Кристина Джорджина Россетти

Где они растут, эти розы?

* * *

Все права защищены. Книга или любая ее часть не может быть скопирована, воспроизведена в электронной или механической форме, в виде фотокопии, записи в память ЭВМ, репродукции или каким-либо иным способом, а также использована в любой информационной системе без получения разрешения от издателя. Копирование, воспроизведение и иное использование книги или ее части без согласия издателя является незаконным и влечет уголовную, административную и гражданскую ответственность.

© Лукашкина М. М., перевод, 2024

© Оформление. ООО «Издательство „Эксмо“», 2024

Вирджиния Вулф

Я – Кристина Россетти

Пятого декабря 1930 года Кристина Россетти отпразднует свой столетний юбилей, или, правильнее сказать, праздновать её юбилей будем мы – читатели. Чествование со всеми подобающими речами вызвало бы у Кристины чувство острой неловкости, потому как женщиной она была робкой. Тем не менее юбилея не избежать; время неумолимо; говорить о Кристине Россетти мы должны. Перелистаем страницы её жизни; почитаем её письма; вглядимся в её портреты; посудачим о её болезнях, кои отличались разнообразием; наконец, погремим ящиками её письменного стола – большей частью пустыми. Не начать ли с её биографии – что может быть занятнее, чем биография писателя? Многие испытали на себе очарование таковых. Откроем книгу «Жизнь Кристины Россетти», написанную компетентной мисс Сандерс, – и с головой погрузимся в прошлое. Будто в распахнутом чёрном ящике иллюзиониста, мы увидим кукол – уменьшенную во много раз копию людей, живших сто лет тому назад. Всё, что от нас потребуется, – это смотреть и слушать, слушать и смотреть, и куклы, возможно, начнут двигаться и говорить. И тогда мы примемся расставлять их и так и этак, между тем как, будучи живыми людьми, они не сомневались, что могут идти куда им заблагорассудится; мы будем видеть в каждом их слове особенный смысл, о каком они и не подозревали, говоря первое, что приходит им в голову. Что поделаешь, читая биографию, мы всё видим несколько в ином свете.

Итак, мы в Портленд-Плейс, на Хэллам-стрит, в 1830-е годы; а вот и семейство Россетти – отец, мать и четверо ребятишек. Хэллам-стрит того времени нельзя назвать фешенебельной, и на доме лежит отпечаток бедности, однако это ровным счётом ничего не значит для Россетти, ведь их, итальянцев, нимало не заботят условности и правила, которыми руководствуется так называемый средний класс Англии. Россетти живут обособленно, одеваются как считают нужным, принимают у себя бывших соотечественников, среди которых и шарманщики, и нищие, сводят концы с концами уроками и сочинительством, а также другим случайным заработком. Мы видим и Кристину – чем старше она становится, тем дальше отстоит от семейного круга. И дело не в том, что ребёнок она тихий, склонный к созерцанию, будущий писатель со своим особенным миром, умещающимся в его голове, – гораздо большую роль тут играет чувство преклонения, которое она испытывает перед старшими, столь знающими и образованными. Но вот приходит время наделить Кристину подругами и сказать, что она не любит наряжаться и питает отвращение к балам. Ей безразлично, как она одета. Ей симпатичны друзья, бывающие у её братьев, а также сборища, на которых молодые художники и поэты обсуждают будущее устройство мира. Порой их разговоры забавляют её, ведь степенность причудливо сочетается в ней с эксцентричностью, и она не упустит случая посмеяться над тем, кто самовлюблённо считает себя важной персоной. И хотя она пишет стихи, в ней нет и следа той тщеславной озабоченности, которая присуща начинающим поэтам; стихи складываются в её голове сами собой, и её не беспокоит, что скажут о них другие, ведь в том, что эти стихи хороши, она уверена и так. Её восхищают родные: мать, такая спокойная и простая, искренняя и проницательная; старшая сестра Мария, не имеющая склонности ни к рисованию, ни к сочинительству, но, может быть, оттого столь энергичная и хваткая в житейских делах. Даже отказ Марии посетить Египетский зал в Британском музее, вызванный опасением, как бы её посещение ненароком не совпало с днём Воскресения, когда посетителям Египетского зала неприлично будет глазеть на мумии, обретающие бессмертие, – даже эта рефлексия сестры, пусть и не разделяемая Кристиной, кажется ей замечательной. Конечно, нам, находящимся вне чёрного ящика, слышать такое смешно, однако Кристина, оставаясь в нём и дыша его воздухом, расценивает поведение сестры как достойное высочайшего уважения. Если бы мы могли, мы бы увидели, как в самом существе Кристины зреет что-то тёмное и твёрдое, как ядро ореха.

Это ядро, несомненно, вера в Бога. Мысли о божественной душе овладели Кристиной, когда она была ещё ребёнком. Тот факт, что все шестьдесят четыре года своей жизни она провела на Хэллам-стрит, в Эйнсли-парк или на Торрингтон-сквер, не более чем видимость. Настоящая её жизнь протекала в другом, весьма причудливом месте, где душа стремится к невидимому Богу – для Кристины это был Бог тёмный, Бог жестокий, Бог, объявивший, что ему ненавистны земные удовольствия. Ненавистен театр, ненавистна опера, ненавистна нагота; оттого художница мисс Томсон, подруга Кристины, вынуждена была сказать, что обнажённые фигуры на её картинах нарисованы «из головы», а не с натуры. Кристина простила обман, пропустив его, как и всё, что происходило в её жизни, через клубок душевных мук и веры в Бога, гнездившийся у неё в груди.

Религия вмешивалась в жизнь Кристины до мелочей. Религия подсказывала ей, что играть в шахматы нехорошо, а вот в вист или криббедж – можно. Религия вмешивалась и в те важные вопросы, которые должно было решать её сердце. Художник Джеймс Коллинсон[1], любивший её и любимый ею, был романо-католиком. Она согласилась стать его женой, лишь когда он примкнул к англиканской церкви. Терзаясь сомнениями, будучи человеком ненадёжным, он накануне свадьбы всё же вернулся в римско-католическую веру – и Кристина разорвала помолвку, пусть это разбило её сердце и бросило тень на всю её последующую жизнь.

Годы спустя новая – лучше первой – перспектива семейного счастья замаячила перед Кристиной. Ей сделал предложение Чарльз Кэли, – но увы! – этот эрудированный господин в застёгнутом не на те пуговицы платье, который перевёл для ирокезов Евангелие и справлялся у дам на званых вечерах, знают ли, что такое Гольфстрим, а в качестве подарка преподнёс Кристине заспиртованную морскую мышь в баночке, – этот господин, разумеется, был вольнодумцем. Ему, как и Джеймсу, Кристина отказала. И пусть, по её признанию, «не было женщины, которая любила бы мужчину сильнее», стать женой скептика она не могла. Ей, обожавшей «курносых и мохнатых» – вомбатов, жаб и всех мышей на Земле, – называвшей Чарльза «мой канюк бескрылый» или «мой любимый крот», невозможно было разрешить кротам, канюкам, мышам или чарльзам кэли подняться на свои небеса.

В тот чёрный ящик можно глядеть долго. Нет конца странностям, причудам и курьёзам, заключённым в нём. Но стоит задуматься, какой тайный уголок этого ящика мы ещё не исследовали, нам даст отпор сама Кристина Россетти. Представьте себе, что рыбка, природной грацией которой мы любуемся – заплывает ли она в заросли тростника или нарезает ли круги вокруг камня, – вдруг бросается на стекло аквариума и разбивает его. Подобное случилось во время чаепития у миссис Тэббс – в числе гостей там оказалась Кристина Россетти. Что послужило поводом, мы в точности не знаем. Возможно, кто-то в легковесно-небрежном тоне, который пристал подобным чаепитиям, отозвался о поэзии или поэтах. Как бы там ни было, ко всеобщему удивлению, маленькая женщина в чёрном платье поднялась с кресла, вышла на середину комнаты и, торжественно объявив всем: «Я – Кристина Россетти!», – возвратилась на своё место.

Слова сказаны – стекло на наших глазах разбилось. «Да, – означают эти слова, – я поэт. А вы, делающие вид, будто отмечаете мой юбилей, нисколько не лучше тех, кто пил чай у миссис Тэббс. Вы интересуетесь ничего не значащими подробностями моей жизни, гремите ящиками моего письменного стола, смеётесь над Марией, над мумиями и над моими сердечными делами, а между тем всё, что я хотела бы вам о себе рассказать, находится здесь, в этом зелёном томике. Это избранные мои стихи. Купите их за четыре шиллинга и шесть пенсов. Прочитайте». – И она снова усаживается в кресло.

Какие непримиримые идеалисты эти поэты! Поэзия, они утверждают, не имеет ничего общего с жизнью. Мумии и вомбаты, Хэллам-стрит и омнибусы, Джеймс Коллинсон и Чарльз Кэли, заспиртованная морская мышь в баночке, мисс Тэббс, Торрингтон-сквер и Эйнсли-парк – всё это, включая религиозные догмы, весьма относительно, не имеет ценности, мимолётно, эфемерно. Существует только Поэзия, вопрос лишь в том, хороша она или плоха. И ответить на него возможно не сразу, а лишь по прошествии времени. Не так уж много путного сказано о Поэзии с тех самых пор, как она существует. Современники, как правило, ошибаются в своих оценках. Почти все стихотворения, включённые в собрание сочинений Кристины Россетти, были когда-то отвергнуты редакторами. Годовой доход, который она имела от стихов, на протяжении многих лет не превышал десяти фунтов, тогда как книги Джин Инджелоу, о которых она отзывалась саркастически, выдержали восемь прижизненных переизданий. Были, разумеется, в окружении Кристины Россетти поэты и критики, к суждениям которых можно было и прислушаться, но даже они подходили к стихам Кристины с весьма различной меркой.

«Ничего лучше в поэзии создано не было!» – восклицает об этих стихах Суинберн, восхищаясь «Рождественским гимном», который «жжёт как огонь и проливается лучами солнечного света, звучит как шум морских волн со всеми их аккордами и каденциями, недоступными ни арфе, ни органу, а также отдаёт многократно усиленным эхом, доносящимся с небес».

За Суинберном дадим высказаться профессору Сейнтсбери, который подвергнет всестороннему изучению главное произведение Кристины – поэму «Базар гоблинов» – и сделает вывод, что метр его правильнее всего будет определить как скельтонический, с примесью так называемых дурных стишков, и что в нём присутствуют разные стихотворные размеры, известные со времён Спенсера и пришедшие благодаря Чосеру и его последователям на смену деревянному грохоту силлабического стиха. Сейнтсбери обратит наше внимание и на нерегулярность стихотворных строк поэмы, свойственную пиндарическим стихам конца семнадцатого – начала восемнадцатого века, а также безрифменным стихам Фрэнка Сейерса и Мэтью Арнольда.

Выслушаем и уважаемого сэра Уолтера Рэли: «О такой совершенной поэзии невозможно читать лекцию, как невозможно долго говорить о воде, лишённой примесей. Говорить надо о поэзии поддельной, застойной или мутной от песка. Единственное, на что я способен, читая совершенные стихи, это плакать».

Что ж, приходится признать, что существуют по крайней мере три критические школы. Первая учит вслушиваться в музыкальный рокот поэтических волн, вторая исследует их метр, третья предлагает плакать от восторга. Следование сразу трём школам заведёт нас в тупик. Не лучше ли сосредоточиться на самих стихах и описать, пусть запинаясь, что мы сами ощущаем после их прочтения? В моём случае это:

«О Кристина Россетти, я должна со стыдом признать, что, хотя знаю многие твои стихи наизусть, я не прочла все твои книги от корки до корки. Я не подражаю тебе в своей литературной работе и ничего не знаю о том, как оттачивалось твоё мастерство. Я сомневаюсь, оттачивалось ли оно вообще. Ты была из тех поэтов, что послушны лишь инстинкту. Ты смотрела на мир под определённым углом. Ни годы, ни общение с мужчинами, ни чтение книг ни в малейшей степени не поколебали твоей точки зрения. Ты откладывала в сторону книгу, если она не согласовалась с твоей верой, ты избегала людей, которые могли бы пошатнуть её. Наверное, в этом была своя мудрость. Твои инстинкты были столь непоколебимы, чисты и сильны, что благодаря им ты создавала стихи, ласкающие ухо, как мелодии Моцарта или напевы Глюка. И при всей своей гармонии твои стихи были сложны: в звуках твоей арфы слышалось одновременное звучание нескольких струн. Как все пишущие инстинктивно, ты остро ощущала красоту окружающего мира. Твои стихи были наполнены „золотой пылью“, „огоньками сладчайшей герани“, твой глаз подмечал и „бархатные макушки“ камыша, и „стальные доспехи“ ящерицы. Сама того не сознавая, ты воспринимала мир с чувственностью, достойной прерафаэлитов и неподобающей той англокатоличке, какой ты была. Впрочем, ты расплатились с той католичкой сполна постоянством и печалью своей музы. Та сила, с какой давила на тебя вера, не давала упорхнуть ни одной из твоих песен. И своей цельностью твой литературный труд обязан, должно быть, этой вере. Печаль, сквозившая в твоих стихах, обязана ей же: твой Бог был жестоким Богом, твой венец был терновым. Как только ты начинала славить красоту, что открывалась твоему глазу, твой разум напоминал тебе, что эта красота тщетна и преходяща. Смерть, страх забвения, желание отдохнуть накатывали на твои песни тёмной волной. Однако в этих песнях мы слышим и радостный смех, и шум дождя, и топоток звериных лап, и гортанные выкрики грачей, и сопенье-пыхтенье-хрюканье „курносых и мохнатых“. Ты вовсе не была святой. Ты сидела, вытянув ноги, ты щёлкала кого-то по носу. Тебе ненавистны были пустословие и отговорки. Ты была скромна и вместе с тем решительна, ты не сомневалась ни в своём даре, ни в правильности своего видения. Твёрдой рукой ты правила рисунок своих стихов, придирчивым ухом вслушивалась в их музыку. Ничто несовершенное, лишнее или неуместное не портило впечатления от твоей работы. Словом, ты была художником. И потому, даже когда ты бряцала колокольчиками просто так, чтобы отвлечься, тебя навещала пламенная гостья, благодаря которой слова в стихотворных строчках плавились, становясь единым целым, так что выудить их оттуда не сумела бы ничья рука».

