моя очередь. Я выдохнула, как перед прыжком в воду, и решительно потребовала, не позволив голосу задрожать:

– Закрой глаза и дай руки!

Марья тут же зажмурилась и протянула мне раскрытые ладошки. Я только головой покачала и аккуратно опустила на ее руки ловец снов, едва задев ладони. В электрическом свете сухие бусины особенно сильно напоминали кровь, а соколиные перья покачивались, как на едва ощутимом ветру.

– Ух ты! – завопила Марья, разглядывая ловец со всех сторон. – Офигенно! Ни у кого такого нет!

В глазах немного помутилось, силуэты матери и отца начали расплываться, а звуки становились тише и отступали на второй план. Я вцепилась в край стола заледеневшими руками, до боли сжала пальцы, чтобы не лишиться чувств.

Я коснулась Марьи, но не ощутила прикосновения, словно она была призраком.

Сквозь пестрые, праздничные цвета семейного застолья вспышками проступали другие: тяжелые, холодные, мрачные, напоминающие о безысходной тоске глубокой осени и одиноком запустении покинутого дома.

Рябина, сухие ягоды и тонкие веточки. Они действительно защищают от лжи, и яркий, завлекательный обман вокруг них растворяется, сгорает и обнажает отвратительную реальность.

Так мигает лампочка: мгновение света сменяется мгновением тьмы, и ты не знаешь, в какой момент видишь правду. Вернее, ты можешь сам выбрать то, что будешь считать правдой: яркий и светлый мираж или выстуженную реальность.

Я зажмурилась, безжалостно уничтожая светлый образ идеальной семьи. Отец мертв. Мать спилась. А Марья…

Марья…

Я не могла вспомнить, что с ней стало. Я сидела одна в темном, холодном зале, где ничего не напоминало о жизнерадостном празднике, который отмечала дружная и очень счастливая семья где-то в другой реальности. Блеклые, потертые обои кое-где уже отошли от стен, пыль толстым слоем легла на пол и подоконник. Оконное стекло покрывали крупные капли дождя, в некоторых отражались блики от фар проезжающих машин.

Я лежала на диване, сжавшись в комочек и пытаясь согреться. В тишине покинутой квартиры мое прерывистое дыхание звучало отвратительно громко.

Я не могла вспомнить, как выглядит моя сестра. Я пыталась воскресить в памяти картины миража, но перед глазами всплывали посторонние мелочи: то мордочка котенка, то спокойная, благодушная улыбка отца, то пристальный, ясный взгляд матери. Я вцепилась зубами в запястье, чтобы не разрыдаться от несправедливости. Я хотела себе ту жизнь, которой была так жестоко лишена.

Но мало ли чего я хотела.

Мираж разлетелся на множество осколков, и в руках у меня остался только один, который я еще могла спасти.

Марья.

Но почему я не помню, куда она исчезла?

Что я помню о своей сестре? Взгляд исподлобья, поджатые губы, рубленые, резкие фразы.

– Слушай, – сказала она, даже не поворачиваясь в мою сторону. – Отстань от меня, а? Роди себе ребенка и его воспитывай, а я сама разберусь, что читать и что смотреть.

Я тогда только вздохнула и попыталась в который раз объяснить: пусть делает что хочет, но после того, как подготовится к экзаменам. Но Марья только расфыркалась, как кошка, обрызганная из пульверизатора.

– Тебе просто хочется читать нотации, чтобы почувствовать власть хоть над кем-то. Мать тебя не слушает, перед остальными ты унижаешься сама, вот и отыгрываешься на мне.

Я задохнулась от возмущения, подбирая слова для очередной воспитательной отповеди, а Марья, пользуясь моментом, припечатала:

– Так всегда поступают ничтожества, и ты это сама понимаешь. Только смелости признаться себе не хватает!

– Слушай, – злым, свистящим шепотом ответила я, еле сдерживаясь, чтобы не опуститься до вульгарного рукоприкладства, – ты же помнишь, что я одна здесь зарабатываю! Я могу просто перестать тебя кормить!

– Старая угроза. – Марья все-таки обернулась и одарила меня насмешливым и глумливым взглядом. – Ты так часто это повторяешь, что уже не страшно. Придумай что-то новое!

Упрямства и хамства Марье хватало, чтобы переспорить кого угодно. Она даже с учителями не считалась и прямо в глаза им заявляла, если считала, что они не правы, а потом смеялась, когда те в бессильной злобе занижали ей оценки.

А выслушивать их истеричные претензии и краснеть приходилось мне.

– Трудная семья, – оправдывалась я, опустив взгляд, пряча след выматывающих бессонных ночей. – Сами понимаете, отец совсем недавно погиб, а Марья так сильно переживает его смерть! Я почти все время в университете, просто не успеваю с ней говорить. Вот она и прячется в книги. Вы понимаете, это всего лишь ее психологическая защита от горя!

Конечно, какое-то время ее жалели. Ровно до следующего хамства.

И все повторялось сначала.

– Неужели ты не понимаешь, – отчаянно пыталась я достучаться до ее разума, – что с обществом нужно нормально взаимодействовать? Да, где-то быть вежливой, наступив себе на горло, да, где-то придержать язык и промолчать, как бы ни хотелось высказаться! Может, хватит бодаться со всеми? Ты же только хуже себе делаешь!

Марья молчала, лениво переворачивая страницы очередной современной и кровавой сказки, в которую она погружалась с головой. Я еще пару минут постояла у нее за спиной, надеясь, что она снизойдет до ответа, но так и не дождалась. Вздохнув, поплелась на кухню: ужин сам себя не приготовит.

Уже в дверях меня догнал звонкий и злой голос Марьи, едва подрагивающий от напряжения:

– Уж лучше я буду нелюбимым изгоем, чем стану лебезить ради подачек!

Я вздрогнула всем телом. Будь у меня в руках чашка – непременно выпустила бы и разбила.

Однажды я сама так огрызнулась в очередном споре с отцом, а Марья, вечно крутящаяся поблизости Марья запомнила и вот сейчас швырнула мне в спину напоминание о том, что я сама забыла свои принципы и убеждения.

Я тихонько вздохнула, но отвечать не стала. Когда-нибудь она поймет, что такая принципиальность простительна, когда тебе ни о ком, кроме себя, заботиться не надо. А как только ты взваливаешь на себя сизифов камень ответственности за другого человека, будь добр, запомни: сначала благополучие подопечного, и только потом – принципы.

Марья обязательно поняла бы меня. И простила.

Марь…

Светлые глаза, вечно растрепанные волосы, упрямо сжатые губы.

Я раздраженно хлопнула входной дверью, словно отрезая от себя все проблемы длинного, выматывающего дня. Сейчас я была дома, в своей крепости. Можно прислониться спиной к стене и, прикрыв глаза, медленно сползти на пол, переводя дыхание. Можно забраться с чаем и книгой в кресло, и ее страницы станут моим щитом от дамоклова меча грядущего дня.

Можно отдохнуть и набраться сил для очередной битвы с миром за благополучие моих родных.

– И чего расселась? – визгливо заблажила мать, выглянув из кухни. – Хочешь, чтоб об твои ноги все спотыкались?!

Я закрыла глаза, досчитала до десяти и медленно поднялась. Все в порядке. Сейчас я сделаю себе чай, закроюсь в комнате и отдохну. Нужно просто сделать еще одно усилие. Главное, не обращать внимания на мать, не ругаться с ней – ничем хорошим это не закончится, только сил потрачу столько, что уже только вечный отдых поможет.

Стоило мне упасть в кресло и расслабленно выдохнуть, чувствуя, как начинают ныть задубевшие мышцы, как мне на колени плюхнулась мелкая, жаждущая внимания.

– Чего тебе, пушистая? – не открывая глаз, поинтересовалась я замогильным голосом.

– А ты сегодня будешь шить? – Ее звонкий голос ввинчивался в голову, вызывая мигрень. – Можно, я помогу? Я умею! У нас уже был урок труда, и я выучила целых три стежка!

– Нет, пушистая. – Я вздохнула, аккуратно спихивая назойливую младшую сестру с колен. – Не буду.

Она так удивилась, что покорно сползла на пол.

– А когда будешь? Ты же каждую осень кучу красивых платьев шьешь! Я тоже так хочу!

– Я больше не шью, – терпеливо принялась объяснять я, чуя, что иначе не знать мне покоя. – Я сейчас учусь и работаю, потому что маме плохо, а деньги у нас заканчиваются. А шить мне некогда.

Я постаралась подавить болезненный вдох. Объяснить то же самое ребятам в реконструкторском клубе оказалось сложно. Они смотрели на меня как на предательницу.

– Слушай, – говорил, едва сдерживая крик, наш главный. – До фестиваля месяц. Без твоей помощи мы просто не успеем пошить все костюмы!

– Вадь, я все понимаю. Но я предупреждала, что уйду, предупреждала еще весной!

– Так помоги нам с костюмами и вали!

– Так заплатите мне за них, – огрызнулась я и тут же прикусила язык. Я не хотела говорить им, что дома уже которую неделю из еды пустые макароны, сестре к учебному году нужна новая форма, мать стремительно пропивает остатки денег, а студентам за работу платят копейки, даже если работать все свободное время, безжалостно выгрызая его у сна.

Мне было стыдно, невыносимо стыдно говорить о проблемах в семье, особенно о мамином алкоголизме. Я еще надеялась, что она успокоится, наконец смирится со смертью отца и вспомнит, что в ее жизни еще есть мы.

Я не знаю, что должно было бы произойти, чтобы я вывалила грязное белье перед другими, пусть и считала их своими друзьями.

Чтобы как-то сгладить эффект от прошлой реплики, я уже мягче сказала:

– Вадим, поверь, я просто физически не успеваю вам помочь. Все, что я могу, – поискать кого-то другого.

Он только скривился и отмахнулся: иди, мол, без тебя найдем. Тогда было безумно обидно. Сейчас, невидящим взглядом пялясь в книгу и не разбирая ни строчки, я чувствовала себя виноватой и перед ними.

Из размышлений меня вывел очередной писк сестры, жаждущей внимания. Со вздохом я повернулась в ее сторону:

– Что случилось?

– Помоги мне с домашним заданием! – С улыбкой Марья протянула мне тетрадь с ровными рядами цифр. Я недовольно покосилась на часы: двенадцать минут из получаса, щедро оставленного на отдых, уже истекли.

– Ты сама не справишься? – безнадежно уточнила я, понимая, что общительная сестра не отстанет. Не к матери же ее посылать!

– Справлюсь! Но вдвоем веселее.

В последнем она ошиблась. Я старалась выгадать хоть пять минут перед очередным погружением в омут работы и объясняла примеры скупо, не отвлекаясь на шутки Марьи и щебечущую болтовню. Она быстро заскучала и, едва дождавшись, когда я решу ей задания, с обиженным вздохом заявила:

– Ты скучная!

– Я уставшая, – поправила ее я, глядя на часы. Читать уже не имело смысла, осталось только закрыть глаза и мысленно отсчитывать последние минуты отдыха.

Марья насупилась и отвернулась. Наверное, стоило обнять малышку и уверить, что я по-прежнему люблю ее и ценю, в конце концов, сестра у меня только одна. Но я просто не нашла в себе сил пошевелиться, пока требовательно не пропищал таймер.

Какие же у нее глаза? Светлые – серые или голубые?

Я тянулась от воспоминания к воспоминанию, они выцветали и рассыпались, как тонкая бумага от убийственного жара. Я перебирала их, как елочные шарики, когда-то разноцветные, но давно уже выцветшие, побелевшие. И они трескались под пальцами, рассыпались мелкими осколками, раня пальцы, ничего не оставляя после себя.

Ма…

Я всегда звала ее «пушистой» за волнистые волосы, окружающие круглое лицо темным одуванчиком. Расчесать малявку казалось подвигом: она ни минуты не могла просидеть на месте, постоянно вертелась и смеялась, а расческа намертво увязала в непослушных волосах. Некоторые проигрывали бой с прической Марьи с разгромным счетом, теряя в неравном бою зубцы.

Я возмущалась, когда родители, не спросив меня, решили обзавестись вторым ребенком. Я недовольно бурчала, когда младенец требовательно плакал по ночам. Но из сморщенного свертка странное существо, которое полагалось называть «сестра», превратилось в непоседливое и смешливое чудовище.

Она стала моей соратницей по играм и проказам, самой верной подругой и единственной хранительницей моих глупых детских тайн. Мы вместе нарушали запреты, исследовали заброшенные дома и играли в благородных разбойников. Я забывала, что Марья – младшая. Помнила только одно – сестра.

Я защищала ее, я учила ее, я вела ее.

А дуреху из соседнего двора, капризно заявившую, что якшаться с малолетками – глупо, мы оттаскали за волосы вместе.

– Когда я вырасту, – нетерпеливо притоптывала ногой Марья, пока я заплетала непослушные лохмы в две косички, – я стану Марьей Искусницей, совсем-совсем как в сказках!

– Есть еще Марья Моревна.

– Не хочу быть Моревной! У нее муж дурак, раз Кощея выпустил. А у искусницы муж – царевич!

Я расфыркалась от едва сдерживаемого смеха.

– Рано тебе о мужьях думать, мелочь. – Я затянула последнюю ленту и любя щелкнула сестру по затылку. – Нам сегодня еще Робин Гуда спасать, соседские пацаны без нас не справятся!

– Ура! – завопила мелкая и, вывернувшись у меня из рук, бросилась на улицу. Посмеиваясь, я шла за ней, насвистывая легкомысленную песенку.

Июльский полдень ослеплял, я щурилась, пытаясь углядеть сестру в лабиринте дворов. Какое на ней было платье? Или она надела футболку?

От яркого света в уголках глаз выступили слезы, и зрение помутилось. Какого цвета ленты я вплела ей в косы?

Я сморгнула слезы, вытерла их кончиками пальцев, шершавыми и загрубевшими. Огляделась.

Ни двора, ни солнца, никого. Только густой, опутывающий туман, которым сложно и противно дышать. Он забивался в горло, как старый кисель, такой же липкий и тяжелый. Меня сразу начало потряхивать от холода.

С трудом поднявшись с земли, я сделала пару неуверенных шагов, покачиваясь, как пьяная. Тело плохо слушалось, словно окоченевшее. Сердце гулко бухало о ребра, пытаясь разогреть, разогнать кровь, но обступающий туман подло крал даже крохи тепла.

Я не помнила, как заснула, и уж тем более не помнила, что мне снилось. Кажется, что-то приятное и светлое: после сна осталось легкое головокружение, ощущение ласки, воспоминание ребенка, которого нежно баюкает мать. Хотелось вернуться в этот сон, спрятаться в нем от промозглого холода и вездесущего тумана.

Я зажмурилась и сжала виски. Что-то волновало меня, беспокоило, щекотало разум, но я никак не могла сообразить, что же это, что меня бередит. Словно я забыла что-то безумно важное.

Я медленно шла сквозь туман, до боли в глазах вглядываясь в его мутные, зыбкие извивы, пытаясь по силуэтам угадать, где я, как я оказалась в этом месте, что здесь ищу. Кажется, кого-то важного и родного. Кажется, я видела его во сне.

Но больше меня пугало четкое, отрезвляюще холодное осознание: кем бы он ни был, этот загадочный родной и близкий человек, я не хочу его находить.

Зачем я вообще пошла сюда его искать?

Что это за место?

Туман не рассеивался, только густел, он пах дымом и мокрой травой, грибами и отсыревшей древесиной. Хотелось закрыть глаза и представить, что я иду по лесу в пригороде, куда часто выбиралась на пикники (с кем? не помню). Вот еще пара шагов, и из-за деревьев, высоких янтарных сосен, появится наша компания, теснящаяся у мангала. Я видела их как наяву, узнавала каждого, кроме одной девушки.

Девочки. Нескладного, хмурого подростка. Она почти все время сидела ко мне спиной, только оглянулась коротко и зло, когда я приблизилась с улыбкой и приветствием. Светлые глаза, пушистые, спутанные волосы. Кто она? Почему мне нестерпимо хочется ее узнать?

Почему сердце начинает бешено колотиться, стоит мне нарисовать перед глазами ее образ?

– Ма… Маррр… – Я еле ворочала языком, подбирая звуки, как пароль к сейфу. Имя было знакомым, оно перекатывалось на языке, готовясь легко сорваться с него, прозвенеть и раствориться в воздухе. – Марррь… Марья!

Воспоминания накрыли меня лавиной, и я упала на землю, сдавливая голову, словно вес их был вполне ощутим. Я заставила себя думать только о дыхании, чтобы не свихнуться: вдох-выдох, горло дергается, словно от тошноты или подступающих рыданий, вдох-выдох. Когда унялась головная боль и перед глазами перестали расходиться цветные круги, я честно призналась себе: да, я действительно искренне не хочу найти Марью, не хочу, чтобы она вернулась в мою жизнь.

Но я должна: ведь она моя сестра.

В зародыше задавив подступающий истерический всхлип, я поднялась и шагнула вперед. Иллюзии и обиды осыпались с меня как шелуха, обнажая ядрышко, семя, забытое с детства, – привязанность к сестре. Мысли стали чисты и ясны, я больше не сомневалась ни в чувствах, ни в желаниях – впервые за долгое время. Я верила – еще не все потеряно и темный лес не более, чем испытание и для меня, и для Марьи. Если мы выберемся отсюда, если я проведу ее сквозь мороки, туманы и трясины, то и с бедами и обидами мы справимся.

Мгла медленно светлела и расступалась, и чем сильнее становилась моя решимость пройти до конца путь через темный лес, тем ярче разгорался впереди свет, пока в огненном ореоле не проступил силуэт высокой девушки.

И у нее было мое лицо.

21

Очищающее пламя

– Я знаю, зачем ты пришла.

Ее голос был похож на потрескивание раскаленных углей или на птичий клекот, зарождающийся глубоко в груди. Звуки дрожали, дробились и не складывались в слова, но я все равно понимала ее.

Жар-птица не походила ни на птицу, ни на человека. Она была воплощенный огонь, яростный, ослепляющий, но здесь, в медленно погибающем осколке рая, он не мог ни осветить, ни согреть. Жар-птица полыхала, языки пламени – ее оперение – переливались багряным и золотым, но в паре метров от нее я не чувствовала ничего, кроме промозглого тумана и легкой мороси, оседающей на лице и одежде.

– И зачем же? – Я скептически хмыкнула и скрестила руки, едва сдерживая желание с головой закутаться в плащ, скрыться от прожигающего взгляда жар-птицы.

– За путеводным светом.

На мгновение в огненном ореоле проступил человеческий силуэт, девушка, носящая мое лицо как неподвижную маску из резного дерева, неумело повела плечами. В следующий миг снова огромная птица трепетала среди пламенного зарева.

Я только неопределенно хмыкнула. Огненная птица пугала меня, хотелось зажмуриться и с воплем бежать обратно, в густую черноту леса, к голодным скрипучим деревьям, тянущим к тебе узловатые ветки – только бы не оставаться здесь, лицом к лицу с жуткой птицей, воплощенным пламенем, в котором то и дело мелькает твое лицо.

– Ты всегда все знаешь? – Фраза прозвучала с неуместным вызовом и насмешкой, я снова за глупой бравадой пыталась скрыть пожирающий меня ужас.

Пламя отрицательно качнулось, снова затрещало.

– Мне ведомы лишь желания тех, кто ищет меня. Кто бы ни ступил на черную тропу в мой заброшенный сад, открывает мне свое сердце.

Я вспомнила скелет безымянной влюбленной девочки под комковатой землей и черными прелыми листьями, изувеченный костяк ее сестры. Вспыхнул гнев, маленьким комочком пламени обжигая меня внутри, испепеляя страх, и дрожащим от злости голосом я выдохнула:

– Это ты решаешь, кому дойти до тебя, а кому сдохнуть и остаться гнить в лесу?

Огненная птица с большими печальными глазами чуть качнула головой, неуверенно шевельнула крыльями. Она сострадала каждому, кто решился шагнуть в черноту, кто мотыльком полетел к ее убийственному пламени. Она горевала и по девочке, чьи кости стали флейтой с горестным голосом, и по ее сестре, чье сердце оказалось чернее самого темного леса, и по тому безымянному, который кругами бродил по тропе, теряя силы, пока не опустился на листья иссушенной мумией. Она горевала и по мне, забывшей все и всех, продравшейся сквозь воспоминания и иллюзии, – и, пожалуй, по мне она горевала больше.

Жар-птица оплакала бы нас всех, но огонь не умеет плакать.

Я поняла это, и гнев исчез, осыпался с меня пеплом, оставляя только усталость.

– Раз ты знаешь, что мне нужно твое перо, дай мне его.

Из пламени снова проступило мое лицо, отрешенное и безучастное.

– Оно нужно не тебе. – Губы огненной девушки не шевелились, и мне все больше казалось, что я так и лежу на черной тропе, уже наполовину заметенная листьями, и мороки древнего леса сводят меня с ума. – Та, что отправила тебя за ним, все равно не извлечет из моего пера ни света, ни силы…

– Она обещала мне помощь взамен на него. Я принесу ей перо, а остальное – проблемы самой Василисы!

Жар-птица склонила голову, и на миг мне показалось, что в ее глазах мелькнула насмешка.

– Тогда ты его получишь.

Огненный силуэт взмахнул рукой, и из оперения птицы вырвался искристый язычок пламени, крошечный, как огонек свечи. Он опустился в лодочку моих ладоней коротким пером, красным, с золотистым окоемом, невыносимо ярким в густом и тяжелом сумраке сада.

– Спасибо, – зачарованно прошептала я, с трудом отводя глаза от чудесного перышка.

– Подожди. Чтобы пройти через подземное царство, его тени и обманы, одного пера будет мало.

«Да и то заберет Василиса», – мысленно продолжила я фразу, сразу мрачнея. Ощущение чуда лопнуло, как слишком большой мыльный пузырь.

– Вряд ли ты согласишься сама проводить меня, – невесело пошутила я.

– Ты пришла за путеводным светом. – Мое лицо в огненном ореоле неумело скопировало кривую усмешку. – И я дам его тебе.

– Вот так просто? – сразу насторожилась я. – Не попросишь ничего взамен, не отправишь к черту на рога за какой-нибудь неведомой безделушкой, не назначишь испытание?

Пламя взвыло и выросло до неба, ослепляя буйством света, и я успела проклясть себя за длинный и острый язык, прежде чем сообразила – жар-птица смеется.

Она метнулась ко мне и зависла перед лицом, глаза в глаза – и я наконец ощутила исходящий от нее жар, окутывающий, пробирающий насквозь, расплавляющий и создающий заново.

– Ты уже прошла его. – Свистящий голос вплелся в мои мысли, став их частью, и я с ужасом осознала, что не могу уже разделить свои мысли и слова жар-птицы.

Я вскрикнула и отшатнулась, щуря глаза. Птица ждала, завернувшись в крылья, как в полыхающий плащ.

– Неужели ты надеялась не обжечься, схватившись за огонь?

Я с трудом перевела дыхание. Путеводный свет я понимала как нечто метафоричное и точно не материальное. Меньше всего мне хотелось, чтобы этот свет меня испепелил.

Я заставила себя вспомнить Марью, вспомнить весь путь по лесу, все испытания, все ужасы. Я слишком далеко зашла, чтобы потакать страху.

Так что я выпрямилась и улыбнулась жар-птице:

– Я готова.

Ко мне потянулась огненная девушка с моим лицом, тонкие пальцы поднялись к моей шее, но ямки между ключицами коснулся уже острый загнутый птичий коготь.

И пламя объяло весь мир.

Я была этим пламенем, я горела в нем, смотрела сквозь него, рассыпалась пеплом и восставала из пепла, каждой клеточкой, каждой мыслью проживая испепеляющую боль, выжигающую и очищающую.

Эта пытка длилась, и длилась, и длилась, вечность свернулась кольцом вокруг меня, закусила хвост и мудрыми, терпеливыми глазами змеи смотрела, как умирает прежняя личность со всеми страхами и обидами, как от нее остается только звенящая, трепещущая суть, древко стрелы, и как эта стрела заново обрастает зазубренным наконечником и ярким, огненно-алым оперением.

Ведь единственное пламя, способное очистить, – это пламя стыда.

Я лежала на земле, прижавшись щекой к мерзлой, покрытой иголочками инея траве. С трудом сфокусировав взгляд, я увидела над собой жар-птицу, потускневшую, как потухающее пламя.

Она просто перестала меня ослеплять.

Сумрак стал прозрачнее и светлее, словно близился рассвет, туман редел, легкой дымкой поднимался к небу. Я осторожно, с трудом поднялась, прислушиваясь к своему состоянию, чувствуя, что во мне изменилось что-то значимое, но так и не понимая что. Словно наконец исчез болезненный надлом, о котором я узнала, только когда он исцелился.

Внутри меня словно включили свет, и я видела все темные уголки, в которых копились черные мысли, усталость и озлобленность, все свои темные, тайные даже для меня самой стороны.

– Это и есть свет путеводный? – хрипло спросила я, сжимая и разжимая кулаки. Меня потряхивало. Перед глазами все двоилось, словно на мир бросили покрывало с рисунком и очертания не совпали. Я знала, что вижу лес и его тень – Ирий, руины прекрасного сада, но не могла понять, откуда во мне это знание.

Может, мысли жар-птицы все еще были продолжением моих мыслей.

А может, только ее мысли во мне и остались.

– Да, – прошелестела она, щуря глаза-бусинки. – Мое перо – глупость, для тех, кто остался в Нави, оно ничем не отличается от гусиного. Оно не осветит ни ночной лес, ни царство мертвых. Путеводный свет нельзя вложить в чужую грудь, как в сосуд. Его можно только разбудить.

Я медленно вдохнула холодный кисловатый воздух, понимая и принимая изменения в себе, свыкаясь с новой собой. Было волнительно и немного страшно.

– Где мои спутники? Если ты знаешь о каждом, кто ступил на черную тропу, то должна знать, что я пришла не одна.

– Спутники? – неуверенно повторила за мной жар-птица. – Ты пришла не одна, это верно. Молодой волк шел с тобой, и его судьба раздирала его изнутри. Он пришел ко мне и склонился предо мной, это верно.

– Когда это было? – взволнованно вскрикнула я. Я же понятия не имею, сколько времени блуждала в тумане, перебирая свои воспоминания, сколько времени меня жгло пламя жар-птицы. Вдруг шаман решил, что я погибла?

– Когда? Возможно, то было давно. Возможно, скоро случится. – Жар-птица обернулась ко мне, улыбнулась, и на этот раз ее улыбка на моем лице не выглядела чужеродной. – Здесь нет времени. Когда бы вы ни покинули Ирий, вы сделаете это вместе.

Я облегченно перевела дух, едва удержавшись от неуместного «слава богу».

– А третий, охотник?

– С тобой не было третьего, – терпеливо повторила жар-птица. – Больше никто не шел по твоим следам.

– Но… – Я вцепилась в волосы, снова чувствуя, как уходит земля из-под ног. – Но он же всегда был с нами?..

Жар-птица молчала.

Кто же шел позади меня по черной тропе, кто спорил с шаманом из-за костяной флейты? Кто спасал нас раньше, вел обходными путями, указывал тропы и давал подсказки? Исчез ли охотник только перед черной тропой или его вообще никогда не было?

Черт.

Это Ирий, сказала я себе. Здесь все – туманы, морок и сумрак, тени и обманы. Я и так уже слишком загостилась в погибшем саду жар-птицы, от которого остались только камни да пыль. Пора возвращаться.

Мне больше не нужны проводники – я сама знала путь, видела тонкую ниточку, тянущуюся из-под ног. Я видела, где туман колеблется, как оборванная паутина на ветру, где сумрак светлеет и расступается, а деревья теряют зыбкие очертания.

Уже готовясь шагнуть в лес, к вратам золотого царства, я оглянулась на жар-птицу, погруженную в одиночество, словно в сон.

– Если ты знаешь все пути, если твое пламя способно провести через земли мертвых, через их пещеры и реки, почему ты все еще здесь? Почему тебе самой не восстать из пепла?

С гулом и шипением пламя снова рассмеялось.

– Потому что извечно я была здесь и останусь здесь, в своем саду, что бы ни случилось с миром за его стенами.

– Даже если никогда больше никто не придет?

– Здесь нет времени, а значит, нет и «никогда».

Она запела мне в спину, когда очертания Ирия уже стали истончаться и исчезать, и никто не мог бы сказать, была ли та песня радостной или печальной.

Я шагала и шагала, пока тихая мелодия не превратилась из песни огненной птицы в прерывистый плач флейты. С замиранием сердца я прибавила шаг. Шаман! Жар-птица не обманула, он рядом! Едва сдерживая глупую улыбку, я сорвалась на бег, желая заключить друга (брата!) в объятия.

Музыка не приближалась.

Я бежала до тех пор, пока в груди не закололо, а дыхание не начало вырываться из груди с хрипом. «Это лес, – гулко стучало у меня в висках вместе с кровью, – это все лес, это его обман, я же слышу, я чувствую, мой волк рядом, и это его флейта плачет о загубленной любви».

Я уперлась кулаками в колени, пытаясь перевести дыхание. Тропа под ногами двоилась и петляла, но я различала тонкую поблескивающую нить, единственный верный путь среди паутины призрачных и ложных. Я чувствовала, что могу подцепить ее, уложить петлей, свить в узор и заставить привести меня куда угодно. И, покорная моей воле, нить затрепетала, как паутина в искусных лапах паука, и повлекла меня вперед – к дворцу Василисы, где ярко сияло солнце, цвели алые маки и золотые яблоки тянули ветви деревьев к земле.

Лес покорно расступался передо мной, и я почти летела, чувствуя присутствие волка – совсем рядом, на расстоянии вытянутой руки. Краем глаза я замечала его сгорбленный силуэт, размытый и темный, словно отделенный от меня матовым толстым стеклом. Мой шаман возвращался из Ирия, лелея свою боль и свою судьбу, и слова, которые он не мог найти, звучали в тоскливой песне флейты.

В сад Василисы мы шагнули одновременно, когда стихла последняя нота песни, и, не глядя друг на друга, взялись за руки. Солнечная магия окутывала и согревала, но пламя в груди, разожженное жар-птицей, было сильнее. Буйство ярких цветов, от вызывающе красных маков до нежных небесных незабудок, ошеломляло, но после ослепляющих пламенных перьев жар-птицы казалось дымкой, обманом и сном.

Солнечная магия расползалась перед нами, как ветхая ткань под пальцами. Знала ли Василиса, на какую беду нас посылает? Знала ли золотая царица, с какой бедой мы вернемся?

Она встретила нас на пороге терема, взгляд ее был спокоен, а улыбка на холеном лице безмятежна. Коротким кивком она поприветствовала нас и молча посторонилась, пропуская в обеденную залу. Ее блеклые служанки жались к стенам, словно пытаясь врасти в них, снова стать деревьями и травой.

От предложенной трапезы я отмахнулась – меня потряхивало от волнения и нетерпения, хотелось вручить уже перо Василисе и потребовать свою плату. Сейчас, в шаге от своей цели, любая задержка казалась мне преступлением.

– Ты просила перо, царица, – отчеканила я, пристально глядя ей в глаза, словно бросая вызов. – И я достала его!

Я несла перо в сжатом кулаке, и мне казалось, что теплый нездешний свет пробивается между пальцев, словно просвечивает их насквозь. Я медленно разжала ладонь, успев испугаться на долю секунды – а вдруг все было лихорадочным бредом, и нет у меня пера?! – но оно лежало в руке, жесткое, колючее, яркое.

Маска безмятежности слетела с Василисы, с алчным огнем в глазах она подалась вперед, уже в самый последний момент сдержав себя. Хищно согнутые пальцы замерли, подрагивая, в паре сантиметров от моей ладони.

– Что ж, – медленно произнесла она, не отводя сосредоточенного взгляда от пера и пытаясь восстановить самоконтроль, приличествующий царице, – я в тебе не разочаровалась. Ты смогла совершить то, что считалось невозможным. Ты смогла сделать старую полузабытую небылицу былью.

– Мы смогли, – с нажимом поправила ее я, бросив теплый взгляд на шамана. Его состояние меня тревожило: после возвращения из Ирия он еще не сказал ни слова, сутулился и не поднимал головы, так что самые длинные пряди скрыли лицо. Его пальцы в моей руке были горячими, сухими и тонкими, такими тонкими, что я боялась сильнее сжать ладонь и ненароком сломать их.

«Я помогу ему, – пообещала я себе, привычным ударом по хребту усмиряя поднявшую змеиную голову совесть, – потом. Сначала Марья».

– Да, – уже спокойно, с прежней выводящей из себя насмешкой, согласилась Василиса. – Вы смогли. Даже странно, что вы, богоподобные герои, живые в царстве мертвых тоскующих душ, просите моей помощи в пустяковом деле. Но слово мое крепко, я помогу вам. Пусть видят все: золотая царица не отказывается от обещаний.

Двумя пальчиками она аккуратно подцепила перо и, прежде чем я успела опомниться и понять, что она делает, проглотила его.

Что ж, приятного аппетита, Василиса. Боюсь, вместо путеводного света ты получишь только несварение.

– Моя книга ответит на три ваших вопроса, – с трудом сглотнув, хрипловато произнесла Василиса, даже не поморщившись, пока перо царапало ей горло, проваливаясь в желудок. – Выбирайте их осторожно, другой попытки я вам не дам.

Я вздохнула – вот она, ловушка, которую я все ждала, подозревала на каждом шагу, копила силы, чтобы вырваться из нее и перехитрить всех, и все равно оказалась не готова.

Пока она вела нас в свои покои, я напряженно прокручивала разные варианты вопросов, пытаясь угадать, где именно книга сможет меня подловить и дать правильный, но совершенно бессмысленный ответ. Сдавшись, я шепнула волку:

– Три ответа у нас на двоих. Может, хочешь спросить о чем-то?

Он как-то странно, судорожно дернул головой и, кажется, только крепче сжал губы – я не была уверена, что верно разглядела его гримасу сквозь завесу волос.

Я могла поклясться, что мы ни на ступеньку не спустились, но стены постепенно из деревянных сделались каменными, влажными и холодными, а в спертом воздухе появился тонкий запашок плесени и гнили. Я поежилась: могильный холод покалывал ступни даже сквозь плотную подошву. Меня охватил страх, всеобъемлющий и необъяснимый, как когда-то в капище, в которое я провалилась в самом начале пути. Я думала, что уже забыла этот эпизод, случившийся целую жизнь назад, но нет, тело помнило этот всеобъятный ужас, и меня трясло так, что я даже самой себе не могла соврать, что это от холода.

Шаман нежно сжал мои пальцы, подбадривая и утешая. Это слабо помогло: свет обжигал меня изнутри и тянул вперед, как бусину по нити, заставляя отрешиться от страха, игнорировать его, как я всегда игнорировала свою усталость, боль, слабость.

В круглой крипте, похожей одновременно и на храм забытому богу, и на могилу проклятого чудовища, Василиса остановилась. Меньше всего это место походило на святая святых золотой царицы, подчинившей себе солнечный свет. Здесь, в могильном холоде, могла бы найти источник силы средняя из сестер, серебряная княгиня, жадная до чужой крови и смерти.

Василиса потушила сияющий шар в руке и отступила в густую тьму, плотную и дышащую.

– Спрашивай. – Ее голос звучал отчужденно и неестественно, словно ей больше не принадлежал.

Я нервно облизнула губы, набрала в грудь воздуха. Для меня не было непроглядной тьмы – путеводный свет, что обжигающим шаром ворочался рядом с сердцем, с беспощадным равнодушием высвечивал все детали. Я видела каждый камень, каждую трепещущую паутинку. Я видела книгу: огромные каменные глыбы с угловатыми знаками, от одного взгляда на которые начинала пульсировать кровь в висках, истрепанная береста, мелко исписанная неровными строками, мелкие дощечки со спиральными узорами. Знания, место которым – в могильном холоде, в густой темноте забвения.

И Василиса добровольно отдалась им в прямом смысле этого слова: сейчас она вручила им свое тело, как марионетку, громкоговоритель для бесплотного эха тех, кто когда-то оставил жуткие письмена.

Сглотнув, я решительно спросила, пока не успела одуматься:

– Где моя сестра?

Распахнутые глаза золотой царицы неподвижно смотрели в точку над моей головой, рот конвульсивно дергался, и звуки, которые из него издавались, меньше всего походили на речь всегда самоуверенной и жесткой Василисы.

– Она ссспит подо льдом сссредь камней и небес, в прозрачном кристалле, в милосердном покое.

Я скрипнула зубами, понимая, что, как бы я ни составляла вопросы, как бы ни пыталась избежать двусмысленных ответов, меня все равно перехитрили.

А может, те твари, что шевелили сейчас языком Василисы, просто не могли изъясняться иначе.

Я вздохнула и попыталась еще раз:

– Как мне ее найти?

– Огонь, охвативший перо, высветит ссслед на земле.

Я едва не застонала от злости. Нет, книга действительно отвечала так не со зла – да и вряд ли у нее вообще было желание обмануть меня и насмеяться надо мной! Просто она говорила как могла, облекала свои странные знания, чудовищные образы в слова, которые хранились в разуме Василисы. Может, сама она после транса сможет истолковать их вернее.

Оставался последний вопрос, последняя ниточка, а я так ничего толком и не узнала. Я оглянулась на шамана в поисках поддержки, но он все так же горбился и смотрел в пол. Я зажмурилась, надеясь, что меня озарит, что верный вопрос сам сорвется с кончика языка, но ничего не происходило. В голове по-прежнему царила звенящая пустота, смешанная с паникой и отчаянием.

Неосознанно я оглянулась за левое плечо, где раньше всегда стоял охотник. Не знаю, зачем я это сделала – подсказчик из него тоже так себе. Может, мне просто не хватало его ироничной улыбки перед шагом в пропасть. Может, мне не хватало, чтобы он меня в эту пропасть столкнул.

Я закрыла глаза, досчитала до десяти, снова облизала губы. В голове вертелся всего один вопрос, глупый и неуместный, даже не связанный с сестрой. Спросить бы, как мне заново заслужить ее доверие, как склеить из крошева подобие семьи, как исцелить ее от той боли, которую во мне самой выжег путеводный свет.

Но я выпалила на едином дыхании, уже не осознавая, что нарушаю правила:

– Где охотник, как он исчез и кто он такой?!

Ответа не было.

Василиса подергивалась, как кукла на ниточках, дышала неровно и с натугой, словно силам, которые ею овладели, приходилось управлять легкими так же, как ртом царицы, сознательно заставляя ее вбирать воздух. Интересно, если они отвлекутся и забудут, что человеческому телу нужно дышать, она задохнется?

Я уже не надеялась, что книга ответит на эти вопросы или хотя бы на один из них, когда Василиса медленно заговорила, еле двигая губами:

– Он ходит по тропам, запретным другим, на земле и в небесах, рядом ссс тобой и рядом ссс твоей сссестрой.

Когда прозвучало последнее слово, Василиса, закатив глаза, мешком осела на камни. Я бросилась к ней и помогла подняться, пока она кашляла и терла слезящиеся покрасневшие глаза. Ее потряхивало сильнее, чем меня на пути сюда, и до меня наконец дошло: золотая царица боялась ничуть не меньше, только, в отличие от меня, ее страх не был неосознанным и беспочвенным. Она прекрасно знала, на что идет и чем рискует.

Восстановив дыхание, она почти бегом бросилась к выходу из святилища, даже не глядя, идем ли мы за ней. Только покинув каменную чашу крипты, она зажгла колдовской огонек, тусклый и мигающий, как перегорающая лампочка.

– Надеюсь, ответы тебя устроили.

Несмотря на истязания, сказано это было таким беспрекословным тоном, что становилось ясно – отрицательного ответа она не потерпит. Но я все же рискнула:

– Ответы я получила. Но теперь бы хотелось расшифровать их. Честно признаться, я не совсем поняла, что книга имела в виду.

– Это только твоя беда, – отрезала царица, не оборачиваясь. – Я предупреждала, что с вопросами стоит быть осторожнее, не моя вина, что теперь ты не можешь понять то, что книга тебе ответила.

Я только зашипела сквозь зубы.

Из терема нас выставили сразу, на этот раз не предложив ни трапезы, ни ночлега. Я чувствовала себя обманутой и использованной: ответы книги только еще больше все запутали. С другой стороны, я Василису тоже не предупредила, что перо абсолютно бесполезно.

И, пожалуй, когда она сама это узнает, нам лучше оказаться как можно дальше.

22

Открой глаза

Пока мы спешно уходили от ворот золотого города, почти бежали, я еще ломала голову над ответами книги, но на привале мне стало не до них. Шаман все чаще спотыкался, брел, подволакивая ноги, как старик или зомби, дышал тяжело и медленно. Я решила не ждать, когда он свалится, и на первой же полянке, где золотая нить тропы свивалась в плотный клубок, усадила его на землю.

Волк так и не поднял головы, даже сгорбился еще сильнее, словно пытался свернуться, как ежик: мягким беззащитным брюхом внутрь и иголками – наружу. Даже ладони прижал к животу, но я успела заметить, как потемнела на них кожа, высохла и покрылась пигментными пятнами, как у древнего старца.

– Не бойся, – произнесла с нажимом, – что бы с тобой ни случилось, я тебя не оставлю. Но как я смогу помочь, если ты просто не говоришь мне, что именно с тобой стряслось?

– Хотел бы я знать, – невесело вздохнул волк. По спине словно ток пробежал: его голос, как и прежде, звучал низко и хрипло, но звериные, рычащие нотки из него исчезли. Не узнать голос нареченного брата я не могла, но теперь даже в мыслях язык не поворачивался назвать его волком.

– Что… – едва слышно выдохнула я, холодея от жуткого осознания, – что ты попросил у жар-птицы?

Он откинул волосы с лица и наконец поднял глаза, слезящиеся, в красных прожилках, с потемневшими тяжелыми веками и с сеточкой морщин в уголках:

– Себя.

Я смогла подавить крик, колючкой застрявший в горле, но совладать с лицом – уже нет. Прижав ладони ко рту и жалко заломив брови, я беспомощно разглядывала постаревшее лицо шамана, покрытое глубокими морщинами, словно бороздами. И, как в насмешку над проступившим возрастом, его волосы оставались черными, всего с парой серебристых нитей седины.

Впрочем, внезапно подкравшейся старостью можно шокировать, но не напугать.

Мой шаман даже стариком остался бы статным мужчиной, если бы не пробившиеся сквозь кожу кристаллы камней, асимметричным рисунком уродовавшие лицо. Друзы крошечных колючих кристаллов вырастали над бровями, сростки длинных мутных игл прорвали кожу на скулах, и вокруг них неопрятным окоемом запеклась кровь. Его кости, его внутренности покрывались каменной коркой, стремительно разрастающейся, разрывающей плоть и причиняющей дикую боль.

Каково чувствовать себя слабым и бесполезным стариком?

Каково чувствовать, как сквозь тебя прорастают кристаллы кварца и раухтопаза, мориона и аметиста, сковывая движения, ослабляя и без того предавший тебя организм?

Господи, подумала я, но сказала совсем другое, вымещая панику и беспомощность в паре крепких выражений, которые слышала когда-то от собутыльников матери.

Господи, подумала я, успокоившись, что же мне делать? И можно ли что-то поделать? И…

Надо ли?

– Это и есть ты? – осторожно подбирая слова, спросила я севшим голосом. – Это и есть твоя судьба?

– Да.

Он едва шевелил губами, чтобы не разодрать кожу об острые кристаллы.

– Это я. Это то, от чего я отмахивался и отрекался, теперь берет свою плату. Это мои песочные часы: когда кристаллы в груди вырастут и пробьют сердце, выйдут наружу…

Он захлебнулся словами, замолчал и отвел глаза, чтобы не пугать меня безнадежным «тогда я умру». Я всхлипнула, переживая его ужас, как свой собственный.

– Но возраст?

– Это мой возраст. Мой настоящий. Жар-птица показала мне меня. Показала истощенное тело в паутине каких-то трубок. Я старик, сестрица. – Он резко замолчал, успокаиваясь, затем заговорил отрывисто и быстро, выплескивая на меня свой страх, отчаяние и неверие: – Я же помню себя, помню молодым, я думал, вся жизнь передо мной. Духи не прощают, они отомстили. Они просто отобрали у меня жизнь. Отобрали все: и семью, и знакомый мир, и будущее. Они же знали, знали, что все равно я приду к ним. Я же… шаман. – Последнее слово он выплюнул с ненавистью и обхватил себя руками, стараясь согреться, удержать себя, не потерять себя от всепоглощающего отчаяния.

А я осторожно обнимала его, опасаясь причинить боль, шептала что-то утешающее, чуть ли не качала, как ребенка, остро чувствуя его одиночество. Наконец шаман вздохнул:

– Духи правы. Они всегда правы. Я сам виноват: я променял призвание на символическую любовь отца. Я отшвырнул великий дар, как жалкую подачку. Я струсил, когда меня поставили перед испытанием. Есть вещи, которые не прощают, есть вещи, которые не исправить. И я их совершил.

Он замолчал, и тишина улеглась тяжелая и неподвижная, она опустилась на нас плотной подушкой, забилась в рот и нос свалявшейся ватой так, что дышать приходилось с трудом. Даже лес замолчал, замер, слушая исповедь шамана, принимая его покаяние, ожидая его искупления.

Когда напряжение стало ощутимым и завязло на зубах смолой, шаман встряхнулся и скинул мои руки.

– У меня мало времени, сестрица, – сказал он, глядя мне в глаза. – Я не знаю, в чем мое испытание, и умру, не успев этого узнать. И если я могу помочь тебе в поисках сестры, то давай сделаем так, чтобы мы успели это. Тогда хоть что-то согреет меня перед смертью.

Я коротко кивнула, с усилием проводя по глазам и стирая пелену сводящего с ума отчаяния. Пора сосредоточиться, вспомнить о Марье и разгадать эти чертовы загадки книги, которые она выдала за ответы.

– Ты вместе со мной слышал ответы книги, – с трудом переключилась я на деловой тон, голос хрипел и подрагивал, – есть предположения, что это может быть?

– Спит подо льдом в кристалле, – задумчиво принялся вспоминать шаман, веточкой чертя на земле треугольники и спирали. – Среди камней и небес.

– Мне приходит в голову только спящая красавица в хрустальном гробу. Но, боюсь, до ее пещеры придется долго карабкаться.

– Если это где-то высоко в горах, то, возможно, книга имела в виду гнездо Финиста.

Я поморщилась, как от зубной боли, услышав ненавистное имя.

– Ну и как же тогда найти его гнездо? Желательно, чтоб его самого там не было. Я, конечно, жажду выщипать ему все перья и свернуть тощую облезлую шею, но я почти абсолютно уверена, что скорее это он свернет шею мне.

– Перо, – напомнил шаман. – Она сказала сжечь перо.

В который раз прокляв свою дырявую голову, я полезла за пазуху. Ведь еще Яга наставляла: не потеряй перо, дура, оно приведет тебя к Марье. Но я посеяла перо в черных водах, в водовороте и тугих объятиях великой змеи. А после золотого царства оно снова оказалось у меня, кололось и щекотало кожу, навязчиво напоминая о себе. Вряд ли оно вернулось само – в такие чудеса и подарки судьбы я не верю. Скорее некая сила, жаждущая, чтобы я нашла путь к Марье, подбросила его обратно, пока я спала.

Но кто, кто мог это быть? Великая змея, загадочная и снисходительная? Василиса, которая послала нас на смерть? Яга, запершаяся на самой границе и не желающая ничего, кроме этой границы, видеть? Охотник, который всегда появлялся вовремя и знал гораздо больше, чем говорил?

– Нет, я все-таки дура, – безнадежно вздохнула я, закрывая глаза и откидываясь на ствол дерева. В шелесте листьев, в поскрипывании ветвей слышалось что-то насмешливое и злобное.

Жар-птица разожгла во мне свет, и теперь я сама себе фонарь, огонь путеводный, и мне не нужны ни проводники, ни подсказки. Навь покорно стелется под ноги, твари ее бегут прочь от испепеляющего света, а я только на золотые нити троп любуюсь, чтобы с пути не сбиться, тьфу! Я похожа на прозревшего слепца, который так и ходит с черной повязкой на глазах, из страха, косности и неверия не желая стянуть ее и увидеть мир.

Похолодевшими, негнущимися пальцами я полезла за пазуху. Надеюсь, я не потеряла перо на черной тропе. Надеюсь, его не испепелило пламя жар-птицы. Надеюсь, я права в своем озарении.

Ведь, кроме надежды, у меня ничего нет, но под сенью дикого леса, мертвого леса, где ядовитые ягоды сами катятся в руки, а ловчие лозы так и норовят удавкой захлестнуть шею, надежды более чем достаточно, чтобы выжить и не сойти с ума, не присоединиться к скрипучим соснам с проступающими на коре лицами, измученными нескончаемой болью.

– Никто не приведет меня к Марье, если это не сделаю я сама, – отчетливо произнесла я, не открывая глаз.

Соколиное черно-серое перо на моей ладони осыпалось пеплом, мелкими бесцветными крупинками просочилось сквозь пальцы и упало в землю, в переплетение золотых нитей, в их клубок.

Я больше не доверяла зрению, не спешила открывать глаза и не знала, как это выглядело в реальности. Я видела сквозь веки, как золото пути жадно впитало в себя эти крохи, мертвую, коварную суть пера, вобрало в себя, вплело в себя, на глазах изменяясь. Теперь не тонкая нить убегала вперед, теряясь в густой тени деревьев, а толстая веревка, надежная, ослепительно-золотая, тянула меня за собой, прокладывая верный путь там, где раньше чернел бурелом.

Я схватила шамана за руку и потянула за собой, спеша шагнуть на новую дорогу, пока она не исчезла. Страх – единственное, что мне не удавалось изжить, выжечь светом.

Наверное, последнее я ляпнула вслух, потому что шаман из-за спины тихо ответил:

– Там, где есть свет, сестрица, всегда будет тень. И пока ты надеешься, ты всегда будешь бояться, что надежда твоя лжива.

Я только согласно всхлипнула – от волнения грудь сдавило так, что воздуха не хватало.

Кажется, где-то далеко снова кричал Финист, но теперь я не ощутила паники: под ногами звенела золотая нить, и ее песня заглушала прочие звуки.

Большого труда стоило не сорваться на бег. Но буду честна перед собой: не из сострадания к возрасту шамана, к его боли я подстраивалась под его неторопливый шаг, о нет! Если бы бег мог приблизить встречу с сестрой, то я бежала бы, не чуя ног, не жалея себя, задыхаясь и едва касаясь земли пальцами! Но у золотой дороги были свои законы.

Когда я все-таки открыла глаза, поверив, что путеводная нить никуда не исчезнет, мы уже шли по лугу, где травы в человечий рост покачивали сухими соцветиями. Пейзаж менялся так быстро и плавно, что я даже не замечала этого: вот снова мы вошли в сосновый бор, светлый и голый, белый песок похрустывал под ногами, а выбеленные стволы поднимались к небу изогнутыми ребрами неведомого великана. Вот дорога снова стала кривой и каменистой, ощерилась обрывами, а деревья вокруг все ниже и ниже сгибались к земле, пока не сменились ползучим кустарником, сухим и цепко хранящим среди веточек и колючек мелкие черепа и кости. Похолодало, изо рта вырывался густой белый пар, он принимал причудливые, фантасмагорические очертания, а на камнях сверкали иголочки изморози.

Теперь я видела Навь без всех ее мороков, такой, какая она есть: голой, мертвой, голодной. И как шаману хватило сил не сойти с ума, не вырвать себе глаза, если он никак не мог отгородиться от этой мертвой, мерзлой жути?

Огромных сил мне стоило идти дальше и не закрывать глаза.

Я сорвала звездочку эдельвейса, обернулась и улыбнулась шаману, словно пьяная:

– Мы уже рядом.

– Не спеши так.

С оглушающим звоном песня золотой дороги оборвалась.

Передо мной стоял охотник, ветер сорвал с него капюшон, и волосы, черные с проседью, сероватые, словно присыпанные пеплом, хлестали его по лицу. Белые неподвижные глаза смотрели на меня, я в этом не сомневалась.

– Охотник? – испуганно прошептала я, не веря своим глазам и отмахиваясь от панических, жутких догадок. – Что ты здесь делаешь?

Вопрос был так банален и глуп, что я поспешила исправиться:

– Как ты выбрался с черной тропы? Ты же был с нами! Но жар-птица сказала…

Он едва заметно поморщился, и я тут же замолчала. От былой уверенности не осталось и следа. Шаман, даром что полностью утратил волчью сущность, с угрозой зарычал из-за спины.

– Я так и знал, что эта пестрая курица распустит язык, – недовольно фыркнул охотник, вызывающе, с издевкой, улыбаясь.

Я только беспомощно моргала, отказываясь понимать, что происходит.

– Тебе лучше объясниться, тварь леса, – рыкнул шаман, оттесняя меня к себе за спину. – Или убраться с нашего пути!

Охотник пропустил мимо ушей его слова, не отводя от меня жуткого невидящего взгляда.

– Неужели ты еще не догадалась? – насмехался он. – Забралась так далеко, а головоломку не сложила. Ну же, девочка, думай! Не вынуждай меня в тебе разочароваться!

Я выдохнула сквозь зубы. Когда мне намекали практически прямым текстом, глупо было и дальше цепляться за неведение, с усилием натягивать обратно на глаза черную повязку, когда уже ясно видишь ответ.

Я сглотнула, пытаясь совладать с голосом, и спокойно, очень холодно (холоднее были только вечные льды да дыхание космоса) произнесла:

– Здравствуй, Финист.

Он издевательски поклонился, словно не замечая угрожающий взгляд шамана, а я кусала губы и спрашивала себя, почему раньше не замечала, что у охотника – слепые глаза огромной птицы, моего ночного кошмара? Почему отказывалась замечать?

– И что теперь? – тихо спросила я, сжимая кулаки и чувствуя, как ногти вдавливаются в кожу. – Скинешь нас вниз, в пропасть? Рассмеешься и унесешь Марью в другую пещеру?

– О нет. – Финист улыбнулся. Лицо прежнее и улыбка прежняя, как у охотника. Но охотнику я улыбнулась бы в ответ, чувствуя его поддержку и защиту, а в ответ на улыбку сокола еще сильнее заледенела внутри. – Я даже провожу тебя к твоей сестрице, а по пути отвечу на вопросы. Я уверен, у тебя накопилось их много.

Он сделал приглашающий жест, поманил за собой. Я скрипнула зубами: золотая нить вела вперед, и не было другого пути без лицемерного Финиста.

– Это может быть ловушка, – шепнул шаман, но покорно отступил с дороги, не удерживая меня.

– Даже если так, там слишком ценная для меня приманка. – Я криво улыбнулась и ровным шагом двинулась за Финистом.

Мы шли в молчании, только камушки с шорохом катились из-под ног да скрипела наледь. Горы вокруг нас тянулись выше и выше, пока не скрыли своими черными безжизненными телами небо. Ни снега, ни травы не было на них, только глубокие трещины рассекали черный, точно опаленным яростным пламенем камень.

Воздух горчил, словно здесь еще витал запах гари. Я сморщилась и потерла нос тыльной стороной ладони, тщетно уверяя себя, что это всего лишь разыгравшееся воображение.

У зева пещеры, черного даже на фоне оплавившегося камня, Финист остановился.

– Неужели тебе совсем нечего спросить у меня?

– Как ты выбрался с черной тропы? – отчеканила я, пристально глядя в его лицо и мечтая ногтями содрать его издевательскую ухмылку.

– Я же тварь леса, моя дорогая, ты забыла? Я позвал, и Лес вытащил меня, вытянул к своим корням и папоротникам.

Я обхватила себя за плечи, пытаясь сдержать нервную дрожь.

– Но зачем ты тогда напросился со мной, если не собирался идти до конца?

– Хотел быть уверенным, что ты доберешься до жар-птицы и раздобудешь свет, который проведет сквозь подземное царство, вотчину Кощея.

Кощея? Я запретила себе думать об этом.

– А Василиса? – требовательно продолжила я, пытаясь разобраться во лжи, опутавшей охотника плотным коконом.

Финист пожал плечами:

– Не одобряет мои методы со всей силой своего огненного характера.

– Подводная хозяйка?..

– Моя давняя должница и просто умная женщина. Сразу разгадала мой замысел и подыграла мне.

Я плотно сжала губы, пытаясь на кончике языка удержать последний рвущийся вопрос. Что-то мне подсказывало, что ответ мне лучше не знать.

Финист неторопливо пошарил за камнями у входа в пещеру, из тайника вытащил факел и огниво.

– Ну? – усмехнулся сокол, чиркая кресалом. – Спрашивай уже.

– Зачем… – Я облизала губы, тут же заледеневшие на ветру. Слова ворочались в голове, но никак не выстраивались в осмысленный вопрос. – Ты все время был рядом, все время помогал и спасал… Почему ты раньше не сказал, кто ты? Почему сразу не отвел к Марье, зачем она тебе?!

На последних словах я почти кричала в его спокойное лицо. Шаман, пытаясь меня успокоить, положил ладони мне на плечи, согревая и удерживая на месте.

– А ты бы поверила? – невесело усмехнулся Финист, и странная, непонятная злоба на мгновение исказила его черты. Но злился он словно не на меня. – А поверив, пошла бы за мной? Не за охотником – за Финистом, злобной тварью, похитителем сестры? Мне было необходимо, чтобы ты живой добралась до своей драгоценной Марьи, прошла через темный лес, его испытания и обманы, и я обеспечил это, хоть и пришлось сопровождать тебя почти неотступно. Ты же, как нарочно, шла через самые темные места, лезла в пасть к самым опасным тварям! – Он говорил яростно, исступленно, словно убеждал самого себя, пытался улыбаться, и меж тонких губ то и дело мелькали мелкие и острые зубы. – Я даже заподозрил, что ты разгадала мой замысел и пытаешься разрушить его, убив себя самым замысловатым способом.

Я скрипнула зубами на такое предположение.

– Я искала Марью. Как могла. Как умела. Если тебе что-то не нравилось, то что тебе мешало сразу дать мне подсказку? Сразу отправить меня к жар-птице?

Финист довольно расхохотался. Он шагнул ко мне, кончиками пальцев нежно коснулся щеки. Я едва сдержалась, чтобы не отшатнуться или не ударить его.

– Моя милая, моя глупая, ты до сих пор думаешь, что по всему Навьему царству, по всему темному лесу ты искала свою сестру? Нет, моя дорогая, ты искала себя.

Он поднял факел и поманил нас к зеву пещеры.

– Не хочешь побыстрее встретиться со своей сестрицей?

Финист излучал дружелюбие, убийственное, как радиация.

Я медленно пошла за ним, пытаясь успокоиться. В конце концов, нужно иметь смелость признаться: до бешенства и кровавой пелены в глазах меня довел не Финист, а осознание, что меня обманывали и использовали, а я, дура такая, и не заметила бы, если б меня носом не ткнули.

Своды пещеры были гладкие, словно отполированные чешуйчатыми боками огромной рептилии. Сквозь серый камень змеились тонкие жилы минералов, отражающих неподвижное пламя факела. С каждым шагом становилось холоднее и страшнее, будто я приближалась к чему-то жуткому и хищному, а все инстинкты требовали развернуться и дать деру. Но позади шел шаман, мой шаман, отдающий свое истекающее время ради спасения Марьи, и я просто не имела права сдаться и подвести его.

– Ты не ответил на один из вопросов, – тихо напомнила я Финисту, когда от страха и пронизывающего холода начали стучать зубы. – Зачем вообще тебе потребовалось похищать Марью? Почему именно ее?

Раздался короткий смешок.

– Я ответил. Ты, живая, должна была прийти за ней, забрать ее и вывести обратно, в мир живых. А вместе с ней и меня. Мы, мертвые, знаешь ли, – он тихо фыркнул, – только о том и думаем, как бы выбраться отсюда. Зачем, по-твоему, Василиса просила перо?

– Оно все равно ей не поможет.

– О, дорогая, знала бы ты, как веселит мое птичье сердце эта радостная весть!

– Почему же ты не использовал меня? – недобро спросил шаман. – Приманки не нашлось?

– Глупый юнец, состарившийся под подолом у Яги, – пренебрежительно отозвался Финист, передергивая плечами. Пламя факела колыхнулось, отбросило на стены гротескные тени. – Ты трусил в дверь нос высунуть, не то что пройти через лес. Честно говоря, я ожидал, что ты и сгниешь там же.

– Почему ты так уверен, что я захочу куда-то тебя выводить? – вызверилась я, сжимая кулаки. В голове все настойчивее крутилось, что Финист так доверчиво повернулся ко мне спиной, что будет достаточно всего одного удара…

– Потому что у тебя нет выбора, дорогая. И не смотри так алчно в мою спину, навредить мне ты все равно не сможешь.

– Как же ты тогда прилетал к нам, тварь леса? – припомнила я. – Ты же и без меня можешь выбраться в наш мир!

Он обернулся, приподнял факел, чтобы свет падал на его лицо.

– Нет, – серьезно сказал он, и в этот раз в его голосе не было ни злобы, ни насмешки. – Твоя сестра нашла мои перья и призвала меня. Не знаю, как у нее это получилось, но я безумно благодарен ей, что она смогла. Я тварь леса и его пленник, но иногда мне удается договориться с ветром. Я раз за разом выдираю перья – ты помнишь, как их мало на моих крыльях? – раз за разом отпускаю их в мир живых. Каждый раз боюсь, что лес почует мой обман и сожрет мою суть. Каждый раз жду неизвестно чего, хоть и понимаю, что надеяться глупо. А когда надежда сменилась отчаянием, твоя сестра позвала меня, и я пришел.

Он выдохнул и прикрыл глаза, словно эта короткая речь вымотала его.

– Ты же понимаешь, – продолжил он, криво улыбаясь, – я не мог не воспользоваться шансом. Особенно когда увидел, что у Марьи есть сестра, самоотверженно умирающая ради ее призрачного блага. И я подумал: если она так хочет умереть, пусть умирает во имя моей цели. Ведь если все удастся (а все почти удалось!), то ей самой же будет лучше. – Взгляд затянутых бельмами глаз булавками впился в мое лицо. – Разве не так?

Я молча покачала головой. Сейчас я ощущала, словно из меня рывком выдернули стержень. Вроде еще стою на ногах, но через пару минут скомканной тряпочкой осяду на пол.

– Хватит, – всхлипнула я и оттолкнула Финиста с дороги. Тьма, густая и холодная, мне не мешала. Меня все еще вела золотая нить, и как наяву я видела впереди сияющий образ Марьи.

Чуть посветлело, и последние метры я почти бежала. Дыхание вырывалось изо рта паром, от мороза начало ломить пальцы. Свод пещеры поднимался все выше и выше, пока не раскололся, обнажив блеклую полосу неба, затянутого серыми тучами. На голову падали редкие крупные снежинки.

Обвал скосил своды пещеры, крупные валуны раскатились во все стороны. Среди них слабо мерцал огромный кусок то ли льда, то ли горного хрусталя, отражая блеклый рассеянный свет. Снежинки не таяли на его гранях.

Я едва не споткнулась и дальше пошла медленно, до боли в глазах вглядываясь в мутную глубь кристалла. Там что-то темнело: может, просто кусок породы, а может…

Марья.

Я провела по гладкой, отполированной до стеклянного блеска грани кристалла, словно стирая наледь с окна, но он все равно остался мутным. Я не могла разглядеть детали, только размытый, скованный туманом силуэт.

Сестра спала, как дома, раскинувшись внутри кристалла как на самой мягкой кровати, волосы разметались вокруг бледного лица. Она не дышала.

– Не волнуйся, – с жалостью сказал Финист, глядя, как с тихим отчаянным воем я пытаюсь царапать ледяные грани. – Она жива. Я умею быть благодарным. Я просто не мог допустить, чтобы с ней что-то случилось, чтобы ненасытный лес до нее добрался.

– Да, – тихо подтвердил шаман, – она жива. Я вижу, дух ее не покинул тело. Тебе нужно только разбудить ее.

– Как жаль, что я не прекрасный принц, – с сарказмом всхлипнула я, утирая слезы. Пояс Яги предупреждающе покалывал, но я игнорировала робкие и слабые иглы боли.

– Вытащи ее, – попросила я Финиста, но он только головой покачал.

– Если б эти чары так легко можно было снять, они не уберегли бы твою сестру от леса и его навий. Но ты живая. Тебе это будет под силу.

В этот момент в нем больше было от охотника, чем от мертвой птицы, но я запретила себе это замечать.

Прижавшись лбом ко льду, я закрыла глаза, чтобы не видеть застывший силуэт сестры. Как мне спасти ее? Как вытащить из этой то ли ледяной, то ли каменной тюрьмы? Вряд ли тут поможет обычный поцелуй.

– Девичьи слезы горючи, – так же тихо сказал шаман. В задумчивости он водил ладонью по хрустальной грани, и мерцающий свет отбрасывал на его лицо пугающие отблески, и он казался совсем стариком, уставшим и седым.

– Вот только на девицу тут только Марья и тянет, – снова огрызнулась я, мысленно проклиная Финиста. Как заставить спящую красавицу плакать? Что пробьется сквозь толщу камня, что ее разбудит?

Озаренная глупой идеей, я всем телом повернулась к шаману. Меня снова начало потряхивать от нервного напряжения.

– Дай мне флейту!

Он замер на мгновение, словно сомневаясь, словно не находя в себе сил хоть на мгновение с ней расстаться, но все же доверчиво вложил ее в мои пальцы. Зажмурившись, я робко выдохнула первый трепещущий звук, едва слышимый, как сдерживаемый всхлип.

А затем заиграла.

Конечно, я не умела обращаться с флейтами, да что там, я никогда даже гитару в руки не брала, что уж говорить об инструментах сложнее! Но мелодия сама подхватила меня и начала управлять мной, говорить за меня. Душа мертвой девушки плакала, повторяя свою историю, увлекая всех нас в водоворот своего отчаяния. Я дала ей выговориться и выплакаться, вместе с ней заново переживая предательство, а затем заставила рассказать мою историю.

Мелодия взвилась к сводам пещеры, превратилась в тонкую нить и скользнула в крошечную, незаметную трещинку в кристалле. Теперь флейта плакала о моих ошибках, о моем беспросветном отчаянии, когда я не могла представить, как, как мне тянуть сестру, спасать ее от той ответственности, что обрушилась на меня лавиной. Флейта плакала о разрушенной дружбе, о забытом доверии, о холоде, разделившем меня и Марью вернее граней кристалла. Флейта плакала о моей усталости, о ее усталости, о ее страхе, когда единственный маяк в ее жизни погас и она осталась в темноте.

Флейта плакала о том, что нельзя вернуть прошлое и потерянное, но можно создать новое, разжечь новый огонь, что осветит путь и обогреет.

Флейта плакала, и я плакала вместе с ней, ледяные слезы, совсем не горючие, текли по моим щекам, и исходящий от кристалла мороз превращал их в крошечные льдинки. Они падали, разбивались с тихим звоном, который нельзя было услышать и нельзя было не ощутить всем телом, и этот звон вплетался в рыдание флейты, в ее щемящую мелодию.

Когда легкие начали гореть с непривычки, я выдохнула последний звук и замерла. Костяная флейта тихо хрупнула в дрожащих пальцах и рассыпалась на крошечные частички: вместе с последней нотой ее покинула и мятущаяся душа девочки. Наверное, она тоже решила забыть прошлое и разжечь для себя новый огонь.

Кристалл стал прозрачным, словно от него осталась одна оболочка, тонкая, только тронь – и она разлетится на осколки. Марья шевельнулась, словно перекатилась по кровати, на ее щеке блеснула слезинка.

– Удалось! – одними губами выдохнула я, прижимая ладони к груди.

Очертания ледяной глыбы размылись и растаяли.

И когда от кристалла остался только холод и несколько блестящих кусочков на земле, Марья открыла глаза.

23

Начистоту

Я ждала ее первых слов и боялась их. Вот сейчас она ляпнет привычную грубость, и зыбкая радость встречи исчезнет, вернется тяжесть ярма на шее, тяжесть долга и ответственности. Но Марья молчала, тряслась и переводила взгляд с меня на Финиста и обратно. Когда пауза затянулась до неприличия, она порывисто бросилась ко мне и уткнулась лбом в грудь.

– Тише, милая, – дрогнувшим голосом прошептала я, осторожно обнимая ее за плечи. – Все хорошо. Я тебя нашла, сейчас мы пойдем домой…

Она тряслась в моих объятиях не то от запоздалого страха, не то от беззвучных рыданий.

– Ты уверена, что это настоящая твоя сестра? – тихо спросил шаман из-за спины. – Уверена, что не очередная тварь под личиной?

Я хотела рявкнуть на него, мол, как смеет он сомневаться, что после всех испытаний и мороков я снова могла обмануться. Но я смолчала. В конце концов, он прав, а мне могло глаза застить бездумное облегчение. Да и Яга предупреждала, что вместо сестры я могу найти пустое тело.

Словно почуяв мои сомнения, Марья подняла на меня глаза, испуганные, усталые и отчаявшиеся, повзрослевшие. Она не проспала все это время в камне, нет. Она ждала, не смея надеяться.

Я сглотнула ком в горле и, стискивая пальцы на ее плечах, тихо выдохнула:

– Я… я верю.

Не размыкая объятий, я осторожно повела ее к выходу из пещеры, прочь из темноты ее темницы.

– Не так быстро, дорогая моя. – Финист с улыбкой преградил нам путь. Марья сильнее прижалась ко мне, пытаясь спрятаться, защититься от мертвого взгляда. – Напоминаю, тебе все еще нужно мое общество. Не лишай же себя его.

– С чего бы?

Финист с хрустом размял шею, и на секунду мне почудилось, что это огромная гниющая птица взъерошила перья.

– Во-первых, вспомни, что в твоей сестре живая, вкусная кровь, и сотни навьих духов в клочья растерзают любого, чтобы впиться в ее тело, высосать ее досуха, а потом натянуть его на себя, как платье не по размеру… – Он резко повернулся в сторону, даже до того, как я услышала мягкие шаги шамана. – И не думай, что твой амулет ее спасет. Ты же не можешь не знать, – тут Финист растянул губы в неприятной улыбке, – он уже растерял почти всю силу. Да и что с тобой-то станется, если хоть такой – хлипкой да ненадежной – защиты лишишься? И в тебе лакомство для навий найдется!

Шаман замер, нерешительно поглаживая веревочку амулета. Мой верный друг смотрел только на меня, готовый пожертвовать собой ради шанса для меня и Марьи. Но я не могла принять такую жертву.

Отрицательно качнув головой, я тихо спросила у Финиста:

– А во‐вторых? Тоже какая-нибудь гадость?

– Ты поразительно догадлива, хотя я и не стал бы называть это гадостью… Видишь ли, у меня было достаточно времени, чтобы твою сестру… скажем так, узнать получше. – Он отвесил Марье глумливый поклон, и та со всхлипом отвернулась. На мгновение он сморщился, но все так же ядовито продолжил: – Конечно же, я не мог упустить случай и не отблагодарить твою сестрицу… самым подобающим образом.

В глазах потемнело. Как со стороны я услышала низкий хриплый рык, пальцы обожгло, словно кислотой, и в следующий миг, когда зрение ко мне возвратилось, я обнаружила, что сижу сверху на Финисте, вцепившись в его шею, пытаюсь душить, но его плоть под моими ладонями расходится, тронутая разложением. Я ни на йоту не усомнилась в грязных намеках сокола, и даже пузырящийся под ладонями гной не мог заставить меня разжать пальцы.

– Если ты, мр-р-разь, если ты ее хоть пальцем тронул, – сквозь зубы процедила я, все пытаясь сдавить его горло посильнее, – я тебя уничтожу, я ощиплю тебя, как курицу!

Я обтерла ладони об его же плащ и встала, нервно поводя плечами. Вспышка звериной ярости напугала и меня саму, но я старалась этого не показывать. Финист с трудом поднялся, широко разевая рот, как рыба, выброшенная на сушу. Тронутая разложением плоть медленно восстанавливалась, дыры средь истлевших мышц закрывала новая, чуть розоватая кожа.

– Ты слишком плохо обо мне думаешь, дорогая, – сипло произнес Финист, криво улыбаясь и потирая горло. Кажется, его тоже напугала моя ярость. Кажется, он сам уже был не рад своим словам.

– Он только меня порезал, – сдавленным шепотом выдавила Марья из-за спины шамана. Голос ее звучал чуть хрипловато, как после долгой простуды, и она растирала шею, всю в красных пятнах, словно не Финиста я душила, а ее. – Вот, чуть выше запястья, и крови собрал. – Сестра расправила плечи и уже громче, со злой насмешкой произнесла, на мгновение став похожей на себя прежнюю: – И если я не ошибаюсь, то лучше бы он и вправду меня изнасиловал – ты ведь об этом подумала, так?

– Всего пара капель, – довольно улыбнулся Финист, блеснув мелкими зубами. – Для братания больше и не требуется.

– Зачем?! – с бессильной злобой выдохнула я.

– А ты разве не догадалась еще, моя дорогая? Или снова не хочешь замечать очевидные вещи? Теперь мы связаны, и, если тебе дорога сестра, будь добра, обращайся со мной помягче. Разве я этого не заслужил? Разве не помогал тебе, не спасал тебя, не подсказывал верный путь? Может, – он с хитрым прищуром наклонил голову, – я заслужил поцелуй прекрасной девы? О, будь смелее, представь, что всего лишь целуешь сестру! Уверяю тебя, его она ощутит так же ясно, как и твои руки на шее!

Выдержав паузу и насладившись моим молчаливым отчаянием, он продолжил вкрадчиво:

– О, и не стоит забывать о стреле, пожалованной твоим дружком. Ее она тоже ощутила… хоть и не так ярко и полно, как я – кристалл, видишь ли, ее и от этого уберег. А ведь много ли надо девочке, чтоб умереть? Интересно, – он прищурился и склонил голову к плечу, – что бы ты сделала со своим трусливым приятелем, узнав, что, стреляя в ненавистного Финиста, он прикончил твою драгоценную сестрицу?

Со свистом втянув воздух, я размахнулась, чтобы отвесить ему оплеуху, но все-таки сдержала себя. Поддаваться на провокации – самое гиблое дело, особенно если это может причинить боль близким.

– Не поцелуешь? Какая жалость! К тому же, – из голоса Финиста исчезли глумливые нотки, теперь он говорил отрывисто и серьезно, – пока мы не покинем царство мертвых, ей стоит держаться со мной рядом. Никто не сможет защитить ее от навий лучше меня. Видишь ли, наша связь имеет и обратную сторону: если что-то случится с твоей сестрой, то мне тоже не поздоровится. Да, вплоть до смерти. – Он поймал мой взгляд и снова растянул губы в неприятной усмешке. – Рискнешь избавиться от меня таким способом?

– Да пошел ты!

Я отвернулась, не желая смотреть ни на Финиста, ни на Марью.

– Позволь еще напомнить, моя милая, наше время ограничено. Ты не слышишь, как шуршат камешки под гнилыми лапами навий, не слышишь, как под их когтями скрипит лед. Но позволь уверить тебя, они близко. И вместе с сестрой ты не сможешь пройти мимо них.

Финист лениво потянулся, прошелся по пещере, словно раздумывая о чем-то. Шаман нервно потирал костяшки, пристально следя за каждым движением сокола. Марья мелкими шажками перебиралась ко мне. Мрачный, завернутый в пованивающие шкуры волк ее пугал.

– Через избушку Яги ты вернуться не сможешь, – деловито произнес Финист, когда напряжение стало почти ощутимым. – Уверен, старуха тебя предупредила. Так что дальше твой путь – а вернее, наш путь – лежит к вратам в подземное царство. Ты, огонек наш путеводный, сможешь провести нас. Нас всех, я имею в виду. Сестру твою к вратам я отнесу, благо воздух – единственное место, где лес и его навьи не властны. А ты дорогу сама найдешь, не слепая уже.

Он шагнул к Марье, протянул ей руку:

– Прошу, сударыня.

Сестра затравленно оглянулась. Я не находила сил смотреть ей в глаза, я чувствовала себя предательницей и готовилась услышать справедливые упреки в свой адрес. Но Марья только сжала губы и вцепилась в ладонь Финиста.

– Чтоб ты сдох! – коротко выплюнула она ему в лицо.

Сокол рассмеялся. Второй рукой он обхватил Марью за плечи, и их силуэты размылись, слившись в один. Я вскинула руку к глазам, защищая их от взметнувшейся пыли, и успела заметить только, как огромная облезлая птица выскользнула в трещину в своде пещеры.

Мы снова остались с волком вдвоем среди черных холодных камней.

– Что я наделала, – обессиленно выдохнула я, опускаясь на землю, – что же я наделала…

– Он встретит нас, где обещал, – постарался приободрить меня шаман, присаживаясь рядом. – Сейчас ему нет нужды лгать тебе.

«Ты и так сделаешь все, что он скажет», – непрозвучавшая фраза повисла в воздухе, очевидная нам обоим.

К выходу из пещеры я брела как в тумане, с трудом переставляя ноги, глядя на мелкие камни, раскатывающиеся из-под сапог. Кажется, шаман придерживал меня, направлял, не давал замереть, слепо уставившись в стену. Я же ничего не замечала, с упоением погрузившись в черные мысли, раз за разом проклиная Финиста за то, что обманул, и себя – за то, что позволила себе обмануться.

Слишком резко, слишком внезапно отзывчивый и благородный охотник превратился в хитрую глумливую тварь, и я задавалась вопросом, какое же лицо у него – истинное? Хотелось верить, что первое, что весь яд и насмешки нарочиты, наигранны, что ему самому неприятно играть выбранную роль до конца…

Но нельзя в это верить. Нельзя.

К моменту, когда мы вышли из-под каменных сводов, я уже успела взять себя в руки. Бесконечные «как я могла» и «да будь он проклят» поблекли и отступили вглубь разума, оставив меня усталой, опустошенной, но четко осознающей, что я должна делать.

За то время, что мы провели в пещере, небо успело посереть, словно что-то выпило из него все краски, оставив только мутно-белую, на которой даже тяжелые тучи терялись и казались не более чем разводами. Мир посерел, как присыпанный пеплом, и запах горечи в воздухе стал только сильнее. Но даже такой тусклый свет заставил сощуриться, на глазах выступили слезы.

Тропа уводила вниз, мимо оледеневших камней и мхов к согбенным сухим деревцам, стелющимся кустарникам и дальше, к лесу. Я с содроганием и тошнотой вспоминала его тяжелый прелый запах, папоротники, путающиеся в ногах, вечную тень от кряжистых деревьев, где холод мгновенно пробирал до костей. Попыталась было снова развернуть путеводную нить, протянуть тропу напрямую к вратам, к Финисту да Марье, но под веками беспомощно вспыхивали и гасли искорки, не спеша указать мне путь. Я запретила себе паниковать и пробовала снова и снова, пока в ушах не начало шуметь и кровь не потекла из носа крупными горячими каплями. От былой уверенности в своих силах не осталось и следа.

Шаман придержал меня за локоть, когда нога предательски подвернулась и я едва кубарем не покатилась вниз.

– Не спеши. Нас и так уже… поджидают.

