Фернандо Сервантес

Конкистадоры: Новая история открытия и завоевания Америки

Переводчик: Александр Свистунов

Научный редактор: Андрей Кофман

Редактор: Петр Фаворов

Издатель: Павел Подкосов

Руководитель проекта: Александра Шувалова

Арт-директор: Юрий Буга

Дизайнер: Денис Изотов

Корректоры: Елена Воеводина, Зоя Скобелкина

Верстка: Андрей Фоминов

Верстка ePub: Юлия Юсупова

Иллюстрация на обложке: «Высадка Фернандо Кортеса и встреча с туземцами в Мексике в 1519 г., из книги XVI века» Album/British Library/Legion-Media

Все права защищены. Данная электронная книга предназначена исключительно для частного использования в личных (некоммерческих) целях. Электронная книга, ее части, фрагменты и элементы, включая текст, изображения и иное, не подлежат копированию и любому другому использованию без разрешения правообладателя. В частности, запрещено такое использование, в результате которого электронная книга, ее часть, фрагмент или элемент станут доступными ограниченному или неопределенному кругу лиц, в том числе посредством сети интернет, независимо от того, будет предоставляться доступ за плату или безвозмездно.

Копирование, воспроизведение и иное использование электронной книги, ее частей, фрагментов и элементов, выходящее за пределы частного использования в личных (некоммерческих) целях, без согласия правообладателя является незаконным и влечет уголовную, административную и гражданскую ответственность.

© Fernando Cervantes, 2020

© Издание на русском языке, перевод, оформление.

ООО «Альпина нон-фикшн», 2024

* * *

Брендану и Аннабель

τὸ ἀργύριον αὐτοῦ οὐκ ἔδωκεν ἐπὶ τόκῳ

Вступление

«Ты целый мир соединить и справить смогла в себе»{1}. Этими словами поэт эпохи Возрождения Фернандо де Эррера обращался к своей родной Севилье в середине XVI в.[1] С блестящей краткостью эта фраза выразила изменения беспрецедентных масштабов: всего за несколько десятилетий андалузский город на окраине Европы превратился, по сути, в столицу величайшей империи, которую когда-либо видел мир. Под властью Карла V из династии Габсбургов эта империя соединяла средневековый христианский мир и лежащий на другом краю Атлантики американский Новый Свет. Нам хорошо знакома история, лежащая в основе резкого взлета Севильи. В 1492 г. эксцентричный генуэзский моряк по имени Христофор Колумб, надеясь пересечь Атлантический океан и тем самым достичь Индии, наткнулся на несколько островов в Карибском море. За этим последовала череда новых экспедиций, завершившихся блестящим завоеванием двух грозных цивилизаций: ацтеков Мексики, покоренных Эрнаном Кортесом в 1521 г., и инков Перу, побежденных Франсиско Писарро примерно десятилетием позднее. Побеждая, убивая и подчиняя местных жителей от имени императора из дома Габсбургов и самого Бога, оба они называли себя «конкистадорами».

Эти огромные новоприобретенные территории уже вскоре несли на себе следы пребывания энергичных и часто алчных поселенцев. Мужские и женские монастыри; соборы, церкви и кладбища; дворцы, особняки и торговые предприятия, соединенные сетью дорог, – все это через короткий промежуток времени стало определять местный ландшафт. Преобразования прошли быстро, в огромном – с точки зрения туземцев, часто травмирующем – масштабе и с непоколебимой величественностью, не оставлявшей сомнений в том, что захватчики планировали жить и править тут вечно. Термин «конкистадор» вскоре приобрел устойчивый смысл: на протяжении веков он был частью сознания информированной публики. Как сформулировал в свое время Томас Маколей, «каждый школьник знает, кто посадил в тюрьму Монтесуму и кто задушил Атауальпу»[2]. Пропитанную духом своего времени фразу Маколея сегодня невозможно повторять без мучительной неловкости. В школьном курсе истории давно нет представления об испанских конкистадорах как о блистательных искателях приключений: их куда чаще рассматривают как беспощадных переселенцев, виновных в жестоком геноциде мирных цивилизаций, ставшем первым грандиозным опытом колониализма раннего Нового времени – постыдного эпизода, который должен вызывать чувство глубокого отвращения у любого европейца.

Тем не менее то осуждение, с которым мы смотрим на конкистадоров, часто гораздо больше говорит о нашем собственном чувстве стыда за разрушительные последствия экспансии европейских государств для мира и его природы, чем о людях, запустивших эти процессы, даже не подозревая, к чему они в итоге приведут. Поэтому есть риск, что понятное чувство отвращения скрывает от нас те аспекты позднесредневековой религиозной культуры, которые лежали в основе представлений и деяний конкистадоров. Мы можем легко позабыть, что эти люди вызывали всеобщее восхищение своих современников, особенно англичан, которые рассказывали о деяниях Кортеса и Писарро с нескрываемым уважением и одобрением[3]. Каким бы мимолетным ни было это восхищение, оно отчасти сохранялось в различных формах и даже укрепилось в XIX в., когда находившиеся под влиянием романтизма путешественники часто оказывались очарованными причудливым и экзотическим миром, который приветствовал их, когда они пересекали Пиренеи. «Что за страна для путешественника! В любом постоялом дворе приключений не меньше, чем в зачарованном замке, любая трапеза едва ли не колдовство!»{2} – восклицал Вашингтон Ирвинг[4]. Нечто подобное оставалось правдой даже в 1949 г., когда знаменитый автор травелогов Патрик Ли Фермор ухватился за предложение принять участие в работе над новым циклом о путешественниках и исследователях: в письме Эдварду Шеклтону – сыну исследователя Антарктики – Фермор предложил в качестве идеи для публикации биографию пылкого товарища Кортеса Педро де Альварадо, сформулировав эту тему в терминах, которые недвусмысленно напоминают о текстах Уильяма Прескотта[5]. «История Альварадо настолько захватывает дух, – писал Фермор, – что ее практически невозможно рассказать скучно». Более того, «в ней, надо признать, есть удивительная драматическая завершенность!»[6]

В наши дни от такого восхищенного и чуждого критике энтузиазма почти ничего не осталось – и это явно к лучшему. Однако наше собственное восприятие конкистадоров оказалось сплетено с поразительно стойким мифом, согласно которому в истории Испании нет ничего, кроме жестоких деяний во имя политической реакции и религиозного фанатизма. Истоки этого мифа следует искать в разнообразных откликах на стремительный взлет державы испанских Габсбургов в XVI в. Поскольку это явление совпало с быстрым распространением печатного дела, неудивительно, что испанские Габсбурги стали первыми жертвами пропагандистов. Эта тенденция достигла апогея в 1581 г., когда была опубликована «Апология» (Apologie) Вильгельма Молчаливого, принца Оранского, – искусная филиппика, благодаря которой лидер антииспанского восстания в Нидерландах надеялся заручиться поддержкой своего дела, выставляя все испанское в самом мрачном свете. Его личным исчадием ада был сын и наследник Карла V, Филипп II, преступления которого, как утверждалось в тексте, включали всё: от двуличия и прелюбодеяния до инцеста и убийства собственных жены и сына[7]. И, конечно же, в центре этих обвинений всегда находились конкистадоры: Вильгельм лично тщательно отобрал изобличающие описания зверств конкистадоров, которые испанские «защитники индейцев» неустанно воспроизводили с конкретной целью – шокировать кастильские власти и заставить их пойти на реформы. Главной в череде подобных публикаций была имевшая сенсационный успех полемическая работа Бартоломе де Лас Касаса «Кратчайшая реляция о разрушении Индий» (Brevísima relación de la destrucción de las Indias), которой было суждено захватить воображение европейцев на долгие столетия, не в последнюю очередь благодаря наглядности, которую гарантировали яркие гравюры работы Теодора де Бри. Но если в основе этого искаженного образа лежала антигабсбургская пропаганда, то его живучесть объяснялась, и это еще более важно, отсутствием реакции на него в самой Испании. Ибо к тому времени, когда антигабсбургские мифы стали господствовать в массовом сознании, Испания и те, кто стремился защищать ее интересы, оказались все в большей мере одержимы обидным вопросом упадка страны. Проникновенные сочинения так называемых arbitristas – самозваных аналитиков недугов испанской монархии Габсбургов – едва ли могли оказаться адекватным ответом на ставший настолько господствующим негатив[8].

Нам важно не сводить многогранный и сложно устроенный мир конкистадоров к примитивной карикатуре. Наши воззрения на их многочисленные зверства должны опираться на исторический контекст. Реальность, в которой они существовали, представляла собой не жестокий, отсталый и преисполненный мракобесия и фанатизма миф пропаганды. Это был позднесредневековый мир Крестовых походов, мир, едва покончивший с последними мусульманскими государствами на территории континентальной Европы. Сразу после падения Гранады и изгнания евреев из Испании в 1492 г. европейцы неожиданно столкнулись с новым вызовом, поначалу не столь очевидным, но в конечном итоге неизбежным. Им предстояло решительно перерисовать карту известного им мира, чтобы приспособиться к новой реальности, в которой их ждал не чаемый стесненными в средствах монархами короткий путь к богатствам «Индий», но огромный и доселе неизвестный континент. Дух собственничества и корысти, порожденный такими обстоятельствами, не следует рассматривать в изоляции от мощного настроя на гуманистические и религиозные реформы, характерного для Испании времен позднего Средневековья[9]. Это был мир, который не видел внутреннего противоречия в попытках устанавливать формы правления, которые держались одновременно на благородстве и алчности. Частые заявления конкистадоров, что они отправились в «Индии», чтобы «послужить Богу и королю, а также разбогатеть», должны, по меткому замечанию Джона Эллиотта, звучать для нас как «обезоруживающая откровенность»[10], а не лицемерная попытка скрыть низменные и аморальные мотивы.

Моя задача при написании этой книги состояла в том, чтобы поместить конкистадоров именно в такой контекст. В ходе этого эксперимента я должен был реконструировать мир, из-за мифов и предрассудков ставший для нас почти таким же чуждым, как мир Америки – для самих конкистадоров. Наше нежелание принимать во внимание это обстоятельство во многом объясняет ту легкость, с которой мы присоединяемся к ставшим столь расхожими обличениям. Однако чаще всего такое отношение коренится в полнейшем незнании религиозной культуры позднесредневековой Европы, которая сформировала и взрастила конкистадоров.

Обратившись к дневникам, письмам, хроникам, биографиям, наставлениям, историям, эпосам, панегирикам и полемическим трактатам, написанным как самими конкистадорами, так и их сторонниками и хулителями, я попытался рассказать знакомую историю так, чтобы она порой раскрывалась с удивительных и неизведанных сторон. Конкистадоры, вполне в духе позднего Средневековья не различавшие для себя веру и славу, а также являвшиеся приверженцами тех форм политической организации, в которых любое разделение светских и духовных вопросов выглядело абсурдом, могут показаться нам безнадежными ретроградами. Тем не менее, несмотря на все их неоспоримые недостатки, история конкистадоров может быть адекватно оценена только в том случае, если мы будем открыты и восприимчивы к культуре их мира, который, каким бы чуждым он нам ни казался, был таким же человеческим и столь же подверженным ошибкам, как и наш собственный.

Часть первая

Открытия

1492–1511 гг.

Глава 1

Море-океан

В холодный январский день 1492 г. где-то по андалузской глубинке медленно ехал на муле несколько эксцентричный мужчина. Высокий, светлоглазый Христофор Колумб – сорока лет от роду – направлялся во францисканский монастырь Санта-Мария-де-ла-Рабида неподалеку от Севильи, с несколькими монахами которого он сдружился. Он только что посетил Гранаду – город, почти восемь столетий находившийся под властью мавров, но 2 января сданный испанским монархам Изабелле I Кастильской и Фердинанду II Арагонскому, которых Колумб как раз надеялся убедить поддержать предложенный им план морского плавания в Индию через Атлантику. К сожалению, после столь знаменательной победы супруги были заняты более насущными делами, поэтому Колумб, изнуренный долгими годами обивания королевских порогов, решил вернуться к друзьям-францисканцам, где его ждал относительный комфорт.

Его путь ко двору Изабеллы и Фердинанда не был ни быстрым, ни прямым. Авантюры, торговля и жажда наживы были у него в крови. Его родная Генуя долгое время являлась одним из самых динамично развивающихся и влиятельных городов-государств Европы, создав обширную сеть центров производства и обмена по всему Восточному и Западному Средиземноморью. В частности, контроль Генуи над морскими путями в районе Пиренейского полуострова и Северной Африки обеспечил ей безоговорочное первенство в растущей торговле между портами Средиземного моря и Атлантического океана. Когда примерно пятьюдесятью годами позднее Себастьян Мюнстер опубликовал свою «Космографию» (Cosmographia), он знаменитым образом изобразил Генуэзскую республику в виде двуликого, как Янус, и стоящего на двух мирах внушительного мужчины с развитой мускулатурой, держащего пышную виноградную лозу в правой руке и огромный ключ – в левой. Этот образ представлял собой явную попытку совместить средневековую легенду, связывающую название Генуи с именем Януса, или Яноса, ее предполагаемого основателя родом из Трои, и более поздние представления о Генуе как о двери (ianua на латыни), ведущей к Геркулесовым столбам, то есть к тому самому месту, которое на протяжении веков служило морякам предупреждением, чтобы они не рисковали идти дальше – non plus ultra.

Несмотря на внушительный вид фигуры из книги Мюнстера, источник силы генуэзцев, как это ни парадоксально, заключался в их относительной слабости. Генуя не имела ни одной из характеристик, которые мы привыкли ассоциировать с государством, не говоря уже об империи. Генуэзские торговцы процветали благодаря своей гибкости и семейной солидарности. Они охотно искали покровительства иностранных государей, пока это не разрывало узы дружбы и родства с их собственными соотечественниками. Это, конечно, не было отличительной чертой именно генуэзцев, но, как показывает пример современной турецкой Галаты, генуэзцы обладали особенной способностью воспроизводить свой уклад жизни везде, куда бы они ни попали. Это позволяло им легко приспосабливаться не только к разным природным условиям, но и к торговле самыми разными товарами – от рабов с берегов Черного моря, квасцов из Фокеи и зерна с Кипра и дунайских равнин до мастики с Хиоса и пряностей, которые венецианцы поставляли через Александрию и Бейрут.

Это умение приспосабливаться им пригодилось. В 1453 г. генуэзский – и, соответственно, общеевропейский – торговый путь к прибыльным рынкам Азии внезапно оказался перекрыт в результате османского завоевания Константинополя, великого евразийского города на Босфоре. Теперь турки-османы не только представляли военную угрозу для всего христианского мира, но и перерезали ему линии снабжения – «шелковые пути», от которых так зависела генуэзская торговля, поскольку по этим маршрутам возили всё – от сахара и экзотических тканей до квасцов, которые использовались для закрепления текстильных красителей и потому были жизненно важны для европейского суконного производства. Это, в свою очередь, положило конец былому торговому могуществу Кафы, генуэзской колонии в Крыму[11]. Генуе пришлось искать новые возможности для торговли в других регионах. Вскоре под руководством генуэзских купцов шелк и сахар высокого качества начали производить Сицилия и Алгарве. А королевство Гранада – единственный оставшийся исламский анклав в Испании – стало для генуэзцев особенно привлекательным партнером не только из-за шелка, шафрана, сахара и цитрусовых, которыми оно располагало, но и из-за привилегированного доступа к Магрибу (северо-западу Африки) и столь желанных поставок золота из земель, лежащих к югу от Сахары. Короче говоря, османское завоевание Константинополя заставило купцов и торговцев по всему христианскому миру решительно обратить свой взор на запад. И одними из первых тут были генуэзцы, которые нашли для себя надежную базу в Португалии.

В XV в. Португалия играла роль, которую можно сравнить с тем, что в XII в. значили для мира Генуя и Венеция, а в XVII в. – Амстердам. Когда грандиозный экономический спад, последовавший за поразившей Европу в XIV в. «черной смертью» вынудил Венецию и Геную сосредоточить свои интересы на землевладении и финансах соответственно, Лиссабон остался торговым и портовым центром, связывавшим Средиземное море с Англией и Северной Европой. Великие итальянские купеческие семьи, такие как Барди из Флоренции и Ломеллини из Венеции, соперничали за право иметь штаб-квартиру в Лиссабоне с предпринимателями из Фландрии и Каталонии. Преимущества этого города превратили Португалию в важнейший экономический и морской центр Европы того времени. Она оказалась ключевым союзником Англии в Столетней войне. Блестящим памятником победе англо-португальских сил над Кастилией при Алжубарроте в августе 1385 г. стал построенный ценой огромных усилий великолепный монастырь Санта-Мария-да-Витория в Баталье, примерно на полпути между Лиссабоном и Коимброй. Отличительной чертой монастыря был пышный декор в виде канатов, якорей, кораллов, раковин и волн – яркое визуальное подтверждение того, что Португалия переняла наследие Италии. Вскоре греческие владения Венеции на Хиосе и Крите послужат образцом для Мадейры и Канарских островов. Кроме того, дипломатический союз между Англией и Португалией, закрепленный в Виндзорском договоре 1386 г., со временем обеспечил английским – и особенно бристольским – купцам богатый опыт длительных плаваний и тесные связи со страной, которая была самой обширной морской империей той эпохи[12].

Начиная с 1420-х гг. королевство Португалия, руководимое принцем Энрике, впоследствии известным как Мореплаватель, организовывало экспедиции вдоль западноафриканского побережья с целью установления прямой морской торговли золотом, слоновой костью и рабами с королевствами к югу от Сахары. Так можно было более не полагаться на пролегавшие через Сахару караванные маршруты, находившиеся под контролем арабских торговцев[13]. К концу XV в. португальцы нанесли на карту все западное побережье Африки до мыса Доброй Надежды, по ходу дела колонизировав Мадейру, Азорские острова и острова Зеленого Мыса. Их пример был заразителен. Далеко к северу купцы из английского Бристоля снаряжали атлантические экспедиции. Хотя большая часть их торговли приходилась на Ирландию и Бордо, контакты с Португалией пробудили в них новые интересы. Конечно, они едва ли могли вмешиваться в мореплавательские начинания самой Португалии, но ничто не могло помешать бристольцам искать собственные «потерянные» земли. Они уже знали об Исландии и Гренландии, с которыми Англия вела широкую торговлю в эпоху викингов. Ранее, в XV в., пока Дания – к тому времени фактически сюзерен Исландии – почти не проявляла интереса к Северной Атлантике, Бристоль восстановил контакты с Исландией, обменивая европейские товары на сушеную треску. Это происходило преимущественно в летние месяцы, когда торговля с Бордо и Португалией, которая в основном касалась вина, оливкового масла и фруктов, была наименее интенсивной. По мере того как росло мореходное мастерство бристольских купцов, расширялись и их горизонты. Остров Бразил, который, как полагали, располагался где-то к западу от Ирландии, стал предметом множества слухов среди европейских купцов-мореплавателей. О нем упоминали каталонские и итальянские картографы, а баскский хронист Лопе Гарсия де Салазар в 1470 г. не только утверждал, что этот остров и вправду существует, но и называл его местом погребения короля Артура. На дворе стоял XV век во всей своей ошеломляющей сложности, и остров Бразил одновременно представлялся средоточием экспансионистских мечтаний, расчетливых амбиций и прославленных рыцарских легенд, лежащих в основе самовосприятия христианского мира[14].

Итак, когда молодой Колумб в середине 1470-х гг. перебрался из родной Генуи в португальский портовый город Лиссабон, он пошел по пути, уже проторенному его соотечественниками. Привлеченные перспективой принять участие в исследовании западного побережья Африки, многие генуэзцы начали поступать на португальскую службу, и эта тенденция достигла пика во время правления энергичного короля Жуана II (1481–1495). Именно его огромный энтузиазм в отношении освоения Атлантики часто использовался Колумбом в качестве примера, чтобы устыдить испанских монархов Изабеллу и Фердинанда[15]. Генуэзцем двигало нечто большее, чем простое желание заработать. Он находился в собственном поиске, и Лиссабон отлично подходил ему в качестве начальной точки маршрута.

К тому моменту Колумб уже был опытным моряком. Он как свои пять пальцев знал Тирренское море – ту часть Средиземного моря, которая ограничивается берегами Прованса и Западной Италии, а также островами Корсика, Сардиния и Сицилия[16]. В Лиссабоне он быстро нашел работу и в рамках сделки с торговой конторой богатейшей генуэзской семьи Чентурионе принял участие в плаваниях на Мадейру для закупки сахара. Он также познакомился с проторенными торговыми путями мимо Канарских и Азорских островов[17]. Эти три архипелага, расположенные далеко к западу от материковой части Европы и – в случае Канар – у северо-западного побережья Африки, были частью обширной зоны атлантической торговли. К 1470-м гг. они превратились в отправные пункты для более предприимчивых и амбициозных из моряков, торговцев и путешественников. Сам Колумб утверждал, что в одном из своих плаваний от Бристоля через ирландский Голуэй он зашел за Исландию на «добрую сотню лиг»{3}; позже он забирался так далеко на юг, что побывал в недавно основанной крепости Сан-Жоржи-да-Мина на территории современной Ганы, где находился центр португальской торговли золотом в Африке[18]. Для Колумба, как и для многих его товарищей-моряков, Атлантика, или «Море-океан» (Mar Oceano), как ее в то время называли, стала предметом одержимости.

Острая нехватка золота в Европе XV в.[19], которая вынуждала мореплавателей искать поддержки у стесненных в средствах монархов по всему континенту, тесно переплеталась с погоней за чудесами и диковинами. Искатели приключений с восторгом оспаривали расхожие представления при помощи свежих эмпирических данных. Например, португальские экспедиции вдоль Золотого Берега Африки продемонстрировали всю наивность и несостоятельность древних убеждений о предполагаемой непроходимости «жаркого пояса». Колумб явно находился под влиянием подобных рассуждений, и они, возможно, сыграли свою роль в его растущей вере в возможность плавания в Индию через Атлантический океан, хотя у нас и нет никаких доказательств того, что он думал об этом во время пребывания в Португалии. В любом случае интересы короля Жуана II были сосредоточены преимущественно на африканском побережье и идее пути в Индию вокруг мыса Доброй Надежды. Трансатлантический проект Колумба начал обретать более четкие очертания в начале 1480-х гг. К этому времени его главной заботой было содержание сына Диего, родившегося в 1479 г., примерно тогда же, когда Христофор женился на португальской дворянке Филипе Мониш Перештрелу. Это привело его в Андалусию, где он примерно в середине 1480-х гг. оказался в монастыре Ла-Рабида. Там он нашел нечто гораздо более интересное, чем просто место, где его маленький сын мог получить кров и образование, поскольку в то время там жил один из ведущих астрономов и космографов своей эпохи. Этим человеком был монах по имени Антонио де Марчена, которому сразу полюбился генуэзский путешественник.

Именно Марчена убедил Колумба в том, что антиподы и амазонки, упомянутые в различных античных источниках, могут существовать в реальности. Он также посоветовал ему прочесть сочинения александрийского астронома II в. н. э. Клавдия Птолемея, который утверждал, что мир представляет собой идеальную сферу, несущую один сплошной массив суши, простирающийся с запада Европы до востока Азии. Колумб, естественно, с энтузиазмом отнесся к этой теории, но упорно не принимал точку зрения Птолемея, что известный мир составляет ровно половину земного шара. Если бы это было так, ни одно существовавшее тогда судно не могло бы пересечь Атлантику. Колумб даже думать об этом не хотел. Его «решение» поражало не только наивностью, но и несгибаемостью. Во-первых, он отвергал расчеты Птолемея, основываясь на теориях некоего Марина Тирского – человека, сведения о котором, по очаровательной иронии, дошли до нас только потому, что Птолемей не счел за труд опровергнуть его заведомо ошибочные вычисления. Во-вторых, он использовал книгу венецианского путешественника XIII в. Марко Поло, написанную по просьбе знаменитого монгольского хана Хубилая, чтобы доказать, что описания, которые он нашел в тексте венецианца, указывают на расстояния, намного превышающие все, о чем писал Птолемей. Для Колумба все было ясно: Птолемей ошибался, а «Море-океан» было намного меньше, чем предполагали почти все современники.

Писания Марко Поло подпитывали воображение Колумба и в других отношениях. Он буквально глотал встречавшиеся в них экзотические указания на существование тысяч и тысяч островов, лежащих за пределами Азиатского континента, включая «остров Чипунгу» с его «крытым чистым золотом дворцом»{4}, предположительно лежавший на расстоянии «тысячи пятисот миль» от побережья Китая[20]. Комментарии на полях, обнаруженные в принадлежавшем ему экземпляре книги Поло, дают основания полагать, что Колумба в ней привлекали не столько факты, сколько истории о диковинках и чудесах[21]. То же самое можно сказать и о таких же подробных комментариях, найденных в его экземпляре «Путешествий сэра Джона Мандевиля» (The Travels of Sir John Mandeville). Даже такие работы, как Ymago Mundi Пьера д'Альи и Historia rerum ubique gestarum Энеа Сильвио Пикколомини (папы Пия II), которые возбуждали в Колумбе более серьезный интерес, были проштудированы им вдоль и поперек на предмет сведений о золоте, серебре, жемчуге, янтаре и «многообразных чудесах» Азии[22]. Колумб лелеял грандиозные по масштабам мечты, и центральное место в его устремлениях занимали неисчислимые и баснословные богатства – баснословные, разумеется, до тех пор, пока ведомая им экспедиция не воплотит эти истории в реальность.

Но как в таком случае он мог реализовать собственные амбиции? Такие предприятия были невозможны без поддержки могущественного покровителя. Одних денег было недостаточно. Частная инициатива, финансируемая богатыми спонсорами, моментально потерпит крах, если ее экспедиция обнаружит новую территорию, поскольку у первооткрывателей не будет полномочий, чтобы провозгласить ее своей. Чтобы заявить о праве владения – о том, что в те времена обозначалось словом dominium, – и, что не менее важно, защититься от притязаний враждебных иностранных монархов, путешественникам, помимо финансовых средств, требовалась поддержка могущественного суверенного государства. Колумб понимал, что высочайшее покровительство имеет решающее значение.

Потом, спустя годы, он будет утверждать, что выбор Кастилии был предначертан самой судьбой – что это было «чудом», совершенным «несомненной рукой» Бога вопреки конкурирующим предложениям со стороны Португалии, Франции и Англии, также выразивших желание его финансировать[23]. В действительности все было иначе, поскольку нет никаких свидетельств хотя бы какого-то интереса к планам Колумба, не говоря уже о предложениях со стороны всех этих других королевств. Даже в Кастилии, где ему удалось добиться определенного успеха, дела шли удручающе медленно. Действительно, с точки зрения Колумба, у Андалусии был большой потенциал. Его собственные соотечественники селились там в таком множестве, что к концу XV в. более половины севильской знати носили генуэзские фамилии[24]. Изабелла и Фердинанд не замедлили воспользоваться этим региональным динамизмом. С середины 1470-х гг. они начали выдавать лицензии андалузским каперам, побуждая тех оспаривать прибыльную португальскую монополию на торговлю в Гвинейском заливе. За этим последовал всплеск активности, в ходе которого богатства Канарских островов становились все более и более привлекательной целью. В 1483 г. андалузские каперы, среди которых были особенно заметны генуэзцы из Севильи и Кадиса, захватили остров Гран-Канария. Ла-Пальма и Тенерифе (завоеванные намного позже, в 1493 и 1496 гг. соответственно) могли последовать за ним немедленно, если бы Изабеллу и Фердинанда не отвлекли более насущные дела на материке.

Слава Изабеллы и Фердинанда, основанная на их действительно многочисленных и впечатляющих достижениях, не должна заставлять нас забыть, насколько слабым и шатким было их положение в первые годы правления. Когда в декабре 1474 г. умер Энрике IV Кастильский, на его корону претендовали его дочь Хуана, которую поддерживала Португалия, и его сводная сестра Изабелла. Гражданская война не заставила себя ждать. Четырехлетний конфликт привел к окончательному союзу королевств Арагона и Кастилии. Теперь «Испанией» суждено было стать Кастилии и Арагону, а не Кастилии и Португалии. Когда гражданская война завершилась, Португалия была надежно изолирована, а права Изабеллы и Фердинанда на троны соответственно Кастилии и Арагона более не подлежали сомнению (в 1479 г. Фердинанд унаследовал престол своего отца, Хуана II Арагонского), приоритетом монархов стало укрепление нового, все еще хрупкого союза двух государств как единого целого. Это требовало некого начинания, которое привело бы к сплочению всего государства под эгидой христианской веры. Поэтому неудивительно, что в 1482 г. Изабелла и Фердинанд отвлеклись от Канарских островов и решили сосредоточиться на войне против Гранады. В случае военного успеха они могли наконец вырвать южное королевство из-под исламского контроля – а ведь монархи могли видеть в мусульманах лишь внутренних врагов и потенциальных союзников неумолимо продвигавшихся вперед турок-османов. Но эта война была сложным и дорогостоящим предприятием, которое полностью поглощало все силы Изабеллы, Фердинанда и большей части кастильской аристократии на протяжении следующих десяти лет.

На деле длительная и дорогостоящая кампания неизмеримо улучшит перспективы Колумба. По итогам гражданской войны Кастилия утратила доступ к золоту, добываемому в районе устья реки Вольты (на территории современной Ганы), которое оставалось под контролем Португалии. Теперь война против Гранады вызвала новую и еще более острую потребность в альтернативных источниках драгоценного металла, поскольку она повлекла за собой потерю дани, которую монархи традиционно собирали с исламского анклава. На протяжении всех 1480-х гг. Колумб был прекрасно осведомлен об этих благоприятных обстоятельствах и уделял особое внимание тому, чтобы его предложения оставались на слуху. Он следил за ситуацией и в Кастилии, и в Португалии. Он был на короткой ноге с богатыми аристократами, такими как герцог Медина-Сидония или граф Мединасели – оба вложили большие суммы в завоевание Канарских островов и развивающееся там производство сахара. Он изо всех сил набивал себе цену, грозя предложить свой проект другому государству – то Франции, то Англии. В конце весны 1486 г. его стратегия начала приносить плоды. Изабелла и Фердинанд даже предложили покрыть расходы Колумба, в том числе на пребывание при их странствующем дворе. В следующем году он представил свой проект комиссии из отобранных испанскими монархами экспертов под председательством духовника Изабеллы – брата Эрнандо де Талавера из ордена иеронимитов, будущего архиепископа Гранады. Ознакомившись с идеями Колумба, эксперты отнеслись к ним скептически, так что в сентябре 1487 г. поддержка со стороны монархов прекратилась. Теперь у Колумба не было другого выбора, кроме как попытать удачу в другом месте: в 1488 г. он снова обратил внимание на Португалию, а на следующий год отправил своего младшего брата Бартоломе в Англию и Францию[25].

Нам мало что известно о реальных взглядах членов комиссии, за исключением сообщения Родриго Мальдонадо де Талаверы, который незадолго до того преподавал право в престижном университете Саламанки: «Все согласились с тем, что утверждения адмирала попросту не могли быть истиной»[26]. С тех пор сам факт отсутствия показаний непосредственных очевидцев породил большое количество нелепых предположений, среди которых есть абсурдная, но на удивление живучая байка о том, что эксперты полагали, будто мир плоский. Однако широко распространенный образ Колумба того периода как романтического героя, вступившего в неравный и решительный бой с невеждами и злопыхателями, очень далек от того, что рисуют дошедшие до нас свидетельства. Хотя теперь он искал покровительства у других государей, время его пребывания при кастильском дворе не было потрачено зря. На самом деле за эти годы ему удалось заручиться поддержкой влиятельных групп вельмож и финансистов, которые продвигали его интересы при дворе Изабеллы и Фердинанда и в конечном итоге добились своего. Неудивительно, что многие из них были земляками Колумба.

В первую очередь тут следует назвать могущественную генуэзскую партию, которая поддерживала Алонсо де Кинтанилью, ставшего во время завоевания Канарских островов самым влиятельным финансовым советником при дворе Изабеллы и Фердинанда. Также среди них были члены семей Ривароло и Пинелли, которым предстояло сыграть важную роль спонсоров Колумба, и некоторые инвесторы родом не из Генуи, такие как флорентиец Джанотто Берарди. Колумбу удалось снискать расположение и людей из окружения молодого наследника престола принца Хуана. Он добился этого благодаря своей дружбе с наставником принца, доминиканским монахом Диего де Десой, который в конечном итоге станет Великим инквизитором и архиепископом Севильи, а также с няней принца Хуаной Торрес де Авилой, которая окажется полезным помощником в контактах Колумба с Изабеллой. Еще одна влиятельная придворная группа, с которой он наладил контакт, включала его доброго друга из Ла-Рабиды, монаха Антонио де Марчену, который теперь претендовал на редкую и несколько сомнительную роль человека, искренне поверившего в расчеты Колумба. Другим выходцем из Ла-Рабиды и покровителем генуэзца стал один из близких советников Изабеллы, монах Хуан Перес, чье влияние на королеву позволило Колумбу получить у нее повторную аудиенцию в 1491 г. К этому времени ему также удалось заручиться поддержкой Луиса де Сантанхеля, казначея Арагонской короны, прочно обосновавшегося в Кастилии, – это стало возможным благодаря знакомству Колумба с королевским советником по финансам Алонсо де Кинтанильей. Знакомство с Сантанхелем оказалось исключительно полезным для Колумба: тот составил убедительный проект экспедиции с тщательно проработанными расчетами, что позволило генуэзцу представить монархам финансово жизнеспособный план, который, более того, предполагал в качестве основной цели всего предприятия именно Азию.

Колумб прекрасно понимал, что Изабелла и Фердинанд не испытывали особого энтузиазма в отношении поиска антиподов или каких-нибудь еще не открытых островов, населенных амазонками. Сами по себе поиски новых земель – это отличный план, но в чем действительно нуждались монархи, так это в деньгах, а именно в доступе к прибыльным, богатым золотом и пряностями рынкам Азии. За то время, пока Колумб пытался попасть на аудиенцию к их католическим величествам, он хорошо усвоил, что Фердинанд давно интересовался морскими путями на Восток и что в сознании короля деньги, торговля и Бог были неразрывно связаны. Набожность короля нашла наиболее полное выражение в его стремлении завоевать Иерусалим. Это был не просто религиозный порыв: арагонский монарх унаследовал законные права на титул короля Иерусалима из-за того, что его дед, Альфонсо V, прозванный Великодушным, в 1443 г. завоевал Неаполь. Учитывая тот факт, что с конца XIII в. Иерусалим считался владением Неаполитанской короны, успех Альфонсо придал новое звучание апокалиптическим пророчествам Арнольда из Виллановы. Этот арагонский эрудит XIII в. предсказал, что королям Арагона суждено завоевать Иерусалим, после чего цепочка событий приведет к созданию всемирной христианской империи, которая подготовит почву для второго пришествия Христа[27].

Источником вдохновения для Арнольда из Виллановы была позднесредневековая хилиастическая традиция, воплощенная в трудах Иоахима Флорского – жившего в XII в. цистерцианского аббата из Калабрии. Иоахимизм, как впоследствии стали называть это движение, оказал глубокое влияние на духовные воззрения раннего францисканства, которые в конце XV в. возродились благодаря усилиям нескольких францисканцев из Ла-Рабиды, ставшими друзьями Колумба. Более того, во время своего пребывания при испанском дворе генуэзец осознал, до какой степени Фердинанд предан идее завоевания Иерусалима. Приближенные провозглашали короля возможным «Последним императором», недвусмысленно отсылая к традиции Крестовых походов. Среди этих приближенных был и придворный композитор Изабеллы Хуан де Анчиета, автор церковного гимна, описывающего видение, в котором папа возлагал венцы на монаршую чету перед Гробом Господним[28]. По мере того как набирала обороты война против Гранады, усиливался и этот имперский культ вокруг Фердинанда. К 1485 г., после взятия имевшего большое стратегическое значение города Ронда, считавшегося в течение долгого времени «неприступным»[29], монархи были готовы начать давить на папу, чтобы тот как-то показательно вознаградил их за свершения во имя веры.

И такая награда была дарована папской буллой, датированной 13 декабря 1486 г. В ней папа Иннокентий VIII предоставил Изабелле и Фердинанду пресловутый patronato real, «королевский патронат»: привилегию вознаграждать и избирать, что фактически означало право монархов назначать тех, кого они пожелают, на любые крупные церковные должности, учрежденные на всех территориях, которые они завоюют. Это была уникальная привилегия, которую папа никогда бы не даровал, если бы имел хоть какое-то представление о том, что за этим последует. Естественно, Изабелла и Фердинанд без особого стеснения постепенно распространили патронат на все свои владения. Кроме того, многие начали воспринимать их как долгожданных избавителей, которым суждено уничтожить всех врагов христианской веры[30], поэтому совершенно понятно, почему в конце 1480-х гг. Колумб, все еще не уверенный в поддержке монархов, начал предлагать, чтобы вся прибыль от его предполагаемого путешествия была направлена на завоевание Иерусалима. Именно в свете этого истинно средневекового духа крестовых походов мы и должны воспринимать подготовку к тому, что вскоре станет известно как «индийское предприятие»[31].

Осенью 1491 г. двор и армия Изабеллы и Фердинанда находились в Санта-Фе, в 10 км к западу от Гранады. Этот аскетичный по духу город с планировкой в виде решетки внутри креста был построен военными по приказу монархов всего за 80 дней. Сегодня над входом в сооруженную в XVI в. церковь Санта-Мария-де-ла-Энкарнасьон находится скульптурное изображение копья с надписью Ave Maria. Оно установлено в память об Эрнане Пересе дель Пульгаре, которого современники прозвали el de las hazañas – «мужем доблестных дел». Он знаменитым образом тайно проник в Гранаду за год до ее окончательного падения, чтобы своим кинжалом прибить пергамент с этими словами – Ave Maria – на двери главной городской мечети[32].

Перес дель Пульгар – лишь один из многих выдающихся героев борьбы за Гранаду. Среди них был и Родриго Понсе де Леон, герцог Кадисский, который в 1482 г. захватил богатый город Альхама и был увековечен современником-хронистом Андресом Бернальдесом как олицетворение рыцарской чести, щедрости и галантности[33]. Войны за Гранаду стали предметом крестоносного энтузиазма рыцарей всего Пиренейского полуострова – и не только. Они также подарили пестрой массе жителей Кастилии ощущение общей цели и патриотический дух, которые были столь же впечатляющими, сколь и неожиданными. Итальянский историк Пьетро Мартире д'Ангьера, капеллан при дворе католических монархов, был озадачен таким проявлением единства. «Кто бы мог подумать, – писал он, – что астурийцы, галисийцы, баски и кантабрийцы, люди, привыкшие к жестокости и насилию, а также междоусобицам, которые они затевают под самыми глупыми предлогами» могут прекрасно сосуществовать «не только между собой, но также и с толедцами, и с темпераментными и ревнивыми андалусийцами, живя вместе и в гармонии как члены одной семьи, говоря на одном языке и подчиняясь единой дисциплине?»[34]

Эта дисциплина особенно бросалась в глаза на заключительных этапах войны, отмеченных методичными и тщательно подготовленными операциями, спланированными с целью покорения гористой местности. В первую очередь это была осадная война, ключевую роль в которой играли пехота и артиллерия, а не конница. Этот огромный опыт стычек и внезапных атак позволил кастильским солдатам не только развить характерный индивидуалистический стиль ведения военных действий, но и выработать поразительную способность переносить зной и холод – как раз те качества, которые в будущем сделают их столь грозной силой на полях сражений как Европы, так и Нового Света[35].

Это ощущение единения и общей цели как нельзя сильнее контрастировало с междоусобной враждой, раздиравшей Гранадское королевство, где правила династия Насридов. Пока Изабелла и Фердинанд уверенно готовили в своей цитадели Санта-Фе последний штурм Гранады, жителей мусульманской твердыни все больше охватывало отчаяние, а с ним и осознание, что почетная капитуляция будет предпочтительнее резни, которую сулило казавшееся уже неизбежным военное поражение. Дурные предчувствия Насридов стали основой для переговоров, которые начались в октябре 1491 г. Уже через месяц стороны согласовали все условия, и 2 января 1492 г. Гранада наконец была сдана, а насридский эмир Боабдиль лично передал Фердинанду ключи от Альгамбры – жест, символическое значение которого было понятно всем.

Невозможно переоценить то воодушевляющее ощущение божественной милости, которое охватило полуостров после завоевания Гранады христианскими войсками. Ставшее кульминацией многовековой борьбы событие пробудило глубокую уверенность в том, что на королевство Кастилия небесами возложена миссия защиты христианского мира от надвигающейся исламской угрозы. Это чувство придало новый импульс стремлению к приключениям и подвигам, воплощенному в рыцарских романах, которые пользовались популярностью при дворе и среди постепенно осваивавшего грамотность населения. Одним из лучших среди них («В рассуждении слога это лучшая книга в мире»{5}, – писал Мигель де Сервантес[36]) был сочиненный валенсийским рыцарем Жуанотом Мартурелем роман «Тирант Белый» (Tirant lo Blanch), популярность которого оказалась еще большей благодаря недавнему изобретению печатного станка. Опубликованный в 1490 г. «Тирант» стал первым из бесчисленного множества подобных романов, которые будут печататься на протяжении следующего столетия. Ошеломляющая популярность этих произведений указывает на то, что чтение становилось в испанском обществе скорее способом проведения досуга, чем ученым занятием, хотя книги по-прежнему чаще читали вслух.

Рыцарские романы также представляли собой отражение мира, в котором политические границы были гораздо более проницаемыми, чем мы думаем. В рыцарстве, ставшем наднациональным культурным феноменом, не было ничего локального или ограниченного[37]. Даже при дворе короля Артура, который служил декорациями для большинства подобных произведений, рыцарство было частью международной придворной культуры. Благодаря норманнам она распространилась из посткаролингского общества X в., где смысловым центром неупорядоченной политической жизни было не суверенное королевство, а пришедшие ему на смену раздробленные феодальные образования, созданные военными авантюристами и мятежными вассалами. Постепенно герцогства Нормандия, Бургундия, Фландрия, Шампань, Блуа и Анжу стали играть в средневековой Европе роль, сопоставимую с греческими городами-государствами Античности или итальянскими княжествами Ренессанса[38]. По ходу дела претерпевали постепенные изменения и откровенно нехристианские понятия о чести и мести, которые были отличительной чертой раннефеодального общества. Племенные узы родства и закон кровной мести продолжали играть решающую роль, но новое общество усваивало теперь и чувство более широкой духовной идентичности, выходящей за рамки представлений об общей крови. Рыцарь превратился в сакральную фигуру, в которой преданность сеньору естественным образом находила свое наиболее полное выражение в защите не только вдов и сирот, но и Церкви.

К XV в. рыцарские романы сформировали в обществе новое представление о благородстве. Присущее им уникальное сочетание жестокости, галантности и добродетели стало плодом возникшего в самом сердце средневековой культуры творческого напряжения между светским идеалом благородной любви, с одной стороны, и аскетичными духовными ценностями эпохи Крестовых походов – с другой. Это напряжение нашло прекрасное выражение в дуализме, лежащем в основе произведений таких авторов, как Гальфрид Монмутский и Кретьен де Труа, например в резком контрасте между Ланселотом и Галахадом, между рыцарской одержимостью мирскими страстями, включая прелюбодеяние, и направляемым добродетелью и верой поиском святого Грааля.

Есть немалый соблазн увидеть в этом напряжении неразрешимое противоречие между заботой о благе рода и стремлением к добродетели, между аристократизмом и социальной исключительностью, с одной стороны, и обязанностью отстаивать справедливость посредством защиты бедных, вдов и сирот – с другой[39]. Но подобный подход был бы грубым анахронизмом. Фактически моральный кодекс, лежащий в основе рыцарских романов, не видел конфликта между родословной и добродетелью или даже между смирением и величавостью. Эти два качества не только не исключали, но и дополняли друг друга в своем противостоянии порокам гордыни и малодушия. Другими словами, поистине великодушный рыцарь презирал не то, что он считал ниже себя, а, скорее, мелочность в помыслах[40]. Неудивительно, что в «Кентерберийских рассказах» Чосера женщина, которая убеждает «неблагородного» Мелибея проявить «снисхождение», оказывается не кем иным, как госпожой Разумницей, и этой идее предстояло быть недвусмысленно выраженной и переданной миру эпохи Возрождения среди прочих философом-гуманистом Джоване Буонаккорсо да Монтеманьо (1391? –1429)[41].

Эти подробные описания невероятных подвигов благородных героев в экзотических и волшебных странах, населенных чудовищами и наполненных чудесами, давали читателю новое представление о человеческой жизни, в которой и добродетели, и страсти приобретали невиданный доселе масштаб[42]. Рыцарские романы оказывали сильнейшее влияние на этику и идеи того времени, но также являлись и их отражением, так что те противоречия, которые в наши дни кажутся непреодолимыми, могли быть легко устранены. Сам Колумб вполне в духе той эпохи проявлял озабоченность вопросами происхождения. Где-то между 1477 и 1480 гг. он женился на Филипе Мониш Перештрелу. В социальном отношении это был огромный рывок вперед для сына генуэзского ткача. По материнской линии Филипа происходила из семьи служивших португальской короне видных землевладельцев с хорошей репутацией. Ее отец, Бартоломео Перештрелу, в качестве поощрения получил во владение Порту-Санту близ Мадейры – по правде, всего лишь отдаленный островок, который, однако, стал для Колумба примером того, каких наград можно было удостоиться на королевской службе[43]. Блестящим воплощением подобных устремлений был легендарный граф Перо Ниньо, благодаря перу Гутьерре Диеса де Гамеса вошедший в культуру как рыцарь, чьи величайшие битвы состоялись на море и который не ведал поражений ни в любви, ни на войне. Во времена Колумба эта традиция все еще была примером для подражания[44]. Хотя у нас нет доказательств, что он читал какие-то произведения о рыцарях-мореходах, о деле его жизни, как и об островках, которые он c любовью разместит на своем гербе, едва ли можно рассуждать, не ссылаясь на этот жанр.

Однако по пути назад в Ла-Рабиду Колумб думал о совершенно других проблемах. Неужели все его мечты и амбиции ни к чему не привели? Из всех ходатайств, представленных просителями при дворе Изабеллы и Фердинанда, его собственное должно было выглядеть особенно перспективным: после того как пала Гранада, что могло помешать монархам удовлетворить его просьбу? Увы, еще одна комиссия, собранная монархами во время его визита в Гранаду, выступила против. Но тут, почти как в сказке, после целого дня, проведенного Колумбом в седле, его нагнал мчавшийся во весь опор королевский посланник, который приказал ему вернуться в лагерь Изабеллы и Фердинанда в Гранаде. Что-то переменило их мнение.

Осторожное отношение монархов к планам Колумба было отчасти обусловлено тем, что они осознавали деликатную проблему, которую выявило завоевание Гранады. Хотя теоретически Испания являлась теперь государством, объединенным одной верой, там оставалась очевидная группа нехристиан, чье присутствие в этой новой ситуации выглядело все более неуместным. Когда несколькими столетиями ранее другие европейские государства изгоняли своих евреев – Англия в 1290 г., Франция в 1306-м, – Испания отказалась последовать их примеру. Однако ко второй половине XIV в. совокупные разрушительные последствия «черной смерти» и участия Испании в Столетней войне привели к социальной напряженности, которая вылилась в городах во вспышки насилия. Как обычно, козлами отпущения стали евреи. Проблему усугубляли и численность еврейской общины Испании, на тот момент самой большой в мире[45], и сконцентрированность евреев в крупных городских центрах, и их завидный успех в качестве купцов, лавочников, ремесленников, финансистов и врачей[46].

Эти факторы помогают объяснить ту стремительность, с которой в 1391 г. по Пиренейскому полуострову прокатился один из самых ужасающих антиеврейских погромов Средневековья. Многие евреи пытались бежать из крупных центров, укрывшись в более мелких городах или в сельской местности, где их мало кто знал. Тем, кто предпочел остаться на месте, зачастую удавалось выжить, только приняв христианство[47]. С точки зрения христиан, увеличение числа обращений в их веру после 1391 г. было вполне логичным. Все, и особенно члены нищенствующих орденов, были убеждены, что, если вера и разум идут рука об руку, при правильном приложении разума истинность христианства оказывается неоспоримой[48]. Это и было задачей самого харизматичного проповедника того времени, монаха-доминиканца святого Викентия Феррера, который в 1410-е гг. стал движущей силой обращения в христианство тысяч евреев и мусульман.

Тем не менее беспрецедентное число переходов из одной веры в другую довольно скоро спровоцировало новые, часто даже более трудноразрешимые проблемы. Новообращенные евреи, известные как конверсос (conversos), продолжали непропорционально преуспевать на фоне остального общества. Более того, хотя конверсос по понятным причинам сохраняли многие из своих прежних еврейских контактов и традиций, принятие ими христианства означало, что теперь они могли свободно вступать в ряды знати и служителей Церкви, быстро приобретая там заметное влияние. Негодование, направленное в XIV в. на иудеев, в следующем столетии оказалось сосредоточено на конверсос, причем оно принимало еще более ожесточенные формы, потому что те, как казалось многим, присвоили себе существенную часть привилегий и прав, в прошлом принадлежавших исключительно людям, которые теперь стали называть себя «старыми христианами»[49].

Это неизбежно привело к новым погромам. В 1460-х и 1470-х гг. они вылились в череду ужасающих беспорядков и кровопролитий по всей Испании, что совпало с гражданской войной, разразившейся из-за споров по поводу прав Изабеллы Кастильской на престол. После того как в 1475 г. конфликт разрешился в пользу Изабеллы – и особенно после ее визита в Севилью в 1477 г., где она выслушала проповедь доминиканского монаха Алонсо де Охеды о предполагаемых опасностях, связанных с обилием «притворных» конверсос, – монархи всерьез задумались о необходимости создания общенациональной инквизиции, которая начала свою деятельность в 1480 г. и занялась как раз проблемой таких притворных конверсос. И все же Изабелла и Фердинанд отчаянно нуждались в поддержке как конверсос, так и остававшихся в королевстве иудеев. Действительно, в ходе кампании против Гранады монархи получили жизненно важные финансовые вливания от большого числа евреев. За снабжение христианских войск отвечал видный представитель иудейской общины Самуэль Абулафия; его соратниками при дворе были раввин Авраам Сенеор и выдающийся ученый Исаак Абраванель[50]. Более того, политическая поддержка, которую монархи получили во время гражданской войны, исходила прежде всего от городских привилегированных классов, среди которых было много конверсос.

По всем признакам монархи рассматривали инквизицию как временную чрезвычайную меру, призванную обеспечить незыблемость христианской веры. Вскоре, однако, очевидная сложность проблемы начала приводить в отчаяние даже тех, кто поддерживал эту инициативу. Среди этих людей, что скорее кажется логичным, было много и самих конверсос, которые полагали, что новое учреждение поможет разрешить их ситуацию. Для начала большинство назначенных в 1480-х гг. инквизиторов крайне мало знали о еврейских религиозных обрядах. Поэтому зачастую они становились слепыми орудиями в руках судебной системы, придававшей слишком большое значение социальному давлению и предрассудкам. Тот факт, что в первые годы своей работы инквизиция принимала к рассмотрению анонимные доносы, как правило, лишал обвиняемых в «жидовствовании» шанса доказать свою невиновность. Неудивительно, что многие конверсос начали использовать свое значительное влияние в городских советах, чтобы препятствовать работе инквизиторов. Затем, с середины 1480-х гг., члены городских советов и местные чиновники начали в значительной степени игнорировать политику короны и издавать прямо антииудейские постановления, утверждая, что именно иудеи, а не «новые христиане» должны быть лишены возможности влиять на жизнь общества. В процессе новообращенным евреям удалось заручиться поддержкой значительной части «старых христиан» из числа городских богачей, недовольных тем, что Изабелла и Фердинанд продолжали защищать иудеев. Члены городских советов по всей Испании неумолимо издавали все новые антииудейские указы, что привело к постепенному изгнанию евреев из многих городов и провинций. Проблема стала настолько запущенной, а антииудейские настроения – настолько популярными, что монархи были вынуждены с неохотой пойти на наиболее радикальное решение. 30 марта 1492 г., всего через три месяца после окончательного завоевания Гранады и вопреки своим личным воззрениям, они издали указ, предписывающий всем евреям, отказавшимся принять христианство, в течение трех месяцев покинуть пределы страны[51].

Это злополучное решение было принято ровно за месяц до того, как монархи в итоге согласились поддержать атлантический проект Колумба. Наконец генуэзец пожинал плоды своих многолетних усилий и мог почувствовать облегчение от того, что колебания Изабеллы и Фердинанда сошли на нет. Сам он, в свою очередь, мог успокоить государей. Гранада пала, а ситуация с евреями разрешилась, по крайней мере теоретически, но долгая война, а также изгнание многих из наиболее надежных кредиторов монархии привели к истощению казны. Почему бы не сосредоточиться на предприятии, которое могло бы обеспечить столь необходимое богатство? Кроме того, этот проект имел решающее стратегическое значение для крестового похода против ислама: он позволил бы Кастилии наладить контакты с Азией, обитатели которой, как многие тогда считали, были готовы помочь христианам в их борьбе против мусульман. Подобные представления уходили корнями в далекое прошлое и нашли яркое выражение в легенде о пресвитере Иоанне – мифическом государе, на чью поддержку в борьбе против османской угрозы теперь можно было смело ссылаться[52]. Как неоднократно настаивал сам Колумб, его начинание могло включать и возвращение в Испанию через Иерусалим, открывая тем самым возможность для атаки с тыла. В этом контексте Колумб трактовал долгожданную поддержку его проекта со стороны Изабеллы и Фердинанда как выражение благодарности Богу за победу в Гранаде. Наконец-то монархи получили возможность вновь полностью посвятить себя войне против ислама – очевидному божественному предназначению, для которого Кастилия обладала уникальным набором преимуществ.

Колумб был настолько уверен в себе, что поставил монархам невероятно жесткие условия. Главным из них было требование навечно предоставить ему и его потомкам пост вице-короля и главного правителя любых открытых им земель. Это было равносильно праву создавать собственные феодальные владения в любых заморских землях короны – а именно этого Изабелла и Фердинанд стремились избежать в Кастилии с тех пор, как вышли победителями из гражданской войны и осознали важность защиты интересов городов от феодальных поползновений знати[53]. Неудивительно, что монархи выдвинули совсем другой план. При составлении соглашения с Колумбом они обратились к решениям, которые были хорошо отработаны во время Реконкисты и завоевания Канарских островов, когда для короны стало привычным делом заключать контракты с руководителями экспедиций. Эти жесткие контракты, согласованные непосредственно с монархом и известные как «капитуляции», capitulaciones (дословно «главы», то есть условия, оговоренные в контракте), сохраняли за короной права на любые новые территории, гарантируя тем, кто взял на себя руководство операцией, должное вознаграждение (mercedes – «милости»). Главы экспедиций могли ожидать трофеев, дарования земли и даже пожалования благородного статуса. Последний обычно следовал за предоставлением особых военных полномочий и прав управления определенной территорией и часто сопровождался наследственным титулом, что делало человека так называемым аделантадо (adelantado – труднопереводимое слово, означающее «тот, кто идет вперед»). Это были довольно заметные полномочия, очень привлекательные для потенциальных исследователей. Однако монархи всегда делали оговорку, в которой подчеркивалось, что экспедиции в основном предпринимались с целью распространения христианской веры и что капитуляции были их единственной правовой основой. Более того, капитуляции защищали полномочия короны, считавшейся конечным источником права, в отношении любых возникающих феодальных анклавов. Таким образом, Изабелла и Фердинанд предпринимали все шаги, необходимые для исключения любого неподчинения, настаивая на фундаментальном праве короны организовывать всякое распределение земли между поселенцами на новых территориях и ставя все права и привилегии построенных там новых городов в прямую зависимость от королевских хартий.

По соглашению, подписанному 30 апреля 1492 г., Колумб получал титул адмирала и право на десятую часть любой прибыли, вырученной в ходе экспедиции. Это все равно было очень существенной уступкой со стороны короны и, по сути, означало, что условия, которые монархи согласились даровать Колумбу, не являлись обычной капитуляцией. Таким образом, до поры до времени Колумб был рад и достигнутому, хотя никогда не отказывался от своих первоначальных амбиций. Например, в прологе к своему «Дневнику первого путешествия» он недвусмысленно указывал Изабелле и Фердинанду, что они согласились «возвысить» (enoblecieron) его род и что с этого дня он будет именоваться «доном и быть главным адмиралом Моря-океана, а также бессменным вице-королем и правителем всех островов и материковых земель, которые… [он откроет и обретет]и которые отныне и впредь будут открыты и обретены в Море-океане»{6}. Мало того, Колумб настаивал на том, что его старший сын должен стать его преемником, а за ним – и его потомки «из поколения в поколение во веки веков»[54].

Это были привилегии откровенно феодального характера. Колумб полагал, что у него есть веские правовые основания, чтобы на них претендовать. В конечном итоге документ от 30 апреля представлял собой не столько капитуляцию, сколько акт предоставления привилегий, и, следовательно, эти привилегии можно было отозвать. Однако, настаивая на них после успеха первого плавания, адмирал лишь встревожил монархов и еще сильнее укрепил их в стремлении ограничить его полномочия. Этот эпизод ознаменовал собой начало упорной борьбы между настроенной на реформы монархией и остатками феодальной военной аристократии, к которой, по иронии судьбы, Колумб даже отдаленно не принадлежал. Но все это случится потом. А пока, 30 апреля 1492 г., Колумб наконец смог начать подготовку к предприятию, которое вскоре будут описывать как «величайшее с момента Сотворения мира событие, за исключением вочеловечения и смерти Того, Кто его сотворил»[55].

Глава 2

Адмирал

Со дня подписания долгожданного соглашения Колумба с Изабеллой и Фердинандом и до утра 3 августа 1492 г., когда он вышел из порта Палос-де-ла-Фронтера на побережье Уэльвы, прошло всего чуть больше трех месяцев. Перспективы его начинания по-прежнему воспринимались с изрядным скепсисом, тем более что большинство экспертов знали, что вычисления Колумба о размере земного шара крайне сомнительны. В этой ситуации понятно, почему монархи ожидали, что весь проект будет встречен повсеместным безразличием, и, чтобы помочь своему новоявленному адмиралу набрать умелую команду, пообещали королевское помилование любому осужденному, желающему присоединиться к предполагаемой экспедиции в Азию. На деле подобные гарантии оказались излишними. Ко всеобщему изумлению, братья Пинсон – трое из самых уважаемых моряков на всем побережье Уэльвы – поддались на уговоры Колумба и записались в команду. Их согласия было достаточно, чтобы привлечь к адмиралу других людей; таким образом, он полностью укомплектовал штат. Экспедиция была небольшой: три тесных, плохо оборудованных судна, суммарно вмещавшие 90 человек. «Санта-Мария», которой командовал сам Колумб, превосходила размерами остальные два корабля, хотя и ненамного. Их мы знаем под неофициальными прозваниями: «Нинья» (это буквально переводится как «девочка», но, видимо, отсылает к фамилии ее владельца, Хуана Ниньо) и «Пинта» – вероятно, в честь ее капитана, одного из Пинсонов, Мартина.

В дополнение к обычным припасам, характерным для большинства плаваний по Средиземному морю (вино, вода и оливковое масло, сухари и мука, вяленая свинина и соленая рыба), адмирал погрузил большой запас безделушек, которые он надеялся обменять на азиатское золото и пряности[56]. Три каравеллы устремились по знакомому маршруту к Канарским островам. Оказавшись там, их капитаны пополнили запасы провизии и провели текущий ремонт, надеясь, что кораблям хватит прочности на поход, который, похоже, должен был стать самым продолжительным в истории человечества плаванием в открытом море. На «Пинте» был заменен руль управления, а «Нинью» Колумб приказал переделать под прямые паруса, которые обладали большей эффективностью посреди океана. Затем он дождался попутного ветра, который подул утром 6 сентября, и пошел от острова Иерро прямо в неизвестность[57].

Адмирал был полон решимости держаться курса на запад до тех пор, пока не достигнет суши. Наиболее логичным способом сделать это, следуя тогдашней навигационной практике, было держать постоянным угол возвышения солнца днем, а Полярной звезды – ночью. Но Колумб был также полон решимости собрать как можно больше доказательств в подтверждение своих теорий. Он не только использовал карту (что было совершенно бессмысленно в неизведанных морях), но и пытался снимать показания широты, проверяя их по замерам продолжительности солнечного дня. Он явно ожидал, что сможет доказать свою правоту в том, что касается относительно небольшого размера земного шара. Ошибки, которые он допустил в своих расчетах, связаны с его методикой определения продолжительности дня по длительности солнечных периодов с последующим занесением этой предполагаемой широты в карты, которые он подготовил на основе книги Пьера д'Альи Ymago mundi («Картина мира»)[58].

Но Колумб не был совсем уж безумцем. Он также внимательно следил за Полярной звездой и провел серию тщательно задокументированных наблюдений за разницей между направлением, указанным стрелкой компаса, и направлением на Полярную звезду. Он, разумеется, был прекрасно осведомлен о небольших склонениях к востоку, которые давно наблюдались в Средиземном море; но затем, 13 сентября, он зафиксировал небольшое склонение в обоих направлениях. С 17 сентября он начал замечать сильные и крайне озадачивающие склонения к западу. Его первой реакцией было попробовать начать снимать показания, когда Полярная звезда находится в крайне западном положении. Наконец 30 сентября с убежденностью столь же сильной, сколь ошибочными были его выводы, он записал, что «[Полярная] звезда, как и прочие звезды, движется, тогда как иглы [компаса] всегда показывают верно»[59].

Этот не терпящий возражений тон скрывал мучительные сомнения, которые уже некоторое время мучили адмирала. Начиная примерно с 10 сентября, чтобы успокоить свою команду, которая с каждым днем все сильнее нервничала и подавала признаки назревающего мятежа, он подделывал судовой журнал, намеренно сокращая расстояние, которое прошли каравеллы. Когда 22 сентября на суда обрушился встречный ветер, он облегченно выдохнул: «Мне пришелся кстати этот противный ветер, потому что мои люди очень тревожатся, решив, что в этих морях не дуют ветры [благоприятные] для возвращения в Испанию»[60]. Это, однако, мало утешило команду, у которой были веские причины ставить под сомнение веру адмирала в «карту островов» и которая уже не раз горько обманывалась, ожидая скорой встречи с берегом. В начале октября у Колумба состоялась напряженная беседа с Мартином Пинсоном, с каждым днем испытывавшим все большее давление со стороны команды, которую в основном набирал он сам. Пинсон прекрасно понимал, что, по расчетам адмирала, к этому времени они уже должны были выйти к земле. Он уговаривал Колумба сменить курс на юго-западный в надежде найти «остров Сипанго». Поначалу Колумб отказывался, аргументируя это тем, что «лучше сперва идти к материковой земле»[61]. Если бы он в конце концов не уступил Пинсону, каравеллы унесли бы их к Флориде, и это была бы совсем другая история. В реальности же после наблюдения за полетом стаи морских птиц 7 октября Колумб взял курс на юго-запад. Наконец в два часа пополуночи в пятницу, 12 октября, когда люди были на грани отчаяния, из вороньего гнезда «Пинты» донесся истошный крик «Земля, земля!», и команды всех трех судов отреагировали на него вздохом облегчения и благодарственными молитвами Богу[62].

Корабли адмирала наконец достигли суши, оказавшейся берегом одного из многих островов у северо-восточного побережья Кубы, который получил имя Сан-Сальвадор в честь Спасителя. Что это был за остров, точно сказать невозможно. Все, что мы знаем, – это то, что его жители, которых Колумб описывал как «нагих людей», называли его словом, которое по звучанию было похоже на «Гуанахани»[63]. Мы также не знаем наверняка, что за острова генуэзец обнаружил в последующие дни, назвав их – с безупречной расстановкой приоритетов – Санта-Мария-де-ла-Консепсьон в честь Богоматери и Изабелла в честь своей покровительницы, королевы Кастилии[64]. Но нет никаких сомнений, что огромный массив суши, который он обнаружил 24 октября и на первых порах соотнес с Сипанго, а в конечном итоге назвал Фернандиной в честь другого своего покровителя, Фердинанда Арагонского, на самом деле был Кубой. Когда довольно быстро стало понятно, что то, что он там увидел, не совпадает с описаниями Cипанго, которые он читал, Колумб оптимистично убедил себя, что на самом деле достиг азиатского материка, «Катая», и даже отправил посольство с переводчиком, знающим «халдейский язык», чтобы искать двор великого хана[65].

Наконец, 20 ноября, через несколько дней после того, как посольство вернулось ни с чем, все сильнее падавший духом Пинсон отплыл – без разрешения Колумба и к его большому раздражению – на поиски золота. Три дня спустя Колумб, не менее раздосадованный осознанием того, что эта новая земля – не Катай, начал дожидаться попутного ветра, чтобы уйти с Кубы. Наконец 5 декабря погода переменилась. Внезапно – и, как оказалось, чрезвычайно удачно – сменивший направление ветер отнес его к острову под названием Гаити, или «гористая земля». Адмирал переименовал его в Ла-Эспаньолу (La Española, «Испанская»), или просто Эспаньолу (Hispaniola) в латинизированном варианте. Его разочарование от того, что новый остров опять-таки не был похож на Сипанго, вскоре смягчилось благодаря открытию богатых запасов золота; кроме того, образ жизни на острове был относительно высокоразвитым по сравнению с тем, что он наблюдал на Кубе. Присутствовали даже некоторые проявления изысканности и богатства, и Колумб быстро наладил прочные личные отношения с харизматичным местным вождем (касиком) по имени Гуаканагари, который, кажется, питал слабость к безделушкам, которые везла с собой экспедиция. Хотя адмиралу не удалось найти никаких убедительных следов Китая, Эспаньола вселила в него надежду. С характерным преувеличением он утверждал, что она больше, чем Кастилия и Арагон, вместе взятые, хотя в действительности остров был многократно меньше владений католических монархов. Он собрал много образцов золота, первым описал ананасы, а также познакомился с гамаком, каноэ и «cухими листьями, которые особенно ценились жителями» – явное указание на табак. Да, новый остров не был Сипанго, но, по словам Колумба, он тем не менее был «чудом», напоминающим землю царицы Савской или те экзотические страны, откуда волхвы принесли свои дары младенцу Иисусу[66].

С учетом всех этих достижений Колумб начал строить конкретные планы по возвращению в Испанию. Однако глубокой ночью 24 декабря, в ходе одной из последних попыток добыть золото и пряности, «Санта-Мария» села на мель и получила такие повреждения, что не подлежала ремонту. Поспешность, с которой адмирал приказал построить на севере острова, в месте, которому суждено было стать городом Пуэрто-Навидад («Рождественский порт», названный так из-за даты крушения), укрепление с использованием древесины, снятой с поврежденного корабля, заставила некоторых историков поверить, что это было частью хорошо продуманного плана[67]. Но это просто голые предположения. Тем не менее эти события дали Колумбу возможность отобрать 39 человек в качестве гарнизона новой крепости. Он приказал им оставаться на месте и собирать образцы золота в ожидании новой экспедиции из Кастилии. Поскольку «Санта-Мария» погибла, людям было нечего возразить против этого плана[68].

Тем временем Мартин Пинсон также был занят исследованием острова и вновь присоединился к экспедиции 6 января 1493 г. Гнев Колумба, вызванный его неповиновением, поутих, когда он понял, что и Пинсон нашел много золота, а также перец и корицу, которые вселили в адмирала надежду на наличие тут экзотических пряностей. Пинсон также утверждал, что ему сообщили об обширных источниках жемчуга дальше к югу. Хотя конфликт между двумя капитанами так никогда и не был исчерпан, через десять дней они снова вышли в море. Стояла ясная погода. Колумб, находившийся на борту «Ниньи», шел на север в поисках атлантических ветров, которые, дуя с запада на восток, унесли бы их домой, а за ним следовали братья Пинсон на «Пинте». Поймав нужный ветер 5 февраля, корабли стремительно двинулись в направлении контролируемых Португалией Азорских островов. Однако вскоре после этого случилось то, что едва не обернулось катастрофой: Колумб и «Нинья» заблудились, а затем попали в шторм, который разделил небольшой флот. Наконец 18 февраля потрепанная «Нинья» добралась до гавани Санта-Мария на Азорах, но «Пинты» там не обнаружилось[69]. С учетом напряженности между Кастилией и Португалией у Колумба не было другого выбора, кроме как продолжить свое путешествие, несмотря на опасную погоду. После короткой стычки с португальскими властями – десять человек из команды Колумба, сошедших на азорский берег, чтобы возблагодарить Деву Марию в ближайшей часовне, были ненадолго арестованы – адмирал вновь поднял паруса. Неудачный ветер пригнал потрепанный штормами корабль прямо в Лиссабон, и Колумб был вынужден сойти там на берег 4 марта.

Король Жуан тут же приказал задержать Колумба, попытавшись использовать его в качестве разменной монеты в переговорах с Кастилией: Португалия намеревалась пойти на уступки Кастилии в Атлантике в обмен на безоговорочное признание своих прав на владения в Западной Африке. Неделей позже, когда Колумб согласился попробовать убедить Изабеллу и Фердинанда принять предложение Жуана, ему разрешили отчалить. 15 марта он вернулся в Палос-де-ла-Фронтера и обнаружил там «Пинту». Спасаясь от шторма, второе судно с трудом добралось до расположенного много севернее, неподалеку от Виго, галисийского порта Байона, а затем поразительным образом пришло в Палос в тот же день, что и Колумб. Мы не знаем, какую гамму эмоций адмирал испытал в этот момент, но к облегчению, если и оно и было, вероятно, добавлялась тревога. В конце концов, Пинсон имел право утверждать, что открыл Гаити до Колумба, и мог использовать свои знания о существовании богатых жемчугом мест, чтобы убедительно оспорить претензии генуэзца. На деле же Пинсон, очевидно, настрадался в пути гораздо сильнее адмирала и скончался прежде, чем успел рассказать свою историю. Два его брата пережили Мартина, но, похоже, более терпимо относились к амбициям Колумба. Возражать ему теперь было некому, так что «Дон Кристобаль Колон, адмирал Моря-океана, вице-король и правитель островов, которые он открыл в Индиях» отправился к королевскому двору, находившемуся тогда в Барселоне.

Изабелла и Фердинанд приняли Колумба со всеми почестями. Тем не менее по поводу привезенных им сведений возникло несметное число вопросов и сомнений. Большинство образованных людей справедливо отказывались пересмотреть общепринятые оценки размеров земного шара. Поэтому они не могли допустить, что Колумб сумел достичь восточной оконечности Азии, как он по-прежнему утверждал, не отказавшись от этой идеи до самой смерти. Его близкий друг священник и хронист Андрес Бернальдес заявил адмиралу, что тот мог бы проплыть «еще тысячу двести лиг» и все равно не достичь Азии[70]. С другой стороны, того, что он с собой привез, включая группу туземцев, наряженных по такому случаю в перья, было достаточно, чтобы убедить монархов, что Колумб открыл нечто важное. Соответственно, они пожаловали ему почетное право сидеть в их присутствии и следовать в парадных процессиях верхом рядом с ними. Это были важные знаки благосклонности, и придворные, следуя примеру государей, поспешили начать восхвалять Колумба, сравнивая его с античными героями и даже с одним из апостолов Христа: мол, Колумб делал на западе то, что святой Фома, который, как было принято считать, принес христианство в Индию, сделал на востоке[71]. В свою очередь, монархи ожидали от Колумба, что он оправдает все надежды, вызванные его первым плаванием.

В конце мая Изабелла и Фердинанд поручили Колумбу начать готовить гораздо более крупную и оснащенную экспедицию, чем та, с которой он впервые пересек Атлантику годом ранее. К тому моменту, когда 25 сентября 1493 г. он отправился в свое второе плавание, Колумб собрал внушительный флот из семнадцати судов, включая доказавшую свою надежность «Нинью», которой теперь командовал он сам. Вместе с ним в плавание отправился его младший брат Джакомо, более известный под своим испанским именем Диего Колон[72]. Многие посчитали, что ради такого путешествия можно и рискнуть: к экспедиции присоединились более 1300 человек, из которых только 200 не получали королевского жалованья; среди участников были двадцать всадников и первый священник, отправившийся в Новый Свет. Это был монах по имени Бернардо Буйль; его проповедническая миссия была описана в булле Piis fidelium от 25 июня 1493 г., которой папа Александр VI назначил Фердинанда «апостольским наместником Индий». На этот раз Колумбу устроили королевские проводы: оружейные салюты и музыка в ознаменование его отплытия были такими, что, как заметил один из очевидцев, «были заворожены даже нереиды и сирены»: это стало доказательством уверенности испанских монархов в успехе своего адмирала. Но огромные ожидания, которые они возлагали на Колумба, неизбежно повлияли на его самооценку и поведение[73].

До Канарских островов адмирал шел тем же маршрутом, что и в прошлом году. Но затем, отойдя 13 октября от острова Иерро, Колумб взял южнее. Это был самый короткий и быстрый путь через Атлантику. Неизвестно, выяснил ли это Колумб во время своего первого путешествия; скорее, такой выбор курса был вызван желанием исследовать острова к югу от Эспаньолы, которые, по сообщениям покойного Мартина Пинсона, были полны богатств. Соответственно, в воскресенье, 3 ноября, флот встал на якорь у острова, который Колумб сразу же назвал Доминикой в честь этого дня недели (dies Dominicа на латыни).

Если им и довелось увидеть что-то из выдающихся красот острова с его горячими источниками и могучими горными хребтами, никаких сведений об этом до нас не дошло. После короткого отдыха флот стремительно двинулся на север. Первым островом, который они увидели, была Гваделупа, названная в честь прославленной статуи Девы Марии, хранящейся в монастыре в области Эстремадура, который Колумб посетил перед отъездом. Там они обнаружили свидетельства каннибализма, которые подробно описал доктор Диего Альварес Чанка, врач экспедиции[74]. Это был тревожный сигнал, особенно с учетом того, что Колумб в докладах Изабелле и Фердинанду старательно изображал таино, коренных жителей островов Карибского моря, невинными и миролюбивыми людьми, которые с готовностью станут добрыми христианами. Это растущее чувство беспокойства только усилилось по возвращении на Эспаньолу.

Отплыв от острова Пуэрто-Рико – исходно названного Сан-Хуан в честь святого Иоанна Крестителя, – флот 22 ноября встал на якорь у южного берега Эспаньолы. При продвижении на север, к укреплению Пуэрто-Навидад, мореплаватели спустя неделю повстречали несколько каноэ с туземцами, которых Гуаканагари послал их приветствовать. Те принесли дурные вести. Пуэрто-Навидад был сожжен дотла. 39 человек, которых Колумб оставил охранять укрепление, были убиты группой туземцев под предводительством Каонабо, касика племен, проживавших во внутренних районах острова, главного соперника Гуаканагари и к тому же, видимо, каннибала. Однако вскоре выяснилось, что и сами оставленные испанцы отнюдь не были невинными овечками. Они постоянно ссорились между собой и организовали множество набегов для захвата золота и женщин у все более озлоблявшихся местных жителей[75].

Даже перед лицом столь неприятных фактов Колумб успокаивал себя мыслью, что жестокость и даже каннибализм туземцев косвенно доказывают то, что он находится в Азии. Разве Плиний и Мандевиль не говорили о живущих на Дальнем Востоке антропофагах? Колумб утешал себя и более прагматичным соображением. Убийство его людей являлось явным нарушением «естественного закона», что открывало дорогу к порабощению туземцев без каких-либо возражений со стороны озабоченных моральными принципами богословов в Испании[76]. Несомненно, держа все это в голове, Колумб преподнес в дар Гуаканагари множество безделушек, которые заставили касика поверить, что он теперь очень богат[77].

Тем не менее, несмотря на весь оптимизм Колумба, ситуация была тревожной. Главным мотивом адмирала, осыпавшего Гуаканагари подарками, было желание выиграть время: по слухам, вождь, всячески демонстрировавший Колумбу дружелюбные намерения, сам был причастен к резне. Колумб мудро решил, что время для возмездия еще не пришло. Как позднее выразился Бартоломе де Лас Касас, поскольку «христиане» уже были мертвы и пленение касика «все равно не позволит ни воскресить покойников, ни препроводить их в рай, если только они не попали туда прежде»{7}, любой акт мести был бы бессмысленным и даже вредным. Брат Бернардо Буйль выразил резкое несогласие с такой точкой зрения. Он пытался уговорить Колумба наказать касика и все больше сердился из-за нежелания адмирала сделать это[78].

Но великодушное отношение к вождю отнюдь не означало, что испанцам не нужно было что-то срочно предпринимать для обеспечения безопасности гарнизона и наказания виновных в резне туземцев. Поэтому Колумб велел своему близкому соратнику Алонсо де Охеде отправиться на поиски виновных, а попутно исследовать местность на предмет золотых рудников. Он также поручил своему арагонскому товарищу Педро Маргариту возглавить гарнизон новой крепости – первой из многих на этом острове, которые будут построены, чтобы облегчить вербовку рабочих рук для золотодобычи, – назвав ее Санто-Томас (современный Ханико). Кроме того, в январе 1494 г. Колумб поспешно основал новый город Ла-Исабела в гавани к востоку от разрушенного Пуэрто-Навидад. Вскоре он разочаровался в жарком и влажном климате Эспаньолы: среди его людей свирепствовали болезни, а домашний скот, который они привезли из Испании, начал хиреть и умирать. В преисполненном отчаяния письме, которое он отправил Изабелле и Фердинанду, генуэзец не упомянул о золоте. Он жаловался на ужасную реальность выживания среди дикарей и заявил, что единственный вариант дальнейших действий – это посадить пшеницу, виноград и сахарный тростник, а также завезти из Европы скот, который сможет пастись на местной земле. Чтобы все это осуществить, объяснял Колумб, ему нужно больше ресурсов из Испании. Монархи также должны были отправить ему подходящую рабочую силу: людей, нацеленных на долгосрочное процветание, а не на краткосрочное обогащение. В довершение всего, туземцев нужно было сначала покорить, а только потом обращать в христианскую веру. Воображать, что сначала последует крещение, можно было только в фантазиях, но после покорения оно должно было стать обязательным. А если туземцы откажутся – писал он в таких формулировках, которые ни монархи, ни их советники никогда бы не одобрили, – их можно будет на законных основаниях поработить и отправить в Испанию[79].

В конце апреля 1494 г., все еще одержимый идеей доказать, что та земля, которую он открыл, на самом деле была частью Азии, Колумб покинул Эспаньолу, оставив там за главного Маргарита, и отплыл на запад, пытаясь выяснить, действительно ли Куба является частью материка. Оказавшись на Кубе, куда он прибыл в конце мая после бесплодной и утомительной остановки на Ямайке, где он искал золото, адмирал дал волю своему воображению в такой мере, которая дает нам хорошее представление о степени его отчаяния. Он утверждал, что видел следы крупных животных, в том числе грифонов. Когда один из членов его экипажа сообщил, что видел одетого в белое человека, Колумб сразу же пришел к выводу, что это, должно быть, легендарный христианский государь пресвитер Иоанн, и попытался ободрить своих людей тем, что они смогут вернуться в Испанию через Каликут и Иерусалим. Затем, ближе к концу июня, он приказал корабельному писцу составить клятву, которую должны были дать все члены экипажа. В ней среди прочего говорилось, что никто и никогда прежде не видел острова такого размера; что, следовательно, Куба была частью Азии; что если бы они продолжили свое путешествие, то вскоре повстречали бы китайцев[80]. Покончив с этим, Колумб вернулся на Эспаньолу.

Там его ждал приятный сюрприз. После шести лет пребывания во Франции и Англии, куда его послал сам Колумб, в очередной раз усомнившийся в поддержке со стороны Изабеллы и Фердинанда, его брат Бартоломе решил присоединиться к адмиралу и уже был на месте. К сожалению, Бартоломе принес плохие новости. Вскоре после того, как Колумб отправился на Кубу, охваченный гневом брат Бернардо Буйль вернулся в Испанию. Как мы уже видели, гнев Буйля был вызван отказом Колумба выполнить его требование наказать Гуаканагари за предполагаемое участие в резне в Пуэрто-Навидад. Вернувшись в Испанию, Буйль со всем возможным рвением стал подтверждать другие, еще более серьезные обвинения против Колумба. В анонимном меморандуме, поданном монархам, говорилось, что таино неспособны выполнять ту работу, которая им поручалась, а также сообщалось, что, хотя и имеются веские доказательства наличия на Эспаньоле месторождений золота, там нет никаких ценных пряностей[81]. Похоже, что больше всего государей, и в особенности Изабеллу, обеспокоила политика Колумба по порабощению непокорных туземцев, в которой она увидела препятствие на пути эффективной христианизации. По ее мнению (и по мнению тех, кто был занят христианизацией мусульман Гранады), само собой разумелось, что обращение силой невозможно.

Это утверждение, вероятно, удивит современных читателей, которые привыкли думать о той эпохе как о периоде роста фанатизма и насилия в религиозных делах. Однако, как мы видели в главе 1, решение об учреждении инквизиции принималось неохотно и являлось мерой борьбы с притворно новообращенными евреями, причем мерой временной, необходимой для решения проблемы, которая вышла из-под контроля. Когда в 1480-х гг. инквизиция начала свою деятельность, Изабелла и Фердинанд столкнулись с новыми трудностями. Неспособность инквизиторов решить проблему ложных конверсос привела к тому, что монархи с еще большей неохотой приняли другое решение – изгнать евреев. К тому времени, когда Буйль начал кампанию критики в адрес Колумба, Изабелла и Фердинанд были вынуждены улаживать вопросы с огромным числом новообращенных евреев, которые решили стать христианами, чтобы избежать изгнания, или вернулись вскоре после отъезда и крестились. Монархи также были глубоко обеспокоены положением мусульман Гранады. Теперь, когда те являлись подданными христианских государей, теоретически перед ними также должен был быть поставлен выбор – креститься или отправиться в изгнание. Тем не менее Изабелла и Фердинанд решили последовать примеру своих предшественников и согласились гарантировать новым подданным свободу вероисповедания. Благочестивый монах-иеронимит Эрнандо де Талавера, который являлся духовником Изабеллы, был назначен на пост архиепископа Гранады сразу после завоевания города в 1492 г. и приложил все усилия, чтобы обратить мусульман в свою веру личным примером, а не принуждением. Он позаботился, чтобы любой священник, служивший среди мусульман, учил арабский, а также много трудился над формированием корпуса местного гранадского духовенства. В только что завоеванном королевстве не было места для инквизиции, и ее деятельность в этом регионе была официально запрещена. Неудивительно, что в такой обстановке Изабелла, выступающая в данном случае в роли королевы Кастилии – королевства, к которому были отнесены все недавно открытые земли, крайне встревожилась, получив в дар от Колумба несколько рабов-таино. Именно в это время она начала настаивать, что все жители вновь открытых территорий являются ее подданными и, следовательно, свободными людьми. Она немедленно даровала туземцам свободу и приказала отвезти их обратно на Эспаньолу. Изабелла также инициировала судебное расследование деятельности Колумба, явно обеспокоенная тем, что его завышенные феодальные амбиции могут доставить ей больше проблем, чем она предполагала[82].

Колумб впал в отчаяние из-за невозможности обезопасить себя от таких обвинений. Тем не менее его ответ выражал непоколебимую решимость. С конца 1494 г. он, его брат Бартоломе и их верный соратник Алонсо де Охеда вели серию кампаний против враждебно настроенных таино. В последние дни марта 1495 г. он лично возглавил поход в самое сердце Эспаньолы отряда из 200 испанских пехотинцев с 20 всадниками, сворой собак и большим числом таино под предводительством Гуаканагари. Этот отряд нанес сокрушительное поражение врагам. Построив новый форт, названный Консепсьон-де-ла-Вега, Колумб привел к повиновению большинство своих бывших противников, пообещавших платить испанцам дань. И хотя жертвы были огромными – Лас Касас утверждал, что в результате военных действий были уничтожены две трети местного населения[83], – адмирал мог заявить, что положил конец войне, которая началась не по его вине.

Тем временем чиновник по имени Хуан Агуадо, которому Изабелла поручила расследовать деятельность Колумба, в октябре 1495 г. отплыл на Эспаньолу. К тому моменту, когда он прибыл на место, Колумб решил заняться Магуаной, районом в глубине острова, и уничтожить правившего там касика Каонабо – непримиримого врага Гуаканагари и предполагаемого виновника резни в Пуэрто-Навидад. Агуадо сразу же направился туда, тем самым обнадежив противников Колумба и некоторых вождей таино, решивших, что он прислан заменить адмирала. По словам Лас Касаса, прибытие Агуадо ясно дало понять Колумбу, что любая борьба за установление своей власти должна вестись не только на Эспаньоле, но и в Испании, при дворе его теперь скептически настроенных покровителей Изабеллы и Фердинанда. Лас Касас сообщает, что адмирал решил немедленно возвращаться, хотя другие источники утверждают, что отправиться в Испанию ему приказал сам Агуадо. Как бы то ни было, именно в этот момент Колумб принял странное решение начать одеваться как францисканский монах и отрастить бороду[84]. 10 марта 1496 г. он поднял паруса и, без особых приключений совершив обратное путешествие на борту «Ниньи», 11 июня сошел на берег в Кадисе. Встретили его холодно. Контраст с подобострастным приемом, который он получил в Испании в прошлый раз, стал подтверждением тревожной перемены в настроениях при дворе Изабеллы и Фердинанда.

По пути из Кадиса в Севилью Колумб, все еще одетый в знак притворного смирения францисканским монахом, услышал о подготовке флота, который 16 июня должен был отплыть к Эспаньоле. Это предприятие было инициативой Хуана Родригеса де Фонсеки, королевского чиновника, который в 1493 г. помог организовать второе путешествие Колумба и с тех пор приобретал все большее влияние на дела, связанные с «Индиями». Уже находясь в Севилье, Колумб получил из Альмасана, города неподалеку от Бургоса, повеление монархов явиться к ним[85]. Не снимая своего францисканского облачения, Колумб сразу же отправился на встречу с государями. Прибыв в Бургос в начале октября, он был принят в великолепном дворце XV в., известном как Каса-дель-Кордон и замечательном своим внушительным готическим фасадом. Среди поводов для жалоб на адмирала, которые получили монархи, было недовольство колонистов, о котором докладывали Буйль и другие; малое количество богатств, особенно специй; постоянные сомнения относительно того, действительно ли новые острова являлись частью Азии. И хотя Изабелла и Фердинанд приняли его достаточно любезно, у них не оставалось другого выбора, кроме как серьезно заняться всеми этими проблемами.

Явившись ко двору, Колумб узнал, что монархи уже год как издали указ, разрешающий кастильцам организовывать экспедиции по поиску новых территорий, при условии что они будут отплывать из Кадиса после регистрации у соответствующих официальных лиц[86]; это фактически клало конец монополии генуэзца[87]. Теперь же Колумбу вручили королевское послание, приказывающее ему справедливо разделить припасы, которые, согласно еще одной жалобе, не были распределены между новыми поселенцами[88]. Это диаметрально противоречило всему, в необходимости чего Колумб пытался убедить монархов, надеясь превратить Эспаньолу в успешную и хорошо укрепленную тренировочную базу. Он не стал тратить времени на то, чтобы заново разъяснять свои замыслы: все будет хорошо, заявил он государям, если только они дозволят отправиться на Эспаньолу надежным людям.

Это был практически неопровержимый аргумент, причем Колумб высказал его и с должным смирением, и одновременно с уверенностью человека, не понаслышке знающего, о чем говорит. Вскоре ему удалось получить высочайшее разрешение взять с собой на остров достаточно людей, чтобы местное население составило более 300 человек. В это число должны были входить 100 офицеров, 100 рядовых солдат, 30 моряков, 30 корабельных подмастерьев, 20 золотодобытчиков, 50 крестьян, 10 овощеводов, 20 ремесленников разного рода и 30 женщин. Всем этим поселенцам должен был платить жалование лично Колумб. Он также должен был взять с собой горный и строительный инструмент, тягловых животных и жернова, пшеницу и ячмень, плуги и лопаты, а также достаточно муки, сушеных бобов, сухарей и любых других продуктов, которые он считал необходимыми для выживания колонии до тех пор, пока на мельницу не отправится первый урожай[89]. К несчастью для Колумба, вербовка оказалась довольно непростым делом. Как выяснилось, полные разочарования сообщения вернувшихся участников второго путешествия настолько усложнили ему подбор новых колонистов, что от отчаяния он был вынужден попросить разрешения на вербовку осужденных преступников. Ввиду сложившейся ситуации Изабелла и Фердинанд, игнорируя настояния самого Колумба, также решили удовлетворить просьбу испанских поселенцев на Эспаньоле, чтобы «им обеспечили и выделили землю… на которой они смогут сеять зерно… и разбивать огороды, выращивать хлопок и лен, виноград, деревья, сахарный тростник… и возводить дома, мельницы и другие необходимые строения»[90]. Что на первый взгляд вызывает удивление, так это то, что монархи не дали самому Колумбу никаких указаний относительно того, как следует управлять новыми поселениями. В действительности же это было сознательным решением монархов. Учитывая, что любое такое поселение должно было представлять собой типичный кастильский муниципалитет, они, вероятнее всего, просто предположили, что адмирал не сможет разобраться в подобных указаниях. Иными словами, Изабелла и Фердинанд слишком хорошо понимали, что все дошедшие до них жалобы на то, как неловко Колумб управлял колонией, были результатом его прискорбного незнания кастильских политических традиций[91].

То, что им все меньше нравились планы Колумба, вполне укладывалось в логику едва формировавшейся тогда имперской политики, которая на ранних своих этапах несла все признаки влияния нового духовника Изабеллы, сурового францисканского реформатора Франсиско Хименеса де Сиснероса. В январе 1495 г. он сменил кардинала Педро Гонсалеса де Мендосу на посту архиепископа Толедо и примаса Испании. Новый прелат внял доводам Родригеса де Фонсеки (который, как мы знаем, сам в то время готовил флот для отплытия на Эспаньолу), что Колумбу доверять нельзя[92]. К тому времени Фонсека был назначен епископом Бадахоса и с удовольствием смотрел на Колумба свысока – как на типичного генуэзского купца, стремящегося использовать полученную от монархов монополию для приумножения личного состояния за счет богатств Востока. Разделяя распространенное тогда мнение, Фонсека считал, что амбиции Колумба представляют собой явную угрозу интересам подавляющего большинства потенциальных переселенцев, не говоря уже о попрании существующих правил. Как мы видели, при заселении вновь открытых земель люди предпочитали придерживаться проверенных норм, выработанных во время Реконкисты и колонизации Канарских островов[93]. Колумб же, напротив, казалось, вообще не понимал идеи полагаться при освоении Эспаньолы на существующие модели управления, которые большинство кастильских поселенцев инстинктивно пытались воспроизводить на новых территориях, то есть на вековую традицию проживания в самоуправляемых городах со всеми подразумеваемыми этим гражданскими правами[94].

Это помогает объяснить неоднозначное и парадоксальное отношение к Колумбу со стороны Изабеллы и Фердинанда. Сопоставив его достижения и обещания с жалобами на него, монархи решили – к большому облегчению Колумба, – что чаша весов склонилась в его пользу. Они не только подтвердили привилегии, предоставленные ему в 1492 г., но и с пониманием отнеслись к его планам как можно скорее вернуться на Эспаньолу. Они предложили ему возглавить флот из 8 кораблей и поддержали идею продолжить исследование новых земель – то, чего Колумб и сам очень хотел[95]. С другой стороны, монархи не горели желанием спорить с Фонсекой, не хотевшим допускать какие-либо новые путешествия прямо сейчас.

В результате Колумб провел следующие несколько месяцев, следуя по Испании за королевским двором из Бургоса в Вальядолид, Тордесильяс и Медину-дель-Кампо и пытаясь отстоять перед государями свою точку зрения. Он с нескрываемой горечью сетовал, что «клеветническая молва» по поводу его предприятия и, как следствие, его «умаление» стали результатом исключительно того, что он сразу же не отправил в Испанию «груженные золотом корабли». По его мнению, это было возмутительно. Его обвинители сознательно закрывали глаза на многие проблемы, с которыми он столкнулся. Вот почему он решил лично явиться ко двору: только так он мог, заявлял он в типичном для себя решительном стиле, «доказать разумность всего совершенного» им. Его одержимость поиском пути в Азию снова дала о себе знать, когда он заверил своих государей, что в скором времени последует и золото, поскольку он видел те самые земли, где Соломон добывал свои бесчисленные богатства и которые «ныне находятся во владении ваших высочеств на Эспаньоле». Новые земли фактически являлись другим миром, «в котором с большими трудностями подвизались римляне, Александр и греки, стремясь завладеть им»[96].

Но Колумб не избегал и более практичных советов, которые он мог дать своим государям. Он говорил с ними о различных поселениях на Эспаньоле и способах управления ими, о лицензиях, необходимых для добычи полезных ископаемых, и о способах поощрения сельского хозяйства, о том, что делать с имуществом поселенцев после их смерти, а также о срочной нужде в способных миссионерах[97]. И все же адмирал, которого всегда отличала восприимчивость к пророчествам и мистическим откровениям, к тому времени стал по-настоящему одержимым. Колумб все больше укреплялся во мнении, что все, что он видел (или считал, что видел) в «Индиях», подтверждало пророчество Исаии о том, что «Испания будет споспешествовать прославлению ‹…› святого имени [Господа]»[98]. Он основывал это утверждение на распространенном отождествлении Испании с Фарсисом и четком указании на него в Книге пророка Исаии (Исаия 60:9): «Так, Меня ждут острова и впереди их – корабли Фарсисские, чтобы перевезти сынов твоих издалека и с ними серебро их и золото их, во имя Господа Бога твоего и Святаго Израилева, потому что Он прославил тебя»[99].

Примерно в это же время Колумб запросил из Англии информацию о плавании от Бристоля до Ньюфаундленда, совершенном Джоном Каботом в 1496 г., а также другие заинтересовавшие его сведения[100]. Он приобрел в личное пользование печатные экземпляры «Путешествий Марко Поло», Philosophia Naturalis святого Альберта Великого и Almanach Perpetuum Авраама Закуто, которые, двигаясь по Испании вслед за монархами, и штудировал на досуге наравне со своими излюбленными книгами, такими как сочинения Пьера д'Альи и Пия II. Главной заботой генуэзца по-прежнему была защита от нападок абсолютного большинства его современников теории об относительно небольшом размере земного шара и возможности достичь Азии морским путем.

Если когда-либо в его безумии и была логика, то теперь от нее практически ничего не осталось. Чтобы подтвердить свои теории, Колумб собирал воедино мнения самых разных авторитетов: с убежденностью, которая может показаться приемлемой для нас, но которая выглядела нелепой в начале XVI в., он полагался на слова римского драматурга или апокрифического пророка в той же мере, что и на указания святого Августина или святого Иеронима[101]. Более того, та резкость, с которой он осуждал критиков, была свидетельством осознания им шаткости своей позиции. Однако он располагал одним доводом, который в то время никто не мог с легкостью отбросить, и он повторял его снова и снова: истинность гипотезы об относительно небольшом размере земного шара доказывают не книги, а опыт. Колумб показал верность расчетов размеров земного шара эмпирически. «Ибо чем больше делаешь, – с гордостью заявлял генуэзец, – тем больше познаешь»[102]. Это был серьезный козырь: никто не осмеливался опровергнуть заблуждения Колумба, потому что никто другой не плавал в Азию западным курсом.

Летом 1497 г. он некоторое время провел затворником в Ла-Мехораде – любимом иеронимитском монастыре Изабеллы и Фердинанда, расположенном недалеко от Медины-дель-Кампо. Монархи тоже пребывали там, и Колумб, вероятнее всего, по своему обыкновению, был занят тем, что убеждал их в своей правоте[103]. В рамках очередной попытки добиться королевской благосклонности он сочинил небольшой меморандум с обоснованием испанских попыток оспорить заключенный в июне 1494 г. Тордесильясский договор. По его условиям португальцы соглашались провести демаркационную линию «в 370 лигах к западу от островов Зеленого Мыса». Такая граница (которая в конечном итоге сделает Бразилию владением Португалии) была для португальцев более выгодной, чем вариант, предложенный папой Александром VI в булле Inter caetera годом ранее, и испанские монархи хотели отмены договора. Не забывая о собственных идеях, Колумб также выдвинул предложение об организации крестового похода на Мекку и экспедиции в Каликут, причем оба эти предприятия, разумеется, должны были использовать западный маршрут через Атлантический океан[104].

Его настойчивость начала приносить плоды. К концу 1497 г. Изабелла и Фердинанд, казалось, больше не сомневались в обоснованности заявлений своего первопроходца. В начале 1498 г. Колумб готовился к путешествию, которое по его задумке должно было одновременно способствовать продолжению колонизации Эспаньолы и расширить радиус исследований в Азии. Признаком того, что Изабелла и Фердинанд вновь начали ему доверять, стало их решение дозволить Колумбу учредить майорат. Этот правовой механизм позволял человеку определять условия наследования своего имущества на протяжении многих поколений; как правило, им могли воспользоваться только аристократические семьи, сохранение династических богатств которых было в интересах короны. Но хотя подобные документы обычно составлялись нотариусами в тщательно отработанных юридических формулировках, в завещании Колумба от этого шаблона практически ничего не осталось. Оно четко демонстрирует всю его эксцентричность: Колумб одержим генеалогическими выкладками; он слишком подробно описывает масштаб своих открытий; он лелеет явно завышенные денежные амбиции; под документом стоит загадочная подпись, которую ученые пытаются расшифровать до сих пор, а сам текст содержит нотки горечи по поводу того долгого времени, которое потребовалось венценосной чете, чтобы пожаловать адмиралу то, что, по его убеждению, он справедливо заслужил. На тон документа также повлияло осознание Колумбом того факта, что поддержка со стороны монархов отныне носила строго прагматичный характер; на этот раз они ожидали от предприятия ощутимых доказательств успеха[105].

Груз этих ожиданий помогает объяснить решение, понять которое в противном случае было бы непросто. За несколько месяцев до третьего плавания Колумб написал своему брату Бартоломе очень прочувствованное письмо, в котором выражал надежду в ближайшее время встретиться с ним на Эспаньоле. Тем не менее незадолго до отплытия Колумб разделил свой флот на две эскадры: одна должна была отправиться прямо на Эспаньолу быстрым маршрутом, который он проложил во время второго плавания; другая, с ним самим во главе, должна была пойти кружным путем через неизведанные районы Атлантики.

Такое решение практически наверняка стало следствием требований его покровителей, а также самых разных критических нападок, с которыми столкнулся Колумб. В то время общепринятым было предположение, что все земли, находящиеся на одной и той же широте, будут крайне похожими, – даже хулители адмирала с готовностью соглашались тут с ним. Колумб знал о богатых залежах золота в устье реки Вольты (на территории современной Ганы). Тогда почему бы не попробовать пересечь океан на той же широте? К весне 1498 г. Колумб решил поступить именно так. Его настроение хорошо передано в инструкциях, которые он составил для кораблей, отправленных напрямую к Эспаньоле: «Господь наш да ведет меня и да позволит мне выполнить то, что угодно Ему и королю с королевой, нашим сеньорам, и что направлено к славе христиан; ибо верю я, что никто еще не ходил никогда этим путем и море это совсем неведомое»[106].

Флот отчалил 30 мая 1498 г. из расположенного к северу от Кадиса порта Санлукар-де-Баррамеда. После обычной остановки у Канарских островов Колумб в соответствии со своим планом разделил флот на две части и отправил одну эскадру на Эспаньолу, поведя другую на юг, к островам Зеленого Мыса. Он прибыл к Боа-Виште 30 июня. На следующий день он достиг Сантьягу, климат которого показался ему ужасным. «Все же обитатели этих островов были больны, – писал он, – так что я решил не задерживаться здесь»[107]. Следуя своему плану, он поплыл дальше на юг, к тому месту, где, по его представлениям, проходила параллель устья Вольты, но вскоре неожиданно для себя оказался в коварной приэкваториальной области, ныне известной как штилевая полоса. Восемь долгих дней эскадра дрейфовала при испепеляющей жаре; когда 22 июля им удалось поймать юго-восточный ветер, Колумб решительно взял курс на запад. Трудно сказать наверняка, понимал ли он, что достиг желаемой широты: его собственный рассказ полон тут противоречий. Однако к концу июля он, вероятно, был настроен оптимистично. Никакой суши заметно не было – что на этот раз было хорошим знаком: поскольку Колумб знал, что приближается к меридиану, пересекающему Эспаньолу, отсутствие земли означало, что по крайней мере на той параллели, вдоль которой он двигался, португальцы не могли претендовать на какие-либо новые территории. Если, как, по слухам, считал португальский король Жуан, в Море-океане и существовал неизвестный южный континент, Колумб его пока еще не видал.

Однако те восемь дней, в течение которых эскадра дрейфовала в полный штиль на жаре, сделали свое дело. Вино превратилось в уксус, значительная часть воды испарилась, а вяленая свинина и соленая треска грозили вот-вот испортиться. Зная, что Эспаньола находится прямо на севере, Колумб решил направиться в ту сторону, ничуть не помышляя, что на самом деле находится буквально в двух шагах от огромного континента. Затем, 31 июля, он увидел нечто похожее на «три горы, обозримые одним взглядом»[108]. Колумб с самого начала посвятил свое третье путешествие Святой Троице, поэтому это «великое чудо», как его впоследствии описывал Бартоломе де Лас Касас, подозрительно напоминало, по точному выражению исследователя, «хорошо просчитанный образец теологической семиотики»[109]. Это также объясняет, почему остров, на котором были замечены эти три горы, по сей день известен как Тринидад («Троица»).

По мере того как Колумб обследовал этот плодородный остров, в нем с каждой минутой росло чувство трепета и недоумения. Местные туземцы не были чернокожими, которых он ожидал увидеть на этой широте, но и не походили на таино. Опьяненный своей непоколебимой верой в то, что он находится в Азии, Колумб видел в них мавров и убеждал себя, что хлопковые ленты, которые они носили на головах, были «мавританскими шарфами». Затем, попытавшись войти в залив Пария, он услышал то, что не укладывалось ни в какие из его представлений: «шум, подобный рокоту морской воды, разбивающейся о скалы». Он встал на якорь вне пролива и увидел, что «вода течет в нем с востока на запад с такой же скоростью, как и в Гвадалквивире во время половодья». Ни один европеец никогда прежде не видел ничего похожего на устье Ориноко. «До сих пор, – писал Колумб несколько месяцев спустя, – от страха пробегают по телу мурашки, когда я вспоминаю, что корабль едва не опрокинулся»[110].

В некоторых отношениях эти неожиданные природные явления привели Колумба к удивительно объективным выводам. Например, 13 августа, неподалеку от острова, названного им Маргаритой (у северо-восточного побережья Венесуэлы), он записывал: «Я убежден, что эта земля, которую ныне повелели открыть ваши высочества, – величайших размеров»[111]. Это было не то утверждение, которое он мог высказывать с удовольствием, так как подобный исход не соответствовал его вычислениям размеров земного шара и не сочетался с его, казалось бы, непоколебимой уверенностью в том, что даже если он еще и не достиг Азии, то подобрался к ней совсем близко. Неудивительно, что он все время возвращался к размышлениям, основанным на утверждении Пьера д'Альи о том, что самые отдаленные части азиатской суши вполне могут быть заселены племенами антиподов. Тем не менее все вокруг него свидетельствовало, что он находился в по-настоящему новом месте, а не в Азии. Возможно, теперь он уже и сам сполна убедился в истинности собственного афоризма «Чем больше делаешь, тем больше познаешь».

В других же отношениях Колумб явно стремился оставаться в комфорте и безопасности привычной ему интеллектуальной среды, не подверженной влиянию неизвестного и необъяснимого. Умеренный климат и пресная вода, которые он обнаружил в заливе Пария, показались ему настолько совершенными, что он даже увидел в них некий намек на сверхъестественное. Тот факт, что в залив выходили четыре речных устья, мгновенно напомнил ему описание Эдемского сада из книги Бытия. Конечно, было бы недопустимо самонадеянно утверждать, что он достиг земного рая, ведь «никому не дано попасть туда без Божьего соизволения»[112]. Но у него не было сомнений, что рай находился где-то рядом. Это идеально соответствовало распространенным представлениям, согласно которым земной рай находится на «пределе востока». Это также позволяло найти объяснение неожиданным изменениям климата, которые он зафиксировал примерно в ста лигах к западу от Азорских островов, и наблюдениям, показывавшим, что Полярная звезда отклоняется от положения, в котором должна находиться, поскольку угол ее возвышения постепенно уменьшается независимо от широты. С учетом одержимости Колумба эмпирическим опытом это могло означать только одно: он плыл в гору. Следовательно, заключал он, Земля не шар, а скорее похожа на «грушу совершенно округлую, за исключением того места, откуда отходит черенок». Или, продолжал фантазировать он, Земля «похожа на круглый мяч, на котором в одном месте наложено нечто вроде соска женской груди. Эта часть ‹…› наиболее возвышенна и близка к небу». Разве может быть более подходящее место для земного рая?[113]

Эта поразительная теория, порожденная все менее прочно связанным с реальностью разумом Колумба, заслонила собой его более рациональное предположение о том, что он, возможно, нашел что-то действительно новое. Примерно в это же время к его метафорической слепоте добавилась очень болезненная офтальмологическая проблема, с которой он впервые столкнулся за четыре года до описываемых событий, во время исследования Кубы, и которая теперь снова обострилась, чтобы мучить его с новой силой. Адмиралу стало трудно продолжать вести наблюдения, что напомнило ему об обязанностях на Эспаньоле, которыми он пренебрегал. 15 августа, в праздник Успения Богородицы, в надежде как можно скорее вернуться на «вершину мира», он принял решение отплыть от берегов будущей Венесуэлы, чтобы развеять опасения своего встревоженного брата.

Если бы у него не заболели глаза, Колумб, скорее всего, продолжил бы свои исследования побережья южной земли, и его первые догадки относительно того, что это часть нового континента, получили бы дополнительные подтверждения. Однако его решение вернуться на Эспаньолу именно в этот момент привело к заботам гораздо более неотложного характера – заботам, которые положили решительный конец подобным измышлениям.

Добравшись до острова 19 августа, он понял, что идея разделить флот на две эскадры была ошибкой. Новоприбывшие объединились с его врагами. Вызывал беспокойство и тот факт, что многие из них разочаровались в обманчиво высокопарных описаниях Эспаньолы, которые приводил Колумб. По словам Бартоломе де Лас Касаса, слова «Да отправит меня Бог в Кастилию!» стали там самой распространенной божбой на фоне настойчивых требований колонистов немедленно обеспечить им бесплатное возвращение на родину[114]. Колумб охотно на это шел, однако, вернувшись в Испанию, его противники принялись устраивать бурные демонстрации всякий раз, когда Изабелла и Фердинанд проводили публичные аудиенции, выражая тем самым свое глубокое разочарование в ложных посулах Колумба и упрекая его в двуличии[115].

Среди его самых заклятых врагов оказались те самые люди, которых Колумб выбрал для укрепления своей позиции на Эспаньоле. Франсиско Ролдан, которого Колумб оставил руководить городом Ла-Исабела, когда вернулся в Испанию в 1496 г., теперь был лидером мятежников. В своем длинном письме кардиналу Хименесу де Сиснеросу, написанном в таком тоне, который позволяет предположить, что эти двое были знакомы, Ролдан объяснял, что ситуация вышла из-под контроля из-за голода. Многие испанцы считали себя в полном праве отказаться выполнять приказы и с чистой совестью отправлялись на поиски еды. Ролдан также горько сетовал на некомпетентность и жестокость брата Колумба, Диего Колона, особенно по отношению к таино, которые, по понятным причинам, в ответ напали на крепости Консепсьон и Магдалена, подвергнув поселенцев серьезной опасности. Это привело к постыдным зверствам, но Ролдан был убежден, что они были совершены в целях самообороны. От его объяснений буквально веяло чувством глубокой отчужденности по отношению к Колумбу. Вскоре адресат послания Ролдана, Хименес де Сиснерос, проинформировал об этой отчужденности и монархов[116].

Ролдан без труда перетянул на свою сторону множество голодавших поселенцев, напомнив им, что их жалованье еще не выплачено и поэтому они имеют полное право перебраться в поисках пищи и богатств в другие регионы. Там им будет легче убедить таино в своей доброй воле, особенно если они будут открыто выступать против тиранической власти Диего. Когда пошли слухи, будто флот Колумба потерпел крушение, а адмирал, вероятно, мертв, аргументы Ролдана приобрели дополнительный вес. Если Колумб действительно погиб, Ролдан выступал теперь на равных с Диего, властный авторитет которого стремительно таял[117].

В конце марта 1498 г. два испанских корабля по ошибке бросили якорь в области Харагуа на южном побережье Эспаньолы. Эти корабли под началом Алонсо Санчеса де Карвахаля и других верных Колумбу офицеров транспортировали хорошо вооруженный отряд, который адмирал явно намеревался использовать в качестве дополнительного подкрепления для Диего в борьбе против враждебных таино. Прибывшие моряки сначала удивились скоплению испанских мятежников в этой части острова, однако в итоге многие сторонники Колумба решили присоединиться к Ролдану, который, если верить Пьетро Мартире д'Ангьере, легко соблазнил их обещанием, что «вместо того, чтобы сжимать мотыгу, они будут ласкать девичью грудь»[118].

Однако в конце августа растущую самоуверенность Ролдана сильно поколебало известие, что Колумб все-таки добрался до Эспаньолы. Сначала Ролдан тянул время. Затем 17 октября он отправил Колумбу письмо с объяснением своего поведения. Он сообщал, что причиной его восстания было простое желание не допустить, чтобы тиранический дон Диего подстрекал других поселенцев к совершению новых преступлений. Таким образом, подняв мятеж, Ролдан якобы надеялся сохранить поселенцев «в гармонии и любви», будучи уверенным, что по возвращении на остров Колумб выслушает обе стороны. Тем не менее, поскольку с момента прибытия Колумба прошло больше месяца, а он так и не потрудился связаться с Ролданом, у последнего и его сторонников не оставалось иного выбора («чтобы сберечь [свою] честь»), кроме как просить дозволения выйти из подчинения адмирала[119].

Примирительный тон ответного письма Колумба, которое было отправлено спустя всего несколько часов после того, как он прочел столь резкий выпад против своей власти, служит явным признаком того, что он осознавал, насколько шатким стало его положение. Выражая глубокое сожаление, он призывал Ролдана постараться восстановить гармонию среди поселенцев. Последовавшие за этим трудные переговоры растянулись на несколько месяцев, пока наконец в августе 1499 г. Колумб не только согласился снять со своего бывшего друга все обвинения, но и пожаловал ему и его сторонникам большие территории[120]. Несколько дней спустя из Испании прибыл старый товарищ Колумба, Алонсо де Охеда, а вместе с ним и некоторые давние соратники адмирала, включая Хуана де ла Косу и Америго Веспуччи. Однако, приводя те же аргументы, что и недоброжелатели Колумба в Испании, Охеда предложил занять сторону Ролдана. Он явно не подозревал, что Колумбу буквально только что удалось договориться с последним[121].

Хотя Колумбу удалось подавить восстание, для многих поселенцев этот эпизод оказался подтверждением того, что адмирал больше не контролировал ситуацию; эта же точка зрения теперь становилась общепринятой и в Испании. Ролдан встревожил Колумба известием, что он собственными глазами видел в руках у Охеды королевскую лицензию. Подписанный не кем иным, как епископом Родригесом де Фонсекой, этот документ давал Охеде полную свободу действий в вопросе организации новых экспедиций. Во время пребывания Охеды на Эспаньоле ходили слухи, что единственной его целью было свергнуть Колумба или по крайней мере заставить его сполна выплатить жалование, которое он все еще был должен многим недовольным поселенцам[122].

Весь комплекс личных обид и общественного напряжения, образовавшийся на Эспаньоле, хорошо просматривается в истории Фернандо де Гевары, одного из соратников Охеды, который вскоре потребовал у Ролдана земельный надел. Как и положено, ему были предоставлены земли в области Котуй, рядом с богатым имением его двоюродного брата Адриана де Мохики. По дороге в свои новые владения Гевара влюбился в Игеймоту, дочь местной принцессы Анакаоны. Когда Ролдан услышал новость, что Анакаона в самом деле выдала свою дочь за Гевару, он сильно взревновал, поскольку сам питал чувства к этой девушке, и приказал Геваре немедленно покинуть те места. Гевара замыслил убить Ролдана, но тот арестовал его и отправил к Колумбу для суда. В ответ на это Мохика собрал группу сторонников и вознамерился убить как Ролдана, так и Колумба[123].

Если раньше в отношениях со своими противниками Колумб действовал осторожно, то теперь настало время решительных действий. Его ответ, по крайней мере по словам Бартоломе де Лас Касаса, был жестким. Он приказал казнить Мохику и решительно выявить всех, кто предоставлял убежище Геваре, которого нигде не могли найти. 16 человек посадили в колодец, где они ожидали казни.

Если Лас Касас возлагал вину за репрессии на Колумба, другие уверенно заявляли, что он не имел к ним никакого отношения. Фернандо Колон, сын и биограф адмирала, винил в казнях и репрессиях одного Ролдана. До недавнего времени большинство историков предпочитали верить рассказу Колона, но не так давно в архиве города Симанкаса был найден важный документ, который кардинально поменял всю картину. Лас Касас писал, что 16 узников колодца так и не были казнены из-за «неожиданного события». Упомянутый документ с большой достоверностью сообщает, что это было за событие: прибытие в августе 1500 г. королевского чиновника по имени Франсиско де Бобадилья, которому Изабелла и Фердинанд поручили изучить вопрос об отправлении правосудия на Эспаньоле. Высадившись на острове, Бобадилья быстро оценил ситуацию и собрал нужные доказательства. Его действия были оперативными и сенсационными. Арестовав Колумба и его брата Диего, он отправил их в кандалах обратно в Испанию, чтобы они предстали перед судом по различным выдвинутым против них обвинениям. А знаем мы все это потому, что обнаруженный в Симанкасе документ оказался давно утерянным отчетом о суде, который Бобадилья устроил над Колумбом[124].

Еще за много месяцев до прибытия Бобадильи Колумб начал сожалеть о некоторых своих действиях. Чувствуя себя всеми преданным и отвергнутым, он все больше уверялся, что проблемы на Эспаньоле стали результатом его неуместной жадности. «Несчастный я грешник», – записал он после глубокого религиозного переживания 26 декабря 1499 г. Пребывая в отчаянии, он отправился в море на небольшой каравелле; там он услышал то, что, по его мнению, было голосом Бога, взывающего к нему, подобно святому Петру: «О маловерный, не бойся, разве я не с тобой?» Так в чем был смысл, заключал Колумб, «целиком полагаться на суету этого мира»?[125]

Уже какое-то время Колумб, внешне такой самоуверенный, осознавал свои недостатки в качестве администратора. В своей переписке с Изабеллой и Фердинандом он неоднократно умолял прислать ему в помощь «ученого человека, способного к судебным делам»[126]. Его притворный и нелепый, хотя и характерный для его притязаний стиль был стилем старомодного аристократа, не стесняющегося своей неспособности понимать формирующуюся все более простонародную бюрократическую культуру. Поэтому вдвойне иронично то, что, когда чиновник, которого Колумб называл «доверенным человеком» монархов, наконец появился на Эспаньоле, он показался ему «полной противоположностью тому, что требовалось»[127]. Бобадилья был не канцелярской крысой, а рыцарем Калатравы и ветераном войн за Гранаду. Он мог похвастаться хорошим образованием и благородным происхождением. В его памяти еще были свежи выдвинутые против Колумба в Испании обвинения, во многом усиленные растущими антигенуэзскими настроениями. Ходили даже слухи, что Колумб вступил в сговор со своими соотечественниками, из которых все чаще делали козлов отпущения и причину всех бед метрополии, чтоб утаить запасы золота с намерением передать их Генуе[128]. Теперь, когда у нас есть сведения о ходе судебного разбирательства, решение Бобадильи, которое традиционно было принято считать внезапным и странным, выглядит более понятным.