Так уж странно устроен мир и такое чудо эта Поэзия, что некоторые из стихов Кристины, написанные в маленькой задней комнате, не понесут никакого урона, в то время как мемориал принца Альберта покроется пылью и обратится в прах. Будущие поколения будут петь:

«Когда я умру, мой милый…»

или:

«Моё сердце – поющая птица…»

в то время как на месте Торрингтон-сквера вырастет коралловый лес и рыбки будут сновать в окне, у которого Кристина стояла когда-то, и на бывших мостовых будет расти трава, а вомбаты и крысы забегают на своих мягких лапках по зелёному ковру там, где прежде были проложены железнодорожные рельсы.

Размышляя о том и возвращаясь к биографии Кристины: будь я на чаепитии у миссис Тэббс, при виде маленькой пожилой женщины, поднявшейся со своего кресла и вышедшей на середину комнаты, я бы совершила нечто из ряда вон – сломала бы нож для разрезания бумаг или разбила бы чайную чашку в неуклюжем порыве восхищения, когда она сказала: «Я – Кристина Россетти».

Лирика

Собирают яблоки

Весною, украшая свой наряд,

Я обрывала яблоневый цвет,

А осенью, придя с корзиной в сад,

Увидела: на ветках яблок нет.

С пустой корзиной возвращалась я,

Держалась от других чуть-чуть поодаль.

Соседи дружно славили меня,

Подруги меж собой шутили вдоволь.

Победно распевая на ходу,

Шли две мои сестры – Джанет и Милли.

Их яблоки – крупнее всех в саду! —

Так ароматны, так прекрасны были!

Гертруда – неохватные бока —

Окликнула меня, смеясь мне в спину.

Мужская, очень сильная рука

Несла её тяжёлую корзину.

Ах, Вилли, Вилли, неужели те

Обычные плоды былого лета

Ты предпочёл любви и красоте,

Не помнишь больше яблоневого цвета?

По этой же тропинке мы брели,

В душистые цветы упрятав лица…

Но яблони давно уж отцвели —

И это время вновь не возвратится.

Похолодало к ночи… Надо мной

Сова ночная ухала, кружила.

Все возвратились парами домой,

А я – я возвращаться не спешила.

Взгляни назад

Взгляни назад – не жалуясь, не плача…

Дорога плавно движется на скат.

Под вечер она выглядит иначе,

Взгляни назад!

Ты видишь облака в лучах заката?

Малиновые, розовые – в ряд!

Мы тучами считали их когда-то…

Взгляни назад!

О сердце, что привыкло молотить,

И ноги, что шагают наугад!

Сегодня мы готовы вам простить…

Взгляни назад!

Помни

Помни обо мне, молю…

Настаёт пора расстаться:

Мне – уйти, тебе – остаться…

Руку отпусти мою.

Помни обо мне, родной,

Не скорбя и не тоскуя…

Словно всё ещё живу я,

В мыслях говори со мной.

А случится, на мгновенье

Ты меня забудешь, милый,

Не ходи потом унылый,

В этом нет большой беды…

Лучше полное забвенье,

Только б улыбался ты.

Половина луны

Половина луны… Равновесие зыбко!

Похудеет луна или пустится в рост?

Половина луны, как сквозь слёзы улыбка.

В ней и горе, и радость – вперемешку, внахлёст.

Ах, не так ли и жизнь – то ли полуошибка,

То ли полуответ, то ли полувопрос.

Наше счастье, созрев, вдруг становится зыбко…

Наша боль, лишь утихнув, вновь пускается в рост.

Жизнь коротка

Жизнь коротка, как вспышка в тьме кромешной.

Взгляни на эту гору… Высока?

Желаешь покорить её – не мешкай:

Жизнь коротка.

Жизнь отнимают зимние метели,

Вой ветра, снегопад и гололёд.

Молись и жди до мартовской капели,

Молись и жди часами напролёт.

Но вот уже и птицы прилетели,

И вот уже оттаяла река…

Душа, очнись скорее… В самом деле,

Жизнь коротка.

За чертой

За чертой, что далека,

И где слабнет зренье наше,

И дождя не слышно даже,

И о времени не скажет

Тень, что к ночи велика,

Слово «юность» не в чести,

«Красота» – лишь звук пустой…

За предельной той чертой

Необъятный шар земной

Можно в горсти уместить.

Рождение души

Моя душа, как птичий хор,

Поёт на тысячу ладов.

Моя душа, как летний сад

Под сладкой тяжестью плодов,

Как излучающая свет

Жемчужина на дне…

Моей души счастливей нет:

Любовь открылась мне.

Воздвигни, Радость, подо мной

Помост высокий расписной.

Осыпь серебряным дождём,

Короны царской удостой.

Трон алым бархатом укрась

И пухом белых лебедей.

Душа сегодня родилась:

Любовь открылась ей.

Песня

Две лилии на веточке одной,

Две бабочки, порхающие рядом…

В саду, благоухающем весной,

Как радостно следить за ними взглядом

Тем, кто идёт вдвоём, рука в руке,

Под солнцем мая, ясным, негасимым…

Тем, кто идёт вдвоём, рука в руке,

Не думая о том, что будут зимы.

Милый дом

После смерти тень моя

Отыскала милый дом —

И увидела друзей,

Пировавших за столом

В холодке тенистых слив

И под небом голубым…

Счастлив каждый был из них:

Он любил и был любим.

«Завтра, – произнёс один,

Затевая разговор, —

Мы на лодке поплывём

До отрогов дальних гор».

«Будет завтрашний наш день

Лучше всех, что были до,

Ведь в горах, – сказал второй, —

Есть орлиное гнездо».

«Завтра…» – третий произнёс,

Не добавив ничего:

В край желаний и надежд

Мысли унеслись его.

«Завтра», – повторяли все.

И ни слова обо мне…

Очевидно, я была

В прошлом, во вчерашнем дне.

Что поделать: я ушла,

Не кольнув друзей виной.

В замешательстве прошла

Комнаты – все до одной —

И покинула свой дом,

Без любви, без прежних сил,

Чувствуя себя как гость,

Что недолго и гостил.

Где-то

Где-то… Но где? – Лик невидимый есть,

Голос неслышный есть где-то,

Сердце, которое знает ответ,

Но не даёт мне ответа.

Где-то… Но где? – Рядом или вдали,

В море, в лесу, за стеною?

Или в плывущей по небу луне

И за звездою какою?

Где-то… Но где? – Далеко ли, вблизи,

В песенке грустной осенней?

В листьях сухих, что добавили сил

Радостной травке весенней?

Соловьиные восторги

Рассветный – жаворонка час,

Ну, а закатный – соловья.

И я закат прошу сейчас:

Начнись скорее, чтобы я

Могла послушать соловья.

Взойди на спящий холм, луна,

Пора проснуться соловью.

В тиши, что музыкой полна,

Я слёзы сладкие пролью,

Ночному внемля соловью.

О жаворонок, вестник дня,

Молчи… Пусть сказки соловья

Подольше радуют меня…

Я знаю, очередь твоя,

Но дай послушать соловья.

Триада

Три девы о любви поют: одна —

С губами алыми, с пылающей душою.

Вторая – скромница с глазами цвета льна

(Им цену знает, кажется, она).

И третья, красотой обделена,

Но с жаждою любовною большою,

Чей голос, будто низкая струна,

Терзаемая грубою рукою.

Немного погодя, любовь познав,

Погибнут две в сражении любовном.

У скромницы сварливым станет нрав

В замужестве унылом, бездуховном.

Увязнет, точно пчёлка, в мёд упав:

Сласть перед ней, а есть её недолго.

Край снов

Вдоль сумрачной реки,

Где воды глубоки,

Она, под сны легки,

Пустилась в путь,

Ведомая звездой,

Что светит ей одной, —

В край, где нашли покой

Те, кто ей мил.

Минуя ночь и день,

Луч солнечный и тень,

Под жаворонка трель

И ветра шум,

Сквозь сон, как сквозь вуаль,

Взор устремляя вдаль —

В безбрежный океан,

Где вечер ал.

Уснуть, навек уснуть…

Сон наполняет грудь

И не даёт взглянуть

Из-под ресниц,

Как созревает рожь,

Или услышать дождь,

Или, почуяв ложь,

Боль испытать.

Уснуть, уснуть навек…

Прилечь на мшистый брег,

Тысячелетий бег

Остановив.

Пусть ночь течёт рекой:

Нет боли никакой,

Покой, один покой,

И в сердце мир.

Эхо

Приди ко мне в полночной тишине —

В немолчной тишине, в счастливых снах.

Приди ко мне, как прежде, молодым,

С румянцем на щеках.

В слезах верни

Любовь, надежду и былые дни.

О сон сладчайший, ты горчишь, как мёд,

И пробужденье будет лишь в раю,

Где с жадною тоскою у ворот

Ты встретишь тень мою.

«Не уходи, —

Ты скажешь мне. – Обратно нет пути».

И всё ж приди ко мне, тебя молю,

Чтоб снова жизнь испить, как сладкий сон,

Чтобы твоё «люблю» с моим «люблю»

Звучало в унисон,

Слилось в одно.

Как прежде, как давно, о как давно…

Май

Как это было? Да и что? —

Ответ с годами не ясней,

Лишь знаю: всё произошло

В один из первых майских дней.

Был юным май, и маков цвет

Не вился меж колосьев ржи.

На землю лился солнца свет,

И были облака свежи.

Я не отвечу, милый друг,

Как в день весёлый, молодой,

Себя увидела я вдруг

Усталой, старой и седой.

Моди Клэр

Из церкви вышел он с женой —

Пичужкой небольшою.

В сравненье с нею Моди Клэр

Казалась госпожою.

«Сын Томас, – в радостных слезах

Сказала мать невесты, —

Поможет Бог тебе и Нелл

Пройти по жизни вместе.

Когда-то и меня мой муж

Назвал своею леди,

Но я не помню, чтобы он

В день свадьбы был так бледен».

И вправду, Томас был смущён.

И Нелл мрачнела следом:

Глаз не спускал он с Моди Клэр

За свадебным обедом.

«Сэр, – Моди Клэр произнесла.

(Том стал белей, чем мел.) —

Благословляю кров, и стол,

И брачную постель.

Подарок памятный я вам

Вручу (хотя едва ли

Вы вспомните, как у ручья

Мы лилии срывали!):

Обрывок цепи золотой,

Что вы мне подарили,

И с ним засохший, но живой

Букет из листьев лилий».

Ах, как же он воздать хотел

Ей за пинки пинками,

Но лишь промолвил: «Моди Клэр…» —

Лицо закрыв руками.

А Моди обратилась к Нелл:

«Подарка ждёшь едва ли,

Но принимай… Нет, не плоды,

Ведь цвет мы оборвали.

Сердечко мужа твоего,

И верности поруки,

И крохи жалкие любви…

Я умываю руки».

«Твои подарки, – Нелл в ответ, —

Мне по душе и впору.

Опорой мужу буду я,

Идя с горы ли, в гору.

Пусть внешне я не хороша,

Кому-то не в пример,

Но я любима… И люблю

Сильней, чем Моди Клэр!»

Роза и луна

Алую розу и с неба луну

Хочется нам, точно маленьким детям.

«Алую розу!» и «С неба луну!» —

Все наши прихоти сводятся к этим.

Я не мечтаю о розе давно,

Острых шипов её помня уколы,

И за луной мне лететь не дано

Через моря и бескрайние долы.

Стали скромнее желанья мои.

Что мне до этих дурманящих роз?

Знаю, что скоро окажемся мы

Там, где ни моря, ни неба, ни слёз.

Золотое молчанье

В первом слышится грустная весть —

«О-хо-хо!» – тихий вздох печальный.

Во втором – темнота и лёд,

Смерти знак во втором молчанье…

Мы узнаем его, но не здесь.

Одиночество в первом таится,

И второе – всем суждено,

Обойти его не дано…

Впрочем, есть и ещё одно:

То, которое песни боится.

Сева день – молчаливый день,

И за ним – молчаливая ночь.

Но вы слышали, как поёт

Жнец от радости? Во всю мочь,

Отгоняя молчанья тень!

Ещё одна весна

Когда бы я надеяться могла,

Что через год весну увижу снова,

Я бы цветов осенних не ждала

И сад свой первоцветам отдала:

Не надо мне цветения иного,

Как гиацинтов разноцветных стайки

И море незабудок на лужайке…

Я бы цветов осенних не ждала.

Когда бы я надеяться могла,

Что через год весну увижу снова,

Я звукам бы внимать была готова:

И блеянью ягнят – часами кряду,

И шелесту дождя, и стуку града…

И песням птиц – но не ночным и грустным,

А утренним, пускай и безыскусным.

Ах, как бы я тогда была им рада.

«Когда бы я надеяться могла…»

Как каждое на грудь мне давит слово,

Лишая благодушия былого!

Когда бы я надеяться могла,

Что впереди ещё весна осталась,

Я бы жила одним недолгим днём

И без остатка растворилась в нём,

Была счастливой, пела и смеялась.

Погребальная песнь

Почему ты родился под напевы метели?

Лучше было родиться, как скворцы прилетели

И набухли в саду виноградные грозди

Или даже когда собирается в гости

Ласточек стая —

От зимы подале.

Почему ты ушёл, только поле вспахали?

Лучше было уйти, когда листья опали,

И кузнечик запел о своей горькой доле,

И пшеницы стога появились на поле,

И ветер дунул,

О зиме подумал.

Не впустили

Калитка на замке была,

Но сквозь чугунное плетенье

Кусочек майского цветенья

В саду я разглядеть смогла.

Сад – изумрудная трава,

Ствол с покосившейся скворечней,

Стол под раскидистой черешней —

Был мой, пока была жива.

Дух скорбный вырос на пути,

С лицом, лишённым выраженья…

Я попросила разрешенья

Цветок на память унести.

Молчал он, сторожа порог.

«Позволь мне веточки коснуться,

Чтоб дом, куда мне не вернуться,

Меня хотя бы вспомнить мог».

Дух взял тележку и песок

И стену из камней поставил,

Ни дырочки в ней не оставил —

Ни щёлки – и на волосок.