Я сморгнула слезы и прищурилась, но ничего не увидела. Все та же круто уходящая вниз тропа, подступающий к ней лес, черные стволы, бурая, местами красноватая опавшая листва, зеленые мазки папоротника, черные полосы теней. Но, уже оборачиваясь к шаману, краем глаза я уловила мелкое движение, словно дерево веткой качнуло.

Вот только ветра не было.

Теперь я знала, куда смотреть и как смотреть, и видела их, медленных, длинноруких, ссутуленных, похожих на изможденных стариков, которые и рады бы умереть, да земля к себе не зовет. Они шли от леса, так же плавно и неторопливо, как туман подползает к окнам: иногда поднимали к небу гладкие, словно болванки, лица, то ли принюхиваясь, то ли прислушиваясь. Мы замерли, вцепившись в руки друг друга, не сговариваясь задержали дыхание, хотя и понимали: это бесполезно, нас уже заметили.

– Сестрица, – от волнения в сиплом голосе шамана снова прорезалось раскатистое рычание, – сможешь нас увести?

Я покачала головой и утерла с лица подсохшую кровь. На середине движения рука дернулась и плетью повисла вдоль тела. Пока не отдохну, я не то что путь искать или дорогу сплетать, я просто идти не смогу!

Впрочем, подступающие навьи очень хорошо бодрили, прямо как пол-литровая чашка крепкого кофе с перцем. Позволить каким-то тварям высосать силы и натянуть на себя опустошенное тело в мои планы не входило.

Шаман шагнул вперед, чтобы стоять рядом, а не позади меня, тревожно перебрал узловатыми пальцами по истончившейся нитке амулета:

– Я мог бы…

– Нет.

Я тоже помнила слова Финиста о том, что амулет теряет свою силу и уже не может укрыть от тварей леса. Но Финист – лжец, а шамана я добровольно назвала братом, и биться теперь буду за него так же, как и за Марью.

Я должна защищать свою семью.

Я хочу их спасти.

Я уверенно двинулась вперед, не выпуская ладони шамана. Он покорно следовал за мной, подстраиваясь под мой шаг, доверяясь моим решениям. Он отказался от ритуала Яги, но я-то его прошла, я стала плоть от плоти леса, подобием его тварей. Меня не должны тронуть. Я – своя.

Когда до навий оставалось несколько шагов, шаман так крепко сжал мои пальцы, что я ощутила колючую щетку кристаллов, еще не успевшую прорвать тонкую кожу. Я осторожно, большим пальцем погладила его ладонь, успокаивая и утешая. Нет, брат мой, не на смерть я тебя веду, слишком велика твоя жертва, чтобы я могла принять ее.

Передо мной навьи вздрогнули и отступили, туманными языками растеклись по сторонам от тропы, все так же оставаясь на расстоянии в пару шагов. На меня они не обращали внимания, но головы их дружно повернулись в сторону шамана. Будь они змеями – высунули бы языки, чтобы попробовать на вкус воздух, чтобы ощутить волнение и страх жертвы, горячий запах живой плоти. Интересно, как они ощущают меня? Как равного себе? Или как что-то холодное, окостенелое: лист, прихваченный ледком, камень, покрытый сажей? Или не ощущают вовсе?

Я их чувствовала: их жажду и зависть, тлеющую угольками в пустой оболочке, тоску по забытым – и потому прекрасным – ощущениям живого тела. И убийственную, фанатичную веру, что капля тепла, пусть украденного, вырванного в междоусобной грызне, вернет и память, и жизнь, и солнце.

На какой-то миг я ощутила их чувства как свои собственные, и рот наполнился слюной, а сердце пропустило удар, забилось быстрее, разгоняя адреналин по телу. Пальцы дрогнули от нестерпимого желания впиться в мягкое, сочное, еще живое и дергающееся мясо, окунуться в горячую кровь, влезть в теплое нутро, отгородиться от снедающего холода и одиночества чужой кожей. Наваждение схлынуло, оставив после себя лишь тошноту. Я сплюнула вязкую и горькую слюну и громко сказала, глядя на темную громаду леса над головами навий:

– Он мой. Моя добыча, моя жертва. Ищите другую.

Не знаю, поняли они меня или нет, но они не напали. Навьи дали нам дойти до леса и скрыться среди черных стволов с перекрученной корой. Шорох и поскрипывание сухой хвои под ногами разорвали напряженную, гулкую тишину, и в мертвый лес вернулось подобие жизни. Налетевший ветер сорвал с веток горсть сморщенных листьев и швырнул мне в лицо, поземкой прошелся у нас под ногами. Где-то скрипели и вздыхали деревья. Птицы с мертвыми мутными глазами беззвучно разевали клювы. Где-то далеко очень знакомо всхлипнуло эхо, но прежде, чем я успела испугаться за Марью, вспомнила этот голос, плачущий и заманивающий путников в чащу.

– Как ты догадалась?

Я прикусила губу и смущенно опустила взгляд, но все же призналась:

– Я ощутила их голод. Навьи – не хищники, а стая гиен, им бы падаль подбирать или разрывать слабую добычу… и одинокую. А Яга сделала меня тварью леса, наверное, ничем не лучше Финиста. Одна разница, что временно.

Шаман шагал рядом со мной, благо тропа позволяла, пальцы все также сжимали ниточку амулета. Кристаллы уже почти полностью скрыли тыльную часть его ладоней. Из губ вырывалось облачко пара.

– Не жалею, что отказался. – И сразу, без перехода: – Они все равно идут за нами.

Я кивнула. Навьи ползли следом, сливаясь с тенями деревьев, шли, не тревожа толстый ковер сухой листвы, не издавая ни звука, не выдавая себя неосторожным движением. Но как жертва ощущает холодок в присутствии своего убийцы, так и мы знали: навьи не отстают.

– Гиены, – невесело оскалилась я.

За ними шел холод, а может, просто к ночи крепчал морозец, щипал за нос. Мы шагали быстрее и быстрее, но не могли согреться. Ледяной воздух обжигал гортань при дыхании, резал глаза. Пальцы быстро побелели, но я так и не решилась отпустить ладонь шамана.

Удивительно, но я не испытывала страха – только раздражение и злость. Так не вовремя! Когда я уже почти спасла Марью! Конечно, я помнила, что подземье, самая гнетущая часть пути, еще не пройдено, но за ним маяком горело возвращение в родной, живой мир, не идеальный, не любимый, но безопасный и теплый, и сейчас любое промедление вызывало злую и веселую ярость берсерка.

Да гори оно все огнем, и навьи, и Финист, и Яга со своими правилами! Я все равно смогу, вытащу и себя, и Марью, и даже шамана, выведу к свету, и под первыми лучами солнца, хоть зимнего и холодного, все ужасы растают и исчезнут, останутся мертвыми и далекими. А мы, живые, будем праздновать, радоваться и пить горячее, и нас ничто уже не тронет и не испугает, и лес навсегда останется где-то далеко, смутный и бессильный, как воспоминание о предрассветном кошмаре.

Нужно развести костер, думала я, и мысли путались. Сейчас развести, чтобы хоть как-то согреться и разогнать кровь? Или потом, мороз не страшен, пусть себе бушует, мы живые, в нас и так пламя, никакому холоду не потушить и не сковать!

Глаза слипались, хотя меня и трясло от озноба, и только ярость не давала мне сдаться и опуститься на колкую, покрытую инеем траву. Она гнала меня вперед, застила глаза белесой пеленой, и очертания леса двоились, сдвигались, и там, где только одна тропа петляла меж черных скрюченных деревьев, я видела развилку.

Не было ни путеводной нити, ни золотистых искр, но я все равно без колебаний свернула на зыбкую, словно морок, тропку. Шаман пытался удержать, остановить меня, но я не слышала его и тянула за собой. Мир расступался перед нами, как ткань под остро наточенными ножницами.

Главное, не останавливаться, повторяла я себе, не останавливаться. Кажется, в какой-то момент мы перешли на бег, и, хоть шаман прихрамывал и едва поспевал за мной, деревья вокруг мелькали все быстрее и быстрее, пока не слились в черные размытые стены, словно мы оказались в ущелье. Воздух, мертвый и сухой, царапал горло, но идти становилось все легче, и сковывающий, усыпляющий холод отступал, оставался за спиной – надеюсь, вместе с навьями.

Дневной свет впереди разгорался все ярче, пока не начал ослеплять. Я прищурилась и заслонила глаза от солнца, пытаясь определить, куда же я нас завела. Лес темнел позади, голый и уродливый, от него веяло жутью и опасностью, словно он смотрел на нас сотней сотен жадных и злых глаз. Мы остановились среди каменистых холмов, покрытых мхом и стелющимися кустарниками, частые обрывы и осыпи язвами испещрили дорогу.

– Мы уже были здесь. – Шаман настороженно оглядывался, все не выпуская амулет из пальцев.

– Да. Когда искали жар-птицу.

Я облизнула пересохшие губы, и на языке остался солоноватый железистый привкус. Шмыгнув носом, попыталась утереть текущую из него кровь, но только размазала по лицу.

Преддверие подземного царства навевало не жуть, а уныние, но мне уже не было дела до безжизненного и тоскливого пейзажа. В густой и неподвижной, как застывшая смола, тишине раздавался звук только наших шагов. Иногда мы переговаривались, но тихо, вполголоса.

Дорога оборвалась внезапно. Мы обогнули обрывистый холм, и я, шедшая на пару шагов впереди, едва не свалилась в пропасть. Вскрикнув, я отшатнулась назад, прижалась спиной к шаману, боясь потерять равновесие. Из-под ног вниз полетели мелкие камни.

Широкая расщелина разрезала мир на две части, она простиралась в обе стороны, докуда хватало глаз. Дна не было видно, его скрывала темнота, только размеренный шум поднимался из глубины, словно где-то внизу текла пенистая, стремительная река. Или это воображение дорисовало звуки, не в силах выносить давящую на уши тишину. До противоположного края было не так уж и далеко – метров двести или триста, я даже видела, как на солнце ярко зеленеет трава между камней. Но как туда перебраться?

За спиной раздался хриплый смешок:

– Что же ты застыла? Прыгай, моя милая!

24

Шаг в пропасть

– Это дурацкая шутка, Финист.

– Это не шутка. Это, – он встал рядом со мной, у самого края, и широким, театральным жестом указал под ноги, – вход в подземное царство. Или – его пасть, тут с какой стороны посмотреть.

Марья подошла ко мне и, вцепившись в плечо, осторожно заглянула вниз. Я ощутила, как она вздрогнула всем телом.

– Не знаю, что вы там решили, но я не самоубийца, чтобы туда прыгать!

– Ты вполне можешь остаться на этом, без сомнения, уютном обрыве, моя дорогая Марья! Но тогда, боюсь, и твоя упрямая сестрица с места не сдвинется, а мне – вот незадача! – нужно, чтобы она вывела нас в мир живых! Так что, – он нагнулся к лицу Марьи и понизил голос, – ты шагнешь туда, моя милая. И пройдешь весь путь до конца.

Сестра спокойно его выслушала, а потом с силой ущипнула себя за правое предплечье. Финист скривился и прижал ладонь к не до конца зажившей ране.

– Умная девочка. – Через силу он улыбнулся и как ни в чем не бывало продолжил: – Впрочем, я не предлагаю вам шагать в неизвестность сразу, без подготовки. Возможно, кому-то нужно победить страх высоты, а кому-то помолиться перед смертью – если сгинете под землей, точно попрощаться с жизнью не успеете!

На этих словах он так пристально и красноречиво смотрел на шамана, что у меня руки зачесались разбить ему лицо. Но я не стала поддаваться на такую топорную провокацию.

– Идемте. – Я потянула за собой Марью и шамана. – Хотя бы отдохнем перед финишной прямой.

В тени холма мы развели костер, разделили последние горбушки зачерствевшего хлеба. Финист остался у края пропасти, не докучая нам своим обществом. Вскоре в сторону отошел и шаман, оставляя меня наедине с сестрой. Наконец я нормально смогла поговорить с Марьей – впервые после ее спасения.

Сестра старалась держаться поближе к огню, сидела так близко, что при неосторожном повороте головы могла бы опалить волосы. Хлеб над языками пламени она держала до тех пор, пока он не начал дымиться и обугливаться.

– После моего… сна, – тихонько сказала она, не поднимая глаз от мерцающих угольков, – я все время мерзну. Кажется, что вот-вот снова начну инеем покрываться!

– Ты все время спала?

– Ну… почти. Я все равно слышала, что этот… – Она замялась, покосилась в мою сторону, но все-таки с ожесточением продолжила: – Этот мудак рассказывал! Он приходил иногда, уже после того раза, как кровь взял, ну и болтал. Говорил, это его долг, типа, свою спасительницу развлекать! Ага, как же, глумился он просто. Рассказывал, что ты меня ищешь, что в лесу заблудилась, что к какой-то царице попала… Не помню точно.

Она нахмурилась, подобрала мелкий камень и кинула в угли. Сноп ярких искорок брызнул вверх.

– Я не хотела, чтобы ты приходила, – с неохотой продолжила Марья. – Урод этот слепой постоянно твердил, что за мной-то ты точно придешь, прямо к нему в руки. Я сама виновата, что попалась на его дурацкую уловку, я… я не хотела и тебя подставить.

Хотелось сказать, что раньше по ее поведению незаметно было, что она вообще обо мне думает, но я сдержалась. Не стоит припоминать старые обиды – на их костях не построить будущего.

С грустной улыбкой я взъерошила ее волосы:

– Я не могла не прийти за тобой. Ты же моя сестра.

Она вздрогнула, глянула исподлобья зло и диковато, огрызнулась не раздумывая:

– Ну еще бы! Это еще и потому, что ты тоже виновата! Виновата, что я вообще схватилась за эти перья!

– Да, я тоже виновата.

Я лгала, и мы знали это, как знали и то, что нам обеим нужна эта ложь. Марье – чтоб не похоронить себя под неподъемным грузом вины. Мне – чтоб верить, что от меня хоть что-то зависело, что я могла что-то изменить.

Ее глупая злость тихо и быстро исчезла. Марья понурилась, устыдившись своей вспышки, срывающимся голосом пробормотала:

– Когда он оставлял меня одну, я спала… или бредила. Было очень-очень холодно и стыдно. Как будто все эмоции заморозили, и я со стороны на себя смотрела. Я б себя убила на твоем месте, вот правда! Или стукнула… Я знаю, тебе было бы лучше без меня! От меня вечно одни проблемы, ты сама говорила!

Нет судьи более сурового, чем ты сам. Когда Марья не могла оправдать себя, она переходила к исступленным обвинениям, надеясь, что слова утешения для нее найдутся у других. Со вздохом я прижала ее к себе.

– Я все равно тебя люблю. Правильную, неправильную – неважно. Любую. Ты моя семья.

Она всхлипнула и прижалась ко мне плотнее. Так мы и сидели, пока не начали сгущаться сумерки. Когда тень от холма удлинилась и накрыла нас с головой, а угли полностью остыли, к нам подошел Финист.

– Пора, – он был на удивление спокоен и сосредоточен, на время оставив паясничество. – Вам лучше не знать, какие твари сюда сползутся, когда окончательно стемнеет.

Идея шагнуть в пропасть мне все еще не нравилась.

– Что мне нужно делать? – Я напомнила себе, что впереди меня ждет возвращение в мир живых, и это помогло смириться с неизбежным.

Финист пожал плечами.

– Вряд ли мой опыт тебе чем-то поможет – учитывая, как все для меня закончилось. Могу только предположить: идти куда глаза глядят или ноги несут – только ты сможешь найти правильный путь… или сотворить его. Нельзя останавливаться. Нельзя сворачивать с пути. И трогать тоже лучше ничего не надо.

– Дай угадаю – оглядываться тоже нельзя?

Финист снова театрально развел руками:

– Видишь, моя дорогая, ты лучше меня знаешь законы подземного царства! Так веди нас навстречу свету!

Я только устало закатила глаза, а Марья скривилась и снова ущипнула себя за руку. Финист на этот раз только вздрогнул и недовольно заметил:

– Знаешь, маленькая сестричка, повторенная шутка вместе с новизной теряет всю свою прелесть.

Марья снова себя ущипнула и огрызнулась:

– А ты побольше молчи и не заставишь меня снова ее повторять!

Финист раздраженно отмахнулся и размашисто зашагал к пропасти.

Я с трудом встала, разминая затекшие ноги. Снова холодало, в сумерках белесый пар, вырывающийся изо рта, был виден особенно отчетливо.

– Ну что, Эвридика, ты готова?

Марья кисло улыбнулась, но встала рядом со мной. Если ей и захотелось снова съязвить, она сдержалась. Шаман словно тень возник у меня за спиной. Хотя шаги его были почти беззвучны, я все равно могла слышать, как он приближается – как скрипят друг об друга мелкие кристаллы, вспоровшие его кожу.

Над пропастью я остановилась. Первобытный страх перед высотой удерживал меня, я чувствовала, как немеют ноги и холодеют кончики пальцев.

– Увы, не могу подать тебе личный пример, – Финист встал за моей спиной, положил горячую ладонь между лопаток. Но если раньше этот жест успокаивал, то теперь я только сильнее напряглась. – Но могу помочь сделать первый шаг.

Сердце глухо бухало, и сквозь шум крови в ушах я едва расслышала свой голос:

– Не надо. Я сама.

Глубокий вдох. Выдох. Первый шаг в пустоту дался тяжело, но под ногами оказалась твердая поверхность. Еще шаг. И еще.

Мир перевернулся. Отвесная скала, уходящая в темноту, в подземную глубину, теперь оказалась под моими ногами, незыблемая, как сама твердь. Далеко над головой темнел каменный свод – противоположная стена расщелины. Из-за спины еще струился тусклый свет умирающего дня. Захотелось обернуться, посмотреть – как же теперь выглядит мир? Пустота позади? Небо с далекими каплями звезд? Но я запретила себе это делать, сжала кулаки и медленно пошла дальше, считая шаги.

На десятом окликнула:

– Эй? Вы здесь?

– Не переживай, моя дорогая, – хриплый голос Финиста раздался гораздо ближе, чем я ожидала, – конечно же, мы все здесь, следуем за тобой неотступно, о светоч наш!

– Заткнись уже, а? – это уже Марья. Я улыбнулась, уловив в ее недовольном голосе привычные злобные нотки.

– Да, мы идем за тобой. Не бойся. – Шаман. Теперь я спокойна.

Голоса звучали совсем рядом, словно друзья стояли за моей спиной и едва ли не в затылок дышали, но ни их шагов, ни дыхания я не слышала. Только свои шаги, осторожные и размеренные, тихое шлепанье кожаной подошвы по камню. И шум. Незаметно нарастающий, как далекая лавина, грохот водяных валов, разбивающихся о валуны, звон капель, с огромной высоты падающих на камни. Я почти поверила в это, почти почувствовала холодный и свежий запах подземных источников, когда поняла: это не вода шумит впереди.

Что-то огромное с трудом дышало и хрипело, как в тяжелом кошмарном сне. Я запретила себе думать о том, что это может быть за чудовище, сосредоточилась на шагах, но теперь звук чужого дыхания стал невыносим – казалось, он заглушал даже мои мысли.

Я попыталась заткнуть уши, но это не помогло. И тогда я взмолилась:

– Говорите, пожалуйста! Хоть о чем-нибудь!

– Я бы с радостью развлек тебя беседой, моя дорогая, – совсем как раньше! – но твоя юная сестра так настойчиво просила меня молчать, что я не мог не исполнить ее просьбу!

Кажется, кто-то попытался ударить Финиста (и я даже догадываюсь, кто), но он только рассмеялся.

– Пожалуй, я расскажу тебе о том, что сам слышал в шепоте леса, что узнал у мелкой нечисти и голодных навий. Никто из них и близко не подходит к подземному царству – им, мертвым, лишенным света, никогда не выбраться из здешней тьмы, вечно плутать в ней и стать ее частью. – Тихий смешок. – Тут я с ними согласен, уж лучше с лесом договор заключить, чем совсем себя потерять. Поговаривают – тех, кто рискнул к миру живых прорваться, сожрало что-то, переварило и тьмой, навьями изрыгнуло. Вернее, кто-то. Марья, прекрасная моя, может, знаешь, о ком я речь веду? – И не дожидаясь ни ответа, ни разъяренного шипения подростка, Финист продолжил: – Кощей, царь и пленник подземного царства, способный пожрать и Навь, и Ирий, да и мир живых надкусить тоже – и бессильный выбраться из своей каменной темницы, дотянуться хоть до кого-то…

Голос Финиста, как и раньше бывало, стал глубоким и звучным, как у сказителя, погрузившегося в свою историю. Он заглушил тяжелое дыхание подземного чудища, и я сосредоточилась на его словах.

– Говорят, изъеденный собственной злобой, ненавидящий собственный голод, он уснул глубоко под землей и ворочается, когда сны становятся слишком беспокойными… или, – Финист тихонько рассмеялся, – или когда новые безумцы приходят попытать удачу. Кто знает, может, именно его дыхание мы сейчас слышим?

– Ты завел нас в ловушку! – голос Марьи дрожал от ненависти.

– Ты разбиваешь мне сердце такими серьезными обвинениями, маленькая сестрица! Но посмотри: ведет нас твоя сестра, а не я! И даже если это ловушка – то я в ней вместе с вами.

Больше всего я боялась, что голоса эти – или морок подземного мира, или изощренный самообман, а ни Марьи, ни шамана, ни Финиста за моей спиной нет, и я снова одна иду в кромешной тьме навстречу неизвестности.

Нельзя оборачиваться, повторила я себе, нельзя проявлять слабость. Но все же не выдержала, протянула назад ладонь (хотя кто увидит мой жест в темноте?!). Моих пальцев коснулась чья-то грубая и сухая рука, я ощутила холодные грани кристаллов. Шаман.

Его голос звучал тихо, и говорил он через силу, с хрипом.

– У нас верили, что на границе между миром людей и миром духов стоит страж и бдит неусыпно. И не подкупить его, и не запугать, и не договориться. И если идешь ты в мир духов с нечистыми мыслями да дурными намерениями, если возвращаешься в мир людей запятнанный и оскверненный, то бросит он твою душу наземь и разрубит на десятки кусков, и разбросает те куски по всем трем мирам, чтоб никогда они не собрались воедино. И каждый кусок переродится и вернется, и будет ощущать свою ущербность, нецелостность, и будет тосковать и искать остальные свои части…

– А что будет, если найдет?

– Нашим старым шаманам то было неведомо: никто еще не находил, не встречал свои потерянные части, не собирал их воедино. Но оно и к лучшему. Если страж осудит душу, то не стоит идти против его воли. Не стоит идти против воли духов.

Я тихонько вздохнула: да уж, мои друзья, как никто, умеют поддержать в сложной ситуации!

– А у меня нет сказки, – после продолжительного молчания заявила Марья. – Потому что мы еще не выбрались, значит, сказка не закончена. Черт ее знает, какой там еще конец у нее будет!

– Хороший, – шепнула я, – обязательно хороший.

Темнота была такой же густой и кромешной, как в черных водах, но меня она больше не пугала. Я не видела ничего вокруг себя, но знала – по сторонам возвышаются сросшиеся сталактиты и сталагмиты, изогнутые неведомой силой до такой степени, что больше напоминают огромные ребра. Или это и есть окаменевшие ребра, но этот вариант мне не нравился, и я старалась о нем не думать.

Иногда я была уверена, что иду по тонкому мосту над пустотой, и радовалась, что не вижу его – иначе сохранить равновесие, да и спокойствие, было бы гораздо труднее. Воздух начал горчить, словно где-то далеко впереди полыхали огромные костры, перед лицом парили хлопья пепла – невидимые, но осязаемые. Их прикосновение было так же противно, как и прикосновение крылышек ночных мотыльков.

Талисманы Яги с каждым шагом наливались тяжестью и тянули вниз, словно оковы с гирями. Когда я не смогла поднять руку, чтобы отмахнуться от пепла, я сорвала кольцо с пальца, сдирая кожу. Тяжелым и холодным камнем оно осталось в моей ладони. Незачем нести с собой кусочек Нави. Мысленно поблагодарив Ягу (вслух – никаких «спасибо»!), я позволила кольцу скатиться вниз. Беззвучно оно кануло в темноту, а следом за ним последовали оба браслета, пояс и обруч. Мне даже дышать стало легче.

Запах дыма и гари стал сильнее, впереди мелькнуло красноватое зарево. Я прищурилась и ускорила шаг.

– Вы тоже это видите?

– Мы видим тебя. – Пальцы шамана легко мазнули меня по плечу.

– Угу, – буркнула Марья, шмыгнула носом. – А еще воняет здесь. Словно кто-то разбил сотню тухлых яиц!

Обоняние у сестры всегда было лучше. Только через несколько шагов я сама ощутила удушающий серный смрад. Жар становился невыносим, по виску щекотно скатилась капелька пота.

– Вот только не говорите мне, что мы дошли до ада и нас сейчас черти с вилами встретят!

Дышать приходилось тяжело и медленно, и я жалела, что не прихватила сюда флягу с водой. Горло пересохло, и горячий воздух при каждом вдохе наждачкой проходил по нутру.

Всполохи становились все ближе, раскаленный воздух дрожал перед глазами, размывая языки пламени впереди, и они казались сплошным бурым потоком.

Это и был поток. Река темного гудящего пламени неслась сквозь темноту подземного мира, отрезая нас от выхода в мир живых. Языки огня вздымались волнами, захлестывали тонкий, докрасна раскаленный мост. В мареве, в пляске теней и алого пламени невозможно было разглядеть, что же по ту сторону реки.

Когда жар стал совершенно нестерпимым, я все-таки остановилась.

– Река Смородина и Калинов мост, – с мрачным удовлетворением произнес Финист и встал рядом со мной. – Признаться, я так и не верил, что мы сможем сюда добраться.

Марья высунулась вперед, но сразу же отшатнулась обратно, мне за спину, морщась и потирая нос.

– Отлично. – Я скрестила руки на груди. – Мы дошли. Что твой план предусматривает на этот счет?

– А что тебе говорит твоя интуиция, о свет наш путеводный?

Пока мы вяло пререкались шаман, как зачарованный шел вперед, словно не чувствуя обжигающего дыхания реки. Шкуры на нем уже начали дымиться и тлеть, но он продолжал механически шагать, пока не подошел к мосту. Я кинулась за ним, чтобы остановить и оттащить прочь, но не успела. Марево дрогнуло, размыло очертания пышущего жаром моста, и он изогнулся, как огромная змея. Поднялся на хвосте, гигантский, ужасающий, полыхающий алой и рыжей чешуей, такой яркой, что огненная река рядом с ним казалась его тенью, не более. Открыл глаза, белые-белые, как раскаленный металл. Уставился на нас.

– О боже, – выдохнула я, забыв все правила и запреты. Но здесь они уже не имели силы, как и законы леса. Рядом с огромным пылающим змеем не было места для иных законов, кроме его собственных.

– Надо же, – голос его потрескивал, как костер, облизывающий крупные смолистые поленья, – новые глупцы на обед пожаловали! Давно, давно никто не приходил, меня не будил! Я даже имя храбреца запамятовал. Они, храбрецы, любят перед смертью представиться, имя свое прокричать погромче! Воспитанные, не иначе!

Змей расхохотался, довольный своей шуткой, огромным языком обмахнул морду. Прищурился, разглядывая наши фигурки, мелкие и жалкие рядом с ним.

– А вы, маленькие человечки, вы воспитанные? Будете свои имена называть, моей смертью себя величать?

– Молчи! – едва разжимая губы, взмолился Финист, сжимая кулаки и что-то пристально высматривая за спиной огненного змея.

– Я не для того в Навьем царстве хранила имя в тайне, чтобы в подземном мире выболтать его первому, кто спросит!

Змей склонился над нами, пристальнее меня разглядывая. Обжигающий воздух хлестнул по лицу, я зажмурилась, защищая глаза, чувствуя, как кожа покрывается волдырями ожогов.

– Смело, – наконец выдохнул змей, – хоть и бессмысленно. Я все равно проглочу вас всех, с именем или без.

Я нервно закусила губу, пытаясь быстро что-то сообразить, придумать, найти выход из этой ситуации. Уйти? Обмануть? Торговаться? Но что я могла предложить ему?

– Если хочешь сожрать нас, начни с меня.

Голос шамана прозвучал резко и неожиданно, как удар хлыстом по воде, он перекрыл и гудение пламени в реке, и свистящее дыхание змея.

– Вот как? – Змей удивленно прищурился, сжался в тугую спираль так, что его острая морда оказалась на одном уровне с лицом шамана. – Ну как я могу отказать смельчаку в такой просьбе?

– Что?! Шаман, нет! Не надо!

Он обернулся, грустно и виновато развел руками:

– Это и есть мое испытание. Прости.

Змей торжествующе распахнул пасть и стрелой рванулся вперед. Я зажмурилась и вцепилась в плечи Марьи, не желая видеть смерть друга.

Он даже не вскрикнул.

Что-то вцепилось мне в плечи, поволокло вверх. Прежде чем я успела испугаться, услышала отчаянное:

– Держитесь крепче!

Финист обернулся мертвым соколом, огромной птицей, его желтоватые острые когти бережно сжали меня и Марью. Пока змей отвлекся, заглатывая шамана, Финист на огромной скорости рванулся над ним, на ту сторону огненной реки.

Бесполезно. Пламя взметнулось, объяло нас ослепляющим коконом, сдирая одежду с тела, а плоть с костей, выжигая мысли, воспоминания и эмоции, пожирая саму нашу суть и оставляя вместо нее белое-белое пламя. И в этом пламени остались только два чувства: бескрайняя боль о погибшем брате и исступленное желание уберечь сестру.

Я жмурилась и кричала, и пока чувствовала тело – прижимала к себе Марью, не желая перед неминуемой смертью выпускать ее, только обретенную, из рук. Мы все еще летели: когда пеплом осыпались перья, кажется, одни только злоба и воля Финиста несли нас вперед.

Но в конце концов иссякли и они.

Когда затихли свист воздуха и вой пламени, гневный рев змея и мой крик, когда пропали все звуки, словно их просто отключили, я успела подумать «вот и все». Сейчас исчезнет боль, словно стертая ластиком, растворятся страхи и сомнения, останется только Марья в моих руках – единственно важное, единственно ценное. И лес, и Финист останутся позади, останутся жутким сном, пусть этот сон и превратится в бесконечную тишину смерти.

Сердце еще успело пару раз заполошно стукнуть, а потом я услышала глухие подвывания матери из-за стены, гул автомобилей с улицы и прерывистое, сквозь зубы, дыхание Марьи. До последнего боясь верить, я открыла глаза.

Вернулись.

Все-таки мы вернулись.

Эпилог

Я поправила оградку на могиле отца и выпрямилась, потирая поясницу. Марья, закончив убирать мусор, положила рядом с надгробием две гвоздики. На черной земле, едва прикрытой первым снегом, они смотрелись двумя кровавыми пятнами.

– Кажется, все? – Марья неуверенно посмотрела на меня.

Я кивнула, все еще погруженная в свои мысли.

Что бы ни произошло пару месяцев назад, это нас сблизило. Помогло забыть свои предубеждения и обиды, откровенно поговорить, обсудить. Марья обуздала свой характер и, хотя все еще временами вредничала, помогала мне заботиться о матери – и о себе, конечно. Она перестала мне мешать выполнять мой долг – и за это я была признательна ей больше всего.

Может, пройдет время, и мы снова сблизимся, как раньше, снова станем сестрами без разделения на старшую и младшую. Но для этого нужно повзрослеть и измениться нам обеим – прошлую, разрушенную дружбу не вернуть даже самой сильной магией.

Впрочем, о магии, о лесе с его тварями мы старались не вспоминать, старательно делали вид, что ничего не было, просто слегли обе с жуткой простудой на неделю, бредили страшно. А что бред одинаковый, так мало ли чего в мире не бывает?

Впрочем, именем Финиста Марья иногда ругается, в сердцах поминает его вместо черта. Кажется, она верит, что он сгорел, пытаясь прорваться мимо змея, или просто мир живых его не принял, отторг, отшвырнул обратно, в змиеву пасть, в белое пламя. Я не знаю, что и думать. Финист не из тех, кто способен потерпеть поражение в самом конце затеи и уж тем более смириться с ним. Если он не дает о себе знать, то оно и к лучшему.

Как бы мы ни старались, нам все равно не удавалось делать вид, что ничего не было. Марья полюбила теплые вещи, постоянно куталась в свитера и пледы, ни на минуту не оставалась в тишине. Но это пустяки: мало ли как могут измениться вкусы в переходном возрасте.

Я же… я все чаще замечала за собой странности, которые на вкусы не спишешь. Синяки и царапины затягивались за считаные часы, а яркий свет – неважно, дневной ли, электрический – вызывал резь в глазах. И постоянно хотелось спать, жутко, до одури, но выспаться я не могла. Сны, темные, глубокие, муторные, не отпускали меня. Я видела странные места, заброшенные храмы, скрытые песком города. Мне снилось, как ветшает и погибает наш мир, медленно и неотвратимо, как время заканчивается и наступает темнота. Я чувствовала нетерпение и предвкушение, я ждала этого, как самого желанного подарка на Новый год, но это были не мои чувства.

Иногда, после пробуждения, темная пелена еще долго стояла перед моими глазами, и мне казалось, что в моих мыслях есть еще кто-то. Кто-то, кроме меня.

По сделкам с древними божествами всегда приходится платить в стократном объеме.

– Эй? – Марья дернула меня за рукав. Я вздрогнула, возвращаясь в «здесь и сейчас».

Огляделась, проверила, все ли мы собрали. Уверенно кивнула:

– Все хорошо. Идем домой.

Ветер легко касался редких неопавших листьев, едва качал ветки. Сухая листва под ногами похрустывала, как первый ледок. Все хорошо, повторяла я себе, все хорошо. Я прошла через лес, и он изменил меня. Я прошла через лес, но не нарушила его законы, я играла по правилам, и я выиграла.

Значит, все закончилось, все действительно закончилось.

Но в шелесте листьев, в гуле машин, в свисте ветра мне мерещился издевательский голос Финиста:

– Ты же знаешь, что ничего не закончилось. Не так ли, Анна?

* * *

Раскаленная добела змеиная глотка обернулась далеким осенним солнцем, а ее испепеляющий жар – мягким теплом бабьего лета. Не было больше ни огненной реки, ни черных каменных сводов – только старенький деревянный мостик и виднеющаяся в прозрачной дали родная деревня.

Добровольно пожранный змеем, он наконец погиб – и воскрес к новой жизни, вернулся очищенным и обновленным, свободным от ужасов и мерзости мертвого леса.

Посвящение завершилось, хоть и слишком поздно.

Незримый, он шел по чудовищно изменившимся улицам, смотрел и не узнавал дома и деревья, но чуял за внешней, наросшей слой за слоем кожурой все такое же родное и неизменное ядро. У низкой избы на отшибе замер, прежде чем шагнуть под темный свод, к спящему неподвижному телу. Смотреть в собственное обезображенное старостью лицо все еще было страшно.

Но он и так слишком долго тянул. Если что он и выучил из страшных уроков духов – не медлить.

И уже возвращаясь в тело, сливаясь с ним, врастая в него, он оглянулся, на один короткий миг увидел мир глазами и человека, и духа. Тени изломанных черных ветвей ложились на небо и землю, словно огромные трещины, сквозь которые смотрело далекое, холодное, мертвое. Лес медленно вползал в мир живых, запускал корни, оплетал ими каждый камень, каждый дом.

Мертвый, изуродованный лес наконец обманул Ягу. Но не за шаманом он шел, не по его следам.

Старческие губы дрогнули в забытой попытке говорить:

– Что же ты наделала, сестрица?

Вслед за змеями

Посвящается всем, кто даже в самый темный час сохраняет надежду.

Пролог

Небо над лесом – треснувшая миска. Мерещится: пока смотришь – все длиннее становятся трещины, все шире и глубже. Смотришь – и с той стороны глядит на тебя нечто древнее и чуждое. И пока не отводишь глаз – ты зовешь его своим взглядом. Глупость, конечно. Если б можно было залатать небо, просто не глядя на трещины, он уже выколол бы себе глаза.

Он отводит взгляд, смотрит под ноги: туман мягко обнимает щиколотки, белесой дорожкой выстилает тропу к заветной поляне. На редких кустарниках жимолости голубеют ранние ягоды, и он срывает пару, долго мнет в пальцах, прежде чем съесть. Рот сразу наполняется горько-кислой слюной.

Еще одно маленькое напоминание, что он жив. Что может есть ягоды с куста, пить воду из ручья. Может сойти с тропы и не бояться смерти.

Но сейчас нужно спешить – он и так опаздывает. Каждый шаг дается тяжело, каждый шаг – боль, тело сопротивляется, не слушается, хочет снова лежать под толщей одеял, а не брести сквозь лес. Сколько времени прошло – месяц, год, десяток лет? Он и сам не помнит, когда вернулся, как долго учился заново дышать, говорить, ходить. Мир живых его принял, только остался он в нем живым мертвецом, духом в закостенелой тюрьме тела.

На поляне его уже ждут. Приземистые фигуры в старой истрепанной одежде из кожи и шкур. Вышивка, деревянные и каменные бусины, фигурки зверей у пояса. И черепа. Вороны, лоси, лисы, медведи, рыси, горностаи, олени.

Он щурится, пытаясь за костяными масками разглядеть лица, узнать глаза. Уж не этот ли медведь когда-то учил его в детстве внимать духам? Не лось ли с горечью смотрел ему вслед, когда он уезжал в город за призраком жизни новой, прогрессивной?

Нет, это не могут быть они. Он уже сам стар, а те были стариками в дни его глупой юности.

Кто же тогда его встретил?

Он выходит в центр поляны, садится, с трудом подогнув непослушные, словно деревянные ноги. Он один с открытым лицом, и от этого неуютно.

– Назови себя.

– У меня нет имени.

Признание дается легко, словно он говорит о чем-то само собой разумеющемся. Имя человечье он давно забыл, как и ту жизнь, больше похожую на яркий полуденный сон. А имя зверя, которое вместе со шкурой носил в Нижнем мире, не заслужил. Никто его не испытывал, не нарекал, не встречал после возвращения.

Ибо духи им недовольны.

И теперь остальным шаманам его судить.

Одни роняют обвинения, другие вступаются за него, и призрачные фигуры зверей встают за человечьими силуэтами. «Он указал путь скверне». – «Но пришла она не с ним». – «Он не дал ей очиститься». – «Он и не знал об очищении». Он жадно вслушивается в слова, вглядывается в жесты. Его не заботит собственная судьба – сколько ее там осталось? Ему важно знать – в чем его вина: в глупости? непредусмотрительности? трусости?

Вперед выходит рысь, согбенный, усталый, как степная трава иссохший. Говорит:

– То, что свершилось, обратно не вернуть. – А горло неподвижно, и маска не шевелится, как и лицо за ней. – Но исправить можно. И предотвратить беду куда более страшную можно. Любой из нас смог бы, но нести эту ношу тебе – завершать дела, исправлять ошибки.

Понимает он – судят его не шаманы, живые и мертвые, не люди. Сами духи пришли вынести приговор, потребовать уплаты за расколотое небо. Но что они могут потребовать, если покорность уже получили?

Он поднимает глаза, пристально смотрит на мерцающий образ зверя за спиной человека. Спрашивает:

– Какая ноша?

Старик качает головой – дергано, как тряпичная кукла на руке кукольника.

– Глупый юнец в теле старика. Разве для того ты вернулся, чтоб очевидное не замечать? В Нижнем мире был зряч, а ныне ослеп?

Во рту пересыхает от страшной догадки, кислый вкус ягод подкатывает к горлу. Всем духам, всем предкам молится – пусть я ошибся, я же глупый юнец, я не мог истолковать волю духов верно!

Но даже если не ошибся – пусть духи говорят, пусть сами свою волю ему ярмом на шею надевают.

– Был зряч, да от ошибки это не уберегло. Какая ноша?

Рысь долго смотрит на него, глаза духа мерцают темными звездами. Кажется, дух понимает, все понимает, и душа его, глупого юнца, – не раскрытая книга даже, а пустая страница с одним-единственным словом на ней, написанным огромными неровными буквами.

– Останови мертвую скверну. Убей ту, кто маяком ей светит, пока не стало слишком поздно. Убей ту, которую зовешь сестрицей.

Сердце пропускает удар, и он смиренно опускает голову.

* * *

Голод просыпается вместе с Анной. Свет, даже предрассветно-серый, режет глаза, и она долго всматривается в потолок, пытаясь прогнать густую темноту, застилающую взгляд. Кажется, сон не кончается вовсе – стоит отвлечься, перестать узнавать все трещинки штукатурки на потолке, и ее снова затянет на самое дно кошмара.

Когда она умывается, вода в ладонях черная. Зажмуриться, проглотить крик, снова плеснуть в лицо водой – просто показалось. Она постоянно твердит себе, что все просто показалось.

Самоубеждение уже не помогает.

Из-под двери кухни тянется полоса света, и Анна медленно нажимает на ручку, словно боится спугнуть кого-то. Едва слышно щелкает замок.

Марья вскидывает на сестру глаза, красные после бессонной ночи. Вокруг нее разложены учебники, между ними скромно затерялся том в мягкой кричащей обложке и кружка, из которой торчит несколько хвостиков чайных пакетиков.

– Ты сегодня рано.

– Кошмар приснился.

Анна щелкает чайником и начинает переплетать косу. Волосы слегка влажные, словно она под дождь попала. На пальцах остаются мелкие капельки темной воды. Голод сжимает нутро, и Анна знает: обычной едой его не утолить, сколько ни ешь.

– Кофе?

– Пожалуй, да.

Намеренно банальные и бессмысленные диалоги – танцевальные па по минному полю. Никогда ни о чем серьезном, никогда о том, что гнетет и волнует. Анне снится вода, океан, кроме которого нет ничего, и сама она океан. Марья даже в душные июньские ночи кутается в разношенный свитер и натягивает рукава на ладони. Но говорить они будут о кофе. Или не будут вовсе. Иногда молчание спасает лучше самого откровенного разговора.

В спокойной, почти уютной тишине сестры убирают стол. Учебники переселяются на подоконник, к тетрадям и методичкам. Марья заваривает кофе и тут же обхватывает кружку ладонями, жадно впитывая тепло. Себе Анна наливает больше молока, чем воды, пьет и не чувствует вкуса.

Утреннюю тишину хочется растягивать бесконечно, превратить момент покоя в вечность. Слишком скоро придется окунуться в белое жаркое марево летнего города, ходить среди людей, улыбаться им и не выдать, не выдать, что внутри кипят раздражение и ненависть, что в уши вползает змеиный шепот, подстегивая голод: «Ты же хочешь их изувечить», «ты же можешь их убить».

Спасибо, лучше снова кошмар про темные воды. Будь ее воля, Анна вовсе бы не просыпалась.

Кофе заканчивается – даже слишком быстро, и у стола Анна сталкивается с Марьей. Даже не сталкивается – задевает ее локтем, но в нос ударяет запах плоти и пота, горло пережимает от голода и ненормальной, нелогичной ярости – слепой и слепящей. На мгновение Анна видит все в крови, в темных потеках и пятнах, собственные пальцы – нестерпимо-красные.

Она отшатывается к окну, зажмуривается, дышит медленно. Ярость знакома: почти каждый день та сжимает нутро, стоит кому-то рассердить Анну, и она научилась обуздывать ее и держать на поводке и в наморднике. Но еще никогда голод и ярость не обрушивались на Марью.

В ушах тысячами чешуек шелестит голос змеи, утешая, уговаривая, но Анна уже не вслушивается. Ее бросает в холодный пот от ясного осознания – она могла напасть на сестру.

Нет, пожалуйста, только не она, только не снова…

Она открывает глаза и сталкивается с удивленным взглядом Марьи. Губы слушаются плохо, но Анна старается улыбнуться:

– Ты так усердно готовишься к выпускным экзаменам. Может, тебе стоит подавать документы в другой город?

Марья смотрит подозрительно и удивленно.

– Но я не хочу.

Анна медленно, тяжело сглатывает. Она знает, что нужно сделать – оттолкнуть, отшвырнуть, обидеть и причинить боль. Спасти Марью от себя любой ценой. Крикнуть «убирайся!», швырнуть в лицо «я от тебя устала», но голос не слушается, слова выходят слабые, беззубые, бесполезные:

– Тебе давно пора стать самостоятельной. Ты же способная, но у нас негде твоим талантам раскрыться. Тебе надо уехать.

Марья вздрагивает, как от пощечины, щурится нехорошо, но в последний момент осекается и отводит глаза:

– Я тебя поняла, сестрица. Я не хочу тебя разочаровать.

Подхватывает учебники и исчезает в сумраке пустой квартиры.

Вместо утреннего сонного спокойствия – одни осколки, острые обломки реальности, застывшие в «здесь и сейчас». Неосторожный шаг – и рухнешь на пол, истекая кровью. Анна медленно выдыхает, тихонько скулит сквозь зубы. Прислоняется лбом к стеклу, но оно слишком теплое, чтоб принести облегчение.

Она все-таки превращается в монстра, в бездумную хищную тварь из мертвого леса, которой и место в мертвом лесу. Глупо было надеяться, что все обойдется. Почти четыре года – и так неплохая отсрочка.

Пальцы терзают кончик косы, переброшенный на грудь, и с него по коже струится темная вода. Это похоже на кошмар, и Анна хочет, чтоб и было всего лишь кошмаром. Там, среди бесконечного океана, нет ничего кроме нее, ничего кроме тоски – ни голода, ни ярости, ни вкрадчивого шелестящего шепота. Там безопасно. Там она – безопасна. Запри себя в клетку и проглоти ключ.

Еще несколько недель экзаменов. Месяц – до поступления. Почти все лето – до отъезда Марьи. И невозможно все это время спать и прятаться в кошмаре. Анна трет глаза, вспоминая ту, с кем делит сон о бескрайних темных водах. Шепчет отчаянно:

– Что угодно, но пусть Марья будет цела. Пусть она будет в безопасности.

На мгновение в стекле вместо глаз Анны отражаются другие – пустые, неподвижные, змеиные.

Но это, конечно, ей только кажется.

1

Окно без свечи

Неожиданное возвращение редко становится хорошим сюрпризом. Но плохой сюрприз все же лучше, чем вообще никакого, ведь так?

Марья поправила капюшон и запрокинула голову, выискивая окна квартиры. Она сощурилась, высчитывая яркие желтые квадратики, такие уютные среди густых зимних сумерек. Перепроверила себя дважды.

Окна не светились. Ни одно в их квартире.

Марья раздраженно выдохнула облачко пара. Аня куда-то уехала или уже спит? Наверно, все-таки стоило ей написать, но какой бы тогда был сюрприз? В глубине души Марья понимала, что Аня и тогда бы не обрадовалась, но запрещала себе об этом думать. Внезапное возвращение в родной город посреди семестра иначе как бегством из университета не назовешь.

А этому Аня точно не обрадуется.

Марья зябко передернула плечами, схватила чемоданчик, трусливой собакой жмущийся у ног. Колесики скрипели и подпрыгивали на неровном, потрескавшемся асфальте. Марья шла медленно, хоть и продрогла до костей – не столько обходила кочки и трещины, сколько трусила. У домофона она замерла, нашарила ключи во внутреннем кармане, но не спешила их вытаскивать.

Резкий порыв ветра сорвал капюшон и спутал волосы. Марья раздраженно тряхнула головой, злясь на саму себя:

– Ой, можно подумать, у меня другие варианты есть! К черту!

Домофон приветливо пиликнул, и Марья поспешила просочиться в подъезд. Тяжелая дверь хлопнула за спиной, едва не ударив по чемодану. В тусклом свете ламп тени под лестницей казались особенно зловещими. Марья поежилась и быстро взбежала по ступенькам к лифту, лишь бы не всматриваться в сумрачных химер.

В бегстве от мороков и видений она уже стала профессионалом.

Впрочем, как и в бегстве от себя.

В затылок дохнуло холодом – не промозглым ветром сырого февраля, а колким морозом бескрайних ледяных гор, знакомым до стойкого отвращения. По шее словно иголочки изморози пробежали, а на плечи легли тяжелые ладони: не бойся, не беги, усни в моих объятиях – тебе же так хорошо в них спалось!

С остервенением Марья несколько раз ударила по кнопке лифта. Холод был ей отвратителен, и если б можно было бежать достаточно быстро, чтоб оторваться от него, она б давно так и сделала.

Но он же и был ее единственным спасением.

Когда уже Марья решила, что бегом по лестнице будет быстрее, неторопливо разъехались створки лифта. На мгновение ей стало до того жутко, что она отшатнулась от его ярко освещенного нутра, как от ловушки: только шагни внутрь, и уже никуда сбежать не сможешь, пока он сам тебя не выпустит.

Отшвырнув прочь глупые мысли, Марья шагнула внутрь и нажала на кнопку этажа.

– Если я пожалуюсь Ане, она предложит валерьянку или сразу психиатра? – пробормотала Марья, разглядывая себя в маленьком зеркале, почти полностью залепленном рекламой.

У отражения были круги под глазами и обтрепавшаяся бумажка с красным «SALE» на носу. Несмотря на усталость, Марья начала сколупывать ее с зеркала, чтобы хоть чем-то занять руки и не считать секунды до того, как двери лифта снова откроются.

Лампочка на этаже мигала и потрескивала, словно вот-вот перегорит. Еще полгода назад Марья и внимания не обратила бы, но сейчас хотелось скорее отпереть дверь и спрятаться в квартире – «чур меня, я в домике». Вот только Марья не знала, домик ли ей там теперь.

Нервно прикусив губу, она потянулась к звонку, почти нажала, но в последний момент отдернула пальцы и снова полезла за ключами. Если Аня спит, то пусть узнает о сюрпризе утром, выспавшаяся. Может, даже решит, что сюрприз все же хороший. Ключ провернулся легко и почти беззвучно, Марья даже выдохнула от облегчения. Хихикнула нервно – вот, в родные стены как вор крадется.

Дверь за собой она прикрыла так же беззвучно, нервно вздохнула, когда щелкнул замок.

Темная квартира встречала тишиной и духотой, словно здесь давно никого не было. Марья потопталась на придверном коврике, поставила чемодан в угол, разулась на ощупь.

Шагнула в коридор.

Темно и тихо.

И тепло. Господи, как же тепло!

Бросив вещи в прихожей, Марья заглянула в комнату, подсвечивая себе смартфоном, прищурилась. Аня спала, свернувшись клубочком и едва ли не с головой спрятавшись под одеялом. Захотелось с визгом броситься к ней, растормошить, обнять, делясь радостью долгожданной встречи, но Марья на цыпочках прокралась мимо.

Успеет еще. Да и много ли будет той радости, когда Аня проснется?

Стоило переодеться, залезть под душ, смывая с себя и пот, и усталость, и страх, прогоняя из костей ноющий холод, но Марья только зевнула. Сил уже не было – они покинули ее, стоило только переступить порог. Марья улеглась как была – в свитере и уличных джинсах, еще влажных у щиколоток, поджала заледеневшие ноги и укуталась в колючее покрывало, теплое и тяжелое.

Вот только ноги все равно мерзли, даже в носках.

Марья съежилась и, довольно вздохнув, уснула.

Дома, снова дома.

А значит, все будет хорошо.

* * *

Солнечный луч пробил оборону штор, пробежался по комнате и замер на лице Марьи. Скользнул по векам и дрожащим ресницам, проникая в сон и растворяя его в мягком утреннем свете. Марья выпростала руку из-под покрывала и потерла глаза, медленно, неохотно просыпаясь. Зимнее солнце, яркое и чистое, заглядывало в комнату, и пыль крохотными золотыми мотыльками парила в его луче.

Марья огляделась – кровать сестры уже была заправлена, на столе царил привычный идеальный порядок, только с краю лежала книга с парой ярких язычков-закладок. Часы над дверью застыли на половине второго и сейчас безбожно врали. Марья осторожно спустила ноги на пол, пошевелила босыми пальцами. Что-то было не так. Разве она вчера переоделась? Неужели так устала, что даже не запомнила?

– Я слышу, что ты встала! На завтрак в постель даже не рассчитывай!

Голос Ани звенел весенней капелью, чистой и радостной. Марья задержала дыхание, не смея поверить, что сестра шутит – так спокойно и привычно, словно Марья никуда и не уезжала. Словно Марья против ее воли и не возвращалась. Одернув длинную и свободную футболку, давно уже вылинявшую до полупрозрачности, Марья пошла на кухню, вслед за едва уловимым запахом кофе. Желудок сжимался, напоминая, как давно она не ела. Пол под ногами был приятно теплый, словно солнце грело его весь день.

На столе уже стояли тарелки с яичницей и поджаренным хлебом, а Аня сосредоточенно колдовала над туркой, постоянно помешивая кофе. Влажные волосы, заплетенные в тугую косу, почти прилипли к спине.

– С добрым утром, пушистая, – сказала Аня, не отводя взгляда от турки. – Но вообще могла бы и предупредить.

Пальцы кольнуло холодом, но он тут же отступил, изгнанный светом и теплом в голосе сестры. Она не злилась и не укоряла. И Марья сдавленно вздохнула, словно резко схлынула боль – тянущая, ставшая привычной настолько, что Марья перестала ее замечать.

– Я… Я хотела сделать сюрприз.

– А я хотела бы встретить тебя. И обнять – сразу как приедешь, а не поутру.

Аня сняла турку, ловко разлила кофе по маленьким чашечкам и, только поставив одну из них перед Марьей, открыла ей объятия.

– Ну, иди сюда, мелкая. Посмотрим, как ты выросла.

Марья вцепилась в сестру, как в спасательный круг, привычно привстала на цыпочки, чтоб стать с ней одного роста. Теплые, мягкие ладони ласково скользнули вдоль позвоночника, потрепали по затылку, взлохматив и без того торчащие во все стороны волосы.

– Прости, что я так внезапно вернулась. – Марья отстранилась и отвела глаза, решив сразу сказать обо всем плохом. – Мне… не понравилось там учиться. Обещаю, на следующий год я перепоступлю в другой университет, правда!

Аня прижала палец ей к губам, улыбнулась:

– Тшшш. Ничего страшного. Я тебя не гоню.

Марья едва удержала за зубами холодное, колкое и полное сарказма «правда?». Она-то помнила, как Аня чуть ли не на дверь ей указала, и слышать ничего не желая об университете в родном городе. Но может, просто ей тоже плохо было одной?

Легко находить оправдания, когда жаждешь этого всем сердцем.

Хлебная корочка приятно хрустела на зубах, но желток яичницы оказался почти безвкусным. Марья поискала взглядом солонку, но Аня только руками развела:

– Который день забываю купить соль.

Марья удивленно подняла глаза на сестру: та даже в самые лютые авралы ничего не забывала. Или просто Марье казалось, что ничего не забывала?

– Можем вместе сходить, – предложила она, собирая вытекший желток мякишем. – Заодно прогуляемся. Честно сказать, я соскучилась по нашей пыльной зиме – представляешь, там снег как-то лежал дольше двух дней подряд!

– Ничего, еще успеешь по нему затосковать.

Со стола они убирали вместе, и тихая речь перемежалась смешками и звоном посуды. Марья все никак не могла вспомнить, когда успела накануне переодеться и где бросила свои вещи. Она прошлась по всей квартире, заглянула в ванную, в сомнениях замерла напротив спальни матери.

– Ань? – Марья неуверенно позвала сестру, едва не прижавшись к противоположной стене коридора. – Ты все-таки решила открыть мамину комнату?

Марья помнила, как они вместе сосредоточенно занавешивали все зеркала перед похоронами, как стояли над могилой, взявшись за руки, дрожа в густой духоте летнего дня. Как Аня вздохнула «отмучилась» – и непонятно было о ком: о матери, таявшей медленно и мучительно, или о себе. И как потом они обе так и не решились открыть дверь и снова войти в спальню – хотя бы для того, чтоб навести порядок и выкинуть вещи, которые напоминали о нелюбимой женщине, почему-то звавшейся их матерью.

Аня не услышала – на кухне шумела вода и тараторило радио, и Марья, затаив дыхание, нарочно медленно прошла мимо спальни матери. Странный холодок едва заметно покалывал затылок, подсказывая не повторять вопрос.

И Марья послушалась.

Из вещей она отыскала только смартфон – он так и валялся на смятой постели и не отзывался на попытки его включить. Наконец экран посветлел, но только для того, чтоб мигнуть пустой батарейкой и снова погаснуть. Марья удивленно повертела смартфон в руках – и когда он успел разрядиться? Еще вчера заряда ему хватало, чтоб дотянуть до сегодняшнего вечера.

Но стоило ему чуть-чуть насосаться электричества, как Марья пожалела, что его включила. Тут же посыпались уведомления во всех мессенджерах – бесконечные «куда ты исчезла?», «все в порядке?», «когда вернешься?» от соседок и одногруппников. Читать их было тошно. Их хотелось стереть – не только сообщения, а саму память о другом городе, университете, друзьях. К этой странице, пусть и весьма приятной, Марья возвращаться не собиралась.

Но почему-то рука не поднималась внести их всех в черный список и удалить всю переписку. Тонкий трусливый голосок умолял оставить тропку из хлебных крошек, а не разрушать все дороги аж до скальных пород.

На плечи легли теплые ладони Ани, и Марья вздрогнула – она не услышала, как та подошла.

– Все в порядке, пушистая?

Марья оглянулась на сестру, смутилась, поймав теплую улыбку, поспешно погасила смартфон.

– Да… Да, конечно.

– Не жалко было все бросить?

Марья задумалась. В душе начали скрестись ледяные колючки, напоминая, почему на самом деле она сбежала. Что холод, страхи и белые глаза в толпе догнали ее и за сотни километров от дома. Что не с кем было поделиться – не поверят, засмеют, в лучшем случае посоветуют психолога и выспаться.

Но сейчас говорить об этом не хотелось. Не для того Марья бежала под крылышко сестры, чтоб лелеять обиды на собственную судьбу. Она откинулась назад, прижимаясь спиной к ногам Ани, запрокинула голову, любуясь, как почти сияют волосы сестры в ярком солнечном свете.

– Ты же знаешь, – сдержать смех в голосе не удалось, он все равно вырвался птичкой из груди, – ради тебя я готова бросить что угодно, кого угодно и куда угодно!

Аня улыбнулась, кивнула и так же тихо ушла, а Марья осталась сидеть на кровати, озадаченно глядя ей вслед. Она была готова и к тому, что она вздохнет: «А вот университет бросать не стоило», и к тому, что фыркнет неодобрительно: «Вот не надо говорить, что учебу ты бросила ради меня, а не ради собственной лени!» Это было бы привычно, это было бы правильно. Но промолчать? Улыбнуться, как на милый лепет, не стоящий внимания?

Марья поежилась, с холодком по спине ощущая, как что-то разладилось в привычной картине мира, словно одна неверная нота вклинилась в мелодию, но тут же исчезла. И гадай, показалось тебе или нет.

В ладони снова завибрировал смартфон, на экране мигнуло новое сообщение. Марья с отвращением взглянула на экран и выключила его. К черту.

* * *

Дни походили на медовую патоку, и Марье казалось, что она застыла в кусочке янтаря, пронизанном яркими солнечными лучами. Она отсыпалась целыми днями, и лишь по утрам ее дремоту нарушала Аня – едва касалась волос, прощаясь, когда уходила на работу.

– Ни о чем не волнуйся, – она успокоила Марью, когда та попыталась завести разговор о подработке, – отдыхай. Посмотри на себя – ты прозрачнее привидений. Наберешься сил, тогда и решим.

И Марья набиралась сил.

Она попыталась взяться за бытовую рутину, чтоб порадовать сестру, но в комнатах было удивительно чисто. Марья все равно старательно перемыла полы, но ее не оставляло чувство, что она только портит идеальный порядок, оставляя пятна воды и разводы. Она решила готовить ужины сестре – но в холодильнике всегда находились то запеканки, то котлеты, то супы.

– Да когда она все успевает? – обескураженно проворчала Марья.

Ей оставалось только гулять и читать. Солнечный февраль не был ей в диковинку, воздух уже дышал близкой весной, в палисадниках у домов пробивалась трава. Марья мерила город шагами, безмолвными, долгими прогулками признаваясь ему, как скучала и тосковала. Ее не было меньше года, а казалось – прошла вечность, и Марья радовалась, когда обнаруживала, что за эту вечность ничего не изменилось.

В киоске недалеко от остановки все еще продавали самые вкусные пирожки, а в любимой кофейне через полгорода кофе с перцем и медом все так же был жгуч и восхитителен. Со знакомыми продавщицами Марья привычно шутила, а потом приносила домой самые сладкие яблоки – она помнила, как Аня их любит.

Если ее что-то и удивляло, так то, что она ни разу не столкнулась с бывшими одноклассниками или учителями, даже когда гуляла недалеко от своей школы. По закону подлости она просто обязана была увидеть хоть кого-то из них и нарваться на неприятный разговор об учебе и возвращении. Но закон подлости не срабатывал. Если Марья и замечала знакомые лица, то с трудом узнавала в них друзей и коллег Ани. Если говорила с кем-то, то вспоминала потом, что Аня с ним тоже знакома. И ни разу не замечала своих попутчиков, с которыми годами в одном автобусе ездила в школу.

Но Марья не обращала на это внимания. Слишком спокойной и счастливой стала ее жизнь, и преступно было выискивать в ней недостатки. А голосок, который все твердил и твердил, что преступно их не замечать, Марья научилась игнорировать.

О будущем она не думала – с каждым днем здесь и сейчас становилось все вещнее и осязаемее, словно ничего другого и вовсе не существовало. Подспудно зрела тревога, но по вечерам Аня улыбалась так спокойно, что Марья легко отбрасывала любые мрачные мысли. Они вместе смотрели старые фильмы, обсуждали книги, планировали на выходных выбраться в музей: «Ты слышала, новая экспозиция приехала?», но Марья не могла не понимать – рано или поздно это закончится.

Любой полет заканчивается падением.

Во время очередной прогулки Марья наткнулась на уютный книжный магазинчик, а в нем – на переиздание Пратчетта, которым зачитывалась Аня. Марья повертела книгу в руках, но так и не вспомнила, есть она в домашней библиотеке или нет. Пальцы зудели от желания порадовать сестру, но вдруг у нее уже есть эта книга? Все равно купить? В памяти всплыли длинные утомительные лекции Ани о бюджете и вечной экономии, и Марья поморщилась. Нащупала в кармане пальто смартфон, провела по экрану, набрала сестру.

Абонент временно недоступен.

Марья пожала плечами и принялась вспоминать ее рабочий номер. Но цифры, обычно затверженные, как детская считалочка, выпали из памяти, рассыпались бусинами, и сколько Марья ни хмурилась, она не могла их вспомнить.

Она даже не смогла вспомнить, где сестра работает. Какое-то очень простое название, завязшее в зубах, такое хочешь – не забудешь, а тут – поди ж ты, туман вместо него. Словно затерли небрежно – буквы угадываются, но прочесть невозможно.

Марья зажмурилась, потерла виски, но сосредоточиться не вышло.

А потом словно лампочка мигнула.

Снова мягко сияло солнце, насвистывали пичуги, а Марья уже несколько минут рассматривала островок яркой травы среди серых бетонных плит. И Пратчетт, и книжный магазин остались на другом конце города – если вообще не были сном. Марья сдавленно вздохнула и поспешила домой, постоянно оглядываясь и беззвучно шевеля губами, повторяя и описывая все, что видит.

Как она попала сюда, почему не помнит, как ушла из магазина, куда делись несколько часов – да и прошли ли они? Как доверять себе и своей памяти, если они уже подвели?

Как доверять всему, что она видит?

До вечера Марья пыталась забыться в книге, но постоянно отвлекалась, невидящим взглядом смотрела в окно, где солнце медленно ползло к горизонту, наливаясь апельсиновой рыжиной. Когда в двери проскрежетал ключ, Марья вздрогнула и выбежала встречать сестру.

– Смотрю, ты вернулась раньше меня? – улыбнулась Аня и переступила через порог.

Марья не ответила на улыбку, пристально разглядывая сестру. Расправленные плечи, гладко заплетенная коса, ясные глаза – словно она вернулась после неторопливой прогулки, а не утомительной офисной работы. Марья помнила, какой выжатой приходила Аня раньше, какие пустые у нее были глаза по вечерам – словно она все еще оставалась на работе и не моргая смотрела в монитор.

Сейчас все изменилось к лучшему.

Этому же надо радоваться, правда?

Но Марья не могла.

Аня повесила пальто и удивленно оглянулась на Марью:

– Все в порядке?

Марья сглотнула и прикрыла глаза. Все хорошо. Все слишком хорошо – мечта, а не реальность; выхолощенная идеальная картинка, в которой не осталось жизни. Но может, это она сама придумывает нестыковки и странности, потому что привыкла жить в клетке из тревоги и напряжения и просто не хочет выйти наружу, даже когда дверцу уже распахнули?

В голову пришел только один способ это проверить – нарушить табу, которое Марья сама установила и которого последние несколько лет непрестанно придерживалась.

Она нервно облизнула губы и заговорила о Нави.

– Ты не замечала ничего странного? – Слова выстраивались медленно, а в голове эхом звучал голос сестры, когда она, стоя у окна, спрашивала ее о том же. – Может, странные птицы, может, кто-то с бельмами на глазах?

По лицу Ани скользнула тень, но тут же сменилась легкой улыбкой.

– О чем ты? Я не понимаю.

Марья шагнула к ней, вцепилась в плечи, тряхнула.

– Аня! Я серьезно! Ты не замечала ничего… навьего?

Губы жгло от запретных слов, память корчилась от темных, жутких воспоминаний, которые ничуть не поблекли за годы. Они всегда были слишком близко, вот и явились по первому зову, даже пыль стряхивать не пришлось.

Аня поймала взгляд Марьи, медленно покачала головой:

– Все в порядке. – Голос ее стал мягким и тихим, словно она перепуганное животное успокаивала. – Все хорошо. Что бы ты ни увидела, тебе это показалось. Или приснилось.

– Ты мне не веришь?

– Ты же знаешь сама, пушистая, – ничего не было. Все хорошо. Все в порядке. Все всегда было в порядке.

…в заведенном механическом порядке…

Марья вскинула подбородок, спросила с вызовом:

– И тогда, с перьями?

– Какими перьями?

Марья прикрыла глаза, медленно отняла ладони от плеч сестры, попятилась от нее.

Голос не слушался:

– Ты не Аня.

Она замерла, удивленно приподняв брови. Улыбка застыла на губах странной, неестественной гримасой.

– Ты не моя сестра, – громче повторила Марья, и мир вокруг нее пошел волнами, словно воздух стал текучим маревом над раскаленной землей. – Ты не настоящая.

Марья проснулась от холода и боли в затекшем теле. Густая темнота зимней ночи лишь слегка посерела, до рассвета оставалось еще долго. Она села на кровати, часто и загнанно дыша, растерла окоченевшие ступни, огляделась.

Темные потеки на стенах, мелкие лужицы воды на полу, горький запах, от которого першит в горле, и холод, дикий ненормальный холод. Аня все так же спала – лицом к стене, – и кончик ее косы свисал с кровати, с него одна за одной срывались темные капли.

Сколько прошло времени? Это был всего лишь сон, короткий кошмар в предрассветный час? Или она проспала гораздо, гораздо дольше? Марья зашарила руками вокруг, одернула свитер – она так и осталась в уличной одежде, в которой приехала, и кожа неприятно под ней зудела.

Смартфон мигнул, высветил пустую батарейку и умер. Марья отшвырнула его, с трудом поднялась – по ногам тут же мелкие иголочки пробежались. Сколько же дней она спала? От голода слегка подташнивало, горло пересохло, но и только.

Медленно, словно через силу, заворочалась Аня. Марья беспомощно следила, как с нее сползает одеяло, но не могла пошевелиться. Она стояла, не зная, радоваться ей или бежать прочь. Может, раз она разгадала сон и вырвалась из его паутины, теперь все будет хорошо?

Аня села на кровати, неестественно прямо держа спину, повернула спокойное, спящее лицо к Марье.

– Зачем ты проснулась?

Она открыла глаза, и из них плеснула абсолютная тьма.

2

Приходи

Марья бросилась бежать еще до того, как осознала происходящее. В голове билось паническое – «это сон, это все еще сон, это не может быть на самом деле!», а ноги уже несли ее прочь. Ослабевшее тело после долгого сна слушалось плохо, и Марья цеплялась за стены, чтоб не упасть.

Она не знала, что делать, не понимала, что произошло. Золотое спокойствие сна сменилось колючей болезненной реальностью, и контраст выбивал из колеи и оставлял беспорядок в чувствах и мыслях.

Уже у входной двери Марья оглянулась и едва не завизжала, увидев, что Аня (нет, это – не Аня!) стоит в дверях их комнаты, и в черных глазах светятся алые черточки зрачков. Она просто стояла и смотрела, а Марью начало трясти, словно чудовище уже протянуло когти к ее шее. Не соображая, что делает, Марья схватила пальто и сумку, нырнула в ботинки, пнула дверь.

Заперто.

Она сама же ее заперла.

– Стой.

К тихому голосу Ани примешивалось далекое, низкое многоголосье, словно тысяча жутких тварей вторили каждому ее слову. Выругавшись, Марья нашарила в сумке ключи, руки тряслись, и в скважину она попала не с первого раза. Когда замок щелкнул, она облегченно выдохнула.

Прохладная ладонь легла ей на плечо.

Марья затравленно оглянулась.

– Не уходи.

С трудом отведя взгляд от жутких черных глаз, Марья вывалилась на лестничную клетку и бросилась вниз, перепрыгивая через ступеньки, спотыкаясь в незастегнутых ботинках. На бегу она накинула пальто, едва не запутавшись в рукавах, вцепилась в сумку, как в последнюю надежду.

Зачем она вообще приехала? С чего она взяла, что дома все будет хорошо, если всегда было плохо?!

Сердце колотилось в горле, дыхание вырывалось с хрипом. Перед глазами все скакало и рябило от мертвого света ламп. Только вывалившись из подъезда, Марья остановилась на минуту, чтоб застегнуть ботинки и поправить их смятые пятки. Плечо, которого коснулась Аня, горело, как от удара. Шарф остался в доме, и сейчас ветер ледяными пальцами щекотал шею. Марью передернуло, она подняла воротник пальто, но холод помог ей сосредоточиться. Горячечная паника отступила, освободив место слепой наивной надежде.

Нужно просто где-то спрятаться до рассвета. Где-то переждать.

Утро вечера мудренее, ага.

Марья быстро зашагала прочь от дома, запрещая себе оглядываться. Дыхание клокотало в горле, слезы щипали глаза, и свет фонарей размывался в многолепестковые бледные цветы. Голод и слабость подступали все ближе и ближе, хотелось пить. На душе было так же темно, как и вокруг, и Марья не видела в темноте, куда идет, ее вела память.

Ничего не изменилось. За ее отсутствие действительно ничего не изменилось, и ноги несли по заученному маршруту. Через парк, через мост, дальше в город, дальше от взгляда, что сверлит и сверлит спину. Марья сбивалась на бег, но надолго ее не хватало – слишком быстро заканчивалось дыхание. Она шла, и всхлипывала, и отказывалась осознавать, что плачет.

Рядом притормозила машина, окатив ослепительным светом фар, и Марья шарахнулась дальше от дороги, готовая в любой момент броситься в темный лабиринт дворов. В ночном городе опасностей хватало и без одержимой сестры.

Одержимой – именно так старалась думать о ней Марья, не то оправдывая, не то проклиная. Это же просто не могла быть настоящая Аня, даже если забыть о глазах и воде, стекающей по волосам. Она никогда бы не заперла Марью – ни внутри сна, ни внутри темной квартиры. Она же сама настаивала на ее отъезде!

Одержимой… лучше думать о ней так, оставляя капельку надежды, что все можно исправить, чем верить, что сестра все это творит по своей воле, став монстром. Или что это и не сестра вовсе, а только маска, волк в постели.

Зачем тебе такие глаза, сестрица?

Чтобы лучше тебя видеть, Марья.

Только про зубы, главное, не спрашивать.

С трудом сглотнув рыдания, Марья пошла быстрее. Знакомый проспект, через площадь наискосок, попетлять среди старых домов – и вот она в парке. Она и раньше сидела здесь часами, когда сбегала из дома, но никогда ночью.

Голые деревья выглядели жалко: в самый раз, чтобы свернуться на лавочке и разрыдаться – то ли от страха, то ли от жалости к себе. Мир все еще дрожал – или зрение не фокусировалось от постоянной пелены слез. Окоченев на ветру, потерявшись в своей внутренней темноте, Марья уже и сама не верила, что утром что-то наладится. Ее мир разбился – а она и не осознала когда. Вернулась к осколкам и, ослепленная собственными страхами и надеждами, наступила на них, до крови распоров кожу.

И кровавые бусины теперь указывали тропу к ней – и захочешь, с пути не собьешься.

Марья размазала слезы по лицу, попыталась успокоить дыхание, но судорожные всхлипы все равно пробивались наружу. Она быстро замерзла, лед растекся по рукам и ногам, начало клонить в сон. Марья встряхнулась, прошлась по парку – глаза привыкли к темноте, начали различать квадратики плитки, очертания не горящих фонарей, темную стелу в центре паутины дорожек.

Слишком холодно, она не продержится здесь до утра. Да и есть ли смысл ждать утра?

Да и наступит ли утро?

Марья запрокинула голову: сквозь ветки деревьев беззвездное небо казалось темным витражом, по которому прошла глубокая трещина. Длинная – куда длиннее ветвей, она тянулась к горизонту и исчезала за ним. Марья сморгнула, и она исчезла – только ветви едва покачивались.

Наступившее беззвучие было столь оглушительно, что Марье на мгновение показалось, что она все еще спит. Но на другой стороне парка мелькнуло светлое пальто Ани, ее белое лицо светилось, почти как луна. Веки были опущены, и это испугало Марью даже сильнее черных глаз.

– Зачем ты ушла? – Аня была еще далеко, говорила тихо, но Марья отчетливо слышала каждое слово – и эхо, порожденное им. – Вернись. Ты должна быть в безопасности.

Марья развернулась и снова бросилась бежать, тратя последние крохи сил, чувствуя, как мир осыпается вокруг нее, открывая что-то жуткое, как под слоями штукатурки открывается древняя каменная кладка. Паника сменилась глухим отчаянием. Ей некуда идти. Она не может защититься. Конечно, в сумке лежит газовый баллончик, но будет ли от него толк? Не у кого попросить помощи – да и как, мертвый смартфон остался дома. Не к кому постучаться, прося о защите… защите от монстра, который только притворяется сестрой.

Да ее в психушку сдадут, если она кому-то это расскажет!

Она одна.

Абсолютно одна.

Марья споткнулась и упала, рассадив ладонь. Боль сверкнула белой звездой под веками и быстро унялась – всего лишь содранная кожа и немного крови. Бывало и хуже – когда ни с того ни с сего болели глаза или кровоточила кожа у ногтей. Бывало и хуже, когда Навь и одна ее пернатая тварь давали о себе знать.

Марья уставилась на ссадину на ладони, губы медленно расплылись в нехорошей улыбке. Она сморгнула последние слезы, огляделась и уверенно бросилась к ближайшей круглосуточной кофейне.

Нет, она не одна.

Он так старался напоминать о себе, что глупо было бы сейчас о нем не вспомнить. В конце концов, помогать ей – и в его интересах тоже.

А с мертвого сокола хоть перьев горсть.

В кафе ей даже не удивились – кто ж еще может заявиться глубоко за полночь? Заплаканная девица, пожалуй, еще не самый неожиданный вариант. Сонная официантка приняла заказ, задержалась у стола чуть дольше, чем требовалось, тихо спросила, нужно ли чем-то помочь.

– Если у вас найдутся перекись водорода и ватные диски, я буду очень вам признательна.

Заказ Марья оплатила сразу, чтоб не вызывать подозрений, – кофе и блинчики. Она не сомневалась – последние будут из морозилки, кое-как подогретые для неурочной посетительницы. Но ее это мало волновало, она вообще не собиралась есть или пить – от одних только мыслей о еде горло сжимала дурнота, и она оказалась гораздо, гораздо сильнее голода.

Ей просто нужен был нож.

Ждать пришлось утомительно долго, и Марья постоянно оглядывалась и вздрагивала, когда открывалась дверь, но нет, Аня ее еще не нашла. Марья не знала, сколько у нее есть времени, и нервно кусала губы. Когда принесли заказ, она едва дождалась, пока официантка уйдет, и, спрятав нож в рукаве, проскользнула в туалет.

В ярком желтоватом свете Марья больше напоминала мертвеца.

Кое-как засучив рукав, она коснулась ножом внутренней стороны руки у локтя. Нож надавил на мягкую кожу и затрясся в ослабевших пальцах. Марья несколько раз быстро вдохнула. Ладно, может, с тыльной стороны руки будет не так страшно.

Зазубренный столовый нож был туп, как самый отпетый двоечник в школе. Марья сжала зубы, раз за разом проводя лезвием по коже, но оставляя только едва покрасневшие царапины. Не получалось, нож соскальзывал с кожи, и она нервничала – ждала, что вот-вот явится одержимая сестра. Марье потребовалось слишком много времени, чтобы кожа разошлась и выступило несколько капелек крови.

– Я думала, будет проще, – прошептала Марья своему отражению.

Менять план было поздно, и Марья озлобленно, с силой провела следующую полосу на руке, боль жглась и зудела, и Марья надеялась, этого хватит. Раньше у нее были перья и подначивающий шепот, вплетенный в ветер, он подсказывал и направлял, успокаивал и утешал. Сейчас приходилось импровизировать и верить, что адресат поймет ее послание.

Одна за другой на коже проступали красные буквы, неровные, в кляксах кровавых капель.

ПРИХОДИ

Закончив, Марья обессиленно опустила руки, поправила рукав и поморщилась, когда шерсть скользнула по растревоженной коже. Как ни в чем не бывало она вернулась за стол – кофе уже успел остыть и стать отвратительно приторным – и уставилась в окно.

До рассвета было еще далеко.

* * *

Детеныш запутался в колючих плетях и скулил жалобно, ногтями царапая сероватую землю. Темные, почти черные лозы сжимали его сильнее и сильнее – не понять, сначала удушат или кости переломают. От них едва заметно тянуло сладковатым ароматом разложения.

От знакомого до отвращения запаха замутило. Старик повел плечами, ощутив, как волосы шевелятся на затылке, неуклюже опустился на колени, приглядываясь к жертве. То ли ребенок, то ли звереныш – не разобрать. Маленькое, округлое еще тело, отчетливо звериные черты. Это мог быть разум сноходца, еще не знающего о своем даре. Это мог быть слабый городской дух – сильный не попался бы в ловушку.

Старик видел, что стало приманкой – яркий цветок, с длинными, острыми лепестками, изрезанными мелкими зубчиками. Такими острыми, что стоило их коснуться, как они располосовали кожу до крови, а с первой каплей ловчая петля затянулась. Там, где кровь коснулась лепестков, они изменили цвет с белого, сияющего в сумерках, на тревожно-красный, как у подгнивающего мяса.