На обратном пути в Испанию Колумб гордо носил свои оковы, явно воображая себя терпеливым Иовом, сносящим несправедливые страдания. Изабелла и Фердинанд были смущены, увидев адмирала, устало – но, несомненно, с характерной для него театральностью – волочащего цепи к их трону. В конце концов, они послали Бобадилью именно в ответ на просьбу Колумба, поручив ему: «Выяснить, кто восстал против адмирала и наших магистратов, а затем схватить их, конфисковать их имущество, заключить в тюрьму и осудить их»[129]. Меньше всего они ожидали, что под арестом окажется сам Колумб.

Но, как это уже не раз бывало, Колумб оказал свое магическое воздействие на монархов, которые быстро поверили его доводам. Он заявил, что перенесенные страдания самым неожиданным образом изменили его. Он не просил справедливости или возмездия, а просто сообщил государям, что все, что он получил от своих предыдущих плаваний, было дано ему милостью Божьей. Поэтому он решил возблагодарить Его, отправившись в путешествие в «Счастливую Аравию, вплоть до Мекки»[130]. У него не было и тени сомнения, продолжал Колумб, что «искра осознания», которая привела к его открытиям, была даром Святого Духа, побуждавшего его проявлять упорство и желавшего «превратить… [его] путешествие в Индии в величайшее чудо, чтобы утешить… [его] и других и ободрить всех… [их] в заботах о Святом Храме». Он настаивал, что все сказанное им было основано «только на Святом и Священном Писании и на пророчествах некоторых святых людей, которые посредством божественного откровения что-то сообщали об этом»[131].

Одним из таких «святых людей» был для Колумба живший в XII в. монах-цистерцианец Иоахим Флорский, чьи пророческие писания, с некоторых пор пользовавшиеся большой популярностью, предсказывали, что «всего 155 лет осталось из семи тысячелетий, по истечении которых, по мнению упомянутых ученых мужей, мир должен прийти к концу». Пристально изучая эти и другие пророчества, Колумб все более убеждался, что он является инструментом, избранным Богом, чтобы привести в движение события, которые положат начало последнему этапу истории.

Благодаря одному из знакомых Колумба – генуэзцу Агостино Джустиниани, проведшему много лет в Испании, прежде чем в 1487 г. присоединиться к доминиканскому ордену, а затем стать епископом Неббио на Корсике, – мы имеем некоторое представление о душевном состоянии адмирала в то время. В заметке на полях одного из псалмов он кратко изложил биографию Колумба и выразил убежденность, что его открытия подтвердили как минимум одно библейское пророчество. Точно так же, как царь Давид скопил богатства, которые позволили Соломону построить Первый храм, писал Джустиниани, Колумб теперь обеспечит золотом испанских монархов, чтобы они отвоевали святые места. В сознании Колумба его путешествия были полностью подчинены этой предопределенной свыше цели: открытые им земли должны были вернуть на путь истинный Старый Свет[132].

К началу 1502 г. стало казаться, что политика Фонсеки по снаряжению исследовательских экспедиций в обход монополии Колумба могла быть ошибкой. Ни одна из этих экспедиций не принесла ощутимых результатов, а конкуренция привела к еще большему соперничеству и напряженности. Первоначально надежды были связаны с путешествием одного из остававшихся в живых братьев Пинсон, Висенте Яньеса, который в январе 1500 г. добрался до севера Бразилии. В следующем году экспедиция во главе с Луисом Велесом де Мендосой предположительно достигла устья реки Сан-Франсиску, лежащего между современными Ресифи и Сальвадором, но эти земли находились явно не на кастильской стороне демаркационной линии, а портить отношения с Португалией, которая уже активно исследовала этот регион, никто не стремился. Стало ясно, что впредь все кастильские исследовательские предприятия должны были быть направлены на запад и север от Эспаньолы. Колумб посчитал это удачным моментом, чтобы предложить организовать свое четвертое плавание. А поскольку Изабелла и Фердинанд осторожничали и не торопились с решением, он начал искать поддержку на стороне. В феврале 1502 г. он написал самому папе Александру VI, сообщив, что открыл 14 000 островов и установил местонахождение Эдемского сада. Он также откровенно поделился с папой своими планами по завоеванию Иерусалима, чему в огромной степени должно было способствовать владение Эспаньолой – островом, который он теперь ассоциировал с «Киттимом, Офиром, Офазом и Сипанго»[133]. Призывая папу отправить в недавно открытые земли достойных миссионеров, Колумб старательно избегал любого упоминания patronato real, которым этот же самый папа наделил Изабеллу и Фердинанда после завоевания Гранады, даровав им полную власть над церковными делами на любой территории, которую они могли завоевать. Если бы папа Александр каким-то образом прислушался к этим просьбам, письмо Колумба было бы не чем иным, как актом предательства испанских монархов. Его видимая готовность пойти на такой риск была, вероятно, связана с недавно полученным известием о собранной и ожидавшей его на Эспаньоле крупной партии золота, на которое он имел право[134]. Он также заручился значительным кредитом от генуэзских банкиров из Севильи, а 2 апреля отправил откровенное письмо в банк Сан-Джорджо в Генуе, в котором заверил своих соотечественников: «Хотя тело мое здесь, мое сердце всегда будет в Генуе». В этом письме имелись и осторожные жалобы на то, как с ним обращались испанские монархи, а внизу стояла подпись, где он в несколько преувеличенных оборотах титуловался «адмиралом Моря-океана и вице-королем и генерал-губернатором островов и материковой части Азии и Индий»[135].

Жалобы адмирала имели под собой вполне реальные основания. Еще в сентябре 1501 г. Изабелла и Фердинанд сместили его с поста губернатора Эспаньолы. 13 февраля 1502 г. новый губернатор Николас де Овандо отбыл на остров с большим флотом. Это означало, что путь на Эспаньолу для Колумба был отныне закрыт. Вдобавок монархи настояли на том, что, если адмиралу будет разрешено отправиться в четвертое плавание, он не должен останавливаться на Эспаньоле и предпринимать что-либо, что могло бы угрожать авторитету Овандо[136]. Неудивительно, что Колумб чувствовал себя жестоко оскорбленным. Как видно из написанной для пущей вычурности от третьего лица петиции, которую он составил в тот же период, Колумб непреклонно стоял на том, что титулы адмирала, вице-короля и губернатора были присвоены ему «и никому другому». Это казалось ему вопросом элементарной справедливости. В самом деле, продолжал он, ни один другой человек не стал бы «подвергать себя таким страданиям и так сильно рисковать», чтобы обеспечить удовлетворительное завершение всего предприятия[137].

В то же время невозможно не заметить чувство облегчения, которое испытал Колумб, избавившись от докучливого бремени управления. Со своей стороны, Изабелла и Фердинанд более года терпели череду завуалированных упреков, скрытых угроз и причудливых проектов Колумба и в феврале 1502 г. с неменьшим облегчением разрешили ему отправиться в четвертое плавание – как раз когда адмирал заигрывал с папой и генуэзскими банкирами. Несмотря на возмущенные нотки, в письмах Колумба в период подготовки к путешествию чувствуется радостное возбуждение. В конце концов, это была долгожданная возможность возобновить исследования северного побережья Южной Америки, которые он был вынужден прервать в августе 1498 г. Вдобавок теперь он знал, что обнаруженный им континентальный массив суши простирается на огромные расстояния в южной части Атлантического океана, а также что последующие экспедиции андалузских мореходов в этот район обернулись горьким разочарованием. Учитывая это, он решил обернуть запрет на посещение Эспаньолы в свою пользу. Вместо обычной остановки там он решил проплыть между Эспаньолой и южным континентом по маршруту, который должен был привести его прямо к легендарной стране золота и специй. Его уверенность в успехе была настолько сильна, что перед отъездом он предупредил монархов, что вполне может повстречать Васко да Гаму, который в это время совершал второе путешествие в Индию по маршруту, проложенному им в 1497 г. Это, кажется, пришлось по вкусу Изабелле и Фердинанду, и они ответили, что уже проинформировали короля Португалии, «нашего зятя», о ситуации, и дали Колумбу напутствие, что в случае встречи они с Васко должны отнестись друг к другу со всей любезностью, «как подобает капитанам и подданным государей, которых связывает любовь, дружба и кровные узы»[138].

Наконец 11 мая 1502 г. Колумб снова вышел в море. Имея в своем распоряжении четыре корабля, он прошел уже привычным маршрутом к Канарским островам. Оттуда он отплыл 25 мая, отчалив от Гран-Канарии, и уже 15 июня достиг Мартиники, совершив свой самый быстрый переход через Атлантику. Спустя две недели он был совсем неподалеку от Эспаньолы. Опасаясь надвигающегося урагана, он отправил новому губернатору Николасу де Овандо послание с просьбой разрешить ему укрыться в местной гавани. Когда Овандо ответил отказом, Колумб решил искать убежища в хорошо знакомой ему естественной бухте на острове. Новый губернатор предпочел проигнорировать предупреждение Колумба об урагане, подозревая, что это была уловка, призванная помешать ему отослать в Испанию флот с самой большой партией золота, которую до тех пор удавалось собрать на острове. Овандо проводил флот, и не менее 19 кораблей, на борту которых находилось около 500 человек, потонули в бурю. Среди погибших были и два Франсиско, которые доставили Колумбу столько проблем: Бобадилья и Ролдан. По иронии судьбы единственным кораблем, добравшимся до Кастилии, был тот, который вез долю, причитавшуюся самому Колумбу[139].

Непогода сильно потрепала и его собственную эскадру, но Колумб все же сумел сохранить корабли и отправился дальше на поиски Индии. В конце июля он достиг побережья современного Гондураса. Этот переход занял почти вдвое больше времени, чем потребовалось, чтобы добраться от Гран-Канарии до Мартиники. Учитывая сложные течения, опасные отмели и рифы, а также неспокойную погоду, которая делает Карибский бассейн опасным даже для тех, кто хорошо знает местные воды, это было настоящим достижением, и адмирал не преминул им похвастаться[140]. Он быстро заметил, что побережье выглядело частью материка, и был поражен сравнительно цивилизованным видом искусных в обработке меди туземцев. Если, что казалось весьма вероятным, это побережье было продолжением земли, которую он открыл еще в 1498 г., можно было предположить, что Колумб продолжит движение на запад в поисках Индии. Но вместо этого он повернул на восток.

По словам его сына Фернандо, который тоже был в составе экспедиции, на столь неожиданный шаг Колумба подтолкнули местные жители: эти населявшие побережье Гондураса мастера работы с медью сообщили ему об узкой полосе суши, за которой простиралось другое море[141]. Они говорили – или, скорее, жестикулировали, поскольку общение на этом этапе происходило в основном на языке жестов, – о Панамском перешейке и Тихом океане. Однако Колумб неверно истолковал их знаки и принял эту узкую полосу суши за узкий водоем – Малаккский пролив. В этом не было ничего удивительного. В конце концов, он читал, как Марко Поло прошел через один такой пролив на подступах к Aurea Chersonesus, «Золотому полуострову», как тогда называли полуостров Малакка. Та же самая мысль приходила ему в голову во время второго путешествия, когда он пытался измерить долготу, на которой лежит Эспаньола, и он даже писал об этом Пьетро Мартире д'Ангьере[142].

Долгие поиски этого неуловимого пролива заняли у Колумба и его людей почти четыре трудных месяца. Сначала их продвижению препятствовали неблагоприятные ветра; затем, повернув на юг у мыса на северной границе нынешней Никарагуа, который Колумб удачно назвал Грасьяс-а-Дьос («благодарение Богу»), они достигли региона, опустошенного проливными дождями и малярией. К концу сентября Колумб и его команда выбились из сил. И, хотя спустя месяц они воспряли духом, когда подошли к расположенной сразу к северу от современной границы между Панамой и Коста-Рикой области Верагуа, где имелись свидетельства наличия богатых месторождений золота, штормовые ветра отбросили их потрепанные корабли с истощенными экипажами прочь – как писал Колумб, «так истомлены были люди, что грезили о смерти»[143]. Чтобы накопить силы, необходимые для плавания назад к Верагуа, им потребовался месяц, а затем больше месяца на то, чтобы туда добраться: это произошло в праздник Богоявления 6 января 1503 г. Золота там действительно было в изобилии, но ужасная погода с проливными дождями, а также воинственные туземцы очень усложняли положение экспедиции. Поскольку ее корабли были буквально источены термитами, нужно было как можно скорее возвращаться на Эспаньолу. Мореходы продолжили путь вдоль побережья, непрерывно откачивая воду с кораблей, и 1 мая достигли конца длинного перешейка, доказав тем самым, что от Гондураса до Бразилии действительно простирается единый массив суши.

Двигаясь на север к Эспаньоле, они попали в сильный шторм. «Только каким-то чудом, – вспоминал Колумб, – он [корабль] не разбился в щепы». Наконец «изъеденные червями и похожие на пчелиные соты» корабли, команды которых, чтобы оставаться на плаву, усердно работали насосами, горшками и даже котелками, достигли южного побережья Кубы. Предприняв последнюю отчаянную попытку добраться до Эспаньолы, флот столкнулся со встречными ветрами и был прибит к северному берегу Ямайки[144].

Теперь главной их задачей стало выживание. Важнее всего им было поддерживать хорошие отношения с местными таино, однако они ухудшились, поскольку испанцы стали выражать недовольство скудным рационом, состоявшим из хлеба из маниоки и мяса грызунов. Когда команда начала склоняться к бунту, Колумб убедил одного из своих самых доверенных товарищей, Диего Мендеса де Сальседо, попытаться добраться до Эспаньолы на каноэ с помощью нескольких дружественно настроенных таино. Прибыв на Эспаньолу после пяти дней упорной гребли против течения, Мендес вступил в прямой конфликт с непреклонным Овандо, который, не желая давать адмиралу, которого теперь повсеместно называли «фараоном», ни малейшего шанса восстановить контроль над своим драгоценным открытием, отказался послать помощь. В конце концов его уговорили отправить спасательное судно; оно добралось до Колумба и его оставшихся людей в июне 1504 г., почти через год после того, как изъеденные термитами корабли застряли на Ямайке.

Получив в свое распоряжение столько времени, адмирал мог вдоволь предаваться жалости к себе. «Пусть небо явит милосердие и земля оплачет меня», – писал он в своем бортовом журнале на Ямайке. «Одинокий, больной, томимый печалью, каждый день ожидая смерти, окруженный множеством дикарей, наших врагов, преисполненных жестокости, и настолько отрешенный от святых таинств церкви, что, если покинет моя душа телесную оболочку, будет предана она забвению, я пребываю здесь, в Индиях». Затем он призывал «всех тех, кто любит милосердие, правду и справедливость, нынче же оплакивать» его[145]. Однако Колумб был также убежден в том, что обнаружил земной рай и копи царя Соломона, что видел златосбруйных коней массагетов – и едва не попал под чары их колдуний, что встречал амазонок и достиг места, которое было всего в нескольких днях плавания от реки Ганг. Поэтому каждый должен был усвоить, как важно упорно продолжать поиски безопасного пути в Индию: лишь это сделало бы возможным не только завоевание Иерусалима христианами, но и обращение китайского императора в истинную веру[146].

Таким образом, на Ямайке Колумб еще раз перечислил все элементы своей вызывавшей столько насмешек теории о размерах планеты и лишь укрепился в навязчивой идее, что Куба является частью материкового Китая. Всепоглощающая фантазия полностью ослепила адмирала, не позволяя ему разглядеть свои вполне реальные и важные научные успехи: описание системы атлантических ветров; наблюдение в Западном полушарии магнитного склонения, наталкивающего на мысль, что мир не является идеальной сферой; природный талант к навигации, позволивший ему совершить столь трудный переход через коварное Карибское море; особенно – доказательство того, что от Гондураса до Бразилии простирается единый массив суши. Любого из этих достижений было бы достаточно, чтобы прославить его память в веках; вместе же они составляют непревзойденный триумф[147]. Но, с точки зрения Колумба, ни один из этих успехов не стоил даже упоминания в сравнении с непоколебимым убеждением, что все его открытия были сделаны в Азии. «Мир мал, – настаивал он, – все это доказано теперь на опыте»[148].

Колумб вернулся в Испанию 7 ноября 1504 г., снова бросив якорь в порту Санлукар-де-Баррамеда. Менее чем через три недели, 26 ноября, умерла королева Изабелла. Адмирал глубоко переживал эту утрату, хотя и утешал себя: «Мы можем быть уверены, что она попала на небеса и теперь свободна ото всех тревог этого неблагодарного и утомительного мира»[149]. В этих словах трудно не заметить влияние личного опыта. Несмотря на материальное благополучие, которого он добился в последние годы – особенно после того, как с Эспаньолы прибыло причитавшееся ему золото, – его здоровье было подорвано. Он также утратил доверие к королю, чей разум, по его мнению, был занят идеями, среди которых не было места ни поиску пути в Индию, ни даже завоеванию Иерусалима. Слабая надежда, что новые кастильские монархи, Филипп Бургундский по прозвищу Красивый из дома Габсбургов и его жена донья Хуана, поддержат проект Колумба так же, как это делала покойная королева, таяла в его сознании по мере того, как ухудшалось его здоровье. К тому времени, когда 26 апреля 1506 г. Филипп и Хуана прибыли в Кастилию, Колумб был уже слишком болен, чтобы покинуть Вальядолид и отправиться к ним на аудиенцию. «Надеюсь, вы поверите, – сообщал он им в письме, которому предстояло стать для него последним, – что я никогда так страстно не надеялся на выздоровление своего хрупкого тела, как когда мне сообщили, что ваши высочества должны приехать в Испанию… чтобы я мог предоставить себя к вашим услугам… Но Господь наш в своей мудрости распорядился иначе»[150]. Через несколько недель, 20 мая 1506 г., Колумб умер.

Глава 3

Эспаньола

Назначение Николаса де Овандо новым губернатором Эспаньолы в сентябре 1501 г. ясно выразило растущее недовольство Изабеллы и Фердинанда взглядами Колумба на то, как следует управлять недавно открытыми землями. Этот пятидесятидвухлетний аристократ был членом одного из древних рыцарских орденов Испании, ордена Алькантара, который одновременно являлся военной и монашеской организацией. Орден возник в XII в. прежде всего из насущной необходимости противостоять натиску халифата Альмохадов, который к 1172 г. покончил с династией Альморавидов в берберских регионах Северной Африки и успешно распространил свою власть на всю исламскую Испанию. Поскольку основной задачей рыцарских орденов была оборона уязвимых приграничных земель, их членам были пожалованы большие территории в стратегически важных районах вдоль границы. Уже вскоре эти территории были сильно милитаризованы благодаря построенным в ключевых точках крепостям и монастырям, где располагались рыцарские общины, сочетавшие признаки религиозного и военного братства[151].

Смысл существования военных орденов понимался в рамках логики Крестовых походов: это была борьба с неверными. Однако у воинственных рыцарей был еще один стимул: возможность обогатиться. В обществе, где высшие почести оказывались мужчинам, демонстрирующим храбрость и благородство, рыцари естественным образом пришли к пониманию завоеваний и разграбления как законных средств обогащения. Тем самым военные ордена способствовали развитию hidalguía (этот термин происходит от кастильского существительного «идальго» – hidalgo – буквально «чей-то сын») – представления, согласно которому наиболее почитаемыми членами общества были те, кто добился богатства с оружием в руках. Именно эта идея подпитывала Реконкисту – в первую очередь миграционное движение на юг вслед за наступающими армиями – и способствовала повсеместному распространению чувства презрения к традиционному и стабильному богатству тех, кто вел оседлую жизнь. В итоге огромные слои кастильского общества вскоре прониклись идеалами, берущими свое начало в неписаном кодексе приграничной воинской чести и теперь получившими дополнительную популярность благодаря распространению рыцарских романов с их рассказами о невероятных подвигах, совершенных благодаря несгибаемой силе характера и неизменной добродетели[152].

Изабелла и Фердинанд сознательно поощряли этот дух, сделав Гранаду ареной удовлетворения амбиций именно таких людей. Тем не менее монархи также проявляли глубокую симпатию к растущим антиаристократическим настроениям, которые распространялись в кастильских городах; в частности, во время гражданской войны, разразившейся из-за спорности прав Изабеллы на престол, они быстро осознали, что жители городов являлись их чуть ли не самыми преданными сторонниками[153]. Соперничество между аристократией и растущими городскими центрами Кастилии, благосостояние которых было обусловлено развитием в королевстве производства шерсти и связанных с ним текстильных промыслов, исподволь нарастало уже более века. Сформировавшаяся в итоге общенациональная сеть рынков и ярмарок стала залогом значительного улучшения дорожной системы и широкого хождения денег. К середине XV в. аристократия столкнулась с энергичной городской элитой как раз в тот момент, когда стоимость всего, что так или иначе касалось военного дела, – лошадей, оружия и доспехов – выросла за последние полвека втрое[154].

Многие из этих аристократов не могли похвастаться особой древностью родословной. Некоторые из фамилий, гремевших в Испании накануне путешествий Колумба, – Мендоса, Айяла, Веласка, Понсе де Леон – принадлежали к семьям идальго, получившим титулы и земли от дома Трастамара (королевской династии, правившей Кастилией с прихода к власти Энрике II в 1369 г.). Рост цен заставил этих недавних аристократов разнообразить привычные занятия и искать новые источники благосостояния. Их манили крупные города с их соблазнительным образом жизни и возможностью более жесткого политического контроля над городской элитой. Однако здесь они часто встречали отпор со стороны все более уверенных в себе городских патрициев, которые, занимая ключевые должности в местных органах власти, были более чем готовы требовать у короны защиты от растущих посягательств аристократии[155]. Во время гражданской войны 1474–1479 гг. Изабелла и Фердинанд быстро осознали, какие огромные преимущества можно извлечь из подобного положения дел. В частности, у Фердинанда были свежи воспоминания о той ключевой роли, которую города сыграли в борьбе с королевской тиранией в Арагоне; так почему было не использовать их против зарвавшейся аристократии в Кастилии?

В этом состояло одно из ключевых нововведений их правления. Монархи продвигали идею о важности короны в функционировании городского правосудия с помощью трех ключевых институтов: эрмандадес (hermandades – буквально «братства») – своего рода городской полиции; коррехидоров (corregidores – буквально «соправители», хотя с испанского это слово также можно перевести как «исправители») – королевских чиновников, назначенных представлять корону в определенных городах и провинциях; и аюнтамьенто (ayuntamientos – буквально «место соединения» или «место объединения») – муниципальных органов, которые заменили прежние, более неформальные городские учреждения и были напрямую подчинены королевской власти. Конечно, аристократы, которые сохранили верность короне во время гражданской войны, были щедро вознаграждены; тем не менее монархи также заботились о том, чтобы контролировать их, и запретили им вести частные войны. Вскоре знать осознала, что ее собственное имущество и влияние зависят от королевской поддержки. Таким образом, сильная монархия воспринималась как необходимость и аристократией, и городской элитой[156].

Подготовка к отъезду Овандо на Эспаньолу обнажила многие из этих противоречий. Уже сам выбор его кандидатуры четко указывал на попытку монархов найти в Новом Свете компромисс между двумя конфликтующими в позднесредневековой Испании силами. Овандо являлся одновременно и выходцем из старой знати, и преданным королевским слугой, готовым проводить новую политику городского правосудия. В свою очередь, чиновником, назначенным готовить к отплытию его флот – самый большой из всех, что пересекали к тому моменту Атлантику, – был дон Диего Гомес де Сервантес. Являясь коррехидором Кадиса, дон Диего относился именно к тому типу бюрократов, на который Изабелла и Фердинанд полагались в своих усилиях по укреплению королевской власти в городах. Дон Диего, однако, также был членом одной из старейших и наиболее прославленных аристократических семей Андалусии, чьи предки последовательно участвовали во всех этапах Реконкисты[157]. Пожалуй, лучше всего этот внутренний конфликт виден в текстах самого выдающегося из потомков коррехидора. Более века спустя, откровенно ностальгируя, автор «Дон Кихота» обращался к миру, в котором все еще господствовали ценности старой аристократии. В известном эпизоде Дон Кихот сетует на то, что бедные и обиженные не могут обратиться за помощью ни «к дворянину, который ни разу не выезжал из своего имения», ни к «столичным тунеядцам, которые любят только выведывать новости, а затем выкладывать и рассказывать их другим, но отнюдь не стремятся сами совершать такие деяния и подвиги, о которых рассказывали бы и писали другие»{8}[158]. Это было явным выпадом против несомненной посредственности новых аристократов, особенно тех, что недавно вернулись из Нового Света с легко нажитыми богатствами и безо всякого представления, как ими следует распоряжаться. Отчаянная попытка Дон Кихота заставить людей осознать, «в какую ошибку впадают они, не возрождая блаженнейших тех времен, когда ратоборствовало странствующее рыцарство», прекрасно перекликается с озабоченностью, которая нарастала где-то в глубине души Изабеллы и Фердинанда, когда они решили назначить Овандо. Рыцарей больше не манило «наказание гордецов и награждение смиренных»; они «предпочитают шуршать шелками, парчою и прочими дорогими тканями, нежели звенеть кольчугою». Не осталось среди них ни одного, готового пожертвовать своим комфортом. Напротив, повсюду «леность торжествует над рвением, праздность над трудолюбием, порок над добродетелью, наглость над храбростью и мудрствования над военным искусством»[159].

Многие жалобы на Колумба являлись отражением растущей неприязни кастильской знати к генуэзским купцам, приобретавшим богатство способами, которые все больше манили и новую аристократию. Эти независимые и предприимчивые люди, жаждущие обрести благосостояние и поступающиеся ради этого своей честью и преданностью своим повелителям, игнорируя права короны и ее обязательства перед беднотой, были последними людьми, которых Изабелла и Фердинанд хотели видеть в качестве управленцев в своих далеких новых владениях со всеми их проблемами.

Таким образом, хотя Овандо и получил полномочия «управлять и судить» на недавно открытых островах, а также право назначать подчиненных ему «магистратов, мэров и коннетаблей», в инструкциях, которыми его снабдили монархи, подчеркивался исключительно кастильский характер всего предприятия. Отныне любое путешествие на новые территории под страхом сурового наказания требовало королевского дозволения. Любые люди, не являющиеся кастильскими подданными, обнаруженные на островах, подлежали изгнанию. Без разрешения Овандо нельзя было добывать или даже просто искать золото. Что касается легальных золотых приисков, то половина добытого должна была отходить в пользу короны (невероятно высокая доля, которая затем была снижена сначала до трети и, наконец, до одной пятой, так называемой quinto real – «королевской пятины»)[160]. В соответствии со знаменитым благочестием Изабеллы инструкции прямо предписывали, чтобы «индейцы обращались в нашу святую католическую веру». С этой целью Овандо должен был следить за тем, чтобы монахи «просвещали и увещевали» индейцев «с большой любовью и без применения силы, чтобы они могли быть обращены как можно скорее». В то время на Эспаньоле проживало всего несколько монахов, большинство из которых были францисканцами, отправившимися во второе путешествие Колумба с братом Бернардо Буйлем, но, в отличие от своего предводителя, решившими остаться на острове. Экспедиция Овандо насчитывала намного больше клириков, и с тех пор их число начало ощутимо расти[161]. В качестве более практических мер Овандо должен был заверять местных касиков в милости монархов и в том покровительстве, которое, в соответствии с новым для таино статусом «подданных», будет предоставлено им в обмен на уплату дани, размер которой должен быть согласован с самими касиками. Таким образом, Изабелла надеялась убедить касиков, что монархи заботятся об их благополучии и никоим образом не хотят им навредить[162].

Около 200 семей, 20 монахов (многие из которых были и рукоположенными священниками), несколько групп рабов, которые были привезены в Испанию с Эспаньолы и теперь отправлялись обратно со строгим запретом их перепродавать, 60 лошадей, а также побеги шелковицы и сахарного тростника в количестве, достаточном, чтобы заложить основу шелкового и сахарного промысла, – все это свидетельствует, что цель экспедиции Овандо состояла в создании стабильно развивающейся колонии[163]. Почти половина будущих поселенцев происходила из Эстремадуры, причем большинство из них везли с собой жен, детей и слуг. Среди них было немало идальго, поскольку на многих представителей этого сословия негативно повлияло королевское решение поддержать монополистический картель производителей шерсти, известный как Места, отдав предпочтение отгонному овцеводству в ущерб пахотному земледелию, а также череда неурожайных лет. Многие из этих идальго были старыми друзьями Овандо – среди них Кристобаль де Куэльяр, счетовод экспедиции, и Франсиско де Монрой, выполнявший функции управляющего. Контролером стал севилец Диего Маркес, а должность ответственного за переплавку золота фундидора (fundidor) занял Родриго дель Алькасар, происходивший из зажиточной семьи севильских конверсос. Казначеем был Родриго де Вильякорта из города Ольмедо, что в кастильской провинции Вальядолид; главным магистратом – Алонсо де Мальдонадо, уроженец Саламанки. Этого последнего, как ни странно, впоследствии будут хором расхваливать авторы двух наиболее полярных по тону версий ранней истории Америки – Гонсало Фернандес де Овьедо-и-Вальдес и Бартоломе де Лас Касас, называя его одним из самых способных и уважаемых испанских судей в Новом Свете. Сам Бартоломе тоже находился на борту вместе со своим отцом Педро де Лас Касасом и Кристобалем де Тапиа, еще одним уроженцем Севильи. В последний момент один из членов команды был вынужден сойти на берег из-за того, что сильно повредил ногу, спрыгнув с балкона одной севильской дамы, за которой он пытался ухаживать. Этого неудачника звали Эрнан Кортес[164].

Днем 15 апреля 1502 г. Овандо прибыл на Эспаньолу с половиной своего флота; остальные корабли добрались туда только через две недели. За шесть недель до того на пути к Канарским островам испанский флот был рассеян бурей. Когда море выбросило на андалузское побережье несколько сундуков и множество различного добра, при дворе начали ходить слухи, что все корабли потонули. Глубоко опечаленные этой новостью, Изабелла и Фердинанд на неделю погрузились в гробовое молчание[165].

Вскоре выяснилось, что во время шторма погибло только одно судно, «Ла-Рабида», и 120 членов экспедиции. Тем не менее это была ощутимая потеря, особенно с учетом того, что на Эспаньоле было всего около 300 испанских поселенцев. Большинство из них проживало в Санто-Доминго; мелкие общины существовали также в Консепсьон-де-ла-Вега, Сантьяго, Боано и Харагуа. Многие колонисты держали большое количество слуг-таино, и именно то, что эти группы туземцев оказались привязаны к конкретным испанцам, а не к функциям, которые они выполняли, привело к возникновению одного из самых оклеветанных институтов в истории – так называемой энкомьенды (encomienda), в рамках которой отдельные испанцы, encomenderos, пользовались неограниченными личными услугами большого числа закрепленных за ними таино.

Эта новая система эксплуатации отличалась от существующих в Кастилии практик. Хотя предоставление земель (вместе с феодальными правами, судебными полномочиями и возможностью собирать подати) так или иначе практиковалось в ходе колонизации испанцами как Андалусии, так и Канарских островов, в позднесредневековой кастильской практике нет ничего, что напоминало бы энкомьенду[166]. У нас нет никаких оснований полагать, что ее ввел непосредственно Колумб, но она могла возникнуть из-за его обыкновения формировать из индейцев команды для добычи золота или сельскохозяйственных работ под надзором испанцев. Вполне вероятно, что появление этой системы стало следствием стечения почти случайных обстоятельств, описанных Бартоломе де Лас Касасом, который отмечал, что 300 испанцев, оставшихся на Эспаньоле, часто брали себе в любовницы (или в «служанки», как они их называли) «жен и дочерей вождей»{9}, и, поскольку родственники этих женщин «были уверены, что испанцы женились на них как положено», они вполне одобряли происходящее[167].

Трудности, с которыми столкнулся Овандо после прибытия на Эспаньолу, не позволили ему положить конец распространению этой насильственной практики. Для начала он не внял предупреждениям Колумба об урагане, что обернулось потерей 23 кораблей вместе с 200 000 золотых песо и всеми документами, относящимися к губернаторству его предшественника Бобадильи. Затем вспышка дизентерии унесла жизни множества колонистов, которые направлялись к золотым приискам в районе Сибао на северо-западе острова; оставшиеся в живых вернулись в Санто-Доминго с осознанием того, что, по лукавому выражению Лас Касаса, «золото не плоды, висящие на дереве и ожидающие, когда их сорвут». Доставляла головной боли и привычка слуг-таино сбегать при любой возможности, оставляя своих испанских хозяев «стоять на коленях, загружать повозки и таскать грузы на плечах». Вскоре изнеможение, жара и голод взяли свое. К концу 1502 г., примерно через восемь месяцев после прибытия Овандо, 1000 испанцев умерли, 500 были больны, а 300 старых поселенцев, к огорчению губернатора, по-прежнему распоряжались своими энкомьендами[168].

Овандо был преисполнен решимости взять под свой контроль все остальные поселения туземцев. В конце 1502 г., примерно в то же время, когда он распорядился строить порт Пуэрто-Плата на северном побережье, губернатор начал исследовать регион вокруг Консепсьон-де-ла-Вега. Затем он отправил другую экспедицию на восток острова, и в ходе нее испанский мастиф случайно загрыз до смерти касика Саоны. Ситуация стремительно накалилась. Когда таино в отместку убили восьмерых испанцев, Овандо послал восстанавливать порядок 400 человек. Многие из побежденных туземцев были «законно» порабощены, поскольку были взяты в плен в ходе «справедливой войны»[169]. Осенью следующего года Овандо с 70 всадниками и 300 пехотинцами отправился в область Харагуа, где закрепились бывшие союзники Ролдана, не желавшие признавать власть нового губернатора. Там одна из правительниц местных племен, принцесса Анакаона (мать той самой молодой красавицы, которая стала причиной ссоры между Ролданом и Геварой во время третьего путешествия Колумба), устроила новому губернатору пышный трехдневный прием. Заподозрив в этом подвох, Овандо предложил продемонстрировать туземцам кастильское искусство верховой езды. Правительницу и местных старейшин завели в дом, из которого они могли наблюдать за зрелищем, однако вся затея оказалась спланированной Овандо западней – люди губернатора подожгли здание, добив всех, кто выжил при пожаре. Анакаону доставили обратно в Санто-Доминго и повесили на центральной площади как мятежницу[170].

Этот глубоко трагический момент – далеко не первое из многих злодеяний, омрачивших первые десятилетия испанского присутствия в Карибском бассейне, – очень напугал туземцев и погрузил в печаль и стыд испанский двор. Одним из очевидцев расправы стал Диего Мендес, присланный застрявшим на Ямайке Колумбом и только недавно достигший побережья Харагуа после героического пятидневного перехода на каноэ. Он с горечью рассказывал об увиденном всем и каждому, пытаясь пробудить совесть в испанских жителях Санто-Доминго. Среди них был и молодой Бартоломе де Лас Касас, который много лет спустя знаменитым образом поведает о многих подобных инцидентах во всех подробностях, чтобы ужаснуть испанский двор.

Лас Касас будет описывать обращение европейцев с коренными жителями Нового Света как ад на земле: шайки тиранов и воров, которые пытают и убивают, продираясь сквозь континент и оставляя за собой разрушения апокалиптических масштабов. Если историки желают найти безжалостное осуждение действий Овандо в Харагуа, им стоит начать с сочинений Лас Касаса. Тем не менее на протяжении всего своего повествования Лас Касас, рассказывая о злодеяниях, редко упоминает конкретные имена. Он обезличивает испанцев, называя их «голодными волками», «тиграми и дикими львами, не вкушавшими мяса в течение нескольких дней», которые убивали индейцев, «как режут и убивают ягнят на бойне», и создавали «хаос, достойный самого Люцифера»[171]. В другом месте Лас Касас упоминает Овандо как хорошего и набожного человека, который «любил справедливость» и чья честность проявлялась как на «словах, так и на деле». Открытый враг «алчности и корыстолюбия», Лас Касас описывает губернатора как человека, излучавшего авторитет, что делало его превосходным правителем. Единственная претензия Лас Касаса к Овандо состоит в том, что тот, к сожалению, никогда не понимал индейцев. Это наблюдение говорит о многом[172].

Бойня в Харагуа заставила Овандо осознать те огромные трудности, с которыми он должен был столкнуться при реализации планов Изабеллы и Фердинанда по созданию на острове поселенческой общины. Он прибыл с намерением навязать свою власть уже жившим там колонистам – сообществу ветеранов, которые впервые прибыли на Эспаньолу еще в 1493 г. вместе с Колумбом. Но эти поселенцы оказались просто незаменимыми; одним из них был и его новый наместник в Харагуа, Диего Веласкес де Куэльяр, который стал добровольным соучастником совершенных там зверств. Чтобы хоть как-то совместить яростное стремление этих людей к независимости от королевского контроля с требованиями самих монархов, Овандо пришлось искать пути к примирению. Уже вскоре он мог заверить монархов в том, что достигнутый на острове компромисс приносит свои плоды, поскольку золотодобывающий промысел наконец начал обеспечивать те объемы драгоценного металла, которые обещал еще Колумб: 15,3, 17,5 и 16,8 млн мараведи (marаvedís) в 1504, 1506 и 1507 гг. соответственно[173].

К этому времени уже давно работала Торговая палата Индий (Casa de Contratación de Indias) – основанное в Севилье королевским указом от 20 января 1503 г. учреждение, через которое должна была идти вся торговля с Новым Светом и которое сочетало в себе функции биржи, органа учета кораблей и капитанов, судебной инстанции и центра сбора информации. Торговая палата Индий была в целом создана по образцу португальской Палаты Гвинеи (Casa da Guiné), которая организовывала всю внешнюю торговлю Португалии до тех пор, пока в 1498 г. специально для работы с недавно открытыми территориями не была создана Палата Индии (Casa da India), но существенное влияние на нее также оказал и Консулат Бургоса (Consulado de Burgos). Это учреждение было основано в 1494 г. для организации поставок шерсти из баскских и кантабрийских портов и создавалось по аналогии с подобными структурами, существовавшими в Барселоне, Валенсии и Пальма-де-Мальорке. Однако Торговая палата Индий имела больше полномочий, в том числе обладала правом налагать штрафы, заключать в тюрьму злоумышленников и требовать залог. Ни одно другое учреждение не воплощало так ясно решимость Изабеллы и Фердинанда установить прочный контроль над своими новыми владениями, но по иронии судьбы именно в эти годы кастильские поселенцы на Эспаньоле начали получать в собственный карман весьма значительные доходы.

Строительный бум, охвативший Санто-Доминго в первом десятилетии XVI в., был свидетельством того, что корона и поселенцы начали налаживать рабочие отношения, в которых превалировал взаимовыгодный симбиоз, а не ревнивое соперничество. Среди зданий, ставших символами прочной власти испанских колонистов на Эспаньоле, были дворец губернатора, госпиталь Сан-Николас-де-Бари, внушительная трехбашенная крепость Форталеса-де-Санто-Доминго и недурные резиденции самого Овандо и некоторых других первопроходцев, вроде генуэзского купца Джеронимо Гримальдо. Все эти крепкие каменные строения стоят и по сей день.

Смерть королевы Изабеллы в ноябре 1504 г. лишила коренных жителей Эспаньолы их самой верной защитницы, но также и привела в некоторое замешательство кастильских подданных покойной. Технически Фердинанд был всего лишь королем Арагона и теперь не более чем бывшим королем-консортом Кастилии. Вакуум власти привел к напряженности, которая вскоре переросла в беспорядки по всему королевству, когда аристократы захватывали города, а городские советы разделялись на враждующие фракции. Изабелла, однако, завещала Фердинанду «руководить и править»{10} во всех ее владениях, сделав особую оговорку, что если ее дочь Хуана, законная наследница престола, которую, однако, все считали психически неуравновешенной, будет сочтена неспособной к руководству страной, то Фердинанда должны будут провозгласить регентом: «До тех пор, пока инфант дон Карлос, мой внук… не достигнет законного возраста для руководства и управления… самое меньшее – 20 лет». Торопясь укрепить свое положение, Фердинанд начал чеканить кастильские монеты с надписью «Фердинанд и Хуана, король и королева Кастилии, Леона и Арагона» – шаг, который только рассердил мужа Хуаны и законного наследника Кастилии, герцога из дома Габсбургов Филиппа Бургундского. Но Фердинанд не пользовался доверием большинства кастильцев – не в последнюю очередь потому, что, надеясь обзавестись собственными наследниками мужского пола, спешно женился на восемнадцатилетней племяннице французского короля Жермене де Фуа, что стало явным отходом от давней кастильской традиции союзов против Франции[174].

Свадьбу 8 марта 1506 г. сыграли в небольшом городке Дуэньяс, в нескольких километрах к северу от Вальядолида. Двумя месяцами ранее Филипп и Хуана отплыли в Кастилию из фламандского порта Флиссинген, но попали в сильный шторм в проливе Ла-Манш. Добравшись после кораблекрушения до южного побережья Англии, Филипп угодил в ловушку навязчивого гостеприимства английского короля Генриха VII, который отказывался отпустить герцога, пока тот не подпишет новый англо-бургундский договор, включавший весьма выгодные для англичан условия о взаимной торговле. Только 16 апреля – спустя более месяца после свадьбы Фердинанда и Жермены – Филиппу и Хуане было позволено продолжить свое путешествие в Кастилию. Через десять дней они достигли галисийского порта Ла-Корунья[175].

20 июня Фердинанд и Филипп встретились в захолустном поместье Ремесала в регионе Санабрия на северо-западе Испании. Напряжение вскоре спало, поскольку два монарха быстро пришли к взаимоприемлемому соглашению о том, что Хуана не годится для управления страной[176]. Не прошло и недели, как Фердинанд отказался от своих претензий на регентство, а 12 июля в Вальядолиде кортесы – кастильский парламент – утвердили Филиппа в качестве законного короля страны. Теперь Фердинанд мог спокойно сосредоточиться на делах Арагонской короны, для чего он и отправился 4 сентября в Италию, чтобы реорганизовать там политическое устройство подвластного Арагону Неаполитанского королевства[177]. Тем временем Филипп и Хуана перебрались в Бургос, в картузианский монастырь Мирафлорес, где, демонстрируя характерную гордыню, которую прежде уже подметили принимавшие его англичане[178], Филипп принялся впечатлять своих новых подданных усердием во время игры в пелоту. В очередной раз он вышел играть очень жарким днем 25 сентября, после чего залпом выпил большой кувшин ледяной воды, что вызвало у него сильные судороги. Еще до заката он был мертв[179].

Смерть Филиппа погрузила несчастную Хуану в глубокую депрессию, что лишь подтвердило слухи о ее безумии. В результате был учрежден временный регентский совет во главе с бывшим духовником Изабеллы, францисканским кардиналом Франсиско Хименесом де Сиснеросом, а Фердинанду отправили послание с просьбой немедленно вернуться в Кастилию. С невозмутимостью, так впечатлившей Никколо Макиавелли[180], Фердинанд продолжил путешествие в Неаполь, ответив, что всему свое время, и поддержал кандидатуру Сиснероса в качестве регента. Он вернулся лишь в августе 1507 г., через 11 месяцев после отъезда, и наконец взял под контроль кастильские дела. С момента смерти Изабеллы прошло почти три года, и в течение всего этого времени о Новом Свете практически не вспоминали. Тем временем население Эспаньолы росло.

К 1507 г. на острове проживало уже несколько тысяч испанцев, которым была предоставлена привилегия ввозить без уплаты налогов все виды текстильных товаров, продуктов питания, крупного рогатого скота и лошадей. Овандо отправил в Испанию письмо с просьбой на время приостановить миграцию в Новый Свет. Его также критиковали при дворе за чрезмерный фаворитизм. Когда эти жалобы дошли до вернувшегося короля Фердинанда, его реакция оказалась крайне резкой.

Едва прибыв из Италии, король приказал тридцатилетнему сыну Колумба, Диего Колону, который теперь унаследовал от отца титул адмирала, взять на себя управление Эспаньолой. Решение не было совсем уж неожиданным. Сам Овандо, все сильнее тяготившийся бесконечными конфликтами и распрями на острове, уже некоторое время просил о замене – хотя, что характерно, когда соответствующее решение все же было принято, он выразил удивление. Ни для кого не было секретом и благожелательное отношение Фердинанда к Колону, которого часто можно было видеть при дворе. Даже давний соперник Колумба Хуан Родригес де Фонсека, в то время епископ Паленсии и фактический министр по делам «Индий», был вполне доволен таким назначением. На это, несомненно, повлиял тот факт, что Колон недавно женился на Марии де Толедо-и-Рохас, племяннице герцога Альбы – человека, с которым не горел желанием конфликтовать ни сам Фонсека, ни, если уж на то пошло, кто-либо другой в Кастилии[181].

Получив инструкции от короля 3 мая 1509 г., примерно через два месяца новый губернатор прибыл в Санто-Доминго в сопровождении огромной свиты, достойной его аристократической супруги. Но далеко не все обстояло так, как казалось на первый взгляд. Хотя за ним и признали наследственное право на титул адмирала, лишь немногие из других привилегий, предоставленных Колумбу по первоначальному соглашению 1492 г., имели к тому времени реальную силу. В своих инструкциях король рекомендовал новому губернатору по всем финансовым вопросам слушаться казначея Мигеля де Пасамонте, которого отправили на остров раньше Колона с особым поручением контролировать деятельность последнего. Король также писал, что Овандо, предшественник Колона, был известен «весьма похвальным способом ведения дел», и поэтому Диего следовало получить от него письменные рекомендации по управлению островом, которых и придерживаться. В остальном инструкции Фердинанда в точности продолжали политику его покойной супруги; в частности, одним из ключевых приоритетов было обращение таино в католичество и распространение среди них христианских добродетелей. Чтобы облегчить эту задачу, нужно было заверить всех касиков, что испанцы будут хорошо к ним относиться.

Конечно, это было не единственной задачей губернатора. Он должен был запретить селиться в «Индиях» любым иностранцам, в том числе маврам, евреям и еретикам. Все празднества таино должны были проходить не иначе, как «принято у жителей наших королевств». В тесном сотрудничестве с Пасамонте новый губернатор должен был стремиться к максимальному увеличению объемов добычи золота. Связанная с этим проблема, до тех пор не казавшаяся столь явной, состояла в том, что численность таино, похоже, начала катастрофически сокращаться. Поэтому губернатору было рекомендовано провести перепись населения Эспаньолы и тщательно фиксировать любые колебания в численности населения[182]. Между тем на остров теперь требовалось завозить работников извне.

В феврале 1510 г. Фердинанд разрешил отправить на золотые прииски Эспаньолы 200 африканских рабов. В точности неясно, должно ли было это решение восполнить нехватку работников из числа таино, которые, как сформулировал король, «слабы в деле дробления камня»[183]. Однако на тот момент неотложная необходимость в этом не ощущалась – во всяком случае, по словам самого Диего Колона; катастрофическая убыль населения станет главным предметом для беспокойства лишь немного позднее. Губернатора больше всего волновало движение судебного иска против короны, который он подал при отбытии из Испании, требуя соблюдения своих законных наследственных прав в соответствии с условиями документа, подписанного его отцом в 1492 г. Наконец 5 мая 1511 г. заседавший в Севилье королевский совет объявил, что наследственные права нового губернатора должны быть признаны – но распространяться они будут не на все территории к западу от установленной Тордесильясским договором демаркационной линии, как того требовал Колон. Под юрисдикцию Диего попали только Эспаньола и другие земли, открытые Колумбом. Хотя это был не тот результат, на который надеялся новый губернатор, тем не менее это было существенным улучшением его положения. Он немедленно инициировал подготовку новых морских экспедиций, среди которых был и поход флота под командованием его друга Хуана де Аграмонте, который – явно с учетом воспоминаний Колумба – получил приказ направиться в сторону Панамы и за нее[184].

Тот факт, что Диего Колон чувствовал себя теперь полноправным правителем, виден по его реакции на учреждение в 1511 г. первой аудиенсии (audiencia) – судебной палаты – в Санто-Доминго. В отличие от испанских аудиенсий, которые были чисто судебными учреждениями, многие из судей, назначенных в новый орган на Эспаньоле, считали себя уполномоченными принимать участие и в коммерческих сделках, и в управлении новыми территориями. Если Колона и возмущало это потенциальное посягательство на его губернаторский авторитет[185], коммерческие интересы новых судей беспокоили его меньше, и он относился к ним с холодным реализмом. Вскоре эти новые судьи зарекомендовали себя как наиболее предприимчивые торговцы жемчугом и туземными рабами.

Эта беспрецедентная практика вовлеченности судей в коммерческие дела не шла на пользу репутации испанской правовой системы. Вся эта история пришлась на период нарастания на Эспаньоле напряженности, вызванной резкой критикой работы администрации. Эта критика исходила от нескольких доминиканских проповедников, осуждавших с кафедры жестокое обращение с индейцами. Одна такая проповедь, в частности, ужаснула многих поселенцев до глубины души. В четвертое воскресенье Рождественского поста (21 декабря) 1511 г. брат Антонио де Монтесинос прочел ее толпе прихожан, которые как раз начали ценить доминиканцев за их пастырский дар. Меньше всего они ожидали, что красноречивый монах обвинит их в том, что они погрязли в смертных грехах. Но, по словам Бартоломе де Лас Касаса, именно это и сделал брат Антонио.

Глава 4

Вопрос справедливости

В то воскресное утро поселенцы, облаченные в свои лучшие наряды, с нетерпением вошли в церковь и с должным почтением заняли свои места. Некоторые из них, возможно, отметили для себя тот парадоксальный факт, что в городе под названием Санто-Доминго (в честь святого Доминика, основателя ордена братьев-проповедников) доминиканская проповедь была пока в новинку. Тем не менее пятнадцать монахов, недавно прибывших из Испании, оказались прекрасными ораторами. Их предводитель, брат Педро де Кордова, был человеком образованным и праведным; вскоре после того, как доминиканцев тепло встретил сам Диего Колон, он произнес замечательную проповедь – «вдохновленную небесами», по словам Бартоломе де Лас Касаса, – перед поселенцами в Консепсьон-де-ла-Вега. Едва закончив, Педро попросил своих слушателей отправить в церковь всех служащих у них туземцев. Колонисты выполнили его просьбу, прислав, по словам Лас Касаса, «мужчин и женщин, старых и молодых», и монах с помощью переводчиков рассказал им о Священной истории «от Сотворения мира до распятия Господа нашего Иисуса Христа» в манере «настолько вдохновляющей, что никто из присутствующих никогда не слышал подобного»[186].

Занимая свои места в церкви в то четвертое воскресенье Рождественского поста, поселенцы предполагали, что услышат от монаха, присланного испанской короной содействовать должному обращению таино в христианство, слова пастырского одобрения. Да и как могло быть иначе? Как гласили многочисленные королевские инструкции, изданные с тех пор, как в Испанию пришли первые новости об открытии Эспаньолы, туземец, должным образом обращенный в христианство, по определению был в должной мере цивилизованным. Монахи прибыли на остров, чтобы помочь поселенцам указать таино на положенное им место верных подданных короны и подчиненных членов иерархически упорядоченной общины. Все конфликты и обиды, которые разделяли различные группы поселенцев – от видавших виды ветеранов, приплывших на Эспаньолу с Колумбом, до тех, кто прибыл с Овандо или совсем недавно с Диего Колоном, – меркли на фоне столь высоких соображений. По крайней мере, таковы были ожидания.

«Ego vox clamantis in deserto, – начал доминиканец Антонио де Монтесинос. – Я глас вопиющего в пустыне». Это слова пророка Исаии, которые в то конкретное воскресенье были цитатой из Евангелия от Матфея (3:3), и прихожане Санто-Доминго, разумеется, слышали их не в первый раз. Но в то утро брат Антонио, дабы избавить свою паству от любого возможного самоуспокоения, решил прибегнуть к тому, что Лас Касас позже назовет его «гневным» стилем»[187]. Брат Антонио объявил себя гласом, вопиющим в пустыне Эспаньолы, и был полон решимости заставить поселенцев «внимать» ему «не как-нибудь, а всем своим существом и всем сердцем». «Сей глас – продолжил он, – будет вам внове; и будет он вам в укор, и в порицание, и в осуждение, и в устрашение, и доселе вы ничего подобного не слышали, да и не чаяли слышать». После драматической паузы, от которой, как пишет Лас Касас, «всех присутствующих дрожь пробирала и им казалось, что они уже на Страшном суде», монах с праведным гневом провозгласил: «Сей глас вещает, что все вы обретаетесь в смертном грехе и в грехе том живете и умираете, обращаясь столь жестоко и беззаконно с этими ни в чем неповинными людьми». Затем он потребовал объяснения, на каком праве или на основании какого ложного понимания справедливости поселенцы держат своих подопечных в таком «жестоком и чудовищном рабстве». На какой авторитет они могут сослаться, чтобы оправдать «столь неправедные войны против миролюбивых и кротких людей»? Почему они смеют «так угнетать и терзать» коренных жителей острова, держа их без должного питания и отдыха, не говоря уже о наставлениях в вере? «Разве они не люди?» – подытожил монах эту череду вопросов, призванных достучаться до совести прихожан. «Разве нет у них души и разума? Разве не должны вы любить их, как самих себя? Ужели вам это невдомек? Ужели вам это непонятно? Ужели ваши души, – гремел его голос, – погрузились в непробудный сон?»[188].

Единственный имеющийся у нас источник, повествующий об этом прославленном эпизоде, – книга Бартоломе де Лас Касаса, в чьем изложении проповедь Антонио де Монтесиноса напоминает его собственную «Кратчайшую реляцию о разрушении Индий», написанную многими годами позже в стремлении шокировать членов Королевского верховного совета по делам Индий и заставить их провести реформы[189]. Несмотря на склонность Лас Касаса к преувеличениям, невозможно отрицать то подлинное чувство негодования, которое вызвала эта проповедь[190]. Не успела служба закончиться, как губернатор Диего Колон и королевский казначей Мигель де Пасамонте в гневе бросились к начальнику брата Антонио, Педро де Кордове, и потребовали от него привести в чувство «монаха, который наговорил в своей проповеди столько несуразностей». Ответ отца Педро был спокойным и одновременно ошеломительным для этих двоих: в проповеди брата Антонио не было сказано ничего, кроме евангельской истины – «вещи, необходимой для спасения всех испанцев этого острова и всех индейцев»[191]. Чтобы яснее донести это до паствы, в следующее воскресенье Монтесинос прочел еще одну проповедь, в которой те же мысли были высказаны в еще более бескомпромиссных выражениях.

Разъяренные тем, что их просьбы были проигнорированы, Колон и Пасамонте написали прямо королю, обвинив монаха в том, что он сеет на острове смуту и раздор. Преисполненные гнева, они решили по-своему истолковать проповедь Монтесиноса, текст которой они приложили к своим письмам. Они утверждали, что атака брата Антонио на них представляла собой непростительный вызов авторитету самого короля: «Монахи-доминиканцы покушаются не более и не менее как на королевскую власть и доходы в этих краях»[192].

Король был до глубины души оскорблен предполагаемой неблагодарностью монахов, посланных на остров его же властью. В своем ответном письме Колону в апреле 1512 г., примерно через четыре месяца после первой проповеди Монтесиноса, Фердинанд упомянул «скандальные» слова монаха, которые его «очень удивили», не в последнюю очередь потому, что они, казалось, не были основаны ни на богословских текстах, ни на законах[193]. Король имел веские основания для такого мнения: несколькими неделями ранее глава доминиканского ордена брат Алонсо де Лоайса прислал Монтесиносу письмо с суровым выговором за то, что он осмелился проповедовать возмутительные «новшества», которые явно расходились с позицией бесчисленных «прелатов науки и веры», а также самого папы. Такие воззрения, продолжал Лоайса, Монтесиносу мог внушить только сам дьявол, чтобы поставить под угрозу все добрые дела, совершенные от имени короны. «Из-за ваших слов, – заключал он, – все это могло быть потеряно» и «все Индии могли взбунтоваться, так что ни вы, ни другие христиане не смогли бы там оставаться»[194].

Горячая дискуссия между Лоайсой и Монтесиносом указывает на трения в среде братьев-проповедников, которые возникли еще на излете Средневековья в контексте реформаторского движения, берущего свое начало в поразительном наследии блестящей молодой женщины по имени Катерина Бенинкаса. Она родилась в Сиене в 1347 г., и на момент ее смерти в Риме ей было всего 33 года, но ее влияние оказалось таким, что уже в 1461 г. папа Пий II (который и сам был гордым уроженцем Сиены и прославленным интеллектуалом) объявил ее святой. К этому времени жизнь и труды святой Екатерины Сиенской, как ее теперь называли, обрели огромное влияние в христианском мире, и в особенности – в ордене братьев-проповедников, терциаркой (послушницей-мирянкой) которого она была. Учение святой Екатерины само по себе было достаточно традиционным. Новой была та страстная энергия, с которой она рассуждала о тайне Вочеловечения, благодаря которому в Иисусе Христе соединились божественная и человеческая природы.

Глубокую личную важность для святой Екатерины имело то, что Бог таким образом проявил Свою безграничную любовь. В ее письмах, а также в откровенном и искреннем общении с многочисленными друзьями эта идея превратилась в яркое утверждение об уделе человека. В первую очередь Екатерина пыталась выразить свою глубокую веру в абсолютную благость всего сущего, как оно есть само по себе. Поскольку оно включало и человеческую природу, с точки зрения святой Екатерины, можно было сделать вывод, что зло проявляется только как отсутствие бытия или как беспорядок человеческих соблазнов. Следовательно, ключевая роль самопознания человека заключалась именно в том, чтобы разоблачить этот вероломный беспорядок, спрятанный в сердцевине чего-то неоспоримо благого.

Екатерина не пыталась добиться этого с помощью сложных психологических рекомендаций. Скорее, она уделяла внимание центральной роли любви в творении, что находило выражение в ее непоколебимой убежденности в том, что человеческое существо любимо еще до того, как появилось на свет. Это, в свою очередь, означало, что Бог воспылал «пламенем горячей любви» к своему будущему созданию – идея, в которой Екатерина была настолько уверена, что часто прибегала к образам, которые в противном случае могли бы показаться скандальными, вроде рассуждений о Боге, «опьяненном» любовью к человеку[195]. Божественная любовь, настаивала она, не ограничивалась актом творения или даже поддержанием сотворенного создания в его «бытии»: Его любовь была такова, что – как Екатерина трактовала непостижимую тайну Искупления – Он воссоздал своих созданий даже после того, как они злоупотребили данной им от рождения свободой и отказались от участия в божественной жизни. С этой точки зрения Вочеловечение действительно было союзом Бога и человечества, вдохновленным «самой безумной», «самой пьянящей» формой любви, какую только можно вообразить. В лице Христа Бог приобщил человечество к вечности, сделав человеческую природу божественной. Те, чьи грехи были искуплены, выражаясь поразительными словами, которые Екатерина вложила в уста Самого Христа, «также стали мною, потому что они потеряли и потопили собственную волю, слившись и соединившись с моей»[196].

Это были отчаянно смелые слова. На первый взгляд, трудно понять, почему их с такой готовностью приняли современники Екатерины, привыкшие к тому пониманию творения, которое неизбежно подразумевало непреодолимую пропасть между Создателем и Его созданиями. Екатерина также явно не забывала про эту пропасть, но та чистосердечная энергия, с которой она выражала свои мысли, стала глотком свежего воздуха для уже пережившей «черную смерть» Европы, устало смирившейся с высоким уровнем мздоимства, особенно в церковных кругах, да и для самой Церкви, все еще страдавшей от последствий катастрофического Великого западного раскола: в 1378–1417 гг. на папскую тиару всегда было два, а в какой-то момент даже три претендента. С искренностью, вызвавшей огромную волну энтузиазма и все еще вдохновлявшей проповеди Монтесиноса на Эспаньоле в декабре 1511 г., Екатерина напомнила своим современникам, что люди в самом деле могут подражать в любви друг к другу абсолютно безусловной божественной любви[197].

Связь братьев-проповедников со святой Екатериной наличествовала с самого начала. Ее духовником и биографом был доминиканец Раймонд Капуанский. Хотя он годился ей по возрасту в отцы и уже имел значительный вес в ордене, он называл свою юную подопечную «матерью», признавая тем самым ее духовный авторитет. В 1380 г., в год смерти Екатерины, он стал магистром ордена и вскоре обнаружил себя во главе движения духовного обновления, или «реформы». Однако из-за кипучей энергии этого движения им было трудно управлять, так что вскоре оно стало угрожать единству ордена. Хотя Раймонд, несомненно, поощрял реформу, его преемники считали его меры слишком робкими, чтобы соответствовать требованиям времени. Поэтому они начали назначать на места новых должностных лиц, «генерал-викариев», задача которых заключалась в том, чтобы подрывать влияние более консервативных «провинциалов» – высших чинов ордена в каждой провинции[198]. Неизбежно нарастали разногласия между реформированными и нереформированными общинами. В Италии многие реформированные монастыри стремились разорвать все связи со своими лишившимися всякого авторитета провинциалами путем создания независимых конгрегаций, к примеру Ломбардской конгрегации на севере Италии, которая находилась в подчинении лишь у магистра ордена[199]. Такие же настроения получили распространение и в Испании, где эстафету реформ принял кардинал-доминиканец Хуан де Торквемада, который на своем опыте испытал царившее в Италии реформаторское рвение и обладал огромным интеллектуальным авторитетом. Ему удалось уговорить папу Пия II даровать его собственному монастырю в Вальядолиде привилегии, аналогичные привилегиям Ломбардской конгрегации[200].

К концу XV в., когда Изабелла и Фердинанд начали безоговорочно поддерживать религиозную реформу, многие доминиканские монастыри в Испании уже преуспели в том, чтобы избавиться от влияния своих провинциалов, перейдя под юрисдикцию генерал-викариев, назначенных непосредственно пребывавшим в Риме магистром ордена. Это была довольно деликатная ситуация, однако к концу 1480-х гг. движение религиозного возрождения, опиравшееся на поддержку королевской власти, находилось на подъеме[201]. Как и следовало ожидать, растущая популярность реформистской партии привела к конфликту монархов с более консервативными членами ордена. Когда после своего возвращения из Неаполя в 1507 г. король Фердинанд заинтересовался идеей отправки на Эспаньолу группы доминиканских монахов-реформистов, ему пришлось полагаться на прямое вмешательство магистра ордена, выдающегося теолога Томмазо де Вио, по месту своего рождения в Гаэте более известного как Фома Каэтан. Тот отправил письмо своему генерал-викарию в Испании Томасу де Матьенсо, недвусмысленно приказав ему под страхом одного из самых суровых наказаний, предусмотренных уставом ордена, помочь королю набрать группу доминиканцев реформистского толка, которые должны были отправиться на Эспаньолу. Магистр тем самым намекал, что Матьенсо был чересчур близок к более консервативным членам ордена, которые воспринимали любой фаворитизм по отношению к своим поддерживающим реформы собратьям как прямое оскорбление. Одновременно Каэтан, стремясь помочь Фердинанду, сам без каких-либо проволочек искал доминиканских монахов-реформистов, которые должны были отправиться в Испанию, чтобы оттуда отплыть в «Индии»[202].

На фоне этих напряженных переговоров случилось одно довольно странное событие, приобретшее, однако, символическую важность. Это был долгий суд над неграмотной крестьянкой по имени Мария де Санто-Доминго. Она родилась в городке Альдеануэва, в центральной части Кастилии, примерно в 1485 г. и в юном возрасте попала под влияние реформистского доминиканского монастыря Санто-Доминго в городе Пьедраита. Где-то между 1502 и 1504 гг., следуя примеру святой Екатерины Сиенской, Мария стала терциаркой ордена, после чего якобы начала предрекать будущее, впадать в мистические трансы и переживать экстатические судороги. Все это вскоре вызвало подозрения у Каэтана, который в 1507 г. получил от папы Юлия II разрешение на проведение расследования. В ходе последовавших за этим четырех процессов, состоявшихся между 1508 и 1510 гг., доминиканские судьи сняли с Марии – теперь широко известной как «блаженная (beata) из Пьедраиты» – все обвинения в притворной святости и заявили, что ее учение и жизнь были «образцовыми» и ее следует «ставить всем в пример». После этого она стала настоятельницей великолепного монастыря, построенного специально для нее в ее родной Альдеануэве могущественным герцогом Альбой, ее главным покровителем[203].

Альба рассказал о блаженной самому Фердинанду, и в 1507 г. король вызвал ее и кардинала Хименеса де Сиснероса к своему двору в Бургос. В этот момент политическое положение Фердинанда в Кастилии было шатким: законный наследник престола Филипп I умер годом ранее; жена Филиппа, Хуана, рассматривалась многими как следующая законная наследница, и споры по поводу ее предполагаемого безумия еще не полностью стихли. Кроме того, огромная часть кастильской знати не скрывала своего недовольства неуместным вмешательством Фердинанда, который являлся королем одного лишь Арагона, в дела Кастилии. Эти обстоятельства являются ключом к пониманию того, почему Фердинанд так охотно заинтересовался духовным миром этой неграмотной женщины, многие заявления которой четко укладывались в мистические традиции, которые так умело использовал тот же Колумб. В одном из своих многочисленных пророчеств блаженная провозгласила, что Фердинанд не умрет до тех пор, пока не завоюет Иерусалим[204]. Она старательно вплетала в свой язык образы духовного возрождения, и это во многом помогло убедить могущественного кардинала Хименеса де Сиснероса – влиятельного пропагандиста культа святой Екатерины Сиенской – в том, что Мария де Санто-Доминго была не просто образцом праведности, но и благоприятным предзнаменованием в тревожную эпоху политической нестабильности в Кастилии[205]. Сам Сиснерос давно принял обет крестоносца: после падения Гранады в январе 1492 г. он планировал большой крестовый поход, направленный на завоевание и крещение мавров, и был полон решимости пожертвовать ради этого собственной жизнью, мечтая умереть мучеником[206]. В своей неколебимой вере Сиснерос заходил дальше Фердинанда: в 1509 г. он на собственные средства собрал и переправил в Северную Африку целую армию, чтобы осадить порт Оран. Фердинанд отказал ему в финансовых гарантиях, поэтому всю эту экспедицию окружала тревожная атмосфера, и лишь уверенный голос блаженной из Пьедраиты звучал без каких-либо колебаний. Известие об успехе предприятия самым благоприятным образом сказалось на ее репутации. В ней стали видеть идеал подлинного религиозного возрождения: не просто святую и провидицу, но и несгибаемую сторонницу властей предержащих[207].

Несмотря на свой малодушный скепсис по поводу североафриканского крестового похода Сиснероса, король Фердинанд проявил схожий настрой, оказав горячую поддержку 15 доминиканцам-реформистам, которые первыми отплыли на Эспаньолу. Своим решительным одобрением организованного кардиналом похода блаженная из Пьедраиты хотела показать, что религиозное возрождение – начинание не только желательное, но и полезное как политический инструмент. Большинство поддерживавших реформы доминиканцев стали ее пламенными защитниками, видя в ней образцовую представительницу своего движения, для которого были в равной мере характерны ревностное благочестие и послушание властям. Ободренный ее энтузиазмом, 11 февраля 1509 г., за несколько месяцев до известия о победе Сиснероса под Ораном, Фердинанд подписал указ, разрешающий 15 монахам-реформистам доминиканского ордена отплыть на Эспаньолу. И если уже тогда его, видимо, не особо смущали распространенные среди более консервативных доминиканцев сомнения по поводу этой инициативы, то, узнав о победе Сиснероса, он почувствовал себя подлинным триумфатором[208].

Именно в этом контексте мы можем лучше всего понять ощущение ошеломительного предательства, которое охватило двор, едва жалобы на проповеди Монтесиноса дошли до Испании в начале 1512 г. Меньше всего король ожидал, что та самая группа доминиканцев-реформистов, которых он так горячо поддерживал, поставит под сомнение права короны в Новом Свете. Фердинанд, скорее всего, страшился предсказуемой реакции, немедленно последовавшей со стороны консервативных доминиканцев. Но они ничего не поняли. Монтесинос ни в чем не был виноват: он просто воззвал к совести испанских поселенцев на Эспаньоле, напомнив им о завете святой Екатерины подражать безусловной любви Бога к человеку, и подчеркнул, что единственный способ делать это – демонстрировать эту любовь по отношению к своим собратьям, включая, конечно, эксплуатируемых и подвергавшихся жестокому обращению таино. Нигде в своей проповеди Монтесинос не подвергал сомнению власть короля или права короны в Новом Свете. Он также не оспаривал изданные папой Александром VI буллы о разделе мира, на основании которых в 1504 г. юристы и богословы пришли к выводу, что туземцы могут быть переданы во владение испанцам без нарушения земных или небесных законов[209]. Изрядная доля иронии заключалась в том, что как раз та уловка, к которой Диего Колон и Пасамонте решили прибегнуть в борьбе с Монтесиносом, выдвинув провокационное предположение, что проповеди монаха содержат в себе атаку на права короны, в конечном итоге и открыла дорогу ко вполне реальному обсуждению вопроса о правомочности этих булл.

Кастильская корона никогда не была уверена в своем праве порабощать коренные народы Нового Света. Как мы уже видели, едва Колумб прислал в Испанию нескольких карибских пленных для продажи в Севилье в качестве рабов, Изабелла тут же обратилась к богословам и юристам за советом по этому поводу;[210] год спустя, следуя их рекомендациям, она приказала отправить всех туземцев туда, откуда их привезли[211]. Конечно, ни у Изабеллы, ни у кого-либо из ее современников не было сомнений в том, что рабство являлось законным институтом. Но если все остальные рабы, продаваемые в Испании, прибывали с территорий вне юрисдикции испанских властей, туземцы Нового Света обитали в регионах, которые, по мнению короны, принадлежали ей на законных основаниях. Следовательно, поскольку туземцы являлись подданными короны, с ними надлежало «обращаться так же, как с нашими подданными и вассалами», о чем Изабелла и писала Николасу де Овандо в 1501 г.[212] Это было фундаментальное отличие, и его нельзя было игнорировать.

Колон и Пасамонте, судя по всему, не чувствовали этого отличия. Они упорствовали в своих жалобах на проповеди Монтесиноса, убедив главу францисканцев на Эспаньоле – монаха Алонсо де Эспинару – вернуться в Испанию, чтобы продвигать при дворе их интересы. В ответ на этот шаг доминиканцы Эспаньолы собрали средства, чтобы отправить домой и Монтесиноса, который должен был лично отстаивать свою невиновность. После неких интриг при дворе – где, по словам Лас Касаса, Монтесиноса встретили довольно прохладно, поскольку оговоры Колона возымели свой эффект, – доминиканцу удалось попасть к Фердинанду, когда кто-то случайно оставил открытой дверь в королевские покои. Представ перед изумленным королем, монах произнес страстную речь в защиту таино. Его слова настолько впечатлили Фердинанда, что он созвал в Бургосе совещание знатоков гражданского и канонического права, а также теологов, приказав им рассмотреть эту проблему. Наконец 27 декабря 1512 г. эксперты – довольно предсказуемо – приняли сторону Колона и Пасамонте, подготовив документ, известный как ордонансы, или законы, Бургоса. К тому времени, однако, брат Педро де Кордова также добрался до Испании и мгновенно разоблачил сомнительные мотивы составителей этого документа, указав, что ключевую роль в его разработке играл старый соперник Колумба Хуан Родригес де Фонсека, а также несколько должностных лиц, явно заинтересованных в огромных доходах от энкомьенд. Несмотря на то что его советники уже пришли ко вполне конкретным выводам, Фердинанд внимательно выслушал брата Педро.

Возмущение брата Педро по поводу законов Бургоса было неудивительным, поскольку в их основе лежало предположение, что неспособность колонистов обеспечить туземцам достойную жизнь была вызвана врожденными пороками самих туземцев. В документе говорилось, что они «по природе своей склонны к праздности и многим порокам» и не питают любви к испанцам или их «святой вере». В других отношениях, однако, решения, предложенные в документе, указывают на то, что испанские законодатели начали осознавать различные осложняющие ситуацию обстоятельства. Они предлагали перемещать туземцев ближе к испанским поселениям, тем самым приближая их к церквям, в которых их было бы легче учить и где их младенцев можно было бы крестить как можно скорее после рождения. Кроме того, в таком случае было бы намного проще бороться с болезнями и избегать множества смертей, вызываемых долгими переходами до рудников, которые в то время приходилось совершать местным жителям. Была предусмотрена система штрафов для испанцев, которые не стремились приобщать туземцев к христианской вере, и даны четкие инструкции строить церкви возле рудников, чтобы свести к минимуму повсеместное тогда пренебрежение духовным благополучием местных работников. Содержание других рекомендаций позволяло предположить, что жалобы доминиканцев не были полностью проигнорированы. Туземцы должны были работать на рудниках в течение пяти месяцев, после чего им полагался сорокадневный отпуск. Их нельзя было заставлять работать по воскресеньям или в праздничные дни, когда им должны были выдавать мясо и разрешать участвовать в традиционных для их культуры обрядах. Работникам на рудниках должны были выдавать по фунту (450 г) мяса в день, а по пятницам – столько же рыбы. Женщинам запрещалось работать на рудниках после пятого месяца беременности и позволялось кормить грудью в течение первых трех лет жизни младенца. Всем индейцам полагалось выдавать гамаки. Основным же признаком того, что корона начала осознавать всю глубину проблемы, было то, что законы Бургоса предписывали следить за рождениями и смертями туземцев для определения масштабов сокращения их численности[213].

Брат Педро убедил Фердинанда, что эти законы даже близко не решали наиболее насущных вопросов. Поэтому король сформировал новую хунту (junta – дословно «собрание» или «совет»), которой поручил пересмотреть предложенные нормы. 28 июля 1513 г. Фердинанд утвердил «разъяснения», которые были должным образом оглашены в городе Вальядолид, хотя потом их все равно именовали «законами Бургоса»[214]. Кроме того, король попросил двух членов бургосской хунты подготовить более подробные мнения по этому вопросу: этими людьми оказались знаток канонического – то есть церковного – права Матиас де Пас и гражданский юрист Хуан Лопес де Паласиос Рубиос. Пас анализировал проблему с точки зрения теории справедливой войны, мирского авторитета папства и суверенных прав языческих народов; он ограничился подтверждением законности булл папы Александра. Паласиос Рубиос также затронул эти вечные темы, но, не теряя из виду интересы поселенцев на Эспаньоле, начал с рассмотрения того, что он назвал «надежными свидетельствами». Это должно было помочь ему установить, были ли туземцы в самом деле варварами, то есть, как выразился Аристотель в известном пассаже из «Политики», «рабами по своей природе»{11}[215]. Большинство этих свидетельств описывали таино в терминах, предполагающих, что они являлись «разумными, мягкими, миролюбивыми» людьми, полностью способными усвоить христианскую веру. Они не проявляли скупости или стремления к обогащению и по всем данным никогда не пленяли противников: Паласиос Рубиос полагал, что оба эти факта показывают, что «естественный закон», в соответствии с которым человек рождался свободным, сохранился в «Индиях» в полной мере[216]. Однако дальше Паласиос Рубиос начал находить те доказательства, которых искал. Он утверждал, что нагота туземцев является не признаком невинности, но явным соблазном к распущенности. Неудивительно, что туземцы прослеживали родство исключительно по женской линии, ведь только женщина могла знать, кто был отцом ее ребенка[217]. Это было свидетельством того, что туземцы пребывали в состоянии невежества, которое делало их умственно неполноценными, «настолько глупыми и неумелыми, что они не знают, как управлять собой». Таким образом, по мнению Паласиоса Рубиоса, их можно охарактеризовать как «почти рожденных для рабства»[218].

Слово «почти» тут очень показательно. Паласиос Рубиос пытался не противоречить своему собственному заявлению о том, что туземцы свободны и независимы; в то же время, однако, он утверждал, что после вступления в контакт с цивилизованными европейцами они больше не могли считаться способными рационально вести свои дела. Этот аргумент привел в ярость Лас Касаса, который не смог удержаться от гневной пометки на полях отчета Паласиоса Рубиоса: «Ложное мнение, подло состряпанное для поощрения тирании»[219]. Однако сам Паласиос Рубиос находился в затруднительном положении. Верный подданный Фердинанда, он был в той или иной степени обязан прийти к юридическому заключению, защищавшему права короны в Новом Свете в тот момент, когда ее финансовые потребности в Старом Свете неуклонно росли. Однако в его оценках сквозила двусмысленность в форме принципиальной обеспокоенности по поводу аристотелевской идеи рабства по природе – идеи, которая отрицала наличие у коренных народов Америки какой-либо способности к самосовершенствованию. В конце концов, восприятие их как «рабов по своей природе» фактически не позволяло им достичь той конечной цели, которая теперь в первую очередь и оправдывала испанское присутствие в Новом Свете: обращения их в христианство[220].

Паласиос Рубиос, зарекомендовавший себя полезным выразителем интересов испанской короны, был, по всей вероятности, и автором одного из самых порицаемых документов той эпохи: печально знаменитого Рекеримьенто (Requerimiento – буквально «требование») – длинного и довольно путанного манифеста, который, начиная с 1513 г., должен был по приказу короны трижды зачитываться нотариусом перед туземцами, прежде чем испанцы могли на законных основаниях начать против них военные действия. В документе, сочетавшем религиозный идеализм и неприкрытую корысть, имелись реверансы общечеловеческим ценностям: «Бог ‹…› сотворил ‹…› мужчину и женщину, от коих произошли мы и вы, и все сущие в мире этом»{12}. Однако пять тысячелетий истории разделили человечество на разные народы, и некоторые из этих народов были в большей мере приближены к истине, чем другие. Святой Петр наделил своих преемников-пап властью надо «всеми людьми – христианами, маврами, иудеями, язычниками и иными, какую бы веру они ни исповедовали и к какой бы секте они ни принадлежали». Случилось так, что один из преемников святого Петра «дал в дар эти острова и материки Моря-океана со всем тем, что на них есть» королю Фердинанду, королеве Хуане и их наследникам, «и дар сей засвидетельствован в должной форме особыми грамотами, каковые вы можете увидеть, если того пожелаете».

Далее в документе объяснялось, что почти все туземцы, которым уже было сообщено об этой истине, «признали, что их высочества действительно являются королями и господами здешних земель, и стали служить их высочествам» испанским монархам «покорно и без сопротивления». Если те, кому было адресовано данное обращение, предпочли бы сделать то же самое и добровольно стали бы христианами, тогда монархи были бы обязаны относиться к ним как к своим «подданным и вассалам», а поселенцы – как представители короны – принять их «с любовью и лаской» и не обращать в христианство принудительно. Однако за всем этим неизбежно следовало «но». Если туземцы откажутся признавать монархов своими властителями, то испанцы «с помощью Божьей пойдут во всеоружии» на них и объявят им «войну и будут вести ее повсеместно и любыми способами», пока не подчинят их «деснице их высочеств и церкви», а также «причинят наивозможнейшее зло и ущерб», причем туземцам объявлялось: «Все смертоносные бедствия, что от этого произойдут, лягут на вашу совесть, и вы будете в них виновными, а не их высочества, и ни я, и не эти рыцари, что пришли со мной»[221].

Неудивительно, что Рекеримьенто подавался как свидетельство лицемерия, лежащего в основе мотивации испанских поселенцев[222]. Но этот документ смущал и тех, кто вынужден был его зачитывать. Действительно, по поводу самого первого такого зачитывания, состоявшегося в 1514 г. и выполненного нотариусом Родриго де Кольменаресом на том месте, где сейчас находится колумбийский город Санта-Марта, присутствовавший при этом хронист Гонсало Фернандес де Овьедо заметил: «Похоже, эти туземцы не будут слушать теологию Рекеримьенто, и у нас нет никого, кто мог бы помочь им понять его». Он иронично предположил, что командующему экспедицией Педрариасу Давиле было бы разумнее убрать этот документ: «Пока мы не посадим одного из этих туземцев в клетку, чтобы у него появилось свободное время, дабы изучить его, а затем его милость епископ сможет соизволить разъяснить ему его смысл». Затем он вернул документ Давиле, который разразился истерическим смехом, как и все остальные присутствовавшие. Даже Паласиос Рубиос якобы рассмеялся, когда Фернандес де Овьедо рассказывал ему эту историю[223]. Позже Бартоломе де Лас Касас, неустанно критиковавший Рекеримьенто, припечатал его текст как «несправедливый, нечестивый, скандальный, неразумный и абсурдный»[224].

Неудивительно, что в итоге возобладала позиция Лас Касаса с его страстной критикой документа. Большинство современных исследователей рассматривают Рекеримьенто как яркое проявление «бесполезного законничества», не заслуживающее серьезного обсуждения, и характеристика этого текста Лас Касасом практически не встречает возражений[225]. Это прискорбное обстоятельство привело к избирательной слепоте в нашем восприятии. В основе критики Лас Касаса лежит ошибочное предположение, что Паласиос Рубиос основывал свои аргументы на мнении жившего в XIII в. итальянского знатока канонического права Энрико из Сузы, более известного как Гостиенсис, который разделял взгляды одного из самых ярых защитников папской власти, английского канонического юриста начала XIII в. Алана Англикуса[226]. Согласно его теории, Вочеловечение Христа повлекло за собой передачу всей истинной власти сначала Самому Христу, а затем, через Христа, святому Петру и его преемникам. Из этого следовало, что правители неверных не могли обладать какой-либо легитимностью и, соответственно, не могли законно властвовать над любой общностью людей – или, на юридическом языке того времени, «обладать доминиумом» (от лат. Dominium – «власть»). Если принять эту теорию, христиане имели полное право с чистой совестью покорить любое общество иноверцев.

Но эта точка зрения никогда не имела широкого распространения и была категорически отвергнута в середине XIII в., после того как первые контакты с монголами в Центральной Азии заставили папу Иннокентия IV заявить, что все разумные существа, будь то христиане или неверные, по самой своей природе наделены доминиумом[227]. Гостиенсис был учеником Иннокентия IV, но он явно не разделял мнение своего учителя по этому поводу. Он вернулся к взглядам Алана Англикуса, утверждая, что так же, как Вочеловечение Христа положило конец власти еврейского священства, оно сделало недействительным и доминиум всех нехристианских правителей[228]. Это было равносильно утверждению, что доминиум является последствием благодати, а не даром природы.

Такие рассуждения очень напоминали взгляды давно осужденных как еретиков донатистов – соперников святого Августина. Этот вопрос бурно обсуждался на Соборе в Констанце, который проходил между 1414 и 1418 гг. Среди более неотложных дел, таких как попытка положить конец папскому расколу, Собор рассмотрел воззрения Джона Уиклифа, которые нашли в Чехии отклик в деятельности Яна Гуса. Если, как утверждал Уиклиф, светские властители, высшие клирики и даже епископы теряли свой доминиум, погрязнув в смертном грехе, было бы вполне возможно оправдывать завоевание любых земель неверных тем, что их правители не могли находиться в состоянии благодати. Собор однозначно осудил теорию Уиклифа. С этого момента воззрения Гостиенсиса оказались глубоко еретическими, и ни один знаток канонического права, который хоть чего-то стоил, не почувствовал бы даже мимолетного соблазна использовать их для защиты какой-либо позиции[229].

Поэтому идея, что Паласиос Рубиос поступил именно так, является в высшей степени странной. Еще более удивительно то, насколько стойким оказалось ошибочное предположение Лас Касаса[230]. Ключевым посылом Рекеримьенто было именно то, что туземцы обладали доминиумом, несмотря на то что не находились в состоянии благодати. Если бы у автора документа были какие-либо сомнения по этому поводу, он бы просто бросил составлять свой текст. Какой смысл предлагать якобы свободный выбор людям, у которых нет доминиума?[231] Таким образом, очевидно, что нам нужно взглянуть на Рекеримьенто в ином свете. Он был не проявлением «бесполезного законничества», а знаком того, что испанская корона слишком хорошо осознавала свои обязанности перед туземцами и в ответ искала для себя юридического прикрытия. Как и наши современники, тогдашние наблюдатели были возмущены жадностью и продажностью конкистадоров. Тем не менее Рекеримьенто указывает на начало другого процесса, который через множество неоднозначных и противоречивых этапов вел к признанию и защите прав коренных народов. Каким бы несовершенным ни был этот документ, он представлял собой поразительный акт принятия на себя обязательств, которому нелегко найти параллели в истории европейской экспансии[232].

Даже резкий юмор Фернандеса де Овьедо уходит корнями в понятие о договоре, распространенное в позднесредневековой Испании, где отношения между правителями и их подданными допускали разные формы сопротивления[233]. В тексте Рекеримьенто подразумевалась возможность того, что туземцы постепенно усвоят те же идеи, наиболее важной из которых была формула obedezco pero no cumplo – «подчиняюсь, но не выполняю». Эта укорененная в средневековой кастильской правовой традиции норма часто применялась в ситуациях, когда королевское решение виделось несправедливым или даже неуместным[234]. Чиновник, на которого возлагалось исполнение такого решения, имел право взять на себя символическую ответственность за него, произнеся ритуальные слова obedezco pero no cumplo, тем самым и выражая свое «послушание», и одновременно утверждая, что он лучше понимает конкретные обстоятельства, которые делают выполнение решения невозможным. В таком случае несоблюдение указания происходило именем монарха и в более широких интересах как короны, так и общества. Этот принцип работал настолько эффективно, что стал частью законов «Индий» уже в 1528 г.[235] Он дал конкистадорам идеальный механизм, чтобы сдерживать недовольство и обеспечивать сторонам потенциального конфликта время для размышлений. Разумеется, этот принцип также позволял им продолжать порабощать коренных жителей, чтобы эксплуатировать их в Новом Свете или даже отправлять в Испанию, где отдельные жалобы на несоблюдение королевских указов встречаются вплоть до 1540-х гг.[236]

Следует также подчеркнуть, что в источниках той эпохи обнаруживается очень мало свидетельств подлинной заботы о духовном или материальном благополучии народов, которые, по общепринятому мнению, сами навлекли на себя все бедствия. Фернандес де Овьедо, высмеивавший Рекеримьенто, отстаивал характерную для того времени позицию, что «по природе» туземцы «полностью лишены всякого благочестия, не имеют никакого чувства стыда, отмечены самыми гнусными желаниями и поступками и не выказывают никаких намеков на добрые намерения»[237]. Со своей стороны, монах-доминиканец Томас де Ортис был поражен пугающим безразличием, которое туземцы, казалось, проявляли к больным и умирающим: «Даже если те приходятся им близкими родственниками, – писал он, – индейцы не выказывают свойственной человеку жалости и уводят их умирать в горы»[238]. В то время, кажется, никто не задавался вопросом, не могло ли такое поведение иметь какое-то отношение к утрате социальной сплоченности в результате распада племенных структур из-за насильственного навязывания европейских моделей поведения. Очевидный пример: запрет на полигамию мог погрузить в хаос общество, в котором, как в 1516 г. с нескрываемым изумлением отмечал монах-иеронимит Бернардино де Мансанедо, «если индеец женится на индианке, образовавшееся домохозяйство будет принадлежать семье этой женщины»[239]. Крайне вероятно, что именно такие невыносимые требования вели к тем обстоятельствам, которые так часто шокировали испанских поселенцев: самоубийствам, абортам, детоубийству и добровольному оставлению больных и стариков. Очень похожие тенденции наблюдаются всякий раз, когда социальная сплоченность общества оказывается разрушенной из-за насильственного навязывания чуждых моделей поведения[240].

Конечно, не было ничего необычного в том, что испанские поселенцы не понимали этих культурных отличий. Даже самые рьяные защитники коренных народов в Европе не выражали ни малейшего протеста против идеи навязывания им христианского образа жизни. Более того, учитывая, что большинство испанских поселенцев происходили из тех слоев общества, где идальго процветали за счет войны и грабежей, неудивительно, что совсем немногие попытки призвать их к соблюдению закона – включая те, которые сопровождались угрозами отлучения от Церкви или отказа в отпущении грехов, – возымели ожидаемый эффект. Например, уже через год после обнародования законов Бургоса от 1513 г. Диего Колон на свои средства организовал экспедицию во главе с Педро де Саласаром, целью которой был поимка и обращение в рабство жителей расположенных у побережья Венесуэлы островов Кюрасао, Аруба и Бонайре. Корабли экспедиции были укомплектованы моряками, набранными в Санто-Доминго с явного одобрения короля. В августе две сотни плененных туземцев отправили на Эспаньолу. В последующие месяцы Саласар, который остался на Кюрасао, прислал еще несколько сотен. Те немногие индейцы, которые пережили плавание и сопряженный с ним стресс, были проданы на торгах[241].

Хотя многие испанцы продолжали вести себя так, как будто туземцы были их личной собственностью, им давали понять, что, по крайней мере теоретически, эти люди являлись свободными. Из-за этого поиск еще не открытых богатств вскоре стал куда более привлекательным для европейцев делом, нежели набеги с целью пленения рабов. Яркий тому пример – богатые жемчугом районы, замеченные Колумбом недалеко от побережья Венесуэлы во время его третьего плавания. Среди тех, кто при первой же возможности решил отправиться к ним, был и Америго Веспуччи[242]. Вскоре после этого, в 1501 г., корабли экспедиции Родриго де Бастидаса и Хуана де ла Косы прошли вдоль континента до расположенного у северного побережья современной Колумбии залива Ураба, где, по слухам, имелись богатые залежи золота. В 1504 г. Изабелла и Фердинанд уполномочили Ла Косу возглавить еще одну экспедицию и основать там поселение; вместо этого он и его спутники разграбили индейские деревни по берегам заливов Ураба и Дарьен в поисках различного добра и сокровищ. В 1508 г., вероятно привлеченные сведениями о сокровищах, которые двумя годами ранее привез вернувшийся в Испанию Ла Коса, Алонсо де Охеда и Диего де Никуэса получили от колониальных властей две капитуляции на заселение этих земель. Попытка не удалась из-за упорного сопротивления местных жителей, которые атаковали испанцев при каждой высадке. Дело обернулось большим количеством жертв. Те, кто выжил, объединились под началом андалузского храбреца Васко Нуньеса де Бальбоа, который, в отличие от Охеды и Никуэсы, понимал важность заключения союзов с местными касиками, и захватили индейское селение, в 1510 г. переименованное в Санта-Мария-ла-Антигуа. Здесь, на севере современной Колумбии, конкистадоры наконец-то получили надежную базу – первый город, основанный испанцами на Американском материке, откуда можно было продолжить поиски золота[243].

Очевидным решением в этой ситуации было плыть вглубь материка, подымаясь от залива Ураба вверх по Сан-Хуану, как Нуньес де Бальбоа назвал реку, теперь известную как Атрато. Слухи о богатейших месторождениях по обе стороны реки и об огромном количестве золота в легендарном краю Дабайба послужили поводом для отправки экспедиции, в ходе которой испанцы впервые столкнулись с чрезвычайно воинственным племенем читара. Свидетельства современников описывают густонаселенные агломерации деревень, которые, судя по описаниям, могли находиться недалеко от региона Кибдо с его чрезвычайно высокой влажностью и туманами. Но рассказы о золоте оказались лишь байками, а плавание по реке было чрезвычайно трудным делом, поскольку приходилось пробираться среди «множества маленьких и узких рукавов», густо заросших зеленью, пройти по которым можно было только на небольших каноэ[244]. Неудивительно, что Нуньес де Бальбоа вскоре обратил свой взор на более доступные области, лежавшие к западу от Санта-Мария-ла-Антигуа. Он сумел обойти многих конкурентов и к лету 1511 г. стал губернатором всего региона Дарьен. Нуньесу де Бальбоа вскоре предстояло пожалеть о том энтузиазме, с которым он упомянул в своем письме королю Фердинанду о «золотых реках» – по его словам, золото в Дарьене вылавливали сетями – и о местных вождях, у которых «золото росло, как маис, прямо в их хижинах, и они собирали его в корзины»[245]. К тому времени, когда это письмо было получено, некоторые соперники губернатора уже проинформировали короля, что ситуация в Дарьене оставляет желать лучшего. Согласно сообщению Лас Касаса, до Кастилии дошли слухи, что испанцы на перешейке живут в «беззаконии» и не заинтересованы ни в управлении регионом, ни в обращении туземцев в христианство[246].

Вскоре эти слухи подтвердили и очевидцы из Санто-Доминго, откуда Нуньес де Бальбоа с позором бежал, не сумев расплатиться со своими кредиторами. Король решил найти ему замену на посту губернатора, но никакой гнев не мог отвлечь его от соблазнительных рассказов Нуньеса де Бальбоа о полных золотом реках. В Кастилии буквально бредили ими. Фердинанд и глава того учреждения, которое в конечном итоге станет Королевским верховным советом по делам Индий, епископ Хуан Родригес де Фонсека, переименовали регион в Кастилья-дель-Оро (буквально «Золотая Кастилия») и начали планировать самую важную экспедицию, которая к тому моменту когда-либо отправлялась в Новый Свет. Больше того, это была первая со времен второго плавания Колумба в 1493 г. экспедиция, напрямую финансируемая короной. Ее предстояло возглавить человеку, назначенному на место Нуньеса де Бальбоа, – вышеупомянутому Педрариасу Давиле, первому приказавшему зачитать текст Рекеримьенто. Флот из 23 кораблей, отчаливший из Санлукар-де-Баррамеда 11 апреля 1513 г., обошелся более чем в 10 млн мараведи, что примерно соответствовало годовому доходу короны[247]. Это была и самая дорогостоящая экспедиция из всех, что когда-либо отправлялись в Новый Свет[248]. Подавляющее большинство из примерно 2000 человек, которые находились на борту кораблей, были выходцами из семей идальго, включая и тех, кого Паскуаль де Андагойя – один из капитанов Педрариаса – назвал «одними из самых выдающихся людей, когда-либо покидавших берега Испании»[249]. Сам Педрариас, известный своим высокомерием и вспыльчивостью, происходил из знатной семьи из Сеговии; его жена Исабель де Бобадилья, дама, имевшая высокие связи при дворе, приходилась дочерью злополучному губернатору Эспаньолы Франсиско де Бобадилье. Исабель была бесстрашной женщиной: когда Педрариас предложил ей остаться в Испании, она заявила, что «предпочтет быть съеденной рыбами в море или каннибалами на суше, нежели погрузится в бесконечный траур и невыносимую печаль, порождаемые необходимостью ждать не супруга, а его писем»[250].

Узнав, что его собираются сместить с его должности, Нуньес де Бальбоа решился на отчаянный шаг. В новой попытке найти страну золота и, возможно, заодно вернуть благосклонность короля Фердинанда, 1 сентября 1513 г. он вышел в море с менее чем 200 людьми, направившись на север, к расположенной на территории нынешней Панамы Карете, где испанцы сошли на берег. Преодолевая массивные горные хребты, крупные реки и изнуряющую сельву, гуще которой они еще не видели, они покоряли местные племена при помощи огнестрельного оружия и своры голодных собак. Наконец в конце сентября 1513 г. они достигли вершины «самого высокого хребта». Там, в окружении своих товарищей, среди которых был и здоровяк из эстремадурского городка Трухильо по имени Франсиско Писарро, Нуньес де Бальбоа узрел ошеломивший его вид, столь же величественный, сколь и неожиданный. Встав на колени, он воздел руки к небу и возблагодарил Бога, «гордясь сильнее, чем Ганнибал, показывающий Италию и Альпы своим солдатам… он пообещал своим людям великие богатства, сказав: "Узрите… все вы, люди, которые так много перенесли, узрите край, о котором… туземцы рассказывали нам столько чудес"»[251]. Перед ними лежал Тихий океан.

Для людей Нуньеса де Бальбоа это зрелище действительно было чудом, которое им каким-то образом предстояло вписать в привычную европейцам картину мира, какой ее тысячелетиями рисовали Страбон, Птолемей, Помпоний Мела и им подобные. Любопытно, что, хотя в некоторых отношениях эпоха Возрождения побуждала европейцев расширять свои умственные и географические горизонты, в других аспектах она способствовала узости и косности мышления. Почтение, которое выказывалось дошедшей от предков мудрости, теперь часто доходило до раболепия. Авторитет заново заявлял о своем превосходстве над опытом, а классические тексты стали пользоваться большим авторитетом, едва их перенесли на печатные страницы[252]. В самом деле, эта приверженность античной мудрости возродила у людей веру во множество идей и явлений, которые подвергались серьезному сомнению даже средневековыми христианскими авторами: от обладающих сверхчеловеческими способностями людей и топографических диковин до чудовищ и заколдованных мест. Плиний Старший писал, воображая живущих за морем людей: «Что не кажется чудом, когда впервые узнаешь о чем-либо? Сколь о многом говорят, что этого не может быть, пока это не случится на самом деле?»{13}[253] За этим замечанием следовал длинный перечень монстров, среди которых были упомянуты аримаспы, насамоны, кинокефалы, троглодиты, хороманды и астомы, а также расы гигантов и антропофагов, и все они проникли в популярные травелоги. Грифоны и амазонки были обычными фигурантами текстов, которые в остальном воспринимались как абсолютно рациональные и реалистичные повествования. Рыцарские романы, рассказы о путешествиях и агиография так тесно переплетались там, что читатели сплошь и рядом принимали вымыслы за реальные факты. Когда Отелло говорит о «каннибалах, то есть дикарях, / Друг друга поедающих. О людях, / Которых плечи выше головы»{14}, называя их среди чудес, увиденных им во время приключений, на которые он решился, чтобы завоевать любовь Дездемоны, это произносится с оттенком реализма, который сегодня кажется нам фантасмагорическим[254].

Что касается Тихого океана, мы не должны забывать, что даже в 1520-х гг. ходившие через Атлантику мореплаватели упорно верили в то, что они направлялись в Азию. Сам Фернан Магеллан высказал такое мнение как нельзя яснее во время аудиенции, которую ему удалось получить у канцлера Карла V Жана Соважа в Вальядолиде в марте 1518 г. По словам Лас Касаса, утверждавшего, что он при этом присутствовал, Магеллан взял с собой раскрашенный глобус, с помощью которого объяснил Соважу, что, если линию, которая делила мир между Португалией и Испанией, продолжить вокруг земного шара, Испания будет иметь явные права на Молуккские острова – легендарный край пряностей. Затем он заявил, что достигнет этих вожделенных островов, пройдя через пролив, показанный на знаменитой карте Америки, нарисованной Мартином Вальдземюллером в 1507 г. Лас Касас (уже явно зная, что произошло дальше) утверждал, что спросил у Магеллана: «Но что, если вы не найдете пролива, который позволит вам перейти в другое море?»[255] Но это, видимо, не остановило португальского капитана. Из переписки со своим двоюродным братом Франсиско Серрано, командующим на Молуккских островах, он знал, что всем жителям этих островов известно о существовании маршрута оттуда до Вест-Индии[256]. Больше того, этот пролив, судя по всему, также собирался отыскать и Хуан Диас де Солис, в 1512 г. сменивший Веспуччи на посту главного лоцмана, когда он отправился обследовать южный континент в октябре 1515 г. Он было преисполнился надежд, когда в 1516 г. обнаружил устье реки Ла-Плата, но вскоре после этого трагическим образом попал в плен вместе с большинством своих товарищей и, вероятнее всего, был съеден представителями племени гуарани[257]. Одним из тех, кому посчастливилось выжить в этой злополучной экспедиции, был португалец Алежу Гарсия, который стал первым европейцем, вступившим в контакт с инками, когда пешим путем отправился на запад с побережья Бразилии на поиски мифического «Белого короля», которого туземцы считали обладателем несметных сокровищ. Нам легко упустить из виду, что ментальный мир испанских искателей приключений выглядел на момент смерти короля Фердинанда в январе 1516 г. именно так. Даже автор рыцарского романа XVI в. «Амадис Гальский» (Amadís de Gaula) не мог бы выдумать ничего лучше[258].

Часть вторая

Завоевания

1510–1533 гг.

Глава 5

Куба

Неутолимая страсть к золоту вела к постепенному разрушению некоторых живучих предрассудков. В 1507 г. один галисийский идальго по имени Себастьян Окампо, впервые прибывший в Новый Свет с Колумбом во время второго путешествия адмирала четырнадцатью годами ранее, возглавил экспедицию вокруг Кубы с целью однозначно установить, была ли она (как думал Колумб) продолжением Азии или отдельным островом. Двум кораблям под командованием Окампо потребовалось восемь месяцев, чтобы обогнуть Кубу и подтвердить, что она действительно остров. Как и следовало ожидать, заодно он обнаружил некоторые признаки наличия золота в гористом районе на востоке острова[259].

Вслед за Окампо и другими исследователями, распространявшими испанское владычество на близлежащие острова и получавшими за это разные милости и высокие должности, отправился еще один многоопытный идальго, Диего Веласкес де Куэльяр. Веласкес родился в 1464 г. в Куэльяре, старинном кастильском городе на полпути между Сеговией и Вальядолидом. Среди его предков был один из основателей военного ордена Калатравы, а также множество судей, комендантов замков и заслуженных королевских чиновников[260]. Взросление Веласкеса пришлось на годы гражданской войны в Кастилии, что в полной мере отразилось на его характере. Он успел повоевать в последние годы Реконкисты, а в 1493 г. отправился на Эспаньолу с Колумбом и сделал там себе имя, безжалостно приводя к повиновению таино всякий раз, когда они угрожали восстанием. Его интерес к Кубе, скорее всего, был вызван тем, что туда сбежал Хатуэй, касик региона Гуахаба, который находится на северном из двух западных полуостровов нынешнего Гаити. Просьбу Веласкеса разрешить поимку Хатуэя поддержал могущественный королевский казначей Мигель де Пасамонте, через которого он наладил прямой контакт с самим королем Фердинандом. За этими переговорами с интересом наблюдал секретарь Веласкеса, тридцатилетний Эрнан Кортес, хорошо разбиравшийся в праве, которое он какое-то время изучал в Университете Саламанки еще до отбытия на Эспаньолу[261]. Имея таких могущественных покровителей, Веласкес легко преодолел сопротивление нового губернатора Эспаньолы Диего Колона, который хотел, чтобы экспедицию возглавил его собственный дядя Бартоломе[262].

Характерно, что предприимчивый Веласкес финансировал экспедицию за счет собственных средств. Отправившись в 1511 г. на Кубу, он основал поселение в Баракоа на самом востоке острова, подавил сопротивление местных жителей и пленил Хатуэя. Поскольку Хатуэя ждала неизбежная казнь, один из четырех францисканских монахов в составе экспедиции попытался убедить касика принять крещение ради достойного христианского погребения. Среди членов экспедиции находился и Бартоломе де Лас Касас, который донес до нас, как Хатуэй отклонил это предложение: принять крещение, ответил касик, означало бы провести вечность в компании испанцев; ад казался ему куда предпочтительнее такой участи. После этого Хатуэя незамедлительно сожгли на костре[263].

Казнь Хатуэя определила характер быстрого покорения острова. Куба не была такой густонаселенной, как Эспаньола. Ее жители, которым прежде доводилось сталкиваться лишь с единичными набегами с других Карибских островов, которые они отражали при помощи камней и стрел, не могли ничего противопоставить испанской стали. Веласкес безжалостно продвигался по территории Кубы вместе еще с одним ветераном, Панфило де Нарваэсом, который до этого помог сломить сопротивление туземцев на Ямайке. К концу 1513 г. все было фактически кончено. Кампания оказалась сопряжена с большим числом массовых убийств: подозревая, что ему готовили засаду, Нарваэс перебил около сотни таино, а остальных преследовал до провинции Камагуэй, где и убил их вождя Кагуакса. В близлежащем поселении, которое Лас Касас позже называл Каонао, собралась толпа из 2000 таино, желавших посмотреть на испанцев и удивительных животных, на которых те ездили. По словам Лас Касаса, какой-то испанец впал в неистовство и начал убивать таино; это послужило сигналом для многих офицеров Нарваэса последовать его примеру и присоединиться к оргии насилия. Кровь, как вспоминал Лас Касас, «текла ручьями, как будто забили целое стадо коров». За этим действом наблюдал сам Нарваэс, сидевший на своей лошади, «точно мраморная статуя». Лас Касас писал: «Даже если и не вспоминать о гибели их отцов, братьев, детей, родичей и земляков, погубленных столь жестоко и преступно, то нельзя было не сочувствовать индейцам, которые безвинно оказались обреченными на лишения, преследования и скитания на чужбине»[264].

Лас Касас и сам был священником – на самом деле, первым священником, рукоположенным в Новом Свете. Прежде чем отправиться на Эспаньолу в 1502 г., он учился в школе при соборе в своей родной Севилье, где приобрел хорошие знания в области классической литературы и латыни[265]. Однако, оказавшись на Эспаньоле, он легко приспособился к образу жизни, характерному для среднестатистического «мирского» – то есть не принадлежащего ни к какому религиозному ордену – священника того времени, не отмеченного ни благочестием, ни образованностью. Хотя он и соглашался с проповедями доминиканцев-реформистов, которые призывали к гуманному обращению с коренными народами, Лас Касас, похоже, не видел противоречия между христианским чувством справедливости и практикой фактического рабовладения и не изменил своего мнения даже после ужасающих событий в Каонао. Более того, участие в завоевании Кубы принесло Лас Касасу свою энкомьенду, и он с энтузиазмом встроился в эту систему, используя туземных работников для добычи золота и – благодаря новым кулинарным пристрастиям испанских поселенцев на Кубе – успешно разводя зеленых черепах в пруду неподалеку от Сьенфуэгоса[266].

Однако именно на Кубе отношение Лас Касаса к завоеваниям и системе энкомьенды радикально изменилось. Мы не знаем, когда именно доминиканский монах отказал ему в отпущении грехов на том основании, что у него в энкомьенде работали индейцы. Возможно, совесть Лас Касаса пробудили те двое доминиканцев из кубинской экспедиции Веласкеса, которые позже вернулись на Эспаньолу, чтобы сообщить брату Педро де Кордове о зверствах, свидетелями которых они стали[267]. Но к тому времени, когда он готовил свою проповедь на Пасху 1514 г., перемены в позиции Лас Касаса были уже очевидны. Библейский текст, избранный им для праздничной службы, недвусмысленно свидетельствует об этом. «Что заколающий на жертву сына пред отцем его, то приносящий жертву из имения бедных. Хлеб нуждающихся есть жизнь бедных: отнимающий его есть кровопийца», – гласил этот проникновенный отрывок из Книги Премудрости Иисуса, сына Сирахова[268]. Именно в этот момент Лас Касас начал открыто осуждать покорение «Индий». Несколькими месяцами позднее, 14 августа 1514 г., он выступил перед поселенцами Санкти-Спиритуса, указывая им на их «жестокосердие, небрежение и равнодушие к несчастным индейцам»[269]. Вскоре после этого он оставил свое имущество Веласкесу и вернулся в Испанию, чтобы отстаивать там интересы таино. Прибыв на родину, неутомимый Лас Касас добился аудиенции у короля Фердинанда и снискал расположение кардинала Франсиско Хименеса де Сиснероса. Он объяснил им, что Эспаньола практически обезлюдела: из примерно двух миллионов индейцев, живших на острове, когда Колумб впервые высадился там в 1492 г., осталось едва ли 15 000 человек. Хотя эти цифры в полном соответствии с тогдашней практикой были сильно завышены – по наиболее авторитетным оценкам, на момент прибытия Колумба численность населения острова составляла около 200 000, а когда Лас Касас излагал свои доводы, снизилась до 90 000[270], – ситуация была крайне тревожной. Лас Касас категорически утверждал, что единственное возможное решение – это полный запрет энкомьенд. Как только это будет сделано, таино можно будет заставлять работать на испанцев только в обмен на справедливую оплату. Более того, туземцев следовало собирать в деревни, где непременно имелись бы больница и церковь и где их отношения с поселенцами можно было бы тщательно контролировать, так что одновременно на работу выходило бы не более трети мужчин в возрасте от 25 до 45 лет. Вдобавок индейцев не следовало заставлять работать больше двух месяцев в году и нельзя было перемещать на расстояние дальше двадцати лиг от назначенных им деревень. Чтобы компенсировать любые потери короны, Лас Касас рекомендовал значительно увеличить ввоз африканских рабов[271].

Несмотря на весь радикализм Лас Касаса, его рекомендации были весьма рациональными. Его цель, несомненно, состояла в том, чтобы убедить испанские власти, что предлагаемые реформы будут в равной мере полезны как таино, так и короне, и при этом не забыть о своей личной выгоде. Он не имел ничего против новых испанских поселенцев, если только те будут «земледельцами, а не искателями приключений» – другими словами, настоящими поселенцами, которые будут готовы обучать таино полезным навыкам и даже вступать с ними в браки[272]. Несмотря на все это, Лас Касас был первым испанцем – за исключением доминиканских монахов из окружения Педро де Кордовы, – который публично выразил глубокую озабоченность духовным и материальным благополучием таино. Многие монахи и священники, отправившиеся в Новый Свет, к тому времени уже вернулись в Испанию, не выдержав трудных условий жизни и осознав свою неспособность обратить в христианство сколь-нибудь существенное число туземцев. Даже те, кто остался жить среди таино, вроде каталонского монаха-иеронимита Рамона Пане, совсем не преуспели в изучении их языка и культуры. Туманные истории, дошедшие до нас в изложении Пане и на разных этапах переработанные Пьетро Мартире д'Ангьерой и самим Лас Касасом, напоминают натужные попытки найти смысл в рассказах его информаторов из числа таино. Хотя все туземцы поклонялись изваяниям, называемым «семи», которые, как считалось, служили вместилищем для духов, Пане наивно предполагал, что они кое-что знали и о Создателе. «Они верят, – писал он с очаровательным оптимизмом, – что [божество] бессмертно, никто не может его увидеть, у него есть мать, но нет начала». Пане перевел имя этого божества как «даритель маниоки, хозяин моря, зачатый без мужского вмешательства». Имя его матери было «мать вод, повелительница луны… вселенская мать»[273].

К удивлению Пане, таино, похоже, не знали идеи истории. Прошлое и настоящее, живые и мертвые, люди и животные – все казалось им неразрывно связанным. Они не вели записей о прошлых правителях или даже об исключительных природных явлениях. Однако у них было четкое представление о каком-то первобытном мире, в котором существа претерпели резкие метаморфозы. Например, некий человек, покинувший изначальную пещеру Касибахагуа, которая, как считали таино, была прародиной всего человечества, по воле солнца превратился в «птицу, которая поет по утрам, как соловей». Друг превращенного человека, встревоженный этим знамением, решил увести всех женщин острова в более безопасные земли, и поэтому он отплыл с ними на другой остров под названием Матининб, то есть «без отцов». Оставшись без женщин, мужчины забеспокоились, однако в один прекрасный день, купаясь, они увидели каких-то странных существ, падающих с небес. Эти существа, хоть и обладали притягательной внешностью, не являлись ни мужчинами, ни женщинами, поэтому мужчины острова поймали дятла, чтобы он помог им проделать дыру «в том месте, где бывает женское естество». Такие верования, по словам Пане, были результатом предосудительных учений бехиков (слово языка таино, обозначающее разновидность шамана), передававших эти мифологические басни в форме песен, которые никогда не были записаны. Эти бехики, в сущности, выполняли роль посредников между живыми людьми, мертвецами и «семи», с которыми они, как сами считали, могли общаться после того, как вдохнут порошок, вводивший их в транс. В этом состоянии «они не знали, что делают»[274].

Короткий трактат Пане, который часто называют новаторским антропологическим трудом, является единственным дошедшим до нас источником информации о мифологии таино – бесценным свидетельством об исчезнувшем народе. Фактически Пане работал в рамках давней традиции, восходящей по крайней мере к монаху с острова Майорка по имени Раймунд Луллий (ок. 1235–1316), который был одним из самых выдающихся средневековых знатоков ислама. Будучи францисканцем, Луллий верил, что с помощью разума христианскую веру можно донести до неверующих. Это требовало изучения языков и культур нехристианских народов, а также отправки миссий в их земли. Рекомендации Луллия стали частью официальной политики Западной церкви на Венском соборе 1312 г., который призвал к созданию школ арабского, греческого, древнееврейского и сирийского языков в университетах Парижа, Оксфорда, Саламанки, Болоньи и Авиньона. На практике для воплощения этого плана в жизнь не было ни людей, ни финансовых средств[275]. Но идеи Луллия тем не менее не были забыты, получив немалое распространение и среди каталонских предшественников Пане, которые в течение двух с половиной веков изучали иудейские и мусульманские тексты и языки, готовясь проповедовать среди этих народов[276].

Этим занимались отнюдь не только каталонцы. Пока Пане изучал язык таино, первый архиепископ Гранады Эрнандо де Талавера, тоже монах-иеронимит, настаивал на том, чтобы христиане уважали соглашения 1491 г., которые, как мы видели в первой главе, гарантировали мусульманам право свободно исповедовать свою религию. Талавера проявлял искренний интерес к арабистике и испытывал глубокое уважение к культурным достижениям ислама в Испании. Он утверждал, что обращение в веру не может быть насильственным: это обязательно постепенный процесс мягкой ассимиляции, требующий хорошего знания языков и обычаев недавно покоренных «неверных»[277]. Не случайно во время своей учебы в университете Саламанки Талавера был учеником Хуана де Сеговии, который, устав от высокой церковной политики, ушел в отдаленный монастырь в Савойе, где приступил к новому трудоемкому переводу Корана. Целью этой работы было покончить с некорректными представлениями об исламе, признаки которых он заметил в предыдущих переводах. Талавера перенял от Сеговии свойственные тому заботу о точности текстов и критический подход, а также симпатию к исламу[278]. В длинном письме Сеговия утверждал, что война никогда не разрешит противоречий, существующих между христианством и исламом. Нужно было свести конфликты с противником к дружественной форме, которую он называл «со(брань)ием» – con(tra)ference. Даже если в итоге противника не удалось бы обратить в христианство, этот подход должен был давать гораздо более ощутимые результаты, а также обходиться несравнимо дешевле, чем любые насильственные действия[279].

Пане опирался на традицию, которая стремилась понять культуру нехристианских народов, но в случае таино он столкнулся с беспрецедентной проблемой: полным отсутствием письменных источников. Пропасть между устной культурой, где сверхъестественные силы органично, как казалось Пане, взаимодействовали с людьми (как живыми, так и мертвыми), а также с животными, растениями и природными силами, с одной стороны, и ментальным миром грамотных западноевропейцев – с другой, была намного шире, чем Пане мог себе вообразить. Для него различия между христианством, иудаизмом и исламом – или даже буддизмом или верованиями жителей Тартарии и Канарских островов – меркли на фоне этого странного мира. На Эспаньоле, Кубе и других островах Карибского бассейна европейцам пока не удавалось найти знакомые ориентиры. Не было никаких указаний на существование в этих местах организованных религиозных церемоний, храмов или жертвоприношений. Столкнувшись с такой беспрецедентной ситуацией, европейцы легко переключились со сбора информации на более привычное им сочинительство баек. Едва Пане пересказал миф об острове Матининб, слухи о его существовании распространились среди европейских поселенцев подобно лесному пожару, причем Колумб сразу вспомнил знаменитую легенду об амазонках. Матининб стал предметом всеобщего вожделения, связав мифологический мир таино с рассказами Марко Поло и вымышленными историями, опубликованными под именем сэра Джона Мандевиля. Как с искренним энтузиазмом писал сам Колумб, «есть остров под названием Матенико [sic], где живут только женщины»[280].

После завоевания Кубы Диего Веласкес послал королю Фердинанду отчет с подробным описанием острова. Среди прочего в нем говорилось о спорадических визитах на Кубу «неких индейцев, которые прибывают с севера после пяти- или шестидневного перехода на каноэ и приносят новости с других островов в этих краях»[281]. Что это были за острова и где они находились, никто точно не знал. Завоеватель Пуэрто-Рико Хуан Понсе де Леон в марте 1513 г. предпринял экспедицию в направлении Багамских островов и в пасхальное воскресенье высадился недалеко от того места, где сейчас находится Палм-Бэй во Флориде – отсюда и ее имя (пасхальное воскресенье в Испании часто называют Pascua Florida). После этого он поплыл на юг, а затем свернул в Мексиканский залив в поисках – если верить Пьетро Мартире д'Ангьере – «источника вечной молодости», который был описан в книге сэра Джона Мандевиля и упомянут в популярном рыцарском романе «Пальмерин Оливский» (Palmerín de Oliva), опубликованном в Саламанке всего двумя годами ранее[282]. Не сумев найти никакого источника, разочарованный Понсе де Леон в октябре вернулся на Пуэрто-Рико, сделав короткую остановку на Юкатане, который еще в 1507 г. посещали другие исследователи. Понсе де Леон и его команда, чьи головы были буквально забиты рыцарскими романами, считали Юкатан и Флориду островами. К этому моменту о существовании континентальной суши где-либо к северу от Никарагуа не догадывался еще никто.