От слёз ослепла я… Поверь,

Что этой слепоте я рада:

Я больше не увижу сада,

На что мне зрение теперь?..

Незрячая, пошла назад,

Под звуки соловьиной трели

И аромат чужой сирени…

Но сердцу вспоминался сад.

В ночных сумерках

1

Рукопожатье наше было крепким,

Как ивы с дубом: не распутать ветки.

Но мы расстались,

Навсегда, видать:

За ночью – день, и ночь, и день опять.

Мы руки расцепили понемногу,

Свой охраняя шаг, свою дорогу,

Мы вскоре перестали строить планы,

В различны глядя стороны и страны.

Но то рукопожатье помнит каждый.

И коль друг друга встретим мы однажды,

Узнаем после стольких лет разлуки,

Как прежде, мы пожмём друг другу руки.

2

Где ты, в каком краю,

Сердце моё? За тобой бы пошла,

Когда бы могла,

Ласточку попросила,

Что за море летит,

И попросила пчелу,

Что выбирает луг:

«Сердце увидите вдруг —

Скажите, я его жду,

Пусть меня навестит».

Увы! Обитаем порознь

Я и сердце моё —

Так далеко!

Часы, набирая скорость,

Растягиваются в дни.

А что дням?

Они

Мимо текут легко,

И в их череде

Я ищу те,

Что позволят встретиться нам.

Вчера – нет. И сегодня, похоже.

Может быть, завтра?

Одно и то же

«Завтра» произношу я в надежде.

Как прежде.

Вчера – и сегодня тоже.

Сон любви

Любовь-подросток

В начале майских дней

Вдруг задремала,

Лишь прилегла на луг, —

Не замечая

Ни белых голубей,

Ни белых ланей,

Пасущихся вокруг.

На мху мягчайшем

Покоится щека,

И тень густая

На лоб прохладу льёт,

А полдень медлит

Под трели ручейка,

И ветер нежно

Шептать не устаёт.

Любовь-подросток

Сон видит… Но о чём?

Кто нам расскажет:

Едва расцветший куст?..

Воды сиянье

Под солнечным лучом?

А может, возглас,

Во сне слетевший с уст?

Благоуханье

Тончайшее разлей,

Луг освежи,

О, пляска ветерка!

Когда проснёшься,

Становится тусклей

Картина жизни,

Что лишь во сне ярка.

Любовь-подростка

До первых холодов

Терзают грёзы,

Одолевают сны:

Она вкушает

Сладчайший из плодов

И видит звёзды,

Что солнцу не видны.

Ей не мешает

Небесной арфы звук

Под вековое

Молчанье облаков,

Как бы мешали

Свист ветра, веток стук

Под плотной сенью

Размашистых дубов…

Любовь-подросток

Уносится, легка,

Туда, где маков

И гибелен закат.

Пылают щёки

И горяча рука…

Неужто лето

Не кончится?.. Навряд.

Давай укроем

Зелёный этот дом,

Пока седая

Зима не подошла,

Чтобы весною

Цвела фиалка в нём,

Чтобы голубка

Гнездо себе нашла.

Пришло и прошло

Любовь царила в сердце летом,

До холодов… Немудрено:

Не так огромно сердце это,

Чтобы вместить могло оно

Любовь, а с нею заодно

Туман и поздние рассветы.

Любовь – дней солнечных подруга,

И вряд ли может быть иной.

Способны ли любовь и вьюга,

Что застит небо пеленой,

Идти дорогою одной,

Не отставая друг от друга?

Да, я любила… Эка жалость,

Ноябрь сжёг любовь дотла.

И одному я удивлялась:

Сладчайшею любовь была,

А вот когда она прошла,

Лишь горечь на губах осталась.

Минута размышления

В мечтах о невозможном я слегла

И сердце загнала буквально в угол…

И лишь сейчас несчастным тем недугом

Я отболеть смогла.

А прежде бесконечно много дней

Того, кого давно простыл и след,

Того, кого и не было и нет,

Ждала я у дверей.

Себе я говорила: «Не видать

От ожиданья пользы никакой.

Ждать бросить – и зажить в ладу с собой…»

Но продолжала ждать.

Себе я говорила: «В душу влезть

Как мог мне сон – всего лишь сон пустой?»

Но не жалела жизни молодой,

Оставив всё, как есть.

О сердце неразумное моё!

Зачем ты, зная: гонка не нужна, —

Недужны радости её, болезнь одна —

Пускаешься в неё?

В мастерской художника

Она одна на всех его полотнах —

Задумчива, серьёзна, чуть грустна.

Под липой сидя, стоя у окна…

Всё так же безупречна, бесподобна.

Красавица в пурпурном облаченье,

И дева милая, и ангел во плоти…

Но все полотна, ближе подойти,

Один посыл несут, одно значенье:

Его родник живительный она,

Не иссякающий в теченье многих дней.

Такая в нём сокрыта глубина, —

Не исчерпать на протяженье жизни всей.

Глядит с полотен, нежно-холодна,

Нет, не она сама, – мечта о ней.

Земля

Днём – красота, покой в её чертах,

А ночь являет страшное, иное:

Рубцы, и язвы, и потоки гноя,

И змей в её снующих волосах.

Днём показав цветущую долину,

Что спелых фруктов и цветов полна,

Под ночь осклабится, как чудище, она,

Молитвы и любовь мои отринув.

Днём – под покровом лжи, в ночи – нагая,

Правдивая, терзающая лоб

Когтями страшными и острыми рогами…

Друзья мы с ней на жизненном пути?

Отдать ей душу, сердце, юность, чтоб

Копыта обрести и в ад сойти?!

Зимний сонет

Малиновка сказала: «Никогда

Весны не будет… Что гнездо плести!»

Шиповник согласился: «Холода

Пришли навеки, мне уж не цвести».

Ущербная луна произнесла:

«Нет сил расти и освещать свой путь».

Вздохнуло море: «Навсегда ослаб

Поток реки, мою питавший грудь».

…Но вот зима окончилась. Весной

Малиновка гнездо себе плетёт,

Шиповник очень скоро зацветёт,

Луна в ночи плывёт неторопливо…

А море отдаёт голубизной

И так же ждёт прилива и отлива.

Любовь с севера

Он был рождён под небом юга.

Он был влюблён – и никогда

Не огорчал меня нисколько,

Он говорил мне только «да».

Я загрущу – и он, бывало,

Нахмурится за мною вслед…

Мы с ним не спорили нимало,

Мы ссор не затевали, нет.

Весною, накануне свадьбы,

Когда бежала с гор вода,

Я испугалась: слишком поздно

Вернуть кольцо и слово «да».

Перед священником мы встали —

У алтаря держать ответ.

Я чуть помедлила… И кто-то

Вдруг за меня промолвил: «Нет».

Все ахнули… Такого слова

Здесь не звучало никогда.

Я обернулась к незнакомцу:

«Решила – и отвечу „да“».

Он был суров, немногословен.

Глаза, как стылая вода.

«Прибереги ответ покуда.

Ты не ему ответишь „да“».

Он пристегнул к седлу подпругу

И, взявши в руки повода,

Умчал меня в тот край далёкий,

Где солнце греет не всегда.

В пути я вытерпела много…

Но муж затмил мне белый свет.

О, у меня не хватит духа

Сказать ему и в шутку «нет».

Жена рыбака

Как быстро ветер налетел!

И не восточный, а норд-вест!

И сердце рвётся из груди,

И ни одной души окрест.

Кричу, сжимая кулаки,

Не узнавая голос свой:

«Восточный ветер, помоги!

Приди и море успокой!»

Мой муж рыбак, а потому

Мне ненавистны шторм и мгла.

Я объяснила бы ему,

Когда бы только я могла,

Укрыла в сердце бы своём,

Чтоб никому не отдавать…

А волны вырастают с дом,

И лодок в море не видать.

У моря

О чём это море шумит неустанно,

О чём неустанно вздыхает оно?

Отторгнуто неба причудою странной,

Изрезано берега линией бранной

И мучиться жаждою обречено…

А там, в глубине, мир сверкающе-зыбок,

А там, в глубине, мир исполнен чудес:

Подводной скалы неприступная глыба,

И стайки пугливых оранжевых рыбок,

И девственно-белый коралловый лес.

Морские ежи, эти Аргуса братья,

Толпой обступили причудливый грот…

И каждый, в пучине рождённый без муки,

Неслышно кружит в этом призрачном круге

И так же неслышно умрёт в свой черёд.

Песня

Когда я умру, мой милый,

Не мучайся лишней виной,

Не плачь над моею могилой

И песен печальных не пой…

Взойди травой надо мною,

Сосною высокою будь.

Меня, если вспомнюсь я, вспомни.

А нет, и не надо, забудь.

Уж мне не дано насладиться

Ни каплями свежей росы,

Ни щебетом птичьим, как прежде,

В рассветные наши часы…

Но, может быть, там, в полудрёме,

К незримому брегу гребя,

Тебя я, незримого, вспомню…

А может, забуду тебя.

Паутина

Я знаю, есть страна, где дни и ночи

Смешались в бесконечный полумрак.

Ни молний ослепительных атак,

Ни ливней там погода не пророчит.

Ничем не нарушаемая тишь

Стоит над той постылою пустыней,

Где ни холмов, ни гор приметных линий…

Лишь горизонт, куда ни поглядишь.

Там ни забот, ни отдыха, ни сна,

На тусклом небе звёзды не встают,

Не светит вездесущая Луна…

И даже Солнце – мира повелитель —

Не озаряет скорбный тот приют,

Холодного бесчувствия обитель.

Где они растут, эти розы?

– Где они растут,

розы сказочно белые?

– Поищи в саду, среди прочих цветов.

– Что ты, в том саду

лишь листья помертвелые

Вздрагивают тихо от осенних холодов.

– Где они растут,

розы нежные, чайные?

– Да известно где, у ворот погляди.

– Что ты, те ворота

снега необычайные

Завалили так, что без лопаты не пройти.

– Где они растут,

розы пламенно алые?

– На лужайке, там, в стороне от сосны.

– Что ты, ту лужайку

февральские талые

Воды затопили в ожидании весны.

…Нынче непогода:

и ветер, и стужа.

Но настанет время и для наших роз.

Голые кусты

и холодные лужи

Сменит время майских непрошеных гроз.

Ну, а грянут грозы – расцветут и розы.

«Кончилось лето»

Бесцветна, невзрачна, мертва… И это

Роза – природы венец?!

Кто знает,

Не ждёт ли и наше лето

Столь неприглядный конец?

О, как мы страшимся его… Мы хотим

Уйти чуть раньше, в расцвете.

Но он обгоняет нас по пути,

Убив и память о лете.

«Прошла жатва, кончилось лето,

а мы не спасены». (Иеремия, 8:20)

Мужество

Я смерти не боюсь… Труднее жить.

С терпением галерного раба

Грести, грести, стирая пот со лба,

Но руки на себя не наложить,

Не броситься в глубокий водоём,

Желая одного: навек уснуть…

Имея нож, себе не ранить грудь —

Вот подвиг, в понимании моём.

Шагнуть с обрыва – миг. Терпеть длинней.

Но разве торопливые сердца,

Лишившие себя остатка дней,

Отважней тех, кто слабость превозмог?

И разве не герой, кто до конца,

До капли чашу жизни выпить смог?

Иди и гляди

Всё увядает в срок —

Вот женщине урок…

Опавших листьев рой

И поздние рассветы

Ей верная примета:

Зима не за горой.

Но жизнь и утешает…

Пусть старый дом ветшает,

А как в нём хорошо!

Засохшие фиалки

Ещё куда как ярки

И сладостны ещё!

Жизнь делает мудрее,

Смиреннее, добрее…

Нельзя начать с нуля.

Под солнцем всё не ново —

Вот мудрости основа.

Всё видела земля.

Позади

Мимо радости,

Мимо печали

Мы с тобою

Нынче промчали.

Будет завтра —

Назад погляди:

Только радость

Там, позади!

Дважды

Сердце вынула из груди

(О земная Любовь моя!)

И тебе протянула – гляди,

Сердце скажет больше, чем я!

Не идут с языка слова…

(О Любовь, двух людей родство!)

Вот, стою ни жива ни мертва…

Жду решения твоего.

Ты взглянул (О моя Любовь,

Как ты ярко тогда горела!)

И сказал, изогнувши бровь:

«Это сердце ещё незрело.

Так не лучше ли подождать,

Руководствуясь добрым советом,

Тем, что яблоки собирать

Лучше осенью, а не летом?»

Я назад своё сердце взяла

И во всём с тобой согласилась.

Я и виду не подала,

Что оно от боли разбилось.

Но с того несчастного дня

Улыбаться я перестала,

Да и щебета соловья

Для меня как будто не стало…

Сердце вынула из груди,

Уповая на Божью милость,

И у Бога прошу: «Погляди,

Моё бедное сердце разбилось.

Что на это мне скажешь ты?

Рассуди, милосердный Боже!

Обманули меня мечты,

И надежды рухнули тоже.

Моё сердце не склеить вновь,

У печали не будет срока.

За земную эту любовь

Мне придётся платить жестоко.

Окати моё сердце водой

И огнём опали… Я согласна!

За семью замками укрой,

Чтоб оно не знало соблазна».

Богу сердце решила отдать…

Вот, стою перед Божьим ликом.

(Есть великая благодать

В ожиданье смиренном, тихом!)

О мой Бог! Я ответа жду.

Ничего от тебя не таю.

Отвернись – и я упаду.

Улыбнись – и я запою.

Песня

Она напевает вполголоса —

И ей внимает река.

Её золотистые волосы

Колышутся от ветерка.

А я проливаю слёзы

Над той рекой в темноте.

Опадают листья с берёзы

И плывут по чёрной воде.

Просто я терзаюсь от горя,

А она – в облаках витает…

Мои слёзы впадают в море,

Её песня в воздухе тает.

Обещания что пироги

Promises are like piecrust, made to be broken.

– Английская поговорка

Обещай не давать обещанья.

И меня от таких удержи…

Нас не свяжет во время прощанья

Слово правды, а может быть, лжи.

Суждена ли нам встреча? О том

Мы не будем загадывать боле.

Я не знаю о прошлом твоём,

Как и ты – о моей прошлой боли.

Ты горячий… Твоя ли вина,

Если был ты таким и с другою?