Старик погладил детеныша по голове, и тот ненадолго притих. Если честно, у него не было времени помогать всем страждущим – каждый удар сердца напоминал, что он опаздывает, – но пройти мимо жертвы мертвого леса было выше его сил. В конце концов, это была его вина, что Навь смогла проникнуть в мир живых, вцепиться в него корнями и ветвями, ловя неосторожных существ. Изнанка, сторона духов, никогда не была безопасной, но с тленным дыханием леса стала щедро дарить смерть.

– Тише, – пробормотал он, ощупывая плети, – я помогу. Тише.

Детеныш слушался, зачарованный его спокойным хрипловатым голосом. Медленно, словно ловчие лозы были разумным зверем, старик потянулся за костяным ножом, с тихим перестуком качнулись амулеты на груди. Темное зазубренное лезвие коснулось лоз, и те вздрогнули, сжались сильнее, спеша убить свою жертву, и детеныш оглушительно завизжал.

Старик ударил резко, почти не замахиваясь. В старых худых руках не было силы, жилы едва-едва двигали кости, но плеть легко разошлась под лезвием, словно была из масла. Срез остался гладким и темным, словно его огнем прижгли, и под корочкой бурлил сок – старик не сомневался – ядовитый и куда более опасный, чем сами лозы.

Он успел. Срезал последнюю плеть прежде, чем та задушила детеныша. Тот едва дышал, шевеля посиневшими губами, глаза закатились, из-под век проглядывали белки. Старик осторожно поднял его, провел по голове, вытащил из ладоней зазубренный цветок – после смерти лоз тот почернел и увял, и лепестки поникли мягкими лоскутами.

Запах гнили сделался нестерпимым. Нужно было уходить.

Детеныш очнулся, когда старик унес его довольно далеко от ловушки, где запах рассеялся, остался позади. Завозился в руках, захныкал. Старик поставил его на землю, присел напротив.

– Тише, дитя. Все хорошо. Ты цел.

Детеныш замолчал, доверчиво глядя на старика, потер порезанные ладони. В умных звериных глазах не было страха, подвижный нос шевелился, принюхиваясь. Он некрепко стоял на ногах и покачивался, тянулся к старику, пытаясь уцепиться за его рукава, и старик со вздохом снова подхватил его на руки.

– Ты совсем ослаб, я погляжу. Неужели яд? – Детеныш снова захныкал от его слов. – Ты из города, верно? Хорошо. По велению судьбы мне в ту же сторону. Я отнесу тебя, а ты постарайся не вертеться – мои руки слабы и долго тебя не удержат.

Детеныш затих и словно стал легче.

Тропа гладкой лентой легла под ноги, растянулась до горизонта, укрытого туманной зыбью. Даже здесь, на стороне духов, медленно наступала ночь, и солнце бежало от ее черного покрывала, окрашивая за собой медью небо. Город был уже близко, старик чуял это, понимал по завихрениям тумана вокруг. Мир обращался в калейдоскоп, который менялся с каждым его шагом.

Когда сонная зимняя степь, выбеленная то ли снегом, то ли солью, сменилась на пустыри с битым кирпичом, высокие серые травы и вросшие в землю пустые дома, детеныш снова заворочался, спрыгнул и заковылял вперед, постоянно замирая и оглядываясь.

Звал.

Сердце пропустило удар, но успокоилось. Мало ли зачем звал. Скорее всего, детенышу все еще не хватало сил. О награде старик и не думал: за мелкие услуги звери не награждают, а сноходец и не осознает его как стороннего человека, а не часть кошмара.

Он последовал за ним – настороже, медленно переставляя ноги, одну руку заведя за спину и сжав нож, другой перебирая амулеты на груди. Он не знал, что его тревожит, заставляет не доверять тому, кого он только что спас. Но лучше не доверять, а потом извиниться, чем доверять и погибнуть.

Детеныш остановился у дома с целыми стеклами. Высокий деревянный забор примыкал к стенам, огораживая маленькое подворье, и старик толкнул калитку, позволяя детенышу войти. Тот с трудом проскользнул в узкую щель, снова оглянулся. Вокруг его шеи и на запястьях темнели синяки от ловчих лоз, медленно наливаясь гнилостной чернотой, и если старик до этого колебался, то сейчас последовал за детенышем уверенно. Спасти от ловушки и оставить умирать от яда – что может быть более жестоким?

Он занес детеныша в дом – чистый, но покинутый, словно хозяева встали перед вечерним чаепитием и ушли навсегда. На столе рядом с кроватью еще лежало вязание, спицы тускло блестели.

Старик уложил ребенка на кровать, и тот едва слышно вздохнул, закрывая глаза и расслабляясь. Звериные черты на застывшем лице стали отчетливее. Старик отложил нож в сторону, снял один из амулетов – костяные фигурки, перемежающиеся с деревянными бусинами, – провел им над детенышем.

Нахмурился.

Успел еще удивиться, что не смертный, не дух перед ним, не порождение обратной стороны да глубоких теней, а отпрянуть уже не успел. Детеныш открыл глаза, темные и глубокие, как вода над омутом, и смотрел, смотрел, как медленно оседает на пол старик, как из онемевших пальцев падает нить с костяными и деревянными бусинами, как жизнь вытекает из него бесконечной лентой.

Вовсе не цветок был приманкой.

Ему стоило помнить, что лес коварнее, чем можно только предположить.

Он схватился за угол стола, пытаясь удержаться, найти точку опоры, чтобы сделать хоть что-то. Но сил и так было мало, а лес в обличье грустного детеныша стремительно их допивал. Пальцы зацепились за вязание, потянули его за собой, и спицы с тихим звяком упали на пол. Старик прищурился, но зрение уже помутилось и расплылось. Он собрал остатки сил, чтобы дотянуться до спицы, и остатки остатков – чтобы занести руку.

Упала она уже сама.

Он лежал среди темной пелены, которая затянула зрение, и слушал тишину. Сколько ему набираться сил, чтобы хотя бы встать? И не станет ли он, беспомощный, как игрушка, жертвой местных обитателей?

Вскоре раздались шаги, скрипнули доски. Кто-то прошелся совсем рядом, вложил нитку амулета в ослабшую ладонь. Пелена посветлела и прояснилась. Пустой рукой он нашарил нож и, только сжав шершавую рукоять, успокоился.

– Друг мой. – Губы старика едва дрогнули в улыбке. – Что бы я без тебя делал.

Тот помог старику подняться, дойти до дверей. Уже за порогом старик обернулся – на кровати лежало уродливое переплетение корней, лишь отдаленно напоминающее фигурку ребенка. Спица вошла неглубоко, но этого хватило.

Под темным небом старик глубоко втянул воздух, чувствуя, как силы возвращаются – капля за каплей.

– Андар, скажи, ты нашел ее?

Тот грустно качнул головой и отвел глаза. Старик кивнул, он и не ждал другого ответа. Шаманы и духи могли сто раз повторить, что отправили его за сестрой исправлять собственную ошибку, но правда была гораздо проще: ни один из них не мог ее отыскать. Даже для самых острых глаз она была неотличима от простых людей, и глупо было ожидать, что юный друг с этим справится.

«У тебя с нею одна тропа и одна судьба, – сказал тогда дух-вепрь, последний, кто наставлял его. – Если кто и сможет, то только ты».

Но тропы свивались замысловатыми узлами, и он блуждал по ним, как в густом кошмаре, и не знал, а хочет ли проснуться.

Андар тревожно заглянул в лицо спутнику, сжал его ладонь, приложил два пальца сначала к своему лбу, потом ко лбу старика. Смазанные образы и нечеткие звуки скользнули в его память и остались там – словно все он видел своими глазами.

– Ты нашел младшую? Что ж, это лучше, чем ничего. Что бы я без тебя делал, – повторил старик и оглянулся на покинутый дом. Мысли сами собой складывались в замысловатую мозаику, детеныш-приманка добавился новым кусочком головоломки – и изменил всю картину.

Старик давно научился обращать свои ошибки в оружие – иначе так и остался бы в волчьей шкуре и в Нави.

Поймать можно любого – монстра ли, человека ли, бога ли. Нашлась бы только подходящая приманка.

А такая была – совсем рядом. Осталось ее только заполучить.

По лицу старика скользнула тень далекой, приглушенной боли, и его спутник склонился к нему, тревожно всматриваясь в глаза. Старик покачал головой.

– Обо мне не волнуйся, я в порядке. Снова мне потребуется твоя помощь. Но то, о чем попрошу, тебе не понравится.

3

Под рекой

Блинчики Марья все-таки съела – сначала заставляя себя проглотить хоть кусочек, затем жадно давясь. Пришлось даже заказать добавку и горький чай – кофе не развеивал сон. Но стоило голоду чуть уняться, как ее сморило, даже ноющая боль в царапинах не отвлекла. Веки налились свинцовой тяжестью, а по телу растекалось сонной одурью тепло. Адреналин, гнавший через весь город, схлынул, оставив ее опустошенной и равнодушной.

«Я только на минутку закрою глаза, – подумала она. – Только на минутку опущу ресницы. Я не усну – и так уже наспалась». – И опустила веки.

Марье снится ледяной терем с резными столбами, прозрачными стенами, искрящимися занавесями. С тихим перезвоном плывет мелодия – то ли колыбельная, то ли капель. Все пронизано светом – серебряным, замерзшим, застывшим в воздухе. Марья знает: она не одна здесь. Среди пустых ледяных комнат спит чудовище, страшнее которого нет, безобразное черное пятно на белизне. Марье тоскливо и холодно в тереме, но ей нельзя искать путь наружу, чтоб не разбудить ненароком монстра, не указать ему дорогу в мир. Только спать и остается. И Марья замирает в горнице, у затянутого белой пеленой окна, закрывает глаза. Мелодия становится громче, и Марья слушает ее жадно, находя в ее переливах успокоение. Тянется звук за звуком, длится хрустальный перезвон крошечных колокольчиков, а затем обрывается грубым диссонансом. Марья распахивает глаза, видит, как рушится вокруг нее ледяной дворец, рассыпается на острые осколки – а за ним густая враждебная темнота.

Резко вдохнув, Марья тряхнула головой, обхватила себя за плечи – после дремоты ее тряс озноб, словно и вправду в ледяном тереме побывала. Напротив снова скрипнул стул – именно этот звук вырвал ее из дремы, разрушив ледяную колыбельную.

И Марья была ему за это благодарна.

Он уселся напротив, поставил локти на стол, опустил на переплетенные пальцы подбородок. Глубокий капюшон тенью скрывал почти все лицо, только губы и видны.

Улыбнулся.

– Ты звала, маленькая сестрица. Неужели соскучилась?

Марья до боли сжала кулаки, чтобы ногти впились в кожу. Нет, это не сон. Если он и снился ей, то огромной птицей, теряющей перья, вихрем из крыльев и когтей. Обычно во снах не бывает запахов, но с ним ее сны всегда полнились гнилью и тленом.

Сейчас же от него едва заметно пахло дымом.

– Я даже не верила, что ты явишься.

– Как я мог не прийти после такой настойчивой просьбы? – Он демонстративно махнул рукой. – Должен признать, ты нашла довольно оригинальный способ передать приглашение. И даже в мелочах ты была верна себе, маленькая сестрица, – себя не жалела, и все ради того, чтобы мне несколько лишних неприятных минут доставить!

Марья смущенно поморщилась.

– Ну извини, ничего поострее под рукой не нашлось. И вообще пришлось импровизировать.

Финист склонил голову к плечу совершенно птичьим движением, черно-седые волосы рассыпались по плечам. Помедлив, он стянул капюшон и снял темные очки с крупными стеклами. Марья скользнула взглядом по бельмам, вздрогнула и отвела глаза.

Еще вчера она и представить не могла, что будет искать помощи у ночного кошмара.

Сегодня смотрела на него с надеждой.

– Зачем ты меня звала?

– Моя сестра… – Слова застряли в горле, и пару секунд Марья беззвучно открывала и закрывала рот. Одержима? Стала монстром? Ее подменили? Она и сама не знала. – В общем, она хочет запереть меня.

– О. – Финист откинулся на спинку стула. – Разве это на нее не похоже?

– Конечно нет! – Марья расфыркалась как кошка. – Она и раньше не пыталась, понимала, что только больше воевать будем! Ну и она не смогла бы запереть меня внутри сна. А еще у нее черные глаза. Вообще черные.

– Это, конечно, очень занимательно, моя дорогая, но чего ты хочешь от меня?

– Помощи, конечно.

Он тихонько рассмеялся, прикрыв глаза ладонью.

– Каждый раз забываю, какая ты… непредсказуемая. Ненавидишь меня, боишься, но именно ко мне бежишь за помощью. Должен признать, мне это даже нравится. Но с чего бы мне тебе помогать?

Марья резко вздохнула и нахмурилась. Она и не думала, что Финист может отказать, и сейчас ее пробрала дрожь, словно она стояла у края пропасти и мелкие камни срывались вниз из-под ног.

И потому Марья не придумала ничего лучше, чем в эту пропасть шагнуть.

– Ну уж точно не по доброте душевной! Не хочешь так оплатить свой билет в мир живых?

– Моя дорогая, а разве примирение с сестрой и четыре почти счастливых года были недостаточной платой? Ведь признайся, если б не я, вы бы до сих пор друг другу глотки грызли!

Марья скрипнула зубами и медленно выдохнула.

– Конечно, легко сломать чужие жизни, а потом оправдываться, что только лучше стало! Стало – но не твоими усилиями! Да и откуда тебе знать, как мы с сестрой жили?

Финист снова оперся на локти, навис над столом, приблизив свое лицо к Марье. Ей едва хватило выдержки не отстраниться и не вцепиться ему в глаза – хотя хотелось, и очень сильно. Она чуяла – он издевается над ней, иначе встал и ушел бы сразу после просьбы, расхохотавшись ей в лицо. Или вовсе бы не приходил.

В кафе резко стало промозгло и неуютно, словно влажным дыханием леса повеяло. Внимания на них никто не обращал – ни официантка, ни единицы ночных посетителей, словно стоило войти Финисту, как эта часть зала провалилась в другой слой мироздания, невидимый для остальных.

– Ты же знаешь сама, – прошептал он с ядовитой улыбкой, – я следил за тобой. Я всегда был рядом. Не как тень, конечно же, но достаточно близко. Что же ты так удивляешься? Не ты ли замечала меня в толпе?

– Я думала, мне показалось, как и многое другое.

– О, маленькая наивная сестрица, знала бы ты, сколько из того, что тебе казалось, было на самом деле!

Марья нервно дернула уголком губ.

– Зачем? – Раздражение прорвалось в ее голосе, глубоко в груди клокотал гнев, замешанный на страхе, и эта адская смесь согревала и разгоняла кровь, жаром приливала к лицу. – Какого черта ты вообще рядом крутился?

Финист пожал плечами и снисходительно улыбнулся.

– Я же привязан к тебе, маленькая сестрица. Увы, в прямом смысле этого слова. Побратимство не дает покинуть тебя – так далеко и надолго, как хотелось бы. Вот и приходится присматривать за тобой: ты все же залог моей жизни.

Марья встрепенулась, уловив, как на последних словах дрогнул голос Финиста. Если и было в его словах что-то важное среди велеречивого мусора, то именно это – побратимство. Навязанная ей связь с нежитью, исподволь пьющая ее силы.

– Только ты забываешь, что и ты – залог моей жизни, – тихо сказала Марья, не отводя взгляда от его лица. – Нет, дорогой братец, тебе придется мне помогать. Аня… то, что теперь ходит вместо нее, требовало остаться, требовало вернуться домой. Чтобы я была в безопасности. Как думаешь, я могу быть в безопасности, пока ты волен ходить где вздумается и искать приключения себе на задницу?

Финист только хмыкнул, больше заинтригованный ее отповедью, чем раздраженный.

– Вполне. Я же себе не враг.

– Вот только моя сестра – то, что осталось вместо нее, – этого не знает. Если она найдет меня, если снова запрет или усыпит – я расскажу ей о тебе. Расскажу, как болят общие раны, я ведь все еще помню о той стреле в Нави. Расскажу о твоем дурном характере и что ты уж точно нажил себе пару врагов за эти годы… что ты так морщишься, я угадала?

– Угадала. – Финист улыбнулся во все зубы, и улыбка вышла больше жуткой, чем милой. – Ты удивительно умна, маленькая сестрица, и в чем-то мне это даже нравится. Но с чего ты взяла, что я не справлюсь с нашей дорогой Соколицей?

– Так справься сейчас! – Марья вцепилась в его запястье. – И все вернется на круги своя. Оглянись.

Она медленно шла мимо окна-витрины кафе, словно плыла, преодолевая сопротивление течения. Неторопливо поворачивала лицо в разные стороны – осматривалась, хоть глаза и были закрыты. Мигнула рекламная вывеска кафе, на ее кожу упали красные и желтые отсветы, безобразные тени расчертили его и тут же исчезли. Когда она обернулась к окну, Марья и Финист замерли, но она не заметила их или не почуяла, так же медленно пошла дальше, словно вместо стекла была сплошная стена.

Они сидели молча и неподвижно, пока Аня не прошла мимо и не исчезла в темноте.

– Видишь? – зашептала Марья. Внутри все ныло от страха. – Я не знаю, как она меня находит, и знать не хочу, что может еще со мной сделать. Но будь уверен, с тобой случится то же самое. Не думаю, что ты так рвался в мир живых, чтобы здесь спать в янтаре приторных сновидений.

– Навьи дети! – Финист резко отвернулся, уставился в столешницу. – Беру свои слова назад – с ней я не справлюсь.

Он повертел в руках матовый пузырек с перекисью водорода, который официантка так и забыла забрать, вздохнул с горечью и иронией:

– Умеешь же ты находить нам приключения, сестрица!

– Все-таки нам?

– Твоя сестра одержима, и одержима добровольно, – тихо сказал Финист. – Если от нее что-то и осталось, то только тело. А с тем, что внутри, я сталкиваться не хочу.

– С чего ты взял, что добровольно? – Марья тут же ощерилась, даже и думать не желая, что Аня по своей воле могла стать монстром и желать ей зла.

Финист только усмехнулся, подняв на нее глаза:

– Когда недобровольно – тело не такое целое. Так, говоришь, она никогда бы тебя не заперла?

Марья сердито засопела, заново проматывая в голове последние несколько лет, на этот раз пытаясь взглянуть на них беспристрастно. Да, она всячески отрицала Навь, не замечала странное и жуткое, старалась жить обыденной жизнью, но никогда не забывала, что было на самом деле. Благодаря кому все началось и благодаря кому закончилось. Она умела быть признательной и потому стала удобной, огрызаясь и скаля зубы только там, где можно. Где это не обидит Аню, не рассердит и будет сочтено всего лишь игрой. Так жилось спокойно – почти. Только болью в груди сидело что-то зловещее, словно то, что раньше было дурным характером и капризами, после Нави обрело свою волю, зубастую пасть и острые когти. И стоило хоть чуть-чуть ослабить самоконтроль, как монстр просыпался и смотрел ее глазами. И Марья добровольно спряталась в ледяной кристалл, позволила холоду забрать себя, нарасти слой за слоем инею, и сама отгораживаясь от чудовища, и пряча его от глаз сестры. Лишь бы ее не разочаровать.

«Но она сама выгнала меня», – напомнила себе Марья, пока злость и обида снова не разгорелись в груди. Зачем запирать, если видеть сестру не хочешь? Не проще ли зачаровать и прочь прогнать?

Из темных мыслей ее вырвал приказ Финиста:

– Дай руку.

– Зачем?

Финист раздраженно нахмурился.

– Давай договоримся. Раз ты попросила моей помощи, то ты меня слушаешься. Ты же знаешь сама, ничего плохого я тебе сделать не могу.

– Просто у нас разные представления о плохом, – проворчала Марья, но руку протянула.

Финист оставил ее выпад без ответа, осторожно засучил рукав, и Марья поморщилась, когда присохшая шерсть начала отходить от царапин. Они снова начали кровить. Финист бережно протер царапины ватным диском, смоченным в перекиси, провел следом кончиками пальцев – и их холод тут же унял жжение.

– Спасибо, – немного удивленно поблагодарила Марья, когда Финист помог расправить ей рукав. Всю процедуру она просидела молча, не сводя с Финиста недоверчивого взгляда. – А твоя рука?

– Как мила твоя забота, моя дорогая, но обо мне можешь не переживать. В лесу и ветка больнее ударит, чем ты царапаешь.

Ватный диск со следами крови он бросил Марье:

– Забери. Потом надо сжечь.

Он взглянул за улицу и дернулся – мимо снова призраком плыла Аня, но теперь ее сосредоточенное лицо было обращено к окну. Марья коротко оглянулась на нее и тут же отвернулась, поежившись. От одного взгляда на сестру становилось и жутко, и тоскливо, и стыдно.

Финист резко выдохнул сквозь зубы:

– Надо уходить скорее. И так, чтоб с ней не столкнуться.

– Почему она не заходит?

– Не может. Ждет, когда кто-то дверь откроет. Неживые твари, знаешь ли, не могут войти сами даже в кафе.

– Как вампиры? – Марья слабо улыбнулась. – А ты как вошел?

– Ты же меня позвала. Этого достаточно. Поэтому не смотри на нее – взгляд тоже можно посчитать за приглашение.

Финист деловито огляделся, недовольно побарабанил пальцами по столу. Часы у барной стойки показывали половину шестого – слишком рано для зимнего рассвета, но тьма снаружи уже становилась все менее непроглядной, а свет фонарей все более тусклым.

– Идем. – Финист поднялся, снова надел очки и накинул капюшон куртки, протянул Марье руку. – Надеюсь, ты хорошо бегаешь.

– Знаешь, за сегодня я уже набегалась. – Марья недовольно поморщилась, но накинула и застегнула пальто.

Он повел ее к черному входу, мимо официантки, смотрящей сквозь них стеклянными глазами. Толкнул дверь навстречу утренней темноте, жадно втянул воздух. Не отпуская руки Марьи, потянул за собой в лабиринт грязных дворов, настолько темных, словно свет никогда в них не попадал. Финист легко находил путь, и Марья старалась не оглядываться – подозревала, что увидит за спиной только сплошную стену.

Они шли быстро, почти срываясь на бег, и было не до разговоров. Марья зажимала воротник, но ветер все равно щипал горло и проникал ледяными пальцами за шиворот. Сумка мешалась, то соскальзывала с плеча, то впивалась в бок чем-то жестким сквозь подкладку, но бросить Марья ее не осмеливалась, волной поднимался протест: «Там же паспорт и ключи!» Довольно скоро начало колоть в подреберье, но Марья только сжимала зубы и старалась не сбиться с шага и не отстать. Она ослабла после сна, и несколько блинчиков не смогли восстановить ей силы.

Финист коротко оглянулся, крепче сжал ладонь.

– Потерпи, маленькая упрямая сестрица. Недолго осталось.

– Куда… мы? Прят… – Марья выдыхала слова через силу, отрывисто, на большее не хватало сил. Да и на эти огрызки слов их тратить не стоило.

– Прятаться, да. Туда, где твоя драгоценная Соколица нас не найдет. – Он остановился, позволяя Марье перевести дыхание. – Знаешь, как собак сбивают со следа? Идут по воде. Так вот – под водой тоже подойдет.

Марья удивленно вздернула брови:

– Но как? Очередной навий фокус?

Финист улыбнулся:

– Почти.

Когда небо начало сереть, предчувствуя скорый рассвет, они вышли на набережную. Ветер здесь дул сильнее, рывками, трепал волосы, насквозь вымораживал влажным дыханием одежду. Марья обхватила себя руками, пытаясь сохранить хоть чуть-чуть тепла, но, кажется, его и вовсе не было. Финист посмотрел на нее и с неохотой стянул свой шарф – его холод, похоже, не волновал. Марья покосилась на его куртку: она в такой замерзла бы и осенью.

Плитка набережной едва блестела, покрытая тонкой наледью, словно прозрачной глазурью. Здесь, у вечно неспокойной воды, зима всегда была коварнее и зубастее. Чуть зазеваешься, и она оставит в тебе свой отравленный морозом зуб.

Марья едва не задремала на ходу, так шла и шла бы, если б Финист не схватил ее за плечо.

– Нам сюда.

Совсем рядом, почти у их ног, вниз уходили ступени и терялись в темноте.

Марья моргнула и решила, что точно спит.

– Что за черт? – Облачко пара вылетело вместе с раздраженными словами. – Я знаю это место, никогда тут не было подземного перехода… да ладно, в городе вообще нет такого подземного перехода!

Финист довольно рассмеялся, словно удачному розыгрышу.

– Может, ты просто не умела правильно смотреть?

– Ну давай, расскажи мне про особенное восприятие мира, – проворчала Марья. Она топталась на верхней ступеньке, не решаясь шагнуть вниз, хотя оттуда и веяло теплым и сырым воздухом.

Финист легко сбежал по лестнице вниз и почти растворился в темноте. Когда он обернулся, Марья смутно видела, как белеет его лицо.

– Поспеши, надо успеть, пока встает солнце. Или ты передумала и хочешь вернуться к сестре?

– Здесь темно и скользко, – тут же огрызнулась Марья. – Я просто боюсь переломать ноги.

Финист только лукаво улыбнулся, когда она с ним поравнялась:

– Темно?

Снизу действительно шел свет, и с каждым шагом становился ярче и чище. Он не слепил, мягко обтекал стены, волной катился к ступеням. Стоило Марье шагнуть под высокий свод, как свет затопил туннель, отрезая ей путь назад.

Она сглотнула, но оглядываться не стала.

Стены перехода аркой сходились над головой, вроде бы высоко, рукой не достать, даже если подпрыгнуть, но тяжесть свода все равно давила на плечи, и Марья сутулилась, не могла заставить себя оторвать взгляд от пола, от крупных желтоватых плит. Густая, вязкая тишина жадно ловила любой звук, и едва можно было шаги отличить от дыхания или шума крови в ушах.

Было светло и пусто – и Марья чувствовала себя такой маленькой и неуместной среди этих древних однотонных стен, что вцепилась в ладонь Финиста. Он взглянул на нее и сжал ее пальцы, ободряя.

Начала кружиться голова, и Марью не покидало чувство, что она в горячечном бреду – лежит дома с температурой, не отличая сон от яви, вот-вот проснется. Уж лучше так, чем идти и идти, когда кажется, что стоишь на месте.

Краем глаза Марья заметила темное пятно и вздрогнула, оборачиваясь, но это оказалось всего лишь ответвление тоннеля за огромной квадратной колонной. Прямой переход превратился в лабиринт – он тянулся во все стороны, прихотливо извивался среди стен и колонн, там, где уже ничего не разглядишь в сгустившемся полумраке.

– Держись рядом, – Финист сильнее сжал ее ладонь, притянул к себе, – не отходи от меня. Здесь легко потеряться, и поверь, ты не хочешь знать, куда отсюда можно выйти.

– Лиминальное пространство, – с усилием улыбнулась Марья, успокаивая сама себя. – Очаровательно.

– Умничаешь, маленькая сестрица?

– А что мне еще остается?

Она не знала, сколько они так шли и сколько еще пройти им предстояло. Тишина пульсировала в ушах, и от нее начало подташнивать.

– Что мы будем делать там, куда придем? – Ее голос прозвучал отчетливо и резко, со скрежетом гвоздя по стеклу. Марья скривилась, но продолжила – здесь даже диссонанс был лучше тишины. – Прятаться?

– И это тоже, – Финист почти шептал, и его сухой голос походил на шелест крыльев, – но в первую очередь – искать того, кто расскажет, что с твоей сестрой стало.

Марья оглянулась с надеждой.

– Ты думаешь, ее еще можно… спасти? Вернуть как было?

– Бедная, наивная девочка… Ты все еще веришь в сказки? Наша дорогая Соколица заключила с кем-то договор. И чтоб от этого кого-то спрятаться, надо узнать, кто он. Может, – Финист усмехнулся, – удастся узнать его истинное имя и заставить его не преследовать нас. Или хотя бы меня.

– Или хотя бы узнать, как этого «кого-то» убить, верно?

Слова горечью щипали язык, и Марья дышала мелко и часто, стараясь загнать и горечь, и злость вглубь. Она привыкла, когда злость прорывается ядовитыми словами, насмешками, агрессией, облеченной в шелк иносказаний. И совсем не любила, когда злость выходила слезами.

Финист только крепче сжал ее ладонь.

– Догадливая девочка.

Марья отвела глаза, но спорить не стала. В груди больно кололо, и она уговаривала себя – от усталости. И старалась не вспоминать, что и смерть может быть избавлением.

…Мать заболела внезапно, около года назад, когда Марья уже училась в выпускном классе. Сначала они и внимания на это не обратили. Решили: опять где-то напилась, тем более и время располагало – несколько дней до Нового года, за спиной – католическое Рождество. Если нужен повод, то его и искать не надо.

Аня заметила первой: из квартиры исчез резкий и тяжелый запах дешевого алкоголя. Марье казалось, такое вообще невозможно, хоть выстуди всю квартиру: настолько он уже въелся в стены и мебель, пропитал все, отравив и обезобразив их жизнь. Она научилась не замечать его и потому просто не могла поверить в его отсутствие.

Им обеим тогда было не до этого: Марья придирчиво развешивала гирлянды, Аня мастерила бисерное кружево для елочных шаров, и думать хотелось только о том, что все будет хорошо. И говорить – только о хорошем, медленно, тщательно подбирая слова, словно вальсируя среди бритвенно-острых осколков льда: одно неверное слово, одно неверное движение – и обидишь сестру, разрушишь хрупкое перемирие.

Конечно, мать в эту идиллию не вписывалась.

Тихая новогодняя ночь, окаймленная иголочками инея, раскрашенная далекими фейерверками, была почти волшебной. Марья чуяла – скоро, скоро все изменится, станет спокойно, хорошо, и странные тени исчезнут, и жуткие сны прекратятся, и холод уйдет из костей вместе с зимой.

А утром Марья обнаружила мать в бреду: она звала отца, сгорая от жара, который ни одни таблетки не брали. Это было жутко, жутко и неправильно, и Марья топталась у ее кровати, не находя себе места, не зная, за что схватиться. Когда их нашла Аня, Марья уже успела губы в кровь изгрызть от волнения.

Аня, конечно, знала, что делать. Первым делом успокоила сестру, прижала к себе, как в детстве, и только потом вызвала матери «Скорую». Марья не призналась: самым жутким и диким было то, что в жестах, в хриплом, срывающемся голосе, в оплывшем лице больной женщины она узнала размытый временем образ мамы – такой, какой она помнила ее рядом с отцом, красивой и счастливой.

С тех пор их квартира превратилась в лабиринт из темного, муторного кошмара. Мать либо тихо таяла, погруженная в бред, беспрестанно говорила с отцом – с давно мертвым отцом, и все казалось – он отвечал. Либо кричала от боли, скручиваясь в жутких приступах, и тогда Марья сидела, зажав уши, или убегала из дома.

А Аня оставалась с матерью. Держала за руки, силой поила лекарствами, вызывала неотложку, если приступы были слишком сильными. Она не давала ей умереть, держала и держала, и Марья не понимала почему. Ради чего она терпела, если даже не ненавидела мать, а презирала?

Все закончилось в ослепительно-белом июне. Марья и сама не заметила как – погрузилась в подготовку к экзаменам, отгородилась от всего мира учебниками, заткнула уши – и в череде формул нашла успокоение: хоть что-то было понятным и предсказуемым. Кажется, в тот день мать кричала особенно громко и долго. Она давно уже перестала говорить с призраком отца – настолько ослабела, что едва шевелила губами. И теперь крики и звериные, гортанные стоны пробирали до нутра – даже через стены и запертые двери.

Марья в очередной раз перечитала параграф, не запомнив ни строчки, обессиленно уронила лицо в ладони. Внутри все сворачивалось от тоскливого, отчаянного ужаса, и хотелось разрыдаться – просто потому, что больше ничего она поделать не могла. Марья досчитала от десяти до одного и поднялась из-за стола.

Она не удивилась, найдя сестру в коридоре, прислонившейся лбом к двери в спальню матери. Аня стояла с закрытыми глазами, словно спала, лицо ее было серым от усталости. Марья обняла ее со спины, прижалась щекой к лопаткам.

– Может, стоит вызвать «Скорую»?

Аня едва заметно вздохнула.

– Нет, не в этот раз.

– Почему?

Аня не стала отвечать, только поймала ладонь сестры и сжала кончики ее пальцев, ледяные даже в оглушающую жару.

Казалось, сам воздух вибрировал от криков. Марья не могла сказать, сколько они так простояли, замерев, разделив ужас и страх. Рядом умирал человек, которого они не любили, но от близкой смерти все равно волосы вставали дыбом на затылке.

Когда упала тишина, Марья подумала, что это она оглохла или умерла. Живот свело от опустошенности. Помедлив, Аня неуверенно надавила на дверную ручку, едва слышно щелкнул замок, скрипнули петли. Все еще не отпуская ладони друг друга, сестры вошли в спальню, как в логово зла.

Марье показалось, от кровати метнулась длиннорукая тень, в лицо дохнуло кислым. Но, конечно же, в комнате не было никого живого.

Женщина, оплетенная жгутами сбившихся простыней, мало походила на их мать. Она вообще мало походила на человека – от нее осталась мумия, обесцвеченная, высохшая, одряхлевшая. Марья разглядывала ее с болезненным любопытством, вслушиваясь в свои чувства, но ни горя, ни отчаяния, ни невосполнимой потери не было.

Может, потому что мать для нее погибла гораздо, гораздо раньше.

Аня даже не взглянула на мертвую, она напряженно всматривалась в темный угол у самого окна, где едва заметно колыхались шторы. Марья мельком взглянула туда – что так отвлекло сестру? – но ничего не заметила. Кажется, странный силуэт шевельнулся, сливаясь с тенями от штор, но мало ли что показаться может?

Марья первой нарушила неуютное молчание:

– Почему сейчас?

Аня опустила плечи, словно наконец позволила себе расслабиться, не быть готовой ко всему на свете.

– Тебе уже восемнадцать, и она… она стала не нужна. Удерживать ее дальше было бы слишком жестоко.

Марью передернуло от сухого расчета в словах сестры. Пожалуй, ее меньше задело бы, если б Аня упивалась страданиями матери – в конце концов, эта женщина заслужила и не такое.

– Мы и так слишком продлили ее мучения, – даже не заметив оторопи сестры, продолжила Аня, словно говорила сама с собой, то ли убеждая себя, то ли оправдывая, – пора было ее освободить.

Она снова покосилась в темный угол, нервными, резкими движениями поправила шторы, чтобы тень их легла ровно и гладко, бросила через плечо:

– Занавесь зеркала. Об остальном я позабочусь.

Может, и о себе она тоже так думала: я мучилась достаточно, пора меня отпустить?..

От старых едких воспоминаний начало жечь глаза. Марья заморгала часто, но темные пятна только сильнее и сильнее расплывались перед ними.

Она не сразу поняла, что это ступени наверх темнеют впереди, смутные и размытые, словно возникают из небытия под ее взглядом. Они не приближались – маячили, как издевка, как символ недостижимой мечты. Хотелось уже броситься к ним со всех ног, чтоб вырваться из этого желтого, пустого и жуткого тоннеля, но Финист силой удержал ее рядом.

Кажется, прошла еще целая вечность, прежде чем Марья поставила ногу на первую ступеньку, скользкую от заледенелой влаги, и в лицо ей ударил поток холодного воздуха. Финист удержал ее, когда нога соскользнула, и она едва не покатилась вниз, в темноту – стоило начать подниматься, как свет за спиной исчез. Марья подозревала – вместе с тоннелем.

Когда они снова выбрались на набережную, небо за покрывалом туч уже посветлело.

Финист невесело усмехнулся:

– Добро пожаловать на обратную сторону, маленькая сестрица.

4

Бойся живых

За спиной, конечно, от подземного перехода и следа не осталось. Марья потерла виски – каким бы огромным ни был тоннель, он все же придавливал к земле, и после него огромное пространство вокруг оглушало; казалось, вот-вот в небо упадешь. Она медленно оглядывалась и никак не могла понять, где они находятся. На первый взгляд все осталось неизменным – старые двухэтажные дома вдоль дороги, голые черные деревья, трещины на асфальте, но чем больше Марья вглядывалась в детали, тем меньше узнавала родной город. Словно наизусть выученные кусочки пазла сложились в новую картину.

И она пугала.

Здесь все таким было – отраженным в зеркале кошмаров: неправильным, неживым, искривленным. Пустым. Ни линий электропередач, ни рекламных щитов, ни фонарей. Ни машин, ни пешеходов. Небрежная декорация, выполненная с педантичным вниманием к одним деталям, но полностью игнорирующая другие – и потому еще более жуткая.

Здесь было серо и сумрачно – тяжелые тучи лежали почти на крышах домов, от них тянуло холодом и сыростью. В густом воздухе проплывали блеклые размытые огоньки – словно с той, живой стороны просвечивали электрические огни фар и вывесок.

– Налюбовалась?

Голос Финиста резким щелчком сбил с Марьи оторопь жути. Она вздрогнула, несколько раз глубоко вдохнула, заставляя себя успокоиться, почти безмятежно улыбнулась.

– Да, и мне здесь не нрав…

Она обернулась к Финисту и не смогла сдержать вскрика. Все спокойствие сдернули с нее, как вуаль. Здесь, на обратной стороне мира, он действительно был мертвым соколом.

Он спокойно стоял, лениво покачивая темными очками в опущенной руке, и даже улыбался, позволяя ей разглядывать себя, и, кажется, даже упивался ее страхом, смешанным с брезгливой жалостью. Сквозь тонкую бледную кожу просвечивали темные сосуды, губы потрескались и воспалились, кожа вокруг ногтей потемнела, а сами ногти, крупные, загнутые, подобно птичьим когтям, были сероватого оттенка. Но хуже всего оказались глаза. Гной, скопившийся в уголках и на ресницах, желтоватые бельма, кожа вокруг – красная, припухлая, покрытая мелкими язвочками и царапинами с запекшейся бурой кровью.

– Хорош? – Финист усмехнулся, мелькнули зубы – заостренные, такие же сероватые, как и когти. Марья малодушно понадеялась, что ей показалось.

Он тряхнул головой, снова надел очки, едва заметно поморщившись, когда дужка чиркнула по воспаленной коже. Среди черно-серых волос мелькнули полосатые перья, и Марью пробрала мелкая дрожь.

Она их узнала.

– Где мы?

Финист галантно предложил Марье руку, и она не сразу справилась с дрожью отвращения, вцепилась в рукав, стараясь не касаться кожи.

– Там, где нам помогут. Если, конечно, мы найдем, кого спросить, и сможем спросить правильно. И не надо так вздрагивать, маленькая сестрица, здесь тебя не съедят – я не позволю.

Марья с легким раздражением сильнее сжала ладонь Финиста.

– Я не это имела в виду. Что это за место?

Она так боялась остаться одна, так хотела, чтоб рядом был тот, на кого можно положиться, кто возьмет ее за руку и поведет вперед, но теперь, когда этот кто-то нашелся, покровительственная усмешка в его голосе выводила Марью из равновесия. Хотелось шипеть и царапаться кошкой, не привыкшей к рукам.

– Можешь считать это порогом. Еще не Навь, уже не мир живых. Но, к твоему счастью, к миру живых ближе. Некоторые люди сюда, кстати, как к себе домой ходят… опасайся их.

– Вот как? – Марья нервно усмехнулась и облизала губы. – Опасаться их, а не тебя?

Финист остановился и внимательно посмотрел на нее. Повторил терпеливо:

– Ты знаешь: я не сделаю тебе ничего, что может принести вред мне. Живые… те, кто сюда приходит, уже мало отличаются от нечисти, да только их никакие законы не сдерживают и никакие обереги от них не защищают. Это тебя убедило?

Марья чуть помедлила и кивнула. Дальше они шли молча, и Марья вертела головой, пытаясь найти на этой стороне хоть что-то знакомое. Башня виднеется, белая, квадратная, – не кремль ли? Но где же ее соседки и колокольня за стеной? Среди низких старых домов мелькали уродливые коробки многоэтажек в черных квадратах пустых окон, иногда за ними – степная трава в человечий рост, серая и мертвая. За очередным поворотом Марье почудился стальной блеск воды – тягучей и неподвижной, сонной гладью застывшей безо всякого льда. Порыв ветра бросил в лицо мелкую морось и принес тяжелый запах ила.

Марья слизнула с губ мелкие капельки и осторожно спросила:

– А у кого мы будем просить помощи?

Финист, кажется, только и ждал этого вопроса. Не сбавляя шага, он искоса взглянул на Марью, лукаво улыбнулся:

– Пусть это будет сюрпризом, маленькая сестрица.

– Если с этим сюрпризом нужно как-то особенно общаться, то расскажи мне правила заранее.

– Не переживай, правила простые, даже ты их запомнишь: не вмешиваться в чужую беседу, не говорить ни с кем без меня и не визжать. Справишься?

Марья только глаза закатила на такую банальную подначку:

– Ой, даже не знаю, такие сложности, такие сложности…

Случайный взгляд скользнул по низким клочковатым тучам, из-за которых слабо белело солнце. Налетевший ветер разорвал их, словно истлевшую ткань, и в прорехе мелькнуло небо – свинцово-серое, перечеркнутое изломанной черной тенью.

Или трещиной.

Марья сбилась с шага и остановилась так резко, что Финист и не заметил сразу, дернулся вперед, выпуская ледяные пальцы Марьи из ладони.

– В чем дело?

Когда он прекращал строить из себя паяца, его голос становился холоден и остер, а между бровей ложилась глубокая морщинка, губы сжимались в шрам, такой же белый, как и на щеке. И шутить с ним уже не хотелось.

Марья оглянулась на него и снова перевела взгляд на небо. Прореха в тучах уже затянулась, и они медленно наливались нездоровым сизым цветом, грозя прорваться гнилым дождем.

– Ты видел? Там, за тучами – темная полоса.

Финист цепко и твердо взял ее за плечо и повел дальше, не поднимая головы.

– Тебе лучше не смотреть в небо. К добру это не приведет.

– Но что это? – Марья едва поспевала за Финистом, но все равно запрокидывала голову. Пусть тень, расколовшую небо, и не было уже видно, Марья все равно ощущала от нее холод и жуть бескрайнего пустого пространства. Словно заглянула далеко в космос, туда, где нет ни звезд, ни черных дыр.

– Я не знаю. Да и не важно это. Идем.

Соврал.

Марья поджала губы, делая зарубку в памяти. Она еще вернется к этому вопросу, но позже, гораздо позже – когда у Финиста не будет возможности увильнуть от ответа.

Посреди улицы матово светилась стеклянная башня, выше любых домов. Словно кто-то вырвал ее из сада таких же высоток из стекла и металла и воткнул сюда, в старую брусчатку, среди низких, осевших домов. Сначала Марье показалось, что вместо окон у башни экраны и каждый показывает что-то свое, но когда они подошли ближе и она присмотрелась, то поняла, что затемненные стекла отражают небеса над разными местами: и лазоревую глубину над летним полем, и матовую белизну затертых метелями северных туч, и бурлящее небо над океаном, к которому тянутся ниточки тайфунов.

Она была настолько чужеродна туманной изнанке города, что сначала Марья решила, что заснула на ходу. Но Финист обрадованно прищелкнул языком и потащил ее к высоким стрельчатым дверям, больше подходящим готическому собору, чем стеклянной высотке.

– До сумерек нам спешить некуда, – пояснил он, и двери легко распахнулись от легкого прикосновения. – Лучше пересидим день здесь, пока ты не окоченела.

Только после его слов Марья поняла, что сковавший ее холод – обычный, принесенный ветром, а не выросший изнутри. Среди стеклянных стен было ненамного теплее, чем под небом, но дышалось легче и пар уже не отрывался от губ.

– А это что за башня? Ее я тоже в городе не помню. Снова станешь говорить, что правильно смотреть не умела?

– А ее и нет в обычном мире. – Финист легко взбежал по лестнице, и сверху на него падали косые лучи света, молочно-белые, словно огромная луна подсвечивала ступени софитом. – Она как спица, на которую нанизаны остальные реальности. Сны в том числе.

Он помрачнел, словно вспомнил о чем-то неприятном, но тут же тряхнул головой, отгоняя тяжелые мысли. Одно перо вырвалось из волос и плавно упало на стеклянный пол. Марья подняла его, повертела в пальцах, дернулась от накативших воспоминаний. Что было бы, интересно, если б тогда она не притащила домой серо-черные перья?

Словно откликаясь на ее мысли, в одном из стекол задвигались изломанные темные силуэты, будто марионетки в театре теней. Марья поспешила отвернуться – вряд ли на изнанке ей покажут хоть что-то хорошее. О плохом думать не хотелось, плохого и так хватало. Она поспешила за Финистом наверх, и стекло под ногами звенело чистым хрусталем, и волей-неволей Марья вспоминала ледяной терем из сна.

Здесь хотя бы было теплее.

Финист поднялся на несколько пролетов и сидел на площадке у окна, прижавшись лбом к стеклу. Марья не видела, что он разглядывал, подошла и села рядом.

– А ты что делал все эти годы? – Губы пересохли и плохо слушались, и слова получились скомканными и невнятными.

Мертвый сокол едва повернул лицо к ней, и Марья увидела, что в отражении глаза у Финиста нормальные, но какого цвета радужка, она так и не смогла различить.

– Жил. Или изображал, что живу, – ответил спокойно он, и это спокойствие больше походило на грусть. Сейчас, без своих извечных шуточек и подначек, он казался сломленным и уставшим.

Жалеть его Марья не спешила.

– Изображал? И как, оценила восторженная публика?

Она следила за его лицом в стекле и не сразу заметила, что и он смотрит только на ее отражение.

– Ну как сказать, – Финист растянул губы в слабой улыбке, – с вилами и факелами за мной не гоняются, ни на этой стороне, ни на той. Но пару врагов нажил, это ты верно угадала.

– А за мной зачем следил? Только не ври опять, что присматривал и оберегал!

– Хорошо, не буду, – легко согласился Финист, прикрывая больные глаза. – Можешь считать, что я тебе завидовал. Что тебе не нужно ничего изображать.

Во рту пересохло, и Марья отвела глаза.

Изображать приходилось – маска «идеальной сестры» прижилась легко, ведь стоило ее хоть немного приподнять, как от удушающей вины жить не хотелось. Аня столько ради нее сделала, через столько прошла, а она даже не может ее просто не огорчать! И самое противное: гадкий, въедливый голос существовал только в мыслях Марьи, сама Аня ни в чем ее не упрекала и сама смотрела тревожно, предугадывая желания сестры.

Марья поймала себя на том, что только сейчас, еще оглушенная одержимостью Ани, она прекратила притворяться. И ей это нравится.

– Приходилось, – хриплым шепотом призналась она, так и не поднимая глаз. – Приходилось притворяться.

– Что ж, значит, мой план никому счастья не принес. Жаль, что утешить себя нечем. – В его голосе снова прорезалась горькая ирония, и Марья поняла, что ни о чем он не жалеет. – Но, маленькая сестрица, даже знай, как все обернется, я все равно бы попытался. Что угодно лучше Нави.

– Понимаю. Лучше чувство вины, чем сожаление об упущенных возможностях.

Немного помолчав, она спросила:

– А о чем ты жалеешь? Что не удалось в твоем плане?

Финист оттолкнулся от стекла, потянулся, как кот, щуря глаза.

– Любишь ты растравлять раны, маленькая сестрица. – Он усмехнулся, но все же ответил: – Я был тварью леса и ею же и остался. Оказалось, чтоб ожить, вырваться в мир живых недостаточно.

Он замолчал, и неловкая тишина встала стеной. Марья покатала на языке горькие и едкие слова насмешки, но проглотила их, как и слова сочувствия – на них Финист оскорбится, пожалуй, сильнее, чем на издевку. Но прежде, чем она задала очередной вопрос, башня зазвенела сверху донизу, словно по стеклянной лестнице дробью застучали каблуки сотни людей.

Марья напряглась, вцепилась в сумку, снова вспомнив о газовом баллончике и снова – что он бесполезен. Финист же размял плечи и неохотно поднялся на ноги.

– Что происходит?

Он поморщился, но ответил, в руке матово блеснул крупный нож с зазубренным лезвием:

– Что ты и предсказывала, маленькая сестрица: нажитые враги явились по мою душу… Ну, один из них.

– Мне следует бояться? – заинтригованно уточнила Марья. Финист был спокоен, и его спокойствие передалось и ей.

Прежде чем он ответил, на площадку шагнул человек – обычный такой, в строгом пальто, блестящих ботинках, с очками в металлической оправе на тонкой переносице. Вот только в сухом лице угадывалось что-то звериное – в разрезе глаз, носогубных складках, изгибе губ. Словно лис натянул на себя маску человека, но звериная суть все равно проступала наружу.

– Да, определенно стоит. – Он поприветствовал их сухим кивком, худые ладони с длинными пальцами спокойно покоились на оголовье трости. – Но не вам, юная сударыня, а вашему бесчестному спутнику.

Финист только устало закатил глаза:

– Лис, не драматизируй. Мы, кажется, в прошлый раз обо всем договорились. Не слишком ли рано ты явился снова?

По губам Лиса скользнула неприятная улыбка.

– Ты сбежал посреди разговора, мой пернатый друг. Разве это называется «договорились»? – Он удрученно покачал головой. – Мое терпение кончилось еще в прошлый раз, и я говорил тебе о том. Пришлось распорядиться твоим долгом… по-другому.

Финист напрягся, нож взлетел к груди, готовый парировать любой удар.

– С кем ты договорился? – почти прорычал он, медленно обходя Лиса по кругу. Тот же даже не считал нужным следить за ним.

– Это совершенно не важно. Неужели тебя так волнует, кто возместил мне все убытки с лихвой взамен на твою голову? – Он бросил короткий взгляд на Марью: – Вам лучше уйти, юная сударыня, для вашего же блага. Пока этот бесчестный проходимец не решил вами прикрыться.

Марья криво улыбнулась – уж этого Финист точно не сделает. Она попятилась, внимательным взглядом обшаривая площадку башни, пытаясь отыскать хоть что-то, что может помочь Финисту. Разве что разбить перила, вдруг края окажутся достаточно острыми.

Финист атаковал первым, он двигался быстро и ловко, Марья едва заметила его движение. Но Лис легко уклонился, поймал нож тонким лезвием – Марья даже не уловила, когда он успел вытащить его из трости. Скрежетнула сталь, посыпались искры – нехорошие, черные. Мужчины кружили друг вокруг друга, иногда звенел металл, и стеклянные стены подхватывали звук, искажали его, множа и множа среди отражений.

Финист хмурился и молчал, а значит, дело действительно было нехорошо. Марья прикусила губу, просчитывая, как лучше поступить. Пока лидировал вариант «не вмешиваться». Ее тревожило, что Финист больше не атаковал – оружие Лиса было длиннее, и он легко удерживал сокола на расстоянии. Тому оставалось только парировать хлесткие удары.

Сколько это все еще продлится?

После очередного звона руку Марьи обожгло короткой вспышкой боли, она даже вскрикнуть не успела, только удивиться. Тонкий порез над запястьем медленно наливался кровью. Вариант «не вмешиваться» сразу утратил лидерские позиции. В конце концов, решила Марья, роясь в сумке, все его раны достанутся и мне. А значит, надо что-то придумать.

Баллончик легко лег в ладонь, и Марья испытала злое удовлетворение, что наконец пустит его в дело. Когда противники снова отпрянули друг от друга и Лис оказался спиной к ней, она шагнула вперед и вцепилась в его плечо.

– Эй, сударь! – Она дернула его на себя, и Лис оглянулся.

Всего лишь на короткий миг, удерживая клинок между собой и Финистом, но ей хватило. Резкая струя газа ударила ему в лицо, и он отшатнулся, роняя лезвие, и вскинул руки к лицу, скорее инстинктивно, чем из реальной необходимости. Но он на мгновение отвлекся, и Финист успел – подскочил со спины, дернул за волосы, вынуждая Лиса запрокинуть голову, открывая шею, и перерезал горло.

Крови не было – Лис просто исчез.

Марья отбросила баллончик и отбежала подальше. Кажется, только на нее газ и действовал – лицо жглось, глаза горели, вдыхать удавалось через раз. Она разевала рот и терла глаза, но, кажется, становилось только хуже. Финист схватил ее за плечо и вытащил наружу, удержал, когда она сослепу чуть не скатилась по ступенькам.

На свежем воздухе ей полегчало, но слезы все равно текли, и она размазывала их по лицу, дышала жадно, радуясь холоду, успокаивающему жжение.

– Ты убил его? – наконец смогла она спросить.

– Лиса? Нет, конечно. Он старый сноходец и не дурак, чтоб являться в уязвимом теле. Худшее, что с ним случилось, – проснется с головной болью и пару дней не сможет прийти на изнанку.

Финист вздохнул и нахмурился, прибавляя еще имя к списку врагов.

Неуверенно коснулся волос Марьи, и она застыла, ожидая подвоха, но он только улыбнулся.

– Спасибо за подмогу, маленькая сестрица. Ты меня приятно удивила.

Марья фыркнула и поспешила воспользоваться хорошим расположением Финиста:

– Почему он на тебя взъелся?

– Я ему задолжал, – легко признался Финист. – А долг отдать не мог, потому что… соврал ему с самого начала. На услугу он менять его отказался, решил, что сможет меня легко взять. – Он коротко хохотнул и нахмурился. – В следующий раз придется постараться, чтоб переубедить его. Или отыскать того, кому он пообещал мою голову… и договориться уже с ним.

– А что ты ему задолжал?

Он легонько щелкнул Марью по носу, и она расчихалась.

– А это, сестрица, не твое дело. Для твоего же блага.

Марья недовольно моргнула, но настаивать не стала, только плотнее закуталась в шарф.

– Вернемся в башню?

Финист оглянулся назад и поежился – очертания башни дрожали, а все стекла потемнели, ничего не отражая.

– Не стоит, – наконец решил он. – Башня не любит насилия, а то, как мы избавились от Лиса… в общем, в ней теперь небезопасно. Пойдем, я знаю еще пару мест, где можно спокойно дождаться вечера.

Марья шмыгнула носом и приняла предложенную ладонь.

5

Нечестивый базар

Вечер на изнанке был скорее тосклив, чем жуток. Тучи наливались грязными и сизыми красками, тени теряли очертания и становились пятнами чернильной тьмы. Синеватые сумерки укутывали город, и заблудиться становилось только проще. Марья снова оглядывалась, но, как бы ни пыталась, не могла узнать даже домов – все они были размытые и одинаковые.

За длинным уродливым зданием, скрипящим всеми досками, оказалась площадь, пустая на первый взгляд. Марья присмотрелась к ее центру, и тревога кольнула сердце: не сразу Марья поняла, что по привычке ищет до оскомины надоевшую статую Ленина. Прежним осталось все: и бурая брусчатка, расчерченная на квадраты светлыми мраморными плитами, и голые клумбы в сухих скелетиках роз, но не было ни фонтанов, ни памятника, ни стены кремля рядом, и из-за этого Марью терзало чувство, что она потерялась. Она сильнее вцепилась в плечо Финиста – он только оглянулся удивленно – и уже не отставала ни на шаг.

Края площади застил туман, он размывал ее границы, и скоро весь город потерялся в его мерцающей пелене. Ветер утих, но Марья только сильнее ежилась – даже не от привычного ледяного дыхания, въевшегося в кожу, а от озноба и головокружения.

Первого торговца она заметила случайно: сначала приняла того за тень от можжевеловой клумбы, а потом тень дернулась и в ней открылись глаза – желтоватые, с горизонтальными зрачками, неровными и постоянно меняющими форму. Финист прошел мимо, едва удостоив создание взглядом, а Марья меж тем различала все больше и больше странных существ, словно вмиг научившись отыскивать фигуры в мельтешении деталей картинки-головоломки.

– Сколько же тут их? – сдавленно прошептала она, стараясь не слишком сильно вертеть головой.

– О, это еще немного. Сегодня не торговый день. – Финист теперь шагал медленно, и мелкая нечисть загодя прыскала с его пути. – Здесь только те, кто собирает истории и тем живет. Но я бы готовился к тому, что история, нужная нам, до их загребущих когтей еще не добралась.

– Но почему здесь, на площади, а не на рынке?

Финист хмыкнул:

– Дорогая моя, там, где торгуются и лгут люди, нечисти делать уже нечего.

У самой границы тумана несколько низкорослых лоточников, всклоченных, больше похожих на перекати-поле, чем на человека, что-то выкрикивали – не иначе зазывали покупателей, но до Марьи долетали только бессмысленные обрывки:

– …звенящие печали! Колючие сны!..

– …шепот и ропот – за меткость и монетку!..

– …заберу голод, отдам скуку! Заберу злобу, отдам усталость!..

Финист, заметив интерес Марьи, наклонился к ее уху:

– Любишь яркую мелочовку, моя дорогая? Не хочешь ли обменять воспоминания? Только представь, вместо Навьего царства – сложный экзамен, вместо тюремщицы-сестры – перелом ноги. Чужая боль вместо своей иногда приобретение куда более выгодное, чем кажется поначалу.

Марья поспешно отвернулась. Издевка в голосе мертвого сокола царапнула так больно, что сейчас у нее не нашлось слов на ответную порцию яда. Пытаясь перевести разговор, она поспешно спросила:

– Кто все эти существа? Домовые?

– О, не только. Некоторые – да, старые духи, что смогли уцелеть и прижиться. Но посмотри на них – слабые, полупрозрачные, того и гляди в туман расползутся. Вот и торгуют яркой дешевкой, да и краденой к тому же. Люди обронили ненужное слово, выговорили кошмар, отсмеялись над шуткой – а эти тут как тут, подобрали и притащили на такую же ерунду обменять. – Финист едко улыбнулся и нежно провел пальцами по щеке Марьи, вытянул из-за уха волнистую прядку, и она тенью перечеркнула бледное лицо. – Нет, мы ищем тех, кто помоложе, кто умеет следить и запоминать. В том числе то, что к людям с этой стороны пришло.

То, что эти, помоложе, ей не понравятся, Марья поняла еще до того, как Финист дошел до группы странных существ – темных, с длинными ломкими конечностями и безглазыми лицами. Они не походили ни на что из того, что Марья могла бы видеть или представить, двигались редкими рывками и скалили игольчатые прозрачные зубы. Эти твари не казались разумными, и Марья отступила за спину Финисту. Если нападут, то пусть начнут жрать с него.

– Есть у меня одна история, – ни к кому не обращаясь, заговорил Финист, и все твари одновременно повернулись к нему, да так быстро, что Марья даже не заметила движения: моргнула – а зубастые морды уже к ним обращены. – Про то, как одна девица из окна в Навь шагнула…

– Вссс! Сказочки про Навь старикам рас-с-сказывай! Или историю говори, или убирайс-с-ся! Другое здес-с-сь не жалуют! – Кажется, они и говорили хором, одинаково распахивая огромные пасти. За частоколом рыбьих зубов не было видно языка или глотки – только сплошная чернота. Марью замутило, и она поспешно опустила взгляд. Лучше смотреть на их лапы – тонкие, когтистые, непропорциональные… хотя как представишь, что полоснет по горлу такая, и тоже дурнеет сразу.

– Вот как? – Финист удивленно приподнял брови. В задумчивости сдвинул дужку очков и потер переносицу. – Хорошо, у меня есть другая история. О том, как женщина себя алкоголем убивала, но убил ее один из ваших – до дна высосал – почти на глазах у дочерей.

Марья застыла, жадно ловя каждое слово, и от догадки ее затошнило. Это… это получается, он о ее матери говорит? Превратил ее смерть в байку на продажу?! Гнев затопил зрение, и под ледяной броней монстр приоткрыл глаза. Марья резко вдохнула, успокаиваясь, от гнева прячась за страхом: значит, это была не болезнь? Значит, странные тени ей тогда не казались?

Твари задвигались, защелкали многочисленные суставы в нескладных конечностях, как костяшки на детских счетах.

– Интерес-с-сно, интерес-с-сно, – многоголосое шипение раздалось со всех сторон, и неясно было, какая тварь говорит. – У меня ес-с-сть история о потерянном ребенке… а у меня – о забытом. У меня – как бабка своих детей сожрала, одного за другим. А у меня – как наша с-с-сестра кошкой год у семьи жила, пока вс-с-се с-с-сердца не выела…

Холод вцепился в нутро, растекся по жилам, и Марья покачнулась, с трудом устояв на ногах. Только сейчас она поняла, что окостенела от жути, которую и не понимала толком – и странно, и любопытно, а тело колотит, и тянет броситься прочь, не оборачиваясь. Финист оглянулся недовольно, нахмурился. Отвел в сторону, к кусту можжевельника, разлапистому и неаккуратному, шикнул:

– Жди здесь и помни правила.

Он уже отвернулся, когда Марья дернула его за рукав. Спросила срывающимся шепотом:

– А какую историю ты ищешь?

Финист оглянулся на тварей, замерших в предвкушении. Поколебался пару мгновений. Но все же решил, что они далеко – не услышат. Наклонился к самому уху Марьи, прошептал:

– С кем твоя сестра сделку заключила.

– Пожалуйста, спроси, как ее вернуть.

– Бессмысленная трата времени, – процедил он сквозь зубы и, резко отпрянув, вернулся к тварям.

Марья уже не слышала, что они там шипели и скрипели, как торговались. Чтобы чем-то занять себя, она отломила веточку можжевельника и начала ощипывать плоские палочки хвои.

– Что, деточка, про сестру узнать хочешь? Как от нее спастись да как ее спасти?

Марья вздрогнула и выронила веточку. Отряхнув ладони, она внимательно уставилась на нежданного собеседника – больше похожего на гоблина, чем на домового или безымянную тварь. Завернутый в многослойные черные лохмотья, он был чуть ниже Марьи, едва не на полголовы, из-под капюшона блестели бусинками глаза, не разобрать какого цвета – то ли серые, то ли белые, то ли вовсе прозрачные. По-звериному волосатая и когтистая ладонь вцепилась ей в локоть.

– Ну так что, говорить-то тебе про сестру?

Марья облизнула губы и быстро оглянулась на Финиста. Тот увлеченно торговался с тварями, о чем-то спорил, демонстративно смеялся, прижимая ладонь к груди. Холод в крови сделал все мысли спокойными и прозрачными, и Марья отрешенно и спокойно оценила всю картину: и то, что Финист скоро не вернется, и то, что торговец с драгоценной историей может быстро разочароваться и затеряться на туманной площади, и что правила Финист точно на ходу придумал, чтоб ее саму на цепи держать.

В груди огоньком свечи затрепетала надежда: Аню можно исцелить, все можно исправить! Только уговорить Финиста торговаться с этим гоблином, только убедить его, что спасти сестру будет проще, чем убить или от нее сбежать!

– Мой спутник торгуется, не я, – наконец неохотно и уклончиво ответила Марья на требовательный взгляд торговца. – С ним говорите.

– Э, милая, что с ним говорить, – торговец тоненько захихикал, – если платить нечем. Ни глаз, ни крыльев – голь перекатная, взять с него нечего! Даже говорить с ним – тьфу, себе в убыток! А вот ты клиент поинтереснее…

Он снова заглянул в глаза Марье – мол, ну, заинтересовалась?

Не желая отвечать, Марья склонила голову к плечу. Что-то ей подсказывало, что задавать вопросы на этом странном рынке может слишком дорого стоить. Особенно таким пронырливым торговцам: вот проявишь любопытство – и без носа останешься.

В прямом смысле слова. И в лучшем случае.

– У меня тоже ничего нет, – наконец выдавила Марья, чтоб избавиться от неприятного жгучего внимания. – Ничего такого, что я могла бы отдать.

– А это, моя хорошая, не тебе судить. – Торговец снова хихикнул и ласково потрепал Марью по щеке, чиркнув когтями по скуле. Кожу тут же защипало. – Обещаю не взять ничего, о чем ты пожалеть бы могла. Но о том нам не здесь сговариваться, да, не здесь. Коль решишь-таки про сестрицу узнать, то ночью приходи. Одна. Вот тебе мое слово – ничего тебе не грозит.

И с этими словами торговец неторопливо заковылял прочь, все сильнее кутаясь в лохмотья. Марья застыла, борясь с сомнениями и соблазном – а вдруг он действительно что-то важное знает? Вдруг это действительно стоит любого, чего он попросит?

Если его история и впрямь спасет Аню – то определенно стоит.

– А куда приходить-то? – не выдержав, наконец окликнула его Марья. Торговец тут же обернулся, и даже под капюшоном было видно, как он расплылся в довольной улыбке.

– Тебя проводят, радость моя.

И исчез в тумане. Марья даже глаза протерла, так быстро и бесследно он испарился.

Пока она потирала скулу, размазывая мелкие шарики крови, вернулся Финист – всклокоченный и недовольный. Его раздражение едва ли не костром трещало, искрами во все стороны выстреливая.

– Они не знают, – резко пояснил он в ответ на взгляд Марьи. – А раз не знают они, не знает никто. Идем. Надо ждать, пока они не найдут эту историю… если не передумают в процессе услышать мою.

Он коснулся скулы, удивленно взглянул на красные пятна на пальцах.

– И где ты только оцарапаться успела?

Про странного навязчивого торговца Марья решила Финисту не рассказывать.

Когда они выбрались на улицы города, сумрак стал гуще и темнее, а тени домов расползлись черно-синими озерами – шагни, и провалишься неведомо куда. Тучи бурлили чуть ли не над головой, и в их нутре непрестанно ворчал гром, не спеша обрушиться во всю силу.

– Поспеши, – Финист дернул Марью за рукав, и та сбилась с шага, – нам пора искать ночлег.

– Вернемся в мою квартиру? Ну, в ее копию на этой стороне?

Финист странно оглянулся на Марью, дернул уголком губ, но промолчал. Он был мрачен и задумчив, настороженно прислушивался и не язвил. Он был жуток, но сейчас его слова не пытались пройтись иглами по открытым нервам, и Марья подумала, что таким он ей даже больше нравится.

– На этой стороне жилые дома опасны, – равнодушно пояснил Финист. – Там, где уже умирал человек, нежить и твари, что гораздо гаже нежити, чувствуют себя как дома. А в старых домах могут и на мир живых влиять.

– Дома с привидениями?

– В точку. Нам подошла бы новостройка или офисное здание… если его не из жилого переделали.

Марья задумалась. Она никогда не интересовалась историей города настолько, чтоб специально узнавать, в каких домах еще никто не умирал. Да и были ли такие дома? Особенно низкий раскат грома из нутра туч подстегнул мысли – вымокнуть под ливнем не хотелось.

– А торговый центр подойдет? Который на пустыре, куда раньше ярмарки с каруселями приезжали?

Размытое воспоминание – солнце, отец, сладкая вата – царапнуло сердце и отступило, словно выцветшая фотография выглянула на миг из пухлой папки и тут же снова в ней затерялась.

Финист остановился, обдумывая предложение, огляделся, пытаясь сориентироваться в лабиринте потустороннего города.

– Ну, пойдем посмотрим, – наконец согласился он без особой уверенности.

После недолгих колебаний Марья спросила как бы между прочим:

– Ты так спокойно торговался с тварями. Неужели их слову можно верить?

– Гадаешь, можно верить ли мне? – Финист криво усмехнулся. – Не переживай, маленькая сестрица, если нечисть дала слово, она не сможет его не сдержать.

Марья неловко улыбнулась, прокручивая в памяти обещание торговца и ища в нем подвох. Не мог же он и вправду звать ее для честной сделки? Или все-таки мог?

Чем дальше они уходили от площади, тем меньше оставалось старинных домов, еще сохранивших остатки классической красоты за облупившейся штукатуркой, тем выше вырастали кирпичные и панельные коробки с отражениями призрачных огней в темных окнах. Иногда тротуар сменялся тропой среди высоких трав, иногда она терялась среди пустырей битого стекла и кирпича. Марья давно утратила чувство времени и пространства и в одиночку даже на площадь вернуться бы не смогла. Ей казалось, что город меняется с каждым ее шагом, перестраивая сам себя, как в дурном сне. Но Финист шел уверенно, словно среди лабиринта одинаковых домов видел нужный путь.

Однако первой торговый центр заметила Марья. Он мелькал среди девятиэтажек, тускло блестели стекло и металл. Вот только повороты дороги уводили каждый раз в сторону.

– Может, между домов срежем? – не выдержав, предложила Марья, когда торговый центр показался снова, но уже совершенно с другой стороны, словно они, сами того не заметив, сделали круг.

– Не стоит, маленькая сестрица. – Финист удержал ее за плечо, когда она уже вознамерилась шагнуть на серую траву обочины. – Не стоит сходить с дороги – кто знает, где можешь оказаться. Земля тебя, конечно, не сожрет, не Навь здесь все-таки, но заиграет и запутает. Не хочешь же оказаться где-нибудь среди курганов?

Когда они добрались до дверей торгового центра, Марья совсем заледенела. Она засунула ладони в подмышки, пытаясь хоть немного их согреть, но сама только источала холод, даже сквозь слои теплой одежды. Она долго смотрела на огромное уродливое здание, на тусклые блики на непрозрачных стеклах, на металл, подернутый пленкой изморози, и все тоскливее понимала, что и здесь не согреется.

– Что ж, – после недолгого молчания вынес вердикт Финист, – могло быть и хуже.

– Например, разбитые стекла и кровавые отпечатки ладоней по стенам?

– Например, хозяева внутри.

Двери покорно разъехались перед ними, как и в мире живых. Марья выдохнула облачко белого пара, и едва оно пересекло невидимую границу здания, как окрасилось в тревожный багряный цвет. Финист махнул рукой, разгоняя его, и поморщился, как от зубной боли.

– Да, вполне могло быть хуже. Но не намного.

Марья фыркнула, но шагнула за ним следом.

– Очень воодушевляет, ничего не скажешь!

Как только за ее спиной с шорохом закрылись двери, хлынул дождь пополам с градом. Мелкие льдинки дробью ударили по стеклам, и шум скрыл взволнованный вздох Марьи.

– Хочешь поискать другое место? – с ироничной улыбкой предложил Финист.

– Благодарю покорно.

Сумрак в здании имел отчетливый красноватый оттенок, как от тревожного света сотен диодов. Стеклянные галереи над головой едва заметно поскрипывали, словно кто-то медленно и тяжело по ним ступал. В нишах, где Марья помнила милые магазинчики, было пусто и голо – здесь огромного стеклянного монстра забросили сразу после постройки. Нигде ни следа человека – ни вывесок, ни прилавков, ни указателей.

Финист тревожно принюхивался к воздуху и хмурился. Его волнение передалось и Марье, и она кусала щеку изнутри, чтоб не начать язвить в глупой попытке защититься от собственного страха. Она провела по одному из стекол, чтобы стереть густую пыль и впустить хоть немного света, но лучше не стало – изнутри стекло оказалось таким же темным, как снаружи: не разглядишь ничего, кроме общих размытых силуэтов.

Кто-то неторопливо прошел мимо, и Марья отшатнулась от стекла, скорее удивленная, чем испуганная.

– Не волнуйся, на эту ночь мы хозяева этого места. – Финист мимоходом оглянулся на Марью и продолжил осматриваться. – Никто не войдет без нашего разрешения. Да и ночи здесь не страшнее дней.

– Дай угадаю, – мрачно усмехнулась Марья, – потому что и днем кошмаров хватает?

– И снова в точку.

Они устроились на втором этаже у огромного арочного окна. От стекол едва ощутимо тянуло свежим воздухом, но не холодом. Марья стянула шарф и, обмотав его вокруг сумки, подложила под голову. Долго ворочалась, пытаясь улечься на полу так, чтоб ничего не затекало. Финист же растянулся на спине и с меланхоличной улыбкой рассматривал потолок в переплетении металлических балок.

– Постарайся отдохнуть. – Голос его звучал непривычно мягко. – Ничего не бойся, не выходи наружу, что бы ни случилось, что бы ты ни увидела. И не верь снам – здесь рассыпано слишком много чужих кошмаров, ты могла легко подцепить один из них.

– Как простуду? – усмехнулась Марья, сворачиваясь клубочком. Холод медленно отступал, но она все равно чувствовала его пульсацию в костях.

Финист уже не ответил. Марья закрыла глаза, и обратную сторону век тут же затопило тревожным красноватым светом, далеким и манящим. Он мешал заснуть, и в голову все настойчивее лезли мрачные мысли, которые причиняли больше боли, чем самые злые насмешки Финиста. Что, если Аня ни с кем не заключала сделки? Если она сама по себе стала такой – жуткой тварью, желающей лишь одного – удушить Марью в своих заботливых объятиях? О, это ведь вполне на нее похоже! Что, если ее ни расколдовать, ни изменить – только всю жизнь бежать от нее, прячась от змеиного взгляда?

Со сдавленным стоном Марья перевернулась на живот, стукнула кулаком по полу. Нет, никаких пессимистичных мыслей, она справится, она сможет, и все снова будет хорошо…

…есть и еще выход, продолжил шептать тихий голос, так похожий на голос Финиста. Раз она стала монстром, то и поступи с ней так, как с монстром, – убей. Это больше не твоя сестра…

– Это еще посмотрим, – прошипела Марья сквозь зубы и рывком села.

От резкого движения зашумело в ушах и перед глазами расплылись цветные круги. Марья потрясла головой, словно пытаясь выбить дурные мысли, случайно оглянулась на Финиста.

Застыла.

Вокруг его тела по стеклу расползались трещины, словно по льду, и из них тянулись тонкие призрачные ростки, сероватые спирали папоротника, уродливые шляпки поганок. Полупрозрачные мхи расползались по куртке Финиста, травы оплетали и обнимали его, и все – совершенно бесшумно. Марья поверила бы, что это морок, если б в ноздри не ударил терпкий и густой запах осеннего леса – влажной листвы, грибницы и гнили.

Одна из спиралей папоротника развернулась у самого лица Финиста, коснулась резными кончиками листьев его щеки. Он поморщился сквозь сон, но не проснулся. Марья нерешительно потянулась убрать побег в сторону; ладонь дрожала – а вдруг этот маленький кусочек призрачного леса нельзя трогать? Не попытается ли он перекинуться и на нее?

Ее отвлек тонкий мелодичный звон, как ледяные колокольчики из сна. От неожиданности Марья едва на месте не подпрыгнула, отдернула ладонь и оглянулась. Звон раздался снова, с галереи у лестницы. Марья прищурилась, пытаясь хоть что-то разглядеть в красноватом полумраке. Кажется, у самых ступеней что-то лежало – маленькое, круглое, тускло блестящее белым металлом.

Колечко. Только ребенку и будет впору.

Марья потянулась подобрать его, но оно выскользнуло из ее пальцев и, мелодично звеня, покатилось по ступеням вниз на первый этаж. Закрутилось спиралью и замерло на ребре, поджидая.

Марья застыла на верхней ступеньке, оглянулась на спящего Финиста. Он сказал – внутри можно ничего не бояться. Насколько он прав? И не лучше ли его разбудить?

Колечко нетерпеливо подпрыгнуло, мелодичный звон эхом раскатился по пустынному этажу торгового центра. Оно звало и манило, разжигая любопытство, но Марья слишком хорошо помнила, чего оно ей уже стоило однажды – когда она принесла домой удивительно красивые перья, рядом с которыми сладко шептал ветер.

«Тебя проводят, радость моя», – всплыл в голове скрипучий голос торговца с площади, в который вплелся мелодичный звон. Марья резко выдохнула и бесшумно сбежала по лестнице. Слишком соблазнительно, слишком рискованно…

Вообще все это затевать было рискованно, и раз она уже попала на эту сторону, глупо отсиживаться под крылышком мертвого сокола – он ведь только о своих интересах заботится. Если она хочет помочь сестре, а не только себе, то полагаться на Финиста нельзя.

Кольцо докатилось до дверей, и они разъехались абсолютно беззвучно. За ними по серой земле шелестел мелкий дождь, серебристыми искрами пронизывая густой неподвижный воздух. Марья замерла на пороге, кусая губы и беспомощно следя, как кольцо катится по дороге, маня дальше и дальше.

И шагнула наружу.

* * *

Костер потрескивал и раскидывал искры, его бледное, почти призрачное пламя отражалось в черной глади рукотворного пруда. Неподвижная вода вообще отражала много чего – хищно изогнутую луну, ослепительно-белых птиц с клювами, окрашенными кровью, кувшинки с лепестками, едва тронутыми гнилью, двух мужчин у костра, чьи черты неуловимо расплывались в звериные.

И только мужчины были реальными.

Старик устало сгорбился и потирал руки. Ледяная морось испарялась высоко над костром, и у огня было тепло, но старческим костям этого тепла не хватало. Его спутник, статный, с длинной черной косой и высокими скулами, сосредоточенно опаливал на огне тонкую веточку барбариса.

– Вот и все, Андар, – со вздохом сказал старик, когда пламя стало низким и ровным. – Пора.

Юноша вскинул на спутника темные глаза, нахмурился.

– Да, ты прав – мне и самому это не нравится, – снова вздохнул старик, – но что поделать, не нам с духами спорить.

Он тяжело поднялся, опираясь на заботливо предложенную руку. Юноша все еще хмурился и прятал глаза. Старик ободряюще сжал его плечо.

– Я понимаю тебя, понимаю. И на моем сердце черно, чернее, чем у тебя. Я ведь не впервые ее сегодня увидел. Но нет стыда в том, чтоб поставить на великого хищника ловчую яму. Нет стыда в том, чтоб следовать велению духов.

Он говорил, и надтреснутый голос подрагивал. Он и сам не верил в свои слова, он и себя не мог ими убедить.

Они ушли, и огонь потух, но черная вода все еще продолжала отражать, как двое сидят у костра и птица-горе простирает над ними свои крылья.

6

Догони меня

Кольцо катилось все дальше и дальше, и Марья едва за ним поспевала, бежала вприпрыжку, перескакивая камни и выбоины. Шарф так и остался на полу торгового центра, и ветер жгуче щипал за шею. Волосы выбились из-под капюшона, лезли в глаза, а хриплое дыхание вырывалось изо рта с белыми облачками пара, изморозью оседавшими на щеках.

Кольцо дразнило Марью: то почти замирало, позволяя сбавить шаг и отдышаться, то пускалось вперед большими скачками. Марья боялась потерять его в ночной темноте, но оно блестело, словно отражало бледный свет невидимой луны.

Вместо окон и фонарей город освещал сам себя – слабо светились стены домов, проступая из темноты, мерцали контуры деревьев, светлячками рассыпались искры. Оглядываться было некогда, Марья даже не задумывалась, в какую часть лабиринта ведет ее кольцо. Иногда краем глаза она замечала жуткие фигуры, сгорбленные или, наоборот, худые и прямые, как палка, но никто не пытался остановить ее или заступить ей дорогу. Словно торговец, передавший таким странным образом приглашение, берег ее. Словно твари видели в ней чужую жертву и не желали с хищником ссориться.

Мысли мелькали в такт бегу, дробясь на бессмысленные обрывки и исчезая прежде, чем Марья успевала обдумать их до конца. Она думала: «Надо было оставить записку Финисту». Она думала: «Не надо, я постараюсь вернуться до того, как он проснется». Она думала: «А как я найду дорогу обратно?»