Тем временем Веласкес и его товарищи быстро освоились на Кубе куда лучше, чем поселенцы на Эспаньоле. Казалось, на Кубе не было поводов для переживаний Колумба по поводу нехватки съестных припасов, становившейся причиной плохого питания и роста заболеваемости среди европейских колонистов[283]. В базовый рацион там вошли не только черепахи – которых, как мы видели, быстро оценил Лас Касас, – но и хлеб из маниоки, мясо игуаны и даже попугаи. Более того, в начале 1515 г. Веласкес перенес свою столицу из расположенного на востоке Баракоа в великолепную бухту на южном побережье, которую он и его правая рука Кортес уже удостоили имени главного святого покровителя Испании.

Сантьяго-де-Куба не был самой выгодной в стратегическом плане точкой, которую Веласкес мог выбрать в качестве резиденции властей острова. Тем не менее завоеватель Кубы пришел к выводу, что у него нет необходимости держать туземцев в ежовых рукавицах, – другими словами, его мало интересовало то, что происходило за пределами примерно дюжины энкомьенд, которые он организовал на Кубе в соответствии с королевским дозволением[284]. Эти процветающие предприятия, в основном сосредоточившие свою деятельность на разведении черепах, свиней, лошадей и различных видов дичи, обычно принадлежали ему совместно с другими поселенцами и управлялись мажордомом, который получал долю от прибыли[285]. За подобными сельскохозяйственными предприятиями внимательно следили из городских центров, которые медленно, но неуклонно начинали выделяться в местном ландшафте благодаря характерной комбинации площадей, церквей, дворцов и ратушей: вслед за основанным в 1511 г. Асунсьон-де-Баракоа в 1513 г. быстро возник Сан-Сальвадор-де-Баямо, в 1514 г. – Тринидад, Санкти-Спиритус и Санта-Мария-дель-Пуэрто-дель-Принсипе (он же Камагуэй), а затем, уже в 1515 г., – Сантьяго и Гавана[286].

Обосновавшись в Сантьяго, Веласкес и его соотечественники принялись с комфортом получать доходы с завоеванных земель. Веласкес определенно чувствовал себя вправе почивать на лаврах вместо того, чтобы и дальше «совершать подвиги». Он любил спрашивать: разве он и так не сделал более чем достаточно для завоевания новых земель? Часто поминал он и свое участие в последней кампании против Гранады в начале 1490-х гг. – кампании, из которой он вернулся «больным и бедным»[287]. Теперь, после более чем двух десятилетий тяжких трудов в Новом Свете, он наконец почувствовал себя вправе вести образ жизни, достойный его гордых предков. Он был вполне доволен тем, что – как он откровенно писал королю Фердинанду несколькими годами ранее – туземцы Кубы «гораздо лучше относятся к… святой вере, чем жители Эспаньолы или Пуэрто-Рико»[288].

В своей новой кубинской столице Веласкес начал строить внушительное каменное здание, которое до сих пор стоит в центре Сантьяго и которое быстро стало местом встреч со старыми друзьями, включая Хуана де Грихальву и казначея Веласкеса Кристобаля де Куэльяра, которые тоже были уроженцами Куэльяра. Во время этих «тертулий» (от исп. tertulias – «собрания») Веласкес и его земляки добродушно шутили и веселились, как и подобает старым друзьям, вновь повстречавшимся на чужбине, а также вспоминали обычаи и традиции Кастилии. Важное место в ряду этих традиций занимали рыцарские романы, и подавляющее большинство кастильских дворян видели в их героях самих себя. Пользовавшийся феноменальной популярностью «Амадис Гальский», впервые напечатанный в Сарагосе в 1508 г., был с энтузиазмом встречен и в Новом Свете. Амадис – плод тайного союза Периона, короля Уэльса, и принцессы Элисены, которая, чтобы защитить свою честь, скрыла факт рождения ребенка, положив того в лодку и пустив ее в море. Младенца спас шотландский рыцарь, который привез его ко двору своего короля. Там Амадис безрассудно влюбился в принцессу Ориану. За этим неизбежно последовали традиционные рыцарские странствия: череда связанных с заколдованными островами, странными народами и тайными сокровищами приключений, предпринятых ради того, чтобы завоевать руку и сердце любимой Орианы[289]. Все это находило живейший отклик у читавших роман поселенцев.

Успех «Амадиса Гальского» способствовал появлению множества подражаний, но оригинал, представлявший собой выражение рыцарских идеалов позднего Средневековья с помощью возвышенной прозы эпохи Возрождения, остался воплощением хорошего вкуса, доблести и благородства, а также образцом для любой приличной беседы[290]. Автор романа, Гарси Родригес де Монтальво, воспользовался успехом книги и написал продолжение, посвященное подвигам Эспландиана, сына Амадиса. Роман под названием «Подвиги Эспландиана» (Sergas de Esplandián), выдержавший за XVI в. не менее десятка изданий, был несравнимо хуже «Амадиса», однако именно эта книга особенно поразила воображение испанских поселенцев. Это было связано с тем, что сюжет романа естественным образом резонировал с миром, в котором оказались колонисты. Сын Амадиса, ныне короля Уэльса, и Орианы, теперь королевы Англии, Эспландиан влюбляется в Леонорину, дочь свергнутого христианского императора Константинополя, и, как и его отец, переживает ряд приключений, чтобы завоевать ее любовь. В эти приключения вплетены узнаваемые исторические эпизоды. Эспландиан призывает христианских правителей Европы оказать помощь отцу Леонорины, убеждая самих Изабеллу и Фердинанда защитить живущих в Персии христиан от тех, кто заставляет их отказаться от своей веры. Реплики персонажей как будто звучат прямо в начале XVI в.: язычник, обращенный в христианство, не боится критиковать христианских рыцарей за междоусобные конфликты; сам автор тоже берет слово и прямо призывает папу и католических монархов сплотиться во имя мира и справедливости[291]. И хотя Эспландиану иногда приходится сразиться с каким-нибудь гигантом, враги христианского мира в подавляющем большинстве изображаются реальными людьми. Обращение в истинную веру представлено в удивительно рациональном свете: язычники крестятся, поскольку впечатлены поведением христиан, особенно их смирением и добродетелью, и в итоге приходят к рациональному убеждению в истинности догматов Церкви[292].

Таким образом, когда Веласкес и его товарищи натыкались в тексте «Подвигов Эспландиана» на упоминание Калафии – похожей на амазонку королевы богатого острова, населенного племенем воинственных женщин, – они вряд ли считали это вымыслом. В конце концов, образ Калафии имел на удивление много общего с одной из легенд таино, по крайней мере в изложении Рамона Пане. Могли ли записки Пане каким-то образом очутиться в Старом Свете, а затем повторно попасть в Новый, приняв вид рыцарского романа, пропитанного духом исторического реализма? Многим так казалось. Позже в романе Монтальво персонажем современной истории становится и сама Калафия: не зная о христианстве, она принимает прагматичное решение встать в борьбе за Константинополь на сторону турок, замечая при этом, что в Восточном Средиземноморье удача всегда, кажется, благоволит язычникам. Она напускает на христиан грифонов, но легендарные создания не могут отличить их от турок и вместо этого атакуют последних. Затем Калафия попадает в плен к христианским воинам и ее приводят к Эспландиану, в которого она влюбляется. После того как Эспландиан женится на Леонорине, Калафия принимает христианство, выходит замуж за рыцаря и превращает свой некогда враждебный мужчинам остров в христианское общество, где живут благочестивые мужчины и женщины[293].

Несомненно, испанские поселенцы в Новом Свете читали и комментировали эти истории. Если вспомнить, что острова, о которых Веласкес совсем недавно вскользь упоминал в письме королю Фердинанду, в умах большинства людей все еще твердо ассоциировались с Азией и что все полагали, будто они населены язычниками, которые вскоре убедятся в истинности христианской веры, влияние этих романов на воображаемый мир кастильских искателей приключений сразу начинает казаться очевидным. Для Веласкеса и его товарищей эти истории, являвшиеся предметом бесконечных разговоров во время дружеских тертулий в Сантьяго-де-Куба, имели одинаковый вес с мифами таино и глубоко влияли на то, как колонисты видели новые земли, а также свое место и роль в них. Однако в начале 1516 г. беседы стали менее отвлеченными, поскольку из Испании пришло известие о смерти короля Фердинанда.

Глава 6

Имперские планы

Король Фердинанд болел уже какое-то время. Он старался не выбиваться из жесткого графика, характерного для странствующего монарха: в начале января 1516 г. ему даже удалось поприсутствовать на свадьбе дочери одного из своих многочисленных незаконнорожденных детей в Пласенсии. Оттуда он должен был ехать в Севилью и по дороге 20 января прибыл в небольшой эстремадурский городок под названием Мадригалехо. Король был изможден и понял, что не может продолжать путь. Там доминиканский монах Томас де Матьенсо выслушал его последнюю исповедь и король внес поправки в свое завещание. Первоначально он видел в качестве наследника престола королевства Кастилия своего второго внука, инфанта Фердинанда. Однако теперь Фердинанд отдал предпочтение первому – Карлу Гентскому, старшему сыну Филиппа Бургундского и Хуаны Кастильской.

В его первоначальном выборе имелась ясная логика. Выросший в Испании, инфант Фердинанд был знаком с языками и обычаями Пиренейского полуострова, чего нельзя было сказать о Карле, который родился и вырос при дворе своего отца в Бургундии. Этот план больше соответствовал широко известным, но неудачным попыткам короля Арагона обеспечить свое королевство отдельным наследником мужского пола, которые начались после того, как в 1506 г. Фердинанд женился на Жермене де Фуа. Более того, за несколько месяцев до смерти короля распространился слух, будто причиной болезни Фердинанда было таинственное зелье из яичек быка, которое королева Жермена давала ему в курьезной попытке повысить его мужскую потенцию[294].

Однако, находясь на смертном одре, король оказался готов прислушаться к мнению своих приближенных, которые в подавляющем большинстве поддержали кандидатуру Карла. Практически все они полагали, что бургундский наследник ослабит напряженность между министрами короны и настроенной резко против Арагона кастильской знатью, которая – как оказалось, довольно наивно – ожидала от гостей с севера Европы больших благ для себя. Со своей стороны, бургундцы были прекрасно осведомлены о тесных связях между двумя экономиками, возникших в результате роста производства кастильской шерсти и той ключевой роли, которую сыграли в этом принадлежащие Бургундии Нидерланды. Теперь эти связи стали еще более выгодными благодаря новым коммерческим возможностям, которые открывал Новый Свет. В таких обстоятельствах между Нидерландами и Кастилией начали непрерывно сновать тайные агенты и карьеристы всех мастей, все как один полные решимости устроить дело так, чтобы наследником стал именно Карл[295].

Фердинанд оставил подробные указания, согласно которым регентские полномочия в Кастилии отходили кардиналу Франсиско Хименесу де Сиснеросу (а в Арагоне, Каталонии и Валенсии – незаконнорожденному сыну короля Алонсо Арагонскому), а затем надиктовал необычно прочувствованное письмо Карлу, где выразил сожаление, что «Богу было угодно» не позволить им встретиться перед его кончиной. Он также оставил на попечение Карла свою жену Жермену[296]. На следующий день, 23 января, король Фердинанд умер, встретив свой последний час в «бедном и недостойном домишке», как описал его Пьетро Мартире д'Ангьера[297]. Ему было 63 года.

Новость о смерти короля достигла Бургундии 10 февраля. Карл сразу же взял инициативу в свои руки, решив действовать лаской: он вызвал ко двору всех испанских чиновников во Фландрии и утроил их жалование[298]. Однако даже эти его испанские сторонники испытывали некоторые сомнения относительно Карла в качестве короля Кастилии. Один из них, будущий генерал-инквизитор Алонсо Манрике, 8 марта 1517 г. предупреждал регента Хименеса де Сиснероса, что Карл ничего не знает об Испании и находится под сильным влиянием фламандских чиновников. Манрике беспокоил откровенно профранцузский уклон главного советника Карла, Гийома II де Кроя, сеньора де Шьевра, который уже договорился о браке между принцем и Луизой, тогда еще годовалой дочерью французского короля Франциска I. Но на тот момент кастильцев больше всего встревожило сообщение Манрике, что в далеком Брюсселе Карла вот-вот провозгласят королем Испании[299]. Хотя Кастилию и Арагон номинально объединила власть католических монархов, в годы правления Фердинанда кастильцы яростно противостояли арагонским вельможам, которые играли решающую роль в делах Кастилии; более того, они надеялись, что Бургундия поможет им в конфликте с арагонцами. Теперь же они надеялись, что смерть Фердинанда позволит Кастилии восстановить некоторую степень независимости. Королевский совет Кастилии уже направил Карлу вежливую просьбу оставить их страну в покое. Совет писал, что Карлу «нет никакой нужды использовать титул короля, пока жива королева, наша госпожа и ваша мать». Поступить иначе было бы оскорблением «чести и почтения», которые полагались Хуане «по божественному и человеческому закону». На случай, если ключевая мысль вдруг осталась недостаточно ясной, совет напоминал Карлу: «По смерти католического короля, вашего деда, вы не приобрели никаких владений, которыми еще не обладали; ибо эти королевства ему не принадлежали»[300].

Эта просьба не была услышана. Сам Карл уже подпал под влияние арагонских советников деда. Среди тех, кому он недавно пожаловал награды, были арагонские вельможи, которых из-за подозрений в коррупции ненавидела вся Кастилия, но которые стекались к бургундскому двору, зная, что смерть Фердинанда сделала Карла бесспорным королем Арагона – но не Кастилии. Среди них был и самый влиятельный секретарь покойного Фердинанда, Лопе Кончильос-и-Кинтана. Также в этой группе состояло немало конверсос, новообращенных евреев, которых в то время в Кастилии очень недолюбливали. Оглядываясь на Бургундию в поисках решения своих проблем с арагонцами, кастильская знать меньше всего желала увидеть объединенное правительство из фламандцев, арагонцев и конверсос, но теперь подобный исход казался весьма вероятным. Как иронично выразился секретарь Хименеса де Сиснероса, он предпочел бы доверить дела Кастилии самому горделивому французу, чем подобному сброду[301].

Такой расклад поставил регента в щекотливое положение. Столкнувшись с группировками воинственных аристократов, которые все еще могли использовать в качестве ценного козыря инфанта Фердинанда и были полны решимости дискредитировать кардинала в глазах бургундских министров Карла, Хименес де Сиснерос не имел другого выбора, кроме как прибегнуть к репрессиям. Изолировав инфанта от его сторонников, Сиснерос приступил к формированию территориального ополчения. При поддержке городов Кастилии, каждый из которых должен был выставить отряд численностью, пропорциональной своему населению (Авила и Сеговия – по 2000 человек; Толедо – 3500), он в короткий срок собрал хорошо вооруженную армию примерно в 30 000 человек. Любые жалобы, которые его враги подавали министрам Карла в Брюсселе, не получали хода из-за твердой убежденности Сиснероса в том, что именно Карл должен был стать бесспорным преемником Фердинанда в Кастилии[302].

В то же самое время, когда разворачивалась эта драма высокой политики, неутомимый защитник таино Бартоломе де Лас Касас был занят своим обычным делом. Смерть Фердинанда, который с большим сочувствием выслушал его во время их короткой встречи в Пласенсии, можно было бы счесть дурным предзнаменованием, но Лас Касаса это не остановило. Он послал Сиснеросу латинский перевод длинного меморандума, который он уже отправил послу Карла в Испании, а некогда и своему наставнику Адриану Утрехтскому. Этот меморандум содержал подробное описание многочисленных злодеяний, которые колонисты Кубы и Эспаньолы совершили против коренных народов. Не совсем ясно, имело ли решение Сиснероса уволить главу Королевского верховного совета по делам Индий Хуана Родригеса де Фонсеку (открытого недруга Лас Касаса) какое-либо отношение к содержанию меморандума, но Лас Касас определенно увидел в этом шаге кардинала знак согласия со своими доводами. Адриан Утрехтский был потрясен обвинениями, которые выдвигал Лас Касас, и четко выразил кардиналу свое негодование. Последнему не потребовалось особых уговоров. Он фактически проигнорировал двух недоброжелателей Лас Касаса, Панфило де Нарваэса и Антонио Веласкеса, которые вернулись с Кубы, чтобы подать жалобу на боровшегося против них священнослужителя: они обвинили Лас Касаса в том, что он «легковесен, практически не пользуется влиянием» и недостоин считаться надежным источником, потому что любит «говорить о вещах, которых не знает и не видел, и приводить доводы, которые сами по себе противоречат один другому»[303]. Но Сиснерос уже решил поддержать кампанию Лас Касаса, собрав группу монахов-иеронимитов, которые должны были провести в «Индиях» реформу. Он также написал письмо самому Карлу, объясняя свое решение при помощи аргументов, которые несли явные признаки влияния Лас Касаса: в подготовленной для монахов инструкции, подписанной Сиснеросом и Адрианом Утрехтским 18 сентября 1516 г., содержалось требование, чтобы туземцы Нового Света были «должным образом обучены… христианской религии» и получили возможность «жить как просвещенные люди»[304].

С другой стороны, объяснить, почему выбор кардинала пал именно на этот религиозный орден, на первый взгляд довольно непросто. Хотя в Новом Свете и присутствовала горстка иеронимитов, в частности брат Рамон Пане, писавший о таино Эспаньолы, принципы ордена практически не касались проблемы обращения туземцев. Этим иеронимиты отличались от нищенствующих монахов, для которых обращение в истинную веру являлось едва ли не смысловым центром всей их деятельности. Тем не менее иеронимиты имели прочные связи с орденом самого Сиснероса. С первых своих лет в Испании они проявляли живой интерес к францисканской духовности мирян, что, в свою очередь, нашло отражение в том, насколько решительно они продвигали классические лауды (хвалебные песнопения), сочиненные жившим в XIII в. итальянским францисканцем Якопоне да Тоди[305]. Эта традиция оказала огромное влияние на развитие позднесредневекового движения нидерландского духовного возрождения, известного как «Новое благочестие» (Devotio moderna), которое наиболее ярко описано в классическом богословском трактате «О подражании Христу» (De Imitatione Christi), приписываемом Фоме Кемпийскому. Это движение было очень близко по духу Карлу Гентскому благодаря влиянию его воспитателя Адриана Утрехтского.

Поэтому более чем вероятно, что ставка Сиснероса на иеронимитов была частью широкого замысла по завоеванию симпатий будущего государя. Проект Лас Касаса можно было легко истолковать как неотъемлемую часть того же движения духовной реформы, которое Карл и его советники поощряли в Бургундии и которое из-за отсутствия более подходящего термина стало известно как эразмианство. Этот термин выражает то, как мысль Дезидерия Эразма, влиятельного ученого мужа из Роттердама, смогла завоевать лучшие умы своего времени. Секрет Эразма заключался в той обманчивой простоте, с которой ему удавалось объединить в единую интеллектуальную традицию основные противоборствующие течения конца XV в.: нидерландское «Новое благочестие» и движение за реформы Виндесхаймской конгрегации, флорентийский неоплатонизм, гуманистическое изучение текстов и различные возмущения в среде того, что мы могли бы анахронично назвать растущим «средним классом», все лучше осознающим свои потребности и общественный потенциал[306]. В самой Испании в этом направлении уже было сделано немало шагов, не в последнюю очередь самим Сиснеросом. Беглый взгляд на фасад в архитектурном стиле платереско (plateresco, что значит «подобный серебряной чеканке»), украшающий одно из главных его детищ, Университет Комплутенсе в Алькале-де-Энарес, в одночасье переносит нас в мир, столь же далекий от чистоты готики, сколь и от манеры эпохи Возрождения, требующей подчинения всех деталей ансамбля единой гармонии. Тем не менее этот стиль сочетал влияния обеих традиций, явно свидетельствуя об интеллектуальной эклектичности, которая сделала Испанию на удивление восприимчивой к произведениям Эразма: торговля с Фландрией вылилась в заметное фламандское влияние; связи между Италией и короной Арагона подготовили почву для распространения итальянского гуманизма; появление в 1473 г. печатного станка помогло популяризировать гуманистическую ученость, сделав классические тексты широко доступными заинтересованной публике; наконец, пришедший из Италии новый гуманизм, быстро снискавший покровительство при дворе, вскоре нашел активных сторонников среди растущего городского «среднего класса» – тех самых людей, на которых прозорливо предпочитали опираться Изабелла и Фердинанд, стремившиеся нейтрализовать дестабилизирующее влияние независимо настроенной аристократии.

Неудивительно, что из всей Европы именно в Испании эразмианство ожидал самый восторженный прием. Все культурные и общественные тенденции, к которым обращалось движение, не только присутствовали там, но и официально поддерживались и поощрялись. Поэтому вполне разумно предположить, что Сиснерос видел в иеронимитах желанных союзников в деле столь необходимого поощрения этого процесса. Убежденность Эразма, что «возвращение к истокам», то есть к Священному Писанию и ранним, особенно святоотеческим, христианским текстам, было важным средством борьбы с упадком современного общества, нашла отражение прежде всего в его «Оружии христианского воина» (Enchiridion militis Christiani). Это сочинение пользовалось в Испании огромной популярностью, которая только выросла после восшествия на престол Карла Гентского[307]. Центральные идеи трактата во многом перекликались с подходом иеронимитов, включая любовь к Священному Писанию и ручному труду, недоверие к философским спекуляциям и подчеркнутую эмоциональность духовной жизни[308].

В конце октября 1518 г. группа монахов, отобранных для миссии, прибыла в Севилью; там их неожиданно встретил Лас Касас, непременно желавший отправиться в плавание на одном с ними корабле, чтобы в пути должным образом проинформировать их о том, что происходит в «Индиях». Лас Касас был обеспокоен: он узнал, что некоторые из иеронимитов находились под влиянием сторонников его оппонента Мигеля де Пасамонте, влиятельного казначея из Санто-Доминго. Более того, монахи казались довольно враждебно настроенными по отношению к таино, обращение которых в христианство являлось их миссией. Когда Лас Касас высказал свои опасения Сиснеросу, которому нездоровилось, тот якобы заявил: «Кому мы можем довериться? Вернись туда сам и присмотри за всем!»[309] Несмотря на это, когда 11 ноября на корабле «Сан-Хуан» были подняты паруса, иеронимиты не позволили Лас Касасу отплыть вместе с ними – они объяснили это решение тем, что его присутствие мало поможет их душевному спокойствию[310]. Несколькими днями позже Лас Касасу удалось сесть на судно под названием «Тринидад»; на нем также находился молодой человек из Эстремадуры по имени Гонсало де Сандоваль, которому было уготовано поистине блестящее будущее[311].

Достигнув 20 декабря Санто-Доминго, иеронимиты, держась обособленно как от поселенцев, так и от официальных лиц, немедленно приступили к выполнению инструкций Сиснероса. Освобождая любых таино в энкомьендах, чьи владельцы не жили на острове, они двинулись на золотые прииски и попытались переселить их работников в близлежащие городки, где их можно было бы обучать основам сельского хозяйства. В ходе своих путешествий по острову монахи нашли подтверждение резкому сокращению численности туземцев. Многие города, основанные Николасом де Овандо, практически исчезли, а те, что оставались, казались не более чем трудовыми лагерями при приисках; кроме того, имелись убедительные свидетельства экспедиций с целью захвата туземцев в рабство под надуманным предлогом их каннибализма[312]. К тому же монахи подтвердили, что основная масса испанских поселенцев презирала таино, считая их не заслуживающими обучения. Однако поставить диагноз было тут легче, чем подобрать лекарство. Сообщая о своих наблюдениях Сиснеросу, монахи дали только один практический совет: на Эспаньолу необходимо было срочно завозить африканских рабов, чтобы заменить ими истощенных таино.

Лас Касас был доволен, что его рекомендации наконец начали приносить некоторые плоды, но его конфликт с иеронимитами так никогда и не удалось сгладить. Проблему лишь усугубляло настойчивое стремление Лас Касаса доказать, что монахи не проявляли достаточного сострадания к таино и не желали удовлетворять их духовные и материальные потребности. Вскоре он решил, что сможет намного сильнее влиять на ситуацию, находясь при дворе, куда он и вернулся в начале июня[313]. Без помех добравшись до родины, он сразу же отправился в Аранда-дель-Дуэро на встречу с Сиснеросом, но здоровье кардинала ухудшилось. Ему было уже за восемьдесят, он был прикован к постели и страдал от болей. Сиснерос был слишком плох, чтобы принять Лас Касаса. Характерно, что в этой ситуации защитник таино решил, что ему нужно обратиться на самый верх и донести свое мнение непосредственно до Карла. Он уже собирался ехать к нему в Бургундию, однако проблема решилась сама собой: в сентябре 1517 г. Карл наконец решил посетить свои новые испанские владения, получив от своего дяди, Генриха VIII Английского, ссуду в 40 000 дукатов на покрытие дорожных расходов[314].

Вынужденный из-за плохой погоды высадиться на отдаленном побережье Кантабрии у Сан-Висенте-де-ла-Баркера, Карл со свитой из 200 сопровождающих медленно двигался к Тордесильясу, куда и добрался изрядно утомленным 4 ноября 1517 г. Там у него состоялась короткая встреча с его матерью Хуаной, которую он не видел более десяти лет. Получив от нее – по крайней мере, по его утверждению – разрешение взять на себя единоличный контроль над королевством, он без отлагательств освободил дряхлого Сиснероса от его обязанностей. Письмо от Карла было доставлено тяжелобольному кардиналу 8 ноября, и в тот же день он умер[315].

Спустя десять дней Карл триумфально вступил в Вальядолид. В последующие дни и недели его доверенные бургундцы были назначены на ключевые посты в правительстве, в то время как конкурент Карла инфант Фердинанд был спешно отправлен во Фландрию. Тем самым король оставил беспокойных кастильских дворян без потенциального символа своей борьбы. Ближайший советник Карла, сеньор де Шьевр, стал главным счетоводом Кастилии – эта должность была настолько прибыльной, что он продал ее герцогу Бехару за 30 000 дукатов. Жена де Шьевра и жена главного конюха короля Шарля де Ланнуа получили королевские лицензии, позволявшие им вывести из Испании 300 лошадей и 80 мулов, нагруженных драгоценностями и другими предметами роскоши. Тем временем шестнадцатилетний племянник де Шьевра стал архиепископом Толедо – преемником самого Сиснероса[316].

Лас Касас, быстро адаптировавшийся к смене власти в Кастилии, обратился с прошением к новому канцлеру Карла Жану Соважу, которого он удачно счел «в высшей степени замечательным, осмотрительным и способным человеком»[317]. Первоначально ему сопутствовал успех, и Соваж попросил его представить подробный меморандум о делах в «Индиях». Но 7 июня, вскоре после того, как Лас Касас отправил канцлеру набросок плана мирного обращения жителей северного побережья Южной Америки в христианство, Соваж умер от тифа. Хотя его смерть не вызвала особого сожаления в Испании, где за ним успела закрепиться слава прожженного взяточника, для Лас Касаса она обернулась прискорбными сложностями. Теперь, когда Соваж не мог ему помешать, Хуан Родригес де Фонсека быстро соблазнил де Шьевра щедрой взяткой, которая позволила ему восстановить свое влияние в Королевском верховном совете по делам Индий. Не заинтересованный как-то решать вопрос реформы, он начал выдавать много новых лицензий на экспедиции с целью захвата рабов. 18 августа он подписал документ, разрешающий губернатору бургундской области Бресс, фламандцу Лорану де Горрево, завезти в «Индии» 4000 черных рабов. Вскоре Горрево продал эту прибыльную привилегию главному счетоводу Торговой палаты Индий Хуану Лопесу де Рекальде, который, в свою очередь, перепродал ее генуэзским купцам. Фонсека также настроил короля против посланных Сиснеросом в Новый Свет иеронимитов, убедив того прекратить их миссию на том основании, что она не достигла желаемых результатов. Чтобы окончательно пресечь любые разговоры о реформе, Фонсека назначил губернатором Эспаньолы своего протеже Родриго де Фигероа. Он также предложил, чтобы помощником нового губернатора стал не кто иной, как сам Лас Касас, – несомненно, для того, чтобы убрать надоедливого священника подальше от испанского двора[318].

Лас Касас не поддался на уловку Фонсеки. Также он не очень расстраивался из-за прекращения миссии иеронимитов, которые, в конце концов, никогда не проявляли особого интереса к его предложениям. Более того, из своей переписки с красноречивым монахом-доминиканцем Педро де Кордовой он знал, что все планы иеронимитов пошли прахом из-за первой серьезной вспышки оспы в 1518 г. Таино не имели иммунитета к этой болезни, и ее последствия оказались разрушительными. Именно эта ситуация сделала потребность в черных рабах еще более острой. На тот момент Лас Касас не имел ничего против этой идеи, но он был потрясен бесстыдной продажностью Фонсеки и его соратников на фоне неуклонного сокращения населения Эспаньолы. Когда 10 сентября 1518 г. Фонсека издал указ, даровавший каждому бедняку Испании право переселиться в Новый Свет и обещавший им бесплатный проезд, лекарства, землю, животных, семена и двадцатилетнюю отсрочку выплаты любых налогов[319], Лас Касас обратился к Адриану Утрехтскому, который уже был кардиналом и великим инквизитором. В пугающих подробностях он пересказал ему все, что узнал от брата Педро относительно продолжающегося жестокого обращении с таино[320]. Лас Касасу не потребовалось много времени, чтобы заручиться безоговорочной поддержкой старого наставника Карла, и тот добился для Лас Касаса решения о сохранении за нищенствующими орденами исключительных прав на участок континентальной суши, простирающийся от залива Ураба до острова Маргарита и известный как Кумана. Лас Касас, не теряя времени, отбыл из Сарагосы, где пребывал двор Карла, чтобы убеждать людей в различных приходах Старой Кастилии оставить свое нищенское существование и перебраться в Новый Свет. Он вернулся в Сарагосу в октябре 1518 г., набрав, к большому удивлению Фонсеки, 3000 добровольцев. Лас Касас хвастал, что это число можно было бы легко утроить, если бы он не опасался возможной реакции местных аристократов, которые были глубоко возмущены тем, что у них уводят дешевую рабочую силу[321].

Но в начале 1519 г. эти многообещающие начинания на время отошли в тень. Заручившись согласием арагонских кортесов признать его королем, Карл направился в Барселону, но в Лериде до него дошла новость, что его дед, император Максимилиан I, умер 12 января. Произошедшее меняло все, поскольку Карл имел все основания претендовать на императорский престол. Это, однако, отнюдь не было решенным делом, поскольку желанный титул был выборным и три других кандидата – французский король Франциск I, Генрих VIII Английский и курфюрст Саксонии Фридрих III – также активно претендовали на корону Священной Римской империи. Лидером гонки был Франциск, поддерживаемый папой Львом X, которого явно беспокоила неприятная перспектива заполучить в качестве императора Карла, уже являвшегося королем Арагона и, следовательно, всей Южной Италии, Сицилии и Сардинии. Франциск заручился поддержкой пфальцского курфюрста и архиепископа Трира, а также предлагал заманчивую сумму в 300 000 гульденов в качестве подношений другим выборщикам. Но Карл был полон решимости бороться до конца. К этому его упорно подталкивали многие из ближайших советников, в том числе тот человек, которого он недавно выбрал в качестве преемника Соважа на посту великого канцлера, – Меркурино Арборио, маркиз Гаттинара. Назначение этого государственного деятеля, имевшего смешанное бургундско-пьемонтское происхождение, означало радикальный отход от профранцузской ориентации Соважа и де Шьевра. Едва известие о смерти Максимилиана дошло до испанского двора, как Гаттинара ухватился за недавно открытые «Индии» как за убедительное свидетельство в пользу растущей веры, что Карл станет, как он выражался, «последним мировым императором»[322].

Идея была не нова. Недавно обнаруженный документ под названием Oratio Supplicatoria (в переводе с латыни – «Просительная речь»), направленный Гаттинарой Карлу в 1516 г., как раз когда молодой Габсбург унаследовал испанский трон, проливает свет на постепенное становление имперского видения Гаттинары. Этот во всех смыслах любопытный текст начинается с короткого сонета на итальянском языке, в котором перечислялись различные сверхъестественные источники веры автора в «истинную вселенскую монархию»[323]. Эта фраза имеет немало параллелей со старой идеей, популярной среди тех, кто считал, что верховная власть императора Священной Римской империи превосходит даже власть папы[324]. Раскрытие этой идеи позволило Гаттинаре сформулировать то, что можно назвать заявлением о готовности взять на себя исключительно высокую роль: помочь будущему императору осознать свою божественную миссию, которая состояла не иначе как в достижении кульминации христианской истории. Карлу, как писал Гаттинара, суждено было покорить неверных, въехать в Иерусалим, подняться на Голгофу, снять корону со своей головы, поставить ее на то самое место, где был распят Христос, и преподнести христианский мир Богу-Отцу[325]. Иными словами, Гаттинара побуждал Карла принять назначенную Богом миссию так же, как это некогда делал Колумб, адресовавший свои мессианские наставления Изабелле и Фердинанду. С этой целью он сопоставлял мотивы имперской пророческой традиции с апокалиптическими идеями, связанными с короной Арагона, в частности с произведениями арагонского эрудита XIII в. Арнольда из Виллановы, которые снова вошли в моду при дворе Фердинанда[326]. Смерть императора Максимилиана послужила стимулом для имперских панегиристов, с новой энергией взявшихся за переложение на язык империи истории о завершившейся почти три десятилетия назад Реконкисте: освобождение древнеримской провинции Испания от мусульман было ярким доказательством того, что испанская корона представляла собой назначенный Богом инструмент для окончательного объединения мира. Теперь, находясь под властью Габсбургов, наследников Августа, Испания станет новым сердцем империи, богоданным бичом ислама и вместилищем «пиетас» (лат. pietas – «благочестие»), залога величия Древнего Рима[327].

Этот новый дух, выраженный Гаттинарой, одновременно нес в себе черты классические и романтические, имперские и христианские; он был в полной мере задействован в битве за то, чтобы не допустить Франциска I до императорской короны. Первым препятствием тут был недостаток денежных средств, но Карл обратился за помощью к Якобу Фуггеру. Этот сказочно богатый немецкий банкир имел очень значительные активы во владениях Габсбургов, что делало Карла очевидным в его глазах кандидатом. За несколько месяцев Фуггер собрал сногсшибательную сумму в 850 000 гульденов, и 28 июня 1519 г. в церкви Святого Варфоломея во Франкфурте Карл был единогласно избран императором Священной Римской империи. Эта новость дошла до него 6 июля, когда он находился в Барселоне, после чего Гаттинара провозгласил его «самым судьбоносным императором» со времен Карла Великого, поскольку теперь он был в состоянии объединить весь мир под «опекой единого пастыря»[328]. Этот образ навеки запечатлен на конном портрете императора кисти Тициана. Карл там походил на античные конные статуи римских императоров, в первую очередь на статую Марка Аврелия на римском Капитолии, и одновременно выступал рыцарственным императором-христианином с цепью бургундского ордена Золотого руна. Именно поддержка и расширение им этого престижного ордена позволили Карлу утвердить свой статус истинного императора-рыцаря, поклявшегося поддерживать единство христианского мира путем защиты веры и воплощения в себе имперских добродетелей – добродетелей, которые он и его преемники намеревались распространить по всему миру вместе с Евангелием. Именно в этом ключе Лудовико Ариосто провозгласит Карла правителем, который стал плодом союза «австрийской и арагонской крови»{15} и унаследовал диадему Августа, Траяна, Марка Аврелия и Септимия Севера, приведя христианский мир в новый золотой век[329].

Лас Касас с интересом наблюдал за таким развитием событий. Он горячо приветствовал избрание Карла, усмотрев в нем дополнительную возможность заручиться поддержкой канцлера – а значит, и нового императора – для своего проекта в Кумане и при этом поставить крест на планах Фонсеки. Со своей стороны, новый император и его канцлер видели в плане Лас Касаса быструю возможность на деле представить Карла как единого пастыря и «мирового императора». Они предложили создать специальный комитет, который должен был способствовать деятельности Лас Касаса, и даже позволили тому лично определить его состав. Более того, проект был доработан с учетом нового имперского видения: предполагаемым колонистам сулили титул рыцаря Золотой шпоры, который до той поры оставался прерогативой чиновной элиты из окружения императора Священной Римской империи. Их должны были сопровождать двенадцать нищенствующих монахов и десять туземных переводчиков; им разрешалось торговать жемчугом и иметь в своем распоряжении африканских рабов[330].

Избрание Карла изменило статус Лас Касаса: теперь он был любимцем императора. Когда Хуан де Кеведо, францисканец, сколотивший в Дарьене значительное состояние и не согласный с положительным мнением Лас Касаса о таино, затеял с последним спор в присутствии Карла и Гаттинары, и государь, и его канцлер решительно отвергли его позицию[331]. Несмотря на то что единственный доступный нам источник, проливающий свет на эту дискуссию, – это книга самого Лас Касаса, которому льстило расположение Карла и Гаттинары, сам факт их поддержки говорил о многом. Безусловное одобрение императором его плана по передаче 1000 лиг плодородных земель полусотне рыцарей Золотой шпоры – вопреки понятному скептицизму ряда придворных, включая Фонсеку и хрониста Гонсало Фернандеса де Овьедо, – дает нам основания полагать, что точка зрения Лас Касаса по вопросам о Новом Свете на тот момент победила[332].

Однако у Карла имелись срочные дела за пределами Испании. В начале 1520 г. двор начал двигаться на север, в сторону Ла-Коруньи, откуда он должен был отправиться в новые имперские владения Карла в Северной Европе. Готовясь к отъезду, Карл подписал указ, продвигаемый, среди прочих, Гаттинарой и Адрианом Утрехтским, который был назначен регентом на время отсутствия императора. Этот указ был посвящен вопросам управления новыми территориями в «Индиях» и обязанности поселенцев заботиться о материальном и духовном благополучии коренных жителей. Автором этих подробных инструкций мог быть сам Лас Касас. Указ также восстановил в должности Диего Колона, отозванного в 1514 г. королем Фердинандом после того, как Колон пал жертвой интриг королевских чиновников, симпатизировавших Фонсеке. Очевидно, что на это решение также повлиял Лас Касас. В знак благодарности Колон поучаствовал деньгами в проекте Лас Касаса в Кумане[333].

Такое полное принятие министрами Карла идей Лас Касаса было связано как с личными интересами, так и с реформаторским рвением. Несколькими месяцами ранее, осенью 1519 г., в Севилью прибыли два посланца, доставившие несколько предметов удивительной красоты. Их прислал Эрнан Кортес, секретарь губернатора Кубы Диего Веласкеса. Веласкес дал Кортесу разрешение возглавить якобы небольшую экспедицию на «остров» Юкатан, однако, когда стал ясен масштаб задуманной Кортесом операции, Веласкес начал относиться к своему секретарю с подозрением. Кортесу удалось покинуть Кубу незадолго до того, как губернатор попытался его задержать, и теперь он был объявлен мятежником, поскольку возглавил экспедицию, вышедшую далеко за пределы рамок изначально дозволенного. Фонсека находился в курсе произошедшего и был готов арестовать двух посланцев Кортеса, а затем и казнить их. Но 30 апреля 1520 г. Королевский совет, возглавляемый Гаттинарой и Адрианом Утрехтским, постановил, что Кортесу должно быть разрешено продолжить экспедицию и что отныне он освобожден от любых обязательств перед Веласкесом. Решение было принято после того, как император дал аудиенцию прибывшим посланцам. Добравшись до императорского двора в Вальядолиде в начале апреля, во время Страстной недели, они вручили Карлу подробное письмо, в котором говорилось, что оно составлено членами городского совета (cabildo) Вилья-Рика-де-ла-Вера-Крус – города, основанного Кортесом в Мексике. Дав неповиновению Кортеса подробное обоснование, авторы письма утверждали, что решение о разрыве с Веласкесом было принято под давлением общей воли отряда, состоящего, как они утверждали, из «благородных идальго, ревностно служащих нашему Господу и Вашим Королевским Высочествам»[334]. По иронии судьбы, подобный аргумент использовал и сам Веласкес, чтобы через голову Диего Колона напрямую обратиться к королю Фердинанду[335]. Кортес, однако, добавил еще один очень веский аргумент. Согласно тексту письма, его неповиновение было оправданно, поскольку оно было продиктовано интересами короны. Мексика была невероятно богатой, красивой и развитой страной, а населявшие ее народы демонстрировали готовность признать власть Кастилии и перейти в христианскую веру[336]. Один из этих аргументов показался Карлу особенно убедительным после того, как он получил возможность осмотреть потрясающие вещи, присланные Кортесом. Теперь ему было совершенно ясно, что лежащие за Морем-океаном земли имеют гораздо большее значение как в культурном, так и в материальном плане, чем кто-либо мог доселе предположить. В речи, произнесенной вскоре после этого перед кортесами Сантьяго-де-Компостела, Карл упомянул Мексику как новый «золотоносный мир», который был только что добавлен к его владениям[337].

Наконец 29 мая 1520 г. Карл отплыл из Ла-Коруньи. Девять дней спустя в Кастилии вспыхнуло восстание, послужившее четким сигналом того, что, хотя новый имперский проект и нашел поддержку при дворе, народ он не вдохновлял. В основе восстания комунерос (comuneros), как его стали называть, лежала глубокая обида на то, что воспринималось массами как покушение на независимость парламентских институтов, известных как кортесы. Всеобщий гнев был вызван подрывом привилегий кастильских городов, которые, по мнению повстанцев, могли созывать кортесы каждые три года по собственной инициативе. Но вместо того, чтобы соблюдать этот принцип, Карл дважды за три года просил новых денег, в то время как его продажные министры отправляли огромные суммы за границу[338]. В общем, Карл не очень-то нравился своим новым подданным. Похоже, он мало что знал об Испании и не умел говорить на местном языке, а его внешность была далека от любых представлений о «последнем мировом императоре». Невзрачный и неуклюжий, с выступающим подбородком, он был, по словам венецианского посла Пьеро Паскуалиго, «невероятно худым, бледным, меланхоличным; его рот всегда открыт и опущен, как и его глаза, которые, кажется, прилеплены к лицу и ему не принадлежат»[339].

Таким образом, имперская повестка произвела дурное впечатление на города Северной и Центральной Кастилии, вызвав яростное негодование, которое выразилось в требованиях «хунты Тордесильяса», высшего органа восстания, оглашенных 20 октября: коррехидоры (городские чиновники) не должны в будущем назначаться без особого согласия соответствующего города, в то время как император должен взять на себя обязательство проживать в Кастилии, не привозить с собой иностранцев и во всем следовать установлениям своих бабушки и дедушки, Фердинанда и Изабеллы. Таким образом, мятежники подняли восстание во имя того, что было метко охарактеризовано как «смелая, но безнадежная попытка доказать самим себе, что, хотя все изменилось, все еще могло быть по-старому»[340]. Лас Касас быстро воспользовался тем, что мысли министров Карла были заняты другими проблемами, и поспешил закрепить полученные недавно уступки. Он радостно заверил чрезвычайно обеспокоенного восстанием Адриана Утрехтского, что благодаря его плану через два года император получит примерно 10 000 новых вассалов и налогоплательщиков, а через три года они принесут доход в размере почти 6 млн мараведи. Через шесть лет эта цифра должна была вырасти до 11 млн, а в течение десятилетия – аж до 23[341].

Пока в Кастилии продолжало бушевать восстание комунерос, Лас Касас 14 декабря отплыл из Севильи, достигнув Пуэрто-Рико 10 января 1521 г. Там он начал понимать, что люди, которых он набрал в Кастилии, не так послушны его воле, как он предполагал. Некоторые заболели и умерли; другие так хорошо устроились на новом месте, что не захотели покидать Пуэрто-Рико; третьих сманил Хуан Понсе де Леон, который собирался в очередную экспедицию во Флориду, и они отправились вместе с ним[342]. Когда наконец в июле Лас Касас отправился из Санто-Доминго в Куману, из всего первоначального состава экспедиции с ним осталась лишь горстка людей. А вскоре дела пошли совсем плохо. Когда 8 августа он достиг Куманы, колонисты едва успели построить поселение, прежде чем подверглись нападению группы туземцев, которые убили францисканского монаха и пятерых поселенцев, а затем сожгли деревянный дом, построенный Лас Касасом для своих личных нужд[343]. Спустя два месяца Лас Касас совершил отчаянный побег и вернулся в Санто-Доминго, потерпев по пути кораблекрушение вблизи селения Якимо на юге Эспаньолы, на территории нынешнего Гаити. Глубоко разочарованный в своем плане, он обратился за помощью к доминиканцам. Новый провинциал Санто-Доминго брат Доминго де Бетансос высказал мнение, что Лас Касас сделал для защиты туземцев уже достаточно и что теперь ему нужно подумать о собственном духовном благополучии. Неизбежное осмеяние, вызванное катастрофическими результатами его эксперимента, лишь убедило Лас Касаса в том, что неудача была божественным наказанием за элемент корысти в его замысле. Начиная с этого момента он был убежден, что ни у одного будущего начинания нет шанса на успех, если мамона имеет к нему хоть какое-то отношение. Последовал длительный период самоанализа, в ходе которого он решил вступить в доминиканский орден[344].

Если Лас Касасу и удалось изгнать мамону из своего разума, при императорском дворе тот прочно завладел всеобщим воображением. Карл завел привычку брать с собой в поездки те предметы, что прислал Кортес; как сообщается, он с помпой демонстрировал их прочим князьям империи[345]. Сокровища выставили на всеобщее обозрение в Брюсселе, где их увидел один из величайших художников того времени Альбрехт Дюрер. 27 августа 1520 г. он описал в своем дневнике опыт встречи с ними. По его рассказу создается впечатление, что в Европе начинали осознавать существенно более важную роль Нового Света по сравнению со всем тем, что до сих пор можно было себе представить. Дюрер переходил от экспоната к экспонату буквально завороженный: «Я видел вещи, привезенные королю из новой золотой страны: солнце из чистого золота, шириною в целую сажень, такую же луну из чистого серебра той же величины, также две комнаты, полные редкостного снаряжения, как то: всякого рода оружия, доспехов, орудий для стрельбы, чудесных щитов, редких одежд, постельных принадлежностей и всякого рода необыкновенных вещей разнообразного назначения, так что это просто чудо – видеть столько прекрасного»{16}. Впрочем, к чувству изумления примешивалась и толика разочарования: он не мог адекватно описать как вещи, которые видел, так и то впечатление, которое они на него произвели. Этот фрагмент – окно в ментальный мир человека, внезапно осознавшего, что наступила новая эра: «Я в течение всей своей жизни не видел ничего, что бы так порадовало мое сердце, как эти вещи. Ибо я видел среди них чудесные, искуснейшие вещи и удивлялся тонкой одаренности людей далеких стран»[346].

Глава 7

Манящий Китай

Вместе с предметами, которые так тронули Дюрера, Кортес отправил несколько реляций. В одной из них он убедительно говорил об утонченности народов, населявших открытые им земли, и о невероятной красоте тамошней природы, «столь же приятной глазу, сколь и плодородной». Таким образом, страна была в высшей степени пригодна «для земледелия… и всевозможного домашнего скота». Всего в пяти лигах от берега находилась великолепная горная цепь с пиками, не похожими ни на что известное в Старом Свете. Одна из гор была такой высокой, что ее вершину можно было увидеть только в очень ясные дни: она возвышалась над облаками «и была такой белой, что мы решили, будто она может быть покрыта снегом, и даже туземцы уверяют нас, что это снег; но поскольку мы не могли его как следует разглядеть, и, учитывая теплоту местной погоды, мы не осмеливаемся утверждать, что это действительно снег»[347].

Такое описание Кортес дал внушительной вершине под названием Читлальтепетль, что на языке науатль означает «звездная гора», которая в настоящее время известна как Пико-де-Орисаба. Это самая высокая гора Мексики и один из высочайших вулканов в мире. Она венчает горный массив – настолько огромный, что, как следует из описания Кортеса, он и его соратники не могли осознать масштабов того, с чем столкнулись, не в последнюю очередь потому, что полученные от Веласкеса инструкции не указывали на то, что экспедиции встретится что-либо, кроме островов. Путешественники думали, что нанесли на карту длинную полосу суши к западу, отделенную проливом от «островов» Юкатан и Улуа, и что за ней находилась неизвестная территория, которую многие считали Китаем.

По крайней мере, в теории целью Кортеса был поиск экспедиции под командованием Хуана де Грихальвы, который отплыл с Кубы годом раньше, в апреле 1518 г., и еще не вернулся к тому времени, когда Веласкес вручил Кортесу инструкции. Попутно Кортесу было предписано отыскать амазонок и попытаться проверить достоверность слухов о том, что где-то на Юкатане живут люди с огромными ушами и собачьими мордами, о которых упорно судачили в Сантьяго-де-Куба[348]. Однако к тому времени, когда в июле 1519 г. он отослал реляцию императору Карлу, Кортес был уже гораздо лучше осведомлен о новых территориях, чем любой из его предшественников, кроме, возможно, Грихальвы.

Кортес отплыл с Кубы в направлении Юкатана 18 февраля 1519 г., старательно игнорируя становившиеся все более отчаянными попытки Веласкеса отстранить его от командования. Поначалу губернатор поручил экспедицию Кортесу, считая его надежным исполнителем, но постепенно, по понятным причинам, стал относиться к тому с подозрением, поняв, что в его операции задействованы 11 кораблей, 530 человек, из которых 30 были вооружены арбалетами, а 12 – аркебузами, 16 лошадей и несколько свор собак, скорее всего ирландских волкодавов и мастифов. Это было явно больше тех сил, которые требовались для выполнения губернаторских инструкций. Но Кортес и его люди действовали быстро и вскоре уже достигли острова Косумель у восточного побережья полуострова Юкатан, где надеялись найти испанцев, которые, как говорили, находились там в плену. Косумель казался многообещающим местом: он был богат медом, а фрукты и овощи были столь же необычны, сколь и полезны. Яркий окрас местных птиц не походил ни на что виденное ими прежде – он органично дополнял сравнительную утонченность местных жителей. Мало того что у них имелись «книги», как Пьетро Мартире д'Ангьера впоследствии назовет тщательно выписанные на длинных листах из промазанной битумом коры картинки, но они также выстроили на вершине высокой пирамиды храм с соломенной крышей, где поклонялись каким-то таинственным идолам[349].

В составе экспедиции Кортеса был человек по имени Мельчор, индеец-майя с Юкатана, который был привезен на Кубу после злополучной экспедиции на полуостров Франсиско Эрнандеса де Кордовы в 1517 г. Через него Кортес пытался говорить с туземцами, сообщив им, что на свете есть только один Бог, сотворивший небо и землю и дарующий жизнь всему сущему. Это означало, что их идолы были злом и что все они рисковали попасть в ад, если продолжат поклоняться им. После такого вступления Кортес приказал нескольким своим людям скатить идолов по ступеням храма и соорудить алтарь на том месте, где они стояли. Затем Кортес благоговейно поместил на него изображение Девы Марии и приказал двум плотникам сколотить высокий крест, который следовало поставить на вершине пирамиды[350]. Трудно вообразить реакцию майя на это вопиющее богохульство, поскольку достоверных свидетельств до нас не дошло. Тем не менее примечательно, что несколько недель спустя, когда в ходе своего дальнейшего движения вокруг Юкатана Кортес решил вернуться на Косумель, чтобы починить перевозившую жизненно необходимые припасы бригантину, давшую течь возле Исла-Мухерес неподалеку от северной оконечности полуострова, он с радостью обнаружил, что изображение Богородицы и крест все еще были на месте и должным образом почитались майя[351].

Вполне понятно, что историки склонны скептически оценивать подобные рассказы. Но это был только первый из многих случаев, когда испанские первопроходцы уничтожали местных идолов и заменяли их христианскими изображениями без какого-либо видимого сопротивления. Подобное случалось с поразительным постоянством, которое требует объяснения. Что же при этом происходило? Во-первых, мы должны помнить, что Кортес действовал по давно установившейся традиции, в рамках которой отношение к нехристианам было удивительно последовательным. По крайней мере, со момента обращения в христианство императора Константина в 312 г. н. э. ни у кого не возникало сомнений, что универсализм христианской церкви делал ее идеальным духовным союзником вселенской империи. По выражению официального панегириста Константина Евсевия Кесарийского, «как бы по мановению единого Бога, произросли для людей две отрасли добра: римское царство и учение благочестия»{17}[352]. Это означало, что по мере того, как церковь занимала место старых имперских структур в качестве выразителя общественного сознания, христиане все сильнее убеждались в том, что наставления Иисуса своим апостолам уже были выполнены: Евангелие было в самом деле донесено даже до края земли. А если это было так, значит, обращение в христианство больше не было уходом в пустыню, чтобы убедить язычников принять истину; это, скорее, было приглашением тех, кто уже находился внутри вселенского общества, присоединиться к обрядовой жизни Церкви. Возможно, кое-где и оставались уголки, где Благая весть еще не пустила корни, но преимущества принадлежности к вселенскому христианскому обществу были очевидны каждому. Христианство и цивилизация шли рука об руку.

На протяжении веков это отношение, как ни удивительно, никем не оспаривалось. Даже сталкиваясь с народами, которые просто не могли иметь возможности приобщиться к христианской вере, европейцы действовали с обезоруживающей самоуверенностью. Например, в XIII в. францисканцы Джованни дель Плано Карпини и Гильом де Рубрук принесли слово Божье в земли являвшихся язычниками монголов. В их рассказах перечислены многие монгольские практики, резко расходящиеся с самыми элементарными положениями христианства; тем не менее эти обычаи описаны с твердым убеждением, что язычники легко станут христианами, стоит только донести до них глубину их заблуждений. «Если бы воинство Церкви пожелало, – писал Рубрук, – то было бы очень легко или покорить все эти земли, или пройти через них»{18}. А булла, направленная папой Иннокентием IV «императору татар», открыто упрекала адресата в том, что тот «устроил во многих странах ужасное разорение», сознательно отвернувшись от «изначального закона», объединяющего «не только людей, но даже неразумных зверей… по образцу всех небесных духов, которых Бог-Творец разделил на хоры в непреходящем постоянстве мирного порядка»[353].

Схожим образом Кортес казался столь же уверенным в том, что, как только майя услышат о христианской вере, они осознают ошибочность своего образа жизни, вспомнят свое истинное происхождение и наведут порядок в своей духовности. В конце концов, их принадлежность к человечеству не подлежала сомнению; поэтому не подлежала сомнению и их врожденная восприимчивость к божественной благодати. Более того, как люди, они уже принадлежали к вселенскому обществу христианского мира; на самом деле когда-то в прошлом Благая весть уже должна была достигать их ушей[354].

Хорошо, Кортес был убежден, что майя с благодарностью примут христианское учение, но как насчет их кажущейся готовности сделать это? Ответ прост: их внешнее согласие было вполне ожидаемым. В политеистическом пантеоне к новым божествам обычно относились спокойно, особенно если они были божествами могущественного народа. В прошлом майя часто принимали чужеземных богов и были более чем готовы снова поступить так же. Чего Кортес и его люди не осознавали, так это того, что включение христианского Бога в пестрый пантеон майя на самом деле укрепляло их многобожие, а не бросало ему вызов. Однако эта конкретная проблема еще не стала очевидной. На первых порах Кортес принимал их «обращение» за чистую монету.

Его оптимизм укрепило еще одно важное событие. Когда экспедиция готовилась снова отправиться в направлении Исла-Мухерес, Кортес и его люди заметили каноэ, идущее к ним с материка. Там были трое мужчин в одних набедренных повязках, чьи волосы были «собраны, как волосы женщин»; они были вооружены луками и стрелами. Достигнув берега, один из них подошел к кастильцам и спросил по-испански: «Сеньоры, вы христиане? Чьи вы подданные?» Услышав их ответ, человек расплакался и попросил их вознести вместе с ним хвалу Богу. Он рассказал, что весной 1511 г. плыл на корабле, направлявшемся из Дарьена в Санто-Доминго, чтобы сообщить губернатору о непримиримой вражде, которая возникла между тамошними поселенцами, однако на подходе к Ямайке судно налетело на мель. Он и еще около двадцати человек погрузились на весельную лодку и продолжили путь, но попали в сильное западное течение, которое в конечном итоге вынесло немногочисленных выживших к побережью Юкатана, где они и попали в плен к туземцам. Пятеро были принесены в жертву и съедены; этого человека и нескольких других посадили в клетки на откорм. Им удалось бежать, и в итоге они оказались у касика другого племени, враждебного их обидчикам, по имени Шамансана, который обратил их в рабов[355].

Это был Херонимо де Агиляр, человек удивительной стойкости и силы характера. В юности он принял обеты монаха-францисканца и сумел не нарушить их, даже став рабом. Он не поддался искушению множеством женщин, которых предлагали ему туземцы, и каждый день читал молитвы. Это позволило ему вести на удивление точный календарь: он ошибся всего на три дня. Напротив, другой выживший, Гонсало Герреро, женился на девушке-майя, от которой у него родилось трое детей. Его лицо и руки теперь покрывали татуировки, уши и нос были проколоты, да и в целом Герреро не горел желанием возвращаться к принятому у испанцев образу жизни; Агиляр же был полностью готов к этому. Для Кортеса это была огромная удача, потому что Агиляр уже свободно владел языком майя, а его кастильский, хотя и немного подзабытый из-за отсутствия практики, был несравненно лучше, чем у Мельчора. Используя Агиляра в качестве переводчика, Кортес снова рассказал майя о той опасности, в которой они окажутся, если – как он выразился с изрядной долей поэтичности – не отринут своих нелепых идолов с их проклятой жаждой человеческих жертвоприношений. Затем он приказал своим людям разбить всех идолов. Майя не только не пытались этому помешать, но и, кажется, прониклись к испанцам сердечной преданностью. Они даже умоляли Кортеса оставить у них проповедника, который мог бы и дальше учить их христианской вере[356].

Кортес покинул Косумель в приподнятом настроении, будучи убежденным, что жители «этих островов» станут достойными христианами и верными подданными испанского королевства. Остановившись еще раз на Исла-Мухерес, чтобы пополнить запасы, испанцы поймали акулу, которая стала доказательством того, что европейцы были теперь частыми гостями в Карибском бассейне: выпотрошив ее, они обнаружили в ее брюхе более тридцати мясных пайков, значительное количество сыра, жестяную тарелку и три кожаных башмака[357]. К концу марта 1519 г. они полностью обогнули Юкатан и сделали остановку между устьями двух судоходных рек, Усумасинты и Грихальвы. Кортес решил исследовать этот район, поднявшись вверх по Грихальве на бригантинах с отрядом примерно в 200 человек. Вскоре они наткнулись на поселения с каменными домами, которые явно свидетельствовали, что местные строители обладали, как выразился Пьетро Мартире д'Ангьера, «настоящим талантом»[358]. Последовали напряженные переговоры: испанцы требовали большого количества продовольствия, а индейцы призывали их немедленно убраться. Затем Кортес приказал нотариусу Диего де Годою зачитать воззвание с требованием подчиниться власти монархов Кастилии, которое Агиляр перевел озадаченным туземцам. В ответ те напали на испанцев[359]. Они использовали луки и стрелы, мечи с обсидиановыми лезвиями, а также камни, которые запускали из пращей. Хотя испанцев было значительно меньше и около двадцати из них были ранены, Кортесу удалось выгрузить на берег несколько пушек. Грохот выстрелов испугал индейцев, и они бросились бежать. В разгар суматохи неистовый Педро де Альварадо предпринял внезапную атаку, которая позволила испанцам овладеть селением. Помимо раненых, единственной их потерей стал Мельчор: его терпение, очевидно, лопнуло, и он в суматохе сбежал. Впоследствии из допросов пленников Агиляр узнал, что Мельчор призывал индейцев не сдаваться, мотивируя это тем, что испанцы были такими же смертными, как и они сами[360].

Захваченное селение, которое его жители называли Потончан, было с характерной помпой переименовано Кортесом в Санта-Мария-де-ла-Виктория[361]. Кортес был доволен, поскольку испытал в деле артиллерию и убедился, что она дает кастильцам огромное преимущество даже против сравнительно умелого противника, значительно превосходящего по численности. Бои возобновились через несколько дней, когда экспедиция возвращалась к побережью. Кастильцы двигались вдоль полей Сентлы – равнинной территории с чрезвычайно плодородными почвами, где в изобилии произрастал маис. Вновь оказавшись в меньшинстве, Кортес решил бросить в бой несколько лошадей. Эффект был даже более молниеносным и внушительным, чем от грохота пушек. Вид лошади впечатляет в любой ситуации; но для индейцев, которые никогда не встречали таких животных и вдруг увидели, как на них сидят люди, составляющие с ними вроде бы единое целое, это оказалось ужасающим зрелищем[362]. Неудивительно, что буквально на следующий же день туземцы запросили мира: Кортеса и его людей посетили посланники, которые принесли с собой еду и подарки, в том числе некоторые предметы из золота и бирюзы, а кроме того, привели 20 женщин, которые должны были прислуживать испанцам и готовить для них. Стороны с трудом понимали друг друга, потому что язык майя, на котором говорили в этом районе, отличался от наречия, знакомого Агиляру, но Кортес, судя по всему, был только рад прийти к выводу, что посланники признавали власть Кастилии. Соответственно, он организовал церемонию формального принятия вассальной зависимости, засвидетельствованную нотариусом Педро Гутьерресом, а затем строго приказал новым подданным отказаться от человеческих жертвоприношений и бесовских идолов, которые были разбиты и заменены христианским алтарем и крестом[363]. Кортес также устроил крещение этих 20 женщин, которые получили христианские имена. Одна из них, по имени Малинали, стала Мариной. Вскоре она окажется любовницей Кортеса. Женщина с острым умом и практическим здравым смыслом, чья преданность Кортесу, кажется, не знала границ, Марина имела дополнительное преимущество: она говорила и на языке майя, и на науатле, лингва франка Центральной Мексики; таким образом, она имела возможность говорить на науатле с мешика{19}, а затем на майя с Агиляром, после чего тот объяснялся на кастильском языке с Кортесом. Однако Марина быстро овладела кастильским в достаточной степени, чтобы услуги Агиляра стали не нужны. Таким образом, она и Кортес составили то, что было точно охарактеризовано как «дуэт… который часто сочетал красноречие с изощренностью, набожность с угрозами, изысканность с жестокостью»[364]. И если, как говорил королеве Изабелле ученый-гуманист Антонио де Небриха, поднося ей в 1492 г. свой основополагающий труд по кастильской грамматике, «язык всегда был спутником империи», Кортес не мог бы выбрать спутника лучше Марины[365].

Отдохнув и отъевшись, испанцы возобновили свое движение вдоль берега Мексиканского залива. 21 апреля 1519 г., в Чистый четверг, они достигли острова, которому Хуан де Грихальва годом ранее дал название Сан-Хуан-де-Улуа. На следующий день, в Страстную пятницу, Кортес и около 200 человек, взяв с собой лошадей, собак и артиллерию, отправились на бригантинах на материк и высадились рядом с тотонакским селением Чальчикуэйекан, на месте которого теперь расположен порт Веракрус. Тотонаки, вспоминавшие Грихальву с теплотой, встретили кастильцев едой и подарками. В пасхальное воскресенье прибыл еще один посланник. Он представился как Тендиль, губернатор Куэтлакстлана (современная Котакстла) – соседней провинции на восточной окраине земель, находившихся под властью великого города-государства народа мешика под названием Теночтитлан[366]. Тендиль объявил, что его направил к испанцам не кто иной, как сам Монтесума, и держался с незваными гостями довольно непринужденно, так что Кортес вскоре проникся к нему симпатией, попросив его поприветствовать императора мешика от его имени и передать Монтесуме кое-какие подарки. Император мешика был девятым по счету тлатоани, главой могущественного Тройственного союза, господствовавшего в Центральной Мексике. Он находился у власти с 1502 г. и, вероятнее всего, впервые услышал о странных чужеземцах еще почти десять лет назад, в ту пору, когда они обосновались в Дарьене, переименовав его в Золотую Кастилию. Он также знал об их недавнем прибытии на Юкатан, о легкости, с которой они победили жителей Потончана, и о том глубоком отвращении, которое они, судя по всему, питали к человеческим жертвоприношениям – краеугольному камню той религиозной системы, которую представлял Монтесума. Если верить воспоминаниям собеседников францисканского хрониста Бернардино де Саагуна, поколением позже беседовавших с ним на науатле, Монтесума был, похоже, совершенно сбит с толку неумолимым приближением кастильцев. Более того, он казался чрезвычайно встревоженным, преисполненным «цепенящего страха». «Его душа болела, а его сердце мучилось», и он то и дело спрашивал своих придворных: «Что же с нами будет?»[367] Настроение правителя едва ли улучшилось, когда в Теночтитлан с отчетом явился Тендиль, поведавший о грохоте кастильской артиллерии, оставлявшей от крупных деревьев одни лишь щепки. Он описывал лошадей как «оленей… таких высоких, что доставали до крыш», тогда как собаки с их «закрученными ушами, огромными волочащимися челюстями» и «огненно-желтыми глазами» были не похожи ни на что, что когда-либо видели туземцы. Услышав все это, Монтесума был «в ужасе и словно потерял сознание. Его сердце преисполнилось печали, оно отказывалось ему служить»[368].

Дурных предзнаменований становилось все больше. Среди подарков, посланных Кортесом Монтесуме, был шлем, который по странному совпадению сильно напоминал головной убор Уицилопочтли – бога, приведшего мешика в их обетованную землю в долине Анауак, чьей статуе поклонялись в Большом храме Теночтитлана. Не меньше Монтесуму встревожило то, что синева личного флага Кортеса напоминала цвет, приписываемый Уицилопочтли. Это выглядело нехорошо, особенно в свете приверженности Монтесумы богу-сопернику Уицилопочтли, Кецалькоатлю. Не далее как в 1505 г. он приказал соорудить необычный круглый храм в честь Кецалькоатля, разместив его в культовом комплексе Теночтитлана[369]. Согласно легендам, Кецалькоатль был одним из основателей священного тольтекского города Толлан, откуда его изгнали враждебно настроенные боги, в том числе и Уицилопочтли – возможно, за осуждение человеческих жертвоприношений. Говорили, что сначала он бежал в город Чололлан, а затем уплыл за восточное море на плоту из змей. Теперь Монтесума видел в этом еще одно тревожное совпадение. Год прибытия Кортеса, 1519-й, был «первым годом тростника» по священному календарю мешика. Считалось, что Кецалькоатль родился в первый год тростника и умер по истечении ровно одного полного цикла священного календаря, тоже в первый год тростника. Как гласил ацтекский источник, первый год тростника был особенно плохим годом для царей: «По знакам… первый крокодил… поражает стариков… первый ягуар, первый олень, первый цветок… детей… первый тростник… поражает царей»[370]. Кроме того, именно восток был стороной света, связанной со знаком тростника. Кастильцы не просто явились с востока, то есть оттуда, куда удалился Кецалькоатль на своем змеином плоту, но и пришли одетые в черное, один из цветов Кецалькоатля. Для Кортеса и его людей, сошедших на берег в Страстную пятницу, черный цвет, конечно, имел совершенно другое значение. Иными словами, для Монтесумы все указывало на то, что прибытие этих бородатых чужаков, выступавших против человеческих жертвоприношений, знаменует возвращение Кецалькоатля.

Такова интерпретация, которая начала распространяться после падения Теночтитлана и к середине XVI в. прочно вошла в мифологию конкистадоров[371]. Однако ничто не свидетельствует, что сам Монтесума думал именно так. С тем же успехом он мог полагать, что кастильцами руководил бог Тескатлипока, «дымящееся зеркало», который обманом заставил Кецалькоатля покинуть Толлан и специализировался на том, что вызывал смуту, страдания и болезни[372]. Скудные доступные нам данные, скорее, заставляют предположить, что Монтесума не страдал болезненной одержимостью дурными предзнаменованиями, а считал, что контролирует ситуацию. Полный решимости задобрить противника, он отправил к испанцам другого посланника, Теоктламакаски, который годом ранее встречался с Хуаном де Грихальвой. С ним он передал обильные дары: именно этот жест в более поздних изложениях было принято воспринимать как признак того, что Монтесума думал, будто имеет дело с божествами, поскольку среди этих предметов были подношения, связанные с легендами о Кецалькоатле и Тескатлипоке[373]. Согласно более поздним указаниям доминиканца Диего Дурана, Монтесума дошел до того, что приказал Теоктламакаски позволить себя съесть в том случае, если кастильцам не понравится предлагаемая еда и они захотят отведать человечины. «Я обещаю позаботиться о твоей жене и детях, если ты так поступишь», – заверил Монтесума своего посланника[374].

Однако щедрость Монтесумы, направленная на то, чтобы убедить Кортеса не идти к Теночтитлану, произвела прямо противоположный эффект: если Монтесума мог позволить себе подносить им такие щедрые дары, рассуждали кастильцы, какие же богатства ожидают их в столице мешика? Соблазн еще больше усилился в мае, когда Монтесума прислал предметы невероятной красоты, которые Дюрер впоследствии увидит в Брюсселе. Помимо них было доставлено много дорогой еды, часть которой, как утверждали (хотя, скорее, нелепо) некоторые более поздние источники, была в церемониальных целях окроплена кровью недавно принесенных в жертву людей. Этот глубоко почтительный жест не произвел желаемого эффекта. Увидев дары, как позже вспоминали некие знатные представители науа, кастильцы «закрыли глаза. Они зажмурились. Они качали головами… Их это сильно возмутило. Их от этого тошнило»[375].

Отправляясь в обратный путь, посланники Монтесумы перечислили кастильцам причины, по которым тем не следовало идти в Теночтитлан: дорога туда лежала через бесплодные края, где их ждало множество непреодолимых препятствий и опасных врагов[376]. Но все сомнения, которые Кортес мог испытывать по поводу продолжения путешествия, развеялись с прибытием группы тотонаков из города Семпоуаллан (сейчас Семпоала). То, что они рассказали Кортесу, обнадежило его как нельзя сильнее. По их словам, ацтеки были невыносимыми тиранами, которые не давали практически ничего взамен неподъемной дани, которую они собирали со своих вассалов[377]. Примерно в то же время Кортес, как сообщается, принял посланников от Иштлильшочитля, благородного правителя Тескоко (сейчас Тешкоко), одного из трех городов-государств долины Анауак, составлявших могучий Тройственный союз, главным членом которого был Теночтитлан. Иштлильшочитль также сообщил Кортесу, что соседи не очень-то жаловали мешика[378]. Кортес понял, что в любой атаке на Теночтитлан он сможет положиться на союзников. В глубоких противоречиях между соседними городами он увидел соблазнительную возможность разделять и властвовать – важный первый шаг в его неуклонном продвижении в сторону Китая.

С другой стороны, среди испанцев тоже назрел раскол. Многие по-прежнему были верны Веласкесу и считали, что Кортес, планируя остаться в регионе, выходил за рамки своих полномочий. Они утверждали, что уже достигли всех своих целей: нашли Агиляра, низвергли идолов, набрали много золота и получили гораздо более подробные знания о новых территориях, чем любая предшествующая экспедиция. Настало время возвращаться на Кубу.

Хитря, Кортес всячески демонстрировал, что согласен с таким ходом мысли: его миссия, соглашался он, действительно была выполнена – и у него не было полномочий действовать вне данных ему инструкций. На этом месте разгорелись споры. Те, кто жаждал золота и хотел остаться, напомнили Кортесу, что еще до того, как они отплыли с Кубы, он говорил о возможности прибегнуть к кастильской традиции основания городов[379]. Кортес искусно притворился, что обдумывает эту идею. Он знал, что даже те, кто хотел вернуться на Кубу, вряд ли выскажутся против основания городов на земле, которая оказалась намного богаче и обширнее, чем они могли вообразить прежде, а ее население – более цивилизованным, чем где-либо еще в Карибском бассейне, – явный признак близости к Китаю. Из этих новых городов они могли бы торговать с государствами, недовольными владычеством мешика, и богатеть на этом. На самом деле такой план более или менее соответствовал тому, что Веласкес проделал на Кубе; Кортес, который как нотариус часто выполнял положенные при основании поселений формальности, очень хорошо знал этот процесс.

Первый осторожный шаг Кортеса обнадежил обе стороны. Он предложил снарядить экспедицию, чтобы найти место для гавани получше, чем Сан-Хуан-де-Улуа. Вдоль побережья отправились две бригантины, на каждой из которых было около пятидесяти человек[380]. Даже их капитаны должны были символизировать хрупкий баланс между различными группировками в лагере кастильцев: один, Франсиско де Монтехо, был твердым сторонником Веласкеса; другой, Родриго Альварес Чико, был близок к Кортесу. Одновременно Кортес отправил Хуана Веласкеса де Леона, родственника и горячего сторонника губернатора Кубы, на разведку во внутренние области[381]. Была еще одна причина, по которой Кортес дал Монтехо и Веласкесу де Леону такие поручения: он хотел отослать двух ключевых противников своих планов на то время, пока он совершает новый ход. Созвав общее собрание, он объявил, что его главная цель – служить короне. Затем, после небольшого показного сопротивления, он уступил просьбам тех, кто хотел остаться в Мексике, и согласился основать город, который будет называться Вилья-Рика-де-ла-Вера-Крус. Отныне все присутствующие на собрании являлись гражданами (vecinos) нового города с правом голоса на выборах городского совета (cabildo). Наиболее приближенные к Кортесу люди стали алькальдами (alcaldes – «судьями») или коррехидорами нового города. По заранее обговоренному плану эти только что назначенные чиновники сразу же попросили Кортеса предъявить им исходные инструкции, полученные от Веласкеса. Изучив документы, свежеиспеченные советники официально заявили, что, поскольку Кортес выполнил свою миссию, он больше не имеет никаких законных полномочий. Кортес покорно подал в отставку. Не успел он это сделать, городской совет торжественно назначил его главным судьей города и генерал-капитаном королевских сил – до тех пор, разумеется, пока «монархи» (в то время Кортес и его спутники еще предполагали, что Хуана остается законной королевой Кастилии) не смогут лично принять решение по этому вопросу[382].

В глазах врагов Кортеса этот шаг представлял собой вопиющий мятеж. Хотя он мог утверждать, что действовал от имени монархов, пренебрежение властью Веласкеса сделало его правовое положение весьма шатким. Даже современным поклонникам Кортеса часто приходится приводить в его защиту аргументы, к которым сам конкистадор никогда не прибегал: например, что он опирался на «демократические традиции свободных испанцев», которые давали им «право основывать города там, где заблагорассудится», или на «общий принцип… который предусматривает, что в отсутствие органа, конституционно наделенного изначальной легитимностью, власть возвращается к сообществу, которое затем может использовать ее для избрания своих законных представителей»[383]. Другой ученый настаивает, что шаг Кортеса был «беспримерно оригинальным» и он пошел на него «в высших интересах общего блага, стремясь служить Богу и короне»[384].

И все же ключ к пониманию замыслов Кортеса действительно существует – и его можно найти в реляции, посланной им Карлу и Хуане вместе с дарами, которые впоследствии так поразят Дюрера. Текст этого документа свидетельствует, что Кортес опирался в своих действиях на устоявшуюся традицию средневековой юриспруденции, сложившуюся в конце XIII в. при Альфонсо X Кастильском, прозванном Мудрым, и отраженную в своде законов под названием «Семь партид» (Siete Partidas). Кортес изучал юриспруденцию в Саламанке, а затем много лет трудился в качестве нотариуса в Испании и на Кубе, что должно было позволить ему тщательно изучить этот акт, влияние которого четко прослеживается в реляции[385]. Хотя нет никаких сомнений в том, что реальным автором реляции являлся сам Кортес, она якобы была посланием ото всех новых граждан Вилья-Рика-де-ла-Вера-Крус. Тот факт, что реляция выставлялась как плод коллективных усилий, позволил Кортесу сопоставить свои действия с обоснованиями, приведенными в «Семи партидах», и тем самым придать им убедительную видимость законности.

Реляция начинается с заявления его авторов, что они, как благородные идальго, являются «ревностными слугами Господа нашего и Ваших Королевских Высочеств и стремились всячески превознести вашу царственную корону, а также расширять ваши владения и приумножать ваш доход»[386]. Формулировка явно намекала на содержащийся во второй партиде закон, который устанавливал очень тесную связь между короной и идальго, поскольку именно руками последних монархи совершали свои завоевания и именно на них они полагались как в мирное время, так и в военное[387]. Оправдывая свой акт неповиновения Веласкесу, авторы подчеркивали, что, если бы они решили следовать инструкциям губернатора в тех конкретных обстоятельствах, в которых оказались, эти действия были бы равносильны защите исключительно их собственных интересов в ущерб короне и всему обществу[388]. Этот аргумент основывался на законе из третьей партиды, который гласил, что интересы всех никогда не должны ставиться ниже интересов немногих. Этот принцип, составлявший основу всего обширного свода, вытекал из формулы, согласно которой законы не должны нарушаться ни при каких обстоятельствах, если только «все добрые люди страны» не согласятся с тем, что достигнута точка, в которой законы фактически идут вразрез со своим изначальным назначением[389]. В тех случаях, когда это было так, законы должны были быть «нарушены во всей их полноте»[390]. Это утверждение, конечно же, идеально соответствовало задачам Кортеса[391]. Настаивая, что основание новых городов в Мексике как ничто другое соответствовало интересам испанской короны, поскольку это был единственный способ установления справедливости и осуществления надлежащего управления[392], письмо опиралось на другой отрывок из третьей партиды, в котором с любым положением, в котором преобладают грубая сила и варварство, предлагалось бороться с помощью создания защищенной территории законности и местных привилегий[393]. Между тем тщательно спланированное представление с отставкой Кортеса и последующим его назначением на пост главного судьи и генерал-капитана – обоснованное в реляции необходимостью «установить мир и согласие между нами, чтобы хорошо управлять нашими делами»[394] – идеально соответствовало «праву народов» (ius gentium), изложенному в первой партиде. Это право определялось как универсальный закон, общий для всех народов и основанный на разуме, «без которого невозможны согласие и мир между людьми и благодаря которому все люди знают, что им принадлежит, и могут определять границы полей и селений»[395].

Юридический язык и тон реляции говорили о том, что это был не поспешный и тщеславный акт мятежа, а тщательно продуманное решение, необходимое для защиты интересов короны и общества в целом. Более того, это решение было основано не на гражданском праве, последнее слово по поводу которого принадлежало одним только монархам, но на универсальном «праве народов». В тексте особо подчеркивалась обязанность любого достойного вассала говорить правду, особенно монархам, – наблюдение, четко отсылающее к нормам второй партиды[396].

Реляция с ее виртуозным и юридически неопровержимым оправданием действий Кортеса была представлена в форме «правдивой» истории, специально отточенной для того, чтобы опровергать «ложь», которую Веласкес и его соратники нашептывали в королевские уши. Читая реляцию, монархи должны были понять, что все, что им до сих рассказывали о недавно открытых землях, «не является и не может быть правдой, потому что никто до сих пор не знал об этих вещах столько, сколько представлено в этом послании, где мы пишем и рассказываем вашим королевским высочествам, что произошло с самого начала открытия этих земель до их нынешнего положения»[397]. Решение основать город Вилья-Рика-де-ла-Вера-Крус не только не являлось актом мятежа, но и было вынужденной, но необходимой инициативой, чтобы положить конец великому злу. Оставив Кортеса на должности, монархи могли рассчитывать на группу бескорыстных вассалов, которые проявляли в служении Богу такое рвение, что были готовы рисковать всем своим имуществом и самой своей жизнью ради благородной идеи приведения коренных народов – которые, согласно этой логике, уже являлись номинальными вассалами короны – в лоно католической монархии.

Далее в реляции утверждалось, что Веласкес – в отличие от Кортеса и его группы лояльных подданных – давал все основания полагать, что виновен в одном из самых отвратительных пороков, который особенно рьяно осуждался в «Семи партидах», – алчности[398]. Явно отсылая к тексту первоисточника, письмо сообщало, что Веласкесом «больше двигала жадность, чем какая-либо другая страсть»[399]. Такое обвинение, которое могло привести к далеко идущим религиозным и юридическим выводам, использовалось для оправдания просьбы Кортеса ни при каких обстоятельствах не оказывать Веласкесу каких-либо новых милостей и не наделять его дополнительными полномочиями – а если это уже сделано, «их надлежит немедленно отозвать, потому что они могут сулить вашей царственной короне один только ущерб»[400].

Для понимания этой любопытной настойчивости нужно знать контекст. Когда Кортес основал город, он не знал, что 18 ноября 1518 г. Королевский совет Кастилии на своем заседании в Сарагосе предоставил Веласкесу новые полномочия на поиск земель. Кортесу об этом сообщили только в июне 1519 г., по возвращении в Вилья-Рика-де-ла-Вера-Крус после посещения близлежащих тотонакских городов Киауистлан и Семпоуаллан, где ему удалось дополнительно убедиться в глубокой неприязни местных жителей к мешика, что прибавило ему уверенности. Новость принес Франсиско де Соседо, прибывший с Кубы с подкреплением. Напряжение достигло максимума, когда был раскрыт новый заговор. Двух посланников (теперь называемых прокурадорами, то есть членами организованного должным образом городского совета), которым Кортес поручил сопровождать дары Монтесумы и реляцию монархам в Испанию, подговаривали сделать остановку на Кубе, чтобы сначала проконсультироваться с Веласкесом[401]. Кортес не мог позволить себе колебаться. Под его строгим контролем подозреваемые предстали перед военным трибуналом: кого-то повесили, кого-то бичевали, одному отрубили пальцы на ногах. Затем, чтобы положить конец дальнейшим пораженческим разговорам о возвращении на Кубу, Кортес приказал капитанам 9 из 12 стоявших на якоре кораблей посадить их на мель. Чтобы гарантировать их полную непригодность для плавания, все снасти, паруса, якоря и орудия были с них сняты, а корабельная древесина пошла на строительство домов в новом городе Вилья-Рика-де-ла-Вера-Крус[402]. Позже это поразительное решение будут сравнивать с переходом Цезаря через Рубикон; годы спустя личный адвокат Кортеса провозгласит это «самой выдающейся услугой, оказанной Богу с момента основания Рима»[403]. Нетрудно понять почему. Теперь перед Кортесом и его соратниками стоял простой выбор: «Завоевать эту землю или умереть»[404].

Кортес недолго готовился к походу на Теночтитлан. Экспедиция выступила в начале августа 1519 г. В ее состав входило около 300 испанцев[405], которых разделили на отряды по 50 человек под командованием Педро де Альварадо, Хуана Веласкеса де Леона, ловко переманенного на сторону Кортеса, Кристобаля де Олида, Алонсо де Авилы, Гонсало де Сандоваля и самого Кортеса. С ними было около 150 кубинских слуг и 800 тотонаков из Семпоуаллана – явный признак того, что политика Кортеса по поиску союзников приносила свои плоды. По дороге к расположенной неподалеку Халапе испанцы получили неприятное подтверждение того, насколько опасным стало их положение. До них дошли новости, что флотилия во главе с Алонсо Альваресом де Пинедой – старым знакомым Кортеса еще по Кубе, который во время своей предыдущей экспедиции видел устье Миссисипи, достигла Сан-Хуана-де-Улуа, привезя с собой сфабрикованные документы, которые предписывали Кортесу разделить новые территории с губернатором Ямайки Франсиско де Гараем[406]. Кортес снова проявил талант к решительным действиям: он вернулся на побережье с примерно сотней человек, арестовал нескольких посланцев и убедил остальных присоединиться к нему.

Наконец 16 августа они снова отправились в путь, постепенно поднимаясь мимо Коатепека, Сикочималько и Исуакана, где в панораме господствовала загадочная заснеженная вершина, которую они видели с побережья. В последующие дни их маршрут пролегал через внушительную горную гряду, ныне известную как Кофре-де-Пероте, где из-за сильного холода погибли несколько кубинцев. Затем они спустились на негостеприимную равнину, ландшафт которой определяли большое соленое озеро и еще одна заснеженная вершина, известная туземцам как Матлалкуейтл. На языке науатль это слово означает «та, которая носит нефритовую юбку» и связано с богиней, которая считается источником «живых вод» региона[407]. Затем они пошли на север, через Альтотонгу, Халасинго, Тесьютлан и Тлатлаукитепек, – решение, о котором они вскоре пожалели, так как в этом пустынном районе им пришлось столкнуться с нехваткой воды и еды[408]. Повернув к югу, они вошли в гористую местность, поднимающуюся к высокому перевалу. Преодолев его, они двинулись извилистой и, казалось, бесконечной тропой через сосновый лес. В конце концов лес уступил место красивой долине, раскинувшейся вдоль реки Апулько и ведущей к городку Саутла, в который они и прибыли 24 августа. «Мы… любовались красивым видом опрятного города, блестевшего белизной штукатурки – дворцами касика… и святилищами, – вспоминал позже один из рядовых членов экспедиции. – И вспомнили мы приветливые города нашей Испании и прозвали город "Белая крепость" [Castil-blanco], к тому же и несколько солдат-португальцев, что были с нами, сказали, что поселение это похоже на город Белая крепость [Каштелу-Бранку] в Португалии»{20}[409].

Касик Саутлы по имени Олинтекль был верен Монтесуме и принял испанцев с опаской. Когда Кортес спросил его, является ли он вассалом великого императора мешика, Олинтекль, казалось, был сбит с толку вопросом. Странно, что Кортес вообще мог усомниться в этом, ответил он: разве Монтесума не правитель всего мира[410]? Его, похоже, не трогали и настойчивые намеки Кортеса на то, что в его собственных интересах стать вассалом испанских монархов и немедленно отказаться от отвратительной практики приносить в жертву и есть людей. Олинтекль, который не моргнув глазом приносил в жертву 50 человек за один праздник, ясно дал понять, что ничего не будет делать без согласия Монтесумы, поскольку тот является величайшим государем на свете. Специально для Кортеса касик углубился в объяснения: у императора мешика было 30 главных вассалов, каждый из которых имел под своим командованием 100 000 воинов; его столица была самой защищенной и самой красивой в мире, где ежегодно приносили в жертву 20 000 человек[411]. Но когда дело дошло до выбора наилучшего маршрута к столице мешика, Олинтекль был менее откровенен. Когда он предложил испанцам идти через Чололлан (сейчас Чолула), предводитель семпоуальтеков из окружения Кортеса предупредил, что это, вероятно, ловушка. По его мнению, лучший маршрут, очевидно, пролегал через Тласкаллан (современная Тласкала). Однако даже если следовать совету Олинтекля, Тласкаллан лежал на пути к Чололлану, поэтому Кортес решил идти этой дорогой, вероятно оставив окончательный выбор на потом[412].

Хотя и описание любви Олинтекля к человеческим жертвоприношениям, и пугающая численность войск Монтесумы являются преувеличениями более поздних хронистов, Кортес тем не менее покинул Саутлу гораздо лучше информированным о господствующей в регионе силе. Он послал четырех вождей семпоуальтеков вперед своего основного отряда, чтобы оповестить правителей Тласкаллана о скором прибытии послов монархов Кастилии, которые готовы помочь им в их героическом сопротивлении тирану из Теночтитлана[413]. Двигаясь на юг по долине Апулько, Кортес достиг Истакамаститлана, где на него произвела большое впечатление горная крепость, окружавшая дом касика, не уступавшая «лучшим крепостям в сердце Испании, с могучими стенами, бойницами и подземельями»{21}[414]. Прождав там неделю, пока не вернутся посланцы, которые так и не появились, он снова двинулся дальше, поверив словам семпоуальтеков, уверявших его в своей дружбе с тласкальтеками. Это было ошибкой. Когда кастильцы подошли к Тласкаллану, они попали в засаду, устроенную крупным отрядом воинов с раскрашенными лицами, которые были вооружены мечами с обсидиановыми лезвиями; их оглушительные крики напугали некоторых испанцев[415]. Несмотря на то что противник сумел убить двух лошадей, он все же не мог противостоять испанской стали, артиллерии и оставшимся лошадям. Новая забота Кортеса, что Тласкаллан вместо союзника оказался врагом, в значительной степени рассеялась, когда посланники в конце концов снова появились, объяснив, что нападение устроили независимые племена отоми, не имеющие никакого отношения к Тласкаллану. Тласкальтеки, напротив, были очень рады испанцам и даже предлагали заплатить им за погибших лошадей[416].

Тласкаллан представлял собой густонаселенную область с цепочкой селений, где в сумме проживало приблизительно 120 000 человек, разделенных на несколько автономных государственных образований, которые добровольно объединились в военную федерацию, враждебную мешика. Эта вражда привела к экономической изоляции тласкальтеков: у них не было ни хлопка, ни драгоценных камней, ни золота. Самое досадное – несмотря на близость контролируемых мешика соляных озер, у них не было своей соли. Тем не менее они сумели отстоять независимость и гордились своей свободой. Более того, они были умелыми земледельцами и развили традицию консультативного управления, что дало Кортесу основание сравнить их общество со свободными республиками Венеции, Генуи и Пизы, «ибо тут нет одного господина над всеми. У них много правителей, и все обитают в этом городе»[417].

Кортесу пришлось подождать несколько недель, прежде чем он смог воспользоваться этими, казалось бы, благоприятными обстоятельствами. Посланники семпоуальтеков вскоре сообщили, что их рассказ о нападении отоми на самом деле был ложью, выдуманной тласкальтеками, чтобы заманить кастильцев в ловушку. Сами они едва спаслись от тласкальтеков, которые пытались откормить их, прежде чем принести в жертву и съесть[418]. Эти нерадостные факты подтвердились, когда в начале сентября новые нападения со стороны предполагаемых племен отоми, которых испанцы теперь подозревали в сговоре с тласкальтеками, вынудили Кортеса искать убежища на близлежащем холме Цомпачтепетль. В ответ он провел серию карательных вылазок, с большой жестокостью терроризируя окрестные города, но моральный дух его людей начал падать. Некоторые умерли либо от ранений, либо от болезней; многие другие были больны – и все голодали. Пока между испанцами нарастала напряженность, в середине сентября Кортеса посетила новая делегация от Монтесумы с известием, что император мешика решил стать вассалом монархов Кастилии и платить им дань при условии, что Кортес не пойдет в Теночтитлан. Посланники также сообщили, что Монтесума был бы рад принять Кортеса и его людей, но дорога полна опасностей, а в столице не хватает необходимых припасов. Монтесума беспокоился, как бы испанцы не натерпелись бед без надобности. Кроме того, эти посланники посоветовали Кортесу не доверять тласкальтекам, которые были неисправимыми предателями и готовили западню, чтобы убить всех испанцев[419].

И вновь усилия Монтесумы оказались контрпродуктивными. Судя по всему, послание, которое принесли императорские гонцы, еще больше воодушевило Кортеса. Своим недовольным последователям он заявил, что умереть за доброе дело лучше, чем жить в бесчестии. Кроме того, разве не ясно, что очевидные разногласия между мешика и тласкальтеками играли им на руку? Как он позже выразился в другом письме Карлу V, эта ситуация заставила его вспомнить евангельские слова, что всякое царство, разделившееся само в себе, опустеет: omne regnum in se ipsum divisum desolabitur, цитировал он по памяти на не самой лучшей латыни[420]. Его тактика приносила плоды: еще до отъезда посланников Монтесумы Кортеса удостоил визитом вождь тласкальтеков Шикотенкатль-младший. Он умолял конкистадора о прощении, призывая его понять, что тласкальтеки никогда не подчинялись власти какого-либо императора, предпочитая вместо этого терпеть «великие бедствия», такие как недостаток соли или хлопка. Однако теперь, если Кортес соизволит «принять нас в ваш союз», они с готовностью подчинятся испанским монархам. Хотя у них не было золота или серебра, они пришли предложить свою дружбу. После этого прибыли новые посланники, доставившие рабов, благовония, перья, индеек и лесные плоды, – эта сцена захватила воображение европейцев на долгие столетия[421].

Подозревал ли тут Кортес какой-то подвох или нет, он предпочитал держать свои планы при себе. Позже выяснилось, что, когда посланные им семпоуальтеки прибыли в Тласкаллан в конце августа, вожди тласкальтеков посовещались друг с другом, как это было у них заведено. Машишкатцин, правитель Окотелулко, выступал за то, чтобы принять предложение Кортеса о мире: его, что неудивительно, поддержали торговцы. Но это предложение противоречило интересам военачальников. Шикотенкатль-старший номинально правил совместно с Машишкатцином, но он был слаб и слеп и потому передал полномочия своему сыну, Шикотенкатлю-младшему, который решительно поддерживал военачальников в их стремлении бороться с испанцами. Был достигнут компромисс. Испанцев встретили с настороженным гостеприимством, однако любое формальное соглашение решено было отложить. Тем временем Шикотенкатль-младший спланировал серию согласованных атак с привлечением воинов из племени отоми. Если бы эти атаки оказались успешными, тласкальтеки отметили бы победу традиционными жертвоприношениями и роскошными банкетами. В противном случае они могли бы свалить всю вину на отоми и вернуться к первоначальному предложению Машишкатцина – что в конечном итоге и произошло[422].

Кортес сохранял хладнокровие перед лицом всех этих махинаций – по крайней мере, так он утверждал в своей второй реляции Карлу V, на которую опирались почти все историки. В ней Кортес предстает хладнокровным обладателем поистине незаурядной дальновидности, которая позволила ему мастерски разыграть сценарий «разделяй и властвуй»: он был любезен и великодушен по отношению к Шикотенкатлю-младшему, при этом делая так, чтобы лидер тласкальтеков находился в курсе его тесных связей с посланниками Монтесумы, теперь называвшими себя вассалами кастильских монархов, которые все еще оставались при нем. Кортес подчеркнуто дождался ответа Монтесумы, прежде чем принять приглашение посетить Тласкаллан. Когда послание от императора мешика все же пришло, его уже по традиции сопровождали почтительные дары. Как заметил все тот же наблюдательный рядовой член экспедиции, это были «изящные золотые вещи, ценностью в 3000 песо» и двести штук «замечательных накидок, сделанных из перьев» – а сами послы вновь предупредили испанцев о коварстве тласкальтеков[423]. Это лишь усилило царившую в Тласкаллане напряженность: на следующий день, в попытке перебить дары Монтесумы, группа тамошней элиты, включая Машишкатцина и Шикотенкатля-старшего, лично явилась к Кортесу, чтобы подтвердить приглашение и преподнести испанцам подарки в виде золотых изделий и камней. Кортес тепло принял их и даже сошел с лошади, чтобы обнять Шикотенкатля-старшего, а потом торжественно произнес сложную и, без сомнения, тщательно спланированную речь, в которой поклялся защищать свободу Тласкаллана. 18 сентября 1519 г. испанцев, которых, как ни удивительно, все еще сопровождали послы Монтесумы, приветствовали в городе, где в их честь были устроены пышные торжества[424].

Кортес и его люди пробыли в Тласкаллане около трех недель. Это была ценная передышка, позволившая им отдохнуть и собраться с необходимыми им силами, но также и давшая Кортесу шанс заключить, как оказалось, самый важный и прочный из всех его союзов. Он был основан – по крайней мере, так это описывали позднее – на крепкой дружбе между Кортесом и двумя более пожилыми вождями, Машишкатцином и Шикотенкатлем-старшим. Больше того, Кортес производит в этой истории впечатление человека слова: он искренне настаивал, что пришел защитить их свободу, и твердой рукой обуздывал свои войска, если они угрожали спокойствию местных жителей. Эта дружба еще более укрепилась, когда одну из дочерей Шикотенкатля, ставшую доньей Марией Луизой, выдали замуж за Педро де Альварадо, а дочь Машишкатцина по имени донья Эльвира – за Хуана Веласкеса де Леона[425].

Что характерно, Кортес не хотел поощрять подобные союзы, пока тласкальтеки не представили убедительные доказательства того, что они готовы стать настоящими христианами. Тем не менее нет никаких сомнений в том, что город произвел на испанцев положительное впечатление. Даже отсутствие хлопка не помешало тласкальтекам изготавливать красивую одежду из волокон хенекена. Другие детали были более тревожными. Среди тех, кто приветствовал Кортеса по прибытии, оказалось и несколько жрецов. На первый взгляд они были похожи на остальных представителей этой профессии, с которыми испанцы встречались в своем путешествии: у них были длинные растрепанные космы с запутавшимися в них корками крови – явным свидетельством практики человеческих жертвоприношений, а их ногти были грязными и до неприличия отросшими[426]. Между тем присутствие послов Монтесумы, которых Кортес упорно старался удержать при себе, было постоянным источником напряженности. Теперь посланцы мешика убеждали Кортеса как можно скорее покинуть Тласкаллан и направиться в Чололлан, где на них не смогут напасть, поскольку правители этого города были союзниками Монтесумы. Тласкальтеки, со своей стороны, были заняты тем, что советовали Кортесу избегать Чололлана и продолжать марш на Теночтитлан через Уэшотцинго, соседний город, с которым они состояли в дружественных отношениях. Кортес пошел на один из характерных для него компромиссов: он решил двигаться через Чололлан, как того хотел Монтесума, но взял с собой воинов-тласкальтеков. Тем временем Педро де Альварадо и Бернардино Васкес де Тапиа отправились прямо в Теночтитлан, чтобы попытаться подготовить Монтесуму к прибытию экспедиции[427].

Однако один туземный источник подает кажущуюся невозмутимость Кортеса в совершенно ином свете. Этот текст был написан одним из сыновей Куаупопокацина, знатного мешика, которого Монтесума послал на побережье, как только узнал о прибытии испанцев. Еще юношей этот сын стал очевидцем главных событий, развернувшихся в Теночтитлане после прибытия испанцев. Как ни удивительно, он утверждал, что его отец «вел, направлял и защищал» кастильцев на всех этапах их пути в великий город ацтеков. Позже он обратился в христианство и взял себе имя Дон Хуан де Гусман Ицтлолинки: его рассказ, написанный на ренессансной латыни, которую он выучил у своих францисканских учителей в 1530-е гг., отчасти составил основу петиции, направленной Карлу V, чтобы положить конец жестокому обращению испанских поселенцев с коренными жителями.

Рассказ Ицтлолинки, который в этом вопросе явно не был беспристрастен, игнорировался историками именно потому, что противоречил большинству других версий. Тем не менее его описание Монтесумы во многих отношениях кажется гораздо более реалистичным, чем тиражируемые европейцами истории, описывающие его как напуганного и нерешительного государя, находящегося в плену своих суеверий и предчувствий, а также убежденного, что кастильцы являются сверхъестественными существами. Вместо этого Ицтлолинки утверждает, что Монтесума проделал с кастильцами именно то, что последние делали со всеми коренными народами, с которыми они сталкивались, – поместил их в понятный для себя контекст. Он называл испанцев «каштильтеками», от слова «кастильский», которое на языке науатль звучало как «каштиллан», что делало их как бы альтепетлем – «этническим государством»[428] – с Кортесом в роли тлатоани.

Ицтлолинки описывал Монтесуму как умного, прагматичного и очень сдержанного человека, стремящегося наладить канал связи с «каштильтеками» и узнать о них как можно больше. Даже близко не являясь таким мастером realpolitik, каким он себя мнил, Кортес в этом рассказе представлен как легковерный простак, наивно доверившийся обещаниям посредников-семпоуальтеков, которые вовсе не организовывали для испанцев дружеский прием в Тласкаллане, а вместо этого заманили их в ловушку. Все это играло на руку Монтесуме, поскольку он лишь выигрывал от ожесточенных столкновений между «каштильтеками» и тласкальтеками. Как и Кортес, Монтесума руководствовался стратегией «разделяй и властвуй». Хотя император мешика явно не ожидал, что это столкновение приведет к союзу «каштильтеков» и тласкальтеков, все равно маловероятно, что, обладая немалой военной мощью, он был чрезмерно обеспокоен таким результатом[429].

Выступив из Тласкаллана 10 октября[430], кастильцы уже на следующий день достигли Чололлана. Приняли их якобы хорошо. «Вышла мне навстречу большая толпа с дудками и барабанами», – писал Кортес[431]. Как и в Тласкаллане, он был восхищен городом: «Он прекраснее любого, что можно найти в Испании». Чололлан располагался на плодородной равнине, а его центр состоял из примерно 20 000 зданий, не считая обширных пригородов; тут и там виднелись башни, которые венчали многие храмы. Поднявшись на одну из них, Кортес насчитал «четыреста тридцать с чем-то башен». Чололлан был самостоятельным городом, никому не подчинялся и управлял своими делами точно так же, как Тласкаллан; однако чолольтеки одевались более изысканно. Короче говоря, это был лучший город, который доселе попадался испанцам[432].

В рассказе Кортеса о Чололлане некоторого внимания заслуживают слова, которые он подбирал. То, что выше переведено как «барабаны», Кортес называет «атабалами»: это мавританский ударный инструмент, используемый берберами Северной Африки. Точно так же, описывая изысканные моды чолольтеков, он отмечает, что хорошо одетые среди них носили «бурнусы» – то есть шерстяные тулупы, используемыми берберскими пастухами. Еще показательнее другое: то, что я тут называю «храмами», Кортес постоянно обозначает словом «мечети». Совершенно ясно, что в сознании Кортеса и его соратников существовала неразрывная связь между Реконкистой и Конкистой, то есть покорением Нового Света, и Кортес был полон решимости в полной мере использовать эту связь в своей попытке завоевать благосклонность монарха в тот момент, когда он все еще понятия не имел, была ли успешной миссия его посланников, снабженных богатыми дарами Монтесумы и письмом якобы от нового городского совета. Кортес заверял Карла, который, как он теперь знал (и воспринимал это как руку Провидения), уже был избран императором Священной Римской империи, что жители Чололлана с готовностью стали и остаются «весьма послушными подданными Вашего Величества и с готовностью исполняют то, что я от вашего королевского имени говорю и требую, и надеюсь, таковыми они будут и впредь»[433]. Однако в отчете Кортеса имелись некоторые вопиющие умолчания. Событиям в Чололлане суждено было стать одним из самых неприятных его воспоминаний – настолько, что он предпочитал как можно реже упоминать о них на письме.

Городом правили два человека: Тлакиач («властелин здесь и сейчас») и Тлачиак («властелин мира под землей»), которые жили в домах, примыкающих к храму Кецалькоатля[434]. Несмотря на музыкальное сопровождение, ни один из правителей, в отличие от того, что было в Тласкаллане, не вышел поприветствовать испанцев. Еду им давали неохотно, а если и давали – то слишком мало; спустя пару дней ее не стало вовсе и им были доступны только дрова и вода. Кроме того, испанцы видели, что туземцы готовят на крышах камни, чтобы метать их в противника, и что улицы перегорожены завалами, чтобы затруднить отход из города. В Чололлане явно происходило все то, о чем предупреждали тласкальтеки.

С помощью верной Марины Кортес решил допросить группу местных жрецов. Вырисовывалась тревожная картина. Жрецы утверждали, что такие меры предосторожности были приняты, потому что Монтесума казался неспособным прийти к определенному решению. Сегодня он планировал мирный прием, а на следующий день думал об убийстве испанцев. Все вроде бы указывало на то, что предупреждения тласкальтеков были вполне оправданны: чолольтеки, видимо, зависели от Монтесумы и кастильцы оказались в большой опасности. Согласно более поздним испанским источникам, Кортес посоветовался со своими капитанами. Некоторые предлагали быстрое отступление к Тласкаллану, другие ратовали за возобновление движения на Теночтитлан через якобы более дружелюбный город Уэшотцинго. Однако вариант, который получил наибольшую поддержку, в том числе и основной массы тласкальтекских воинов, сопровождавших Кортеса, заключался в упреждающем нападении на чолольтеков[435].

Кортес передал правителям города, что принял решение немедленно отправиться в Теночтитлан и хочет попрощаться с ними во дворе храма Кецалькоатля. Когда они собрались там, испанцы закрыли ворота во двор и Кортес объявил, что знает об их измене – преступлении, которое карается смертью[436]. Это положило начало безумной «резне, убийствам и избиению людей» по всему городу. Насилие не стихало в течение двух дней; все вожди чолольтеков были перебиты[437]. По общему мнению, союзники Кортеса, семпоуальтеки и тласкальтеки, упивались возможностью расправиться со своими врагами чолольтеками: они методично разграбили город, захватив в процессе множество пленников, чтобы затем принести их в жертву в Тласкаллане[438].

Разграбление Чололлана стало одним из самых противоречивых эпизодов в истории испанского завоевания – во многом благодаря устрашающему описанию событий, составленному Бартоломе де Лас Касасом десятилетия спустя в попытке шокировать испанский двор. Кортес, по версии Лас Касаса, был новым Иродом: прямо в ходе резни он весело пел популярную балладу о Нероне, беззаботно наслаждавшемся криками стариков и детей, пока горел Рим[439]. Это обличение Кортеса, оказавшее огромное влияние на его репутацию, однако, не следует воспринимать в изоляции от мнений подавляющего большинства очевидцев, которые сожалели о непреднамеренных эксцессах, но тем не менее считали, что этот эпизод представлял собой «подходящее наказание», которое вселило такой страх, что чолольтеки с тех пор «не решались на подобную измену»[440].

Сам Кортес утверждал, что использовал резню для запугивания послов Монтесумы, сообщив им, что знает, что за предательством чолольтеков стоял сам правитель Теночтитлана. В результате, заявил он послам, он едва ли сможет отправиться в Теночтитлан с мирными намерениями – именно такой ответ он поручил им недвусмысленно передать их господину. Отбыв, послы вернулись к Кортесу в течение недели, доставив десять золотых блюд, 1500 хлопковых плащей и большое количество хорошей еды: это был жест доброй воли со стороны Монтесумы, который, как они сказали Кортесу, глубоко сожалел об инциденте, но тем не менее настаивал на том, что он не имеет к нему никакого отношения. Кроме того, Монтесума предложил прислать все, что может понадобиться конкистадорам, при условии что они не пойдут в Теночтитлан: провизия, как объяснили послы, заканчивается и Монтесума, к сожалению, не сможет принять их так, как они того заслуживают. На это Кортес с расчетливой невозмутимостью ответил, что он обязан составить отчет о Теночтитлане для императора Священной Римской империи и поэтому у него нет выбора, кроме как продолжить поход[441].

Опять же, все это мы знаем из более поздних сочинений. Ицтлолинки утверждал, что Кортес и его капитаны на самом деле гораздо больше боялись Монтесумы, чем он их, и что, вовсе не пытаясь их отговорить, самоуверенный тлатоани заманивал испанцев в столицу. Это звучит довольно здраво, если учесть, что между Тласкалланом и Теночтитланом имелись некоторые любопытные сходства. Оба они представляли собой союзы неравноправных партнеров, причем партнерами Тласкаллана являлись Уэшотцинго и Чололлан. Первый с радостью присоединился к тласкальтекам, устроив вместе с ними череду кровопролитных засад на испанцев, о которых говорилось выше, но чолольтеки не так давно вышли из союза и добровольно присягнули Теночтитлану. Таким образом, решение идти к Чололлану, сделав ненужный крюк, вместо того чтобы двигаться через Уэшотцинго, может быть объяснено тактикой тласкальтеков, проверявших на прочность свой новый союз с кастильцами и попутно покаравших чолольтеков за их нелояльность. Монтесума был только рад использовать их намерения в своих целях, но эта версия также проливает свет на жестокость произошедшего в Чололлане[442].

Экспедиция снова продолжила свой путь в начале ноября 1519 г. Дорога к Теночтитлану пролегала через высокий горный хребет, над которым возвышались два пика удивительной красоты: вулканы Истаксиуатль («белая женщина») и Попокатепетль («дымящаяся гора»). Это был не самый очевидный маршрут. Наиболее прямой – тот, который станет главной дорогой из Мехико в Веракрус (как вскоре станут называть Вилья-Рика), – шел вдоль реки Атояк, протекавшей к северу от Истаксиуатля, от Уэшотцинго до окраин Чалько; другие, более длинные маршруты шли в сторону долины Анауак севернее, от озера Апан и через Отумбу, и к югу от Попокатепетля (дорога, по которой уже прошли Педро де Альварадо и Бернардино Васкес де Тапиа, испанские эмиссары, которых Кортес послал вперед себя). Однако сам Кортес не выбрал ни один из этих маршрутов; согласно сведениям, полученным от жрецов в Чололлане, мешика, вероятнее всего, уже перекрыли их. Дорога, на которой он остановил свой выбор, была гораздо более сложной: она поднималась к расположенному между двумя огромными вулканами перевалу, ныне известному как Пасо-де-Кортес («Перевал Кортеса»). Небольшая группа была отправлена вперед с задачей вызнать «тайну» Попокатепетля, который грозно дымил и выбрасывал раскаленные камни. Сильные метели и крайний холод заставили ее членов повернуть назад, но им все же удалось разглядеть с высоты поразительное озеро, к которому, казалось, льнули города долины Анауак, с огромным Теночтитланом на острове посередине него. «[Разведчики вернулись] очень радостные, что обнаружили столь удобную дорогу, и одному Богу известно, как обрадовался этому я», – писал позже Кортес Карлу V[443].

Не доходя до седловины, южнее Кальпана, испанцев встретили представители города Уэшотцинго. Они предостерегали Кортеса от похода на Теночтитлан, но, видя его решимость, посоветовали ему, едва дорога разделится сразу после перевала, выбрать труднопроходимый, а не легкий путь: по их словам, мешика не упустят возможность подготовить на легком засаду[444]. По мере продвижения экспедиции погода начала портиться – в противном случае испанцы наверняка бы оставили описание видов с седловины, поистине захватывающих в ясный день; вскоре пошел снег. Пройдя по опасной и заваленной деревьями тропе, они переночевали в селении Уэуэкалько, а когда погода улучшилась, начали спуск в плодородную область ближе к городу Чалько. По пути их встретила еще одна группа посланников от Монтесумы, в том числе знатный человек, который, судя по рассказам, попытался выдать себя за самого правителя мешика, самонадеянно вообразив, что испанцы вернутся на побережье сразу после того, как встретятся с ним. Но, как гласит легенда, кастильцы не попались на эту уловку. «За кого вы нас держите? – воскликнул Кортес, по версии более позднего туземного источника. – Вы не можете насмехаться над нами, выставлять нас дураками, льстить нам, быть нашими глазами, обманывать нас, отводить наш взгляд, заставить нас повернуть вспять, уничтожить нас, ослепить нас или пустить пыль нам в глаза». Его несгибаемая решимость явно хорошо запомнилась ацтекам[445].

На следующий день в городе Амекамека, где их хорошо приняли, накормили и преподнесли в подарок золото и сорок рабынь[446], Кортес выслушал различные жалобы на присылаемых Монтесумой сборщиков налогов и заверил жителей, что готов помочь им в борьбе против такого невыносимого притеснения[447]. Испанцы встречали один мексиканский город за другим, каждый красивее предыдущего, а их поход то и дело прерывали делегации от Монтесумы, приносившие все новые дары, что легко было интерпретировать как все более отчаянные попытки отговорить их от похода на Теночтитлан[448]. Прием, который им оказали в Истапаллапане (ныне Истапалапа), дома которого, по словам Кортеса, «могут соперничать с лучшими зданиями Испании как по величине, так и по отделке, по красоте каменной кладки и по плотницкой работе», выдался особенно роскошным. Покои, где их разместили, были великолепны: потолки там были из ценных пород дерева, а дворики прикрывались сверху хлопковыми балдахинами. Все это утопало в благоухающих садах с экзотическими птицами и изобилующими рыбой прудами[449].

8 ноября экспедиции предстоял последний участок пути по главной дамбе в направлении Теночтитлана. Из Истапаллапана они двинулись на запад к полуострову Кульуакан, после чего вышли на главную дорогу, идущую с юга на север в столицу из Койоуакана (современный Койоакан). В реляции Карлу V Кортес не упомянул названия этого города, который он позже изберет в качестве места своего погребения, но описал его «превосходные здания и башни, особенно же хороши дома правителей и знатных особ, а также их мечети и молельни, где находятся идолы»[450]. При приближении к столице Кортес выстроил своих людей в процессию, а сам принял величественный вид, достойный магната эпохи Возрождения. Десятилетия спустя некоторые представители ацтекской знати вспоминали всадников в доспехах, пехотинцев с мечами наголо и сверкающими на солнце копьями, арбалетчиков с колчанами, аркебузиров, шлемы с плюмажами, знаменосцев и тысячи одетых и раскрашенных для битвы воинов союзных племен, тянущих пушки на деревянных телегах. Особенное восхищение и удивление у туземцев вызвали лошади и собаки[451]. Но казавшиеся невозмутимыми «каштильтеки» были на самом деле поражены еще сильнее. То, что открывалось их взорам, не было похоже ни на что, что они когда-либо видели.

По размеру, включая и площадь, и плотность населения, с Теночтитланом не мог сравниться ни один город Западной Европы. Двигаясь по ведущей в город дамбе, кастильцы были ошарашены видом десятков тысяч каноэ – некоторые, похожие на огромные баржи, вмещали до 60 человек, – которые усеивали огромное озеро, неизбежно заставляя воспринимать Теночтитлан как «вторую Венецию», а то и «великую Венецию» или «богатую Венецию»[452]. Углубляясь в город, испанцы были ошарашены красотой множества его башен, «лепных, резных и великолепно увенчанных зубцами, украшенных яркими изображениями животных и изваянными в камне картинами», которые, как показалось одному очевидцу, напоминали «заколдованные замки» из рыцарских романов: «захватывающая дух высота, на которую нельзя было взглянуть без восхищения!»[453].

Частично это очарование передает то, что называют «одной из самых красивых карт в истории картографии»[454]. Это план Теночтитлана, приложенный к латинскому изданию второй реляции Кортеса Карлу V, вышедшему в Нюрнберге в 1524 г. Созданный на основе эскиза, который Кортес, видимо, использовал в качестве иллюстрации к своему посланию (которое и само было роскошно напечатано в Севилье в 1522 г.), прекрасный в своей подробности «нюрнбергский план», как его стали называть, позволяет нам почувствовать упоение, которое вести от Кортеса вызвали в Европе[455].

В конце дамбы, в месте под названием Акачинанко, Кортеса и его людей ожидала группа великолепно одетых знатных горожан, которые сопроводили испанцев в Теночтитлан, где они наконец встретились лицом к лицу с могучим владыкой, от которого теперь зависели их жизни. Знатные носильщики принесли Монтесуму в паланкине с балдахином из зеленых перьев, украшенным нефритами и красиво отделанным золотой и серебряной вышивкой[456]. Когда правитель вышел из паланкина, Кортес спешился, желая обняться «по-испански», но стража его остановила[457]. Далее последовал обмен формальностями: Кортес преподнес Монтесуме ожерелье из жемчуга, тлатоани в ответ подарил золотое[458]. Испанцы были одновременно потрясены и обеспокоены своим новым положением. Они восхищались великолепием экзотического головного убора царственного владыки города, но синяя фигурка колибри, продетая через его нижнюю губу, его массивные серьги и бирюзовое украшение для носа, а также одетые на знатных воинах костюмы ягуаров не соответствовали их представлениям об изысканном[459]. Им нравились бесчисленные каноэ, подплывшие к краю озера, чтобы встретить их, и то, как «сверху и снизу, с улиц, с плоских крыш, балконов, лодок и плотов впились… [в них] тысячи тысяч глаз мужчин, женщин и детей» – картина, которую несколько десятилетий спустя рядовой член экспедиции вспоминал, «как будто она происходила лишь вчера»[460]. И все же кастильцы не могли не осознавать, в какое безнадежно уязвимое положение они невольно поставили сами себя. Да, Теночтитлан был красивым городом, но он также был отлично приспособлен для обороны: различные участки дамбы разделялись съемными мостами из деревянных балок. Эти разрывы использовали в основном для того, чтобы каноэ могли проплывать из одной части озера в другую, однако их оборонительный потенциал также был очевиден. К тому же в случае любого обострения ситуации испанцы оказались бы в подавляющем меньшинстве. В истории едва ли можно найти много примеров до такой степени смешанных эмоций, вызванных беспрецедентной встречей непохожих людей.