Да и я, что порой холодна,

Не тянулась ли к солнцу весною?

Зеркала нам не скажут о том:

Отойди от них – образ увянет.

Да и то, что случится потом,

Показать вряд ли сил им достанет.

Так зачем тебе слово давать?..

Чтобы мигом лишиться свободы?

Чтобы мыслью меня волновать,

Как нести мне его через годы?

Ну, а дружбу года не берут,

Дружба крепче… Скажу без лукавства:

На воде и на хлебе живут

Много дольше вкушающих яства.

Колокольчики звенят

Тронь – колокольчик радостно:

«Дили-дили-дили-ди»…

Принеси вино и сласти,

Песню спой, насвисти.

И фонарики зажги

На ветках апельсина:

Меж плодов огоньки —

Это так красиво!

Хочешь – в дудочку дунь

Что есть силы в груди…

Колокольчики тронь:

«Дили-дили-дили-ди».

Думы, прочь, обиды, прочь —

Время утекает в ночь.

Тронь – колокольчик сумрачно:

«Дин-дон». Точно стон.

Мой друг занемог, умирает он.

Ноги, видимо, ему

Не послужат боле,

И повязка на лбу,

Чтоб ослабить боли.

У окна не сижу: тускло у окна.

И веселье моё – видимость одна.

Колокольчик, прошу, отзвони скорее:

Его кровь холодна, и моя не греет.

Треснул жизни сосуд. Не заменишь… Нечем.

Как ты горько звонишь, смолкни же под вечер!

Его смерть подошла, встала на пороге,

В дом неслышно вошла. И моя – в дороге.

В пути

Возможно ли такое превращенье?

Пять лет всего прошло – а не узнать!

Её ли это тон, осанка, стать?

Достоинство в любом её движенье,

Где прежде были суетность и пыл!

Спокойствие, присущее Мадонне…

И голос стал иным, чуть монотонней,

И твёрже взгляд, что прежде робок был.

Не судит, не спешит давать совет,

Как будто бы дала себе зарок…

Мы встретимся спустя какой-то срок,

И вновь она окажется иною…

В глазах её небесный вспыхнет свет,

И крылья обретутся за спиною.

L.E.L

Той, «чьё сердце просит малости – любви»

На людях – улыбаюсь и шучу.

В своей же верхней комнате – увы! —

В пол глядя, я потерянно молчу,

А сердце просит малости – любви.

Ни крик грача,

Ни звон ручья

Весенним эхом в сердце не звучат.

Все чувства умерли… Наверно, потому

Не мил мне вид проснувшейся листвы.

Как дальше жить, сама я не пойму.

И сердце просит малости – любви.

Ни майский свет,

Ни первоцвет

Не всколыхнут души моей в ответ.

Вы любите и счастливы вполне,

А я несчастна… Удивились вы?..

Никто бы не подумал обо мне,

Что сердце просит малости – любви!

Пчёл ожил рой,

И лес иной —

Зелёный, обновлённый, молодой.

Нарядов шёлк и побрякушек звук —

Обманный жест лишь, с холодком в крови…

Никто не догадается вокруг,

Что сердце просит малости – любви.

Цветут у ног

Мак, василёк…

Но мне не сладок воздуха глоток.

Из ангелов в короне золотой

Найдётся – о Господь, благослови! —

Один, кто скажет: «Жаль мне девы той,

Чьё сердце просит малости – любви!»

Мне жаль её,

Что слёзы льёт,

Весной, когда мир пляшет и поёт.

Святой явился мне среди зимы

И возвестил: «Терпение яви…

Всё лучшее – в конце, как свет из тьмы…

Дождётся сердце радости любви!

И радость жизни вновь

Наполнит до краёв

То сердце, что молило о любви!»

После смерти

Накрыто зеркало. Пол выметен до блеска.

Боярышник, камыш и розмарина цвет

Усыпали и пол, и саван… Солнца свет

Решётки чертит след – на плотной занавеске.

И кто-то вдруг вошёл. Взволнованно и резко

Сказал: «Совсем дитя!» – склонившись надо мной.

И вновь: «Совсем дитя!» – качая головой…

Я услыхала вздох. И всхлип, подобный всплеску.

Нет, за руку не взял, как это прежде было,

А просто постоял немного в стороне.

Не поднял кружево, лица мне не открыл…

Ведь он меня тогда, при жизни, не любил.

И всё же пожалел… И мысль отрадна мне,

Что тёплый он ещё, хоть я уже остыла.

Отдых

Земля, сдави ей веки… Пусть она,

Уставшая глядеть на мир земной,

Узрит в твоих глубинах мир иной

В объятьях избавительного сна.

Всё, что ей опостылело давно:

Смех резкий, суета и пустословье —

Оставило её… У изголовья

Великое спокойствие одно.

В плену у тьмы, под музыку молчания

Развеялись её былые чаянья —

Ничто ей сердца бедного не рвёт.

Сон будет вечным… крепким, как оковы,

Но пусть она в блаженной жизни новой

Его недолгим всё же назовёт.

Навеки

Не открывая глаз,

Мы спим под посвист вьюги.

Все позабыли нас:

И недруги, и други.

Смех, слышимый вдали,

Нам не смущает душу.

Неровный пульс Земли

Для нас звучит всё глуше.

Мрачнеют небеса,

Не утихает вьюга…

А мы, закрыв глаза,

Всё спим, обняв друг друга.

В гору

– Всё в гору и в гору придётся идти?..

– Всё в гору. Устанешь – нет мочи.

– И много часов проведу я в пути?..

– С утра – до глубокой ночи.

– Когда же смогу отдохнуть я и где?..

– Приют наверху найдёшь.

– Но как я увижу его в темноте?..

– Мимо ты не пройдёшь.

– Скажи, кто оставил у входа свечу?..

– Люди, что шли впереди.

– Они мне откроют, когда постучу?..

– Без стука в дверь заходи.

– На отдых теперь я могу уповать?..

– О да, ты его нашёл.

– Но каждому тут постелют кровать?..

– Каждому, кто вошёл.

Говорю каждому

Труд мой окончен… Пойму и приму.

В небо не брошу прощального взгляда.

Будет ли ветер, мне знать ни к чему:

Моё поле сжато.

Утро и день пролетели в дыму,

Пришло бесконечное время заката.

Спрошу: на меже я мешала кому?

Кого обошла? Перед кем виновата?

Серпа больше в руки я не возьму.

Моё поле сжато.

Сонеты

Из цикла сонетов «Вторая жизнь»

9

Полярная звезда, нависшая над льдами,

И Сириус, что разливает свет,

Летя на колеснице меж планет, —

Две избранные ноты в звёздной гамме.

Одна, желая путнику помочь,

Встаёт всё в той же точке небосвода,

Другой непреходяще, год от года

Своим сияньем озаряет ночь.

Как жаль, что встреча им не суждена!

Порядок не изменят небеса:

Вовеки с места не сойдёт она,

Не обернётся он в полёте гордом…

И всё же их ночные голоса

Звучат неумолкающим аккордом.

12

Во сне кричим мы, надрывая грудь,

От ужасов ночных теряя речь…

И день, что начинает следом течь,

Нас точно так же может обмануть.

Жизнь, как и сон, – иллюзия порой…

Напрасен смех и крики ни к чему:

Напрасно всё, что гонит тишину,

Смущая устоявшийся покой.

Когда-то в ранней юности моей

Мне сладкими казались только сласти…

Но тот, кто сам своё добудет счастье,

Вкус жизни обретает настоящий:

Ему гораздо слаще и милей

Кусок, солоноватый и горчащий.

13

Стыд – это тень греха. И больше: стыд —

Кому-то честь и слава… Или милость,

Коль от стыда лицо переменилось

И вид его нам больше не претит.

На имени позорном – новый свет,

Источник сил в борьбе и резвость в гонке,

И возрожденья лучик – слабый, тонкий,

И добродетель – если прочих нет.

Раб, нами помыкающий вовек,

Огонь, испепеляющий любого,

Пилюля горькая, целительный отвар,

И в сердце не смертельный, но удар,

И истина одна: «Ты человек»,

Что высоко взлететь помочь готова.

14

Когда за ослушание Творец

Изгнал Адама с Евою из Рая,

Как шли они – друг другу помогая

Или, бранясь, рассорились вконец?

Им, как и нам, что следуют вдогон,

Пришлось исполнить, что укажет Бог:

Лечь, и проснуться, и исполнить долг,

И умереть, когда прикажет Он.

О недруги! Не вам торжествовать!

Пав, мы ещё поднимемся с колен.

Не наш удел – подолгу горевать:

День будущий, страша нас, прошлым днём

Становится назавтра… Что нам в нём?

Грядущее сметёт и боль, и тлен.

16

Я помню, как меня учили в школе,

Что к одному один прибавить – два.

В любви другая формула права,

Там к одному один – один, не боле.

Пусть первый нам привычнее ответ,

Второй понятен любящим – и только.

Луна мешает солнышку? Нисколько.

И оба в свой черёд нам дарят свет.

Куда словесный лабиринт ведёт?

Всё зная, сомневаемся мы в том…

На ощупь, как в тумане, мы бредём.

Назад, быть может. Или же вперёд?

И что хотим, мы сами не поймём.

А время, медля, замедляет ход.

Из цикла сонетов «Monna innominata»

2

Когда бы день припомнить я могла,

Когда ты на меня впервые глянул!

Мной не отмечен, он бесследно канул,

Как просто день, которым нет числа.

И зренье подсказать мне не смогло,

И сердце не шепнуло мне ни слова,

Что дерево моё цвести готово,

Как никогда доселе не цвело!

Припомнить бы тот день! Под сердца стук

Воздать ему по праву… Наслажденье

Испить до дна, до головокруженья,

Но память рвётся птицею из рук…

Когда бы я припомнила, мой друг,

То первое любви прикосновенье!

Религиозная лирика

Amor mundi[2]

«Какой идёшь дорогою, красотка быстроногая?

Весельем душу трогая, смеёшься на ходу…»

«Иду всё время с горки – не устаю нисколько.

Всё с горки лишь – и только. Пойдёшь со мной?»

«Пойду».

Пошли тропой одною, где вереск рос стеною,

Ведь летнею порою так весело идти.

Шагали без усилья, как будто ноги – крылья,

Цветы прекрасных лилий срывая по пути.

«Но что это?.. Над кручей вдруг почернели тучи,

И огонёк летучий меж ними заблистал…»

«Наверное, комета, недобрая примета,

Крик, ищущий ответа, о помощи сигнал».

«А что в траве мелькнуло, траву к земле пригнуло,

зловонием пахнуло?»

«Змей в яркой чешуе».

«А там, на дне колодца, оскалившись, смеётся?»

«Безжизненное тело. На смерти острие».

«Я поверну обратно. Ты зла невероятно.

Твоя дорога с горки – обман, дорога в ад».

«Какой обман? Нисколько. Не слушал ты в восторге:

„Иду я только с горки“. Нам нет пути назад».

Resurgram[3]

Тропою горной, а потом и тропкой

По каменным холмам… Весь этот путь

Он одолел, не вправе отдохнуть,

Спеша поймать заката отблеск робкий.

Всё вверх и вверх – рывками, понемногу…

На гору ледяная пала мгла.

Теперь подмогой путнику была

Любовь. И Воля. И молитва Богу.

На ощупь – вверх. На ощупь – к небесам.

Вот так – нечеловеческим трудом —

Он покорил тот пик, он выиграл бой

И навзничь пал, хватая воздух ртом.

И не поверил поутру глазам,

Увидев только Солнце над собой.

Кто спасёт меня?

Бог силы мне даёт нести себя:

Ту ношу, что с рожденья всем дана…

Нет более тяжёлой, чем она.

Мне от других легко закрыть себя:

Я дверь запру, чтобы не видеть их —

Болтливых, любопытных и пустых.

Но можно ли закрыться от себя?

И как? Хотя закрыться бы не грех

От той себя, что мне противней всех.

Когда бы побороть могла себя,

Очиститься, с другими наравне

Ввязаться в гонку… Смерть грозила б мне?

Когда бы я забыть могла себя,

Когда бы с сердцем лёгким по пути

Пойти смогла, как всем дано идти!

Бог силы мне даёт винить себя:

За голос пафосный, и жалкую несмелость,

И удовольствия, которых мне хотелось.

Себя, что предаёт саму себя,

Что враг себе самой, друг безрассудный,

Груз для себя самой в дороге трудной.

Лишь Бог даёт мне побороть себя,

И путы тяжкие с моих снимает ног —

И делает свободной… Только Бог.

Какую цену заплатить

Какую цену заплатить

за сердце новое, горячее? Моё – холодное, незрячее…

И неглубокое к тому же… навряд ли есть какое хуже.

Какую цену заплатить

за речь? Я говорить умела, пока душа не обеднела…

Мой друг, прости, что речь скудна… и дальше я пойду одна.

Какую цену заплатить

за слёзы, что текут рекою и душу чёрную отмоют,

И эти руки – добела, чтобы я чистою была?

Делая добро, унываю

«Делая добро, да не унываем;

ибо в своё время пожнём, не ослабнем».

(Послание к Галатам. 6:9)

Я бы ушла, но Бог сказал: «Останься»,

Трудилась бы, но слыша: «Отдохни», —

Я умеряла юности желанья,

Отказы получала я одни.

Сейчас бы я осталась… «Собирайся!»

Сейчас бы отдохнула… «Потрудись!»

Бог сердце мне терзает постоянно:

Подбрасывая вверх, роняет вниз.

Всевышний, я пойду, куда прикажешь.

В сомненьях и в слезах продолжу путь.

Но, Иисус, смогу ли я однажды,

Прервав свой труд, с Тобою отдохнуть?

«Переноси страдания…»

«И так переноси страдания,

как добрый воин Иисуса Христа».

(Второе послание Тимофею. 2:3)

Только солнце стало припекать,

Вновь зима пришла – лихим набегом.

Куст, что начал было оживать,

Ветром гнёт и засыпает снегом.

Он ещё воспрянет… Не беда!

Вспомни вековое наблюденье:

Чем сильнее злятся холода,

Тем пышнее майское цветенье!

Второе пришествие

Стареет Земля, хоть и всходит трава,

Зелёным ковром укрывая поля.