На перекрестке у сквера она все-таки потеряла кольцо из виду. Марья остановилась, пытаясь отдышаться, и холодный воздух обжег легкие. Она запрокинула голову – дождь закончился и тучи медленно истаивали, обнажая иссиня-черное небо, усыпанное солеными кристаллами звезд. Улыбкой кота-баюна плыл хищно изогнутый месяц, и небо вокруг него расплывалось раной, взрезанное его острыми рогами. Звезды медленно вращались, словно были не далекими светилами, а рисунками на куполе планетария. Марья нашла полярную звезду – яркую, колючую, белую, как первый лед, – медленно повернулась вслед за ней, как подсолнух за солнцем.

А потом звезда исчезла, словно трещина прорезала купол и проекция звезд утонула в ее глубине. Тьма, гораздо старше и страшнее бескрайнего космоса, жадно подглядывала в эту щель и тянула щупальца, пытаясь утащить к себе больше и больше звезд.

И не только звезд.

Марья поспешно опустила голову, растерла затекшую шею. У ног блеснуло что-то – мелко и холодно, застывшей каплей лунного света. Марья подняла кольцо, и оно безжизненно осталось лежать на ее ладони – ледяной ободок из дешевого металла. Марья сжала пальцы, и мороз прострелил ладонь до костей, словно иглы в кожу вогнали. Но она давно привыкла ко всем лицам холода, чтоб выпустить свою путеводную нить.

Оглядевшись, она заметила на одной из дорог смутно знакомую фигуру в лохмотьях. Слабый ветер едва колыхал их, и края оборванной ткани перетекали в темноту. Все еще тяжело дыша после бега, Марья осторожно двинулась к нему, замирая на каждом шагу и щурясь, готовая в любой момент развернуться и броситься прочь. Но фигура блеснула знакомыми светлыми глазами и поманила пальцем.

На расстоянии в несколько шагов Марья остановилась.

– Назови цену! – хрипло потребовала она, но торговец без разговоров развернулся и прихрамывая свернул с перекрестка на одну из боковых улиц, поменьше.

Марья бросилась следом, подгоняемая уже не любопытством, а раздражением. Где-то глубоко царапалась мысль, что все как-то слишком подозрительно, слишком не к добру, но она уже не могла остановиться – если уж и получать по шее от Финиста за отлучку, то за результат, а не за пустой риск. Глупо будет развернуться в самом конце, когда и так уже нарушила правила.

Оглянувшись перед тем, как свернуть вслед за торговцем, Марья не увидела ни перекрестка, ни сквера – только темные громады девятиэтажек. Тревожно заныло сердце – как она отыщет путь обратно? Как ее отыщет Финист в этом лабиринте? Кольцо все еще кололось холодом в ладони, и Марья глупо надеялась, что оно и обратный путь укажет.

Все зависит от того, на что она сторгуется, ведь так?

Надо просто быть осторожной – в словах и шагах, просто быть…

Она нырнула вслед за торговцем в покосившиеся ворота старенького деревянного дома в два этажа и тут же отпрянула обратно – во дворе клокотало что-то огромное, влажно блестящее кровью и грязью. Марья тихо попятилась, пока оно ее не заметило, и лопатками ударилась в кого-то. Когтистые ладони легли на плечи, и на ухо проскрипело:

– Разве ты передумала торговаться, прелесть моя?

Ладони сжались и когти больно впились в кожу сквозь пальто и свитер, Марья забилась молча, пытаясь вывернуться из хватки торговца. Торговца ли?

– Разве можно что-то узнать, что-то не забыв? Например, себя. – Торговец мерзко хихикал над ухом, подталкивая Марью обратно к воротам. – Станешь частью черного разума, вот и узнаешь все, что захочешь… и о себе, и о сестрице, и о братце названом… Правда, воспользоваться этим знанием не сможешь, радость моя, но разве это важно?

Марья вцепилась в деревянный столб, дернулась в сторону, вырываясь из когтей, и они прочертили глубокий кровавый след на плечах. От боли перед глазами даже посветлело на мгновение, стон завяз в стиснутых зубах, и Марья бросилась прочь. Кольцо уже улетело в грязь, раны пульсировали огнем, и ткань неприятно прилипла к коже, пропитываясь кровью.

Прочь, не важно куда, прочь!

Как вообще он смог нарушить слово? Финист же говорил, что нечисть обещания держит!

…далеко от темного двора с коротким вскриком проснулся Финист, с ругательством стянул куртку и схватился за плечо, липкое от крови. Огляделся с замиранием сердца, еще не до конца веря догадке.

Очередные ругательства так и не сорвались с его губ – он уже несся вниз и дальше, в ночь, и пульсирующая нить боли указывала ему путь вернее компаса…

Снова мелькали камни под ногами, сливаясь в мерцающую темную гладь, рябую от трещин и швов брусчатки. Марья неслась, едва касаясь земли, дыхание клокотало в горле, и воздуха не хватало. Она слышала скрипучий смех за спиной, словно жуткий торговец всегда отставал на пару шагов, не больше, – но оглянуться боялась. Теперь она проклинала себя и за любопытство, и за риск, и за глупость, но быстрее бежать от этого не получалось.

Споткнулась она на ровном месте, сделала несколько заплетающихся шагов и остановилась, жадно хватая воздух ртом. Вокруг слабо мерцали стены старых домов, все в черных оспинах отбившейся штукатурки на еще сохранивших былое величие фасадах. Дороги разбегалась веточками-ниточками и исчезали в темноте – идешь, не зная куда, не зная, что за поворотом встретишь.

Израненные плечи жгло болью, и Марья глубоко дышала, пытаясь не стонать. Ей казалось, что на нее смотрят, что ее оценивают, и она оглядывалась, дергалась судорожно, но никого не замечала. Старалась вести себя тише, но собственное дыхание, отдающееся хрипом в груди, казалось оглушительным.

Но разве спасет тишина жертву, если хищники уже идут на запах крови?

Дорога окончилась маленьким сквериком в тупике – черные остовы деревьев, мерцающие ленты дорожек, в центре памятник – оплывший, бесформенный, не понять кому. За высокой чугунной оградой – абсолютная тьма. Даже спрятаться негде.

– И почему я не удивлена? – процедила сквозь зубы Марья, с неохотой оборачиваясь.

Она уже догадывалась, что увидит за спиной.

Они стекались к ней со всех сторон – и безглазые тонкорукие твари, и подобия животных, и совсем неотличимые от людей. Огоньки глаз рассыпались разноцветными светлячками в ночи, но никто не спешил подойти, никто не спешил напасть. Марья не обольщалась – не из милосердия. За их спинами стоял торговец – и даже твари старались держаться от него в стороне.

Страха не было, только злость на себя, тоска и чувство вины, снова вцепившееся в сердце, – она не справилась, опять всех подвела. И в этот раз – гораздо страшнее, чем раньше.

Марья прижалась лопатками к гранитному постаменту, и холод тут же ужалил в спину и отступил, растворяясь в нервной дрожи. Под слоем льда шевельнулся монстр: что, мол, рискнешь меня разбудить? Марья зажмурилась, прогоняя тихий навязчивый голосок. У сердца разгоралось пламя, быстрее гнало кровь по венам, встряхивало электрическим разрядом, заставляя просчитывать варианты, искать выход там, где его не было.

– Ну раз нет, – губы сами собой растянулись в истеричной улыбке, – значит, сделаю.

Марья оттолкнулась от памятника и бросилась навстречу тварям, с каждым шагом разгоняясь все сильнее. Главное – не споткнуться, главное – не сбиться с шага, все просто, все получится, все… В последний момент Марья вильнула в сторону от дороги, не останавливаясь взлетела на ограду – опереться на чугунную завитушку, схватиться за столб, замереть, балансируя на верхней перекладине, пытаясь не напороться на острые штыри…

Она оглянулась и сама не поняла зачем. Словно что-то дернуло ее против воли, заставило замереть за миг до спасения. Марья прищурилась, часто и глубоко глотая воздух, даже не пытаясь уже успокоить дыхание, пробежалась взглядом по мордам тварей, и там, где до этого одиноко стоял торговец в лохмотьях, теперь были двое, старик и молодой высокий мужчина, оба с открытыми и спокойными лицами.

Люди.

Чертыхнувшись, Марья прыгнула вниз, в непрозрачную тьму – пусть хоть к чертям на кулички занесет, лишь бы от голодных тварей подальше! Приземлилась неудачно, отбив пятки и чудом не подвернув ногу, и выпрямилась медленно, не доверяя своим глазам. Она стояла перед озером, мелким и неподвижным, в черной воде которого отражался низкий, нереально огромный месяц. Резко пахло солью, и она, ослепительно-белая в ночной темноте, хрустела под ногами. Абсолютный покой.

Марья сделала несколько заплетающихся шагов к воде, оглянулась. Пустынный берег прорезала чугунная ограда едва ли не в половину человеческого роста, изъеденная и покрытая белыми наплывами соли, за ней мерцали глаза тварей, но ни одна не осмелилась даже приблизиться к невидимой границе.

Марья счастливо расхохоталась. Ее план удался, она смогла сама выпутаться из неприятностей, она справилась! Если б еще так не болели глубокие раны на руках и если б она знала, как безопасно вернуться к Финисту…

– Будем радоваться малому. – Марья облизнула губы и медленно пошла вдоль воды, любуясь на извилистые соляные отмели.

Она не заметила, когда вокруг дрогнул мир и разбился, осыпавшись колючими снежинками.

– Нет, так не пойдет, – усталый старческий голос, смутно знакомый, раздался словно над ухом, и Марья дернулась, оглядываясь.

Конечно же, никого она не увидела – воздух мерцал, прошитый бесконечным потоком белых крупинок. Марья вытянула руку – и кожу ужалили укусы мелких белых песчинок, а очертания пальцев размылись. Теперь она не видела, куда идет, и сердце снова начало тревожно срываться в галоп. Шаг, другой, и густой запах соли ослаб, отдалился, а губ коснулось влажное дыхание близкой реки.

Марья едва не застонала от отчаяния, дернулась назад, но ноги не послушались, они уверенно и неторопливо несли ее вперед, обходя камни и кочки, словно кукловод потянул за ниточки. Покорной куклой она возвращалась обратно в город, обратно в сквер, обратно к стае голодных тварей и ничего не могла изменить. Только скрипеть зубами и искать взглядом того, кто заманил ее в ловушку.

Воздух прояснился, словно одну за другой подняли сотни вуалей, за которыми скрывались когтистые и зубастые твари. Марья чувствовала их кислый запах и клокочущее дыхание, шла и шла мимо, все еще ведомая кукловодом, и все, что могла, – нервно сжимать и разжимать кулаки.

Пронзительно скрипнув, за ее спиной захлопнулись ворота в сквер, отрезая путь к спасению. И в тот же миг со звоном оборвались натянутые ниточки, и Марья обессиленной куклой прислонилась к ограде, безучастно глядя, как к ней подбирается одна из тварей, похожая на огромного косматого пса с глазами, светящимися гнилым зеленоватым светом. Ее когти скрипнули по брусчатке, когда тварь сжалась пружиной перед прыжком.

Сильный удар сшиб ее на землю, Марья едва успела подставить локоть, чтоб не расшибить нос, сжалась, защищая живот от когтей, но следующего удара не последовало. Она оглянулась и едва не вскрикнула от радости – над ней стоял Финист, он дышал тяжело и быстро, а перед ним на ноги поднималась тварь, выправляясь после неудачного прыжка.

Радость померкла так же быстро, как и вспыхнула, – ясно, что второй раз тварь не промахнется. Или не промахнутся все остальные. Марья с трудом поднялась на ноги, сжалась за спиной Финиста, зашарила по карманам, надеясь отыскать хоть что-то полезное, но пальцы находили только мятые бумажки, монетки и пару скрепок. Марья с раздражением швырнула их на землю, проклиная себя за то, что не приучилась держать при себе что-то действительно нужное.

С коротким рыком тварь снова взвилась в прыжке, мелькнули когти, со звоном ударили о подставленный нож. Финист ударил резко и точно, но сталь только увязла в густой шерсти твари, зашипела, словно растворяясь в кислоте. И следующий удар когтей парировать было уже нечем. Марья заорала, когда весь правый бок ошпарило болью. Она кулем повалилась на землю, жмурясь и подвывая, прижав руку к ребрам и с ужасом ощущая, как быстро становится влажной и теплой плотная ткань пальто.

Рядом сквозь зубы постанывал Финист, зажимая раны, кровь темной дробью стучала по камням, и даже Марья чувствовала ее запах – и запах своей крови. Всего один удар – и все кончится. Всего одна вспышка боли – и больше не будет ни ее, ни страха, ни вины.

Но тварь больше не атаковала.

Сморгнув пелену слез, Марья приподняла голову и огляделась – светлячки чужих глаз растекались по темным лабиринтам улиц, исчезая так быстро, словно это за их хозяевами гнались монстры из самых жутких кошмаров. Тварь тихо скулила совсем рядом, Марья могла руку протянуть и коснуться густой шерсти, переходящей в темные дымные кольца. Глаза твари медленно гасли, когти в агонии скребли брусчатку, оставляя глубокие борозды в камне.

Все звуки схлынули, словно в уши воды налили, остался только глубинный гул, успокаивающий и усыпляющий. Кажется, даже боль притупилась. Марья с трудом поднялась на ноги, сама не зная зачем, по животу щекотно стекало что-то теплое.

Кто-то шел к ней – медленно, словно издалека, и бытие покорно расползалось, позволяя ей пройти, с въедливым шелестом чешуи втянуть кольца в слишком маленький, слишком хрупкий для нее мир. Марья прищурилась, чуя, как болезненно обрывается сердце, оставляя после себя тянущую пустоту.

Лучше бы ее задрала собака.

Она осталась неизменной, такой, какой Марья видела ее в последний раз, – строгое пальто, аккуратно повязанный шарф, коса, заплетенная набок и переброшенная кольцом вокруг шеи. Закрытые глаза и неподвижное, умиротворенное лицо, в котором не осталось ничего человеческого или живого.

Снова начался дождь – монотонный, мелкий, теплый, слишком теплый для февраля, пусть и на другой стороне. Сухая горечь воздуха наждачкой прошлась по горлу, и Марья раскашлялась, но так и не смогла отвести от нее взгляда.

– Вот же… гадство, – сплюнул кровью Финист, тоже разглядев нежданную спасительницу.

Она остановилась перед корчащейся тварью, и та, жалобно всхлипнув, растеклась лужей черной воды, быстро ушедшей в щели между брусчаткой. Теплые и такие родные пальцы коснулись щеки Марьи, заботливо стерли слезы, но она только дернулась от прикосновения, словно легкое касание жглось больнее пощечины.

– Я же велела вернуться домой.

Ее голос звучал очень устало и очень знакомо, против воли возвращая Марью в то время, когда она все делала назло, а сестра только обессиленно прикрывала глаза. Но низкое, далекое, едва различимое эхо, словно идущее из-под толщи воды, не позволяло забыть о реальности.

Едва сдерживая стон, Марья шагнула вперед, вцепилась в плечи сестры, оставив на светлом пальто кровавые отпечатки.

– Ань. – Ее голос срывался, и каждое слово она выталкивала с трудом. – Проснись. Пожалуйста.

– Тшш. – Неподвижные губы дернулись, изображая улыбку. – Не буди ее. Не надо. Возвращайся.

Марья всхлипнула, отстраняясь от самой жуткой твари на этой стороне, дернула головой. Медленно накатывали холод и слабость, захотелось спать. Боль медленно-медленно бледнела и растворялась в темноте.

– Нет. Ни за что. Не с тобой. – Марье хотелось кричать, но она едва шептала.

Кажется, был еще голос, зовущий ее сестру, кажется, мелькнули странные белесые огни, силуэты зверей, но дождь усилился, и его гулкий монотонный шум отгородил их троих от всего мира. Та, что заняла тело Ани, снова провела пальцами по лицу Марьи, покачала головой. Снова повторила:

– Ты должна быть в безопасности.

И весь мир затопила горькая темная вода.

7

Взаперти

По лицу скользнул солнечный лучик, щекотнул нос, запутался в волосах. Марья подставила ему ладонь и долго смотрела, как кусочек бледной до синевы кожи сделался золотым. Но луч угас еще до того, как рука, обессилев, упала на одеяло.

– Вам что-нибудь нужно, госпожа?

Приставленная к ней служанка, из крепостных, была уже не молода, но носила две косы на девичий лад. Приятное, хоть и изможденное лицо почти всегда улыбалось, но в глазах не было теплоты.

– Когда ты меня выпустишь отсюда, Аксинья? – Марья вздохнула и снова подняла ладонь. Пальцы тряслись. – Мне даже неба не видно.

– Рано еще, госпожа. Вы же на ногах едва стоите.

Аксинья помогла Марье усесться на кровати, взбила подушку под спиной, принесла тарелку с супом, поверх которой лежал ломоть белого хлеба. Марья покорно принялась за трапезу, не чувствуя вкуса: она уже несколько дней валялась в странном доме, в полупустой комнате, стены которой были выкрашены в зеленый, насыщенный и темный цвет. Кровать Марьи стояла у глухой стены, а в окна она видела только редкую прозелень деревьев и темные, словно обугленные бревенчатые стены мелких построек. Ей ничего не рассказывали; кроме Аксиньи, к ней заходил только доктор, накладывал швы, менял повязки. Строгий и молчаливый, он только повторял, что все будет хорошо и молодая госпожа скоро поправится. Аксинья же на все вопросы отмахивалась, не велено, мол, госпожу тревожить.

Один раз только обмолвилась, что на Марью якобы на охоте волки напали. Повезло, мол, что только кожу с ребер содрали.

Марья медленно жевала хлеб, бездумно размешивая суп. Любая еда здесь скрипела на зубах, а после трапезы губы стягивала сухая корка: сколько ни пей воды – легче не станет.

Аксинья ловко подхватила тарелку, когда Марья выпустила ложку из ослабевших пальцев. Марья не пыталась ее остановить – ни сытости, ни голода она не испытывала, только скуку. Большую часть времени она спала, пока раненый бок не докучал зудом и болью. Лечебные мази лишь слегка ее облегчали.

В одном Та-которая-не-Аня оказалась права – здесь было безопасно.

Разве может быть что-то безопаснее постели, с которой ты не сможешь встать без чужой помощи?

Время Марья научилась отмерять по приходам своей тюремщицы и сиделки. По вечерам Аксинья задергивала плотные шторы, насыщенно-изумрудные, с вышивкой медными нитями и тяжелыми кистями, топила изразцовую печь в углу. Горячий воздух качал Марью в своих ладонях, и она постоянно утирала со лба мелкие капли пота. Она жаловалась Аксинье, что ей душно и тяжело дышать, но та только прятала ладони под передник и качала головой – доктор сказал, что Марье нужны покой и тепло.

Что хотела сама Марья, опять никого не интересовало.

Ей больше не снился ледяной терем – зачем? Она и наяву оказалась в точно такой же темнице.

Утром она попробовала встать. Ноги дрожали, как у жеребенка, но все-таки слушались. Придерживаясь ладонью за стену, Марья подошла к окну, повоевала со створками, но не смогла распахнуть их. Слабые пальцы не справились с хитрым замком – слишком хитрым для этого старого, почти сказочного дома.

Марья присела на подоконник и откинула голову назад, чувствуя, как солнечные лучи, просеянные кронами деревьев, тепло щекочут ей затылок. Сонная апатия первых дней схлынула, и теперь Марья гадала, где и как оказалась. Последнее, что она помнила, – как захлебывается, как воздух вокруг превращается в горькую воду, как безучастно следит за этим чудовище в теле ее сестры.

Дыхание сбилось, и боль тут же кольнула раненый бок, но Марья отмахнулась от нее, как от мухи. Она отказывалась верить, что это все устроила Аня. Нет, это не могла быть она! В конце концов, она не настолько дура, чтоб дважды наступать на одни и те же грабли с заботой! Марья до боли стиснула пальцы, силой заставляя себя думать, что неведомая тварь вползла в мысли Ани, в тело Ани, отравила ее и притворилась ею, извратив все, что было в ней хорошего. И забота обратилась контролем, а любовь – тюрьмой.

Жаль, Марья так и не узнала, что случилось на самом деле, да и могла ли узнать? Торговец с самого начала был приманкой, такой соблазнительной, такой безопасной… Марья грустно улыбнулась – неудивительно, что она ему поверила. Может, и Финист поверил бы. Он же сам сказал – нечисть, если дала слово, всегда его держит.

Только вот ловушку Марье устроили люди.

Это была еще одна загадка, над которой Марья ломала голову со скуки, пока не проваливалась от слабости в забытье. Она пыталась вспоминать их лица, их голоса, но они ускользали, растворяясь среди тьмы и воды. Марья могла бы поклясться, что раньше их не встречала. Старик и длинноволосый юноша – весьма колоритная пара, она б точно не забыла. И они слишком много знали – и о Марье, и о сестре, и о Финисте.

О Финисте, пожалуй, даже больше, чем об остальных. Как там на площади торговец заливался? «Ни глаз, ни крыльев, взять с него нечего»? Марья поймала непослушную прядку, лезущую в глаза, накрутила на палец, дернула несколько раз. Короткие уколы боли помогали сосредоточиться. Стоит ли верить этим словам? Откуда ей знать, может, и это было красивой ложью, чтоб она не привела к ним Финиста, способного распознать западню.

Или… или за Финистом они и охотились. Ведь самый простой способ добраться до хитрой и внимательной добычи – приманить на глупую девчонку, которую он вынужден защищать.

Но с другой стороны… он ведь даже не попытался унести ее от тварей, только такой же жертвой встал между ними и ею.

Хлопнула дверь, и Аксинья негодующе воскликнула:

– Госпожа, зачем же вы встали?

Марья вздохнула, выныривая из сумрачных мыслей.

– Аксинья, сил уже нет лежать. Видишь, все в порядке со мной. Может, хватит меня тут держать взаперти?

Аксинья осторожно пристроила обед на круглом столике, подошла к Марье. Она оказалась почти на голову выше, и Марья не сомневалась – гораздо, гораздо сильнее, особенно сейчас, когда Марья еще не оправилась от потери крови и едва на ногах стоит. И все же взгляд крепостной она выдержала, упрямо сжав губы и не опуская глаз.

Наконец та отступила, вздохнула.

– Может, и вправду пора. Да как бы доктор-то не осерчал…

Марья лукаво усмехнулась.

– А ему скажем, что я сама вышла! Улучила момент и в открытую дверь выскользнула.

Аксинья улыбнулась в ответ, но глаза остались спокойными и холодными.

– Так и пойдете в нижней рубашке, госпожа? Подождите хоть, я вам домашнее платье принесу.

Марья помялась, но кивнула, хоть и подозревала, что это очередная успокаивающая отговорка, чтоб снова оставить ее одну и запереть дверь. Но Аксинья быстро вернулась с текучим зеленым шелком. Она встряхнула его, и в ее руках оказалось платье простого покроя, мягкого, приглушенного оттенка, украшенное кружевами по вороту и рукавам и вышитое цветочным орнаментом. Марья покорно позволила себя одеть, терпеливо ждала, пока Анисья застегнет все пуговки и крючки. Даже если б Марья хотела, ей не хватило б сил управиться самой. Да и запуталась бы она в сотне застежек.

Зеркала в комнате не было, и Марья поправила кружева на воротнике, глядя на размытое отражение в окне. Даже стоя у самого стекла, она не видела неба – весь дом опоясывала широкая терраса, между резных столбов вилось белое деревянное кружево. Горло снова сжалось, настолько сильно ей почудилось, что она в настоящей тюрьме.

В гостиной на диванчике с гнутыми ножками восседал Финист, закинув ноги в сапогах на стол. Заметив Марью, он с мрачной улыбкой отсалютовал ей темной бутылкой. В комнате густо пахло медом и липой, в распахнутые окна с любопытством заглядывал ветер, путался в громоздких букетах на столиках и улетал дальше. Марья подошла к одному, привлеченная синими и лиловыми звездами цветов, глубокой зеленью листьев и белыми искрами пушистых соцветий. Провела пальцем по гладким и холодным лепесткам, коснулась резного листа и с тихим вскриком отдернула руку – на подушечке пальца быстро набухала капля крови, и Марья слизнула ее.

Цветы оказались каменными.

От них шел легкий запах – нагретой земли, раскаленного металла, тлеющего угля. И от этого делалось жутко.

– Я так смотрю, моя дорогая, прошлых ран тебе оказалось мало?

Голос Финиста звучал легко и насмешливо, щедро смешивая яд сарказма с иллюзией искренней заботы. Марья уселась напротив, теперь подозрительно присматриваясь даже к мягким на первый взгляд подушечкам.

– Расслабься, – Финист в задумчивости поболтал бутылкой и посмотрел сквозь нее на просвет, но пить не стал, – камня здесь, конечно, много, но не настолько. – Он повернулся к Марье, и улыбку словно смыло с его лица, а бельма в красном воспаленном ореоле показались особенно жуткими. – Ну, довольна своей ночной прогулкой?

Прежде чем отвечать, Марья пристально вгляделась в Финиста. Он определенно выглядел лучше ее самой, если так можно сказать о мертвеце. Джинсы и куртку сменила белая рубашка, небрежно расстегнутая у горла, и короткие брюки, модные черт знает при каком царе. Высокие, почти до колен, сапоги, потертые и грязные, мало сочетались с одеждой, не лишенной некоторого изящества. И еще меньше – с окружающей обстановкой. Несмотря на бутылку в руках, голос его звучал ясно и четко. Марья принюхалась, но не ощутила запах алкоголя.

Было бы легче, если б он ругался, взывал к ее совести или здравомыслию, грозил всеми возможными карами. Если б вел себя как Аня. Но он со спокойной благожелательной улыбкой ждал ее ответа, и от этого в груди кошки скреблись особенно больно.

– Недовольна. – Как бы она ни старалась удержать лицо, ее выдал голос – слишком слабый, чтобы звучать безмятежно и весело.

Марья закинула ногу на ногу и облокотилась на подлокотник диванчика. Терпеливой улыбкой поощрила Финиста, демонстрируя всей своей позой и дальше задавать вопросы – дурацкие, несомненно. Финист резко подался вперед, каблуки сапог со стуком ударили по темному паркету.

– Надо же, – теперь в его голосе не осталось и эха участия или заботы, только клокотала едва сдерживаемая злость, – а мне казалось, ты этого и добивалась, нарушая все правила. Видимо, тебе нравятся клетки, раз ты так в нее рвалась. Может, тебе понравился бы и ошейник? Сказала бы сразу, и я с превеликим удовольствием посадил бы тебя на цепь!

– Я не рвалась!

Марья прикусила язык, но гневное восклицание уже вылетело. Недовольно скривившись, она пояснила:

– Я торговалась, как и ты. И не моя вина, что некоторая нечисть все-таки может нарушать обещания!

– Значит, это была не нечисть.

– Спасибо, что столь своевременно раскрыл мне глаза! И что бы я без тебя делала?

– Попала бы сюда гораздо, гораздо раньше, моя дорогая.

Марья опустила глаза, сделав вид, что поправляет кружева на манжетах. Наверное, их только для того и придумали, чтоб было чем заполнять неловкие паузы в диалоге.

– Раз уж об этом зашла речь… где мы?

Финист откинулся на спинку диванчика и взлохматил волосы; одно из перьев вырвалось из-под пальцев и медленно опустилось на пол. Он и внимания не обратил.

– Я думал, это ты мне пояснить сможешь. В конце концов, это твоя сестра заперла нас здесь!

– Заперла? – Марья оглянулась на распахнутое окно.

Ухмыльнувшись, Финист подошел к нему, несколько раз махнул рукой, и каждый раз она упиралась во что-то – словно проем затянуло стекло столь тонкое и прозрачное, что глаз не способен был его различить.

– Видишь, маленькая сестрица? – От его улыбки мороз продрал по спине. – Не радуйся распахнутым окнам и незапертым дверям – ты просто не сможешь в них пройти. Входных дверей нет – вообще нет, хоть весь дом обойди. Коридоры появляются там, где миг назад их не было. Исчезают прямо за твоей спиной. За одними дверями – стены, за другими – ничего. Вообще ничего. Нет ни одного зеркала. Время не двигается. Ночь не наступает. Если не задернешь шторы, так и будешь смотреть, как солнце играет в салочки с тучами. Я просидел здесь бездну времени, я досчитал трижды до трехсот тысяч, и ни разу не наступила тьма, ни разу не взошла луна.

В несколько крупных шагов он достиг диванчика Марьи, навис над ней, уперев руки с двух сторон от ее головы, продолжил хриплым и нервным шепотом:

– Ты спрашиваешь, где мы. Так вот, маленькая сестрица, я не знаю. Мы не в мире живых, мы не в мире мертвых, мы не в мире-на-пороге. Мы нигде. И я не знаю силу, столь могущественную, чтобы создать это место и заставить его жить по своим законам!

Резко оттолкнувшись от диванчика, он снова обернулся к окну и не целясь швырнул в него бутылку. Марья ожидала, что та фейерверком осколков разлетится о незримую границу, но бутылка пролетела сквозь террасу во двор и разбилась со звоном о камни. Вытянув шею, Марья заметила алое винное пятно на земле – темное, слишком похожее на кровь.

Финист медленно переводил дыхание, успокаиваясь и возвращая безмятежную и насмешливую маску.

– Итак, моя радость, может, теперь расскажешь, какая же сделка стоила того, чтобы здесь оказаться?

Марья пожала плечами, пристально рассматривая каменные цветы в букете, и, не отрывая от них взгляда, начала говорить:

– На площади ко мне подошел торговец. Предложил рассказать об Ане… О том, что ее можно вернуть. Спасти. Я хотела отправить его к тебе, но с тобой он говорить отказался. Сказал: взять с тебя нечего. Велел прийти позже и пообещал, что мне ничего грозить не будет. Потому и пошла – ты ведь сказал, что нечисть не нарушает обещаний. И я действительно думала, что торговец был нечистью. А дальше ты знаешь – я попалась в ловушку. И не смотри на меня так, я не звала на помощь, а попыталась выкрутиться сама! И у меня получилось… почти. А потом старик что-то сделал и вернул меня прямо в гущу тварей.

– Старик?

Финист напрягся, снова шагнул к Марье и навис над нею. Против воли она вскинула на него глаза, но тут же поспешила снова уставиться на цветы.

– Ну да, старик. В какой-то момент вместо торговца я увидела старика и парня какого-то. Высокий, с длинными волосами…

– К черту парня! Что за старик?

Марья зажмурилась и потерла переносицу.

– Я не успела его рассмотреть. Невысокий, субтильный, опирался на парня…

– Вспоминай!

Марья раздраженно выдохнула.

– Мне, знаешь ли, немного не до того было, чтоб его рассматривать! А что, знакомого узнал?

Финист усмехнулся и немного расслабился, снова уселся напротив и закинул ноги на столик.

– Слишком мало ты сказала, чтоб кого-то узнать. Предполагаю, кто мог бы перепутать тебе пути, но у него не было спутников. Возможно, кто-то другой.

– Он охотился за тобой.

– Что?

Марья прикусила язык, но было уже поздно. С другой стороны, было бы глупо скрывать от побратима, что ему грозит опасность – ведь тогда она грозила и ей тоже.

– Он слишком много знал о тебе. Про глаза, про крылья…

– Крылья?

Он спросил почти спокойно, но Марья заметила, как закостенело его лицо.

– Он сказал, что у тебя их нет. И что взять с тебя нечего. Ты поэтому меня птицей не унес?

Финист поморщился.

– Оборачиваться в толпе тварей – самоубийство еще большее, чем просто явиться к ним на ужин. Так что просто забудь об этом: очередная ложь, на которую ты купилась.

Марья поспешно кивнула и отвела глаза. Финист врал, она видела это. Как видела и то, как мучительно он пытается скрыть, что вопрос о крыльях причиняет ему боль.

– Что ж, – после короткого молчания совершенно нормальным голосом произнес Финист, – у этой ловушки есть одно маленькое достоинство. Здесь действительно безопасно.

– Прекрасное место, чтобы пересидеть, пока Лис не уймется?

– Боюсь, он скорее подохнет от старости, чем мы отсюда выберемся.

Чеканная дробь чужих шагов отвлекла их. В дверях появился высокий нескладный мужчина, огненно-рыжий, в длинном красном кафтане и щегольски начищенных сапогах. Он улыбался любезно и так широко, что были видны все зубы – мелкие, острые, звериные.

А еще у него были змеиные глаза – полностью желтые, яркие, с тонким зрачком-трещиной.

– Рад вас видеть, господа мои! – хорошо поставленным голосом возгласил змееглазый. В его речи слышался странный прищелкивающий акцент. – Позвольте представиться – Альберт Дрейкен, приказчик и правая рука нашего дорогого хозяина. И от его лица я рад приветствовать вас в его скромной летней резиденции. Также он передает, что безмерно рад помочь старшей родственнице и с радостью позаботится о вас, пока она в отъезде. Я здесь, чтобы угодить вам и скрасить дни до ее возвращения. Обращайтесь ко мне, если чего-нибудь пожелаете.

Марья и Финист обменялись удивленными взглядами. Старшая родственница? Но каким боком здесь Аня?!

Марья уже открыла рот, чтоб выпалить вопрос, но Финист ее опередил:

– Желаю прогуляться по округе, Альберт. Проводите?

Улыбка приказчика даже не померкла.

– Увы, господин, вам и вашей очаровательной сестре запрещено покидать стены поместья. Ах, не «запрещено», конечно, разве может кто запрещать благородным господам? Но родственница моего хозяина передала столь настойчивую просьбу вас беречь, что я просто не могу выпустить вас туда, где с вашей головы может упасть хоть один волос!

С мерзкой улыбкой Марья накрутила тонкую прядь на палец и дернула, вырывая. На глаза навернулись слезы, но улыбку она удержала. И демонстративно позволила волоскам соскользнуть на пол с ладони.

Финист только поморщился, а улыбка Альберта слегка увяла.

– Может, господа желают прогуляться по поместью? – наконец предложил приказчик. – Уверяю вас, здесь есть на что посмотреть! У моего хозяина потрясающая коллекция даров наших недр и того, что могут сотворить из них умелые руки.

– Не сегодня, Альберт, – перебил Финист, поднимаясь. – Моей сестре пора вернуться в кровать и набираться сил. Я сам ее провожу.

Марья скривилась, но покорно поднялась – в глазах и так начало темнеть от усталости.

До дверей в ее комнату они шли молча.

– Почему ты оклемался раньше? – досадливо вздохнула Марья, когда Финист услужливо распахнул перед нею дверь.

– Потому что я мертв, моя дорогая. И раны для меня не так страшны – если не убивают сразу.

Марья нахмурилась:

– Почему я так не могу? Нет, ну честно: почему мы делим только боль?

Финист наклонился к ее уху и шепнул:

– Может, потому что только она настоящая?

Марья резко обернулась к нему, распахнув рот, чтоб потребовать уточнений, но в глазах снова потемнело, и она схватилась за дверной косяк, чтобы устоять на ногах. Финист заботливо довел ее до кровати и усадил на покрывало, и Марья тут же вцепилась пальцами в жесткие кисти.

– Что мы теперь будем делать? – едва слышно произнесла она, пока зрение медленно прояснялось.

– Мы? Ты будешь лечиться и набираться сил, моя дорогая. Пока с тебя и этого хватит.

Медленные шаги, тихий скрип аккуратно прикрытой двери, скрежет ключа. Марья дернулась, как будто ее ущипнули, – он запер ее.

Он ей больше не доверял.

* * *

Тень сокола скользила по серебристой траве, то уменьшаясь в точку, то падая на дорогу огромным пятном. Ветер прижимал траву к земле, и бескрайнее поле обращалось рябой гладью воды, по которой шли двое. Небо над ними сияло болезненной синевой, в которой терялись глубокие трещины.

– Хватит. – Старик остановился, медленно осел на землю. Птичья тень замерла у правой его руки крохотной точкой.

Его длиннокосый спутник подхватил старика под локоть, помог устроиться поудобнее, внимательно и тревожно вглядываясь в лицо.

– Все в порядке, Андар. – Старик благодарно улыбнулся, сжал тонкие пальцы юноши. – Не бойся за меня, это всего лишь усталость.

Дороги духов были короче, гораздо короче обыденных путей, а сил отнимали несоизмеримо больше – как и все, чего касались духи. Но время утекало – неслось из рук стремительным потоком, грохочущим водопадом, и некогда было даже оглянуться, даже задуматься об отдыхе, и сам отдых был преступлением. Но как объяснить это старческим ногам, слабым и непослушным, как объяснить это сердцу, что заходилось в неровной чечетке каждый раз, когда он игнорировал усталость?

Старик, что еще не заслужил права звать себя шаманом, запрокинул голову и долго вглядывался в сеть трещин на небе, в хищную темноту за ними, полную зелени, гнили и смерти. Он смотрел, и в груди рос и креп страх перед мертвым лесом, сквозь который он прошел однажды. И он никому бы не пожелал проделать такой путь. И в этом страхе, в этой решимости он черпал силы.

Ну, или хотя бы упрямство.

– Идем, друг мой, идем. – Старик обернулся к молчаливому спутнику: – Не хмурься так – времени у нас мало, нужно спешить. Мы и так опоздали.

Если бы он окреп раньше, он нашел бы сестру до того, как она утратила последние капли человечности. Если б он искал ее быстрее, он, возможно, успел бы ее спасти. Сейчас же осталось только смириться и попрощаться.

Если сумеет снова выманить ее с путей, которые и духам недоступны.

Андар подхватил его под локоть, принимая на себя почти весь вес спутника. Он бы и на руки взял, да только его ногам не давалась тропа духов – так и остался бы кругами по серебристой траве блуждать. Тень сокола потекла впереди, идеально черная и безмолвная.

Старик вскинул руку, словно подзывая птицу, но тень не стала ближе. Чужая тоска по небу, ухваченная в последний момент, рвалась к своему хозяину и указывала ловцам путь, иглою пронизывая реальность за реальностью, словно тончайшую ткань.

– А стоит ли тебя ему возвращать? Глупый сокол только успокоился, и вот опять места себе не станет находить…

Андар не ответил, только смотрел все так же – с терпением и тревогой. Сколько бы личин он ни менял, какие бы маски старик на него ни надевал, произнести Андар мог только те слова, что старик сам прежде вложил в его рот.

Когда на горизонте встали низкие лесистые горы, зеленые, с едва виднеющимися каменными верхушками, птичья тень заволновалась, заложила широкий круг и полетела почти над самой землей. В ложбине между двух гор, у русла пересохшей реки рваными ранами на золотистом песчаном теле темнели провалы – заброшенные, забытые спуски в шахту.

И тень канула в один из них.

– Что ж, – старик снова запрокинул голову, словно прощаясь с израненным небом, – этого и следовало ожидать. Где же еще искать ей пристанища?

Он успел ее рассмотреть, и он успел ее узнать – когда она ринулась за приманкой в самые сети, легко разорвав их и даже не заметив. К стыду своему, он так и не смог убить ее – хотя бы атаковать, обрушить все силы, что щедро вложили в его ладони духи. Он звал, хотел поговорить, проститься и испросить прощения – но та, кого он называл сестрой, не видела и не слышала его.

Потому что спала.

А в ее теле разгуливало совсем другое существо, и убить его было куда как непросто.

Старик старался не думать о случившемся как о поражении – скорее как о разведке. Он узнал достаточно о своем враге, узнал о его договоре, даже имя узнал, хоть помочь это и не могло.

О девочке, едва не ставшей жертвой, он старался не думать.

Иначе слишком гадко становилось думать о себе.

8

Kогда наступает вечер

– А здесь, милостивые господа, библиотека нашего благородного хозяина. Он будет душевно рад, если его скромная коллекция печатных изданий вас заинтересует! Об одном прошу – будьте осторожны, некоторые книги довольно стары и существуют в единственном экземпляре! Если возжелаете с ними ознакомиться – прошу, не стесняйтесь позвать меня, я с превеликой радостью буду переворачивать перед вами страницы. Они, увы, требуют особо бережного отношения…

Марья прикрыла рот ладонью, пряча зевок, и украдкой огляделась. Альберт водил их по поместью уже больше часа и говорил, и говорил, и говорил. У Марьи уже в голове гудело от его голоса, а приказчик даже не охрип. Он успел показать им малую и большую гостиные, мельком провел по флигелю – «нечего благородным господам тут смотреть, там слуги хозяйничают», долго водил по галерее и зимнему саду, соловьем заливаясь о капризных цветах и уникальных полотнах кистей известнейших мастеров. Марья никогда особо не интересовалась живописью, но и совсем бескультурной деревенщиной себя не считала, и ее сильно удивило, что ни об одном из художников она никогда не слышала.

В зимнем саду было прохладно и сумрачно – стеклянные стены и крышу плотно заплел вьюн, и солнечные лучи сквозь тяжелый его ковер пробивались золотыми иглами, пятная мраморный пол яркими искрами. Неподвижный воздух пах тяжелым и сладковатым. Пока приказчик рассказывал, откуда был привезен тот или иной цветок, Марья украдкой коснулась разлапистого резного листа и даже не удивилась его ледяной глади. Тоже каменные.

Она радовалась, когда Альберт повел их дальше, на второй этаж, – слишком уж зимний сад походил на склеп.

В библиотеке Финист между делом прошелся вдоль книжных шкафов из резного красного дерева, выглянул в окно. Отвернулся, незаметно поморщившись от разочарования. Марья шагнула к Финисту, шепнула, привстав на цыпочки:

– Что, тоже ничего не разглядеть?

Альберт как раз отвернулся, увлеченно повествуя об очередном портрете, и Финист ответил, не спуская с него пристального взгляда:

– Посмотри сама – там балкон, а за ним даже двор не видно. Словно мир искажается, подстраиваясь под взгляд. С какого угла ни посмотришь – все равно увидишь только то, что тебе разрешено показывать.

– А разрешено, не иначе, хозяином?

– Верно мыслишь, маленькая сестрица. Уже простейшие выводы делать научилась. Так, смотри, скоро два и два складывать сможешь…

Марья со всей силы ткнула его в бок и сама же охнула от боли, совершенно забыв, что раны на ребрах еще не до конца затянулись. В этот момент оглянулся приказчик, и обоим пришлось давить вымученные улыбки.

– Если господа притомились, я распоряжусь насчет обеда, а поместье закончим осматривать позже.

– Нет-нет, – с такой горячностью возразил Финист, словно его жизнь зависела от того, осмотрят они сегодня все комнаты или нет. – Давайте продолжим!

– Тогда вам непременно нужно взглянуть на этот шкаф, где хранятся летописи, вручную переписанные монахами Китежского монастыря…

Марья зевнула, даже не пытаясь прикрыть по этикету рот – все равно на нее уже никто не смотрел. Древние летописи ее мало интересовали, и она прошлась вдоль стен, с интересом разглядывая тончайшую резьбу на деревянных панелях. В растительном узоре, выполненном столь детально, что даже прожилки в листьях были видны, то тут, то там проглядывали змейки и ящерки с крошечными черными бусинками агата вместо глаз. Марья провела пальцем по одной из змеек, и кожа ощутила неровность искусно вырезанных чешуек. Присмотревшись, она заметила, что змейки и ящерки скользят среди вьющихся трав и цветов в одну сторону, и Марья пошла вдоль стены, не отрывая кончиков пальцев от деревянной панели. В ее центре был вырезан крупный неровный камень, выпуклый, словно вставленный в панель. На его вершине свила кольца змейка с крошечной короной на голове, и это к ней стремились ее чешуйчатые сестры.

Марья склонилась над резьбой, чтоб получше ее разглядеть, нежно погладила чуть шершавые грани камня, словно дерево в этом месте специально неидеально отшлифовали. Ей показалось, что дерево поддалось под ее пальцами, и она нажала чуть сильнее. Глаза змейки в короне мигнули, сменив цвет с черного на золотой, и камень ушел глубоко в деревянную панель.

С натужным скрежетом два шкафа разъехались в сторону, открыв за собой арку в еще одну комнату, полную загадочного мерцания и блеска. Марья не успела разглядеть, что там внутри, когда на звук обернулись Финист с Альбертом, и ей пришлось с невинной улыбочкой прятать руки за спину.

– А эту комнату вы тоже собирались нам показать, Альберт? – с лукавой улыбкой спросила она, прежде чем хоть один из мужчин нашел слова от удивления.

Лицо приказчика неуловимо исказилось, словно он всеми силами пытался сдержать раздраженную гримасу, но всего через секунду он взял себя в руки и снова лучезарно улыбнулся.

– Конечно, собирался, благородная моя госпожа! Неужели вы могли усомниться в моем желании показать вам все тайны этого очаровательного поместья? Одно жаль, Мария Андреевна, что вы такой сюрприз мне испортили!

Улыбка прилипла к лицу Марьи, и она едва удержала лицо, чтоб не дернуться или нахмуриться. Откуда он узнал имя ее отца? Она же никогда не представлялась полностью!

– Что поделать, – одобрительно усмехнулся Финист, – моя драгоценная сестрица любит вскрывать все тайны сама.

Когда Альберт прошел к арке мимо Марьи, она вцепилась ему в рукав. Он удивленно наклонился к ней:

– Да, госпожа моя Мария Андреевна?

Марья заглянула ему в глаза, почти равнодушно отметив, что глаза змеи на панно сменились на такой же яркий желтый цвет, и приторно улыбнулась:

– Один момент, герр Альберт. Запомните, пожалуйста: я не Мария Андреевна и не Мария. Я Марья. Это как навья, только Марья. Вас не затруднит? О, благодарю.

Отпустив его рукав, она ужом проскользнула в комнату за аркой вперед него, быстро смаргивая и пытаясь удержать слезы. Она и сама не знала, почему одно звучание отчества так выбило ее из колеи. Даже после смерти отца она относилась к нему спокойно, как к само собой разумеющейся части имени, почему же сейчас ей было невыносимо противно, что змееглазый приказчик посмел его произнести?

Несколько раз глубоко вдохнув, Марья постаралась откинуть все неприятные и несвоевременные мысли. Если она не хочет лишнего внимания к приносящим боль воспоминаниям, лучше и не показывать, что ее может что-то настолько ранить. С Финиста ведь станется ее каждый раз Андреевной величать.

С наигранным интересом Марья огляделась, не вслушиваясь в четкий говор Альберта, но фальшивое любопытство вскоре сменилось настоящим. Если в поместье и была сокровищница, то определенно она находилось здесь. И Марья не сомневалась – не собирался Альберт сюда их вести, совсем не собирался.

Стены были увешаны оружием, и даже Марья понимала, насколько оно старое. За ним особо не ухаживали – темный металл клинков местами покрывала ржавчина, орнаменты на кожаных ножнах почти стерлись. Рядом с мечами и кинжалами висели топоры и молоты с рукоятями из почерневшего от времени дерева. На полках шкафов в беспорядке стояли фигурки из камня и металла – люди, звери… змеи. Среди тусклого черного чугуна Марья заметила яркую зелень малахита, перламутровый блеск слюды, красноватую медь и прозрачные, словно из первого льда, кристаллы кварца.

От них Марья поспешила отвести глаза.

На алой бархатной подушке лежало несколько каменных ножей – матово-черный из обсидиана, медово-желтый с ржавыми прожилками и прозрачными краями из халцедона и серый, самый грубый, из кремня. От одного взгляда на него Марью пробрал озноб, и она обхватила себя руками.

На столе под окном мерцали ограненные камни, переливались разноцветными искрами бусины разной формы и цвета – синие, алые и фиолетовые, чуть в стороне горкой высились маленькие слитки серебра и меди, и рядом с ними блестели цепочки, тонкие и ажурные. На обтянутой черной тканью подставке лежал комплект украшений немыслимой красоты – ожерелье-стойка в несколько рядов, длинные серьги и браслеты. Металлической основы почти не было видно среди самоцветов и жемчуга, и Марья залюбовалась красивым сочетанием гладкого молочного жемчуга и зеленых камней, ярких и сочных, как первые весенние листья.

– Я не сомневался, что вас привлечет эта безделица, госпожа моя… Марья, – над самым ухом промурлыкал приказчик. – Удивительной красоты и изящества набор, скажу я вам, хозяин дорого за него заплатил… да и крепостные за него много отдали, хе-хе, жизней своих, конечно, что ж еще с них взять. Да жалость какая, самоцветы-то попались с брачком, да-с, с брачком, вот и ждут украшения, когда ж найдутся камушки на замену.

Марья, всю многословную речь приказчика простоявшая соляным столбом, переспросила, пытаясь собраться с мыслями:

– С браком? Каким?

– А вы присмотритесь, присмотритесь, благородная госпожа. – Альберт услужливо всунул ей в пальцы крупную выпуклую лупу на латунной ручке. – Видите, трещинки на всех самоцветах? Ну куда такое годится?!

Марья послушно навела увеличительное стекло на самый крупный самоцвет в ожерелье, пытаясь разглядеть трещинку, о которой так вздыхал Альберт, но на нее из оправы глянул звериный глаз с крупным вертикальным зрачком. Рука Марьи дернулась, лупа скользнула над остальными камнями, и все они уставились на нее черными пятнами зрачков.

Марья вскрикнула и отшатнулась, прижав обе ладони ко рту и выпустив лупу. Без нее камни выглядели простыми самоцветами, но выкинуть из головы образ ожерелья с глазами вместо камней она уже не могла – память сама безжалостно воссоздавала картинку, и самым жутким было то, что зрачки пульсировали в такт сердцебиению.

Альберт ловко подхватил выпавшую лупу и аккуратно устроил ее рядом с украшениями.

– Вот видите, юная госпожа, совсем нельзя в таком комплекте в люди выйти! Решат же – обеднел хозяин, что такую бракованную дешевку на девиц своих надевает!

Марья кивнула, не вслушиваясь в слова, и поспешила отойти подальше от стола, обвела всю комнату диким взглядом, гадая, что еще здесь совсем не то, чем кажется.

– Тоже увидела?

От неожиданности Марья дернулась, резко ткнула локтем назад, но Финист со смешком увернулся.

– Не нервничай так, моя дорогая. Как ты, такая нежная и трепетная, собиралась-то от сестры скрываться и ее расколдовывать? Тебе бы в светлице сидеть да у окна вышивать!

Марья вспыхнула и выпрямилась, тут же взяв себя в руки.

– Ты прав, мне пора привыкнуть ко всякой дикости, что я тут вижу, – со светской улыбкой ответила она, не чувствуя ничего, кроме раздражения на него и злости на себя. – Ну и что тут еще не то, чем кажется?

Финист понимающе улыбнулся, обнял Марью за плечи и снова подвел к кинжалам на алом бархате.

– Как думаешь, что тут лежит?

– Каменные ножи?

– Нет, дорогая сестрица, они кажутся каменными ножами. Угадай, что это на самом деле?

Марья хмыкнула и скрестила руки. Если самоцветы оказались звериными глазами, то чем могут оказаться первобытные ножи?

– Пальцы? Когти? Зубы?

Финист чуть сильнее сжал ее плечо, снова склонился к самому уху, так что от его дыхания шевелились пряди волос.

– Угадала. Жаль, не сможешь увидеть сама, так что просто представь: крупные полые клыки змей, все еще острые, но покрытые красным каменным налетом, словно инеем. Их лучше даже не касаться – эмаль под ним все еще влажно блестит от яда. Как думаешь, какой из трех клыков самый опасный?

– Тот, который кажется кремниевым.

Финист снова одобрительно сжал ее плечо.

– Молодец.

Марья вывернулась из-под его руки, встала напротив, упрямо поджав губы.

– Не хочу угадывать. Научи меня так видеть.

– С чего ты взяла, что вообще сможешь, маленькая сестрица?

– Аня же могла. Ты сам это говорил.

Финист вздохнул и улыбнулся – неожиданно грустно, без издевки. Поправил Марье выбившуюся прядку и нехотя пояснил:

– Твоя сестра слишком много времени провела в Нави, чтоб потом не замечать ее следы. Шла по ее тропам, пила ее воду, ела ее пищу. А сна в ледяном кристалле для этого, боюсь, будет недостаточно.

– Даже не знаю, – Марья вздохнула и отвела глаза, – радоваться или огорчаться.

– О, не переживай, маленькая сестрица! Особенной тебя делает отнюдь не это.

Приказчик, все это время тактично стоявший у стола и что-то внимательно разглядывавший в окне, демонстративно громко откашлялся. Марья и Финист отшатнулись друг от друга, словно воркующие подростки, застигнутые строгими родителями – или, что гораздо хуже, злоязыкими друзьями.

– Господа мои, у меня для вас радостная новость. – На этот раз Альберт не улыбался, и его глаза казались особенно зловещими на спокойном лице. – Ваша благородная родственница соизволила навестить нас.

* * *

Марья нервно мерила шагами спальню – от окна до печи, от стола до кровати. Сил хватало ненадолго – приходилось или останавливаться и хвататься за стену, ждать, когда развеется тьма перед глазами, или падать на кровать и восстанавливать дыхание. В ранах снова начала пульсировать тупая боль, и Марья морщилась, но упрямо сдерживала стон – все равно ее никто не услышит.

После того как приказчик объявил о приезде Ани, в поместье началось сущее безумие. Словно из стен вынырнули десятки слуг, принялись наводить порядок и полировать полы, натирать медные ручки, чтобы блестели, и начищать хрустальные подвески на светильниках, чтоб богато искры разбрасывали. Марья, и без того утомленная долгой и бессмысленной экскурсией, предпочла забиться в свою комнату. Она и так слышала, как не утихает суета в ожившем поместье.

Честно говоря, тихое и странное, когда кроме Аксиньи и слуг других не было, оно нравилось Марье гораздо больше.

Оставалось только ждать, когда о ней вспомнят, и надеяться, что не вспомнят вообще. Меньше всего сейчас Марья хотела встречаться с Аней – с неправильной, ненастоящей Аней, насмешкой над образом сестры. Марья скинула атласные туфельки и с ногами устроилась на кровати, обвила руками колени. Она чувствовала себя одинокой – абсолютно и непоправимо, словно падала в пропасть и некому было ухватить ее и вытащить наверх.

Упиваясь мрачными мыслями, Марья смотрела на медовое пятно света на полу – солнечные лучи прорезали пыльный воздух комнаты, сами безжалостно рассеченные переплетом окна. Не сразу Марья заметила, как солнечные квадратики бледнеют и теряют четкость, как больше и больше сумрак наполняет комнату и льнет к темным стенам.

Она нахмурилась и подобралась, вспоминая слова Финиста о том, что время здесь не течет. Получается, он ошибся и просто не дождался конца безумно долгого дня?

Коротко постучав, но не дождавшись ответа, в комнату вошла Аксинья, и Марья вздрогнула, оборачиваясь к ней.

– Госпожа, – с поклоном произнесла крепостная, – я принесла вам платье для ужина.

Марья неохотно спустила ноги с кровати и тут же поджала пальцы – хоть доски были теплые, как солнцем нагретые, ступни тут же замерзли, словно мороз на пятки дохнул. Марья подошла к служанке, постоянно потирая ноги друг о друга, чтобы хоть немного согреть их, встала за ее плечом. Аксинья, склонившись над сундуком, раскладывала тяжелое платье из зеленой и синей парчи. Марья скривилась: ей не нравилось чувствовать себя куклой, которую тщательно обряжают в неудобные тряпки, и еще больше не нравилось потом в них ходить. Подол путался в ногах, манжеты слишком туго сжимали запястья, лиф, хоть и без корсета, облегал так, что дышать было тяжело. Даже в цепях она не чувствовала бы себя настолько скованной.

– Это обязательно? Мне не нравится платье. Хочу в мужском костюме ходить.

– Госпожа, так не положено. Где ж это видано, чтоб благородные девушки так обряжались?

Марья фыркнула, припомнив и травести, и маскарады, но не рассказывать же об этом необразованной крестьянке – все равно не поверит.

– Тогда я в нижней рубахе останусь. Что? Могу я сама решить, в чем мне ходить?

– Но, госпожа, не положено…

Аксинья коротко оглянулась на Марью, и ей показалось, что в тусклых глазах служанки мелькнул страх.

– Госпожа, прошу вас, позвольте, я помогу вам одеться. Хозяинова сестра разгневается, если решит, что я плохо вам прислуживаю.

Марья облизнула губы и шагнула ближе, коснулась плеча Аксиньи, спросила вполголоса:

– Аксинья, почему только сейчас стемнело?

Служанка замерла на мгновение, пальцы застыли над расшитым лифом, но она быстро справилась с удивлением, как ни в чем не бывало продолжила расправлять складки.

– Так вечер настал, госпожа.

– Только сейчас настал? А до этого? Когда ты шторы задергивала, тогда ведь солнце не садилось. И слуги, откуда столько слуг?

– Так ведь большой ужин вечером, мне с кухаркой вдвоем не справиться. Вот еще крепостных и согнали.

Марья сдавленно вздохнула.

– Большой ужин? А кто будет?

– Кто? – Аксинья выпрямилась, но не спешила поворачиваться к Марье, так и продолжила говорить, глядя на платье: – Вы с братом будете, приказчик, куда ж без него. И старшая госпожа, хозяинова сестра. Она днем приехала, ради нее все и затевается. Давайте я помогу вам одеться.

Марья прикусила губу и попыталась развернуть крепостную к себе лицом, но та даже не качнулась.

– Аксинья. – Марья добавила дрожи в голосе. – Пожалуйста, посмотри на меня. Здесь все не так. Я не понимаю, что происходит. Почему темнеет только сейчас. Почему слуги появились только сейчас, ведь тебе и до этого вряд ли легко было. Почему все случилось, когда моя сестра приехала. Это с ней связано? Пожалуйста, объясни. Я надену это чертово платье, только объясни мне, что здесь творится.

Аксинья наконец посмотрела на Марью, в полумраке ее глаза были тусклыми, как серая галька.

– Не стоит вам знать, госпожа, – нахмурилась она. – Но если так просите… Хозяин не запрещал отвечать на вопросы, так что скажу. Пока хозяина нет, весь дом спит, слуги спят, время спит – потому что без хозяина все смысла лишено. Кроме приказчика – чтоб, значит, был всегда тот, кто нас разбудит. А как вас и брата вашего привезли, так только меня разбудили. И доктора еще, и кухарку. А теперь ваша сестра приехала, а хозяин велел пуще себя ее слушаться. Кажется мне, он и сам ее побаивается… Но этого вам я не говорила.

– Как же она приехала, если входных дверей нет?

– Нет их, пока дом спит, – а зачем? А как просыпаемся, так и нараспашку все – никто не осмелится с хозяином поссориться, без разрешения прийти… А уж сбежать – о том речи нет. Так что открыты сейчас двери, одна – к горе и шахте, откуда крепостных согнали, другая – в мир, для гостей и хозяина.

Аксинья еще раз расправила подол платья и шагнула к шкафу за нижним платьем, но Марья снова схватила ее за руку. Та обернулась, все такая же спокойная и равнодушная.

– Спасибо, Аксинья. – Марья облизала губы, нервно переступила с ноги на ногу, почти не чувствуя, как заледенели ступни. – И последний вопрос. Кто ваш хозяин?

Аксинья аккуратно высвободила руку из хватки Марьи и только потом ответила:

– Хозяин всех недр, золота и самоцветов. Отец змей и ящериц. Господин великий Полоз.

* * *

Платье и в самом деле давило так, словно было из камня. Тяжелое и холодное, оно облепило тело, но не успокаивало разгоряченную кожу, и Марья чувствовала, как между лопаток щекотно скатывается капелька пота. Слишком жарко и душно было в обеденной зале, хоть все окна и распахнули в синеватые летние сумерки, но вместо ветерка и прохладцы в них струились густая духота и тяжелое дыхание раскаленной за бесконечно долгий день земли.

Марья прикрыла глаза и сцепила ладони на коленях. Кожа ощущала и гладкость шелковой основы, и шершавые нити плотной и жесткой вышивки.

Слуги бесшумно скользили по залу, зажигали многочисленные свечи и фонари с разноцветными стеклами. От ужина веяло нехорошей, мрачной торжественностью, и Марье кусок не лез в горло.

Пока они сидели втроем вокруг большого широкого стола, Финист что-то тихо обсуждал с Альбертом, разодевшимся ярче обычного. Сам Финист остался верен себе и даже не сменил рубашки. Марья косилась на него с завистью.

Ани не было, хоть ужин и устроили в честь ее приезда, и Марья вся извелась, гадая, почему она еще не пришла. Передумала? Или той твари, что поселилась в ее теле, еда не нужна? И почему ее считают сестрой Полоза? Да еще и старшей?

Марья искоса взглянула на Финиста. А он знает, кто их хозяин? Догадывается, наверное. Он ведь лучше разбирается во всем странном, неживом и непривычном, он должен был сообразить, где они, как только увидел змеиные глаза приказчика. Ей все равно не терпелось обсудить это с ним. Может, он уже придумал, как выбраться?

Марья без аппетита ковырнула жаркое на тарелке. Оно тоже скрипело на зубах, словно щедро сдобренное песком. От воды першило горло. Марья тоскливо оглядела стол, но даже фрукты на огромном блюде смотрелись поразительно неаппетитно. Гладкие, идеальные, блестящие… Марья не удивилась бы, если б и они оказались каменными.

В полночь подали голос огромные часы у лестницы – маятник качнулся, со скрипом внутри раскрутились пружины, и гулкий тяжелый звук разнесся по всей зале. Марья поморщилась, словно зубы заныли, и порадовалась, что все остальное время часы молчат, замерев вместе со временем. Когда отвратительный звук стих, у стола возникла Аня – совершенно беззвучно и незаметно, словно всегда там стояла.

На ней все еще было пальто в кровавых пятнах, а с кончика косы по-прежнему текла темная вода. Она медленно повернула голову в сторону притихшей Марьи, растянула губы в подобии улыбки. Глаза ее так и остались закрытыми.

– Госпожа моя! – торжественно воскликнул Альберт, вскочив и обогнув стол, чтобы выдвинуть Ане стул с высокой спинкой. – Я рад, что вы почтили нас своим присутствием!

Она едва заметно кивнула ему, усаживаясь, и приказчик принялся сам наполнять ее тарелку самыми аппетитными блюдами, не дожидаясь слуг. Марья следила за его подобострастными ужимками с некоторой долей брезгливости, не понимая такого пиетета. Кажется, Альберт боялся ее сестры или – что гораздо вернее – того, что в ней поселилось.

На мгновение отведя от нее взгляд, Марья заметила, что Финист пристально смотрит на нее, даже не обратив внимания на Аню. Марья вопросительно вскинула брови, но Финист только прикрыл глаза и качнул бокалом в руке.

Аня так и не прикоснулась к еде.

– Как ты себя чувствуешь?

Вопрос застал Марью врасплох, и она поперхнулась. Аня терпеливо ждала, когда Марья закончит кашлять.

– Все нормально. – Марья подальше отставила высокий стакан с водой, по которому тянулся золотой узор из змей. – Ребра уже почти не болят. Когда ты меня выпустишь отсюда?

– Никогда.

– Что?! – Марья вскочила и тут же охнула, когда в глазах снова потемнело от резкого движения. – Ты же не собираешься меня тут до смерти взаперти держать?

– Здесь ты в безопасности.

Ровный безжизненный голос, которому едва слышно вторило гулкое жуткое многоголосье, отрезвил лучше пощечины.

– В гробу тоже безопасно – потому что это финальная остановка, – проворчала Марья, снова усаживаясь и ерзая на стуле. – Что сразу в склепе не замуровала?

Аня ничего не ответила, и Марья беспомощно оглянулась на Финиста, но тот с безучастным видом смотрел в окно, подперев голову кулаком. Марья облизнула губы и попробовала еще раз:

– Честное слово, я больше не буду лезть в сомнительные авантюры. Ты можешь вернуть меня обратно. Я даже готова восстановиться в университете! Или остаться дома рядом с тобой… Тебя ведь все устраивало, пока я не приехала, верно?

Аня слегка нахмурилась, тонкая морщинка легла между бровями.

– Я ошибалась. Ваш мир не может быть безопасным для тебя. А ты должна быть в безопасности.

– Но остальные же как-то живут? – Марья беспомощно взмахнула рукой, не понимая логики сестры. Аня не ответила. Марья раздосадованно выдохнула: – Да я скорее здесь со скуки умру! Даже в тюрьме есть надежда выбраться!

Финист на мгновение повернулся к Марье и одними губами беззвучно шепнул: «Доигралась!» На безучастном лице Ани наконец мелькнула обеспокоенность, она резко повернула голову к Марье и несколько секунд сидела неподвижно.

– Это преувеличение? – не очень уверенно уточнила она. – Люди не умирают от скуки. Но если ты хочешь, я велю развлекать тебя…

– Ага, как Несмеяну. – Марья откинулась на спинку стула. Она поняла, что спорить с этим существом бесполезно – его логика была дикой, бескомпромиссной и нечеловеческой. Даже сошедший с ума искусственный интеллект обладал большей эмпатией, чем это создание.

Финист лениво потянулся:

– Я так понимаю, мне можно и не спрашивать, выпустишь меня ты или нет. И тебя не убедит даже то, что я большой мальчик и способен сам о себе позаботиться и что именно благодаря мне выжила Соколица, телом которой ты так любезно… воспользовалась.

– Ты все правильно понимаешь.

От ровных, все время одинаковых интонаций Ани хотелось плакать. Чем больше она говорила, тем меньше Марья верила, что перед ней сестра, пусть и заколдованная. Она видела только мертвеца или навью тварь, неумело заигравшуюся в человека. Судорожно вздохнув, Марья выпалила:

– Почему ты не открываешь глаза?

– Тебя однажды напугал мой взгляд. Я не хочу, чтобы ты снова боялась.

Марья закатила глаза:

– А того, что ты засунула меня сюда, где время идет, только когда ты появляешься, видимо, недостаточно, чтоб я тебя боялась? Можешь открыть глаза – мне так будет даже проще. Не хочу даже в мыслях тебя путать с сестрой. И что ты вообще такое?!

Губы Ани дрогнули, и улыбка на этот раз вышла почти живой. Финист оживился, скрипнули по паркету ножки его стула, когда он придвинулся ближе к Ане.

– Раз ты так желаешь. – Она медленно подняла веки, и из-под них снова плеснула абсолютная и холодная тьма, в которой ярко горели кровавым тонкие вертикальные зрачки. – Можешь называть меня Змея.

Марья медленно кивнула, жадно разглядывая чужие глаза на родном лице. Теперь, когда она точно знала, что это не Аня, ей стало легче.

– Хорошо, Змея. Ты можешь вернуть Аню? Хотя бы ненадолго. Я хотела бы поговорить с ней. Я… скучаю.

Змея грустно качнула головой:

– Она спит. Во имя ее же блага – не буди ее. Можешь поверить мне, я понимаю твою тоску, потому что как свою знаю тоску твоей сестры. У ее чувств горький вкус, но все, что я могу по договору сделать для нее – и для тебя, – приходить сюда чаще.

– Слабая замена, должна сказать. Постоянно видеть не сестру, а фальшивку.

– Подожди-подожди. – Финист так резко подался вперед, облокотившись об стол, что приборы громко звякнули. – О каком договоре речь? Соколица отдала тебе тело взамен на безопасность сестры, так?

Змея медленно перевела взгляд на него, и Финист дрогнул, но не отстранился. Сжатые губы побелели, и ярким пятном на его лице остались только воспаленные гноящиеся веки.

– Не совсем, – наконец медленно ответила Змея. – Она не отдавала тело. Она просто просила обезопасить сестру. И я исполняю договор.

Финист откинулся на спинку стула со злой и мрачной усмешкой, схватился за бокал с вином, и Марья заметила, как сильно его пальцы сдавили стекло – того и гляди раздавят.

– Но разве договор не может истечь? Закончиться? Стать выполненным? – резко спросила Марья, вертя в руках серебряную ложечку, очень маленькую и изящную. – Я уже в безопасности. Разве это не значит, что теперь ты должна отпустить Аню?

– Нет.

Повисшее молчание было отвратительным на вкус. Его нарушал едва слышимый мелодичный звук – Марья сначала вздрогнула, вспомнив серебряный перезвон колокольцев из своего сна о ледяном тереме, но это всего лишь приказчик с невозмутимым лицом размешивал чай в чашке из тончайшего фарфора.

Заметив, что все смотрят на него, Альберт лучезарно улыбнулся:

– Ох, господа мои, прошу простить мои манеры, они так далеки от ваших!

Словно в насмешку, Финист демонстративно схватился за бутылку, запрокинув голову, сделал несколько жадных глотков и швырнул ее об пол. Дребезг слился с пронзительным, захлебывающимся визгом из флигеля, и приказчик вскочил на ноги, изменившись в лице.

Такого в программе вечера явно никто не планировал.

Марья сильно отстала от Финиста и Альберта – тяжелое платье стесняло движения, и ей не хватало сил бежать, слишком быстро заканчивалось дыхание. Змея вообще исчезла, стоило всем от нее отвернуться.

Визг оборвался, как раз когда Марья нашла его источник. У дверей на кухню застыла одна из служанок, которую Марья раньше не видела, – молодая, тонкая, с косой, уложенной вокруг головы. Она закрывала рот руками, а глаза блестели от ужаса и слез. В дверях уже стояли Финист и Альберт, и Марья вцепилась в плечи сокола и привстала на цыпочки, пытаясь разглядеть то, что так напугало служанку. Вряд ли это была мышь.

Финист оглянулся на Марью, посторонился неохотно, словно сомневался, стоит ли ей вообще смотреть. Но Марья воспользовалась его нерешительностью и проскользнула под локтем. На кухне было сумрачно и жарко, еще жарче, чем во всем поместье, и воздух шел волнами, как над огнем. Пахло неприятно и резко, то ли раскаленным железом, то ли чем-то горелым. Марья наступила во что-то мокрое и тут же отдернула ногу, не сразу заметив, как черным по темным плитам растекается кровь.

У распластанной служанки не было лица – только залитый кровью череп скалился безглазо. Растрепанные косы змеями лежали вокруг тела, сгустки крови застыли в волосах безобразными бусинами.

Марья медленно попятилась, оставляя красные отпечатки на полу, малодушно порадовалась, что слишком мало ела за ужином. Горло сжалось в спазме пару раз, но ей удалось побороть тошноту. Оглянувшись, она увидела Змею, стоявшую у противоположной стены коридора. Улыбнулась ей дрожащими губами:

– Все еще считаешь, что мне здесь безопасно?

Змея не ответила, перевела тяжелый, пристальный взгляд на притихшего Альберта, и тот поблек и ссутулился.

– Я все выясню, госпожа моя, это больше не повторится, – сдавленно произнес он, отводя глаза. Прищелкивающий акцент полностью исчез из его речи, вместо него в голосе прорезалось сдавленное шипение. Когда он нервно облизал губы, Марья даже удивилась, что и язык у него не раздвоенный. – Вашей сестре по-прежнему ничего здесь не грозит, я клянусь!

Змея медленно кивнула и исчезла, осыпавшись темной водой, и Альберт шумно перевел дыхание. Оглянулся на мертвую крепостную и, поморщившись, приказал:

– Приберите здесь! Идемте, господа мои, вам не стоило на нее смотреть, особенно вам, госпожа моя Марья! – Он цепко подхватил ее под локоть и настойчиво повел прочь от кухни и из флигеля. – Вы так бледны! Не стоит переживать, крепостные как мухи мрут, для того они и нужны…

Марья не спорила.

Мир вокруг дрожал и расплывался, и она никак не могла понять, что в нем реально, а что – нет. И если этот дом, где без хозяина время стоит, не реален, то стоит ли печалиться об убитой?

Даже если это ставшая привычной Аксинья?

9

В темноте

Время снова застыло – на этот раз на глухой, душной полуночи. В каждой комнате горели десятки свечей, но они не могли разогнать плотную, почти осязаемую темноту, только множили тени на стенах. Марья снова забилась в свою комнату, распахнула все окна, выпуталась из платья – но легче не дышалось. Темная парча так и осталась валяться на полу посреди комнаты, слабый свет свечей перевирал ее цвет, и Марья отводила глаза – слишком сильно ткань казалась черным пятном крови.

Кто мог убить Аксинью? Кто мог вообще желать ей зла?

Да кто угодно – она сама сказала, сегодня двери открыты, поместье ожило, как знать, кто мог явиться, чтоб свести со служанкой счеты? Марья ведь не знает совсем, какая здесь была жизнь до того, как Змея принесла их с Финистом, какие разворачивались драмы.

Соблазнительная мысль – решить, что ты всего лишь гость в чужой мрачной и кровавой истории, но Марья не стала тешить себя самообманом. Ну кому бы потребовалось срезать крепостной лицо? Разве что здесь маньяк завелся…

– Ты жаловалась Змее на скуку? – сама себе сказала Марья. – Вот, пожалуйста! Поиграй в детектива в условиях полнейшей безопасности, складывай головоломку, шевели мозгами – ну чем не аттракцион?

Чушь, конечно. Будь это все игрой и развлечением для невольной пленницы, Змея бы не гневалась, а Альберт не трепетал.

Марья задернула шторы и задула свечи – в полной темноте стало спокойнее, и застывшая ночь уже не вызывала непонятную тоску, щедро сдобренную ужасом. Прямо в нижнем платье забралась под одеяло – так она чувствовала себя в безопасности. Детская наивная вера, что, если успеешь укрыться одеялом, страхи и монстры тебя не тронут, успокаивала и сейчас. Хоть Марья и знала – любой монстр трижды пожалеет, если решит напугать ее или навредить ей.

Но даже одеяло не могло спасти от кошмаров.

Стоило закрыть глаза, и Марья снова видела мертвую Аксинью, хоть и не испытывала ничего, кроме легкого сострадания. В конце концов, у Марьи были и свои мертвецы, по которым она выплакала еще не все слезы.

Она сама не заметила, как уснула, а когда распахнула глаза и села на кровати, резко пробудившись, словно от удара, в комнате было все так же темно. В дверь нерешительно поскреблись – видимо, этот звук и вырвал Марью из муторного сна. В комнату тихо просочилась служанка – новая, совсем молодая и перепуганная, она даже глаз на Марью не осмеливалась поднять. Она помогла Марье умыться и одеться и ни слова не проронила.

От завтрака Марья отказалась – ей казалось, что не больше часа прошло с тех пор, как она давилась ужином под взглядом Змеи. Отослав прочь служанку, она отправилась искать Финиста – им было что обсудить. Но он не нашелся ни в одной из гостиных, ни в зимнем саду, ни в библиотеке. Поместье снова заснуло и опустело, и в какой-то миг Марье показалось, что она в нем совсем одна.

А потом в коридоре флигеля мелькнула знакомая высокая фигура с двумя косами, и Марью озноб прошиб.

Сначала она уверяла себя, что перенервничала, вот и кажется всякое. Потом – что здесь и без того хватает чудес, чтобы удивляться воскрешению Аксиньи. А потом Марья решила, что проще всего догнать и спросить.

Она бросилась следом за служанкой, даже особо не скрываясь, но быстро заплутала среди темных и одинаковых коридоров. Кажется, по одному она прошлась два или три раза. Она совсем потеряла терпение и дергала за каждую дверь, надеясь уже отыскать не служанку, а выход из лабиринта, когда ее грубо дернули в сторону и зажали рот.

Марья лягнулась наугад, но не попала.

– Дай угадаю, маленькая сестрица, – прямо в ухо прошипел Финист, не спеша ее выпускать, – тоже свою мертвую служанку выслеживаешь?

Марья осторожно кивнула и, когда Финист убрал ладонь с ее лица, шепнула, откинув голову ему на плечо:

– А она все еще мертвая? Все еще без лица?

– Нет. – Финист вздохнул и потянул Марью за собой. – В том-то и дело, что нет.

Они вернулись в одну из малых гостиных. Марья помнила ее – при дневном свете обои, обивка мебели, шторы мерцали мягкой шелковой голубизной, в темноте при изменчивой пляске свечей комната казалась затянутой льдом. Марья поежилась, когда озноб иголочками пробежал по шее.

Финист методично запер двери, выглянул в окно и только потом уселся в одно из кресел.

– Мы не продолжим искать Аксинью? – Марья удивленно присела напротив.

– Разве чтоб загнать в угол и допросить… но не когда ты путаешься под ногами.

Марья устало закатила глаза:

– Я понимаю, что ты зол, но можешь поверить – я и сама не в восторге от того, что нас тут заперли. Хотим выбраться – надо вместе что-то придумать.

– Во-первых, нет, ты не понимаешь. – Финист говорил совершенно спокойно, с прежней улыбкой, но что-то в его голосе и выражении лица внушало оторопь. – Во-вторых, что придумать? Я смотрю, ты так и не осознала, с кем связалась твоя дражайшая сестрица.

Марья вскинулась:

– Ну так объясни мне!

Финист потер переносицу, поморщился недовольно.

– Хорошо, моя дорогая, если ты хочешь сказку, пусть будет сказка. Не боишься, что потом заснуть не сможешь, нет? На долгом пути через лес твоя храбрая сестра попала в темные воды. Я не знаю, как тебе это объяснить… я и сам их не понимал, пока вслед за твоей сестрой туда не шагнул. Это океан до начала времен, это тьма, одиночество и холод. Там страшно – даже такому, как мне. Ты идешь и не знаешь – не на одном ли ты месте. Дышишь водой – и вкус ее горек, может, она отравляет тебя. Там нет ничего. И сделать там ты не можешь ничего. Ловушка пустоты и отчаяния. И там мы потеряли друг друга.

Марья сидела неподвижно – Финист, казалось, и вовсе забыл о ней, повторяя историю скорее для себя в попытке собрать головоломку.

– Я думал, мальчишка-шаман смог договориться с кем-то. Думал, даже там нашлись духи, готовые пожалеть слепого волчонка… Но теперь понимаю – договорилась твоя сестра. Помнишь, как вчера она рассыпалась темными каплями? Воздух вокруг них стал горек, как в темных водах. Вот откуда эта Змея.

– Но она сказала, договор другой, – осторожно напомнила Марья.

– Значит, – Финист улыбнулся, – это второй договор. Первым она нас вытащила. Вторым тебя защитила. Но видишь, что плохо, маленькая сестрица? Мы так и не знаем, что Соколица пообещала взамен. Можно ли хоть что-то отыграть назад, чтобы ее вернуть.

Марья застыла. Удушливая ночная духота отступила, в нос ударил стылый запах снега и мертвой травы. Знакомый холод пробежался чуткими пальцами по позвоночнику, сжал сердце, превратив его в кусок льда. Марья не сопротивлялась. Лучше так, чем изнывать от яда вины, чем в который раз повторять и повторять: это все из-за меня. Если бы не я, не мое упрямство, не моя обида – ничего бы не случилось. Ни перьев, ни леса, ни Змеи.

Марья улыбнулась. Ледяные губы охотно подчинились, и колкие, острые слова легко скатились с ледяного языка.

– Что ж, хорошо, что и ты заперт здесь. Ведь в том, что случилось с Аней, виноваты мы оба. Разве может найтись более подходящий ад для тех, кто больше всего жаждал свободы?

Финист вздрогнул, стиснул подлокотники так сильно, что пальцы побелели.