Глава 8

Теночтитлан

На протяжении зимы, пока испанцы обживались в Теночтитлане, эти смешанные эмоции только становились глубже. Их восхищение городом нарастало по мере того, как они узнавали его лучше. Мало где в мире природное окружение было столь же благоприятным, как в Теночтитлане. Расположенный на острове у берега огромного озера, лежащего посреди широкой долины, город был окружен великолепными горами и вулканами, покрытыми снегом. Воздух был чистым, погода умеренной, цвета яркими, а ароматы завораживающими; время пролетало чередой солнечных дней. Радушный прием Монтесумы успокоил Кортеса и его людей, которых разместили в великолепном дворце отца Монтесумы, Ашаякатля, – настоящем «чуде для глаз», как выразился один из рядовых членов экспедиции. В здании было «бесчисленное количество комнат, вестибюлей, роскошных залов, больших валиков, обтянутых тонкой тканью, подушек из кожи и конопли, отличного постельного белья, белых меховых мантий, деревянных сидений превосходной работы». Даже учтивость слуг «была достойна великого государя»[461].

И все же испанцам было не по себе. Что-то тревожило их в отчужденном отношении соратников Монтесумы – Тотокиуацина, правителя Тлакопана, Какамы, правителя Тескоко, и Ицкуауцина, правителя Тлателолько. Ни один из них не встретил кастильцев с таким почтением, как Монтесума; более того, проводники из числа мешика рассказали конкистадорам о сложившемся у этих влиятельных господ мнении, которое, казалось, было хорошо известно среди ацтеков, что единственный способ справиться с незваными гостями – это прикончить их. Подобное отношение то и дело напоминало о себе, в частности, барабанным боем, раздававшимся с вершины круглого храма Кецалькоатля и сигнализировавшим о совершении человеческих жертвоприношений.

Эта характерная для испанцев смесь восхищения и ужаса буквально пропитывает все тексты участников событий. Посещение рынка в расположенном на севере того же острова Тлателолько оставило Кортеса в восторге. Сам он считал, что по размерам этот рынок вдвое больше главной площади Саламанки, а многие из его товарищей – некоторые из которых поездили по Европе и даже бывали в Константинополе – не видали ничего подобного[462]. Рынок был очень хорошо организован и состоял из четко разделенных секций для обмена бесконечным ассортиментом товаров от драгоценных металлов, одежды и керамики до белил и циновок. На нем были представлены самые разные торговцы – от мясников, рыбников и бакалейщиков до цирюльников, кожевников и продавцов красок. Кортес посвятил подробному описанию этого места несколько длинных абзацев своей реляции Карлу V, восхищенно заключив, что «торгуют там всеми товарами, какими та земля богата… и кроме того, о чем я рассказал, там столько всего и такого отменного качества, что, опасаясь наскучить и не надеясь все вспомнить и даже не зная, как назвать, на сем описание заканчиваю»[463].

Кроме того, испанцы посетили главный храм с постоянным штатом жрецов, ушные мочки которых были изуродованы множеством ритуальных проколов, а в длинных спутанных волосах сохли сгустки человеческой крови. Кортес и его капитаны взошли по крутой лестнице, которая поднималась от вделанного в каменный пол диска с рельефным изображением расчлененной богини луны Койолшауки, сестры Уицилопочтли, – на этот диск с вершины пирамиды сбрасывали тела жертв[464]. Оказавшись наверху, кастильцы увидели странную полулежащую фигуру человекоподобного чак-мооля, опирающегося на локоть и держащего куаушикалли – каменную чашу, в которую помещали сердца принесенных в жертву. Все это резко контрастировало с потрясающими видами на город, в том числе на, возможно, самый большой зверинец на планете. Чуть дальше, прямо перед святилищами, стоял течкатль – зеленый камень для казни, над которым возвышались статуи Уицилопочтли и Тескатлипока, обмазанные человеческой кровью и окруженные жаровнями, в которых лежали еще теплые сердца людей, принесенных в жертву ранее в тот же день[465]. В возмущении Кортес обратился к тлатоани с заранее продуманными упреками. «Не понимаю, – якобы сказал он Монтесуме, – как вы, столь славный и мудрый великий сеньор, не убедились до сих пор, что все эти ваши идолы – злые духи, именуемые детьми дьявола». Его предложение заменить их крестом и изображением Девы Марии не встретило той дружелюбной реакции, которую он наблюдал на Юкатане. Монтесума был разъярен. Нехарактерная для него покладистость, которую, по словам Берналя Диаса дель Кастильо, продемонстрировал немедленно извинившийся Кортес, являлась красноречивым свидетельством испытываемого испанцами страха и осознания ими своей беззащитности[466].

Такие переживания демонстративно не упоминались в отчете Кортеса о Теночтитлане, подготовленном для Карла V. Зато Кортес рассказал в нем о своем поразительном диалоге с правителем мешика. Вечером в день прибытия испанцев Монтесума якобы сказал своему гостю, что мешика изначально пришли в долину Анауак как чужеземцы под предводительством вождя, который привел их туда, где будет воздвигнут Теночтитлан, а затем вернулся на родину. Когда несколько лет спустя тот вождь возвратился, мешика отказались последовать за ним, поскольку успели полюбить это место и вступить в браки с его коренными жителями. Однако, как объяснил Монтесума, «мы всегда знали, что его [отвергнутого вождя] потомки придут покорить эту землю и сделать нас своими подданными». Поскольку Кортес и его товарищи пришли «со стороны, откуда восходит солнце» и подробно рассказывали «о том великом владыке или короле, что вас сюда послал, то мы твердо убеждены и верим, что он-то и есть наш исконный господин». По всем этим причинам, сказал Монтесума, «мы вам будем подчиняться и считать вас наместником того великого государя». Монтесума уверил Кортеса, что тот волен требовать все, что захочет: «Все будет исполнено и сделано; все, чем мы владеем, существует лишь для того, чтобы вы этим располагали»[467].

Это, конечно, невероятная история, с какой стороны на нее ни посмотри. С самого начала ей была дана емкая характеристика, которой она заслуживала: «скорее басня, выдуманная хитроумным, мудрым и искусным капитаном в своих целях», как метко заметил хронист Гонсало Фернандес де Овьедо[468]. Тем не менее важно принимать во внимание контекст, в котором ее записал Кортес. Хотя он уже знал, что Карл избран императором Священной Римской империи, он все еще не был в курсе, какое решение было принято, если вообще принято, при испанском дворе относительно его просьбы задним числом признать законным его мятеж против губернатора Кубы. Неудивительно, что он решил придать своей реляции преимущественно «имперскую» тональность, представив предложение Монтесумы так, чтобы оно подкрепляло юридическое обоснование его разрыва с Веласкесом, изложенное в предыдущем письме[469]. Проще говоря, главная цель Кортеса заключалась не в том, чтобы рассказать о реальном положении дел в Теночтитлане, которое наблюдали он и его сторонники, а в том, чтобы представить Карла V как законного суверена этой огромной новой территории и убедить его, что его кастильские подданные просто пытались вернуть то, что уже по праву принадлежало императору Священной Римской империи.

Кроме того, версия Кортеса не является вымыслом от начала и до конца. Несомненно, что с самой первой встречи поведение Монтесумы выходило далеко за рамки традиционно вежливого гостеприимства ацтеков: временами он действительно вел себя до странности почтительно. Кортес хитроумно представил резню в Чололлане как прискорбное следствие провокаций Монтесумы, и это явно привело государя мешика в некоторое замешательство. Далее, любой информированный очевидец не преминул бы увидеть сверхъестественное совпадение в том, что испанцы прибыли в первый год тростника, год бога Кецалькоатля, а вошли в столицу в первый день ветра, глиф которого изображал того же бога в виде вихря и в который, как полагали многие, колдуны могли терроризировать людей в ночи[470]. Да, в тот момент практически никто не упоминал имени Кецалькоатля, а эти совпадения во многом являются позднейшими украшательствами, добавленными более поздними авторами. Тем не менее глубокое беспокойство, связанное с присутствием испанцев в столице, действительно ощущалось. Как спустя несколько десятилетий утверждали непосредственные очевидцы тех событий в беседах с братом Бернардино де Саагуном, «все пришло в движение, понеслось в разные стороны». По городу распространилось ужасное предчувствие, «словно бы не хватало воздуха; это было так, как если на какое-то время оцепенеть, как если съесть [галлюциногенных] грибов, как если увидеть что-то неизведанное». По мере того как жителями овладевал страх, «начало казаться, будто все проглотили свои сердца. Еще до наступления темноты везде воцарялся ужас, в воздухе повисала тревога, все были сбиты с толку»[471].

В середине ноября, примерно через неделю после своего входа в город, Кортес в полной мере воспользовался настроением Монтесумы, когда получил известие, что Куаупопокацин, правитель Наутлы, города к северу от Вилья-Рика-де-ла-Вера-Крус, был вовлечен в ссору с местными тотонаками после того, как потребовал с них дань. В ходе развернувшейся из-за этого битвы, в которой приняла участие и группа испанцев, защищавших своих союзников-тотонаков, был убит один из офицеров Кортеса и шестеро его подчиненных. Одного из них пленили и принесли в жертву, а его голову отослали Монтесуме в качестве трофея. Возмущенный Кортес сразу же потребовал у правителя аудиенции, взяв с собой большую часть своих старших капитанов и сообразительную Марину, через которую и выразил свое недовольство Монтесуме. Напомнив тлатоани, что именно его вмешательство в события в Чололлане привело к трагической бойне, Кортес затем согласился простить Монтесуму при условии, что тот без малейшего сопротивления проследует в покои испанцев во дворце Ашаякатля – тем самым фактически сдавшись в плен. «Но, не скрою, – воскликнул Кортес, – если вы сейчас поднимете шум, то вас немедленно убьют, и для сего я взял с собой этих моих капитанов»[472].

Если верить этому рассказу, Кортес поставил правителя ацтеков в безвыходное положение. Перспектива быть убитым капитанами Кортеса была ненамного лучше альтернативы. «Моя персона, – объяснил Монтесума Кортесу, – не из тех, кого можно заключить в тюрьму. Даже если бы я согласился на такое, мои люди вряд ли стерпели бы это»[473]. Настаивая на том, что он не имеет никакого отношения к конфликту в Наутле, Монтесума приказал группе чиновников провести подробное расследование, а затем наказать виновных. Кортес согласился на это при условии, что трое из его людей – Андрес де Тапиа, Алонсо Агиляр и Педро Гутьеррес де Вальделомар – тоже примут в нем участие[474]. В ответ на заявление Монтесумы, что «его персона» не может быть заключена в тюрьму, Кортес напомнил ему, что теперь он подданный гораздо более важного государя, императора Священной Римской империи. По мере того как обмен репликами перерастал в торг, капитаны Кортеса начали терять самообладание, и Хуан Веласкес де Леон стал упрекать Кортеса в пустословии: «Или он сейчас же последует за нами добровольно, или мы его прикончим!» – воскликнул он, как вспоминал Берналь Диас дель Кастильо, «громким и страшным голосом». Монтесума, по понятным причинам встревоженный гневными репликами, смысла которых он не понимал, повернулся к Марине, которая с присущими ей сообразительностью и изяществом посоветовала тлатоани «не перечить Кортесу и согласиться на его предложение, тем более что там ждет его почет и покой, здесь же, в случае отказа, угрожает неминуемая смерть». После того как испанцы не приняли отчаянное предложение Монтесумы отдать в заложники сына и дочь, он наконец согласился пойти с ними добровольно. Своим страже и свите он объяснил, что принял такое необычное решение после того, как помолился самому Уицилопочтли, который открыл ему в видении, что ему не повредит провести некоторое время в компании непостижимых гостей[475]. Похоже, это убедило по крайней мере его придворных, часть из которых затем видели несущими Монтесуму в паланкине во дворец Ашаякатля[476].

Вряд ли можно вообразить что-то поразительнее этого триумфа Кортеса. Помимо усиливающихся растерянности и испуга среди мешика, которые, как спустя десятилетия сообщали Саагуну некоторые очевидцы из числа туземцев, чувствовали, «как будто все потеряли храбрость… все сбились в испуганные, трепещущие и ошеломленные кучки людей»[477], – он также укрепил убежденность Кортеса в том, что он оказывает большую услугу не только Богу и своему королю, но и самим ацтекам. Как вскоре объяснит это Карлу V сам завоеватель Мексики, он, подобно новому Моисею, вывел ацтеков из бесовской пустыни их язычества, где они так долго скитались, в землю обетованную, открывшуюся им с принятием христианской веры и подчинением императору Священной Римской империи. Почтение и покорность Монтесумы были, по мнению Кортеса, явными признаками именно этого процесса.

Схватив Куаупопокацина, правителя, который пленил и принес в жертву испанцев, в результате чего уже сам Кортес пленил Монтесуму, Кортес приказал казнить его, предав заживо огню перед большой пирамидой вместе с сыновьями и более чем двумя дюжинами сообщников. Закованный в кандалы Монтесума тоже стал свидетелем казни, причем оковы были символическим жестом, с помощью которого всем присутствующим сообщалось, что, поскольку Монтесума был замешан в преступлении, он заслуживает той же участи. Кортес, по крайней мере с его собственных слов, сгладил эту суровую сцену толикой великодушия: сразу после окончания казни он помиловал Монтесуму, снял с него оковы и торжественно объявил, что тот свободен. Но Монтесума отклонил это предложение. Он сказал, что он счастлив оставаться в компании «каштильтеков» и что, если он вернется в свой дворец, вполне вероятно, что влиятельные люди заставят его сделать что-то против воли Кортеса – что, в свою очередь, означало бы неверность Карлу V, которому он «твердо решил служить… всем, что в его силах»[478].

Опять же, как ни посмотри, трактовка этого эпизода Кортесом не внушает доверия и в значительной степени не подтверждается большинством других источников[479]. Именно для того, чтобы поддержать этот мотив вассального отношения Монтесумы к Карлу V, Кортес создал устойчивый образ правителя мешика, который якобы хорошо осознавал необходимость добиваться расположения своих похитителей. Это было не просто вопросом элементарной политической целесообразности; тут есть намек на то, что Монтесума вполне комфортно чувствовал себя в новой ситуации. Тем не менее, согласно другим источникам, Кортес осознавал всю важность уважения к высокому статусу Монтесумы и изо всех сил старался отдавать ему должное, подчеркивая, что его решение служить Карлу V превратит его в еще более великого государя[480]. Точно так же испанские стражники, которым было поручено прислуживать Монтесуме, вели себя с ним максимально почтительно и даже изо всех сил старались поднимать пленнику настроение. Монтесума особенно привязался к юному пажу, известному как Ортегилья, который выучил науатль в достаточной мере, чтобы развлекать императора мешика своими рассказами про Испанию[481]. Более того, Монтесума поддерживал контакты с членами своего высшего совета, один из которых – Ицкуауцин, правитель Тлателолько, – переехал к нему в покои[482]. Но, вне зависимости от деталей произошедшего, совершенно очевидно, что затянувшийся домашний арест Монтесумы спровоцировал глубокий кризис и никто, казалось, не знал, как из него выйти.

В космологии ацтеков Монтесума являлся стержнем вселенной. В тогдашней западной мысли не было ничего, что могло бы по аналогии объяснить столь высокое его положение, кроме теологической концепции мистического тела Христа, согласно которой таинство Святого причастия, как реконструкция искупительной жертвы Иисуса на Голгофе, выполняло аналогичную организующую функцию, однако в то время никто бы не осмелился пуститься в настолько кощунственные сравнения. Так или иначе, с точки зрения членов высшего совета Монтесумы, захват тлатоани группой непредсказуемых чужаков был ужасающим бедствием. Но даже в тюрьме Монтесума оставался не просто тлатоани, «тем, кто говорит», что было тем же самым, что и «тот, кто повелевает», но и собственно «заместителем» и «заменителем» богов. «Ты их сидение [трон, с которого они правят], – было ему сказано при вступлении на престол, – ты их дудочка [рот, через который они говорят]… они делают тебя своими губами, своими челюстями, своими ушами… Они также делают тебя своими клыками, своими когтями, потому что ты их дикий зверь, ты их пожиратель людей, ты их судья». Боги мешика, заместителем которых на земле выступал Монтесума, были своенравными, капризными и непредсказуемыми. Правителя могли считать отцом и матерью своего народа, «драгоценным», «сердцем общины», «великим кипарисом» и «защитной стеной», но он также мог, подобно богам, обнажить клыки и выпустить когти. Перед ним стояла грандиозная задача: не просто управлять государством, но и поддерживать существование самой вселенной. И одним из ключевых средств решения этой задачи была война. Без войны не было пленных; без пленных не было жертв; без жертв нельзя было накормить богов[483]. И вот теперь этот великий военачальник оказался в заточении.

Кортес знал достаточно, чтобы понять, что, пока Монтесума находится в его руках, это дает ему силу, необходимую для обеспечения выживания кастильцев, несмотря на огромный риск пребывания в подавляющем меньшинстве в городе, который строился в первую очередь как крепость. Также он быстро понял, что власть Монтесумы неотделима от умилостивления его богов – и что любые препятствия или угрозы такому умилостивлению лишат тлатоани ценности в качестве пленника, сделав его бесполезным и попросту опасным. Кортес сразу же заметил перемену в отношениях между Монтесумой и его ближайшим кругом – «от него больше не было проку», как позже сообщали Саагуну очевидцы из числа местных жителей[484], – и приложил все усилия, чтобы создать впечатление, будто тлатоани по-прежнему остается истинным владыкой. Монтесума продолжал регулярно совершать омовения, роскошно пировать, окружать себя советниками и незаметно встречаться со своими женщинами. Он продолжал править, принимая бесчисленных просителей и назначая судей. И, как бы ни был недоволен этим Кортес, Монтесума продолжал приносить жертвы, включая ритуальные убийства мужчин и мальчиков. «Мы не могли в то время ничего сделать другого, кроме как лицемерить вместе с ним, потому что племянники [Монтесумы] уже тогда все приготовили к мятежу в [Теночтитлане] и других больших городах», – вспоминал позже Берналь Диас дель Кастильо[485].

Более того, в середине ноября, то есть в период, который мешика называли месяцем кечолли – четырнадцатым в их календаре, включавшем 18 месяцев по 20 дней каждый, – у испанцев не было непосредственного повода для серьезного беспокойства. Кечолли (буквально – «драгоценное перо») в одном из ранних кодексов ацтеков трактуется как «боевое копье»; он проиллюстрирован изображением человека в головном уборе из белых перьев с костью в носу и копьем в руке. Посвященный богу охоты племен чичимеков по имени Мишкоатль-Камаштли, кечолли было принято отмечать масштабной охотой, в которой, похоже, испанцы с удовольствием участвовали[486]. Но это был также месяц войны и захвата пленных для принесения в жертву: кечолли предшествовал месяцу панкецалистли, что буквально значит «поднятие флага». Образом этого месяца был старик, держащий знамя, украшенное полосами и вымпелами синего цвета, цвета Уицилопочтли, в честь которого тогда совершались многочисленные жертвоприношения. Дальше шел атемостли (буквально «нисхождение вод»), посвященный Тлалоку, а за ним – тититль (буквально «вытягивание»), образом которого был человек, удерживающий вертикально поставленный канат с узлом восьмеркой, что символизировало то, как боги «вытягивают» и удерживают мироздание среди буйства ветров, характерных для этого времени года.

Судя по всему, Кортеса, упорно настаивавшего на прекращении жертвоприношений, сдерживал монах-мерседарий по имени Бартоломе де Ольмедо, капеллан экспедиции[487]. Его убежденность, что принудительное крещение нежелательно, с большой вероятностью была обусловлена воспоминаниями о неудачном насильственном обращении мусульман в период после падения Гранады в 1492 г.[488] Однако долгосрочной целью было, конечно же, финальное обращение всех туземцев в христианскую веру, и в этом деле роль Монтесумы была исключительно велика. Согласно некоторым источникам, тлатоани мешика даже выучил основные христианские молитвы на латыни и очень хотел как можно скорее креститься. Более того, церемония была назначена на Пасху, чтобы ее можно было провести «с должной торжественностью»[489].

Если это и так, в этом не было ничего необычного. Поведение Монтесумы полностью соответствовало сложившейся в Мезоамерике практике принятия новых богов наряду с уже существующими. Эта практика, конечно, никогда не сопровождалась каким-либо указанием на готовность отринуть как других богов, так и идею приносить им умиротворяющие жертвы. Однако испанцы неизбежно понимали эту практику именно так, расценив видимую покорность Монтесумы как первый шаг к утверждению христианской веры как государственной, что было необходимо, чтобы предполагаемая присяга Монтесумы Карлу V могла иметь реальный вес. Кажется, эта надежда так никогда и не угасала в сознании Кортеса. В одной из реляций Карлу V он рассказал об ответе Монтесумы на свою очередную хорошо отрепетированную проповедь о едином истинном Боге и, как следствие, ложности идолов мешика: «Все они… сказали в ответ – они, мол, уже говорили мне, что они не коренные жители той земли и что их предки пришли сюда в давние времена». Так что вполне возможно, что они «в чем-то заблуждаются из унаследованных верований», а испанцы, как прибывшие недавно, знают «лучше, чем они, как им надобно жить и во что верить»[490].

Опять же, отвергнуть эту историю как полную выдумку – значит упустить из виду искреннюю веру Кортеса в то, что мешика естественным образом осознают ошибочность своих представлений, как только им будет растолковано христианское вероучение. В любом случае Монтесума проявил огромную готовность к сотрудничеству и во всем остальном. Он прислал плотников для строительства часовни, где Кортес и его люди каждое утро слушали мессу, а также для постройки нескольких новых бригантин, на которых испанцы исследовали озера вокруг города[491]. Он отвел их в тотокалли, то есть сокровищницу, где, как позже вспоминали собеседники Саагуна, конкистадорам предлагали «великолепные вещи, веера из перьев квезала, щиты, золотые диски, ожерелья, золотые полумесяцы, которые принято вставлять в нос, браслеты для ног из чистого золота, золотые нарукавники, золотые обручи для головы», так что те выглядели «разгоряченными и довольными… как будто они были жадными и алчными»[492].

Как намекал этот туземный очевидец, с людьми Кортеса было далеко не все в порядке. Их страсть к золоту приводила к позорным склокам и ссорам. Гонсало де Мехиа, казначей экспедиции, поругался с Веласкесом де Леоном из-за золотых доспехов, так что они обнажили мечи и ранили друг друга. Возмущенный Кортес заковал обоих в кандалы и поместил их в комнату рядом с покоями Монтесумы. Встревоженный доносившимися оттуда стонами, правитель попросил Кортеса проявить милосердие. Вскоре после этого инцидента Монтесума сообщил Кортесу, что он наконец-то смог пообщаться со своими богами, которые в последнее время хранили странное молчание. Теперь они говорили ему, что его долг – вести войну с испанцами, поскольку они явно оказались ворами, нарушившими равновесие в мироздании тем, что заключили в тюрьму вождей мешика и навязывали им своих богов, не считаясь с местными божествами[493].

Столь радикальная перемена в настрое Монтесумы, несомненно, была во многом связана с ацтекским церемониальным календарем. Стояла середина марта 1520 г., а 14 февраля первый год тростника уступил место второму году кремня, и вместо подношений Кецалькоатлю теперь полагалось месяц задабривать бога дождя Тлалока, посвятив ему череду празднеств, во время которых в жертву приносили маленьких детей. Затем начинался месяц тлакашипеуалицтли, который длился с 6 по 25 марта. Буквально его название переводится как «свежевание людей», а иллюстрацией к этому месяцу в раннем кодексе служил облаченный в тунику из содранной человеческой кожи бог Шипе-Тотек (в переводе «наш господин со снятой кожей») с высунутым языком. Именно в это время проводились некоторые из самых сложных церемоний года, в том числе гладиаторские состязания и ношение содранной человеческой кожи, снятой с принесенных в жертву людей, которые взяли на себя роль воплощения богов. Самому Монтесуме тоже полагалось носить такую человеческую кожу[494]. Отсутствие тлатоани на столь важном мероприятии было немыслимым делом.

Кроме того, Монтесума явно испытывал давление своих приближенных из высшей знати. К этому времени они явно насмотрелись на безобразные ссоры между кастильцами и начали задаваться вопросом, сколько им еще терпеть чужаков, не говоря уже о том, чтобы кормить их. Даже по меркам Теночтитлана размещение армии из нескольких сотен испанцев и более 2000 союзников из числа туземцев отнимало огромные ресурсы. Более того, к этому времени Монтесума получил информацию о новой ситуации на побережье Мексиканского залива, которую он решил как можно дольше держать в секрете от кастильцев. Там пристал большой испанский флот, командующий которым называл себя верным подданным Карла V и передавал Монтесуме, что ему поручена миссия освободить тлатоани из-под власти Кортеса, который на самом деле являлся мятежником и преступником[495].

Вскоре об этом узнал и Кортес. Несмотря на то что правитель ацтеков находился в его руках, он не был так хорошо информирован, как Монтесума, который использовал эти новости в качестве рычага, чтобы убедить Кортеса как можно скорее покинуть Теночтитлан, предлагая тому любую помощь, которая может ему понадобиться для этой цели[496]. Стремясь выиграть время, Кортес отправил на побережье своего капеллана с письмом, в котором требовал раскрыть личности вновь прибывших и уточнить, действовали ли они как «естественные вассалы» Карла V. Если они таковыми не являлись, то он был просто обязан обращаться с ними как с врагами своего «короля и повелителя», взяв их в плен и перебив «как незваных пришельцев»[497]. К этому времени посланцы с прибывших кораблей достигли недавно основанного Кортесом города Вилья-Рика-де-ла-Вера-Крус. Они объявили городскому губернатору Гонсало де Сандовалю, что флот под командованием Панфило де Нарваэса был отправлен главным врагом Кортеса, губернатором Кубы Диего Веласкесом. Веласкес назначил Нарваэса генерал-капитаном этого края, и, без обиняков добавили посланцы, Сандовалю в своих собственных интересах следовало немедленно сдаться. Но Сандоваль не дал им спуску, ответив, что обращение к нему в подобном тоне заслуживает порки, поскольку на этих землях был только один генерал-капитан и его звали Эрнан Кортес. Без лишних рассуждений Сандоваль приказал арестовать посланцев и отправить их под стражей в Теночтитлан[498].

Когда они были туда доставлены, Кортес мог позволить себе проявить великодушие. Не преминув воспользоваться тем, что завораживающий вид столицы ацтеков потряс пленников, он освободил их, а затем организовал в их честь праздник, на котором рассыпался в извинениях за действия Сандоваля, после чего разместил их в роскошных покоях, и вскоре «все сии львы рыкающие стали послушнее ягнят»[499]. Кортес также много узнал о Нарваэсе и его армии. Экспедиция, состоявшая из одиннадцати кораблей и семи бригантин, покинула Кубу 5 марта 1520 г. Среди 1000 человек было около девяти десятков всадников, 80 аркебузиров и 120 арбалетчиков[500]. Однако Кортеса успокоило то, что Нарваэс не контролировал своих людей; хуже того, он вызвал недовольство многих из них, не сумев справедливо поделить щедрые дары, которые он получил от семпоуальтеков сразу после высадки. В частности, он поссорился с Лукасом Васкесом де Айльоном, судьей, которого расположенный в Санто-Доминго суд направил для предотвращения любых возможных трений между Нарваэсом и Кортесом. Это, конечно, никак не соответствовало намерениям губернатора Кубы, который стремился вызвать как можно больше таких трений, так что Нарваэс открыто игнорировал Васкеса де Айльона. Судья расценил эту вопиющую непочтительность как оскорбление колониальных властей Санто-Доминго и в ответ начал благосклонно отзываться о Кортесе, даже отправив ему письмо, в котором выражал свою поддержку[501].

Через несколько дней Кортес почувствовал себя достаточно уверенно, чтобы отправить посланцев обратно к Нарваэсу в сопровождении слуги и кобылы, груженной подаренным золотом[502]. Вместе с ними Кортес отослал Нарваэсу письмо, в котором выразил радость по поводу прибытия старого друга, а также некоторое удивление тем, что у того не хватило такта, чтобы связаться с ним напрямую. Кортес также высказал обеспокоенность тем, что Нарваэс называл себя генерал-капитаном и даже назначил магистратов и советников. Разве он не знал, что эта земля уже формально усмирена и является законным владением Карла V? Кортес так и не получил ответа. Вместо этого он вскоре узнал, что тотонаки, включая правителя Семпоуаллана Тлакочкалькатля, которого Кортес считал своим главным союзником, встали на сторону Нарваэса. Теперь единственным выходом для него было немедленно отправиться на побережье и лично встретиться со своим «старым другом»[503].

И здесь Кортес принял одно из самых неудачных решений всей кампании, передав оставшихся людей под командование Педро де Альварадо, которому была доверена важнейшая задача удерживать Монтесуму в плену. В начале мая Кортес отправился к побережью, взяв с собой примерно 80 человек. В Чололлане к нему присоединились еще 260 человек под командованием Родриго Рангеля и Хуана Веласкеса де Леона, посланных туда ранее на поиски золота. Всех сомневающихся он увлекал за собой обещаниями золота и характерной для него убежденностью, что верность Карлу V превыше всего. Когда он получил от своего старого кубинского знакомого Андреаса де Дуэро письмо, в котором тот предупреждал, что Кортес ведет своих людей на бойню, он приказал зачитать его вслух. Затем он попросил своих капитанов предлагать варианты дальнейших действий. Как Кортес и ожидал, они ответили, что сделают то, что он сам сочтет наиболее правильным[504]. Заручившись их поддержкой, Кортес произнес одну из своих самых запоминающихся речей. Он напомнил всем, что готов был без сомнений вернуться на Кубу, как только были выполнены инструкции, которые дал ему Веласкес; но именно его капитаны – ныне члены городского совета Вилья-Рика-де-ла-Вера-Крус – убедили его основать город и затем торжественно назначили его генерал-капитаном до тех пор, пока сам Карл не сможет принять решение по этому вопросу. Именно поэтому, пока государь не высказался, все остальное нужно было приравнивать к государственной измене[505].

Кортес никогда не отступал от этого довода. Спустя годы он утверждал, что Нарваэс так и не предъявил ему никаких документов, которые можно было бы истолковать как волю короля по этому поводу. А если бы Кортес их увидел, то, конечно, он «был бы вынужден повиноваться им и повиновался бы им, как исходящим от короля, нашего господина». Все слова тут тщательно подобраны. Кортес пользовался терминологией кастильской правовой традиции, которая допускала «повиновение» королевскому приказу без необходимости «выполнять» его. К тому же, осторожно настаивал Кортес, «было ясно», что, если бы король знал правду, он бы никогда не отдал такого приказа, «если, конечно, он вообще его отдал»[506].

После этого Кортес и его люди двинулись к Семпоуаллану, где находился Нарваэс, укрывшийся на вершине главного храма. В ночь с 28 на 29 мая перед самым рассветом они предприняли внезапную атаку под проливным дождем. В ходе схватки сам Нарваэс потерял глаз и, истекая кровью, умолял о пощаде; большинство его капитанов сразу же сдались Кортесу, который снова воспользовался возможностью показать свое великодушие. Он освободил большинство пленных и возвратил им лошадей и оружие при условии, что они отправятся с ним в Теночтитлан. Затем он конфисковал столь необходимые запасы вина, муки, вяленой свинины и хлеба из маниоки, а также посадил корабли Нарваэса на мель[507].

Но вскоре триумф Кортеса омрачили новости из Теночтитлана. Его заместитель Педро де Альварадо был писаным красавцем, истинным рыцарем и харизматичным лидером: благодаря его рыжевато-русым волосам и бороде туземцы прозвали его Тонатиу, в честь бога солнца, которого один из местных источников описывал как краснолицего воина[508]. Это было бы высокой похвалой где угодно, но особенно в Теночтитлане, где метафоры захода и восхода солнца использовались исключительно для описания смерти правителей и воцарения их преемников[509]. Однако наделенный всеми этими достоинствами Альварадо, по словам Уильяма Прескотта, был «совершенно лишен умеренности, которая в той деликатной позиции, которую он занимал, была качеством более ценным, чем все остальные»[510]. Он не обладал никакими политическими талантами, присущими Кортесу, и при том был болезненно горд, как и положено романному рыцарю.

Вскоре после отбытия Кортеса к побережью мешика перестали снабжать испанцев едой, заставив их покупать пропитание на рынке[511]. Затем, в середине мая, когда началась подготовка к важному празднику Тошкатль, многие союзники-тласкальтеки принялись выражать озабоченность, без сомнения вспоминая своих соотечественников, которых мешика принесли в жертву в предыдущие годы. Некоторые из них даже утверждали, что многочисленные столбы, установленные на главной площади, предназначались для того, чтобы привязывать кастильцев перед принесением их в жертву и что самый большой столб, стоящий на главном храме, был заготовлен для Тонатиу, то есть самого Альварадо. Другие настаивали, что ацтеки готовились просто убить всех «каштильтеков». Обозначилась и дополнительная проблема – коммуникации. Кортес взял с собой обоих постоянных переводчиков, Марину и Агиляра, поэтому Альварадо и его люди полагались на помощь Франсиско – местного парня, который немного набрался кастильского, но умел давать лишь односложные ответы[512].

Поэтому к началу праздника испанцы пребывали в некотором волнении. Около 400 мешика танцевали, держась за руки и образовав большие концентрические круги[513]. Опасаясь нападения, Альварадо приказал своим людям блокировать три входа на главную площадь: ворота Тростника, Обсидианового змея и Орла[514]. Когда ворота были закрыты, Альварадо и его люди обрушили свои стальные мечи на танцоров и жрецов, игравших на барабанах. Туземные собеседники Саагуна позднее вспоминали эту отвратительную сцену в ужасающих подробностях: «Кровь… текла, как вода, моментально делая землю скользкой, и от нее исходил неприятный запах». Испанцы окружили танцоров и «отрубили руки тому, кто бил в барабаны… и после этого отлетели его шея и голова, упав где-то вдали. Они пронзали их всех своими железными копьями и ударяли каждого железными мечами». Группе танцоров «они вскрыли спины, так что выпали их внутренности». Другим «они раскалывали головы, рубили их на куски. Их головы были полностью рассечены». Еще кому-то «они били в плечи… в голени и бедра». А если этого было недостаточно, нападав на другую группу, они «били по животам, и внутренности вылетали наружу»[515]. Вскоре на вершине большой пирамиды забили барабаны: это был сигнал всем мешика, пережившим резню, броситься к оружейным складам, расположенным у каждого из четырех входов на главную площадь, и нанести ответный удар[516]. Испанцы были вынуждены отступить; Альварадо, получивший камнем по голове и обливавшийся кровью, сумел укрыться во дворце Ашаякатля. В этом состоянии он, по-видимому, пожаловался Монтесуме, который холодно ответил, что это вина самого Альварадо: «Если бы ты сам не начал это, мои люди не поступили бы таким образом. Ты навлек гибель на себя, и на меня тоже»[517]. Монтесума действительно проявил поистине имперское спокойствие, особенно с учетом того, что охранявшие его испанцы убили некоторых из его знатных соратников, включая Какаму, правителя Тескоко. Те немногие, кто выжил, – самыми знатными среди них были сам Монтесума, его брат Куитлауак и правитель Тлателолько Ицкуауцин – теперь были закованы в цепи[518]. За пределами дворцового комплекса поведение ацтеков становилось все более угрожающим. Отчаявшись, Альварадо пригрозил Монтесуме немедленной расправой, приказав велеть прекратить битву. Но тлатоани, похоже, уже потерял все свое влияние. Любого, кто отваживался принести еду во дворец, немедленно убивали; несколько мостов были подняты, а дороги перекрыты. Ночью воздух наполнился звуками стенаний. Цвет мексиканской знати был перебит. Плакали даже камни, сообщает местный источник[519].

По пути назад в Теночтитлан Кортес и его люди сразу заметили, что что-то не так: они не встретили ни единого посланника вроде тех, что приветствовали их, когда они подходили к городу в прошлый раз[520]. Заподозрив неладное, Кортес решил пойти другим путем – обогнуть озеро с севера и попасть в город по ведущей от Тлакопана западной дамбе, которая, как он знал, была наименее уязвимой. Он вошел в Теночтитлан в день святого Иоанна Крестителя 24 июня 1520 г. Вокруг стояла оглушительная тишина[521].

Кортес понял, что его надежды захватить Теночтитлан для Карла V без боя рухнули. Хотя Монтесума якобы был доволен возвращением Кортеса, конкистадор знал, что удерживаемый им правитель теперь практически не представлял ценности как пленник. Мало того что репутация Монтесумы среди его подданных упала до тревожно низкого уровня, у Кортеса также были причины полагать, что тлатоани его предал. «Почему, – спросил он своих капитанов, когда они посоветовали ему быть более снисходительным к царственному пленнику, – я должен быть умеренным по отношению ко псу, который тайно сносился с Нарваэсом и даже не дает нам еды?»[522] Их общение с правителем свелось к требованию Кортеса вновь открыть рынки, чтобы все более близкие к открытому мятежу испанцы смогли обеспечить себя продовольствием. Зная, что его слово больше не имеет силы, Монтесума предложил отправить кого-то другого из пленников. Выбор пал на брата Монтесумы, Куитлауака, правителя Истапаллапана, который был освобожден через день после возвращения Кортеса, 25 июня. Это был чудовищный тактический просчет со стороны Кортеса, поскольку, едва покинув дворец, Куитлауак приступил к руководству организованным сопротивлением мешика[523].

Следующие несколько дней были чрезвычайно напряженными. Испанцы не могли выйти на улицу, не подвергнувшись нападениям. Их лошади, пушки и аркебузы были бесполезны в уличных боях. Позже со своего наблюдательного пункта на крыше дворца они заметили группу несущих позолоченные щиты представителей мексиканской знати в украшенных золотом, серебром и перьями плащах; следом шла большая толпа. Складывалось впечатление, будто мешика с особым почтением относились к одному из этих людей. Кортес, естественно, предположил, что это Куитлауак, хотя Монтесума и возразил, что его подданные вряд ли могли выбрать себе преемника, пока он сам еще жив. Кортес попросил Монтесуму поговорить со своим народом с крыши дворца и приказать им разойтись. Хотя тлатоани теперь старался по возможности не иметь с Кортесом никаких дел, он позволил себя уговорить. На крышу дворца его вывели Алонсо де Агиляр – будущий монах-доминиканец по имени брат Франсиско, который был «созерцателен по натуре» и «много размышлял о моральных аспектах завоевания», и Леонель де Сервантес, представитель старинной севильской знати, который недавно прибыл с Нарваэсом, а затем присягнул Кортесу. Едва Монтесума показался на крыше, как в его сторону с улицы полетели стрелы и выпущенные из пращи камни. Все выглядело так, вспоминал позднее Агиляр, «как если бы небеса ниспослали ливень из камней и стрел». Монтесума получил камнем в лоб, а две стрелы пронзили ему руку и ногу, после чего его пришлось в спешке отнести в его покои. Он умер 30 июня – вероятно, от ран, хотя высказывались и предположения, что пленник, теперь явно лишенный какой-либо власти над своим народом, был убит испанцами, которые в нем больше не нуждались[524].

В тот вечер стало ясно, что у испанцев нет другого выхода, кроме как бежать из города. Отступление началось глубокой ночью. Обернув своим лошадям копыта, кастильцы осторожно шли по мокрым от дождя улицам. С помощью сделанного из балок с дворцового потолка переносного моста они пересекли первые четыре разрыва западной дамбы, ведущей в Тлакопан. Когда они прошли бо́льшую часть пути, их заметили, после чего на вершине главной пирамиды сразу забил барабан. На озере почти мгновенно появилось множество каноэ, в которых сидели воины, яростно пускавшие в испанцев стрелы, хоть это и противоречило традиционной тактике мешика, направленной на то, чтобы пленить, а не убить. Те, кто двигался в передней части колонны, включая Кортеса, сумели спастись вплавь и вышли на берег в районе Попотлы. Кортес вернулся, чтобы помочь остальным, но теперь дамбу атаковали с обеих сторон, а все мосты были подняты. Те, кого не поразили стрелы, тонули под тяжестью пушек и золота. Те немногие, кому удалось добраться до суши, уже даже не плыли, а в отчаянии ползли по ковру из трупов. Всего погибло около 600 испанцев и несколько тысяч тласкальтеков. Золото Монтесумы, которое они уносили с собой, пропало без следа[525].

Глава 9

Поражение и победа

Резня испанцев при отступлении из Теночтитлана вошла в историю как Noche Triste – «Ночь печали». Как по-прежнему знает каждый мексиканский школьник, утром 1 июля 1520 г. Кортес пролил горькие слезы, стоя под сенью огромного кипариса-ауэуэтля, комель которого все еще можно видеть сегодня, как и любоваться вдохновленными им произведениями искусства. Тогда же Кортес якобы произнес: «Вперед, ибо мы ни в чем не нуждаемся!», едва убедившись, что опытный корабельных дел мастер Мартин Лопес хоть и тяжело ранен, но попал в число тех 400 счастливчиков, которым удалось пережить эту катастрофу[526].

Само их выживание зависело от того, сумеет ли Кортес сплотить оставшихся испанцев вокруг себя. Но по-настоящему понять его бескомпромиссную решимость можно, только учтя то, как он неизменно воспринимал своих туземных противников: мешика уже были подданными монархов Кастилии, а теперь оказались виновны в непростительном «бунте» против законных прав испанского короля. Однако, оплакивая потери, Кортес еще ничего не знал о судьбе миссии, от исхода которой зависела его судьба. Он с болью осознавал, что в Испании о нем все еще ничего не слышали и что все его надежды на королевскую милость были связаны с двумя посланниками, которых он отправил в прошлом году. Франсиско де Монтехо и Алонсо Эрнандес Пуэртокарреро прибыли в Севилью минувшей осенью, но никакие вести от них еще не дошли до Кортеса.

У двух посланников почти сразу начались проблемы. Бенито Мартин, влиятельный капеллан Диего Веласкеса, вернулся в Севилью раньше них и убедил местные власти арестовать сокровища, которые они привезли с собой, вместе с любыми денежными средствами. Затем Монтехо и Пуэртокарреро отправились в путешествие по Испании в поисках короля. Они прибыли в Барселону в конце января 1520 г. и обнаружили, что Карл уехал в Бургос; два месяца спустя они наконец догнали его в Тордесильясе, неподалеку от Вальядолида. Там, благодаря счастливому содействию Франсиско Нуньеса – королевского чиновника и двоюродного брата Кортеса, которого они встретили в Барселоне и который предложил выступить в качестве поверенного своего родича, – они наконец смогли лично подать Карлу прошение от имени все еще неизвестного ему авантюриста и фактического мятежника[527].

Расклад был явно не в их пользу. Агенты Веласкеса и влиятельный епископ Бургоса Хуан Родригес де Фонсека сообща действовали против Кортеса. Однако, несмотря на все интриги обеих сторон, ключевым козырем послов Кортеса стал один неопровержимый факт: зрелище сокровищ Монтесумы, которые Карл приказал доставить ему из Севильи, что и было исполнено в начале апреля. Несмотря на отсрочку принятия окончательного решения, примечательно, что, вопреки протестам союзников Веласкеса, Карл отказался объявить Кортеса мятежником и приказал властям Севильи вернуть денежные средства, которые они конфисковали вместе с сокровищами. Хотя все это стало явным триумфом защитников Кортеса, вскоре события в Испании начали работать против них. Как мы уже знаем, не успел Карл отплыть из Ла-Коруньи в направлении Англии, чтобы принять свое наследство в качестве императора Священной Римской империи, как вспыхнуло восстание комунерос. Командовал роялистской армией не кто иной, как брат Фонсеки, и тот, не теряя времени, поставил акт неповиновения Кортеса в один ряд с кастильским мятежом. В этом контексте неудивительно, что Фонсека с энтузиазмом поддержал отправку против Кортеса экспедиции Нарваэса. И хотя та ситуация обернулась в пользу Кортеса, «Ночь печали» разрушила все его прежние надежды. Твердо пообещав добыть для Карла Теночтитлан, Кортес потерял его при самых унизительных обстоятельствах.

Начиная свое медленное отступление от Тлакопана, Кортес, судя по всему, еще не мог смириться с тем, что произошло: он упрямо утверждал, что ужасное поражение было не более чем временным затруднением. Тем не менее он оказался в далеко не самой приятной ситуации. Поскольку большинство из его 400 человек были ранены, его помятый отряд был исключительно уязвим для прямых нападений и засад. Выбрав тот же шедший вдоль северного берега озера путь, которым он возвратился в Теночтитлан после своей кампании против Нарваэса, первую ночь он провел в храме в Отонкальпулько. Затем отряд двинулся к Теокалуэйкану, разместив раненых в середине колонны, а тех, кто еще мог сражаться, – в авангарде и арьергарде. И хотя в Теокалуэйкане Кортес получил столь необходимую передышку – населявшие его тепанеки терпеть не могли ацтеков и радушно приняли испанцев, – отряд, медленно продвигавшийся на север через Тепоцотлан и Ситлалтепек, постоянно страдал от партизанских атак. Многие из раненых умерли; по одной из оценок, за несколько дней численность испанского войска сократилась до 340 человек и 27 лошадей[528]. Находясь в столь плачевном состоянии, измученные и изголодавшиеся испанцы столкнулись вблизи Отумбы с крупными силами неприятеля, ведомыми Куитлауаком, преемником Монтесумы[529]. В самый разгар сражения Кортес совершил один из самых смелых своих поступков, который он позже приписывал вмешательству Святого Духа: увидев группу знатных мексиканских воинов, отделившуюся от основной армии, он напал на них с пятью всадниками, лично убив главного военачальника армии Куитлауака, так называемого сиуакоатля. Это вызвало замешательство среди ацтеков, и их армия бежала, позволив испанцам продолжить медленное продвижение к Апану, откуда они наконец повернули на юг, к Тласкаллану. 9 июля в Уэйотиплане их встретили вожди тласкальтеков Машишкатцин, Шикотенкатль и Чичимекатекле, которые предложили усталым кастильцам еду и столь необходимый отдых[530].

Вскоре Кортес узнал, что Куитлауак, новый тлатоани, связывался с тласкальтеками, призывая их объединить силы против испанцев. Шикотенкатль-младший был не против принять их предложение, но Машишкатцин этого не допустил. Последний был твердым сторонником идеи, что союз тласкальтеков и кастильцев должен быть сохранен любой ценой. Эта решимость только усилилась, когда тласкальтеки узнали о намерении Кортеса отвоевать Теночтитлан. После этого они предложили Кортесу свою помощь, но в то же время выдвинули жесткие условия: если испанцам все же удастся вернуть столицу мешика, они обязуются передать тласкальтекам город Чололлан вместе с правом установить там постоянное военное присутствие. Более того, любую добычу также надлежало поделить поровну между испанцами и тласкальтеками, причем последние навсегда освобождались от любых выплат в пользу Испании. Кортес не мог отказаться и пошел на эту сделку. Затем испанцы перебрались в Тласкаллан, где в течение следующих трех недель они наконец смогли отдохнуть и восстановить силы[531].

Напряжение сохранялось. Многие люди из отряда Кортеса, уставшие и разочарованные, были готовы сдаться. Они не доверяли тласкальтекам и не верили в возможность отвоевать Теночтитлан. Они обратились к Кортесу с требованием отказаться от всего предприятия, угрожая подать на него в суд за все огрехи в руководстве экспедицией, если он не послушается[532]. С характерной для него изворотливостью Кортес ответил своим критикам вопросами. Известен ли им какой-нибудь достойный своего звания капитан, который просто сдался после поражения в единственной битве? Найдется ли среди них кто-нибудь, кто не почувствует глубочайшего стыда, если в старости ему припомнят, что он сдался? Что касается тласкальтеков, отметил он, они предпочли бы находиться под властью испанцев, чем продолжать пресмыкаться перед мешика[533]. Как Кортес впоследствии объяснял Карлу V, он убедил своих недовольных последователей, что самое худшее в сложившихся обстоятельствах – это выказать хоть какие-то признаки слабости. Он сказал им, что они не должны забывать, что удача всегда благоволит смелым и что они христиане, которые должны уповать на доброту и милосердие Бога. Он не мог отказаться от предприятия: помимо личного унижения, подобное проявление трусости было бы непростительным актом «великой измены Вашему Величеству»[534].

У Кортеса были кое-какие причины для оптимизма. Теперь он много знал о Теночтитлане – и его размеры и богатство, которыми он так восторгался, не ослепляли его настолько, чтобы не замечать очевидных слабостей в городской обороне. Одной из таких слабостей была зависимость города от поставок провизии. Кортес знал, что бо́льшую часть рабочей силы в столице ацтеков составляли квалифицированные мастера и лишь немногие из них занимались какой-либо формой сельского хозяйства, помимо ухода за своими плавучими огородами-чинампами[535]. Кроме того, в городе ощущалась хроническая нехватка дерева и топлива. Несмотря на внешнее великолепие, Теночтитлан на самом деле был построен относительно недавно, всего каких-то 200 лет назад. В политическом плане это вызывало свои проблемы: он был частью россыпи городов-государств, каждый из которых решительно отстаивал независимость, идентичность и местных богов[536]. Одной из ключевых вещей, которые Кортес заметил и попытался использовать в своих интересах, было то, что города, которые мешика подчиняли себе, редко по-настоящему включались в их державу. На практике это означало, что Теночтитлан не располагал серьезным бюрократическим аппаратом и чем-то напоминавшим постоянную армию. После завоевания соседних городов-государств мешика пытались сплотить ключевые династии посредством брачных союзов, но в остальном местные правители обычно оставались у власти, и их практически никто не беспокоил, если они регулярно платили дань. Когда правителей созывали сражаться на стороне мешика, они отправлялись на войну под своими собственными знаменами, превращая всю систему, по меткому описанию, в «пирамиду из акробатов» – неустойчивую структуру, в которой более привилегированные властвовали над менее привилегированными, а те, кто находился на самом верхнем ярусе, торжествовали, но крайне нервозно относились к малейшим проблемам где-то внизу. Несмотря на все свое солидное великолепие, Теночтитлан был «одновременно и тепличным плодом, и убедительным доказательством поздно достигнутого величия»[537].

Кортес редко упускал возможность использовать слабые стороны неприятеля. В начале августа 1520 г., успокоив потенциальных мятежников и заручившись помощью тысяч тласкальтекских воинов, он предпринял молниеносное наступление на одного из ключевых вассалов Теночтитлана[538]. Этим вассалом была Тепеака, расположенная на вершине горы крепость, выполнявшая функцию центра сбора дани. Она господствовала над равниной между вулканами Попокатепетль и Пико-де-Орисаба, где пролегал наиболее удобный маршрут от Теночтитлана к побережью Мексиканского залива (см. карту 7)[539]. Кортес был полон решимости во что бы то ни стало овладеть и крепостью, и дорогой. После жестокой схватки, в ходе которой было убито около 400 тепеакских воинов, испано-тласкальтекские силы вступили в центральную часть города и приступили к разграблению, продлившемуся несколько дней. Кортес был беспощаден. Он позволил своим сторонникам обращать в рабство жен и детей тех, кто пал в бою, ставя им на щеку клеймо в виде буквы «G» (от Guerra – «война»), и бросать остальных на растерзание собакам. Он даже закрыл глаза на то, что тласкальтекские воины закатили пиршество с блюдами из человечины. Сделав Тепеаку своей новой базой, Кортес приступил к покорению окрестностей, что неизменно сопровождалось резней, массовыми увечьями и систематическим порабощением тысяч женщин и детей. Его недруги позже заявляли, что только в этом регионе он убил до 20 000 человек.

Даже если допустить, что эта на удивление круглая цифра является преувеличенной, ужасающая жестокость Кортеса во время этих кампаний остается неоспоримой. Он сам признался в этом Карлу V: не заставь он ацтеков трепетать от ужаса, писал конкистадор, они без особого труда подговорили бы всех жителей региона отвергнуть власть императора[540]. Чего Кортес не упомянул, так это что его жестокость, порожденная гневом и разочарованием, ужаснула даже многих его сторонников[541]. Но такая стратегия тем не менее оправдала себя: к осени 1520 г. он считался самым могущественным и внушающим страх владыкой на просторной равнине, отделяющей Попокатепетль от Пико-де-Орисаба. Благодаря этому он фактически отрезал Теночтитлан от побережья залива и заручился поддержкой – добровольной или вынужденной – большей части региона. Действуя по установившейся традиции, Кортес основал в Тепеаке новый город под названием Сегура-де-ла-Фронтера и сформировал его городской совет из своих друзей и сторонников. Теперь пришло время приступить к планированию следующего шага: он обратился к услугам корабельщика Мартина Лопеса, которого вместе с несколькими помощниками послал в Тласкаллан, где им должны были предоставить материалы и рабочую силу для постройки 13 новых бригантин.

По прибытии в Тласкаллан Лопес и его помощники нашли старого вождя Машишкатцина на смертном одре. Его недуг не имел ничего общего с возрастом: он заболел оспой[542]. Эта болезнь прежде не была известна в Америке, ее случайно завезли туда испанские первопроходцы, и она оказалась настоящим проклятьем для коренного населения, у которого не было против нее иммунитета. К 1519 г. вспышка оспы на Эспаньоле и Кубе разрослась до масштабов эпидемии. Потом моряки с кораблей Нарваэса занесли болезнь на Косумель, что вскоре вызвало хаос по всему Юкатану. Франсиско де Эгиа, один из чернокожих слуг при экспедиции Нарваэса, принес болезнь в Семпоуаллан, откуда она быстро распространилась дальше, резко сокращая численность племен тотонаков[543]. Осенью 1520 г. оспа достигла долины Анауак, где унесла жизнь Куитлауака, преемника Монтесумы, а также правителей Тлакопана и Чалько, после чего перекинулась на расположенный дальше к западу регион Мичоакан[544]. Невозможно переоценить разрушительное материальное и психологическое воздействие этой безжалостной эпидемии на общины коренных народов. Спустя десятилетия те, в чьей памяти еще были живы минувшие события, вспоминали, как «на людей опустился великий мор». Его симптомы включали образование пустул, которые «множились повсюду – на лице, на голове, на груди». Гибло множество людей. «Они больше не могли ходить, лишь лежали дома в своих постелях. Они больше не могли двигаться, не могли даже пошелохнуться, не могли встать, не могли вытянуться на боку, не могли вытянуться на животе, не могли вытянуться на спине». Те, кто не заразился оспой, начали умирать от голода, потому что «некому было позаботиться о сородичах; не было никого, кто мог бы помочь другим»[545].

Среди всех этих бедствий от внимания туземцев не ускользнул тот факт, что болезнь, судя по всему, не затрагивала испанцев, которых поэтому начали считать существами, наделенными таинственной аурой непобедимости. Это, в свою очередь, объясняет, почему все большее число местных племен присягало Кортесу как лидеру растущего антиацтекского альянса. Впрочем, Кортесу вообще везло. Множество экспедиций, которые продолжали прибывать с Кубы и Эспаньолы, теперь имели своей задачей его поддержку, обеспечивая ему дополнительных людей, лошадей, вооружение и провизию. Один из отрядов прибыл на большом корабле, присланном из Испании по поручению отца Кортеса и его деловых партнеров в Андалусии. Этот корабль доставил лошадей, мушкеты, порох и арбалеты. Кортес, который все больше верил в поддержку со стороны Карла V, расслабился достаточно, чтобы проявить некоторое великодушие по отношению к своим противникам, и разрешил нескольким недовольным капитанам и потенциальным заговорщикам, прибывшим с Нарваэсом, вернуться на Кубу: с его точки зрения, подобные товарищи были хуже врагов[546]. Теперь он мог сосредоточиться на следующем этапе кампании. Оставив Франсиско де Ороско руководить операциями из Сегура-де-ла-Фронтера, в середине декабря он отправился в Тласкаллан, чтобы проверить, как Мартин Лопес справляется с сооружением бригантин[547].

27 декабря, как только закончились рождественские праздники, Кортес снова двинулся в путь. Он решил создать базу в Тескоко, стоявшем на восточном берегу главного озера долины Анауак прямо напротив Теночтитлана, и переправить туда бригантины в разобранном виде, собирая их на месте и спуская на воду по мере готовности. Это было смелым решением: хотя Кортес и получил несколько дружественных намеков со стороны Тескоко, город оставался, по крайней мере теоретически, союзником Теночтитлана. Опасаясь нарваться в пути на засады, Кортес решил пойти через более крутой и сравнительно негостеприимный северный перевал Шальтепек-Апан вместо выбранного в 1519 г. маршрута, который до настоящего времени известен как Пасо-де-Кортес. Его риск оправдался: хотя экспедиции пришлось пробиваться труднопроходимыми тропами и повстречать несколько мелких засад, двигалась она быстро. Спустя два дня испанцы достигли Коатепека, и той же ночью туда с предложением помощи явился сам Иштлильшочитль, властитель Тескоко[548]. Пройдя через Коатлинчан, они двинулись на Тескоко и добрались до города в канун Нового года[549].

Войдя в Тескоко, Кортес обнаружил, что его улицы и сады пусты, а дворцы брошены: город буквально обезлюдел[550]. Кортес послал Педро де Альварадо и Кристобаля де Олида, чтобы они осмотрели местность с вершины главного городского храма. В любой другой день их мог восхитить вид дворцовых садов с удивительно разнообразной растительностью и сложной системой каналов, высеченных в скальной породе[551]. Однако в тот момент их внимание привлекли сотни каноэ, увозящих жителей города через озеро в Теночтитлан[552].

Кортес дал своим солдатам волю: яростной волной они прокатились по Тескоко, разграбляя город. Его союзники-тласкальтеки, непримиримые враги Тескоко, взяли основную работу по разрушению на себя: подожгли дворцы правителей вместе с архивами, кодексами и генеалогическими таблицами[553]. Судя по всему, Кортес в итоге счел, что разрушения того стоили: так же как и в Тепеаке, он вскоре принимал клятвы верности от правителей окрестных городов. По словам самого конкистадора, многие из них плакали в его присутствии, объясняя, что в прошлом они боролись против него не по собственной воле, а под давлением тиранических мешика. Затем они просили у него прощения и клялись в верности Карлу V[554]. В рассказе Кортеса явно присутствовала немалая доля поэтического вымысла: на самом деле этими правителями двигали практические и приспособленческие соображения, которые Кортес позже решил представить в свете своей «имперской» идеи. Все эти города – Уэсотла, Коатлинчан и Чалько – представляли собой торговые центры с высоким уровнем развития, которые не так давно попали под обременительную власть Теночтитлана. Любые товары, идущие с побережья Мексиканского залива, обязательно должны были проходить через руки мешика. Теперь, когда Кортес покорил Тепеаку, он стал обладателем этой монополии, самым непосредственным образом контролируя все торговые маршруты. Для этих городов союз с ним представлялся совершенно логичным[555].

И все же Кортес не контролировал ситуацию так, как виделось авторам более поздних хроник. Политическая обстановка в Тескоко была намного сложнее, чем могли представить себе сам Кортес или любой из его капитанов. В ее основе лежал сложно организованный союз, заключенный в середине XV в., во время правления легендарного Несауалькойотля, когда Тескоко объединил свои силы с Теночтитланом и Тлакопаном. В 1472 г. Несауалькойотля сменил на престоле Несауальпилли – правитель, который стремился установить крепкие династические узы с ацтеками, взяв себе жен, тесно связанных с правителями Теночтитлана. У него было более сотни детей, и по крайней мере шестеро из них имели серьезные претензии на то, чтобы один из них был его законным наследником. На момент смерти Несауальпилли в 1515 г. больше всего прав на престол было у Какамы, племянника Монтесумы, и его единокровных братьев Коанакоча и Иштлильшочитля (который встречался с Кортесом в Коатепеке), внучатых племянников деда Монтесумы, Тисока, правившего Теночтитланом между 1481 и 1486 гг. Когда наследником (скорее всего, благодаря влиянию Монтесумы) был объявлен Какама, Иштлильшочитль пришел в ярость и начал собирать сторонников, чтобы взять под контроль северную часть Тескоко. Тут удачно разыграл свои козыри Монтесума, позволивший разделить Тескоко на три части: Иштлильшочитль получал север, Какама – центр, а Коанакоч – юг. Подобное положение дел было Монтесуме на руку, поскольку для сохранения своего доминирующего положения Теночтитлану был необходим раздробленный, но мирный Тескоко[556].

Но это хрупкое равновесие было сведено на нет прибытием испанцев. Как мы видели, Какама в 1519 г. встретился с Кортесом, сопроводил его к Монтесуме и оставался в Теночтитлане до тех пор, пока не погиб в ходе событий, приведших к «Ночи печали». Теперь тласкальтеки могли использовать внутренние слабости и конфликты в Тескоко в своих интересах, в первую очередь расширяя свой контроль над восточной частью его территории с помощью подкреплений из Уэшотцинго и Чололлана. Сколько бы Кортес ни уверял Карла V, что полностью контролирует ситуацию, очевидно, что именно его союзники-тласкальтеки владели инициативой в течение этих первых месяцев войны. Затем, когда Коанакоч бежал и укрылся в Теночтитлане, Иштлильшочитль воспользовался моментом и предложил поддержку тласкальтекам и кастильцам, что окончательно поменяло расстановку сил не в пользу мешика[557].

Та уверенность, с которой Кортес заявлял о том, что в первые месяцы 1521 г. он приступил к взятию под контроль окрестностей Теночтитлана, сознательно преуменьшала решающую роль Иштлильшочитля, который уже стал бесспорным владыкой Тескоко и рвался возглавить битву против ацтеков. Кортес сообщал, что оставил Гонсало де Сандоваля за старшего в Тескоко (почти не упоминая Иштлильшочитля), а затем лично возглавил отряд из примерно 200 испанцев и почти 4000 туземных союзников, поведя его на другой берег озера в рейд на Истапаллапан, соседний город-государство, который мешика использовали в качестве опорного пункта в борьбе против Тескоко. Там произошло столкновение с воинами из Теночтитлана, которые в качестве оборонительной меры прорвали дамбу, разделявшую соленую и пресноводную части озера, стремясь затопить низколежащие районы города и тем самым сорвать атаку. Но испанцы стремительно двинулись в центр Истапаллапана, лежавший выше зоны затопления, и принялись грабить его, терроризируя местное население. Они успели отступить прежде, чем вода поднялась на достаточную высоту, чтобы помешать им вернуться в Тескоко[558]. После подавления сопротивления Истапаллапана лидеры Тескоко и тласкальтеков получили возможность сконцентрироваться на Тлакопане и таким образом обеспечить фактическую изоляцию Теночтитлана. С точки зрения выбранного момента и поставленных задач обе эти решающие кампании велись в соответствии с местными традициями, ничем не отличаясь от предшествующих войн в том, что их целью было не завоевание, а подчинение. Другими словами, Иштлильшочитль и его союзники-тласкальтеки хотели заставить эти города-государства признать Тескоко или Тласкаллан в качестве доминирующих региональных держав, которым отныне следовало платить дань, – результат, совершенно отличный от того, на который рассчитывал Кортес[559].

В свете подобных свидетельств Кортес уже не выглядит верховным стратегом этих ранних кампаний: совершенно очевидно, что в этот период он должен был согласовывать свои планы с целями своих туземных союзников. Тем не менее кастильцам необходимо было учиться действовать в новой обстановке – и они учились очень быстро. Вскоре Кортес начал использовать сложившиеся трудные обстоятельства в своих интересах. В течение считаных дней после походов на Истапаллапан и Тлакопан кастильцев и их союзников из Тескоко и Тласкаллана посетили несколько правителей близлежащих городов. Хотя сам Кортес неправдоподобно описывал такие визиты как проявление раболепного покаяния и готовности подчиниться Карлу V, эти правители, несомненно, пришли к пониманию, что лучший для них вариант – встать на сторону чужаков и их союзников, чья растущая военная мощь стала слишком очевидной.

Именно в этой все более благоприятной атмосфере Кортес инициировал новый разрушительный набег, схожий по масштабу с успешными атаками на Истапаллапан и Тлакопан. На этот раз нападение возглавляли Сандоваль и Франсиско де Луго, а его целью был расположенный у дальней юго-восточной оконечности все того же огромного озера город Чалько, красотой которого Кортес и его люди любовались издалека, продвигаясь к Теночтитлану осенью 1519 г. Позже Кортес вспоминал, каким грандиозным успехом увенчалась эта экспедиция. Испанцы и их союзники выиграли несколько сражений, понеся лишь незначительные потери, тласкальтеки продемонстрировали свое мастерство в использовании европейских методов ведения войны, а сам Кортес лично принял вассальную присягу от нескольких правителей Чалько, которые отныне были свободны от тирании ацтеков[560]. И вновь рассказ Кортеса существенно расходится в деталях с реальностью, в которой правители Чалько не обращали на конкистадора особого внимания, ища союза с его сторонниками из Тласкаллана и Тескоко.

Тем не менее от месяца к месяцу инициатива начала постепенно переходить к конкистадорам. По местному обычаю, сезон войны заканчивался в апреле. Что касается Иштлильшочитля и его союзников-тласкальтеков, они решили все поставленные перед собой задачи: союз тласкальтеков с Уэшотцинго и Чололланом был сильнее, чем когда-либо, жители Тескоко наконец сплотились под началом одного лидера, Иштлильшочитля, который проявил себя талантливым военачальником, а Теночтитлан был изрядно ослаблен и постепенно оказывался в изоляции. Той весной их план состоял в том, чтобы на время прекратить боевые действия и укрепить свой контроль над только что покоренными данниками. Но Кортес жаждал совсем иного. Он все увереннее отправлял свои отряды на разведку, ближе и ближе подбираясь к самому Теночтитлану. В расположенном на острове в северной части большого озера Шалтокане он обнаружил старую дамбу. Он с восхищением лицезрел большую пирамиду в Тенайуке, посетил Аскапоцалько и даже рискнул вновь побывать там, где все напоминало о «Ночи печали». Узнав от союзных туземцев, что местные жители были безжалостно покорены ацтеками всего около 70 лет назад, он попытался пробудить в них эти горькие воспоминания, чтобы привлечь их на свою сторону. Не добившись успеха, Кортес позволил своим союзникам-тласкальтекам сжечь селение[561].

Вернувшись в Тескоко, Кортес услышал более обнадеживающие новости. С Эспаньолы прибыла еще одна экспедиция – седьмая со времен «Ночи печали»: три корабля доставили 200 человек, 60 лошадей, большой запас пороха и множество аркебуз и мечей. Корабли снарядили на средства Родриго де Бастидаса, товарища Хуана де ла Косы по экспедиции 1500 г. в залив Ураба. С тех пор Бастидас скопил хорошее состояние, торгуя жемчугом и рабами, а впоследствии стал видным судостроителем на Эспаньоле, добившись партнерства с генуэзскими банкирами из Севильи[562]. Это был явный признак того, что власти Эспаньолы наконец осознали важность событий в Мексике. Они даже назначили Хулиана Альдерете – человека, который, по иронии судьбы, когда-то был личным управляющим (camarero) Хуана Родригеса де Фонсеки, – официальным казначеем Кортеса.

Между тем неутомимый Гонсало де Сандоваль продолжал привлекать новых союзников. Когда он вернулся из серии походов, которые завели его южнее вулкана Попокатепетль, где он обнаружил чудесную долину с богатым и многолюдным городом под названием Куаунауак (современная Куэрнавака), Кортес послал его укреплять оборону Чалько, который атаковали силы Теночтитлана. По прибытии Сандоваль не нашел поводов для беспокойства, поскольку воины Чалько довольно успешно сопротивлялись своим бывшим угнетателям. Тем не менее было ясно, что новый правитель ацтеков, человек, сменивший Куитлауака после смерти того от оспы предыдущей осенью, не выказывал никаких признаков страха перед наступлением конкистадоров. Его звали Куаутемок, и он был сыном Ауисотля, предшественника Монтесумы. Он был очень молод, но обладал железной волей – его храбрость и беспощадность делали его идеальным кандидатом на роль преемника Куитлауака.

Одним из первых действий Куаутемока в качестве тлатоани стала казнь сыновей Монтесумы. Цель этой жестокой акции состояла не столько в том, чтобы устранить потенциальных соперников, сколько в том, чтобы подчеркнуть, что о каких-либо переговорах с кастильцами, которые и предопределили судьбу Монтесумы, не могло быть и речи[563]. Уже скоро Кортес убедился, с кем он теперь имел дело. Вскоре после Пасхи, 5 апреля, он отправился проверить, как идут дела у Сандоваля, и через неделю прибыл в Куаунауак. На обратном пути, в Шочимилько, он попал в засаду, устроенную группой воинов мешика, посланных Куаутемоком. Они переняли многие элементы испанской тактики и теперь использовали в бою толедские мечи и копья, которые испанцы потеряли при переправе через озеро годом ранее. Мешика окружили испанцев и могли бы без особого труда их прикончить, если бы не приказ пленить их для принесения в жертву. Кортесу удалось ускользнуть, но многим из его спутников не повезло: они были схвачены и принесены в жертву Куаутемоком, который приказал разослать их конечности по близлежащим городам как доказательство превосходства ацтеков[564].

В конце апреля Кортес решил, что настало время испытать бригантины. Строительство судов было завершено к январю, и их по частям доставили в Тескоко из Тласкаллана под надзором корабельного мастера Мартина Лопеса. В середине февраля конвой с триумфом вошел в Тескоко. Деревянные детали несли около 8000 воинов-тласкальтеков, образовавших процессию длиной почти 10 км. Барабаны и дудки возвестили об их входе под возгласы «Да здравствует император, наш сеньор!», «Испания! Испания!» и «Тлашкала! Тлашка-ла!»[565]. Кортес тем временем был занят, руководя строительством огромного канала, по которому бригантины должны были спустить в озеро, – ему безропотно помогал Иштлильшочитль, который мобилизовал тысячи денно и нощно рывших землю жителей окрестных деревень. К моменту завершения работ канал имел 2 км в длину, около 3 м в глубину и столько же в ширину. Он представлял собой, согласно самодовольным словам Кортеса в реляции Карлу V, «великолепнейшее сооружение, достойное восхищения»[566]. Сборка судов производилась на суше – отчасти для того, чтобы избежать нападений ацтеков с воды, пока шла работа. Несмотря на попытку ацтеков сжечь верфь, 28 апреля бригантины были наконец спущены под музыку на воду, развернули знамена и произвели залп из пушек[567]. Брат Бартоломе де Ольмедо отслужил мессу прямо на берегу[568]. Теперь Кортес был готов к решительному наступлению.

Он разделил своих людей на четыре отряда. Три из них должны были сражаться на суше под предводительством Педро де Альварадо, Гонсало де Сандоваля и Кристобаля де Олида; каждый из этих отрядов включал в себя около 30 всадников, 15 арбалетчиков и аркебузиров, 150 пехотинцев и значительные силы туземных союзников[569]. Четвертый отряд под началом самого Кортеса должен был действовать на воде и состоял из 13 бригантин, каждая из которых была вооружена пушкой и имела на борту около двадцати пяти человек и пять или шесть арбалетчиков и аркебузиров[570]. Три сухопутных отряда должны были взять под свой контроль три главных подступа к Теночтитлану: Альварадо должен был идти в Тлакопан, Олид в Койоуакан, а Сандоваль в Истапаллапан. Альварадо и Олид выступили первыми, 22 мая. Они достигли Тлакопана вечером 25 мая, в «час вечери»[571]. На следующее утро, согласно указаниям Кортеса, они двинулись к расположенному чуть в стороне от западного побережья озера «холму кузнечиков», Чапультепеку, где сломали деревянные желоба возле главного источника, который снабжал Теночтитлан водой по огромному акведуку. В последующие дни они попытались разрушить дамбу, ведущую к Теночтитлану, но в конечном итоге были вынуждены отступить под ударами воинов мешика, прибывших туда на каноэ. Около тридцати испанцев были ранены, и Олид отошел, заняв позицию в Койоуакане, примерно в 8 км к югу, и оставив Альварадо в Тлакопане, как и планировалось[572]. Это уже было начало июня, Сандоваль закрепился в Истапаллапане, и план Кортеса теперь состоял в том, чтобы плыть прямо туда и объединить с ним свои силы. Источники сообщают, что к его эскадре бригантин присоединился отряд в 16 000 воинов на каноэ во главе с Иштлильшочитлем – несмотря на явно преувеличенную численность, это были значительные силы, которые могли перемещаться по воде. Однако по пути Кортес заметил сигнальные дымы, поднимавшиеся над вершиной храма на острове Тепеполько. Бросив якорь, он сошел на берег с отрядом в 150 человек. Когда он понял, что это были шпионы ацтеков, передававшие информацию своим соплеменникам в Теночтитлане, он перебил их всех и одержал «прекраснейшую победу», ради которой, как он позже хвастался Карлу V, были ранены только 25 испанцев[573]. Затем последовала еще одна битва против разъяренных мешика на каноэ, из которой испанцы снова вышли победителями[574]. Пользуясь своим неожиданным успехом и понимая, что ацтеки действуют на озере намного активнее, чем он ожидал, Кортес изменил планы, продемонстрировав характерную стратегическую гибкость. Вместо того чтобы и дальше двигаться на соединение с Сандовалем, он приказал бригантинам направиться к восточной стороне южной дамбы и к крепости Шолок в Акачинанко, представлявшей собой стратегический узел, обеспечивавший контроль над водными путями между Акачинанко, Койоуаканом и Истапаллапаном. Это позволило Кортесу освободить один из двух отрядов, которые в противном случае были бы вынуждены удерживать сразу две ветки дамбы[575]. Вскоре Кортес полностью закрепился в Шолоке, став его полновластным хозяином. Оттуда он вызвал подкрепления из отряда Олида, находившегося в Койоуакане, а затем поднял мост к югу от крепости, чтобы позволить нескольким бригантинам проплыть к западному берегу озера. Оттуда они могли оказывать помощь Альварадо, который подвергался атакам дальше к северу, у дамбы, ведущей к Нональко. Еще два корабля отправились на помощь Сандовалю в Истапаллапан, так что тот вскоре смог перебросить свой отряд в Койоуакан, тогда как Олид переместил свои силы в крепость Шолок в Акачинанко. Этот хитрый маневр дал Кортесу явное преимущество перед ацтеками.

Между тем Куаутемок, казалось, был буквально повсюду: он руководил операциями с борта каноэ, организуя атаки против Альварадо в Тлакопане и Кортеса, Олида и Сандоваля в Акачинанко. Он волна за волной посылал в бой вооруженных дротиками воинов, а также лучников со стрелами, наконечники которых были сделаны из перекованной испанской стали, поднятой со дна озера[576]. Под его командованием мешика работали над оборонительными сооружениями; они вновь откапывали рвы и пробивали бреши в дамбах в тех местах, где испанцы и их союзники засыпали их щебнем, чтобы их лошади могли там пройти. Рядовой участник событий писал, что большинство людей Альварадо были ранены и что теперь они вообще неохотно брали лошадей в бой[577]. Несмотря на легкость, с которой бригантинам удавалось сдерживать атаки каноэ, стратегия Куаутемока смогла сделать продвижение конкистадоров к Теночтитлану мучительно медленным.

Примерно в середине июня Альварадо заметил кое-что важное: хотя все другие дамбы были разрушены или заблокированы, на северной, ведущей от Тлалтелолько к холму Тепейак, людской поток не иссякал. Кортес не обращал внимания на этот путь, возможно, как он позже довольно неправдоподобно утверждал, питая смутную надежду, что, если мешика решат покинуть город по этой дороге, это сведет к минимуму неизбежные зверства[578]. Однако Альварадо стало ясно, что ацтеки использовали этот маршрут для получения подкреплений извне. Кортес решил действовать немедленно: он приказал Сандовалю «с двадцатью тремя всадниками, сотней пеших солдат и восемнадцатью арбалетчиками и аркебузирами» перекрыть эту лазейку. Через несколько дней, когда к блокаде присоединились три бригантины, «город Теночтитлан был осажден со всех сторон и вдоль всех дорог, по которым они [мешика] могли добраться до предместий»[579]. Кольцо вокруг столицы замкнулось.

К тому времени Кортес уже потерял всякую надежду – если он вообще когда-либо ее питал – на то, что он сможет заставить мешика бежать из огромного города. И он более не верил в возможность преподнести Карлу V Теночтитлан в виде невредимого приза, а не разграбленных руин. За третью неделю июня он вместе с Альварадо и Сандовалем предпринял два скоординированных рейда в город, но в обоих случаях испанцы встретили ожесточенное сопротивление. Хотя теперь кастильцы могли проникать в центр когда хотели, Кортес слишком хорошо осознавал, какие опасности их там поджидали, поскольку помнил, что произошло годом ранее. С большой неохотой он смирился с перспективой череды изматывающих защитников города атак[580]. Не все из них приносили плоды: 23 июня Альварадо, захватив несколько мостов на дамбе, не сумел устранить разрывы, оставленные ацтеками при отступлении, и не смог отойти, когда его войска попали в засаду, что привело к пленению и принесению в жертву нескольких его людей[581]; в другом случае одна из бригантин села на мель, и ее экипаж также был захвачен[582]. Тем не менее кастильцы и их союзники постепенно сжимали столицу в мертвой хватке.

В этих обстоятельствах ацтеки умудрялись демонстрировать поразительную стойкость. Твердость и дисциплина воспитывались в них с ранних лет посредством системы обучения под названием кальмекак («дом рода»), в рамках которой сыновья знатных лиц проходили строгую религиозную и военную подготовку. В тельпочкалли («доме юных») получали закалку простолюдины и младшие или незаконнорожденные сыновья знати[583]. Спустя поколение после испанского завоевания представители ацтекской знати все еще помнили суровые слова, произносимые родителями в тот день, когда они отправляли на учебу своих юных отпрысков. Смысл состоял в том, что их не будут уважать или почитать, но будут «смотреть на них свысока, унижать и презирать». Это была система, созданная для «очерствления тела»; родители предупреждали своих детей: «Вы будете срезать шипы агавы в знак покаяния, и вы прольете свою кровь над этими шипами»[584].

Очень вероятно, что наркотики также вносили свою лепту в ту истовость, с которой мешика обороняли город. Как вспоминали некоторые знатные ацтеки, те, кто употреблял галлюциногенный кактус пейотль или священные грибы, были наполнены «опьянением, которое длилось два или три дня» и которое «придавало им храбрости для битвы, уничтожало страх и оберегало их от жажды и голода»[585]. Все это помогает объяснить, как мешика удавалось каждую ночь совершать вылазки из города, чтобы вновь выкапывать в дамбах рвы, которые тласкальтеки засыпали накануне; как они выдержали череду тяжелых атак с трех сторон с использованием лошадей, ружей и стальных мечей и как им удавалось наносить бо́льший, чем казалось возможным, урон с помощью стрел, камней, дубинок и обсидианового оружия. Спустя месяц после начала осады испанцы с удивлением обнаруживали, что строения, которые они недавно сожгли или снесли, снова превращались в опорные точки обороны. Постепенно терпение испанцев начало истощаться: «когда испанцы устали», поскольку «не могли сломить мешика», – вспоминал один знатный туземец, – они «были действительно в отчаянии»[586]. И вот тогда капитаны Кортеса стали убеждать его пойти – как он сам признал в реляции Карлу V, вопреки здравому смыслу – ва-банк: осуществить согласованную атаку на продовольственный рынок в Тлателолько и тем самым поставить ацтеков перед непростым выбором: сдаться или умереть с голоду[587].

Штурм начался 30 июня. Альварадо двигался с запада вместе с людьми Сандоваля, в то время как войска Кортеса шли с юга. Они без особого труда вошли в город и разделились на три колонны. В этот самый момент все пошло наперекосяк. Едва колонна Кортеса вошла в Тлателолько, она угодила в засаду. Когда его люди попытались отступить по дамбе, он, к своему ужасу, заметил, что либо один из разрывов не был должным образом заделан, либо ацтеки вновь раскопали его, оставив большой ров с водой глубиной не менее 2,5 м. Не имея возможности использовать пушки и лошадей, конкистадоры вскоре были окружены каноэ[588]. «И когда это случилось», как вспоминали спустя годы знатные туземцы, «храбрые воины, которые пригнулись и так затаились», набросились на кастильцев, заставив их «бегать среди домов». Они были «совсем как пьяные». Многих людей Кортеса схватили и принесли в жертву; после этого мешика насадили на шесты 53 головы кастильцев вместе с головами четырех лошадей и с гордостью выставили их на всеобщее обозрение[589].

Куаутемок и его военачальники извлекли из этого ужасающего зрелища максимальную пользу. Зная, что Альварадо и Сандоваль все еще находятся в городе, они приблизились к каждому из этих двух командиров, показывая отрубленные головы некоторых из их соотечественников. Альварадо они сказали, что сделают с ним то же самое, что уже сделали с Кортесом и Сандовалем; Сандовалю же назвали вместо его имени имя Альварадо[590]. Несмотря на то что испанцы вскоре догадались, что это была уловка, особого утешения это не принесло: стоны раненых, сливавшиеся со звучавшими где-то вдалеке барабанами и дудками, возродили в их сознании яркие воспоминания о «Ночи печали», годовщина которой, по жуткому совпадению, была на носу. Что еще хуже, основная масса их союзников из числа туземцев внезапно испарилась. Среди немногих сохранивших верность были Иштлильшочитль и некоторые из его родственников из Тескоко, Чичимекатекле, правитель Уэшотцинго, с некоторым числом верных последователей, два сына Шикотенкатля и около сорока тласкальтеков. Бо́льшая часть жителей долины, прежде клявшихся в верности коалиции, возглавляемой Испанией, теперь задумались: если Теночтитлан устоит, а Куаутемок сохранит власть, несомненно, последуют жуткие репрессии.

Куаутемок знал об этом и приложил все усилия, чтобы воспользоваться сложившейся ситуацией. В наиболее крупные города, включая Чалько, Шочимилько и Куаунауак, были отправлены гонцы с отрубленными головами принесенных в жертву врагов и лошадей. Куаутемок утверждал, что убил половину кастильцев, подчеркивая при этом, что все их союзники из числа туземцев в одночасье разбежались[591]. Но подобная тактика не принесла результатов. То, насколько он преувеличивал масштаб своих успехов, выдавало его явную слабость, которой Кортес не преминул воспользоваться. В конце концов, начиная с 30 июня Куаутемок не предпринял ни одной попытки атаковать испанцев; сами ацтеки явно были истощены. Несмотря на то что испанцы потеряли пять бригантин, оставшиеся восемь все еще уверенно контролировали озеро. Даже в отсутствие большинства своих союзников испанцы могли удерживать блокаду города, а в столице все острее ощущалась нехватка пищи и воды. Более того, из Тласкаллана к Кортесу уже шло подкрепление, призванное компенсировать малодушие его местных союзников[592].

Тем не менее некоторые из этих союзов все же устояли: город Куаунауак, правителей которого Куаутемок пытался переманить на свою сторону, обратился к Кортесу с просьбой о помощи в противостоянии агрессии соседнего Малиналько[593]. Хотя их мольба о помощи определенно не сопровождалась клятвой верности Карлу V – вопреки утверждениям Кортеса, – она тем не менее была искренней, и Кортес немедленно послал им на выручку Андреса де Тапиа с 80 пехотинцами и 10 всадниками. Затем Кортес лично нанес поражение войскам северного города Толлан, которые пришли на помощь Куаутемоку. Эти успехи воодушевили лидера тласкальтеков Чичимекатекле, побудив его предпринять набег на Теночтитлан во главе небольшого отряда туземных воинов; они легко захватили один из мостов и ввязались в схватку с ослабленными мешика, а когда наступил вечер, организованно отошли, взяв множество пленников. Это был первый случай, когда тласкальтеки сражались с ацтеками без помощи испанцев. Тот факт, что они сумели прекрасно себя показать, способствовал подъему морального духа среди остальных союзников[594].

Хотя со стороны казалось, что судьба снова благоволит Кортесу, испанцы сохраняли осторожность. Болезненный урок, который они получили 30 июня, был все еще свеж в их памяти, поэтому они наступали медленно, методично снося все попадающиеся на пути здания и используя щебень, чтобы навсегда засыпать оборонительные рвы. И все же мешика продолжали сражаться. «Ни один из них не утратил храбрости», – вспоминал впоследствии один знатный ацтек[595]. Наступление испанцев вскоре было поддержано дополнительными силами, прибывшими в Веракрус на одном из кораблей злополучной экспедиции Хуана Понсе де Леона во Флориду[596]. Помимо людей и арбалетов, этот корабль имел на борту большой запас пороха, который особенно пригодился для сноса зданий. Все это в сочетании с блокадой оказывало на физическое состояние и моральный дух ацтеков губительное воздействие. Как позже вспоминали некоторые местные очевидцы, многие умирали от голода. «Они больше не пили хорошую воду, чистую воду. Они пили только кислую воду». У других начало проявляться то, что они описывали как «кровавый поток». В отчаянии они ели все, что могли найти: «ящериц, ласточек, кукурузную солому и солончаковую траву», «цветное дерево», а также «клейкую орхидею, и цветы с резными лепестками, и дубленые шкуры, и сыромятные шкуры, которые они жарили, пекли, подогревали, готовили, чтобы их можно было съесть, и заячью траву, и глиняные кирпичи, которые они грызли». Между тем испанцы «весьма спокойно» продвигались вперед. Индейцы говорили: «Они прижали нас, словно стеной, и без особой спешки гнали нас»[597].

В течение нескольких последующих недель город подвергался систематическому разрушению; этот процесс перемежался внезапными и жестокими атаками, в результате которых были убиты сотни жителей. По словам Кортеса, это позволяло его союзникам тласкальтекам «хорошо питаться, потому что они забирали с собой всех убитых, разрезали их на куски и съедали»[598]. Это наступление вынудило Куаутемока и его окружение отступить к Тлателолько, куда кастильцы наконец добрались 25 июля, «в праздник апостола Сантьяго» (святого Иакова). Там они вновь принялись за систематические разрушения. «По обеим сторонам главной улицы, – позже рассказывал Кортес в реляции Карлу V, – не осталось ничего, кроме огня и разрушенных до фундамента строений, чей вид наполнял нас жалостью, но, не имея другого выхода, мы были вынуждены продолжить»[599]. Когда у испанцев закончился порох, они построили большую катапульту и с ее помощью снова взялись за разрушение города. Однако это, судя по всему, окончилось досадной неудачей: из-за отсутствия квалифицированных мастеровых конструкция получилась хлипкой и шаталась, при этом, как вспоминал один очевидец из числа коренных жителей, испанцы спорили между собой: «Они тыкали друг другу в лицо пальцами. Было много болтовни»[600]. Кортес, как обычно, представил инцидент в выгодном для себя свете, объяснив Карлу V, что они решили не использовать катапульту, потому что бедственное положение мешика пробудило в них сострадание и они не захотели «прикончить их»[601].

Вряд ли причина была в этом, однако наверняка ничего утверждать нельзя. Кортеса, кажется, искренне трогали ужасающие страдания, которые – как он всегда настаивал – он был вынужден причинять ацтекам против своего желания. Если бы не печальные события, случившиеся в Теночтитлане годом ранее во время его отсутствия, пока он решал вопрос с Нарваэсом, и в итоге приведшие к смерти Монтесумы и безудержной агрессивности его преемников, все могло быть иначе. Кортес был бы счастлив избавить себя от печального зрелища, с которым он теперь столкнулся. Он писал, что защитники города испытывали такой «крайний голод», что грызли даже «корни и кору деревьев». Он пообещал им мир, если только они смогут убедить Куаутемока сдаться; он даже освободил знатного пленника-мешика, который поклялся попробовать уговорить правителя сложить оружие. Но Куаутемок был непреклонен: принеся в жертву этого человека, он предпринял еще одну дерзкую, но уже совершенно бессмысленную атаку на испанцев[602].

Столкнувшись с такой неуступчивостью, Кортес не имел иного выхода, кроме как продолжить атаку. Судя по всему, чаще других капитанов испанские войска в последних стычках возглавлял Педро де Альварадо. С наступлением первых дней августа Куаутемок принял отчаянное решение выбрать «воина-сову» – ритуал, который в прежние времена якобы всегда приносил победу мешика. «Этот убор, – заявил Куаутемок, – носил мой любимый отец Ауисотль. Пусть этот мужчина носит его. Пусть он умрет, нося его… Пусть наши враги увидят это; пусть они восхищаются этим»[603]. Спустя десятилетия некоторые очевидцы из числа туземцев вспоминали, что испанцы были действительно напуганы этим зрелищем: «Когда наши враги увидели его, это было как будто рухнула гора. Все испанцы были в страхе; он привел их в ужас, как будто они увидели нечто невообразимое». Но эффект длился недолго. «Воину-сове» удалось дотянуться до нескольких человек, но затем он сорвался с крыши и пропал[604]. Затем, 12 августа, Куаутемок отправил к Кортесу гонца, заявив, что готов начать переговоры о капитуляции. Кортес прибыл на рынок Тлателолько, заранее выбранный обеими сторонами в качестве места встречи, и стал ждать. Прошло несколько часов, но он по-прежнему оставался в одиночестве: Куаутемок, первым запросивший мира, не явился. Вне себя от ярости, Кортес приказал Альварадо продолжить наступление.

Поскольку Тлателолько оказался полностью отрезан – Сандоваль взял его в окружение при помощи оставшихся на плаву бригантин, – ацтеки могли спастись только через груды тел своих павших собратьев или по крышами еще сохранившихся строений. У них не было оружия, которое можно было противопоставить испанскому. А те вместе с союзниками, напротив, были вооружены мечами и круглыми щитами, которыми тласкальтеки орудовали с такой свирепостью, что шокировали даже бывалых конкистадоров. Кортес утверждал, как всегда изрядно преувеличивая, что около 40 000 туземцев пали от их рук: «И столь громкими были крики и стенания детей и женщин, что среди нас не нашлось никого, чье сердце не разбилось бы в одночасье». В самом деле, продолжал он: «Для нас было труднее отвратить наших союзников от столь жестоких убийств, нежели самим сражаться против индейцев, ибо такая невыносимая жестокость, столь чуждая любому естественному порядку, никогда не была в таком почете, как среди коренных жителей этих мест»[605].

Несмотря на то что Куаутемок более не мог игнорировать неизбежное, он все равно не сдавался; буквально все представления мешика о его роли как тлатоани препятствовали каким-либо переговорам. Он провел заключительную встречу с несколькими оставшимися предводителями ацтеков, чтобы обсудить, как им действовать дальше. Затем эти предводители попытались вывезти Куаутемока на лодке[606]. Кортес дал всем своим капитанам указание во что бы то ни стало захватить Куаутемока живым. Наконец тлатоани ацтеков заметил командир одной из бригантин по имени Гарси Ольгин, который догнал лодку Куаутемока и пленил его[607]. Затем последовала постыдная перепалка между Ольгином и его командиром Сандовалем, после чего Куаутемока наконец доставили к Кортесу, который принял правителя ацтеков, сидя под «разноцветным балдахином» на крыше одного из домов, в роскошной обстановке: ковры, кресла и обилие хорошей еды[608].

Кортес, желая, чтобы Куаутемок знал, что он очень его уважает, встретил властителя радушно[609]. Со своей стороны, Куаутемок со слезами на глазах сказал Кортесу, что сделал все, что в его силах, чтобы защитить свой город: «Сопротивлялся я тебе по обязанности, как государь этой страны. Теперь это кончилось; я побежден, я твой пленник; прошу, возьми кинжал, вон тот, у твоего пояса, и убей меня». На что Кортес «мягкими и очаровательными словами» ответил, что он лишь еще больше восхищается тлатоани за образцовое мужество, которое тот проявил при защите своего города. Хотя Кортес сожалел, что Куаутемок не заключил мира раньше и не избежал тем самым стольких смертей и разрушений, он заверил пленника, что тот сможет и впредь править своими владениями. Затем Кортес осведомился о жене Куаутемока и попросил привести ее и ее свиту[610]. Война против мешика, «которой… Господь соизволил положить конец в праздник святого Ипполита, то есть в тринадцатый день августа 1521 года», наконец была выиграна[611].

Несмотря на примирение Кортеса с Куаутемоком, настроение даже отдаленно не напоминало праздничное. После нескольких недель осады, сопровождавшейся грохотом обрушения зданий, артиллерийской пальбой и криками боли, всюду царили оглушительная тишина и зловоние разлагающихся трупов. У выживших по-прежнему не было еды и питьевой воды. В ответ на мольбы Куаутемока Кортес позволил немногим оставшимся в живых измученным ацтекам покинуть столицу и искать убежища в соседних городах. Их исход представлял собой жалкое зрелище. Сами конкистадоры перебрались в более благоприятные для здоровья кварталы Койоуакана, где и было устроено празднество: они пили вино с корабля, недавно прибывшего в Веракрус, и запивали им среди прочего свинину из Санто-Доминго, мясо мексиканской индейки и ломти кукурузного хлеба. Хотя им удалось одержать огромную победу, ее цена была непропорционально высокой. Подавленное настроение победителей упоминают все без исключения очевидцы.

Глава 10

Мечта великого канцлера

В Старом Свете известие о триумфе Кортеса было встречено без особого интереса. В этом не было ничего удивительного: новости шли долго и их не сопровождало то единственное, что раньше привлекало внимание императора, – сокровища. Это было странно, поскольку Кортес сумел захватить у Куаутемока изрядные богатства; больше того, вместе со своей третьей реляцией Карлу V от 15 мая 1522 г. он послал огромную партию ценностей, включавшую 50 000 золотых песо, много драгоценных камней и нефрита, большое количество разнообразных подарков для сановников, церквей и монастырей, трех живых ягуаров и даже несколько костей, предположительно оставшихся от мифических гигантов. Кортес явно выставлял себя меценатом эпохи Возрождения, готовым вознаградить каждого члена Королевского совета Кастилии, включая даже самого епископа Хуана Родригеса де Фонсеку. Дары, которые Кортес направил этому своему непримиримому врагу, дают нам хорошее представление о его расчетливой щедрости: два епископских одеяния, одно синее, с широкой золотой каймой и воротом с роскошными перьями, другое зеленое, с воротом, украшенным экзотическими масками; четыре декоративных щита, один из которых – с расположенным в центре рубином; герб из крупных зеленых и золотых перьев; коллекция сделанных из настоящих перьев чучел попугаев с золотыми клювами[612]. Если бы все это достигло места назначения, случился бы настоящий фурор, но этого не произошло.

Плавание через океан обернулось чередой катастроф. Одному из ягуаров удалось вырваться на свободу, после чего он убил двух моряков и сильно покалечил третьего, а затем прыгнул за борт[613]. Уже после Азорских островов флот был атакован Жаном Флери, французским пиратом из Онфлера, который подчинялся Жану Анго из Дьеппа[614]. Анго сторожил корабли Кортеса еще с тех пор, как услышал о сокровищах, выставленных на всеобщее обозрение в Брюсселе в 1520 г. Его, вероятно, также вдохновило высокомерное замечание короля Франциска I, что уступки, которые делал Испании и Португалии папа, никоим образом не ограничивают права третьих сторон. «Покажите мне в завещании Адама пункт, – якобы воскликнул король, – согласно которому меня надлежит лишить доли при разделе мира»[615].

Нетрудно представить себе отчаяние Кортеса, когда известие о потере этих огромных сокровищ достигло его ушей в первые месяцы 1523 г. Прошло больше года после падения Теночтитлана, а он так и не получил ни единой строчки от Карла V. Однако у императора были более срочные дела. По мере того как росла его империя, в его записях оставалась загадочная лакуна: Карл продолжал хранить молчание как по поводу предметов, которые так восхитили Альбрехта Дюрера, так и по поводу «Индий» как таковых[616]. Нужно признать, что в Кастилии тогда царил полный хаос: хотя восстание комунерос было подавлено в апреле 1521 г., спровоцировавшие его проблемы никуда не делись. Но и в других частях своих владений Карл столкнулся с кризисом беспрецедентных масштабов. Практически в момент поражения комунерос на его пути встретился человек, которому предстояло изменить ход самой истории. Мартин Лютер четко осознавал себя предвестником новой эпохи, и это осознание нашло отражение в его отказе от полученной при рождении фамилии Людер, которая в немецком языке вызывает неуместные ассоциации с распущенностью и безнравственностью. В итоге примерно тогда же, когда он сформулировал свои знаменитые девяносто пять тезисов, то есть осенью 1517 г., он взял себе греческое прозвище Элевтерий, что означает «освобожденный», впоследствии сократив его до Лютера[617].

Когда 18 апреля 1521 г. Карл и Лютер встретились на рейхстаге (имперском съезде) в Вормсе, то, что начиналось как заурядный спор по поводу злоупотребления индульгенциями – свидетельствами о даровании «освобождения от временного наказания, полагавшегося за грех после его отпущения»[618], в итоге превратилось в широкомасштабное восстание. К тому времени Лютер уже стал важнейшим ориентиром для тех христианских общин, которые определяли себя через отрицание идей, принятых официальной церковью. Неукротимая страсть, с которой он отстаивал свои представления, вскоре превратила Лютера фактически в первого великого пропагандиста эпохи книгопечатания[619]. По одной из оценок, только в 1523 г. вышло 183 издания его работ, а публикация откликов на них привела к ошеломляющему десятикратному росту выпуска продукции недавно открытых немецких типографий[620]. С учетом приверженности Лютера идее перевода Библии на язык, понятный носителям самых разных диалектов, распространенных от Нидерландов до Польши, его движение сделало немецкий язык идеальным культурным инструментом, с помощью которого давнее недовольство злоупотреблениями местного духовенства нашло свое выражение наряду с ожесточенными нападками Лютера на папство[621].

А если всего этого – так некстати добавившегося к постоянно растущей угрозе османского экспансионизма – было недостаточно, чтобы помешать Карлу V уделить внимание тем или иным новостям от Кортеса, поражение комунерос привело к снятию опалы с епископа Хуана Родригеса де Фонсеки, который приходился братом военачальнику, одолевшему повстанцев. Как и следовало ожидать, он тут же принялся всячески мешать планам Кортеса. Почти сразу он арестовал Алонсо Эрнандеса Пуэртокарреро, одного из посланников Кортеса, по надуманным обвинениям в развратных действиях – обвинениям настолько старым, что преступление якобы имело место еще до его первой экспедиции в Новый Свет почти 10 лет назад. Фонсеке также удалось убедить регента Карла V Адриана Утрехтского, внимание которого было поглощено событиями в Германии и последствиями восстания комунерос, назначить одного из своих протеже, Кристобаля де Тапиа, губернатором Новой Испании, как Кортес назвал Мексику[622]. Тапиа в ту пору служил королевским инспектором на Эспаньоле. Теперь, получив поддержку от епископа и регента, он в декабре 1521 г. отправился в Веракрус, имея при себе инструкции арестовать Кортеса по обвинению в алчности и неповиновении приказам, после чего отправить его обратно в Испанию, где его ожидал суд[623].

Очевидно, Тапиа не осознавал, с кем ему предстояло столкнуться. Еще до того, как Кортес получил какое-либо письменное уведомление от нового губернатора, он приказал своему верному Сандовалю отправиться в Медельин – так он решил переименовать тотонакский город Наутла, расположенный на побережье залива севернее Веракруса, – чтобы основать там муниципалитет и назначить всех необходимых советников и магистратов. Тем временем сам Кортес проделал то же самое в Теночтитлане, превратив этот великий город-государство в точную копию кастильского муниципалитета[624]. Эти инициативы полностью соответствовали основанной на средневековой правовой традиции и книге «Семь партид» стратегии, которую Кортес ранее уже применил против Веласкеса[625]. Помимо Веракруса, Кортес теперь контролировал еще три муниципалитета, включая Сегура-де-ла-Фронтера, и со всеми ими Тапиа предстояло как-то справиться. Это дало Кортесу достаточно прочную юридическую защиту, чтобы направить Тапиа граничащее в своей самоуверенности с простодушием письмо. В нем он вспоминал, как хорошо они были знакомы в пору пребывания на Эспаньоле, и доверительно признавался, что рад такому мудрому назначению на должность губернатора – что он сам не смог бы подобрать кандидатуру лучше[626].

Как это нередко бывало с Кортесом, любившим выставлять события в выгодном для себя свете, в действительности все было иначе. Конкистадор был прекрасно осведомлен, какое негодование вызывало скудное вознаграждение, которым были вынуждены довольствоваться большинство его соратников из-за того, что он настаивал на приоритетности отчислений в пользу Карла V. Многие из них могли счесть прибытие Тапиа хорошей возможностью исправить эту прискорбную ситуацию. В таких обстоятельствах Кортес сполна продемонстрировал, насколько изворотливым и двуличным он мог быть в случае необходимости. Всячески показывая, будто он хочет лично встретиться со своим «добрым другом» Тапиа в Веракрусе, он одновременно утверждал, что его ближайшие соратники не дают ему этого сделать из опасения, что, если он оставит Теночтитлан без «очевидного предводителя», это может легко привести к смятению и мятежу. Поэтому он согласился отправить вместо себя на встречу с Тапиа Педро де Альварадо и Гонсало де Сандоваля. В который уже раз Кортес делал вид, что неохотно уступает идее, которую почти наверняка выдвинул сам[627].

За этим последовало смелое применение правовых принципов, которое Кортес позже разъяснил в письме Карлу V. «По прибытии на место, где остановился упомянутый Тапиа», писал он, его посланники «все отправились в город Семпоалу». Там Тапиа представил им «инструкции Вашего Величества, которым все они подчинились с уважением и почтением, подобающими Вашему Величеству. Однако, что касается их выполнения, они заявили, что им необходимо апеллировать непосредственно к Вашему Величеству, потому что это отвечает интересам королевской службы, как станет ясно из причин, которые они привели в том же апелляционном прошении… которое было должным образом заверено нотариусом»[628]. Испанские слова, которые употребил Кортес, – obedecieron («подчинились») и en cuanto al cumplimiento («что касается их выполнения») – были использованы им намеренно, чтобы отсылать к широко распространенной правовой формуле obedezco pero no cumplo: «подчиняюсь, но не выполняю».

Современному читателю трудно не заподозрить определенный цинизм, столкнувшись с такими на первый взгляд замысловатыми рассуждениями, которые часто воспринимаются как семантическое оправдание софистики и коррупции. Но в таком случае мы игнорируем два фундаментальных момента. Во-первых, эта формула была разработана в позднесредневековой Испании как механизм защиты интересов – и, в более широком смысле, fueros, то есть местных обычаев и привилегий, – очень несхожих регионов и поселений, которые сохраняли значительную степень автономии при верховенстве короны. Именно по этой причине Кортес позаботился основать для сопротивления Тапиа два новых муниципалитета. Это также объясняет ту убежденность, с которой Альварадо и Сандоваль могли возражать на требования Тапиа о «подчинении» беспроигрышным, в общем и целом, юридическим аргументом: их отказ выполнять инструкции Тапиа не означал «неподчинения». Все это они высказывали с уверенностью людей, считавших себя рыцарственными героями недавних побед, одержанных в самых героических обстоятельствах. К тому же, как представители законно учрежденных муниципалитетов, они могли утверждать, что гораздо лучше, чем Тапиа, знают, что соответствует интересам и новых территорий, и далекого монарха, к которому они имели законное право обратиться с апелляцией. Учитывая все это, Альварадо и Сандоваль без труда убедили Тапиа вернуться на Эспаньолу и дожидаться там решения Карла V, которое будет вынесено, как только император найдет возможность рассмотреть их прошение[629].

Во-вторых, само понятие «подчинения» необходимо поместить в контекст того времени. Сейчас этот термин принято трактовать в первую очередь как акт воли: подчиниться означает временно отказаться от собственной воли, отдавшись воле другого. Таким образом, в современном контексте идеальное подчинение особенно четко видно в ситуации, когда люди соглашаются выполнить приказ, с которым они на самом деле внутренне не согласны. Но такое понимание показалось бы конкистадорам абсурдным. Для них термин «подчинение» был намного ближе к оригинальному латинскому корню этого слова: obedire происходит от ob audire – «слушать». Это означает, что подчинение было прежде всего актом не воли, но разума. Плохой приказ был не столько неудобным, сколько глупым; он приводил к ситуации, когда ни тот, кто командует, ни тот, кто подчиняется, ничему не научился у другого – и, следовательно, когда любое «выполнение» было бы вредным для всех, в том числе и для того, кто отдал этот самый приказ. Таким образом, вместо того, чтобы слепо подчиняться приказу, игнорируя собственное мнение, принцип «подчиняюсь, но не выполняю» позволял понимать подчинение как в первую очередь процесс обучения, вопрос практического интеллекта, когда те, кто отдавали приказы, и те, кто их выполнял, приходили к общему мнению. Другими словами, наибольшее значение имело не то, что те, кто командовал, навязывали свою волю другим, а то, что многие считали их правыми. В противном случае те, кто «подчинялся», могли обращаться напрямую к королю посредством предусмотренных законом механизмов. Основополагающими среди них были избираемые на местном уровне муниципалитеты – муниципалитеты, которые Кортес активно и спешно создавал на недавно завоеванных территориях[630].

Тапиа, вероятно, почувствовал себя довольно глупо, когда ему напомнили об этом принципе, особенно потому, что аудиенсия (судебная палата) Эспаньолы прямо рекомендовала ему самому применить его, как только он получит инструкции от властей Кастилии. Перед отплытием в Веракрус его предупредили, что, если он решит «выполнить» инструкцию Фонсеки, он, скорее всего, «нанесет вред и прервет» все, чего Кортес добился в Новой Испании[631]. Тапиа не прислушался к совету, предпочтя положиться на авторитет епископа, который находился слишком далеко. Ему предстояло дорого заплатить за эту неуместную доверчивость: вскоре после его возвращения на Эспаньолу аудиенсия вынесла решение в пользу Кортеса, не только дав тому разрешение передавать туземцев в энкомьенды своих соратников в соответствии с практикой, которая сложилась на Эспаньоле, Кубе и Ямайке, но и позволив совершать любые завоевания, которые он сочтет необходимыми. Аудиенсия Эспаньолы также письменно обратилась непосредственно к Карлу V, в обход Фонсеки, объяснив свою позицию и причины, по которым ее рекомендации теперь имеют силу закона – до тех пор, разумеется, пока император не примет иного решения[632].

Вернувшись в Испанию в июле 1522 г., Карл V решил поставить Кастилию в центр своего имперского проекта. Он намеревался решить все проблемы, обнажившиеся из-за восстания комунерос, и одной из ключевых его задач было добиться, чтобы самые разные местные группы влияния, в частности чиновники, средняя и мелкая знать, торговцы и ремесленники, снова начали отождествлять свои интересы с интересами короны. На самом деле это было именно то, чего добивались большинство комунерос: возврат к политике Изабеллы и Фердинанда, прекращение политической стагнации, наступившей после смерти Изабеллы, и возрождение той монархии, которую люди могли и хотели уважать.

Карл хорошо понимал основные причины восстания: королевские суды не обеспечивали действенного механизма разрешения конфликтов, в результате чего люди больше не могли воспринимать монархию как источник справедливости. Этот кризис лишь усугубляла апатия, царившая в Королевском совете, а также вопиющая коррупция и полная отстраненность большинства королевских чиновников, особенно тех, кто приехал из Фландрии. Поэтому Карл принял мудрое решение помиловать умеренных лидеров комунерос – символический жест, призванный символизировать оберегающий и милостивый характер монархии. Он также приступил к восстановлению и расширению системы советов – консультативных органов, которые в конечном итоге взяли на себя большинство административных функций, чтобы позволить императору более эффективно сосредоточиться на внешней политике. Кроме того, он занялся аудиенсиями – королевскими судами с юрисдикцией над целыми провинциями, которые теперь стали апелляционными судами последней инстанции. Наконец, император позаботился об усилении политической и законодательной роли кортесов (парламентских ассамблей представителей дворянства, духовенства и некоторых муниципалитетов), чтобы обеспечить их возрождение как эффективных механизмов для ограничения ущерба от королевского налогообложения и, таким образом, поддержки местной торговли и ремесел. Эта инициатива вскоре превратила кортесы в ключевой инструмент, который гарантировал, что влиятельные и потенциально опасные местные лидеры будут сохранять лояльность короне[633].

Еще одно событие придало реформам Карла явно имперский оттенок, что его современники сочли однозначно благоприятным знаком. Когда в январе 1522 г. Адриан Утрехтский был неожиданно избран новым папой (под именем Адриана VI), Карл послал своего доверенного советника Шарля де Пупе, сеньора де Ла Шо, чтобы поздравить его от своего имени[634]. Близкий соратник эрцгерцогини Маргариты при ее дворе в Брюсселе, Ла Шо был не меньше Дюрера поражен сокровищами, присланными Кортесом, и стал страстным сторонником завоевания Нового Света. Новый папа отправился в Рим только в августе, понимая, что не может сложить с себя полномочия регента без надлежащей подготовки. Его бурная переписка с Карлом в этот период ясно показывает, что Адриан был непреклонен в том, что основные проблемы надлежало решать так, чтобы это укрепляло репутацию императора, и меры, которые он предлагал, однозначно играли на руку Кортесу[635]. Адриан даже издал буллу под названием Charissimo in Christo, обнародованную в Сарагосе 9 мая, в которой подтвердил решение своего предшественника, Льва X, поручить задачу христианизации Нового Света нищенствующим орденам, «и в особенности» реформированным францисканцам, или, как он их назвал, «меньшим братьям регулярного обряда»[636].

Этот новый имперский дух резко контрастировал с опасениями, которые сопровождали отъезд Карла из Испании в мае 1520 г. Такие настроения отчетливо слышны в строках, которые сочинил в те дни поэт-гуманист Лудовико Ариосто, затем включивший их в свою великую эпическую поэму «Неистовый Роланд», впервые опубликованную в 1516 г., точнее, в ее особое издание, которое он преподнес Карлу V в 1532 г., через два года после коронации того папой Климентом VII в Болонье:

От австрийской и арагонской крови

По левую руку Рейна

Встанет властный, доблестями превыше

Всех доблестей писаных и петых.

Это он восставит Астрею

Из смерти в жизнь, из гонения на трон,

И с нею отринутые миром,

Под его рукой воскреснут добродетели{22}[637].

Эти строки показывают произошедшую в гуманистических кругах перемену в восприятии средневековой имперской традиции, особенно применительно к зарождавшейся империи Карла V. Тут была одновременно и отсылка к средневековым рыцарским романам – жанру, до той поры обычно презираемому гуманистами, и безоговорочная поддержка средневековой политической традиции, согласно которой коронация Карла Великого папой Львом III на Рождество 800 г. представляла собой translatio imperii – законную передачу наследия Римской империи на север Европы. Теперь Карла V чествовали таким же образом – как правителя, рожденного благодаря союзу домов Австрии и Испании и наследующего диадему Августа, Траяна, Марка Аврелия и Септимия Севера[638].

Ариосто прекрасно чувствовал политические тенденции своего времени. Он знал, что недавно открытые земли по ту сторону Атлантики были неизвестны римлянам и что в коллективном воображении европейцев они стали предвестием новой империи. Недаром шестнадцатилетний Карл выбрал в качестве своей личной эмблемы Геркулесовы столбы, то есть Гибралтарский пролив, символ предела известного мореходам мира. И не зря он в корне поменял значение этого символа, убрав первое слово из старого изречения Non Plus Ultra («Не дальше пределов», или «Дальше невозможно»), которое было призвано обуздывать человеческую гордыню[639]. Новый высокомерный девиз Карла Plus Ultra («Дальше пределов») возвестил миру, что этот государь не признавал границ[640]. Многие из его современников, в том числе и Эразм Роттердамский, высказывали опасения по поводу, казалось, безграничных амбиций, заключенных в этой эмблеме[641]. Однако многие другие видели в ней явное предзнаменование явления Карла в качестве последнего мирового императора, который объединит христианский мир, сокрушит мусульман, завоюет Иерусалим и подготовит человечество к Судному дню[642]. Во многих отношениях эти перспективы рассматривались как естественное развитие всемирной истории: в частности, итальянские владения арагонской короны уже вовлекли Испанию в более широкий проект по созданию империи, которая защищала бы христианский мир от турок извне, а после Реформации – и от протестантизма изнутри.

Главным поборником этих идеалов был великий канцлер Карла Меркурино Арборио ди Гаттинара, сопровождавший его во время поездки в Испанию[643]. Там Гаттинара проявил особый интерес к арагонской традиции библейских пророчеств. Польским послом при дворе императора в то время был Иоганн Дантискус, который направил своему государю Сигизмунду I такое яркое описание: «Здесь [в Испании] война ведется на основе пророчеств, и в них верят все, а особенно – великий канцлер, который часто и с явным удовольствием говорит о них за столом». Среди этих пророчеств Дантискус особенно выделял одно – о «живущем вблизи Константинополя отшельнике», начинавшееся со странных слов «Воспари, летучая мышь, воспари!». Дантискуса удивляло, что Гаттинара не сомневался в том, что это пророчество касалось императора[644]. Но в Арагоне действительно существовала традиция отождествлять короля с летучей мышью, ночным созданием, связанным с Западом и, следовательно, с Испанией, которая, как известно, просто кишела москитами. Если учесть, что слово «мечеть» на испанском языке – mezquita, становится понятно, почему короля ассоциировали с летучей мышью, пожирающей москитов и, соответственно, мечети. Первоисточником Гаттинаре тут послужил валенсийский врач и астролог Иеронимус Торрелья, конкретно связавший с персоной Фердинанда Арагонского пророчество, повествующее об отшельнике из Константинополя и начинающееся теми самыми словами «Воспари, летучая мышь, воспари!»[645].

В атмосфере подобных рассуждений новости из Нового Света невозможно было воспринимать иначе как воду, льющуюся на имперскую мельницу Гаттинары. Сам Кортес утверждал, что новые территории, которые он недавно захватил именем Карла, были настолько обширными и важными, что император мог с полным правом принять еще один императорский титул, не менее почетный, чем уже имеющийся у него титул императора Священной Римской империи[646]. Вызванный такими новостями перелом в общественном воображении был очень глубоким. Он даже выставил в новом и неожиданном свете наследие мятежных комунерос. Прекрасно помня о глубоких социальных противоречиях, вызванных как раз имперскими замыслами Карла, Гаттинара представлял Новый Свет так, что он привлекал недавних повстанцев. Новое видение империи имело мало общего с тем образом, который еще недавно казался столь враждебным кастильским интересам. Тот факт, что новая империя на другом берегу Атлантики возникла – волей случая и, как считали Гаттинара и его сторонники, Провидения – одновременно с возложением на нового императора обязательной роли защитника христианского мира, должен был позволить национальным амбициям комунерос возродиться «подобно фениксу из пепла, чтобы приветствовать блестящие возможности новой имперской эпохи»[647].

Самым очевидным свидетельством той важности, которую Новый Свет приобретал при дворе Карла, было решение доверить все связанные с ним дела Гаттинаре – решение, кульминацией которого стало создание в августе 1524 г. Королевского верховного совета по делам Индий. Одной из первых инициатив канцлера стала ревизия существующей ситуации, для чего была создана специальная комиссия по расследованию утверждений Диего Веласкеса относительно действий Кортеса в Мексике. Сделав вывод о том, что мандат Веласкеса следовало считать истекшим с того момента, как он назначил Кортеса главнокомандующим мексиканской экспедицией, комиссия сняла с Кортеса все обвинения в мятеже, признала его завоевание Теночтитлана и официально назначила его губернатором Новой Испании[648].

Эти новости достигли конкистадора осенью 1523 г. И, хотя тут был повод для радости, далеко не все обстояло так, как ему бы хотелось. Подозревая его в алчности и двуличности, специальная комиссия с одобрения Гаттинары также назначила в «помощь» Кортесу – очевидный эвфемизм для надзора за ним – четырех человек, каждый из которых получал жалование в размере более 500 000 мараведи в год. Кортес заподозрил неладное, когда заметил, что его собственное годовое жалование будет значительно меньше, чем у любого из его четырех «помощников», – 366 000 мараведи, примерно столько, сколько губернатор Николас де Овандо получал двумя десятилетиями ранее[649].

Это стало унизительным ударом, особенно потому, что совсем недавно, в конце августа 1523 г., Кортеса очень ободрило прибытие трех фламандских францисканцев. Конкистадор уже в течение некоторого времени просил прислать ему нищенствующих монахов, особенно францисканцев, чтобы они распространяли христианское учение. Поэтому их появление было хорошим предзнаменованием, и он вряд ли ожидал, что его так сильно разочаруют предложенные комиссией условия. Тем не менее прибытие этих францисканцев стало началом одной из самых поразительных глав в нашей истории.