Огонь в глубине её тлеет едва…

Стареет Земля.

Мы малая горстка в безбрежной пыли,

Мы тонкая ниточка в сложном плетении.

Под нами, в бесчисленных складках Земли,

Лежат поколения и поколения.

Когда же огонь скажет слово своё

И вспыхнет опять, обновленье суля?

Земля… Как пронзителен холод её!

Стареет Земля.

Уснувшие в море

Кто знает, что творится

Под гладью тёмных вод?

Никто… На вахте дремлют,

И бесполезен лот:

Утомившись за день,

Храпит морской народ.

Тот видит дом, а этот —

Отару с гор ведёт.

Светлые лики – туда, сюда

Мечутся бликами света.

С мачты на мачту – шепча, крича,

Но не слышат ответа.

«Эй, просыпайтесь!

Скала впереди —

Гибели верной примета!

Будет буря!» – лики трубят.

Шторм начинается где-то.

А там, в краю,

Где родные лица,

Где песни, как реки,

Текут, могут литься,

Подхвачена белой

Порхающей птицей,

Песнь колыбельная

Длится и длится.

Улыбаются спящие…

Безмятежно так дышат,

Между тем как над ними

В небе молнии пышут.

А корабль всё идёт —

К скалам ближе и ближе.

Плачут светлые лики…

Но матросы не слышат.

Вспышки молний небесных

В море бьют наугад —

Спящим мнится, что это

Полыхает закат.

Красным сполохам света

Кто-то, верно, и рад…

Но каким быть рассвету, если это закат?

«Просыпайтесь!» – молчат.

«Жизнь спасайте!» – не внемлют.

Их ветра не страшат:

Они дремлют и дремлют.

Что им страх, что им боль?..

Вечер сумрачный медлит,

Не прервётся, доколь

Смерть пловцов не объемлет.

«Просыпайтесь! Скорей!» —

Стонут светлые лики,

Выбиваясь из сил…

Но напрасны их крики.

Моряки видят сны:

Этот – в радостном миге

Обнимает жену,

Тот – снимает вериги.

Один за другим,

Каждый в свой черёд,

Белые, как снег,

Прозрачные, как лёд,

Лики покидают их,

Зная наперёд:

Каждый здесь оставшийся

Здесь же и умрёт.

Один за другим,

Молча, вереницей,

Как голуби кружа

Над мёртвою сестрицей,

В несбыточной надежде,

Той, что в душе таится,

Стайка белых ликов

В небе растворится.

Вперёд и вперёд —

С пути не свернуть! —

Корабль свой

Продолжает путь,

А ветер всё

Продолжает дуть.

Корабль затонет —

Кого упрекнуть?

Уснули моряки,

И ветер не унять.

Ни словом, ни рукой

Лежащих не поднять.

«Всё суета сует…»

Осталось лишь понять:

Напрасен их конец…

Кому на то пенять?

Возрождение

Ни мыслей нет, ни слов, ни даже слёз,

И сердце, как гранитная стена.

Равно ему, что пекло, что мороз,

Вокруг гляжу и вижу: я одна.

Верхушки гор в туманной пелене

От глаз укрылись, боле не маня,

И жизнь листом опавшим мнится мне…

О, Иисус мой, подтолкни меня!

Жизнь, словно лист осенний на ветру,

Сор, шелуха… Итог мой небогат.

Вот, кажется, немного – и умру…

Как жалок мой медлительный закат!

Жизнь – глыба льда и красок лишена.

Цветы увяли – иней на окне.

Но дай глоточек зелени, весна!

О, Иисус мой, возродись во мне!

Жизнь – чаша, что потрескалась давно,

Ни капли не способна удержать, —

Вода в ней или сладкое вино,

Что, согревая, может утешать…

Так брось в огонь жизнь старую мою,

Расплавь в огне и новую отлей!

Тебе я в руки чашу отдаю.

О Иисус Христос мой! Хочешь – пей!

Amen

– Ждём завершения дел…

– Завершения?..

Рожь уже убрана, поле под паром…

– Да, но труды наши ждут продолжения:

Надо зерно развезти по амбарам.

– Кончено…

– Что?..

– Пусть не ведаем точно,

Что-то окончится, нынче ли, впредь:

Жизнь для кого-то, часы и работа.

Поторопись, если хочешь успеть.

– Вдоволь всего…

– И чего ж это вдоволь?..

– Вдоволь всего, если счёт вести верно.

Снова весна – лучший к радости повод.

Сад весь в цвету и прекрасен безмерно.

Рождественский гимн

В зимнем полумраке

Ветер стонет: «О-о».

И земля, как камень

Твёрдый под ногами,

И вода, как камень,

И снегу намело.

Снег падает на снег,

Снег падает на снег —

В зимнем полумраке,

Давно… О, как давно.

Бог Всемогущий так велик,

Что трудно и представить,

Земля и небо улетят,

Когда придёт он править,

Но этому младенцу,

Хоть поверить нелегко,

Сейчас достаточно груди,

В которой молоко.

Пусть ангелы над ним парят

И херувимов сонмы, —

Ему достаточно яслей

С охапкою соломы.

Его, над кем летают

Серафимы без числа,

Немало забавляет

Вид быка или осла.

Ему всего хватает —

Ведь любви не занимать

В том нежном поцелуе,

Что дарит ему мать.

Но что же мне ему отдать, —

Небесному Отцу?

Когда была бы пастухом,

То отдала б овцу.

Когда была бы мудрецом,

То отдала бы слово…

Могу отдать лишь сердце.

Пожалуй. Я готова.

Стихи, написанные по случаю

Червовая дама

Откроешь мне карты, признаешься, Полли?

Увы, в совпаденье не верю я боле…

Скажи, почему в наших играх упрямо

Тебе выпадает червовая дама?

Коварна, как рысь, отодвинулась в тень я

И стала вести за тобой наблюденье.

Но, втайне гордясь своим зреньем отличным,

Я всё же тебя не накрыла с поличным.

Сто раз я колоду сама тасовала,

Сдавала сто раз, ожидая провала,

Бранилась тайком, свою душу губя,

И видела: дама опять у тебя!

На хитрость есть хитрость ответная тоже…

Я даму смахнула под столик… И что же?!

– Колода неполная, – Полли сказала

И весело мне язычок показала.

Пора завершить надоевшую драму!

Я ногтем отмечу червовую даму…

Но дама опять повела себя врединой,

Подсунув мне карту с такой же отметиной…

Секрет тут какой или тайное знание?

Подвох? Уговор? Или месть-наказание?

Гляжу я на даму, на Полли… О боже!

Я, кажется, знаю: вы просто похожи.

Зима: мой секрет

Я обещала вам секрет открыть?

Вам – мой секрет? Ах, нет, я не могла…

Но если бы не дуло из угла,

Секрет я и открыла, может быть.

Сгорать от любопытства, так, как вы,

Зимою?! Фи!

Вы полагаете, его в помине нет?

Весьма возможно… Пошутила я.

Сегодня ветер резок… Нужен плед,

И шаль, и шарф, и что угодно вам,

Чтобы согреться… Завернусь в секрет.

Отдать его? Сегодня не отдам!

Ведь он, как плащ, меня укрыть бы мог.

Вдруг постучат? И в дверь влетит сквозняк,

В грудь ударяя и сбивая с ног,

И я назавтра слягу… Допоздна

Что толку толковать? Секрет отдать

Страшнее, чем отправиться гулять

В сибирские просторы… Никогда!

Вы говорите, там не так и студит

И не беда в России холода?..

Возможно, так, но проверять не будем.

Весной бы я открыла вам секрет,

Но в марте пыль такая – хуже нет!

Да и апрелю я не очень верю:

В нём радуг сто! Ну пять, по крайней мере.

И май на подозрении всегда:

Чуть холодает – никнет резеда.

И летом я секрета своего,

Наверное, не выпущу из рук…

Лишь осенью, как смолкнут птицы вдруг

(В денёк такой: ни облачный, ни ясный,

Ни хлопотный вдобавок и ни праздный),

Вы наконец вы услышите его…

А может, разгадаете, мой друг.

Дочь Евы

Лечь поутру, спать дотемна

Так неразумно было!

Проснулась – надо мной луна…

Ночь, неуютна, холодна,

Меня чуть не сгубила.

Я рву цветы, когда я злюсь,

Зачем, не понимаю,

И посадила розы куст,

В мороз, когда сад гол и пуст,

Март уподобив маю.

Не говорите о весне,

Что принесёт удачу.

И петь не подобает мне:

Как вспомню о своей вине,

Так сразу и заплачу.

Сон

Он снова мне покоя не даёт,

Я разгадать его была бы рада,

Тот сон, как, отдыхая от забот,

Сидела я на берегу Евфрата.

Ничто не омрачало небосвод,

Ни тучки на него не находило.

Вдруг вспенилась река. И в глуби вод

Зашевелилось что-то… Крокодилы!

Они всплывали медленно со дна,

И маленькие, и большие тоже.

Рубинами была испещрена

Их глянцевая новенькая кожа.

Браслеты на их скрюченных ногах

Тряслись в экстазе медленного танца,

А золотые броши на хвостах

Сияли, как доспехи новобранца…

Прервусь на время… Удручает вас

Мой страшный сон. Но то лишь сон, не так ли?..

Поэтому продолжу свой рассказ.

Поверьте,

В нём нет вымысла ни капли.

Так вот, о крокодилах… Главный, тот,

В короне и со скипетром алмазным,

Всех оттеснивши, выступил вперёд

Походкой семенящей, безобразной.

И властным взглядом поглядел вокруг,

И прохрипел какое-то заклятье,

До солнца ростом вымахал – и вдруг

Стал жадно пожирать своих собратьев.

Струился сок из алчных уст его.

Толпа редела с каждою минутой.

Когда же не осталось никого,

Себя схватил за хвост он в злобе лютой.

И начал уменьшаться на глазах,

И покатился кубарем со склона,

Весь в жалких крокодиловых слезах.

И обратилась в прах его корона.

Он мне подал неясный знак рукой…

Но что меня особо поразило,

Над мигом присмиревшею рекой

Ладья, волн не касаясь, заскользила.

Виденьем белоснежным пронеслась,

Как будто унося мои печали.

И сердце успокоилось тотчас.

И звуки арфы тихо зазвучали.

Как сладко мне под них тогда спалось…

Но что мой сон вещает?..

Вот досада! —

Мне разгадать его не удалось,

Но рассказать о нём была я рада.

Моей кузине Лоле, читающей книгу вверх тормашками

Лола, ангел озорной

С детскими замашками,

Силится прочесть мою

Книгу

вверх тормашками.

Водит пальцем не спеша

По неясным строчкам —

Этим перевёрнутым

Буковкам и точкам.

Носик сморщен, голова

Подперта рукою…

«Что даёт твоей душе

Чтение такое?

Неужели правильно

Прочитать нельзя?..»

Лола на мгновение

Подняла глаза…

Чуть взволнована она,

Но не смущена.

Будто не она, а я

Отвечать должна.

Брови выгнуты дугой

В пику поучению…

Лола, ангел озорной,

Возвращайся к чтению!

Постигай страницу,

Разбирайся в ней.

Да, я знаю больше,

Но ты меня умней.

Стихи для детей

Из сборника «Дин-дон»

«Что глубоко? Колодец и горе…»

Что глубоко? Колодец и горе.

Что широко? Улыбка и море.

Что быстротечно? Юность и цвет.

Что бесконечно? Солнечный свет.

«Пляшет у колодца…»

Пляшет у колодца,

Рвёт ромашки в поле —

Весело смеётся

Маленькая Долли.

Чистит ли картошку,

Отвечает в школе —

Прыскает в ладошку

Хохотушка Долли.

Кабы стал её отец

Пэром в той округе,

Перебрался во дворец

Из своей лачуги,

Выгодно продал овец,

Что пасутся в поле, —

Не была бы веселей

Маленькая Долли!

«Пусть лилия гордится…»

Пусть лилия гордится

Тем, что не ранит рук,

Но не она царица

Среди своих подруг.

Как хороша мимоза!

Как нежен яблонь цвет!..

Однако краше розы

Ты не отыщешь, нет.

Её бутон, как пламя,

Её шипы, как нож,

Она играет нами —

И нас бросает в дрожь.

«Разреши мне в лодку сесть!..»

– Разреши мне в лодку сесть!

– А у тебя монетка есть?..

– Заплачу и без указки!

Глянь, как сини мои глазки!

– Ах, заплатишь? Так садись,

В зеркальце своё глядись.

Поплывём с тобой далёко…

Будь ты даже черноока!

«Поганка выросла за час…»

Поганка выросла за час,

Погана и грязна.

Сосна растёт и век подчас…

Зато она сосна.

«Салют в честь праздника дают…»

Салют в честь праздника дают,

И птицы весело поют,

А Кэт ревёт час битый

Над куклою разбитой…

Милая Кэт, хочешь совет?..

Разбилась кукла – не беда!

Не дело горевать, когда

Салют в честь праздника дают

И птицы весело поют.

«Не виден ветер ни мне, ни вам…»

Не виден ветер

Ни мне, ни вам,

Однако веет

То здесь, то там.

Не виден ветер

Ни вам, ни мне…

Но ивы гнутся

По чьей вине?

«Уголёк или алмаз?..»

– Уголёк или алмаз —

Что мне выбрать, детвора?

– Кому он нужен, уголёк?

Видишь, на дворе жара!

– Уголёк или алмаз?

Снова задаю вопрос!

– Ну, конечно, уголёк,

Если на дворе мороз!

«Если б радость и надежды…»

Если б радость и надежды,

Как цветы, в лесу росли,

Мы из леса бы, конечно,

Их охапками несли!

Летом столько бы их было —

Хватит на десятерых!

Но зимой, зимой унылой,

Что б мы делали без них?

«Я посадила пальчик…»

Я посадила пальчик —

И вырос одуванчик.

Я посадила ушки —

И вырос куст петрушки.

Сейчас сердечко посажу —

С мечтой, какою не скажу.

Что вырастет?.. Колючий

Крапивный лист, —

Под ветра свист

И грозовые тучи.

«У кошки – усы и шёрстка…»

У кошки – усы, и шёрстка,

И прищуренный глаз.

А у собаки – сердце,

Которое любит нас.