– Мне не знакома концепция ада, маленькая сестрица, – наконец улыбнулся он. – Но должен признать, запереть нас вместе – и впрямь великолепная пытка! Будь моя воля… – Он нахмурился, подался вперед, как для укуса, продолжил тихо и хрипло: – Будь моя воля – и я свернул бы тебе шею.

– Но мы связаны. – Марья пожала плечами. – И это тоже был полностью твой план. Останемся ли мы тут или выберемся – мы сделаем это вместе.

– Нет, дорогая моя. – Финист тихо рассмеялся и поднялся из кресла. – Не мы связаны вместе, а ты – камень на моей шее. Ты была нужна, чтоб выбраться из Нави – и только.

У дверей он замер, оглянулся через плечо:

– Если хочешь быть полезной и хоть что-то не испортить, будь добра – избегай Аксиньи.

– Почему бы просто не спросить у Альберта, что с ней? Может, в этом поместье вне времени и умереть нельзя?

Финист широко улыбнулся:

– О, моя дорогая, я уже спрашивал. Он не верит – потому что ни разу ее не видел.

Только когда его шаги затихли среди анфилад комнат и коридоров, Марья смогла судорожно вздохнуть. Звук больше походил на всхлип, и она хотела расплакаться, но слез не было – только лед, плотный, белый, за которым спал монстр, как она сама когда-то спала в Нави.

И тюрьма у них теперь одна на двоих.

Марья прикрыла глаза и сгорбилась в кресле, обхватила себя руками – такими же ледяными, как все тело. Она солгала. Она никогда не желала свободы, даже в едкие четырнадцать лет. И тогда, и сейчас она хотела только одного.

Семью.

* * *

Альберта она нашла в маленькой комнатке перед аркой во флигель, она служила ему одновременно и кабинетом, и спальней. Марья постучалась, конечно же, как хорошая девочка. Но Марья никогда не считала себя хорошей и потому постучала слишком тихо – только для того, чтобы потом делать невинные глаза и не врать на вопрос, почему зашла без стука.

Но даже если б она минуту колотила в дверь кулаками, Альберт мог бы ее и не услышать. Он увлеченно распевал весьма фривольный романс, упиваясь глубоким звучанием собственного голоса. Он пританцовывал у закрытого окна, заставленного подсвечниками и фонарями с цветными стеклами, и их многочисленные огоньки плясали в отражении темного стекла в такт его пению.

Марья, позабавленная этим зрелищем, не сразу сообразила, что приказчик прихорашивается у окна. Во всем поместье не было зеркал, и приходилось довольствоваться блеклыми и расплывчатыми отражениями в стеклах или искаженными частями в столовых приборах.

Альберт предпочел первый вариант. В его руках мелькала темная расческа – не иначе из дерева и кости, что еще от этого щеголя ожидать, и, подчиняясь ее быстрым движениям, ослепительно-медные волосы приказчика укладывались гладкими волнами вокруг скуластого лица.

Решив, что еще чуть-чуть, и будет уже бессовестное подглядывание, Марья погромче постучала в дверь и, сразу же шагнув в комнату, окликнула:

– Герр Альберт, не уделите ли немного вашего времени?

Он даже не вздрогнул, только расческа замерла на мгновение, а потом продолжила скользить по волосам, но медленно, очень медленно.

– Чем обязан вашему вниманию, дорогая моя госпожа Марья?

Сперва ей показалось, что он даже не смотрит на нее, но, подойдя ближе, она заметила, как мерцает золото под его полуопущенными веками и как он внимательно следит за ее отражением.

– Хочу выразить свою безграничную признательность за новую служанку. Старательная девочка, хоть и зашуганная. Надеюсь, вы не запугивали прислугу сказками, что Аксинья… что с Аксиньей случилось то, что случилось, только потому, что она мне не угодила?

Марья старательно улыбалась, чтобы Альберт принял все за неуклюжую шутку и рассмеялся, но улыбка на его холеном лице осталась все такой же равнодушно-вежливой.

– Ну что вы, – плавные движения его рук завораживали, как покачивания змеи, – их не надо дополнительно запугивать, страха им и своего хватает.

– Надеюсь, судьбу Аксиньи никто из них не разделит. А то ведь только начала привыкать к прислуге…

Горло сжалось, как от тошноты. Даже изображать равнодушие оказалось сложно и гадко, хоть служанка и не вызывала у Марьи никаких чувств, кроме раздражения. Но сложно оставаться спокойной и неизменной, когда смерть проходит так близко, напоминая тебе о собственной хрупкости.

Тем более такая жуткая смерть.

О том, чьи косы Марья заметила сегодня в коридорах, она предпочла пока не думать.

Альберт аккуратно отложил расческу, на темном дереве блеснула инкрустация из перламутра и слюдяных пластин. Марья даже не удивилась, снова заметив змей. Приказчик всего на мгновение отвел глаза от ее отражения, и она быстро сказала:

– Но мой брат уверен, что видел ее утром. Ну, в тот час, что можно теперь считать утром.

– Ваш брат вас разыгрывает, юная госпожа. – Альберт обернулся. Золотые глаза слабо мерцали в полумраке, а лицо оставалось непроницаемо спокойным. Марья жадно разглядывала его, ловила малейшее изменение мимики, тень на лице, складку между бровями.

Но Альберт владел собой так, словно и не был живым человеком.

– Допустим, – осторожно согласилась Марья и шагнула ближе, положила ладонь на плечо приказчику. Даже сквозь рубашку и плотный кафтан пробился жар, как от раскаленного металла. – Но вы же не станете отрицать, что и без того поместье полно тайн?

– Только слепец будет отрицать очевидное.

Пальцы Марьи едва заметно подрагивали. Она знала, что безбожно переигрывает, изображая из себя то ли дурочку, то ли роковую женщину, но не могла остановиться – без маски, даже неудобной, уродливой и противной себе самой, она просто не находила сил вести этот разговор.

– Ваш хозяин вряд ли доволен происходящим, – жарко зашептала она, шагнув еще ближе, почти прижавшись к груди мужчины, – приходит навья тварь в человечьем теле и распоряжается его домом и его слугами. Думаю, его уже утомило гостеприимство.

– Вот как? А вы не думаете, юная госпожа, что хозяин может любить… свою родственницу?

– Если бы любил, то уж показался бы здесь, верно? Не уступил бы ей право хозяйничать на торжественном ужине?

– Может, и так. – Альберт склонил голову, с новым интересом рассматривая Марью. – Вы весьма наблюдательны, моя юная госпожа, и делаете весьма… интересные выводы. Не сказал бы, что верные, но интересные.

– А еще ваш хозяин страстный коллекционер, верно? – Марья слегка отстранилась, не спуская взгляда с лица Альберта. – Тайная комната за резной панелью, древние ножи, самоцветы… Ведь наверняка есть вещь, которой ему не хватает и которую сам он получить не может.

Альберт расхохотался, и Марья едва сдержала желание отшатнуться от него.

– С чего вы взяли, – глаза его стали темными, почти янтарными, – что есть хоть что-то, что хозяин мой получить не в силах?

Марья выдохнула, молясь всем богам, чтоб ее догадка оказалась верной.

– Потому что он – Полоз. А столь древние и могучие существа всегда скованы сотнями разных ограничений.

Альберт молчал столь долго, что Марья занервничала, отдернула руку и отступила на шаг. Но он шагнул вслед за ней, снова сблизившись так, что ей пришлось задирать голову, чтоб смотреть ему в глаза.

– Допустим, – очень тихо сказал он, – мой хозяин действительно господин великий Полоз. Допустим, вещь, которую он жаждет, действительно есть. Допустим, вам даже по силам раздобыть ее – и не нарушить договор вашей сестры. Но зачем вам это? Все равно вы не сбежите дальше, чем Змея позволит.

Марья украдкой перевела дыхание.

– Я и не хочу сбегать. Я хочу заключить договор – услуга за услугу.

– Вот как? И что же вы хотите взамен?

– О, – Марья сладко улыбнулась, снова натягивая маску, – то, что и самому Полозу доставит удовольствие, так что со всех сторон ваш хозяин будет в выигрыше. Думаю, только ему, отцу всех змей, будет по силам пробудить мою сестру и вернуть ей ее тело.

Альберт ответил ей улыбкой – такой же приторной и лукавой.

– Я передам ему ваше предложение, но… – Он склонил голову и шепнул ей на ухо: – Я почти уверен в ответе. Ждите, моя дорогая, и ради всех змей – меньше верьте вашему брату!

* * *

Танцующие огоньки свечей не добавляли уюта – только множились в стеклах, расплывались каплями в лакированной столешнице, жадно пробовали темноту короткими язычками. Читать при таком зыбком освещении было невозможно – замысловатая вязь сливалась в узор, резкое начертание букв растворялось в желтизне старой бумаги, словно та жадно поглощала чернила.

Человеческие глаза уже давно бы перестали отличать текст от огненной ряби, и на страницы хлынула бы тьма, жадным прибоем слизывающая чернила.

Но глаза Финиста не были человеческими.

Странная письменность мало походила на ту, к которой он привык, но он вглядывался в буквы из упрямства – и они складывались в слова, смысл которых он не всегда понимал. Но сейчас и не хотел понимать. Белые глаза равнодушно скользили по строкам, пока мысли бродили совсем другими тропами – мертвыми и живыми.

После Нави живой мир был восхитителен. Изменчивый, яркий, зыбкий, полный запахов и вкусов. И Финист первые дни бродил по улицам, с наслаждением упиваясь и терпким запахом пота, и сладковатым – гнили, острым и свежим – хвои и снега. Легкость, безмятежность и свобода – вот как он запомнил то время. Бескрайняя глубина неба над головой и такая же – в груди, когда веришь – все тебе по силам.

Он вырвался из окостенелой стылой Нави, из цепких ее корней, колючих пальцев, удушающих мхов. Он перехитрил лес – и хотел смеяться. Он шутил, улыбался, делясь своим смехом, и его возвращали сторицей.

Он не сразу заметил, что вместо птицы в груди осталось неровное пустое место, словно клок выдрали, а рана даже не кровоточит – нечему. Ни страха, ни отчаяния не было – только недоумение и тоска. Боль пришла позже, и больше он не смотрел в небо.

И не заметил, когда оно треснуло, впуская иссушающее дыхание Нави.

С другой стороны живого мира стало легче – за обманами и туманами мира-на-пороге легко потерять себя, а тоску и горе – и того легче.

Финист не помнил, когда заметил, что все еще мертв. И что живой мир отторгает его, безжалостно и равнодушно. Мечта, столь сладкая и яркая, что дарила надежду даже в самый темный и тоскливый час, обернулась даже не кошмаром – крахом и пустотой.

Но еще оставались вкусы и запахи, жаркое и пыльное дыхание лета, колкая ледяная дробь осенней мороси, мягкое прикосновение снега. Финист ни о чем не жалел – у него оставалась свобода, пусть калечная и бескрылая.

А потом из-за дурной девчонки (из-за собственной недальновидности) не осталось и ее.

Он перевернул страницу, сморгнул, и строки снова расплылись в нечитаемую вязь. Его это не волновало – все равно в книгах не было подсказки, как вернуть крылья или сбежать из удушающих колец Змеи.

Одна из служанок проскользнула в библиотеку, поставила перед ним на стол поднос с чаем.

– Вы пропустили обед, благородный господин. Приказчик велел принести вам чай и спросить, спуститесь ли вы к ужину?

Финист не поднял глаз. На периферии зрения мелькнули белые руки, аккуратно наполняющие тонкостенную чашечку, темная ткань сарафана. Мелкие язычки огня колючими отблесками рассыпались по темным волосам, заплетенным в тугие косы.

Финист вскинулся и схватил ее за руку прежде, чем она успела отойти. Старая бесценная книга съехала с его колен на пол и захлопнулась, выпустив облачко пыли, но до этого ему не было дела.

– Ничего приказчик тебе не велел, верно? – сухо уточнил он, не спеша выпускать руку женщины, застывшей в неудобной позе. – Он вообще в тебя не верит.

Аксинья грустно улыбнулась и чуть повела плечом, легко и изящно высвободив руку из цепкой хватки Финиста. Уходить она не спешила.

– А разве важно, во что он верит? Он верит в мою смерть, но разве я сейчас не перед вами? Разве рука моя не была теплой?

Финист усмехнулся.

– Сложно не верить в то, что своими глазами видел. Например, твое срезанное лицо.

Аксинья вздрогнула, против воли коснулась кончиками пальцев щеки, но быстро взяла себя в руки.

– Я верю в то, что я жива. Может, потому и жива.

– Если бы верой можно было победить смерть… – Финист перевел взгляд на одну из свечей, и та погасла под его взглядом, последним вздохом выпустив струйку серого дыма. – Или хотя бы что-нибудь менее… окончательное.

– Может, и можно, господин. – Аксинья присела у ног Финиста за книгой, и он коснулся ее щеки, провел пальцами по коже, схватил подбородок. Она замерла покорно, ни возмущения, ни удивления не нашлось в спокойных глазах, серых и глубоких, как отражение пасмурного неба в неподвижной воде.

Финист повернул голову Аксиньи сначала в одну сторону, затем в другую. Он и сам не знал, что хотел найти: шрамы? Чужие косы, вплетенные в собственные – короткие – волосы? Доказательство того, что она воскресла или что и вовсе – в луже крови лежала не она?

Он выпустил ее и откинулся на спинку кресла, запрокинул голову.

– Даже если можно, – в его голосе усталость прозвучала пополам с иронией, – ты, конечно же, не расскажешь.

– Разве я могу что-то утаить от господина в ответ на прямой вопрос?

Пальцы болели от желания вцепиться ей в плечи и трясти, трясти до тех пор, пока она не перестанет издеваться – с серьезным видом и теплом в глазах. Нет издевки больнее, чем та, что скрыта под маской заботы и участия.

Но спокойствие в ее голосе манило сладостью надежды, огнем далеким, теплым и зыбким. Финист знал, как легко такие огни обращаются болотными свечами, заманивающими в самую глубокую топь. Но он уже и так увяз по грудь, разве есть еще что терять?

Медленно, взвешивая каждое слово, он спросил:

– Говорят, нет ничего прочнее родства избранного по доброй воле. Разделенная кровь, разделенная судьба – что может связать прочнее? Веревка, брошенная тебе в топь, рука помощи в самый темный час. Но когда веревка обращается удавкой или камнем на шее, ее можно перерезать. Руку, тянущую вниз, оттолкнуть. Но что делать с родством?

– Все изменить можно. – Аксинья поднялась, провела ладонью по переплету книги, и глубокая трещина исчезла, заросла зеленью сафьяна. – Только какой ценой?

– Ах да, ценой, – Финист искривил губы в болезненной гримасе, лишь отдаленно похожей на улыбку, – которую непременно нужно кому-то заплатить.

– Себе.

Аксинья вернула книгу на полку, заменила потухшую свечу. Свежая, молочно-белая, загорелась сильно и ровно.

– Любое родство порвать можно, – продолжила она тихо. – И не важно, по крови оно или по выбору. Цена одна – предательство. Обмануть, ударить в спину, причинить боль, которую не утишить, нанести рану, которую не излечить. Разбить и сломать, так, чтоб человек, связанный кровью, исчез, изменился безвозвратно.

– Это будет несложно, – хмыкнул Финист, довольно потирая подбородок. – Девчонка и так надломлена и вся в трещинах.

Теперь уже Аксинья поймала в ладони его лицо, заглянула в глаза. Закончила тихо:

– Только помни, предавая сестру, и себя предашь, – отвела глаза и добавила, уже выпрямившись и глядя в сторону: – И не позволяй ей ходить в подвал. И, ради всех змей, сам его избегай.

Служанка вышла, Финисту почудилось – сквозь дверь, даже не отворив ее. А он остался слушать и слушать, как ее тихие слова эхом дробятся в ушах. Если его так настойчиво предупреждают, значит, в подвал и стоит наведаться. Хотя бы потому, что до этого разговора Финист и не подозревал, что в поместье есть подвал.

Чай на вкус был жгучим, как боль от потерянных крыльев. Ее и так было с избытком, чтоб смириться еще и с болью от потери свободы.

10

Спящие слуги

Если бы вокруг были не покрытые резными панелями или шелковыми обоями стены, а крупные дикие камни, Марья сказала бы, что она классическая героиня готического романа. В бесконечной мистической ночи ходит по пустому поместью в легком светлом платье, сама подобная призраку среди дрожащего пламени свечей.

Она давно уже сбилась в подсчете дней – свечи горели все время, в каждой комнате, и Марья даже не замечала, кто и когда заменяет их, потухшие и истаявшие восковыми слезами. Она не видела никого, кроме своей новой служанки, но вряд ли та успевала все в одиночку.

Со скуки Марья ощупала все резные панели и странные завитушки на стенах, подергала все подсвечники и даже разбила несколько ламп – случайно, конечно. Но тайных комнат, вроде той, что пряталась за библиотекой, она больше не нашла. Не то чтобы это сильно ее огорчило – процесс занимал Марью гораздо сильнее результата, но с каждым подобием дня становилось тяжелее просыпаться и заставлять себя делать хоть что-то.

Тьма, даже расцвеченная тысячей огоньков, подтачивала волю. Все чаще Марья замирала, глядя в никуда, словно грезила наяву, но не могла потом даже вспомнить эти грезы. Приходила в себя, когда воск со свечи в руках начинал стекать на пальцы – или когда свеча и вовсе потухала. Наверное, ей стоило бояться темноты – особенно здесь, где правила обыденного и привычного мира вывернулись наизнанку, особенно сейчас, когда она знала, что монстры существуют.

Но страха не было. Даже не потому, что холодной удавкой по горлу скользило напоминание, что Змея присматривает за ней. Не было сил бояться. Не было сил бороться. И терять тоже уже нечего было.

Марья понимала: сколько бы свечей она ни зажгла, внутри все равно останется темно – даже темнее, чем в забытых уголках поместья.

Воск в очередной раз обжег пальцы, и Марья вздрогнула, выныривая из мрачных мыслей. Свеча в руке оплыла и стаяла почти наполовину. Стоило поискать подсвечник или лампу, но их как кот языком слизнул. Остались только массивные канделябры, настенные светильники и редкие люстры, рассыпающие множество стеклянных бликов. Красиво, но с собой не возьмешь.

Марья фукнула на огонек, и тот погас, расчертив мрак серой ниточкой дыма. Несколько минут Марья ждала, когда глаза привыкнут к темноте, а потом шагнула в арку на хозяйственную половину.

Темнота здесь казалась прозрачнее, словно сами стены светились. Покрытые гладкими деревянными панелями, они тянулись и тянулись вперед, пока не таяли в темноте, словно терялись в зеркальном коридоре. Неестественная тишина ударила по ушам, и дыхание тут же сбилось. Марья схватилась за стену, провела пальцами по теплому шершавому дереву, успокаивая себя, возвращая себе точку опоры в реальности, и пошла вперед. Ей и раньше казалось, что с этой частью поместья что-то неладно, но только теперь она осознала, что флигель был едва ли не больше самого дома.

Без дрожащего огонька свечи мир казался даже более плотным и реальным, словно тени перестали обманывать своей пляской. Вместо десятков запертых дверей – гладкие стены, неожиданные, непредсказуемые повороты, лабиринт, похожий на кошмар. Марье приходилось прислушиваться, чтоб уловить свое дыхание или звук шагов.

Кухню она нашла быстро – гораздо быстрее, чем когда бежала на визг. В очаге горел низкий трескучий огонь, в нескольких жаровнях тлели угли, расточая густое тепло и сухой пряный запах. На полу даже темного пятна от крови не осталось. Аксинья упоминала кухарку – интересно, где она? Спит? Не боится ли проводить у плиты и очага дни, помня, что совсем рядом срезали лицо Аксиньи?

Маленькую дверь Марья обнаружила случайно – ярче вспыхнули угли в жаровне, алый свет пятном лег на стену, а черная щель приоткрытой двери раной разрезала его пополам. Марья бесстрашно толкнула ее, и следующий коридор оказался полным света – яркого, чистого, почти дневного. Ей пришлось долго тереть слезящиеся глаза, прежде чем свет перестал слепить ее.

Здесь не было ни окон, ни светильников – нестерпимо-белый свет просачивался сквозь щели в деревянной обшивке стен, сквозь стыки плит и трещины в камнях. И он не грел. Марья поднесла ладонь к лучу, прорезавшему воздух яркой спицей, и он пробился сквозь пальцы красноватым сиянием.

Тонкий трусливый голосок внутри звенел, что уж здесь-то точно лучше не находиться. Бежать, непременно бежать со всех ног, прочь! Но любопытство и скука оказались сильнее.

Очередная дверь выдала себя лучом света сквозь замочную скважину. Она отворилась легко, стоило только толкнуть створку. Словно Марью здесь ждали.

Раньше это было людской – кровати еще угадывались под белыми пыльными пологами, несколько распахнутых сундуков громоздились в углу. Сейчас здесь было пустынно, как в склепе, и Марья в глубине души догадывалась почему. Она прошлась по комнате, одно за другим сдергивая покрывала из грубого жесткого холста.

И не удивилась, когда с одной из кроватей ткань сползла, обнажив каменные тела.

Они походили на спящих людей – умиротворенные лица, серые прожилки на висках и запястьях венками проступали сквозь кожу. Закрытые глаза, чуть приоткрытые губы – Марья затаила дыхание, словно могла их разбудить. Некоторые лица казались знакомыми – кажется, она видела их, когда поднялась суета из-за появления Змеи.

«Пока хозяина нет, весь дом спит, слуги спят», – вспомнила Марья слова Аксиньи. Вот, значит, как они спят.

Она прошлась вдоль кроватей, сдергивая оставшиеся простыни, словно надеясь найти одно-единственное тело. И нашла его.

Тело Аксиньи.

Вырезанное из серого мрамора, оно повторяло ее с такой тщательностью, что Марья могла разглядеть каждый волосок в косах. Только вместо лица осталась оплавленная маска. Марья провела кончиками пальцев по волосам мертвой служанки, прощаясь с нею, удивленно потерла пальцы – камень был теплый.

В череде тел оставалось еще одно укрытое, лежащее в стороне от остальных. Марья сдернула покрывало и с него – и замерла с тканью в руках. Последним оказался Альберт, такой же каменный и бесцветный, как и остальные. Только глаза у него были открыты. Марья склонилась над ним, с удивлением разглядывая искусно обозначенную резцом радужку и зрачок – круглый, как у обычного человека.

«Все спят, кроме приказчика – чтоб, значит, был всегда тот, кто нас разбудит».

Но вот же он, тоже спит. Или просто похож? Марья нахмурилась, все сильнее осознавая, что увязла в паутине загадок поместья и с каждой новой деталью все сильнее и сильнее запутывается в липких нитях. И лучше бы уйти, выкинуть каменные тела из головы, но дотянуться до ответа жизненно важно, словно от него зависит… все.

Перед тем как уйти, Марья укрыла тела, и в воздух взлетело облачко пыли, белой пудрой заискрившейся в безжалостном свете. Дверь за собой Марья прикрыла со спокойным сердцем – стоит ли печалиться по камню? Она и раньше не горевала по служанке и стыдилась этого до боли в стиснутых зубах, теперь же стыд схлынул.

Даже если эта комната – всего лишь иллюзия или сон, Марья все равно была благодарна, и не важно кому: самой непостижимой усадьбе или Змее, плетущей чары на грани яви и сна.

И она совсем не удивилась, когда из светлого коридора вышла в ночные комнаты совершенно не там, где входила.

Кажется, это была та самая тайная комната, которую она так искала. Тихая спальня, рабочий стол у окна, неприкаянно пустой шкаф и зеркало. Огромное черное зеркало от пола до потолка, неровное, в мелких щербинах, с рамой-узором из грубых и необработанных кусков лазурита и малахита, в которых издали угадывались крупные листья.

Марья шагнула навстречу изуродованному отражению, скорчила рожицу. Отбарабанила по гладкой каменной поверхности простенький ритм и хотела уже уйти, когда смутная тень в глубине зеркала дернулась и двинулась ей навстречу.

Первым желанием было отскочить прочь и обернуться, но Марья только пристально уставилась на нее, с наслаждением отмечая, как быстрее и быстрее стучит сердце, как ярче разгорается в груди любопытство, растапливая ледяную корку осторожности и послушания. Марья гадала – тень есть только в зеркале? Или и за ее спиной тоже? Что она сделает – сомкнет длиннопалые ладони на ее шее или только посмотрит из-за плеча, позволяя себя запомнить, чтоб потом вернуться в предрассветном кошмаре?

Азарт согревал – только прижав ладонь к камню, Марья ощутила, как же холоден он и горяча ее кожа. Кажется, в темной глубине зеркала мелькнули отсветы огоньков, но Марья не могла и не хотела оторвать глаз от тени. Она подошла к самой границе, захлестнула отражение, слилась с ним, как призрак сливается с телом, – и в следующий миг на месте Марьи отразилась усталая немолодая женщина с темной косой и зелеными глазами.

– Зачем ты зва… Стой. Ты не Полоз.

Ее голос был похож на шорох камней, осыпающихся в бездну. Она нахмурилась и слегка отстранилась.

– Я не Полоз, – с улыбкой согласилась Марья, внимательно разглядывая нежданную собеседницу. – Я его любопытная гостья.

Слабая улыбка тронула тонкие губы женщины.

– И потому ты в его покоях без приглашения и дозволения?

– Можно и так сказать. Но вообще я просто заблудилась. Нравится мне, знаете ли, заблуждаться.

Зеленоглазую почему-то хотелось развеселить – непременно, любыми средствами, словно кто-то нашептывал Марье на ухо, как это важно.

– Смелая девочка. Но лишь потому, что глупая. Разве ты не боишься, что хозяин тебя здесь застанет?

Марья заставила себя оторвать взгляд от зеленоглазой и демонстративно оглядеться.

– Хм, что-то мне подсказывает, что хозяин в длительном отъезде. Но даже если он внезапно вернется – я была бы рада наконец с ним познакомиться. В конце концов, это просто невежливо – жить в его доме и ни разу с ним не встретиться!

Женщина в зеркале удивленно приподняла брови:

– Ты так уверена в том, что он не причинит тебе вреда…

– Здесь я в безопасности, – последнее слово Марья выплюнула с отвращением, – и знали бы вы, как это меня раздражает!

Зеленоглазая прищурилась, хитро, как лисица, приоткрыла рот, но не успела и слова сказать – ее взгляд скользнул над плечом Марьи, и она тут же отступила от границы зеркала, растворяясь в темной глубине. Осталось только отражение в щербинку и легкое разочарование.

Марья обернулась как раз вовремя, чтобы нос к носу столкнуться с Аксиньей – живой Аксиньей, той, за которой пытался проследить Финист. От своей каменной копии она отличалась только целым лицом.

– Госпожа? – Служанка удивленно приподняла брови. – Вам не стоит здесь находиться, это может рассердить хозяина. Позвольте мне проводить вас.

Марья не сопротивлялась, пристально рассматривая лицо крепостной. Кажется, та вовсе не изменилась: то же терпение и спокойствие, тот же равнодушный взгляд.

– Как ты себя чувствуешь? – Марья схватила служанку под локоть, подстраиваясь под ее шаг и продолжая заглядывать в лицо.

– Как обычно, госпожа. Вам не следует беспокоиться о моем состоянии.

– Ну, это я сама решу, – фыркнула Марья, – о чем беспокоиться, а о чем – нет. Для убитой ты вполне сносно выглядишь, вот я и спрашиваю: а чувствуешь себя как?

Аксинья вздрогнула, оглянулась удивленно:

– О чем вы, госпожа?

– Некоторое время назад тебя нашли на кухне со срезанным лицом. Не самое приятное зрелище, должна признаться.

– Это… странная шутка, госпожа моя.

Марья остановилась, развернула служанку к себе и долго вглядывалась в ее потемневшие глаза. Реальность снова дробилась и отражалась друг в друге, путая игрой отражений. Марья гадала, нахмурившись, – перед ней не Аксинья? Не та Аксинья? Или поместье вернуло ее, стерев память?

Марья только в одном была уверена – в том, что видела своими глазами. В теплой каменной статуе без лица. В липкой луже крови, в которой испачкала туфли.

Чуть помедлив, она убрала руки и покачала головой:

– Да, это дурацкая шутка, Аксинья, извини. Не стоило ждать, что ты тоже над ней посмеешься.

В тишине они дошли до малой гостиной, в которой едва слышно тренькала музыкальная шкатулка. Аксинья настойчиво усадила Марью в кресло, подвинула к ней несколько ламп, и разноцветные пятна света рассыпались по ее рукам и платью.

– Я принесу вам чай, госпожа. Вам следует больше отдыхать.

Она тихо растворилась в темноте. Мелодия замедлилась и через несколько мгновений замерла на середине такта, и тишина прозвучала чудовищным диссонансом, но Марья этого даже не заметила. Она смотрела и смотрела вслед Аксинье, вспоминая ее слова и выражения лица.

Вспоминая ее яркие и теплые глаза.

* * *

Альберт окинул мрачным взглядом тела, спеленатые темным и вязким сном, поморщился.

– Ваши аппетиты, безмерно чтимая родственница, начинают пугать моего хозяина.

Она подошла ближе, встала за его спиной, и приказчик дернулся, хоть девушка и была ниже его ростом. Он мог бы скрутить ее – легко, даже быстрее, чем она сама поймет, что происходит.

Но потом она бы поглотила его – как и любую из змей. Ведь все они, так или иначе, родом от нее и к ней вернутся.

Жаль, это не могло ее насытить, иначе он легко бы отдал ей на растерзание любую из своих прислужниц-змеек.

– Поверь мне, друг мой, – ее голос звучал сухо и спокойно, и это волновало больше, чем прямо высказанная угроза, – голод этого тела может испугать сильнее.

– Неужели его способны утолить только… они? – неохотно уточнил Альберт. Он пытался торговаться, а значит, уже смирился. – Небезопасно каждый раз посылать охотников в верхний мир, трое уже не вернулись. Право слово, мне легче было бы отдать тебе их самих!

Она только сухо рассмеялась.

– Меня мало интересуют камни.

Она исчезла так же незаметно, как пришла, и Альберт снова остался один среди нескольких спящих тел.

С каждым часом договор с древней Змеей утомлял и пугал все больше и больше.

* * *

В спальне Марью ждал еще горячий чай на столе и книга на кровати, заботливо раскрытая на развороте с ярким чернильным рисунком. Марья подхватила ее, по коже скользнули металлические уголки на окладе, страницы едва колыхнулись, словно крылья. Марья уложила книгу на стол, поднесла ближе канделябр со свечами и склонилась над разворотом, опасаясь даже случайно коснуться бумаги: такой тонкой и старой она была, казалось, дотронься – и она обратится в прах, только на пальцах след останется.

Даже в слабом свете свечей рисунок сиял густой небесной лазурью. Тонкий браслет, даже без узора, – неприметная безделушка, но чем дальше Марья разглядывала его, тем быстрее билось ее сердце. Рука дрогнула, свечи качнулись совсем рядом с бумагой, и капля воска сорвалась на страницу. И из-под нее во все стороны лучиками брызнули чернильные линии, стирая неразборчивую вязь текста, изменяя рисунок. Словно дрожь прошла по браслету, словно чешуйки поднялись и легли обратной стороной – черной.

И новые буквы проступили под ним. Отрывистые, небрежные, совершенно не похожие на прежние – изящные, с обилием завитушек.

«Сделка заключена».

11

Трапеза

Утром комнаты заливал слабый серебристый свет, призрачный и скудный. Марья несколько минут стояла у окна, прижавшись к стеклу, но так и не увидела неба, только проступающие из темноты очертания деревьев и амбаров.

Змея вернулась в поместье, и Марья никак не могла разобрать, что она теперь чувствует.

Гнева и раздражения, пожалуй, было больше всего, они грели ее, подстегивали, не позволяли сдаться и опустить руки. Какой бы древней ни была та тварь, как смела она отбирать у Ани столь многое, если о цене они не уговаривались? Она только притворялась заботливой и понимающей, а по сути – лживая навья тварь, как и все они! Так и чесались пальцы испортить ей игру, найти лазейку в договоре, обернуть его против Змеи – а потом смеяться от злобы и счастья!

Но чтобы нарушить правила, сначала их нужно изучить.

Ногти впивались в подоконник, а на лице Марья удерживала уже привычную маску идеальной сестры, тихой, понятливой и смиренной.

Но больше всего злило непрошеное, слабое чувство благодарности, подлым ужом вползшее в сердце, – за наконец-то наступивший рассвет.

На скрип двери Марья не обернулась, продолжила наблюдать, как медленно светлеет за окном, как расплывчатый монохром постепенно обретает резкость, а вслед проступают цвета.

– Она вернулась еще посреди ночи, ты знаешь? – Голос Финиста звучал почти безмятежно, словно он обсуждал погоду или что подадут на завтрак. – Я видел, как она вошла.

– Дай угадаю. – Марья наконец обернулась к нему, скрестила руки на груди. – Еще ты увидел дверь, которой раньше не было.

Финист прищурился недоверчиво:

– Ты знала. Откуда и почему не сказала раньше?

Марья пожала плечами, но глаз не отвела – ее раздражения хватало, чтоб выдержать тяжелый взгляд побратима и вернуть ему недовольство сторицей.

– Аксинья рассказала. Не дергайся, еще перед тем ужином… до своей смерти. Сам понимаешь, удрать бы мы все равно не успели, а после ужина двери снова исчезли.

– Двери?

Финист прошелся по комнате, заглянул в книгу на столе – там остались только гладкие строки былин, – прислонился к стене рядом с Марьей. Ей не хотелось смотреть на него снизу вверх, и потому она снова обернулась к окну, изображая, что поглощена пейзажем.

– Одна – в мир людей, другая – к горе, – чуть нараспев произнесла Марья, вспоминая рассказ служанки. – Ты уверен, что точно поймешь, в какую дверь вошла Змея?

– Что?

Марья тихо рассмеялась.

– Ты же пришел предложить побег, верно? Наверно, уже разнюхал, что наша гостеприимная хозяйка и верный Альберт чем-то заняты, обрадовался, что двери распахнуты… Так вот, ты уверен, что дверь, которую ты видел, ведет в мир людей?

Финист поморщился, но признался:

– Теперь уже нет. – Он бросил мрачный взгляд за окно, где медленно таяла чернота длинной ночи, и пробормотал: – И мало времени выяснить, что это за дверь. И что за гора.

– Не думаю, что что-то хорошее.

Они помолчали, и чем дольше длилась тишина, тем сильнее Марья нервничала. У нее был план, у нее был договор, и теперь нежеланный побратим ей мешал. Забавно: всего несколько дней назад она хваталась за него как за последнюю соломинку, а теперь он стал кандалами на ее ногах.

Финист, словно что-то почуяв, коснулся ее подбородка, заставил посмотреть ему в лицо.

– Дело в том, что ты не хочешь уходить, – его шепот звучал почти нежно, но от него волосы на затылке вставали дыбом, – на что-то еще надеешься. Не так ли, маленькая сестрица?

– А что мне еще остается? – Марья улыбнулась, не отстраняясь. – Ты хочешь убить Аню, я – спасти. Оба не знаем, сработает это или нет, освободит нас или нет. Вполне может оказаться, что Змее, чтобы держать нас здесь, тело сестры не обязательно.

Финист помолчал, в задумчивости поглаживая большим пальцем подбородок Марьи. Ледяные искры пробегали по ее коже.

– Ты и вправду веришь, что еще можно что-то исправить? – тихо уточнил он. – После того, что видела?

Марья помолчала, вывернулась из пальцев Финиста. Она не хотела признаваться, что и сама себе не верит. Это как в Деда Мороза и прочие чудеса – до определенного возраста простительно, а потом тебя засмеют. Остается только самой их творить.

– Ты ведь просто не можешь уйти без меня, так? – с легкой насмешкой уточнила Марья. – А знаешь, я бы и сама не отказалась разорвать нашу связь. Думаю, тебя бы это порадовало. Но что-то мне подсказывает, что сам ты к этому точно не стремишься – боишься, что тебя обратно в Навь утащит.

– Возможно, я просто не хочу это проверять? – Финист все еще улыбался, но воздух между ними едва не трещал от напряжения. – Сложно признать, но даже твое общество приятней навьего леса.

В дверь резко постучали, и они оба поморщились и тут же натянули на лица одинаково милые и мирные маски. На пороге комнаты ярким пятном возник Альберт, ослепительно улыбнулся:

– А, благородные господа мои! Славно, славно, что вы оба здесь! Расчудесная моя Марья, ваша величественная сестра желает видеть вас. Она ждет вас в зимнем саду. А вы, господин мой, помнится, заинтересовались коллекцией моего хозяина. Спешу обрадовать вас, нынче ночью он прислал пару весьма занимательных экземпляров. Не желаете ли взглянуть?

Финист только дернул уголком губ в ленивой попытке изобразить усмешку.

– Почту за честь. – Он кивнул Альберту, и тот отступил за порог, почти исчезнув в сумраке коридора, маяча там рыжеволосой тенью. Он поджидал Финиста и явно не собирался уходить без него.

Мертвый сокол прикрыл глаза на мгновение, но все же шагнул к дверям. Проходя мимо Марьи, коснулся ее плеча, шепнул на ухо:

– Подумай о моих словах и подумай, чем рискуешь. Ты же не хочешь, чтоб снова повторилась история с торговцем?

Марья дернулась, но промолчала, ей нечего было возразить.

Весь ее план строился на домыслах и надежде, за неимением более прочного фундамента они тоже подошли. Но что, если Полоз обманет ее? Заключать сделку через третьи руки – глупость и сумасбродство, и еще бóльшая глупость – обещать раздобыть вещь, о свойствах которой Марья и понятия не имеет.

Она снова выглянула в окно, в розоватое рассветное марево. Марье нужна была дверь к горе – ей удалось отыскать в одной из книг упоминание браслета, но разобрать в старом тексте она смогла только то, что браслет был то ли утерян, то ли оставлен где-то там. Марья помнила, какой страх мелькнул в голосе Аксиньи, когда она упомянула гору. Жаль, Марья не догадалась расспросить ее поподробнее.

Хромая логика, но за неимением других догадок…

В дверь проскользнула тихая служанка, быстро помогла одеться. Дрожащим голоском предложила завтрак – чай и воздушные булочки с вареньем, но Марья только отмахнулась. Она не помнила, когда она ела, но голода не было.

На этот раз было тихо: поместье проснулось, но осталось опустелым и погруженным в сумрак. Свечи еще горели, их язычки в предрассветном серебре почти растворялись, редкими белыми мотыльками отражались в стеклах. Марья не заходила в зимний сад после экскурсии, что провел им Альберт, но еще хорошо помнила путь туда – через галерею и по стеклянной лестнице вниз. Мимо портретов и пейзажей она шла, не поднимая глаз от пола, – в лживом полумраке картины оживали, глаза неизвестных людей следили за ней, а деревья на картинах качали ветвями среди бесконечного штиля масляных красок.

Стеклянные ступени тихо звенели под ногами, нечего было и думать спуститься в зимний сад незамеченной. Марья поежилась, она и забыла, как здесь влажно и зябко. «И почему я не взяла шаль», – рассеянно подумала она, оглядываясь. Среди холодных каменных цветов темнота еще растекалась лужами, не спеша уступать место свету.

Марья растерла озябшие ладони и медленно пошла вперед, отводя от лица тонкие слюдяные лепестки и обходя резные листья папоротника из малахита. Густую тишину каменных цветов нарушали только ее шаги.

Под просветом среди плетей вьюна она остановилась, подставила лицо слабому серому лучу.

– Неудивительно, что ты меня позвала сюда, – произнесла она тихо, не сомневаясь, что Змея ее услышит. – Каменные цветы, которые живут и цветут без света, – идеальное подобие жизни. Как и все в этом поместье. Я здесь такой же каменный цветок.

– Я позвала тебя сюда не поэтому.

Марья заметила ее, только когда она заговорила. Змея наконец сменила одежду Ани на черный брючный костюм, строгий и неприметный, даже не угадать, из какой он эпохи. Светлая коса, все еще переброшенная вокруг шеи, в темноте казалась висельной веревкой.

Марья только вздохнула. Это создание мыслило совершенно дикими категориями и попросту не понимало того, о чем говорила Марья. Не понимало разницу между поместьем черт знает где и всем миром: «Ты же все равно бóльшую часть жизни прожила в одном доме, на одном месте. Так какая тебе разница?»

– Тогда зачем ты меня позвала? – Слова прозвучали резче, чем хотела Марья, и она недовольно дернула плечами.

– Убедиться, что с тобой все в порядке. И чтобы ты убедилась, что и с твоей сестрой… ничего не случилось.

– О, меня все еще не выпускают даже во двор, я и так в курсе, что статус-кво не изменился! И если это все, что ты хотела мне сказать, то пойду я, пожалуй, – здесь холодно!

Змея шагнула ей навстречу, на плечи легли ладони – неимоверно тяжелые, и Марья застыла, как мышь в когтях совы.

– Не злись на меня, девочка. – Лицо и голос Змеи остались такими же спокойными и равнодушными, и они не вязались с ее словами. – То, что я делаю, я делаю не со зла. Мне нет интереса держать тебя и твоего брата здесь, но договор вынуждает меня. Я согласилась помочь твоей сестре и теперь обязана следовать обещанию.

– Но если тебе не нравится, – охрипшим от волнения голосом прошептала Марья, заставляя себя не отводить взгляда от неподвижного лица, больше похожего на лицо мертвеца, чем на лицо Ани, – то почему ты следуешь договору? Почему просто не разорвешь его?

Змея улыбнулась – и улыбка в этот раз вышла почти живой и очень грустной.

– Потому что он сильнее меня. Потому что такие, как я, не могут разорвать договор, не могут не подчиниться ему. Договор может быть нарушен, но он сам не позволяет этому случиться.

– Нарушен? Как? – Марья напряглась. Она чуяла – Змея не просто так объясняет ей про договор, когда могла бы просто отделаться очередной отговоркой про безопасность и благо.

В конце концов, Марья была умной девочкой.

Змея отвернулась, подошла к лучу света, под которым стояла Марья.

– Мне не стоило соглашаться, – тихо сказала она, и Марье пришлось задержать дыхание, чтоб расслышать ее слова. – Но соблазн посмотреть на мир, смерти которого я жду и не хочу дождаться, был слишком велик. Я делила сны с твоей сестрой, и тени ее дней манили и будоражили меня, даря нечто такое, чему в темных водах нет имени. И я решила: не будет вреда, если я посмотрю не только сны. Если она станет моими глазами и моими ушами, если она впустит меня…

– Подожди. – Марья прищурилась и даже не заметила, как ее начало трясти. – Ты навязала договор ей? Ты обманула ее?! Ты…

Она сама не заметила, как сорвалась на крик, до боли сжала кулаки, до кровавых лунок в ладони. Она была права, тварь оказалась просто навьей тварью и заслуживала только того, чтоб отправить ее назад, в Навь!..

Змея обернулась, коснулась кончиками пальцев щеки Марьи, не замечая ярости, горящей в ее глазах.

– Я подсказала ей выход из ловушки, в которой она оказалась, вот и все. Да, решение ее было в моих интересах, но боюсь, другой исход, который устроил бы ее, не устроил бы тебя. – Она говорила медленно и спокойно, и Марья чувствовала, как с каждым ее словом злость испаряется, тает, как свеча, оплавляемая слишком сильным для нее пламенем. – И она сама попросила меня о помощи. Она попросила о помощи и не назначила цену, только условие – твою безопасность. И она уже расплатилась – а потому нарушить договор не может. Нарушить его могу только я – не выполнив обязательств.

Марья облизнула губы, уточнила тихо, сама не веря, что Змея буквально впихнула ей в руки подсказку:

– То есть если я не буду в безопасности?

Змея поймала ее взгляд, и Марья захлебнулась чернотой, как тогда, когда Змея забрала их с площади изнаночного города.

– Нет. Если с тобой случится… что-нибудь. А я не сумею тебя уберечь.

Марья отрывисто кивнула, показывая, что поняла Змею. Поняла даже больше, чем та хотела сказать.

– Тогда Аня вернется?

– Да. Я верну все, что забрала у нее. Но будет ли она рада сама вернуться?

Марья уставилась на ладони, размазала выступившие капельки крови из-под ногтей. На этот вопрос она отвечать не хотела. Она долго молчала, подыскивая самый последний, самый правильный вопрос, но так и не могла его найти, и головоломка рассыпалась в ее руках.

Наконец она спросила:

– Есть ли предел твоим силам? Есть ли то, что ты сделать не можешь?

– О, – кажется, Змею приятно удивил этот вопрос, – конечно есть. Я не могу повернуть время вспять. Я не могу смерть обернуть жизнью. И отныне не могу сделать то, что может повредить тебе, пусть и своими последствиями.

Марья нервно усмехнулась, только сейчас понимая, насколько же Змее самой невыгоден ее договор – всего лишь из-за расплывчатой формулировки.

Змея мягко взяла ее ладони, перемазанные в крови, провела над ними рукой, и темные струйки воды пробежали по коже, смывая разводы и пятна.

– И не стоит себя винить, что попалась в чужую ловушку. И побратиму винить себя не позволяй. Ваш путь все равно закончился бы здесь – просто позже. Когда договор вынудил бы забрать тебя из привычного мира, ибо безопасности в нем нет.

Марья поежилась и, едва темная вода исчезла с ее ладоней, тут же спрятала их под мышки. От горького запаха засвербело в носу.

– Не могу сказать, что это приятно слышать, – пробормотала она, отводя глаза.

Змея уже ничего не ответила, а когда Марья снова вскинула глаза – ее уже нигде не было.

* * *

У своей комнаты Марья столкнулась с Аксиньей – та спешила куда-то, постоянно оглядываясь назад, и, не заметив Марью, толкнула плечом к стене. Тут же отпрянула, глаза виновато расширились:

– Ох, простите, госпожа! С вами все в порядке?

И, хоть в ее голосе звучало искреннее волнение, Марья заметила на ее лице тень страха. Даже поддерживая пошатнувшуюся Марью за плечи, служанка постоянно оглядывалась и прислушивалась – словно за ней гнались.

– Со мной-то да, а вот с тобой?

Аксинья поспешно отвела глаза и промолчала, и в тишине Марья расслышала четкий стук каблуков по дереву – неторопливый, уверенный и очень знакомый.

Альберт.

Сама себе удивляясь, Марья распахнула дверь в комнату и дернула служанку за собой, приложив палец к губам. Аксинья замерла на одно мгновение, в теплых глазах одно за другим промелькнули удивление, недоверие и благодарность, а затем она бросилась вслед за Марьей и прижалась спиной к стене. Дверь изнутри не запиралась, Марья нервно оглядела спальню и не придумала ничего лучше, чем придвинуть вплотную столик.

Снова сделав знак Аксинье молчать, Марья бросилась на кровать и начала демонстративно громко всхлипывать.

У двери неторопливые шаги Альберта замедлились, затем раздался уверенный стук. Аксинья, кажется, даже дышать перестала.

– Госпожа моя Марья? У вас все в порядке?

– Да! – Марья демонстративно громко шмыгнула носом и продолжила всхлипывать. Намек оказался слишком тонким, и приказчик не спешил уходить.

– Но я слышу, вы плачете, – вкрадчиво и сладко произнес Альберт. – Позвольте мне войти и помочь вам…

– Я никого не желаю видеть!

– Но, госпожа…

– Я только что говорила с сестрой, герр Альберт. Неужели вам не ясно, что единственное, чем вы можете мне сейчас помочь, – это убраться прочь?

Он замолчал, но не ушел, и Марья продолжила наигранно всхлипывать, растирая глаза. Дернулась ручка, дверь стукнулась об столик, и тот покачнулся.

– Впустите меня, Марья. – На этот раз голос Альберта стал холоден и жесток. – Мне нужно войти.

Марья подскочила к двери.

– Зачем, Альберт? – зашептала она, пытаясь сильнее прижать стол и захлопнуть дверь. – Неужели вы хотите, чтоб мне стало еще хуже?

Он замер, даже, кажется, отступил от двери. Сказал доверительно:

– Я не хотел вас зря волновать, госпожа моя Марья, но… в поместье чужак, и я ищу его. Я слышал его в этой части дома…

– И поэтому вы хотите вломиться в мою комнату и поискать под кроватью? – Марья даже не пыталась удержать сарказм. Альберт хмыкнул:

– Ну что вы! Искать под кроватями молодых девушек в высшей степени недостойно! Ведь можно и найти того, кого она там прячет, а девушкам всегда надо дать возможность сохранить лицо и репутацию! Нет, моя юная госпожа, я боюсь, чужак притворяется одним из слуг…

– Я одна, – резко оборвала его Марья. – И я все еще хочу поплакать в одиночестве.

Альберт замолчал, и спустя несколько тяжелых, безумно долгих мгновений дверь закрылась. Затаив дыхание, Марья слушала, как удаляются шаги. Только когда они совсем стихли, она махнула рукой Аксинье и предложила присесть рядом на кровать.

– Это тебя он чужаком считает? – всхлипнула Марья, хотя можно уже было и не рыдать напоказ. Но остановиться не получалось.

Служанка кивнула, стиснув руки под передником. Прошептала еле слышно:

– Спасибо, госпожа. И… мне уйти?

Марья и не услышала ее слов. Ее догнал ужас от слов Змеи, жуткое осознание безвыходности и беспомощности. Не обращая внимания на Аксинью, Марья забилась с ногами на кровать, сжалась в комок. Но заплакать не смогла. Горло пережимало от колкой ненависти к себе.

– Госпожа?

Мягкая рука коснулась щеки, отвела с лица волосы, и Марья только затряслась сильнее. Слезы горели в груди, грозя растопить ледяную темницу монстра, единственное, в чем Марья находила успокоение.

Теплые руки осторожно подняли ее, как пушинку, прижали к мягкой груди, коснулись спутанных волос. Если не открывать глаза, можно подумать, что Аня пришла утешить. Если зажмуриться еще сильнее, до белых искр и головокружения, то можно убедить себя, что это мама – та, давнишняя, настоящая, еще не потерявшая ни отца, ни себя.

Аксинья больше ничего не сказала, и ее молчание достраивало иллюзию, в которую Марья спряталась, как под одеяло.

И только тогда слезы прорвались наружу.

* * *

Змея больше не показывалась на глаза, но время текло естественным чередом, и это уже было как глоток свежего воздуха после удушливой долгой ночи. Изредка она встречала Аксинью, ловила ее теплый спокойный взгляд, и Марье становилось чуточку спокойнее. Служанка окружила ее ненавязчивой заботой – так, в ее спальне всегда ждал горячий чай с парой пирожных, если Марья замерзала в долгих блужданиях по поместью, рядом обнаруживалась пушистая шаль, а на ужин ей всегда теперь приносили запеченные овощи – единственное, что Марья могла здесь есть без отвращения.

После диалога в зимнем саду тем для размышлений прибавилось, и все они были тяжелыми и темными. Марья искусала губы, но никак не могла решить эту задачку с договором, чтоб в целости остались и коза, и волк, и капуста. Самое обидное, капустой в этой задачке была она сама.

Как вернуть сестру, если единственное, что разрушит договор, – это смерть Марьи? Да уж, Аня за такое решение точно не поблагодарит, с того света достанет, чтобы «фе» высказать!

Жаль, она не спросила, может ли умереть Змея. Но даже если может – вряд ли признается и вряд ли Марье достанет сил убить ее.

И не убьет ли она вместе с навьей тварью и Аню?

Вот и оставалось снова призраком бродить по пустым коридорам, гоняя одни и те же мысли по кругу. Как раз все привыкли, что юная госпожа Марья в глубокой задумчивости куда угодно может забрести и не заметить, а потом стоять, глядя в одну точку и ни на что не реагируя. Очень удобно, когда надо выяснить, что ж это за двери к горе и в мир людей, где они и как отличаются. Пусть уж лучше слуги считают ее блаженной и не прячутся от ее глаз.

Нужную дверь подсказал Альберт, и Марья подозревала, что именно «подсказал», памятуя о сделке с хозяином. Марья даже успела выглянуть в нее, увидела серебрящиеся кроны деревьев, дорогу, усыпанную крупным битым камнем, и темную тень, закрывшую горизонт, ржаво-рыжую в лучах полуденного солнца.

Осталось только улучить момент, чтоб удрать незаметно.

Идеально бы – отвлечь и Финиста, и Змею, придумать бы еще как.

Побега Марья не боялась, как и того, что ждет ее за стенами поместья. Сложно бояться, когда знаешь, что в любой момент за тобой может явиться древняя жуткая тварь и унести в безопасное место. Ничего страшнее колдовского сна ее уже не ждет, но, если Марья правильно поняла Змею, та не станет мешать, пока жизнь Марьи в безопасности.

План выстраивался хрупкий, невесомый, только дунь – и разлетится на части как карточный домик. Он требовал терпения и выдержки, но вот как раз с ними у Марьи были проблемы. И все же еще несколько дней она тянула время, хоть и понимала – Змея может покинуть поместье в любой день и двери снова исчезнут.

Марья замерла в галерее, с неохотой признавая, что зашла в тупик и нужно просить помощи у Альберта. Приказчик-то точно сумеет отвлечь хотя бы Змею… Один из портретов привлек ее внимание – совершенно незнакомый худощавый мужчина, с тонким носом и сухопарым лицом. Марья поежилась: ее не оставляло ощущение, что глаза у портрета живые и они следят за каждым ее шагом. Но больше ее удивило другое (мало ли у художников хитростей, чтоб картину оживить?): сколько она ходила по галерее, а этого лица среди портретов не видела. А вот рама была приметная, с отколотым уголком. Марья нахмурилась: она никак не могла припомнить, что раньше висело на этом месте. Кажется, вообще пейзаж, солнце, встающее из-за гор. И когда только успели полотно заменить?

Что ж, вот и благовидный предлог встретиться с Альбертом…

– Я знал, что найду тебя здесь.

Марья исподлобья уставилась на Финиста. После последнего разговора он виртуозно не попадался ей на глаза, словно чуял, где она, и избегал ее. Сейчас он выглядел непривычно, сменив заношенную рубаху на чистую и надев короткий камзол, щедро расшитый серебряными нитями. Не иначе у Альберта позаимствовал.

– Ты что-то хотел? – сухо осведомилась она.

Финист нахмурился слегка, обернулся к портрету. Спросил как бы между делом, словно они лениво прогуливались после обеда:

– Любуешься на новое приобретение нашего хлебосольного хозяина? Незавидная судьба для непослушного родича – остаться запертым в картине до конца вечности. Удручающая неизменность, из развлечений – только на чужие лица любоваться, да и те надоедают до оскомины. Слуги да приказчик. И мы.

– Что-то я не слышу радости в твоем голосе, – Марья скопировала его светские интонации, – ты же должен мечтать о том, как меня в такую же картину запихнуть. А что? Очень удобно! Точно никуда не денусь, ничего не натворю… А если выбрать формат поменьше, то и с собой можно взять, чтоб вокруг одного места кругами не… летать.

– Спасибо за идею, маленькая сестрица, я обязательно узнаю, можно ли ее осуществить. Но… я хотел показать тебе другое.

– Другое?

Он отвернулся, сдвинув брови, словно сам еще не принял решения и колебался. Портрет отвечал ему напряженным и злым взглядом.

– Да. Считаю, что ты должна увидеть это, маленькая сестрица. – Финист мягко улыбнулся, словно говорил с несмышленышем, но у Марьи мурашки поползли по спине. – Для тебя ведь все это не более чем игра, верно? Все еще веришь, что все устроится само собой и закончится хорошо.

Он покачал головой и снова замолчал. Скрестив руки, Марья ждала продолжения. Он что-то задумал – очевидно. Она быстро обшарила его взглядом, но заметила только потертые ножны, возмутительно старые по сравнению с остальным костюмом. Вот только ножа в них не было.

Холодок пробежал по шее, покусывая кожу, предупреждая. Сразу вспомнились слова Альберта «не доверяйте своему брату».

Можно подумать, она ему раньше доверяла.

– Даже если так, то что в этом плохого? Немного оптимизма нам не помешает, не так ли?

– Оптимизм был бы хорош, радость моя, если б так тебя не слепил.

Марья прищурилась подозрительно, уточнила приторным голоском:

– И потому показать ты хочешь исключительно плохое?

– Плохое? – Финист прямо взглянул на нее, чуть приподняв брови и улыбаясь одними уголками губ. – Можно и так сказать. Но это поможет нам выбраться.

Снова «нам», хоть уже давно было ясно, что никакого «они» нет, а цепь, незримо сковавшая их, мало чем отличалась от каторжной.

– Хорошо, – Марья легкомысленно улыбнулась, протянула Финисту ладонь, – веди.

Кажется, он удивился – она так и не научилась читать его по белым глазам. Ее пальцы он сжал нерешительно, словно боялся случайно сломать.

– Не спрашивай пока ничего.

Сухая фраза прозвучала как приказ, и Марья только с большим любопытством уставилась на мертвого сокола. Что бы он ни задумал, она не боялась этого. Осознание абсолютной безопасности опьяняло, и мир действительно оборачивался игрой, пусть и весьма занудной игрой в шарады. И Финист сам стал такой шарадой, и Марья была готова подыграть ему, лишь бы понять и разгадать его.

В одном она себе не врала – вряд ли ответ ей понравится. Если Финист и был твердым орехом, то ядром его явно была гниль, а не изумруды.

Она даже не удивилась, когда он повел ее в зимний сад, только выпрямилась, заозиралась, словно из любой тени могла выступить Змея. Но в саду никого не было, только золотые полосы солнечного света снова прорезали темноту, облекая листья в желтоватые и рыжие отблески, и Марье казалось, что неживого сада коснулось увядание.

Марья храбрилась, оглядываясь, Финист же был сосредоточен. Он чутко вслушивался в густую влажную тишину и, когда дождался одному ему ведомого знака, кивнул себе. В молчании указал на едва заметную дверь под стеклянной лестницей, потянул на себя, открывая темную пасть за ней и грубые ступени, каменные, едва тронутые резцом. Края их были скруглены, словно огромное тело много-много лет шлифовало их жесткой чешуей.

Из проема дохнуло стылостью и странным тошнотворным запахом, не сладковатой гнильцой разложения, а чем-то еще более мерзким и зловещим.

Марья оглянулась на Финиста, и тот с шутовским поклоном отступил в сторону: дамы вперед. Она еще задумалась, а стоит ли идти в такое явно нехорошее место, но одернула себя, напомнила: что бы ни случилось, она в безопасности.

В худшем случае это очередная дурная шутка Финиста – напугает ее паутиной и пауками, мерзкими многоножками и огромными червями и нахохочется вдоволь. Нет уж, не доставит она ему такого удовольствия! Марья затаила дыхание и шагнула в темный проем.

Она спустилась всего на несколько ступенек, кончиками пальцев касаясь неровной стены, когда пятно сверху исчезло – дверь закрылась совершенно беззвучно. Она вздрогнула, решив, что Финист запер ее здесь, в густой темноте, но через пару заполошных ударов сердца теплая ладонь легла на плечо, и дыхание щекотнуло щеку:

– Что же ты встала? Иди!

И она пошла.

Шаг за шагом вниз, глаза медленно привыкали к темноте, и все сильнее становился мерзкий запах, щипавший горло, и все светлее становилось впереди, и все ярче разгорался в груди огонь упрямства и азарта.

Когда ступени закончились, она чуть не упала, но Финист подхватил ее под руку. Была в его движениях странная забота – забота палача, ведущего узника на казнь.

В конце коридора светлел проем, по грубой каменной кладке, ужасно древней, плясали красноватые всполохи от огня. Терпкий запах дыма почти заглушил мерзкий запах, но теплее не стало – дикие, темные камни источали почти могильный холод. Финист легонько подтолкнул Марью в спину, и она заглянула внутрь, готовая в любой момент отшатнуться и прижаться к стене.

Маленький костер не мог осветить подземный зал, он и горел-то у самого проема, словно вход перегораживал. Или выход. В вязкой темноте за ним деловито подергивалось… что-то. Треск рвущейся ткани, влажное чавканье, алчные, прихлебывающие звуки. Марья прищурилась, вглядываясь в согбенный силуэт, шагнула вперед, к самому огню, и жар дохнул ей в лицо.

Или это кровь прилила к коже, когда она различила светлые волосы, змеящиеся по сгорбленной спине.

Марья распахнула рот по-рыбьи, но ни звука не вырвалось – горло пережало, и крик остался биться внутри грудной клетки запертой обезумевшей птицей. У противоположной стены на четвереньках, по-звериному сидела Аня, жадно вгрызаясь в крупную темную тушу… слишком длинную для зверя. Ни рыка, ни стона, только влажные шлепки мяса, когда она отрывала его зубами и жадно втягивала кровь, все еще толчками бившую из рваной раны.

Она пожирала кого-то заживо.

Марья зажмурилась до красных кругов перед глазами и беззвучно отступила в темноту и холод коридора. Дыхание клокотало где-то в горле, и она не сразу смогла взять себя в руки, чтоб выдавить хоть пару слов:

– Зачем? Зачем ты меня сюда привел?

Теплые ладони снова легли на плечи. Сочувственно. Успокаивающе.

– Вокруг Соколицы слишком много тайн, и тебе самой больно от них. Я решил, что одной тайной должно стать меньше.

Марья зубами скрипнула. Лучше бы были пауки и многоножки.

– Какая мне разница, как питается тварь, забравшая тело моей сестры? Только одним поводом ее освободить больше.

Кажется, она услышала их шепот. Замерла. Неровным, дерганым движением приподнялась на коленях, повела головой, словно принюхиваясь. Пустой равнодушный взгляд мазнул по огню, и она тут же зажмурилась, сжалась на полу, все так же беззвучно и оттого особенно жутко.

Во рту пересохло, и Марья до крови прикусила язык, ощутив, какими жалкими и бесполезными оказались ее слова.

Глаза у Ани были человеческими – безмысленными, пустыми, равнодушными, но человеческими, ничуть не похожими на тьму Змеи.

– Видишь? – Голос Финиста истекал печалью и сочувствием. – Человеческого в ней не осталось. Вот что будет, если ты вернешь ее. Жаль, даже Василиса не смогла ей помочь – было слишком поздно.

– Ты знал? – Марья с трудом вытолкнула слова из пересохшего горла. От привкуса крови во рту тошнило, а отвратительный запах только сильнее бил в ноздри.

– Нет. Поверь мне, нет. Знал бы – увел тебя от нее раньше. Ты ведь рисковала рядом с ней. Неужели ты думаешь, что в таком приступе голода она тебя узнала б?

Марья зажмурилась и резко выдохнула:

– Да.

Хотя в глубине души знала точно: нет.

А Финист продолжал говорить, и его хриплый шепот вползал в душу змеей, и ее яд разливался по нутру, вот-вот доползет до сердца.

– Если хочешь помочь сестре – освободи ее от себя самой. Убей. Разве она не заслуживает покоя? Разве ей самой такое существование в радость?

В ладонь легла шершавая рукоять ножа, обмотанная тонкими кожаными ремешками. Финист сжал пальцы Марьи на ней, накрыл ладонью, словно вместе с теплом мог поделиться решимостью. Пульс стучал в ушах тысячей барабанов.

«Мы и так слишком продлили ее мучения, пора ее освободить».

В памяти воскресли даже не слова, а голос сестры, бесцветный и усталый.

Может, пора освободить ее?

Марья взглянула на нож в опущенной руке, на зазубрины на темном лезвии, и его очертания расплылись перед ней, словно на глаза слезы навернулись. Марья моргнула несколько раз, но нож продолжил двоиться, по его лезвию скользили отсветы костра… но не отражались в нем.

Словно нож был каменный.

Марья нахмурилась: откуда он у Финиста? Как он пронес его, ножны же были пусты? Но она не смогла сосредоточиться, перед глазами плыли алые круги, и среди них белели волосы сестры. Нет, не сестры, монстра. Теперь уже монстра.

Сглотнув, Марья медленно шагнула в зал, обошла костер. Когда огонь оказался за спиной, ей на мгновение показалось, что она ослепла, но тьма и полутени быстро сложились в объемные фигуры, очерченные алым контуром.

Плеск под ногой. Марья отдернула ногу, но поздно, Аня уже взвилась, оглядываясь, и неподвижное, перемазанное в крови лицо снова исказили ярость и голод. Марья отшатнулась – она уже видела такую жуткую маску на лице сестры, когда та и потребовала уехать прочь из дома.

Прочь от монстра.

Она рванулась вперед, и Марья едва успела выставить перед собой нож, другой рукой инстинктивно заслоняя голову. Она хотела зажмуриться, чтоб не видеть звериную маску голода на родном лице, но не смогла, смотрела и смотрела, словно от этого зависела ее жизнь.

«Со мной ничего не случится, – отчаянная, ядовитая мысль стучала в голове, но сердце все равно заходилось чечеткой от ужаса. – Со мной ничего не случится. Со мной ничего…»

Аня прижалась к ней, оттолкнув руку с ножом, жадно принюхалась. Марья застыла, щуря глаза и отворачивая лицо – изо рта Ани тянуло кровью и еще чем-то гадким и гнилым. Марья ждала, что сестра вгрызется ей в шею. Марья ждала, что она отшатнется и глаза ее станут черными. Марья ждала, что Финист сделает хоть что-то…

Она заметила его краем глаза, он замер вблизи от огня, и пламя бросало жуткие отсветы на его лицо, и оно казалось хищным, азартным и выжидающим. И куда более жутким, чем окровавленное лицо сестры с пустыми глазами.

Со сдавленным вздохом Аня отшатнулась от Марьи и снова дернулась, вскинула руки, заслоняясь от света. Марья сглотнула – Змея пришла сюда по своей воле, развела костер – или распорядилась его зажечь, чтоб пламя и свет не выпустили из-под земли ненасытившуюся тварь. А значит, это не Аня. Это просто не может быть Аня.

Марья попятилась к Финисту, не отводя настороженного взгляда от сестры, решительно сунула ему в руки нож. Сытая тварь слепо щурилась, но не нападала и к трапезе не возвращалась – следила.

– Неужели ты не хочешь положить конец ее мучениям, моя дорогая?

– Нет, – отчаянно выдохнула Марья. – Нет. Нет. Ее еще можно…

– Спасти? – Его голос стал жестче, слова хлестали наотмашь. – Это не замена сознания, сестрица, если ты еще не поняла, – потому что сознания там нет. Змея приходит в пустое тело и уходит, оставляя только оболочку. Голодную оболочку. Разве тебе самой не мерзко от этого?

Больше всего ей хотелось заткнуть уши и не слышать его. Больше всего ей хотелось, чтобы все это закончилось. А ему хотелось, чтоб она убила сестру.

Черта с два.

Монстр под ледяной коркой заворочался, и впервые Марья не захотела его одергивать, отгораживаться от него синеватой толщей льда.

– Она не тронула меня, – почти выкрикнула Марья, и голос задрожал от гнева и слез. – И я верну ее!

Финист с раздражением выдохнул сквозь зубы.

– Дура, – выплюнул он и шагнул к Ане. – Тогда я освобожу ее сам.

Матово блеснул занесенный нож, и Марья едва успела с гневным воплем повиснуть у него на руке. Финист чертыхнулся, грубо отпихнул ее, и она отлетела к стене, чуть ли не в сам костер. Он всего на мгновение отвел взгляд от твари, и та прыгнула, зубы – еще человеческие – вцепились в предплечье, но не смогли прокусить камзол.

Но он все равно был сильнее. Он успел ударить ее, хоть нож и чиркнул по ребрам, и тут же сам упал на камни. Растекся тошнотворно-сладкий запах яда, и даже вонь опаленной плоти за ним почти не чувствовалась: очертания ножа дрогнули и поплыли, и темный металл обернулся обсидианом, жадно поглощающим крохи света. Даже у костра Марья чувствовала жар, который источал нож. И это она держала в руках?!

Раненая тварь медленно поднялась, ее движения сделались плавными и текучими, и когда она открыла черные глаза, Марья не удивилась. Змея зажимала рану на боку, она дымилась и расползалась по телу, словно кислота разъедала плоть. Финист в ярости смотрел на нее снизу вверх, дергался, словно пытался скинуть невидимые путы и никак не мог подняться.

Змея взглянула на окровавленную ладонь, и кровь сменилась темной водой.

– И этим ты хотел меня убить? – Ее голос был так неестественно спокоен, что жуть накатывала. Она покачала головой, и рана на боку прекратила расползаться и гнить, и темная вода крупными каплями заструилась на пол. – Но разве ты забыл, что клык черной змеи отравляет и того, кто нанес удар?

Финист замер, опустил глаза на руки, и Марья удивленно взглянула на правую ладонь – боли не было, и маленькая ранка в окружении мелких пузырей ожогов казалась мороком или рисунком на коже. Только медленно расползалась по пальцам.

– Или ты не знал? И потому посмел рискнуть жизнью сестры?

Змея гневалась, и тысячи вторящих голосов звучали громче и громче, они бились о камни, порождая ужасное эхо. Марье хотелось только сжаться в клубочек и хоть как-то спрятаться. Финист же выдохнул с ненавистью:

– Думаешь, мне есть дело до ее жизни?

Впервые по лицу Змеи пробежала тень эмоций – не понять, гнев или усталость.

– Что ж, значит, и ей до твоей жизни дела не будет.

Она вскинула ладонь, и поток темной воды хлынул из пустоты, пламя с шипением погасло, и тьма милосердно скрыла каменный зал. Но Марья и так почувствовала, как что-то оборвалось в груди, словно ледяная игла пронзила сердце и оно застыло на один миг, а потом продолжило стучаться, но медленно и неуверенно.

Не выдержав, она вскочила и бросилась прочь, к лестнице и наверх, прочь, скорее прочь отсюда. Пока Змея про нее не вспомнила.

Почему она все еще жива? И что с Финистом – что бы ни было, и поделом ему, – жив ли он? Или стал темной водой? Или…

Дыхание сбивалось, а мысли распадались хлопьями пепла. Огонь разгорался в груди, быстрее гнал кровь, но тянущий, тоскливый холод никуда не исчез. Марья думала – он теперь всегда будет с ней.

На ступеньках она чуть не скатилась вниз, но с трудом удержалась, навалилась всем весом на дверь, и та легко поддалась. Марья судорожно зашарила взглядом по зимнему саду. Но не заметила ничего, чем можно было б подпереть дверь, и скорее бросилась прочь. Она и так слишком затянула. Вдруг Аня становится хищной тварью из-за того, что Марья покорно сидит тут, на всем готовом, и сопли на кулак наматывает, вместо того чтоб искать способ расколдовать и освободить ее?

Вдруг это она снова виновата?

Марья всхлипнула и прикусила щеку, чтоб не заплакать. На свету она увидела, что вся перемазана в крови, но сил ужасаться уже не было. Только одна мысль билась вместе с пульсом – успеть, успеть, успеть добежать до двери, успеть покинуть это Полозово поместье, да будь оно проклято вместе с хозяином…

– Госпожа, сюда!

Она даже не удивилась, когда из-за поворота показалась сосредоточенная Аксинья и, схватив за руку, потянула в сторону. Марья уже не сопротивлялась, только удивилась мимоходом, почему крепостная даже внимания не обратила на кровь. Уж не потому ли, что ждала чего-то подобного?

Сквозь пыльные комнаты, которых раньше словно и не было, сквозь низкие двери и темные коридоры Аксинья тянула Марью за собой – и когда перед ними мелькнула неприметная дверь, черная, со змеями-царапинами, Марья даже не удивилась. Змеи вспыхнули медью, оживая, сторожевыми псами зашипели, но Аксинья вскинула ладонь, и змеи снова стали царапинами, а дверь покорно распахнулась, выпуская их в огромный серебристый сад.

Марья едва успевала уклоняться от холодных и жестких ветвей, они цеплялись за волосы, хлестали по лицу и рукам, трепали платье.

– Постой… не могу… больше… – Ладонь Марьи выскользнула из горячих пальцев служанки, и девушка едва не свалилась на землю. Перед глазами все плыло, воздуха не хватало, и она жадно ловила его ртом.

С трудом поднявшись на ноги, она оглянулась – в дверях поместья, едва различимая, стояла Змея. Марья дернулась, словно еще пара метров могла ее спасти, но Змея просто смотрела ей вслед.

Марья так и стояла бы в ступоре, но Аксинья снова коснулась ее ладони, мягко потянула за собой, вперед.

К невообразимо огромной горе на полнеба, бурой, словно налетом крови покрытой.

К Медной горе.

12

Медная гора

Под сенью крайних деревьев Марья застыла, дыхание хрипло клокотало в груди, наждачкой драло горло. Вырвавшись наконец из стен поместья, она осматривалась с жадностью птицы, покинувшей клетку, осматривалась и понимала, что клетка просто стала больше.

Вместо неба над головой темнел каменный свод, ровный белесый свет разливался вокруг, словно сам воздух светился и мерцал, и он искрами отражался в серебряных листьях деревьев с железными стволами. Марья отломила веточку, и та жестким металлом застыла на ладони, лишившись и капли жизни.

Медная гора подавляла – огромная, она занимала весь горизонт, тянулась до самого свода и терялась среди его темных трещин. Марья потрясла головой, но не смогла избавиться от иллюзии, что книзу гора ýже, чем кверху, словно растет вниз головой и пик ее в землю уходит.

Кровь стянула кожу, разодранный подол путался в ногах, в ушах звенело. Марья несколько минут разглядывала ладони, мелкие ранки на пальцах правой, и никак не могла вспомнить, когда же они прекратили расти. Уж не в тот ли момент, когда Змея обрушила на Финиста поток темных вод?

Озноб пробежал по спине, легкой судорогой скрутил мышцы. Одна. Она снова одна.

От ужаса на мгновение закружилась голова.

– Идем. – Марья несколько раз сжала пальцы, не чувствуя ничего, кроме легкого онемения. – Кажется, мне прямо к горе.

Она обернулась к служанке и едва не подавилась словами. Она изменялась медленно, плоть воском оплывала на ней, истлевала и открывала под собой истинную суть. Она так и осталась высокой, но плечи стали шире, а бедра – ýже. Растрепанные косы почернели и стали короче, переплелись в одну, небрежно перехваченную полоской кожи.

Когда метаморфоза завершилась, перед ней стоял юноша, высокий, с длинной косой, – тот самый, которого она заметила рядом с лжеторговцем. И у него были грустные и виноватые глаза.

Сил бежать или пугаться уже не было, и Марья только скрестила руки на груди, вздохнула тяжело:

– Хорошо, ты выманил меня из безопасного поместья. Сам убить попытаешься или снова всякую нежить натравишь?

Он грустно приподнял брови и отрицательно качнул головой. Поднял пустые ладони. Указал на Медную гору и поманил за собой.

– За тобой и прямо в ловушку? Спасибо, мне одного раза хватило!

Он снова замотал головой, коса по плечам хлестнула. Он казался мирным и безвредным, но Марья смотрела на него подозрительно, пока медленно, со скрежетом складывалась часть головоломки.

– Подожди-ка, – нехорошо прищурилась она, – это ведь ты убил Аксинью? Потому и смог ею притвориться?

Он отвел глаза и судорожно дернул подбородком. Само воплощение вины и раскаяния. Стоило уйти от него как можно быстрее, а не пытаться разговорить – кто знает, что у него на уме? Но по каменной Аксинье Марья и не лила слез, а к лже-Аксинье и ее теплу испытывала странную тихую признательность. И теперь просто отказывалась верить, что и тепло, и поддержка, и робкая забота были насквозь фальшивы.

– Вот объясни – зачем? Что тебе бедная крепостная сделала? Или это чтобы ко мне подобраться?

Юноша опять виновато вздохнул, попытался изобразить что-то знаками, снова указал на Медную гору.

Марья поджала губы.

– Ты вообще умеешь говорить? – Виновато разведенные руки. – Так. Я иду к горе… но не с тобой, а сама по себе! А ты вообще ко мне ближе двух метров не подходи!

Он покорно кивнул и отошел в сторону.

Марья глубоко, тяжело вдохнула, подставила лицо свету – он не грел, как солнечные лучи. Воздух был напитан звенящим жаром, он поднимался от земли, словно прямо под ногами под тонкой коркой почвы тяжко дышала лава. С неохотой Марья вышла из тени серебряного сада и окунулась в густое марево над полевыми травами. Среди иссушенной жаром зелени мелькали звездочки синих и желтых цветов, Марья сорвала один мимоходом – и вздрогнула.

Он был живой.

Первый живой цветок в подземном мире.

Через поле тянулась дорога, засыпанная мелким каменным крошевом, среди которого то тут, то там искрились мелкие кристаллы и вкрапления слюды. Воздух дрожал, искажая мир, и вокруг стояла мертвая тишина. Как бы Марья ни напрягала слух, она не смогла различить ни единого живого звука: ни стрекота кузнечиков, ни далекой песни птиц, ни шелеста ветра в травах. Все было неподвижным, застывшим, как муха в янтаре.

Или, скорее, как воспоминание на фотографии.

Марья снова запрокинула голову, уставилась на каменный свод. Интересно, появляются ли ночью на нем звезды? А луна? Неужели весь подземный мир создан Полозом, заперт сам в себе, как в стеклянном шаре?

Вскоре вдоль дороги потянулись низкие верстовые столбы, а за ними вырастала из земли небольшая деревня. Деревянные, очень простые дома пристально смотрели на поле и сад за ним бликующими окошками в бельмах занавесок. Медленно появлялись звуки – далекие, неразборчивые голоса, грохот камня, плеск воды. Людей не было видно, хотя иногда Марья слышала их совсем близко – словно они были невидимы для нее, а она – для них.

Иногда она искоса посматривала на спутника. Он послушно шел в стороне, чуть приотстав. Иногда он оглядывался или замирал, будто пропускал кого-то, кивал, отвечая на приветствия. Он видел жителей этой маленькой подгорной деревни, а Марья – нет, и она не могла понять, пугает ли ее это, но мороз все равно время от времени касался затылка.

Дорога прорезала всю деревню, рекой вливалась в озерцо площади, на одной стороне которого стояло длинное здание с мелкими узкими окнами у самой крыши, из труб которого валил густой дым. Неприятный резкий запах щекотал ноздри, и Марья расчихалась. Дорога уводила дальше, к горе, и вдоль нее медленно и степенно текли ручьи с грязной рыже-ржавой водой.

Уже и деревня осталась за спиной, и свет налился нездоровым закатным багрянцем, хоть и не было на каменном небосводе никакого солнца, а гора так и не приблизилась, возвышалась впереди, огромная и недостижимая. Мягкие домашние туфли почти истерлись, а ноги не держали. С усталым вздохом Марья опустилась на дорогу, и мелкие камушки впились в ладони. Она уже и так в крови перемазана, чего о пыли беспокоиться.

Юноша застыл в стороне, переминаясь с ноги на ногу, не осмеливаясь нарушить ее приказ и приблизиться.

– Только не говори, что не устал, – фыркнула Марья, борясь с желанием улечься на землю. Ноющая пустота в груди холодила кожу изнутри, и хотелось прижаться к теплым камням, чтобы изгнать ее – хоть чем-то.