Глава 11

Мир нищенствующих монахов

Францисканцы Иоганн Деккерс, Иоганн ван дер Аувера и Питер ван дер Моэр прибыли в Новую Испанию из своей родной Фландрии. Через Англию и Кастилию они проследовали в компании самого Карла V, так что, по сути, были настоящими императорскими посланниками. Более чем вероятно, что они слышали и о сокровищах, которые так пленили Альбрехта Дюрера в Брюсселе, даже если сами их не видели. Однако их интерес к Новому Свету выходил далеко за рамки стремления к материальной выгоде.

Еще 25 апреля 1521 г. папа Лев X разрешил отправиться в Новую Испанию двум монахам-францисканцам[650]. Это были известный фламандский проповедник Жан Глапион, некогда духовник Карла V, и аристократ Энрике де Киньонес[651]. Эти двое так и не пересекли Атлантику: Глапион в том же году неожиданно умер, а Киньонес, более известный как Франсиско де Лос Анхелес – это имя он взял, когда присоединился к ордену, – был избран генеральным комиссаром францисканцев-ультрамонтанов (другими словами, обитающих к северу от Альп), а впоследствии и генеральным министром ордена[652].

Несмотря на большую занятость на новой должности, брат Франсиско не упускал из виду дела Нового Света. Он, несомненно, приложил руку к тексту буллы Omnimoda, выпущенной новым папой Адрианом VI годом позже[653]. Дополняя указания Льва X, Адриан призвал отправиться в Новый Свет монахов всех нищенствующих орденов – хотя и отдавал при этом предпочтение францисканцам. Пользуясь языком, отсылающим к позднесредневековому фламандскому мистически-реформаторскому движению, известному как «Новое благочестие» (Devotio moderna) – его наиболее характерным примером являлся чрезвычайно популярный богословский трактат «О подражании Христу» (De Imitatione Christi), приписываемый Фоме Кемпийскому (ок. 1380–1471), – папа призывал нищенствующих ордена принять этот вызов. Трое фламандских францисканцев, прибывших в Мексику в 1523 г., были глубоко вовлечены в это движение. Оказавшись на месте, они сразу же начали влиять на все происходившее и, в частности, на самого Кортеса, который вскоре проникся их идеей создания в Новом Свете церковной организации, свободной от европейской коррупции. В октябре 1524 г. он написал из своего особняка в Койоуакане еще одно длинное письмо Карлу V, в котором призывал императора присылать больше нищенствующих монахов, особенно францисканцев, а не «епископов и других прелатов», которые «не смогут сопротивляться привычке… использовать церковные блага для себя, то есть тратить их на пышные обряды и другие пороки»[654].

Несмотря на непоколебимую приверженность трех монахов своему реформистскому проекту, они не закрывали глаза на стоящие перед ними трудности. Питер ван дер Моэр, который стал известен в Новой Испании как Петр Гентский, был прирожденным преподавателем с завидными лингвистическими способностями. Глубоко полюбив свою паству, он тем не менее сетовал, что идолы, которым они поклонялись, на самом деле представляли собой сонм демонов, «которые столь многочисленны и разнообразны, что даже сами индейцы не могут их сосчитать». Хотя его и ужасала сохранявшаяся традиция человеческих жертвоприношений, он воспринимал это явление как результат ложной веры в то, что в противном случае «их боги, которые по своей сути всего лишь дьяволы, убьют их и съедят». Таким образом, его новообращенные христиане приносили жертвы «не из любви, но из страха». Тем не менее, отмечал он, «рожденные в этих краях по своей природе чрезвычайно красивы и одарены во всем, особенно в благой способности принять нашу святую веру». Главное было помочь им покончить с их «рабским положением», которое заставляло их делать все «как по принуждению, а не по любви». Это объяснялось «не их природой, но привычкой, потому что их никогда не учили действовать из любви к добродетели, а только из страха и опасения»[655].

Такое отношение было свойственно не одним лишь фламандским францисканцам. В 1524 г. в Новую Испанию прибыла группа из 12 кастильских монахов, посланных Франсиско де Лос Анхелесом с инструкциями, пропитанными точно тем же духом аскетического рвения[656]. Сам Кортес приветствовал «Двенадцать», как их стали называть, крайне символическим жестом: на глазах у собравшейся испанской и местной знати преклонил колени, чтобы поцеловать руку их предводителя, монаха Мартина де Валенсии[657]. Вскоре после этого, в октябре 1524 г., Кортес попросил братьев Иоганна Деккерса и Иоганна ван дер Ауверу сопровождать его в долгой и трудной экспедиции в Гондурас. Возможно, его злил надоедливый контроль со стороны назначенных Советом по делам Индий «помощников» со слишком большим жалованием, вполне способных взять на себя все дела в Мехико, как теперь назывался Теночтитлан. Поэтому Кортес с радостью воспользовался возможностью увильнуть от утомительной управленческой работы и снова заняться тем, что у него получалось лучше всего. Свои права на Гондурас заявил один из его капитанов, Кристобаль де Олид, попавший под влияние извечного соперника Кортеса, губернатора Кубы. С точки зрения Кортеса, это был непростительное нарушение субординации, требовавшее немедленного вмешательства[658].

Мы ничего не знаем о том, как два ученых монаха восприняли густые леса с огромными обвитыми лианами деревьями, гирлянды мха на их ветвях и вой обезьян, доносящийся из чащи. Знаменитый автор XX в., проследовавший этим маршрутом верхом на лошади, когда пейзаж еще не так сильно отличался от того, что было в XVI в., заметил застенчивых тапиров, которые прятались в камышах. В реках «плывущие бревна» с «почти ушедшей под воду верхушкой» превращались в аллигаторов, которые скрывались в глубине, махнув хвостами. Колибри зависали над тропами, а на полянах судачили попугаи. Над деревьями парили стаи красных, синих и желтых ара, издававших резкие крики, похожие на ястребиные. В стоячих водоемах цапли и журавли неподвижно стояли в ожидании рыбы, пока туканы с «чудовищными клювами», придававшими им «вид птиц, живших еще до потопа», порхали, как зимородки, над поверхностью воды. По мере того как леса становились гуще, а влажность и жара нарастали, вокруг наступала тишина, обострявшая страх перед неведомыми опасностями, которые могли таиться в болотистых низменностях. Только жужжание насекомых нарушало жуткий покой влажного горячего тумана, окутывавшего все вокруг и словно вытягивавшего силы и решимость из путников[659].

Кортес с триумфом вернулся в Мехико в начале января 1526 г., через 14 месяцев после своего отъезда. Ему удалось покончить с бунтом Олида, но экспедиция понесла тяжелые потери. Множество людей, включая двух фламандских монахов, отстали по пути из-за усталости, голода и болезней, и их больше никто никогда не видел. Тем временем Двенадцать начали влиять на события в Мехико и его окрестностях. Эти монахи относились к недавно основанной францисканской провинции Сан-Габриэль-де-Эстремадура, которая была охвачена духом реформы, поощряемой Изабеллой и Фердинандом при активной поддержке Франсиско Хименеса де Сиснероса[660]. Существует на удивление стойкое представление, что коллективное мировоззрение этих монахов было «милленаристским» в том смысле, что они полагали, что живут в конце времен, и вдохновлялись трудами калабрийского аббата XII в. Иоахима Флорского. В пророческих писаниях Иоахима говорилось, что человечество находится на пороге третьей эпохи, управляемой Святым Духом, о чьем пришествии возвестит появление двух орденов «духовных людей». Это пророчество получило изумительное подтверждение после основания в начале XIII в. двух великих орденов нищенствующих монахов – францисканцев и доминиканцев. Неудивительно, что многие францисканцы предпочитали видеть в этом предвестие новых времен[661]. Тем не менее ни поведение, ни мнения Двенадцати не указывают на то, что труды Иоахима оказали на них большое влияние[662].

Настойчиво продвигаемая идея, что Двенадцать были милленаристами-иоахимитами, на поверку оказалась досадным недоразумением, отвлекавшим нас от одного из самых замечательных эпизодов в истории христианства. Не демонстрируя ни намека на пламенный милленаризм, эти монахи были группой вполне практично настроенных, хорошо подготовленных и упорных миссионеров. Во многих отношениях они напоминали поборников вдохновленной наследием святой Екатерины Сиенской доминиканской реформы, которая на Эспаньоле доказала свою эффективность на примере проповеди братьев Педро де Кордовы и Антонио де Монтесиноса[663]. Взгляды Двенадцати и их преемников были отмечены схожей убежденностью в благости творения и врожденной восприимчивости человеческой природы к божественной благодати. Это было отношение, характеризовавшее францисканскую духовность с самого ее зарождения и придававшее деяниям святого Франциска Ассизского ту особенную непосредственность и свежесть, благодаря которым их сравнивали с евангельскими сюжетами[664].

Нет никаких сомнений, что Двенадцать и те, кто следовал за ними, целиком и полностью разделяли эту традицию. Провинция Сан-Габриэль-де-Эстремадура также находилась под влиянием научных и гуманистических реформ, которые исходили от великого голландского интеллектуала Эразма Роттердамского, чьи идеи имели огромное влияние в первые годы XVI в.[665] Одним из аспектов «эразмианства», особенно привлекавшим францисканцев, была уверенность, что возвращение «к истокам» (ad fontes), под которыми Эразм понимал Библию и раннехристианские, особенно святоотеческие, писания, является ключевым методом борьбы с упадком современного общества. Восторженная поддержка этой идеи Двенадцатью проливает яркий свет на необыкновенное чувство оптимизма, характерное для первых лет присутствия нищенствующих монахов в Новом Свете – лет, наполненных пламенной надеждой на то, что ранняя Церковь возродится на недавно открытых землях, не стесненная напыщенностью, богатством и коррупцией, поразившими католические структуры в Европе[666].

Двенадцать взялись за работу с энергией, которая казалась проникнутой ритуальной эйфорией. Видимое отсутствие алчности у их туземных последователей, как и связанная с этим скудность их имущественного состояния, казались монахам явными признаками евангельской простоты, фактически верным знаком того, что Провидение как следует подготовило этих людей к принятию христианства. «Во всем свете не было народа, более естественно желающего или расположенного к спасению своих душ, чем индейцы Новой Испании», – писал знаменитый францисканский хронист XVII в. Херонимо де Мендьета. Коренные жители Америки стали для монахов долгожданным напоминанием об аскетических принципах самого основателя их ордена, святого Франциска, и о настоятельной необходимости отбросить «испанскую гордость и самонадеянность», чтобы стать «индейцами среди индейцев: спокойными и терпеливыми, как они, бедными и полуголыми, кроткими и скромными, как они». Ни разу со времен апостолов, утверждал Мендьета, Евангелие не принималось с такой образцовой искренностью[667].

Наставником Мендьеты был один из Двенадцати – монах Торибио де Бенавенте, более известный как Мотолиния, что в переводе с языка науатль означает «бедняк». Мотолиния изображал первые годы испанской колонизации как новый исход, а Новую Испанию – как еще один Израиль, бегущий из египетского плена демонического идолопоклонства. Он никогда не переставал удивляться послушанию туземцев и их стремлению обратиться в христианство: сам он утверждал, что менее чем за неделю крестил в одиночку более 14 000 душ[668]. Как и его товарищи, он не сомневался в истинной благости каждого культурного явления, с которым сталкивался. Дьявол мог изо всех сил пытаться обмануть туземцев и сбить их с пути, но «этот горделивый дух» был бессилен противостоять их фундаментальной доброте. Поэтому монахи поощряли среди своей паствы танцы, праздники и песни на родных языках, сохранявшие местный колорит и стиль, чтобы помочь этим новообращенным всей душой принять христианство. То, что индейцы делали это с нескрываемым рвением, в свою очередь, подтверждало оптимизм монахов[669]. Мотолиния был тоже щедр на похвалы в адрес своих неофитов. Он писал, что они чрезвычайно талантливы: под руководством Петра Гентского многие из них с исключительной легкостью осваивали испанские художественные ремесла. Местные каменщики, плотники и скульпторы охотно принимали участие в строительстве церквей и монастырей, проявляя невероятное внимание к своим наставникам. Еще в 1532 г. францисканский монах и полемист немецкого происхождения Николаус Фербер сообщал на проходившем в Тулузе генеральном капитуле ордена, что в одном францисканском монастыре в Мексике жило пятьдесят монахов, которые утверждали, что той заботы, которую уделяли им индейцы, хватило бы на тысячу человек[670]. К середине века монахам удалось переселить бо́льшую часть коренного населения Центральной Мексики из разбросанных деревушек в новые города с решетчатой планировкой улиц, организованной вокруг главной площади, где стояла церковь в готическом стиле[671]. Кроме того, некоторые отпрыски знатных семейств проявляли интеллектуальные способности, достойные лучших европейских гуманистов. Теперь они носили христианские имена, такие как Антонио Валериано, Мартин Якобита, Антонио Вехерано и Педро де Сан-Буэнавентура, и становились превосходными латинистами, освоившими не только святоотеческое богословие и философию Боэция, но и сочинения Плиния, Марциала, Саллюстия, Ювенала, Ливия и Цицерона, а также Антонио де Небрихи, Эразма Роттердамского и Хуана Луиса Вивеса[672].

Понятно, что сообщения нищенствующих монахов о том, как христианская культура проникала буквально во все сферы жизни, обычно считаются оптимистичными преувеличениями. В конце концов, есть масса свидетельств, которые, кажется, этому противоречат. Туземный источник прямо говорит, что в прошлом боги берегли здоровье индейцев, а жертвоприношения делали богов счастливыми, но «после обращения людей в христианство и утраты ими богов… они начали умирать»[673]. Другой источник снисходительно описывает монахов как «бедных и больных людей», более достойных сожаления, чем восхищения, поскольку они предпочитают «печаль и одиночество», а не «удовольствия и радость». Третий испуганно рисует монахов как «мертвецов в одежде, похожей на саваны», разлагавшихся по ночам, чтобы попасть в ад, «где они держат своих женщин»[674]. Однажды их даже сравнили с ужасными цицимиме (множественное число от «цицимитль») – окаменевшими монстрами из местной мифологии, врагами солнца и посланниками смерти и разрушения, которые придут, чтобы убить и съесть последних оставшихся на земле людей, после чего наступит конец времен[675]. Светлый энтузиазм нищенствующих хронистов, кажется, меркнет на фоне таких комментариев. Возможно, монахи намеренно приукрашивали действительность, которая была гораздо сложнее и порой ставила перед ними заведомо невыполнимые задачи?

Это, бесспорно, довольно распространенное мнение. Тем не менее хронисты из нищенствующих орденов не только были искренни, но и прекрасно осознавали проблемы, связанные с поставленными перед ними задачи. По их мнению, не было ничего удивительного в том, что новый Израиль все еще жаждал запретных обрядов Египта. Подобно тому, как Исход из Египта в Землю обетованную был полон испытаний, индейцы переживали трудности в виде жестокого обращения и обид, принудительного труда, голода и вспышек болезней. По крайней мере, именно так монахи оправдывали перед самими собой и своими читателями воздействие европейской колонизации. Как подсчитал Мотолиния, в результате «войны, мора и голода» туземное население сократилось к 1540 г. по крайней мере на треть[676]. Но это было необходимое очищение, напоминал он своим читателям. Мотолиния не обходил подробностей жестоких местных обрядов и никогда не упускал случая подробно описать отвратительные практики человеческих жертвоприношений и ритуального каннибализма. Разве не были они явными доказательствами того, что мешика находились под пятой Сатаны? Более того, даже потерпев поражение, этот самый горделивый из духов не прекращал попыток вернуть свою утраченную власть. Его нужно было постоянно держать в узде[677].

В словах Мотолинии чувствуется влияние францисканского монаха Андреса де Ольмоса, который сопровождал брата Хуана де Сумаррагу, также францисканца, в Новую Испанию после того, как Карл V в 1528 г. назначил Сумаррагу первым епископом Мехико. Сумаррага известен тем, что организовал одну из немногих на Пиренейском полуострове охот на ведьм, мишенью которой стали отдаленные горные районы Страны Басков, а Ольмос был в этом его ревностным помощником[678]. Едва эти двое прибыли в Мехико, они тут же начали аналогичным образом обвинять «идолопоклонствующих» индейцев. Встревоженные тем, что тут все еще практиковались человеческие жертвоприношения и что нередко можно было встретить молодых людей с изрезанными ногами или со сквозными ранами на языке и ушах, нанесенными с целью напоить кровью идолов, они инициировали первые инквизиторские процессы по поводу туземных религиозных практик[679].

Трудно найти в мировой истории ситуацию, оставляющую сравнимое послевкусие горькой иронии. Двенадцати показалась бы просто чудовищной сама мысль, что францисканский монах, также являвшийся гуманистом и автором трактата, в котором христианская доктрина излагалась ясным и доступным языком, будет действовать как инквизитор, участвующий в безжалостном преследовании туземных отступников, кульминацией которого станет сожжение на костре в ноябре 1539 г. харизматичного властителя Тескоко и внука Несауалькойотля дона Карлоса Ометочцина. Однако, с другой стороны, Сумаррага не мог поступить иначе. К этому моменту местные неофиты уже не были невинными язычниками, ожидавшими христианского просвещения, а являлись полноценными христианами и, следовательно, подлежали тем же наказаниям, что применялись за вероотступничество в Европе. Для Сумарраги было очевидно, что именно в этом сплошь и рядом были виновны новообращенные индейцы. Их божества были не просто ложными идолами, но, как выразился другой францисканец, «лживыми и вводящими в заблуждение дьяволами», которые «не дремлют и не забыли почета, который эти дикари оказывали им в прошлом»[680].

Зачастую принято думать, что та резкость, с которой реагировал Сумаррага, в значительной степени была следствием потрясения, которое он испытывал от отступничества новообращенных[681]. Если это и так, она также была и результатом взаимного непонимания. Ведь более чем вероятно, что первоначальный энтузиазм, с которым туземцы принимали крещение и даже требовали его, возник из глубоко укоренившейся среди них привычки охотно включать в свой пантеон чужих божеств. Народ, чьим глифом для обозначения завоевания был горящий храм, скорее всего, принимал бога победителей из элементарной осторожности. Однако это никоим образом не означало, что после этого туземцам было положено отказаться от всех нехристианских божеств. В самом деле, это поставило бы под угрозу все их мироустройство. По их убеждению, негативные и деструктивные силы вовсе не противостояли позитивным и конструктивным. Обе эти стороны были важными компонентами вселенной: жизнь возникала из смерти, творение – из разрушения; дисгармония была так же необходима, как и гармония. Энтропия разрушала порядок, но также и обеспечивала энергию и материалы для восстановления порядка. Это означало, что противоположные друг другу силы не участвовали, как утверждали некоторые монахи, в космической битве добра против зла[682].

Если посмотреть на ситуацию с этой точки зрения, вырисовывается более связная картина происходящего. Новообращенные приняли и почитали христианское божество, но они в принципе не могли понять настойчивые утверждения монахов, что христианский Бог воплощает Собой добро. У подобного существа не было бы необходимой энергии разрушения, которая позволяла бы ему творить, и наоборот. Что еще хуже, представление о единственном божестве, которое требовало отказаться от почитания всех остальных, было сопряжено с чудовищной ответственностью и подвергало опасности весь миропорядок – в частности, из-за запрета на жертвоприношения, которые лежали в основе местного понимания коллективных отношений между земным и сверхъестественным мирами[683].

Учитывая все это, в вызывающих на первый взгляд недоумение позициях можно проследить четкую логику: например, во мнении туземного новообращенного Андреса Мишкоатля, который был задержан в 1537 г. за то, что ходил по деревням Сьерра-де-Пуэбла, распространяя среди населения галлюциногенные грибы и требуя, чтобы ему поклонялись как богу. Во время допроса Мишкоатль согласился, что был обманут своим другом дьяволом. Этот ответ перекликался с показаниями других «вероотступников» из числа индейцев, таких как Такаэтль и Кулоа Тласпикуе – оба откровенно соглашались, что все приносимые ими жертвы доставались дьяволу[684]. Это совсем не обязательно некорректный перевод на испанский или просто непонимание. Здесь нам нужно объединить две, казалось бы, несовместимые точки зрения: с одной стороны, настойчиво продвигаемая монахами идея, что жертвоприношения являются потаканием дьяволу, а с другой – местное понимание божества как совокупности добра и зла. Вместо того чтобы рассматривать дьявола как врага, которого следует бояться и избегать, новообращенные зачастую видели в нем еще одно божество, которое они могли и должны были включить в свой пантеон. В самом деле, если, как утверждали монахи, жертвы приносились именно дьяволу, то местные «вероотступники» должны были видеть в нем исключительно важного союзника. Другими словами, монашеская проповедь невольно подталкивала индейцев к добровольному сотрудничеству в деле своей собственной «демонизации»[685].

Несмотря на все это, делать какие-либо обобщения на основании таких примеров было бы ошибкой. Сведения, которые мы получаем из отчетов о судебных процессах, инициированных Сумаррагой, не были нормой. С течением времени подобные сюжеты становились все более характерными для окраинных регионов, где испанских поселенцев было немного, а коренные жители вели не полностью оседлый образ жизни[686]. В более ассимилированных районах, где к францисканцам вскоре присоединились доминиканцы (1526) и августинцы (1533), к «вероотступничеству» среди местных жителей по-прежнему относились сравнительно мягко. Например, новообращенных обычно охотнее ассоциировали с ангелами, чем с демонами[687]. Лучше всего подобные настроения уловил доминиканец Диего Дуран, пересказавший ответ «вероотступника», которого он упрекал. «Отец, – парировал этот человек, – не тревожьтесь, что мы все еще nepantla». Это слово, как объяснял Дуран, означает «быть посередине». Когда он потребовал от собеседника разъяснить, что он имел в виду, тот ответил, что «поскольку они еще не крепки в своей вере… они по-прежнему посередине и не придерживаются ни одного закона, ни другого; или, другими словами, что они верят в Бога, но в то же время еще возвращаются к своим старым обычаям и дьявольским обрядам»[688]. Точно такую же точку зрения можно увидеть и в замечательном сборнике «бесед», составленном на науатле под руководством францисканца Бернардино де Саагуна. После того как монахи прочитали проповедь и объявили местных божеств бесами, жрецы добровольно признали христианского Бога, но продолжали выступать за сохранение и собственных богов. Новообращенные настаивали, что эти боги не просто так столь долго обеспечивали их духовными и материальными благами[689].

Ясно, что репрессии нищенствующих орденов не привели к формированию среди новообращенных туземцев независимой и стойкой религиозной субкультуры. Считать иначе – значит придавать слишком большое значение дошедшим до нас официальным документам и игнорировать широко распространенную практику, с кратким изложением которой мы уже сталкивались на примере формулы obedezco pero no cumplo – «Я подчиняюсь, но не выполняю»[690]. Разница между тем, что новообращенные туземцы принимали, и тем, что они отвергали, почти всегда отражала социальный контекст, а не доктринальную истину[691]. Широкое признание монахами этих тенденций свидетельствует об их близком знакомстве с раннехристианскими, особенно со святоотеческими, источниками. Это очень заметно в многочисленных упоминаниях о сходстве между их собственным положением и положением христианских миссионеров в Европе поздней Античности и раннего Средневековья. При этом монахи часто демонстрировали почти инстинктивное понимание того, что в Византии называли «божественной теофанией», – чудесного вмешательства Провидения в повседневные людские дела. Они представляли это явление своей новой пастве не посредством сложных богословских рассуждений, но как то, что ежедневно визуально разыгрывается в рамках литургии, которая была тогда гораздо более важной и публичной, чем сейчас[692]. Сверхъестественное не равнялось неестественному, как случилось в современном христианском понимании этого термина. Как раз наоборот: оно было именно тем, что позволяло людям вообще иметь какую-либо связь с Богом. Таким образом, сверхъестественное было неотделимо от природных качеств, особенно от разума и свободы воли[693]. Монахи часто ссылались на труды папы Григория Великого и Беды Достопочтенного, цитируя знаменитое письмо Григория аббату Меллиту, посланное в 601 г.: «Скажи Августину [Кентерберийскому], что он ни в коем случае не должен разрушать храмы богов… Ибо если их святилища хорошо построены, надлежит превратить их из мест поклонения демонам в места почитания Истинного Бога»{23}. Отсылая к папе Григорию, монахи явно преследовали цель везде, где это возможно, встроить существующие практики и обряды в церковную жизнь, а не запрещать их. Григорий пришел к выводу, что языческий «народ, видя, что его святилища не разрушены, изгонял бы из сердца заблуждение и сходился бы в привычные места, познавая Истинного Бога и поклоняясь Ему». Он заключает: «В то время как какие-то внешние радости сохраняются для них, они более легко захотели бы разделить и внутреннюю радость»[694].

Эти настроения нашли отражение в тексте постановления Синода 1539 г., где говорилось, что ситуация в Мексике была «такой же, как в Англии и Германии во времена Августина Кентерберийского и Бонифация Кредитонского, и что поэтому следует придерживаться «такой же» практики[695]. Название церкви Санта-Мария-ла-Редонда, построенной в XVI в. в Мехико, неслучайно призвано было напоминать, что папа Бонифаций IV освятил римский Пантеон как христианский храм Санта-Мария-Ротонда[696]. Неудивительно и то, что доминиканец Диего Дуран предлагал, чтобы ужасный куаушикалли – жертвенный камень, на который помещали бесчисленные бьющиеся человеческие сердца, – стал крестильной купелью в новом соборе: в конце концов, в ритуалах языческих религий было что-то поистине «сакраментальное», в чем уже можно было различить отблески христианства[697]. Даже иезуит Хосе де Акоста, в конце XVI в. крайне сурово осуждавший традиционные верования индейцев, писал: «В тех деталях, в которых их обычаи не идут вразрез с религией и справедливостью, я не считаю добрым делом менять их; скорее… мы должны сохранять все, что является наследственным и этническим, пока это не противоречит разуму»[698].

Последовательная реализация этих воззрений сопровождалась быстрой трансформацией страны в течение первых десятилетий после завоевания. Ключевым нововведением, которое привнесли нищенствующие монахи, стало строительство открытых часовен (capilla abierta), где проходила большая часть христианского просвещения новообращенных. Эти пространства, которые позволяли обучать гораздо больше людей, чем поместилось бы в церкви, часто увенчивались симметрично расположенными крупными скульптурами ангелов. Вряд ли можно сомневаться в важности этих фигур с их огромными, тщательно проработанными крыльями и длинными перепоясанными туниками. Они были гораздо ближе к ангелам, украшавшим Иерусалимский храм, и характерным для византийского искусства тетраморфным фигурам, чем к херувимчикам с их крошечными крыльями, которые в эпоху Возрождения стали результатом переосмысления древних эротов как купидонов[699]. Очевидно, что монахи пытались дать своей пастве яркие визуальные образы тесной связи между естественным и сверхъестественным мирами. С этой же целью они всячески поощряли и то чувство священного, которое пронизывало в культуре коренных народов местный ландшафт. Как только монахи поняли, например, что танцевальные ритуалы были связаны со священным квинкунксом, они начали сохранять и воспроизводить такие структуры и практики, тем самым позволяя новообращенным христианам применять свое традиционное чувство священного пространства[700].

В этом не было ничего особенно новаторского или оригинального. Ритуальные элементы в богослужении коренных народов имеют поразительные параллели с позднесредневековой европейской литургией, глубоко укорененной в аллегорическом толковании Библии, как оно устоялось во времена Отцов Церкви и в эпоху Каролингов. Эта традиция получила свое классическое выражение в «Рационале божественных служб» (Rationale divinorum officiorum) Гийома Дюрана – исчерпывающем трактате XIII в. о литургии и ее символике, крайне популярном в Мексике XVI в.[701] С этой точки зрения в совершенно новом свете предстают многие довольно устрашающие, по всеобщему признанию, постройки, которые буквально усеяли Центральную Мексику в течение первых десятилетий после падения Теночтитлана и которые зачастую рассматривались как предназначенные для борьбы с чужеродной и часто враждебной средой, в которую попали монахи. Во время проектирования и строительства этих сооружений монахи опирались на богатую средневековую традицию подражания Иерусалиму, причем в этом новом контексте такие здания становились частью священного ландшафта с топографическими отсылками к настоящему Иерусалиму, подтверждаемыми литургией и скрупулезно объединенными с туземными священными пространствами[702].

Монахи считали такую литургическую гибкость совершенно естественной. Больше того, их подход перекликался с подходом кардинала Хименеса де Сиснероса, который в течение нескольких десятилетий после завоевания Гранады добился от папы особого разрешения сохранить мосарабский обряд в своем требнике и часослове. В Новом Свете аналогичные примеры вольного приспособления объясняют появление среди прочего христианских музыкальных стилей, в которых андалузские элементы сочетаются с присущими различным регионам мотивами, напоминающими по звучанию ангольские и карибские[703]. Точно так же использование ароматического дыма от смолы копал, который в доиспанских ритуалах ассоциировался с неподкупностью и бессмертием, выступая в качестве посредника между материальным и духовным мирами, казалось монахам не только естественным, но и благоприятным знаком. Его плотные клубы на языке науатль были известны как «истак тетео», «белые боги»; с точки зрения монахов, если эти сверхъестественные существа делали возможным диалог между этим миром и тем, что следует за ним, между естественным и сверхъестественным, их следовало считать не иначе как «ангельскими»[704]. Они напоминали лестницу из сна Иакова, стоящую на земле так, чтобы ее верхушка доходила до неба; или овеществление ангельской иерархии, упомянутой в обещании, данном Иисусом Нафанаилу: «Отныне будете видеть небо отверстым и Ангелов Божиих восходящих и нисходящих к Сыну Человеческому»[705].

Большая часть сохранившихся документов рисует совершенно иную картину, почти без литургической гибкости, зато с многочисленными догматическими осуждениями. Тот же Синод, который с такой открытостью рекомендовал подражать святому Августину Кентерберийскому в Англии и святому Бонифацию Кредитонскому в Германии, также предостерег от включения туземных танцев и песен в христианскую литургию и категорически запретил их исполнение в церквях. В 1555 г. Первый провинциальный синод уже вырабатывал подробные инструкции по ограничению использования местных песен и танцев, чтобы избежать смешения христианских и языческих обычаев[706]. Озабоченность этим вопросом также стала причиной решения об основании в январе 1536 г. францисканского коллегиума Санта-Крус-де-Тлателолько, задачей которого было наставление местной знати в христианской вере[707]. Хотя это учебное заведение было тем самым местом, где происходило «помещение нового религиозного учения в те же сосуды, которые делали привлекательной старую религию»[708], там всегда присутствовал и более осторожный подход. К концу века это негативное отношение, казалось, прочно укоренилось среди интеллектуальной элиты. Выдающийся гуманист Франсиско Сервантес де Саласар выразил это настроение, объяснив, что прежде монахи поощряли туземцев продолжать исполнять свои песни и танцы в искренней надежде, что «так же, как раньше они возносили хвалу дьяволу, теперь они будут возносить хвалу Богу». Тем не менее, сетовал он, «они настолько склонны к своему древнему идолопоклонству… что смешивают языческие песни со святыми молитвами… чтобы лучше скрывать свое злое притворство». Он заключал, что было бы лучше «полностью отучить их от всех следов и пережитков их язычества»[709]. Хотя провинциальные синоды 1555 и 1565 гг. подтвердили мнение, что культура коренных народов в основе своей является благой и естественным образом предрасположена к принятию христианской веры, они также пошли на поводу у существовавшей с первых дней миссионерской деятельности подозрительности в отношении интеллекта туземцев и их способности к подлинному благочестию. В 1577 г. корона категорически запретила дальнейшее изучение религий коренных народов и изъяла из обращения все переводы библейских текстов на науатль. К тому моменту, когда в 1585 г. состоялся очередной провинциальный синод, широкое распространение патерналистского отношения к туземцам отражало более фундаментальную озабоченность тем, что все чаще воспринималось как бесовское влияние, стоящее за их непокорностью[710].

Несмотря на все это, можно сказать, что монахи заложили основы неофициальной традиции, которая сохранилась до наших дней по всей Испанской Америке и позволяла, а часто и активно поощряла включение туземных элементов в обряды и церемонии христианства, и наоборот. Тут нам вновь пригодится принцип «подчиняюсь, но не выполняю». Если официальные указы или распоряжения не учитывали обстоятельств, характерных для того или иного отдаленного района, можно было «подчиняться» им в том смысле, что к ним должным образом прислушивались, но не «выполнять» их в том смысле, что те, кто получал эти указания, намного лучше понимали местные условия и, следовательно, знали, как соблюсти интересы тех, кто находится у власти. Когда власть имущие и те, кто «подчинялся» им, не могли прийти к единому мнению, те, кто «подчинялся», могли игнорировать «выполнение» инструкции.

Такое отношение было распространено практически повсеместно. Тот факт, что об этом нет упоминаний в большинстве официальных хроник, объясняется понятной склонностью представлять триумф христианства как данность. Но если мы выйдем за рамки этих источников и присмотримся к куда хуже задокументированным контактам между европейцами самого разного происхождения и туземцами посредством смешанных браков, миграции и торговли, а также к сравнительно незаметной, часто откровенно нелегальной деятельности самых разных странствующих проповедников, вырисовывается совсем другая картина. На этом уровне новая религия, проповедуемая коренным народам, была не столько религией тех, кто стремился искоренить любые следы идолопоклонства, сколько тем, что принято называть «местной» религией Испании XVI в.[711]

Один источник того времени раскрывает для нас окно в мир сложных взаимодействий, которые постоянно шли на этом уровне. Это дневник Альвара Нуньеса Кабесы де Ваки, уроженца андалузского городка Херес-де-ла-Фронтера; он был заместителем Панфило де Нарваэса, руководителя экспедиции во Флориду, отправившейся в путь весной 1528 г., и вел хронику всех связанных с нею событий. Это было довольно крупное предприятие: в общей сложности там было задействовано 400 человек и 80 лошадей. Когда Нарваэс, пообщавшись с представителями жившего в окрестностях современного флоридского города Тампа племени тимукуа, решил, что найдет золото дальше к северо-западу, он с 300 людьми двинулся вдоль побережья пешим маршем, а корабли отправились вперед с приказом дождаться его позднее. Корабли ждали долго, но напрасно. Отряд Нарваэса, в составе которого находился и Кабеса де Вака, вступил на земли апалачей у нынешнего Таллахасси, а потом был вынужден спасаться бегством из-за вспыхнувшего конфликта с местными жителями. Множество людей, включая самого Нарваэса, погибли как от болезней, так и вследствие нападений индейцев. Около 200 выживших пытались добраться до Мексики на лодках, наспех сделанных из расщепленных бревен желтой сосны, промазанных дегтем, приготовленным из пальмового сока; паруса там были из разорванных рубашек, а веревки – из конских хвостов и грив; гвозди и топоры перековывали из расплавленных шпор и стремян[712]. На этих негодных посудинах, чьи борта в загруженном состоянии поднимались над уровнем воды едва ли на 15 см, страдавшие от недоедания участники экспедиции и отправились вдоль невероятно длинной береговой линии современных штатов Алабама, Миссисипи, Луизиана и Техас.

В ноябре 1528 г. волны выбросили горстку выживших на небольшой остров к югу от нынешнего Хьюстона. Там имел место один из самых вопиющих примеров мрачной иронии в мировой истории, когда представители населявшего побережье племени каранкава в ужасе наблюдали, как несколько оголодавших испанцев поедают плоть своих мертвых товарищей. Кабесе де Ваке удалось собрать еще троих выживших: Андреса Дорантеса де Каррансу, Алонсо дель Кастильо Мальдонадо и черного марокканского раба по имени Эстебанико. Каранкава, едва оправившиеся от шока, вызванного актом испанской антропофагии, стали жертвами эпидемии, унесшей до половины племени. Они не пришли к очевидному выводу о вине испанцев – скорее всего, потому, что видели, что многие из чужаков тоже погибли. Вместо этого, как ни удивительно, они попытались заручиться помощью испанцев в качестве целителей. «Индейцы этого острова, о котором я рассказываю, захотели сделать нас знахарями», – вспоминал Кабеса де Вака, объясняя, как каранкава «лечат недуги, дуя на больного, и дуновением и руками изгоняют болезни»{24}. Каранкава сказали испанцам, что, если они хотят быть полезными, они должны поступать так же. «Мы очень смеялись, говоря, что все это вздор и что мы не умеем лечить», – продолжал Кабеса де Вака. В ответ каранкава «перестали давать нам есть, пока мы не согласились делать то, что приказано». Короче говоря, у испанцев не было иного выбора, кроме как стать целителями: «Мы сотворяли над ними крестное знамение, дули, читали "Отче наш" и "Деву Марию" и от всего сердца молили Господа нашего Бога, чтобы Он дал им здоровья и наставил их хорошо обращаться с нами». К счастью, «Господь… в милосердии своем сделал так, что все индейцы, за которых мы молились, сотворив над ними крестное знамение, говорили, что они поправились и чувствуют себя хорошо. И по этой причине индейцы хорошо с нами обходились, отдавали нам свою еду, а еще давали шкуры и многие другие вещи»[713].

В течение нескольких лет эти четверо продолжали жить среди каранкава, работая, торгуя и занимаясь целительством[714]. Затем, в 1534 г., они двинулись на запад, надеясь достичь Мексики сухопутным путем. Весной 1536 г. они наконец наткнулись на группу испанцев, которые, как вспоминал Кабеса де Вака, «пришли в сильное волнение, увидев меня, столь странно одетого и в сопровождении индейцев. Они смотрели на меня в таком изумлении, что не могли ничего сказать и не догадывались, о чем меня спросить»[715]. В этом не было ничего удивительного: «Они годами не носили одежду и были такими же загорелыми и длинноволосыми, как и варвары, с которыми они путешествовали»[716]. Как только испанцы поняли, что произошло, они попросили своего переводчика сказать «индейцам», что Кабеса де Вака и его товарищи «такие же христиане, как и они», то есть испанцы, но просто «затерялись в этой земле на долгое время» и теперь они «несчастные и незначительные люди». Напротив, другие испанцы – это «настоящие господа здешней земли, поэтому все должны им служить и повиноваться». Удивительно, но индейцы не вняли этим словам, вспоминал Кабеса де Вака: «Они сказали, что христиане лгут, ибо мы пришли с восхода солнца, а эти христиане с заката, и мы исцеляли больных, а эти христиане убивали здоровых, мы пришли нагие и босые, эти же христиане одетые, на лошадях и с копьями». Индейцы также заявили, что у Кабесы де Ваки и его товарищей «не было никакой алчности к вещам, и даже то, что [им] давали, [они] потом возвращали индейцам обратно, а сами оставались ни с чем, эти же христиане не имели другой цели, кроме как грабить всё, что увидят, и никогда ничего никому не давали». В таких обстоятельствах индейцы отказывались верить, что люди, которые так сочувствовали им, были настоящими испанцами[717].

Кабеса де Вака оказался между двух огней. Он хорошо понимал, что имели в виду индейцы, но не хотел отрекаться от своих соотечественников; на деле он оказал испанцам услугу, убедив индейцев вернуться в свои деревни – поскольку они бежали в горы, спасаясь от чудаков, – чтобы возделывать и обрабатывать землю. Ему также не составило труда убедить их стать христианами. Если они это сделают, сказал он им, «христиане будут считать их своими братьями и относиться к ним хорошо»; в противном случае «христиане будут обращаться с ними очень плохо и будут уводить их рабами в другие земли»[718]. В ходе этих переговоров Кабеса де Вака удачно использовал подарок, ранее полученный им от одного из местных целителей, с которым он подружился во время своего поразительного путешествия, – калабасу, то есть гремучую тыкву. Такие калабасы были атрибутами индейских целителей, и тот факт, что Кабеса де Вака был гордым обладателем одной из них, наделял его и его товарищей огромным духовным авторитетом[719]. Использование мощного местного символа для обращения туземцев в христианство может показаться неуместным, но, похоже, для Кабесы де Ваки это смотрелось столь же естественно, как и для Диего Дурана, когда тот рекомендовал использовать куаушикалли в качестве купели в новом соборе; по сути, успех Кабесы де Ваки как целителя и использование им калабасы позволили ему стать знаковой фигурой для обеих культур[720].

Хотя его опыт часто считают уникальным, Кабеса де Вака действовал как типичный представитель «местной» религии Испании XVI в. Как и во всей остальной Европе, в Испании религия не была частным делом, вопросом индивидуальной совести; это было во многом общественное, коллективное предприятие, связанное с необходимостью умилостивить множество сверхъестественных существ, которые, как и в Новом Свете, имели добрые и злые стороны[721]. По всей Кастилии общины почитали определенных святых своими особыми покровителями, и их члены давали этим святым обеты в случае любых бедствий. Святые же, как считалось, могли, в свою очередь, причинить вред общине, если ее члены не соблюдали данные ими обеты. Более того, хотя официальная Церковь, видимо, хотела верить в обратное, не все магические практики существовали вне рамок официального учения. На деле по всей Западной Европе многие из них были встроены в саму ткань литургии и составляли основу некоторых из наиболее торжественных и общедоступных ритуалов, таких как молебственные дни, обряд крещения и благословение соли и воды[722].

Тот способ, при помощи которого христианская религия укоренялась в Новом Свете, становится гораздо понятнее, если поместить его в эту «золотую середину» коллективной религиозной практики[723]. Именно в этом промежуточном мифологическом мире – мире культа святых, их чудес и реликвий – монахам удавалось привить новообращенным то видение вселенной, благодаря которому они начинали воспринимать свои действия в первую очередь как акт прославления. Тут подразумевалось, что «естественное» и «сверхъестественное» были неотъемлемыми частями одной и той же реальности. В отличие от некоторых влиятельных течений современного христианства, в которых выход за пределы «мира» часто представляется желанной целью, нищенствующие монахи считали такой выход неотъемлемой частью истории. Вечной жизни можно было достичь только через время, потому что она уже вошла в историю и придала времени целостность и целеустремленность[724]. Это было глубоко мистическое отношение, благодаря которому «сверхъестественное» начинало присутствовать во времени и пространстве[725]. Здесь не было места дихотомии объективного и субъективного, которую, вероятно, ожидают увидеть современные читатели. Мир вечной жизни не может быть «объективным» в этом смысле, поскольку испытать его можно только через сам акт прославления[726]. Вот почему методы, применяемые нищенствующими монахами, никогда не преследовали цели «обратить» неверных при помощи аргументированных доводов. Их задачей было не столько наставление, сколько демонстрация, а она требовала прежде всего участия в акте прославления – то есть в литургии, которая была не чем иным, как выражением сплоченности общины[727].

Несмотря на весь свой догматизм, даже епископ Сумаррага был частью этого мира. Например, когда он говорил с новообращенными о «невинности» ангелов и их «неизменной любви к Богу», он давал понять, насколько полезно думать об ангелах как о «соседях» – существах, которые заботятся о людях точно так же, как архангел Рафаил заботился о Товии[728]. Его частые упоминания о том, как ангелы испытывают счастье, когда новообращенный ходит к мессе, и о «покое, восхищении, удивлении, радости, благодарности и благоговении», которые они чувствуют, когда тот идет к причастию, подчеркивали тесную связь между естественным и сверхъестественным мирами, которую трудно постичь с точки зрения современного человека[729]. Ритуальная песня на языке науатль, которой полагалось сопровождать традиционный танец, гласила, что после того, как Христос воскрес из мертвых, «Он сказал своим верным последователям: поскольку Я человек, Мое царство основано сейчас, начинается сейчас, на небесах и на земле». Это давало новообращенным туземцам, так же как и монахам, подчеркнуто инклюзивное представление о том, к какой общине они принадлежат, тем самым готовя их к вхождению, по милости Божьей, в небесную общину, которая включает их в той же степени, как и ангелов. Саагун в отрывке под метким заголовком «Телесное блаженство, известное как Благословение Рая» выразился так: «Вам причитается еще больше даров, которыми Бог, ваш Царь, одарит вас на Эмпирейских Небесах»[730].

Эти истории о действенности молитвы восходят к хорошо известным средневековым сюжетам об ангелах, приходящих на помощь нуждающимся. Саагун рассказывал, что ангелы кормили святую Марию Магдалину в последние годы ее жизни, а один доминиканский монах вспоминал, как после молитвы за душу человека, который умер без исповеди, ангел спас того от встречи с демонами[731]. Сходным образом сохранившаяся благодаря Петру Гентскому трогательная молитва на науатле, составленная специально для чтения больными и умирающими, начинается с призыва Девы Марии, но затем продолжается следующими словами: «Пусть я с радостью услышу голоса ангелов, когда они будут взывать к моему духу, к моей душе, говоря: "Приходи, возрадуйся вместе с нами!"»[732]. Или возьмем составленный на науатле для празднования Вознесения текст XVI в., в котором Марию приветствует каждый из девяти чинов ангелов, пока она движется, чтобы занять свое место над ними; он находит отголоски в трудах Саагуна, который также отводил ангельским чинам важное место при праздновании дня Стяжания стигматов святым Франциском: «Небесное воинство престолов, – начинается его третий псалом, – херувимов и серафимов, господств, начал, сил и добродетелей, архангелов и ангелов было любимо святым Франциском»[733].

Эта отсылка к ангельским чинам – еще одно напоминание о том, что нищенствующие монахи опирались на богатую святоотеческую традицию, которая достигла высшей точки в трудах жившего в XIII в. францисканца святого Бонавентуры, чьи труды по мистическому богословию были опубликованы в Мексике дважды на протяжении XVI в.[734] В них святой подробно останавливается на том, как ангельские чины сотрудничают с христианами и участвуют в их внутренней жизни и отношениях с Троицей[735]. Это лишь одна из множества богословских традиций, на которые опирались монахи, пытаясь воссоздать в Новом Свете как можно более точную копию ранней христианской церкви. То, что это вообще происходило и делалось так последовательно, служит хорошим признаком того, что этот процесс был широко принят и даже поощрялся, несмотря на все официальные опасения, которые по самой своей природе гораздо лучше представлены в доступных нам документах. Залогом тому – многочисленные примеры преемственности между основами, которые заложили монахи, и христианскими практиками коренного населения, которые вполне спонтанно процветали в последующие десятилетия[736].

Как еще можно объяснить возникновение некоторых из наиболее устойчивых и характерных христианских религиозных обрядов Новой Испании? Очевидный пример тут – ранее появление культа Богоматери Гваделупской на месте святилища туземной богини Тонанцин. Как гласит предание, новообращенный индеец по имени Хуан Диего в начале декабря 1531 г. шел мимо холма Тепейак, расположенного к северу от того места, где раньше стоял Теночтитлан, когда он услышал приятную музыку и увидел фигуру молодой женщины, от которой исходило сияние. Женщина сказала ему: «Ты должен знать, сынок, что я Дева Мария, мать истинного Бога. Я хочу, чтобы здесь для меня были построены дом, часовня и храм, где я смогу явить себя как милосердная мать тебе и всем живущим на этой земле». Затем она велела Хуану Диего пойти к епископу – в то время им был Хуан де Сумаррага – и передать ему ее послание. Хуан Диего все исполнил, но Сумаррага, которого не убедила его история, потребовал доказательств. Дева снова явилась Хуану Диего и велела ему пойти на холм и нарвать там цветов, а затем отнести их Сумарраге в качестве знамения. Стояло то время года, когда холм должен был быть покрыт кактусовой порослью, однако Хуан Диего обнаружил там «манящие своей красотой» розы, «сочащиеся молоком» лилии, «кровавые» гвоздики, а также фиалки, жасмин, розмарин, ирисы и ракитник. Он собрал цветы в плащ, сотканный из кактусового волокна, и отнес их в город. Хуан Диего вывалил их к ногам Сумарраги как «чудесный источник», а на грубой холстине при этом остался след в виде изображения Девы Марии – «святой образ, который и сегодня хранится, оберегается и почитается в ее храме в городе Гваделупе в Мексике»[737].

Этот рассказ был опубликован священником-ораторианцем Мигелем Санчесом в 1648 г., то есть спустя более чем столетие после того, как якобы произошло чудо. К этому времени почитание Девы Марии в храме на холме Тепейак уже было незыблемым фактом. Тем не менее ни в одной другой записи до нас не дошло никаких сообщений о явлении Богородицы. С тех пор было предпринято несколько попыток установить связь между текстом Санчеса и местной традицией, уходящей корнями в 1531 год. Самая известная из них касалась наследия туземного гуманиста XVI в. Антонио Валериано, который, как полагали, записал на науатле исходное сообщение о чуде под названием «Никан мопоуа» («Здесь рассказывается»). Но сейчас нет почти никаких сомнений, что автором этого текста был друг Мигеля Санчеса, еще один священник Луис Ласо де ла Вега. Этот вывод был сделан после тщательного изучения испанских заимствований и орфографии, на основании которых текст можно однозначно датировать серединой XVII в. Выявлена не только явная тождественность между рассказом Санчеса и повествованием, которое приукрасил и адаптировал Ласо де ла Вега; у нас есть прямое лингвистическое доказательство зависимости версии на науатле от испаноязычного оригинала. Ни один человек, всерьез изучающий «Никан мопоуа», не может сомневаться в том, что его автором был Ласо де ла Вега, который позаимствовал рассказ о чуде прямо из трактата Санчеса и в 1649 г. опубликовал свою собственную версию на науатле[738].

Похожее религиозное рвение мы можем наблюдать в случае с культом Богоматери Окотланской к северо-востоку от Тласкаллана, нынешней Тласкалы. Предание рассказывает историю другого новообращенного индейца, которого также звали Хуан Диего. Таская воду для своей семьи во время эпидемии 1541 г., Хуан Диего внезапно повстречал красивую женщину, которая пообещала дать ему «иной воды», с помощью которой он не только утолит жажду своих родственников, но и одолеет заразу: «Потому что мое сердце всегда неравнодушно к попавшим в беду, и я не могу видеть их страданий, не придя им на помощь». Приведя Хуана Диего к чудесному источнику, женщина сказала ему, что в соседней сосновой роще он найдет изображение, которое будет «истинным образом не только ее совершенств, но также ее благочестия и милосердия», и поручила ему передать монахам-францисканцам, чтобы они положили этот образ на алтарь в своей церкви[739].

Этот рассказ известен с 1750 г. и заимствует из легенды, касающейся Богоматери Гваделупской, как минимум имя главного героя. Тут также было предпринято немало попыток найти связь с туземной традицией, восходящей к 1541 г., включая датируемый 1547 г., но, вероятно, поддельный документ, в котором монах-францисканец обсуждает, видел ли Хуан Диего именно Деву Марию, а не местную богиню Шочикецалли. Очевидно, в XVI в. это действительно могло вызывать беспокойство, поскольку многие особенности Шочикецалли очень похожи на те, которыми Хуан Диего наделил свою прекрасную даму. Выдуманный францисканец, однако, приходит к выводу, что такая вероятная ассоциация не составляет проблемы, если она понемногу подталкивает новообращенных туземцев поклоняться Деве Марии; он также добавляет, что подобные ассоциации следует поощрять везде, где это возможно[740].

Если мы позволим себе поддаться влиянию документальных свидетельств, то будем вынуждены заключить, что в XVI в. монахи решительно возражали против обеих культовых практик. Отсутствие какого-либо упоминания Богоматери Гваделупской в произведениях Сумарраги буквально бросается в глаза. Когда же почитание этих образов упоминается, это сопровождается четкими предостережениями. Даже Саагун жаловался, что, несмотря на наличие множества мест почитания Девы Марии по всей Центральной Мексике, индейцы предпочитали вместо этого ходить к «этой Тонанцин», как они все еще ее называли, что казалось ему «сатанинским планом», чтобы «скрывать идолопоклонство»[741]. О Богоматери Окотланской до нас не дошло никаких документальных свидетельств, датируемых XVI в. Неудивительно, что большинство историков скептически относятся к этим рассказам и отвергают всю традицию как более позднее изобретение «эпохи барокко». Но при таком подходе ускользает очень важный аспект: очевидная искренность этих рассказов. Трактат Мигеля Санчеса, в частности, является трудом всей его жизни, результатом уединенных молитв и скрупулезной работы, и его утверждение, что он опирался на устную традицию, восходящую к XVI в., – утверждение, повторяемое в последующих описаниях других культовых практик, – имеет все признаки подлинного. Его задача заключалась не в том, чтобы составить тщательно задокументированный отчет, а в том, чтобы представить своим читателям историю, которая придаст популярному и устоявшемуся почитанию образа духовное и богословское содержание[742].

Такие описания не свидетельства незавершенности процесса христианизации, но явные указания на то, какой успешной была миссия нищенствующих монахов. Они достигли очень многого, с какой стороны ни посмотри. Заложенный ими фундамент сохранился навсегда, и их неизменное влияние невозможно переоценить[743]. Основная причина, по которой историки часто не замечают этого, заключается в том, что этот процесс можно понять, только признав за литургией то центральное значение, которого она заслуживает. Дошедшие до нас образцы материальной культуры часто гораздо более красноречивы. Одного взгляда на сделанное из перьев изображение мессы святого Григория, датируемое 1530-ми гг., достаточно, чтобы погрузить нас в удивительно свободный «мир таинств», в котором характерные для племен науа символы жизни – человеческие кости, черепа и початки маиса – без видимого несоответствия используются для изображения Воскресения Христа.

Обычно мы склонны сосредотачиваться скорее – а часто и почти исключительно – на верованиях и доктрине, а не на демонстрации и ритуалах. Это отражение постреформационной тенденции проводить между естественным и сверхъестественным мирами четкую грань, которой не существовало в сознании монахов нищенствующих орденов – как, впрочем, и конкистадоров[744]. Наиболее типичные способы их культурного самовыражения были не просто заученными ритуалами, но полностью интегрированными циклами, которые отражали принцип единства и обеспечивали новообращенным туземцам возможность привыкнуть к новому взгляду на жизнь. Между культом святых и практикой принесения жертв доиспанским богам могло иметься сколько угодно параллелей, но постепенно культ святых со всеми его, казалось бы, синкретическими дополнениями стал частью литургического цикла. Праздники святых теперь давали ощущение коллективной идентичности и социальной преемственности, благодаря которому каждая община обретала своего литургического представителя и покровителя. Понимание этого мира дает нам важные зацепки для понимания взглядов и предрассудков конкистадоров, их идеалов и чаяний.

Глава 12

Пряности и золото

Вскоре после падения Теночтитлана Кортес отправил своего неизменно надежного капитана Гонсало де Сандоваля, чтобы тот завоевал сначала Тустепек, а затем Коацакоалькос – регионы, лежащие между Веракрусом и Юкатаном. Это были плодородные земли, и Сандоваль мудро выделил там щедрые наделы многим недовольным последователям Кортеса, в том числе Франсиско де Луго, Диего де Годою, Педро де Брионесу и талантливому хронисту Берналю Диасу дель Кастильо. Теперь у конкистадоров была надежная база для дальнейших экспедиций на Юкатан и в Гватемалу. Затем, весной 1523 г., Сандоваль отправился в другом направлении – в потрясающе красивый регион Чьяпас. Он взял с собой 70 пехотинцев и значительное число туземных союзников, 27 всадников, 15 арбалетчиков, 8 аркебузиров и пушку, уже вскоре приведя Чьяпас к повиновению[745]. Его план состоял в том, чтобы соединиться со вторым отрядом, посланным в этот район, который возглавлял другой заместитель Кортеса, Кристобаль де Олид.

Предыдущим летом Кортес отправил Олида в Мичоакан, вожди которого вели осторожные переговоры с кастильцами еще до падения Теночтитлана. Этот регион представлял собой лакомый кусок, а его жители хорошо разбирались в металлургии, что позволяло им, помимо прочего, создавать смертоносное оружие, при помощи которого они в конце XV в. истребляли армии ацтеков, «словно мух, упавших в воду»[746]. При поддержке более чем 5000 туземных воинов, в основном из Тласкаллана, Олид и его 200 испанцев без особого сопротивления взяли под свой контроль Мичоакан, а затем двинулись на запад, к тихоокеанскому побережью, которое Кортес и его последователи все еще считали воротами в баснословный Китай и к Островам пряностей[747].

Олид и Сандоваль встретились в месте под названием Сакатула (немного к северу от современного порта Ласаро-Карденас), где основали верфь и назвали ее Вилья-де-ла-Консепсьон. Всего через несколько недель испанцы уже строили там бригантины и каравеллы с единственной целью – устремиться туда, где они все еще надеялись обнаружить Азию. «Мои корабли, – писал Кортес Карлу V в сентябре 1526 г., – готовы отправиться в путь… И я молю Господа нашего, чтобы этим путешествием я оказал большую услугу Вашему Величеству». Даже если знаменитый пролив между океанами так и не будет обнаружен, продолжал он, он надеется «открыть путь к Островам пряностей, чтобы каждый год… [Его Величество] получал сведения обо всем, что там происходит»[748].

В то время Кортеса в первую очередь занимал спор между Испанией и Португалией за обладание Молуккскими островами. Конфликт возник из-за положений договора, подписанного в Тордесильясе примерно за три десятилетия до того, в июне 1494 г., согласно которому демаркационная линия между испанской и португальской сферами влияния в Атлантике была проведена по меридиану в 370 лигах к западу от островов Зеленого Мыса. При попытке продолжить эту линию, чтобы поделить и Тихий океан, возникала очевидная проблема – определение места, от которого отсчитывать 370 лиг. Экспедиция из семи кораблей по руководством Гарсии Хофре де Лоайсы отправилась по приказу Карла V к Молуккским островам из Ла-Коруньи в июле 1525 г.; ее задача состояла в том, чтобы подтвердить притязания Карла на Острова пряностей и попытаться найти «Тринидад», один из потерянных кораблей экспедиции Магеллана. По словам выживших моряков, добравшихся до Испании, в последний раз это судно видели, когда оно отплывало от Островов пряностей обратно на восток, в сторону Патагонии.

Экспедиция Лоайсы не смогла найти никаких следов «Тринидада». Достигнув Магелланова пролива, расположенного к югу от нынешних Чили и Аргентины, флот столкнулся с сильными ветрами и проливным дождем. Два корабля потерпели крушение, один покинул экспедицию и отправился обратно через Атлантику, один отнесло на юг, а еще три оставшихся вскоре потеряли друг друга из виду. Один, «Сантьяго», пошел на север. В конце концов он достиг тихоокеанского побережья Мексики и прибыл в Вилья-де-ла-Консепсьон в июле 1526 г.[749] Таким образом, два месяца спустя, когда Кортес писал Карлу V, он уже из первых рук знал о неудаче экспедиции Лоайсы и, более чем вероятно, слышал, что, помимо усиления испанского контроля над открытыми Магелланом землями, в ее задачи входили поиски «Фарсиса, Офира, Сипанго и Восточного Катая»[750]. Учитывая все это, Кортес сделал императору предложение, от которого тот не мог отказаться: «Я предлагаю предпринять поход с целью открытия пути к Островам пряностей и любым другим, если таковые имеются, между Малуко, Малакой и Китаем». Цель предприятия – хотя Кортес не упоминал, что это было буквальным повторением инструкций, данных Лоайсе, – заключалась в том, чтобы Карл V больше не нуждался в «приобретении пряностей путем торговли, как это происходит в настоящее время с королем Португалии, но владел ими по праву и чтобы уроженцы этих островов признали… [Карла] как своего законного короля и господина». После этого заверения Кортес торжественно обещал либо лично отправиться на Острова пряностей, «либо послать туда такой флот, который покорит эти острова, заселит их испанцами и построит крепости, которые будут настолько хорошо оснащены прочными стенами и артиллерией, что ни один государь из этих мест или, если на то пошло, любых других частей света не будет способен подчинить их»[751].

Этот вечный зов Китая никогда не был достаточно сильным, чтобы отвлечь других кастильцев от более насущных задач. Сандоваль быстро покинул Коацакоалькос и Чьяпас ради Тихого океана, но оставшиеся позади испанцы вскоре узнали обо всех прелестях, ожидавших их на юге. Еще осенью 1523 г. Кортес поручил несгибаемому Педро де Альварадо возглавить экспедицию в Соконуско на юге Чьяпаса, чтобы «разузнать правду» касательно слухов о том, что племена региона подвергались притеснениям со стороны жителей Гватемалы[752]. Альварадо, лелеявший более грандиозные планы, сумел убедить Кортеса позволить ему возглавить полномасштабное вторжение. С согласия Кортеса 6 декабря он покинул Мехико в компании 300 пехотинцев, 130 всадников и около 3000 науа – это общий термин для жителей Центральной Мексики, говорящих на науатле, – к которым по мере движения на юг присоединились еще тысячи. Достигнув в январе 1524 г. перешейка Теуантепек, они вскоре вошли в пределы Соконуско. Там их встретило посольство гватемальцев с подарками в виде золота, какао и предметов одежды. Не тратя времени на переговоры, Альварадо двинулся дальше. Пересекая реку Самалу, кастильцы понимали, что вступают в до сих пор успешно сопротивлявшийся вторжениям мешика регион, жители которого были гордыми, независимыми и жестокими.

Эти жители, майя, были представителями самой развитой доколумбовой цивилизации Нового Света. В XIII в. знатные семьи высокогорных районов успешно распространили свою власть на окружающие долины, создав два мощных политических союза – киче и какчикелей. К началу XV в. киче начали проводить агрессивную экспансию, действуя из своей недавно основанной столицы Утатлан («город оврагов»), построенной «из камня и извести»{25}, как описывает ее свод мифологии и истории киче «Пополь-Вух»[753]. К середине столетия власть киче распространилась на запад, по всему высокогорью, и на юг, до побережья Тихого океана, однако они столкнулись с сопротивлением какчикелей, которые нанесли серьезный урон своим бывшим угнетателям и даже сумели захватить и принести в жертву одного из их вождей[754]. Подобно прочим обладавшим гордой самобытностью этническим группам этого региона – цутухилям в районе озера Атитлан, мам на западе, покомам на востоке и пипили на юге, это были воинственные племена, постоянно сражавшиеся и стремящиеся подчинить друг друга. Какое бы впечатление Альварадо и Кортес ни попытались на них произвести, туземцы, похоже, нисколько не испугались испанского технологического превосходства.

Действительно, посольство, которое встретило Альварадо в Соконуско, едва ли представляло собой выражение какой-либо готовности подчиниться. Это были посланцы какчикелей, которые, скорее, попытались убедить конкистадоров либо повернуть назад, либо заключить союз против киче[755]. Как бы то ни было, по мере того как Альварадо двигался все дальше вглубь Гватемалы, упорное военное и дипломатическое противодействие со стороны изобретательных какчикелей существенно замедляло наступление испанцев и стало причиной многих проблем. На первых порах какчикели держались поодаль, с интересом наблюдая, как кастильцы и их союзники сражаются с их извечными противниками киче, пытаясь сломить их упорное сопротивление. Поворотным моментом стало сражение при Эль-Пинаре 12 февраля 1524 г., где киче сначала были сломлены испанской конницей, а затем перебиты испанскими пехотинцами и пешими воинами-науа. Альварадо явно (и, вероятно, как обычно) преувеличил, оценив численность армии киче в 30 000 человек; тем не менее действительно создается впечатление, что киче собрали для этой кампании все свои силы[756]. Затем экспедиция двинулась в долину Кесальтенанго и разбила еще одно войско киче, которое Альварадо оценил в 12 000 человек. Легенда гласит, что, достигнув города под названием Олинтепеке, Альварадо вступил в поединок с вождем киче Текуном Уманом и убил его, – сюжет, который больше соответствует европейским рыцарским традициям, чем тактике партизанской войны, используемой киче. Однако нет никаких сомнений, что испанцы нанесли своим противникам полное поражение. Те, кому повезло выжить, умоляли о мире и приветствовали врагов в Утатлане. Опасаясь ловушки, Альварадо отреагировал характерным для себя образом, казнив еще двух правителей киче и приказав своим людям и союзникам-науа разрушить город[757].

До этого момента все складывалось именно так, как того желали какчикели: испанцы фактически покончили с их соперниками киче. Поэтому они с большим удовольствием заключили с Альварадо перемирие, чтобы убедить его уничтожить их оставшихся врагов по региону. Однако сначала новые союзники добились того, что сопротивление киче было полностью подавлено: те, кто выжил, попали в рабство. Затем они двинулись в район озера Атитлан и уничтожили войско цутухилей. После этой череды быстрых побед Альварадо почувствовал себя достаточно уверенно, чтобы направиться дальше на юг, стремясь достичь территории нынешнего Сальвадора.

Несмотря на решительные победы над племенем пипили, к середине апреля Альварадо понял, что выбрал для своей кампании неправильное время года. Раздосадованный проливными дождями, труднопроходимой местностью и невозможностью овладеть укрепленными городами Кускатланом и Исалко, он решил вернуться в Гватемалу с намерением снова попытать удачу осенью, когда станет посуше. На это решение также повлиял тот факт, что он получил серьезное ранение стрелой в левое бедро, едва не ставшее для него смертельным из-за распространившейся инфекции[758]. Вернувшись в высокогорные районы, Альварадо немедленно отправился в Ишимче, который он переименовал в Сантьяго в стремлении сделать с ним то же, что Кортес сделал с переименованным в Мехико Теночтитланом. Но импульсивный характер Альварадо вскоре взял верх. Его неуемная жажда золота и непомерные требования дани, припасов и рабочей силы привели к восстанию какчикелей, что нанесло непоправимый урон хрупкому союзу. В конце августа какчикели ушли в горы, и город оказался под полным контролем Альварадо. Затем, в конце 1524 г., он отступил в Чьяпас, оставив на нагорье своего брата Хорхе. Это было в высшей степени незавидное поручение: регион был опустошен, и испанское присутствие оказалось лишь дополнительным катализатором для продолжения кровопролития. Хорхе был бессилен исправить положение. Вскоре он вернулся в Мехико, чтобы решить, что делать дальше, тогда как Педро отплыл в Испанию в надежде заручиться благосклонностью двора перед новыми подвигами[759].

Учитывая все это, славу Педро де Альварадо в качестве завоевателя Гватемалы едва ли можно считать сколько-нибудь заслуженной. Она возникла из желания почтить его память после смерти, во многом из-за нехватки документальных свидетельств, ситуация с которыми начинает исправляться только сейчас[760]. Нам уже совершенно ясно, что экспедиция Альварадо потерпела полное фиаско. Это резко контрастировало с медленным, но планомерным расширением союзов, которые Кортес и другие конкистадоры налаживали по всей Мексике. Очередной такой союз был заключен как раз в начале февраля 1524 г., когда Альварадо подходил к территории киче. В том же месяце остававшийся в Мехико Кортес послал Родриго Рангеля и Франсиско де Ороско с отрядом из 150 пехотинцев и четырьмя орудиями к сапотекам и миштекам Оахаки с целью заключить союз с этими племенами. Сапотеки населяли бо́льшую часть долины Оахака, а миштеки контролировали ее западную периферию; под их властью суммарно находились племена, говорившие примерно на дюжине языков. Как минимум за столетие до прибытия испанцев все они подверглись процессу аккультурации со стороны пришедших из Теночтитлана ацтеков и их союзников-науа. В конце XV и в начале XVI в., во время правления Ауисотля и Монтесумы, влияние науа значительно расширилось за счет торговли, смешанных браков, военных союзов и войн. К тому времени, когда в регион прибыли конкистадоры, большинство вождей долины свободно говорили на науатле, который стал лингва франка и для различных групп коренных народов, и для испанцев[761].

В долине Оахака испанские войска под командованием Рангеля и Ороско встретили лишь вялое сопротивление на окраинах региона. Они взяли долину под свой контроль практически без борьбы. Экспедицию сопровождали около 4000 науа, большинство из которых поселились в Антекере и ее окрестностях – так конкистадоры назвали город, который позже будет переименован в Оахаку (искаженное индейское Уашаякак)[762]. Довольный Кортес вскоре стал считать долину своим самым ценным владением. Он знал толк в таких вещах, уже присмотрев для себя идиллический Койоакан на территории нынешнего Мехико и «город вечной весны», как стали называть Куэрнаваку. Разумеется, он не мог не обратить внимание и на Оахаку – в целом мирный и прохладный регион, где имелись долины с умеренным климатом, высокие горы, влажные почвы в истоках Папалоапана и прибрежные тропики. Основой местной жизни было оседлое сельское хозяйство, которое дополняли охота и рыболовство, и, хотя религиозные ритуалы имели тут много общего с традициями Теночтитлана, человеческие жертвоприношения не носили такого массового характера. Население Оахаки отличалось особой утонченностью: любой, кто был в Монте-Альбане, может подтвердить, что сапотеки были гениальными архитекторами, а миштеки, создатели Митлы с ее великолепным дворцом, славились украшениями из золота и нефрита, резьбой по твердому камню, а также полихромной керамикой, мозаиками из бирюзы и невероятными пиктографическими кодексами. Именно у миштеков ацтеки научились работе по металлу, и многие предметы, которые так восхитили Альбрехта Дюрера, никогда не были бы созданы без их влияния[763].

На первый взгляд, этот регион как нельзя больше контрастировал с опасными землями, которые столь опрометчиво растревожил Альварадо. Но подобная оценка была бы заблуждением. Сам факт существования у киче эпоса «Пополь-Вух» свидетельствует о глубине поэтической одаренности жителей древней Гватемалы. И, несмотря на то что Альварадо преувеличивал плотность проживавшего там населения, обнаруженные в этом регионе пирамидальные захоронения было бы невозможно соорудить без значительного ресурса рабочей силы. Более того, наличие изысканной глиняной посуды, тщательно продуманных углубленных площадок для игры в мяч с их крутыми стенками, а также специальных сцен для музыкальных представлений явно указывает на то, что уровень развития жителей не уступал тут красоте природы. Ландшафт и растительность были поразительно разнообразными, особенно на хорошо орошаемой равнине вдоль побережья Тихого океана. Умеренный климат плодородных высокогорных долин, вулканические породы и наличие необходимой для изготовления строительного раствора извести, следы золота и меди в некоторых ручьях, экзотические птицы, обильные запасы свежей рыбы, шелк, хлопок, табак, тыквы и восхитительный мед – все это делало Гватемалу местом гораздо более привлекательным, чем любой знакомый братьям Альварадо уголок их родной Эстремадуры. Среди этой пестрой красоты выделялась Сьерра-де-лос-Кучуматанес, самая высокая и зрелищная горная цепь невулканического происхождения в Центральной Америке, а также сельва Эль-Петена и гряда вулканических пиков вдоль берега Тихого океана, ставшая поводом для одного из самых известных связанных с Латинской Америкой заявлений, сделанных в Британии до Первой мировой войны. В 1870 г. лидер консерваторов Бенджамин Дизраэли сравнил кабинет престарелых министров-вигов с таким гватемальским пейзажем: «Вы видите ряд потухших вулканов. Ни на одной седой вершине не видно ни огонька. Но ситуация по-прежнему чревата опасностями. Иногда тут случаются землетрясения, а время от времени до ваших ушей доносится глухое урчание моря»[764].

Тем не менее весь регион был теперь охвачен беспорядками: на смену восстанию какчикелей пришли междоусобные войны, которые лишь обостряли соперничество и разногласия, существовавшие до прихода испанцев. Зная об этих очевидных слабостях, Хорхе де Альварадо искал в Мехико поддержки для своего следующего шага. Собрав силы из примерно 200 испанцев и не менее 5000 туземных воинов, в марте 1527 г. он снова двинулся на территорию киче. Организовав базу в Олинтепеке, где Педро де Альварадо предположительно убил Текуна Умана, силы Хорхе предприняли наступление на владения какчикелей, захватив еще одну опорную точку в Чимальтенанго. Оттуда они провели серию кампаний против различных лидеров сопротивления в окрестных долинах. Но вскоре Хорхе понял, что недооценил своих противников. Конкистадорам было трудно сражаться против опытных воинов, умевших использовать ландшафт в своих интересах и научившихся сводить на нет такие преимущества испанцев, как лошади и сталь. Кампания превратилась в кропотливую, затяжную и разочаровывающую операцию, приведшую к большому кровопролитию со всех сторон. Сообщения, дошедшие до Мехико, были достаточно тревожными, чтобы аудиенсия начала официальное расследование. В августе 1529 г. Хорхе было приказано передать управление регионом присланному из Мехико судье Франсиско де Ордунье. Тому не потребовалось много времени, чтобы понять всю сложность своего положения. В течение тех восьми месяцев, что Ордунья находился в регионе, его действия мало чем отличались от действий предшественников. У него не было другого выбора, кроме как продолжать вести завоевательные кампании против местных племен, которые лишь набирались уверенности и не показывали ни малейшего желания сдаться[765].

Хотя испанцы и утверждали, что к началу 1530-х гг. они взяли провинцию Гватемала под полный контроль, накал насилия там не спадал. Не случайно одно из самых душераздирающих описаний жестокости испанцев в пылком сочинении Бартоломе де Лас Касаса «Кратчайшая реляция о разрушении Индий» связано именно с этим регионом. К тому времени монах-доминиканец не понаслышке знал про описываемые события, поскольку в 1536–1538 гг. потратил несколько месяцев на то, чтобы попытаться распространить влияние своего ордена на территории, получившие меткое название «Земля войны», – то есть на окрестности нынешних городов Рабиналь, Сакапулас и Кобан в Центральной Гватемале. Лас Касас утверждал, что «жестокие тираны» из Испании несут ответственность за убийство «четырех или пяти миллионов» человек. По традиции, подобные цифры были грубым преувеличением, которое было необходимо для риторического эффекта и должно было отражать всю колоссальную тяжесть перенесенных туземцами страданий[766]. Они также являются емким выражением господствовавшего в то время мнения: гватемальская кампания превратилась в настоящую войну на истощение, в которой конкистадоры в полной мере использовали свое технологическое превосходство и возможность получать свежие подкрепления. На высокую смертность в результате постоянных военных действий накладывались периодически случавшиеся массовые зверства и волны эпидемий, во время которых туземцы продолжали страдать от занесенных испанцами болезней, против которых у них не было иммунитета, а также жестокое подавление любого организованного сопротивления. Постепенно, но неуклонно моральный дух коренного населения падал.

Чего обычно не касаются в своих работах историки, так это масштаба участия науа в войнах против какчикелей и, что особенно важно, нараставшей вовлеченности других племен майя в борьбу против своих бывших угнетателей, для устранения которых теперь представилась отличная возможность. Эти «туземные конкистадоры», как их называли, играли отнюдь не просто вспомогательную роль: по численности они неизменно превосходили испанцев, по крайней мере в десять раз, но иногда это превосходство могло доходить и до тридцатикратного. На самом деле многие сражения велись исключительно силами индейцев[767]. В увлекательном пиктографическом повествовании, известном как «Холст из Куаукечоллана» (Lienzo de Quauhquechollan), участники гватемальской кампании из числа науа представляют войну как совместное предприятие, основанное на союзе равных партнеров, испанцев и науа, причем последние показаны как самостоятельные завоеватели. Особенно важным выглядит появление в верхнем левом углу полотна изобретательной интерпретации герба Габсбургов, прославляющей объединение сил испанцев и науа. Это выражено в виде двух мечей – испанского и ацтекского, – которые сжимает имперский орел. Сразу под ним изображены дружеские объятия между испанским конкистадором и вождем науа. По бокам от них стоят другие люди: испанец, скорее всего символизировавший Хорхе де Альварадо, его туземная жена, а также местный вождь, который вручает им дары, символизирующие союз. На фрагменте, посвященном началу кампании, Альварадо изображен рядом с четырьмя вождями науа, которые, как и испанцы, нарисованы белыми, что выглядит довольно неуместно, но недвусмысленно подчеркивает равноправие альянса. В остальной части «Холста» все союзники-науа также показаны белыми, а в изображении различных сражений снова и снова подчеркивается совместный характер предприятия. Короче говоря, «Холст» является четким напоминанием о том, что любая оппозиция испанцам, какой бы яростной она ни была, никогда не могла стать достаточно сильной, чтобы преодолеть подчеркнуто локальное чувство идентичности, которое было отличительной чертой коренных народов. Сами испанцы, разумеется, осознали это мгновенно. Они с самого начала понимали, что любая мысль о завоевании останется лишь мечтой без поддержки туземцев и формирования местных союзов везде, где это возможно[768].

В ноябре 1526 г. Королевский верховный совет по делам Индий собрался в обольстительных дворах гранадской Альгамбры, чтобы рассмотреть ситуацию в Новом Свете. На заседании председательствовал сам Карл V – необычный жест, свидетельствующий о его особом интересе к обсуждаемым темам. К их числу относились «беспорядочная алчность» многих испанцев, отправившихся в «Индии», и многочисленные притеснения, которым они подвергали туземцев, особенно «тяжелое и чрезмерное бремя, которое они возложили на них, чтобы добывать золото из-под земли и жемчуг из моря», а также лишение их самого необходимого для жизни, включая пищу и одежду. Поступая таким образом, испанцы обращались с туземцами «намного хуже, чем если бы они были рабами», и это привело к гибели «такого множества упомянутых индейцев, что многие острова и большие участки материка превратились в безлюдные пустоши». Столь жестокое обращение спровоцировало духовный кризис, ибо как можно было в таких обстоятельствах «обратить упомянутых индейцев в… католическую веру»?

В качестве срочной меры Совет издал декларацию, в которой говорилось, что всякий раз, когда испанцы обнаружат какие-либо новые земли, они будут обязаны как можно яснее втолковывать местным жителям, что они пришли именем императора «учить тех добрым обычаям». Они должны были делать все возможное, чтобы «научить туземцев святой вере, дабы те могли обрести спасение» и «отвратить их от любых злых пороков, таких как поедание человеческой плоти». С этой целью любую экспедицию впредь должны были сопровождать не менее двух особо назначенных Советом священнослужителей, чьей задачей было наставлять туземцев в вопросах веры и защищать их от любых жестокостей или несправедливостей. Также испанцам ни при каких обстоятельствах нельзя было развязывать войну, не заручившись прежде письменным разрешением Совета, а всякий, кто осмелится поработить туземца, наказывался конфискацией всего своего имущества[769].

Во всем этом не было ничего особенно нового. Декларация просто заново провозгласила ряд законодательных норм, восходящих к указам Изабеллы и Фердинанда и законам, принятым в Бургосе в 1513 г.; эти ее положения явно отражали многочисленные жалобы, которые высказывали доминиканцы с Эспаньолы и Бартоломе де Лас Касас. Тем не менее спешка, с которой Совет принял декларацию, а также присутствие императора при ее обсуждении были четким признаком того, что теперь намерения испанской короны в Новом Свете были серьезны как никогда. Мало того, что Карл уже избавился от многих проблем, которые требовали его внимания из-за восстания комунерос и кризиса вокруг Лютера; другие события также заставили его гораздо пристальнее следить за тем, что происходило в Новом Свете. Не последним из них стала шокирующая победа турецкого султана Сулеймана Великолепного при Мохаче в августе 1526 г., в результате которой бо́льшая часть венгерской знати, включая короля Венгрии Людовика II, пала на поле боя. Брат Карла, бывший «инфант Фердинанд», женатый на сестре Людовика, быстро принял корону Венгрии и попросил у Карла срочной помощи. Император ехидно ответил: «Разве ты не знаешь, что у меня уже есть один надоедливый турок, с которым мне приходится бороться?»[770] Этим «турком» был французский король Франциск I, в феврале 1525 г. потерпевший от императорских войск поражение в битве при Павии и попавший после нее в плен. Известие об этой победе ошеломило Карла, который «словно оцепенел», прежде чем «упасть на колени перед образом Богоматери, который он держал у своей кровати» и провести так «добрых полчаса»[771].

В этой невероятной победе Карл неизбежно увидел явный знак божественной благосклонности. До того как пришла эта новость, ему казалось, что его планы по закреплению контроля над Италией потерпели крах. Эти планы сложились летом 1522 г., когда герцог Карл III Бурбонский восстал против Франциска I после того, как последний объявил, что все владения Бурбонов должны вернуться к французской короне как наследство матери короля Луизы Савойской. Герцог немедленно переметнулся к Карлу, который обратился за советом к своему великому канцлеру Гаттинаре. Будучи наполовину пьемонтцем, Гаттинара всегда отстаивал идею, что Милан и Генуя являются ключом к власти Карла над Италией. Папа Адриан был полностью согласен с Гаттинарой в этом вопросе, но его смерть в сентябре 1523 г. грозила нарушить это единодушие: преемник Адриана, Климент VII, происходил из рода Медичи и едва ли сочувствовал интересам Габсбургов в Италии. В итоге Гаттинара убедил Карла назначить герцога Бурбонского своим генерал-лейтенантом в Северной Италии в надежде, что этот план понравится дяде Карла и его верному союзнику против короля Франции, Генриху VIII Английскому. Последний, однако, не проявил интереса, и это дало возможность Франциску I направить свои силы против герцога Бурбонского. Когда зимой 1524 г. он перешел через Альпы и спустился в Ломбардию, Венецианская республика и папа Климент VII дистанцировались от Карла и встали на сторону французского короля. Несколько недель спустя, в первые дни 1525 г., Генрих VIII последовал их примеру[772].

Неудивительно, что известие о победе при Павии показалось Карлу чудом. В официальном отчете, написанном гуманистом Алонсо де Вальдесом, секретарем Гаттинары, эта победа сравнивалась с победой Гедеона над мадианитянами, описанной в Книге Судей (7:17–22), и рассматривалась как прелюдия к «завоеванию Константинопольской империи и Священного города Иерусалима, ныне пребывающих под гнетом из-за наших многочисленных грехов». Таким образом, утверждал автор отчета, «как столь многие пророчествовали, при сем христианнейшем из государей весь мир может принять святую католическую веру, чтобы сбылись слова нашего Искупителя: будет одно стадо и один пастырь»[773].

Но теперь все эти надежды оказались под угрозой. Франциск I не только нарушил все свои обещания, данные Карлу по условиям подписанного 14 января 1526 г. Мадридского договора, но и вступил в дипломатические игры с Сулейманом. Действительно, именно французские посольства, отправленные в Стамбул во время пребывания Франциска в плену в Мадриде, убедили турецкого султана выступить против Венгрии. Поэтому, несмотря на ироничный ответ Карла своему брату, он ничуть не сомневался, что его главным приоритетом является прекращение наступления турок, которое представляло ужасающую угрозу для Австрии. Как сам император признавался уважаемому папскому нунцию Бальдассаре Кастильоне, он решил обратиться за посредничеством либо к Генриху VIII, либо к папе Клименту, чтобы достичь соглашения с королем Франции. По его словам, последний мог даже «забрать себе всю Испанию, если сочтет это нужным; ибо, чтобы победить турка, он теперь был готов отказаться от всего»[774].

Присутствие императора на заседании Совета по делам Индий, несомненно, было обусловлено этими неожиданно возникшими неотложными обстоятельствами. По совпадению, всего несколькими днями ранее Карл получил от Эрнана Кортеса весомый подарок в 60 000 золотых песо – эта сумма, как объяснял завоеватель Мексики в очередном длинном письме от 3 сентября 1526 г., намного превышала все то, что император имел разумные основания ожидать. Но конкистадор тем не менее выслал ее: «Из-за великой нужды, которую, как мы знаем, испытывает Ваше Величество»[775]. Кортес не знал о Мохаче, но его подарок едва ли мог оказаться для Карла более кстати. В результате император на радостях щедро вознаградил посланника Кортеса Франсиско де Монтехо.

В последний раз мы видели Монтехо во время его миссии в Испанию в 1520 г., куда Кортес отправил его с сокровищами, которые впоследствии так восхитят Дюрера в Брюсселе[776]. После того как корона решила отдать предпочтение Кортесу, а не Веласкесу, Монтехо был назначен алькальдом Веракруса[777]. В 1524 г. он вернулся в Мексику, где Кортес щедро вознаградил своего посланца доходными энкомьендами, после чего тот был отправлен обратно в Испанию с той самой партией золота в слитках, которая, как надеялся Кортес, обеспечит ему благосклонность императора[778]. Вскоре после того, как Совет закончил свои заседания, Карл согласился предоставить Монтехо капитуляцию на завоевание Юкатана. Документ был подписан 8 декабря 1526 г., когда Совет еще находился в Гранаде. Монтехо получил титулы аделантадо, губернатора и генерал-капитана с годовым жалованием в 250 000 мараведи. Естественно, ему было поручено соблюдать все положения ноябрьских постановлений 1526 г., почти дословно повторенных в капитуляции[779]. Но, несмотря на эту альтруистическую заботу о справедливости, мотивы как Совета, так и императора явно определялись надеждой на то, что они и впредь будут получать множество подобных даров в виде золотых слитков. Карл отчаянно нуждался в средствах. Как писал польский посол Иоганн Дантискус своему государю в 1525 г., «император посылает все деньги, которые попадают в его руки, своим армиям и потому вынужден терпеть крайнюю нужду»[780].

Как только Монтехо получил собственную капитуляцию, он занялся вербовкой сторонников. В июне 1527 г. он отчалил из Санлукар-де-Баррамеда на четырех кораблях, имевших на борту не менее 250 человек, нескольких лошадей, вооружение и годовой запас провизии[781]. Между тем, пока Монтехо направлялся на завоевание Юкатана, Кортесу пришлось столкнуться с одним из самых трудных своих противников. Это был Нуньо Бельтран де Гусман, уроженец испанской Гвадалахары. Родственники Гусмана сыграли важную роль в кастильской политике, поддержав Карла V во время восстания комунерос, и император быстро продемонстрировал этой семье свою благодарность. Сам Гусман вошел в число примерно сотни телохранителей Карла V; затем, в 1525 г., он получил возможность проявить себя уже в Новом Свете благодаря должности губернатора мексиканского региона Пануко. Спустя два года, совершив трудное плавание через Атлантику, он приступил к своим обязанностям. Едва прибыв на место, он принялся проводить политику порабощения коренного населения – столь же масштабную, сколь и жестокую. Несмотря на жалобы и начатое в отношении него расследование, звезда Гусмана продолжала восходить: в 1528 г. он стал президентом недавно созданной аудиенсии Новой Испании – учреждения, предназначенного для борьбы с коррупционным хаосом, воцарившимся в Мехико за время экспедиции Кортеса в Гондурас[782].

Выбор Гусмана был ясным свидетельством решимости испанской короны назначить чиновника с влиянием достаточным, чтобы, когда необходимо, противостоять Кортесу. Другими словами, этот человек должен был стать своеобразным ответом на распространившиеся обвинения, которые многочисленные враги Кортеса выдвигали против него при императорском дворе. К этому времени сам Кортес решил вернуться в Испанию, чтобы лично отстаивать свои интересы. Он прибыл на родину в мае 1528 г. в сопровождении 40 индейцев, среди которых было немало жонглеров, развлекавших еще Монтесуму, а также прочих знатных людей Теночтитлана и Тласкаллана[783]. Он обнаружил Карла в превосходном расположении духа. Император только что преодолел кризис, внушавший еще большую тревогу, нежели известие о битве при Мохаче. Отказ Франциска I выполнять свои договорные обязательства не только дестабилизировал положение герцога Бурбонского, имущество и доходы которого были конфискованы французским королем, но и привел к формированию так называемой Коньякской лиги, в рамках которой Венеция, Флоренция, папа Климент VII и свергнутый миланский герцог Франческо Сфорца – за компанию с Генрихом VIII в качестве «покровителя» – встали на сторону французского короля в борьбе против Карла. В отместку герцог Бурбонский повел свои мятежные войска на юг, сначала во Флоренцию, а затем в Рим, где с 6 по 12 мая 1527 г. в ходе беспорядочной резни, которую многие европейцы сочли одной из наиболее ужасающих в истории, было убито до 10 000 мирных жителей, изнасиловано множество женщин и разграблены сотни церквей, дворцов и домов[784]. Неловкость ситуации состояла в том, что поначалу памфлетисты Карла писали о славной победе над вероломным папой; только после того, как стал ясен масштаб трагедии, люди императора попытались выгородить своего государя, утверждая, что во всем виноваты вышедшие из повиновения банды недисциплинированных наемников, преимущественно лютеран[785].

После того как репутация Карла в Италии получила такой удар, Франциск быстро понял, что его враг более уязвим в Неаполе, чем в Милане. Под руководством опытного полководца Оде де Фуа, виконта де Лотрека, французская армия численностью более чем 50 000 человек двинулась на юг из Ломбардии и в апреле 1528 г. осадила Неаполь. Затем, когда уже казалось, что все преимущества Карла V, полученные в результате победы при Павии, будут утрачены безвозвратно, ему улыбнулась удача. Генуэзский адмирал Андреа Дориа, на время осады предложивший Лотреку помощь в перехвате имперских припасов и подкреплений, решил перейти на сторону Карла V. Позже он объяснил свое решение тем, что был потрясен, увидев «постыдное обхождение» Франциска с генуэзцами. Когда Дориа выбыл из игры, осаждавшие Неаполь французы уже не могли рассчитывать на успех этого предприятия. Более того, вспышка чумы унесла жизнь Лотрека и множества его солдат, так что у французов не осталось другого выбора, кроме как сдаться. Затем Дориа направил свои галеры в родную Геную и в сентябре с триумфом прибыл в город. Впечатление от этой победы оказалось еще более ошеломительным, чем от победы при Павии. Как выразился Гаттинара, «она превзошла все наши надежды». Неаполь, все его королевство и Генуэзская республика были практически чудом и уже навсегда потеряны для Франции[786].

Таким образом, Карл мог себе позволить радушно принять Кортеса, обращаясь с ним как с принцем эпохи Возрождения и даже предложив ему сесть подле себя. Он пожаловал конкистадору титул маркиза долины Оахака, подтвердил его права на огромную энкомьенду с примерно 23 000 вассалов и утвердил его в качестве генерал-капитана Новой Испании, хотя и не назначил его губернатором, поскольку эта должность теперь была закреплена за Гусманом. В качестве утешительного приза Кортес был назначен «губернатором островов, которые он сможет открыть в Южном море», как до сих пор называли Тихий океан[787]. Карл также одобрил брак Кортеса с доньей Хуаной Рамирес де Арельяно, дочерью графа Агиляра и племянницей герцога Бехара, одного из самых влиятельных людей Испании. Примерно в это же время немецкий медальер, скульптор, художник и ювелир Кристоф Вейдиц сделал набросок портрета Кортеса – скорее всего, получив заказ по рекомендации польского посла Дантискуса. Явно не самое удачное произведение Вейдица, этот набросок тем не менее стал единственным прижизненным изображением завоевателя Мексики, которым мы располагаем[788].

Несмотря на все эти почести, очевидно, что Карл планировал стравить Кортеса с Гусманом и новыми правительственными учреждениями, недавно созданными в Новой Испании. Когда летом 1530 г. Кортес вернулся в Мехико, он обнаружил, что Гусман установил почти полный контроль над столицей. Для Кортеса это обернулось личным унижением: ему было отказано в доступе в его собственный особняк в Мехико, и он удалился в Куэрнаваку, как теперь называли Куаунауак, где построил дворец, который до сих пор украшает центр города. В отсутствие Кортеса Гусман провел исчерпывающее расследование его деятельности до, во время и после завоевания Теночтитлана. Это была обычная для любого высокопоставленного королевского чиновника процедура, но дело Кортеса оказалось гораздо более сложным из-за огромного количества его старых соратников, которых он разочаровал непропорционально скудным финансовым вознаграждением. Череда долгих расследований с участием множества свидетелей привела к целому ряду обвинений, начиная от незаконной спекуляции и необоснованных массовых зверств и заканчивая убийством его первой жены Каталины Хуарес. Свидетели не представили достаточных доказательств, чтобы осудить Кортеса, но без конца мусолили подозрительные обстоятельства своевременного исчезновения некоторых из его врагов. Не нашлось и достаточных доказательств, чтобы обвинить его в недопустимом обращении с туземцами, но рассказы о его действиях в Чолуле, как теперь называли Чололлан, и Тепеаке предполагали, что Кортес был подвержен приступам чрезмерной жестокости. Многим также было ясно, что маркиз, как все его теперь называли, был намного богаче, чем утверждал: не забыл ли он, случайно, о королевской пятине, причитавшейся короне со всей его прибыли[789]?

Вскоре до Кортеса дошло, что его амбиции в Новой Испании были обречены, едва он столкнулся с растущим интересом испанской короны к контролю над новыми территориями. Сосредоточение в его собственных руках настолько огромных владений выдавало стремление к такой независимости, которая в самой Испании была бы немыслима даже для самого могущественного аристократа. Вдобавок стремительное падение популярности Кортеса в Мехико и подозрения в его адрес, озвученные при имперском дворе, напомнили ему, что управление никогда не было его коньком. С другой стороны, даровав губернаторство над всеми островами, которые он «сможет открыть», Карл V предложил ему выход: возможность направить свою энергию туда, где она будет полезнее всего. Вскоре после своего возвращения в Мехико Кортес решил в полной мере воспользоваться полученными от короля привилегиями и отправился на поиски островов в Тихом океане. Потратив существенную часть своего состояния на попытки найти знаменитый пролив, открывающий путь к Молуккским островам, а затем и в Китай, Кортес обнаружил то, что он принял за остров, названный им Санта-Крусом. На самом деле это был Калифорнийский полуостров[790].

Тем временем Франсиско де Монтехо был занят на Юкатане. Его флот пришел туда прямо из Испании знакомым маршрутом до острова Косумель, жители которого уже хорошо знали испанцев. Оттуда экспедиция переправилась на материк, где конкистадоры основали поселение, которое Монтехо назвал Саламанкой в честь своего родного города. Местоположение было выбрано неудачно: «В пальмовой роще рядом с болотом, в наименее здоровом месте, которое можно было найти во всей округе»[791]. Монтехо быстро понял свою ошибку. В первые дни 1528 г. он отправился на север в поисках лучшего порта. В Мочи и Бельме кастильцев приветствовали дружелюбно настроенные касики, а на самом северо-востоке полуострова Монтехо был впечатлен Конилом, большим поселением с примерно 500 строениями. Оттуда через Качи и Синсимато он двинулся в Чауаку. Последняя оказалась очень привлекательным местом, где имелись пруды с чистой водой, искусственные каналы и храмы классического периода майя. Монтехо и его людей приняли хорошо, но вскоре выяснилось, что они попали в ловушку. На следующее утро они проснулись и обнаружили, что город опустел. Окружившие поселение местные индейцы начали ожесточенный обстрел из луков. С помощью лошадей и своего более мощного вооружения испанцы отразили нападение и двинулись к Аке, где отбили еще одну атаку и продолжили путь через Лоше в сторону Кампече. Примерно в этот момент Монтехо разделил свои силы на два отряда. Один должен был пойти в процветающий порт Четумаль через внутреннюю часть полуострова, тогда как Монтехо и примерно 60 оставшихся с ним испанцев вернулись в Саламанку с ее нездоровым климатом. Оттуда они двинулись на юг к заливу Асенсьон и в Четумаль, где встретили Гонсало Герреро, товарища Херонимо де Агиляра, который предпочел ассимилироваться в туземной среде, украсил свое тело пирсингом и татуировками, а также женился на местной женщине, родившей ему нескольких детей. Несмотря на благочестивые увещевания Монтехо, Герреро остался тверд в своем решении не возвращаться к испанцам. Затем в Четумаль подоспел второй отряд, который принес неутешительную весть: они не нашли признаков ни серебра, ни золота, ни драгоценных камней, ни какой-либо торговли; по пути они видели только мрачный лес, простиравшийся до самого горизонта[792].

К этому времени Монтехо начал осознавать, что обстоятельства, в которых он оказался на Юкатане, сильно отличались от всего, с чем Кортес столкнулся в Центральной Мексике. В отличие от каких-то двух лет, которые потребовались для покорения Теночтитлана, Монтехо и его людям понадобилось 12, чтобы установить контроль над Юкатаном. Но даже тогда завоевание региона не ощущалось как нечто завершенное. Основной причиной этого было отсутствие единого центра, по которому можно было нанести решающий удар. На полуострове обитали как минимум 16 независимых племенных союзов, каждый из которых нужно было завоевывать отдельно. Вдобавок неровная почва, характерная для густых кустарниковых лесов, не способствовала маневренности конницы и не подходила для тактики и вооружения конкистадоров. Благодаря этому туземцы имели возможность оказывать упорное и ожесточенное сопротивление, в результате чего боевой дух испанцев постепенно падал.

По этим причинам экспедиция Монтехо так и не продвинулась дальше южных границ племен мани и кочуа. Обширный регион, простирающийся от гор и Эль-Петена до предгорий Гватемалы и Чьяпаса, исторический центр классической культуры майя, оставался в значительной степени неисследованным. Хотя острый кризис начался там задолго до появления испанцев, их присутствие невольно превратило в причину страшных бедствий те самые факторы, которые ранее способствовали обильным урожаям. Прежде всего, местный климат оказался особенно благоприятным для патогенов Старого Света, против которых у туземцев не было иммунитета. Последствия этого были разрушительными, и ситуацию лишь усугубило то влияние, которое оказала на экономику региона победа Кортеса в Теночтитлане. Захват этого города и вторжение испанцев в Гватемалу и Гондурас насильственно нарушили связи в сети процветающих центров торговли на Юкатане, от Чауаки на севере через Тулум до Гондурасского залива, а оттуда по побережью[793]. Теперь, когда победители строили на руинах Теночтитлана город Мехико, даже те регионы вдоль восточной стороны Юкатана, которые показались Монтехо перспективными, превратились в цепочку бедных деревушек, легкую добычу для все более частых нападений французских, голландских и английских пиратов[794].

Летом 1528 г. Монтехо решил вернуться в Мехико – якобы чтобы набрать там подкрепления, но на самом деле в состоянии глубокого уныния. Его визит совпал с прибытием на должность президента аудиенсии Нуньо де Гусмана. Несмотря на свою враждебность к Кортесу, Гусман проявил почтительность, граничащую с подобострастностью, по отношению к аристократу Монтехо, предложив ему помощь и даже назначив его правителем Табаско, плодородного и процветающего региона на побережье Мексиканского залива. Это воодушевило Монтехо, и он вернулся на Юкатан в лучшем настроении, что можно понять по тону письма, отправленного им Карлу V весной 1529 г. Он сообщал императору, что нашел на Юкатане «много следов золота и драгоценных камней» и что все это вселило в него «большие надежды, что с помощью Всемогущего Бога… [он] за короткое время… [усмирит] эти земли». Самой большой преградой для испанцев на тот момент было отсутствие подходящего порта. По сути, Монтехо провел в поисках такого порта бо́льшую часть времени на Юкатане и все равно в этом не преуспел. Поэтому во время переговоров с Гусманом он намекал, что хотел бы получить под свой контроль судоходную реку Грихальву, которая течет в залив Кампече с высокогорья Чьяпаса[795].

Через несколько дней Монтехо отправился в Табаско, а оттуда поднялся вверх по Грихальве до Теапы у подножия Чьяпасских гор. Вскоре он заявил, что «умиротворил» все тамошние земли ценой жизни примерно 30 испанцев, однако у него все еще не было надежного плацдарма, откуда можно было проводить планомерные завоевательные операции. Из Теапы Монтехо отправил Алонсо де Авилу в утомительное путешествие через горы, чтобы добраться сначала до Сан-Кристобаля, не так давно основанного Альварадо, а затем и до Акалана. Это поселение могло похвастаться очень выгодным местоположением, но оно было сравнительно небольшим, золота там не водилось, а запасы продовольствия были скудны. Поэтому Авила перебрался в Мацалан, а оттуда в Чампотон, где его догнал Монтехо, двигавшийся из Табаско. В конце концов Монтехо и Авила приняли решение обосноваться дальше на севере, в Кампече, который лучше подходил в качестве порта. Оттуда Монтехо в течение следующих нескольких лет провел серию кампаний, но так и не смог установить контроль над регионом. Туземцы часто оказывали ему ожесточенное сопротивление с применением оружия, способного наносить серьезный урон. Когда они не могли противостоять натиску кастильцев, они иногда разрушали собственные поселения и бежали в леса. К середине 1530-х гг. Монтехо и его люди едва ли владели какими-либо территориями за пределами их базы в Кампече, а большинство испанцев были глубоко деморализованы. Когда до них стали доходить новости о том, что далеко к югу на берегу Тихого океана была обнаружена новая огромная империя, большинство людей Монтехо по понятным причинам оставили его[796].

Покорителя этой великой империи, Франсиско Писарро, мы в последний раз видели в 1513 г., во время путешествия через Панамский перешеек, которое привело к открытию Тихого океана[797]. Он стал близким соратником Педрариаса Давилы после того, как тот был назначен губернатором Кастильи-дель-Оро в 1514 г. В январе 1523 г. престарелый Давила разрешил честолюбивому Хилю Гонсалесу де Авиле, уволившемуся с должности королевского счетовода в Санто-Доминго, отплыть на север в поисках легендарного пролива, который должен был открыть для испанской короны богатства Азии. После того как термиты привели его корабли в полную негодность, Гонсалес де Авила и его товарищи были вынуждены продолжить путешествие по суше. Двигаясь по территории современного Никарагуа, кастильцы были впечатлены местными культовыми центрами, отметив, что большие дворцы там ничуть не уступали всему, что они видели в Испании[798]. По возвращении в Панаму, куда Педрариас в 1524 г. перенес свою столицу, они хвастливо сообщили, что якобы обратили в христианство тысячи индейцев; те, в свою очередь, отплатили им обильными золотыми дарами. Но когда Педрариас вполне ожидаемо запросил положенную ему по закону пятину, Гонсалес де Авила бежал в Санто-Доминго в поисках подкрепления, а потом вернулся в Никарагуа и предпринял неудачную попытку взять регион под свой контроль.

Эта история продемонстрировала Педрариасу, что амбиции его соотечественников в Центральной Америке выходили далеко за рамки того, что могла дать эта ограниченная территория. Поскольку набеги в поисках рабов по-прежнему считались лучшим и самым надежным способом привлечения средств, в Гондурасе быстро воцарился такой же хаос, как в Гватемале. Чуть южнее Писарро начал тяготиться скудным количеством местных работников, которых Педрариас выделил для его энкомьенды в Панаме. Поэтому он убедил своего старого знакомого Гаспара де Эспиноса-и-Луна, которого Педрариас назначил управлять городом Санта-Мария-ла-Антигуа, предоставить средства для экспедиции на юг вдоль берега Тихого океана. Писарро отплыл из Панамы в ноябре 1524 г., но вскоре был вынужден вернуться из-за плохой погоды и враждебности туземцев, населявших побережье современной Колумбии. Не испугавшись трудностей, он вновь отправился в плавание 10 марта 1526 г., на этот раз взяв с собой крупный отряд из 160 человек и нескольких лошадей. Вновь столкнувшись на колумбийском побережье с теми же проблемами, участники экспедиции начали выражать беспокойство и требовать вернуться в Панаму. На обратном пути Писарро сделал остановку на острове Гальо, где собрал своих людей на берегу и прочертил мечом линию на песке, предложив переступить ее тем, кто предпочитает славу, честь и золото безвестности и нищете в Панаме. Это сделали лишь 13 человек; остальные, которых не убедила пафосная речь Писарро, вернулись домой[799]. Гордый Писарро остался на Гальо с теми, кого впоследствии прозвали «славными тринадцатью», уговорив своего лоцмана Бартоломе Руиса де Эстраду подобрать их на обратном пути. Жизнь на Гальо была скучной и трудной. Испанцам едва хватало продовольствия, а комаров было столько, что, по словам хрониста, «они могли бы вести войну со всеми подданными турецкого султана»[800]. Тем не менее их письма в Панаму с упоминанием «отличного золота», которое они видели, начали вызывать интерес[801].

Когда несколько месяцев спустя Руис де Эстрада вернулся на Гальо, он застал испанцев в подавленном настроении и попытался убедить Писарро, что лучше бы тому вернуться в Панаму. Писарро согласился вернуться, но не раньше, чем предпримет еще одну, последнюю, попытку отправиться на юг. Поэтому несколько месяцев 1527 г. Писарро, Руис де Эстрада и те из тринадцати, кто сумел найти в себе достаточно сил, провели в путешествии, которое, по-видимому, завело их к устью реки Чинча, к югу от современной Лимы. После разнообразных приключений (двое испанцев решили остаться в городе Тумбес – один влюбился в местную женщину, другой был очарован местной культурой) Писарро и его люди вернулись в Панаму с красочными историями о золоте, изысканных тканях, удивительной красоты природе и ламах. Однако они еще не поняли, что за всеми этими чудесами стоял один могущественный народ – инки.

Когда вернувшийся в Панаму Писарро воссоединился с двумя старыми друзьями, Диего де Альмагро и Эрнандо де Луке, разговор неминуемо зашел о завоеваниях и мечтах хотя бы повторить свершения Кортеса. Более осторожный Луке заметил, что любые подобные планы требуют официального одобрения короны, и после непродолжительных споров они согласились, что Писарро должен отплыть в Испанию[802]. Он отправился в путь в сопровождении Диего дель Корраля, ветерана экспедиции Педрариаса в Дарьен в 1514 г., и критского артиллериста Педро де Кандиа. В январе 1529 г. они сошли на берег в Санлукар-де-Баррамеда, откуда отправились в Толедо, где в то время находился император, занятый планированием предстоящей поездки в Италию.

Неудивительно, что Карл V не мог устроить для Писарро такого же приема, какой ожидал Кортеса годом ранее. Несмотря на то что совсем недавно он получил прекрасные новости из Неаполя и Генуи, император был очень напряжен, стараясь во что бы то ни стало избежать повторения ошибок, которые он совершил после битвы при Павии. Самой главной его задачей на тот момент было загладить свою вину перед папой Климентом, все еще пребывавшим в шоке после скандального разграбления Рима. Ему также нужно было укрепить свою власть над Италией, а это требовало от него самых деликатных дипломатических переговоров с различными территориями и республиками, а также с папой. После бесконечных обсуждений 27 июля 1529 г. Карл наконец сел в Барселоне на галеру под командованием Андреа Дориа и отплыл в Италию под ликующие крики Plus Ultra![803].

Отсутствие внимания к Писарро никоим образом не означало отсутствия интереса. За сложными дипломатическими маневрами рисовался мрачный силуэт султана Сулеймана и той угрозы, которую он представлял для Австрии. Эту угрозу лишь усугублял тот факт, что не только французский король, но и лютеранские князья Священной Римской империи вполне могли поддаться искушению и вступить в антигабсбургский союз с турками. Карл знал, что консолидация его власти в Италии была всего лишь началом сложной и невероятно дорогостоящей серии военных и военно-морских кампаний, просто невозможных без крупных поставок золота из Нового Света. В противном случае очень трудно объяснить, почему за день до отплытия императора из Барселоны Совет по делам Индий издал капитуляцию, в которой говорилось, что Писарро разрешено «продолжить упомянутое исследование, завоевание и заселение провинции Перу». Кроме того, он был удостоен звания аделантадо Перу и генерал-капитана и губернатора тех земель, которые он завоюет, с огромным пожизненным годовым окладом в 725 000 мараведи – почти вдвое большим, чем несколькими годами ранее получил Кортес. Писарро было дано шесть месяцев на подготовку экспедиции и разрешено набрать 150 человек в Испании и 100 человек в Америке[804]. Находясь в приподнятом настроении, Писарро отправился в родной Трухильо в Эстремадуре, где уговорил поучаствовать в экспедиции четырех своих братьев. К тому времени, когда он прибыл в Санлукар-де-Баррамеда и купил там четыре корабля, Писарро завербовал 185 человек, в том числе по крайней мере одного францисканца и шестерых доминиканских монахов[805].

Глава 13

Кахамарка

Писарро отплыл из Панамы 27 декабря 1530 г. и направился на юг вдоль побережья Тихого океана. Он планировал высадиться в Тумбесе, но сильный южный ветер сделал это невозможным. Поэтому первой гаванью, в которую он зашел, стал залив Сан-Матео в устье реки Эсмеральдас, к югу от так хорошо знакомого ему острова Гальо. Оттуда отряд продолжил свое путешествие пешком по пустынной местности, рассеченной крупными реками, которые можно было пересечь только на плотах. Испанцы направлялись в селение Коаке, которое, как они слышали, было богато драгоценными камнями и металлами. Добравшись до Коаке 25 февраля 1531 г., они с радостью обнаружили там множество изумрудов; они также захватили заметное количество золота и серебра. Воодушевленный этой первой удачей, Писарро отправил гонцов обратно в Панаму и Никарагуа с образцами добытых сокровищ и указанием всячески демонстрировать их в качестве приманки, чтобы побудить других присоединиться к нему[806].

Радость была недолгой. Эпидемиология, вопреки обыкновению, сработала против испанцев, и многие из них оказались поражены странной болезнью, которая начиналась с болей в костях, суставах и мышцах, после чего на теле появлялись большие, болезненные и оставляющие безобразные следы фурункулы[807]. Несколько человек умерли от таинственного недуга, а остальные были вынуждены задержаться в Коаке на несколько месяцев. Применив тактику, напоминающую обращение Кортеса с Монтесумой, Писарро пленил местного вождя и убедил его приказать своим людям снабжать испанцев едой. Это работало в течение какого-то времени, но вскоре туземцы устали от пришельцев и ушли в леса[808]. Когда из Никарагуа наконец прибыло подкрепление под предводительством купца по имени Педро Грегорио, среди примерно 20 человек и 13 лошадей, что он привел с собой, обнаружились королевский казначей Алонсо де Рикельме, королевский счетовод Антонио Наварро и королевский контролер Гарсия де Сальседо, что свидетельствовало о том, что приманка Писарро вызвала ажиотаж среди влиятельных людей Центральной Америки[809].

12 октября экспедиция с новым воодушевлением возобновила движение на юг. Испанцы шли в Тумбес – безусловно, самое привлекательное поселение, на которое Писарро и его «тринадцать» наткнулись в 1527 г. Писарро планировал сделать его столицей Перу, более того, некоторым из его людей уже были обещаны места в совете будущего города[810]. Когда испанцы достигли района современного Пуэрто-Вьехо, они впервые осознали, что в державе инков далеко не все ладно. По мере продвижения вглубь территории страны они везде видели разрушения, вызванные ожесточенным конфликтом между двумя предводителями инков – Уаскаром и Атауальпой[811].

Эти были сыновья Уайны Капака, умершего в 1527 г. Его правление стало кульминацией сложного столетнего процесса, в ходе которого инки целенаправленно укрепляли свои владения и расширяли их границы. Исходя из сведений, которые мы можем почерпнуть из различных инкских преданий, дошедших до нас благодаря не всегда точным и порой противоречивым испанским и туземным источникам, инки вырвались из долины Куско и стали силой, с которой приходилось считаться, в начале XV в., ранее объединив различные племена своего региона с помощью сочетания дипломатических и военных мер. В последующие сто лет влияние инков распространилось далеко за пределы окрестностей озера Титикака благодаря успешным экспедициям сразу в двух направлениях. На западе инки захватили контроль над полосой тихоокеанского побережья, ранее находившейся под властью Наски и Арекипы. На востоке они вступили в леса Чунчос и Мохос, описываемые во многих источниках как настоящий край ужасов, одновременно подавляя сопротивление народов колья и лупака, проживавших на плато Альтиплано. В ходе этого противостояния племена, говорящие на языке аймара, разделились, причем кане и канче встали на сторону инков. Последующие события окутаны туманом, но, когда в конце концов инки добились своего, они отметили победу самым эффектным образом, обтянув барабаны кожей побежденных правителей Альтиплано и насадив их головы на колья[812].

Инки также расширили свои владения на север, на территорию современного Эквадора и на юго-запад Колумбии. Вскоре после этого они получили полный контроль над бассейном озера Титикака и плато Альтиплано. Заняв Гуаско и Кокимбо, они достигли территории современного Чили, где захватили месторождения золота и серебра в Порко, Тарапаке и Карабае. Эту неудержимую экспансию остановило только яростное сопротивление мапуче и арауканов, победивших инков в битве на реке Мауле[813].

Именно после этих обширных завоеваний правитель инков стал именоваться титулом «Сапа Инка» («единственный государь» или «верховный государь»), что отражало контроль, под которым он с помощью различных наследников и родственников держал государство Тауантинсуйю. Это название переводится как «четыре стороны света, объединенные воедино» и обозначает централизованное государство, состоявшее из примерно 80 провинций, охватывавших территории современного Перу, Эквадора, юго-запада Колумбии, Боливии, севера Чили и заметной части севера Аргентины. Государство инков делилось на четыре «стороны света»: Чинчасуйю (северо-запад – Центральное и Северное Перу, включая нынешний Эквадор), Антисуйю (северо-восточные склоны Анд и Амазонская сельва), Кольясуйю (юго-восток – часть Боливии, север Аргентины и северная половина Чили) и Кунтисуйю (юго-запад – нынешняя Коста, иначе говоря, прибрежные районы).

Все это было наследством Уайны Капака, который, несмотря на слабое здоровье, продолжил экспансию в северные и восточные регионы. Вполне возможно, что он умер от оспы – болезни, которая в 1520-е гг. попала в регион Анд из Карибского бассейна и Панамы, наверняка сведя в могилу его старшего сына Нинана Куючи[814]. Однако самым страшным наследием Уайны Капака стал его план поделить государство между Уаскаром, сыном от его первой жены, и Атауальпой, сыном от второй. Уайна Капак, по-видимому, счел разумным разбить свои обширные владения на два царства, которыми было бы легче управлять: Уаскар должен был контролировать юг со столицей в Куско, а Атауальпа – север со столицей в Кито. Однако каждый из сыновей захотел забрать себе все. Возникший в результате конфликт еще сильнее подогревало давнее соперничество между двумя династическими партиями, известными в единственном числе как айлью или панака. Через свою мать Атауальпа был тесно связан с панакой Пачакути, называемой «Хатун айлью», а Уаскар аналогичным образом – с панакой Тупака Инки Юпанки, «Капак айлью»[815]. Разразилась жестокая война, которая наконец завершалась как раз тогда, когда в заливе Сан-Матео высадилась экспедиция Писарро.

Победа досталась Атауальпе ужасной ценой. На всей территории между Куско и Кито почти не было поселения, которое не затронула бы эта династическая борьба. Вражду, которую обнажил конфликт, ярче всего демонстрирует иначе просто необъяснимая жестокость Атауальпы по отношению к своему сводному брату. Вскоре после окончания войны он отправил в Куско своего высокопоставленного военачальника и верховного жреца Куси Юпанки с приказом организовать жестокие пытки и медленное убийство всех жен и детей Уаскара у него на глазах. Хотя победа Атауальпы вернула региону некоторую степень стабильности и увеличила власть и влияние его главных военачальников – Кискиса в Куско, Руминьяви в Кито и Чалкучимы в Хаухе и Пачакамаке, всем было очевидно, что знать Тауантинсуйю, на которой во многом держалась система, теперь была окончательно расколота. Шрамы войны были слишком свежи, слишком болезненны и слишком очевидны. Писарро и его люди быстро это заметили.

Независимо от того, осознавал ли Писарро на этом этапе всю глубину кризиса, в каком пребывала страна, его настроение определенно улучшилось, когда южнее современного Гуаякиля к нему присоединилась еще одна группа конкистадоров из Никарагуа и Панамы во главе с Себастьяном де Белалькасаром, который привел с собой примерно 30 человек и 12 лошадей[816]. Они двинулись на юг, после чего сделали давно ставшую необходимой передышку на острове Пуна у южного побережья нынешнего Эквадора. Их отдых на острове поначалу не задался. При первой встрече местный вождь показался приветливым, но на самом деле это была западня под видом торжественного приема: исполнение танцев вскоре вылилось в яростную атаку, в результате которой получили ранения несколько испанцев, в том числе брат Писарро Эрнандо. Наконец конкистадорам удалось схватить вождя и нескольких его телохранителей, заставив местных воинов уступить благодаря превосходству вооружения испанцев, а также силе и скорости их лошадей[817]. На Пуне испанцы обнаружили множество свидетельств войны между Уаскаром и Атауальпой – среди прочего 600 пленников, доставленных из близлежащего порта Тумбес, чтобы держать их на острове под стражей. Пока Писарро размышлял, что ему делать с этими людьми, 1 декабря к нему присоединился еще один отряд во главе с идальго Эрнандо де Сото. Еще в Панаме, только готовясь к походу, эти двое заключили неофициальную сделку, согласно которой Сото должен был получить пост губернатора «самого значительного города Перу» в обмен на денежные средства, на которые Писарро намеревался снарядить часть своих кораблей[818]. С учетом прибывших с Сото 100 испанцев и 25 лошадей у Писарро теперь было почти 300 человек, из них около сотни верхом[819].