«Мне приснилась совушка…»

– Мне приснилась совушка —

Синяя, как василёк.

– Сколько раз в лесу бывал,

Такой не видел птицы.

– Мне приснилось солнышко —

Чёрное, как уголёк.

– Я такого не видал.

Сны – сказки, небылицы!

«Пчёлка целый день летает…»

Пчёлка целый день летает —

Мёд душистый собирает.

Папа на базар идёт —

Папа покупает мёд.

Мама тихо напевает —

Мёд в тарелку наливает…

«Подрастай, сын, понемножку,

Ешь медок – за ложкой ложку!»

«Ветер траву нехотя тронет…»

Ветер траву нехотя тронет —

Красная роза голову клонит.

Но и до осени – с самого мая —

У лилии белой осанка прямая.

«Из одуванчиков венок…»

– Из одуванчиков венок

Сплетите мне, подруги!

Я б улетела далеко,

Едва раскинув руки.

– Держи, веночек твой готов.

Надела – улетай.

Там, за морями, говорят,

Есть благодатный край.

– Увы! – перелететь туда

Мне силы недостанет.

Веночек свежим будет час,

А через два – увянет.

«Муж мой, Шмелик, расскажи…»

Муж мой, Шмелик, расскажи,

Что купил на медный грошик?

В доме нет ни сахарка,

Ни медка для наших крошек.

Пчёлка, жёнушка моя,

Потерял я медный грошик,

Не купил ни сахарка,

Ни медка для наших крошек.

«Носила бы свинка парик…»

Носила бы свинка парик —

Любой ей сказал бы при встрече:

«Ах, милая! Вы бы зашли!

Какой восхитительный вечер!»

И если бы свинка в гостях

Парик свой случайно забыла,

Она бы вернулась за ним,

А может, и новый купила.

«Песенку спой мне!..»

– Песенку спой мне!

– О чём же, мой друг?..

– Спой, как три девушки

Вышли на луг…

Слышится колоколов перезвон…

Девушки кружатся в танце!

Дин-дон.

– Песня иная припомнилась мне.

Я напою тебе, как по весне

Девушки две, утешая друг дружку,

Третью свою вспоминают подружку!

Слышится где-то печальнейший звон…

Дин-дон.

«Принц Нарцисс ходил в мой сад…»

Принц Нарцисс ходил в мой сад.

И цветочки – все подряд —

Летом радовали глаз:

И тюльпаны, и пионы, —

Но Нарцисс покинул нас —

И цветы, закрыв бутоны,

Все увяли через час.

«Похожая на мох, то съёжишься в комок…»

Похожая на мох,

То съёжишься в комок,

То выпрямляешь спинку…

Пересекла тропинку

Под носом у дрозда…

Не причиним вреда

Тебе мы ненароком!

Свернись в легчайший кокон,

Умри на время, но очнись…

И бабочкою обернись.

«Моряк, из дальней стороны…»

– Моряк, из дальней стороны

Привёз мне что-нибудь?

– Кораллы разноцветные.

Не хочешь ли взглянуть?

Признаюсь, я не ожидал

Столь знатного улова,

Когда нырнув с прибрежных скал,

Достал до дна морского!

«Морские барашки – из пены морской…»

Морские барашки – из пены морской —

Резвятся, играют в волнах день-деньской.

Земные барашки не хуже.

И славно нам служат к тому же.

«Пыталась я снег разгрести…»

Пыталась я снег разгрести,

Под снегом подснежник найти.

Копала и в куче песка…

Не видно какого ростка?

О тёплый апрель, приходи поскорей,

Своим дуновеньем подснежник согрей!

В снегу он проглянет, заметен едва…

В песке же и летом не всходит трава.

«Карточный домик непрочен и мал…»

Карточный домик

Непрочен и мал.

Дунешь на домик —

И домик упал.

Новый построишь —

И новый туда же.

Дунешь на домик…

Не верится даже!

«Нет слов „не хочу“, „не могу“, „разучилась“…»

Нет слов «не хочу»,

«Не могу», «разучилась»,

А есть «постараюсь»

И есть «получилось».

Драматические произведения в стихах

Девушки поют

Давным-давно… Ну, так давно,

Что всех «давно» давней,

Была лачуга за горой —

Сестрицы жили в ней.

Одна звалась красотка Энн

(Нет личика белей!),

А две другие – крошка Кэт

И хохотушка Мэй.

Когда сажала крошка Кэт

Морковь и сельдерей

Или готовила обед

Её сестрёнка Мэй,

На милых девушек взглянуть

Шли зайчики гурьбой…

А стоило красотке Энн

Собраться за водой

И у колодца невзначай

Мелодию напеть,

Послушать (ну, и посмотреть)

Из леса шёл медведь.

«Чтоб были яркими глаза,

А лоб высок и чист,

Нет лучше средства, чем роса

И земляничный лист», —

Однажды заявила Кэт

И предложила Мэй

Вверх по холмам, вниз по холмам

Пойти куда-то с ней.

Вверх по холмам, вниз по холмам,

Тропою незнакомой.

Вверх по холмам, вниз по холмам…

А Энн осталась дома.

Покуда сёстры два часа

Шагали вверх и вниз

(Им так нужны были роса

И земляничный лист!),

Она сидела под окном

Как королева мая,

Благоухая молоком

И песню напевая,

Подобна иве молодой,

Что привлекает взоры, —

Той, что склонилась над водой

И требует опоры.

Свой вышивая поясок,

Закрыть забыла двери —

И вот на дивный голосок

Стекаться стали звери.

Энн подняла глаза – барсук

Заглядывает в дом,

А опустила их – форель

По полу бьёт хвостом.

Мигнула – зяблик на окно

Уселся… Песне в лад,

Затараторил горячо,

Слетел девице на плечо…

Всё это было, но давно,

Так люди говорят.

А в это время Кэт и Мэй,

Чуть разомлев от жара,

Красивый увидали склон —

Не так чтобы полог был он

И весь порос тимьяном.

Сестрицы сели отдохнуть,

Об Энн судача… «Дома ль?..»

И прежде чем продолжить путь,

Повеселились вдоволь.

Приятный свежий ветерок

Возьми вдруг да повей.

«А-а-а!» – закричала крошка Кэт.

«Э-э-э!» – закричала Мэй.

И оглушительный тот крик,

Сопровождённый смехом,

Промчался по округе вмиг,

К ним возвратившись эхом.

«Кто это крикнул на ветру?

Не вы?» – сестриц приметя,

Спросил рыбак, что поутру

В ручье расставил сети.

В ответ запели… Замер он.

Потом вздохнул глубоко —

И на крутой заросший склон

Взбежал в мгновенье ока.

Уставился – не в облака

И не на маков цвет…

Любовь настигла рыбака.

Пригладив волосы слегка,

Что спутались от ветерка,

Он любовался Кэт.

Не билось сердце у него,

Пока звучало пенье.

Забыл себя он самого

В немом благоговенье.

Но вот, смахнувши рукавом

Нечаянные слёзы:

«Я не мастак дарить цветы

И говорить о розах, —

Сказал он деве наконец. —

Но ты, моя отрада,

Пойдёшь со мною под венец?

Знай: я рыбак что надо.

С тобою (голову кладу!)

Вовеки не расстанусь…

Но скажешь „нет“ – и я уйду.

А скажешь „да“ – останусь».

Не опуская синих глаз,

Он делал предложенье…

Не стала дева и на час

Откладывать решенье.

Задумалась – и мысли вдруг

Её настигли эти:

«Что толку состязаться с Энн

И быть второй и третьей?

Что толку состязаться с Энн?

Скажу я „да“, а там уж…

Для рыбака я буду всем.

И первой выйду замуж.

Достаток будет у меня

И радости излишек:

Мы будем с рыбаком растить

И рыб, и ребятишек».

Душа, как зяблик на суку,

От радости запела…

Но дать согласье рыбаку

Девчонка не успела…

«Кто это крикнул на ветру?» —

Спросил ещё не старый

Пастух, который поутру

Пас на горе отару.

Спросил, растрёпанный слегка

И простодушный малость…

Услышав речи пастуха,

Мэй вдруг расхохоталась.

Ну, кто б в ответ на тот задор

Остался равнодушным?!

Пастух сей миг отару с гор

Погнал кнутом пастушьим.

Так быстро миновать ручей

Попробуй-ка, сумей!

Но он глядел не на ручей…

Не в поле, где полно грачей…

Глядел он, не сводя очей,

Как улыбалась Мэй.

Она запела… Голосок

Взлетал – и падал вниз.

В нём были радость, торжество

И девичий каприз.

Он был насмешливым – и вдруг

Необычайно кротким…

В нём ветра зимнего в бору

Проскальзывали нотки,

Он лился, как речной поток,

Он, как ледок, был хрупким.

И нежным, точно шепоток

Воркующей голубки.

Пастух молчал и не дышал,

Покуда дева пела,

И на отару показал,

И произнёс несмело:

«Прими моих овечек в дар

И двух ягнят к тому же.

С любовью их тебе отдам,

Да и себя как мужа.

Я бы хотел и сотню лет

Прожить с тобою вместе.

Тебя я знаю: о тебе

Мне рассказала песня».

Сердечко дрогнуло у Мэй,

Нашлось в решенье умном:

«Пусть светит всем, как солнце, Энн,

Я буду светом лунным,

Особенно для пастуха,

Ведь он влюблён, и шибко —

(При этой мысли губы Мэй

Чуть тронула улыбка), —

Мы всё привыкли с малых лет

Делить с сестрёнкой Кэт.

И коль она ответит „да“,

Я не отвечу „нет“».

Спросил рыбак,

Спросил пастух:

«Каков же твой ответ?»

«Да», – объявила Кэт.

Мэй не сказала «нет».

А что же Энн?

Она одна

Нисколько не скучала:

То вышивала у окна,

То пела, то молчала.

И осознала, что сестёр

Не видела весь день,

Заметив, как же велика

Под вечер стала тень.

И тут тревожно стало ей…

Прошла, волнуясь, к лугу,

Под трель, которой соловей

Приманивал подругу.

На миг заслушалась она,

Вздохнула поневоле,

Прекрасна, как сама луна, —

Величественна и бледна, —

В блестящем ореоле.

Потом к калитке подошла

И час, наверно, кряду

Вверх по холмам, вниз по холмам

Сестриц искала взглядом.

И так светился этот взгляд

И так сияли очи,

Как будто тысячи гирлянд

Зажглись во мраке ночи.

А песня соловья меж тем

Всё жалобней звучала…

Заканчивал он трель свою —

И начинал сначала.

Без устали на майский луг

Он звал и звал кого-то…

И Энн в ответ на песню вдруг

Взяла такую ноту,

Какая даже и во сне

Сестрицам не приснится,

Какую даже по весне

Взять невозможно птице.

Так и случилось всё, ей-ей,

Хоть верится с трудом…

Король со свитою своей

В свой возвращался дом.

И нотка уха короля

Коснулась, чуть звеня…

И он, поводья натянув,

Поворотил коня.

За голос деву полюбив

(И увидав глазами),

Он пал к ногам её, забыв

О королевском сане.

Звук уносился далеко —

На много миль окрест…

И Кэт – на пару с рыбаком,

И Мэй – на пару с пастухом,

И все – пешком или верхом —

Стеклись из сотни мест.

И всем внезапный этот путь,

Похоже, дался даром:

Никто не выглядел ничуть

Усталым или старым.

Напротив, радостный напев

Из каждой рвался глотки,

Ведь трудно было не подпеть

Волшебной этой нотке.

И королевский пел отряд,

И пел простой народ,

И даже рыба, говорят,

В воде открыла рот…

И пели птицы в небесах

В согласии с природой,

И пел, с улыбкой на устах,

Король златобородый.

А отзвенела нотка Энн,

Пленившая округу, —

Король сейчас же встал с колен

И предложил Энн руку.

Сыграли свадьбу три сестры

В один из майских дней.

Всё это было так давно,

Что всех «давно» давней.

Час свиданья и призрак

Невеста

Держи меня крепче, родной,

От ветра слабею я.

Он – тянет меня за собой,

Полётом дерзким маня.

Там, на вершине, далёк,

Мерцает один огонёк —

Его зажгли для меня.

Жених

Чего бояться, пока

Мы вместе – в руке рука?

А что до света вдали —

Так это свет маяка.

Призрак

Полетим, неверная дева,

Домой, полетим домой.

В шуме ветра, моя королева,

Различаешь ты голос мой?

Ты любила меня когда-то

И готовилась стать женой,

И ты станешь ею, когда ты

Полетишь со мной в дом иной.

Невеста

Держи меня крепче, родной.

Не отпускай, прошу.

Он корит меня прежней виной.

Я ослабла – еле дышу.

Мне страшно, друг дорогой!

Меня уносит поток.

Он – велит лететь за собой…

Горек бывшей любви зарок!

Жених

Глаза закрой, отдохни.

От ветра лицо отверни.

Согласись, кроме моря и неба,

Никого, мы сейчас одни.

Призрак

Обними меня, о жена,

Полетим сквозь пургу и метель,

В край иной, где сегодня нам

Приготовили кров и постель.

Ты довольна будешь вполне,

Кров, постель молодым – честь по чести.

Вспомни, как ты сказала мне:

«В жизни, в смерти ли – мы будем вместе».

Невеста

Молвлю слово одно – и уйду:

Стынет грудь, холодеют ноги.

Только слово одно – и уйду,

Растворившись в воздушном потоке.

Мой родной, не покинь меня,

Не забудь, как я позабыла.

В своём сердце оставь уголок

Для меня, – я уже остыла.

Если б ты это сделать мог,

Я б тебя, родной, навестила.

Жених

Полно, полно же, милый друг.

Успокойся… К чему это вдруг

Говорить и вздыхать о смерти?

Да и ветер унялся вдруг.

Призрак

Ты грешна – нет слаще греха

И ничтожней нет урожая!

Ты ещё навестишь жениха

И увидишь, что с ним другая.

Боль твоя, как моя, глубока:

Лишь на день опустеет место.

И куда прекрасней тебя

Будет эта его невеста.

Сможет счастье ему подарить

И детей вынашивать станет.

Ну, а мы – свои души губя,

Воя, ноя, друг друга кляня,

В этом мрачном парить океане.