Он отрицательно покачал головой и, после недолгих колебаний, сел чуть в стороне от Марьи. Несколькими четкими движениями переплел растрепавшуюся косу. Марья, уже не стесняясь, принялась пристально его разглядывать. Даже сидя, он был выше ее и определенно сильнее. Вытянутое лицо, узкие раскосые глаза, широкие скулы и при этом – прямой правильный нос, почти римский, и острый подбородок. Марья могла бы поклясться жизнью сестры, что не видела его раньше – до города на изнанке, и потому гадала, чем же так ему насолила.

Она припомнила догадку, что старик под личиной торговца охотился на Финиста, и как бы между прочим обронила:

– Если ты снова надеялся вместе со мной выманить моего братца, то я тебя расстрою: он рассердил Змею, и она его… хм. Думаю, утопила.

Губы на мгновение онемели, а горло сжал спазм, и последнее слово Марья выдавила через силу. Она не знала, что думать. Финист исчез на ее глазах, словно темные воды растворили его, и с тех пор тоска змеей свернулась в груди, покусывая и напоминая, что теперь Марье не хватает очень важной части себя – пусть она ее и не любила. С другой стороны, она до сих пор жива, не исчезла и не растворилась вместе с побратимом вопреки всем законам. Неужели Змея смогла разъединить их?

Пока она говорила, юноша не спускал с нее внимательного взгляда, и Марья с удивлением отметила, что глаза у него светлые, серо-голубые, очень чистые. Он серьезно кивнул и отвернулся к горе. Она не отбрасывала тени – здесь вообще не было теней, – но ее близость ощущалась тяжестью на плечах.

«Зачем я вообще сбежала», – мелькнула предательская мысль, когда желудок заурчал от голода. Хватит. Надо идти дальше.

Марья попыталась встать, но ватные ноги плохо слушались. Она не удивилась, увидев перед собой протянутую ладонь юноши. Приняла ее, позволив себя поднять. И больше не гнала его.

* * *

Когда они добрались до медного склона, уже опустилась ночь, густая и вязкая. Свет погас, и только редкие светлячки плясали в воздухе – единственные насекомые, которых Марья заметила. Один из них сел на ее ладонь, оцарапав острыми металлическими лапками, сложил слюдяные крылья. Камень-брюшко светился мягким белым светом и холодил кожу. Марья подняла светлячка повыше, чтоб хоть немного видеть дорогу впереди, и все равно шарахнулась от темного силуэта в расщелине.

Старик вышел вперед, и слабые отблески света легли на его лицо, превратив в изрезанную временем маску.

– Здравствуй, Марья.

– О, вы даже знаете, как меня зовут? – Марья выпрямилась и вскинула подбородок, за вежливостью пряча страх. – Это так мило!

– Разве ты не помнишь меня?

– Ну что вы! – Она даже не пыталась скрыть сарказм, бурлящий в голосе. – Разве я могу забыть, как попалась в вашу ловушку и меня едва не растерзали?

Старик кротко вздохнул – совсем как юноша до этого. Уж не родичи ли они?

– И все-таки ты меня не помнишь. И ловушка была не на тебя. Но не стоит здесь говорить об этом. – Он посторонился, освобождая дорогу. – Идем, нас ждут.

– Дайте угадаю, очередная нежить, которой вы хотите меня скормить?

Марья уже и не пыталась быть вежливой, но все же шагнула вперед, и мягкое сияние светлячка коснулось неровных выступов скалы. Расщелина глубоко вгрызалась в тело горы и заканчивалась черным зевом пещеры. Из нее слегка веяло воздухом – теплым, пахнущим легко и приятно. Марья потянула носом и поморщилась – слишком все было подозрительно.

«Со мной ничего не случится, – напомнила она себе. – Я все еще в безопасности. Я всегда в безопасности».

Стоило ей зайти в пещеру поглубже, как светлячок сорвался с ее ладони и, стрекоча слюдяными крыльями, взлетел вверх, звездочкой потерявшись среди каменных выступов. Марья застыла, ослепленная нахлынувшей тьмой, и не сразу заметила слабое мерцание впереди.

– Иди и ничего не бойся, – тихо сказал старик за ее спиной. – Хозяйка ждет нас.

Марья не стала уточнять, не та ли самая. Она и так видела – та.

Пещера оказалась штольней: под сводом еще виднелись окаменелые балки – остатки крепи, и сглаженные стены еще хранили следы от ударов молота и зубила. Среди тусклой пустой породы тревожно мерцала руда, мягко светились мелкие щетки кристаллов. Марья замерла у одной крупной друзы, и та зашевелилась под ее взглядом: с тихим скрежетом откалывались кристаллы, скруглялись, становились прозрачнее и глаже, темной оправой вокруг них вырастали тонкие ножки и полупрозрачные крылья. Меньше минуты прошло – и новые светлячки взмыли к своду, застыли на нем звездами-точками.

Штольня открылась в огромные подгорные чертоги, с полукруглыми сводами, изукрашенными то ли красками, то ли самоцветами, и мягкий свет заливал их, словно тысячи свечей горели ровным белым пламенем. Столы уже были накрыты.

Она ждала их, сидя на скамье, черной, в агатовых разводах. Сначала Марья обрадовалась, узнав зеленоглазую из зеркала, но стоило шагнуть ближе, и словно пелена спала, обнажая истинное лицо хозяйки.

Лицо иссохшей мумии.

Глаза у нее действительно были яркие, темной и влажной зелени – малахитовые. Малахитовые шарики в провалившихся глазницах. Потемневшая кожа туго обтянула череп, резко очертив скулы и челюсть, тонкие, костлявые руки покоились на коленях. Жесткие складки платья узорами и спиралями покрывала позеленевшая медь. Самым удивительным были ее волосы – густые, черные, блестящие, заплетенные в тугую толстую косу. И венцом над ними поднимались тонкие кристаллы кварца.

У ног ее вертелись кошки – черные и лоснящиеся. Безглазые.

– А в зеркале ты выглядела лучше. Ой. – Марья прикусила язык, но удивленный возглас уже сорвался с губ.

Хозяйка только улыбнулась, блеснув каменными глазами.

– Здравствуй, юная гостья Полоза. В зеркале и ты выглядела лучше.

Марья развела руки и оглядела себя, только сейчас вспомнив, в каком она виде. Светлое платье пропиталось кровью там, где к ней прижималась голодная тварь, пыльные разводы пятнали подол, а рваных прорех было не меньше, чем в кружеве.

– Да, мне не помешало бы помыться, – миролюбиво согласилась Марья, радуясь, что не видит, в каком состоянии волосы. Воронье гнездо, не иначе! – Что поделать, выбраться из логова Полоза оказалось не так уж и просто. Даже с непрошеной помощью.

Последние слова она произнесла с нажимом, оглянувшись на старика и юношу.

Дождавшись снисходительного жеста от хозяйки, они втроем расселись на скамьях вокруг нее – Марья рядом, мужчины напротив. Одна из кошек вспрыгнула на колени Марье, и она охнула от ее тяжести: показалось, что ей на ноги крупный булыжник положили. Марья почесала кошку за ухом, стараясь не присматриваться к острой мордочке с пустыми глазницами.

– Может, хоть вы мне объясните, – обратилась она к старику, – зачем я вам так понадобилась?

– Мне понадобилась не ты. – Старик смотрел прямо, не отводя глаза. – Мне нужна твоя сестра. А ты… ты, Марья, всего лишь приманка.

– Что?

Она нахмурилась, когда пазл, почти сложившийся, снова разлетелся на куски.

– Я думала, вы ловите Финиста, – пробормотала она. – Тогда, под маской торговца, вы уже столько о нем знали, что я решила, что вы враги.

– Ну что ты. У меня нет причин ненавидеть его, как нет причин и любить. Навья тварь, всего лишь одна из многих. Но на площади ты говорила с Андаром, не со мной.

– Что ж он сейчас молчит?

Они переглянулись, и Андар кивнул, его живое, подвижное лицо тут же сделалось каменной маской.

– Он дух зверя в теле человека, и ему не подвластна речь. Еще ребенком он серьезно заболел, и… Исцелить тело смогли, но душа уже ушла. Даже старший шаман не смог найти ее и вернуть. Отец молил сделать хоть что-то, оббивал порог шамана днями напролет, и однажды шаман согласился. Он вложил в тело дух зверя-проводника. Несколько лет все было хорошо, пока эхо души человека еще было сильно, пока тело само помнило прошлую жизнь, и своих родных, и человечью речь. Но любое эхо угасает, и когда его сила над духом зверя ослабла, он вернулся к шаману, его заклявшему. Служить. Его оставили заботиться обо мне – после Нави я был слабее младенца. А затем он не захотел уходить.

– Но в маске торговца он вполне себе говорил, и весьма убедительно.

– Это были мои слова, которые я вложил в него. Потому сейчас он и молчит – что мне толку говорить с тобой на два голоса?

Юноша оглянулся на старика и кивнул, подтверждая его слова. Марья нахмурилась:

– Он оборотень? Или он убил еще кого-то, чтоб надеть его лицо?

По лицу Андара снова пробежала тень, словно напоминания о крови на его руках мучили его.

– Для некоторых личин не обойтись одним мороком. Притворяться кем-то знакомым гораздо сложнее…

– И не жалко было? Она же ничего вам не сделала!

Старик ответил ей спокойным и прямым взглядом.

– Нет. – Голос его звучал столь сухо, что Марье показалось, что отвечает он не только на ее возмущение. – Я знаю цену жизни и знаю, что та девушка не жила. Была давно мертвой игрушкой в руках Полоза.

– Верно. – Хозяйка впервые вмешалась в разговор, и ее голос подрагивал от далекого гнева. – Все, кто служит Полозу, давно погибли: и домашние слуги, и горные рабочие, и их семьи. Все мы здесь – пленники его алчности.

– И потому вы убили ее? – Марья насмешливо прищурилась. – Не удивлюсь, если еще и думали, что услугу ей оказываете, освобождая!

– Если бы, – лицо старика снова потемнело, – если бы из колец Полоза можно было бы так легко освободить. Андар одолжил ее лицо, чтоб быть рядом с тобой, чтоб помочь, когда будет нужен. И как только снял его – оно вернулось к девушке. Она проснется, не помня, что умирала. Не зная, что она каменная.

Марья взяла со стола яблоко, повертела в руках, нахмурившись, но укусить не рискнула, так и сжала в ладонях. Пока никто не ел, хоть еда и стояла прямо перед ними, пахла приятно. Совсем простая снедь – неровно нарезанный хлеб, молоко, вареные яйца. И немного фруктов.

– И все это – чтоб быстрее вытащить меня из поместья? Но зачем я вам для приманки? Если вам нужна моя сестра, ну так пришли бы в поместье сами, она там. Раз стемнело, значит, все еще там.

– Ты же знаешь, – очень медленно произнес старик, и его руки на столе едва подрагивали, – там не твоя сестра. Там божество в ее теле.

– Ну на-а-адо же! А я-то думала, там всего-то навья тварь! Наверно, мне стоит чувствовать себя польщенной, раз мою сестру подменило аж целое божество?!

– Почему бы и нет? – Улыбка старика была больше похожа на трещину в деревянной маске. Темные глаза так и остались спокойными и внимательными. – Мало кого оберегает божество. К тому же столь древнее.

– Пока от этого одни проблемы. Хотя… она убила Финиста. Уже за это ей можно сказать спасибо.

Голос дрожал так сильно, что всем было ясно, сколь наигранна ее бравада. Они сделали вид, что не заметили, и Марья это оценила.

– Значит, он желал тебе зла. И не было другого способа тебя обезопасить.

– Неудивительно. – Марья мрачно улыбнулась, снова чувствуя, как горит кровь, как монстр внутри поднимает голову. – Ему было за что меня не любить. В конце концов, если б я вам тогда не поверила, мы бы не оказались в ловушке Змеи так быстро. Да и мало кто любит бесполезное ярмо на шее. Аня…

Голос дрогнул, и ледяная корка снова незримой броней сковала кожу.

Несказанные слова жгли язык. «И Аня тоже меня не любила». Детская, давно выплаканная обида снова подняла голову. Марья знала, что это неправда, знала, что иначе бы Аня не пришла за ней в мир мертвых.

– Она любила тебя, – тихо произнес старик, и Марья тут же ощерилась, выплескивая злость:

– А тебе-то откуда знать?! Кто ты вообще такой, подлый всеведущий… старик!

Он не удивился ее вспышке, даже улыбнулся, словно узнавая что-то родное.

– Вспомни. – Голос его полнился странной глубокой силой, и перед глазами сами собой всплывали образы, которые Марья даже в кошмарах гнала от себя прочь. – Я был рядом с твоей сестрой, когда она пришла за тобой в Навье царство. Я был рядом весь ее путь, я видел все ее страхи и сомнения. Поверь мне, если б в ее сердце не было любви и тепла, она не смогла бы тебя спасти.

– Я была ужасной сестрой, – пробормотала Марья и все-таки вгрызлась в яблоко. Оно было настолько кислым, что скулы свело. – И я так старалась больше ее не разочаровывать. Чтоб она не жалела о том, что сделала. Но этого оказалось мало.

Она с силой сдавила яблоко, и капли липкого сока брызнули там, где ногти пробили кожуру.

– Этого оказалось мало, – повторила она с ожесточением. – Потому что она уже была… проклята? Больна? Не знаю. Она превращалась во что-то и молчала. Выгнала меня. А потом заключила договор со Змеей. И стало не важно, насколько хорошей и послушной я пыталась быть после Нави – это уже не могло ничего исправить.

Монстр внутри скулил – ледяные иглы впились в него, в самое сердце Марьи. В этот момент она ненавидела себя особенно сильно. И упивалась этим.

– Превращалась? – Старик нахмурился. – Я догадываюсь, о чем ты, но ее излечили еще в Нави. Яд не должен был…

Марья только плечами передернула.

– Она чаще злилась. Иногда глаза становились голодные и безумные. А потом… – Она вздохнула, снова с ужасом вспомнив окровавленное лицо в отсветах пламени. – Сегодня Финист привел меня туда, где она заживо жрала кого-то. Даже не надеюсь, что это был не человек. И нет, в этот момент она была не Змеей, а собой… хоть от Ани в ней мало что осталось. У нее были пустые глаза и звериные повадки.

Кажется, на его лицо тенью лег ужас. Но может, Марья просто хотела его увидеть.

– Значит, у меня и не было шанса успеть, – едва слышно вздохнул старик, и Андар сочувственно коснулся его запястья.

– Ты собирался ее спасти? – Против воли голос дрогнул от надежды, хоть Марья и знала, что надеяться на кого-то глупо. Особенно на тех, кто однажды уже обвел ее вокруг пальца. – Тогда помогите мне! Мне нужно найти браслет, и тогда Полоз вернет Ане тело, и…

Старик наклонился над столом и коснулся ее пальцев, и Марья тут же подавилась словами, словно язык онемел. Она даже не удивилась, когда он тихо сказал:

– Я собираюсь ее убить. Прости, Марья.

Еще вчера она обмякла бы, обессилев и потеряв надежду. Но сейчас в ней надломилось что-то, осыпалось со звоном, и не сразу Марья осознала, что по незримому ледяному кристаллу, который успокаивал ее, защищал – от самой себя, – прошла трещина, такая же глубокая и черная, как по небесам.

Марья задержала дыхание, словно и вся толща горы должна была рухнуть и погрести ее под собой, но нет – пока монстр притих, прикрыл глаза, только уши чутко вздрагивали, выдавая напряжение.

Держи себя в руках, Марья. Будь спокойна, Марья.

Ты же не хочешь его разбудить?

Марья резко выдохнула и улыбнулась, прямо встречая виноватый, сочувственный взгляд старика.

– Я не позволю. И наживкой не буду.

Она резко поднялась, с грустью подумав, что стоило сначала поесть, а потом уже разговаривать, но и дальше оставаться за одним столом с этим лицемером она не могла.

– Хозяйка, позволишь остаться? – с вызовом спросила Марья, готовая выгрызать согласие даже в прямом смысле слова. Но Медной горы хозяйка кивнула, малахитовые шарики глаз на мгновение потемнели, словно она веки смежила.

Со скрежетом позади Марьи разошлись расписные стены, открывая новые покои, мерцающие фиолетовым и зеленым. Пара кошек тут же начали виться у ног Марьи, мяукать в унисон, и она наклонилась, покорно почесала одну из них за ушами. Прежде чем уйти, отвесила издевательский поклон старику.

И только когда за ее спиной стена снова сошлась воедино, Марья позволила злости и обиде взять над собой верх.

* * *

Когда проход за Марьей закрылся, старик устало уронил голову на руки. Пока все шло по плану, но это его не радовало. Долг, возложенный духами, выматывал, вытягивал душу, а вместо нее копилась темная вязкая ненависть к себе самому – и за малодушие, что не хватает решимости почтительно следовать велению духов, и за то, что вообще следует.

Андар хотел коснуться его, утешить, но замер, ладонь так и застыла в воздухе в паре сантиметров от его плеча. Было б легче, если б он ненавидел. Но дух, лишь смутно помнящий, что когда-то он был человеком, не мог ненавидеть шамана. Или того, кому шаман велел подчиняться.

– Разве не лучше было ее утешить? – Хозяйка как ни в чем не бывало почесала под подбородком одну из кошек, самую крупную. Та довольно задрала мордочку, выпустила и тут же втянула антрацитовые когти. – Теперь она тебе не доверяет.

– Я не могу ей лгать, – сдавленно признался он. – Не прямо в глаза.

– Вот как? – Мумия задумчиво щелкнула зубами, перебросила тяжелую косу на грудь и принялась переплетать ее. Мшисто-зеленые ленты сами собой возникали под ее пальцами и перевивали угольно-черные пряди. – Ты пришел ко мне и рассказал о тени, что нависла над миром. О том, что тебе нужна девочка, которую заполучил Полоз, чтоб эту тень остановить. Попросил помощи и приюта. А теперь не находишь сил лгать ради того, чтоб мир уберечь?

«И не находишь ли силы, чтобы лгать мне?»

Непроизнесенные слова повисли в воздухе, и кошки напряглись, угрожающе заворчали, стекаясь к скамьям.

Старик остался спокойным. Он уже слишком устал, оправдывая сам себя, чтобы оправдываться еще перед кем-то.

– Это не важно, хозяйка. Она здесь, и этого от нее достаточно. Ее согласие мне не нужно.

Если бы на лице хозяйки еще могли отражаться эмоции, она б улыбнулась. Но ей остался только голос, и он звенел и переливался сотней интонаций, подчиняя и лишая воли.

– И не это ли тебя гнетет? Твоей совести было бы спокойнее, если б она сама положила голову на плаху, не так ли?

– Моей совести было б спокойнее, если б я погиб в Нави.

Мумия расхохоталась, и ее мелодичный смех не вязался с желтыми крупными зубами, они щелкали кастаньетами, когда она говорила.

– Тогда спрячь ее, чтоб она осталась чистой, – посоветовала хозяйка, – и выполни уже свое обещание. Это Полоз может верить в неуязвимость своего мира, а мне ведомо, что на нижних ярусах разрастаются ядовитые травы и серые мхи. Корнями они крошат камень, и скоро гора пошатнется. Долго ли тогда продержится твое небо, служитель духов? И что тогда случится с твоим миром?

Старик промолчал.

Он и сам не знал.

13

Отмеренное и заслуженное

После вспышки злобы, когда она металась меж стен, как безумная птица, Марья заснула, опустошенная и обессиленная. Покрывало на кровати переливалось мягким шелком, но не грело. Мозаики на стенах слабо мерцали, едва разгоняя темноту, и во сне Марья вздрагивала от холода. Ей снова снился ледяной терем и его хрустальная колыбельная, но теперь мелодия то и дело обрывалась или срывалась на визг и скрип. Ледяное кружево таяло, падая мелкими и частыми каплями. Черными – как вода с волос Ани.

Проснулась Марья как от кошмара, сердце билось о грудную клетку, словно пыталось ее проломить. На краю кровати она обнаружила сложенную одежду, очень простую, крестьянскую, из небеленого льна. Но она была мужской, и Марья готова была расцеловать того, кто принес ей штаны вместо осточертевшего платья.

Темная арка под фиолетовой мозаикой вела в низкую и темную пещеру, у стен зловеще свисали соляные сосульки, усеянные каменными светлячками, и их мерцание отражалось в темной и неподвижной воде бассейна. По краям он был выложен плиткой из светлого шершавого камня, и Марья осторожно присела, тронула кончиками пальцев неподвижную гладь воды. Теплая. Она едва заметно попахивала серой, но это не могло ее смутить.

В воду она погрузилась с головой и не выныривала, пока хватало дыхания, пока шум сердцебиения в ушах не стал оглушительным. Она царапала кожу, словно пытаясь содрать ее, вырвать из себя воспоминания о кровавой трапезе сестры, как отравленный шип выдернуть сомнения, которые породил в ней Финист.

От нахлынувшей злобы она едва не наглоталась воды, с судорожным вздохом вынырнула и долго дышала, наслаждаясь прикосновением прохладного воздуха к горящим щекам. Ледяная грань между нею и монстром внутри истончилась и таяла на глазах, но холодная пустота в груди осталась, и Марья едва снова не разрыдалась от обиды. Она не хотела горевать по Финисту, но тоска не оставляла ее, напоминая раз за разом: ты одна, теперь навсегда одна, не на кого надеяться, некого обвинять.

Ей стоило понять это раньше, тогда сейчас не было б настолько больно. Финист и так позволил отсрочить осознание почти на месяц, а она, вместо того чтоб готовиться к нему, только пряталась среди иллюзий, сидела сложив ручки.

Правильная, послушная сестра.

Сколько прошло времени? Не меньше двух недель, это точно. Марья с трудом вспоминала прежнюю жизнь, побег из университета и от друзей, которые слишком быстро стали близкими. Опасно близкими. Ссориться или игнорировать было уже поздно, и это стало еще одним аргументом в пользу возвращения: она же все портит, все всегда портит. Только и осталось надеяться, что она ушла, когда еще можно было что-то исправить.

Из спутанных волос Марья с трудом вытащила серебряную веточку с острой почкой на конце, еще не успевшей развернуться в широкий лист. Что ж, не самое неприятное, что она могла подцепить, пока неслась сквозь железный сад. Уж лучше веточка, чем паутина.

Когда Марья вернулась обратно в покои, там ее ждала хозяйка. Кошки снова ходили кругами вокруг нее – правильными, одинаковыми траекториями, как заколдованные.

– Вижу, хорошо тебе спалось.

Марья смахнула со лба влажную прядь и неопределенно пожала плечами. Она не чувствовала себя отдохнувшей.

– Скажи, у тебя есть браслет? – Марья сразу взяла быка за рога, не желая тянуть время. – Бирюзовый или лазоревый, очень яркий, узкий и гладкий, и он вмиг может стать черным.

– Может, и есть, может, и нет. – Лицо мумии осталось неподвижным, но в голосе проскользнула лукавинка. – Откуда ж мне знать?

– Разве ты не хозяйка этой горы? Разве не тебя здесь каждый камень слушается?

На этот раз смех ее был грустным.

– Кому хозяйка, кому пленница. Разве ты, пока у Полоза гостила, хозяйкой в его доме была? Вот и я против воли здесь осталась.

Марья уселась на кровать, поджав озябшие ноги. Побарабанила пальцами по коленке.

– Почему Полоз сам не может забрать у тебя этот браслет? Если допустить, что он у тебя есть, конечно.

– Потому что в Медную гору ему никогда ходу не было. Все земли своими назвал, по каждой золотой жиле прошел, а гора его не пустила. И та, что до меня здесь была, не пустила. – Хозяйка перевела взгляд на одну из стен, и кристаллы на ней начали менять цвета, из темно-зеленых становясь фиолетовыми, и в их разводах проступил узор: змея, свернувшаяся кольцом вокруг камня. – Я и сама мало знаю о той, что была здесь раньше. Может, именно она была настоящей хозяйкой. Может, такой же пленницей, как и я, оставленной сторожить от змея сокровища, которые уже никто не заберет.

– Она была… такой же, как ты? – осторожно уточнила Марья, замялась и неуверенно уточнила: – То есть такой же мертвой?

Мумия расхохоталась, щелкая зубами, зеленое свечение в глазницах стало ярче.

– О нет, Марья, она была иной. Она была камнем. Она была кварцем и малахитом, яшмой и аметистом, лазуритом и бериллом. Когда она явилась за мной, я разрыдалась от ужаса, но она утерла мои слезы и утешила, обняла и разбила цепь на шее…

– Это Полоз с тобой сделал?

Хозяйка покачала головой:

– Тогда он был для меня сказкой, и сказкой неинтересной. Это старатели о нем шептались, мне же о том знать не следовало. Мою судьбу решили люди. Не морщись так, девочка, разве не знаешь, что с их жестокостью ни один дух, ни один бог не сравнится? Обрушилась новая штольня, в старом забое шла пустая руда, и барин сгонял рабочих в шахту десятками – он и медяка прибыли терять не хотел. А крепостные? Невелика цена, всегда новых пригнать можно. Они же для того и нужны – чтобы умирать.

Она замолчала, погладила одну из кошек, тонко и жалобно мяукающую, словно умоляющую – не говори, не говори, тебе же самой вспоминать плохо, не говори! Но голос хозяйки был мягок и спокоен, он тек медовой лентой, убаюкивал жуткой сказкой… Марья тряхнула головой, словно отгоняя назойливых мошек, и снова сосредоточилась на рассказе.

– Умирать никто не хотел. И родню хоронить не хотел. Ты ведь и сама такая, Марья, ты их поймешь. А я была сиротой, и никто не вступился за меня. И тогда на старых ярусах, где уже нечего было брать, они решили, что пора пришла отдавать. Привели меня в старый забой, до пустой руды выскобленный, вбили кольцо в скалу, а к тому кольцу приковали меня, как каторжанку. Ушли и обрушили крепь.

– Я надеялась, у твоей сказки будет хороший конец. Разве та, прежняя, тебя не спасла? – Марья попыталась пошутить, но губы ее плохо слушались.

Ей бы сочувствовать хозяйке, делить ее боль и гнев, но не получалось. Вместо жалости пришел колючий страх: она озлоблена, о, как она озлоблена, нечего и надеяться на помощь и милосердие, хозяйка скорее раздавит среди камней или в камень же и обратит.

Ты ведь и сама, Марья, поступила бы так же.

Вспомнилась встреча у зеркала и нестерпимое желание рассмешить зеленоглазую, словно только смех мог смягчить ее окаменевшее сердце.

– Разве это, – хозяйка подняла руку, и широкий зеленый рукав сполз, обнажая тонкое иссушенное запястье, – похоже на спасение?

– Ты мыслишь, а значит, существуешь. Разве это хуже небытия? Дай угадаю: твоя смерть ничего ведь не решила? Насколько я помню, рудник закрыли, пусть и гораздо позже.

– Конечно, угадала. – Глаза мумии заблестели особенно ярко, а в голосе зазвенел смех. – Когда я стала здесь хозяйкой, когда гора стала мне послушна, я подняла грунтовые воды и затопила штольни. И мои убийцы и их потомки остались здесь со мной.

– Не самое приятное общество, – цокнула языком Марья. – Это их деревня у горы?

– Нет. Здесь умирали и раньше, здесь умирали и позже. Их прибрал к рукам Полоз – кому еще нужны мертвецы? Всех своих слуг он выкрал, как и все, что имеет. Тянется и тянется оплести гору и сделать своею, до ее сокровищ добраться. Если и есть в мире то, что конца и края не имеет, то это его жадность.

– Мне всегда казалось, что змеи – символ мудрости.

Хозяйка тихо рассмеялась.

– Так то змеи. А он – змей, темная их половина. Так-то и дочери его, и сестры куда добрее… если могут быть добры твари с холодной кровью. Там, где они делятся, Полоз отбирает. Где они хранят – он разрушает. Многие от него бежали, средь людей прятались, в моих чертогах приют нашли. Но он не оставляет попыток до них добраться. Его рабочие каждый день в камень вгрызаются и с камнем уходят – с пустым. Здесь мне хватает сил жилы от них закрывать.

– Что ж тогда их за браслетом не отправил?

– Много ли толку от мертвецов? Ты же видела слуг в поместье – они повторяют только то, что при жизни делали. И потому он послал тебя.

– Я сама предложила сделку, – фыркнула Марья. – Не будь моего желания, никуда б он меня не послал.

– Сама в тенета шагнула и этим гордишься? – В голосе хозяйки проскользнули печальные нотки. – Думаешь, благодарен он будет, если ты ему браслет вручишь? Вспомни слова своей сделки, маленькая глупая Марья, вспомни, обещал ли он не причинять тебе зла, не вредить тебе?

– Я попросила вернуть сестре тело. Прогнать тварь, что его забрала себе, – дрогнувшим голосом призналась Марья, и хозяйка покачала головой с жалостью и презрением.

– И даже не спросила, что за браслет тебе велено принести? Даже не попыталась узнать о нем хоть что-то? Право слово, ты заслуживаешь своей судьбы!

– Я пыталась! – Марья сжала кулаки и вскочила. – Но не нашла! Если и было в книгах хоть что-то, то это от меня спрятали! Все, что я узнала, – что браслет здесь! И что мне еще оставалось делать? Всю жизнь просидеть взаперти, смириться и ничего не делать?! Нет уж, лучше хоть как-то потрепыхаться!

Марья замолчала, переводя дыхание. Она сама не заметила, как сорвалась на крик. Злость бурлила внутри, распускалась огненными цветами, яркими и жгучими, и Марья уже ничего не различала за их пламенем.

Хозяйка молчала, не сводя с Марьи камешков-глаз. Когда она неторопливо поднялась, Марья прикусила язык, запоздало вспомнив о том, что хотела не злить ее, но хозяйка только смотрела, и кошки у ее ног молча крутились, задирая к Марье безглазые морды.

– Мне нравится твоя злость. – Голос хозяйки был тих, и Марья не могла угадать ее эмоции. Она коснулась волос Марьи, сухие пальцы пробежались по щекам. – О, как она горяча. Не боишься, что только хуже сделаешь?

– Я всегда все делаю хуже, – с горечью ответила Марья и закрыла глаза. Огненные цветы осыпались безжизненным пеплом, оставляя после себя даже не пепелище – пустоту. – Но если я не буду ничего делать, то и лучше ничего не станет.

Глаза хозяйки сверкнули довольно, а в ее голосе растеклось темное удовлетворение:

– Что ж, признаю твою правоту. Иди же за мной.

Стены разошлись бесшумно, словно ткань, сумрачный, полный мерцания коридор разворачивался впереди, и в его глубине вспыхивали разноцветные огни. Удивленная, Марья не сразу осознала последний приказ хозяйки, а потом бросилась догонять ее. Гладкие каменные плиты холодом куснули за пятки, но возвращаться за обувью Марья не стала – она и так не могла догнать хозяйку, хоть шла та неторопливо. Но сколько бы Марья ни бежала, та всегда оставалась впереди, недостижимая и жуткая.

Коридор вел вниз, и с каждым шагом уклон становился все ощутимее. Навстречу пахнуло холодом и влажностью, и к этому запаху примешалось что-то еще, знакомое, но Марья так и не могла понять что же. Краем глаза иногда она ловила изломанные тени на стенах, словно по скале ползли тысячи и тысячи тонких трещин.

Голос хозяйки звенел в коридоре, и эхо вторило ему, рассыпая и путая звуки.

– Знаешь ли ты, за каким браслетом тебя послал Полоз? Одну из дочерей за своеволие в камень и металл обратил, воли и разума лишил, да ее дар силен остался. Нет цепи прочнее, чем она из угольной пыли плетет, нет заслона надежнее, чем она пылью золотой чертит. И любого сковать ее цепью можно, и от любого ее кольцом огородиться можно. Но дар ее теперь в руках того, кто браслет носит. Знаешь ли, что Полоз с таким браслетом сделать может?

– Ничего хорошего, я угадала? – выдохнула Марья, останавливаясь и придерживаясь за стену. Снова начали ныть шрамы на ребрах, и Марья прижала к ним ладонь.

– Ты принесешь ему браслет, и тебя же он им и свяжет, цепь же родственнице вручит, ее ублажить надеясь. Или свяжет ее, коль она ему уже поперек глотки встала. И догадываешься, что тогда с тобою сделается?

Марья сдавленно вздохнула.

– Откуда ты так хорошо знаешь, что в поместье творится?

– Там же мое зеркало – с Полозом за каждый камешек спорить, за похищенное торговаться. Пройти сквозь него не могу, но смотрю внимательно, слушаю чутко, да и есть в его доме те, кто и сам готов мне все рассказать, лишь бы под мое крыло переметнуться.

У черного провала пещеры она остановилась, поджидая Марью, малахит в глазницах светился особенно жутко.

– Да и старик не зря своего зверя к Полозу подослал. Тот не только тебя привел, но и много новостей принес. Так что мне ведомо, пожалуй, больше, чем тебе.

– Не сомневаюсь. – Марья фыркнула. – Мне-то никто ничего не рассказывает и не объясняет.

– Так слушай меня внимательно. – Венец в волосах хозяйки слабо мерцал, и темнота за ее спиной казалась особенно густой и бескрайней. – Я не буду тебе мешать. Ищи браслет, разгадывай загадки, сплетай планы. Можешь даже звать меня, но не обещаю, что приду. Можешь спрашивать, но не обещаю, что отвечу. Но иного не обещаю тоже.

Марья недоуменно моргнула, прислонилась к неровному своду. Из пещеры едва ощутимо тянуло свежим воздухом, особенно сладким среди тяжелого и застоявшегося воздуха подгорных чертогов. Ее не оставляло чувство подвоха, оно холодом покалывало босые ступни, подсказывало: беги, беги отсюда.

Но если от всего убегать, то как же выручить Аню?

– Почему же ты мне помогаешь?

Она расхохоталась и отступила в глубь коридора.

– Ну что ты, я вовсе не помогаю тебе. Только разрушаю планы Полоза!

Жесткие руки толкнули Марью в спину, и она сорвалась во тьму.

* * *

Сначала он решил, что умер – ничего не было вокруг, ни света, ни звука, и тела своего он не чувствовал. Знакомое ощущение окончательной потери – так же было, когда он понял, что утратил крылья: ни фантомной боли, ни лживого, призрачного ощущения, что все нормально. Только пустота, словно и не было никогда крыльев, словно и не было никогда тела.

Лучше бы не было и чувств, но вот они-то как раз и захлестнули его сознание, уволокли в еще более глубокую тьму, полную острозубых рыб, что рвали его заживо.

Имя им было Отчаяние и Разочарование.

Вот и все, чего он добился, – небытие, полное понимания, что он сюда загнал себя сам. Служанка оказалась права: предавая девчонку, предал себя, ибо нет чувства больнее, чем осознание, что во всем случившемся виноват только ты один.

– Оно все равно того стоило.

Слова пузырьками оторвались от губ и ленточкой потянулись вверх. И тогда он вспомнил, что уже был здесь – в таком же отчаянии, утратив последнюю ниточку, что вела его к жизни, прочь из царства мертвых. Но тогда он кричал от бессильной ярости, и горькая вода заполняла рот.

Сейчас же не осталось ничего, кроме усталости.

Он уже хотел закрыть глаза, когда над ним склонилась она, ослепительно-белая в окружающей тьме.

– Финист. – Чего в ее голосе было больше, усталости или отвращения, он так и не разобрал. – А я уж надеялась, что больше тебя не увижу. Надо сказать, у Змеи отвратительное чувство юмора: я бы предпочла совсем другую компанию.

Она все же протянула ему ладонь и помогла подняться. Ее рука была настоящей – или казалась настоящей, материальной и теплой, и он вцепился в нее, как в единственное, что могло защитить от отчаяния и безумия. Онемение медленно спадало, и тело слушалось плохо. Финист даже не был уверен, сам он стоит на ногах или его держит неведомая сила, исказившая здесь все законы.

– Я тоже рад тебя видеть, Соколица. Вот уж не думал, что меня снова занесет в черные воды.

Она ухмыльнулась и вырвала пальцы из его ладони. Здесь она была бесцветной – одинаково белая кожа, прозрачные глаза, призрачно-серые волосы. Ему казалось: она сияет, едва-едва разгоняя полумрак.

– Не знаю, обрадую тебя или огорчу, но это не черные воды. – Соколица отвернулась и раскинула руки в стороны, словно пытаясь охватить все пространство. – Присмотрись: для черных вод здесь слишком… много всего.

– И что же это за место? – Финист хмыкнул и скрестил руки на груди, не спеша признаваться, что ничего не видит.

– Это сны Змеи. Мы обменялись ими, и каждую ночь я оказывалась здесь… А с некоторых пор – все время здесь. Времени мне хватило, чтоб исследовать это место – насколько вообще возможно исследовать сны хтонического божества.

– Я гляжу, ты всем довольна. Даже удивительно.

– Была довольна. – Она поправила его со смешком. – Пока не появился ты.

– И ради чего тебе потребовалась очередная сделка со Змеей? – Она резко обернулась, глаза удивленно расширились, и Финист вскинул ладонь. – Да, я знаю. И Марья знает. И не могу сказать, что она довольна.

Соколица помрачнела, и свет вокруг нее поблек, но взгляд остался твердым и спокойным.

– Это было для ее блага.

– Для ее безопасности, хочешь сказать?

– Вижу, ты великолепно осведомлен об условиях моего договора. – Соколица усмехнулась, но взгляд стал почти враждебным. – Не хочешь рассказать откуда? И почему ты оказался здесь?

– О, это увлекательная история, моя дорогая, уверен, ты ею насладишься. Особенно когда узнаешь, как именно Змея выполняет ваше соглашение. Кстати, если так уж не терпелось защитить сестру, могла б с нею и остаться. Думаю, если б ты замуровала ее своими руками, она все равно тебе бы все простила. Она стала такой очаровательно кроткой! Разве будешь спорить, что Навь пошла ей на пользу?

Она подскочила к нему так быстро, что он не успел отшатнуться, схватила за ворот, тряхнула со всех сил – Финист едва качнулся, и то больше от удивления.

– Что ты с ней сделал?!

Финист удивленно приподнял брови, положил ладони на судорожно сжатые пальцы Соколицы.

– Даже не знаю, – с наигранной горечью вздохнул он, – льстит или оскорбляет, что ты во всем считаешь виновным меня. Клянусь своими крыльями – я не сделал твоей сестре ничего плохого. И даже помог, когда она об этом попросила.

«И показал, чем же ты стала, растоптав ее надежду. Тут с какой точки ни смотри, но на «ничего плохого» это не походит».

А вот о крыльях вспоминать не стоило. Клясться утраченным оказалось нестерпимо больно, и отчаяние, ненадолго отступившее рядом с Соколицей, снова вцепилось в плоть загнутыми рыбьими зубами.

Финист знал только один способ справиться с болью – причинить ее кому-то еще, упиваться ею, забыв о своей. Всего-то и нужно: сгустить краски, чуть изменить контекст, сплести полуправду с полуложью и умолчать о главном.

О том, что Марья одержима идеей все исправить.

– Видишь ли, в чем дело: Змея пришла к выводу, что постоянно защищать твою сестрицу слишком утомительно. Особенно когда она сама лезет в клыки тварям. Ты не замечала за ней склонности к самоубийству, нет? Это у вас, похоже, семейное! Она назло нарушает все установленные законы и так удивляется, когда ее настигают последствия – хищные, должен сказать! Змея поймала нас и заключила в игрушечный мирок, в маленький дом за пределами мира и времени. Думаю, без прочих змей не обошлось – слишком уж много их было среди украшений.

Он облизнул губы, жадно всматриваясь в застывшее лицо Соколицы. Она слушала внимательно, но взгляд был расфокусирован, устремлен вглубь себя, и Финист не желал знать, что же она там видит.

– В общем, это мало чем отличается от склепа, как однажды справедливо заметила Марья. Ей плохо и тоскливо, ты же знаешь и сама, твоя сестра – птичка вольная, она не будет сидеть в клетке даже ради самой высокой цели! – Он наклонился к ней, хрипло зашептал на ухо: – Знаешь, мне и представить страшно, на что она может решиться. Нашей сестричке не занимать сумасбродства и решимости на самые глупые и отчаянные шаги. Кто знает, как она решит вырваться из плена? – Он перевел дыхание и добавил, растягивая слова: – Разве этого ты хотела?

Белая ладонь мелькнула быстрее молнии, и его щеку тут же обожгло хлестким ударом. Боль – странная и незнакомая – тут же схлынула, оставив после себя слабое онемение. Финист коснулся щеки, удивленно взглянул на Соколицу, на ее застывшее в ярости лицо, и усмехнулся кончиками губ:

– Ты даже смогла меня удивить. Я-то думал, сестру ты пожалеешь…

Она не ответила и ударила снова – слабо, непрофессионально, и Финисту не стоило большого труда перехватить ее кулак, сжать его накрытой ладонью. Она дернулась пару раз, выдохнула резко:

– И не надейся отговориться. Это сон, и ты здесь не во плоти. И Марье ничего не будет.

Она ударила снова – второй рукой, чиркнула ноготками по его лицу. Финист едва успел отпрянуть, но она все равно достала его, и кожа послушно разошлась под ее пальцами, выпустив в воду акварельно-яркую кровь. Финист чертыхнулся и прижал ладонь к щеке, и Соколица вырвалась, облизала окровавленные пальцы.

– Хотела бы я и в обычном мире так сделать, да боюсь, на вкус ты гниль редкостная.

Она начала медленно обходить его, словно примериваясь, куда лучше ударить снова. В ее движениях мало что осталось от человечьих, слишком много в них угадывалось звериного. Или даже птичьего – как сапсан кружит над добычей, прежде чем на нее спикировать.

– Не смеши, – он поворачивался вслед за нею, не позволяя себе чувствовать ничего, кроме азарта, – я же знаю, как ты трясешься над Марьей. Ты не сделала бы ничего, что могло бы навредить ей.

Соколица остановилась и рассмеялась, и жуткая неподвижная маска треснула, снова выпуская наружу упрямую и усталую девчонку, которая однажды прошла через мертвый лес.

– Неужели ты думаешь, что она ко мне не присоединится? Вряд ли даже обещание боли удержит ее от соблазна повыдергать тебе перья.

Финист промолчал, продолжил криво улыбаться, пряча едкую муку от напоминания, что перьев у него не осталось. Соколица же потеряла к нему интерес: ее ярость прогорела быстро и безвозвратно. Она потерла переносицу и провела ладонями по лицу, словно стирая сонную одурь. Ее свет потускнел, и не сразу Финист осознал, что она отдаляется, словно пространство разматывается между ними. Он бросился за ней, не желая терять единственную искру света – пусть она и жглась едва ли не больнее, чем его терзало отчаяние.

– Змея! – звала она, и ее голос терялся в густой тишине, чередой серебристых пузырьков взмывал вверх. – Змея! Я хочу разорвать договор!

Ничего не менялось.

– Ну да, – Соколица проворчала под нос едва слышно, но так тихо было вокруг, что Финист ясно различал каждый звук. – С чего я взяла, что все будет просто?

– Куда ты? – окликнул ее Финист и сам удивился тому, как слабо звучит его голос.

Она обернулась, словно поджидая его, и он бросился к ней, не признаваясь себе, что боится, что она исчезнет. Ее лицо сделалось серьезным и усталым, слабое свечение пульсировало в такт сердцебиению.

– Туда, откуда смогу докричаться до Змеи. В пик сна, на его границу с явью.

Финист широко улыбнулся, пытаясь отдышаться и выдыхая облако мелких пузырьков. Может, здесь и не было у него плоти, но уставал он даже быстрее, чем наяву, словно бежал, и бежал, и бежал на одном месте.

– Позволь, угадаю: вырваться отсюда можно только там? Тогда мне туда надо!

Она кивнула безучастно, и Финист глазам своим не верил – ни тени злости или раздражения не было в прозрачных глазах. Словно не она всего пару минут до этого мечтала содрать с него кожу или выдавить глаза, словно не держала зла за то, что стала марионеткой в его планах.

– Конечно, тебе туда надо. – Ирония в ее голосе была такой же горькой, как и вкус черных вод. – Похоже, Змея сделала тебя ключом от лабиринта. Говорю же, у нее дурное чувство юмора.

14

Дочери Полоза

Марья неуверенно поднялась на ноги, огляделась, когда среди сплошной темноты глаза начали различать ее оттенки. Глубокие тона синего и зеленого сменяли друг друга на сводах пещеры, скользили по ним, словно отражение северного сияния. Глубокий серый устилал пол, влажным туманом приподнимаясь над камнями, любопытно касаясь голых щиколоток. Впереди влажным и антрацитовым мерцало подземное озеро, Марья чуяла его холодное дыхание.

Осторожно шагая в тумане, постоянно поджимая пальцы, чтобы хоть чуть-чуть согреться, она подошла к воде и склонилась над ней, разглядывая свое отражение – темный силуэт с серым овалом лица в окружении далеких звезд – светлячков, усеявших свод пещеры.

Марья запрокинула голову, но так и не смогла найти уступ, с которого ее столкнула хозяйка. Кажется, стены сомкнулись, оставляя Марью запертой.

Запертой в самом сердце горы.

Что ж, хозяйка и так сделала больше, чем обещала, – открыла Марье дорогу. И теперь только от нее зависит, найдет ли она браслет.

– Браслет, способный сковать любого и оградить от любого, – тихо повторила она. – Заманчиво. И мне он, похоже, даже нужнее, чем Полозу.

За берегом снова открывались подземные палаты, полные самоцветных мозаик и мягкого сияния, так похожего на пламя свечей. В некоторых залах на столе лежала еда – не иначе хозяйка позаботилась. Марья повертела в руках яблоко, золотистое, чуть ли не светящееся изнутри, подбросила пару раз и захватила с собой.

Подземный лабиринт поражал. Марья брела по нему, даже не пытаясь запомнить дорогу, восхищаясь богатством и изобилием резных камней и блестящих металлов. Строгая, сдержанная красота покоев сменялась расписными сводами и ярким блеском отполированных изумрудов и рубинов. Сложные цветочные орнаменты плавно перетекали в завитки волн, темнота морских глубин обращалась предрассветным небом, уже затронутым розовым турмалином встающего солнца.

И нигде, нигде не было ни одного изображения змеи, осточертевшего еще в поместье.

Марья не знала, хорошо это или плохо.

Одну из пещер прорезал луч света, белесый, полный танцующих пылинок. Марья подставила ладонь под свет, и он стек по пальцам вниз, словно вода. Расщелину или окно-бойницу, через которую мог бы струиться луч, она так и не нашла, словно он рождался из подгорной темноты, чтобы в ней же и раствориться.

Марья шагнула сквозь него и оказалась перед девушкой с коротко остриженными золотыми волосами. У шеи они завивались мелкими колечками, на затылке же лежали тяжелыми, блестящими прядями. Она увлеченно ткала кружево, коклюшки так и мелькали в ее руках, только ритмичный костяной перестук раздавался.

Марья облизнула губы и хриплым шепотом спросила:

– Что ты ткешь?

Девушка даже не оглянулась, не отвела взгляда от узора на вале, продолжила переплетать нити – тонкие, блестящие, меняющие цвет.

– Подойди и взгляни. – У нее оказался низкий, хрипловатый голос вечной пленницы промозглых пещер.

Марья обошла ее и вздрогнула, заметив в человечьей серой радужке тонкие змеиные зрачки. Девушка поймала ее взгляд и улыбнулась, прежде чем вновь углубиться в ремесло. За валом тянулся длинный шлейф кружев – прямой и безыскусный, один узор повторялся и повторялся в нем, только нити цвета прихотливо меняли.

За спиной девушки темнела дверь – огромная, двустворчатая, из дерева, почерневшего от времени.

– Пропусти меня, – попросила Марья, нутром чуя, что туда-то ей и надо.

– Пропущу. – Змеедева кивнула, и стук коклюшек замолк, заставив Марью вздрогнуть от внезапно обрушившейся тишины. – Но у тебя есть то, что мне нужно. Сначала отдай мне это.

Марья растерянно пожала плечами, охлопала себя по карманам. Здесь у нее и своего-то ничего не было, даже одежда – и та с чужого плеча. Но за пазухой нашлось яблоко, а в кармане – серебряная веточка. Марья протянула их кружевнице, но та бросила на ее ладони короткий взгляд и снова отвернулась к рукоделию. Стук коклюшек возобновился, и было теперь в нем что-то совершенно жуткое.

– Но у меня больше ничего нет, – возразила ее молчанию Марья, сверля недовольным взглядом золотой затылок. – Можешь сама убедиться! Только пропусти меня!

– Врешь и не знаешь, что я и сама могу взять, что мне надобно.

В ее тихом голосе не было враждебности, только деловитое равнодушие. И это раздражало сильнее всего.

– Ну так бери! – Марья вспылила и рывком повернула змеедеву к себе лицом. – И как я могу врать о том, о чем сама не знаю?

– А раз не знаешь, то как отдашь? А отдав, не пожалеешь ли?

Даже вопросы она задавала со слепым безразличием камня.

Марья заставила себя успокоиться, покосилась на темную дверь за спиной кружевницы – нет, не получится проскользнуть мимо, а чтобы ссориться с непонятными подземными тварями, Марья была еще не достаточно безумна.

– Не пожалею, что бы ты у меня ни взяла. Только пропусти.

– Как скажешь. – Змеедева улыбнулась, и хоть улыбка была слабой, тронувшей только губы на белом неподвижном лице, от нее дыхание сбилось и во рту сделалось кисло.

«Уж не совершила ли я самую большую ошибку?» – еще успела подумать Марья, а потом змеедева коснулась тонкими пальцами ее лба, и Марья повалилась на пол.

Зрение двоилось и расплывалось – или плавился и оплывал мир вокруг, обнажая под собой совершенно другой, знакомый до предательской дрожи в ослабших руках. Сквозь цветную мозаику на потолке медленно проступали очертания родного двора: солнце, запутавшееся в проводах, сухой и горячий воздух, пыль на губах.

Марья бежит едва ли не вприпрыжку, тащит за собой отца, радости в груди столько, что того и гляди из нее родится новое солнце, куда горячее и ярче того, что плоским раскаленным блином повисло над городом. Но ее солнце, конечно, будет добрым. Оно не будет изжаривать и иссушать, оно будет делиться теплом и радостью, свободой и крыльями за спиной и огромным простором впереди. Марья смеется, чувствуя себя небывало счастливой, и даже белый жар летнего дня не может ее утихомирить.

Ей еще нет и десяти. За плечами – третий класс и год в спортивной школе. Сегодня было показательное выступление, важное перед соревнованиями. И тренер похвалила ее скупо, чтоб не зазналась, конечно. Сама-то Марья слышала, что из группы ее назвали самой способной, подающей надежды – ого-го какие надежды!

Подслушивать, правда, нехорошо, но как иначе узнать столько приятных тайн, которыми взрослые не хотят делиться?

Марья оглядывается на отца, ловит его улыбку – довольную и гордую. Он бледен сегодня, на лбу крупными каплями выступила испарина, и, пока они идут сквозь парк, он отдыхает на каждой лавочке, закрыв глаза и запрокинув голову.

«Наверно, просто не выспался на неделе, – думает Марья. – У него ведь очень-очень важная работа, самая важная из всех, что только можно себе представить. Вот и неудивительно, что его в сон клонит и усталость не проходит». – И Марья сидит рядом с ним, только изредка дергая, спрашивая раз за разом:

– Я правда молодец? Правда-правда?

– Правда-правда, – соглашается он и гладит ее по распушившимся волосам.

У самого дома он покупает ей стаканчик мороженого с шоколадной глазурью и орехами. Марья щурится, глядя на солнце, шоколад тает, стоит коснуться его губами. Она предлагает мороженое отцу – хорошие дочери обязательно должны делиться! – но он только отмахивается: тебе, мол, больше хочется.

У самых дверей подъезда отец замирает, прислоняется к стене, словно борясь с дурнотой, и Марья тут же подскакивает, хватает его ладонь – горячую и влажную.

– Пап?

– Все хорошо, мелкая, – он улыбается через силу, – все хорошо.

Меньше чем через месяц он умирает.

Марья снова подслушивает – мать по телефону плачется кому-то: «Ему не следовало вообще вставать! Он же потратил столько сил… Если б не пошел тогда, может, мы успели… успели бы…» Стоит ей заметить Марью в темном коридоре, она замолкает, дышит часто и загнанно, сбивчиво прощается.

Марья убегает еще до того, как она повесит трубку.

Она ненавидит мороженое.

Воспоминание отдалилось и побледнело, выцвело на обратной стороне век. Марья тяжело подняла ресницы, бездумно смотрела, как тонкие пальцы змеедевы перебирали по воздуху над нею, словно нить свивали, и она тянулась от ее груди – то ослепительно-золотая, то почти черная, то лиловая. Давняя грызущая боль, злость на себя – что упросила отца идти на выступление, злость на других – что молчали, не сказали о его болезни, тонкой нитью убегали прочь. Она натянулась струной, и Марья выгнулась от короткой боли, когда змеедева со звоном оторвала ее от груди.

Наступила блаженная тишина.

Пока Марья лежала, дыша часто и загнанно, смаргивая колючие слезы, все такие же неостановимые, как и много лет назад, змеедева намотала новую нить на коклюшки, вплела ее в узор.

Марья знала – больше этих слез не будет. И в последний раз проживала тот жаркий летний день, уже поблекший в памяти, стершийся до неразличимых деталей.

– Кто ты? – тихо прошептала она, даже не пытаясь подняться с пола.

Перестук коклюшек, скрип натянутых нитей.

– Я дочь Полоза. – Шелестящий голос кружевницы вплелся в ее рукоделие еще одним цветом. – Его любимая дочь. Была ею. У меня были волосы – о, какие длинные и тяжелые волосы, самое чистое золото! Отец любил их, любил любоваться ими, любил наматывать на кулак и ощущать их вес. Я всегда была рядом с ним, всегда у его ног. Но однажды я встретила человека – и полюбила его. И чтоб отец не убил его – из ревности, из одной только мысли, что в сердце моем найдется место хоть для кого-то, кроме него, я сбежала. У возлюбленного моего был самый быстрый конь, самый острый меч и самые быстрые псы, но что они против Полоза? Мои косы оказались слишком тяжелы, чтоб конь мчался во весь опор. И тогда я взяла меч возлюбленного и обрезала косы. Отец любил их больше меня – пусть бы и забирал себе. Но он не смог смириться с тем, что я променяла его на смертного.

Ровно, монотонно стучали коклюшки, и Марья видела, как новый, яркий цвет оживляет узор, вдыхает в него силу.

– Он проклял меня, пообещал так или иначе разлучить с возлюбленным. И сдержал слово. Год за годом, десятилетие за десятилетием я не старела и не слабела. Сначала меня покинул мой возлюбленный – лег в землю и не встал больше. Затем дети – расползлись прочь, как от прокаженной. О внуках уж и не знаю. Помню только завет отца – лишь когда соткý кружево такой же длины и красоты, какими когда-то были мои косы, только тогда смогу с милым встретиться и навек с ним остаться. Да только нити должны быть из любви и горя, а мои-то кончились давно, и рисунок пустой выходит.

Она закрепила узелок, поднялась, освобождая проход к дверям.

– Ты можешь идти. – Она смотрела на Марью, и в серых глазах темными искрами блестела жалость. – Но подумай, а надо ли? Впереди мои сестры, и они потребуют больше, гораздо больше.

Марья поднялась, морщась от ноющей боли. Каменные чертоги неуловимо изменились, и это внушало тревогу. Она поспешила воспользоваться любезным дозволением змеедевы и убраться прочь, пока в памяти не всплыло что-нибудь еще более неприятное.

Предупреждение о сестрах она пропустила мимо ушей – и зря.

Следующий зал был огромен: свод его терялся во мраке, а узкие колонны из гладкого шелкового малахита свечами тянулись вверх. У основания каждой стояла жаровня, полная тлеющих огней, щедро источающих тепло и скупо – свет. На полу чередовались синие и зеленые плиты, спиралью закручиваясь к центру зала, где в круге колонн у самой большой жаровни сидела девушка – почти девочка, настолько она была хрупкой и невысокой. Марья, и сама едва ли среднего роста, рядом с нею ощутила себя огромной и неуклюжей.

Девушка вскинула голову, и слабый свет отразился от ее рыжих кудрей, одуванчиком окруживших треугольное личико. Первым делом Марья присмотрелась к ее глазам, но они оказались совсем обычные, человеческие, даже зрачок был круглым.

– Вижу, младшая сестра пропустила тебя, значит, ей по нраву пришелся твой подарок. – У рыжей голос звенел медными колокольчиками, чисто и по-весеннему радостно. – Может, и меня одаришь?

Марья опустилась на пол напротив девушки, поерзала, пытаясь удобнее устроиться на стылых плитах. Здесь, в центральном круге, было холодно, как в склепе, словно большая жаровня тепло не излучала, а отбирала.

– Тебе тоже нужны мои воспоминания? Ну так бери. – Она пожала плечами и протянула рыжей ладонь. Но та только головой качнула:

– Не воспоминания, нет. Поделись со мной огнем.

Ее тонкие пальцы застыли над ладонью Марьи, давая ей шанс одуматься и отдернуть руку, но Марья так и продолжила смотреть на нее и улыбаться. И когда рыжая вцепилась в ладонь Марьи, боль прострелила ее до самого плеча.

На этот раз прошлое не оживало перед глазами, не затягивало немилосердной пучиной на глубину. То, что захлестнуло Марью, уже давно стало повседневным и привычным, и ей не требовалось тянуться куда-то и вспоминать. Все и так было – рядом, под рукой.

Или даже – в руке.

Жар в груди, когда одноклассники перешептывались за спиной и жалели, когда учительницы смотрели грустно и сдували пылинки – как же, бедная Марья, ты же отца похоронила, это же так страшно, когда близкий человек уходит – и так внезапно! Жгучая ненависть, когда Марья поняла, что все они упиваются жалостью и трусливым мелочным счастьем, что у них-то все хорошо. Словно своей потерей Марья им беззаботную жизнь выкупила.

Хотелось кричать: «Я не хрустальная!» Хотелось кричать: «И у вас все будет плохо!» Хотелось, чтобы им и стало плохо – пусть бы и ее руками. Она действительно была умной девочкой – внимательной, цепкой на детали, слышащей то, что не следовало. И когда ее начинали жалеть, она отвечала – ядом и иглами по самому сокровенному и больному.

И ее оставили в покое – и тогда уже жглось одиночество. Яд копился и копился и начал отравлять ее саму, разъедать, оставлять зудящие язвы. Только и оставалось, что гонять по кругу одни и те же мысли, искать виноватых и не находить, искать тепла и понимания у сестры – и не находить.

А потом была Навь и долгий сон среди льда, и огонь в груди остался последним, что ее грело, не давало уснуть окончательно. Она вцепилась в него, растравила его, оберегла его.

И тогда яд и жар обрели форму, огромную пасть и вечно алчущие глаза.

С громким стоном Марья отшатнулась от рыжей, потрясла ладонью, горевшей так, словно она ее в огонь сунула. Не веря глазам, Марья потерла пальцы, все такие же белые – хоть разум и подсказывал: за сильной болью должны вздуться ожоги и слезть кожа.

Но все было в порядке. Кроме того, что монстр в груди, которого долго-долго баюкала мелодия ледяного терема, сдерживала грань ледяного кристалла, заворочался и зевнул, грозя вот-вот вырваться на свободу.

Марья зажмурилась и обхватила себя за плечи, скорчилась на полу клубочком, пытаясь удержать монстра внутри. Выдавила сквозь стиснутые зубы:

– Почему… почему мне так плохо? Твоя сестра же забрала воспоминание, забрала мою боль!

Тонкая рука, едва теплая, коснулась ее спутанных волос, вытерла испарину со лба. Голос над головой тек грустным перезвоном крохотных колокольцев.

– Боль, разделенная на двоих, становится слабее. Ненависть же, сколько ее ни дели, только прибавляет себе сил.

– А нельзя было из меня какой-то другой огонь забрать?

– А другого в тебе и нет.

Марья медленно выпрямилась, чутко прислушиваясь к ощущениям. Пока красная пелена не застила глаза и не хотелось кинуться в грязную драку или отплевываться гадкими злыми словами, и это было почти сносно. Сосредоточиться и представить ледяную цепь, охватившую шею монстра, – спокойствие и самоконтроль, вина и вечное напоминание о том, до чего потакание чудовищу может довести.

В какой-то миг ледяная цепь обернулась белой косой, захлестнувшей шею чудовища, – и Марья едва не застонала от ужаса.

– А ты тоже расскажешь сказочку, как тебя Полоз проклял? – Марья прикусила язык, но было уже поздно. Только и осталось, что сильнее затянуть цепь и до боли сжать кулаки, чтоб отрезвляло.

Рыжая обхватила лицо Марьи тонкими ладонями, и боль унялась – словно огонь прекратил взвиваться в хаотичном танце и загорелся ровно и спокойно, не грозя неистовым пожаром, но делясь ровным, уютным теплом.

– Нет. – Глаза рыжей изменились. Теперь в черноте зрачков плясали шаловливые огоньки, далекие, как светлячки над болотом. – Я могу рассказать только о том, как охотно делилась огнем со всеми, даже с теми, кто его не просил, а когда замерзла сама, никто меня не согрел.

– Очередная грустная история о неблагодарности людей?

– Очередная глупая история о том, что не стоит тратить больше, чем у тебя есть.

Марья скривилась, как от зубной боли.

– Знаешь, сейчас ты очень похожа на мою сестру, когда она объясняет, почему мне можно обойтись без очередной книги.

– Так, может, она была права?

– Я и так знаю, что она права. Думаешь, жить от этого приятнее?

Рыжая рассмеялась и коснулась губами лба Марьи. Мягкое тепло растеклось по телу, как в детстве, когда отец на ночь укрывал одеялом.

– Иди, – шепнула рыжая. – Впереди ждет наша старшая сестра. Будь с нею осторожна.

Колонны расступились, открывая среди спирального узора на полу дорожку из матовых белых плит. Наступать на них было приятно – шершавое стекло источало тепло, и на одной из них Марья замерла, отогревая озябшие ноги.

И набираясь смелости перед последним шагом.

Едва она переступила через порог, как белый свет хлестнул по глазам, и Марья вскинула руки, закрывая лицо. Не сразу она приноровилась к сиянию, глаза слезились, и едва-едва удавалось приподнять ресницы. Вся комната была выточена из огромного кристалла, прозрачного, лишь местами в стенах мелькала белая муть, больше похожая на застывший в камне дым.

Марья сглотнула – слишком уж это все походило на ледяной терем, разве что было тепло.

И очень, очень тихо.

Старшую из сестер Марья заметила, когда она уже приблизилась. Она была бела, абсолютна бела, словно целиком состояла из снега. Лица Марья различить не смогла.

– Ты тоже хочешь у меня что-то забрать?

– Верно. И раз ты дошла сюда, у тебя уже нет возможности отказаться.

Марья только плечами пожала и закрыла глаза. Ей казалось, она готова уже ко всему.

Мир поблек и отодвинулся назад.

…У Влада чуткие пальцы и внимательные серые глаза. А еще – конспекты за последнюю неделю, и это, конечно, прекрасный повод, чтоб пригласить его в заснеженный парк, хотя тетради, будем честны, можно было б и в университете передать.

Снег скрипит под ногами, стаканчик кофе приятно согревает ладони, а крупные снежинки падают медленно и торжественно. Можно дурачиться и ловить их языком, щуриться в белесые тучи, любоваться заснеженными деревьями. Хрупкая предновогодняя сказка.

– Что-то в этом году совсем на украшения города пожлобились. – Марья морщит нос и крутит головой по сторонам. Редкие гирлянды еще не горят – слишком светло, но уже можно заметить, как их мало.

– Надеются на погоду, не иначе. – Влад щурится хитро, и Марья просто не может не улыбнуться ему в ответ и не поддержать шутку.

– О да, опять хотят на природу свои обязанности переложить!

На ярмарке Влад покупает яблоко в карамели, и они едят его вдвоем, смешно и неловко сталкиваясь носами и смущаясь, как дети.

Зимние сумерки наступают быстро, стирают всех горожан, лишают индивидуальности, оставляя только смутные темные силуэты. Разом вспыхивают гирлянды. Марья морщится: в этом году они предсказуемы и банальны – снежинки и остролисты, словно гнилью тронутые серыми линиями неисправных участков светодиодной ленты.

Огоньки, опутавшие ветви деревьев, смотрятся куда более сказочно и празднично.

Марья оглядывается, хочет уже дернуть за рукав Влада, предложить состязание: найти самое красивое дерево в парке, – но среди темной толпы замечает затянутые белым глаза, смутными бликами отразившие свет.

Озноб пробегает по спине, и его тут же сменяет жар, когда ненависть и азарт поднимаются волной, грозя утащить Марью так глубоко, что уже никогда не выплыть.

Стаканчик в пальцах лопается, и остатки остывшего кофе выплескиваются на джинсы.

Стоп. Марья задергалась в тенетах воспоминания. Все было совсем не так! Она же точно помнит!

Ей становится холодно, ужасно холодно, она ежится и быстро отводит взгляд, шутит нелепо и неуместно и сама же смеется – нервно и неискренне.

Удивленный Влад ловит ее ладонь, заглядывает в лицо:

– Маш, все в порядке?

– Я не Маша! Сколько раз повторять! Я Марья!

Марья стиснула челюсти. И этого тоже не было. Она умела притворяться обычной так ловко, что даже соседки ничего не подозревали. Она научилась не вздрагивать, когда в закрытой комнате на стене проступала тень разлапистого дерева, она научилась просыпаться от кошмаров, полных битого льда, без стона и крика.

И тем более она научилась откликаться на Машу.

А значит, память врет.

Что же случилось на самом деле?

– Я замерзла. – Улыбка получается неубедительной, и Марья тихо просит: – Давай вернемся?

– Но мы же собирались еще дойти до площади…

Влад выглядит обескураженным, и у Марьи сердце сжимается. Она не хочет его расстраивать, но она должна это сделать. Не сейчас, так потом заметит, решит – ненормальная. Даже если она расскажет – не поверит и не поймет, не захочет жить по ее правилам, соблюдать непонятные ему ритуалы. Да и как Марья может просить от него доверия, если сама себе не доверяет?

Нет, лучше сразу отгородиться – ледяной стеной, от земли до неба.

– Я просто замерзла. Прости – мне стоило одеться теплее.

Он кивает и улыбается, но уголки губ дрожат. Конечно же, он заметил, как резко изменилось настроение Марьи, конечно же, решил, что дело в нем.

Марья устало прикрывает глаза.

Открывает их уже монстр, с клыками, полными яда, с нутром, полным голода. Он улыбается ее губами, нежно проводит кончиками пальцев по скуле Влада, наслаждается, как оторопело расширяются у него зрачки.

Чужой хриплый шепот вырывается из ее губ:

– Я замерзла. Уведи меня и согрей меня.

Монстр умеет только брать – и берет с удовольствием, до конца, до последней искры жизни в серых глазах.

– Нет! – Марья зажмурилась и завопила так, что хрусталь ответил ей звоном. – Не так, все было совсем не так! Я… я поблагодарила за конспекты и ушла. Знаю, он остался разочарованным, но… с ним все было в порядке. Потому что я ушла. Зачем ты меня сбиваешь?

Когда она открыла глаза, белого сияния уже не было, только темнота и тусклые, потрескавшиеся кристаллы вокруг. У старшей сестры оказалось лицо старухи и длинные белые косы. Она склонила голову, плотно сжатые губы дрогнули, выпуская всего одно слово:

– Неправильно.

– …Что?

– Зря ты пришла. Ты сама разрушила то, что могла дать мне. Теперь мне ничего от тебя не нужно.

– Но… как? Я же вспомнила, я все правильно вспомнила! – Марья почти кричала, горло захлестнула режущая боль. – Я же поступила правильно!

Белая змеедева снова покачала головой и ушла, растворилась среди хрустальных стен и лабиринта трещин.

– Стой, подожди! – Марья бросилась за ней, но погасли последние крохи света, и она оказалась в абсолютной тьме, и не было из нее пути.

Ярость вспыхнула и тут же утихла, прижатая к земле страхом.

– Прекрасно, просто прекрасно, – дрожащим голосом произнесла Марья. – Даже ничего не объяснила! Ну, если и эту Полоз проклял, то точно заслуженно!

Она зажмурилась, сдерживая слезы, а когда снова открыла глаза, то стояла в огромной пещере среди сотен и сотен скелетов.

И все черепа были обращены к ней.

* * *

Гора стонала – глубинно, едва различимо, но ее стон отдавался в костях и зубах, давил голову изнутри, не давал покоя. Старик даже глаза закрыть не мог – мигом под закрытыми веками начинали мелькать образы, один другого ужаснее, и некоторые он узнавал с холодком в сердце.

Тревожно-алые цветы над болотами, гигантская пустая паутина среди деревьев – скоси глаза, и в центре заметишь уродливое раздутое тело со множеством тонких изломанных рук.

Он не хотел узнавать, что из кошмаров мертвого леса способно просочиться в этот мир, что уже просочилось, подточив гору, осквернив ее и измучив.

Камень выл. Камень пел о боли и страхе.

И старик не мог не откликнуться.

Хозяйка открыла короткий путь к нижним ярусам, копям, забытым еще до того, как в эти земли пришла чудь. Здесь скалы уже не помнили касания человечьей руки, и стоило старику провести пальцами по неровному сколу породы, где на поверхность выходила слюда, как камень дрогнул, и боль раскаленными иглами впилась в кожу.

Он только сжал зубы и прижал обе ладони к скале, утешая и приручая, словно огромного зверя.

– Тише, тише… Я пришел помочь…

Боль нарастала, вой в голове не утихал, становился громче и громче и, когда старик уже думал, что все, не выдержит, – оборвался оглушительной тишиной. Жар сменился слабым, утешающим теплом, словно зверь признал хозяина и теперь ластился к нему, тихо поскуливая и разделяя с ним муку.

Хозяйка смотрела на него с искренним любопытством, малахиты в глазницах почти светились, переливаясь от светлой и нежной зелени до глубокого изумруда.

– Ты мог бы попросить меня, и я бы успокоила гору.

Старик прислонился к камню лбом, прикрыл глаза. Сказал едва слышно:

– Нет. Ты бы приказала ей не показывать, что ей больно и страшно. Но боль и страх остались бы. И враждебность осталась – там, внутри: тлеющая, пожирающая.

Один за другим сквозь камень проступали самородки меди, многогранные сростки, отдаленно похожие на изуродованные лишайником ветви деревьев. Они наливались светом, словно кровью – таким же ржаво-красным, тревожным и зловещим. Пульсирующим – в такт сердцу.

Его сердцу.

– Спасибо, хозяйка. – Старик выпрямился, с сухим перестуком качнулись амулеты на его груди. – Дальше я сам.

Она склонила увенчанную горным хрусталем голову и растворилась в толще камня за спиной.

Старик медленно втянул воздух, пробуя его на вкус, и сердце дрогнуло, сбиваясь с ритма, когда он ощутил тяжелый гнилостный запах.

Чему он удивляется? Он же был к этому готов. Или, по крайней мере, должен был.

На каждый его шаг гора снова откликалась стоном, и он становился громче и громче. Как в детской игре «горячо – холодно», идешь и с пути не собьешься, не дадут сбиться. Только становится вокруг холоднее. Воздух сырой и тяжелый, словно не в недра горы он спускается, а идет по зыбкой болотной тропке прямо в топь, и мертвецы поднимаются со дна и тянут руки к нему…

Старик мотнул головой, прогоняя слабенький морок. Под ногой хрустнуло, и старик, похолодев, разглядел серые, истончившиеся кости среди каменной крошки. Они легко распадались на куски от случайного прикосновения, хотя должны были окаменеть, врасти в скалу, стать частью ее, основой ее.

Но гора не захотела принять их.

Дальше он шел осторожнее.

Запах сделался нестерпимым, земля дрожала и проседала под ногами, словно и не было под ними надежной опоры, только лживая трясина, едва прикрытая мхом и травой. Старик остановился, вслушиваясь в застоявшуюся подземную тишину, болезненно поморщился, когда уловил тихий вязкий плеск. На обратной стороне век вспыхнул мимолетный образ – пузырь газа вздувается на черной воде, лопается, отравляя воздух и порождая мелкие волны. И они облизывают берег.

Старик снова прижал ладонь к скале.

– Ну же, моя родная, сейчас мне нужен твой гнев.

И в следующий миг его утянуло вниз, сквозь камень – в топь, полную хрупких костей.

Это походило на путешествие тропой духов – та же легкость и головокружение, смазанное, спутанное восприятие. Старик дотянулся до ближайшего черепа, заглянул в глазницы – пусто. Ни отсвета, ни камня, ни цветка. Он нахмурился – лес должен был искажать и извращать мертвых, обращая в своих послушных кукол, но кости оставались всего лишь костями, забытыми и безымянными.

Старик прищурился, выискивая среди серого мельтешения следы гнили. Кости едва задевали его, даже не царапая, и он отмахивался от них, как от мошкары. Приходилось забираться все дальше и глубже: легко сжечь мхи, что так тревожат хозяйку, – это и она сделать в силах, но надо не симптомы убирать, а болезнь лечить, самое ее семя.

Надо найти, где же Навь проторила себе новую дорожку в этот мир, если небо, расколотое небо еще сдерживает ее напор.

Старик нахмурился, повертел последнюю мысль, рассматривая ее со всех сторон. Почему здесь и сейчас? Ведь Полоз надежно огородил свое сказочное царство от всех остальных миров, и живых и мертвых. И уж не сестры ли с этим связаны, так вовремя здесь объявившиеся?

Сердце снова зашлось в тревоге, но старик усилием воли успокоил его. Не время. Свое отгорюет он потом.

Серо и пусто. Осколки костей и тишина, сдавившая голову в тяжелых ладонях. Что-то было не так, неправильно, но как бы старик ни смотрел, он не находил, что же разладилось. Медленно подступало раздражение: может, мох и ядовитые травы – всего лишь взошедшие семена? Может, нет тут бреши в мир мертвых, нет верной тропки для леса, только и остается, что мхи иссушить да травы выполоть?

Старик уже хотел дотянуться до тела и вынырнуть из топи, но кости, что до этого мирно его касались, осами впились в руки, вцепились в одежду, острыми, зазубренными краями чиркнули по ниткам амулетов, и те рассыпались бесполезными бусинами. Только и оставалось, отмахиваться от костяных щеп и глаза защищать, искать, из последних сил искать, что же упустил. Он снова позвал гору, но она не ответила, не помогла, только отозвалась мучительным стоном, содрогнулась от самых корней.

И когда перед стариком снова оказался череп, полупрозрачный, без нижней челюсти, лишенный даже воспоминания о жизни, старик осознал свою ошибку.

Здесь лес не искал дороги, не цеплялся корнями – здесь он выпивал жизнь и силы, капля за каплей, и не мог насытиться.

И глупую свою жертву отпускать не собирался.

Старик дернулся сильнее, и старая ткань треснула, кости впились в кожу, и вязко запахло кровью – слишком сильно для легких царапин. Он застонал в тон горе, только сейчас разобрав – не боль звучала в ее голосе, а гнев и бессилие.

Что ты сделаешь здесь, где духи тебе не отвечают?

Кого ты позовешь?

15

Загадки отражений

Кости слабо серебрились во мраке. Марья поежилась, переступила с ноги на ногу. Куда ни шагни – или на грудную клетку наступишь, или на череп. Не самое приятное – босой ступней на острый обломок кости напороться.

– И откуда вас столько взялось, бедные Йорики, – без раздражения вздохнула Марья.

Костяное поле тянулось во все стороны, насколько взгляда хватало. Марья не знала, где она и как выбираться, но сейчас ей не давало покоя непройденное испытание белой. Что ей не понравилось? Она же справилась, она же вспомнила, что было на самом деле, хоть белая и путала мысли!

Или… воспоминание все же было ложным?

Марья тихонько застонала и сжала виски пальцами.

Нет, быть такого не может! Все странное началось, когда Марья домой вернулась, а до того монстр мирно спал в ледяной тюрьме, тихий и смирный, и она о нем даже не вспоминала. В одном она могла себе поклясться: тогда, в парке, она ушла, когда заметила Финиста и поняла, что никогда не сможет притворяться обычной, как бы того ни хотела. Она помнила, как после сталкивалась с Владом и все с ним было в порядке, он даже не обижался, улыбался и шутил, как хороший приятель. Не больше.

Так чего же хотела от нее белая?

Марья несколько раз сильно сжала переносицу, пытаясь сосредоточиться на насущных проблемах. Например, на том, где она и как вернуться.

Стоило сделать шаг – и ближайший скелет раскатился на отдельные кости, некоторые треснули и рассыпались, на сломах тускло блеснула слюда. Марья поежилась от внезапного озноба, ей на мгновение показалось, что это не останки сотен и сотен мертвецов, погребенные и забытые, а дивные жуткие цветы, что гора выращивает в своем нутре.

Очередные каменные цветы, только выглядят как кости.

Лучше так и думать, да.

Она прошла несколько метров, морщась от брезгливости, когда втискивала ступни в просветы между остовов и те касались ее кожи, а потом поскользнулась, взмахнула руками, пытаясь удержать равновесие, и оступилась. Острая боль обожгла ногу, и Марья вскрикнула и упала на колени. С шорохом и перестуком зашевелились кости, ладонь соскользнула по гладкому, словно хрустальному, черепу, и Марье не сразу удалось подняться и отдышаться.

Боль в ступне пульсировала. Поморщившись, Марья наклонилась и ощупала ногу и не удивилась, когда пальцы наткнулись на впившийся в кожу костяной осколок. Она выдернула его, не удержав стона, и ноющая боль сменилась резкой и жгучей, а пальцы стали мокрыми от крови.

С жутким тягучим скрипом зашевелились позвонки, заворочались черепа. Марья нервно огляделась, кусая губы, но ни тропки не было на костяном поле. Теперь, с раненой ногой, ей точно не выбраться. Только новые кости свежей кровью напоит.

– Так, хватит с меня. – Голос слегка дрожал, но больше от злости. В груди снова жглось раздражение, требовало не бояться, просчитывая действия, а дать себе волю и злиться вдоволь, ударить посильнее по грудным клеткам, отшвырнуть прочь ближайший череп, и пусть скалится себе в полете, пока в крошево не разобьется! Марья скрипнула зубами, обуздывая злость, и закричала: – Хозяйка! Хозяйка! Да чтоб тебя…

Марья закашлялась и замолчала. Как бы она ни кричала, звук не мог нарушить пыльную тяжелую тишину. Ей померещилось эхо, но слишком слабое и далекое.

– И чего я ожидала? – проворчала Марья вполголоса. – Она же не обещала приходить.

Но не обещала не приводить других.

Тоскливо и жалко заскрежетали кости под чужими тяжелыми шагами, и Марья до боли в глазах всматривалась в темноту, кусая губы. Пульс в ушах стучал громче и громче, пока она себя убеждала, что никто враждебный не может к ней прийти, здесь же владения хозяйки. Даже если б мог – она в безопасности, она всегда в безопасности…

Все равно было страшно.

Она не сразу его узнала, шарахнулась было в сторону, чуть снова не упав, но он бросился к ней, подхватил под руку. Блеснули светлые глаза.

Марья вздохнула с облегчением и слабо улыбнулась.

– Привет, Андар.