Однако растущее число испанцев привело к росту враждебности со стороны жителей Пуны. Пригласив чужаков на охоту на оленей, они запланировали засаду. Писарро знал об этом от туземного мальчика, известного как Фелипильо, который был захвачен испанцами в плен несколькими годами ранее и выучил испанский язык. Поэтому при нападении островитян конкистадоры довольно уверенно отразили атаку. Затем, набрав в местных храмах вдоволь дорогих тканей, а также немного золота и серебра – скорее всего, это была обивка внутренних стен и потолков святилищ и дворцов, – они отправились в Тумбес, захватив с собой 600 пленников, при помощи которых Писарро надеялся привлечь на свою сторону своих тамошних туземных знакомых[820].

Однако его ждало разочарование, поскольку опустошение, вызванное войной, в Тумбесе бросалось в глаза даже сильнее, чем на Пуне. Обнаружив, что город обезлюдел, Писарро приказал Эрнандо де Сото выяснить, где прячутся жители[821]. Взяв около 70 всадников, Сото нашел население Тумбеса в городе Пьюра, примерно в 200 км к югу от Тумбеса. Там вожди одарили испанцев массой серебра, золота и драгоценных камней. Город располагал богатыми источниками пресной воды, был сравнительно густонаселен и находился недалеко от бухты, которая могла служить хорошим портом. Переименовав Пьюру в Сан-Мигель, первое испанское поселение в Перу, Писарро прозорливо предложил самым слабым участникам экспедиции, числом около 40, стать первыми полноправными обитателями нового города и обладателями энкомьенд[822]. Он также получил от местных вождей много ценной информации об огромных богатствах Куско, а также других городов инков вроде Вилькаса и Пачакамака. Не менее любопытными оказались новости, что победивший в войне Атауальпа отдыхал неподалеку от высокогорного города под названием Кахамарка.

Писарро моментально изменил свой первоначальный план, который предполагал марш вдоль побережья в направлении Куско, и решил как можно скорее попасть в Кахамарку. 16 мая 1532 г. он и еще 166 человек выступили из Сан-Мигеля в долгий и опасный переход через суровые горы, где было много песка и мало воды. В одной из редких в этих местах деревушек их встретил юноша в длинном плаще и шали, защищавшей его голову и плечи от солнца. Его, казалось бы, невинное любопытство расположило к нему конкистадоров, но также и вызвало у них подозрения. Эти подозрения были не напрасны: вскоре стало ясно, что юноша – шпион Атауальпы. Уже позднее испанцы поняли, что могли бы без труда изобличить его как представителя знати инков по огромным ушным украшениям, которые срезу привлекли их внимание. Именно тогда они придумали слово «орехон» (orejón – по-испански «ушастый»), которое потом прочно вошло в обиход испанского Перу: инкская знать носила тяжелые серьги, которые оттягивали мочки их ушей до плеч. Конкистадоры наладили вполне дружеские отношения с юношей по имени Апо, в результате чего у того сложилось впечатление, что испанцы не представляют опасности, хотя при этом он и отметил их алчность. Впоследствии он передал эту информацию Атауальпе, описав чужаков как доверчивых бородатых грабителей, которых легко обуздать[823]. По некоторым сведениям, в это же самое время Писарро получил весточку от побежденного правителя Уаскара с просьбой о защите и ответил тому в самом любезном тоне[824].

Испанцы продолжали свой медленный марш по бесплодной местности с редкими селениями (Сарран, Олмос, Мотукс), жители которых, занятые разведением лам, носили одежду из хлопка и шерстяные шали. В начале октября конкистадоры спустились в более приветливую долину Чимор, где жил трудолюбивый народ чиму, и 16 октября прибыли в город Санья. Начав оттуда последний и наиболее тяжелый подъем, 15 ноября, через шесть изнурительных месяцев после отбытия из Тумбеса, конкистадоры пересекли хлопковые плантации вокруг Кахамарки и вошли в город[825].

Город Кахамарка располагался в плодородной долине со сложной системой орошения. Он мог похвастать храмом солнца и прочими культовыми сооружениями, расположенными вокруг большой центральной площади со сторонами около 180 м в длину. С трех сторон стояли здания, в каждом из которых было по 20 ворот; четвертую сторону образовывала глинобитная стена с единственными воротами и башней посередине[826]. Сама Кахамарка выглядела оставленной жителями. Атауальпа и десятки тысяч его людей отдыхали, расположившись лагерем в нескольких километрах от города возле купален в месте под названием Коной. Не теряя времени, Писарро послал Эрнандо де Сото и нескольких своих лучших всадников, чтобы пригласить Сапа Инку посетить конкистадоров в Кахамарке. Чуть погодя, испугавшись за их безопасность, Писарро послал вслед еще один отряд под командованием своего брата Эрнандо. Сведения о том, что произошло дальше, очень противоречивы. Мы знаем, что послов Писарро сопровождал переводчик – его звали то ли Фелипильо, то ли Мартинильо, – который явно не был столь же талантливым, как помогавшая Кортесу донья Марина или даже Херонимо де Агиляр, поскольку его сбивчивые и искаженные реплики приводили в ярость как Атауальпу, так и испанцев[827]. Те сведения, которые удалось почерпнуть при таком странном общении, оставили у различных свидетелей впечатление, что Сапа Инка считал испанцев божественными посланниками (виракочами), чье прибытие было предсказано его отцом Уайной Капаком. Именно по этой причине, как якобы объяснил испанцам Атауальпа, он позволил им прийти с миром. Не знай он этого, он, безусловно, остановил бы их продвижение, поскольку его силы значительно превосходили их (утверждение, неоспоримое с точки зрения арифметики) и сделали бы это без каких-либо проблем. Однако его озадачило заявление испанцев, что они желают мира любой ценой, поскольку он слышал, что они без колебаний грабили и даже убивали людей. В ответ на это Эрнандо Писарро повторил, что они пришли с миром и что его брат Франсиско очень почитает Сапа Инку; иначе зачем бы он проделал такой длинный и трудный путь, чтобы поприветствовать его[828]?

Хотя при переводе почти наверняка была утрачена существенная часть информации, Атауальпа тем не менее был глубоко впечатлен увиденным. В первый раз столкнуться с лошадью – это серьезное переживание. Но зрелище множества испанских жеребцов под седлом у одетых по последней ренессансной моде мужчин «в ярких шляпах, обтягивающих панталонах, накрахмаленных камзолах и накидках с длинными рукавами, почти в баскском стиле», как позже опишет их туземный хронист, стало для него настоящим откровением[829]. Сото подъехал к Атауальпе так близко, что ноздри его лошади задели красную бахрому на лбу правителя – льяуту, которую все его царственные предшественники надевали после четырехдневного поста, официально вступая в должность[830]. Затем Сото снял с пальца массивное золотое кольцо и предложил его Атауальпе в знак мира и дружбы. Приказав подвести другого, специально выдрессированного коня, он продолжил развлекать степенного Сапа Инку демонстрацией кастильского искусства верховой езды. Пируэты, пассажи и резкие повороты вызвали восхищение у прежде бесстрастного Атауальпы. Он даже предложил, чтобы испанцы остались на ночь. Возможно, опасаясь ловушки, конкистадоры отклонили это приглашение, объяснив, что им нужно вернуться к своим товарищам в Кахамарку. Тогда Атауальпа уступил и пообещал навестить их на следующий день.

Как только испанцы отбыли, Атауальпа приказал казнить целый отряд своих солдат, потому что они выказали страх при приближении лошадей. Он также велел казнить «их непосредственных начальников, которые были там, а также их жен и детей» – это было сделано, как говорится в одном испанском источнике, «чтобы устрашить свой народ и чтобы никто не бежал, столкнувшись с христианами»[831]. Несмотря на то что испанская трактовка этого эпизода, вероятно, отличается некоторой поэтической вольностью, она тем не менее ясно показывает, какой ужас испанцы испытывали той ночью в Кахамарке. Хотя они и храбрились во время встречи с Атауальпой, после их настигло осознание того, в какой чудовищной опасности они оказались. До встречи с Сапа Инкой они и не подозревали о том, насколько развитым государством был Тауантинсуйю. Теперь же они смогли воочию понаблюдать малую часть того великолепия, которое было характерно для владений Атауальпы. Даже в таком отдаленном месте, как Коной, Сапа Инка имел в своем распоряжении дворец с башнями, внутренним двором и бассейном, оборудованным трубами с холодной и горячей водой[832]. Сам факт, что это место находилось настолько на отшибе, напомнил испанцам, что они невольно отрезали себя от океана, от которого они прошли долгим и трудным маршем по суровым горам. Атауальпа, напротив, командовал победоносной армией из десятков тысяч дисциплинированных воинов.

Когда следующим утром Атауальпа не явился, как обещал, напряжение возросло еще сильнее. Писарро опасался нападения и начал соответствующую подготовку. Затем, ближе к вечеру, Сапа Инка прибыл в Кахамарку в полном согласии с церемониалом: его несли «на очень красивых носилках с серебряными ручками», а сам он был «богато одет, с короной на голове и ожерельем из крупных изумрудов на шее»[833]. Большинство испанцев находились в укрытии, ожидая сигнала к атаке, но Атауальпа просто решил, что они испугались его мощи: его окружали многие сотни воинов, и он и не думал, что ему может угрожать какая-либо опасность. Даже если не учитывать обнадеживающую информацию о незваных гостях, которую он получил от Апо, разве не сами испанцы сказали ему, что пришли с миром? Когда он обратился к ним, ему навстречу вышел монах-доминиканец Висенте де Вальверде в сопровождении юного переводчика. Брат Висенте якобы заявил Сапа Инке, что тот должен отвергнуть своих ужасных божеств и присягнуть Карлу V. Если он этого не сделает, у испанцев не останется иного выбора, кроме как уничтожить его и всех его последователей подобно тому, «как в древности фараон и все его войско сгинули в Красном море»[834]. Совершенно невозмутимый и скорее заинтригованный как необычными речами, так и книгой, которую держал в руках монах, Атауальпа попросил показать ее. Начались какие-то препирательства, и в итоге книга оказалась на земле. Явно встревоженный, монах Висенте отступил в укрытие. То, что произошло дальше, напомнило о трагическом решении Педро де Альварадо вырезать празднующих ацтеков в Теночтитлане: как было условлено заранее, выстрел из пушки подал сигнал к атаке, и на площадь галопом вылетели всадники, за которыми последовали пехотинцы. Началась жестокая резня. Через несколько минут сотни воинов Атауальпы лежали мертвыми. Хотя по численности его бойцы превосходили испанцев как минимум в 10 раз, они вскоре дрогнули и бежали, преследуемые рубившими их всадниками. Испанцам потребовалось два с лишним часа, чтобы перебить несколько тысяч людей, тогда как сами они не потеряли ни одного. И снова, как это было с Кортесом и Монтесумой, Писарро пленил Атауальпу и доставил его в безопасное место[835].

На следующее утро Сото отправился в Коной в сопровождении 30 всадников. Десятки тысяч солдат не оказали ему никакого сопротивления, что можно объяснить только полной покорностью, которую каждый житель Тауантинсуйю должен был выказывать перед Сапа Инкой. Еще до полудня испанцы вернулись в Кахамарку со всеми золотыми, серебряными или инкрустированными драгоценными камнями предметами, которые они смогли обнаружить. Добыча превзошла их самые безудержные мечты: 80 000 песо золота, 7 000 марок серебра и 14 изумрудов. Это буквально вскружило им голову[836]. Хотя Атауальпа, как можно предположить, переживал за свое будущее, он смотрел на воцарившуюся вокруг суету с удивлением и толикой презрения: как же вышло, что эти знакомые предметы с его виллы в горах заставили незваных гостей вести себя так нелепо? Тут у него возникла идея: наверняка эти азартные чужаки согласятся освободить его, если он предложит им еще больше этих металлов, имевшихся у него практически в неограниченном количестве. Через юного переводчика ему удалось убедить Писарро, что всего за два месяца он заполнит комнату, в которой его держали, такими же предметами на высоту его вытянутой вверх руки. Для наглядности он провел на стене соответствующую линию. Как это было принято у испанцев, соглашение было тут же заверено нотариусом. Из источников не совсем ясно, обязался ли Писарро освободить Атауальпу, если тот выполнит обещанное, но это условие явно подразумевалось, как само собой разумеющееся[837].

И снова, как некогда Кортес с Монтесумой, Писарро проследил, чтобы даже в плену с Атауальпой обращались так, как заслуживал Сапа Инка. Соответственно, тот имел возможность принимать гонцов, назначать новых должностных лиц, совещаться с советниками и отдавать приказы. Его знати, представителей которой теперь рутинно называли орехонами, также было позволено сохранить свои привилегии. Эта ситуация очень устраивала Писарро сразу по двум причинам: она обеспечивала ему достаточно времени, чтобы дождаться подкрепления, а также гарантировала возможность узнать как можно больше о политической и военной ситуации в Тауантинсуйю. По мере того как Атауальпа и его приближенные ближе знакомились с похитителями, объем таких сведений существенно возрастал. Как писал один конкистадор, держа Сапа Инку при себе, испанцы чувствовали себя абсолютно спокойно и уверенно: Атауальпа производил впечатление «наиболее утонченного и способного [туземца], которого мы когда-либо видели, очень желавшего изучить наши обычаи, из-за чего он даже научился отменно играть в шахматы»[838]. Безусловно, он также мог проявлять бессердечную жестокость, продолжая отдавать приказы об умерщвлении многих своих противников. Когда он услышал, что Уаскара эскортируют в Кахамарку из Куско, он приказал казнить своего сводного брата, вместо того чтобы подчиниться решению Писарро сохранить ему жизнь. Писарро сделал вид, что поверил рассказу Атауальпы об убийстве Уаскара его собственными телохранителями, хотя и понимал, что никто не осмелился бы убить брата Сапа Инки без четкого приказа Атауальпы[839].

Время шло, выкуп Атауальпы – сокровища, которые он обещал в обмен на свою свободу, – поступал очень медленно, и испанцы начали все больше раздражаться. Чтобы продемонстрировать свою добрую волю, Атауальпа согласился с Писарро, что трем людям последнего – Мартину Буэно, Педро де Могуэру и Хуану де Сарате – следует разрешить отправиться в Куско, столицу инков, чтобы они могли проследить там за сбором партии сокровищ, и предоставил воинов, которые должны были доставить их туда на носилках. Покинув Кахамарку в начале нового, 1533 г., эти трое прибыли в Куско через два месяца, что можно считать подвигом, учитывая, что по прямой расстояние между двумя городами составляет добрых 1200 км, а дорога идет через Центральные Анды. Пересекая водораздел между Тихим океаном и бассейном Амазонки, эта группа должна была преодолеть бурные потоки и несколько второстепенных цепей крутых гор – такое путешествие можно сравнить с маршрутом от Женевского озера до восточного края Карпат или от Пайкс-Пик на юге Скалистых гор до канадской границы[840].

Военачальник Атауальпы в Куско получил строгое указание разрешить трем испанцам забрать сколько угодно золота из Кориканчи – храма солнца, внутренние стены которого были облицованы этим драгоценным металлом. О том, какое впечатление произвела на трех посланников столица инков, не сохранилось никаких сведений, кроме замечания Хуана де Сарате об удачной планировке и качественном мощении улиц Куско, и еще о том, что за восемь дней, которые испанцы там провели, им не удалось осмотреть все достопримечательности[841]. Разумеется, конкистадоры были заняты более важным делом: они собрали так много золота и серебра, что его было практически невозможно доставить в Кахамарку. Доказательством власти Сапа Инки над своими подданными является то, что сокровища несли не менее 700 носильщиков, которые сопровождали эту троицу на обратном пути[842].

Тем временем Эрнандо Писарро, также при содействии Атауальпы, добрался до Пачакамака, города непосредственно к югу от современной Лимы. Он вернулся в Кахамарку нагруженным золотом и в компании Чалкучимы, самого могущественного военачальника Атауальпы в регионе. Эрнандо убедил Чалкучиму – как оказалось, солгав, – что Сапа Инка просил о встрече с ним. Он настойчиво расспрашивал Чалкучиму о золоте, которое, как он предполагал, тот вывез из Куско после поражения Уаскара. По возвращении из Куско Буэно, Могуэра и Сарате с их огромным грузом Эрнандо пришлось обуздать свою неуместную подозрительность, но в целом вышло неловко. Теперь приоритеты Франсиско Писарро снова изменились: собранным сокровищам нужно было придать транспортабельную форму.

Процесс переплавки начался в первых числах мая. В только что построенные горны было загружено более 11 т изделий из драгоценных металлов. Это позволило выплавить невероятные 690 кг 22,5-каратного золота и 11 800 кг серебра – количество слитков, несравненно превосходящее все, что испанцы когда-либо видели в Новом Свете. Богатства тщательно поделили на равные доли, которые Писарро и небольшая группа его советников затем распределили исходя из своей оценки заслуг разных конкистадоров. По решению – вероятно, опрометчивому – этой группы, включавшей Сото и нотариуса Мигеля де Эстете, ни Диего де Альмагро, ни кто-либо из его примерно 200 пехотинцев и 50 всадников не получили ни одного слитка. Они только недавно добрались до Кахамарки, прибыв туда из Панамы 15 апреля, и не принимали участия в захвате Сапа Инки[843]. С точки зрения Альмагро, это могло выглядеть только как обман доверия со стороны Писарро. В конце концов, в момент отъезда Писарро из Панамы ими было достигнуто соглашение, что Альмагро останется там, ожидая указаний о наборе подкреплений в случае необходимости.

Прибытие Альмагро дало Атауальпе весомые основания для беспокойства. Этот конкистадор демонстрировал к нему очевидную неприязнь, и она казалась еще более острой в отсутствие некоторых испанцев, с которыми Атауальпа подружился за последние несколько месяцев, поскольку многие из них предпочли поспешно вернуться в Испанию со своими недавно приобретенными гигантскими состояниями; среди них был и один из любимцев Атауальпы, Эрнандо Писарро. В отличие от сравнительно дипломатичного Эрнандо, Альмагро был человеком грубым, а его многочисленные последователи заставили Сапа Инку осознать, что в регион теперь будут без конца прибывать все новые испанские рекруты, оружие и лошади. Напряженность лишь усилилась из-за слухов, что Атауальпа приказал своему наместнику в Кито, опытному военачальнику по имени Руминьяви, организовать вооруженное сопротивление незваным гостям[844]. Вне зависимости от их истинности, Франсиско Писарро отнесся к этим слухам со всей серьезностью и тем же вечером удвоил число часовых. Если он и в самом деле обещал освободить Атауальпу после того, как тот доставит ему выкуп в полном объеме, то теперь у Писарро были веские причины этого не делать. Эти слухи также поставили Писарро перед незавидной дилеммой. Он очень хотел как можно скорее отправиться в Куско. Но как обеспечить надлежащую охрану для Сапа Инки в Кахамарке на время его отсутствия? Вариант взять Атауальпу с собой был еще более проблематичным: присутствие Сапа Инки, скорее всего, спровоцировало бы нападения местных жителей. Постепенно Писарро с неохотой пришел к выводу, что единственный реальный выход из сложившейся ситуации – казнить Сапа Инку как предателя. Был организован импровизированный судебный процесс с участием Писарро и Альмагро в качестве «судей» и Санчо де Куэльяра в качестве нотариуса. Они признали Атауальпу виновным в типично западных преступлениях – узурпации власти, братоубийстве, идолопоклонстве, полигамии и мятеже – и приговорили его к смерти[845].

26 июля 1533 г. Сапа Инку вывели на центральную площадь Кахамарки и привязали к столбу. Как велел ему долг, монах Висенте де Вальверде сделал все возможное, чтобы убедить приговоренного принять крещение. Это была стандартная процедура, однако на кону стояла не только вечная жизнь. В случае если Атауальпа откажется, его должны были сжечь заживо; напротив, если он примет крещение, ему предстояло быть задушенным гарротой. Таким образом, формальную просьбу Атауальпы о крещении, которую и исполнил брат Висенте, пока окружавшие их испанцы нараспев читали Символ веры[846], следует понимать в контексте представлений инков о том, что тело Сапа Инки должно оставаться невредимым, чтобы он мог совершить путешествие к ожидавшему его новому вечному бытию[847]. По словам одного из его братьев, Франсиско Писарро тем не менее испытал относительное облегчение, когда Атауальпа выбрал гарроту, а не костер, поскольку теперь он, по крайней мере, мог обеспечить казненному достойное христианское погребение. Но ничто не могло сгладить всей трагичности ситуации. По словам очевидца, Писарро расплакался прямо перед Атауальпой, надеясь, что тот сможет понять его дилемму[848]. Но не смог ее понять не один Атауальпа. Писарро знал, что его брат Эрнандо, направлявшийся в это самое время в Испанию, пришел бы в ужас от случившегося. Позднее, когда Сото вернулся из бесплодных скитаний в поисках предполагаемой угрозы, исходящей от Руминьяви в Кито, он не пытался скрыть своего гнева по поводу того, что такое важное решение было принято в его отсутствие. Помимо всего прочего, казнь Атауальпы лишила конкистадоров лидера инков, через которого они могли бы осуществлять управление государством, а сами инки остались без законного повелителя. Разве не было бы куда разумнее оставить Атауальпу в живых после его крещения[849]?

Информация об убийстве Атауальпы быстро распространялась по мере того, как наименее безрассудные из конкистадоров отплывали в Панаму, а оттуда в Испанию, заражая энтузиазмом всех встречных. Общий смысл их рассказов сводился к тому, что Перу, очевидно, было страной невообразимого изобилия, только и ждущей нетерпеливых искателей приключений, давно разочарованных в Панаме, Никарагуа, Гватемале и Юкатане. 5 декабря 1533 г. корабль Кристобаля де Мены с самыми первым грузом перуанского золота достиг Старого Света и поднялся по Гвадалквивиру к Севилье, а в начале января 1534 г. за ним последовал корабль Эрнандо Писарро. Новость об их прибытии разнеслась по Пиренейскому полуострову со скоростью лесного пожара и была встречена с восторгом, близким к экстатическому. В том же году были опубликованы два новых рыцарских романа: «Лидамор Шотландский» (Lidamor de Escocia) Хуана де Кордовы был напечатан в Саламанке, а анонимный роман «Тристан де Леонис Младший» (Tristán de Leonís el Joven) увидел свет в Севилье. Этим книгам было суждено обрести успех у читающей публики, жаждавшей рассказов о героических рыцарях, сталкивавшихся с таинственными, устрашающими и диковинными испытаниями. Но даже эти истории меркли по сравнению с недавними событиями, о которых рассказывали новоприбывшие. В дополнение к беспрецедентному количеству переплавленных слитков конкистадоры привезли с собой несколько лам и немало изящных произведений искусства. Как вспоминал секретарь Франсиско Писарро Франсиско де Херес, среди них было «тридцать восемь сосудов из золота и сорок восемь – из серебра, в числе которых был серебряный орел», в основную полость которого можно было влить примерно 30 литров жидкости; «две огромные урны, золотая и серебряная, в каждую из которых помещалась четверть быка; два очень больших золотых горшка… и идол из чистого золота размером с четырехлетнего мальчика»[850]. Если бы пришли вести, что в северный порт Ларедо прибыли семь десятков кораблей с 10 000 амазонок на борту, писал ироничный очевидец, и в эту историю, несомненно, поверили бы[851].

Материальная выгода для Карла V вскоре стала очевидной. «Королевская пятина» – пятая часть всех сокровищ, на которую имела право корона, – позволила ему расплатиться со своими генуэзскими кредиторами и провести крупнейшую военную кампанию, когда-либо организованную христианскими державами в Западном Средиземноморье, в 1535 г. отвоевав Тунис у турок[852]. Тем не менее, когда он узнал о казни Атауальпы и о том, как отвратительно она была обставлена, император был потрясен до глубины души. Даже если, как он был готов признать, Сапа Инка действительно планировал нападение на Писарро и его людей, государя такого масштаба, как Атауальпа, ни при каких обстоятельствах нельзя было казнить без справедливого судебного разбирательства компетентными органами. Самым неловким и непростительным обстоятельством было для императора то, что такое позорное решение было принято «именем правосудия»[853].

Карл V был далеко не одинок в своем беспокойстве по поводу злоупотребления Справедливостью, одной из четырех основных добродетелей. Эта новость, безусловно, у многих вызвала большую тревогу и многих толкнула на глубокие размышления. 8 ноября 1534 г. блестящий богослов из университета Саламанки, монах Франсиско де Витория, писал своему брату-доминиканцу Мигелю де Аркосу: «После целой жизни ученых трудов и с высоты долгого опыта… ни одно начинание не потрясает и не смущает меня больше, чем грязные деньги и махинации в Индиях. От одного их упоминания у меня кровь стынет в жилах»[854]. Витория и Аркос переписывались по поводу вопроса от одного перулеро (perulero – уничижительный термин, полученный добавлением к слову «Перу» суффикса -lero, придающего ехидный и забавный оттенок описанию тех, кто вернулся из Перу с огромными богатствами). Этот конкретный перулеро хотел легализовать свое новоприобретенное состояние с помощью процесса, называемого «композиция» (composición), суть которого состояла в единовременной выплате короне определенной суммы в обмен на право вернуть себе конфискованное имущество[855]. Витория начал свой ответ с того, что подчеркнул вопиющее противоречие в самой постановке вопроса: ни один перулеро не может говорить, что он что-либо возвращает; учитывая, что имущество, о котором идет речь, принадлежало кому-то другому – Сапа Инке, у которого оно было отобрано: «Они не могут обосновать свое владение ничем, кроме закона войны». Но и здесь право не на стороне перулеро. «Насколько я знаю из показаний очевидцев, – продолжал Витория, – ни Атауальпа, ни кто-либо из его людей никогда не причиняли христианам ни малейшего вреда и не давали им ни малейших оснований для войны с ними».

Тем не менее в Испании нашлись люди, которые были рады оправдать поведение перулеро. Один особенно вопиющий довод сводился к тому, что, поскольку солдаты обязаны подчиняться приказам, они не должны нести ответственности за свои действия. Этот аргумент приводил Виторию в ярость: «Я принял бы этот ответ в отношении тех, кто не знал, что для этой войны не было никакой другой причины, кроме простого грабежа, – то есть в отношении всех или почти всех из них». В конце концов, другие, еще более недавние завоевания были «еще более гнусными». Но Витория не мог на этом остановиться. «Допускаю, что все тамошние сражения и завоевания были добрыми и благочестивыми, но мы все же должны учитывать, что эта война, по самому признанию перуанских конкистадоров, ведется не против чужеземцев, а против истинных вассалов императора, как если бы они были уроженцами Севильи». Иными словами, инки были очевидно невиновны. Даже если принять, что справедливость в войне была на стороне испанцев, эти военные действия могли вестись только «во благо вассалов, а не государя». Из всего этого Витории становилось ясно, что нет никакой возможности оправдать конкистадоров в их «абсолютном бесчестии и тирании». Поминая заманчивую должность архиепископа Толедо, тогда вакантную, Витория писал, что, если бы ему предложили ее при условии, что он поклянется в невиновности конкистадоров, он все равно не сделал бы этого. «Скорее мой язык и рука отсохнут, чем я смогу сказать или написать что-нибудь столь бесчеловечное, столь чуждое всякому христианскому чувству! Пусть этот груз ляжет на их плечи и пусть они оставят нас в покое. Даже в доминиканском ордене не будет недостатка в людях, которые успокоят их совесть и даже воздадут хвалу их зверствам и грабежам»[856].

Значение этого письма трудно переоценить. Витория был одним из самых влиятельных мыслителей своего времени. Хотя он так и не опубликовал ни слова, знаменитым образом объясняя это тем, что его ученикам и так есть что почитать, то, что дошло до нас из заметок этих учеников (учитывая лекторские замашки Витории, это часто были довольно точные конспекты) и из сочинений его самых блестящих последователей – таких, как доминиканцы Доминго де Сото и Мельхор Кано и иезуиты Луис де Молина и Франсиско Суарес, – имеет первостепенное значение для понимания того, как новости о завоевании Мексики и особенно Перу поставили под удар и поменяли давно сложившиеся в Испании представления о справедливости[857].

В январе 1539 г. Витория прочитал серию лекций «Размышление об индейцах». Он начал с громкого заявления, что доводы, которые до сих пор использовались для оправдания испанского присутствия в Новом Свете, больше не имеют силы. До недавнего времени, утверждал он, предполагалось, что, «поскольку это дело находится в руках людей одновременно ученых и порядочных, все происходит честно и справедливо. Но когда теперь мы слышим о кровавых расправах и невинных людях, лишенных имущества и владений, у нас есть основания усомниться в справедливости происходящего»[858]. Монах ставил вопрос о том, какое право (ius) имели испанцы подчинять коренные народы Америки.

В поиске ответа Витория открывал юридические и богословские ящики Пандоры. Во-первых, латинский термин ius не совсем точно переводится современным словом «право» (хотя мы часто переводим именно его таким образом). Термин ius в XVI в. был неотделим от древнего принципа suum cuique («каждому свое») – то есть воздаяния каждому того, что ему или ей причитается. Как определил святой Фома Аквинский, за которым в первую очередь и следовали Витория и его современники, этот принцип заключался в «непрерывной и постоянной воле» воздавать «каждому ему [или ей] должное (ius)»[859]. Здесь Фома опирался на очень давнюю традицию, восходящую к Платону, который, в свою очередь, цитировал поэта Симонида, и дошедшую до потомков через Аристотеля, Цицерона, Амвросия, Августина и, прежде всего, римское право. Это было самое простое определение справедливости. И все же в нем имелись очевидные сложности. Платон весьма четко поставил эту проблему в тексте своего «Государства», особенно в диалоге между Сократом и Полемархом. Когда первый просит последнего разъяснить, что Симонид имел в виду под справедливостью, Полемарх отвечает: «Да то, что справедливо отдавать каждому должное». Ответ не убеждает Сократа: «Конечно, нелегкое дело не верить Симониду – это такой мудрый и божественный человек! Смысл его слов тебе, Полемарх, вероятно, понятен, а я вот не могу его постичь». Выдвинув типичные для него возражения, Сократ заключает: «Выходит, что Симонид дал лишь поэтическое, смутное определение того, что такое справедливость, вложив в него, как кажется, тот смысл, что справедливо было бы воздавать каждому надлежащее, и это он назвал должным»{26}[860].

Но что тогда из себя представляет это должное, которое Фома называл ius? Как что-либо становится должным? Задаваясь этим вопросом в январе 1539 г., Витория осознавал – и это может озадачить нас, – что ответ не может начинаться с самой идеи «справедливости». Как только все согласились, что справедливое действие состоит в том, чтобы «воздавать каждому свое», тогда, объясняет Фома Аквинский, «действию справедливости должно предшествовать действие, которым создается нечто свое у данной вещи». Справедливость не может идти первой просто потому, что «действие, которым впервые создается нечто свое у данной вещи, не может быть актом справедливости»{27}[861]. Иными словами, справедливость следует за ius (за «должным»). В отсутствие «должного» не может быть справедливости.

Но откуда конкретно взялось это «должное», ius? Витория считал само собой разумеющимся, что «чинить несправедливость хуже, чем терпеть, и насколько хуже, настолько же безобразнее»{28}[862]. Это резкий ответ Калликлу, который Платон вложил в уста Сократа, и он не оставляет ни у кого сомнения в том, что справедливость принадлежит самой «сущности» (esse или ens) человека. Опять же, латинские термины важны, если мы хотим точно понять, что имеется в виду. Для Витории и его современников неотчуждаемость обязательства по отношению к лицу должна была основываться именно на «сущности» лица, перед которым было должно выполнить это обязательство. Апелляции к чему-либо другому – соглашениям, договорам, обещаниям, законам и тому подобному – обязательно вторичны по отношению к этому. Помимо такого признания, что есть вещи, положенные человеку по его «сущности», слов больше не находилось – что и происходило в сознании Витории и его современников всякий раз, когда предпринималась попытка сделать самоочевидное понятие более умопостигаемым.

Поэтому неудивительно, что, обращаясь к вопросу о том, какое «право» (ius) испанцы имели порабощать туземцев Америки, Витория начал с рассмотрения проблемы доминиума, которая занимала центральное место в законах Бургоса и особенно в Рекеримьенто[863]. Как мы видели, часто упускаемым из виду мотивом составления этого поразительного документа стало осознание, что народы Нового Света в самом деле обладали доминиумом. Несмотря на этот свой вывод, авторы Рекеримьенто по-прежнему стремились оправдать испанское присутствие в Америке дарственными буллами, которыми папа Александр VI пожаловал Изабеллу и Фердинанда в 1493 г. Однако теперь Витория категорически отвергал состоятельность любого подобного дара. Еще за шесть лет до того он четко высказал свое отношение в серии лекций о власти Церкви, в частности заявив, что у папы не было никаких полномочий «даровать» что-то монархам и князьям по той простой причине, что «никто не может отдать того, чего у него нет. У него [папы] нет… доминиума… и поэтому он не может уступить его»[864].

Одним ударом Витория фактически лишил действия короны в Новом Свете той единственной опоры, которая все еще сохраняла некую степень легитимности даже в глазах страстных защитников туземцев вроде Бартоломе де Лас Касаса. Далее Витория констатирует, что не может быть никаких сомнений в том, что жители Нового Света бесспорно обладают своей собственностью, как публичной, так и частной, и что испанцы «не принесли с собой никакого права завоевывать их страны». В итоге Витория выделяет всего четыре гипотетических основания, которые можно было бы использовать для оправдания подчинения туземцев: (1) что они грешники; (2) что они нехристиане; (3) что они безумны или (4) что они по природе своей неразумные создания. С первыми двумя основаниями он расправляется с тех же позиций, что и авторы Рекеримьенто, занявшие их, чтобы избежать повторения «еретических» аргументов Джона Уиклифа и Яна Гуса (к этому времени, конечно, всем уже было известно, что их поддержал и Лютер). Зная об этой традиции, Витория напоминает своим ученикам, что права зависят не от благодати, как думали эти «еретики», а от закона. Это означает, что христиане в принципе не могут использовать еретические аргументы для оправдания лишения туземцев их собственности. Он также легко отметает оставшиеся два основания, констатируя, что нет никаких эмпирических доказательств, что жители Америки безумны или неразумны. Даже если некоторые из их обычаев действительно кажутся «варварскими», тот факт, что они живут в городах с судами и законами, занимаются ремеслами и торговлей, а также практикуют брак в его узнаваемой форме, ясно указывает на то, что они пользуются своим разумом[865].

Покончив с этими тезисами, Витория обращает внимание на ряд дополнительных доводов, которые использовались для оправдания завоеваний. Если притязания на доминиум со стороны папы или императора, оказывается, не имеют под собой оснований, любые такие претензии становятся в равной степени недействительными применительно к народам, которые никогда не находились под юрисдикцией бывшей Римской империи. Аргумент, что туземцы Америки, как знаменитым образом утверждал Эрнан Кортес, добровольно приняли испанское правление, кажется надуманным, если учесть, что они не могли иметь четкого представления о том, что делали. Есть некоторые люди, пишет Витория, которые хотят доказать, что Америка была пожалована Испании как «особый дар Бога». Им он отвечает с нескрываемым раздражением: «Я не желаю вступать в продолжительный спор по этому поводу, ибо опасно доверяться тому, кто провозглашает подобное пророчество вопреки общему праву и смыслу Писания, если только его учение не подтверждено каким-либо чудом». Кроме того, «даже если бы и было правдой, что Господь решил произвести истребление варваров, из этого не следует, что человек, истребивший их, был бы при этом невинен». «И если бы только, – заключает он с раздражением, – грехи некоторых христиан были менее тяжкими… чем грехи этих варваров!»[866]

Рассмотрев весь спектр аргументов, выдвигавшихся в то время, великий богослов из Саламанки пришел к выводу, что ни один из них не может быть использован для наделения кастильской короны доминиумом в Новом Свете. Не существовало никакого «законного обоснования», которое можно было бы вывести из божественного или естественного права; аналогичным образом его нельзя было вывести и из какого-либо человеческого, позитивного права. Это были три важнейшие категории, которыми Витория и его современники, вслед за Фомой Аквинским, пользовались для понимания права. Во-первых, божественное или вечное право, которое отсылало к нормам, установленным Богом в ходе акта Творения. Во-вторых, естественное право – по выражению Фомы Аквинского, «суть не что иное, как сопричастность разумной твари вечному закону»{29}[867]. В-третьих, человеческое, позитивное право, которое складывалось из законов, принятых людьми, и поэтому могло варьироваться, иногда весьма радикально, от сообщества к сообществу; тем не менее все такие нормы должны были восходить к тому или иному предписанию естественного права, которое было отражением божественного. Утверждать, что правитель какого-либо государства наделен вселенским доминиумом, было невозможно на основании любого из них. Как сформулировал бы бывший ученик Витории Доминго де Сото, для создания поистине вселенской империи потребовалось бы общее собрание всего человечества, на котором по крайней мере большинство согласилось бы на избрание единого повелителя мира. Это выглядело совершенно абсурдным. Но даже если, как настаивали некоторые правоведы, такое собрание можно было вообразить когда-то в прошлом, причем права, установленные этим собранием, каким-то таинственным образом перешли к Карлу V, тем не менее было ясно, что «ни имя, ни слава римских цезарей никогда не достигли Антиподов и открытых нами островов»[868].

Витория отказал Карлу V в притязаниях на доминиум в Новом Свете и каком-либо праве собственности на него. Означало ли это, что корона должна была просто умыть руки, наказать конкретных конкистадоров за их преступления и отказаться от всего предприятия? Это может показаться нам логичным выводом, но в XVI в. проблема была несколько сложнее: как одна из четырех основных добродетелей, справедливость была неразрывно связана с тремя другими – благоразумием, мужеством (или стойкостью) и умеренностью[869]. Каждому, кто существовал в рамках этой традиции, было очевидно, что порядок в мире нельзя поддерживать с помощью одной только справедливости. Действительно, имелись по крайней мере некоторые обязательства или отношения признательности, которые не могли быть исполнены в полном объеме и, следовательно, не подпадали под действие справедливости. Особенно это относилось к тому, что касалось Бога, потому что ни один человек просто не мог воздать Богу то, что Ему причитается. Более того, учитывая, что испанцы уже поселились в Новом Свете и что множество туземцев обратились в христианство, исходя из основной добродетели благоразумия следовало признать: «Полностью отказаться от управления этими землями было бы для нашего государя нецелесообразно и неправомерно»[870]. Отстаивая эту позицию, Витория ссылался на четвертую категорию права, которая занимала несколько двусмысленное положение между естественным и позитивным правом. Эта категория была известна как «право народов» (ius gentium), которое первоначально использовалось римлянами в их отношениях с неримлянами (gentes). Оно основывалось на наборе обычаев, которые Цицерон описал как «узы… распространяющиеся весьма широко» и «объединяющие всех людей»{30}. Отсюда Витория вывел свое собственное представление об ius gentium как о своде законов, принятых всем миром, «который в некотором смысле является содружеством»[871].

Со времен Цицерона это представление изменялось несколько раз, так что та традиция, которую унаследовал Витория, наделяла ius gentium универсальностью, присущей естественному праву, но не его неизменностью. В отличие от естественного права, ius gentium находился под влиянием истории и случайности. Тем не менее его укорененность в естественном праве позволила Витории утверждать, что подобно тому, как «содружество» стоит выше отдельного народа, так и ius gentium должен иметь приоритет над законами отдельных обществ. Именно на этом основании некоторые ученые утверждают, что Виторию следует считать основоположником международного права, хотя на том этапе это выглядело скорее как «межличностное» право, применяемое во всемирном масштабе[872]. Тем не менее оно позволяло Витории, не противореча себе, утверждать, что даже те общества, которые никогда не входили в состав Римской империи, подчинялись ius gentium точно так же, как они подчинялись естественному и божественному праву. И именно на этом основании испанцы могли претендовать на право (ius) «естественного сотрудничества и общения», что, в свою очередь, давало им право путешествовать, торговать и проповедовать. Витория также признал, что ius gentium позволял вести справедливые войны, когда речь шла о защите невинных людей от тиранов[873].

Витория не питал иллюзий относительно того, какое влияние его доводы окажут на политику короны. Когда Мигель де Аркос спросил его, почему власть имущие так редко прислушиваются к мнению ученых мужей, Витория ответил, что государи по необходимости являются прагматичными существами, «чьи мысли часто ходят лишь от ног к рукам, а уж их приближенные и подавно»[874]. Но способ, которым Витория почти пришел в своих рассуждениях к тому, чтобы отказать императору в большей части его империи, не остался незамеченным. Его взгляды вскоре стали чем-то вроде догмата веры, обязательным ориентиром для всех последующих попыток добиться того, чтобы к туземцам Нового Света относились так, как они того заслуживают: не просто как к людям в полном смысле этого слова, но и как к полноправным подданным императора и его законных наследников.

Часть третья

Разочарования

1533–1542 гг.

Глава 14

Куско

Как бы Писарро это ни подавал, казнь Атауальпы была продиктована хладнокровным стратегическим расчетом. Конкистадор хорошо знал, в какой мере управление Тауантинсуйю зависело лично от Сапа Инки. Он также чувствовал, что многие местные жители возмущались деспотией победителей и все еще оплакивали убийство сводного брата Атауальпы Уаскара. К счастью для конкистадоров, старший из выживших сыновей Уайны Капака, Тупак Уальпа, не только избежал убийственного гнева своего победоносного сводного брата, но и сопровождал его в Коной, оказавшись в тот момент в Кахамарке. Сразу после похорон Атауальпы Писарро попросил всех присутствующих в городе вождей собраться на главной площади, чтобы договориться о преемнике. Тупак Уальпа был очевидной кандидатурой: Писарро мог представить его как отпрыска династии законных правителей Куско и убедительную фигуру, придающую правдоподобность его обвинениям Атауальпы как предателя и узурпатора. Судя по всем внешним признакам, нового Сапа Инку возводили на престол при полном единодушии. Церемонию решено было провести как можно скорее, и она состоялась всего через день после казни Атауальпы, в воскресенье, 27 июля 1533 г.[875]

Во время церемонии Писарро не давала покоя одна странная деталь: почему на Тупаке Уальпе не было льяуты – красной бахромы, которая выделяла Атауальпу как Сапа Инку? Разве все вожди не вручили ему торжественно белые перья, символизирующие их клятву верности? Тогда почему он не позаботился о подходящем для такого случая одеянии? Писарро заверили, что это нормальная практика: новый правитель должен был оплакать старого, пропостившись четыре дня в уединении; как только этот период закончится, новый Сапа Инка будет выглядеть так, как соответствует его статусу. И действительно, на четвертый день Тупак Уальпа появился в великолепном одеянии и в сопровождении множества вождей, включая блестящего полководца Атауальпы Чалкучиму. Все они признали его своим повелителем, возложили на него изящную льяуту и принялись за пиршество.

После этого, согласно несколько сбивчивому и, вероятно, фантастическому рассказу очевидца, Тупак Уальпа выразил искреннее желание присягнуть Карлу V, предложив Писарро одно из множества полученных им белых перьев. Это побудило Писарро запланировать на следующий день еще одну церемонию, на которой, теперь уже облачившись в свой лучший наряд, он сообщил всем присутствующим, что конкистадоры были посланы императором Карлом принести туземцам Перу истинную веру, чтобы те могли спастись и унаследовать жизнь вечную. Писарро особо отметил, что его заявление, явно представлявшее собой версию Рекеримьенто, «слово в слово повторялось переводчиком». Затем он спросил приближенных Сапа Инки, поняли ли они сказанное. Когда все они ответили, что да, поняли, Писарро «взял королевский штандарт и трижды поднял его над головой», а потом велел всей свите Тупака Уальпы сделать то же самое. Они выполнили его указание «под звуки труб», после чего началось празднество, продолжавшееся несколько дней[876].

Подобные сообщения невозможно читать без доли скептицизма. Правда ли инкская знать понимала положения такого странного документа, как Рекеримьенто? Как мог далекий монарх, о котором инки никогда не слышали, претендовать на какие-то права на их земли и богатства – или, используя терминологию теологов из Саламанки, на доминиум? Даже если такая абстрактная идея была бы изложена Писарро «слово в слово», поняли ли бы они ее? Еще комичнее выглядит напускная серьезность, с которой он и его товарищи соблюдали все формальности. В контексте того времени неправильно обвинять их в лицемерии или двуличии: в конце концов, это было единственное имевшееся в их распоряжении юридическое основание, которое по-прежнему имело неоспоримую силу. Неудивительно, что Писарро позаботился о том, чтобы весь процесс был должным образом запротоколирован и нотариально заверен. Он и не подозревал, что самые компетентные и уважаемые умы Испании вот-вот полностью обрушат именно эту традицию и что они сделают это в ответ на известия о его собственных деяниях. Действительно ли инки и конкистадоры совершенно не понимали друг друга? Чем объяснить доброжелательность и откровенно праздничный настрой в столь сложных обстоятельствах?

Пример Мексики проливает свет на эту проблему – особенно то, как туземцы Юкатана и побережья Мексиканского залива добровольно прислушались к увещеваниям Кортеса по поводу идолопоклонства, человеческих жертвоприношений и антропофагии и соответственно согласились отказаться от своих идолов и начать почитать христианские образы[877]. Энтузиазм Кортеса кажется нам неуместным, но в этом случае, как и во многих других, мы пользуемся сомнительным преимуществом ретроспективного взгляда. В тех конкретных обстоятельствах у обеих групп были веские причины поступать так, как они поступали, и, прежде всего, добросовестно доверять друг другу. Положение Писарро и знати инков в Кахамарке напоминало положение Кортеса и майя, и они вели себя схожим образом.

С точки зрения инков, конкистадоры выглядели фактически непобедимыми в военном отношении. Операция по их разгрому потребовала бы крайне тщательной координации – и ее в любом случае было бы невозможно спланировать без инициативы Сапа Инки. Последний много месяцев находился под контролем захватчиков, а после его казни конкистадоры, не теряя времени, назначили преемника, который казался им таким же или даже более послушным. Более того, все стороны понимали, что в результате войн в Тауантинсуйю произошел глубокий раскол. Все видели, что значительная часть населения встретила смерть Атауальпы с облегчением, но все также знали, что без общепризнанного Сапа Инки страна снова погрузится в пучину конфликта. Лучшим вариантом для всех сторон было признание Тупака Уальпы новым Сапа Инкой. Что касается конкистадоров, то главная угроза для них исходила с севера, от находившегося в Кито Руминьяви, верного и опытного военачальника Атауальпы. Таким образом, для конкистадоров наиболее целесообразным было быстро перебраться в Куско, и не только из-за тамошних сокровищ: Кискис, военачальник Атауальпы в Куско, может, и был возмущен убийством своего государя, но про него было точно понятно, что он безоговорочно подчинится любым указаниям Сапа Инки. Наконец, третий военачальник Атауальпы, Чалкучима, пребывал у Писарро под арестом.

11 августа 1533 г. конкистадоры выступили из Кахамарки – города, который был их базой в течение восьми месяцев, – в сопровождении нового Сапа Инки и большого отряда его воинов, которые смотрели на своих новых руководителей примерно так же, как тласкальтеки воспринимали Кортеса и его спутников. Миновав Кахабамбу и Уамачуко, они направились к Андамарке – городу, где людьми Атауальпы был недавно убит Уаскар. Самый прямой путь оттуда до Куско лежал по главной дороге через Кончукос, к востоку от величественной горной цепи Кордильера-Бланка с ее сотнями ледников, над которыми возвышалась гора Уаскаран. Конкистадоры же выбрали более длинный и менее сложный маршрут по долине Уайлас. Не то чтобы это была легкая прогулка: Педро Санчо де ла Ос оставил запоминающееся описание приводящего в ужас подвесного моста, который им пришлось пересечь, чтобы добраться до города Уайлас. Он находился в том месте, где река Санта поворачивает на запад, к Тихому океану, пробивая великолепные ущелья сквозь розовые горные породы. Из-за своей длины мост порядком провисал. Когда они пересекали его, «вися в воздухе высоко над бурными водами», мост трясся под весом людей и примерно 70 пугливых лошадей, отчего, естественно, «у любого, непривычного к таким вещам, кружилась голова»[878].

Экспедиция отдыхала в Уайласе больше недели, прежде чем двинуться вверх по живописной долине. Люди Писарро не спешили покидать место с такими пейзажами и провели две недели с лишком в Рекуае с его минеральными водами и термальными источниками. Оттуда они выбрали маршрут, огибающий горы с юго-востока, перебрались через реки Пативилька и Уаура и направились в сторону Чикиана, Кахатамбо и Ойона. После этого все стало сложнее. До самого Чикиана конкистадоры пользовались тем, что жители этого региона в подавляющем большинстве поддерживали побежденного Уаскара. Кахатамбо и Ойон, напротив, почти обезлюдели при их появлении[879]. Вскоре пришло известие, что в инкском городе Хауха, сборном пункте бывшей армии Чалкучимы, чужакам готовился организованный отпор. Опасаясь, что арестованный военачальник попытается сбежать, чтобы возглавить сопротивление, Писарро приказал заковать его в цепи и лишь после этого продолжил путь через пустынный перевал, ведущий к Бомбону на озере Хунин (тогда оно называлось Чинчайкоча)[880]. Там Писарро принял решение, красноречиво говорящее о глубине его подозрений. Рассудив, что с Хаухой нужно разобраться немедленно, он взял с собой Альмагро, Сото, 75 лучших всадников и 20 пехотинцев, отвечавших за охрану Сапа Инки и закованного в цепи Чалкучимы, оставив позади остальную пехоту, артиллерию и прочее снаряжение. Они пересекли холмы и спустились в долину Тармы. Опасаясь, что окрестные теснины послужат идеальным местом для засады, они спешно прошли вперед и были вынуждены провести ночь на 10 октября под открытым небом: шел снег, а они в спешке оставили с основными силами свои палатки. Тяжелые мысли одолевали их на следующий день, когда, промокшие и измученные, они шли по Янамарке среди тысяч трупов инкских воинов, убитых в недавних династических войнах. С чувством одновременно облегчения и трепета они наконец выбрались из прохладных гор на плодородную долину Мантаро, где вдалеке виднелась живописно расположенная Хауха[881].

По мере приближения к городу конкистадоров все больше тревожило зрелище сил, которыми совсем недавно командовал их пленник Чалкучима. Мы обладаем на удивление хорошим представлением об их численности, поскольку эти сведения были зафиксированы городским кипу-камайоком, чиновником, ответственным за сохранение точной информации при помощи специальных нитей с узелками (кипу). В Хаухе было сосредоточено 35 000 воинов – действительно внушительное число[882]. Но тут случилось нечто неожиданное. Туземцы, как вспоминал очевидец, немало настрадались от армии Чалкучимы, которую они ненавидели как оккупационную, поэтому они «вышли на дорогу, чтобы увидеть христиан, и очень обрадовались их приходу, так как думали, что это событие клало конец рабству, навязанному им этими чужеземцами»[883]. Такая встреча укрепила конкистадоров в намерении войти в город.

Хотя в основном армия Чалкучимы была размещена на дальнем берегу реки Мантаро, большой отряд воинов был направлен в город с приказом разрушить здания, которые были частью сложной дорожной системы, связанной с тысячами складов, построенных в разных районах страны[884]. Сильно уступая в численности, конкистадоры решили, что их единственный козырь – скорость. Атаковав туземных воинов и отогнав их обратно на дальний берег, они пересекли реку на лошадях и застали армию инков врасплох. Многие воины бежали в горы; те, кто попытался сражаться, вскоре обнаружили, что со своими стрелами, пращами, дротиками, булавами, дубинами и копьями они не могут ничего противопоставить испанским лошадям и мечам[885]. Как только Писарро понял, что выжившие предводители армии направляются в Куско, предположительно, чтобы предупредить находившиеся там силы Кискиса, он выслал в погоню 8 своих всадников. Догнав эту группу, испанцы убили предводителей и захватили в плен их слуг и женщин[886].

Это было первое военное столкновение конкистадоров с момента их прибытия в Перу 17 месяцев назад; его исход вселил в них уверенность. Победа над якобы могущественными инками оказалась даже легче, чем все, с чем они сталкивались в Панаме, Мексике, Гватемале и Никарагуа, а также на Юкатане. Как это могло произойти? Простое объяснение заключается в том, что, в отличие от народов Мексики и Центральной Америки, инки практически не имели опыта противодействия вторжениям или подготовки к ним. В то время как механизмы мобилизации были у них очень продуманными – они основывались на восходящей десятичной структуре, согласно которой 10 глав домохозяйств (хатун руна) подчинялись чиновнику, известному как пача-камайок, 100 подчинялись пача-кураке, 1000 подчинялись варанка-кураке, а 10 000 выступали под командованием правителя провинции омо-кураки, – в конечном счете они не имели того, что мы могли бы назвать профессиональной армией в каком-либо смысле этого термина. Их войско состояло почти исключительно из отдельных отрядов призывников, которые пользовались собственным оружием и подчинялись своим командующим. В отгремевших не так давно династических войнах в основном сражались насильно мобилизованные земледельцы и пастухи. Подавляющее большинство этих призывников также не говорили на кечуа, языке межнационального общения военной элиты. Это почти полностью лишало армии инков гибкости на поле боя: как только начиналось сражение, взаимное непонимание делало смену тактики практически невозможной[887].

Военное дело инков развивалось параллельно с расширением их территорий, которое обеспечивали в первую очередь дипломатия и подкуп. Инки стремились быть великодушными с теми, кто им сдавался, и беспощадными с теми, кто оказывал сопротивление, но успешность их экспансии, похоже, скорее объяснялась тем, как соседи воспринимали их владычество – неизменно символически связанное с поклонением Солнцу и верностью Сапа Инке, – а не каким-то явным техническим превосходством (инки, как правило, побеждали благодаря огромному численному преимуществу)[888]. Более того, война для инков имела глубоко обрядовый характер. Да, убежденность некоторых испанских хронистов, что инки верили в полученный ими божественный мандат на распространение религии виракоча среди остальных народов, слишком напоминает проекцию их собственного понимания религиозной войны. И все же не может быть никаких сомнений, что каждую кампанию у инков сопровождали гадания, посты, пиршества и жертвоприношения[889]. Сами сражения отражали такой характер военных действий: воины каждой региональной группы носили особенные облачения. Бернабе Кобо был озадачен, заметив, что во время боя инки надевали «свои самые привлекательные украшения и драгоценности»[890]. Даже в разгар битвы они несли с собой огромное количество священных предметов, называемых уака. У каждого Сапа Инки имелась и своя боевая уака с особым наименованием, а захваченные в каждом покоренном регионе уаки доставлялись в Куско, что представляло собой мощный символический акт[891]. Эта практика была достойной верховного правителя, который начинал свой путь как живой воин, но позднее превращался в мертвое божество[892]. Предшествовавшая любому бою театрализованная демонстрация воинственности, которая часто продолжалась несколько дней, тоже была бессмысленной, с точки зрения испанцев. Как вспоминал туземный хронист, воины пытались запугать своих врагов хорошо отрепетированными угрозами, которые включали предвкушение того, как они выпьют из черепов своих противников, ритуально украсят себя ожерельями из их зубов, сыграют на флейтах из их костей и ударят в барабаны из содранной с них кожи[893]. Это было впечатляющее шоу, увы, совершенно бессмысленное против беспощадно прагматичного врага.

Быстрая победа при Хаухе позволила Писарро и его людям уже в воскресенье, 12 октября, овладеть городом, жители которого приветствовали их как освободителей. Через неделю прибыли двигавшиеся медленнее пехота и обоз со снаряжением. Следуя обычаю конкистадоров, Писарро решил учредить в Хаухе городское управление на испанский манер. Город получил статус первой христианской столицы Перу; был разработан план строительства там церкви и ратуши. Но потом случилось страшное: скончался Тупак Уальпа, находившийся в их власти Сапа Инка, который фактически служил для испанцев пропуском через все земли инков.

Имеющиеся свидетельства заставляют предположить, что Сапа Инка умер от болезни, поразившей его после отъезда из Кахамарки 11 августа. Трудные ночевки по пути в Хауху, вероятно, лишь усугубили дело. Тем не менее испанцы отнеслись к происшедшему с недоверием, вообразив, что Сапа Инку отравил Чалкучима[894]. Еще до появления слухов, что великий полководец инков тайно руководил сопротивлением в Хаухе, имелись признаки того, что Чалкучима обманывал доверие испанцев, дискредитируя Тупака Уальпу среди воинов, поощряя тех не подчиняться государю и убеждая Писарро, что такое неповиновение было доказательством бесполезности Тупака Уальпы – другими словами, того, что он не пользовался уважением среди населения[895].

Вскоре Писарро столкнулся с еще более сложной проблемой. Знатные инки, которых он собрал, чтобы выбрать нового Сапа Инку, не смогли прийти к согласию. Имелся явный раскол между теми, кто поддерживал Уаскара и выступал за преемника из династии Куско, и теми, кто поддерживал Атауальпу и выступал за кандидатуру одного из его сыновей, базировавшихся в Кито. В отсутствие Сапа Инки региональные лидеры с конфликтующими интересами могли использовать различные средства для восстановления определенного уровня автономии. Некоторые общины, проживавшие в районе озера Титикака, например колья и северные чачапойя, были известны своими попытками вернуть независимость при любой возможности. Чтобы контролировать их, инки традиционно полагались на колонистов, преданных Сапа Инке. Однако в его отсутствие различные регионы были вольны заключать союзы с конкистадорами, которые, по сути, заменили собой гегемонию Сапа Инки. Зная об этих сложностях, Писарро тайно поощрял обе стороны в споре о престолонаследии. Тем не менее хитроумные военачальники вроде Чалкучимы были информированы гораздо лучше и вели собственную двойную игру. Продолжая притворяться верными союзниками конкистадоров, они одновременно организовывали сопротивление, притворно уверяя Писарро, что воины инков, с которыми они сами находились в конфликте, не признают власть испанцев[896].

Вся эта ситуация свидетельствовала прежде всего о том, что сам институт Сапа Инки резко утратил свой престиж. Такое развитие событий также неизбежно влекло за собой упадок всего правящего класса, который напрямую зависел от государя. Хотя Писарро и его сторонники лишь смутно осознавали эти обстоятельства, они понимали, что их неспособность как-то разрешить кризис престолонаследия делает еще более настоятельной необходимость как можно быстрее добраться до Куско. Писарро получил подробную информацию о маршруте от трех посланников, ранее в том же году отправленных из Кахамарки в Куско для сбора сокровищ[897]. Поэтому он знал об особенно сложном участке пути между Паркосом и Вилькауаманом: его перерезали глубокие ущелья, которые можно было пересечь только по нескольким подвесным мостам, являвшимся очевидной легкой мишенью для враждебных отрядов сторонников Атауальпы, которые хотели помешать испанцам добраться до Куско. Стремясь обезопасить эти мосты, Писарро выслал вперед 70 лучших всадников под командованием Сото. Они покинули Хауху 24 октября, а через четыре дня вслед за ними выдвинулись Писарро и Альмагро во главе 30 всадников и 30 пехотинцев, которым было поручено охранять Чалкучиму, а также, как обычно, неизвестного, но значительного числа туземных воинов. План состоял в том, чтобы эти два отряда встретились в Вилькауамане. Остальная часть экспедиции осталась в Хаухе, которая де-факто стала христианской столицей Перу.

Маршрут из Хаухи в Куско пролегал вдоль реки Мантаро, по берегу которой конкистадоры двигались до тех пор, пока между Пукарой и Паркосом она не сделала крутой разворот на север и не разделилась на отдельные рукава. Дальше путь шел через внушительные горные хребты, рассекаемые бурными реками, которые устремлялись вниз к бассейну Амазонки. Этот край было бы практически невозможно пересечь, если бы не изумительные дороги инков, которые так поразили испанцев: «Нигде в христианском мире, – писал один из братьев Писарро, – не найти таких великолепных дорог, как эти»[898]. Однако в той конкретной ситуации дороги оказались обоюдоострым мечом: они были построены так, чтобы пешеходы и ламы могли преодолевать отвесные склоны Анд, но их многочисленные узкие туннели и крутые лестничные марши были совершенно не предназначены для лошадей. Вскоре Писарро узнал, что неприятель предупредил его замысел выслать Сото вперед для контроля за мостами и разрушил большинство из них, попутно разграбив и предав огню большинство поселений. По этой причине экспедиция продвигалась вперед мучительно медленно. Хотя отдельные стычки с врагом неизменно заканчивались победой испанцев, было очевидно, что туземные воины быстро учатся; кроме того, за ними, как всегда, было численное преимущество. Достигнув Вилькауамана, Писарро узнал, что Сото снова ушел вперед вопреки их первоначальному плану встретиться там. Причина якобы заключалась в том, что Сото спешил обезопасить мост через реку Апуримак и, что еще важнее, помешать сторонникам Атауальпы, которым удалось бежать из Хаухи, соединиться с Кискисом. Другие очевидцы событий приводили версию, не сулившую в будущем ничего хорошего для согласия между предводителями испанцев: что жадность и гордыня заставили Сото поторопиться, чтобы «насладиться вступлением в Куско» без Писарро и Альмагро[899].

И все же Писарро явно верил Сото. Он даже еще раз разделил свой отряд, отправив Альмагро с 30 всадниками вперед, чтобы помочь Сото, а сам последовал за ними только с 10 всадниками и 20 пехотинцами, охранявшими Чалкучиму. К этому времени Сото и его люди уже пересекли реки Пампас, Андауайлас и Абанкай, не встретив никакого противодействия со стороны туземцев. Но когда в субботу, 8 ноября, они подошли к огромному каньону Апуримак, то с тревогой осознали, что опоздали и враг уже успел сжечь мост. Однако им повезло в другом: в начале ноября, в самое сухое время года, им удалось перейти реку вброд, поскольку вода доходила их лошадям только до шеи. Всего несколькими неделями позже они утонули бы в бурном потоке. Этот успех Сото стал легендой: то был, по словам официального историка Филиппа III, триумф, «невиданный с тех пор, ‹…› и уж точно не в Апуримаке»[900].

Восточный берег этой могучей реки образует череда крутых склонов. Вечером дня переправы Сото наконец добрался до вершины огромного ущелья. И люди, и лошади были измотаны изнурительным подъемом, не говоря уже о разреженном горном воздухе и сильной жаре. Конкистадоры остановились на отдых в близлежащей горной деревушке Вилькаконга, жители которой поделились с ними едой и столь необходимым для лошадей маисом. Когда они ужинали, воины инков осуществили внезапную атаку, сначала обстреляв испанцев из пращей, а затем ринувшись на них в рукопашную с каменными дубинами, булавами и боевыми топорами. Те немногие конкистадоры, которым удалось оседлать измученных лошадей, не могли пустить их даже в рысь. В кои-то веки инки смогли навязать испанцам тот вид боя, в котором были мастерами, и они извлекли из этого максимальную выгоду. Когда с наступлением ночи нападавшие отошли вверх по склону, они оставили после себя 6 убитых и 11 раненых конкистадоров, а также 14 раненых лошадей. Той ночью испанцев спасло само провидение в облике Альмагро и его 13 всадников. Когда на следующее утро инкские воины снова спустились вниз, чтобы добить сильно потрепанный отряд Сото, они столкнулись с новым противником, теперь имевшим вдвое больше всадников, и были вынуждены отступить обратно вверх по склону, потеряв убитыми несколько человек[901]. Оставшихся инков спас только внезапно опустившийся туман, который часто окутывает края каньона Апуримак в прохладные утренние часы[902].

Три дня спустя, в четверг, 13 ноября, Писарро тоже переправился через Апуримак и присоединился к Сото и Альмагро. Едва услышав о произошедшей битве, он пришел к выводу, что за этими событиями стоит Чалкучима, и решил его казнить[903]. В тот же вечер в месте под названием Хакихауана великому военачальнику представилась незавидная возможность принять крещение, чтобы быть задушенным, а не сожженным. Поклявшись, что он не имеет никакого отношения к вооруженному сопротивлению, с которыми столкнулись испанцы, Чалкучима отказался. Его заживо сожгли как предателя на центральной площади[904]. Это был опрометчивый акт горькой и несправедливой мести со стороны Писарро. Если уж на то пошло, попытки сопротивления выглядели скорее жалкими в своей беспомощности: Кискис, главнокомандующий Атауальпы в Куско, на самом деле стоявший за этими засадами, упустил множество шансов застать испанцев врасплох на крутых склонах и в узких долинах, где их можно было легко перебить. Учитывая, что в последующие годы туземные отряды побеждали на похожей местности гораздо более крупные испанские силы, мы можем только заключить, что инкских воинов ввергло в нерешительность планомерное продвижение вперед этих, казалось, неуязвимых лошадей и людей.

Подступы к Куско с северо-запада отличаются от остальных. Город стоит за изгибом долины, скрывающей его до тех пор, пока путник не оказывается практически над ним. Первым, что заметили конкистадоры, приближаясь к столице, стало облако дыма над холмами. Двигаясь дальше, они уперлись в армию Кискиса, перекрывшую им дорогу к городу. Последовала ожесточенная битва: инкам удалось отбросить испанцев, ранив десятки человек и убив трех лошадей, прежде чем конкистадоры отступили в окрестные холмы[905]. Следующим утром на рассвете Писарро собрал всю свою кавалерию и пехоту: все понимали, что им предстоит потенциально решающее сражение. Спустившись с холмов в сторону Куско, они, к своему удивлению, не встретили сопротивления. Армия Кискиса буквально испарилась. В субботу, 15 ноября, «года MDXXXIII от Рождества Господа нашего и Искупителя Иисуса Христа… в час торжественной мессы» Писарро и его люди «вступили в великий город Куско без дальнейшего противодействия или боя»[906].

Что произошло? Почему Кискис позволил конкистадорам одержать такую легкую победу? Накануне вечером инкские воины нанесли испанской армии беспрецедентный урон, лишив жизни не менее трех могучих животных, которые до сих пор внушали им благоговейный трепет. Разве хорошо организованное, решительное сопротивление не остановило бы испанцев? Вероятной причиной такой кажущейся робости была битва при Вилькаконге. Инки запомнили, что на следующее утро враги явились, словно помолодевшие и вдвое более многочисленные. Могло ли такое случиться снова? От своих людей в Кито Кискис прекрасно знал о череде испанских галеонов, прибывавших в порты вокруг Тумбеса. Даже если бы он и одержал верх, эта победа стала бы лишь временной; более того, она могла спровоцировать ужасную расправу со стороны испанцев.

Однако есть еще одна, гораздо более вероятная причина, по которой Кискис решил не вступать в бой. Среди туземных воинов, сопровождавших войска Писарро, он не мог не заметить одну очень важную персону. Это был Манко Инка, сын Уайны Капака, сумевший выжить, пока Куси Юпанки по указанию Атауальпы мучил и убивал в Куско всех жен и детей Уаскара[907]. Манко объявился в тот самый вечер, когда был сожжен Чалкучима, что показалось Писарро и его людям настоящим чудом. Он подтвердил опасения Писарро, заявив, что военачальник Атауальпы действительно отправлял Кискису секретные сообщения с подробностями о различных потенциально полезных уязвимостях испанцев[908]. Манко также недвусмысленно сообщил конкистадорам, что, хотя он и стал «вечным беглецом» из-за необходимости прятаться от людей Атауальпы, которые были «полны решимости убить его», и потому был одет «как простой индеец», на самом деле он был «величайшим и самым могущественным вождем в стране, которого все без исключения хотят видеть своим господином»[909].

Если вспомнить, с какой скрупулезностью Кискис выполнял указания Атауальпы во время визита в Куско Буэно, Могуэра и Сарате, которым было поручено беззастенчивое разграбление Кориканчи, важнейшего храма города, нетрудно представить смятение, охватившее его при появлении наиболее очевидного преемника Сапа Инки – единственной фигуры, способной завоевать лояльность большинства жителей региона. Теперь, когда Манко находился в руках у противостоящих ему испанцев, для Кискиса все было кончено. Местные жители должны были воспринимать конкистадоров исключительно как освободителей, союзников, прибывших возвести на трон правителя, воцарения которого все они страстно желали. Неслучайно, что, как только конкистадоры вошли в Куско, Писарро отказался от своей испытанной стратегии стравливать две противоборствующие партии. С этого момента он однозначно встал на сторону фракции Куско, представлявшей род Уаскара. После мирного вступления в город не прошло и дня, как Писарро предложил Манко снарядить армию, чтобы покарать тех, кто был верен Кискису. Быстро собрав 5000 хорошо вооруженных туземных воинов, Манко устремился в погоню за войсками Кискиса при поддержке 50 испанских всадников под командованием Сото. Размер армии Манко убедил Кискиса, что любые попытки остаться в регионе для него бессмысленны. Единственный доступный ему теперь план действий состоял в том, чтобы подготовить свои войска к медленному возвращению на их лежавшую далеко к северу родину[910].

К концу декабря 1533 г. Манко удалился в близлежащие горы, чтобы выдержать положенный четырехдневный пост перед официальным восшествием на престол в качестве нового Сапа Инки. Затем он торжественным маршем вступил на главную площадь Куско, почти так же, как ранее в том же году это сделал Тупак Уальпа в Кахамарке. Однако в Куско было гораздо больше диковин, способных поразить воображение хронистов, – особенно многочисленные забальзамированные мумии предков Манко, которые были извлечены из гробниц «с великим благоговением и почтением и доставлены в город, восседая на своих тронах в порядке старшинства. У каждой был паланкин, который несли люди в ливреях». Самого Манко также несли вместе с забальзамированной мумией его отца Уайны Капака, «как и остальных в их паланкинах, забальзамированных и с коронами на головах». Рядом с каждой мумией находился «небольшой алтарь с гербами этого правителя, на котором лежали ногти, волосы, зубы и другие части, срезанные с его тела». На церемонии присутствовали все жители города, и они выпили так много чичи, церемониального напитка из перебродившего маиса, что два широких стока, которые опорожнялись в реку, «текли мочой в течение целого дня… так обильно, как бьющий источник»[911].

Некоторая осторожность и юмор, с которыми испанцы описывали эти ритуалы, демонстрируют, что они не были для них столь чужды, как может казаться нам. Мумии и их телесные атрибуты имели в Европе явные аналоги в виде культа святых с их чудесами и реликвиями. Вместо того чтобы осуждать такое поклонение, Писарро воспользовался случаем, чтобы закрепить свой союз с жителями Куско, зачитав им ту же копию Рекеримьенто, что и в Кахамарке после восшествия на престол Тупака Уальпы. Как и тогда, он проконтролировал, чтобы весь ритуал был должным образом зафиксирован и нотариально заверен, и снова спросил через переводчиков у знатных инков, поняли ли они его. Когда они ответили утвердительно, Писарро опять заставил каждого из них трижды поднять королевский штандарт под звуки трубы, после чего Манко Инка и главные конкистадоры много пили из церемониальной золотой чаши[912].

После этого важнейшего ритуала Писарро почувствовал себя достаточно уверенно, чтобы с чистой совестью приступить к разграблению столицы. Он занялся долгожданным грабежом планомерно и дисциплинированно; по сути, сохранившиеся документы позволили современным историкам реконструировать весь процесс в мельчайших деталях. Писарро приказал своим людям собирать все драгоценности в одной из комнат большого дворца, который он выбрал в качестве собственной резиденции и который стал известен как Касана. Это была великолепная резиденция, которую великий Пачакути Инка Юпанки построил для себя на северо-западном углу главной площади, у самой реки Уатанай, в ознаменование грандиозных завоеваний инков Куско в середине XV в. По мере того как сокровища прибывали, каждый предмет регистрировался Диего де Нарваэсом, которого Писарро в отсутствие оставшегося в Хаухе Алонсо де Рикельме назначил исполняющим обязанности казначея. Поскольку королевские печати хранились у Рикельме, Писарро также распорядился изготовить новые печати с королевским гербом. Различные документы свидетельствуют о торжественных клятвах должностных лиц, занятых переплавкой драгоценных предметов и взвешиванием получившихся слитков. Процесс стартовал 15 декабря с переплавки серебра разной пробы, которое затем было распределено Писарро (после одобрения братом Висенте де Вальверде) среди его последователей в соответствии с их личными заслугами. Потом очередь дошла до золота, которое было распределено в середине марта 1534 г. Поскольку бо́льшая часть золота Куско уже была перевезена в Кахамарку, а затем в Испанию, объем золота, подлежащего дележу, был ограничен. С другой стороны, серебра тут было более чем в четыре раза больше. В сумме стоимость слитков из Куско оказалась чуть выше, чем слитков из Кахамарки[913].

Уже став к тому времени невероятно богатым человеком, Писарро пребывал в благодушном настроении. Он проследил, чтобы корона получила свою пятину, которая была отправлена Карлу V вместе с некоторыми драгоценными вещицами: среди них были фигуры женщины и ламы, каждая из которых весила почти 30 кг и была изготовлена из восемнадцатикаратного золота. С теми, кто остался в Хаухе, тоже обошлись по справедливости, выделив причитавшиеся им доли. Писарро не забыл даже семьи и наследников шести конкистадоров, убитых в Вилькаконге, оставив за собой лишь долю, причитавшуюся «ему лично, двум лошадям, переводчикам и пажу». Одновременно Диего де Альмагро получил достойную компенсацию за то, что его откровенно обошли в прошлый раз, когда он слишком поздно прибыл в Кахамарку, так что в итоге ему досталось больше, чем кому-либо другому[914].

Методично разграбляя Куско, конкистадоры также не забывали оценить невероятное великолепие опустошаемой ими столицы. В послании Карлу V Куско описывался как «величайший и самый великолепный из всех городов, когда-либо виденных в Индиях… такой красивый и украшенный таким количеством прекрасных зданий, что даже в Испании он, безусловно, выделялся бы среди прочих»[915]. Несмотря на свой относительно небольшой, особенно по сравнению с Теночтитланом, размер, Куско мог похвастать тщательно продуманной, насколько это позволял сложный рельеф, планировкой, представлявшей все государство Тауантинсуйю в миниатюре. Расположенный в высокогорной долине, Куско снабжался водой из многочисленных источников, текущих прямо через городской центр к реке Уатанай. Отлично подходящая для выращивания высокогорных культур долина располагала и обильными пастбищами – и все это на фоне великолепной гряды покрытых снегом пиков, протянувшейся с востока на запад к северу от города.

Специалисты хорошо знают, хотя и далеко не всегда хорошо понимают, что в космологии инков эти элементы ландшафта наделялись жизнью и даже собственным сознанием. Близлежащую гору Уанакаури, например, почитали как уака – священное место упокоения окаменевших останков божественного предка-правителя. Это была лишь одна из множества подобных достопримечательностей, среди которых попадались родники, валуны, террасы и даже поля, которым были даны символические имена: каждый объект был связан с определенным сюжетом и наделен сакральной силой, на основании чего проводилась тщательная модификация ландшафта, отмечавшая ключевые моменты в истории и мифологии инков. Таким образом, красота, которой восхищались конкистадоры, была лишь внешним выражением динамичного социального, политического и мифологического пространства, которое служило стержнем государственного устройства Тауантинсуйю и, как следствие, было постоянным объектом политического соперничества[916].

Все это тщательно воспроизводилось в самой столице. Куско был «пространственной метафорой» мира инков[917]. Его сложная церемониальная жизнь и элегантная архитектурная симметрия были неразрывно связаны с обусловленным мифологией самовосприятием Тауантинсуйю. В центре города господствовали две соседние площади, разделенные рекой Уатанай. Аукайпата («терраса покоя») была с трех сторон окружена внушительными зданиями и обычно служила местом церемоний под открытым небом, часто с участием процессий мумий и других уака обожествленных правителей и их родственников, расставленных согласно рангу. Кусипата («терраса удачи») с другой стороны реки была засыпана песком с тихоокеанского побережья, под которым были погребены золотые и серебряные предметы из различных регионов Тауантинсуйю. Некоторые недавние археологические находки доказывают, что аналогичные решения сознательно воспроизводились в провинции, особенно в так называемых тампу – зданиях, разбросанных вдоль основных дорог и используемых инками для демонстрации своей власти посредством сложных церемоний, связанных с ритуальным гостеприимством[918]. Эти ритуалы, вероятно, также воспроизводили деление центра Куско на Ханан («верхний сектор») и Хурин («нижний сектор»), окруженные двенадцатью районами, по три на каждую из четырех суйю (сторон света) Тауантинсуйю. Это устройство соответствовало четырем основным дорогам, выходящим из города: в Антисуйю на северо-восток, Кольясуйю на юго-восток, Кунтисуйю на юго-запад и Чинчасуйю на северо-запад[919]. Кроме того, расположенные вокруг города серии наделенных сакральным статусом полей были увязаны с сотнями тщательно расположенных святилищ, которые увязывали планировку Куско с ландшафтом и космосом инков[920]. Все это было результатом длительного процесса, в ходе которого каждый регион отводил земли определенному правителю, что привело к возникновению монарших поместий, планировка которых была приспособлена к их природному окружению так, чтобы отражать симбиотические отношения, существовавшие, как считалось, между человечеством и небесными силами. Именно эти симбиотические отношения, в свою очередь, удерживали Тауантинсуйю в хрупком равновесии, которое сосредоточивало власть и богатство в руках эндогамной и не допускавшей в себя чужаков олигархии, расположенной в центре всей системы[921].

Само собой, конкистадоры пребывали в блаженном неведении относительно множества тонкостей, которые в конце концов проясняются только сейчас благодаря современным археологическим исследованиям, да и то – с изрядной долей условности. Неудивительно и то, что притяжение Куско, ощущаемое остальной территорией Тауантинсуйю, заметно ослабло после гражданских войн. Хотя к началу 1534 г. Писарро надежно контролировал столицу и мог рассчитывать на полную поддержку со стороны обитавшей в Куско ветви правящей династии, теперь однозначно связанной с памятью об Уаскаре, недавний прецедент с сооруженным Уайной Капаком по очень похожим планировочным принципам городом Тумебамба был напоминанием о растущей неустойчивости положения Куско. Во время гражданской войны Тумебамба, расположенная на территории современного Эквадора, превратилась в настоящий «Новый Куско» и стала конкурирующей столицей, позаимствовав несколько топонимов у первопрестольного имперского города. По сути, не будет преувеличением сказать, что Тумебамба фактически заменила Куско в качестве центра политической и военной власти[922]. Руминьяви, пожилой военачальник Атауальпы в Кито, уверенно держал под своим контролем тот регион и не выказывал никаких признаков того, что готов подчиняться Писарро или его новому марионеточному Сапа Инке; именно поэтому Кискис теперь направлялся на север, чтобы к нему присоединиться. Через верных Манко информаторов Писарро вскоре узнал, что Кискис двигался вдоль Апуримака, пытаясь привлечь на свою сторону несколько отрядов, прежде находившихся под командованием Чалкучимы. Это представляло явную угрозу для недавно основанных испанских муниципальных органов в Хаухе, и Писарро, не теряя времени, отправил туда подкрепление: в конце января 1534 г. Диего де Альмагро, Эрнандо де Сото и 50 испанских всадников отправились в Хауху в сопровождении примерно 20 000 туземных воинов под командованием Манко Инки и одного из его братьев[923].

Эти силы продвигались вперед удручающе медленно. Кискис позаботился о том, чтобы разрушить все оставшиеся мосты, а обильные дожди привели к разливу рек. В частности, оказалось невозможным перейти вброд реку Пампас. Людям Манко было приказано строить новый мост, и они совершили настоящий подвиг, закончив работы всего за три недели напряженного труда. Но эта трехнедельная задержка обернулась огромным преимуществом для Кискиса, который добрался до Хаухи задолго до своих преследователей. Испанский командующий в Хаухе Алонсо де Рикельме был сравнительно неопытен, но ему повезло: за несколько дней до нападения Кискиса в Хауху прибыл заслуженный и опытный военачальник Габриэль де Рохас вместе с крупным подкреплением с побережья. Под его командованием лошади и сталь снова оказались непреодолимым препятствием для инкских воинов. И хотя люди Кискиса сражались с отчаянной яростью (тот же Рикельме был выбит из седла прямо в реку Мантаро, быстрые воды которой увлекли его вниз по течению, так что он чудом остался жив), конкистадорам удалось отбросить силы Кискиса к окрестным холмам и даже выбить их из долины Тармы, где они пытались укрыться. Ключевой для победы испанцев оказалась и та поддержка, которую они получили от многих тысяч местных жителей: населявшие регион племена, в частности известные своим свирепым нравом уанка, были рады поспособствовать разгрому инков. Их готовность встать на сторону конкистадоров заставляла вспомнить о той роли, которую тласкальтеки сыграли в захвате Кортесом Теночтитлана[924].

В конце марта, когда распределение захваченного в Куско золота и серебра было завершено, Писарро отправился в Хауху, куда и прибыл в середине апреля. В следующем месяце они с Манко Инкой собрали внушительную армию, чтобы изгнать Кискиса из региона. К началу июня стало ясно, что Кискис и его деморализованные войска ушли, начав долгий путь обратно в Кито, находящийся на расстоянии примерно 2000 км. Писарро и Манко отметили свою победу шестинедельной фиестой с различными увеселениями, в том числе грандиозной королевской охотой, которую Сапа Инка организовал в качестве сюрприза для своего досточтимого союзника. Средств он не жалел, так что десятки тысяч человек приняли участие в масштабной охоте, в ходе которой было убито около 11 000 голов дичи[925].

Тем временем известие об успехах Писарро породило небывалый ажиотаж среди испанского населения Панамы и Карибского бассейна. Перу стало настолько соблазнительным, что, как докладывали Карлу V раздраженные чиновники с Пуэрто-Рико, «ни один испанец не останется здесь, если мы их не свяжем»[926]. Несмотря на королевское распоряжение, что разрешение на отплытие в Перу можно давать только состоятельным купцам или женатым мужчинам, готовым взять с собой своих жен и детей, каждый корабль, отплывавший из Панамы, был, казалось, до отказа набит безудержными энтузиастами, полными решимости сколотить состояние. Однако лишь немногие из них были, похоже, готовы на долгое и опасное путешествие по суше в Хауху или Куско. Сам Писарро прекрасно осознавал абсурдность длинных верениц туземных носильщиков, доставлявших припасы в недавно основанные испанские города в отдаленных горах. Несомненно, именно эта труднодоступность, а также его собственные предпочтения повлияли на решение Писарро перенести столицу на побережье, где и климат, и высота были более благоприятными для испанцев. В конце ноября 1534 г. он предложил переселиться туда гражданам Хаухи. Месяц спустя он выбрал место в устье реки Римак, в 250 км к западу от Хаухи; вскоре после этого, 5 января 1535 г., накануне Богоявления, там была официально основана будущая Лима, которую Писарро назвал Сьюдад-де-лос-Рейес («город царей») в честь трех волхвов, почитаемых во всем христианском мире[927].

Глава 15

Манко Инка

В конце февраля 1534 г., вскоре после победы Рикельме над войсками Кискиса при Хаухе, Габриэль де Рохас, опытный полководец, фактически и одержавший эту победу, спешил в Куско с новостями с севера. Ему не терпелось рассказать Писарро, что испанские переселенцы оставались на севере, поскольку в большинстве своем были уверены, что Тумебамба и Кито превосходили Куско по богатству. Действительно, слух, что Атауальпа переправил свои основные сокровища в Тумебамбу, вызвал настоящий ажиотаж в Центральной Америке и Карибском бассейне. Даже один из самых прославленных конкистадоров, порывистый товарищ Кортеса Педро де Альварадо, направлялся из Гватемалы на север Перу во главе эскадры из 12 кораблей и с огромным отрядом из 500 испанцев, более 4000 гватемальских индейцев и свыше 100 лошадей. Рохас также знал, что, как только Себастьян де Белалькасар, разместивший свою штаб-квартиру в тихоокеанском порту Сан-Мигель (так Писарро переименовал Пьюру), получил эту новость, он отправился в Тумебамбу с большим отрядом. Затем, уже по пути в Куско, Рохас повстречался с Альмагро, который, посчитав ситуацию слишком неотложной, чтобы ждать указаний от Писарро, тоже немедленно двинулся на север. Короче говоря, как раз в тот момент, когда Сапа Инка готовился устроить для Писарро экстравагантную фиесту с охотой в Хаухе, в северный регион Чинчасуйю направлялись три различных испанских контингента[928].

Альмагро действовал быстро. Он достиг северного побережья в начале апреля и продолжил путь на север в сторону Кито. По пути он узнал, что Руминьяви – старый военачальник Атауальпы в регионе – организовал ожесточенное сопротивление, и поэтому отступил в Сан-Мигель за подкреплением[929]. Обстановка на севере в корне изменилась. Конкистадоры больше не имели в своем распоряжении знатных заложников, которые могли заставить туземных воинов хотя бы на время прекратить сопротивление; при этом здесь они не пользовались поддержкой инков, как это было на юге. Тем не менее у Белалькасара по прибытии в Тумебамбу имелись веские причины для оптимизма. Он не только убедился, что город действительно мог тягаться с Куско в плане богатства, но также заметил явные признаки того, что у местного племени каньяри были свежи горькие воспоминания о том насилии, при помощи которого инки закрепились в регионе, и о жестоких карах, которым каньяри подверглись за выступление на стороне Уаскара в гражданской войне[930]. Поэтому они, судя по всему, были готовы предложить испанцам свою поддержку[931].

Каньяри не пришлось долго ждать, чтобы выместить гнев, накопившийся у них на инков. Руминьяви был неподалеку. Он готовил свою армию к решающему сражению возле отдаленного тампу Тиокахас, расположенного на самой высокой точке перевала, отделяющего бассейн Тихого океана от Риобамбы. Это было пустынное место, «земля жесткой, скользкой травы ичу, небольших горных озер, мшистых болот и покрытых лишайником валунов, окутанных туманами и дождем»[932]. Такой ландшафт в прошлом играл на руку Руминьяви, но на этот раз он не знал своих врагов. Несмотря на незнакомую обстановку и неизбежные последствия пребывания на высокогорье, подобное поле боя позволяло лошадям довольно неплохо маневрировать. Стояли первые дни мая. Белалькасар возглавил внезапную атаку на силы Руминьяви, и вскоре местность была усеяна трупами инков[933]. Когда конкистадоры отступили, уверенные в своей победе после того, как враг понес такие огромные потери, Руминьяви повел своих воинов в контратаку. И снова испанцы одержали верх, но их лошади начали уставать, а попытка отступить была пресечена еще одной ожесточенной атакой, унесшей жизни нескольких испанцев и по меньшей мере пяти лошадей. Опустившиеся сумерки принесли долгожданное затишье. На следующее утро, отдохнув и перегруппировавшись, испанцы предприняли еще одну кавалерийскую атаку на позиции инков, загнав их в горы[934]. Тем не менее столкновения по дороге от Риобамбы до Кито продолжались еще несколько месяцев.

Когда в начале декабря Белалькасар наконец добрался до Кито, он обнаружил, что город брошен, провизия и сокровища вывезены, а склады и дворцы дотла сожжены людьми Руминьяви перед отступлением[935]. Не пав духом, Белалькасар отправил Руя Диаса с 60 всадниками в погоню за Руминьяви. Старый полководец Атауальпы был к этому готов: при поддержке местных вождей он внезапно атаковал испанцев посреди ночи, тем самым не дав им оседлать лошадей. Завязавшийся рукопашный бой длился всю ночь. На рассвете короткая передышка позволила испанцам вывести лошадей, на которых они легко обратили людей Руминьяви в бегство. На следующее утро, возможно, вопреки воле Руминьяви, местные вожди пришли сдаваться. Их лагерь с многочисленными женщинами и грузом золота и серебра был торжественно оставлен ими на растерзание похотливым и жадным людям Белалькасара[936]. Тем временем Альмагро медленно продвигался вперед с отрядом, который ему удалось набрать в Сан-Мигеле. К тому моменту, когда он достиг Кито, ему осталось разве что отчитать Белалькасара за то, что тот не дождался указаний от Писарро. В ответ Белалькасар уверил Альмагро, что действовал из лучших побуждений и в интересах их обоих[937]. Вызывало недоумение лишь то, что нигде не было видно человека, который и стал причиной всех этих в остальном опрометчивых поступков.

Педро де Альварадо совершил ошибку при выборе маршрута. Высадившись 25 февраля к северу от острова Пуна, он решил идти через современный Гуаякиль, двигаясь на север вдоль реки Макул в сторону Томабелы. Оттуда путь в Кито лежит через самый высокий в регионе перевал, который расположен между двумя могучими вулканами Чимборасо и Кариуайрасо. Такой переход был непростой задачей даже в самых благоприятных обстоятельствах, но путешествие вдоль Макула, в окрестностях которого стояла влажная жара с характерными для нее насекомыми и инфекциями, и без того тяжело далось людям Альварадо: даже их стальные мечи заржавели. Однако худшее было еще впереди. Изголодавшиеся и ослабевшие испанцы попали в снежную бурю. Почти сотня из них, бесчисленные гватемальцы и бо́льшая часть лошадей замерзли насмерть. Когда Альварадо и его выжившие спутники наконец добрались до высокогорной инкской дороги, они увидели следы, оставленные лошадьми Альмагро и Белалькасара, которые вошли в Кито несколькими днями ранее[938].

Теперь у Альварадо не было иного выбора, кроме как идти по этим следам. Несмотря на тяжелые потери, которые понесла его экспедиция, он все еще мог рассчитывать на значительное число арбалетчиков и аркебузиров. Тем не менее он прекрасно осознавал, что контроль над Кито обеспечивает его соперникам преимущество. И действительно, Альмагро в полной мере воспользовался ситуацией, умело задействовав свое недавно приобретенное богатство. Выехав вдоль дороги навстречу Альварадо, он легко убедил того в бесперспективности конфронтации и сразу же предложил ему выход: он купит его снаряжение и корабли по хорошей цене, если Альварадо согласится вернуться в Гватемалу. Тот с облегчением ухватился за это предложение. После основания в Кито испанского муниципалитета, который был назван Сан-Франциско-де-Кито, недавно примирившиеся конкистадоры двинулись к побережью, оставив Белалькасара охранять город при помощи серьезно усиленного гарнизона[939].

Кискис и его люди вряд ли ожидали такого, когда наконец вернулись на родину. После двухлетнего отсутствия они не могли думать ни о чем, кроме как о доме. Новость о том, что Чинчасуйю находится под контролем конкистадоров, подорвала их боевой дух. Правда, приобретенный ими в Кольясуйю опыт уклонения от кавалерийских атак позволил им убить три лошади, ранить еще 20 и обезглавить не менее 14 испанцев, однако в первом же столкновении с Белалькасаром в начале 1535 г. они потерпели тяжелое поражение[940]. Когда воины Кискиса обратились к нему с просьбой попробовать заключить с испанцами мир, он отказался, обвинив их в трусости. После этого в его войске вспыхнул открытый мятеж, в результате которого Кискис погиб под ударами собственных воинов, вооруженных боевыми топорами и дубинками[941]. Эта новость стала потрясением для Руминьяви, который столкнулся с таким же неповиновением со стороны своих подчиненных. Он попытался скрыться, но был опознан шпионом и схвачен испанцами, после чего его доставили в Кито, где казнили на главной площади[942]. Таким образом, к лету 1535 г. испанцы безоговорочно контролировали бывший плацдарм Атауальпы на севере страны инков.

Известие, что Альмагро движется вдоль побережья Тихого океана на своих недавно приобретенных кораблях, застигло Писарро в Лиме, где он все еще был занят обустройством города. Казалось, он был искренне доволен тем, как его все более могущественный партнер обошелся с Альварадо. Соответственно, он предложил Альмагро перебраться в Куско и сменить Эрнандо де Сото на посту губернатора инкской столицы. Альмагро не колеблясь согласился, однако по пути в Куско получил любопытные новости. Брат Писарро, Эрнандо, который явно мастерски разыграл свои карты при дворе Карла V в Кастилии, плыл обратно с согласием императора предоставить Писарро север, а Альмагро – юг Тауантинсуйю. Возникал очевидный вопрос: к какой из половин относился Куско? Альмагро занял ожидаемую позицию: поскольку Тумебамба и Кито были жемчужинами севера, Куско, несомненно, находился на юге. Это также было мнением большинства его спутников, многие из которых первоначально прибыли с Альварадо, однако затем встали под знамена Альмагро и теперь стремились как можно скорее разбогатеть.

Когда Альмагро прибыл в Куско, ситуация и так была уже чрезвычайно напряженной, и она лишь сильнее накалилась, когда на его сторону решил встать Сото. Еще два брата Писарро, Хуан и Гонсало, пришли в ярость, угрожая Альмагро и Сото вооруженным конфликтом. К середине марта 1535 г. положение стало настолько нестабильным, что Франсиско Писарро пришлось поспешно выехать из Лимы, чтобы попытаться уладить конфликт. Прибыв в Куско в конце мая, он смог соблазнить Альмагро рассказами о новых сокровищах и богатствах, убедив того возглавить экспедицию в Чили. Кажется, этот план захватил рыцарственное воображение недовольных спутников Альмагро, и напряженность на время спала[943].

Альмагро отправился в Чили в начале июля, взяв с собой почти 600 испанцев и 12 000 союзных инкских воинов, которых ему предоставил Манко; этот отряд возглавили один из братьев Сапа Инки, Паулью Тупак, и могущественный жрец Уильяк Уму, знатный родственник Уайны Капака. С какой точки зрения ни посмотри, эта экспедиция обернулась неприятным уроком. Конкистадоры обращались со своими туземными подчиненными с невыразимой жестокостью[944]. Неудивительно, что последние стали оказывать сопротивление, устраивая засады и убивая испанцев при любой возможности. Затем, когда испанцы начали задыхаться на высокогорных перевалах, ведущих в Чили, большинство их индейских союзников с отвращением дезертировали: к концу октября с экспедицией остались только Паулью и его свита. Даже Уильяк Уму отправился назад в Куско, бросив испанцев в положении, когда, как выразился один хронист, «им некому было принести даже кувшин воды»[945].

Вернувшись в Куско, Уильяк Уму принялся горячо обличать необоснованную жестокость людей Альмагро, и его слова подтвердили то, что Манко слышал из разных уголков Тауантинсуйю. Он начал задаваться вопросом, не были ли Кискис и Руминьяви правы в своем упорном сопротивлении незваным гостям. По-видимому, таким же было мнение единственного оставшегося в живых военачальника Манко, Кисо Юпанки, который сказал Сапа Инке, что ради своих жен и детей, которых постоянно бесчестили испанцы, им лучше было бы умереть, сражаясь за свободу, чем смириться с такой унизительной участью[946]. Поддавшись этим аргументам, Манко назначил тайную встречу с вождями Кольясуйю и сообщил им о своем решении восстать. Затем он среди ночи бежал из Куско, однако некий шпион сообщил об этом братьям Писарро, которые немедленно пустились в погоню. К началу ноября они выследили Сапа Инку и доставили его обратно в Куско «с цепями на шее и железом на ногах»[947]. Тем временем Кисо Юпанки и некоторые из вождей Кольясуйю добрались до высокогорья к северу от Хаухи, где вскоре восстали жители Тармы и Бомбона; другие вожди в различных районах Кольясуйю последовали их примеру. Вскоре в Куско начали поступать сообщения о гибели чуть ли не 30 испанцев, что вызвало череду жестоких карательных экспедиций под предводительством братьев Писарро и их союзников из числа туземцев[948].

Именно такую критическую ситуацию застал в Куско Эрнандо Писарро по возвращении из Испании в январе 1536 г. Негодование, с которым известие о казни Атауальпы было воспринято в Испании, живо припомнилось ему, когда он понял, что обращение его братьев с Сапа Инкой ужаснуло бы Карла V. Больше того, Эрнандо прибыл с особыми инструкциями от императора оказывать Манко почтение, достойное законного правителя. Соответственно, Эрнандо тут же принялся демонстрировать молодому Сапа Инке всевозможные знаки дружбы и уважения. Увы, было слишком поздно. Хотя Манко и выразил Эрнандо свою благодарность, он также составил новый план, следуя советам Кисо Юпанки и Уильяка Уму. Сказав Эрнандо, что должен сопровождать Уильяка Уму в долину Йукай, где требовалось провести некоторые важные религиозные церемонии, Манко сделал ему соблазнительное предложение: если Эрнандо позволит ему совершить эту поездку, он привезет ему золотую статую своего отца Уайны Капака в натуральную величину. Мало кто в Куско поверил уловке Манко, но Эрнандо, возможно ослепленный алчностью, был убежден, что Сапа Инке можно доверять. Затем, в Страстную субботу 1536 г., до Эрнандо дошли известия, что Манко действительно стоял во главе тщательно спланированной операции с участием вождей из всех четырех частей Тауантинсуйю, направленной на изгнание испанцев из Куско. Эрнандо пришлось признать, что его одурачили[949].

Вскоре десятки тысяч инкских воинов окружили Куско. По ночам разжигаемые ими огни казались очевидцу похожими на «очень ясное небо, усыпанное звездами»[950]. Манко и его военачальники, извлекшие ценные уроки из своих предыдущих столкновений с испанскими всадниками, мудро решили оставаться на склонах окрестных холмов. Не имея в подобных обстоятельствах возможности перехватить инициативу, конкистадоры со своими 80 лошадьми, от которых теперь не было никакого прока, могли только с ужасом наблюдать за тем, как день ото дня растет туземное войско. Манко терпеливо ждал, создавая убедительный численный перевес в свою пользу. Затем, в субботу 6 мая, он предпринял согласованную атаку на Куско, в которой инки совместили мощь своих пращей с новаторской техникой, столь же неожиданной, сколь и разрушительной: все камни они предварительно докрасна раскаляли в огне. Вскоре соломенные крыши города запылали. Испанцы чуть не задохнулись в густом дыму и выжили лишь потому, что сгрудились на той стороне главной площади, где не было домов[951]. Хотя то, что воины Манко спустились с холмов на равнину, теоретически позволяло задействовать испанских лошадей, находчивый Сапа Инка снова предвосхитил тактику испанцев новым приемом: воины инков крепкими веревками привязывали по три камня к высушенным сухожилиям ламы, получая снаряд, который при броске запутывался вокруг ног лошади, чаще всего заставляя ее упасть на землю[952].

Поняв, что они обречены, если останутся в городе, испанцы сосредоточили все свои усилия на захвате крепости Саксайуаман, расположенной на северной окраине Куско. Это была рискованная операция, поскольку инки перекрыли подступы к крепости при помощи смертоносных ям, которые приходилось с большим трудом засыпать, пока всадники стояли на страже, открытые для атак со склонов. Тут испанцам помогла уловка: всадники быстро поскакали на северо-запад, заставив преследователей думать, что они обратились в бегство, и тем самым выманили инков на равнину, чтобы попытаться сжечь висячий мост через Апуримак. Как раз в этот момент испанцы повернули вправо, подойдя к крепости с единственного свободного от препятствий направления[953]. Защитники Саксайуамана встретили их ливнем дротиков и камней. Хуан Писарро, который накануне был ранен в челюсть и не смог надеть шлем из-за отека, получил смертельное ранение в голову. И хотя смерть этого грозного врага подняла боевой дух инков, испанцы прибегли к проверенным методам осадной войны, которые доказали свою эффективность в Испании во время кампаний против Гранады. Ночью они взобрались на высокие крепостные стены при помощи осадных лестниц. К концу мая, после нескольких дней ожесточенных боев, они полностью овладели крепостью, что обеспечило им надежную базу для восстановления своего контроля над прежней столицей инков.

Осознавая, что его положение безнадежно, Манко Инка отступил в Ольянтантамбо, церемониальный центр примерно в 70 км к северо-западу от Куско, где он мог чувствовать себя в относительной безопасности. Расположенный в месте, где долина Йукай сужается по мере того, как река Урубамба спускается к бассейну Амазонки, обнесенный стенами комплекс контролировал доступ в долину через перевал Пантикала и спуск в восточные джунгли. Таким образом, он обеспечивал инкам убежище, откуда они могли продолжать оказывать ожесточенное сопротивление конкистадорам[954].

Тем временем в Лиме едва узнавший о восстании Манко Франсиско Писарро начал собирать подкрепления. Один отряд, под командованием Франсиско Могровехо де Киньонеса, был отправлен в Хауху, а другой, под командованием Гонсало де Тапиа, – в Уамангу. Инки имели явное преимущество в виде ландшафта и в полной мере воспользовались им, избрав смертоносную стратегию засад в районе глубоких узких ущелий, которыми изобилуют Центральные Анды. Блокировав ущелье с двух сторон, они затем скатывали на пойманные в ловушку испанские войска тяжелые валуны. Сотни испанцев были убиты, что вынудило Писарро послать за подкреплением в Панаму и Никарагуа. Со временем обитатели Лимы пришли к убеждению, что их положение безнадежно, и начали задаваться вопросом, как скоро они будут вынуждены вообще покинуть Перу[955]. Писарро излил свое разочарование в письме Педро де Альварадо, вернувшемуся в Гватемалу, где сообщал, что горе от понесенных потерь заставляет его желать себе смерти[956]. Ничто из этого не ускользнуло от внимания Манко, чьи военачальники осенью 1536 г. предприняли несколько попыток занять саму Лиму. Но это было излишней самонадеянностью: положение Лимы на плоской открытой равнине, несомненно, было выгодно испанцам. Да, полководцы Манко получили в свое распоряжение испанское оружие и уже применяли его с большим успехом, но испанцы успешно оборонялись и постепенно получали подкрепления в виде большого числа воодушевленных соотечественников, которые хлынули в Лиму из Центральной Америки, Карибского бассейна и даже самой Испании[957]. К началу ноября 1536 г. ситуация поменялась настолько, что Писарро отправил в Куско крупную экспедицию под командованием Алонсо де Альварадо, племянника знаменитого конкистадора. Последний покинул Лиму 8 ноября, взяв с собой 350 сторонников, в том числе более ста всадников и 40 арбалетчиков. Пока испанцы двигались к Хаухе, безжалостно подавляя любое сопротивление, они получили обнадеживающие сведения, что племя уанка, населявшее регион к северу от Хаухи, по-прежнему глубоко недовольно экспансионизмом инков, а потому с большой неохотой поддержало восстание Манко и более чем готово встать на сторону испанцев[958].

В первые дни 1537 г., когда молодой Альварадо как раз начинал последний бросок на Куско, провальная экспедиция Альмагро тоже направлялась из Чили в прежнюю столицу инков. Альмагро, твердо убежденный, что Куско относится к той части Тауантинсуйю, которая по условиям капитуляции была отдана Карлом V ему, был полон решимости отыграться за свои неудачи в Чили, где он не отыскал никаких сокровищ. Последнее, что ему было нужно, – это какие-либо трения с Сапа Инкой. Едва услышав о мятеже инков и осаде Куско, он вступил с Манко в переговоры, сделав множество примирительных жестов[959]. Прежде чем подойти к самому Куско, Альмагро попытался встретиться с Сапа Инкой в Ольянтантамбо, но тут ему помешало яростное сопротивление, организованное в Кальке молодым инкским военачальником Паукаром. Альмагро с трудом удалось отойти, и он был вынужден укрыться в Куско, войдя в город 18 апреля. Там его противниками были уже не инки, а Эрнандо и Гонсало Писарро, братья его старого товарища, которых он вскоре арестовал. В конце концов, раз Куско располагался на юге, никаким Писарро там было не место. Однако, как только он заключил братьев в тюрьму, ему пришлось противостоять посланному Франсиско Писарро отряду под командованием Альварадо, приближавшемуся со стороны Хаухи. Альмагро повезло заручиться поддержкой Родриго Оргоньеса, блестящего полководца и ветерана битвы при Павии, которая в 1525 г. привела к пленению французского короля Франциска I. Оргоньес спланировал ночную атаку на силы Альварадо и одержал легкую победу при Абанкае 12 июля, не только разгромив противника, но и заручившись поддержкой значительной части его войск, примерно как Кортес в конфликте с Нарваэсом[960].

Оргоньес вернулся в Куско в приподнятом настроении и попытался убедить Альмагро воплотить в жизнь соблазнительный план борьбы с братьями Писарро – сначала казнить Эрнандо и Гонсало, а потом возглавить наступление на Лиму с целью захватить Франсиско, тем самым подчинив себе всю территорию Тауантинсуйю. Но Альмагро предпочел действовать осторожнее. Он опасался, что отправка войск в Лиму позволит Манко начать новую атаку на Куско. Поскольку Сапа Инка абсолютно не реагировал на предложения Альмагро о мире, конкистадор пришел к выводу, что Оргоньесу следует сначала устранить Манко. Как только с этой угрозой будет покончено, можно будет подумать и о Лиме. Убежденный, что Альмагро действительно полон решимости начать атаку на своего старого партнера, как только Манко будет побежден, Оргоньес, пусть и с неохотой, выступил из Куско в поход против Сапа Инки всего через несколько дней после своего триумфа при Абанкае. Ему не удалось захватить Манко в плен, но он вынудил того покинуть свою базу в Ольянтантамбо и через мрачные тропические болота Урубамбы бежать в отдаленное поселение Виткос в долине Вилькабамба[961].

Теперь, когда Манко стал его непримиримым врагом, Альмагро решил, что место Сапа Инки должен занять Паулью Тупак, единокровный брат Манко. Соответственно, он организовал официальную церемонию восшествия Паулью на престол, которая состоялась в Куско в конце июля при общем одобрении населения окрестных районов. Хотя ранее Паулью был твердым сторонником Манко, он сохранил преданность Альмагро на протяжении всей чилийской эпопеи, оставшись с ним даже когда, как свидетельствовали некоторые очевидцы, мог легко прикончить его[962]. По возвращении в Куско Паулью стал для Альмагро главным источником разведывательных данных: он сообщил о приближении войск молодого Альварадо и предоставил Альмагро тысячи воинов в преддверии битвы при Абанкае[963].

Подобное поведение может показаться странным, однако у него была четкая, хотя и сложная логика. Прибытие конкистадоров в момент ожесточенной конфронтации между Атауальпой и Уаскаром выявило фундаментальные слабости Тауантинсуйю, непоправимо нарушившие хрупкий баланс сил в стране: используемая в управлении ею восходящая десятичная структура, описанная в предыдущей главе[964], в теории представлялась очень эффективной, но на практике не всегда оказывалась таковой. Каждой из четырех частей (суйю) Тауантинсуйю управлял наместник (апо), причем этот титул иногда мог быть присвоен и командующему армией. Но каждая из четырех суйю также состояла из округов (уамани), которые примерно соответствовали доинкским племенным территориям. Такие уамани контролировались губернаторами, токрикоками, чьи полномочия в основном касались сбора дани и отбора кандидатов на военную службу, а это означало, что они неизбежно вступали в конфликт с племенными вождями своих округов, у которых были другие приоритеты. Проще говоря, требования двора Сапа Инки и его государства постоянно противопоставлялись местным интересам.

Теперь все эти конфликты обострились. После восшествия на престол Манко Инки токрикоки попытались снова утвердить центральную власть в своих округах, но столкнулись с противодействием местных вождей, вечно недовольных господством инков и стремящихся возродить племенные структуры, тесно связанные с определенными божествами и уака. В годы своей экспансии инки укрепляли систему с помощью колонистов (митмаккуна – множественное число от слова «митмак»), которые формировали ядро лояльного к инкам населения, в некоторых регионах составлявшего до трети жителей. Однако во время гражданской войны митмаккуна почувствовали гораздо более тесную связь со своими регионами. Это было еще более выражено в случае прислуги знатных инков (янакуна – множественное число от «яна»), которые присоединялись к испанцам столь же охотно, как раньше к инкам, и которых испанцы, в свою очередь, поощряли, освобождая от податей и предоставляя широкие возможности для грабежа[965].

Манко прекрасно понимал всю эту ситуацию. Не прошло и пяти месяцев с начала его восстания, как он сам пал жертвой этих противоречий и оказался в роли беглеца. Напротив, Альмагро не видел серьезных причин для беспокойства. Мало того что Паулью продолжал его поддерживать и передавать жизненно важную информацию; Альмагро теперь уверенно контролировал Куско, имея в своем распоряжении более 800 испанцев и двух братьев Писарро в качестве козырей, которые можно было использовать против бывшего партнера из Лимы. В сложившихся обстоятельствах Франсиско Писарро оставалось только искать компромисса. Он отправил своего доверенного юриста Гаспара де Эспиносу в Куско с поручением заключить с Альмагро временное соглашение относительно границ между двумя половинами Тауантинсуйю, которые им выделил Карл V. В то же время Эспиноса должен был убедить Эрнандо и Гонсало создать у Альмагро впечатление, что они хотят мирного разрешения разногласий и не думают о мести. Писарро не ошибся в выборе посланца: Эспиноса был не только хорошо подкован в юридических вопросах, но и обладал завидным ораторским даром. И хотя изначально и Альмагро, и братья Писарро упрямо настаивали на своем, в течение нескольких недель он заставил их одуматься. Чем могла обернуться для них конфронтация? Разве они не знали, что даже самые опасные враги Рима, такие как Пирр и Ганнибал, никогда не были для города такой же угрозой, как его же жители? Разве не было им ясно, что семь столетий войн принесли Риму меньше вреда, чем сравнительно мелкие конфликты Суллы и Мария или Помпея и Цезаря? Неужели они хотели, чтобы потомство запомнило их не как великих героев, которыми они являлись, но как людей, начавших постыдную войну испанцев против испанцев?[966]

Альмагро, которому на тот момент было уже 63 года и который стремительно терял силы, поддался на уговоры. Напротив, Оргоньес был глубоко этим возмущен. Говорили, что он схватил себя за бороду левой рукой и, задрав подбородок, сделал правой характерный жест, как будто перерезал себе горло, давая понять, что его верность Альмагро теперь будет стоить ему жизни[967]. Тут он оказался пророком: как только братья Писарро оказались на свободе, «мелкий конфликт», который пытался предотвратить Эспиноса, стал неизбежным. Теперь ситуация была явно не в пользу Альмагро. Несмотря на то что он контролировал Куско и располагал значительным войском, он не имел выхода к морю. Братья Писарро, напротив, продолжали извлекать выгоду из постоянного притока переселенцев и подкреплений. Когда 26 апреля 1538 г. две армии встретились в Лас-Салинасе на окраине Куско, 500 человек Альмагро уже не выглядели серьезной силой на фоне 900 бойцов Эрнандо Писарро, которые к тому же были гораздо лучше вооружены. Оргоньес отважно сражался, но вскоре был схвачен и обезглавлен. Понимая, что потерпел поражение, Альмагро укрылся в крепости Саксайуаман, где он был в относительной безопасности. Но тут, к отчаянию Альмагро, Паулью предпочел оппортунистически переметнуться на сторону противника и приказал своим людям атаковать недавнего союзника. Битва при Лас-Салинасе, как ее стали называть, закончилась тем, что Куско снова оказался в руках Писарро[968].

Когда вскоре после этого Альмагро решил сдаться, Эрнандо Писарро был уже не в настроении для великодушных жестов. Он поместил своего соперника туда же, где сам пребывал в заключении годом ранее, и более двух месяцев держал в неведении относительно его дальнейшей судьбы, прежде чем безжалостно объявить, что ему будет вынесен смертный приговор. Альмагро был потрясен. Неужели Эрнандо забыл, как он рыцарственно сохранил ему жизнь вопреки мнению большинства своих советников? Но 8 июля, к глубокому ужасу большинства испанцев Перу, Эрнандо Писарро проигнорировал все мольбы Альмагро о пощаде и, после быстрого судебного разбирательства, распорядился задушить пожилого конкистадора прямо в его темнице. Позже Педро Сьеса де Леон, уже зная обо всем, что за этим последует, утверждал, что Альмагро сказал властителю Куско и его палачу, что Перу принадлежит королю и что, даже если они думают, что он слишком далеко или что его вообще не существует, им лучше поверить хотя бы в Бога. Так, продолжал Леон, закончилась жизнь человека происхождения столь скромного и безвестного, что «о нем можно было бы сказать, что на нем одном начался и закончился его род»[969].

Едва Альмагро выбыл из игры, в нее тут же вернулся Манко. Вынужденный постоянно скрываться, он был потрясен той легкостью, с которой Оргоньес вытеснил его из Ольянтантамбо, и даже какое-то время всерьез думал принять приглашение вождей племени чачапойя, не так давно покоренного инками, но все еще глубоко враждебного им, и укрыться в их великолепно защищенной крепости Куэлап, расположенной на хребте над долиной реки Уткубамба в 2000 км к северу от Куско[970]. Однако, как только Манко услышал о расколе в стане испанцев, он решил затаиться в относительно безопасных лесистых скалах Вилькабамбы, а не рисковать, отправляясь в долгое путешествие к чачапойя, чье приглашение могло оказаться ловушкой. Известие о смерти Альмагро придало ему смелости, и он поднял новое восстание. Почти сразу же его войска начали терроризировать всех испанцев, до которых могли добраться, – их брали в плен, доставляли в Виткос и там жестоко пытали[971]. Манко даже позволял себе некоторое позерство. Когда осенью 1538 г. Франсиско Писарро отправил на борьбу с ним крупный отряд, Манко велел перекрыть источник, который снабжал водой крутую тропу, ведущую к его ставке. Когда усталые и измученные жаждой враги наконец подошли, он в сопровождении трех других принцев королевской крови внезапно атаковал их верхом на захваченных ранее испанских лошадях. Маневрируя с удивительной ловкостью и орудуя стальными копьями, инки убили 24 человека, а остальные в ужасе разбежались[972].

Манко был в ударе. Двигаясь к Хаухе, он покарал племя уанка, вожди которого отказались присоединиться к его мятежу, предпочтя сторону конкистадоров: «Теперь зовите на помощь своих друзей!» – якобы бросил им он. Когда они так и сделали, Манко нанес еще одно поражение большому отряду испанцев и их союзников-уанка у Юрамайо, к востоку от Хаухи, а затем осквернил главное святилище уанка Уари Уилка. Он казнил его жрецов и сбросил тамошнего каменного идола в глубокую реку, вместо того чтобы, по старинному обычаю, взять статую в заложники в качестве гарантии повиновения. Это был беспрецедентный акт унижения[973].

Дальше к югу полководцы Манко были столь же активны. Неукротимый Уильяк Уму, укрывшийся в горах к югу от Куско, был занят подстрекательством туземцев к восстанию. Однако в районе Тиуанако близ озера Титикака дела Манко обстояли не так хорошо. Этот регион перешел под власть инков всего за несколько десятилетий до появления испанцев, а до того местные племена, особенно лупака и колья, яростно сопротивлялись захватчикам. Когда военачальники Манко убедили лупака атаковать колья в наказание за их сотрудничество с испанцами, те обратились за помощью к конкистадорам. Эрнандо Писарро сразу же отправился в путь во главе крупного отряда, в который входили его младший брат Гонсало и его новый союзник Паулью, все еще бесстыдно титуловавший себе Сапа Инкой. Они достигли реки Десагуадеро, где их поджидали лупака, которые разобрали мост, вынудив испанцев строить плоты из бальсовых бревен. При первой попытке переправы лупака обрушили на беззащитных испанцев на плоту шквал камней и стрел; группа из восьми всадников попыталась прийти на помощь атакованным, но их унесло течением. После этого печального опыта братья Писарро успешно перебрались через реку на двух плотах большего размера, при этом Эрнандо перевез 40 бойцов, а Гонсало – нескольких лошадей. Едва испанцы оказались на другом берегу и получили возможность оседлать своих коней, участь лупака стала незавидной. Испанцы брали селение за селением с такой легкостью, что Эрнандо вскоре смог вернуться в Куско, чтобы успокоить своего старшего брата, который недавно прибыл в бывшую столицу инков и все еще не мог примириться с казнью своего пусть и неуживчивого, но давнего партнера Альмагро[974].