Мимолётная любовь

«Была ты грустной до меня,

Уйду – взгрустнёшь вдвойне.

Я – мимолётный блеск огня

В осенней пелене. Что станешь делать,

как уйду?..

В постели ледяной

Тебе, опавшему листу,

Не сладко спать одной».

Чуть дрогнула её рука,

Качая колыбель…

«Мысль о тебе наверняка

Согреет мне постель…»

Ребёнок всхлипнул – и она,

Прижав его к груди,

Негромко молвила: «Весна

Нам светит впереди…

И смерть, с весною заодно…»

«Как птенчик твой продрог!

Я бы построил вам гнездо,

Когда бы только мог.

Но где они, – весенний пыл,

Былой румянец щёк?..

Скажи, тебя не позабыл

Твой прежний паренёк?..»

В её глазах сверкнули вмиг

Стыд за него и боль,

И он умолк и даже сник,

Не доигравши роль.

К окну с ребёнком подошла

И в гулкой тишине

Сказала: «Пусть любовь прошла…

Сынок, ты дорог мне!»

«Печальных песен мне не пой, —

Сказал с презреньем он, —

И не дразни… Спешу я к той,

В которую влюблён.

Она – мой яблоневый цвет,

Желанный сочный плод,

Который через пару лет

Мне в руки упадёт…»

«Она – желанный сочный плод,

А я – опавший лист?

Так поспеши, чтоб через год

Исполнить свой каприз…

Срывай цветы, топчи траву,

Ликуй в весеннем сне…

Но осенью и наяву

Ты вспомнишь обо мне!

Когда она, твоею став,

Увянет, как цветы…»

Он оборвал её, сказав:

«Она не то, что ты…

Ведь роза, что берёг отец, —

Не цветик полевой.

Я встану с нею под венец

И назову женой.

Прощай же! Вспоминай те дни,

Что были до меня:

Тебя порадуют они…

Пора седлать коня».

Нет, волю не дала слезам —

Что их напрасно лить! —

А обратилась к небесам:

«Бог – может ли забыть?»

Погребальная песнь девушек

(из поэмы «Путь принца»)

Увяли радость и любовь – ты опоздал!

Как путь далёкий скоротать, не угадал;

Ах, проглядела все глаза голубка наша!

Истаяла без голубка, не всхлипнув даже;

Другому сердца своего не отдала;

Навек уснула, умерла… Тебя ждала.

Семь лет назад, пять лет назад и даже год

Она стояла бы живая у ворот;

Ах, если б ты тогда коня поторопил,

Фонтан уснувший во дворце опять забил,

И ветер южный снег уснувший растопил,

И розы куст зацвёл, что был ей мил.

На бело личико её теперь взгляни!

Оно не так прекрасно, как в былые дни,

Осыпалась златая пыль с её кудрей,

Мы маки белые на лоб уложим ей.

Голубку нашу – Так измучена она! —

Укроем саваном: печаль утолена.

Какою ровною она всегда была,

Не замечала, мягко, жёстко ли спала,

И так же безразлично было ей,

С узором платье или рубище на ней.

И как корона ни сжимала ей виски,

Её движенья были плавны, не резки.

Неторопливо речь её текла.

Собою управлять она могла,

Какой бы королевою была!

Сердечка не смущала ей толпа.

Со всеми терпелива и мила,

О, как она в душе любви ждала!

Тебе бы плакать, но вчера, а не сейчас,

И над живой ещё и не закрывшей глаз.

Под причитанья милых дев – её подруг,

Ты маки белые рассыпь принцессы вкруг,

А розы красные оставь там, у дверей.

Ты опоздал – и красных роз не нужно ей.

Сестрицы

– Ты не видела, сестрица, —

Ненароком, невзначай! —

Голубя в моём окошке?

Что смеёшься?.. Отвечай!

Вечером, а может, ночью,

Перед самою грозой?

В клюве он держал колечко

С голубою бирюзой.

– Да, я голубя видала…

Мне пришлось его пугнуть,

Чтобы он в окно не бился,

Чтобы ты могла уснуть.

– Ты добра ко мне, я знаю…

Так ответь, моя душа,

А собаку ты видала,

Что космата и рыжа?

Вдоль ограды пробежала

И обнюхала крыльцо…

У неё на шее лента,

А на ленте – письмецо.

– Да, сестрица, та собака

Выла ночью под ветлой.

Я, покой твой охраняя,

Прогнала её метлой.

– А хорошенькому пажу

Ты не открывала дверь?

Что, и не припомнишь даже?

Не приходит он теперь.

Плащ его богат и ярок.

На плече венок из роз.

Он мне приносил подарок —

Дивный гребень для волос.

– Как же, я его видала…

И отвадила скорей,

Чтоб тебя не беспокоил

Скрип несмазанных дверей.

– Стой, не убегай, сестрица,

Не криви в усмешке рот…

Незнакомого мужчину

Ты видала у ворот?

Он придёт ко мне сегодня,

Чтоб просить моей руки!

Я люблю его всем сердцем,

Наши чувства глубоки!

– Незнакомца я видала…

Но тебе не всё ль равно?

Я, вздохнув, ему сказала,

Что ты замужем давно.

– Ложь! Вот это ложь, сестрица!

Ты разбила сердце мне…

Как ты можешь веселиться?..

Чтоб тебе гореть в огне!

Побегу за ним вдогонку,

За него приму и смерть…

Ах, завистница лихая,

Как же ты могла посметь?!

– Что ж, беги за ним, коль хочешь…

Вот что я тебе скажу:

Ты семьи не опорочишь…

Я тебя опережу.

Джесси Камерон

«Джесси, Джесси Камерон,

Ты моя, моя навек», —

Снова повторяет он.

Между тем закат померк,

Туманом густым затянуло луга

И темень настала…

А море всё точит свои берега,

Всё стонет устало.

Но вот наконец он услышал ответ,

Похлестче удара:

«Ну, всё. Погуляли – и хватит, сосед…

Ведь ты мне не пара!»

Была безрассудна она или зла?

Не знала округа.

Беспечно и весело Джесси могла

Обидеть и друга.

Нацелится в сердце почище ножа,

Горда и спесива…

А всё оттого, что собой хороша,

На диво красива!

Со смехом сказала, взглянув на луну

И выставив ножку:

«Я знаю, вовек не сойдутся в одну

Две наши дорожки!»

А море нахлынет и схлынет опять,

Всё борется с сушей.

Он Джесси осмелился за руку взять,

И молит: «Послушай!

Когда бы однажды задумалась ты…»

Она перебила:

«Твои уговоры напрасны, пусты.

И полночь пробило…

Ты ждёшь продолженья?.. Прими же совет:

Ступай прямо к Кэтти.

А может, и к Лиззи. Ты несколько лет

У них на примете».

Зашлось его сердце от этаких слов,

От этакой спеси…

«За что же твой взгляд так насмешлив, суров,

Прекрасная Джесси?!

Утешь ты меня поцелуем одним

И будь милосердней!»

Но снова она посмеялась над ним:

«Проси поусердней!»

И стала напротив, довольна собой,

И чуть напевала.

Глядела насмешливо, будто на бой

Его вызывала.

…Потом, по прошествии нескольких дней,

В деревне сказали,

Что черти в душе, мол, водились у ней,

А мы и не знали…

И кто-то припомнил, что бабка его

Была родом с Нила

И чёрного идола, мол, оттого

В шкатулке хранила,

Что вопли и смех в её доме пустом

Порой раздаются,

Мол, будто кого-то там хлещут кнутом,

Над кем-то смеются…

О Джесси! От друга, а ныне врага

Уйди торопливо!

Ведь море затопит свои берега

Во время прилива!

К родимому дому беги поскорей,

Забудь эту ночку!

И мать твоя глаз не спускает с дверей,

Волнуясь за дочку.

…Но поздно! Подхвачена бурной волной,

С дружком своим вместе

Покой обретёшь ты в пучине морской

И сгинешь без вести.

Погибнете оба. Ты – с мыслью о нём,

Он – в страшной обиде…

И мать твоя, выйдя из дома с огнём,

Тебя не увидит.

В тумане она различит не вполне

Мельканье рубахи,

Косы колыхание в пенной волне

И рук белых взмахи.

И лишь морякам в этот сумрачный миг

Услышать случится

Отчаянный крик твой, похожий на клик

Испуганной птицы.

Простил ли он ей? Попытался спасти?

Тянул ли к ней руки?

А может быть, встал у неё на пути,

Обрекши на муки?

Цеплялась она за него, осознав

Что смерть на пороге?

Смирила ли свой независимый нрав,

Моля о подмоге?

Услышал ли он долгожданное «да»

В губительном споре?..

Всей правды о том никому никогда

Не выскажет море.

Базар гоблинов

Сёстры – что живут одни,

Проводя в заботах дни, —

Слышат в изумрудных травах

Крики гоблинов лукавых…

Дни и ночи напролёт:

«Покупайте!..

Дивный мёд,

Мандарины, апельсины,

Яблок полные корзины…

Листвою одето,

Расщедрилось лето.

На миг нам дано,

Минует оно,

Как сон, как каприз…

Покупай, торопись!

Малину из чащи,

Клубнику – нет слаще, —

Крыжовник с куста…

Порадуй уста!..

Хурму с гладкой кожей

Отведай, прохожий!»

Те крики под вечер всё громче, слышней,

И сёстры их ловят среди камышей,

К ручью пробираясь, спеша за водой…

На гоблинов взгляды бросают порой.

У Лиззи румянец горит на щеках.

Лаура былинку ломает в руках.

– Лиззи, гляди!

Вон там, впереди!

Гоблин, не иначе,

С угощеньем скачет!

Та в ответ ей: – Не кричи!

Спрячься в травах и молчи!

Гоблинов недобры лица…

Не гляди на них, сестрица!

Гроздья винограда —

Из какого сада?

Чем их поливали,

Прежде чем сорвали?..

Но, не вняв словам её,

Шепчет младшая своё

И едва не плачет:

– Гоблины к нам скачут, —

Кто с корзиной, кто с лотком…

А тот, что машет нам платком,

С дынею на блюде…

– Покупайте, люди!

– Да, – Лаура говорит, —

Фрукты хороши на вид!

Ароматны и нежны!

– Нет! Мы есть их не должны!..

Закрой руками уши!

И гоблинов не слушай,

Они приносят горе…

Да и стемнеет вскоре, —

Вздыхает старшая сестра, —

Идём, уж спать давно пора!

…Лаура поневоле

Послушалась и встала…

Однако, выйдя в поле,

Чуть от сестры отстала.

В волнении ужасном

Обратно повернула…

Снедаема соблазном,

На гоблинов взглянула.

Один усат, как кот,

Другой крадётся мышкой.

А третий – толст, как крот, —

Зажал кошель под мышкой…

И тот, что как змея,

И тот, с оскалом крысы,

И тот, с хвостом коня,

И тот, с прищуром рыси,

Тот, в перьях, как сова,

И тот, в ослиной шкуре,

С загривком, как у льва,

– Купи! – кричат Лауре.

Их голоса в тиши

Звучат сладчайшим хором.

Склоняют поспешить,

Поддаться уговорам.

Серп лунный над водой,

Чуть посветив, истаял…

Как лебедь молодой

Отбившийся от стаи,

Как юная ветла,

Склонившаяся к речке,

Как лодка без весла,

Как лошадь без уздечки,

Как новобранец в бой,

Что оробел немало,

Послушною рабой

Лаура им внимала…

Торговцы поднялись,

Довольные собой…

Лауру принялись

Хвалить наперебой!

Сомкнувшись в тесный круг

И подмигнув друг дружке,

Ей предложили вдруг

Отведать сок из кружки.

Один разгрыз орех,

Легко, подобно белке.

Другой под общий смех

Изюм стащил с тарелки,

Пень лепестками роз

Убрал, подобно трону,

Из виноградных лоз

Решил сплести корону.

Другой, заржав конём,

Вокруг неё обнёс

С едою и питьём

Серебряный поднос.

Тот, в перьях, как сова,

Возьми да завопи

Ей на ухо слова:

– Купи у нас, купи! —

Валяла дурака

Лукавая ватага…

Лаура же пока

Не сделала ни шага.

– Нет денег у меня! – сказала виновато. —

Ни меди в кошельке, ни серебра, ни злата…

Могу я принести взамен монет в подоле

Колосья спелой ржи, что золотится в поле!

– А золото волос? —

Ей гоблины с упрёком.

И наконец всерьёз:

– Купи у нас за локон!

Кивнула им, дрожа.

И – распустила косы.

Приметив взмах ножа,

Едва сдержала слёзы.

По-детски торопясь,

Припала к кружке с соком…

Напиться не могла

Им, купленным за локон, —

Прозрачным, как вода,

Хмельней вина любого.

В тот миг была отдать

И голову готова!

Сок лился, как река,

И всё не шёл на убыль…

Она пила, пока

Не заломило зубы…

Орех с земли подняв,

Пошла, шатаясь, прочь…

И не могла понять,

День нынче или ночь.

…Лиззи чуть не до утра

У ворот стояла.

Где же ты была, сестра,

Где же ты гуляла?!

Вспомни Дженни, – как она,

Собирая мяту,

В поле к гоблинам одна

Подошла когда-то.

Приняла от них цветы,

Мёдом угощалась…

До глубокой темноты

В дом не возвращалась.

А проснувшись поутру,

Встала чуть живая,

Вновь на сказочном пиру

Побывать желая.

Сидя на земле сырой

У ручья под вечер,

Всё мечтала о второй

С гоблинами встрече.

И истаяла, как тень…

И лежит в могиле.

Помнишь, у ограды хмель

Люди посадили?

Он погиб – дня через два…

Думаешь, от зноя?!..

Говорят, там и трава

Не взошла весною!

– Замолчи, сестра! —

Говорит Лаура. —

Ты нежна, добра…

Не гляди так хмуро!

Да, я сок пила,

Ела фрукты эти.

Счастлива была,

Как никто на свете!..

Ах, какую дыню —

Предвкушая, млею! —

Только вечер минет,

Принесу тебе я!

Зёрнышки граната,

Что хранят прохладу,

Гроздья винограда —

Лучшего не надо!

Голубые сливы

С лёгкой поволокой —

Вкусные на диво!

И всего – за локон!