Он кивнул, тревожно осмотрел ее и нахмурился, заметив, как Марья поджимает раненую ногу. Осторожно коснувшись ее плеча, словно спросив разрешения, он опустился перед ней на колено, ощупал ранку. Марья взмахнула руками, пытаясь удержать равновесие и снова не упасть на костяные обломки, казалось, они только и ждали теперь, как бы снова попробовать крови, впиться в тело острыми осколками. Пришлось вцепиться в плечи Андару.

Резким движением оторвав рукав рубахи, он ловко перевязал ступню Марьи и поднял лицо, несмело улыбаясь.

– Спасибо.

В темноте за его спиной шевелилась тень, черный комочек среди серых костей. Марья прищурилась и разглядела одну из кошек хозяйки, неуклюжего длинного подростка. Она катала лапами позвонок, иногда вскидывая слепую мордочку на голос Марьи.

– Это хозяйка прислала тебя?

Андар выпрямился и кивнул. Котенок медленно и неуклюже подошел к нему, выгнул спину и почесался об ноги, затем ткнулся лбом в щиколотки Марьи. Она ласково погладила его, наслаждаясь прикосновением к мягкой шерсти после колких и холодных костей.

– Ты знаешь, как выбраться отсюда?

Андар кивнул и протянул Марье ладонь. Она недоверчиво взглянула на него, колеблясь, но руку приняла – а что ей еще оставалось? Одна бы она не выбралась, да еще с перевязанной ногой. Почему-то юноша вызывал у нее симпатию, даже несмотря на то, что уже однажды заманил ее в ловушку.

«Это было не его желание», – напомнила Марья себе и поморщилась, сообразив, что оправдывает его. Тем более сейчас Андар не походил на безвольную куклу.

Он шел впереди, расшвыривая кости с их пути, и котенок бежал рядом с ними, почти под ногами. Андар следил за ним, чтоб не задеть или не споткнуться, и иногда, когда он оборачивался, Марья ловила его задумчивую улыбку.

– Коты хозяйки к тебе привязались, – сказала она, чтоб хоть как-то нарушить неприятное молчание. Андар чуть помедлил и кивнул, а котенок тут же обернулся к Марье, и она поежилась от чувства, что он понимал гораздо больше, чем положено простым зверям.

С шорохом и скрипом остовы за их спинами опять сползались в серое покрывало, стирая тонкую тропку. Краем глаза Марья заметила на них странные темные пятна, но решила, что померещилось. Она продолжила с наигранной безмятежностью говорить, чтоб заглушить скрип костей:

– Сейчас ты говорить не можешь, верно? Неужели старик использует тебя, только чтоб сообщения передавать?

Андар дернулся и ссутулился, ладонь Марьи выскользнула из его ослабевшей хватки. Он тяжело вздохнул и обернулся к ней, и маска вины снова скрыла его лицо. Марья хотела бы верить, что его чувства искренни, а не игра, которую ему поручил старик.

Словно чуя ее сомнения, Андар прижал сжатые в кулаки ладони к груди, а потом протянул их Марье, позволяя ей легко разжать их. Она провела пальцем по его ладоням, и он вздрогнул, на мгновение отводя глаза.

– Старик говорил, что ты – дух зверя. Но на зверя ты не больно-то похож. Я бы сказала – совсем не похож. – Андар удивленно взглянул ей в глаза и несмело улыбнулся, и она продолжила: – Ты заботился о старике, как он говорил, ты делал… хорошее. Каково тебе теперь, когда он заставляет тебя лгать?

Марья чувствовала, как каждое слово впивается в него отравленной иглой, и он дергался, словно от пощечин. Он и сам, верно, с большим удовольствием возился бы с котами или берег кого-то, но старик имел над ним власть, и более того – Андар сам ее над собой признавал, покорялся, как неизбежному, как верному.

Словно осознавал правоту старика, хоть и всей душой восставал против нее.

Впрочем, а есть ли душа у зверя? Или дух так давно притворялся человеком, что почти стал им?

Андар поднял острый осколок кости, вложил его в пальцы Марьи, и от прикосновения к холодной шершавой поверхности ее передернуло. Острие он приставил к своей груди, отпустил ладони Марьи, покорно склонив голову, ожидая ее приговора.

Запоздало сообразив, что он задумал, Марья с отвращением отшвырнула кость и вытерла ладонь о штаны.

– Слушай, я, конечно, не в восторге от ваших хитроумных планов, но не настолько, чтоб кому-то делать больно!..

Он смотрел на нее так внимательно и терпеливо, что Марья поежилась и отступила на шаг. Светлые глаза почти мерцали во мраке, как каменные светлячки.

– Не смотри на меня так. – Марья буркнула и первая отвела взгляд, обхватила себя руками за плечи. – Я не собираюсь прощать ни его, ни тебя. Это сейчас ты помогаешь, а старик прикажет – снова в ловушку потащишь? Или убьешь?

Андар схватил ее за плечи, и его пальцы показались холодными рядом с тем жаром, что тлел в груди Марьи – пока еще только тлел. Андар мотнул головой, коса качнулась за спиной маятником, и котенок вскинул голову, будто ощутив над собой движение. Марья предпочла смотреть на него, только не в лицо Андару, только не в вечно виноватые глаза. И зачем ему слова, если на лбу все написано?

Марья все же взглянула ему в лицо и сказала твердо:

– Выведи меня. Не среди костей же спорить.

Хорош спор, когда один другого не понимает.

Они почти дошли до испещренных медными выростами стен, когда Марья споткнулась и замерла. Сжала виски, несколько раз сильно нажала на уши – не помогло. Тонкий противный звук не унимался, словно она, как в детстве, слышала писк техники из другой комнаты. Но сейчас звук накатывал со всех сторон, отдавался ноющей болью в костях.

Кажется, котенок тоже слышал этот звук, и он его пугал. Он распушился, вздыбился, став раза в два больше, но ни звука не издавал, даже не шипел, только трясся, и хвост хлестал по воздуху. Андар удивленно смотрел на него, пытался успокоить, но зверек утекал из-под его рук.

Марья оглянулась назад, на костяное поле, и теперь отчетливо видела, как по черепам расползается мох, как позвоночники обращаются в тернии с длинными белыми шипами. Словно морок спал. Она схватила Андара за запястье, дернула требовательно:

– Кто-то зовет, слышишь?

Теперь она отчетливо различала человечий стон среди гула, различала одно-единственное слово: Андар. Вот только сам он ничего не слышал.

Его лицо исказил страх – не за себя, глаза забегали, обшаривая темное пустое пространство, но Марья знала – там он ничего не найдет. Звук шел снизу. Она потянула его за собой, отпихнула с пути кость, ощерившуюся иглами, но те только вцепились в штанину, порвали с треском, норовя до кожи добраться.

Андар подхватил ее на руки, словно она вовсе ничего не весила, и Марья поджала ноги, лишь бы подальше от костей оказаться.

– Туда.

Повинуясь ее жесту, Андар бросился вперед, и под его шагами кости крошились и осыпались мелкими кристаллами. Они скрипели, и если закрыть глаза, то можно представить, что это снег скрипит под ногами, а мороз покалывает кожу, и снова вокруг парк, украшенный к Новому году…

Марья глаза не закрывала.

Лучше кошмар наяву, чем медовая сказка во сне.

Звук изменился, все больше и больше походя на низкий, глубинный стон, и теперь уже Андар и сам его слышал. Словно кто-то долго подбирал частоты, пока наконец не нашел нужную. Здесь костяные лозы вперемешку с ребрами и черепами вздымались холмиком, и под ними что-то ворочалось, не в силах выбраться. Котенок черным шаром из меха и когтей налетел на него, зашипел и принялся остервенело раскапывать серое крошево, и Марья и Андар присоединились к нему, не замечая, как ранят руки и кровь стекает по пальцам.

Стоило расчистить верхний слой, и внизу показалось что-то темное и теплое. Андар сунул руки внутрь и, поднатужившись, вытащил из-под колючего одеяла старика. Все лицо его было покрыто мелкими царапинами, неглубокими, почти не кровящими. Глаза его закатились, только белки из-под ресниц светлели.

Тонкие белые нити тянулись к нему, словно леска или паутина, уходили под кожу. Марья рванула их, пытаясь оторвать, но они только и ее руки опутали, и тут же потянуло в сон. Силы таяли, хотелось опуститься на землю и закрыть глаза, стать очередным цветком на костяном поле: позвоночник-стебель и бутон-череп, лучевые кости расщепятся в листья и покроются шипами… И будет Марья белая, костяная, из колючих кристаллов, шипов и костей, ни кожи, ни крови, до самого остова высушена. Протянет серые ладони, обнимет себя – еще живую и в вечный сон убаюкает.

Марья до крови прикусила щеку, и резкая боль помогла на короткий момент сбросить усыпляющий морок. Его хватило, чтоб очнулся монстр, рванулся наружу, забился в тенетах, и те зазвенели, не выдерживая его ярости, его упорства и желания жить.

Когда под когтями рассыпалась последняя нить паутины, Марья пришла в себя. Алая пелена перед глазами медленно светлела, оставляя на языке привкус золы и горького дыма. Ненависть все еще бушевала внутри, вскипая слезами в уголках глаз, и монстр рвался с цепи, вновь желая вырваться на свободу, и Марья до боли стискивала зубы, чуя, что не сможет долго его обуздывать.

Она оглянулась. На лице Андара кровили несколько глубоких царапин, старик на его руках дышал рвано и неглубоко, но не спускал с Марьи осмысленного взгляда. Кости все так же серебрились под ногами и выглядели как обычные кости, старые, каменным налетом покрытые. Ни мха, ни костяных лоз с белыми шипами, словно монстр после себя оставил чистое сознание, не запятнанное нашептанным ужасом.

Горло драло хуже, чем при ангине.

– Я кричала? – Сил хватало только сипеть едва слышно. Марья коснулась губ и с удивлением посмотрела на темные пятна на пальцах.

Андар кивнул, по его лицу пробежала судорога, и он заговорил чужим хриплым голосом:

– Уходите. Уходите скорее, пока снова не началось. Здесь опасней, чем я думал.

Старик закрыл глаза и снова потерял сознание, и кости снова начали с шорохом и скрипом превращаться в лозы и цветы. Им глубинным стоном вторила сама гора, и мелкие камни посыпались сверху.

– Кричать внутри горы была не лучшая идея, – уже на бегу проворчала Марья.

Она едва поспевала за Андаром, а слепой котенок и вовсе отстал. Закрутился слепо, не чуя близкого тепла чужих ног, потерял направление и жалобно замяукал. Марья только чудом его услышала. И бросилась к нему – Андар уже нес старика, а значит, о котенке должна позаботиться она. Марья схватила его на руки и охнула – она забыла, как тяжелы кошки хозяйки, и теперь в ее рубаху впивался коготками увесистый каменный валун, оттягивающий руки вниз.

И как с ним бежать?

Сжав зубы, Марья бросилась вдогонку за Андаром, но отставала все сильнее и сильнее, и дыхания не хватало. Она только крепче прижимала котенка, боясь, что спазм ужалит обессилевшие руки и она уронит его. Земля под ногами мелко вздрагивала, словно пыталась пробудиться от кошмара. Путь до черного зева пещеры запомнился как смазанный кошмар: хриплое дыхание, холод, жалящий за пятки, тревожное мерцание самородной меди на сводах. Хозяйка уже ждала их, прямая и сосредоточенная. Только подрагивающие пальцы выдавали, что и она сама испугана.

Стоило им только пересечь невидимую черту у нее за спиной, как пещера сомкнулась, отрезая их от костяного поля, и гора вздрогнула, как от боли, и грохот заложил уши.

Хозяйка обрушила свод.

* * *

Финисту казалось: они ходят кругами. Стены выступали из тьмы на расстоянии вытянутой руки и исчезали за спиной. Он хотел коснуться их пальцами, ощутить кожей, что они – камень, металл или стекло, но ладонь наткнулась на незримое препятствие, онемела и бессильной плетью повисла вдоль тела. Он выругался сквозь зубы, и пузырьки воздуха потянулись вверх юркой стаей рыбок.

– Даже не пытайся, – через плечо бросила Соколица, серьезная и сосредоточенная.

Финист поежился. Ему не по себе было подчиняться, быть слепым и ведомым. Это он указывал путь сквозь лес – или создавал его там, где хотел. Это он знал, как найти неприятности и как их играючи избежать. Даже в живом мире он освоился легко и быстро и привык, что это у него искали помощи – и он помогал. Пусть назначая высокую цену или насмешничая и издеваясь, но не помочь он не мог. Что-то прежнее, мертвое, почти позабытое все еще откликалось в груди и тянуло за собой.

Инстинкт быть героем – только вот его история давно закончилась, всего и оставалось, что выживать на осколках чужих.

Правда, и в своей истории он не был бесстрашным витязем – может, потому и удалось ему выжить и приспособиться, дождаться шанса и переломать себя, чтоб не упустить его из рук?

Теперь надломы болели, а разочарование едкой солью жгло и без того болезненные раны.

– Почему она меня сделала ключом?

Онемение медленно спадало, и Финист принялся разминать руку, постоянно морщась.

– Может, потому что я здесь добровольно, а ты – нет. Может, потому что она уверена, что ты не справишься и не выберешься. Откуда я знаю? Мне казалось, что ее можно понять – хоть как-то, хоть с трудом разобрать ее логику, но… но надо было креститься.

Она тихо хмыкнула себе под нос.

– Говорят, – вполголоса продолжила Соколица, не оборачиваясь, – если в лабиринте все время сворачивать в одну сторону, то можно выйти к его центру. Вот и проверим. Главное, чтоб не минотавр нас поджидал.

Финист промолчал. Здесь он был беспомощен и бесполезен, и язык отнимался, и яд отравлял его самого. Бусиной по тонкой нитке судьба влекла его вниз и вниз, и не было, просто не было ни выхода, ни даже возможности его. Не так ли чувствовала себя Соколица в лесу: куклой в чужой игре?

Стены лабиринта разошлись в стороны, налились чернильной тьмой и сотнями зеркал отразили силуэт Финиста – согбенный, усталый, жалкий. Краем глаза заметив, что одно из отражений двигается не одновременно с ним, он поспешил опустить голову и смотреть только на сапоги, размытые черной дымкой.

Финист не сразу заметил, что остался один, что Соколица исчезла, отгороженная от него зеркальным лабиринтом. Неподвижное мертвое сердце разнылось от дурного предчувствия. Он шел среди сотен своих теней, и даже то, что замечал против воли, его тревожило: черные зеркала перевирали его образ, изменяли до гротеска, то уродуя, то, наоборот, превращая в сиятельного красавца. Финист посмеялся бы, но горло пересохло.

Лабиринт зеркал закончился тупиком, и с черной глади навстречу Финисту шагнул он сам – молодой еще, с глазами ясными и синими, как небесная глубь. Тихо звенела тонкая кольчуга из серебряных и золотых колец, столь мелких, что не различить их узор. На широком кожаном поясе висел меч. Финист сглотнул. Он и забыл, как и когда потерял его. Ладонь разболелась от призрачного воспоминания о шершавой рукояти. Пальцы судорожно сжались сами собой.

Зазеркальный Финист улыбнулся ему, как старому другу, тепло и любезно.

– Легче пера, да не каждому под силу, – говорил он как далекое эхо, уже утратившее всякое подобие человечьего голоса, сохранившее только слова. – Может вознести, может и на дно низвергнуть. Что я?

– Игра в загадки? Этого стоило ожидать. – Финист криво усмехнулся, потрепал свое юное отражение по плечу, но оно даже не шелохнулось, и улыбка так и осталась на лице. – Извини, но я слишком стар, чтоб в такое играть.

Он развернулся, чтоб среди зеркал отыскать другой путь, но и там, за его спиной, стоял юный двойник и огромное черное зеркало перегораживало коридор. Финист видел свое смутное отражение позади двойника, но не мог различить деталей, словно зеркало само не знало, что ему отражать.

Юный Финист вздохнул и продолжил, голос зазвучал громче и грубее:

– Могу обещать любовь прекрасной девы и княжьи богатства, исполнение желаний и безмятежный покой, но обещания не исполняю. Что я?

Трещина со звоном перечеркнула зеркало, прямо по отражению, и Финист пополам согнулся от внезапной боли, ослепительной и резкой. Словно мечом разрубили, только боль не унималась, не обрывалась блаженным небытием. Он через силу выпрямился, жадно хватая ртом черный воздух, и напоролся на терпеливый, даже сочувственный взгляд двойника. Он снова открыл рот, но Финист вскинул руку:

– Стой! Стой… Я, кажется, знаю. Это надежда.

Двойник улыбнулся и поблек, сделался полупрозрачным, как и зеркало позади него.

– Будь осторожен, – прошептал он прежде, чем исчезнуть. – Три попытки есть у тебя, и одну из них ты уже истратил.

– Навьи знают, что такое, – под нос выругался Финист, когда впереди снова появился зеркальный коридор, а боль схлынула так же неожиданно, как и появилась.

Он не хотел знать, что с ним будет, если он потратит все попытки.

На развилке он надолго замер, раскачиваясь на пятках. Оба коридора выглядели абсолютно одинаковыми – темными, полными колдовского мерцания отражений, заключенных среди бесконечных зеркал. Будь он здесь не один, предложил бы тянуть жребий – но сейчас при одной мысли переложить выбор на кого-то другого, пусть и на судьбу, ему сделалось тошно. Нет уж, сюда его привели только его решения, так усугубим же черноту и путаницу вокруг!

Он свернул направо и шел, не оглядываясь, уже не опуская глаз. И когда отражение вышло ему навстречу, не удивился. На этот раз оно было его ровесником, один в один повторяющее лицо, к которому Финист привык, – изможденное, с глазами-бельмами, язвами на веках.

Его хриплый шепот туманом вполз в уши:

– Ничего не давит, ничего не тянет, ничего не держит. Я – отсутствие опоры и самая большая клетка. Многие обо мне мечтают, но мало кому я по силам. Что я?

Финист усмехнулся: эта загадка была гораздо, гораздо проще. Может, потому что он давно день за днем гонял по кругу одни и те же мысли.

– Свобода, – слово упало, как камень на чашу весов. Двойник отступил и растворился со скоморошьим поклоном.

Теперь коридор казался все ниже и ýже, и отражения шагали с Финистом плечом к плечу. Он мог рассмотреть их, но не осмеливался. Хватало и того, что взгляд то и дело выцеплял в глубине зеркал то глаза, синие, глубокие, с морщинками в уголках, то оперение по плечам, то тусклый, но еще крепкий доспех.

Финист все яснее и яснее осознавал, что он видит, но запрещал себе об этом думать.

Третий двойник ждал его в центре круглого зала – зеркальные стены расступились в стороны и потемнели, скрыв остальные отражения. Он был стар и согбен, лицо высохло и потрескалось, как сухая земля, среди седых волос мелькали полосатые перья. Плащ укрывал его сутулые плечи, и все же он казался едва ли не выше Финиста, и тому было жутко и неуютно смотреть на свою старость – обессиленную и уродливую.

– Я – жажда преклонить колени и ждать суда. Я – память о поступках, которую не сотрешь. Я – эхо, которое не умолкает. Что я?

Голос его скрипел, как птичьи когти по стеклу, и Финист морщился все время, пока старец говорил.

– Чем бы ты ни был, ты не можешь быть моей частью, – уверенно сказал он, отступая от двойника. – Потому что я никогда не стану таким, как ты.

Старец улыбнулся, между тонких губ мелькнули желтые зубы, мелкие и обломанные. Он сгорбился, и плащ встопорщился на плечах, взмахрился перьями, и вот уже огромная мертвая птица сидела перед Финистом. И из ее клюва текла человечья речь:

– Я – боль и покорность боли. Я – отсутствие выхода. И я – успокоение. Что я?

На этот раз боль швырнула Финиста на колени, словно это по нему прошла трещина. Он прижал ладони к лицу и удивился, что не чувствует, как оно распадается на части, как горячая кровь хлещет сквозь пальцы.

– Отчаяние, – прохрипел он сквозь муть боли, и тут же новый удар повалил его на землю, заставил скрючиться, пережидая судороги агонии. Финист чувствовал, что лишился чего-то очень важного, но не знал чего. Словно неверная отгадка отобрала у него что-то, грубо вырвала из груди, оставив там сочащуюся тьмой пустоту.

Серая птица щелкнула клювом.

– Последняя попытка, мальчик. Подумай лучше. Я – надежда на забвение. Я – свобода от прошлого. Что я?

Сжав зубы, Финист медленно поднялся, дыша часто и глубоко. Тело все еще подрагивало в мелких судорогах, озноб пробегал по спине. Он закрыл глаза, катая на языке одно слово и ненавидя его всем сердцем – всем, что у него осталось от сердца.

Не лучше ли провалить испытание и остаться здесь, чем признать, что и это часть тебя?

Финист скрипнул зубами, отгоняя малодушный голос. Нет уж, он еще побарахтается. В конце концов, все началось с надежды.

Он облизал губы и выдохнул:

– Раскаяние.

И все исчезло.

Несколько секунд он вглядывался в абсолютную темноту, спросил неуверенно:

– Так я угадал?

Он и сам не знал, какого ответа бы хотел, но вместо него на Финиста налетел вихрь звуков и образов, не разобрать, то ли прошлое обрело плоть и кровь, то ли тьма порождала чудовищ. Он различал тех, кого убил, и тех, кого обманул, тех, кто на него надеялся, и тех, кому он не смог помочь. Они терзали его загнутыми когтями, и скорбные, неподвижные лица были всего лишь масками над тонкими шеями.

А у него не было даже ножа, чтоб защититься.

Страх накатил волной, удавкой обхватил горло, так, что даже на помощь было не позвать. Да и кого звать, кто откликнется на слабый крик предателя?

Но помощь пришла.

Ослепительно-яркий свет разрезал тьму, и монстры исчезли, развеялись дымными облаками, испарились в безжалостных белых лучах. Финист остался один на один с ним, обессиленный и ослепленный.

– Надо же, – через силу усмехнулся он, скрестив руки на груди, – вот уж не думал, что ты решишь помочь, а не позлорадствовать.

Свет в руках Соколицы померк, стал искрой со множеством острых и тонких лучей, и она посмотрела на нее с недоумением и вложила себе в грудь. И свет растекся по ее коже, просвечивая изнутри мягким и тихим сиянием.

– Я так и хотела. – Она скопировала его улыбку. – Но чем бы я тогда была лучше тебя?

Она отвернулась и продолжила спокойно, пока под ее ногами из небытия поднималась мерцающая дорога.

– Дар жар-птицы – всегда быть честной с собой, всегда осознавать даже самые тайные и темные желания. Да, я наслаждалась тем, как ты кричал от страха, но больше я боялась превратиться в такую тварь, как ты.

– Такую, как я? – Финист с наигранной улыбкой прижал ладонь к груди. – Хочешь сказать, в такую же умную, хитрую и удачливую тварь?

Она обернулась так резко, что коса по спине хлестнула.

– В такую же эгоцентричную тварь, которую не волнует благополучие других, – отчеканила Соколица, с вызовом глядя ему в глаза. – Так что не думай, что я пожалела тебя.

– Даже не смел, моя милая! Я ведь знал, что жалостью ты меня не оскорбишь!

Она сжала губы и прищурилась гневно, а потом тихо рассмеялась, и свет заструился вокруг лентами.

– Паяц. – Теперь она улыбнулась почти тепло, и было в ее глазах что-то такое, что у Финиста сердце сжалось. Словно на какой-то миг она заглянула за все его маски и все-таки пожалела.

Светящаяся тропа оборвалась у огромного провала, уходящего в бездонную глубь. Из нее поднимался стылый воздух и резкий запах крови. Соколица вздрогнула и отступила на полшага, покачнулась, как от дурноты. Финист подхватил ее под руку, держал, пока она не взяла себя в руки.

Тонкий веревочный мост убегал вперед, покачиваясь под порывами незримого, неслышимого ветра. Даже самый наивный оптимист в мире не назвал бы его надежным.

Они смотрели на него несколько минут в надежде, что лабиринт изменит очертания на что-то более устойчивое, но эта надежда, пожалуй, была самой глупой из всех.

– Ты первый, – мрачно велела Соколица.

– А ты легче, – в тон ей отозвался Финист, – и у тебя больше шансов добраться на ту сторону.

– Если не доберешься ты, то это не будет иметь значения. Ты ключ, помнишь?

Финист одарил ее ослепительной улыбкой.

– Так и скажи, что боишься высоты и не хочешь трепать себе нервы зря!

Соколица только устало закатила глаза.

Финист осторожно шагнул на призрачные деревянные доски моста, и они скрипнули под его ногами. Грубые поручни из канатов кололи ладони, и он сжимал их так сильно, что костяшки побелели. Первые несколько шагов дались тяжелее всего – он замирал, вслушиваясь в каждый звук, вчувствоваясь в колебания моста, готовый при первом же подозрении метнуться обратно.

Но мост оказался крепок.

И дальше Финист шел спокойно. Он приноровился к тому, как ветер качал мост, не задумываясь переносил вес с одной ноги на другую, и дерево ровно скрипело под ним, почти успокаивая. Он и сам не заметил, как шагнул с неустойчивых досок на черную твердь. Обернулся, махнул рукой Соколице – почти крошечной на том краю пропасти.

Она шла легко, быстро и уверенно, глядя только вперед, высоко вздернув подбородок, и в ее ровных, почти механических движениях явно читался животный страх. Его отголосок передался и Финисту, и он следил за ней, затаив дыхание, отсчитывая оставшиеся шаги. Двадцать… пятнадцать… двенадцать…

Когда он заметил, что канаты тлеют и истончаются над незримым пламенем, было уже поздно. Соколица не успевала – просто не могла успеть.

– Аня, быстрей!

Финист и сам не заметил, что использовал ее имя, имя, к которому так и не смог привыкнуть и которое ей не подходило. Но оно было короче, и оно было ей родным. Соколица дернулась и рванулась вперед, пробежала два шага, а потом канаты лопнули, и мост за ее спиной полетел в пропасть.

Все, что она успела, – вцепиться в настил до побелевших пальцев, повиснуть над бездной без шанса выбраться наверх.

Финист рухнул на землю, перегнулся через уступ, протягивая ей руку, но пальцы бессильно зацепили только воздух – до Соколицы оставалось еще больше метра, он просто не мог до нее дотянуться, только упасть следом.

Не стоило и пытаться. Он слишком привык спасать ее в Нави, хоть и честил ее на чем свет стоит и переживал больше за свой план, чем за нее саму. Но иногда пора остановиться.

Соколица безразлично смотрела на него, словно наперед знала, что он встанет и уйдет, и потому не ждала ничего хорошего. Эта мысль больно царапнула изнутри, вспомнилось отражение из лабиринта – синеглазый витязь, и Финист заскрипел зубами.

Он все равно не мог дотянуться до нее, а добровольно лишиться опоры, когда за спиной нет крыльев, – самоубийство.

Если он хочет выжить, нужно задушить эмоции и доверять только разуму, не сердцу. Если он хочет выжить, надо встать и уйти – здесь он все равно бессилен. Если он хочет выжить – Соколица ему не нужна, в конце концов, именно он ключ, дальше справится и один.

А он хотел выжить. Очень.

Финист зажмурился, но белые глаза его – проклятый дар леса – видели и сквозь веки.

Видели, как Соколица разжала пальцы.

* * *

– Признаюсь честно, я разочарована, – досадливо щелкнула зубами хозяйка. – Обрушить нижние уровни я и сама могла, вас не дожидаясь.

Старик уже пришел в себя, но был изможден и бледен. Он уже смыл кровь с лица и рук и в задумчивости перебирал уцелевшие нитки амулетов. Пара кошек, совсем еще мелких, чутко прислушивались к перестуку бусин, в азарте подрагивая кончиками хвостов.

– Прости, хозяйка, – вздохнул старик, – я недооценил коварство Нави и ее силу. Думал, ядовитый побег срежу, а на корневище наткнулся и едва его кормом не стал. Думаешь, теперь мы в безопасности?

– Это у тебя спрашивать надо, ты же с лесом знаком.

Старик вздохнул тяжело и тревожно.

– На какое-то время это лес задержит – пока он новую лазейку не найдет.

Подземные чертоги мало изменились на первый взгляд, но даже здесь, далеко от обрушенных ярусов, чувствовалось напряжение, от которого зубы ныли. Поблекли росписи на сводах, потрескались самоцветы в мозаиках. Меньше осталось светлячков, да и свет их стал слабее, то потухал, то разгорался, как свеча в последние мгновения жизни. Да и сами чертоги словно стали меньше, а своды их – ниже, и тревожно было б остаться здесь одному.

Старик нашел взглядом притихшую Марью и нахмурился. Ее крика хватило, чтоб выдернуть их всех из темного сна, но был ли этот крик ужаса и боли простым? Разве может быть в ней что-то простое, раз она тоже вернулась из Нави неочищенной?

Могли ли ошибаться старшие духи и не одну из сестер убить надобно, а обеих?

Всю немногую решимость, что у него была, он черпал в покорности духам, которую в Нави в него вбили. Сердце болезненно сжалось, и старик поспешил опустить лицо, чтоб никто и случайно не заметил, как его от боли скрутило. Он смог бы убить Соколицу – смог бы справиться с собой, преклонить перед ней колени, испросить прощения – и она поняла бы и приняла бы, и сама вложила бы нож в его руку. Он делил с нею навьи тропы и знал ее так же, как себя самого, хоть побратимство их так и осталось пустыми словами и случайно смешанными каплями крови, а не по всем законам проведенным ритуалом. Она знала, что есть долг и что есть жертва. Она сама бы убила себя, знай, какую беду несет миру.

Но Марья… Убить ее – перечеркнуть весь путь по мертвому лесу, все жертвы, что Соколица принесла, чтоб ее вызволить. Перечеркнуть все, чем Марья еще может стать. Но не в этом ли и состоит испытание духов? Нет искушения страшнее, чем милосердием и состраданием.

– Что ж, мы выбрались, – он улыбнулся хозяйке, – благодаря тебе – без потерь. И даже с приобретением. Посмотри на свое запястье, Марья. Разве не этот браслет ты искала?

Она вздрогнула, засучила истерзанный рукав и замерла, разглядывая тонкий бирюзовый обод на запястье. Словно до слов старика и вовсе не чувствовала его прикосновение к коже.

– Но… как? – Она еще сипела через силу, сколько бы Андар ни подливал в ее чашку горячего травяного настоя. – Я же провалила испытание белой змеедевы! Она сказала, что я пришла зря.

Хозяйка подошла к ней, приподняла двумя пальцами запястье, чтоб сподручней было браслет разглядывать.

– Значит, все же прошла его.

Марья запрокинула голову и заглянула ей в глаза.

– Кто она? Эта белая? Я так и не поняла, в чем было ее испытание.

– Я не знаю, какие загадки находят змеёвки, – мягко сказала хозяйка, погладив жестким пальцем браслет. – Даже их истории знаю не целиком. Белая, первая из них, была тут сколько себя помню, и предшественница моя всегда ее здесь помнила. Говорила, была она столь характером тверда и на расправу скора, что и сам Полоз дочери побаивался. Разбил ее на две части и вторую – гневную – спрятал неведомо где, и с тех пор она среди камней от тоски чахнет. Так что думай сама, что она тебе загадать могла.

Старик заметил, как Марья побледнела, а рука ее в пальцах хозяйки дрогнула. Догадалась. И испугалась этого.

Аккуратно высвободив руку, она поправила рукав, скрыв браслет от чужих взглядов, и старик лишь случайно заметил, как ее ладонь задержалась на ткани чуть дольше необходимого.

– Что ж, браслет у меня, значит, мне пора возвращаться, – преувеличенно бодро произнесла Марья.

– К Полозу на поклон? – В голосе хозяйки угрозой звякнула сталь.

– Нет, не к нему. – Марья мечтательно улыбнулась. – К Змее. Но мне понадобится твоя помощь, Андар. Согласишься ли?

Сердце защемило, когда старик увидел, как тепло улыбается Андар, как кивает ей, как светятся его глаза. Даже не оглянулся за разрешением, даже не вспомнил, кому подчиняется. Старик мог бы одернуть его и запретить, но не стал. Не он этого духа призывал, не ему и колодки на него надевать. Да и старик чуял давно – человечьего в Андаре было порой побольше, чем в ином человеке. Так пусть как человек сам судьбу свою решает.

– Отлично! – Марья просияла, и ее улыбка стала хищной. – Тогда вот какой план…

16

Прочнее цепи нет

Марья вернулась к дому Полоза на рассвете. Она покачивалась от усталости, влажные волосы прилипли к вспотевшему лбу, пересохшие губы шевелились в беззвучном шепоте: то ли в мольбе о помощи, то ли в проклятии. Вместо платья на ней висели рваные лохмотья, в которых едва можно было угадать дорогую ткань, туфли развалились, и Марья стерла ноги в кровь и прихрамывала, оставляя за собой бурые смазанные следы.

Ее заметила служанка, та самая, молоденькая, которой заменили убитую Аксинью. Она едва не подавилась радостным криком и бросилась наружу, пока юную госпожу в непотребном виде не увидел кто-то еще.

– Госпожа моя! – воскликнула она, запыхавшись. – Где же вы были? Что случилось с вами? Ну зачем же вы нарушили просьбу приказчика и покинули поместье, вы ведь теперь видите, как снаружи опасно!

Марья перевела на служанку глаза, темные от огромного, во всю радужку, зрачка, произнесла скрипуче:

– Теперь вижу.

Девушку мороз по коже продрал. С юной госпожой что-то было неправильно, не так, словно это не она вернулась, а злой дух в измученном теле. Хотелось убежать прочь и закрыться в доме. Но служанка, Олена, вспомнила, как пряталась по темным углам от беснующегося Альберта, представила, что он с нею сделает, узнав, что она не помогла госпоже, и тут же подхватила Марью под руку:

– Идемте, идемте же внутрь! Я подготовлю вам ванну… и вы, наверное, голодны?

Стоило им пересечь порог, как Марья легко дернулась всем телом, словно просыпаясь, взгляд ее стал осмысленным.

– Воды… – едва слышно прошептала она, все сильнее заваливаясь на служанку – силы в один миг покинули ее. – Принеси мне воды.

Олена быстро закивала, усадила Марью в кресло и со всех ног бросилась прочь. В ее голове билась только одна мысль: если она угодит госпоже, приказчик будет доволен. И Полоз будет доволен. А значит, она будет живой еще чуть-чуть дольше.

Едва служанка растворилась в анфиладе коридоров, как Марья легко поднялась и твердой походкой ушла к зимнему саду. У нее была своя задача.

Вернее, у него.

Настоящая Марья воровкой прокралась еще затемно, сжимая во влажной от волнения ладони несколько мелких камней – подарок хозяйки. «Гладкий окатанный змеевик отопрет любые двери, – говорила она, пропуская разноцветную гальку меж пальцев, – дымчатый кварц скроет от чужих глаз. Но будь осторожна, – говорила она, – они не защитят тебя от Полоза, если ты с ним столкнешься». Марья кивала нетерпеливо, а хозяйка говорила и говорила, пересыпая свои сокровища, выискивая полезные камушки. Настолько ей хотелось насолить Полозу, что даже свои тайны раскрыла, хоть и не все – припасла в широком рукаве парочку на черный день.

«Если все пойдет по плану, – ответила тогда Марья, – то Полоза я даже не увижу». «Ты уже большая девочка, знаешь и сама, что по плану ничего не происходит», – вздохнул старик, он, хоть и согласился ей помогать, смотрел тревожно и грустно, и Марья не понимала, что у него на сердце. Надеялась только – раз ценит Андара и, кажется, даже привязан к нему, то на произвол судьбы не бросит, в самой круговерти не оставит.

Хозяйка не подвела – стоило приложить холодный змеевик к двери, как она распахнулась, а сторожевые змеи так и остались неживыми рисунками. Теперь нужно спрятаться, так, чтоб никто не заметил и без кварца: Марья подозревала, что раз от Полоза он не защитит, то от Змеи и подавно. Браслет почти жегся под рукавом, и Марья то и дело хваталась за запястье, расчесывая его, хоть и одергивала себя постоянно.

Оставалось надеяться, что хозяйка не преувеличила силу браслета.

В свою спальню Марья и заходить не стала: ее не отпускало чувство, что если она переступит порог, то дверь за спиной захлопнется и исчезнет, оставив ее навечно замурованной в четырех стенах. Нет уж, она и так здесь от любого шороха дергалась, нечего себе больше нервы трепать! Марья поджала босые пальцы и с горечью подумала, что здесь даже обувку стянуть не у кого.

План был прост и местами даже наивен. Андар в личине Марьи приходил у всех на виду, измученный иусталый, искал по всему дому свою «сестрицу» Змею и уходил туда, где пряталась Марья. Старик обещал, что сможет вложить в Андара нужные слова, которых хватит, чтоб одурачить древнюю и непонятную хтонь, а дальше дело было за Марьей. Вернее, за браслетом. Сковать ее черной цепью, отвести в Медную гору, подальше от вотчины Полоза, и уже там разгадывать, осталось ли хоть что-то от Ани и можно ли ее еще спасти.

При мыслях о сестре снова вскипели слезы, и Марья судорожно вздохнула, пытаясь удержать рыдания в груди. Ни на минуту ее не оставляла тревожная, снедающая мысль: а что, если все зря? А что, если Ане уже не помочь? Волнение подтачивало силы и выпивало краски из мира, а Марья только и могла, что распалять в себе злобу, грызть губы и гнать, гнать темные мысли прочь.

Не думать, просто не думать.

За окном было еще темно, свет под каменным сводом не разгорелся, а значит, до появления Андара у нее еще было немного времени. Она подергала ледяную цепочку на шее, поежилась, когда та снова скользнула за шиворот и острый кристалл горного хрусталя царапнул кожу. Не камень – осколок льда, но хозяйка обещала, что именно он поможет ей и Андару найти друг друга, когда придет время заманивать Змею в ловушку. Она даже не объяснила как, только щелкнула зубами и пообещала: «Ты поймешь». Было в ее словах что-то неотвратимо жуткое, что до сих пор не давало Марье покоя.

Постоянно озираясь, она поднялась на второй этаж. В поместье было тихо, слишком тихо даже для сырого рассветного утра. Марья нервничала и прислушивалась, замирая на каждом шагу, сердце срывалось в галоп, стоило доске скрипнуть под ее ногами. Она несколько минут неподвижно простояла под дверью библиотеки, жадно вслушиваясь в любые звуки, и только потом, так ничего и не услышав, кроме заложившей уши тишины и своего оглушительного дыхания, осмелилась заглянуть внутрь.

Никого.

Это вовсе ее не успокоило.

Бочком, по стеночке, она проскользнула к деревянной панели, привычно нащупала камень под королевой змей, нажала. И ничего не произошло. Марья ощупала всю резьбу еще раз, провела пальцем по каждой змее и ящерке, снова нажала на камень – и снова ничего, словно потайной ход исчез или вовсе с самого начала был ее выдумкой.

Но в руках у Финиста был обсидиановый нож, и до сих пор на ладони Марьи время от времени зудели и воспалялись мелкие язвочки.

Марья покатала в ладони самоцветы, взвесила змеевик – пригодится ли еще. Камень разогрелся, напившись ее собственного тепла, кварц еще покалывал ладонь холодом. Хозяйка предупреждала, что как только камень станет горячим – он потеряет силу. Сколько еще ее в нем осталось?

Она прошлась вдоль всей панели краем камня, словно мелком ведя по дереву, и змеевик становился все горячее и горячее. И стоило только коснуться им камня под королевой змей, как самоцвет раскалился и обжег Марье пальцы и рассыпался мелкой и колкой крупой. Внезапная боль на мгновение ослепила Марью, пережала ей горло, и она только жадно разевала рот и прижимала опаленные пальцы к груди. Она схватилась ими за ледяную подвеску, и боль на мгновение отступила, но лишь для того, чтобы сменить маску и накинуться вновь.

Когда Марья смогла ее унять, со жгучим разочарованием увидела, что панель осталась на своем месте.

Цепочка натянулась, больно впившись в шею, и Марья, опомнившись, выпустила подвеску, которую дергала в раздражении.

Стоило бы остановиться и подумать, а так ли ей туда надо, но гнев и упрямство уже вскипели в груди, подталкивая Марью к окну. Она помнила – в спрятанной комнате тоже есть окно, и не получится ли пробраться в нее снаружи? Немного поборовшись со створками, она все-таки их распахнула и осторожно выбралась на балкон, опоясавший второй этаж.

Совсем близко раздались неторопливые шаги, и Марья вздрогнула, насторожилась. Ей не стоило попадаться кому-то на глаза, и она торопливо перекатилась за подоконник, кое-как прикрыв за собой створки. Лучше подстраховаться и спрятаться, чем полностью полагаться на подарки хозяйки. Змеевик-то уже подвел.

Она согнулась под подоконником, вслушиваясь в звуки, шаги становились все ближе и ближе, потом затихли. Марья очень осторожно заглянула в библиотеку и, заметив, как отворяется дверь, тут же снова нырнула вниз.

Она успела разглядеть огненные волосы приказчика среди теней коридора и очень надеялась, что он не успел заметить ее.

– Так-так. – Его тихий голос покатился по пустой библиотеке, и Марью затрясло от скрытой в нем угрозы. – И что здесь случилось?

Едва слышно скрипели половицы под его ногами, и по их звуку Марья различила, что Альберт остановился у деревянного панно. Она снова едва-едва приподнялась, заглядывая в комнату. Затаив дыхание, она следила, как Альберт медленно ощупывал резных змеек и что-то шептал, будто разговаривая с ними.

– Ну-с, мои дорогие, и что случилось? Что ж вы кричали и шипели, словно неотесанные мужики к вам явились?

Марья зажала рот рукой, чтоб и легким вздохом себя не выдать. О, как она надеялась, что деревянные змейки не смогут ему ответить!

– Или снова зверушки внутри пробудились? Так недавно кормили их… Не вовремя, ох не вовремя, нет чтобы проснуться, когда чертов гость за черным зубом явился, и руки ему пооткусывать!

Это он о Финисте. С холодком в сердце Марья осознала, что не больше пары дней прошло с тех пор, как Змея его утопила, а казалось – вечность, и воспоминания о нем смазались и истерлись. Меж тем Альберт быстро коснулся панно в нескольких местах, и панель с шорохом отъехала в сторону. Марья вытянула шею, жалея, что так и не смогла разглядеть, что же сделал приказчик – видимо, после вторжения Финиста он изменил механизм.

Она быстро прокралась к следующему окну, но за ним была гостиная в бежевых тонах, темная и пустая. Других окон между библиотекой и гостиной не было, и Марья с раздражением прижалась спиной к стене, хлопнула ладонью по колену. Медленно светало, разгоралось розоватое сияние, лишь отдаленно напоминающее рассветные лучи солнца. Времени оставалось все меньше и меньше.

Марья запрокинула голову, успокаивая дыхание. Ей надо было в комнату за библиотекой, надо.

Она хотела забрать украшения с камнями-глазами и хоть раз сделать что-то правильно.

Дождавшись, когда успокоенный Альберт уйдет и его шаги совсем затихнут, Марья забралась в библиотеку, едва не запутавшись в шторах, нерешительно подступила к панно. Теперь на змей она смотрела с опаской. Смогут ли они еще раз позвать приказчика? Тогда он точно поймет, что творится неладное, и так просто не уйдет. Марья вспомнила его змеиные глаза и поежилась.

Снова осмотрев резную панель, она попыталась повторить действия Альберта, коснулась тех участков узора, которые ей показались самыми странными. Несколько секунд ничего не происходило, словно змеи на панно пристально разглядывали ее, а потом панель все же отъехала в сторону с медленным шелестом, похожим на шуршание чешуи.

Это ловушка, с тихой обреченностью подумала Марья, но все равно шагнула вперед. Что поделать, видимо, судьба у нее такая – добровольно попадаться в ловушки.

Вот только на этот раз оказалось все зря – украшений на столе не было.

Марья зло выругалась и пнула стул, принялась небрежно выдвигать ящики стола, уже не заботясь о тишине. Она чувствовала, как утекает ее время, и собственное бессилие ее раздражало. Она вывернула на пол все ящики, вихрем прошлась по комнате, выбрасывая все из шкафов, и все без толку. Тот набор украшений, в котором мерцали кошачьи глаза, исчез.

Марья остановилась, со свистом переводя дыхание, медленно оглядывая учиненный беспорядок. Нетронутой оказалась только тумба, на которой лежали каменные ножи. Она казалась монолитной, выточенной из единого куска темного дерева. Марья обошла ее по кругу, примериваясь, попыталась сдвинуть, но та даже не пошатнулась.

И тогда Марья смахнула с нее бархатную подушку с ножами.

Глубокая ниша даже не была ничем прикрыта, и жемчуг, и зеленые камни казались особенно яркими на фоне старого темного дерева. Марья выдохнула довольно, подняла одну из серег, повертела в руках. Металлические язычки едва придерживали камень, но ни расшатать его, ни разогнуть их не выходило. Даже инструменты на столе не помогли. Марья побилась несколько минут, чувствуя, как быстрее и быстрее колотится сердце, но только сломала два ногтя и до крови поранила подушечку большого пальца.

Облизав ранку, она прислушалась. Узнал ли уже Альберт о вторжении? Если да, то сколько времени ему потребуется, чтобы явиться по ее душу? Явно меньше, чем ей – чтоб освободить самоцветы-глаза из оправы.

Каменные ножи сами притянули ее взгляд, словно магнит. Марья вздрогнула от пробежавшего по спине озноба, сами собой всплыли слова Финиста, что даже касаться их не стоит – эти змеиные зубы все еще покрыты ядом.

Она метнулась к окну, сорвала штору, и один край карниза рухнул на стол. Марья даже не оглянулась на учиненные разрушения. Обмотав руку краем ткани, она осторожно подняла халцедоновый нож, вздрогнула – ей показалось, что кремниевый шевельнулся сам по себе, пытаясь коснуться ее кончиком лезвия. Поспешно отступив от него, Марья коснулась халцедоновым лезвием украшений, примериваясь для удара, но его не потребовалось. Одного легкого прикосновения хватило, чтобы металл, сковавший воедино жемчуг и самоцветы, исчез, и перламутровые бусины со стуком раскатились по полу.

С тихим треском по лезвию пробежала трещина, а острая холодная боль отдалась в руку даже сквозь ткань. Сердце сбилось с ритма, а в ушах зашумело от вспыхнувшего стеной огня азарта. Боль только бодрила и будоражила, что Марье холодные покусывания ножа после долгого сна в ледяном кристалле, после ледяной брони, что она носила добровольно?

И она снова занесла нож.

С каждым ударом трещина на лезвии становилась все глубже и шире, и Марья надеялась только, что успеет разбить все украшения прежде, чем нож развалится. И когда последний самоцвет освободился от оправы и засиял ярче, нож прямо в ее руках развалился на части, а онемение прокатилось по правой стороне тела. Пришлось пару минут растирать руку, прежде чем к ней вернулась чувствительность.

Выбрав среди жемчуга самоцветы-глаза, Марья спрятала их в мешочек на поясе, где до этого лежали подарки хозяйки. Камни тут же нагрелись, щедро делясь мягким, уютным теплом, и Марья улыбнулась.

Она оглянулась на окно, и за ним еще слабо розовел рассвет, но под ее взглядом заря налилась яростной дневной белизной, и свет золотыми квадратами расчертил пол, словно время, замершее в любопытстве, опомнилось и понеслось вскачь, наверстывая минуты втрое быстрее, чем надо. Марья сглотнула и ухватилась за цепочку негнущимися пальцами. Сколько же прошло времени?

И где теперь Андар?

Паника снова накрыла волной, и только неприятный влажный холодок на груди пробился сквозь ее темноту.

Марья опустила глаза и увидела, как над кристаллом по рубахе расползается кровавое пятно.

* * *

Не осталось времени сомневаться и выбирать. Финист прыгнул еще до того, как оформилась мысль, и ужас сдавил сердце – куда ты, зачем ты, только вдвоем умрете! Но он успел – поймал запястье Соколицы, сжал его – в острых птичьих когтях.

Он и сам не верил глазам, да и как им верить, если кожу ее он и чувствовал кожей? Но падение стало медленнее и ровнее, превращаясь пусть не в полет, но в планирование. Несколько тяжелых суматошных взмахов невидимых крыльев – и они упали на кусок скалы, зависший в нигде. В последний момент Финист успел извернуться и оказаться снизу, удар о камни выбил воздух из груди, а в голове рассыпались искры. Белые-белые искры, которые не сразу сложились в удивленное лицо Соколицы. Вокруг бушевал и выл ветер из бездны, и над их головами раскачивалась мерцающая нить оборванного моста.

Сердце колотилось в горле, и Финисту не сразу удалось вдохнуть. Соколица скатилась с него, не отводя от него недоверчивого взгляда. Ее прохладные руки осторожно ощупали его затылок, и боль послушно отступила, словно была ненастоящей.

– Цел?

– Как видишь.

Улыбка далась тяжело, а глаза уже застила тьма запоздалого ужаса и гнева. На что он надеялся?! Зачем бросился за ней, ведь хотел только – выжить? Ответ кололся в груди, но Финист не собирался его замечать: лабиринт и так уже успел протащить его носом по всем ошибкам.

Куда большей болью отзывались крылья – невидимые, несуществующие крылья, раскрывшиеся всего на миг и снова исчезнувшие. Финист давно привык жить с пустотой вместо птичьей ипостаси, и теперь надежда тлела и обжигала нутро, но еще больше жгло понимание – это все морок, ложь, и не более того.

Только отчего же так болят плечи?

Хоть снова в бездну прыгай ради одного мига, когда крылья разверзнутся за спиной, ловя потоки воздуха.

– Спасибо.

Финист медленно сел и сгорбился, уставился на руки. Может, ему все показалось?

– Ты знаешь, – медленно заговорил он, даже не обернувшись к ней, – у меня давно уже не осталось крыльев – пришлось расплатиться ими за возвращение в мир живых. Так что не благодари меня – я не пытался тебя спасти. Если падать – то вместе. Без тебя, знаешь ли, у меня вообще нет шансов договориться со Змеей. – Он усмехнулся и обернулся к Соколице. Ее лицо светилось, и не разобрать было, хмурится она или улыбается. – Вряд ли она питает ко мне добрые чувства. Я пытался ее убить. Ну, или тебя – с какой стороны посмотреть.

Соколица фыркнула и уселась рядом, свесила ноги с края обрыва.

– Вся твоя авантюра в Нави была попыткой меня убить. Этим ты удивить пытаешься?

Финист свесил ноги рядом с ней, и порыв ледяного ветра тут же обвил их змеями.

– Ты почти превратилась… твое тело почти превратилось в хищную нечисть. Змея даже кормила тебя: нашла укромное место, подобрала жертв… Ты пожирала их заживо, и я привел Марью, чтоб она увидела это. Увидела – и прекратила грезить о том, что тебя еще можно спасти, – он говорил, и маска паяца медленно сползала, обнажая его истинное лицо. Он сам не знал, что под ней, и боялся узнать, что уже ничего, что все, что от него осталось, – навья без лица, с одним только голодом и тоской, но не по крови и теплу, а по небу и свободе. – Я хотел, чтоб она сама убила тебя. Это сломало бы ее, изменило, и тогда – может быть – мы стали бы свободны друг от друга.

Он сглотнул и с наигранной веселостью продолжил:

– Но можешь не переживать. Твоя маленькая глупенькая сестрица удивительно упряма – вся в тебя! Она отказалась. И тогда удар нанес я. Вот за это Змея меня сюда и отправила.

Он обернулся к Соколице, уставился выжидательно, и сердце началось быстрее биться в азарте – ну, что она теперь сделает? Разозлится? Ударит? Проклянет? Откажется выводить его в центр лабиринта и решит остаться здесь навсегда – с ним и со своей ненавистью?

Но она только вздохнула тяжело. Она тоже устала носить свои маски.

И тоже боялась, что под ними уже ничего нет.

– Надо было самой ей все сказать и объяснить.

Соколица несколько раз сжала кулаки, тихо сказала, глядя в сторону:

– Больше всего мне интересно, Василиса сама не знала, что не смогла нейтрализовать яд, или из вредности не сказала?

– Когда речь идет о солнечной суке, от нее можно ждать чего угодно, – фыркнул Финист. Старая, давно утратившая вкус вражда была настолько привычна, что ругательства сами сыпались с языка, но за грязными словами не было чувств.

– Ты удивительно добр к ней, – иронично улыбнулась Соколица, коротко на него оглянувшись. – У меня для нее оскорбления и страшнее припасены. Но интересно, как честила она тебя? Что вы не поделили?

Финист поморщился и неохотно ответил:

– Я попытался использовать ее, но в итоге сам превратился в ее куклу и не сразу смог вырваться. И немного беспорядка учинил в ее драгоценном тереме. Сама понимаешь, какие теплые чувства нас с ней связывали.

Ветер взвыл особенно яростно, ударил холодом в лица. Впереди из бездны медленно поднимались островки, и новые ниточки мостов протягивались меж ними. Финист поднялся и подал руку Соколице, на тонком запястье мелькнули темные пятна, больше похожие на мелкие ранки или язвы. Но это были птицы. Черные силуэты птиц, почти исчезнувшие с ее кожи.

Последний мост развернулся, как спираль папоротника, опустился перед ними стеклянной аркой – зыбкой, хрупкой и ненадежной. У ступеней к мосту застыл алтарный камень – гладкий, черный, как провал в никуда. На его поверхности слабо светилась тонкая надпись, едва различимая, словно призрачным пером выведенная.

– Иди вперед без сомнений и сожалений, – прищурившись, прочитал Финист, его пальцы скользили по буквам и узнавали их. – Иди назад без чаяний и веры. При своем останься один.

– А что ж не «оставь надежду, всяк сюда входящий»?

Соколица поморщилась и подошла ближе, тоже коснулась камня, но тут же отдернула руку. Финист знал почему – алтарь был теплым и влажным, как от свежей крови. Он прижал ладонь к камню, закрыл глаза, пересилил отвращение – и коснулся той части памяти, которую давно уже зарекся трогать. Памяти о временах, когда еще был живым.

Ничего не произошло. Камень едва заметно пульсировал под рукой, и Финисту чудилось в этом нетерпение. Он сжал зубы, снова сосредоточился, вспомнил все в мелочах, и стон завибрировал в горле – сдержать его было свыше его сил.

Но снова ничего не изменилось. Финист отшатнулся от камня на негнущихся ногах, дыша глубоко и быстро, как после долгого изматывающего бега наперегонки с лесом. Ослабевшей рукой он вытер со лба испарину, забывшись, что ладонь испачкана в крови с алтаря.

– Он не принял мою жертву.

– Может, потому что ты ее и не оставил? – Соколица положила ладонь на серебрящиеся буквы, с трудом уняв дрожь. – «Мысль изреченная есть ложь». Так не стоит ли все сожаления и сделать ложью?

Они обменялись одинаково мрачными взглядами. Ни один не хотел говорить при другом, делиться самой потаенной болью, самым постыдным увечьем. Но и оставаться не хотели – пусть и при своем.

Соколица судорожно вздохнула и зажмурилась. Губы дернулись в болезненной гримасе.

– Если я о чем и сожалею… о том, что не могу жалеть. Я все делала правильно. Я была правильной. Но не моя вина, что этого недостаточно. – Она снова резко вздохнула. – Мне нечего исправлять. Если я о чем и жалею, то лишь о том, что я такая, какая есть.

Камень разогрелся, дохнул ей в лицо жаром так, что выбившиеся из косы пряди волос зашевелились. И он пропустил ее. Алтарь подернулся маревом, и Соколица, как в забытьи, шагнула сквозь него. Стеклянный мост зазвенел под ее ногами.

Она обернулась к Финисту, но не спросила ни о чем, не поторопила. Если б она хоть слово сказала, он не смог бы перебороть себя. Но она молчала, даже глаза отвела, и Финист шагнул к алтарю – как на казнь. Так не стоит ли опустить на него не ладонь, а голову?

Слова пришлось выдавливать, как гной из раны.

– Была девица, – заговорил он, глядя на пальцы, распластанные по черному камню. – Невеста. Как звали – не помню. Когда Навь только коснулась нашего края, ломая и пожирая его, когда лес стал еще не весь мир, а его граница, я охотился – и попал в ловушку. По самонадеянности – думал, в любом лесу не заплутаю, думал, нет меня сильнее, пока небо над головой вижу. Но я ошибся. Ветви скрыли небо, корни оплели ноги, паутина запеленала так, что крыльев не расправить. Их я боялся лишиться больше всего. И я предложил сделку лесу – самую первую сделку, и она дала Нави силу быстрее нас поглотить. Я отдал ей имя невесты. Она обещала ничего не жалеть ради меня, и я решил, что и жизни она ради моих крыльев не пожалеет.

Камень под ладонью оставался едва теплым. Финист перевел дыхание.

– Я не жалею, что заключил сделку, не жалею, что накормил Навь – она все равно бы нас пожрала всех, рано или поздно, обратила б в своих тварей. Не жалею, что потом всеми правдами и неправдами искал путь в мир живых, не жалею, что отдал глаза лесу и стал его тварью. Жалею, что тогда, в самый первый раз, я отдал ее имя. Я хотел бы помнить ее. Помнить, что она действительно была.

Финист прикрыл глаза, прислушиваясь к себе, но внутри было тихо. Словно буря, что сотни и сотни лет бушевала внутри, наконец улеглась. Алтарь исчез. И кровь с него исчезла, и Финист смотрел на ладони, на ровные человечьи ногти, а не желтоватые загнутые когти, лишь отдаленно напоминающие птичьи.

И ему было страшно.

– Идем. – Она так и не взглянула на него, старательно отводила глаза. Мост под ногами сделался каменным полотном, устойчивым и надежным, как и сотня мостов впереди. – Мы почти справились. Пора встретиться со Змеей.

* * *

Ступор длился не более двух секунд, а дальше словно сжатую пружину отпустили. Злость хлестнула по спине плетью, и кровь отозвалась жаром, разгоняясь все быстрее и быстрее. Марья стиснула пальцы и быстро осмотрела комнату – ей нужно было оружие. Если с Андаром что-то плохое – кристалл ведь не стал бы кровоточить просто так, верно? – значит, ей точно нужно оружие.

Но мечи и топоры на стенах даже выглядели неимоверно древними и неимоверно тяжелыми, и раз за разом взгляд словно сам по себе останавливался на кремниевом ноже на полу. Он звал и манил, стоило ненадолго прикрыть глаза, и можно было различить его зов – тяжелый, глубинный, отдающийся дрожью в желудке.

Марья облизала губы: решение пришло слишком быстро, чтобы быть верным. Она перебросила браслет на левую руку, правую снова обмотала куском шторы и только после этого подхватила нож. Он лег в ладонь легко и удобно, Марья кожей чувствовала все неровности на рукояти, словно и не было грубой и толстой ткани, которая змеиным хвостом волочилась следом.

Она еще успела подумать, что совершает ужасную ошибку, а после бросилась вниз, перескакивая через ступеньки. С каждым шагом кристалл на груди теплел, а кровь все быстрее и быстрее стекала по телу.

Все действительно пошло не по плану.

Когда Марья добежала до зимнего сада, кристалл уже жегся угольком, и ей приходилось кусать губы, чтоб не подвывать от боли. У верхних ступеней стеклянной лестницы она замерла в тени, присматриваясь к тому, что творится внизу.

И у нее волосы на затылке зашевелились.

Андар замер, стиснутый незримыми оковами, и личина сползала с него по частям. Зрелище было отвратительным – половина лица еще была Марьи, но вторая половина оплыла воском, повисла на челюсти лохмотьями, открывая глаз и скулу Андара. Он молчал, плотно сжав губы, только глаза – жуткие, разные глаза – следили за тем, кто ходил вокруг него кругами.

– Продолжишь молчать, и я отдам тебя старшей. – Марья еще не видела его за раскидистыми каменными цветами, что тревожно покачивали соцветиями на тонких стебельках, только слышала голос, растягивающий шипящие и свистящие звуки. – Думаю, она легко выпотрошит тебя и вытащит, куда ты дел ее бесценную сестрицу.

Среди зелени мелькнуло что-то яркое, и Марья прищурилась, пытаясь разглядеть того, кто мучил Андара.

– Неужели ты думал, что, пробравшись сюда под маской однажды, ты сможешь повторить этот фокус?! А мне ведь стоило насторожиться раньше и изловить тебя раньше, маленький воришка, еще когда гости заладили, что мертвая служанка вернулась! Но умненький воришка не попадался мне на глаза…

Он шагнул вплотную к Андару, и Марья едва задавила крик, узнав Альберта.

Альберта ли?

Приказчик сейчас был мало на себя похож. Изменились и голос, и повадки, и что-то во внешности – жутко, неуловимо. Словно стал выше, тоньше и гибче и теперь лишь отдаленно походил на человека. Марья шагнула ближе к перилам, пытаясь разглядеть получше, у самого лица качнулась ветка малахитового папоротника, скрипнула – тихо, едва слышно, но Альберт уловил и тут же развернулся всем телом, вскинув плоское белое лицо, на котором раскаленным золотом горели змеиные глаза.

– О, а вот и настоящая юная госпожа Марья! – Альберт улыбнулся во все зубы, и Марье показалось, что клыки у него тонкие и длинные – змеиные. – Вижу, пока я ловил мелкого воришку, упустил вора настоящего. И так вы отплатили за мое гостеприимство? Сбежали, выставив меня в дурном свете перед дорогой родственницей – я ведь обещал ей вашу безопасность! – нашли пособника, разорили мою коллекцию! Такое ли поведение приличествует благородной девице?!

Прятаться больше не имело смысла, и Марья медленно пошла вниз, не спуская настороженного взгляда с Альберта. Головоломка сложилась легко: и его змеиные глаза, и тонкие зубы, и каменный приказчик с человечьими зрачками, и оговорка про его родственницу…

И зачем ему потребовался этот маскарад со спящим поместьем?

– Во-первых, – Марья выпрямилась и развела плечи, гордо вскинула подбородок, – я не благородная. Во-вторых, с твоей коллекцией действительно некрасиво получилось: Финист начал, я закончила. – Она взмахнула ножом, и ткань по-змеиному прошелестела по ступеням. – Но увы, жертвы редко сочувствуют своим тюремщикам, даже если те сами не в восторге от своей роли. И к слову о вашей коллекции. – Марья спустилась и встала напротив Альберта, с замиранием сердца заметив, каким же жутко высоким он стал. Она продолжила улыбаться, и даже голос не дрогнул от страха. – В-третьих, я выполнила свою часть сделки и раздобыла браслет…

Браслет предостерегающе кольнул запястье, и Марья поморщилась: помню, мол.

– Но о какой благодарности может идти речь, – тихо и вкрадчиво продолжила она, – если вы и не собирались выполнять свою?

Полоз широко и сладко улыбнулся, протянул тонкую белую руку.

– Отдай мне браслет, юная госпожа Марья, и я, так и быть, отпущу тебя и твоего друга.

Андар забился в невидимых путах, яростно блеснули его глаза. Марья знала, что он кричал бы, если б мог, – не верь ему, не слушай его, убегай прочь! Но теперь она сама решала, что делать.

В конце концов, у нее был план.

– Ну так отпусти его сначала. Или ты думаешь, я поверю тебе после того, как ты уже пытался меня обмануть?

Альберт лениво шевельнул кистью, а Андар дернулся, свалился на пол, словно мигом разжались тиски, державшие его на ногах.

– Не оскорбляй меня, моя юная госпожа, если сама не знаешь, о чем говоришь. Я вернул бы твою сестру в ее тело. Но моя ли вина, что нечему уже возвращаться? Мы не обговаривали, какой она должна вернуться.

Марья дернулась, как от пощечины, и все спокойствие с нее как волной смыло. Кровь вскипела, и монстр рванулся с привязи, прорычал ее голосом:

– Так забирай свой браслет! – Резкое, хлесткое движение – и черная цепь разорвала сумрачный воздух зимнего сада, обвила Полоза, жадно захлестнула его шею, и под ней тут же налились синяки, темные с нездоровым желтым окаемом. – Мы не обговаривали, каким я тебе его передам!

Гнев отступил, довольный монстр снова свернулся на цепи, а Марья едва сдержала отчаянный, полный боли стон – своими же руками она уничтожила свой план, свой прекрасный план, своими же руками выбросила единственный шанс помочь сестре.

И напрасно.

Полоз зашипел гневно, глаза засветились еще ярче, и от него волной раскатился жар. Человечья кожа сползала с него, обнажая крупную блестящую чешую, а сам он раздувался и раздувался, пока не сгорбился под самой крышей зимнего сада. Каменные цветы беспомощно хрустели под его боками, крошась на части, а Марья пятилась, боясь хоть на секунду отвести взгляд от огромного змея.

– Глупая девчонка. – Теперь человечья речь скорее угадывалась среди шипения, но каждое слово словно перед глазами выжигало, хоть отворачивайся, хоть глаза закрывай. – Неужели ты думаешь меня этим удержать? О, поверь мне, стоит цепи лопнуть, и я найду способ превратить твою жизнь в муку так, чтоб Змея не вмешалась!

Марья заставила себя ухмыльнуться, хотя больше хотелось убежать с воплями и что-нибудь разбить, чтоб выплеснуть злость из-за собственной глупости. Она все испортила, опять все испортила.

– Ну-ну, пока цепь явно крепче!

И тут одно из звеньев со звоном лопнуло.

Цепь не распалась, нет, остальные витки только сильнее сжались, заскрипели по чешуе, но ясно было – рано или поздно Полоз все-таки пересилит браслет. Андар, с трудом встав на ноги, подскочил к Марье, потянул ее прочь, к лестнице, но змей тут же качнул гигантской головой, зашипел, и из распахнутой пасти заструился прозрачный яд, разъедая каменные плиты.

– Куда-то собралась, моя юная госпожа? Нет уж, навечно со мной останешься, в камень облаченная в моей коллекции! Обещаю, на самом видном месте поставлю, чтоб каждый день любоваться! А вот дружка твоего, воришку мелкого, заживо проглочу – в самый раз на завтрак!

Марья отшатнулась, и тут же вместе со страхом в груди снова расцвел гнев, и в ответ ему нагрелся и потяжелел нож в руке, напоминая о себе и силе, что в нем таилась. Ткань мешала сильнее сжать пальцы и перехватить нож, но Марья еще помнила, что голыми руками за него лучше не браться.

– Ненавижу змей, – выдохнула она, но не успела замахнуться – сильные пальцы до боли сжали ее запястье, а стоило ей вскрикнуть и разжать пальцы – вытащили из них нож.

Андар коснулся ее руки – легко, виновато, улыбнулся грустно в ответ на обиженный взгляд – и от его безмолвного «прости» Марью накрыло жутью. Она не успела его остановить, он двигался гораздо быстрее, особенно теперь, когда личина слезла полностью, не сковывая его. Он подскочил к Полозу, полоснул по мягкой светлой чешуе под мордой и воткнул нож снизу в челюсть.

От низкого воя зазвенели и осыпались стекла в зимнем саду, Марья едва успела прикрыть руками голову, по предплечьям чиркнули несколько осколков, боль вспыхнула и проступила мелкими каплями крови.

Марья стряхнула осколки и осмотрелась быстро: Полоз слепо мотал головой и выл, выл не переставая, из ран хлестала горячая темная кровь, от которой поднимался пар, воняющий тухлыми яйцами. А Андар свернувшись лежал на полу, и по правой его руке расползалась чернота, словно плоть гнила заживо, пропитанная жутким ядом. Ни звука, ни стона – и это было страшнее всего.

– Чертовы змеи! – выдохнула Марья и бросилась к нему, пригнувшись, чтоб Полоз не задел ее. Закинув здоровую руку Андара на плечо, она с трудом выпрямилась и потащила его к лестнице, но уже после пары шагов в глазах потемнело – слишком слабой она оказалась.

– Глупцы! – среди утробного воя выплюнул Полоз. – Моим же зубом вздумали меня отравить? Сами от моего яда сгниете!

– Ты скорее сдохнешь, – на прощание выплюнула Марья, понадеявшись, что Полоз так разбушуется, пытаясь от цепей освободиться, что свой дом себе на голову обвалит.

У ступеней Андар вздрогнул, приходя в себя, повел мутными глазами, но смог подняться сам, Марья только придерживала его, чтоб не упал, когда Полоз бушевал и ступени под ногами ходили ходуном. За их спиной прозвенели одно за другим лопнувшие звенья, и сквозь вой Полоз расхохотался.

– Быстрей, пожалуйста, – прошептала Марья и потянула Андара за собой. Он попытался вырвать руку, оттолкнуть Марью, но ему не хватило сил. – Нет уж, я тебя не оставлю! Ну зачем, зачем ты полез? Я же специально руку тканью обернула!

Андар распахнул рот, его лицо исказилось в муке, но вместо стона из его груди вырвалась только тишина. На лбу выступила испарина, и он всем телом навалился на Марью, не в силах стоять на ногах. Она зашипела сквозь зубы, прижала его к стене, оглянулась испуганно – но Полоз все еще бушевал в зимнем саду, а слуг не было видно. Попрятались, не иначе. Но больше всего Марья боялась, что сейчас явится Змея. И что тогда делать?

Когда приступ унялся и Андар снова мог идти сам, Марья уже успокоилась. Через сад и деревню им до Медной горы никак не дойти: Марья даже сомневалась, что сможет выбраться одна, слишком уж настойчиво бьется о стены Полоз, того и гляди вырвется.

Значит, оставался последний вариант.

Хозяйка поделилась им – неохотно, против воли, велела даже не думать о нем без нужды. Но если не сейчас, то когда еще? Марья потянула за собой Андара, надеясь, что проклятый лабиринт внутри поместья не перестроится прихотливо – тогда искать комнату с каменным зеркалом они будут до своей смерти. Или до освобождения Полоза – что в принципе одно и то же.

Но двери сами раскрывались на их пути, словно невидимые руки распахивали их, сюда, мол, сюда, в нужных коридорах зажигались разноцветные лампы, яркие даже среди бела дня. И Марья спешила со всех ног, и Андар пытался не отставать, хоть с каждым шагом дышал тяжелее и тяжелее. Черная гниль уже доползла до плеча, медленно подбиралась к ключицам.

– Мы успеем, – между судорожными резкими вздохами подбадривала его Марья. – И твой старик тебя вылечит, все будет хорошо…

Он ей не верил. Муть серым туманом оплетала его зрачки, и яркие глаза гасли – медленно, пока еще медленно.

Последняя дверь распахнулась прямо перед ними, словно ее открыли изнутри. Марья ввалилась в спальню Полоза, по-прежнему темную и пустую, и в зеркале уже маячила высокая фигура хозяйки. Она ждала их – знала, что все кончится вот так? Или на всякий случай, чтоб Марье не пришлось долго выкликать ее, когда каждая секунда важна?

– Хозяйка, помоги! – выдохнула Марья из последних сил и прижала к зеркалу ладонь напротив сухой ладони хозяйки. Та кивнула, и коричневые пальцы мумии сквозь камень сжали руку Марьи и дернули ее внутрь.

В темноту.

Но она успела еще услышать торжествующий рев Полоза за их спиной.

17

Зеркало подземных вод

Андар гнил заживо, уже не приходя в сознание. Его плоть источала тяжелый сладковатый запах, к которому примешивались неестественные резкие нотки. Вся правая рука почернела, и чернота уже растекалась по торсу, опоясала горло, тонкими ниточками-щупальцами коснулась челюсти, потянулась к губам.

Старик коснулся ладонью его лба, и жар ненадолго утих, юноша несколько раз вдохнул глубоко и спокойно, словно во сне. Перед глазами все расплылось, и старик поспешно отвернулся, часто смаргивая, – слишком он привязался к своему безмолвному спутнику, слишком привык.

И не хотел провожать его к предкам… так.

Да и было ли что провожать?

Марья металась меж стен, то нервно царапая себя за плечи, то принимаясь грызть ногти.

– А если руку ампутировать? – замерла она на середине движения, и в ее глазах загорелась безумная надежда.

Старик вздохнул. Об этом он подумал первым делом.

– Поздно. Даже в первый момент было бы поздно.

Марья потухла и как будто осунулась. Ногти прочертили на плече еще пару алых царапин.

– А противоядие? Должно же оно быть?..

Хозяйка малахитовой тенью выросла за ее спиной, обняла за плечи. Сейчас вся ее одежда сделалась глубоких и темных оттенков зеленого – иначе показать свое горе она не могла.

– Нет, бедное дитя, против яда Полоза нет лекарства.

Марья вывернулась из ее тонких рук, сделала несколько заплетающихся шагов и опустилась на колени перед Андаром. Одна из черных кошек тут же подвернулась ей под руку, принялась игриво бодаться, и Марья машинально положила ладонь ей на загривок.

– Это все из-за меня, – тихо призналась она. Голос не дрожал, звучал тускло и глухо. Марья не обвиняла себя, не просила слезами и дрожью утешить или переубедить ее. Она осознавала свою роль в том, что случилось, и смиренно принимала ее. – Это я отвлеклась, не пришла вовремя, и он попался Полозу. Это я взбесила змея, заковав его черной цепью. Это я попыталась ударить его ножом – а ведь мне говорили не трогать его! – и Андар спас меня…

Старик наклонился к ней, сжал плечо.

– Не забывай, что и я был там, был вместе с ним. Он сам сделал выбор. И, поверь мне, не хотел бы, чтоб ты сводила его волю к простому желанию тебя уберечь. Здесь, в горе Медной, он насмотрелся достаточно, чтоб ненавидеть Полоза и каменных его слуг.

– Но если бы я сделала все, как мы договорились…

Старик тяжело вздохнул:

– То ничего бы не изменилось. – Он снова провел пальцами по лбу Андара, приглушая его боль. – Мальчик сам отправился его искать. Не Змею – его.

– То есть, – Марья нахмурилась, – то есть он сразу знал, что Альберт – Полоз? Я… я видела каменного приказчика, но все равно не догадалась.

– Глупо прятаться под личиной от того, кто сам маски носит. Андар знал сразу, что Полоз человеком притворился…

– Это очень на него похоже! – фыркнула хозяйка и скрестила руки на груди.

– …потому и сам его избегал. Полоз тоже мог его под личиной увидеть.

– Но зачем? – с болью выдохнула Марья. – Зачем он с ним связался? Он же не справился бы с ним, даже браслет с ним не справился!

Она резко сжала губы и глубоко вдохнула, пытаясь удержать слезы, уже заблестевшие в уголках глаз.

– Не думаю, что мы это узнаем. Но поверь, Андар никогда ничего не делал зря.

– Ты еще скажи, что он и умереть решил с высшей целью, – вяло огрызнулась Марья и шмыгнула носом.

Старик не стал с ней спорить или одергивать ее. Она кололась и шипела – инстинктивно, как зверь, не привыкший к ласковой руке… или как зверь, оберегающий других от себя.

Марья вздрогнула, словно просыпаясь, потянулась к поясу. Кошки слепо повернулись к ней, любопытно дрогнули ушами. В ладони Марьи тихо постукивали зеленые камни – круглые, гладкие и блестящие.

– Откуда у тебя они? – медленно спросила хозяйка, и каждое слово падало гранитной глыбой.

– Забрала у Полоза. Решила, этим глазкам у меня будет лучше, чем в его коллекции. Правда, кошечки?

Она протянула им ладони, словно предлагая угощение, и кошки потянулись к ней, одна за другой, но не смели подойти близко, утыкались в незримую стену и принимались тонко, жалобно мяукать.

– Я… – Хозяйка запнулась, переплела пальцы в замок и тут же разъединила руки, вцепилась в темные складки платья. – Я отдала их в уплату Полозу, откупилась, чтоб не требовал с меня то, что ему еще та, первая, обещала.

Она взглянула на кошек, которые крутились и крутились у ее ног, поспешно отвела взгляд.

– С тех пор они не оставляют меня.

Старик осторожно взял камни из ладоней Марьи, и те заискрились в его руках, будто луч света поймали. Но он видел и смутные, призрачные нити вокруг самоцветов – они лишились оправы, но сделка хозяйки еще сковывала их, не давала вернуться к кошкам.

– А чего ты хотела? – Старик строго взглянул на хозяйку. – Ты же их в свой договор вовлекла, без их воли, без их решения. Вот и крутятся они рядом. Сделка-то хоть удачная вышла?

– С Полозом-то? – Хозяйка горько рассмеялась. – Не сделка, отсрочка, пока он лазейку искал да нашел. Как требовал подать мертвыми, так и требует, себе забирает…

– Ты же не любишь людей? – Марья спросила это так простодушно, что по спине старика озноб прошел.

– Змею кланяться я еще больше не люблю. – Хозяйка выпрямилась, став еще выше, величественно шагнула к старику, провела ладонью над самоцветами. – А раз все равно приходится, то и в сделке толку нет.

С тихим, едва слышимым звоном лопнули незримые нити, и самоцветы исчезли из ладоней старика, искрами разлетелись по черным кошачьим мордочкам, засверкали огоньками-глазами всех оттенков зеленого – от бледной весенней листвы до темного малахита. Старик потер пальцы, все еще согретые теплом самоцветов.

– Вот так просто? – ошеломленно спросила Марья. – Ты так легко разбил договор?

– Он и был разбит, – тихо пояснил старик. Паутина нарушенных слов въелась в кожу и не отходила, сколько ни три. Марья слушала напряженно, не отводя глаз, стиснув челюсти. – Такие договоры чтут дух, а не букву, и лазейкой Полоз мог обмануть хозяйку, но не договор. Если б хозяйка и раньше в этом себе призналась, то глаза давно бы к кошкам вернулись, но…

– Но кому ж понравится признавать себя одураченным, – сухо отозвалась хозяйка.

Кошки не оставили ее. Сверкая яркими глазами, так и крутились у ее ног. Только один котенок, длинный и неуклюжий, запрыгнул на грудь Андару, ткнулся мордочкой ему в лицо. От тяжести на груди юноша начал задыхаться и хрипеть. Марья почесала котенка за ушами и с трудом подняла его, прижала к себе.

– Ты же тот самый, кого мы с костяного поля вынесли, правда? – тихо спросила она у звереныша, и тот сладко зевнул, показав яркую багряную пасть. – Андар обрадовался бы…

Ее голос дрогнул.

Они сидели в тишине, пока Андар умирал, сжигаемый изнутри ядом Полоза. Старик чувствовал, как отмирает часть его самого, и бессильно удивлялся, как же успел прикипеть к помощнику. Он знал, с самого начала знал, что тот – не человек и не протянет долго, но все равно привязался.

И теперь провожал друга.

Он положил ладонь на лоб, надавил слегка, и Андар тут же затих. Медленное дыхание, слабое и поверхностное, угасло вовсе. Раз нет надежды, то зачем же длить муки?

– Позволишь похоронить его, хозяйка?

Марья тряслась, обняв себя руками за плечи, но глаза ее были сухими. Хозяйка покачала головой.

– Он умер в горе. По правилам Полоз сможет его забрать, ты этой судьбы ему хочешь?

– Но и погребальный костер мы сложить не сможем. Пламя в подземном мире слабо и просто не возьмет тело…

– И оно тоже служит Полозу. Но мы можем отдать мальчика зеркалу… если ты не боишься.