Тем временем Гонсало начал медленное продвижение в плодородную и знаменитую своим мягким климатом долину Кочабамба. Манко послал своего дядю Кисо Юпанки, наиболее способного из оставшихся в живых военачальников Уайны Капака, организовывать там сопротивление. Кисо неоднократно наблюдал испанцев в бою и быстро доказал, что многому у них научился. Когда отряд Гонсало из 70 испанцев и нескольких тысяч союзных им инков под командованием Паулью двинулся в долину, он тут же угодил в окружение, а все пути отхода оказались заблокированы. Когда на следующее утро Гонсало отдал приказ наступать, выяснилось, что его люди сильно уступали в численности и не могли использовать преимущества конной атаки: силы Кисо блокировали их лагерь «бесчисленными тяжелыми шестами», сковывавшими подвижность испанцев[975]. Именно здесь Паулью показал себя отличным полководцем, сохранив контроль над своими людьми и не позволив им разбежаться. Его организаторские навыки позволили испанцам и их союзникам разрушить достаточно баррикад, чтобы освободить дорогу для всадников, появление которых привело к предсказуемому результату. Битва закончилась жестоким преследованием, в ходе которого погибло несколько сотен воинов Кисо[976]. Поскольку у того все еще оставалось немало людей, Эрнандо и Франсиско Писарро (последний только что вернулся, основав между Хаухой и Вилькасом город Уаманга, который должен был защищать дорогу из Лимы в Куско) отправляли в помощь Гонсало все новые отряды, пока через несколько недель ожесточенных боев не наступил перелом. Один за другим местные вожди региона начали выражать готовность присягнуть императору Священной Римской империи. Наконец даже Кисо, осознав неизбежность поражения, решился поступить так же. Когда победоносные войска Гонсало вступили в Куско в день праздника святого Иосифа 19 марта 1539 г., монах-доминиканец Висенте де Вальверде, тогдашний епископ города, бесхитростно описывал Паулью и Кисо как «совершенно примирившихся друг с другом и искренне дружественных нам»[977].

Непреклонный Уильяк Уму наблюдал за этими событиями со смесью отвращения и ужаса. Твердо преданный Манко, он понимал, что его собственное сопротивление теперь обречено, однако в его руках все еще оставалось Кунтисуйю, природа которого была его главным козырем. Как объяснил епископ Вальверде Карлу V, у туземцев «всегда найдутся крылья для полета злонамеренной фантазии, особенно потому, что сам рельеф подсказывает им бесчисленные уловки для достижения их целей и благодаря своей суровости служит им неприступной крепостью»[978]. Уильяк Уму был не одинок в своей решимости. Весь северный регион от Хаухи до Уануко оставался непокоренным. Эти земли не сломила даже легендарная жестокость «писарриста» (el pizarrista) Франсиско де Чавеса, который летом 1539 г. провел там карательную операцию – настолько беспощадную, что она заставила Карла V распорядиться выплатить туземцам существенную компенсацию, деньги на которую были изъяты из личных средств Чавеса: самым отвратительным из его многочисленных злодеяний был приказ убить 600 детей[979]. Манко тоже сумел ускользнуть от конкистадоров, снова отступив в Виткос, где он начал планировать строительство крепости Вилькабамба. Как и Уильяк Уму, Манко мудро пользовался рельефом Анд, соответствующим образом корректируя свою оборонительную стратегию. Когда Гонсало Писарро в апреле 1539 г. выступил в поход во главе отряда из 300 испанцев, набранных из числа «самых выдающихся капитанов», как выразился один из его родственников, он был уверен, что дни Манко сочтены[980]. Но местность оказалась непроходимой и совершенно неподходящей для лошадей. Люди Манко вернулись к хорошо зарекомендовавшей себя тактике засад на испанцев и обрушения на них с высоты огромных валунов. Более двух месяцев конкистадоры, неся большие потери, безрезультатно пытались найти и пленить Манко. Их ждало горькое разочарование[981].

Невозможность пробиться в Вилькабамбу не помешала испанцам установить контакт с потенциальными союзниками во вражеском лагере. Среди них были Уаспар и Инкилл, единокровные братья Манко и Паулью, а также полные братья жены Манко, незаурядной женщины Куры Окльо, которая, по традиции инков, приходилась Манко также и сестрой. Когда Гонсало послал Уаспара и Инкилла на переговоры к Манко, последний пришел в ярость, напомнив, что недавно издал указ, согласно которому любой, кто каким-либо образом сотрудничает с испанцами, должен быть казнен. Невзирая на отчаянные мольбы Куры Окльо, Манко обезглавил обоих мужчин, и его жена погрузилась в глубокую скорбь, отказываясь покинуть то место, где они были убиты, даже после того, как Манко и его свита бежали от приближающихся конкистадоров. В раздражении, что ему снова не удалось захватить Манко, Гонсало позволил испанцам всячески оскорблять пленную «королеву» инков. По словам сына Манко, Титу Куси, ее даже пытались изнасиловать. Когда на обратном пути экспедиция достигла Ольянтантамбо, ее уже нетерпеливо ждал Франсиско Писарро. Ему передали сообщение, скорее всего ложное, что Манко готов заключить мирный договор. Поэтому Писарро послал к Манко несколько парламентеров из числа туземцев с дарами в виде множества шелковых одеяний и английского пони. Манко отверг подарки и перебил все посольство, включая пони, после чего Писарро снова выместил свою ярость на его злополучной сестре-жене. Удалось ли ему и его секретарю Антонио Пикадо вступить с ней в половую связь, как позже утверждали некоторые источники, мы никогда не узнаем, но ее казнь оказалась настолько жестокой, что потрясла даже самых бессердечных конкистадоров. Раздев и привязав ее к столбу, Писарро приказал группе своих союзников-каньяри сначала избить ее, а затем пронзить ее руки и ноги стрелами. После смерти ее тело поместили в большую корзину и пустили вниз по реке Урубамба, где его должны были найти люди Манко. Через несколько дней тело доставили Манко, который «плакал и терзался, потому что очень любил ее», прежде чем вернуться с останками в Вилькабамбу[982].

Невыносимая жестокость, с которой была убита эта достойная правительница, заставляла предположить, что допустивший такое человек не вполне владел ситуацией. Этот поступок также не был, как выразился Антонио де Эррера, «достойным христианина полностью в своем уме»[983]. Однако он соответствовал логике до абсурда непропорциональных наказаний, которым Писарро подвергал непокорных лидеров туземцев. Когда в октябре 1539 г. Уильяк Уму наконец сдался, не в силах более укрываться от испанцев, Писарро приказал сжечь его заживо, несмотря на всеобщее убеждение, что из-за своего огромного авторитета он будет гораздо полезнее живым[984]. Писарро также сжег Кисо Юпанки, который не проявлял никаких признаков враждебности по отношению к испанцам с тех самых пор, как его почти годом ранее доставили в Куско. По словам генерального викария Куско Луиса де Моралеса, Писарро пообещал 16 военачальникам Манко выделить земельные владения в обмен на согласие выполнять его приказы, однако затем убил их всех[985]. Многие из последователей Писарро начали задаваться вопросом, достоин ли он титула маркиза, недавно пожалованного ему Карлом V.

Маловероятно, но возможно, что перегибы Писарро объяснялись той угрозой, которую все еще представлял Манко, чьи люди продолжали везде, где могли, сводить на нет усилия конкистадоров и чье влияние распространялось на огромные территории. Например, в январе 1540 г. экспедиция под руководством Педро де Вальдивии (человека, которому в конце концов удалось подчинить значительную часть современного Чили) отправилась из Куско далеко на юг. Ее целью было довести до победного конца тщетные попытки Альмагро завоевать этот регион, предпринятые им пять лет назад. Спустя год с лишним Вальдивия и его измученные люди дошли до современного Сантьяго, где выяснили, что Манко уже предупредил вождей региона, чтобы они припрятали золото, одежду и еду, а потом организовали слаженное сопротивление. Соответственно, в Сантьяго конкистадоров ждали десятки тысяч туземцев, которые атаковали их и сожгли поселение, убив много испанцев и лошадей[986]. Ближе к дому Манко казался неутомимым в преследовании и истреблении испанцев и их местных союзников. Воспользовавшись вспыхнувшими среди испанцев разногласиями, он сосредоточил свои усилия на систематическом уничтожении посевов. В результате в 1540–1541 гг. весь юг Перу поразил голод, унесший жизни около 30 000 человек. Интенсивность набегов, особенно в окрестностях Уаманги, нарастала. Ситуация стала настолько тревожной, что привлекла внимание Карла V. В 1540 г. тот направил Манко послание, в котором убеждал его признать верховенство недавно назначенного королевского ревизора Кристобаля Ваки де Кастро. В обмен на уступки Карл V приглашал Манко в Испанию, где тот мог бы провести остаток дней в покое и полном достатке[987]. Весной 1541 г. эта проблема встала перед Писарро максимально остро. «Если решение не будет найдено, – сообщал он Гарси Мануэлю де Карвахалю, своему наместнику в городе Арекипа, в письме от 7 мая, – такие мерзости будут только множиться». Однако, в отличие от Карла V, Писарро видел в качестве единственного решения насилие: ситуация не улучшится, пока Манко не отправится на тот свет[988].

Поглощенный этими заботами, Писарро, видимо, легкомысленно не обращал внимания на опасные происки врагов. Прежде всего к ним относилась группа недовольных испанских поселенцев, которые начали сближаться с альмагристами – сторонниками казненного Альмагро, верными его делу. Многие из них участвовали в злополучной экспедиции в Чили и потерпели унизительное поражение в битве при Лас-Салинасе. Те счастливцы, кому удалось вернуться в Испанию, развернули согласованную кампанию против Эрнандо Писарро, которому они не могли простить убийства своего лидера.

Прежде чем Эрнандо удалось добиться аудиенции у императора, он оказался в тюрьме, где и оставался в течение следующих двух десятилетий. Представление о тяжести выдвинутых против него обвинений можно составить по показаниям Алонсо Энрикеса де Гусмана, сражавшегося бок о бок с Эрнандо, когда Манко осаждал Куско. В своем письме Королевскому совету он утверждал, что Диего де Альмагро посвятил свою жизнь служению Карлу V и был жестоко предан Эрнандо Писарро, который, «движимый завистью, ненавистью, жадностью и своекорыстием», убедил Манко Инку поднять восстание против императора. Это привело к потере Перу вместе с королевской пятиной и всеми прочими рентами, на которые имел право император. Словно этого было недостаточно, Эрнандо также предпочел забыть о великодушии Альмагро, освободившего его из тюрьмы, и приказал самым позорным образом задушить того, бросив ему напоследок, что он «не аделантадо, а кастрированный мавр». Этот зверский поступок был равносилен государственной измене и заслуживал самых суровых «гражданских и военных кар, вплоть до смертной казни»[989].

В итоге альмагристы в Перу знали, что мнение при дворе начинает обращаться против Писарро, и были полны решимости использовать эту новую ситуацию в своих интересах. После того как Писарро лишил их политических должностей, они оказались в том же положении, что и большинство недавно прибывших. Последние могли хотя бы объяснить свою относительную бедность тем, что слишком поздно спохватились. Но это никоим образом не относилось к альмагристам, которые чувствовали горькое разочарование и искренне считали, что их лишили законных прав на плоды завоевания. Однако, пока у власти оставался Франсиско Писарро, у них почти не было надежды на перемены к лучшему. Казалось, маркиз гордился тем, что не делал для них абсолютно ничего. «Эти бедолаги, – часто можно было услышать от него, – хлебнули столько горя, а теперь опозорены, побеждены и обездолены»[990]. В нарастающем отчаянии группа из примерно 20 альмагристов, собравшихся в Лиме летом 1541 г., приняла решение убить Писарро. Они выбрали воскресенье, 26 июня, планируя застать его врасплох по дороге на церковную службу, которую он, как было известно, посещал без оружия. Однако в то утро маркиз остался дома, что стало знаком того, что заговор был каким-то образом раскрыт. Это поставило его участников в безвыходное положение: теперь им предстояло либо убить, либо быть убитыми. Как объяснил эту ситуацию лидер группы Хуан де Эррада, у них не было другого выбора, кроме как прикончить Писарро в тот же день; любое свидетельство слабости или колебаний с их стороны привело бы к тому, что они «будут болтаться в виселицах на площади»[991]. Вооружившись двумя арбалетами, аркебузой и множеством мечей и алебард, они направились к дому Писарро, двухэтажному зданию на главной площади, прямо напротив собора. Ворвавшись внутрь, они убили пажа и бросились вверх по лестнице, где столкнулись с Франсиско де Чавесом, жестоким убийцей 600 детей, обедавшим с Писарро и еще несколькими гостями, большинство из которых бежали, едва заслышав шум. Чавес решил встретить нападающих лицом к лицу, полагая, что сможет убедить их остановиться. Вместо этого он был немедленно заколот насмерть. Затем заговорщики двинулись в столовую, где обнаружили Писарро в наполовину пристегнутой кирасе, размахивающего большим мечом. С ним были два пажа, его сводный брат Франсиско Мартин де Алькантара и единственный оставшийся гость, Гомес де Луна. В ходе завязавшейся схватки альмагристы сломили сопротивление Писарро и его сторонников. Франсиско Мартин и Гомес де Луна были убиты. Окруженный, Писарро получил несколько тяжелых ранений и поскользнулся в луже собственной крови в тот момент, когда попытался перекреститься и призвать исповедника. Говорят, что смертельным стал удар керамическим кувшином по голове, который один из заговорщиков, Хуан Родригес Барраган, нанес с воплем «В аду и исповедуешься!»[992].

Глава 16

Конец эпохи

Исполненное драматизма убийство Франсиско Писарро подтвердило все подозрения, назревшие в Кастилии относительно целесообразности поддержки дальнейших завоевательных экспедиций в любой части Нового Света. К этому времени стало ясно, что какую-либо подобную экспедицию теперь будет почти невозможно оправдать и что она, скорее всего, выставит страну в дурном свете на международной арене. Озабоченность, которую кастильцы испытывали относительно непредсказуемого самоуправства конкистадоров, конечно, не была чем-то новым. Еще в 1499 г. сам Колумб был лишен титула вице-короля в наказание за предполагаемую некомпетентность при управлении Эспаньолой. Совсем недавно совершенное по приказу Писарро убийство Атауальпы поставило новые вопросы о законности и справедливости присутствия Испании в Новом Свете. Тем не менее Карл V все больше полагался на плоды таких экспедиций: добытые в их ходе богатства помогали удовлетворять бесконечные финансовые нужды императора. Каковы бы ни были сомнения испанской короны, экспедиции продолжались. Контракты с отдельными первопроходцами по-прежнему рассматривались как ценный инструмент поощрения завоеваний и заселения без необходимости нести чрезмерные расходы; при этом предоставление в них ряда политических и военных привилегий, известных как «милости» (mercedes), гарантировало, что любые новые территории останутся бесспорными владениями короны[993]. Неудивительно, что годы, предшествовавшие убийству Писарро, были отмечены всплеском подобной активности.

Эрнандо де Сото сыграл решающую роль во время восстания Манко Инки. После того как в 1534 г. Писарро назначил его губернатором Куско, Сото с образцовой самоотверженностью взял на себя заботу о повседневных мелочах управления в диапазоне от раздачи энкомьенд до наказания некоего Хуана Гарсии Гайтеро за то, что тот позволил своей лошади испражняться в один из городских ручьев[994]. Уютно устроившись в роскошном дворце Амаруканча, Сото окружил себя узким кругом приближенных. Его положение было более уязвимым, чем могло показаться, поскольку сразу после распределения золота и серебра Писарро позволил вернуться в Испанию многим из самых верных его сторонников. Из-за этого важные посты в своей администрации Сото пришлось заполнять людьми Альмагро и недавно прибывшими переселенцами. Напряженность возросла после того, как Писарро решил вместо Сото сделать губернатором Куско Альмагро, отчасти в качестве награды за роль того в завоевании Кито, а отчасти для того, чтобы стравить друг с другом двух своих потенциальных соперников в борьбе за власть. Однако эти политические интриги лишь вызвали в Куско сложный конфликт лояльностей. Затем, когда Писарро убедил Альмагро отправиться на завоевание Чили, Сото попробовал получить место его заместителя, но ничего не добился. Таким образом, когда в июле 1535 г. та экспедиция вышла в путь, Сото находился в ссоре с двумя самыми влиятельными людьми Перу. Неудивительно, что он решил последовать примеру многих своих сторонников и в самом конце 1535 г. отплыл обратно в Испанию, захватив с собой свои огромные богатства[995].

После 22 лет отсутствия в родной Андалусии конкистадор, которому на тот момент исполнилось 36, был встречен как герой. Купив в Севилье особняк, для которого требовался достойный аристократа штат прислуги (включая пажей, лакеев, конюшего, мажордома, старшего церемониймейстера и камергера)[996], Сото быстро пробился в высшие эшелоны кастильской знати, обеспечив себе брак с Исабель де Бобадилья, дамой самого благородного происхождения. Первый биограф Сото, Инка Гарсиласо де ла Вега, писал, что большинство мужчин в его обстоятельствах предпочли бы остепениться и нежиться в роскоши. Вместо этого, «подкрепляя мысли и дух памятью о подвигах, совершенных им в Перу, не довольствуясь тем, что он уже сделал и достиг, но желая совершить равные былым или лучшие подвиги, если только можно вообразить лучшие подвиги», это обладатель «свободной и благородной души», движимый «щедрой завистью» к Кортесу, Писарро и Альмагро и «великодушным рвением» повторить их деяния, не мог вынести осознания, что может уступать им «в доблести и воинском рвении» или «в благоразумии и мудрости в поддержании мира»[997]. Проще говоря, Сото так и не удалось избавиться от типичного комплекса конкистадора. Задействовав связи в кругах знати и придворных, он добился аудиенции у Карла V.

Сото удачно разыграл свои карты, и 20 апреля 1537 г. Карл V подписал капитуляцию, дозволявшую ему исследовать и покорять собственные новые территории. Выбор региона отчасти стал для Сото неожиданностью. Поскольку нынешняя Колумбия, покорение которой Сото по понятным причинам считал логичным продолжением своих приключений в Андах, уже была пожалована другим, вместо нее капитуляция дала ему право «завоевывать и заселять» те земли, которые ранее были переданы злополучному Панфило де Нарваэсу: вечно ускользающий из рук регион, еще в 1513 г. названный Хуаном Понсе де Леоном Флоридой[998].

План сулил выгоду обеим сторонам. Император и его советники хорошо знали, что за прошедшие десятилетия Флорида стала убежищем для французских и британских пиратов, которые охотились на беззащитные испанские суда, шедшие вдоль ее побережья по Гольфстриму обратно в Испанию. А Сото надеялся там как следует поживиться: мало того что он считал Флориду местом расположения легендарного города Сибола с его изобилием золота, так еще и Пьетро Мартире д'Ангьера, рассказывая о приключениях Понсе де Леона, описывал это место как рай земной, населенный женщинами, чьи тела никогда не стареют, поскольку там находится источник вечной молодости[999]. По условиям капитуляции, Сото также получал пост губернатора Кубы, которую он мог использовать в качестве базы для своих экспедиций. Кроме того, Сото стал рыцарем Сантьяго, самого почитаемого на тот момент военного ордена Кастилии[1000].

Если у Сото и оставались какие-то сомнения относительно разумности выбора, который сделал Карл V, остановившись именно на этих краях, они вскоре рассеялись, когда в Испанию прибыл его земляк-андалусец Альвар Нуньес Кабеса де Вака, только что вернувшийся из своего необычайного путешествия, которое захватило и Флориду. Приняв Кабесу де Ваку в своем севильском особняке, Сото подробно расспросил того о его приключениях. Кабеса де Вака терпеливо отвечал на вопросы Сото, но был удручающе уклончив и часто откровенно противоречил сам себе при ответе на самый важный из них: есть ли там золото? То он говорил Сото, что Флорида – жалкая пустошь, где конкистадоров ждут только утомительные лишения; то вдруг заявлял, что любой человек, который продаст свое имущество и присоединится к экспедиции Сото, «поступит мудро»[1001]. Как часто бывает, когда честолюбивые мужчины зацикливаются на некой мечте, эти противоречия были истолкованы как свидетельство того, что Кабеса де Вака что-то скрывает. Вскоре ему стали приписывать фантастическое утверждение, что Флорида – самая богатая территория Нового Света[1002]. Эта иллюзия приобрела такую популярность, что экспедиция Сото в итоге собрала участников больше, чем требовалось: многие люди, продавшие свои поместья, чтобы присоединиться к ней, были вынуждены остаться, недовольные и разочарованные. Общий бюджет всего предприятия более чем в шесть раз превышал стоимость легендарной экспедиции Педрариаса 23 годами ранее[1003].

Выйдя из Санлукар-де-Баррамеда 7 апреля 1538 г., огромный флот через четыре дня бросил якорь у Гомеры, одного из Канарских островов. Сото удалось убедить местного губернатора, двоюродного брата его жены Исабель, позволить своей дочери-подростку Леонор де Бобадилье присоединиться к экспедиции в качестве компаньонки его жены (впоследствии эта договоренность создала для Сото определенные трудности, поскольку Леонор забеременела от некоего Нуньо де Тобара, который был одним из самых доверенных офицеров Сото)[1004]. Флот снова вышел в море 28 апреля, хотя решение Сото идти прямо на запад, в сторону Кубы, вместо того чтобы держаться более быстрых течений дальше к югу, сделало переход удручающе медленным. Затем, когда в первые дни июня флот приблизился к бухте расположенного на юге острова города Сантьяго-де-Куба, люди Сото заметили испанца, скачущего вдоль берега на юркой лошади и энергично делающего знаки руками. Казалось, что он показывал взять левее, но, как только корабли начали маневр, внезапно передумал и показал брать правее. В суматохе корабль Сото «Сан-Кристобаль» наскочил на одну из множества коварных отмелей, которые на протяжении веков сулили тут гибель множеству мореплавателей. Экипажу повезло, серьезных повреждений удалось избежать. Исполняющий обязанности губернатора прислал всю помощь, которую смог собрать, чтобы благополучно доставить Сото и его спутников на сушу, после чего принес извинения за ложные указания. Он объяснил свои действия тем, что счел «Сан-Кристобаль» очередным кораблем французских корсаров, которые атаковали остров на протяжении многих недель[1005].

Удовлетворенный этим объяснением, Сото, не теряя времени, вручил свои документы городскому совету, который немедленно принял его в качестве губернатора. Приступив к новым обязанностям с характерным для себя размахом, он снова и снова устраивал длившиеся по несколько суток пышные празднества с вечерними балами и маскарадами, часто завершавшиеся корридой, которую организовывали на следующий день[1006]. Вскоре испанские чиновники на Кубе начали выражать свою озабоченность экстравагантностью Сото в жалобах императору и Совету по делам Индий. В частности, они сетовали, что пристрастие Сото к турнирам и состязаниям в верховой езде было уловкой, чтобы соблазнить наиболее авторитетных заводчиков продемонстрировать своих лучших лошадей, которых новый губернатор скупал дюжинами. Он также убеждал все более малочисленную молодежь, которой еще не удалось отправиться в Перу или Никарагуа, присоединиться к своей экспедиции[1007]. Что станется с Кубой, спрашивали чиновники, если Сото продолжит использовать ее как дойную корову для своих личных амбиций? Даже один из богатейших землевладельцев острова Васко Поркальо де Фигероа предложил Сото свое участие и своих лучших лошадей.

Той же осенью Сото в компании Васко и 150 всадников отправился из Сантьяго в уже перенесенную севернее Гавану. Послав свою жену Исабель и пехоту морем, сам он двинулся по суше, стремясь исполнить свой губернаторский долг и посетить по пути каждый город. Конечно, его намерения не были исключительно политическими: путешествие по суше позволило Сото продолжить скупать лошадей и припасы, а также тренировать своих всадников[1008].

Добравшись до Гаваны, которую в тот момент восстанавливали после нападения французских корсаров, Сото роскошно устроился вместе с женой, после чего отправил к побережью Флориды экспедицию, призванную найти подходящее место для высадки. Тем временем в первые месяцы 1539 г. он продолжал свои приготовления: помимо десятков лошадей он собрал множество поросят, которых предстояло забивать для приготовления еды по мере необходимости. Он также получил известие, что вице-король Новой Испании дон Антонио де Мендоса собирает армию для исследования обширных северных территорий своего вице-королевства. Если, как позже утверждал Гарсиласо, эта новость и встревожила Сото – поскольку план Мендосы потенциально мог создать ситуацию, аналогичную той, которая так испортила отношения между Писарро и Альмагро, – она также служила доказательством того, что он был не единственным, кто верил слухам о богатстве региона[1009]. Наконец Сото подписал доверенность на имя своей жены, составил завещание и 18 мая отправился в плавание к землям, которые он твердо считал самыми богатыми в Новом Свете.

Плавание от Кубы было необычайно долгим: прошла целая неделя, прежде чем флот Сото увидел побережье Флориды. Вскоре испанцы обнаружили широкую естественную гавань, которую Сото назвал Баия-дель-Эспириту-Санто («залив Святого Духа») – это позволяет предположить, что они оказались там в день Пятидесятницы, которая в 1539 г. выпала на 28 мая, или в один из ближайших к ней дней. Судя по расплывчатым описаниям, наиболее вероятным кандидатом на место высадки является современный залив Тампа-Бэй. То, что конкистадоры там увидели, даже близко не оправдывало их ожиданий. Местность казалась почти пустынной, единственным признаком человеческого присутствия был видневшийся вдалеке дым, который привел их к деревушке, насчитывавшей примерно полдюжины деревянных хижин. Это была их первая встреча с племенем тимукуа, и она оказалась далеко не радушной: вспыхнувшая внезапно ожесточенная стычка привела к тому, что одна из лошадей была наповал убита стрелой. Затем тимукуа бежали в окрестные леса и болота, которые оказались непроходимыми для всадников[1010].

Вид убитой стрелой лошади оказался для испанцев новым опытом: Гарсиласо описывает смятение, которое солдаты испытали из-за мгновенной смерти «животного столь свирепого и храброго». Позже они выяснили, что стрела «вошла в грудь, прошла через сердце, желудок и кишки, остановившись у самого заднего прохода»[1011]. Эти «стрелы» были «толщиной с руку и длиной в шесть или семь футов [180–210 см]» и, по свидетельству Кабесы де Ваки, очень точно били в цель с расстояния «в двести шагов»[1012]. До испанцев быстро дошло, что тимукуа были самыми опасными воинами, которых они когда-либо встречали в Новом Свете и что это было особенно важно в незнакомом ландшафте, где им было трудно маневрировать. Сото и его люди лучше, чем кто-либо, осознавали, насколько важно было выманивать врагов на открытое пространство, где скорость и сила их лошадей давали бы им преимущество.

Спустя несколько дней участники экспедиции были потрясены, услышав, как мужчина кричит во весь голос по-кастильски, умоляя испанцев пощадить его самого и его друзей-туземцев, которым он обязан своей жизнью. Этим мужчиной оказался Хуан Ортис, севильский идальго, в первый раз прибывший во Флориду еще с Панфило де Нарваэсом, а затем посланный туда с Кубы женой последнего с заданием найти ее пропавшего мужа. Там он был схвачен и порабощен местным касиком по имени Осита[1013]. С помощью добросердечной девушки-тимукуа, пленившей рыцарственное воображение Гарсиласо, ему удалось бежать в соседнюю деревню, где другой местный касик, Мокосо, принял его со всем уважением. Понимая, что он вряд ли снова встретится с испанцами, обрадованный Ортис с головой окунулся в туземный быт, научился использовать смертоносный индейский лук и даже покрыл свое тело татуировками[1014].

Сото воспринял встречу с Ортисом как знак свыше – действительно, ее можно было сравнить со встречей Кортеса с Херонимо де Агиляром на Юкатане двумя десятилетиями ранее. Благодаря Ортису Сото и его люди составили примерное представление о регионе, где доминировали независимые и постоянно конфликтовавшие друг с другом касики, правившие агломерациями обложенных данью деревень. Такая ситуация благоприятствовала проверенной испанской стратегии разжигания вражды между противниками, позволявшей в итоге подчинить их себе. В остальном, однако, слова Ортиса звучали не столь оптимистично: золота он не видел (хотя, надо признать, никогда не бывал дальше окрестных деревень). Кроме того – и это было важно – он знал, что и Мокосо, и Осита платили дань гораздо более важному касику по имени Уррипаракокси. Грезивший золотом Сото воспрянул от этой новости духом и сразу же приступил к организации встречи с Мокосо. Если верить источникам, касик был весьма сговорчив: он горько сетовал на жестокость своих соперников и предлагал испанцам заключить против них союз. Независимо от того, доверяли ли ему конкистадоры или нет, на них явно повлияли слухи – настоящие или выдуманные – о больших богатствах дальше к северу. Ничто так красноречиво не говорит о душевном состоянии Сото и его людей на тот момент, как отчет, который он направил городскому совету Гаваны. В нем упомянуты поля маиса, бобы, экзотические фрукты и признаки того, что всего в нескольких днях пути живут довольно высокоразвитые народы, у которых в избытке золота, серебра и жемчуга. «Да будет угодно Богу, – заключал Сото в строках, которые сегодня сложно читать без содрогания (это его последние дошедшие до нас слова), – чтобы это было так; ибо из всего, что говорят эти индейцы, я не верю ничему, кроме того, что вижу сам, причем вижу хорошо; хотя они и знают, и даже часто повторяют, что, если они мне солгут, это будет стоить им жизни»[1015]. Другими словами, Сото не видел другого выхода, кроме как поверить тимукуа.

К середине июля экспедиция вновь пришла в движение. Она медленно пробиралась через густые леса и болота к Луке и Окале, тщетно пытаясь найти хоть какие-нибудь богатства, кроме полей маиса. За собой конкистадоры оставляли хаос, кровь и болезни (в 1984 г. археологи раскопали в районе болот Уизлакучи братскую могилу, в которой рядом с десятками не имевших повреждений останков лежало несколько скелетов с глубокими следами ударов стальным оружием; эти люди умерли с разницей в несколько недель, что свидетельствует об эпидемии европейской болезни, к которой у туземцев не было иммунитета)[1016]. На северном берегу реки Санта-Фе, к северо-западу от современного Гейнсвилла, они захватили 17 туземцев, в том числе дочь местного касика Агуакалейкен, которую Сото решил использовать в качестве приманки, чтобы пленить ее отца. Ему это удалось, и в погоню за испанцами тут же устремились разъяренные воины, требовавшие освобождения касика и его дочери. В месте под названием Напитука Сото, оскорбленный тем, что один из касиков ударил его по лицу, приказал казнить всех пленных воинов. Их привязали к кольям, после чего группа туземных союзников по приказу Сото расстреляла пленников из своих смертоносных луков. Оттуда экспедиция двинулась в Узачиле, ведя с собой примерно 200 пленных туземцев, которые выполняли роль носильщиков и слуг[1017].

Теперь испанцы вступили на территорию племени апалачей. Те еще помнили экспедицию Нарваэса и хорошо усвоили полученные тогда уроки, стараясь изматывать испанцев внезапными атаками вдали от открытых мест. Конкистадорам было трудно избегать значительных потерь, так что продвигались они удручающе медленно. После нескольких дней отдыха в селении под названием Ивитачуко, которое апалачи подожгли в соответствии со своей тактикой выжженной земли, 6 октября испанцы достигли племенной столицы Анаики. Хотя селение было оставлено жителями, оно тем не менее смотрелось неплохо. Более 200 домов, которые испанцы с удовольствием заняли, явно могли стать отличной крепостью, так что Сото приступил к организации обороны. Выяснив, что в Ачусе, в нескольких днях пути к югу от Анаики, имеется удобная бухта, он послал одного из своих командиров обратно в Баия-дель-Эспириту-Санто с заданием отвести туда корабли, чтобы флот находился под рукой на случай чрезвычайной ситуации. Тем временем Сото старался собрать как можно больше сведений о регионе. Вид далеких гор навел его на мысль, что те края могут быть богаты золотом, и эту догадку подтвердил захваченный в плен испанцами юноша, который сказал, что прибыл с севера, из очень богатой страны Юпаха. Когда же ему задали неизбежный вопрос о золоте, юноша сообщил, что его много в месте под названием Кофитачеки[1018].

Испанцы перезимовали в Анаике и снова двинулись в путь ранней весной, 3 марта 1540 г. Экспедиция направилась на север, к реке Флинт, пересечь которую в половодье оказалось чрезвычайно трудно. 11 марта испанцы добрались до состоявшего из нескольких хижин селения Капачеки, расположенного посреди негостеприимного болота, кишащего аллигаторами, коралловыми змеями, пиявками, клещами и комарами. К большому облегчению конкистадоров, вскоре после этого они достигли сравнительно мирной и развитой местности на территории нынешнего штата Джорджия, где их к тому же хорошо приняли. Вступив 23 марта в местную столицу Тоа, они обнаружили, что это самое впечатляющее поселение с начала их маршрута, и это заставило Сото как можно скорее двинуться дальше, поскольку он был убежден, что приближается к очень богатому королевству. Он пребывал в таком нетерпении, что в тот же вечер выступил вперед с небольшим отрядом, на следующее утро достигнув окрестностей Ичиси; остальная часть экспедиции добралась туда 29 марта. Вскоре после этого поприветствовать испанцев прибыл собственной персоной касик Ичиси, который сообщил им, что на севере живет великий владыка по имени Окуте. Перед отправлением Сото установил большой крест «очень высоко в центре главной площади». Затем он объяснил касику, что он и его подданные должны почитать этот крест, ибо на нем умер Христос, «который был Богом и человеком, сотворил небо и землю и пострадал, чтобы спасти всех нас»[1019].

3 апреля, когда они подошли к реке Окони, Сото и его людей встретили послы территории под названием Альтамаха. Оттуда Сото отправился в Окуте, где на центральной площади установил еще один крест. Судя по этим событиям, можно предположить, что все туземцы были рады помочь испанцам в их продвижении к Кофитачеки. Больше того, местные жители, казалось, боялись свирепых воинов этой легендарной страны, которые, судя по всему, жили в больших городах, полных золота, – во всяком случае, испанцы упорно хотели в это верить[1020].

Поверив словам пленного юноши, которого испанцы прозвали Перико («маленький Педро»), что Кофитачеки находится всего в «четырех днях пути в сторону восходящего солнца»[1021], экспедиция двинулась дальше. Испанцы не хотели слушать других своих туземных союзников, большинство из которых настаивали, что до Кофитачеки гораздо больше чем четыре дня пути, что дорога туда лежит через нехоженый дикий край и что нигде в регионе нет ни золота, ни серебра. «Ложь индейца», как назвал ее хронист Луис Эрнандес де Биедма[1022], испанцы начали осознавать только после того, как потратили целую неделю, пытаясь пробиться через лесные чащи и болота, перемежающиеся рукавами полноводных рек[1023]. С начала пути прошло почти 10 дней, а вокруг не было никаких признаков ни города, ни сокровищ. Когда припасы иссякли, Сото взорвался, угрожая бросить Перико собакам за то, что тот осмелился его обмануть. Вскоре, однако, он взял себя в руки: какими бы недостоверными ни были советы Перико, парень говорил на двух языках – тимукуа (на котором он мог общаться с Хуаном Ортисом) и мускогском (на котором говорили жители региона, где они теперь находились), так что представлял огромную ценность. Кроме того, он, судя по всему, сдружился с достаточным числом испанцев, чтобы в немалой мере освоить кастильский язык, и достаточно проникся христианской культурой, чтобы убедить испанцев в собственной невиновности в том, что ввел их в заблуждение. Во всем, театрально заявил он, повинен дьявол! По свидетельству хрониста, известного как дворянин из Элваса, Перико даже пускал пену изо рта и бился в конвульсиях, убеждая всех, что одержим. Проведя над ним обряд экзорцизма, монахи экспедиции решили тут же окрестить его, чтобы защитить от бесов[1024].

Лишь в конце апреля отчаявшиеся испанцы получили хоть какие-то основания для оптимизма. Они достигли селения под названием Химахи, где имелась кукурузная мука, шелковица и другие фрукты, некоторые из которых, по словам Родриго Ранхеля, секретаря Сото, «напоминали восхитительную и очень ароматную клубнику», а также изобилие роз, похожих на кастильские, но «более нежных и утонченных»[1025]. Наконец 1 мая Сото встретил – или поверил, что встретил, – саму легендарную королеву Кофитачеки. Она любезно приняла его, предложив приютить и накормить всю экспедицию. Несмотря на романтическое описание этого эпизода у Гарсиласо – он сравнил королеву с Клеопатрой, встретившей Марка Антония на реке Кидн в Киликии[1026], – реальный опыт оставлял желать лучшего. Несмотря на некоторые признаки утонченности нравов – королеву несли в паланкине; она поприветствовала Сото длинной ниткой жемчуга, которую деликатно повесила ему на шею; люди были одеты в «прекрасные шкуры», «хорошо сложены и стройны, а также более воспитанны и цивилизованы, чем все другие во всей этой стране»; здания были крупнее[1027], – никаких следов золота заметно не было. Хотя королева уверяла Сото, что через несколько дней добудет ему драгоценные металлы, ее золото оказалось всего лишь медью, а серебряные предметы, которые были «очень легкими», на самом деле представляли собой толстые пластины слюды, которые «рассыпались, как ком сухой земли»[1028].

Сото всегда сохранял оптимизм, поэтому, едва до него дошли слухи о «великом государе», который правил страной под названием Чиаха примерно в 12 днях пути, он еще раз отдал приказ выступать. Не все были довольны такой характерной для него импульсивностью в принятии решений. Несмотря на очевидное несоответствие ожиданиям, Кофитачеки представлял собой богатую местность, расположенную неподалеку от той части атлантического побережья, где Гольфстрим подхватывал корабли на обратном пути в Испанию. «Все суда из Новой Испании, а также из Перу, Санта-Марты и Тьерра-Фирме, – писал дворянин из Элваса, – воспользуются случаем, чтобы сделать тут остановку». Кроме того, в этих водах было много жемчуга. Неужели, думали конкистадоры, Сото лишился рассудка?[1029]

Как бы то ни было, 13 мая экспедиция снова двинулась в путь. Когда Сото услышал, что королева отказывается предоставить ему носильщиков, он принял суровое решение – возможно, имея перед глазами примеры Кортеса и Писарро, бросивших в тюрьму Монтесуму и Атауальпу соответственно, – поместить ее под усиленную охрану и сообщить ей, что она отправится с ними[1030]. Быстро продвигаясь вперед, 18 мая они достигли места под названием Гуакили. После этого они вошли в гористый край с известняковыми утесами, водопадами и удивительным разнообразием растительности[1031]. К концу мая они приблизились к реке Брод-ривер, которая служила границей владений королевы. Будучи женщиной мудрой, тут она запланировала свой побег – и он ей удался. 5 июня, переправившись через реку, экспедиция прибыла в Чиаху, которая, по словам Ранхеля, находилась «на острове посреди той же реки»[1032]. Увы, золота не было и там. За очевидным исключением самого Сото, никто, казалось, не расстроился: это было благословленное место с изобилием хорошей еды, которую испанцам щедро предоставляли приветливые местные жители. Даже исхудавшие лошади нагуляли жирок «на богатствах этой земли»[1033].

Отдохнув в течение четырех недель, пополнив запасы и посвежев, 28 июня экспедиция была готова снова отправиться в путь. План состоял в том, чтобы двигаться на юг, к побережью, куда, наверное, уже прибыл флот Сото, и, возможно, даже с подкреплениями с Кубы на борту. Заручившись надежной базой на берегу Мексиканского залива, Сото мог прагматично планировать дальнейшие экспедиции вглубь материка и организовывать строительство жизнеспособных поселений. Поэтому конкистадоры направились к селению под названием Косте, касик которого, возмущенный тем, что испанцы начали грабежи неподалеку от его дворца, схватил и приказал избить нескольких мародеров. Осознавая опасность, в которой они оказались (привыкнув к мирному характеру местности, испанцы вошли в селение не в боевом порядке), Сото сделал вид, что гневается на своих людей за то, что они осмелились обижать туземцев, и даже сам избил некоторых из них, заверив касика в своей дружбе и добрых намерениях. Уловка сработала, и касик предложил проводить испанцев до их лагеря. Как только Сото удостоверился, что он и его люди находятся вне досягаемости смертоносных индейских луков, он схватил касика вместе с «десятью или двенадцатью его вельможами», заковал их в цепи и сообщил, что «сожжет их всех, потому что они подняли руку на христиан»[1034]. Возможно, Сото хотел только напугать пленников, поскольку о самой расправе нам ничего не известно.

Торопясь добраться до Мексиканского залива, испанцы быстро двинулись через землю под названием Куса, в столицу которой они вошли 16 июля. Касик этой обширной территории на реке Миссисипи приветствовал их, прибыв на внушительном паланкине, который, по словам Ранхеля, несли «шестьдесят или семьдесят его главных индейцев»[1035]. Как обычно, Сото взял правителя под стражу, чтобы обеспечить экспедиции достаточное количество еды и слуг. Само место, очевидно, оказалось очень приятным, так как испанцы пробыли там больше месяца. 20 августа они покинули его вместе с пленным касиком, продолжив движение на юг в сторону Итабы, которую Ранхель описал как «большой город у хорошей реки». Там они дождались конца сезона дождей[1036] и 31 августа подошли к крепости под названием Улибахали, откуда двинулись дальше на юг через хребты и долины, 16 сентября достигнув первых селений крупной территории под названием Талиси. Два дня спустя они вошли в ее столицу, где их встретили послы Таскалусы, могущественного вождя известного своей свирепостью племени атахачи[1037].

Владения атахачи имели все атрибуты военного союза в стадии экспансии. По словам Гарсиласо, касик Талиси вот-вот должен был отколоться от Кусы и перекинуться на сторону своих соседей-атахачи. Если это действительно так, то он, вероятно, передал ценные сведения об испанцах своему новому покровителю, у которого, в свою очередь, было достаточно времени, чтобы подготовиться к их приходу. Столица этого племени также называлась Атахачи, и экспедиция Сото прибыла туда 10 октября. Сведения о встрече с Таскалусой в равной степени противоречивы и полны домыслов. По общему мнению, Таскалуса был крупным мужчиной, хотя вполне вероятно, что по причинам, которые станут ясны чуть позже, хронисты стремились преувеличить эту его особенность. Однако даже довольно умеренный в своих оценках Луис Эрнандес де Биедма называл его «гигантом»[1038]. Гарсиласо утверждал, что, поскольку ни одна из имевшихся в их распоряжении верховых лошадей не могла справиться с весом касика, испанцы пригнали ему огромную вьючную лошадь; но даже когда Таскалуса взобрался на столь крупное животное, его ноги все равно почти касались земли[1039].

Несмотря на свои устрашающие размеры, Таскалуса изо всех сил старался показать испанцам, что атахачи были еще одним из череды дружественных и готовых к сотрудничеству племен. Но как бы учтиво он себя ни вел, Таскалуса также производил впечатление надменного и властного человека[1040]. Его любезность тоже имела свои пределы: когда Сото, как обычно, потребовал еды, слуг и женщин, Таскалуса ответил, что «не привык никому прислуживать»[1041]. Тем не менее он позволил взять себя в заложники, предоставил в распоряжение экспедиции четыре сотни своих людей и заверил Сото, что еда и женщины – последние, по словам Ранхеля, будут включать «тех, кого они больше всего возжелают» – в гораздо большем изобилии доступны в соседнем селении под названием Маувила[1042]. На следующий день испанцы отправились в путь в прекрасном настроении, причем непроницаемый Таскалуса, все еще остававшийся под стражей, ехал верхом на самой большой вьючной лошади экспедиции. Как выяснилось позже, ему удалось одурачить Сото.

Неделю спустя, утром 18 октября, испанцы вошли в Маувилу, где встретили радостный прием, в ходе которого «многие индейцы играли на музыкальных инструментах и пели»[1043]. Отвлеченные и соблазненные красотой и грацией группы танцующих девушек, испанцы не заметили, как Таскалуса ускользнул в хижину, где его союзники планировали нападение. Оттуда он отдал приказ убить всех испанцев. Только сейчас Сото и его люди поняли, что все дома в Маувиле были буквально набиты воинами-атахачи, которые высыпали на улицы, размахивая луками, булавами и дубинами. Их были тысячи, и они застали спешившихся испанцев врасплох[1044]. Многих из конкистадоров пронзили стрелы или свалили удары дубин. В этом хаосе Родриго Ранхелю удалось пробиться через площадь к своей лошади и поднять ее на дыбы перед воинами – тем самым он вынудил их остановиться на достаточно долгое время, чтобы Сото успел сделать то же самое. Вскочив на лошадь, Сото оказался в своей стихии. Он расчистил путь к воротам, позволив тем немногим испанцам, которые пережили нападение, спастись и поднять тревогу среди остальных участников экспедиции, ожидавших на берегу реки Алабамы. Однако бо́льшую часть этого отряда составляли вспомогательные силы из числа туземцев, включая 400 слуг, которых Таскалуса дал испанцам неделей ранее. Поняв, что происходит, они тут же бросили испанцев, заодно убедив немало тимукуа и апалачей сделать то же самое. Хуже того, они прихватили с собой всю испанскую поклажу, одежду и провизию.

Тем временем Сото занялся организацией блокады селения. Кастильские пехотинцы вели длительные и кровопролитные контратаки, которые продолжались до заката, и нескольким испанцам в конце концов удалось преодолеть стену и поджечь часть домов. В пламени, быстро охватившем крытые тростником крыши, погибли сотни туземцев, а остальные оказались вытесненными на открытое пространство, где им пришлось иметь дело с испанскими лошадьми, мечами и копьями. К ночи Сото и его люди окончательно одержали верх, но это была печальная и очень дорого обошедшаяся победа[1045].

Потери среди подданных Таскалусы были чудовищными. Практически все туземные воины были убиты или тяжело ранены. Сын Таскалусы был «найден пронзенным копьем». Что же касается его самого, «никто больше ничего не слышал о касике – ни о мертвом, ни о живом»[1046]. Но Сото также потерял десятки мужчин, среди которых были его племянник Диего де Сото и знатный муж его племянницы, чрезвычайно ценимый в отряде дон Карлос Энрикес. Половина бойцов получили ранения. Еще гораздо больше людей и лошадей умерли в последующие недели; практически вся одежда и поклажа экспедиции, включая жемчуг из Кофитачеки, сгорели дотла[1047]. Приближалась зима, и Сото больше не спешил к кораблям на побережье. Опасаясь, что корабли создадут для его сокращающейся армии слишком большой соблазн вернуться домой, он решил, что, как только его люди наберутся сил, экспедиция снова повернет вглубь континента, тем самым исключив любую возможность дезертирства[1048]. Насколько бы впечатляюще ни выглядела его непоколебимая решимость, она также указывала на тревожную зацикленность на несбыточной мечте.

В середине ноября усталые и потрепанные люди Сото снова двинулись на северо-запад. Было холодно, а вскоре пошел снег. Экспедиция представляла собой жалкое зрелище: дон Антонио Осорио, брат маркиза Асторги и один из многих богатых аристократов, которых Сото соблазнил своими «сладкими речами», теперь был вынужден носить несколько туземных одеял, разорванных по бокам, и шел «босой, с непокрытой головой», неся в руках шпагу без ножен[1049]. Голодные и измученные испанцы достигли селения Таликпакана в земле под названием Апафалайя. Не найдя там пропитания, они двинулись к Мозуликсе; ее обитатели отступили со всей доступной провизией за реку (вероятно, реку Блэк-Уорриор), поставив изможденных испанцев перед необходимостью форсировать ее. Показав настоящие чудеса выносливости, которые Гарсиласо даже вряд ли пришлось приукрашивать, испанцы за четыре дня построили судно и осуществили успешную переправу. Оказавшись на другом берегу, они утолили голод благодаря горам зерна, фруктов и овощей, дополнившим их таявшее стадо свиней[1050]. Совершив еще одну непростую переправу через реку (вероятно, Томбигби), 18 декабря они прибыли в Чикасу, «небольшой город из двадцати домов», где и остановились, чтобы переждать суровую зиму[1051].

Как всегда, Сото не терпелось продолжить путешествие, но снег не сходил до начала марта. Когда конкистадоры собрались выступать, они оказались в окружении воинов чикаса, которые подожгли хижины и вытеснили не успевших взяться за оружие испанцев на открытое пространство. Селение сгорело дотла, а вместе с ним в пламени сгинули 57 лошадей, 11 испанцев и 400 свиней. Дальше произошло то, что Эрнандес де Биедма назвал «великой загадкой Бога»: воины, которые могли перебить всех испанцев до единого, вместо этого отступили и не предпринимали новых нападений в течение недели с лишним. Когда они вернулись, испанские всадники отогнали их на плоскую равнину, где в ходе жестокой бойни дали выход своей ярости[1052].

Несмотря на такое спасение, казавшееся даром Провидения, несущая потери экспедиция была теперь деморализована сильнее, чем когда-либо. Сото и его люди двинулись на северо-запад по безрадостной местности, где было влажно днем и холодно ночью. Перебираясь через топкие болота, они наткнулись на небольшое поселение под названием Кизкиз, которое удалось захватить в ходе внезапной атаки[1053]. Достигнув еще через несколько километров реки Миссисипи, испанцы увидели сотни «больших и хорошо построенных» лодок, которые напомнили им «величественный флот галер»: зрелище было устрашающим, поскольку на этих судах находились тысячи воинов. Вечный оптимист Сото предсказуемо увидел в этом хороший знак: наличие флота, несомненно, указывало на то, что столь желанное золото тоже было недалеко. Соответственно, в течение следующего месяца испанцы строили лодки, чтобы перевезти то, что осталось от экспедиции, через могучую реку[1054].

Они переправились в ночь на 17 июня 1541 г.: Сото использовал темноту, чтобы избежать нападения противника. Это была быстрая и поразительно искусная операция: не погиб ни один человек, ни одна лошадь и ни одна свинья. Вскоре после этого они вышли к плодородному густонаселенному району, где располагалось большое селение Каски, касик которого всячески демонстрировал, что хочет подружиться с испанцами. Быстро стало очевидно, что ему нужна помощь в борьбе против конкурирующего селения Пакача, в котором, как сказали Сото индейцы, имелось много золота. Достигнув Пакачи 29 июня, испанцы обнаружили, что тамошние жители предвидели нападение и оставили свои дома. Никакого золота там, конечно, не нашлось, но испанцы были рады возможности набрать вдоволь одеял и звериных шкур, из которых они шили столь необходимые им рубахи, штаны и обувь. Они пробыли в Пакаче почти месяц, используя ее как базу для обследования окрестностей. Интересно, что Сото полагал, что находится очень близко к Южному морю – Тихому океану. Хотя он и ошибался, ход его рассуждений был верным: Пакача стоит примерно на меридиане побережья Тихого океана в Никарагуа[1055].

В конце июля экспедиция снова отправилась в путь, на этот раз взяв курс на юг. 5 августа они достигли селения Кигуате, где пробыли три недели. Не найдя там ни слуг, ни проводников, 26 августа они двинулись на северо-запад, возможно, в надежде выйти к Тихому океану. Вместо этого они столкнулись с чередой болотистых переправ и болот, которая поставила их на грань отчаяния. 4 сентября они добрались до Колигуа, застав его жителей врасплох и захватив столько одежды, еды и соли, сколько смогли найти. Несколько дней спустя, достигнув Кальписты, они решили свернуть к югу, подальше от болот, в более благоприятные для здоровья лиственные леса Озарка. К середине сентября они подошли к долине реки Арканзас, где наткнулись на обработанные поля и несколько небольших деревень, относящихся к региону под названием Кайяс. 15 сентября они остановились в деревне Танико. Окруженная с севера и юга горами и холмами, она была идеальным местом для отдыха и восстановления сил. Даже лошади там «разжирели и благоденствовали»[1056]. От дружелюбно настроенных туземцев Сото узнал о богатой провинции под названием Тула и отправился на разведку на северо-запад. Вскоре он столкнулся с яростным сопротивлением; 10 лошадей и 8 испанцев были ранены. По словам Ранхеля, оружие, которое использовали нападавшие, представляло собой «похожие на копья длинные шесты с закаленными в огне концами», которые они обычно использовали для убийства буйволов. Это были самые свирепые туземцы, с которыми сталкивались испанцы, и самые странные. Охотники-собиратели, а не земледельцы, они говорили на необычном языке, которого не понимал ни один из проводников конкистадоров, а их владения представляли собой бескрайние засушливые равнины, почти лишенные растительности. Никаких признаков Южного моря заметно не было[1057].

Даже не зная о том, что Франсиско Васкес де Коронадо уже возвращался в Мехико, чтобы сообщить своему вице-королю, что в этом регионе нет ни золота, ни еще чего-то интересного, Сото решил, что дальнейшие поиски в западном направлении бессмысленны. К северу лежали непроходимые болота, на востоке Сото уже был, поэтому движение на юг, к заливу, было единственным разумным вариантом. Но в 1541 г. зима наступила рано и оказалась еще суровее предыдущей. Одной из ее первых трагических жертв стал незаменимый Хуан Ортис, заболевший и умерший в селении под названием Отиамке. При появлении первых признаков весны пребывавшая в подавленном состоянии экспедиция возобновила движение на юг. В середине апреля Сото остановился в селении Гуачоя; там он заболел и слег; источники заставляют предположить, что он находился в глубокой депрессии. Он даже назначил своим преемником Луиса де Москосо, что было явным признаком того, что он знал, что умирает, и попросил своих людей простить ему любые обиды, которые он мог им нанести[1058]. Затем у него началась сильная лихорадка. Через пять дней, 21 мая 1542 г., этот «великодушный и непобедимый рыцарь» отдал Богу душу в возрасте 42 лет. Он умер «христианином-католиком», предварительно «испросив милости Пресвятой Троицы, полагаясь на помощь крови Господа нашего Иисуса Христа и заступничество Богородицы со всем небесным сонмом – в вере Римской церкви»[1059].

В свои последние дни и, возможно, во время бесплодных поисков золота Сото мог задаваться вопросом, что случилось бы, если бы он раньше покинул Перу и добился королевской капитуляции, позволявшей ему исследовать территорию современной Колумбии. Поселения колонистов в тех местах были сосредоточены в основном вдоль побережья, вокруг портовых городов Санта-Марта и Картахена, но испанцы давно проявляли интерес к изучению внутренних районов, особенно если там имелась какая-то связь с легендарными сокровищами Перу. Еще в 1528 г. тогдашний губернатор Санта-Марты Родриго Альварес Паломино набрал отряд из 300 пехотинцев и 50 всадников, которым было поручено выяснить происхождение некоторых занятных вещиц, которые он видел на направлявшемся в Севилью судне, ненадолго пришвартовавшемся в Санта-Марте. Среди этих предметов, которые предполагали весьма высокий уровень мастерства, имелись и какие-то «странные овцы», которые, разумеется, были ламами[1060]. Это было то самое судно, которое Писарро отправил в Испанию после того, как в 1527 г. вместе с Бартоломе Руисом де Эстрадой обследовал тихоокеанское побережье Андского региона[1061].

Однако Альварес Паломино неожиданно скончался, прежде чем этот отряд отправился в путь, а последующие начинания приводили только к бессмысленным конфликтам со все более враждебными местными племенами. Когда в 1533 г. начали распространяться новости об успехах Писарро в Перу, поселенцы все чаще стали покидать город и поспешно перебираться туда, в результате чего бо́льшая часть усилий по исследованию Колумбии прекратилась. Как и остальные поселения Карибского бассейна, Санта-Марта оказалась под угрозой полного запустения. Спасение пришло с совершенно неожиданной стороны. Шестидесятилетний губернатор Канарских островов Педро Фернандес де Луго, явно хорошо осведомленный о кризисе благодаря рассказам возвращавшихся на родину испанцев, решил отправить своего сына Алонсо в Кастилию. В его задачу входило убедить Совет по делам Индий в необходимости срочно решить вопрос с тревожной депопуляцией Санта-Марты, поощряя дальнейшие исследования внутренних районов. Первоначально настроенный скептически Совет в конце концов предоставил соответствующую капитуляцию: подписанный 22 января 1535 г. документ жаловал Фернандесу де Луго щедрые концессии, в том числе управление любыми новообнаруженными землями между Санта-Мартой и Тихим океаном (до сих пор называемым Южным морем). В обмен Фернандес де Луго должен был собрать отряд из 1700 человек, построить в Санта-Марте три укрепления, необходимые для ее обороны, и снарядить шесть бригантин для исследования верховий реки Магдалены[1062].

Это огромное войско наконец прибыло в Санта-Марту 2 января 1536 г.[1063] Вице-губернатор региона Гонсало Хименес де Кесада, заместитель Фернандеса де Луго, был назначен на эту должность еще до того, как флот отплыл с Тенерифе, поэтому вполне вероятно, что эти двое хорошо знали друг друга или что Фернандес де Луго получил блестящие рекомендации относительно человека, которому он затем поручил руководить экспедицией вглубь материка[1064]. Обосновавшись в Санта-Марте, Фернандес де Луго не терял времени даром: в апреле следующего года Хименес де Кесада (или просто Хименес, как его называет большинство источников) уже шел на юг вдоль Магдалены. Инструкции, данные ему Фернандесом де Луго, были весьма показательными. Не упоминая вовсе о Перу и Южном море – мечте всех амбициозных первопроходцев, – они напирали на важность справедливого обращения с туземцами и на то, как следует учитывать и распределять любое найденное золото или иную добычу. Вместо налаживания связей с Перу участников экспедиции явно манили перспективы приобретения новых земель и собственных богатств[1065].

Хименес покинул Санта-Марту 5 апреля 1536 г. во главе разделенного на восемь рот отряда численностью около 500 человек, включая 100 всадников, и двинулся к стоящему на Магдалене небольшому поселению Сампойон. Там испанцы намеревались встретиться с пятью бригантинами, на борту каждой из которых находилось около 40 человек и которые должны были отчалить из Санта-Марты через две недели, в пасхальное воскресенье. Едва бригантины подошли к устью Магдалены, все планы пошли прахом: на них обрушился сильный шторм, потопивший два судна и повредивший другие настолько, что отремонтировать их было невозможно. Фернандес де Луго немедленно снарядил еще пять бригантин, которые к концу июля догнали отряд Хименеса в Сампойоне. Продолжив свое путешествие вверх по реке, Хименес вскоре понял, почему предыдущие экспедиции были столь неудачными: постоянные проливные дожди приводили к наводнениям и образовывали коварные течения, а бескрайние топи и густые джунгли замедляли продвижение. Лишь в октябре они добрались до близлежащего селения Ла-Тора (ныне Барранкабермеха), где решили перезимовать, «потому что река бушевала с такой яростью, что они не могли идти дальше»[1066].

Их положение было безрадостным. Около сотни человек умерли по дороге в Сампойон, другие не дошли до Ла-Торы. Те, кто был сильнее, выживали, поедая ящериц и змей. Низкий моральный дух испанцев ясен из длинного письма, которое два капитана экспедиции направили Карлу V. Они объясняли, что к тому времени, когда экспедиция достигла Ла-Торы, «как от голода, так и от того, что бо́льшая часть прибывших из Испании были новички, бо́льшая часть их погибла»{31}. Эпизодические разведывательные миссии, которые Хименес отправлял из Ла-Торы, не приносили радостных новостей: наводнение все никак не прекращалось, и местность была совершенно непроходимой. Разведчики возвращались, говоря лишь «о плохом состоянии края и [о том,] что потому невозможно было идти ни по реке, ни сушей, по причине затопления рекой всей земли, так что невозможно было пройти»[1067]. Из-за сокращения запасов провизии и роста смертности ситуация стала невыносимой; это усугублялось нападениями туземных воинов, которые «убивали много людей»[1068].

Члены экспедиции согласились предпринять последнюю попытку разведать дальнейший маршрут, единогласно придя к мнению, что в случае неудачи экспедиция должна будет признать поражение и вернуться в Санта-Марту. Небольшой отряд из 20 человек под предводительством капитана Хуана де Сан-Мартина отправился на двух каноэ в поисках дороги в горы. Хотя они ничего не нашли, на обратном пути в Ла-Тору один из членов отряда, Бартоломе Камачо, который позже утверждал, что почувствовал «сильное желание услужить Его Величеству», переплыл реку и обнаружил на дальнем ее берегу несколько складов с крупными кусками каменной соли, сильно отличавшейся от мелкозернистой соли, производимой на побережье, и тканями из высококачественного хлопка[1069]. По рассказам местных жителей, все это доставлялось из «большой и очень богатой страны, которой правил чрезвычайно могущественный государь, чье превосходство и силу признают повсюду»[1070].

Этой информации оказалось достаточно, чтобы убедить Хименеса решиться на еще одно усилие и подняться на восточное нагорье. Добравшись до подножия Опонских гор, он заболел и потому отправил вперед своих капитанов Хуана де Сеспедеса и Антонио де Лебриху. Им потребовалось три недели, чтобы пройти «трудный горный отрезок пути», но потом они наконец «увидели признак очень хорошей земли и хороших поселений» и поспешили обратно, чтобы сообщить об этом Хименесу, который был вне себя от радости[1071]. Немедленно вернувшись в Ла-Тору, Хименес набрал самых сильных и здоровых людей и 28 декабря 1536 г. снова отправился в путь[1072]. Его экспедиция теперь насчитывала лишь 200 человек из первоначальных 800. Вполне вероятно, что еще в Ла-Торе он получил известие, что 15 октября скончался Фернандес де Луго. Нет никаких записей о том, как он отреагировал на эту новость, но его растущая уверенность и решимость позволяют предположить, что теперь он видел себя полноправным руководителем всего предприятия, не обязанным отчитываться перед кем-либо, кроме короля.

В ходе изнурительного путешествия через Опонские горы и «обширные необитаемые земли» Хименес и его люди страдали от «такого голода, что были вынуждены съесть кожаный щит, а также несколько облезлых хромых собак». В пути погибли еще 20 испанцев, множество других болели. В конце концов в начале марта 1537 г. 180 утомленных первопроходцев увидели долину Грита, где обитало племя муисков. В течение следующих двух недель испанцы шли через «множество поселений… с большим количеством съестного», включая маис, а также мясо «оленей… и других животных, наподобие кроликов, называющихся корис [морских свинок]», направляясь к городу, который они заметили еще с гор. Тем временем муиски держались в стороне и наблюдали. Когда испанцы подошли к городу, «не оставив никого в арьергарде, кроме капитана Кардосо, четырех или пяти всадников и многих больных и раненых на лошадях», муиски увидели свой шанс и «напали и убили многих христиан в арьергарде, о чем нам известно, потому что капитан Кардосо позже был спасен теми, кто находился впереди». Двигаясь дальше с осторожностью, испанцы начали замечать изменения в местной архитектуре: хотя дома были сделаны из соломы, это были одни из лучших строений, которые они «только видели в Индиях», «хорошо огороженные, со стенами из искусно обработанных стеблей тростника». В каждом доме «было десять или двенадцать дверей с изгибающимися и поворачивающимися стенками для защиты каждого входа». «Две стены окружали весь город, а между ними была большая площадь. А между внутренней стеной и домами была еще одна красивая площадь». Они вошли во владения «самого главного правителя, в ней [этой земле] имевшегося», которого туземцы называли Богота.

По словам местных жителей, Богота «подчинил и держал в тирании большую часть этого края» и, по-видимому, был чрезвычайно богат. Услышав это, испанцы почувствовали себя увереннее, поскольку решили, что муиски сочтут их освободителями от гнета Боготы так же, как тласкальтеки приветствовали Кортеса в качестве освободителя от Монтесумы. Где-то в апреле 1537 г. капитан Кардосо возглавил небольшую экспедицию, включавшую «четырех всадников и до двадцати пяти пехотинцев; послать больше было невозможно, потому что слишком многие испанцы заболели или были чересчур истощены». Они вернулись с триумфом в сопровождении примерно 300 женщин и детей, которые предложили служить конкистадорам, тем самым «выручив многих испанцев, которые не имели никакой помощи и едва могли позволить себе одежду». От этих людей испанцы также узнали, что могучий Богота находился всего в 15 км от них, в городе, также называемом Богота. Однако, добравшись туда в конце апреля, испанцы обнаружили, что великий вождь «восстал со многими знатными людьми и со всем своим золотом ушел в непроходимые горы, где ему не могут нанести никакого вреда, без больших трудов со стороны испанцев». После того как несколько отрядов безрезультатно старались его отыскать, испанцы сосредоточили свое внимание на изумрудных рудниках, которые, согласно слухам, находились неподалеку, не подозревая, что готовность муисков отвести их к рудникам, вероятно, была уловкой, чтобы препроводить их в земли главного врага Боготы, которого муиски называли Тунха. Подтвердить переданную муисками информацию о месторождениях этих драгоценных камней Хименес послал капитана Педро де Валенсуэлу. К концу мая, после шестидневного путешествия, Валенсуэла и его спутники достигли «очень высокой, лишенной растительности сьерры», расположенной примерно в 80 км от долины, которую они называли Ла-Тромпета («долина Трубы»), где «увидели, как индейцы их [изумруды] извлекали из недр земли», описав это как «необычное явление». Были действия муисков уловкой или нет, изумруды определенно существовали. Месторождения были расположены там, где «в земле попадаются жилы липкой глины, которая дает небесно-голубой цвет. Внутри этих жил и растут изумруды. Все они зарождаются настолько идеально восьмигранными, что ни один гранильщик не смог бы огранить их лучше». Некоторые изумруды находили там по отдельности, но другие залегали «гроздьями, выпирающими, как мелкий виноград, из сланцевой породы». Кроме того, с этой возвышенности открывались невероятные виды. Рудники располагались так высоко, что «раскинувшиеся внизу плоские равнины казались морем». Эти «обширные равнины», Льянос, были «чудом, да таким, каковое нигде не объявлялось»[1073].

Мы едва ли можем переоценить то волнение, которое испытал Хименес, услышав эти новости. Он сразу же решил перенести свой лагерь ближе к рудникам, до которых испанцы дошли в августе 1537 г., а затем послал Хуана де Сан-Мартина исследовать призрачные и манящие Льянос, но «выход к ним был таким сложным, что ниоткуда нельзя было туда выйти – как из-за того, что земля очень неприветливая, так и из-за многочисленных очень крупных рек, к ним ведущих»[1074]. Однако ни у кого уже не оставалось сомнений, что все их жертвы и труды не были напрасными. Как, не стесняясь гипербол, писал один из участников похода, «открытие этого Нового королевства следует считать величайшим событием, которое произошло во всех Индиях; мы не знаем ни одного другого христианского правителя или неверного, который обладал бы тем, что было открыто в этом Новом королевстве… И нигде в мире мы не знаем других рудников, равных этим рудникам»[1075]. Следуя примеру своих предшественников в Мексике и Перу, они арестовали Тунху и конфисковали его сокровища, а затем отправились грабить еще двух соседних касиков, Дуйтаму и Согамосо. Когда они вернулись в Тунху, всю добычу описали: она составила 191 294 песо чистого золота, 37 288 песо золота более низкой пробы и 1815 изумрудов[1076]. Хотя это была лишь малость по сравнению с тем, что удалось собрать в Перу, конкистадоры оценили «величие и богатство края» и вскоре уже возвращались в Боготу, полагая, что она должна быть еще богаче, учитывая ее общепризнанный статус важнейшего центра. Однако, узнав об их недавних деяниях, сам Богота вышел из укрытия и приготовился противостоять грабителям. Последовали кровопролитные стычки, и через короткое время он погиб при загадочных обстоятельствах. Согласно одной версии, он был убит по ошибке, так как скрывал свою личность и не был узнан; другие свидетельства указывают на явную причастность нескольких испанцев, которые прекрасно знали, что делали[1077].

Вскоре конкистадоры узнали, что преемником Боготы станет его племянник Сагипа[1078], который якобы скрылся в горах, чтобы сберечь сокровища своего дяди. Зная, что в этом регионе было много касиков, подчинявшихся Боготе, Хименес распространил информацию, что всем им лучше добровольно заключить союз с испанцами. Если они этого не сделают, против них будет вестись война не на жизнь, а на смерть. Вскоре появился и сам Сагипа. Утверждая, что пришел с миром, он попросил испанцев о помощи против своих смертельных врагов из племени панче, живших примерно в 50 км к западу от Боготы. Анонимное сочинение под названием «Реляция о провинции Санта-Марта» (Relación de Santa Marta) описывает их как «жестокий народ, который ест человеческое мясо». Хименес согласился и выступил вместе с Сагипой в поход против панче, которые потерпели полное поражение в битве при Токареме 20 августа 1538 г. С триумфом вернувшись назад, Хименес указал Сагипе (судя по всему, опираясь на очевидную для себя логику), что, поскольку Богота погиб как противник короны, все его сокровища теперь принадлежат Карлу V. Он добавил, что «не просит Сагипу отказываться от какого-либо своего имущества; вместо этого христиане хотят только то, что принадлежало Боготе»[1079]. На это Сагипа ответил, что, к сожалению, Богота перед смертью разделил в завещании свои сокровища среди множества наследников по всему региону. Однако, заметив несоответствия в рассказе Сагипы, Хименес приказал заковать его в цепи, а затем заявил, что отправляется в Санта-Марту, оставляя за старшего на время своего отсутствия своего брата Эрнана[1080].

Нет никаких признаков, что Хименес в это время в самом деле покидал регион; но он, судя по всему, по какой-то причине стремился произвести такое впечатление. Некоторые источники утверждают, что он отдал приказ истязать Сагипу, туго спеленав его тело, держа его ноги в огне и обливая грудь кипящим животным жиром, что привело к медленной и мучительной смерти касика. Если это действительно так, это было таким скандальным решением, что по прибытии Хименеса в Испанию оно вышло бы ему боком, поскольку его бы судили, приговорили к штрафу, лишили звания капитана и запретили возвращаться в Новый Свет[1081]. Сам он всегда заявлял о своей невиновности, утверждая, что к моменту смерти касика уже возвращался в Испанию с намерением законно провозгласить новые территории владением короны. Он назвал их Новым королевством Гранада из-за сходства с Андалусией: «Оба королевства расположены среди холмов и гор, оба имеют климат скорее холодный, нежели жаркий, и мало отличаются по размеру»[1082]. Кроме того, «это край чрезвычайно здоровый, потому что после того, как мы оказались в нем, что может составлять больше двух лет, у нас от болезни не погиб ни один человек». Местная природа тоже могла похвастаться большим разнообразием фруктов; маис там собирали каждые 8 месяцев; оленей и другой мясной дичи водилось в изобилии; в реках было много рыбы; росло и поголовье свиней, завезенных экспедицией Хименеса и другими испанцами. Наконец, там «также будут давать урожай плоды Испании, поскольку земля, какова она есть, очень умеренная и прохладная»[1083].

Хименес явно искажал действительность. По словам двух его капитанов, вернувшихся с ним в Испанию, в то самое время, когда Хименес утверждал, что отправился на родину, он на самом деле был крайне заинтересован сообщениями «об одном народе женщин, живущих самостоятельно, без проживания у них индейцев», которых испанцы, скорее выдавая желаемое за действительное, назвали «амазонками» и которые, как они полагали, были «очень богаты на золото»[1084]. Подобная склонность к самообману была заметна и в ходе экспедиции Хименеса против панче. Там испанцев поразили какие-то «большие покрытые снегом горы» по ту сторону реки, которую они обнаружили недалеко от селения под названием Нейва. Про их обитателей «говорили, что то были люди, такие же как и те, что в долине Богота, и что они очень богаты, поскольку у них имеются золотые и серебряные кувшины, где [такими же] были котелки и другие предметы их утвари; в чем они постоянно [нас] заверяли. Полагаем, что так оно и есть, потому что на реке имеется золото, и очень хорошее». Конечно же, оба капитана объяснили Карлу V, каким благородным и разумным было их решение «отправиться посмотреть края уже названные, и доставить… более полный доклад, пусть даже на это будет потрачен еще один год»[1085].

Куда более серьезные заботы возникли у Хименеса в середине 1538 г., когда он узнал о «немало диковинном деле»: по реке Магдалене, «вниз по течению», «шло много христиан, пеших и конных». К тому времени, когда он согласился выступить с Сагипой против панче, Хименес уже знал, что эти «христиане» были группой поселенцев «из губернаторства дона Франсиско Писарро» под руководством Себастьяна де Белалькасара, бывшего заместителя великого конкистадора. Как ни странно, в тот же день, когда Хименес узнал, что Белалькасар и его люди переправились через Магдалену и направились в долину Боготы, он получил еще более поразительную новость: другая группа «христиан» приближалась к нему «через долины, куда мы не могли пройти, то есть там, где восходит солнце»[1086] – со стороны венесуэльского региона Льянос.

«Христианином», пришедшим со стороны Льянос, был Николаус Федерман, немецкий первопроходец, перебравшийся на Эспаньолу после того, как Карл V предоставил агентам расположенного в Аугсбурге банкирского дома Вельзеров монополию на отправку 4000 африканских рабов в район Тьерра-Фирме (то есть современной Венесуэлы) в обмен на выплату 20 000 дукатов в имперскую казну[1087]. Предприняв несколько непримечательных экспедиций, Федерман вернулся в Европу и в июле 1534 г. был назначен капитаном и заместителем Георга Хоэрмута фон Шпейера (часто упоминаемого в источниках под именем Хорхе де ла Эспира), губернатора провинции Венесуэла. Вскоре после возвращения в Венесуэлу Федерман решился на более амбициозное предприятие. Отправившись в путь в феврале 1536 г., он проследовал вдоль берегов озера Маракайбо, преодолев коварные болота, в которых часто пропадали люди и лошади. Постоянно держа в поле зрения Анды, чтобы ориентироваться на местности, он упорно двигался вперед в течение года. Дичи было мало, так что голод среди его людей усиливался. Услышав, что в Льянос дичи будет больше, Федерман спустился с предгорий Анд в тот самый обширный и травянистый регион Касанаре, который в ходе поиска изумрудных рудников люди Хименеса обозревали с высокогорья, придя к выводу, что его равнины «казались морем». Вся эта местность была во всех направлениях изрезана бесчисленными реками и болотами, тропы через которые были известны только кочующим скотоводам. Придерживаться одного направления было практически невозможно. Периодически сбиваясь с пути, экспедиция Федермана в течение долгих и мрачных месяцев медленно продвигалась вперед. Многие из его людей бесцельно блуждали, пока их лошади не падали замертво от усталости. Вынужденные идти дальше пешком, они терялись по пути, и никто их больше не видел. Спустя годы некоторых из них нашли в виде мумий, ссохшихся под лучами солнца[1088]. То, что самому Федерману удалось выбраться из Льянос, казалось чудом. Хименес и Белалькасар могли, по крайней мере, следовать вдоль русла Магдалены, но Федерман, когда он потерял из виду Анды, напоминал потерпевшего кораблекрушение моряка. Его путешествие заняло три года, и из первоначального отряда, насчитывавшего более 400 человек, выжило только около сотни. Когда эти люди наконец доковыляли до Боготы, они, по словам очевидца из экспедиции Хименеса, были «полностью ошеломлены и уничтожены, больны и голы, на них не было ничего, кроме самодельных одеяний из оленьих шкур»[1089].

Белалькасар, с другой стороны, продолжил движение на север после своего успешного завоевания Кито. Основав Сантьяго-де-Кали в 1536 г., а Пасто и Попаян – в 1537-м, он сравнительно легко добрался до Нейвы. Когда туземцы сообщили об этом Хименесу, они упомянули, что «пришельцы гораздо лучше одеты и вооружены, чем он, и их гораздо больше»[1090]. Однако то, что Богота стала местом встречи этих трех совершенно разных экспедиций, казалось удивительным. Капитаны Хименеса писали Карлу V, что «все те, кто бы об этом ни узнал, почтут за великое чудо, ведь соединились люди трех губернаторств – из Перу, Венесуэлы и Санта-Марты – в одном месте, столь равноудаленном от моря – как Южного, так и Северного». Три лагеря образовали треугольник, внутри которого сновали гонцы, и, «соблюдая то, что больше послужит… [Его] Величеству», Хименес «договорился с Николасом Федерманом и Себастьяном де Белалькасаром». Они решили, что все люди, прибывшие с Федерманом из Венесуэлы, и многие из тех, кто прибыл из Перу с Белалькасаром, должны остаться «в этом Новом Королевстве Гранада… с одним человеком, который бы их держал в мире и правосудии». Белалькасар также поделился своим богатым опытом, не в последнюю очередь в сфере создания должным образом учрежденных городских советов, которые обеспечивали прочную правовую основу для любых обращений к короне. Соответственно, весь остаток 1538 г. был посвящен сооружению «трех славных городов». Первый из них находился в Боготе и стал известен под именем Санта-Фе. «Другому дали имя Тунха, то же имя, что носила земля, в которой он расположен. И он [Хименес] нарек последний именем Велес, а находится он рядом с тем местом, где Хименес и его люди впервые вошли в это королевство»[1091].

Тем временем трое руководителей экспедиций согласились вместе отправиться в Испанию, чтобы лично предоставить Карлу V «отчет и доклад, каждый от своего имени, о том, что на… службе с ними случилось в походе, который каждый из них предпринял». В особенности капитаны Хименеса хотели обратить внимание государя на хорошее расположение духа местных жителей и заверить его, что Федерман и Белалькасар несут «великие вести о богатых землях, какие имеются в этом Новом Королевстве»: «И Ваше Величество может верить, что они таковые и есть и будут найдены в дальнейшем, поскольку это край мирный и с достаточным числом испанцев и лошадей, [необходимых] для его разведывания и поисков»[1092].

В этих заверениях слышна нотка отчаяния, стремление как можно скорее успокоить монарха, который все больше разочаровывался в идее поощрения, не говоря уже о поддержке, дальнейших завоевательных экспедиций в Америке. Сомнения императора усилились после возвращения в Испанию в 1540 г. неутомимого доминиканского монаха Бартоломе де Лас Касаса. После того как в начале 1520-х гг. ему не удалось обратить в христианство регион Кумана, Лас Касас пережил второе духовное перерождение[1093]. Вступив в доминиканский орден, он посвятил целое десятилетие изучению и кропотливому сбору материалов, которые позже вошли в его монументальные исторические труды о событиях, свидетелем которых он стал. Затем известия о происходящем в Перу снова подтолкнули Лас Касаса к активным действиям. В 1534 г. он отправился с миссией в эту только что завоеванную страну, но был вынужден повернуть назад из-за неблагоприятных морских ветров и тревожных новостей о нестабильности в Перу из-за шаткости власти Писарро. После этого его внимание переключилось на Гватемалу, Оахаку и, наконец, на Мехико, куда он прибыл в 1538 г.[1094]

Именно в это время Лас Касас пишет одну из своих самых привлекательных книг – трактат «О единственном пути привлечения всех народов к истинной религии» (De unico vocationis modo omnium gentium ad veram religionem). Его центральная идея, восходящая к святоотеческому наследию, и особенно к трудам Августина и Иоанна Златоуста, была основана на поддержанном Фомой Аквинским аристотелевском убеждении, что любой человеческий разум одинаков по своей сути и что все люди, независимо от происхождения и внешнего вида, от рождения восприимчивы к нравственному воспитанию. Вернувшись в 1540 г. в Испанию, Лас Касас продолжил бороться при дворе за полную реформу системы управления, которую конкистадоры выстроили в Новом Свете. Его полемические труды были осознанно направлены на то, чтобы напугать императора и его советников, заставив их провести преобразования. Эта тактика вскоре принесла свои плоды в виде ряда принятых в 1542 г. законодательных актов, известных как «Новые законы». Эти меры, однозначно принятые благодаря усилиям Лас Касаса, стали решительной попыткой ограничить полномочия и влияние конкистадоров, утвердив в Новом Свете прямую власть короны. Среди прочего «Новые законы» лишили всех жестоких владельцев энкомьенд их туземных работников, прекратили выделение энкомьенд любым королевским чиновникам или представителям духовенства и запретили наследование энкомьенд, установив, что после смерти владельца энкомьенды туземные работники автоматически возвращаются в распоряжение короны[1095].

С точки зрения конкистадоров, эта королевская инициатива была атакой на фундаментальные феодальные установления общества, которое они надеялись построить. Неудивительно, что она встретила ожесточенное сопротивление. Представитель короны в Мексике, вице-король Антонио де Мендоса, прибег к принципу «подчиняюсь, но не выполняю», утверждая, что эти законы не могут быть введены в действие до тех пор, пока император не будет уведомлен об обоснованных жалобах землевладельцев и призывах к осторожности со стороны нищенствующих орденов, в том числе собратьев Лас Касаса доминиканцев. В Перу непосредственным результатом всего этого стало кровопролитное восстание под предводительством Гонсало Писарро, которое привело к поражению и последующей казни через отрубание головы первого вице-короля Перу Бласко Нуньеса Велы. Повстанцы не испытывали ни малейшего сомнения в правомерности своих действий. Они уверенно заявляли, что конкистадоры находились с короной в договорных отношениях, согласно условиям которых любой новый закон, особенно касающийся прав собственности, является полностью недействительным до тех пор, пока не будет ратифицирован наиболее уважаемыми гражданами различных королевств[1096].

Если уж на то пошло, такая бурная реакция еще больше усилила решимость короны противостоять амбициям конкистадоров. Сам Карл V выразился так: «Королевства Новой Испании и Перу должны управляться наместниками, которые, представляя нашу королевскую особу… будут вершить правосудие одинаково по отношению ко всем нашим подданным и вассалам и заботиться обо всем, что будет способствовать спокойствию, миру, облагораживанию и умиротворению этих провинций»[1097]. Иными словами, вице-король должен был быть вторым «я» монарха, занимая его место в центре системы, ритуалы и этикет которой точно воспроизводили бы королевский двор в Мадриде. Хотя вице-королю не разрешалось напрямую вмешиваться в судебные дела, он был президентом аудиенсии (суда), главой казначейства и генерал-капитаном. Его обширные полномочия в области назначения на должности создали все предпосылки для стиля правления, основанного на контроле со стороны короны посредством иерархической цепочки, идущей от Совета по делам Индий в смысле исполнительной власти к казначействам, местным чиновникам и городским губернаторам, а в смысле судебной власти – к аудиенсиям и судьям[1098]. Ничто так ясно не свидетельствовало о решимости короны обуздать амбиции конкистадоров, и эта тенденция достигла своего апогея в подписанном Филиппом II в 1573 г. документе под названием «Указы об открытиях» (Ordenanzas para descubrimientos), в котором слово «завоевание» был красноречиво заменено на «умиротворение». Это не было простой терминологической софистикой: любые военные экспедиции строго запрещались. Что касается испанской короны, «Указы об открытиях» стали лишь подтверждением занятой в 1540-х гг. позиции, согласно которой любое дальнейшее расширение испанских владений должно было быть делом миссионеров. Если по какой-либо причине это оказывалось невозможным, первопроходцам прямо запрещалось прибегать к каким-либо военным действиям. Они также не могли поддерживать одну группу туземцев против другой или вмешиваться в какие-либо местные разногласия или споры[1099].

На практике, конечно, новые вице-королевства находились так далеко от Кастилии, что игнорировать такие положения, если того требовали обстоятельства, было несложно. В последующие десятилетия туземные общества по-прежнему подвергались нападениям и даже уничтожались в ходе «справедливых войн». Но контекст, в котором это теперь происходило, необратимо поменялся. К моменту убийства Франсиско Писарро конкистадоры уже покорили большинство регионов, ранее контролируемых оседлыми туземными обществами и богатых полезными ископаемыми; в других местах земля, как правило, пустовала[1100]. С этого времени всякий раз, когда возникал интерес к еще не завоеванным территориям, они обычно превращались в миссионерские колонии, управляемые нищенствующими орденами, а с конца 1560-х гг. – все чаще иезуитами. Как правило, это были приграничные районы, которые мало привлекали первопроходцев и поселенцев, потому что были бедны природными ресурсами и обычно населены кочевыми племенами, резко враждебными к пришельцам. Что же касается немногочисленных исключений в виде территорий с обилием природных ресурсов, таких как богатая золотом область Чоко на западе Колумбии, то теперь на их освоение направлялись гораздо тщательнее контролируемые экспедиции, в деятельности которых корона отдавала предпочтение «умиротворению» и обращению в христианство[1101].

К тому времени, когда Хименес, Белалькасар и Федерман вернулись в Испанию, даже Кортес уже не мог защитить свою репутацию от бесконечных судебных исков, которые подавали против него многочисленные недовольные соратники. Вложив в 1541 г. значительные средства в злополучную экспедицию Карла V в Алжир, во время которой он сам чуть не погиб, преследуя печально знаменитого турецкого корсара Хайреддина Барбароссу, Кортес впоследствии сталкивался в Кастилии с холодным приемом и, разочарованный, решил вернуться в Мексику. По дороге в порт шестидесятидвухлетний Кортес подхватил дизентерию и 2 декабря 1547 г. в городке Кастильеха-де-ла-Куэста неподалеку от Севильи умер богатым, но озлобленным и разочарованным человеком. В свою очередь, его вспыльчивый друг Педро де Альварадо решил стать еще одним мореплавателем, отправившимся в Китай и на Острова пряностей. Однако перед самым отплытием его лошадь чего-то испугалась, понесла, сбросила своего седока и придавила его собственной тушей, так что через несколько дней, 4 июля 1541 г., он скончался в возрасте 56 лет[1102]. Не смог извлечь выгоду из своих успехов и покоритель муисков Хименес. Вернувшись в Испанию и бесцельно проскитавшись 12 лет по королевским дворам Европы, он наконец получил разрешение вернуться в Новую Гранаду в качестве обычного поселенца. Его последующая попытка завоевать Льянос обернулась дорогостоящей катастрофой, которая сделала его «нищим и отягощенным долгами до последнего дня жизни»[1103]. Он умер в преклонном возрасте в городе Суэска в Колумбии. Федерман, в свою очередь, был обвинен Вельзерами в нарушении контракта и скончался в феврале 1542 г. в тюрьме Вальядолида в возрасте 37 лет. Из трех конкистадоров, которые встретились в Боготе, Белалькасар добился наибольшего успеха: успев устроить себе аудиенцию с Карлом V в 1540 г. до вмешательства Лас Касаса, он получил титул губернатора Попаяна – города, который сам основал по дороге в Боготу в 1536 г. Тем не менее это было куда меньше того, на что он рассчитывал. Вернувшись в Попаян, он оказался втянутым в территориальные распри и вендетты, восходящие к конфликту кланов Писарро и Альмагро. Наконец, в 1551 г. он был приговорен к смерти за самоуправство – казнь капитана – и умер в возрасте 56 лет по пути в Испанию, куда направился обжаловать это решение.

Таким был бесславный конец группы мужчин, которые, несмотря на бесчисленное множество совершенных ими ошибок и преступлений, смогли – прежде всего действуя на свой страх и риск – менее чем за полвека коренным образом изменить общепринятые в Испании, да и вообще в Европе, представления о мире.

Переоценка

В 1590-х гг. испытываемое конкистадорами разочарование нашло емкое выражение в совете, который Гонсало Гомес де Сервантес дал сыну и наследнику Карла V, Филиппу II. «Во всех ваших королевствах, – писал Гомес де Сервантес королю, – главный источник силы, доступный вашему величеству, состоит в добродетели и благородстве рыцарей», чей единственный интерес состоит в том, чтобы «поддерживать, беречь и приумножать» владения монархии. Однако вместо того, чтобы вознаграждать их по заслугам, этих «рыцарей» сплошь и рядом игнорировали в пользу выскочек, которые отправлялись в Новый Свет только для того, чтобы быстро разбогатеть и вернуться домой. «Самое подлое, что только можно себе представить», сетовал Гомес де Сервантес, – это власть в руках «людей без достоинств», прихлебателей из вице-королевских свит, открыто презирающих «давних поселенцев этих земель», добропорядочных подданных, которые служат «королю и Республике с куда большей любовью», чем кто-либо другой. Возмутительно, что «те, кто еще вчера прислуживал в лавках и кабаках… сегодня занимают самые лучшие и почетные должности в стране, а потомки тех, кто завоевал и заселил ее, обеднели, унижены, пребывают в немилости и изгнании»[1104].

Это мнение звучит как последний стон вымирающей породы. Будучи потомком коррехидора Кадиса, еще в 1503 г. стоявшего за отправкой флота Николаса де Овандо[1105], Гомес де Сервантес по-прежнему вторил ропоту прежней средневековой знати по поводу невесть откуда взявшихся выскочек. Конечно, он не питал особых надежд на то, что к его совету прислушаются, – недаром корона всячески демонстрировала, что возврата к отстаиваемому им феодальному устройству уже не будет. Тем не менее тон его меморандума не оставляет сомнений: Гомес де Сервантес был убежден, что у него есть веские основания для выражения своего недовольства. Это убеждение – яркий пример любопытного парадокса: как только потомки конкистадоров осознали, что их вытеснили хваткие королевские чиновники, они с поразительным энтузиазмом начали апеллировать к разоблачениям своего давнишнего врага Бартоломе де Лас Касаса, в том числе и к его беспощадным описаниям испанской жестокости. В процессе они стали острее ощущать связь с местом своего рождения, Америкой, и все больше негодовали на далекую метрополию по другую сторону Атлантики[1106].

Лучше всего эту двусмысленность выразил Инка Гарсиласо де ла Вега, незаконнорожденный сын конкистадора и инкской принцессы, который в своих литературных произведениях нащупал тонкий баланс между отсылками к высокой культуре и благородству доколониального прошлого, с одной стороны, и героической храбрости рыцарственных конкистадоров – с другой. Самый горький его сарказм был направлен против чуть ли не самого успешного из испанских вице-королей, дона Франсиско де Толедо, который был поставлен во главе Перу в 1569 г. с конкретной задачей умерить амбиции тех конкистадоров, которые сопротивлялись навязыванию «Новых законов» 1542 г. На своем посту Толедо отличался драконовской эффективностью, и к моменту его отставки в 1581 г. потомки конкистадоров уже не могли надеяться, что им удастся защитить свои феодальные притязания. К глубокому недовольству Гарсиласо, успех Толедо открыл дорогу в вице-королевство толпам продажных чиновников с Пиренейского полуострова. Его отношение вполне совпадало с отношением Гомеса де Сервантеса: все эти чиновники, сетовал Гарсиласо, стремились раздать своим родственникам и друзьям то, что по праву принадлежало людям, теперь вынужденным «просить милостыню, чтобы добыть себе пропитание, или же грабить на дорогах, а затем умирать на виселице»[1107].

Таким образом, как раз когда, как мы видели во вступлении к этой книге, Вильгельм Молчаливый сочинял свою антииспанскую «Апологию»[1108], по всей Америке сложился во многом аналогичный образ несправедливой и непопулярной испанской монархии. Этот образ станет мощным инструментом в руках историков-националистов XIX в., стремившихся представить войны за независимость от Испании как гневный отказ от того, что они видели тремя столетиями мракобесия и угнетения. Такие взгляды хорошо сочетаются со склонностью наших современников отдавать предпочтение тому подходу к политической истории, который сконцентрирован на национальном государстве как доминирующем средстве политического самовыражения, но они ничуть не помогают понять, как политическая культура конкистадоров и их потомков была укоренена во взаимоотношениях между монархией и различными регионами.

Как мы неоднократно видели, эти взаимоотношения подразумевали, что разнообразие является необходимым условием эффективного правления. Успех вице-короля Перу Франсиско де Толедо на самом деле был исключением, которое лишь подтверждало правило. Наместники гораздо чаще полагались не на прямое управление, а на создание общности интересов с различными региональными группами, крайне ревностно относившимися к своим правам и привилегиям – своим фуэрос (fueros). Эти регионы воспринимали себя не как колонии, управляемые далекой метрополией, а как автономные «королевства», которые, как всем было известно, лучше всего функционировали под легитимирующей эгидой монархии. Со своей стороны, наместники старались вершить правосудие так, чтобы превратить различных влиятельных лиц региона в своих клиентов. В число этих клиентов, разумеется, входили и все туземные общины, откуда вытекало и сохранение местных языков, и то, что подати определялись не численностью населения, а в ходе переговорного процесса, приводившего к выработке соответствующих местных соглашений, условия которых даже не сообщались в Совет по делам Индий[1109].

Иными словами, именно рыхлость испанских вице-королевств в Новом Свете обеспечила им удивительную долговечность и стабильность. Гарантируя каждой провинции ее неотъемлемые привилегии, но также не давая ей забыть о преимуществах, которые она извлекает из своего участия в более широком союзе, олицетворяемом монархией, этой системе удавалось сохранять свободное объединение автономных «королевств» при помощи минимальных репрессий[1110]. Это достигалось не за счет навязывания законов и правил, а за счет общности мышления, которая была неотделима от общности религиозной культуры.

Человеку нашего времени трудно по достоинству оценить это достижение. Нам непросто представить себе мир, в котором религиозная культура находится в центре политического процесса. Современные представления о государственности опираются на аксиому неделимости суверенитета – тогда как эта идея была впервые выдвинута Жаном Боденом в конце XVI в. и пронизала всю международную систему лишь после 1648 г. По условиям Вестфальского мира всем суверенным государствам был предоставлен равный правовой статус вне зависимости от их размера, относительной влиятельности или важности. Такая ситуация явно не благоприятствовала неунитарным политическим образованиям, таким как Латинская Америка постконкистадорской эпохи, которые подвергались все большему давлению с целью принудить их признать право провинций на национальную автономию в пределах собственных границ[1111].

Вестфальский мир был заключен после того, как продолжавшиеся целое столетие жестокие европейские войны доказали пагубность религиозного влияния в политике. Хотя число убежденных секуляристов по-прежнему оставалось крайне незначительным, им фактически не требовалось выдвигать свои аргументы в спорах с верующими, поскольку те почти всегда сами выполняли их работу. Все, что нужно было делать секуляристам, – это указывать на несообразности и противоречия в доводах противной стороны, не говоря уже о ее действиях. Даже убежденный католик Мишель де Монтень занялся этим в конце XVI в. К тому времени, когда за перо взялись Томас Гоббс, Пьер Бейль и английские деисты, влияние религии на политику уже можно было осуждать с энергией и убежденностью, которые достигли максимального накала в сатире Джонатана Свифта «Повесть о бочке» (A Tale of a Tub). С этого момента теология стала полем битвы между людьми разных убеждений, источником антагонизма, а не взаимопонимания.

Большинство попыток объяснить, как сложилась такая ситуация, основывались на искусственном разделении церковной и политической истории. Последняя сформировалась как история унитарного национального государства и баланса сил в Европе; первая занималась исключительно ересями, богословскими спорами и тупиками. Ни та ни другая не обращали внимания на возникновение новых форм религиозной культуры, пришедших на смену средневековому христианскому мировоззрению и сохранявшихся вплоть до XIX в. Только недавно историки начали признавать, что религиозные конфликты не обязательно ведут к секуляризму; что XVII в. был глубоко религиозным периодом, когда материализм Гоббса или монизм Спинозы терялся на фоне огромной массы идей теологов и проповедников, которые почти полностью брали на себя распространение знаний среди широких слоев; что даже в XVIII в. растущий престиж культуры Просвещения во многом объяснялся созданием сети международных информационных связей, которая охватывала образованные элиты, но редко достигала остального населения. Большинство европейцев XVIII в. по-прежнему жили в экономически автономных региональных государственных образованиях со своими собственными законами и институтами. Вольтер и виконт Болингброк были современниками основателя методизма Джона Уэсли и католического мистика святого Павла Креста, а Эдвард Гиббон и Адам Смит писали свои произведения, когда святой Бенедикт Иосиф Лабр вел жизнь всеми почитаемого чудотворца[1112].

Пренебрежение этой традицией лежит в основе того недопонимания, которое является бичом истории конкистадоров. Их деяния неизменно рассматриваются как часть политической культуры, последующее исчезновение которой доказывает ее несостоятельность. Действительно, глядя через призму национализма, любое наднациональное образование, объединяющее разные народы и географические районы, можно охарактеризовать только как угнетение[1113]. Но это никак не объясняет удивительно долгое существование того, что привычно, хотя и ошибочно, называют Испанской империей. Неаполь, Сицилия, Сардиния и Милан были частью испанской монархии дольше, чем они были частью современного единого итальянского государства. Как Неаполь остался королевством, а Милан – герцогством? Как обитатели Нового Света испанского происхождения могли настаивать на том, что «Индии» были не «колониями», а «королевствами»? И как на самом Пиренейском полуострове Арагон и Наварра, а между 1580 и 1640 гг. и Португалия оставались отдельными от Кастилии королевствами, подчинявшимися каждое своему Государственному совету? Ни один из этих фактов не был бы возможен без того уважения, которое испанские Габсбурги проявляли в отношении региональных прав и привилегий. Даже Филипп II, несмотря на растиражированный образ правителя, одержимого идеей централизации, всегда подчеркнуто декларировал этот принцип. Достаточно привести типичную для него пометку в проекте посольской инструкции: «Это предписание, гласящее: "отсюда [из Лиссабона] в Мадрид, а оттуда в Барселону", не годится. Его следует поменять на "отсюда [из Лиссабона] до границы королевств Португалия и Кастилия и далее до Мадрида, а оттуда до границы королевств Кастилия и Арагон и далее до Барселоны". Пусть так и поправят»[1114].

Эта виньетка напоминает нам, что испанские Габсбурги с глубочайшим почтением относились к местным традициям, законам и привилегиям различных частей монархии. Усвоив эту политическую культуру, конкистадоры осознавали свою принадлежность прежде всего не к суверенному национальному государству, а к более широкому сообществу, в котором статус различных «наций»[1115] зависел не столько от их военных и экономических ресурсов, сколько от исторических прав и культурных достижений. Верность, разумеется, в первую очередь означала верность государю – но лишь постольку, поскольку тот выполнял свою роль гаранта законов и обычаев каждой составной части своих владений.

Осознать это – значит признать чепухой давнюю, но в корне ошибочную идею, что проект конкистадоров скоропостижно сошел на нет в середине XVI в., после чего испанские «колонии» эксплуатировались деспотичной монархией, пока им не удалось сбросить свои оковы в ходе освободительных войн[1116]. Хорошее средство приблизиться к пониманию этого вопроса – вспомнить, что писал Александр фон Гумбольдт. После своего путешествия по Южной и Центральной Америке в первые годы XIX в. этот выдающийся немецкий эрудит ошарашил своих европейских читателей впечатляющей панорамой королевства, простирающегося от Коста-Рики до Орегона. Располагая почти шестью миллионами жителей, процветающей горнодобывающей промышленностью и внешнеторговыми связями, которые охватывали Атлантику и Тихий океан, Новая Испания была, казалось, обречена на то, чтобы стать крупным мировым игроком. Ее столица, Мехико, была более чем в десять раз больше Филадельфии, Бостона или Нью-Йорка. В этом «городе дворцов», как назвал его Гумбольдт за здания, достойные Рима или Неаполя, обитали бесчисленные интеллектуалы, превозносимые немцем за новаторский вклад в науку. Для Гумбольдта казалось само собой разумеющимся, что именно Новая Испания была оплотом Просвещения в Новом Свете[1117].

Однако описание Гумбольдта гораздо более красноречиво не похвалами, а тем, что там не упомянуто. Он почти не говорит о сотнях католических церквей, учебных заведений и монастырей, которые менее чем за столетие до того поразили воображение итальянца Джованни Франческо Джемелли Карери[1118]. Единственный раз, когда Гумбольдт касается чего-то подобного, – это озадаченное описание изысканной ризницы кафедрального собора Мехико как «мавританской или готической». Тем не менее именно туда, в мир барочного великолепия, уходила львиная доля богатств, которые Гумбольдт считал основой коммерческого процветания Новой Испании. Однако к эпохе Гумбольдта менталитет европейцев больше не был приучен к барокко, а националистические версии истории, которым вот-вот предстояло появиться, приложат все усилия, чтобы оно было предано забвению.

Тем не менее многие формы культуры, которые привели к возникновению барокко, были удивительно устойчивыми. Это можно увидеть не только в описанном выше сохранении различных форм политической организации (что отражено в широком использовании принципа «подчиняюсь, но не выполняю»), но также, что гораздо важнее, и в поддержке, которую конкистадоры оказывали первым представителям нищенствующих орденов и их методам обращения туземцев в христианство. Как мы видели в главе 11, семена, посеянные этими людьми, привели к возникновению религиозных культур, которые не были ни способом тайного выживания доиспанских религий, ни пессимистической капитуляцией перед завоевателями. Это были христианские культуры, подпитываемые ярким литургическим воображением людей, которые использовали местные метафоры, символы и ценности, чтобы способствовать многообразному проникновению христианского учения в самое сердце каждой местной культуры.

Принято думать, что эта тенденция была кратковременной и вскоре сменилась разочарованием, которое привело к насилию и сопротивлению. Действительно, существует достаточно документальных свидетельств в поддержку этого утверждения, и они были тщательно изучены. Наиболее очевидными примерами тут являются различные кампании, направленные на «искоренение идолопоклонства». Источники создают впечатление, что христианство по всей Америке напоминало тонкий слой масла на толще воды доиспанских религий, и это привело к распространенному убеждению, что за каждым алтарем стоял языческий идол. В действительности все обстояло совершенно иначе: как и драконовская политика вице-короля Франсиско де Толедо, эти кампании были исключением, подтверждавшим правило, оказавшись на деле спорадическими и во многом безрезультатными инициативами. Типичным сценарием было прибытие нового обеспокоенного сообщениями об «идолопоклонстве» епископа, который затем начинал кампанию по «искоренению». Однако инспектирующие неизменно прибывали в назначенную им точку только для того, чтобы на основании личных наблюдений и бесед со священниками и представителями власти убедиться, что на самом деле беспокоиться было не о чем[1119].

Из этих примеров становится очевидным, что семена, первоначально посеянные в Новом Свете нищенствующими монахами, дали всходы благодаря работе их преемников – особенно (начиная с 1570-х гг.) иезуитов, но также и большинства приходских священников[1120]. Все они продолжали воспринимать Новый Свет не как место, кишащее демоническими силами, но как истинное отражение мудрости Творца, в Которого они верили. Они обитали в полной жизни символической вселенной, где каждая сотворенная вещь – каждый камень, каждая гора, каждая река – и существовала сама по себе, и символизировала какой-то аспект божественного. В этом смысле весь природный мир был «сакраментальным» – символической системой, которая постоянно выражала духовные реальности. Свет и тьма, ветер и огонь, вода и земля, дерево и его плоды – все это говорило о священном, символизируя одновременно величие и близость Бога. Подобно тому как в средневековой Европе новые церкви целенаправленно возводили на месте дохристианских святилищ, так и по всей Америке было множество церквей, центров паломничества и священных мест, где ничто не сдерживало творческое воображение коренных народов[1121]. Гумбольдт в своем восторженном описании Новой Испании каким-то образом упустил этот аспект того, что теперь обозначается как барокко. Даже само это слово крайне красноречиво: придуманный как уничижительное описание народной религиозности, которую с середины XVIII в. стало принято презирать как вульгарную и безвкусную, термин «барокко» спустя недолгое время решительно вернул утраченные позиции. Можно ли было ожидать чего-то подобного в случае конкистадоров? Это слишком широкая и умозрительная проблема, чтобы рассматривать ее в этой книге. Однако мы знаем одного художника эпохи барокко, траектория репутации которого шла параллельно траектории восприятия конкистадоров, так что ее обсуждение может пролить свет на этот вопрос.

Диего Веласкес (1599–1660) – не путать с подвизавшимся на Кубе конкистадором, который, вероятно, не был ему родственником, – в наши дни широко признан как один из величайших художников всех времен. Хотя его гениальность никогда не подвергалась сомнению, поразительно осознавать, что у него не было художественных последователей: его преемники по всей Испании обратились к иным образцам для подражания, особенно к Рубенсу, и писали свои картины так, будто Веласкеса никогда не существовало. Потомки были к нему еще менее добры. В книгах об искусстве, увидевших свет начиная со времени его смерти в 1660 г. и кончая началом XIX в., почти невозможно найти упоминаний о Веласкесе как о великом мастере. На эту загадочную закономерность, без сомнения, повлиял тот факт, что интересовавшиеся искусством европейские путешественники редко обращали внимание на Испанию. Те, кто это делал, – как Антон Менгс, который дважды подолгу пробыл в Мадриде (в 1761–1769 и 1774–1776 гг.), – отмечали качество увиденного, но делали это с оговорками, типичными для людей, полагавших, что Испания не имеет никакого отношения к значимым для искусства процессам. Менгс смог разглядеть в Веласкесе только раболепного подражателя природе, не пытавшегося «улучшить» то, что видел, и потому не отделял Веласкеса от всех «прочих художников испанской школы», которые «не имели точного представления ни о достоинстве греческих вещей, ни о красоте или идеале; они лишь непрестанно подражали друг другу»[1122].

Только в XIX в., как уже упоминалось во вступлении, Испания начала привлекать жаждавших экзотики европейских путешественников. Романтики того времени оказались куда более восприимчивы к Веласкесу, чьи картины начали попадать во Францию и Англию как военные трофеи и добыча торговцев произведениями искусства во время Пиренейских войн 1807–1814 гг. К середине века репутация Веласкеса была непревзойденной. «Мой дорогой друг, что это за художник! – писал Альфред Деоданк некоему мсье Дюбуа в декабре 1850 г. – Это природа, воссозданная прямо тут: самые тонкие наблюдения, самые точные типы, изысканные цветовые сочетания. Все тут, в изобилии разбросанное по холсту»[1123]. «Никто не мог воспроизводить мысли людей или рисовать воздух, которым мы дышим, лучше, чем он», – соглашался Ричард Форд[1124]. Но никакой критик не сделал для репутации Веласкеса больше, чем Эдуард Мане, который считал, что уже одна его картина, портрет актера Пабло де Вальядолида в полный рост, достойна долгой дороги до Мадрида. «Он художник для художников!» – писал Мане Анри Фантен-Латуру в 1865 г. Рядом с ним любой выглядел мошенником. «Он поразил меня; он привел меня в трепет»[1125].

Существует любопытная параллель между этими двумя противоположными представлениями и двумя интерпретационными мифами о конкистадорах, которые мы описали во вступлении: тот, на который оказала влияние антииспанская «черная легенда», вел к безоговорочному осуждению; другой, романтический, вел к вдохновенному воспеванию[1126]. Но не существует ли иного способа, способного приблизить нас к тайнам «барокко»?

Ученые, ищущие такой способ, до сих пор оказываются завороженными поразительной манерой Веласкеса помещать на холст белые точки, чтобы зажечь линии бликов на бледном шелке, или простые мазки синего или серого цвета, чтобы передать сдержанную прозрачность кисеи. Он мог рисовать глаза, которые видят нас, оставаясь при этом нечеткими. Он умел создавать дымку, которая, кажется, появляется из ниоткуда. Он делал так, чтобы небрежный красный мазок с первого взгляда узнавался как ухо. Иногда говорят, что эта загадка разрешается, стоит нам осознать, что его картины – это не имитация реальности, а упражнения, в ходе которых художник имитирует опыт зрения сам по себе. Это интересная догадка, но она не проливает особенного света на тайну веласкесовского мастерства. Излишне сосредотачиваясь на технике, такие критики часто упускают из виду настоящую глубину искусства Веласкеса. Так, например, Пабло де Вальядолида, персонажа с картины, так поразившей Мане, часто принимают за клоуна, за обычного придворного шута. Но любой, кто рассматривает эти произведения, отойдя на шаг назад, сразу понимает, что Веласкес подчеркивал неповторимость своих моделей. Возьмем поразительный портрет Хуана де Парехи, раба художника, который получил свободу в Риме в 1650 г., но предпочел остаться рядом с Веласкесом до самой его смерти. Это сильное, гордое и красивое лицо полно самообладания и выразительности. Его взгляд – взгляд человека, который понимает, что такое достоинство, потому что также знает, что это достоинство получено им в дар. Даже наиболее внимательные ценители «Менин», по праву самой прославленной картины Веласкеса, часто, кажется, не замечают всеохватного сочувствия, которое пронизывает это произведение: слуги блистают рядом с монархами, а монархи бледнеют на фоне детей. Какими бы ни были их размеры или положение, персонажи имеют равное достоинство. Никто не выглядит как декорация. Никто тут не лишний. И это относится ко всем картинам Веласкеса[1127].

На полотне моей истории много точек и мазков, которые тоже начали привлекать внимание многих. Чего по-прежнему явно не хватает, так это целенаправленного усилия для понимания более широкого контекста. Для этого нужно занять точку обзора, которая, вопреки нашему пониманию политики, не отдает приоритета унитарному национальному государству, а вопреки нашему пониманию знания – не ставит превыше всего технику и эмпирическую эффективность[1128]. Ибо, только поместив конкистадоров в их донационалистический и доэмпирический контекст, мы можем попробовать понять средневековую религиозную культуру, которая ими двигала и которая, в свою очередь, заложила основу для неунитарной системы правления, просуществовавшей в течение трех столетий без постоянной армии, полиции и крупных восстаний.

Это было по любым меркам выдающимся достижением. Его давно назревшая переоценка также позволит нам трезво воспринимать несмолкающие обличения наследия конкистадоров, которое принято изображать первопричиной всех бед современной Латинской Америки. «Давайте подадим на конкистадоров в суд» – так во, впрочем, известном своими взвешенными суждениями издании была озаглавлена недавняя статья о бедственном положении перуанских крестьян. «По сельским районам Перу разбросаны развалины casas hacienda (усадебных домов), от которых остались только обрушившиеся портики и крошащиеся стены». Эта картина, как поясняется в статье, – свидетельство жесткой земельной реформы, проведенной в 1970-е гг. в ответ на «острое неравенство в землевладении и почти рабские трудовые отношения, наследие испанского завоевания»[1129].

Реальность же состоит в том, что все это – результат либеральных реформ, проведенных в XIX в. республиканскими правительствами и покончивших с законодательными мерами, введенными именно конкистадорами и их преемниками. Как мы видели, эти меры помогли создать моральный климат, в котором испанской короне постоянно напоминали о ее обязательствах по отношению к туземцам, так что они чувствовали возможность бороться за свои права на всех уровнях судебной системы вплоть до самой ее вершины[1130]. Отмена этого набора законодательных мер в пользу абстрактно понимаемых «всеобщих» прав «человека» сделала коренные общины Латинской Америки совершенно беззащитными перед демагогами, для которых единственным критерием всего были деньги. Но это лишь один из множества примеров того, почему нам нужно присмотреться к наследию конкистадоров, которые, несмотря на все их неоспоримые неудачи и недостатки, могут еще многому научить наш все более сбитый с толку постнационалистический и постэмпирический мир.

Благодарности

Мне бы никогда не пришло в голову написать эту книгу, если бы где-то в 2015 г. мне не позвонила ныне покойная Фелисити Брайан. Она сказала, что пришла пора для серьезной книги о конкистадорах и что, очевидно, это задача для меня. Естественно, я высказал некоторые сомнения, но Фелисити, как ей было свойственно, их отмела. Ее заразительный энтузиазм, острый ум и тонкий юмор вскоре покорили меня. Она беспощадно критиковала одну мою заявку за другой, каждый раз давая мне бесценные советы и вселяя в меня еще большую решимость добиться успеха. Она была образцовым агентом и стала моим близким другом; ее очень не хватает в издательском мире.

На этом раннем этапе работы я также получил очень полезные советы от Джой де Мениль и Джорджа Лукаса, тогда как одобрение Дермота Маккаллоу внушило мне столь необходимую уверенность в себе.

Бо́льшая часть черновой работы была выполнена в довольно трудный период, когда я ухаживал за своим престарелым отцом, который тяжело перенес смерть моей матери. Без поддержки моего брата Игнасио, который на три года перебрался в Бристоль, чтобы нам помогать, мне пришлось бы отказаться от проекта. Это долг, который я никогда не смогу ему вернуть.

Мне посчастливилось оказаться в окружении блестящих и заботливых коллег с исторического факультета Бристольского университета. Разными и часто неожиданными способами мне помогли беседы с Кеннетом Остином, Фанни Бессард (сейчас в Оксфорде), Робертом Бикерсом, Хилари Кэри, Питером Коутсом, Тимом Коулом, Джулианой Фюрст (сейчас в Потсдаме), Анке Холденрид, Рональдом Хаттоном, Эваном Джонсом, Джози Маклеллан, Ноа Миллстоуном (сейчас в Бирмингеме), Беном Полом, Джоном Риксом, Ричардом Стоуном и Яном Веем. Эми Эдвардс любезно предложила внимательно прочесть главу 11 и заверила меня, что она подойдет неспециалистам. Один коллега вышел далеко за рамки того, что можно ожидать от друга или даже самого надежного compadre, так что мне особенно приятно посвятить эту книгу ему.

Многие другие друзья поддерживали и подбадривали меня. Я благодарен Джеймсу Элисону, Игнасио Альмаде, Франсиско Арсе, Лусу Арсе, Джону Баттлу, Уильяму и Карене Бэтстоун, Роджеру Берду, Дэвиду и Селии Брэдинг, Марии Инес Камарене, Федерико Кастильо, Карлосу Сервантесу, сестре Лурдес Марии Сервантес, Хайме Куадриелло, Фрэнку Дину, Биллу и Кристин Дойлам, Эймону Даффи, Джорджу Экклсу, сэру Джону Эллиотту, Джону Фарреллу, Элисон Финчем, брату Ричарду Финну, Кирану Фланагану, Бобу Фаулеру, Кристоферу Фрэнсису, Робу и Сью Гор-Лэнгтон, Мэри Гормали, Кэти Халлам, Эндрю Хэгарти, Хью Херцигу, Ричарду Холмсу, Грегору МакЛеннану, Айвану Мартинесу, Майклу Оборну, Роберту Омбресу, Энтони Пагдену, брату Тимоти Рэдклиффу, Эндрю Реддену, Мэтью Рестоллу, Пиа де Ришмон, Бланш Ридж, покойному Руперту Риджу, Изабель де Салис, покойному брату Дэвиду Сандерсу, Тиму Шихи, Адаму Сисману, Квентину Скиннеру, Доминго Тортонезе, Гонсало Веласко Беренгеру, покойным Кэролайн Уильямс и Полу Уильямсу. Брат Пол Мюррей любезно прочитал и прокомментировал раздел, касающийся влияния святой Екатерины Сиенской на доминиканскую реформу. Моя подруга и бывшая коллега Клэр Фланаган горячо поддерживала меня на всем протяжении работы. Особые слова благодарности – Джонатану Шереру, а также Мико и Дороти Гедройц.

Первые шесть глав были прочитаны Джорджией Боднар, которая тактично указала на мои многочисленные «академические тики», как она их изящно назвала, и дала мне отличные советы, как их избегать. Это позволило мне отредактировать рукопись, которую затем с большим интересом, тщательностью и любовью к предмету прочитал Том Пенн: его чрезвычайно полезные и мудрые предложения значительно улучшили книгу; ни один автор не мог бы желать лучшего редактора. Мне также очень повезло, что внимательный и доброжелательный Ричард Мейсон стал моим литературным редактором, а Сесилия Маккей помогла мне с иллюстрациями. Я был приятно удивлен, когда связавшаяся со мной Аня Гордон подтвердила, что она та самая Аня Гордон, которая посещала в Бристоле мой курс «Ацтеки, инки и миссионеры». Она напомнила мне многих моих бристольских студентов, которые за последние годы научили меня гораздо большему, чем я в принципе мог научить их. Аня – член прекрасной команды издательства Penguin Press, в которую также входят Ричард Дугид и Ева Ходжкин, неоднократно доказавшие, что моя книга не могла бы оказаться в лучших руках.

Излишне говорить, что тут, как и во всем остальном, я прежде всего обязан семье, особенно моей жене Аннабель.

Фернандо Сервантес

Бристоль, июнь 2020 г.

Библиография

Рукописные источники

Gattinara, Mercurino Arborio di, Oratio Supplicatoria addressed to Charles of Ghent in 1516, British Library, MS 18008.

Gómez de Cervantes, Gonzalo, 'Memorial de Don Gonçalo Gómez de Cervantes del modo de vivir que tienen los indios, y del beneficio de las minas de la plata, y de la cochinella', British Library, MS Am2006, Drg.210.

Palacios Rubios, Juan López de, 'Libellus de insulanis oceanis quas vulgus Indias apelat per Ioannem Lopez de Palacios Ruvios decretorum doctorem regiumque consiliarum editus', Biblioteca Nacional de Madrid, MS 17641 (1513).

'El Requerimiento que se ha de hazer a los indios de tierra firme', Archivo General de Indias, Seville, Panamá 233, lib I, fols. 49r-50v (1513).

Palafox y Mendoza, Juan de, 'Juan de Palafox to Philip IV (16 February 1645)', Biblioteca Nacional de Madrid, MS 8865.