…Как сросшиеся деревца,

Как двое в шлюпке,

Как дети одного отца,

Как две голубки,

Одно дыханье на двоих, —

Они уснули…

Чтоб сон не потревожить их,

Ветра не дули,

Сова ночная по двору

Летать не стала.

И даже солнце поутру

Чуть позже встало.

…Лишь защебетали птицы,

За дела взялись сестрицы:

В поле выгнали коров,

Принесли из лесу дров,

Тесто замесили,

Сена накосили,

В доме обмели углы,

Чисто вымыли полы,

Дали петуху зерна,

И уселись у окна…

Лиззи – напевая,

Розы вышивая…

Лаура – ждать нет мочи! —

С мыслями о ночи.

А день всё медлил… День всё длился…

Но в небе месяц появился —

И сёстры, завершив труды,

Собрались принести воды.

Одна – весёлая, как прежде.

Другая – с тайною надеждой,

Что ядом отравляла кровь…

С желаньем сок отведать вновь!

А вечер был сырой и мглистый…

Нарвав черёмухи душистой,

Кувшины полные неся,

Сказала старшая: – Нельзя

Нам оставаться в поле дольше:

Уж белки не мелькают в роще,

Да и кузнечик не стрекочет…

Успеть бы нам домой до ночи!

– Нет, – ей Лаура отвечала, —

Ещё сова не закричала,

Не пала на траву роса…

Она ждала, что голоса

Вот-вот услышит за холмом:

«Эй! Покупайте! Продаём!», —

Всё медлила домой идти,

Надеясь встретить по пути

В дурманящих пахучих травах

Торговцев – гоблинов лукавых.

Споткнулась на холме пологом

При мысли накупить за локон

Клубники небывало красной…

Искала гоблинов… Напрасно.

Их видеть, слышать – всё одно! —

Теперь ей было не дано.

– Смеркается, – сказала Лиззи. —

Туманом затянуло выси…

И звёзды не горят, сестрица…

Прошу тебя поторопиться!

Не миновать сегодня ливня!..

Глянь, гоблины!..

Кричат надрывно!

Как и всегда, твердят одно…

Вся побелев, как полотно,

Лаура покачнулась, стала…

«Ужель я видеть перестала?

Ужель я потеряла слух?..»

…Переведя немного дух,

Держась рукой за деревца,

Дошла, шатаясь, до крыльца.

Потом торговцев стала звать.

Ничком упала на кровать,

Сама с собою говоря…

Жестокой жаждою горя.

…Часы сплетались в дни, недели…

Поднявшись нехотя с постели,

Лаура, сжав до боли руки,

Всё силилась услышать звуки,

Дразнившие ушедшим днём:

«Эй, покупайте! Продаём!»

Всё силилась… Потом устала,

Прислушиваться перестала,

Больная, бледная, худая, —

Как месяц на исходе, – тая.

Не зная, чем себе помочь,

Орех, подобранный в ту ночь,

Она зарыла у стены —

За домом, с южной стороны.

Но всходов не было… Напрасно

Она глядела ежечасно,

Они не выросли… Отныне,

Как путешественник в пустыне,

Мираж увидевший вдали:

Озёра, реки, корабли, —

Лаура грезила о саде —

Глотка единственного ради.

…Пол больше не мела,

За птицей не ходила,

Работать не могла

И ела через силу.

Часами у окна,

Понурая, сидела —

Без отдыха, без сна…

Согнулась, поседела.

Сестрица не могла

Понять её вначале.

Лишь наступала мгла —

И голоса звучали

Всё там же, за ручьём:

– Купите! Продаём!

Она, собравшись за водой,

Слыхала и сейчас

Лукавый шёпот, смех чужой

И топот-перепляс.

Чтобы сестру свою спасти,

Она была бы рада

Ей этих фруктов принести:

И слив, и винограда, —

Но знала, что цена

Им большая, чем пенни.

Ночь проводя без сна,

Всё вспоминала Дженни…

Ничьей не став женой

И деток не родив,

Та умерла весной,

Отведав этих слив.

Когда же Смерть из-за угла

Лауре погрозила,

Сестра решенье приняла…

«Придай мне, Боже, силы!»

Дождавшись, что наступит мгла,

Обдумав всё заране,

Спокойно к гоблинам пошла —

С монеткою в кармане.

Не без труда разобрала

Фигурки их кривые…

Присматриваться начала,

Прислушалась впервые.

…Кто-то, присвистнув, дал стрекача,

Кто-то запрыгал вокруг, хохоча.

Кто-то рогатый ногами затопал.

Кто-то носатый в ладоши захлопал.

Кто-то, как кошка, принялся щуриться.

Кто-то взлетел, закудахтав, как курица.

Кто-то сморкался, пыхтел и плевался.

Кто-то шипел и змеёй извивался,

Кто-то, стараясь казаться добрее,

Громко кричал:

– Эй! Купи поскорее

Финики сладкие,

Цитрусы гладкие,

Малину из сада, —

Крупнее не надо! —

Лесную морошку, —

Всего понемножку!..

– Любезные, – в ответ она.

(Толпа захохотала!) —

Таких плодов, сказать должна,

Я прежде не видала!

Куплю их – только не себе! —

Достав монетку – пенни —

«Ловите!» – бросила толпе.

(Не забывая Дженни.)

– Нет, ты отведай их сама! —

Ей гоблины с усмешкой. —

Решайся! Лишь придёт зима,

Мы скроемся… Не мешкай! —

В речах их зазвучала лесть:

– Попробуй мёд вначале!

Сядь с нами, окажи нам честь.

Мы без тебя скучали!

Останься, мы тебе должны

Признаться, милый друг:

Плоды немыслимо вкусны…

Но лишь из наших рук!

Знай, сладость яблок налитых

Исчезнет по пути…

Вам, людям, невозможно их

До дома донести!

В твоей деревне уж давно

Не светятся огни.

А звёздам в небе всё равно…

Сядь с нами, отдохни!

– Торговцы, – Лиззи говорит, —

(Те разом поднялись!) —

В одном окошке свет горит, —

Меня там заждались.

Ну, что ж… Мы не сошлись в цене:

Не то родит ваш сад…

А потому монетку мне

Верните-ка назад!

Услышав этакую речь,

Те принялись плясать,

Траву сухую в поле жечь

И головы чесать.

«Безмозглой» девушку назвав

И выкрикнув проклятья,

Один вцепился ей в рукав,

Другой порвал ей платье.

А третий – отпустил пинок

И оцарапал когтем.

Четвёртый сбил ей туфли с ног,

А пятый – двинул локтем.

Шестой ей в ухо начал выть,

Седьмой – по виду крот —

Её пытался накормить,

Пихнуть ей сливу в рот.

Ни слова не произнесла,

Будто не слыша брани…

Стояла твёрдо, как скала

В ревущем океане.

Чем злее делалась толпа,

Тем стойче, тем бесстрашней,

Как будто каменной была

Сторожевою башней.

Взгляд устремила в высоту,

Назад откинув косы, —

Подобна яблоне в цвету,

Что осаждают осы.

…Говорят, коня несложно

Отвести на водопой,

Но и силой невозможно

Напоить его водой,

Если он не пожелает…

Так и тут. Старались зря,

Щерясь, хрюкая и лая,

Лютой злобою горя…

Лиззи губ не разомкнула,

Ни кусочка не взяла.

Но лица не отвернула, —

Втайне рада, весела.

Сок стекал с неё потоком…

Вот награда за труды!

Сок добыт – и не за локон!

Хитрость принесла плоды.

Между тем настало утро.

Гоблины исчезли враз:

Кто-то в норку прыгнул шустро,

Кто-то ловко юркнул в лаз.

Этот в дымке растворился.

Тот под карканье грачей

Кубарем с горы скатился…

Сгинул, – сиганул в ручей.

И корзин не стало боле, —

Их как ветром унесло!

А затоптанное поле

Вмиг бурьяном заросло.

…Подобрав монетку – пенни —

С зеленеющей травы,

Лиззи мчалась в нетерпенье

Через буреломы, рвы,

Кочки, рытвины, ухабы, —

Как разбуженная тень.

И ответить не могла бы,

Ночь сегодня или день.

…В дом влетела, точно птица…

Отдышалась у дверей

И увидела: сестрица

Стала савана белей. – Я соскучиться успела! —

Лиззи закричала ей.

(Сердце ликовало, пело!) —

Ну, целуй меня скорей!..

Наклонилась к ней поближе…

– Я спасла тебя, дружок!

Что ты медлишь?..

Обними же!

Я тебе добыла сок!

И подставила ей щёки:

– На, целуй! И не жалей!..

Крепче!.. Брось стесненье это.

Ешь меня, а хочешь – пей!..

Та с трудом проговорила:

– Я всю ночь ждала, а ты…

Лиззи… что ты натворила?

Ты отведала плоды?! —

И слезинку обронила…

И не отводя лица

Милую сестру бранила,

Целовала без конца.

И глотала, и глотала

Свой позор и свой упрёк,

Фруктов гадкие ошмётки

Слизывая с милых щёк.

Вкус знакомый примечала,

Будто снова сок пила.

Будто, жизнь начав сначала,

Снова на пиру была.

Только сок сейчас был горький.

Жёг он, как змеи укус.

Горче травяной настойки

Он казался, – этот вкус.

Миг – и девушка забылась…

Стыд, смущение – долой!

Тело колотилось, билось,

Будто в лихорадке злой.

Волосы лицо накрыли,

Точно всполохи огня,

Птичьи встрёпанные крылья,

Грива дикого коня.

Мысль зажглась полоской света,

Поражая новизной:

«Неужели горечь эта —

Власть имела надо мной?»

Наземь пала, точно ливень

Долгожданный, проливной

Или молодая липа, —

С корнем вырвана грозой.

Всё плохое отпустило, —

Не тревожило, не жгло.

Прошлое теряло силу,

Будущее не пришло.

Словно стала после бури

Дней земная круговерть…

Что же суждено Лауре:

Жизнь иная? Или смерть?..

Жизнь. Не смерть же, в самом деле!

Лиззи у её постели

Не сомкнула глаз.

Пить ей в кружке подавала,

Ноги пледом укрывала…

И в рассветный час,

Лишь жнецы на поле встали,

А синички залетали

В синей вышине,

С ласковым пастушьим свистом,

С первым лучиком искристым,

Пляшущим в окне,

Как цветок в начале мая,

Златокудрая, прямая, —

Лаура поднялась.

Улыбнулась, как когда-то,

Свету утреннему рада,

Став здоровой враз.

Пять… семь… десять лет промчалось.

С милым другом обвенчалась

Каждая сестра…

И детишек народила…

Дни в заботах проводила, —

Ласкова, добра.

В праздники, собравшись вместе,

Семьи распевали песни,

Сидя у огня…

Сёстры сказывали крошкам

О своём далёком прошлом, —

Правды не тая.

Головой порой качали…

Но охотно отвечали

На вопросы их:

И о гоблинах лукавых,

И о фруктах небывалых,

Ядом налитых.

Ссорились порой детишки

Из-за куклы, из-за книжки…

Матери тогда

Ручки их соединяли.

– Лишь сестра, – им объясняли, —

Коль придёт беда, —

Испытает все мытарства,

Лишь бы нужное лекарство

Для тебя достать.

И не упрекнёт нимало…

Руку даст, коль ты упала,

И поможет встать.

Примечания

1

Джеймс Коллинсон – английский живописец Викторианской эпохи, член Братства прерафаэлитов с 1848 по 1880 г.

2

Любовь мира (лат.).

3

Воскресну (лат.).

Content

Кристина Джорджина Россетти
Где они растут, эти розы?

Вирджиния Вулф Я – Кристина Россетти

Лирика

Собирают яблоки

Взгляни назад

Помни

Половина луны

Жизнь коротка

За чертой

Рождение души

Песня

Милый дом

Где-то

Соловьиные восторги

Триада

Край снов

Эхо

Май

Моди Клэр

Роза и луна

Золотое молчанье

Ещё одна весна

Погребальная песнь

Не впустили

В ночных сумерках

Сон любви

Пришло и прошло

Минута размышления

В мастерской художника

Земля

Зимний сонет

Любовь с севера

Жена рыбака

У моря

Песня

Паутина

Где они растут, эти розы?

«Кончилось лето»

Мужество

Иди и гляди

Позади

Дважды

Песня

Обещания что пироги

Колокольчики звенят

В пути

L.E.L

После смерти

Отдых

Навеки

В гору

Говорю каждому

Сонеты

Из цикла сонетов «Вторая жизнь»

Из цикла сонетов «Monna innominata»

Религиозная лирика

Amor mundi

Resurgram

Кто спасёт меня?

Какую цену заплатить

Делая добро, унываю

«Переноси страдания…»

Второе пришествие

Уснувшие в море

Возрождение

Amen

Рождественский гимн

Стихи, написанные по случаю

Червовая дама

Зима: мой секрет

Дочь Евы

Сон

Моей кузине Лоле, читающей книгу вверх тормашками

Стихи для детей

Из сборника «Дин-дон»

«Что глубоко? Колодец и горе…»

«Пляшет у колодца…»

«Пусть лилия гордится…»

«Разреши мне в лодку сесть!..»

«Поганка выросла за час…»

«Салют в честь праздника дают…»

«Не виден ветер ни мне, ни вам…»

«Уголёк или алмаз?..»

«Если б радость и надежды…»

«Я посадила пальчик…»

«У кошки – усы и шёрстка…»

«Мне приснилась совушка…»

«Пчёлка целый день летает…»

«Ветер траву нехотя тронет…»

«Из одуванчиков венок…»

«Муж мой, Шмелик, расскажи…»

«Носила бы свинка парик…»

«Песенку спой мне!..»

«Принц Нарцисс ходил в мой сад…»

«Похожая на мох, то съёжишься в комок…»

«Моряк, из дальней стороны…»

«Морские барашки – из пены морской…»

«Пыталась я снег разгрести…»

«Карточный домик непрочен и мал…»

«Нет слов „не хочу“, „не могу“, „разучилась“…»

Драматические произведения в стихах

Девушки поют

Час свиданья и призрак

Мимолётная любовь

Погребальная песнь девушек (из поэмы «Путь принца»)

Сестрицы

Джесси Камерон

Базар гоблинов

Примечания