Помедлив, старик кивнул. Он весьма смутно представлял, что хозяйка могла называть зеркалом, но даже то, о чем он догадывался, вызывало дрожь и темную, густую тоску. Хозяйка предлагала обречь бедного мальчика на забвение… на полное забвение в темноте. Но человек, которым был Андар, давно мертв и забыт, продолжал размышлять старик, а дух, привязанный к телу, ушел – он сам отпустил его, обрывая его страдания. Хуже уже не станет.

Старик обнял его за плечи, потянул на себя, но поднять не смог. Голова Андара безвольно свесилась, и сердце кольнуло болью. Старик поспешил отвести глаза.

– А можно… можно я тоже пойду?

Стоило им обернуться к Марье, и она отпрянула, словно прочла в их лицах что-то жуткое и гневное, хоть старик и не испытывал ничего, кроме легкого недоумения, а по сухому лицу хозяйки и вовсе было не прочитать эмоций.

– Пожалуйста, – пересилив себя, Марья шагнула вперед, – я тоже хочу проводить его.

– Я не могу тебе запретить, – ответил старик, – но если ты пытаешься так загладить вину в своих глазах, то зря. Легче не станет.

Хозяйка только зубами клацнула.

– Не боишься, что в зеркале увидишь? Ах да, ты ведь не знаешь. Мы идем к озеру – в самую глубь горы, ниже, чем костяное поле. Там даже скверна не осмеливается расползаться. Три подземные реки, что текут одна под другой, питают это озеро, и ни одна из них не видела свет солнца. Я слышала легенду, что тот, кто искупается в нем, не сможет остаться прежним, но никто не мог сказать, что со смельчаком станет. Превратится ли в ужасную тварь, или вознесется высшим существом… О, сколько споров я слышала! Никто не захотел проверить. Говорят, даже смотреть в его воды жутко – оно отразит самую неприглядную правду, какая только есть. Что, неужто еще не передумала?

Марья улыбнулась и взглянула исподлобья:

– Веди.

* * *

Когда каменный мост исчез за спиной, Финисту показалось, что они вернулись туда же, откуда и начали, и весь лабиринт – не более чем злая шутка Змеи, колесо, в котором они теперь обречены бежать постоянно. Но прежде чем он подобрал достаточно едкие слова, всей кожей ощутил чужое гнетущее присутствие.

Змея смотрела на них, изучала: то ли с недоверием, то ли с удовлетворением. И не было похоже, что она собирается их отсюда выпускать.

Соколица запрокинула голову, вглядываясь в черную, бесконечную высь, заговорила не очень громко – знала, что ее и так услышат.

– Я пришла разорвать договор.

В стороне раздался шорох – слабый, едва различимый, будто огромная змея медленно ползла по земле и крупная жесткая чешуя терлась о песок и камни. Финист оглянулся, но вокруг не было ничего, кроме темноты, – ни песка, ни камней, ни змеи. Звук раздался с другой стороны, ближе, и Финист замер, вслушиваясь в него. Древний безымянный ужас поднялся в сердце, словно он – бескрылый еще птенец в гнезде, и никто не прилетит его защищать, и все, что он может, – ждать, когда же шорох заглушит все остальные звуки, а над ним распахнется змеиная пасть.

Чешуя шелестела вокруг, и легко можно было представить, как огромная змея сжимает и сжимает кольца, подползая все ближе и ближе, и скоро задавит в объятиях сильного огромного тела. Соколица стояла спокойно, и на мгновение Финиста кольнула зависть – она знала, чего ждать и чего бояться, и потому держала себя в руках. У него же не было такого знания, а больше всего, после недостижимого неба, он ненавидел быть слабым, беспомощным и неготовым.

– Неужели ты так хочешь проснуться?

Голос низкой вибрацией звучал со всех сторон, отдавался внутри. Хотелось то ли зажать уши, то ли свернуться в клубочек, лишь бы не слышать его. Но как можно не слышать Змею в ее же собственном кошмаре?

– Я хочу разорвать договор, – с нажимом повторила Соколица, и ленты тьмы скользнули вокруг ее силуэта, захлестнули шею, непроницаемой повязкой легли на глаза. – Мне не нравятся твои методы, не об этом я просила.

– Разве? – Короткий незлой смешок. – Разве не безопасности для нее ты просила? Теперь ничто не может причинить ей вреда… существенного вреда. Я даже дала ей немного свободы, расширила границы, где никто не осмелится сделать ей… плохо. Теперь, – Финист ощутил, как тяжелый, равнодушный взгляд, скользнул по нему, – теперь уже никто.

– Но ведь хватало же того, что я осталась здесь, как ты и желала! Я позволила тебе забрать мое тело, смотреть на мир моими глазами… И больше не была угрозой, мой голод больше не был угрозой для Марьи! Так зачем тебе потребовалось запирать ее, да еще и вместе с… с ним?

В ее голосе впервые мелькнула отчаянная, жгучая ненависть, и она ужалила Финиста сильнее пощечины. Он огрызнулся:

– Вот не надо, моя милая! Если сравнить, кто причинил ей больше зла, то окажется, что это отнюдь не я!

Соколица коротко оглянулась на него, улыбнулась невесело:

– В своих бедах нам некого винить, кроме себя самих. Я все еще не умею жить для себя, а не для других, Марья упивается виной, не замечая ничего вокруг, а ты калечишь себя сам ради заведомо недостижимой цели. Но только ты решаешь свои проблемы за счет посторонних.

Она снова запрокинула голову, обращаясь уже к Змее:

– Неужели нельзя было их разделить?

Протяжный низкий вздох был ей ответом.

– Один договор не может отменить другой. – В голосе Змеи сквозило искреннее сожаление – сожаление, что не все проблемы можно решить божественным вмешательством. – Если их связь и рухнет, то лишь благодаря им самим, я же смогла только изолировать его.

– Эй, а мое мнение вам не интересно?! – Финист шагнул к Соколице, схватил ее за плечо, заставляя взглянуть на себя. – Змея, слышишь, я прошел через твой бесов лабиринт, так выпусти же меня!

Глаза Соколицы налились чернотой, и она расползлась под кожей, акварельными пятнами проникая вглубь, – Змея снова смотрела ее глазами, говорила ее голосом… и сама Соколица вторила ей:

– Он не изменился.

– Он все еще опасен.

– Здесь он хотя бы не принесет вреда больше, чем уже принес.

– Договор не позволит его вернуть.

– Договор…

– Договор невозможно разорвать, пока выполняются его условия.

– Значит, пусть спит.

– Я дам ему сон о небе.

Два голоса накладывались друг на друга, порождая бесконечное эхо, и слова перетекали одно в другое, сливаясь в неразборчивую колыбельную, монотонную и бесконечную. Финист зажал уши, но это не помогло, зажмурился, но и сквозь веки видел пристальный взгляд черных глаз.

Когда пугающее многоголосье стихло, он открыл глаза. В ушах шумело, а пульс сбивался – как перед чем-то жутким.

Соколица стояла перед ним, уже привычная, светлая, только мерцание поблекло и таяло с каждым вздохом.

– Ты все равно лишился неба. Здесь, без вечного напоминания о нем, без вечного соблазна, тебе же самому будет лучше. Разве не так?

Финист расхохотался, узнавая собственные слова, брошенные ей в лицо в пещере, где он прятал Марью. Они вернулись к нему и впились в него, растравляя старую ненависть к самому себе.

А когда он замолк и с трудом восстановил дыхание, света уже не было.

Он остался один.

* * *

Хозяйка снова открыла коридор, и гора стонала, когда новая пещера росла в ней, прорезая скалу вглубь. Неровный, выщербленный пол крутыми ступенями уходил вниз, низкий свод нависал прямо над головой – того и гляди лоб разобьешь. Мелкий песок сыпался за шиворот, когда гора вздыхала, вялые светляки мерцали слабо и неровно, мигали, как перегорающая лампочка. От тяжелого, спертого воздуха разболелось в груди, а перед глазами поползли темные пятна. Марья цеплялась за стену влажными руками и только на упрямстве шла вперед.

Тело Андара несла хозяйка, даже не замечая его веса. В ее руках он казался игрушечным, хоть и был не ниже ростом.

Марья шла последней. Когда старик выбился из сил и споткнулся, прижался к стене, она подхватила его под руку, подставила плечо. Он оперся на нее с благодарным взглядом, но не нарушил траурную тишину.

К затхлому, сырому запаху скоро начала примешиваться лесная гниль. Если смотреть краем глаза, то даже в полумраке темнели на стенах уродливые наросты мха, язвами изъедающие скалу. Марья ежилась и уверяла себя, что ей кажется, старалась смотреть только под ноги – все яснее и яснее ей чудился призрачный волчий череп вокруг лица старика.

Он медленно, с трудом перебирал костяные бусины на шее, оглаживал резные амулеты и что-то бормотал. Марья хотела бы не прислушиваться, но слова сами текли в ее разум, как бы она ни старалась отвлечься.

– Лес сжимает и сжимает скорлупку мира в своих тленных объятиях, и недолго ждать оставалось, пока она треснет. Но что я могу сделать? Что будет дальше?

Марья и сама хотела бы это знать.

В лицо дохнуло холодом неподвижных ледников, и они вышли к берегу озера – черная вода едва отражала мерцание светляков, низкий свод нависал над водой, некоторые сталактиты касались воды. Ни ряби, ни движения воздуха – только спокойная и величественная неподвижность смерти.

У самой кромки воды они остановились. Никто не осмелился опустить взгляд на воду. Старик подошел к хозяйке, коснулся волос Андара – лицо его, запрокинутое, казалось спящим. Позови – и тут же проснется.

Старик подцепил одну из прядей дрожащими пальцами, но отпустил ее и отступил.

– Раздумываешь, не взять ли на память? – Хозяйка склонила голову к плечу.

Старик поднял на нее слезящиеся глаза.

– Дурная это идея – привязывать мертвых. Пусть уходит свободным. Рано или поздно я его догоню.

Марья поежилась от тоски и усталости, звучащих в его словах, и вспомнила о родителях: с грустью об отце и с облегчением о матери. Как можно вообще не вспоминать своих мертвых, не печалиться о них, не хранить их образ? Она прикусила щеку изнутри и мотнула головой – может, ей и вправду было бы легче, если б не постоянные мысли: «А что бы сказал отец, а что бы подумала Аня».

Внутри тут же кошки заскреблись, и Марья хоть на миг попыталась не думать о том, что потеряла, может быть, единственный шанс помочь сестре.

– Его нужно отнести глубже в воду. – Глаза хозяйки тускло светились. – Но я и пальцем не коснусь зеркала.

Старик потянулся забрать тело, обнять в последний раз, но Марья остановила его, неуверенно коснулась его плеча:

– Думаю, мне хватит сил.

Он взглянул на нее так, что Марья шагнула назад и поежилась. Ей казалось, что взглядом с нее содрали кожу и обнажили самое нутро. Она скрестила руки, чтоб хоть как-то закрыться от него, а потом на лице старика мелькнула жалость. Он потянулся к ней, но Марья уклонилась, только спросила чуть агрессивнее, чем хотела:

– Ну так что? Доверите мне?

Старик хотел остановить ее, но не успел: хозяйка уже протянула ей Андара – пустую, тронутую черной гнилью оболочку. Марье не хватило бы сил поднять его на руки, и она забросила руку на плечо, обхватила его поперек груди.

Шагнула к воде.

– Только не смотри в воду, – запоздало выдохнул старик ей в спину. Марья замерла на миг и кивнула.

Зеркальная гладь раскололась, пошла волнами – не кругами расходилась вода вокруг ее ног, а странными, изломанными линиями, словно трещины бежали по льду. Первые несколько шагов дались тяжело, она едва шла, сгибаясь все ниже и ниже, а потом отмель кончилась, и Марья провалилась в воду по колено.

Она смотрела вверх, на Андара, но только не под ноги, хотя что-то внутри и подмывало взглянуть на свое отражение. Ведь если то, что хозяйка рассказала об озере, правда, то это все, что Марья заслужила.

Идти стало легче – вода сама держала тело, выталкивала его на поверхность, словно насквозь была солона, солонее слез. Она норовила вырвать Андара из рук Марьи и унести, словно дремотное подземное озеро прятало под гладью мощное неумолимое течение, течение, которое чувствовали только мертвые.

Когда вода стала по пояс, Марья уже не могла удерживать тело, руки совсем ослабли и мелко дрожали от тянущей боли в мышцах. Да и какая разница, продержит она его в последних объятиях на минуту или две дольше или нет? Легче от этого не станет, и ничего не исправит.

Зажмурившись, она уложила тело, позволила воде баюкать его на темном течении. Марья склонилась над ним, поцеловала в лоб, и только после этого отпустила. Она распахнула глаза, думая, что успеет закрыть их, когда вода унесет Андара в мир мертвых.

Несколько секунд черная гладь держала тело, позволяя ей запомнить этот момент, а затем он камнем канул ко дну.

А когда круги на черной глади улеглись, Марья увидела свое лицо.

Она все-таки посмотрела в воду. Она все-таки увидела отражение.

– Марья!

Ее звали с берега, но все звуки отдалились и смазались, осталось только отражение в темной воде, и Марья не могла отвести от него глаз, жадно искала различие с тем, что привычно видит в зеркале. Растрепанные темные волосы, бледная, не очень здоровая кожа, круги под глазами, потрескавшиеся губы. С замиранием сердца она вглядывалась и вглядывалась в глаза отражению, как в бездну, и оно смотрело в ответ. Марья искала хоть след, хоть намек на монстра, который даже сейчас ворочался в груди, отравляя душу и мысли злобой и ядом.

Но видела только себя.

И медленно, медленно осознавала, что в этом и была самая неприглядная истина. Не было никакого монстра, была только Марья.

Всегда была только Марья.

А затем в отражении начало проступать что-то еще.

– Марья!

Неохотно, будто просыпаясь, она обернулась – обернулось ее отражение, и побледнел и застыл старик, и отшатнулась хозяйка. Марья знала, что они увидели. Лес смотрел из ее тела, тысячей глаз открылся на коже, мерцал на волосах белесой пыльцой с крыльев мохнатых мотыльков. Лес смотрел из глубины воды, из ее отражения, корнями обвивал сердце, цветком раскрылся в горле, опутал руки колючими лозами.

Старик тяжело сглотнул и медленно произнес, словно бешеного зверя на убой подзывал:

– Марья, иди сюда.

Он не ждал, что она подчинится, – Марья знала, что он держал ее за капризного глупого ребенка, не более, но она шагнула к берегу, и черное озеро расступилось перед ней, выталкивая, словно и ему противно было на нее смотреть. Когда она шагнула на берег, жуткое видение леса, проступающего сквозь кожу, наконец исчезло, но Марья все еще тряслась всем телом. Она знала, что семена Навьего царства никуда из нее не делись.

Она остановилась в паре шагов от старика, спросила тихо:

– Теперь ты меня убьешь?

Она почти надеялась, что он просто кивнет и вырежет ей сердце. Или вспорет горло. Или отрубит голову. Как правильно убивать тех, кто приносит одни только беды?

– Ты же знаешь – договор твоей сестры не позволит.

Марья опустила руки, долго смотрела на них, сжимала и разжимала пальцы.

– Все из-за меня, – тихо, себе под нос произнесла она, – все-таки все из-за меня.

Когда Марья подняла глаза, в них темным пламенем горела решимость.

– Ты можешь с этим что-то сделать?

Старик коснулся ее лица, стер пару невольных слезинок. Нет, Марья плакала не по себе – по Андару, по Ане, по самому старику, которому было и страшно, и тошно, – но только не по себе.

Старик сжал ее плечо, улыбнулся:

– Мы попробуем.

18

Kаменное кружево

Теперь куда бы он ни взглянул – всюду лес, гнилые его следы – мох, разросшийся на выступе скалы, черная вода в лунках-углублениях, белесые нити корней, проступающие рядом со слюдяными прожилками. Даже в покоях хозяйки стоял густой запах прелой листвы и близкого болота.

Лес больше не прятался. Зачем, раз о нем уже знают.

Марья сжалась в углу, обхватила себя руками, только глаза лихорадочно блестели на спокойном, сосредоточенном лице. Старику хотелось и пожалеть ее, и проклясть, пусть он и понимал, что семена леса, путеводная нить в ней – не ее выбор и не ее вина.

Как он мог ошибиться? Как все они, старшие, мудрые шаманы, могли ошибиться? Считали: Соколица принесла на себе тень леса, вернувшись неочищенной, ведь она ходила по тропам Нави, ела ее пищу, пила ее воду, хранила в крови яд нечисти и сама в нее медленно обращалась. Но она, запятнанная, оскверненная, почти переставшая быть человеком, не была путеводным огоньком леса. Он выбрал сосуд чище.

Никто не подумал на Марью. Лед защищал ее от Нави снаружи, но разве она не проросла в ней изнутри, когда Финист сплел ее кровь со своей?

Слишком несоразмерным вышло наказание за капризный, вздорный характер. Только вот Марья даже не думала роптать на него.

Старик все же подошел, сел рядом – близко, но все же не касаясь ее, тихо заговорил:

– Не бойся. Я попробую все исправить. Если б вы вернулись из Нави правильно – так, как я, через глотку огненного змея, – то вернулись бы уже очищенными. Ни Соколица не обращалась бы голодной тварью, ни ты не была б маяком лесу.

– Если бы да кабы, – поморщилась Марья. – И так того и гляди грибами прорасту.

Старик усмехнулся. Она пыталась шутить, значит, еще не все потеряно, значит, она еще готова сражаться. Как он надеялся, что получится ее очистить, что не придется ее убивать!.. Он не смог бы. Просто не смог – в конце концов он так и остался трусливым волком, жизнь просидевшим под подолом Яги.

Вернулась хозяйка, мрачная и недовольная, малахитовые глаза тускло вспыхивали и тут же гасли.

– В моих владениях пока спокойно. – Голос ее скрежетал, словно она наглоталась каменной пыли и теперь та скрипела в горле. – Даже костяное поле под завалом угомонилось. Но огня? Огня в моих чертогах ты не найдешь.

Старик кивнул. Нечего было и думать о том, чтобы в Медной горе отыскать пламя, сравнимое с Калиновым мостом. Да и найдется ли такое в целом мире?

– Что ж тогда посоветуешь, раз простого костра мне мало? Я же вижу, есть у тебя мысли.

– Есть. – В ее глазах загорелись недобрые болотные огоньки. – Полоз бережет свой медеплавильный завод, и я до сих пор чувствую, как стонет медь, которую томят в печах. Жара там достаточно, чтоб растопить и камень.

– Вы хотите меня сжечь? – Марья бледно улыбнулась. – Не то чтобы я была резко против, но вроде бы ты сам сказал: «Змея помешает»?

Старик обменялся с хозяйкой понимающим взглядом, и та обернулась к Марье:

– Есть способ и не сгореть, моя милая. Скажи, ты умеешь плести кружева?

– …Что?

Хозяйка поманила ее за собой, и за очередной расписной стеной открылась маленькая клетушка, ярко освещенная пламенем из очага. Одна из стен сильно отличалась от прочих, каменных и расписных, – казалась живым шелком, переливалась зеленым и перламутром. Хозяйка с силой провела пальцами по камню, и в ее ногтях остались мерцающие нити, тонкие, как паутинка.

– Сплети себе кружева из камня, и они оберегут тебя от любого огня.

Марья хотела возразить, открыла рот и набрала воздуха, но медленно выдохнула, так и не проронив ни звука. Старик шагнул к ней, коснулся руки, чтобы ободрить:

– Поверь, это не наказание и не издевка. Только то, что ты сплетешь сама, своими руками, убережет тебя от любого жара. Тебя – но не семена леса внутри, если будет на то твоя воля.

Она внимательно выслушала его, перевела взгляд на ладони, на неровные ногти.

– Забавно выходит, – тихо пробормотала она. – Змея должна оберегать меня, а оберегает навий лес. Тебе не смешно, нет? Мне смешно, да вот смеяться сил нет.

Она помолчала, а потом спросила тихо:

– Если я справлюсь… если ты меня очистишь… это как-то поможет Ане? Ей еще вообще хоть что-то поможет?

Она не смотрела на него, и старик был этому благодарен. Смог бы он хоть что-то ей сказать, если б видел надежду в ее глазах? Он тщательно взвесил все слова, но любое было слишком легким. И все же он сказал:

– Я надеюсь.

* * *

В самой глубокой тьме никогда не остаться одному – к тебе явятся все твои бесы. Вот уж без чьего присутствия Финист точно не чувствовал бы себя покинутым. Не помогало ни зажмуриться, ни заткнуть уши – память, растревоженная лабиринтом, подкидывала образы один за другим, и нечем было от них отвлечься.

Но хуже всего было не это. Ныли плечи – как после долгого, выматывающего полета против ветра, наперекор буре, вот только вместо восторга и удовлетворения все чувства затопила гнилостная тоска.

– Должен признать, это весьма изощренная пытка, – запрокинув голову, произнес Финист, так и не открыв глаза. Зачем? Все равно со всех сторон обступала совершенно одинаковая тьма. – Напоминать о потерях… честно, я и сам не придумал бы для себя мучения хуже!

Он вовсе не ждал, что ему ответят.

– Неужели ты думаешь, что ты такого не заслужил?

От удивления Финист распахнул глаза и тут же зажмурился – перед ним стоял синеглазый витязь, тот, кем он уже никогда не сможет стать. По призрачному телу пробегала глубокая трещина, и она казалась жуткой раной. Раной, которую Финист нанес сам.

Вот только голос ему не принадлежал. Далекий, тихий, он больше походил на шепот эха, чем на голос живого человека. Неужели сама Змея решила-таки снизойти до разговора с ним?

– Я много чего заслуживаю, – горькая улыбка мелькнула на губах, – но уж точно не такой грубой лжи.

Тихий вздох. Кажется, кто-то стоял прямо за его спиной, и его дыхание коснулось волос на затылке, и мурашки побежали по шее.

– Лабиринт не может лгать. Он показывает только то, что есть, даже если ты сам этого не замечаешь.

– Только не говори, что я почти пять лет как не замечаю, что птичья ипостась меня не покинула! – Финист гневно фыркнул и все-таки распахнул глаза, пытаясь найти взглядом Змею, но различая только образы из своих кошмаров.

На краю зрения мелькнула светловолосая девушка – та, чьего имени он не помнил. Сердце сжалось, и Финист заставил смотреть себя в другую сторону. Он не будет поддаваться на такие топорные манипуляции, не будет.

– А разве ты замечаешь то, что добровольно оставил за спиной?

Призрачные узкие ладони легли на плечи, затылка коснулось слабое дыхание. Финист застыл, боясь пошевелиться – боясь то ли спугнуть видение, то ли спровоцировать его.

– Разве ты замечаешь, чем пожертвовал и чем расплатился? Разве вспоминаешь об этом?

– К чему мне лишний груз?

– Но кто ты без своих воспоминаний? Птица? Навья тварь?

Призрак девушки за спиной осыпался колючим инеем, трещина в груди витязя разрослась и разбила его на мелкие осколки. Только боль в плечах осталась. В спину дышало могильным холодом. Медленно Финист обернулся, догадываясь, что увидит позади.

Все свои сделки, все попытки выпутаться, сторговаться с тем, с чем и сталкиваться-то опасно. Он расплачивался легко, заставляя себя забыть потери и лететь дальше – пока не лишился крыльев. В последней сделке он расплатился собой – вернее, остатками себя.

Финист смотрел, улыбаясь через силу, так, что уголки губ дрожали, как снова и снова разворачивался перед ним самый жуткий его полет – через пламя огненной реки. О чем он тогда думал? Не о том ли, что готов отдать что угодно, лишь бы снова стать живым? Он считал – расплатился девчонками, их страхами и болью, но на деле огненная река забрала его крылья. Не сожгла дотла – отрезала, отшвырнула обратно в Навь птицу, выпустив в живой мир бескрылого мертвеца.

Обреченного гнить, проклиная недоступное небо.

Пожалуй, с полной и безвозвратной потерей смириться было б легче.

– Только не говори, – сквозь зубы выдохнул Финист, – что на самом деле есть способ вернуть птицу.

– На самом деле есть.

Голос приблизился, стал глубже, ярче… узнаваемей.

С трудом сдержав звериный стон, Финист оглянулся, волосы хлестнули по лицу.

За его спиной стояла Соколица.

* * *

Ногти скребли по камню, да не нитки за ними тянулись, а мелкие крошки вниз летели. Марья тыльной стороной ладони утерла нос и поморщилась – внутри свербело, а чихнуть не получалось. Камень сиял шелковисто, дразнился, но в руки не давался, пушился только, где Марье удавалось сколоть кусочек.

Глаза кололо, словно песка в них насыпали. Сидеть на каменном полу было холодно, пусть даже очаг и грел один бок, но скала под ним оставалась ледяной, и поджатые ноги затекли. Темная злость разгоралась в груди, монстр внутри ярился, все сильнее и сильнее впивался скрюченными пальцами в камень, до крови срывая ногти. Теперь Марья отчетливо видела его лицо – свое.

И не знала, кого теперь ненавидеть. И что дальше делать – тоже. Только и могла, что всю злость, ярость и обиду на себя же саму направить на камень, черпать в ней силу, раз за разом проскребать борозды и опускать уставшие руки.

Но о шелковый камень даже слепая ярость разбивалась и откатывалась назад волной, только красноватые капли тускло блестели среди перламутровой зелени. Марья дышала с трудом, то и дело срываясь на кашель.

Но если сдастся, если она не справится, то Навь так и продолжит гнездиться внутри, продолжит гноем и гнилью просачиваться в мир, оскверняя и разлагая. Марья вздохнула. И честно призналась себе, что ей плевать на мир, как было наплевать на неоплаканную каменную Аксинью. Но если удастся вернуть Аню, захочет ли она жить в гниющем заживо мире?

Марья чихнула и снова впилась пальцами в камень.

Рядом раздался скрежет – одна из черных кошек пристроилась рядом, щуря мерцающие колдовской зеленью глаза, выгнула спину, всласть точа когти о камень. И тот покорно распушился, потянулся лохматыми нитями – бери и свивай в пряжу.

Марья с улыбкой почесала кошку за ушами.

– Мне бы твои когти, красавица, – вздохнула она.

Теплое пушистое тело ткнулось в бедро с другой стороны, хвост мазнул по пяткам. Кошки одна за другой сходились к Марье, терлись об ее руки, мурлыкали, впивались в камень блестящими коготками. На колени вспрыгнул котенок, увесистый, с бархатными малахитовыми глазами, – все тот же, которого Марья с костяного поля вынесла. Он боднул ее в грудь, беспардонно требуя ласки, и Марья покорно принялась наглаживать его, ненадолго спрятавшись от всех страхов за благодарной кошачьей песней.

Она сама не заметила, как сознание поблекло – сначала исчезло ощущение тяжести на коленях, затем отступили эмоции, потеряв свои имена. Остались только тепло и мягкие пальцы, почесывающие Марью за ушами. И когти, которые так приятно выпустить, потягиваясь и выгибая спину.

На краю зрения мелькнул черный росчерк, и Марья вскинулась, горя желанием поймать и растерзать, и, только прыгнув и свалившись на пол, поняла, что это был хвост. Черный кошачий хвост.

Она же хотела себе острые и крепкие кошачьи когти? Вот и получай. Маленькая благодарность за возвращенные глаза.

Самым сложным оказалось вспомнить, зачем точить когти о камень, зачем тянуть и тянуть из него пушистые нити. Но Марья скашивала глаза на свое тело, с умиротворенной улыбкой привалившееся к камню, и память возвращалась. А вместе с ней и злость.

Когда под кошачьими лапами набралась целая кудель, сознание снова мигнуло, и Марья со стоном заворочалась, ощутив себя гигантской и неуклюжей. Пришлось несколько минут посидеть с закрытыми глазами, прежде чем тело перестало казаться чужим.

Когда она выпрямилась и открыла глаза, кошки уже разбежались, только котенок снова лежал на коленях и довольно вылизывал лапу.

– Спасибо, – прошептала Марья и легко коснулась его носика. Котенок фыркнул и скатился с ее ног, убежал, победно задрав хвост.

Марья коснулась пушистой и колючей кудели, попыталась свить пряжу, но каменные нити раскручивались и выскальзывали из пальцев.

– Позволишь?

Первая из дочерей Полоза, с обрезанными волосами, села рядом, взяла ладони Марьи в свои.

– Просто не сопротивляйся, – голос ее был мягче шелка и убаюкивал, – я научу тебя прясть и ткать.

– Много это времени займет. – Марья несмело улыбнулась. – Почему ты мне помогаешь?

– Потому что я закончила свою работу. – Змеедева подняла на Марью глаза, и в них плескался покой. – Считай это маленькой благодарностью за нити из твоих воспоминаний.

Сознание раздвоилось – Марья и наблюдала за змеедевой, и ее глазами смотрела на себя, растрепанную и изможденную. Кудель текла сквозь пальцы, и кожа расходилась, и кровь смачивала пряжу, грубую и неровную. Марья старалась не вдумываться в происходящее, только помнить о своей цели, пока пальцы все быстрее и быстрее скручивали нити, и те становились все тоньше и тоньше. Зеленое сменялось алым, алое – снова зеленым. Глаза слипались.

В какой-то момент Марье показалось, что по ее рукам бегут огненные ручейки, и она вздрогнула, сбрасывая тяжкую дремоту. Только вот огонь не исчез. Рыжеволосая девушка села к ним третьей, улыбнулась лукаво, и ее мягкие пальцы легли на нить.

– Не оставаться же мне в стороне, раз любимая сестрица помогать пришла!

Тонкая нить быстрее потекла из-под пальцев, становясь тоньше и мягче, и Марья только удивлялась – каменная кудель не кончалась и не кончалась. Сколько она уже так сидит? И течет ли время? Чужое мастерство въедалось в плоть, и Марья упустила тот момент, когда осталась одна, а кончик нити проскользнул меж пальцев юрким змеиным хвостом.

Несколько минут она обессиленно сидела, уронив руки на колени, – кожа, вся в мелких порезах, зудела. Смотав нить в клубок – плотный, гладкий, прохладный, Марья с трудом встала, разминая затекшие ноги. Живот сводило от голода, а пересохшее горло саднило, как во время простуды.

В каменной арке за ее спиной встала хозяйка, и там, где ее угловатая тень упала на шелковый камень, он потемнел, налился тревожной болотной зеленью.

– Ты быстро справилась.

– Это всего лишь нить, – устало и безэмоционально отозвалась Марья, не отводя глаз от клубка в покрасневших ладонях. – А сколько еще кружева ткать?

Хозяйка провела сморщенной ладонью по ее волосам. Кажется, она все еще опасалась Марьи, вернее, осколка навьего царства внутри нее, но милосердие оказалось сильнее.

– Подкрепись и выспись. – Глаза хозяйки горели мягко и ровно, как огоньки свечей. – Одна ночь мир не разрушит.

– Хотелось бы верить.

А более того – отшутиться, закрыться кривой ухмылкой, как щитом, спрятаться – пусть и снова в ледяном кристалле, за чужой спиной. Но пора уже принимать решения самой. И ответственность нести за них – тоже самой.

Например, за решение отдохнуть.

Марья даже не запомнила, что и как ела. Только свернувшись на кровати, отметила, засыпая, тяжесть в животе и ломоту ледяной воды в зубах. К груди она прижимала клубок, а разум, переполненный чужим чародейством, во сне выплетал рисунок кружев, которые она соткет и которые уберегут ее от огня. Посреди ночи ей почудилось, что клубок в руках тает, словно кто-то тянет и тянет за ниточку, разматывая его, виток за витком, но проснуться Марья не смогла. Сон сменился: вот она уже ткет кружево, монотонно стучат коклюшки, а вот – одновременно – бежит за ускользающей нитью, тянется схватить ее, да не может.

Так она и промаялась до утра, а когда проснулась, все такая же изможденная, клубка в руках не было. Только пальцы горели и зудели мелкие мозоли от долгой работы.

А на краю кровати лежал плащ из мелких, плотной вязки кружев, с головой закутаться хватит.

* * *

В медеплавильном заводе было темно, душно и отвратительно пахло. Стоило двери захлопнуться за Марьей, как она тут же расчихалась. Дневной свет пробивался сквозь многочисленные щели в стенах, сквозь маленькие квадратики окон под самым потолком, неровными пятнами ложился на пол. Марья обходила их, ведомая почти детским наитием.

Огромная чугунная печь дышала жаром, на ее стенах еще пузырились капли меди.

Марья подошла к ней, стянула на груди плащ из кружев, и дыхание печи жарко и смрадно дохнуло в лицо.

– Мне нужно залезть внутрь?

В животе ворочался страх. Кружевной плащ сразу показался особенно тонким и невесомым, бессильным уберечь от жара раскаленного металла или от языков огня. Монстр с глазами Марьи скулил внутри, умолял развернуться и броситься прочь, в конце концов, она вовсе не обязана так рисковать, и какое ей, в сущности, дело, что все обратится в прах?

Марья до боли сжала челюсти и решительно шагнула вперед, но в последний момент ей на плечо легла тяжелая и горячая рука. Старик покачал головой:

– Не так быстро.

Он шагнул к печи, опустился перед ней на колени, словно вовсе не ощущал жара, что она источала. Он тихо заговорил на непонятном, гортанном языке, и раскаленный чугунный сосуд раскрылся цветком, затрещали камни в его основании, расходясь в стороны. Внутри заплясало призрачное белое пламя. От него не текло тепло, но Марья с содроганием поняла: этот огонь испепелит сразу.

Старик выпрямился, потер поясницу. В отблесках белого огня его лицо казалось деревянной маской в глубоких трещинах и с темными провалами пустых глазниц.

– Я попросил об очищении, и меня услышали. Не бойся: огонь выжжет только следы Нави.

Марья сосредоточенно кивнула и снова поправила плащ, накинула глубокий капюшон на голову. Пересилив страх, шагнула внутрь.

Жар тут же пронизал все тело, болью прокатившись по нервам, словно в кости расплавленный свинец залили. С гортанным стоном Марья рухнула на колени, вцепилась в плащ и зажмурилась, умоляя то ли о смерти, то ли об окончании пытки.

Ей знакомо было это пламя – такое же разгоралось в ней вместе с гневом, обидой или ненавистью, питало монстра – и Марья до сих пор отказывалась думать, что ее саму. Вот и сейчас когтистая, зубастая тень внутри бесновалась, пытаясь скрыться от белого огня, обратить его в темный, привычный и покорный, но снова и снова Марья представляла ледяную цепь и ледяной терем, чтоб сдержать свою темную часть, не дать ей отгородиться от боли.

Пламя гудело, спиралью уходя к потолку, слизывая с него старую, въевшуюся гарь. «Пусть пылает, – подвывала Марья, – пусть выжигает из меня и семена леса, и следы Нави, и этого монстра, даже если это я сама. Пусть пылает, – думала она, цепляясь за кружевной край плаща, и кружева наливались снежной белизной, – пусть пылает», – умоляла она, и весь мир застила стена белого пламени. И в ней истончались и исчезали ледяные стены, последнее оружие Нави, за которое Марья сама держалась, за которым пряталась от самой себя.

Пламя гудело и выло, сдирая слой за слоем, оставляя Марью наедине с самой собой – и с тенью внутри. И больше нечем было от нее отгородиться. Плечи Марьи дрогнули и расслабились, когда она поняла, что больше не может удерживать монстра в воображаемой клетке.

Когда огонь потух, Марья и не заметила.

Кожа еще пылала от жара печи, но в груди уже пламя улеглось. Стало так тихо, что Марья испугалась, что оглохла. Почти не чувствуя тела, она выбралась из медного сосуда, внимательно осмотрела себя, но не увидела ни ожогов, ни перемен.

– Получилось?

Ее робкий, хриплый голос разорвал полог тишины, и стоило ему прозвучать, как Марья всей кожей ощутила ответ. Ей даже не пришлось смотреть в глаза старику, чтоб увериться в нем. От ее ног разбегались трещины на камнях, и сквозь них пробивались тонкие, бледные ростки с листьями острыми, как ножи. Гнилостный запах разливался вокруг, захлестывал горло и путал мысли.

Последняя преграда исчезла, и Навь пела, огромной волной захлестывая мир живых.

Марья видела в перепуганных глазах старика свое отражение – спокойное и деловитое. Мысли, омытые белым пламенем, казались стройными и прозрачными, ясными и четкими. Цельными. Марья наконец видела и темную свою часть и признавала ее – собой.

– Это конец, верно? – Голос звучал почти меланхолично, когда она рассматривала ладони. Кожа казалась болезненно-желтой на фоне кипенно-белых кружев. – Лес все-таки пришел, и он обратит наш мир в царство смерти, ведь так?

Старик помедлил и кивнул. Ужас на его лице медленно сменялся отчаянием, полным и беспросветным.

– Может, еще не поздно меня убить?

Марья шагнула к нему, вытащила из-за пояса старика нож, приставила к своей груди. Он обхватил ее пальцы своими, сжал крепко и отвел лезвие в сторону.

– Я не убийца. Если я оборву чужую жизнь – не важно, ради какой высшей цели, – то чем я лучше навьих тварей?

Марья улыбнулась, чувствуя, как собираются на кончике языка ядовитые слова.

– Лучше обречь весь мир, чем замарать руки?

– Лучше исцелять и защищать. Смертью Навь не остановишь.

Марья кивнула. Она и сама чувствовала это, чувствовала Навь в теле как боль, как сочащийся сукровицей гнойник – того и гляди лопнет. Стоило лишиться всех иллюзий, тщательно выстроенного самообмана, чтоб осознать, насколько же она сама опасна.

И для себя в первую очередь.

Хотелось хохотать, запрокинув лицо к треснувшему небу, но Марья до крови прикусила щеку, и резкий, металлический вкус ее отрезвил.

– Кажется, я знаю, кто может ее остановить, – хрипло прошептала она. – У меня есть план. Пойдешь со мной?

* * *

– Ты все видела?

От напряжения голос дрожал, и Финисту стоило огромного труда изображать хотя бы подобие спокойствия.

– Достаточно. – Соколица равнодушно пожала плечами, перевела взгляд на расколотого витязя. – Знаешь, с синими глазами тебе было б лучше, чем с белыми.

– А с крыльями – еще лучше. – Финист не понимал, к чему этот разговор, зачем она вообще вернулась, если вместе со Змеей решила оставить его среди тьмы. – Это правда, что птичья ипостась еще жива?

– Насколько можно быть живой в Нави.

Финист медленно вдохнул несколько раз, обуздывая эмоции. Когда он заговорил, голос звучал ровно, с той долей горькой иронии, которую он и хотел вложить в слова:

– Конечно же, как мне ее вернуть, ты не скажешь?

Соколица, в задумчивости собиравшая из осколков лицо витязя, обернулась с растерянной улыбкой:

– Откуда ж мне это знать? Твоя ипостась – тебе виднее.

– Мне? – тихим нехорошим голосом переспросил Финист, медленно наступая на Соколицу. – Мне? Да я только и делал все эти годы, что искал, как ее вернуть! Учился у оборотней и сноходцев, выманивал их секреты, крал их реликвии! И ничего, ничего не помогло!

– Может, потому что искать надо было внутри? – Она подтолкнула пальцем один из осколков, и тот лег к остальным. Финист с отвращением смотрел на лицо витязя, покрытое сеткой трещин, словно толстой черной паутиной. – Из осколков можно сложить вечность, но вот целое обратно уже не соберешь. Так, может, стоит отыскать среди них единственное ценное зерно, а остальное оставить в прошлом?

Финист скрестил руки на груди.

– Да? И что же это «ценное»?

– А разве ты не проходил лабиринт и не разгадывал его загадки? Разве ты сам себе не давал имена?

Он застыл, до боли сжав челюсти, одно за другим мелькнули в памяти лица – его лица. Надежда. Свобода. Раскаяние.

– Неужели ты думаешь, – процедил он, – что я упаду пред тобой на колени вымаливать прощение? Неужели ты думаешь, что какие-то пустые слова способны мне вернуть птичью ипостась?

Соколица тяжело вздохнула и потерла переносицу. На ее лице впервые мелькнула живая эмоция – раздражение.

– Ты сам сказал: пустые слова. Пустые слова ничего не вернут, это так. И с чего ты взял, что тебе нужно именно мое прощение?

– А чье же? Предложишь извиниться перед Марьей? Или перед тем мальчишкой, волком?

Она устало прикрыла глаза ладонью.

– Для начала попробуй простить сам себя. А там уже реши, нужно ли тебе чье-то еще прощение.

– Разве это так легко? – Финист шагнул к ней, схватил за плечи. Пальцы кольнуло холодом, словно он глыбы льда коснулся. – Разве это не будет такими же пустыми словами, только сказанными себе?

– А тебе мало слов? Так чего же ты хочешь? Чувств, действий, знака свыше, просветления?

Финист закрыл глаза, опустил онемевшие от мороза руки. Перед глазами снова встал третий образ из лабиринта, жуткий старик, получеловек-полуптица. Как он говорил? Жажда преклонить колени?

– Шанс. Дай мне шанс доказать себе, что я достоин прощения.

Она выслушала его внимательно и шагнула назад, медленно растворяясь в темноте, словно была всего лишь одним воспоминанием из целой цепочки, голосом, который говорил лишь то, что Финист сам жаждал услышать.

Он крикнул ей вслед, прежде чем она исчезла полностью:

– А ты? Какие имена дала себе ты?

И застыл, с замиранием сердца ожидая ответа. Одна паническая мысль вытеснила все остальные: если она не настоящая – не ответит.

Но она ответила:

– Жертвенность. Усталость. Освобождение.

И темнота тяжелым валом воды накрыла его, придавила к земле, выбила воздух из груди. А когда схлынула – вокруг был давно погасший костер, стойкий запах крови и неровные камни.

Финист выкашлял темную горькую воду и с трудом поднялся на ноги, еще не до конца веря в произошедшее. Ступени скользили под мокрыми сапогами, дверь поддалась не сразу – пришлось налечь на нее всем весом, чтоб появилась щель, через которую он смог протиснуться.

Зимний сад лежал в руинах. Под ногами сверкали и скрипели мелкие осколки множества камней, обломанные остовы цветов жалко торчали из массивных кашпо. Сквозь разбитую стеклянную крышу свешивались плети винограда, покрытые чем-то темным и липким. И пахло ничуть не лучше, чем в подвале.

Жглись и чесались ладони, покрытые множеством мелких ссадин, на одну ногу было больно наступать. Финист поморщился и размял плечи.

– Маленькая сестрица время даром не теряла, – пробормотал он, все еще прислушиваясь к ощущениям.

И он понятия не имел, где ее искать.

На террасе его ждала Змея, чистая, аккуратно одетая, спокойная. У ее ног сгорбился приказчик, весь в лохмотьях когда-то яркого и богатого кафтана, стянутый грубой черной цепью. Он ругался сквозь зубы и пытался выпростать из-под цепи хотя бы одну руку. В стене поместья за его спиной зиял огромный пролом.

– Ты вовремя. – Змея приветственно кивнула, низкое многоголосье мурашками прокатилось по коже. – У нас гости.

Она указала на дорогу сквозь сад, и Финист разглядел тонкую фигурку, завернутую в белое, за которой ползла тьма.

19

Kак заканчиваются сказки

Страха не было – только легкость и решительность, и это удивляло Марью больше всего. Она уже не помнила, когда чувствовала себя такой свободной и уверенной, когда не сомневалась в своих действиях, не одергивала себя, не оценивала – а понравятся ли сестре слова и поступки Марьи, не расстроится ли, не разочаруется ли. Только Марья вспомнила об этом, и тут же сомнения впились клещами, и стоило большого труда сосредоточиться и прогнать их.

Старик шел рядом, легко подстроился под ее летящий, быстрый шаг. Он выслушал ее план – сумбурный, ненадежный, сотканный из смутных догадок и отчаянной надежды – и улыбнулся. Сказал: попробовать стоит. И Марья повторяла и повторяла его слова, когда тленное дыхание Нави накрывало ее и путало мысли, когда тени мертвого леса проступали синяками на коже.

Серебряный сад тревожно звенел в безветренной тишине – чуял, как по камням расползаются мхи и гниль, кроша их в песок и пыль. Земля под ногами Марьи дрожала и проседала, словно была не скальной толщей, а едва прикрытой травой болотом.

Под серебряной сенью она замерла и прищурилась, приглядываясь к поместью, к темным фигурам на террасе. Когда она заметила знакомый силуэт, сердце болезненно сжалось.

«Дура! – Марья попыталась взять себя в руки. – Ты же все время знала, что Змея здесь».

На таком расстоянии было не разглядеть ее глаз, и Марье до слез хотелось верить, что стоит и ждет ее Аня, а не хтоническая тварь.

Марья досчитала до трех и пошла вперед.

Змея терпеливо ждала ее, одной рукой опираясь о резной столб. Белые пальцы почти светились на фоне темного дерева. Рядом с ней стоял Финист – мокрый насквозь, словно его только что из бочки с дождевой водой вытащили. Что-то в нем неуловимо изменилось, но Марья не могла понять что, и это безотчетно ее тревожило, она раз за разом возвращалась взглядом к его лицу, хоть и стоило смотреть только на Змею.

Остальные попросту не имели значения.

Позади них, привалившись к стене, сидел Полоз в человечьем облике, и Марья со злорадством и наслаждением полюбовалась его расхристанным, измочаленным видом.

– Здравствуй, – она кивнула Змее и все-таки не удержалась от едких слов, – и тебе привет, братец. Ты похож на мокрую курицу, ты знаешь? А вы, герр Альберт – или лучше уже начистоту, Полоз, – гляжу, так и не освободились от цепи? Знали бы вы, как меня это радует!

Марья перевела дыхание и сама поморщилась от неприятного послевкусия желчных слов. Но лучше сцедить их, как яд, чем позволить ему разъедать себя изнутри. Тем более тех, кого Марья хотела б уберечь от своей злобы, рядом не было.

– И тебе привет, маленькая сестрица, – в тон ей ответил Финист. – Не буду врать, ты выглядишь не лучше. Так, говоришь, наш драгоценный приказчик и есть хлебосольный хозяин Полоз? Много же веселого я пропустил!

Марья вспомнила, как чернота расползалась под кожей Андара, и дернулась, как от пощечины.

– Да, – бесцветно ответила она, до боли переплетя пальцы в замок. – Много.

Она повернулась к Змее и заставила себя посмотреть ей в глаза. Слова тут же комком застряли в горле. Змея улыбнулась – и на этот раз ее улыбка поразительно напоминала Анину: немного грустная, немного усталая, очень нежная. И сразу хотелось зажмуриться, обнять сестру, прижаться к груди и обещать, что все будет хорошо и сама Марья будет хорошей, лишь бы Аня тихо и умиротворенно вздохнула.

Марья зажмурилась: пьянящая злая смелость исчезла в один миг, сменившись птичьей паникой – а вдруг не получится?

– Змея. – Голос охрип и сорвался на кашель. – Твой договор нарушен. И с самого начала был нарушен.

Марья протянула ей ладони, расцвеченные зеленоватыми синяками, похожими на пятна мха. Она знала – Змея увидит и то, что под кожей скрыто.

– Навь всегда была рядом. Это я – ее тропа, ее врата. – Слова текли легко, и Марья спешила быстрее выплюнуть их из себя, пока очередной приступ страха не сжал горло. – И Навь пришла в наш мир. И отныне я никогда не буду в безопасности. И никто не будет.

В груди закололо, а воздух сделался тяжелым и влажным, словно названные страхи обрели плоть и кровь. Словно только сказанных вслух слов не хватало, чтоб Навь прорвалась в мир, предвкушая долгое неторопливое пиршество.

Марья покачнулась, и старик поддержал под локоть, его сухие теплые ладони отрезвили Марью, вернули ей чувство реальности. Змея склонилась над ее ладонями, потянулась, но не осмелилась и пальцем коснуться, по неподвижному лицу пробежала тень, а темная вода с косы потекла быстрее, капелью срываясь вниз.

– Нет, – медленно заговорила она, выпрямившись. – Не может быть. Ты же должна быть в…

– …безопасности.

Фразу закончила уже Аня: многоголосье стихло, и только ее голос взрезал тяжелую, гнетущую тишину. Тьма отхлынула от ее глаз, оставляя лишь слепой ужас в глубине зрачков.

Марья едва сдержала желание с визгом повиснуть на ее шее – рано, еще слишком рано. Еще ничего не закончилось.

– Прости, что так получилось. – Марья через силу улыбнулась. – Честное слово, я не хотела. И не знала до недавнего времени…

– Ну и ну. – Финист фыркнул и прислонился к ограждению террасы. – Я-то думал, что сбежал от Нави, а получилось, что в своих же когтях притащил!

Его голос звучал так устало, что Марья даже и не подумала язвить в ответ.

– Как ты надеялся скрыться от Нави, – тихо спросил старик из-за спины Марьи, – если сам – ее часть?

Аня вздрогнула, медленно отвела взгляд от Марьи. Радость и недоверие мелькнули в глубине светлых глаз, лишь на мгновение вытеснив страх:

– Шаман?

Тихий смешок.

– Всего лишь бессильный старик, сестрица моя.

Аня потянулась к нему, словно все еще не веря, что это не сон, но в этот момент мир дрогнул, и темные тугие струи ливня ударили по черепице террасы, выбили рваный ритм по темным доскам, черными, бездонными лужами собрались на земле.

Зло рассмеялся Полоз, в очередной раз пробуя цепь на прочность:

– А вот дорогая родственница и решилась предстать в истинном облике! Что ж, давно этого ждал!

Аня и Финист переглянулись и усмехнулись одинаково невесело.

– Ее настоящего облика мир бы не пережил, – заметил Финист.

– Мы и образ ее рискуем не пережить, – вздохнула Аня.

Марья вцепилась в ладонь сестры, готовая умереть, но больше ее не выпустить. Она и не заметила, как мигом закостенела Аня, как побелело ее лицо и сжались губы, словно она пыталась удержать низкий рык в горле. Медленно и осторожно она высвободила ладонь из холодных пальцев Марьи, отступила назад, обхватив себя за плечи.

Марья шагнула под хлещущий ливень, запрокинула голову, прикрыв ладонью глаза. Под каменным сводом извивалось огромное темное тело, сотканное из черной, горькой воды, и на змею оно походило лишь отдаленно. Ощутив на себе давящий взгляд божества, Марья расправила плечи, подставляясь холодным иглам.

– Ты не можешь убить меня – потому что это противоречит договору. – Она говорила тихо, но не сомневалась, что ее слышат. – Ты не можешь оставить все как есть, потому что и это противоречит договору. Ты не можешь спрятать меня, заточить в самую безопасную башню, и не важно, из стекла она или слоновой кости, – потому что Навь внутри меня, и где бы я ни была, я сама себе буду опасностью. Но и разорвать договор ты тоже не можешь, – Марья облизнула губы, сглотнула горькую слюну, сама не зная, чего сейчас больше в ее словах – правды или блефа, – потому что у тебя еще есть шанс его соблюсти и все исправить.

Последние капли ливня с грохотом обрушились на землю, и все стихло. Из темной воды соткалась смутная женская фигура, отдаленно похожая на Аню, – объемная текучая тень с темными провалами глаз.

– Да, шанс есть. – Многоголосье растеклось по всему подземному миру, даже отдаленно не напоминая человечью речь. – Я уберегу тебя – и весь мир от мертвого леса. Я верну его в Навь – но вместе с одним из вас.

– Это плата? – помертвевшими губами уточнила Марья, медленно пятясь назад.

Змея качнула головой:

– Это ключ.

Марья проследила взгляд Змеи, оглянулась. Сердце билось гулко и медленно, как в муторном кошмаре, и, как в кошмаре, Марья знала сюжет сна. Знала, кого заберет Змея, знала, кто скажет, грустно улыбаясь: «Так будет лучше»…

Она зажмурилась, страстно желая, чтоб последних минут не было. Ей ведь казалось, что она победила, перехитрила бога, но эта победа обращалась самой горькой потерей.

Вперед шагнул старик, но Змея остановила его взмахом руки:

– Прости, добрый мальчик, но ты не подойдешь. Ты чист, а мне нужен тот, на ком Навь оставила след.

– Так забери меня! – крикнула Марья. – Пусть снова будет ледяной кристалл, да хоть ледяная гора! Но Аню… – Голос сорвался, последние слова Марья прошептала едва слышно: – Я не позволю тебе снова ее забрать.

От улыбки Змеи все кости разболелись.

– Тогда все теряет смысл, не так ли?

Марья обернулась, в отчаянии сжимая кулаки. Вот Аня стоит, спокойная, уже все для себя решила, но пальцы дрожат. Вот Финист: хмурится, отводит взгляд, нервно барабанит по влажным перилам. Выбор уже сделан – и потому выбора нет.

Марья зажмурилась. Лучше бы ее убили. Змея терпеливо ждала, протянув темную текучую руку. Когда за спиной раздались шаги, Марья заставила себя выпрямиться и не оборачиваться. От тоски и ужаса ком стоял в горле.

Финист неторопливо вышел вперед:

– Бери меня. С меня все началось, мной пусть и закончится. – Он беззаботно улыбнулся. – Люблю, когда у историй красивый финал.

Марья встрепенулась, ошалело распахнула глаза. Недоверчивая насмешка вырвалась против воли:

– Ты? – Марье все еще казалось, что она спит и не может проснуться. Финист, жертвующий собой? – В чем подвох?

– Все просто, маленькая сестрица. Мне есть к чему вернуться… или что вернуть вместо себя. – Он перевел взгляд на Змею: – Не откажешь мне в маленькой услуге?

Смех Змеи раскатился дробной капелью.

– Даже если бы хотела – не отказала б. Не мне спорить с равновесием.

Финист на мгновение опустил веки, и наигранная улыбка сменилась искренней, полной тихого счастья и облегчения. Когда он открыл глаза, бельма растаяли, открывая яркую синюю радужку.

– Веди себя хорошо, маленькая сестрица. – Он ласково встрепал и без того спутанные волосы Марьи, щелкнул ее по носу, и она сморщилась, как котенок. – Больше я за тобой присматривать не смогу.

Марья поежилась, глотая возражения и не находя слов поддержать невеселую шутку.

– Финист, – тихо позвала Аня, застыв на ступенях. – Спасибо.

Он криво улыбнулся, поклонился с наигранной серьезностью и схватил ладонь Змеи.

И вместе с ней рассыпался крупными каплями черной воды – мгновенно высохшей вместе с лужами, словно и не было ни Змеи, ни дождя. Только горечь повисла в воздухе и осталась на языке. Марья закашлялась – режущая боль коснулась горла, змейкой скользнула вниз, огнем охватила легкие. Ее разрывало на части – вернее, древняя сила заживо отрывала от нее тронутую Навью часть. Она упала на колени, задыхаясь, не успевая глотнуть воздуха между приступами кашля, схватилась за горло – и все закончилось. Боль исчезла вместе со смутной, темной тоской, ставшей настолько привычной, что Марья ее уже и не замечала.

Она посмотрела на ладони и увидела только светлую кожу в мелких порезах. Она закрыла глаза, вслушиваясь в себя и не услышала ничего, кроме тишины. Старик помог ей подняться, кивнул в ответ на вопросительный, почти жалобный взгляд:

– Да, все закончилось. Не знаю как, но… Змея отгородила тебя от леса. Тебя – и весь наш мир. Пожалуй, только ей и было это под силу. – Он покачал головой, покосился на темный каменный свод. – Даже боюсь представить, что за ливень там бушует, смывая скверну.

– Лучше ливень, чем камень со всех сторон. – Марья приподнялась на цыпочки, словно могла взлететь и унестись прочь из опостылевшей каменной клетки.

Ей уже хотелось взглянуть на небо – чистое, исцеленное от трещин.

Чтобы наконец поверить: сказка о Навьем царстве наконец закончилась. Теперь – на самом деле.

20

Не одна

Остался только долгий путь домой.

Марья с улыбкой обернулась к сестре:

– Пора возвращаться, Ань?

Та, вся белая, так и стояла под навесом террасы, вцепившись в перила.

– Нет, – Аня отвела глаза, – нет, я не могу. Ты же видела, чем я стала, пушистая, – от человека во мне мало что осталось.

– И что? – С глупым детским вызовом Марья вскинула подбородок, не позволяя страху коснуться сердца. Потерять сестру сейчас, когда и договор разрушен, и Навь отступила, и Змея забрала другого, – было б слишком… обидно. – Помнишь, ты сама мне говорила, что любишь меня любой, даже неправильной? Так почему думаешь, что и я тебя любить любой не смогу?

Аня грустно рассмеялась, и на мгновение тепло осветило ее глаза.

– О, в тебе я не сомневаюсь. Потому-то и не вернусь – хочу тебя уберечь.

– Кажется, – Марья скептически приподняла бровь, – пару раз это уже плохо закончилось.

– Так, может, не стоит проверять, может ли стать еще хуже?

Аня медленно спустилась, вышла из тени террасы, позволяя внимательней себя рассмотреть. Змея берегла ее тело, аккуратно одевала, переплетала волосы, вечно мокрые от темной воды, кормила…

Кормила.

В этом-то и была проблема.

Аня выцвела и побледнела, и Марье казалось – еще чуть-чуть, и сквозь сестру проступят очертания крыльца и террасы и яркая макушка Полоза у стены. Черты лица заострились, вокруг глубоко посаженных глаз легли густые тени, в силуэте, в развороте плеч и осанке проступило что-то птичье – как у Финиста.

Только перьев в волосах не хватало.

Но страшнее всего был призрак голода в глубине глаз, постоянный, навязчивый, неутолимый. Марья поймала взгляд сестры и тут же поежилась, опустила глаза, на короткий миг ощутив себя не человеком, а добычей. И хуже всего, что Аня понимала, как теперь она смотрит на мир, и ненавидела в себе это.

И просто не могла допустить, чтоб сестра ее боялась.

– Марья, – тихо позвала она, но не шагнула навстречу, не преодолела последние разделявшие их шаги. – Поверь – где бы я ни была, я буду, как прежде, тебя любить. Мы все равно останемся семьей. Вовсе не надо быть всегда вместе, насмерть связав друг друга. Верно?

– Верно, – покорно согласилась Марья и бросилась вперед, обняла сестру, прижав ее руки к телу, не позволяя вырваться. – Но и прятаться от всего мира тоже не нужно.

Аня зажмурилась, застонала сквозь зубы, задергалась – то ли пытаясь вырваться, то ли пытаясь перебороть хищную тварь внутри. И тварь эта была гораздо, гораздо сильнее, чем думала Марья.

– Помоги мне! – крикнула она через плечо старику. – Если я надену на нее кружево, ты сможешь ее очистить?

Краем глаза она заметила, как старик кивнул, и тут же отшатнулась, размыкая руки, сорвала плащ и накинула его Ане на голову. Та продолжала биться, как в припадке, словно всего одно прикосновение разбудило в ней чудовище и не было возможности загнать его обратно.

Вот только Марья не хотела загнать его обратно. Марья хотела его уничтожить.

Она обхватила плечи сестры со спины, сильнее прижимая к ее коже каменное кружево, кивнула старику – начинай, мол! И сверху обрушился белый огонь. Марья зажмурилась, но под веками все равно поплыли цветные круги, густой жар дышал в лицо, и хотелось отшатнуться с криком, но она только сильнее сжимала руки. Марья силилась удержать сестру, но сил не хватало, и все меньше и меньше в объятиях оставалось заботы. Ей казалось, что Аня обернулась льдом и тает, но Марья продолжала ее держать, пусть стужа и расползалась колючей изморозью по коже. Ей казалось, что Аня обернулась раскаленным металлом, но Марья продолжала ее держать, пусть боль ослепляла, а кожа вздувалась пузырями ожогов. Ей казалось, Аня обернулась чешуйчатым чудовищем, покрытым шипами, и они вгрызаются в тело, но Марья продолжала ее держать.

А потом огонь погас, и старик серым голосом велел:

– Отпусти ее, ей больно.

И Марья сначала послушно разжала руки, а только потом осознала, что, если б все вышло, вряд ли бы у старика сейчас были такие пустые глаза.

Аня кулем упала на землю, свернулась калачиком под белым кружевом, мелко вздрагивая всем телом. Марья упала на колени перед ней, ее руки застыли в нескольких сантиметрах от плеча Ани, и она так и не осмелилась ее коснуться. С другой стороны медленно опустился старик, с трудом сгибая колени. Лицо его было сумрачно и оттого казалось особенно старым.

– Она слишком изменилась, – с горечью признал старик, не поднимая глаз. – В ней действительно осталось слишком мало от человека. Все, что было, темная вода Змеи изъела.

Марья подняла на него покрасневшие, но сухие глаза:

– И ничего нельзя сделать?

– Только быть милосердными.

Они оба знали, что это значит. Марья вспомнила гибель матери и только сильнее сжала зубы.

– Пожалуйста, – едва слышно выдохнула Аня, зубы стучали, и слово едва можно было разобрать.

Неприятный въедливый смешок разрушил момент горечи и тишины.

– Какая жалость, что даже самых крепких объятий недостаточно, чтоб удержать того, кто должен уйти, не так ли, моя юная госпожа? – Полоз сидел, откинув голову на стену, и уже не пытался порвать цепь. Черные звенья еще держались – и, присмотревшись, Марья заметила множество столь тонких цепочек, что они опутали Полоза нитями. – И какая жалость, что не всяким оружием можно убить то, чем она стала. Дай-ка угадаю, – он ласково улыбнулся старику, – у вас, почтенный, из оружия только нож костяной, который я вижу? Нда, не густо-с…

– Ань, а можно я его ударю? – с тоскливой жестокостью протянула Марья. У нее руки чесались вырвать подлому змею язык.

– Руки не пачкай.

Она медленно поднималась, опираясь на трясущиеся руки. Резко дернула головой, когда и старик, и Марья потянулись помочь ей, поддержать. Глаза смотрели ясно, но губы постоянно кривились, верхняя вздергивалась, обнажая оскаленные зубы.

Полоз восхищенно поцокал языком.

– Госпожа… Анна, верно? – Он одарил ее светской улыбкой, совершенно неуместной среди развалин поместья. – Кажется, с вами я не знаком – любезная моя родственница не потрудилась нас представить. Но готов поспорить, у меня есть одна занимательная вещица, которая облегчит ваше состояние. А потому позвольте начать наше знакомство с некуртуазного вопроса: как насчет маленькой сделки?

– Не верь ему! – Марья вскинулась даже прежде, чем Аня успела что-то ответить. – Он врет как дышит! А все его ножи все равно сломаны.

– Ай-яй-яй, Марья, и не стыдно такой благородной девушке сыпать пустыми обвинениями? Разве врал я тебе в глаза, разве не простил нарушения договора? Да и разве я говорил, что речь идет об одном из моих клыков? – Он хихикнул и сверкнул золотыми глазами, наслаждаясь вниманием. – Ну же, птичка, подойди ко мне и порви эту чертову цепь, а я поделюсь с тобой рецептом, как тебя разделить на человека и тварь, чтобы тварь тебе жить не мешала.

Аня медленно поднялась к Полозу, не слушая сбивчивых возражений, присела прямо перед ним, бестрепетно глядя змею в глаза.

– Не думаешь же ты, – с легкой насмешкой спросила она, – что я так много времени провела в кошмарах Змеи, но так ничего не узнала? Не думаешь же ты, что я не понимаю, насколько сильно изменилась, и что человек из меня получится – в лучшем случае – пустая оболочка? Можешь не плести слова – я вижу, о чем ты пытаешься умолчать.

Она уже почти спустилась с террасы, когда Полоз сказал ей в спину:

– Тебе все равно нужна эта сделка, птичка. Ты же не хочешь встать нежитью после удара в сердце? Разве ты не хочешь умереть милосердно? Например, от руки своего престарелого друга?

Старик вскинулся, глаза блеснули и тут же потухли, стоило ему взглянуть в лицо Ани.

– Это не милосердие, – убежденно прошептал он. – А если и оно, то пусть в Навь катится мир, который на нем стоит! Не сдавайся, сестрица, я верю, найдется способ тебя исцелить!

Полоз хихикнул:

– Разве можно исцелить смерть?

Аня замерла, до побелевших костяшек вцепившись в перила, а Марья скрипнула зубами: сама мысль о сделке с Полозом отзывалась в ней болью и возмущением. Но как она смеет говорить о своей любви к сестре, если не может смириться со сделкой ради ее благополучия – пусть эта сделка и с убийцей Андара?

По хребту словно мокрым пером провели, и по телу прокатилась дрожь. Мысли понеслись с огромной скоростью, и из пены догадок снова рождалась надежда – пока еще призрачная, неопределенная, смутная.

Марья дернула старика за рукав, и тот поднял на нее темные, безжизненные глаза.

– Вспомни, – потребовала она. – В Андара вселили дух зверя, и он стал подобен человеку.

– Но это уже был не прежний мальчик. Тот умер, и никто не смог его вернуть.

– Да, – нетерпеливо согласилась Марья, – именно. Тогда тело уже было без души, ты сам говорил. Но у Ани-то душа есть. Так можно ли с ее душой связать дух? Вы все твердите: в ней слишком мало от человека, но она ведь до сих пор держится! Может, вместе дух зверя сделает ее сильнее и победит навью тварь?

Старик поднял голову и заметил, что Аня смотрит на них и слушает, слишком внимательно слушает для человека, который не понимает, о чем идет речь. И в ее глазах разгорается решимость.

Старик потупился.

– Духи не захотят… я ослушался их… – Он резко выдохнул и выпрямился, пальцы пробежались по уцелевшим подвескам и амулетам. – Я попробую! Сестрица моя, не зря ты носила птичье имя.

– Нет! – яростно заорал Полоз и снова забился в цепях. – Вы не справитесь без меня! Вам нужна моя помощь!

– Это тебе нужно, чтоб тебя освободили, – через плечо бросила Аня и спустилась к старику, преклонила перед ним колени.

Он медленно заговорил, и гортанные слова сплетались воедино, тянулись и тянулись, превращаясь из заклятия в молитвы, из молитвы в мантру, из мантры в стон. Марье хотелось заткнуть уши, настолько невыносимо было это слушать, но она заставила себя замереть, опасаясь хоть что-то нарушить в ритуале. Низкая вибрация отдавалась в груди, гул медленно разрастался, он становился различимее и превращался в грохот подземных барабанов – в оглушительный грохот сердца старика. Он становился все быстрее и быстрее, удары звучали четче, словно не сердце билось, а бубен под чуткими сильными пальцами, в очередности ударов и пауз, казалось, вот-вот проступят слова, ясные и понятные…

Но как бы Марья ни вслушивалась, она не смогла различить ни одного.

А потом старик коснулся лба Ани, и на ее лицо легла пернатая тень, и поволока на мгновение затянула глаза, превратив их в золотые глаза хищной птицы. Она застонала, выгибаясь, и огромные незримые крылья взметнулись за ее спиной. И тут же исчезли.

Грохот затих, а старик жадно хватал ртом воздух, пытаясь отдышаться. Марья смотрела и кусала губы: Аня осталась прежней, привычной, пусть и бледной, но в то же время в ней яснее проступили жуткие, нездешние черты, и теперь краем глаза Марья замечала вокруг ее головы птичий череп – так же как у старика волчий.

Она не вернется, с убийственной ясностью поняла Марья. Все будет хорошо, но домой она не вернется.

Марья шмыгнула носом и неуверенно приблизилась к сестре.

– А теперь тебя можно обнять?

– Только не души меня в объятиях, словно я Тэм Лин.

Марья смущенно фыркнула и прижалась лбом к плечу Ани. Тонкие руки легли на затылок, запутались в волосах – совсем как раньше, и все синяки и порезы тут же стали ныть меньше, а дыхание выровнялось, стало глубоким, как во сне.

– Ты не вернешься, – тихо и обреченно прошептала Марья, не поднимая головы.

Аня прерывисто вздохнула:

– Нет. Даже если б я была обычной… тебе пора стать взрослой, пушистая. Стать цельной. А не оглядываться на меня на каждом шагу. Все будет хорошо, честно.

– Я понимаю. – Марья шмыгнула носом и отступила назад. – Давай я расплету тебе волосы, чтоб высохли быстрее.

Аня растерянно провела ладонью по косе, и с кончика сорвалось несколько темных капель. С нежной улыбкой она подставила голову сестре, и Марья аккуратно, почти торжественно распутала темные от влаги пряди, одну за другой, и когда волосы волнистым пологом рассыпались по спине Ани, они посветлели, на глазах высыхая.

Уходить не хотелось – только молчать, не отводя глаз от сестры, запоминая ее, впечатывая ее в память, как в камень. И Аня на нее смотрела так же. Но все же она вздохнула и обратилась к старику:

– Не откажи мне в просьбе, братец, проводи Марью домой.

– Разве ты не пойдешь с нами? Из подземного мира путь не очевиден.

– Думаю, – Аня улыбнулась, и в ее глазах блеснула хищная птичья желтизна, – я и сама его отыщу.

Она отступила на шаг, махнула рукой и пошла сквозь сад, быстро затерявшись среди серебряных деревьев, а Марья долго смотрела, как медленно на земле исчезают ее следы.

Птичьи.

* * *

Обратный путь мало чем отличался от кошмара – Марья даже не пыталась различить и запомнить фантасмагорические уродливые образы, что всплывали из текучего серебристого сияния и в нем же пропадали. Старик крепко держал ее за руку, вел сквозь пелену мороков, и теперь Марья отчетливо видела полупрозрачный волчий череп на его голове, словно огромную маску из выбеленного дерева.

Тропа под ногами вздрагивала, откликаясь на далекие раскаты грома, пахло влагой – не гнилыми болотами леса, а свежими очищающими майскими ливнями. Но когда марево над странной тропой развеялось, словно шторы раздернулись, мир за ним оказался привычно серым и февральским.

Стылый ветер ударил в лицо, запорошил глаза колючей пылью, мелкий зимний дождь иголками обрушился на кожу. За ту минуту, что старик, прижав ладонь к металлической панели, убеждал домофон открыть дверь, Марья успела насквозь заледенеть. Уже внутри, в скудном свете ламп, она покосилась на старика:

– А обычные замки так же открывать умеешь? Боюсь, мои ключи остались где-то на изнанке города, а приключение по их поиску мне сейчас не по плечу.

Старик улыбнулся в ответ на неуклюжую шутку:

– Вряд ли я смогу тебе с этим помочь. А для отмычек у меня слишком неуклюжие пальцы.

Марья потерла переносицу, собираясь с мыслями. Материальный мир, знакомый до мелочей, в котором она прожила всю жизнь, сделался чуждым и непонятным, как старый знакомый, с которым ты не виделся много лет и не знаешь, о чем говорить при встрече. Марья привыкла думать категориями мира иного: выполни поручение, заключи сделку, пройди испытание… Но что из этого может помочь сейчас, когда от квартиры ее отделяет простая дверь?

Слишком простая, чтоб поддаться на уговоры.

– Кажется, запасные ключи есть у соседки снизу, – вслух размышляла Марья. – Надеюсь, она сейчас дома, и… надеюсь, не прошло, как в сказках, триста лет, пока я у Полоза гостила.

Старик вскинулся, словно только сейчас вспомнил о такой возможности, прислушался к себе, коснулся рукой стены.

– Нет, – сказал он не слишком уверенно. – Можешь не бояться, даже год не сменился.

Марья дернула краешком губ, оценив расплывчатую формулировку. Сейчас куда больше ее волновали другие вещи.

Одежда, в которой она покинула подземный мир, даже отдаленно не походила на обычную, грубая ткань сильно бросалась в глаза, а дыры и грязь только довершали картину. Старик заметил ее беспокойство, коснулся ледяной руки, делясь теплом:

– Об этом не переживай – уж отвести-то глаза я смогу.

Сердце все равно колотилось слишком быстро, когда Марья потянулась к звонку. Она попыталась убедить себя, что смотреть в глаза Полозу было страшнее, но пальцы все равно дрожали.

Звонить пришлось долго – Марья даже успела запаниковать, что соседка ушла или, что хуже, уехала, когда дверь приоткрылась.

– Машенька? – Марья вздрогнула и вымученно улыбнулась. Соседка зевала и терла глаза, и Марью кольнуло чувство вины, что она ее разбудила. – Откуда ты в такую рань?

– Простите, что разбудила, Марина Сергеевна, честно, я думала, вы проснулись уже! Я ключи потеряла. Опять. Приехала Аню навестить, но что-то она не отзывается, а сидеть под дверью не хочется.

Серые глаза ненадолго сфокусировались на фигуре Марьи, и тут же их снова заволокла дремотная дымка. Марье даже почудилось, что она слышит колыбельную на непонятном языке. Марина Сергеевна снова зевнула и скрылась за дверью, чем-то шурша на тумбочке.

– Снова сестру расстроишь, – пробормотала она, протянув ключи и почти уже не открывая глаз.

Марья сдавленно вздохнула, слова наждаком прошлись по незажившим еще ранам, и невыплаканные слезы комом встали в горле.

– Спасибо, – через силу ответила Марья и отвела глаза. – И простите еще раз, что разбудила.

Сумрак за окнами едва ли обещал утро, из рассохшихся рам сквозило. Последний пролет до своего этажа Марья прошла медленно, как на эшафот. И под дверью обнаружила маленький черный комок, хитро и слишком знакомо сверкнувший зелеными глазами.

– Привет, приятель, позволишь отпереть дверь? – Марья взяла котенка на руки и охнула под его весом.

Стоило только приветственно щелкнуть замкам, как котенок вывернулся из рук и первым протиснулся в приоткрытую дверь. Марья обернулась:

– Зайдешь?

Старик покачал головой:

– Ты же знаешь, мне здесь не место.

Несколько мгновений Марья мялась на пороге, кусая губы, ей хотелось броситься к старику, умолять забрать ее с собой, отвести обратно к сестре, но все же она нашла в себе силы кивнуть и закрыть за собой дверь.

Котенок уже по-хозяйски расхаживал по коридору, изредка пристально вглядываясь в никуда. Марья прошлась по комнатам, зажигая везде свет, распахнула окна, чтоб прогнать застоявшуюся духоту. В комнате матери все еще пахло лекарствами, и Марья расчихалась. Не сразу она заметила, как котенок, тенью следовавший за ней, шипит и лупит хвостом по полу, глядя на изголовье пустой кровати.

Уроки Финиста не прошли даром – Марья знала, как глядеть по-другому.

Мелкая уродливая тварь походила на паука: маленькое тельце-цветок, множество тонких и длинных лапок-ветвей, усеянных белыми шипами. И сладковатый запах гниения. Раньше Марья заставила бы себя поверить, что ничего не видела. Или бы зажмурилась и ждала, пока тварь исчезнет. Сейчас же она сморщилась и поискала, чем бы тварь прибить. Забытый тапок, выглядывающий из-под кровати, вполне для этого подошел.

Тварь исчезла после пары ударов, оставив после себя даже не пятно на стене, а запах, который въелся и в сам тапок. Только завернув его в несколько мусорных пакетов, Марья успокоилась:

– Заметишь еще таких, приятель, скажи мне.

За окном наконец распогодилось, и сквозь рыхлые тучи проглядывало умытое солнце, яркое, несмотря на последние зимние дни, и уже совершенно весеннее. Котенок вспрыгнул на подоконник, устроился рядом с Марьей любоваться восходом, и она улыбнулась.

Все-таки не одна.

Эпилог

Из-под костяного ножа течет вязкая черная жижа, дымится на воздухе, прежде чем исчезнуть. Очередной гнилостный хищный цветок усыхает в моих руках. Братец волк осторожно подходит ко мне, серебристая тропа едва пружинит под его ногами, словно там, под ней, все еще черное голодное болото.

В такие моменты трудно верить, что Навь отступила.

– Здесь мы работу закончили, – тихо говорит братец и запрокидывает голову, темные глаза блестят в глубоких прорезях волчьей маски, в них отражается небо.

Небо, излеченное от трещин.

Когда сомнения сжимают сердце и страх заставляет дергаться на каждый шорох – посмотри на небо, говорю я себе, вслед за шаманом поднимая лицо. Там, в синей вышине, кружит сокол – слишком высоко, чтоб могли различить человечьи глаза. Но я вижу его – и это в который раз мне напоминает, что я больше не человек.

Как успокоиться, перестать видеть кошмары, если хищная тьма осталась в твоей груди? Если голод подтачивает волю, а все, что ты можешь, – подменять его азартом погони, использовать скверну внутри себя как компас, чтоб вернее привела к последним невыполотым росткам Нави?

– Никогда не любила полоть сорняки, – фыркаю, отряхивая руки.

Под маской не видно, но я знаю, что братец волк улыбается.

– Рано или поздно мы очистим мир духов. Мы же здесь не одни.

Я улыбаюсь в ответ. С каждым днем небо зовет все сильнее, обещая бесконечный полет и покой, которого я так долго хотела. Но разве могу я опериться и утонуть в небесной синеве, пока нужна брату? Пока там, за гранью снов и реальности, Марья вспоминает обо мне?

С пронзительным криком сокол пикирует вниз, почти у самой земли громко бьет крыльями, садится на мое запястье. Глаза у него синие. Он знает – скоро я разделю с ним бескрайние небеса мира духов.

– Ну, сокол мой ясный, к нашей охоте присоединишься?

Прежде чем он взлетит, я слышу новую диссонансную ноту в звоне мира духов. Рана. Разлад. И сердце разгоняется, предвкушая охоту. Со смехом я отпускаю сокола в небо и бросаюсь туда, где чую очередной след мертвого леса.

Бег – это почти что полет.

Распущенные волосы хлещут по спине, и все больше и больше перьев в них с каждым днем. Однажды я больше не смогу и не захочу сопротивляться – даже у долга, даже у упрямства есть границы. И тогда мне останется только небо – синее, бескрайнее, бесконечное.

Примечания

1

Пикник «Серебра!».

2

Анна Ахматова. «Черная вилась дорога…».

Content

Джезебел Морган
Иди через темный лес

Иди через темный лес

1 Три соколиных перышка

2 Мертвая птица

3 Иглы на подоконнике

4 Не сходи с тропы

5 Не дурнее Иванов

6 Пять запретов

7 Болотная трава

8 Люди добрые, но недобрые

9 Медь и кровь

10 Распутье

11 Хлебом и солью

12 Kогда слишком много в крови серебра

13 В овечьей шкуре

14 И ты тоже уснешь в трясине

15 Передышка

16 Где живые не ходят

17 Не все то золото

18 Kуда глаза глядят

19 Черная вилась дорога

20 Хрупкие елочные шарики

21 Очищающее пламя

22 Открой глаза

23 Начистоту

24 Шаг в пропасть

Эпилог

Вслед за змеями

Пролог

1 Окно без свечи

2 Приходи

3 Под рекой

4 Бойся живых

5 Нечестивый базар

6 Догони меня

7 Взаперти

8 Kогда наступает вечер

9 В темноте

10 Спящие слуги

11 Трапеза

12 Медная гора

13 Отмеренное и заслуженное

14 Дочери Полоза

15 Загадки отражений

16 Прочнее цепи нет

17 Зеркало подземных вод

18 Kаменное кружево

19 Kак заканчиваются сказки

20 Не одна

Эпилог

Примечания