Relación del origen de los indios que habitan esta Nueva España según sus historias (Tovar Codex and/or Ramírez Codex), Museo Nacional de Antropología e Historia, Mexico City.

Опубликованные первоисточники

Adorno, Rolena, and Patrick Charles Pautz, Alvar Núñez Cabeza de Vaca: His Account, His Life, and the Expedition of Pánfilo de Narváez, 3 vols (Lincoln, NB, 1999).

Adrian VI, Pope, Charissimo in Christo, Bull of 9 May 1522, reprinted in Jerónimo de Mendieta, Historia eclesiástica indiana, ed. Joaquín García Icazbalceta (Mexico City, 1870), pp. 128–9.

Aguirre, Isabel, ed., Pesquisia del Comendador Francisco de Bobadilla, in Consuelo Varela, La Caída de Cristóbal Colón. El juicio de Bobadilla (Madrid, 2006), pp. 181–257.

Allen, P. S., ed., Opus Epistolarum Desiderii Erasmi Roterodami, 12 vols (Oxford, 1906–58).

Altolaguirre y Duvale, Ángel de, and Adolfo Bonilla y San Martín, eds, Colección de documentos inéditos relativos al descubrimiento, conquista y organización de las antiguas posesiones españolas de Ultramar, 25 vols (Madrid, 1885–1932).

Anglería, Pedro Mártir de, Opus epistolarum (Alcalá de Henares, 1530).

_____ Epistolario, in Documentos inéditos para la historia de España, 113 vols (Madrid, 1953), vols ix–xii.

_____ Décadas, ed. Edmundo O'Gorman, 2 vols (Mexico City, 1964).

_____ Décadas del Nuevo Mundo, ed. Ramón Alba (Madrid, 1989).

Antonio, Fray, Discurso sobre la descendencia y gobierno de los Incas, in Colección de libros y documentos referentes a la historia del Perú (Lima, 1920).

Aquinas, St Thomas, Summa Theologiae, Blackfriars edn, 61 vols, reprinted by Cambridge University Press (Cambridge, 2006).

_____ Summa contra gentiles;

Archivum Fratrum Praedicatorum, vol. 7 (Rome, 1937).

Ariosto, Ludovico, Orlando Furioso, trans. Barbara Reynolds (Harmondsworth, 1973).

Armstrong, Regis J., ed., Francis of Assisi: Early Documents, 3 vols (New York, 1999).

Arteaga Garza, Beatriz, and Guadalupe Pérez San Vicente, eds, Cedulario Cortesiano (Mexico City, 1949).

Augustine of Hippo, St, De Civitate Dei, in J. Morán, ed., Obras de San Agustín, vols xvi–xvii, conflated in one tome (Madrid, 1958).

_____ On the Trinity, ed. Gareth B. Matthews (Cambridge, 2002).

Bauer, Wilhelm et al., eds, Die Korrespondenz Ferdinands I, 4 vols (Vienna, 1912–73).

Bernáldez, Andrés, Memorias del reinado de los reyes católicos, ed. Juan de Mata Carriazo y Arroquia (Madrid, 1962).

Berwick y Alba, Duquesa de, Autógrafos de Cristóbal Colón y papeles de América (Madrid, 1892).

Burgoa, Francisco de, Geográfica descripción de la parte septentrional del Polo Ártico de la América y nueva iglesia de las Indias Occidentales y sitio astronómico de esta provincia de predicadores de Antequera, Valle de Oaxaca, 2 vols (Mexico City, 1989).

Caddeo, Rinaldo, ed., Le historie della vita e dei fatti di Cristoforo Colombo, per D. Fernando Colombo suo figlio, 2 vols (Milan, 1958).

Calancha, Antonio de la, Crónica moralizada del orden de San Agustín en el Perú, ed. Ignacio Prado Pastor, 6 vols (Lima 1974).

Catherine of Siena, St, Il Dialogo della Divina Providenzia di S. Caterina da Siena, a cura di Giuliana Cavallini (Rome, 1968).

_____ Le Orazioni di S. Caterina da Siena, a cura di Giuliana Cavallini (Rome, 1978).

_____ I Catherine: Selected Writings of St Catherine of Siena, ed. and trans. Kenelm Foster OP and Mary John Ronayne OP (London, 1980).

Cervantes, Miguel de, Don Quijote de la Mancha, ed. Francisco Rico, 2 vols (Barcelona, 1998).

Cervantes de Salazar, Francisco, Crónica de la Nueva España (Madrid, 1914).

_____ Diálogo de la dignidad del hombre (Alcalá de Henares, 1546).

Chacón y Calvo, José María, ed., Cedulario Cubano: Los Orígenes de la Colonización (Madrid, 1929).

Chaucer, Geoffrey, The Works of Geoffrey Chaucer, ed. F. N. Robinson, 2nd edn (Oxford, 1957).

Chavero, Alfredo, ed., Lienzo de Tlaxcala (Mexico City, 1892).

Cieza de León, Pedro de, Descubrimiento y Conquista del Perú, ed. Carmelo Sáenz de Santa María (Madrid, 1986).

_____ Guerras civiles del Perú. Tomo Primero: Guerra de las Salinas (Alicante, 2005).

_____ Guerras civiles del Perú. Tomo Segundo: Guerra de Chupas (Alicante, 2005).

Cobo, Bernabé, Inca Religion and Customs, trans. and ed. Ronald Hamilton (Austin, TX, 1990).

Columbus, Christopher, Libro de los privilegios del almirante don Cristóbal Colón (1498), trans. and ed. Ciriaco Pérez Bustamante (Madrid, 1951).

_____ Los cuatro viajes del almirante y su testamento, ed. Ignacio Anzoátegui (Madrid, 1971).

_____ Libro Copiador de Cristóbal Colón, ed. Antonio Rumeu de Armas, 2 vols (Madrid, 1989).

_____ The 'Book of Prophecies' edited by Christopher Columbus (Los Angeles, CA, 1997).

Contarini, Gasparo, 'Relazione di Gasparo Contarini ritornato ambasciatore da Carlo V, leta in Senato a dì 16 Novembre 1525', in Eugenio Albèri, ed., Relazioni degli ambasciatori veneti al senato, series I.a, vol. II (Florence, 1840).

Cortés, Hernán, Cartas de Relación, ed. Manuel Alcalá, 10th edn (Mexico City, 1978).

Cota, Sancho, Memorias, ed. Hayward Keniston (London, 1964).

Craine, Eugene R., and Reginald C. Reindorp, eds, Chronicles of Michoacán: The Description of the Ceremonies, Rites, Population, and Government of the Indians of the Province of Michoacán, 1540–1541 (Norman, OK, 1970).

Cusa, Nicholas of, The Catholic Concordance, trans. and ed. Paul E. Sigmund (Cambridge, 1991).

D'Anghera, Peter Martyr, De Orbe Novo: The Eight Decades of Peter Martyr D'Anghera, ed. and trans. F. A. MacNutt, 2 vols (New York, 1912).

Dávila Padilla, Agustín, Historia de la fundación y discurso de la Provincia de Santiago de México, de la Orden de Predicadores, por las vidas de sus varones insignes y casos notables de Nueva España (Mexico City, 1595).

Dawson, Christopher, ed., The Mission to Asia: Narratives and Letters of the Franciscan Missionaries in Mongolia and China in the Thirteenth and Fourteenth Centuries, trans. by a nun of Stanbrook Abbey (London, 1955).

Díaz de Castillo, Bernal, Historia verdadera de la conquista de la Nueva España, ed. Miguel León Portilla, 2 vols (Madrid, 1984).

Díez de Games, Gutierre, El Victorial, ed. Rafael Beltrán Llavador (Salamanca, 1997).

Durán, Diego, Historia de las Indias de Nueva España e islas de Tierra Firme, ed. Ángel María Garibay Kintana, 2 vols (Mexico City, 1967).

Duran, Eulàlia, and Joan Requesens, eds, Profecia i poder al renaixement: texts profètics catalans favorables a Ferran el Catòlic (Valencia, 1997).

Dürer, Albrecht, Diary of His Journey to the Netherlands, 1520–1521, eds J.-A. Goris and G. Marlier (Greenwich, CT, 1971).

Echeagaray, José Ignacio, ed., Códice Mendocino o Colección de Mendoza: Manuscrito mexicano del siglo xvi que se preserva en la Biblioteca Bodleiana de Oxford (Mexico City, 1979).

Elvas, Gentleman of, True Relation of the Hardships Suffered by Governor Don Hernando de Soto and Certain Portuguese Gentlemen in the Discovery of the Province of Florida. Now Newly Set Forth by a Gentleman of Elvas, trans. James Alexander Robertson, in Lawrence A. Clayton, Vernon Jones Knight Jr and Edward C. Moore, eds, The De Soto Chronicles: The Expedition of Hernando de Soto to North America, 1539–1453, vol. 1 (Gainsville, FL, 1993).

Enríquez de Guzmán, Alonso, Libro de la Vida y Costumbres de Don Alonso Enríquez de Guzmán, Caballero noble desbaratado, in Martín Fernández de Navarrete, ed., Colección de documentos inéditos para la historia de España, 113 vols (Madrid, 1842–95), vol. lxxxv.

Estete, Miguel de, Noticia del Perú, in Carlos A. Romero and Horacio H. Urteaga, eds, Colección de libros y documentos referentes a la historia del Perú, 2nd series, 22 vols (Lima, 1916–36), vol. viii, pp. 3–56.

Eusebius of Caesarea, Oration in Praise of Constantine (trans.).

Ferber, Nicolaus, 'Relatio Vera de Novis Insulis', printed in Antonine Tibesar, Franciscan Beginnings in Colonial Perú (Washington DC, 1953), pp. 101–2.

Fernández-Armesto, Felipe, ed., Columbus on Himself (Indianapolis, IN, 2010).

Fernández Álvarez, Manuel, ed., Corpus documental de Carlos V, 5 vols (Salamanca, 1973).

Fernández de Navarrete, Martín, ed., Colección de documentos inéditos para la historia de España, 113 vols (Madrid, 1842–95).

_____ Colección de los viajes y descubrimientos que hicieron por mar los españoles, 4 vols (Madrid, 1954).

Fernández de Oviedo, Gonzalo, La historia general de las Indias, primera parte (Sevilla, 1535).

Historia general y natural de las Indias, ed. Juan Pérez de Tudela Bueso, Biblioteca de Autores Españoles, 5 vols [cxvii–cxxi] (Madrid, 1959).

Firpo, Luigi, ed., Colombo, Vespucci, Verazzano (Turin, 1966).

Florencia, Francisco de, Narración de la maravillosa aparición que hizo el arcángel san Miguel a Diego Lázaro de San Francisco, indio feligrés del pueblo de San Bernardo, de la jurisdicción de Santa María Nativitas (Seville, 1692).

Fontán, Antonio, and Jerzy Axer, eds, Españoles y polacos en la corte de Carlos V: Cartas del embajador Juan Dantisco (Madrid, 1994).

Fuente, Vicente de la, ed., Cartas de los secretarios del Cardenal D. Fr. Francisco Jiménez de Cisneros (Madrid, 1875).

Fuentes, Patricia de, The Conquistadors: First-Person Accounts of the Conquest of Mexico (Norman, OK, 1993).

Gachard, Louis-Prosper, Correspondance de Charles-Quint et d'Adrien VI, publiée pour la première fois par M. Gachard (Brussels, 1859).

Gante, Pedro de, Doctrina christiana en lengua mexicana (Mexico City, 1553).

_____ 'Carta de fray Pedro de Gante a los padres y hermanos de la provincia de Flandes, 27 de junio de 1529', printed in Ernesto de la Torre Villar, 'Fray Pedro de Gante, maestro y civilizador de América', Estudios de Historia Novohispana, vol. v (1974), pp. 9–77, at pp. 40–43.

García, Gregorio, Origen de los indios del nuevo mundo, e indias occidentales (Valencia, 1607).

García Icazbalceta, Joaquín, ed., Colección de documentos inéditos para la historia de México, 3 vols (Mexico City, 1858–66).

_____ Nueva Colección de documentos para la historia de México, III: Pomar, Zurita, Relaciones Antiguas (Siglo XVI) (Mexico City, 1891).

_____ Nueva Colección de documentos para la historia de México (Mexico City, 1941).

Garcilaso de la Vega, El Inca, Historia General de Perú, 3 vols (Buenos Aires, 1944).

_____ Royal Commentaries of the Incas, ed. Harold Livermore, 2 vols (Austin, TX, 1966).

_____ La Florida del Inca (Amazon imprint for Plaza Editorial, 2011).

Gayangos y Arce, Pascual de, ed., Sergas, Libros de Caballerías (Madrid, 1950).

Gemelli Careri, Giovanni Francesco, Viaje a la Nueva España, ed. Francisca Perujo (Mexico City, 2002).

Gil Fernández, Juan, and C. Varela Bueno, eds, Cartas de particulares a Colón y relaciones coetáneas (Madrid, 1984).

Giustiniani, Agostino, Psalterium Hebraeum, Graecum, Arabicum, et Chaldaeum, cum Tribus Latinis interpretationibus et glossis (Genoa, 1516).

Gregory the Great, Pope, St, Obras de San Gregorio Magno, trans. Paulino Gallardo, ed. Melquíades Andrés (Madrid, 1958).

Hernáez, Francisco Javier, ed., Colección de Bulas y otros documentos de la iglesia de América y Filipinas, 2 vols (Brussels, 1879).

Herrera y Tordesillas, Antonio de, Historia general de los hechos de los castellanos en las islas y tierra firme del mar océano, 4 vols (Madrid, 1601–15).

Homza, Lu Ann, ed., The Spanish Inquisition, 1478–1614: An Anthology of Sources (Indianapolis, IN, 2006).

Hostiensis (Henry of Susa), Lectura quinque decretalium (Paris, 1512).

Humboldt, Alexander von, Ensayo político sobre el reino de la Nueva España, ed. Juan A. Ortega y Medina (Mexico City, 1966).

Hussey, Ronald D., ed., 'Text of the Laws of Burgos (1512–1513) Concerning the Treatment of the Indians', The Hispanic American Historical Review, 12:3 (August 1932), pp. 301–26.

Innocent IV, Pope, Commentaria in quinque libros decretalium (Turin, 1581).

Irving, Washington, ed., A Chronicle of the Conquest of Granada, from the Manuscript of Antonio Agapida (London, 1829).

Ixtlilxochitl, Fernando de Alva, Obras históricas, ed. Edmundo O'Gorman, 2 vols (Mexico City, 1975).

_____ Historia de la Nación Chichimeca, ed. Germán Vázquez Chamorro (Madrid, 1985).

Jerez, Francisco de, Verdadera relación de la conquista del Perú y provincia del Cuzco, llamada la Nueva Castilla, in Enrique de Vedia, ed., Historiadores primitivos de Indias, 3 vols (Madrid, 1852–7), vol. ii (1853), pp. 319–46.

Kagan, Richard, and Abigail Dyer, eds, Inquisitorial Inquiries: Brief Lives of Secret Jews and Other Heretics (Baltimore, MD, 2011).

Konetzke, Richard, ed., Colección de documentos para la historia de la formación social de Hispanoamérica, 1493–1810, 5 vols (Madrid, 1953–62).

Laredo, Sarah de, ed., From Panama to Peru: The Conquest of Peru by the Pizarros, the Rebellion of Gonzalo Pizarro, and the Pacification of La Gasca (London, 1925).

Las Casas, Bartolomé de, Historia de las Indias, ed. Agustín Millares Carlo, 3 vols (Mexico City, 1951).

_____ Obras escogidas, ed. Juan Pérez de Tudela Bueso, Biblioteca de Autores Españoles, vol. cx (Madrid, 1958).

_____ Brevísima relación de la destrucción de las indias, ed. Gregorio Weinberg (Buenos Aires, 1966).

_____ Del único modo de atraer a todos los pueblos a la verdadera religión (Mexico City, 1975).

_____ A Short Account of the Destruction of the Indies, trans. Nigel Griffin (Harmondsworth, 1992).

Las Siete Partidas del Rey Don Alfonso el Sabio, cotejadas con varios códices antiguos por la Real Academia de la Historia, 3 vols (Madrid 1802).

León Portilla, Miguel, ed., Crónicas indígenas: la visión de los vencidos (Madrid, 1985).

Levillier, Roberto, ed., Gobernantes del Perú: Cartas y Papeles, siglo XVI, 14 vols (Madrid, 1921–6).

Loayzaga, Manuel, Historia de la Milagrosissima Imagen de Nra Sra de Occotlan que se venera extramuros de la ciudad de Tlaxcala (Mexico City, 1750).

Lollis, Cesare de, et al., eds., Raccolta di documenti e studi pubblicati della Reale Commissione Colombiana, 14 vols (Rome, 1892–6).

López de Gómara, Francisco, Primera y segunda parte de la Historia General de las Indias con todo el descubrimiento y cosas notables que han acaecido desde que se ganaron hasta el año de 1551. Con la Conquista de Méjico de la Nueva España, 2 vols (Zaragoza, 1552).

_____ Historia del Capitano Fernando Cortés, trans. A. de Cravaliz (Rome, 1556).

_____ La Conquista de México, ed. José Luis Rojas (Madrid, 1987).

López Rayón, Ignacio, ed., Proceso de residencia instruido contra Pedro de Alvarado y Nuño de Guzmán (Mexico City, 1847).

_____'Sumario de la residencia tomada a D. Fernando Cortés, gobernador y Capitán General de la N. E., y a otros gobernadores y oficiales de la misma', in Archivo Mexicano: Documentos para la historia de México, 2 vols (Mexico City, 1852–3).

Machiavelli, Niccolò, The Prince (various editions).

Manzanedo, Bernardino de, 'Memorial de Fray Bernardino de Manzanedo sobre el buen régimen y gobierno de los indios', in Manuel Serrano y Sanz, Orígenes de la dominación española en América (Madrid, 1918).

Martínez, José Luis, ed., Documentos Cortesianos, 4 vols (Mexico City, 1990–1).

Martínez Luza, Abel, 'Un memorial de Hernán Cortés', Anuario de Estudios Americanos, 45, Supplement (1988).

Matienzo, Juan de, Gobierno del Perú, ed. Guillermo Lohmann Villena (Paris, 1967).

Maxwell, Judith, and Robert M. Hill II, eds, Kaqchikel Chronicles: The Definitive Edition (Austin, TX, 2006).

Toribio Medina, José ed., Colección de documentos inéditos para la historia de Chile desde el viaje de Magellanes hasta la batalla de Maipo, 1518–1818, 30 vols (Santiago, 1888–1902).

Méndez Silva, Rodrigo, Ascendencia ilustre, gloriosos hechos y posteridad noble del famoso Nuño Alfonso, Alcaide de la imperial ciudad de Toledo, Príncipe de su milicia, Ricohome de Castilla (Madrid, 1648).

Mendieta, Jerónimo de, Historia eclesiástica indiana, ed. Joaquín García Icazbalceta (Mexico City, 1870).

Meyer, Albertus de, ed., Registrum Litterarum Fr Thomae de Vio Caietano OP Mag. Ordinis (1508–1513), in Monumenta Ordinis Praedicatorum Historica, 29 vols (Rome, 1896–2005), vol. xvii (Rome, 1935).

Molina, Cristóbal de ('El Almagrista'), Relación de muchas cosas acaescidas en el Perú (Madrid, 1968).

Montaigne, Michel de, The Complete Essays, trans. M. A. Screech (London 1993).

Montesinos, Fernando, Anales del Perú, 2 vols (Madrid, 1906).

Motolinía, Fray Toribio de, Historia de los Indios de la Nueva España, ed. Joaquín García Icazbalceta (Mexico City, 1858).

_____ Memoriales ó libro de las cosas de la Nueva España y de los naturales de ella, ed. Edmundo O'Gorman (Mexico City, 1971).

Muñoz Camargo, Diego, Historia de Tlaxcala, ed. Germán Vázquez Chamorro (Madrid, 1986).

Muro Orejón, A. et al., eds., Pleitos colombinos, 4 vols (Seville, 1964–89).

Murúa, Martín de, Historia general del Perú: Origen y descendencia de los Incas, ed. Manuel Ballesteros Gaibrois, 2 vols (Madrid, 1962–4).

Nieremberg, Juan Eusebio, Devoción y patrocinio de san Miguel, príncipe de los ángeles, antiguo tutelar de los godos, y protector de España (Mardid, 1643).

Pacheco, Joaquín F., and Francisco de Cárdenas, eds, Colección de documentos inéditos relativos al descubrimiento, conquista y organización de las posesiones españolas en América y Oceanía, sacados en su mayor parte del Archivo de Indias, bajo la dirección de los señores D. Joaquín F. Pacheco y D. Francisco de Cárdenas, miembros de varias reales academias científicas; y D. Luis Torres de Mendoza, abogado de los Tribunales del Reino, con la cooperación de otras personas competentes, 42 vols (Madrid, 1864–84).

Palacios Rubios, Juan López de, De las Islas del Mar Océano, ed. Silvio Zavala (Mexico City, 1954).

Pané, Ramón, An account of the antiquities of the Indians, ed. J. J. Arrom, trans. S. C. Griswold (Durham, NC, 1999).

Paso y Troncoso, Francisco del, ed., Papeles de Nueva España, 2nd series, 7 vols (Madrid, 1905–8).

_____ Papeles de Nueva España, 3 vols (Madrid, 1914–36).

_____ Epistolario de la Nueva España, 1505–1818, 16 vols (Mexico City, 1939–42).

Pizarro, Hernando, 'Carta a los oidores de Santo Domingo, 23 November 1533', in Gonzalo Fernández de Oviedo, Historia General y Natural de las Indias, ed. Juan Pérez de Tudela Bueso, Biblioteca de Autores Españoles, 5 vols [cxvii–cxxi] (Madrid, 1959), vol. v [cxxi], pp. 84–90.

Pizarro, Pedro, Relación del descubrimiento y conquista de los reinos del Perú, in Martín Fernández de Navarrete, ed., Colección de documentos inéditos para la historia de España, 113 vols (Madrid, 1842–95), vol. v (1844), pp. 201–388.

Plato, The Collected Dialogues, including the letters, Edith Hamilton and Huntington Cairns, eds (Princeton, NJ, 1961).

Polavieja y del Castillo, Camilo García de, ed., Hernán Cortés: copias de documentos existentes en el archivo de Indias y en su palacio de Castilleja de la Cuesta sobre la conquista de Méjico (Seville, 1889).

Poma de Ayala, Felipe Guaman, El primer nueva corónica y buen gobierno, online facsimile with parallel transcription (Copenhagen, Det Kongelige Bibliotek, GKS 2232 4o). http://www.kb.dk/permalink/2006/poma/titlepage/en/text

_____ El primer nueva corónica y buen gobierno, ed. John V. Murra, Rolena Adorno and Jorge Urioste (Mexico City, 1980).

Porras Barrenechea, Raúl, ed., Colección de documentos inéditos para la historia del Perú, 3 vols (Lima, 1944–59).

Raymond of Capua, Bl., Life of St Catherine of Siena, trans. G. Lamb (London, 1960).

Recinos, Adrián, Delia Goetz and Sylvanus G. Morley, eds, Popol Vuh: The Sacred Book of the Ancient Quiché Maya (Norman, OK, 1950).

Recopilación de las leyes de los reynos de las Indias, mandadas a imprimir, y publicar por la Magestad Católica del Rey Don Carlos II nuestro señor, 5th edn, 4 vols (Madrid, 1841).

'Relación de la genealogía y linaje de los señores que han señoreado esta tierra de la Nueva España', in Joaquín García Icazbalceta, ed., Nueva Colección de documentos para la historia de México, III: Pomar, Zurita, Relaciones Antiguas (Siglo XVI) (Mexico City, 1891).

Relación del sitio de Cuzco y principio de las guerras civiles del Perú hasta la muerte de Diego de Almagro, in Colección de libros españoles raros ó curiosos, 25 vols (Madrid, 1871–96), vol. xiii, pp. 1–195.

Relación de los sucesos del Perú con motivo de las luchas de los Pizarros y los Almagros, in Roberto Levillier, ed., Gobernantes del Perú: Cartas y Papeles, siglo XVI, 14 vols (Madrid, 1921–6), vol. ii, pp. 389–419.

Ripoll, Thomas, and Antonin Bremond, eds, Bullarium Ordinis Fratrum Praedicatorum, 8 vols (Rome, 1729–40).

Rivera Serna, Raúl, ed., Libro Primero de Cabildos de la Ciudad del Cuzco (Lima, 1965).

Rodríguez de Montalvo, Garci, Amadís de Gaula, ed. Juan Bautista Avalle-Arce (Madrid, 2015).

Rojas, Gabriel de, 'Relación de Cholula, 1582', ed. Fernando Gómez de Orozco, Revista Mexicana de Estudios Históricos, I:5 (September–October 1927).

Romero, Carlos A., and Horacio H. Urteaga eds, Colección de libros y documentos referentes a la historia del Perú, 12 vols (Lima, 1916–19).

Ruiz de Arce, Juan, 'Relación de los servicios en Indias', Boletín de la Real Academia de la Historia, 102 (1933), pp. 327–84.

Ruiz Naharro, Pedro, Relación de los hechos de los españoles en el Perú desde su descubrimiento hasta la muerte del marqués Francisco Pizarro, in Martín Fernández de Navarrete, ed., Colección de documentos inéditos para la historia de España, 113 vols (Madrid, 1842–95), vol. xxvi, pp. 232–56.

Sahagún, Bernardino de, Florentine Codex: The General History of the Things of New Spain, trans. Charles E. Dibble and Arthur J. Anderson, 12 vols (Santa Fe, NM, 1951–5).

_____ Historia General de las cosas de Nueva España, ed. Ángel María Garibay Kintana, 6th edn (Mexico City, 1985).

_____ Coloquios y Doctrina Cristiana, ed. Miguel León Portilla (Mexico City, 1986).

_____ The Conquest of New Spain, trans. Howard Cline, intro. S. L. Cline (Salt Lake City, UT, 1989).

_____ Psalmodia Christiana, trans. A. J. O. Anderson (Salt Lake City, UT, 1993).

_____ Adiciones, Apéndice a la Postilla y Ejercicio Cotidiano, ed. A. J. O. Anderson (Mexico City, 1993).

Sánchez, Miguel, Imagen de la Virgen María, Madre de Dios de Guadalupe, Milagrosamente aparecida en la ciudad de México: Celebrada en su historia, con la profecía del capítulo doce del Apocalipsis (Mexico City, 1648).

Sancho de la Hoz, Pedro, Relación para S. M. de lo que sucedió en la conquista y pacificación de estas provincias de la Nueva Castilla y de la calidad de la tierra, después que el capitán Hernando Pizarro se partió y llevó a Su Majestad la relación de la victoria de Caxamalca y de la prisión del Cacique Atabalipa (Lima, 1968).

Santa Cruz, Alonso de, Crónica del emperador Carlos V, ed. Ricardo Beltrán y Rózpide and Antonio Blázquez y Delgado-Aguilera, 5 vols (Madrid, 1920–25).

Sanuto, Marino, I diarii di Marino Sanuto, ed. F. Stefani, G. Brechet and N. Barozzi, 58 vols (Venice, 1879–1903).

Sepúlveda, Juan Ginés de, Historia del Nuevo Mundo, ed. Antonio Ramírez de Verger (Madrid, 1987).

Serassi, Pierantonio, Delle lettere del conte Baldessar Castiglione, ora per la prima volta date in luce, 2 vols (Padua, 1769–71).

Serrano y Sanz, Manuel, ed., Orígenes de la dominación española en América, in Biblioteca de Autores Españoles, vol. xxv (Madrid, 1918).

Shakespeare, William, The Tragedy of Hamlet, Prince of Denmark.

_____ The Tragedy of Othello, the Moor of Venice.

Sigüenza, José de, Historia de la Orden de San Jerónimo, 2 vols (Madrid, 1909).

Solís, Antonio de, Historia de la conquista de México, 2 vols (Madrid, 1783).

Tezozomoc, Fernando Alvarado, Crónica mexicana (Mexico City, 1975).

Torquemada, Juan de, Los ventiún libros rituales y monarquía indiana, 7 vols (Mexico City, 1975–83).

Torres Saldamando, Enrique, ed., Libro Primero de Cabildos de Lima, 3 vols (Paris, 1888–1900).

Torrubia, José, Crónica de la Provincia Franciscana de Santa Cruz de la Española y Caracas (Caracas, 1972).

Trujillo, Diego de, Relación del descubrimiento del reyno del Perú, ed. Raúl Porras Berrenechea (Seville, 1948).

Tudella, Juse, and José Corona Núñez, eds, Relación de las ceremonias y ritos y población y gobierno de los Indios de la Provincia de Michoacán [1541], facsimile of El Escorial Ms c. IV.5 (Morelia, 1977).

Valdés, Alonso de, Relación de las nuevas de Italia: sacada de las cartas que los capitanes y comisarios del Emperador y rey nuestro señor han escripto a su magestad: assi de la victoria contra el rey de Francia como de otras cosas allá acaecidas: vista y corregida por el señor gran Chanciller e consejo de su magestad (Madrid, 1525).

Valera, Mosén Diego, 'Epístola que Mosén Diego de Valera enbió al rey don Fernando Nuestro Señor, después que ovo tomado la cibdad de Ronda', in Prosistas castellanos del siglo xv, ed. M. Penna, Biblioteca de Autores Españoles, vol. cxvi (Madrid, 1959).

Vallejo, Juan de, Memorial de la vida de fray Francisco Jiménez de Cisneros, ed. Antonio de la Torre y del Cerro (Madrid, 1913).

Varela Bueno, Consuelo, ed., Cristóbal Colón, Textos y documentos completos (Madrid, 1982).

Vázquez Chamorro, Germán, ed., La Conquista de Tenochtitlán (Madrid, 1988).

Velasco, Juan de, Historia del reino de Quito en la América Meridional, ed. Agustín Yerovi, 3 vols (Quito, 1841–4).

Vélez de Guevara, Luis, Cumplir dos obligaciones y duquesa de Saxonia (Valencia, 1768).

Vicente, Gil, Obras Completas, ed. Álvaro Júlio da Costa Pimpão (Barcelos, 1956).

Vitoria, Francisco de, Relectio 'De Indis', ed. L. Pereña and J. M. Pérez Prendes (Madrid, 1967).

_____ Political Writings, ed. and trans. Anthony Pagden and Jeremy Lawrence (Cambridge, 1991).

Xerez, Francisco de, Verdadera relación de la conquista del Perú y provincia del Cuzco, in Biblioteca de Autores Españoles, vol. xxvi (Madrid, 1947), pp. 320–46.

Zárate, Agustín de, Historia del descubrimiento y conquista del Perú, in Biblioteca de Autores Españoles, vol. xxvi (Madrid, 1946).

Zumárraga, Juan de, Regla christiana breve para ordenar la vida y el tiempo del christiano que se quiere salvar y tener su alma dispuesta para que Jesu Christo more en ella, ed. Ildefonso Adeva (Pamplona, 1994).

Прочая литература

Abulafia, David, Spain and 1492 (Dorchester, 1992).

_____ The Western Mediterranean Kingdoms: The Struggle for Dominion, 1200–1500 (London, 1997).

_____ The Discovery of Mankind: Atlantic Encounters in the Age of Columbus (New Haven, CT, 2008).

Agurto Calvo, Santiago, Cuzco: traza urbana de la ciudad Inca (Cuzco, 1980).

Ahern, Maureen, 'The Cross and the Gourd: The Appropriation of Ritual Signs in the Relaciones of Alvar Núñez Cabeza de Vaca and Fray Marcos de Niza', in Jerry M. Williamson and Robert E. Lewis, eds, Early Images of the Americas: Transfer and Invention (Tucson, AZ, 1993).

Alberro, Solange, Inquisición y Sociedad en México, 1571–1700 (Mexico City, 1988).

Alexander, Paul J., 'The Medieval Legend of the Last Roman Emperor and its Messianic Origins', Journal of the Warburg and Courtauld Institutes, 41 (1978).

Aram, Bethany, Juana the Mad: Sovereignty and Dynasty in Renaissance Europe (Baltimore, MD, 2005).

Arce Gargollo, Pablo, La vida santa de Vasco de Quiroga y su proceso de canonización (Mexico City, 2015).

Arfaioli, Maurizio, The Black Bands of Giovanni: Infantry and Diplomacy during the Italian Wars, 1526–1528 (Pisa, 2005).

Arranz Márquez, Luis, Don Diego Colón: almirante, virrey y gobernador de las Indias (Madrid, 1982).

_____ Repartimientos y Encomiendas en la isla Española: el Repartimiento de Albuquerque, 1514 (Madrid, 1992).

Arriaga, Jesús, Apuntes de arqueología Cañar (Cuenca, 1965).

Asselbergs, Florine G. L., Conquered Conquistadors: The Lienzo de Quauhquechollan; a Nahua Vision of the Conquest of Guatemala (Leiden, 2004).

Astrana Marín, Luis, Vida ejemplar y heroica de Miguel de Cervantes Saavedra, 7 vols (Madrid, 1948–58).

Avonto, Luigi, Mercurino Arborio di Gattinara e l'America (Vercelli, 1981).

Babelon, Jean, 'Un retrato verdadero de Hernán Cortés', in Memorias de la Academia Mexicana de la Historia, 13 (July–August 1954).

Baer, Yitzhak, A History of the Jews in Christian Spain, 2 vols (Philadelphia, PA, 1992).

Ballesteros Beretta, Antonio, Cristóbal Colón y el descubrimiento de América, 2 vols (Barcelona, 1945).

Bandelier, Adolph F., 'The Cross of Carabuco in Bolivia', American Anthropologist, 6:5 (October–December, 1904), pp. 599–628.

Bataillon, Marcel, Erasmo y España: Estudios sobre la historia espiritual del siglo xvi, trans. Antonio Alatorre (Mexico City, 1950).

_____ 'L'Espagne religieuse et son histoire', Bulletin Hispanique, vol. lii (1952).

_____ Estudios sobre Bartolomé de las Casas (Barcelona, 1976).

Baudot, Georges, Utopie et histoire au Mexique (Toulouse, 1977).

Bauer, Brian S., 'The Legitimization of the Inca State in Myth and Ritual', American Anthropologist, 98:2 (June 1996), pp. 327–37.

_____ Ancient Cuzco: Heartland of the Inca (Austin, TX, 2004).

Bayerri y Bertomeu, Enrique, Colón tal cual fue (Barcelona, 1961).

Beinart, Haim, Conversos on Trial: The Inquisition in Ciudad Real (Jerusalem, 1981).

Beltrán, Juan, Bojeo de Cuba por Sebastián de Ocampo (Havana, 1924).

Beltrán de Heredia, Vicente, Historia de la Reforma de la Provincia de España (1450–1550), in Dissertationes Historicae. Instituto Storico Domenicano, 74 vols (Rome, 1931–2007), vol. xi (Rome, 1939).

Berdan, Frances, The Aztecs of Central Mexico (New York, 1982).

Bethencourt, Francisco, The Inquisition: A Global History, 1478–1834, trans. Jean Birrell (Cambridge, 2009).

Bierhorst, John, Four Masterworks of American Indian Literature (New York, 1974).

Bilinkoff, Jodi, 'A Spanish Prophetess and Her Patrons: The Case of María de Santo Domingo', The Sixteenth Century Journal, 23:1 (Spring 1992), pp. 21–34.

Block, David, Mission Culture in the Upper Amazon: Native Tradition, Jesuit Enterprise, and Secular Policy in Moxos, 1660–1880 (Lincoln, NB, 1994).

Boone, Elizabeth H., 'Incarnations of the Aztec Supernatural: Representations of Huitzilopochtli in Mexico and Europe', Transactions of the American Philosophical Society, 79:2 (1989), pp. 1–107.

_____ 'This New World Now Revealed: Hernán Cortés and the Presentation of Mexico to Europe', World & Image, 27:1 (January–March, 2011), pp. 31–46.

Boone, Rebecca, 'Empire and Medieval Simulacrum: A Political Project of Mercurino di Gattinara, Grand Chancellor of Charles V', Sixteenth Century Journal, 42:4 (2011), pp. 1, 027–49.

Bossy, John, Christianity in the West, 1400–1700 (Oxford, 1985).

Boxer, C. R., The Church Militant and Iberian Expansion, 1440–1770 (Baltimore, MD, 1978).

Boyle, Nicholas, Sacred and Secular Scriptures: A Catholic Approach to Literature (London, 2004).

Brading, D. A., 'Tridentine Catholicism and Enlightened Despotism in Bourbon Mexico', Journal of Latin American Studies, 15 (1983).

_____ The Origins of Mexican Nationalism (Cambridge, 1985).

_____ 'Images and Prophets: Indian Religion and the Spanish Conquest', in Arij Ouweneel and Simon Miller, eds, The Indian Community of Colonial Mexico (Amsterdam, 1990).

_____ The First America: The Spanish Monarchy, Creole Patriots and the Liberal State, 1492–1867 (Cambridge, 1991).

_____ Mexican Phoenix. Our Lady of Guadalupe: Image and Tradition across Five Centuries (Cambridge, 2002).

Brandi, Karl, Carlos V: vida y fortuna de una personalidad y de un imperio mundial (Madrid, 1937).

Brown, Jonathan, Velázquez: Painter and Courtier (New Haven, CT, 1986).

Brown, Peter, The Cult of the Saints: Its Rise and Function in Latin Christianity (London, 1981).

_____ Authority and the Sacred: Aspects of the Christianisation of the Roman World (Cambridge, 1995).

_____ Power and Persuasion in Late Antiquity: Towards a Christian Empire (Madison, WI, 1992).

Brundage, Burr Cartwright, The Fifth Sun: Aztec Gods, Aztec World (Austin, TX, 1979).

Bulman, William J., and Robert G. Ingram, eds, God in the Enlightenment (Oxford, 2016).

Burke, Peter, 'Presenting and Re-Presenting Charles V', in Hugo Soly, ed., Charles V, 1500–1558, and His Time (Antwerp, 1999).

Burkhart, Louise M., The Slippery Earth: Nahua-Christian Moral Dialogue in Sixteenth-Century Mexico (Tucson, AZ, 1989).

_____ Before Guadalupe: The Virgin Mary in Early Colonial Nahuatl Literature (Albany, NY, 2001).

Busto Duthurburu, José Antonio del, 'La marcha de Francisco Pizarro de Cajamarca al Cusco', Revista Histórica, 26 (1962–3).

_____ 'Los caídos de Vilcaconga', Historia y Cultura: Órgano del Museo Nacional de Historia, vol. i (Lima, 1965), pp. 115–25.

_____ La Conquista del Perú (Lima, 2011).

Cabanelas Rodríguez, Darío, Juan de Segovia y el problema islámico (Madrid, 1952).

Cadenas y Vicent, Vicente Francisco de, Carlos I de Castilla, Señor de las Indias (Madrid, 1988).

Calnek, Edward, 'The Internal Structure of Tenochtitlan', in E. R. Wolf, ed., The Valley of Mexico (Albuquerque, NM 1976), pp. 287–302.

_____ 'Patterns of Empire Formation in the Valley of Mexico, Late Postclassic Period, 1200–1521', in George A. Collier, Renato I. Rosaldo and John D. Wirth, eds, The Inca and Aztec States, 1400–1800: Anthropology and History (New York, 1982), pp. 43–62.

_____ 'The Calmecac and the Telpochcalli in Pre-Conquest Tenochtitlan', in The Work of Bernardino de Sahagún: Pioneer Ethnographer of Sixteenth-Century Aztec Mexico, ed. J. Jorge Klor de Alva et al. (Albany, NY, 1988).

Cameron, Averil, The Byzantines (Oxford, 2010).

Carreras i Artau, Joaquim, Relaciones de Arnau de Vilanova con los reyes de la casa de Aragón (Barcelona, 1955).

Casado Alonso, Hilario, and Flávio Miranda, 'The Iberian Economy and Commercial Exchange with North-Western Europe in the Later Middle Ages', in Evan T. Jones and Richard Stone, eds, The World of the Newport Medieval Ship: Trade, Politics and Shipping in the Mid-Fifteenth Century (Cardiff, 2018), pp. 207–27.

Cervantes, Fernando, The Devil in the New World: The Impact of Diabolism in New Spain (New Haven, CT, 1994).

_____ 'Mexico's Ritual Constant: Religion and Liberty from Colony to Post-Revolution', in Matthew Butler, ed., Faith and Impiety in Revolutionary Mexico (New York, 2007).

_____ 'How to See Angels: The Legacy of Mendicant Spirituality', in Fernando Cervantes and Andrew Redden, eds, Angels, Demons and the New World (Cambridge, 2013).

_____ 'The Bible in European Colonial Thought c. 1450–1750', The New Cambridge History of the Bible, vol. iii (1450–1750), ed. Euan Cameron (Cambridge, 2016), pp. 805–27.

Chabod, Federico, Carlos Quinto y su imperio, trans. Rodrigo Ruza (Madrid, 1992).

Chamberlain, Robert S., The Conquest and Colonization of Yucatan, 1517–1550 (Washington DC, 1948).

Chipman, Donald E., Nuño de Guzmán and the Province of Pánuco in New Spain (Glendale, CA, 1967).

Christian Jr, William A., Local Religion in Sixteenth-Century Spain (Princeton, NJ, 1981).

Chust, Manuel, La cuestión nacional americana en las Cortes de Cádiz (Valencia, 1999).

Clavero, Bartolomé, Derecho de los reinos: temas de historia de derecho (Seville, 1977).

Clendinnen, Inga, Aztecs: An Interpretation (Cambridge, 1991).

Cook, Sherbourne F., The Conflict between the California Indian and the White Civilization (Berkeley, CA, 1976).

Crouch, David, The English Aristocracy, 1070–1272: A Social Transformation (New Haven, CT, 2011).

Cuadriello, Jaime, Las glorias de la República de Tlaxcala, o la conciencia como imagen sublime (Mexico City, 2004).

_____ 'Winged and Imagined Indians', in Fernando Cervantes and Andrew Redden, eds, Angels, Demons and the New World (Cambridge, 2013).

Cumming, Laura, Vanishing Man: In Pursuit of Velázquez (London, 2016).

Cummins, J. S., 'Christopher Columbus: Crusader, Visionary and Servus Dei', in Medieval Hispanic Studies Presented to R. Hamilton, ed. A. D. Deyermond (London, 1976).

Dacosta Martínez, Arsenio, and Carlos Mota Placencia, 'Un tratado inédito sobre la idea de nobleza atribíudo a Francisco de Rades y Andrada', Studia Aurea, 8 (2014), pp. 417–54.

D'Altroy, Terrence N., The Incas, 2nd edn (Oxford, 2015).

D'Amico, Stefano, Spanish Milan: A City within the Empire (New York, 2012).

Davies, Arthur, 'The Loss of the Santa Maria Christmas Day, 1492', The American Historical Review, 58:4 (July 1953), pp. 854–65.

Davies, Nigel, The Toltec Heritage: From the Fall of Tula to the Rise of Tenochtitlan (Norman, OK, 1980).

Dawson, Christopher, The Making of Europe: An Introduction to the History of European Unity (London, 1932).

_____ Religion and the Rise of Western Culture (London, 1950).

Day, John, 'The Great Bullion Famine in the Fifteenth Century', Past and Present, 79 (May 1978), pp. 3–54.

Delaney, Carol, Columbus and the Quest for Jerusalem (New York, 2011).

Dickens, A. G., The German Nation and Martin Luther (London, 1974).

Don, Patricia Lopes, Bonfires of Culture: Franciscans, Indigenous Leaders, and the Inquisition in Early Mexico, 1524–1540 (Norman, OK, 2010).

Doolittle, William E., Canal Irrigation in Prehistoric Mexico: The Sequence of Technological Change (Austin, TX, 1990).

Duffy, Eamon, The Stripping of the Altars: Traditional Religion in England c.1400-c.1580 (New Haven, CT, 1992).

Duncan, David Ewing, Hernando de Soto: A Savage Quest in the Americas (New York, 1995).

Duverger, Christian, Hernán Cortés: Más allá de la leyenda (Madrid, 2013).

_____ Crónica de la eternidad: ¿quién escribió la Historia verdadera de la conquista de la Nueva España? (Madrid, 2013).

Earle, Rebecca, The Body of the Conquistador: Food, Race and the Colonial Experience in Spanish America, 1492–1700 (Cambridge, 2012).

Edwards, John, 'Religious Belief and Social Conformity: The converso Problem in Late Medieval Córdoba', Transactions of the Royal Historical Society, series 5, xxxi (1981).

_____ The Spanish Inquisition (Stroud, 1999).

Elliott, J. H., The Old World and the New, 1492–1650 (Cambridge, 1970).

_____ Imperial Spain 1469–1716 (Aylesbury, 1990).

_____ 'A Europe of Composite Monarchies', Past and Present, 137 (November 1992).

_____ 'Cortés, Velázquez and Charles V', in Hernán Cortés, Letters from Mexico, trans. and ed. Anthony Pagden (New Haven, CT, 2001), pp. xi–xxxvii.

_____ Empires of the Atlantic World: Britain and Spain in America 1492–1830 (New Haven, CT, 2006).

Ernst, Cornelius, Multiple Echo, eds Fergus Kerr and Timothy Radcliffe (London, 1979).

Espinosa, Aurelio, The Empire of the Cities: Emperor Charles V, the Comunero Revolt, and the Transformation of the Spanish System (Leiden, 2009).

Farriss, Nancy M., Maya Society under Colonial Rule: The Collective Enterprise of Survival (Princeton, NJ, 1984).

Fernández-Armesto, Felipe, The Canary Islands after the Conquest: The Making of a Colonial Society in the Early Sixteenth Century (Oxford, 1981).

_____ Before Columbus: Exploration and Colonization from the Mediterranean to the Atlantic, 1229–1492 (Philadelphia, PA, 1987).

_____ Columbus (Oxford, 1991).

_____ Amerigo: The Man Who Gave his Name to America (London, 2006).

Fisher, John, Allan Kuethe and Anthony McFarlane, eds, Reform and Insurrection in Bourbon New Granada and Peru (Baton Rouge, LO, 1990).

Foster, Kenelm, 'Introduction', I Catherine: Selected Writings of St Catherine of Siena, ed. and trans. Kenelm Foster OP and Mary John Ronayne OP (London, 1980), pp. 11–50.

Fraker, Charles F. Jr., 'Gonçalo Martínez de Medina, the Jerónimos and the Devotio Moderna', Hispanic Review, 34:3 (July 1966), pp. 197–217.

Frankl, Víctor, 'Hernán Cortés y la tradición de las Siete Partidas', Revista de Historia de América, 53:4 (June – December, 1962), pp. 9–74.

Freitag, Barbara, Hy Brasil: The Metamorphosis of an Island: From Cartographic Error to Celtic Elysium (Amsterdam, 2013).

Friede, Juan, and Benjamin Keen, Bartolomé de Las Casas in History (DeKalb, IL, 1971).

Frost, Elsa Cecilia, La historia de Dios en las Indias: visión franciscana del nuevo mundo (Mexico City, 2002).

Frost, Robert, The Oxford History of Poland-Lithuania, Volume I: The Making of the Polish-Lithuanian Union, 1385–1569 (Oxford, 2015).

Fuson, Robert H., Juan Ponce de León and the Discovery of Puerto Rico and Florida (Blacksburg, VA, 2000).

García Icazbalceta, Joaquín, Don Fray Juan de Zumárraga: primer obispo y arzobispo de México, eds Rafael Aguayo Spence and Antonio Castro Leal, 4 vols (Mexico City, 1947).

García Oro, José, La Reforma de los religiosos en tiempo de los Reyes Católicos (Valladolid, 1969).

Gardiner, C. Harvey, Naval Power in the Conquest of Mexico (Austin, TX, 1958).

Garibay Kintana, Ángel María, Historia de la literatura náhuatl, 2 vols (Mexico City, 1953).

Gerhard, Peter, A Guide to the Historical Geography of New Spain (Cambridge, 1972).

Gibson, Charles, Tlaxcala in the Sixteenth Century (New Haven, CT, 1952).

_____ The Inca Concept of Sovereignty and the Spanish Administration in Peru (New York, 1969).

Gilson, Étienne, The Philosophy of St Bonaventure, trans. Illtyd Trethowan and F. J. Sheed (London, 1938).

_____ God and Philosophy (New Haven, CT, 1941).

Giménez Fernández, Manuel, 'Nuevas consideraciones sobre la historia, sentido y valor de las bulas alejandrinas de 1493 referentes a las Indias', Anuario de estudios americanos, vol. i (1944), pp. 173–429.

_____ Hernán Cortés y su revolución comunera en la Nueva España (Seville, 1948).

_____ Bartolomé de las Casas, 2 vols (Seville, 1953).

Góngora, Mario, Studies in the Colonial History of Spanish America (Cambridge, 1975).

Gonzalbo Aizpuru, Pilar, 'Del tercero al cuarto concilio provincial mexicano, 1585–1771', Historia Mexicana, 35:1 (1986).

Gose, Peter, 'Oracles, Divine Kingship, and Political Representation in the Inka State', Ethnohistory, 43:1 (1996), pp. 1–32.

Greenblatt, Stephen, Marvellous Possessions: The Wonder of the New World (Chicago, IL, 1992).

Griffiths, Nicholas, The Cross and the Serpent: Religious Repression and Resurgence in Colonial Peru (Norman, OK, 1996).

_____ Sacred Dialogues: Christianity and Native Religions in the Colonial Americas, 1492–1700, 2nd edn (Lulu, 2017).

Gruzinski, Serge, Man-Gods in the Mexican Highlands: Indian Power and Colonial Society, 1520–1800, trans. E. Corrigan (Stanford, CA, 1989).

_____ The Conquest of Mexico: The Incorporation of Indian Societies into the Western World, 16th – 18th Centuries, trans. E. Corrigan (Cambridge, 1993).

_____ The Eagle and the Dragon: Globalization and European Dreams of Conquest in China and America (Cambridge, 2014).

Guénin, Eugène, Ango et ses pilotes, 2 vols (Paris, 1901).

Gurría Lacroix, Jorge, 'Andrés de Tapia y la Coatlicue', Estudios de Cultura Náhuatl, 13 (1978), pp. 23–34.

Haliczer, Stephen, The Comuneros of Castile: The Forging of a Revolution, 1475–1521 (Madison, WI, 1981).

Hamilton, Earl J., American Treasure and the Price Revolution in Spain (Cambridge, MA, 1934).

Hanke, Lewis, 'The 'Requerimiento' and its Interpreters', Revista de Historia de América, 1 (March 1938), pp. 25–34.

_____ The Spanish Struggle for Justice in the Conquest of America (Philadelphia, PA, 1949).

_____ Bartolomé de las Casas: An Interpretation of his Life and Writings (The Hague, 1951).

Haring, C. H., The Spanish Empire in America (New York, 1947).

_____ 'Ledgers of the Royal Treasures in Spanish America in the Sixteenth Century', The Hispanic American Historical Review, II (1919), pp. 173–87.

Harvey, L. P., Islamic Spain, 1250–1500 (Chicago, IL, 1990).

Hassig, Ross, Aztec Warfare: Imperial Expansion and Political Control (Norman, OK, 1995).

Headley, John M., The Emperor and his Chancellor: A Study of the Imperial Chancellery under Gattinara (Cambridge, 1983).

Helps, Arthur, The Spanish Conquest in America, and its Relation to the History of Slavery and the Government of Colonies, 4 vols (London, 1856–68).

Hemming, John, The Conquest of the Incas (New York, 1970).

Henige, David, Numbers from Nowhere: The American Indian Contact Population Debate (Norman, OK, 1998).

Herzog, Tamar, Defining Nations: Immigrants and Citizens in Early Modern Spain and Spanish America (New Haven, CT, 2003).

Himmerich y Valencia, Robert, The Encomenderos of New Spain, 1521–1555 (Austin, TX, 1991).

Hook, Judith, The Sack of Rome, 2nd edn (London, 2004).

Horspool, David, 'Total Rout: How Cromwell Tried to Conquer the Caribbean', The Times Literary Supplement 5970 (1 September 2017).

Hussey, Ronald D., 'Text of the Laws of Burgos (1512–1513) Concerning the Treatment of the Indians', The Hispanic American Historical Review, 12:3 (August 1932), pp. 301–26.

Hyslop, John, The Inka Road System (New York, 1984).

_____ Inka Settlement Planning (Austin, TX, 1990).

Jijón y Caamaño, Jacinto, Sebastián de Benalcázar, 2 vols (Quito, 1936–8).

Jones, David Albert, Angels: A History (Oxford, 2010).

Jones, Evan T., and Margaret Condon, Cabot and Bristol's Age of Discovery (Bristol, 2016).

Jones, Evan T., and Richard Stone, eds, The World of the Newport Medieval Ship: Trade, Politics and Shipping in the Mid-Fifteenth Century (Cardiff, 2018).

Jones, Grant D., Maya Resistance to Spanish Rule: Time and History on a Colonial Frontier (Albuquerque, NM, 1989).

Kagan, Richard L., 'Prescott's Paradigm: American Historical Scholarship and the Decline of Spain', The American Historical Review, 101:2 (April 1996).

Kamen, Henry, The Spanish Inquisition: An Historical Revision (London, 1997).

_____ Philip of Spain (New Haven, CT, 1997).

Kelsey, Harry, 'Finding the Way Home: Spanish Exploration of the Round-Trip Route across the Pacific Ocean', Western Historical Quarterly, 17:2 (April 1986).

Knight, Alan, 'Rethinking the Tomóchic Rebellion', Mexican Studies/Estudios Mexicanos, 15:2 (1999).

Knowles, David, 'St Francis of Assisi', in M. W. Sheenan, ed., Francis of Assisi: Essays in Commemoration (New York, 1982).

Konetzke, Richard, 'Hernán Cortés como poblador de la Nueva España', in Estudios Cortesianos: IV Centenario de Hernán Cortés (Madrid, 1948).

Kosiba, Steve, and Andrew M. Bauer, 'Mapping the Political Landscape: Toward a GIS Analysis of Environmental and Social Difference', Journal of Archaeological Method and Theory, 20:1 (March 2013), pp. 61–101.

Koskenniemi, Martti, From Apology to Utopia: The Structure of International Legal Argument (Cambridge, 2006).

Kramer, Wendy, Encomienda Politics in Early Colonial Guatemala, 1524–1544: Dividing the Spoils (Boulder, CO, 1994).

Kubler, George, Mexican Architecture in the Sixteenth Century, 2 vols (New Haven, CT, 1948).

_____ 'A Peruvian Chief of State: Manco Inca (1515–1545)', The Hispanic American Historical Review, 24:2 (May 1944), pp. 253–76.

Ladero Quesada, Miguel Ángel, La Hacienda Real de Castilla. Rentas y Gastos de la Corona al morir Isabel I (Seville, 1976).

_____ 'Los genoveses en Sevilla y su región (siglos XIII–XVI), elementos de permanencia y arraigo', in idem, Los mudéjares de Castilla y otros estudios de historia medieval andaluza (Granada, 1989), pp. 283–312.

_____ El primer oro de América (Madrid, 2002).

Lafaye, Jacques, Mesías, cruzadas, utopías: el judeo-cristianismo en las sociedades iberoamericanas, 2nd edn (Mexico City, 1997).

Laguarda Trías, Rolando, El enigma de las latitudes de Colón (Valladolid, 1974).

Lamb, Ursula, Frey Nicolás de Ovando (Madrid, 1956).

Lara, Jaime, City, Temple, Stage: Eschatological Architecture and Liturgical Theatrics in New Spain (Notre Dame, IN, 2004).

_____ Christian Texts for Aztecs: Art and Liturgy in Colonial Mexico (Notre Dame, IN, 2008).

Larner, John, Marco Polo and the Discovery of the World (New Haven, CT, 1999).

Lempérière, Annick, '¿Nación moderna o república barroca? México 1823–1857', in François-Xavier Guerra and Mónica Quijada, eds, Imaginar la Nación (Münster, 1994).

Leonard, Irving A., Books of the Brave, being an account of books and of men in the Spanish Conquest and settlement of the sixteenth-century New World, introduction by Rolena Adorno (Berkeley, CA, 1992).

Leppin, Volker, Martin Luther: Gestalten des Mittelalters und der Renaissance (Darmstadt, 2006).

Lippens, Hugolin, 'Jean Glapion, défenseur de la réforme de l'Observance, conseiller de l'empereur Charles-Quint', Archivum Franciscanum Historicum, xliv (1951), pp. 3–70; xlv (1952), pp. 3–71.

Livi Bacci, Massimo, Conquest: The Destruction of the American Indios (Cambridge, 2008).

Llaguno, José A., La personalidad jurídica del indio y el III Concilio Provincial Mexicano (Mexico City, 1963).

Lockhart, James, The Men of Cajamarca: A Social and Biographical Study of the First Conquerors of Peru (Austin, TX, 1972).

_____ 'Views of Corporate Self and History in some Valley of Mexico Towns', in George A. Collier, Renato I. Rosaldo and John D. Wirth, eds, The Inca and Aztec States, 1400–1800: Anthropology and History (New York, 1982), pp. 367–93.

_____ The Nahuas after the Conquest: A Social and Cultural History of the Indians of Central Mexico, Sixteenth Through Eighteenth Centuries (Stanford, CA, 1992).

Lockhart, James, and Stuart B. Schwartz, Early Latin America: A History of Colonial Spanish America and Brazil (Cambridge, 1983).

Lombard, Maurice, 'Caffa et la fin de la route mongole', Annales, 5e Année, no. 1 (1950), pp. 100–103.

Lopetegui, León, and F. Zubillaga, Historia de la Iglesia en América Española, 2 vols (Madrid, 1965).

López de Ayala, Jerónimo, El cardenal Cisneros, gobernador del reino: estudio histórico, 2 vols (Madrid, 1921).

López-Portillo, José-Juan, 'Another Jerusalem': Political Legitimacy and Courtly Government in the Kingdom of New Spain (1535–1568) (Leiden, 2018).

Loredo, Rafael, Los repartos: bocetos para la nueva historia del Perú (Lima, 1958).

Lovell, George W., and Christopher H. Lutz, 'Pedro de Alvarado and the Conquest of Guatemala, 1522–1524', in John M. Weeks, ed., The Past and the Present Maya: Essays in Honour of Robert M. Carmack (Lancaster, CA, 2001).

Lubac, Henri de, 'Remarques sur l'histoire du mot "surnaturel"', Nouvelle revue théologique, 61 (1934).

_____ Catholicisme: Les aspects sociaux du Dogme (Paris, 1938).

_____ Le mystère du surnaturel: Augustinisme et théologie moderne (Paris, 1965).

Lupher, David A., Romans in a New World: Classical Models in Sixteenth-Century Spanish America (Ann Arbor, MI, 2003).

Lynch, John, Spain, 1516–1598: From Nation State to World Empire (Oxford, 1991).

_____ New Worlds: A Religious History of Latin America (New Haven, CT, and London, 2012).

MacKay, Angus, Spain in the Middle Ages: From Frontier to Empire, 1000–1500 (London, 1977).

_____ 'The Hispanic-Converso Predicament', Transactions of the Royal Historical Society, series 5, xxxv (1985), pp. 159–67.

MacQuarrie, Kim, The Last Days of the Incas (London, 2007).

Madariaga, Salvador de, Hernán Cortés (Buenos Aires, 1951).

Magelhães Godinho, Vitorino, A Economia dos descubrimentos henriquinos (Lisbon, 1962).

Maltby, William S., The Black Legend in England: The Development of Anti-Spanish Sentiment, 1558–1660 (Durham, NC, 1971).

Martí, Samuel, and and Gertrude P. Kurath, Dances of Anáhuac: The Choreography and Music of Precortesian Dances (Chicago, IL, 1964).

Martínez Laínez, Fernando, Fernando el Católico: Crónica de un Reinado (Madrid, 2016).

Martínez Medina, Francisco, and Javier and Martin Biersack, Fray Hernando de Talavera: Primer Arzobispo de Granada. Hombre de Iglesia, estado y letras (Granada, 2011).

Mathes, W. Michael, The Conquistador in California 1535: The Voyage of Fernando Cortés to Baja California in Chronicles and Documents (Los Angeles, CA, 1973).

McCabe, Herbert, God Matters (London, 1987).

McConica, James K., English Humanists and Reformation Politics under Henry VIII and Edward VI (Oxford, 1965).

McFarlane, Anthony, Colombia before Independence: Economy, Society and Politics under Bourbon Rule (Cambridge, 1993).

McGilchrist, Iain, The Master and his Emissary: The Divided Brain and the Making of the Western World (New Haven, CT, 2009).

Medina, Miguel Ángel, Una comunidad al servicio del indio. La obra de fray Pedro de Córdoba OP, 1482–1521 (Madrid, 1983).

Mena García, María del Carmen, Pedrarias Dávila o la ira de Dios: una historia olvidada (Seville, 1992).

_____ Sevilla y las flotas de Indias (Seville, 1998).

Menéndez Pidal, Ramón, El Padre Las Casas y Vitoria con otros temas de los siglos xvi y xvii (Madrid, 1958).

Meseguer Fernández, Juan, 'Contenido misionológico de la obediencia e instrucción de Fray Francisco de los Ángeles a los Doce Apóstoles de México', Americas, 11:3 (January 1955), pp. 473–500.

Milhou, Alain, Colón y su mentalidad mesiánica en el ambiente franciscanista español (Valladolid, 1983).

Mills, Kenneth, 'The Limits of Religious Coercion in Mid-Colonial Peru, Past & Present, 145 (November 1994), pp. 84–121.

_____ Idolatry and its Enemies: Colonial Andean religion and Extirpation (Princeton, NJ, 1997).

Morales Padrón, Francisco, 'Las relaciones entre Colón y Martín Alonso Pinzón', Revista de Indias, 21 (1961).

Moreau-Nélaton, Étienne, Manet raconté par lui-même, 2 vols (Paris, 1926).

Morris, Craig, and Ariana von Hagen, The Incas: Lords of the Four Quarters (New York, 2011).

Mujica Pinilla, Ramón, Ángeles apócrifos en la América virreinal (Mexico City, 1996).

_____ Rosa Limensis: Mística, política e iconografía en torno a la patrona de América (Mexico City, 2005).

Muldoon, James, 'John Wyclif and the Rights of the Infidels: The Requerimiento Re-Examined', Americas, 36:3 (January 1980), pp. 301–16.

Mundy, Barbara E., 'Mapping the Aztec Capital: The 1524 Nuremberg Map of Tenochtitlan, its Sources and Meaning', Imago Mundi, 50 (1998), pp. 11–33.

Murga Sanz, Vicente, Juan Ponce de León: fundador y primer gobernador del pueblo puertorriqueño (San Juan, 1971).

Muriel, Josefina, 'Divergencias en la biografía de Cuauhtémoc', Estudios de Historia Novohispana, 1 (1966), pp. 53–114.

Murray, Paul OP, God's Spies: Michelangelo, Shakespeare and Other Poets of Vision (London, 2019).

Nader, Helen, Liberty in Absolutist Spain: The Habsburg Sale of Towns, 1516–1700 (Baltimore, MD, 1990).

Neff, Stephen C., Justice among Nations: A History of International Law (Cambridge, MA, 2014).

Netanyahu, Benzion, The Origins of the Inquisition in Fifteenth-Century Spain (New York, 1995).

Nicholson, H. B., 'Religion in pre-Hispanic Central Mexico', in Handbook of Middle American Indians, vol. x (Austin, TX, 1971).

Nirenberg, David, Anti-Judaism: The History of a Way of Thinking (New York, 2013).

Nutini, Hugo G., 'Syncretism and Acculturation: The Historical Development of the Cult of the Patron Saint in Tlaxcala, Mexico, (1519–1670)', Ethnology, 15:3 (July 1976).

Ohnersorgen, Michael A., 'Aztec Provincial Administration at Cuetlaxtlan, Veracruz', Journal of Anthropological Archaeology, 25 (2006), pp. 1–32.

Olschki, Leonardo, 'Ponce de León's Fountain of Youth: History of a Geographical Myth', The Hispanic American Historical Review, 21:3 (August 1941), pp. 361–85.

Orozco y Berra, Manuel, Historia antigua y de la conquista de México, 4 vols (Mexico City, 1880).

Otero Enríquez, Santiago, Noticias genealógicas de la familia Velázquez Gaztelu (Madrid, 1916).

Otte, Enrique, 'Los jerónimos y el tráfico humano en el caribe: una rectificación', Anuario de estudios atlánticos, 32 (1975).

_____ Las Perlas del Caribe (Caracas, 1977).

Pagden, Anthony, The Fall of Natural Man: The American Indian and the Origins of Comparative Ethnology (Cambridge, 1982).

_____ Lords of All the World: Ideologies of Empire in Spain, Britain and France c. 1500-c. 1800 (New Haven, CT, 1995).

_____ The Burdens of Empire: 1539 to the Present (Cambridge, 2015).

Pardo, Osvaldo, The Origins of Mexican Catholicism: Nahua Rituals and Christian Sacraments in Sixteenth-Century Mexico (Ann Arbor, MI, 2004).

Parker, Geoffrey, 'Philip II and his World in the 1580s', in Richard Kagan and Geoffrey Parker, eds, Spain, Europe and the Atlantic World: Essays in Honour of John H. Elliott (Cambridge, 1995).

_____ Imprudent King: A New Life of Philip II (New Haven, CT, 2014).

_____ Felipe II: la biografía definitiva (Barcelona, 2015).

_____ Emperor: A New Life of Charles V (New Haven, 2019)

Pasztory, Esther, Aztec Art (New York, 1983).

_____ 'El arte mexica y la conquista española', Estudios de cultura Náhuatl (1984).

Penn, Thomas, Winter King: The Dawn of Tudor England (London, 2012).

Pérez de Tudela y Bueso, Juan, Las armadas de Indias y los orígenes de la política de colonización (Madrid, 1956).

Pérez Martínez, Héctor, Cuauhtemoc: vida y muerte de una cultura (Buenos Aires, 1948).

Pérez Prendes, José Manuel, La monarquía indiana y el estado de derecho (Valencia, 1989).

Phelan, John Leddy, The Millennial Kingdom of the Franciscans in the New World: A Study of the Writings of Gerónimo de Mendieta (Berkeley, CA, 1956).

Pieper, Josef, The Four Cardinal Virtues, trans. Richard and Clara Winston, Lawrence E. Lynch and Daniel F. Coogan (South Bend, IN, 1966).

Pike, Ruth, Enterprise and Adventure: The Genoese in Seville and the Opening of the New World (Ithaca, NY, 1966).

Poole, Stafford, C. M., Our Lady of Guadalupe: The Origins and Sources of a Mexican National Symbol (Tucson, AZ, 1995).

Porras Barrenechea, Raúl, Pizarro (Lima, 1978).

Portús, Javier, Velázquez: su mundo y el nuestro (Madrid, 2018).

Powell, Philip Wayne, Tree of Hate: Propaganda and Prejudices Affecting United States Relations with the Hispanic World (New York, 1971).

Power, Eileen, The Wool Trade in English Medieval History (Oxford, 1941).

Prescott, W. H., The Conquest of Mexico, illustrated by Keith Henderson, with an introduction by T. A. Joyce, 2 vols (London, 1922).

Ramos, Demetrio, 'Colón y el enfrentamiento de los caballeros: Un serio problema del segundo viaje, que nuevos documentos ponen al descubierto', Revista de Indias, 39 (1979), pp. 9–88.

_____ Hernán Cortés (Madrid, 1992).

Ratzinger, Joseph, La théologie de l'histoire de saint Bonaventure, trans. Robert Givord (Paris, 2007).

Rawlings, Helen, The Spanish Inquisition (Oxford, 2008).

Recinos, Adrián, Pedro de Alvarado: Conquistador de México y Guatemala, 2nd edn (Guatemala City, 1986).

Reeves, Marjorie, The Influence of Prophecy in the Later Middle Ages: A Study in Joachimism (Oxford, 1969).

Remensnyder, Amy G., La Conquistadora: The Virgin Mary at War and Peace in the Old and New Worlds (Oxford, 2014).

Restall, Matthew, When Montezuma Met Cortés: The True Story of the Meeting that Changed History (New York, 2018).

Restall, Matthew, and Florine Asselbergs, Invading Guatemala: Spanish, Nahua, and Maya Accounts of the Conquest Wars (Pennsylvania, PA, 2007).

Ricard, Robert, La 'Conquête spirituelle' du Mexique: essai sur l'apostolat et les méthodes missionnaires des ordres mendiants en Nouvelle Espagne de 1523/24 à 1572 (Paris, 1933).

Riquer, Martín de, Caballeros andantes españoles (Madrid, 1967).

Roca Barea, María Elvira, Imperiofobia y Leyenda Negra: Roma, Rusia, Estados Unidos y el Imperio español (Madrid, 2016).

Rodilla León, María José, 'Novela sobre la paternidad de un manuscrito mestizado', Iberoamericana, 13:52 (December 2013), pp. 173–80.

Rodríguez Velasco, Jesús D., El debate sobre la caballería en el siglo XV: la tratadística caballeresca castellana en su marco europeo (Salamanca, 1996).

Rodríguez Villa, Antonio, El Emperador Carlos V y su corte según las cartas de don Martín de Salinas, embajador del infante don Fernando, 1522–1539 (Madrid, 1903).

Roper, Lyndal, Martin Luther: Renegade and Prophet (London, 2016).

Rosenthal, Earl, 'Plus Ultra and the Columnar Device of Emperor Charles V', Journal of the Warburg and Courtauld Institutes, 34 (1971), pp. 204–28.

Rostworowski de Diez Canseco, María, History of the Inca Realm, trans. Harry B. Iceland (Cambridge, 1999).

Roth, Norman, Conversion, Inquisition and the Expulsion of the Jews from Spain (Madison, WI, 1995).

Rowe, John H., 'Inca Culture at the Time of the Spanish Conquest', Handbook of South American Indians, 143:2, ed. Julian Stewell (Washington DC, 1946), pp. 183–330.

Rubial García, Antonio, La hermana pobreza: el franciscanismo de la edad media a la evangelización novohispana (Mexico City, 1996).

Rubio Mañé, José Ignacio, Introducción al estudio de los virreyes de la Nueva España, 1535–1746, 3 vols (Mexico City, 1955).

Ruddock, Alwyn A., 'Columbus and Iceland: New Light on an Old Problem', Geographical Journal, 136:2 (June 1970), pp. 177–89.

Ruiz, Teófilo F., Spanish Society, 1400–1600 (Harlow, 2001).

Ruiz-Domènech, José Enrique, El Gran Capitán (Barcelona, 2002).

Ruiz Martínez, Cándido, Gobierno de Fray Nicolás de Ovando en La Española (Madrid, 1892).

Rumeu de Armas, Antonio, La política indigenista de Isabel la Católica (Valladolid, 1969).

_____ Itinerario de los Reyes Católicos, 1474–1516 (Madrid, 1974).

Russell, Craig H., From Serra to Sancho: Music and Pageantry in the California Missions (Oxford, 2009).

Russell, Peter, Prince Henry 'the Navigator': A Life (New Haven, CT, 2000).

Saladini, Lucien, Les origines de Christophe Colomb: Informations complémentaires (Broché, 1988).

Saranyana, José Ignacio, Joaquín de Fiore y Tomás de Aquino: historia doctrinal de una polémica (Pamplona, 1979).

Sauer, Carl Ortwin, The Early Spanish Main (Berkeley, CA, 1966).

Saul, Nigel, For Honour and Fame: Chivalry in England, 1066–1500 (London, 2011).

Schwaller, John F., with Helen Nader, The First Letter from New Spain: The Lost Petition of Cortés and his Company, June 20, 1519 (Austin, TX, 2014).

Séailles, Gabriel, Alfred Dehodencq: L'homme et l'artiste (Paris, 1910).

Skinner, Quentin, The Foundations of Modern Political Thought: Vol II, The Age of Reformation (Cambridge, 1978).

Smith, Michael E., 'City-Size in Late Post-Classic Mesoamerica', Journal of Urban History, 31:4 (May 2005), pp. 403–34.

Sobrequés i Callicó, Jaume, 'Nació, nacionalisme i ordre constitucional català durant la guerra civil del segle XV', in Estudis d'historia de Catalunya, vol. I (Barcelona, 2008).

Solar y Taboada, Antonio del, and José de Rújula y de Ochotorena, El Adelantado Hernando de Soto (Badajoz, 1929).

Sousa, Lisa, and Kevin Terrenciano, 'The "Original Conquest" of Oaxaca: Nahua and Mixtec Accounts of the Spanish Conquest', Ethnohistory, 50:2 (Spring 2003).

Sousa, Lisa, Stafford Poole, and James Lockhart, eds and trans., The Story of Guadalupe: Luis Lasso de la Vega's Huei tlamahuiçoltica of 1649 (Stanford, CA, 1998).

Southern, R. W., Western Views of Islam in the Middle Ages (Cambridge, MA, 1962).

Strieder, Jacob, Jacob Fugger the Rich: Merchant and Banker of Augsburg, 1459–1525 (Washington DC, 1931).

Stross, B., 'Mexican Copal Resins', U-Mut Maya, 6 (1993).

Suárez Fernández, Luis, Les juifs espagnols au Moyen Âge (Paris, 1983).

Sullivan, Thelma D., 'Tlatoani and Tlatocayotl in the Sahagún Manuscripts', Estudios de Cultura Náhuatl, 14 (1980), pp. 225–39.

Tanner, Marie, The Last Descendant of Aeneas: The Hapsburgs and the Mythic Image of the Emperor (New Haven, CT, 1993).

Taylor, William, Landlord and Peasant in Colonial Oaxaca (Stanford, CA, 1972).

_____ Magistrates of the Sacred: Priests and Parishioners in Eighteenth-Century Mexico (Stanford, CA, 1996).

Thiel, Stephanie, 'Global Anomie and India: A Conceptual Approach', Indian Journal of Asian Affairs, 24:1–2 (June–December 2011).

Thomas, Hugh, The Conquest of Mexico (London, 1993).

_____ Rivers of Gold: The Rise of the Spanish Empire (London, 2003).

_____ The Golden Age: The Spanish Empire of Charles V (London, 2011).

Thompson, J. Eric, Maya History and Religion (Norman, OK, 1970).

Tibesar, Antonine S., Franciscan Beginnings in Colonial Peru (Washington DC, 1953).

_____ 'The Franciscan Province of the Holy Cross of Española, 1509–1559', Americas, 13:4 (April 1957), pp. 377–89.

Torre Villar, Ernesto de la, 'Fray Pedro de Gante, maestro y civilizador de América', Estudios de Historia Novohispana, 5 (1974), pp. 9–77.

Torres, Pedro, La Bula Omnímoda de Adriano VI (Madrid, 1948).

Townsend, Camilla, Malintzin's Choices: An Indian Woman in the Conquest of Mexico (Albuquerque, NM, 2006).

Tracy, James D., Erasmus of the Low Countries (Berkeley, CA, 1996).

_____ Emperor Charles V, Impresario of War: Campaign Strategy, International Finance, and Domestic Politics (Cambridge, 2002).

Turner, Denys, The Darkness of God: Negativity in Christian Mysticism (Cambridge, 1995).

Ullmann, Walter, Medieval Papalism (London, 1949).

Ulloa, Daniel, Los predicadores divididos: los dominicos en Nueva España, siglo xvi (Mexico City, 1977).

Umberger, Emily, 'Events Commemorated by Date Plaques at the Templo Mayor: Further Thoughts on the Solar Metaphor', in Elizabeth H. Boone, The Aztec Templo Mayor (Washington DC, 1987), pp. 411–49.

Varela, Consuelo, La Caída de Cristóbal Colón: El Juicio de Bobadilla, ed. and trans. Isabel Aguirre (Madrid, 2006).

Villella, Peter B., Indigenous Elites and Creole Identity in Colonial Mexico, 1500–1800 (Cambridge, 2016).

Wagner, Henry Raup, and Helen Rand Parish, The Life and Writings of Bartolomé de Las Casas (Albuquerque, NM, 1967).

Warren, J. Benedict, The Conquest of Michoacán: The Spanish Domination of the Tarascan Kingdom in Western Mexico, 1521–1530 (Norman, OK, 1985).

Watts, Pauline Moffitt, 'Prophecy and Discovery: On the Spiritual Origins of Christopher Columbus's "Enterprise of the Indies"', The American Historical Review, 90:1 (1985).

Weber, David J., The Spanish Frontier in North America (New Haven, CT, 1992).

Westropp, T. J., 'Brasil and the Legendary Islands of the North Atlantic: Their History and Fable. A Contribution to the "Atlantis" Problem', Proceedings of the Royal Irish Academy, 30 (1912), pp. 223–60.

Wilder, Thornton, The Bridge of San Luis Rey (London, 2000).

Williams, Caroline A., Between Resistance and Adaptation: Indigenous Peoples and the Colonisation of the Chocó (Liverpool, 2005).

Wolff, Philippe, 'The 1391 Pogrom in Spain: Social Crisis or Not?', Past and Present, 50 (February 1971), pp. 4–18.

Wright, I. A., The Early History of Cuba, 1492–1586 (New York, 1916).

Yates, Frances, Astraea: The Imperial Theme in the Sixteenth Century (London, 1975).

Zantwijk, Rudolph van, The Aztec Arrangement: The Social History of Pre-Spanish Mexico (Norman, OK, 1985).

Zavala, Silvio, La Utopía de Tomás Moro en la Nueva España (Mexico City, 1937).

Ziółkowski, Mariusz S., La guerra de los Wawqi: los objetivos y los mecanismos de la rivalidad dentro de la élite inka, siglos XV–XVI (Quito, 1996).

Список иллюстраций

Информация о правообладателях выделена курсивом.

{1} Монастырь Санта-Мария-да-Витория в Баталье (Португалия). Alamy.

{2} Генуя, иллюстрация из «Космографии» Себастьяна Мюнстера, 1552 г. Albion Prints.

{3} Герб Христофора Колумба, 1498 г. Архив Королевского верховного совета по делам Индий в Севилье. Juan Garcia/Dreamstime.

{4} Карта мира Мартина Вальдземюллера, 1507 г. Library of Congress, Prints and Photographs Division, Washington, D. C.

{5} Университет Комплутенсе в Алькале-де-Энарес (Испания). Wikimedia Commons/Superchilum CC BY-SA 3.0.

{6} Портрет Карла V, ок. 1515 г., фламандская школа. Музей Фицуильяма, Кембридж. Bridgeman Images.

{7} Эмблема и девиз Карла V на реверсе монеты, отчеканенной в Мексике в 1542–1556 гг. Numisbids/Daniel Frank Sedwick LLC.

{8} Портрет мужчины (Алонсо де Вальдес?), ок. 1531 г., мастерская Яна Корнелиса Вермейена. © National Gallery, London.

{9} Нюрнбергский план Теночтитлана, из Praeclara Ferdinādi Cortesii de Noua maris Oceani Hyspania narratio […], 1524 г. Newberry Library, Chicago, IL (Ayer 655.51.C8 1524d).

{10} Ацтекский каменный диск с изображением расчлененной Койолшауки, ок. 1473 г. Музей Темпло Майор, Мехико. Getty Images.

{11} Кечолли, из Historia de la benida de los yndios apoblar a Mexico […] Хуана де Товара, 1585 г. © John Carter Brown Library, Brown University, Providence, R.I. (Codex Ind 2, folio 154 r).

{12} Панкецалистли (там же. © John Carter Brown Library, Brown University, Providence, R.I. (Codex Ind 2, folio 154 v).

{13} Тититль (там же. © John Carter Brown Library, Brown University, Providence, R.I. (Codex Ind 2, folio 155 v).

{14} Тлакашипеуалицтли (там же. © John Carter Brown Library, Brown University, Providence, R.I. (Codex Ind 2, folio 147 r).

{15} Тонатиу, изображение из ацтекского Codex Borgia, поздний постклассический период. Reproduced by permission of Illustrstasiiteca Apostolica Vaticana, with all rights reserved (Borg.mess.1, с. 19).

{16} «Кипарис Ночи печали», Хосе Мария Веласко, XIX в. Частная коллекция. Alamy.

{17} Цицимитль, изображение из ацтекского Codex Magliabechiano, сер. XVI в. Illustrstasiiteca Nazionale Centrale, Florence (CL. XIII. 3 (B.R.232) fol. 76r).

{18} Кальмекак, изображение из Codex Mendoza, 1541–1650 гг. © Bodleian Libraries, University of Oxford (MS. Arch. Selden. A. 1, fol. 61r).

{19} Тельпочкалли (там же. © Bodleian Libraries, University of Oxford (MS. Arch. Selden. A. 1, fol. 63r).

{20} Портрет Карла V, Тициан, 1548 г. Прадо, Мадрид. Getty Images.

{21} Несауальпилли, изображение из ацтекского Codex Ixtlilxochitl, кон. XVI в. © Illustrstasiithèque nationale de France, Paris (Ms. Mex. 65–71, fol. 106r).

{22} Эрнан Кортес, изображение из Trachtenbuch Кристофа Вейдица, 1529 г. Немецкий национальный музей, Нюрнберг. Alamy.

{23} Бартоломе де Лас Касас, неизвестный художник XVI в. Библиотека Коломбина, Севилья. Bridgeman Images.

{24} Монте-Альбан, Оахака (Мексика). © Ben Pipe Photography.

{25} Фрагмент «Холста из Куаукечоллана», ок. 1530–1540 гг., школа науа. Региональный музей «Каса де Альфеник», Пуэбла (Мексика). Universidad Francisco Marroquín/Geosistemas y Tecnología Avanzada, S.A.

{26} Маска, миштекская мозаика из бирюзы по дереву, 1400–1521 гг. © Trustees of the British Museum, London (Am, St 400).

{27} «Месса святого Григория», мозаика из перьев, 1539 г., школа Сан-Хосе-де-лос-Натуралес. Musée des Amériques, Auch.

{28} Ангел, миштекская резьба, XVI в. Монастырь Святых Петра и Павла, Тепосколула (Мексика). Alamy.

{29} «Эрнан Кортес приветствует брата Мартина де Валенсию», фреска, сер. XVI в. Приход Непорочного Зачатия, Осумба (Мексика). Wikimedia Commons/ Alejandro Linares Garcia CC BY-SA 4.0.

{30} «Апуримакский мост», иллюстрация из книги Эфраима Сквайера Ephraim George Squier, Peru; incidents of travel and exploration in the land of the Incas, 1877.

{31} Инкская дорога возле Куско (Перу). Shutterstock.

{32} Двойной церемониальный сосуд, инкская керамика, XV – начало XVI в., Метрополитен-музей, Нью-Йорк. The Metropolitan Museum of Art, New York. The Michael C. Rockefeller Memorial Collection, Bequest of Nelson A. Rockefeller, 1979 (Acc. No. 1979.206.1149).

{33} Инкская статуэтка мужчины, золотосеребряный сплав, 1400–1533 гг., Метрополитен-музей, Нью-Йорк. The Metropolitan Museum of Art, New York. Gift and Bequest of Alice K. Bache, 1974, 1977 (Acc. No. 1974.271.7).

{34} Хуан де Пареха, Диего Веласкес, ок. 1650 г., Метрополитен-музей, Нью-Йорк. The Metropolitan Museum of Art, New York. Purchase, Fletcher and Rogers Funds, and Bequest of Miss Adelaide Milton de Groot (1876–1967), by exchange, supplemented by gifts from friends of the Museum, 1971 (Acc. No. 1971.86).

Иллюстрации

{1} Пышный декор монастыря Санта-Мария-да-Витория в Баталье, морским мотивам которого предстояло пленить воображение Колумба (см. здесь)

{2} Гравюра Себастьяна Мюнстера, где Генуя изображена как двуликий Янус и одновременно дверь (ianua на латыни), ведущая к Геркулесовым столбам (см. здесь)

{3} Герб Колумба с картой островов в нижней левой части (см. здесь)

{4} Карта Мартина Вальдземюллера (1507), показывающая (см. врезку справа) неуловимый пролив, который ведет к Молуккским островам (см. здесь)

{5} Выполненный в архитектурном стиле платереско фасад здания Университета Комплутенсе (Алькала-де-Энарес) – столь же далекий от готики, сколь и от манеры эпохи Возрождения, но отсылающий к ним обоим (см. здесь)

{6} Молодой Карл Гентский, будущий Карл V, каким его, вероятно, видел Пьеро Паскуалиго (см. здесь)

{7} Высокомерный девиз Карла V Plus Ultra (см. здесь)

{8} Алонсо де Вальдес, держащий портрет великого канцлера Карла V Меркурино Арборио ди Гаттинары (см. справа)

{9} Нюрнбергский план Теночтитлана (см. здесь)

{10} Диск с рельефным изображением богини Койолшауки, сестры Уицилопочтли, на который сбрасывали тела принесенных в жертву (см. здесь)

{11} Кечолли – «драгоценное перо» (см. здесь)

{12} Панкецалистли – «поднятие флага» (см. здесь)

{13} Тититль – «вытягивание». Узел восьмеркой символизировал то, как боги «вытягивают» и тем самым удерживают мироздание (см. здесь)

{14} Тлакашипеуалицтли – «свежевание людей». Иллюстрацией к этому месяцу служит облаченная в тунику из содранной человеческой кожи мужская фигура (см. здесь)

{15} Бог солнца Тонатиу, изображаемый как краснолицый воин, что привело к сравнениям с Педро де Альварадо, которого также называли Тонатиу (см. здесь)

{16} Кипарис-ауэуэтль в Тлакопане (Такубе), каким его увидел художник XIX в. Древний комель до сих пор отмечает место, где Кортес плакал после «Ночи печали» (см. здесь)

{17} Цицимитль (мн. ч. – цицимиме) – демонический монстр из мифологии мешика, с которым иногда сравнивали нищенствующих монахов (см. здесь)

{18} Кальмекак («дом рода»), где ацтекская знать проходила строгую религиозную и военную подготовку (см. здесь)

{19} В тельпочкалли («доме юных»), предупреждали родители своих детей, им предстояло «срезать шипы агавы в знак покаяния» и «пролить кровь над этими шипами» (см. здесь)

{20} Конный портрет Карла V кисти Тициана, одновременно классический и романтический, имперский и христианский (см. здесь)

{21} Идеализированный портрет Несауальпилли, правителя Тескоко (см. здесь)

{22} Набросок портрета Кортеса работы Кристофа Вейдица (см. здесь)

{23} Неутомимый «защитник индейцев» брат Бартоломе де Лас Касас

{24} Монте-Альбан, жемчужина сапотекской архитектуры (см. здесь)

{25} «Холст из Куаукечоллана» представляет завоевание Гватемалы совместным предприятием равных партнеров, испанцев и науа (см. здесь)

{26} Миштекская мозаичная маска из бирюзы (см. здесь)

{27} Сделанное из перьев изображение мессы святого Григория погружает нас в удивительно свободный «мир таинств», существование которого поощрялось нищенствующими монахами (см. здесь)

{28} Миштекский ангел из монастыря Святых Петра и Павла в Тепосколуле гораздо ближе к характерным для византийского искусства тетраморфным фигурам, ясно отсылавшим к описанным в Ветхом Завете ангелам, украшавшим Иерусалимский храм, чем к пухлым херувимчикам, которыми вскоре заполнились европейские религиозные полотна (см. здесь)

{29} Эрнан Кортес, сопровождаемый братом Бартоломе де Ольмедо и группой конкистадоров, приветствует брата Мартина де Валенсию, предводителя «Двенадцати». Брошенные епископские митры отсылают к прямо высказанной Кортесом просьбе, чтобы Карл V прислал достойных нищенствующих монахов, особенно францисканцев, которые не будут «использовать церковные блага для себя, то есть тратить их на пышные обряды и другие пороки» (см. здесь)

{30} Мост через каньон Апуримак. После того как инки сожгли мост, у конкистадоров не осталось иного выбора, кроме как перейти реку Апуримак вброд – подвиг, который впоследствии вошел в легенды (см. здесь)

{31} Явно не предназначенная для лошадей инкская дорога близ Куско (см. здесь)

{32} Церемониальный инкский сосуд для возлияний богам

{33} Инкская фигурка из сплава золота и серебра – одна из тех, что уцелели после бурной деятельности Писарро по переплавке сокровищ инков

{34} Портрет Хуана де Парехи кисти Веласкеса. Тут изображен человек, который понимает, что такое достоинство, потому что знает, что это достоинство получено им в дар (см. здесь)

Рекомендуем книги по теме

И будет рыдать земля: Как у индейцев отняли Америку

Питер Коззенс

Всемирная история в вопросах и ответах

Мередит Макардл

Самые странные в мире. Как люди Запада обрели психологическое своеобразие и чрезвычайно преуспели

Джозеф Хенрик

Вьетнам. История трагедии. 1945–1975

Макс Хейстингс

Сноски

1

Цит. по: Hugh Thomas, Rivers of Gold: The Rise of the Spanish Empire (London, 2003), p. 458.

2

Critical and Historical Essays contributed to the Edinburgh Review, 3 vols (London, 1843), vol. iii, p. 109.

3

Об этой традиции, которой часто пренебрегают, см. в: Gesa Mackenthun, Metaphors of Dispossession: American Beginnings and the Translation of Empire, 1492–1637 (Norman, OK, 1997), p. 66: Маккентун пишет, что до начала XVII в. Испания была не столько конкурентом, сколько «предшественником и образцом для английских колониальных предприятий и идеологии».

4

Tales of the Alhambra, ed. W. T. Lenehan and A. B. Myers (Boston, MA, 1983), p. 8.

5

См. классические работы Прескотта: The History of the Conquest of Mexico (1843) и A History of the Conquest of Peru (1847).

6

Спустя почти тридцать лет Шеклтон писал Фермору: «Весьма слабовольные издатели, с которыми я тогда работал, не приняли ваше предложение. Тем хуже для них, потому что книга, я уверен, вышла бы чудесной». Я очень благодарен Адаму Сисману за то, что он предоставил мне свою расшифровку этого письма, недавно найденного им среди бумаг Патрика Ли Фермора в Национальной библиотеке Шотландии.

7

W. Wasink, ed., The Apologie of Prince William of Orange against the Proclamation of the King of Spaine, edited after the English edition of 1581 (Leiden, 1969), p. 44. Подобные обвинения в будущем предоставят множество подробностей поколениям драматургов и композиторов и в первую очередь станут основой для драмы Фридриха Шиллера «Дон Карлос» (1787), на сюжет которой Джузеппе Верди сочинил свою знаменитую оперу. В тот же год, когда в Париже была впервые поставлена опера Верди «Дон Карлос» (1867), американский историк Нидерландов Дж. Л. Мотли уверенно утверждал, что если Филипп и «обладал единственной добродетелью», то она «ускользнула» от его «добросовестного исследования». «Если и есть в мире пороки, – продолжал он, – которых он был лишен, то это лишь потому, что человеческая природа не позволяет достичь совершенства даже во зле». См. его History of the United Netherlands, 4 vols (New York, 1868), vol. iii, p. 535.

8

J. H. Elliott, Spain and Its World, 1500–1700 (New Haven, CT, 1989), pp. 217–61.

9

В последние десятилетия историки в значительной степени развеяли образ фанатичной и преисполненной мракобесия Испании раннего Нового времени. Даже наиболее оклеветанный и непонятый из институтов той эпохи, испанская инквизиция, в недавних работах начала выглядеть как сравнительно благонамеренный орган, относительно умеренный на фоне других судебных институтов того времени. Среди недавних исследований см.: Francisco Bethencourt, The Inquisition: A Global History (Cambridge, 2009); Henry Kamen, The Spanish Inquisition: An Historical Revision (London, 1998); John Edwards, The Spanish Inquisition (Stroud, 1999); Helen Rawlings, The Spanish Inquisition (Oxford, 2008); Richard Kagan and Abigail Dyer, eds, Inquisitorial Inquiries: Brief Lives of Secret Jews and Other Heretics (Baltimore, MD, 2011); и Lu Ann Homza, The Spanish Inquisition 1478–1614: An Anthology of Sources (Indianapolis, IN, 2006). О Новом Свете см.: Solange Alberro, Inquisición y Sociedad en México, 1571–1700 (Mexico City, 1988). Несмотря на все эти усилия, крайне негативное восприятие инквизиции вряд ли исчезнет вовсе. Нет недостатка и в современных монографиях, основанных на безудержных обобщениях и нападках на ученых, отстаивающих противоположную точку зрения. См., например: (а) точку зрения, что из-за обстоятельств, при которых инквизиция получала информацию, имеющиеся доказательства полезны только для анализа антиеврейских предубеждений самих инквизиторов: Benzion Netanyahu, The Origins of the Inquisition in Fifteenth-Century Spain (New York, 1995) и Norman Roth, Conversion, Inquisition and the Expulsion of the Jews from Spain (Madison, WI, 1995), и (б) противоположную точку зрения, что, учитывая тот факт, что сведения инквизиции показывают глубокую религиозную и социальную близость между иудеями и евреями, обращенными в христианство, инквизиторы были правы в своих предположениях, что большинство новообращенных были на самом деле «иудействующими»: Yitzhak Baer, A History of the Jews in Christian Spain, 2 vols (Philadelphia, PA, 1992), и Haim Beinart, Conversos on Trial: The Inquisition in Ciudad Real (Jerusalem, 1981).

10

J. H. Elliott, Imperial Spain (Aylesbury, 1970), p. 65.

11

Maurice Lombard, 'Caffa et la fin de la route mongole', Annales, 5e année, no. 1 (1950), pp. 100–103.

12

О развитии мореходства в Португалии см., например, великолепный труд Виторино Магальяеша Годиньо A economia dos descobrimentos henriquinos (Lisbon, 1962). О контактах с Бристолем см.: Evan T. Jones and Margaret M. Condon, Cabot and Bristol's Age of Discovery (Bristol, 2016), pp. 4–8.

13

Классическое исследование вопроса: P. E. Russell, Prince Henry 'the Navigator': A Life (New Haven, CT, 2000).

14

О легендарном острове Бразил см.: T. J. Westropp, 'Brasil and the Legendary Islands of the North Atlantic: Their History and Fable. A Contribution to the "Atlantis" Problem', Proceedings of the Royal Irish Academy, 30 (1912), pp. 223–60; и Barbara Freitag, Hy Brasil: The Metamorphosis of an Island: From Cartographic Error to Celtic Elysium (Amsterdam, 2013).

15

Consuelo Varela Bueno, ed., Cristóbal Colón, Textos y documentos completos (Madrid, 1982), pp. 219, 357.

16

Varela Bueno, ed., Cristóbal Colón, p. 306.

17

Varela Bueno, ed., Cristóbal Colón, pp. 363, 167. Bartolomé de Las Casas, Historia de las Indias, ed. Agustín Millares Carló, 3 vols (Mexico City, 1951), vol. i, pp. 66–9.

18

Varela Bueno, ed., Cristóbal Colón, pp. xxxiv–xl, 1–2, 167. Правдивость заявления Колумба о том, что он бывал в Исландии, горячо оспаривается. Подробное обсуждение см. в: Alwyn A. Ruddock, 'Columbus and Iceland: New Light on an Old Problem', Geographical Journal, 136:2 (June 1970), pp. 177–89. Я благодарю моего коллегу Эвана Джонса за то, что он сообщил мне о данной публикации.

19

См.: John Day, 'The Great Bullion Famine in the Fifteenth Century', Past & Present, 79 (May 1978), pp. 3–54.

20

John Larner, Marco Polo and the Discovery of the World (New Haven, CT, 1999), pp. 152–6.

21

Cesare de Lollis et al., eds, Raccolta di documenti e studi pubblicati della Reale Commissione Colombiana, 14 vols (Rome, 1892–6), vol. i, p. iii, pl. CI.

22

Felipe Fernández-Armesto, Columbus (Oxford, 1991), p. 41.

23

Varela Bueno, ed., Cristóbal Colón, pp. 268, 277, 329, 357.

24

Miguel Ángel Ladero Quesada, 'Los genoveses en Sevilla y su región (siglos XIII–XVI): elementos de permanencia y arraigo', in idem, Los mudéjares de Castilla y otros estudios de historia medieval andaluza (Granada, 1989), pp. 293–312.

25

Juan Gil Fernández and Consuelo Varela Bueno, eds, Cartas particulares a Colón y relaciones coetáneas (Madrid, 1984), pp. 142–3.

26

A. Muro Orejón et al., eds, Pleitos colombinos, 4 vols (Seville, 1964–89), vol. iii, p. 390.

27

См.: Joaquim Carreras i Artau, Relaciones de Arnau de Vilanova con los reyes de la casa de Aragón (Barcelona, 1955), pp. 43–50.

28

Alain Milhou, Colón y su mentalidad mesiánica en el ambiente franciscanista español (Valladolid, 1983), pp. 361–400. См. также: Carol Delaney, Columbus and the Quest for Jerusalem (New York, 2011), passim.

29

Ронду описывали как расположившуюся «на отдельно стоящей скале, увенчанной мощной цитаделью с тройными стенами и башнями». См.: Washington Irving, ed., A Chronicle of the Conquest of Granada, from the Manuscript of Antonio Agapida (London, 1829), pp. 269–70.

30

'Epístola que Mosén Diego de Valera enbió al rey don Fernando Nuestro Señor, después que ovo tomado la cibdad de Ronda', in Prosistas castellanos del siglo xv, ed. M. Penna, Biblioteca de Autores Españoles, vol. 116 (Madrid, 1959), p. 31.

31

Fernández-Armesto, Columbus, p. 50.

32

Pedro Mártir de Anglería, Epistolario, in Documentos inéditos para la historia de España, 113 vols (Madrid, 1953), vol. ix, p. 91.

33

См.: William Prescott, History of the Reign of Ferdinand and Isabella the Catholic, ed. John Foster Kirk (London, n. d.), pp. 205, 210, 224–9. Описывая похороны Понсе де Леона (pp. 302–3), Прескотт пишет: «Те знамена давно истлели в пыль; да и сама могила, в которой покоился его прах, была кощунственно уничтожена; но слава героя будет жить, пока в Испании можно будет встретить нечто вроде уважения к доблести, галантности, безупречной чести или любому другому рыцарскому качеству».

34

Epistolario, vol. xi, p. 120.

35

J. H. Elliott, Imperial Spain (Aylesbury, 1970), p. 46.

36

Don Quixote, [i, 6], ed. Francisco Rico, 2 vols (Barcelona, 1998), vol. i, p. 83.

37

David Crouch, The English Aristocracy, 1070–1272: A Social Transformation (New Haven, CT, 2011), pp. 248–9.

38

Christopher Dawson, Religion and the Rise of Western Culture (London, 1950), pp. 168–9.

39

См., например: Nigel Saul, For Honour and Fame: Chivalry in England, 1066–1500 (London, 2011), pp. 337–8.

40

См.: St Thomas Aquinas, Summa Theologiae, IIa–IIae, 161, 1 resp.; 162, 3 ad. 2; 161, 1 resp. 3.

41

The Works of Geoffrey Chaucer, ed. F. N. Robinson, 2nd edn (Oxford, 1957), pp. 167–88. Работа Буонаккорсо называется De Nobilitate. Написанная в 1420-х гг., она стала очень популярной по всей Европе. См.: Arsenio Dacosta Martínez and Carlos Mota Placencia, 'Un tratado inédito sobre la idea de nobleza atribuido a Francisco de Rades y Andrada', Studia Aurea, 8 (2014), pp. 417–54, at p. 436.

42

Books of the Brave, being an account of books and of men in the Spanish Conquest and settlement of the sixteenth-century New World, with a new introduction by Rolena Adorno (Berkeley, CA, 1992), p. 13.

43

Fernández-Armesto, Columbus, p. 17.

44

Gil Vicente, Obras Completas, ed. Álvaro Júlio da Costa Pimpão (Barcelos, 1956), p. 55. Важным произведением Диеса де Гамеса является El Vitorial. Я использовал издание Рафаэля Бельтрана Льявадора (Salamanca, 1997).

45

Точное число установить невозможно, но общепризнанная оценка предполагает, что евреи составляли от 3 до 5 % населения, то есть от 200 000 до 400 000 человек.

46

Luis Suárez Fernández, Les juifs espagnols au Moyen Âge (Paris, 1983), p. 113.

47

Philippe Wolff, 'The 1391 Pogrom in Spain: Social Crisis or Not?', Past & Present, 50 (February 1971), pp. 4–18.

48

David Abulafia, The Discovery of Mankind: Atlantic Encounters in the Age of Columbus (New Haven, CT, 2008), pp. 22–3.

49

Angus MacKay, 'The Hispanic-Converso Predicament', Transactions of the Royal Historical Society, ser. 5, xxxv (1985), pp. 159–79; John Edwards, 'Religious Belief and Social Conformity: The converso Problem in Late Medieval Córdoba', Transactions of the Royal Historical Society, ser. 5, xxxi (1981).

50

David Abulafia, Spain and 1492 (Dorchester, 1992), p. 38.

51

Henry Kamen, The Spanish Inquisition: An Historical Revision (London, 1997), pp. 28–65.

52

Эта точка зрения была ключевой для францисканских и доминиканских миссионерских предприятий XIII в. в Монголии и все еще доминировала в литературе хилиастов, столь привлекавшей Колумба. О монгольской миссии см.: Christopher Dawson, ed., The Mission to Asia: Narratives and Letters of the Franciscan Missionaries in Mongolia and China in the Thirteenth and Fourteenth Centuries, translated by a nun of Stanbrook Abbey (London, 1955).

53

Антифеодальная политика Изабеллы и Фердинанда подробно проанализирована Стивеном Халицером в его работе The Comuneros of Castile: The Forging of a Revolution, 1475–1521 (Madison, WI, 1981), pp. 31–65.

54

Varela Bueno, ed., Cristóbal Colón, p. 15.

55

Francisco López de Gómara, Primera y segunda parte de la Historia General de las Indias con todo el descubrimiento y cosas notables que han acaecido desde que se ganaron hasta el año de 1551. Con la Conquista de Méjico de la Nueva España (Zaragoza, 1552), unpaginated introduction.

56

Felipe Fernández-Armesto, Columbus (Oxford, 1991), pp. 72–3.

57

Consuelo Varela Bueno, ed., Cristóbal Colón: Textos y documentos completos (Madrid, 1982), pp. 17–19.

58

Rolando Laguarda Trías, El enigma de las latitudes de Colón (Valladolid, 1974), pp. 13–28.

59

См. обсуждение в: Laguarda Trías, El enigma, pp. 24–7.

60

Varela Bueno, ed., Cristóbal Colón, pp. 23–4.

61

Varela Bueno, ed., Cristóbal Colón, pp. 22, 27. См. также: Francisco Morales Padrón, 'Las relaciones entre Colón y Martín Alonso Pinzón', Revista de Indias, 21 (1961), pp. 95–105.

62

Varela Bueno, ed., Cristóbal Colón, pp. 27–30.

63

Varela Bueno, ed., Cristóbal Colón, pp. 31–2.

64

Varela Bueno, ed., Cristóbal Colón, pp. 33–4.

65

Varela Bueno, ed., Cristóbal Colón, pp. 35–44, 50–53.

66

Varela Bueno, ed., Cristóbal Colón, pp. 118–19, 141; Juan Gil Fernández and Consuelo Varela Bueno, eds, Cartas de particulares a Colón y relaciones coetáneas (Madrid, 1984), p. 260.

67

См.: Arthur Davies, 'The Loss of the Santa Maria Christmas Day, 1492', The American Historical Review, 58:4 (July 1953), pp. 854–65.

68

Varela Bueno, ed., Cristóbal Colón, pp. 97–101; Rinaldo Caddeo, ed., Le historie della vita e dei fatti di Cristoforo Colombo, per D. Fernando Colombo suo figlio, 2 vols (Milan, 1958), vol. i, pp. 136–7; Bartolomé de Las Casas, Historia de las Indias, ed. Agustín Millares Carlo, 3 vols (Mexico City, 1951), vol. i, pp. 270–85.

69

Las Casas, Historia de las Indias, vol. i, p. 313.

70

Memorias del reinado de los reyes católicos, ed. Juan de Mata Carriazo y Arroquia (Madrid, 1962), pp. 308–10.

71

Pedro Mártir de Anglería, Décadas, ed. Edmundo O'Gorman, 2 vols (Mexico City, 1964), vol. i, 1; Martín Fernández de Navarrete, Colección de los viajes y descubrimientos que hicieron por mar los españoles, 4 vols (Madrid, 1954), vol. i, pp. 361–2.

72

Происхождение его имени имеет явно фонетический характер. Sant Iacob, что на латыни обозначает «святой Иаков», превратилось в Сантьяго, сокращенное до Тьяго, что в итоге дало Диего.

73

Gil Fernández and Varela Bueno, eds, Cartas, p. 183.

74

Gil Fernández and Varela Bueno, eds, Cartas, pp. 159–60.

75

Valera Bueno, ed., Cristóbal Colón, p. 144; Andrés Bernáldez, Memorias del reinado de los reyes católicos, ed. Juan de Mata Carriazo y Arroquia (Madrid, 1962), p. 295; Las Casas, Historia de las Indias, vol. i, pp. 358–9.

76

Varela Bueno, ed., Cristóbal Colón, p. 154. О порабощении каннибалов см.: Antonio Rumeu de Armas, La política indigenista de Isabel la Católica (Valladolid, 1969); Felipe Fernández-Armesto, Before Columbus: Exploration and Colonization from the Mediterranean to the Atlantic, 1229–1492 (Philadelphia, PA, 1987), pp. 232–3.

77

Las Casas, Historia de las Indias, vol. i, p. 358; Varela Bueno, ed., Cristóbal Colón, p. 150.

78

Las Casas, Historia de las Indias, vol. i, pp. 358–9.

79

Varela Bueno, ed., Cristóbal Colón, pp. 147–62.

80

Gil Fernández and Varela Bueno, eds, Cartas, pp. 217–23.

81

Gil Fernández and Varela Bueno, eds, Cartas, pp. 264–5.

82

Gil Fernández and Varela Bueno, eds, Cartas, p. 258.

83

Las Casas, Historia de las Indias, vol. i, pp. 416–20. Это характерное для Лас Касаса преувеличение, но даже его враг Гонсало Фернандес де Овьедо говорил о «бесчисленных жертвах»; см.: Historia general y natural de las Indias, ed. Juan Pérez de Tudela Bueso, Biblioteca de Autores Españoles, 5 vols [cvii–cxxi] (Madrid, 1959), vol. i, pp. 64–8.

84

Consuelo Varela Bueno, La caída de Cristóbal Colón: El juicio de Bobadilla, ed. and trans. Isabel Aguirre (Madrid, 2006), pp. 28–9.

85

Fernández de Navarrete, Colección de los viajes, vol. i, p. 408.

86

Fernández de Navarrete, Colección de los viajes, vol. i, pp. 399–401. Указ подписан 10 апреля 1495 г.

87

По этому поводу см.: Juan Pérez de Tudela y Bueso, Las armadas de Indias y los orígenes de la política de colonización (Madrid, 1956), p. 103.

88

Fernández de Navarrete, Colección de los viajes, vol. i, p. 406.

89

'Instructions to Columbus and Antonio de Torres, 15 June 1497', in Christopher Columbus, Libro de los privilegios del almirante don Cristóbal Colón (1498), ed. and trans. Ciriaco Pérez Bustamante (Madrid, 1951), doc. 8.

90

'Instruction of 22 July 1497', in Columbus, Libro de los privilegios, doc. 22.

91

Helen Nader, Liberty in Absolutist Spain: The Habsburg Sale of Towns, 1516–1700 (Baltimore, MD, 1990), p. 93. Источником Надер является: Demetrio Ramos, 'Colón y el enfrentamiento de los caballeros: Un serio problema del segundo viaje, que nuevos documentos ponen al descubierto', Revista de Indias, 39 (1979), pp. 9–88.

92

См., например: Las Casas, Historia de las Indias, vol. ii, p. 90.

93

Pérez de Tudela, Las armadas, p. 259.

94

См. великолепное исследование Nader, Liberty in Absolutist Spain, p. 92.

95

Pedro Mártir de Anglería, Epistolario, in Documentos inéditos, vol. ix, p. 316.

96

Varela Bueno, ed., Cristóbal Colón, p. 204.

97

Varela Bueno, ed., Cristóbal Colón, pp. 179–85.

98

Varela Bueno, ed., Cristóbal Colón, p. 203.

99

Я использовал «перевод короля Якова» (1611).

100

Gil Fernández and Varela Bueno, eds, Cartas, pp. 267–9.

101

Varela Bueno, ed., Cristóbal Colón, pp. 215–17.

102

Varela Bueno, ed., Cristóbal Colón, p. 218. Сложно передать обаяние испанского выражения andando más, más se sabe.

103

Antonio Rumeu de Armas, Itinerario de los Reyes Católicos, 1474–1516 (Madrid, 1974), pp. 235–6.

104

Fernández de Navarrete, Colección de los viajes, vol. i, p. 222.

105

Varela Bueno, ed., Cristóbal Colón, pp. 190–99.

106

Varela Bueno, ed., Cristóbal Colón, p. 221; Las Casas, Historia de las Indias, vol. i, p. 498.

107

Varela Bueno, ed., Cristóbal Colón, p. 222.

108

Las Casas, Historia de las Indias, vol. ii, p. 9.

109

Fernández-Armesto, Columbus, p. 126.

110

Varela Bueno, ed., Cristóbal Colón, p. 208.

111

Varela Bueno, ed., Cristóbal Colón, p. 238.

112

Varela Bueno, ed., Cristóbal Colón, p. 216.

113

Varela Bueno, ed., Cristóbal Colón, pp. 212–16.

114

Las Casas, Historia de las Indias, vol. ii, p. 69.

115

Las Casas, Historia de las Indias, vol. ii, p. 70.

116

Gil Fernández and Varela Bueno, eds, Cartas, pp. 271–6.

117

Varela Bueno, Caída de Colón, p. 39. Эта версия событий восходит к Пьетро Мартире д'Ангьере, см.: Gil Fernández and Varela Bueno, eds, Cartas, pp. 95–8.

118

Цит. по: Varela Bueno, Caída de Colón, p. 40.

119

Gil Fernández and Varela Bueno, eds, Cartas, pp. 278–9.

120

Varela Bueno, Caída de Colón, pp. 41, 45.

121

Varela Bueno, Caída de Colón, p. 45.

122

Duquesa de Berwick y Alba, Autógrafos de Cristóbal Colón y papeles de América (Madrid, 1892), pp. 25–38.

123

Varela Bueno, Caída de Colón, p. 48.

124

Полный текст этого документа отредактирован Иcабель Агирре и опубликован под названием Pesquisia del Comendador Francisco de Bobadilla в Varela Bueno, Caída de Colón, pp. 181–257.

125

Varela Bueno, ed., Cristóbal Colón, pp. 263, 270.

126

Varela Bueno, ed., Cristóbal Colón, p. 244.

127

Varela Bueno, ed., Cristóbal Colón, p. 265.

128

Andrés Bernáldez, Memorias, p. 335. Об антигенуэзских настроениях см.: Felipe Fernández-Armesto, The Canary Islands after the Conquest: The Making of a Colonial Society in the Early Sixteenth Century (Oxford, 1981), pp. 23–30.

129

Fernández de Navarrete, Colección de los viajes, vol. i, p. 443. Та же точка зрения представлена в Las Casas, Historia de las Indias, vol. ii, p. 176.

130

Fernández de Navarrete, Colección de los viajes, vol. i, p. 222.

131

The 'Book of Prophecies' edited by Christopher Columbus (Los Angeles, CA, 1997), pp. 66, 68, 70.

132

Psalterium Hebraeum, Graecum, Arabicum, et Chaldaeum, cum Tribus Latinis interpretationibus et glossis (Genoa, 1516), примечание D. Сам псалом 19.4–5 звучит так: 'Non sunt loquelæ, neque sermones, quorum non audiantur voces eorum. In omnem terram exivit sonus eorum, et in fines orbis terræ verba eorum' – «Нет языка и нет наречия, где не слышался бы голос их. По всей земле проходит звук их, и до пределов вселенной слова их». См. также: J. S. Cummins, 'Christopher Columbus: Crusader, Visionary and Servus Dei', in Medieval Hispanic Studies Presented to R. Hamilton, ed. A. D. Deyermond (London, 1976), p. 45.

133

Фрагменты Библии, связанные с этими ассоциациями, – это Бытие 10: 4 и Исаия 23:12. См.: Felipe Fernández-Armesto, ed., Columbus on Himself (Indianapolis, IN, 2010), p. 266, fn. 210.

134

Fernández-Armesto, ed., Columbus on Himself, pp. 159–60.

135

Varela Bueno, ed., Cristóbal Colón, pp. 308–15.

136

Fernández de Navarrete, Colección de los viajes, vol. i, p. 224.

137

Varela Bueno, ed., Cristóbal Colón, p. 298.

138

Fernández de Navarrete, Colección de los viajes, vol. i, pp. 223–5.

139

Varela Bueno, ed., Cristóbal Colón, p. 317; Fernández de Oviedo, Historia General, vol. i, p. 72.

140

Varela Bueno, ed., Cristóbal Colón, pp. 324–5.

141

Caddeo, ed., Le historie della vita e dei fatti di Cristoforo Colombo, vol. ii, p. 93.

142

Pedro Mártir de Anglería, Epistolario, in Documentos inéditos, vol. ix, pp. 261, 307.

143

Varela Bueno, ed., Cristóbal Colón, p. 320.

144

Varela Bueno, ed., Cristóbal Colón, pp. 323–4.

145

Varela Bueno, ed., Cristóbal Colón, p. 329.

146

Varela Bueno, ed., Cristóbal Colón, pp. 320, 327.

147

Об этом хорошо рассказано у Fernández-Armesto, Columbus, p. 191.

148

Varela Bueno, ed., Cristóbal Colón, pp. 319–20.

149

Varela Bueno, ed., Cristóbal Colón, p. 341.

150

Varela Bueno, ed., Cristóbal Colón, p. 358.

151

Angus MacKay, Spain in the Middle Ages: From Frontier to Empire, 1000–1500 (London, 1977), p. 32.

152

J. H. Elliott, Imperial Spain, 1469–1716 (Aylesbury, 1990), p. 32; Teófilo F. Ruiz, Spanish Society, 1400–1600 (Harlow, 2001), pp. 79–81. См. также: Jesús D. Rodríguez Velasco, El debate sobre la caballería en el siglo XV: la tratadística caballeresca castellana en su marco europeo (Salamanca, 1996), и Martín de Riquer, Caballeros andantes españoles (Madrid, 1967).

153

Stephen Haliczer, The Comuneros of Castile: The Forging of a Revolution, 1475–1521 (Madison, WI, 1981), p. 31.

154

Эти события необходимо воспринимать в контексте вызванной «черной смертью» резкой депопуляции сельских районов, которые в XV в. превратились в желанный актив. Это в значительной степени было итогом косвенных, долгосрочных последствий, которые таможенная политика средневековой Англии в отношении необработанной шерсти имела в Кастилии. Когда английские торговцы шерстью пришли к выводу, что производство ткани экономически более выгодно, чем продажа облагаемой высокими пошлинами необработанной шерсти, Фландрия и Франция начали обращать внимание на Кастилию как производителя необработанной шерсти. Это в огромной степени способствовало росту старых кастильских городов, таких как Бургос, Сеговия и Сория, и стимулировало медленное, но неуклонное развитие текстильной промышленности, производящей дорогостоящие ткани, в андалузских городах вроде Севильи и Кордовы. Классический труд об английской шерстяной промышленности – Eileen Power, The Wool Trade in English Medieval History (Oxford, 1941); о влиянии пошлин на английскую шерсть на испанскую экономику см.: Hilario Casado Alonso and Flávio Miranda, 'The Iberian Economy and Commercial Exchange with North-Western Europe in the Later Middle Ages', in Evan T. Jones and Richard Stone, The World of the Newport Medieval Ship (Cardiff, 2018), pp. 214–21. Об общих тенденциях конца XV века см. Haliczer, Comuneros, pp. 12–23.

155

Haliczer, Comuneros, pp. 24–7.

156

Elliott, Imperial Spain, pp. 86–99; Haliczer, Comuneros, pp. 36–8.

157

Одного взгляда на великолепную алебастровую гробницу кардинала Хуана де Сервантеса (1382–1453) – единственную в своем роде в Севильском соборе, сохранившуюся в часовне Святой Герменехильды, – достаточно, чтобы вспомнить о рыцарском духе, в котором кодекс чести неотделим от идеи служения. Его обезоруживающе простой герб, состоящий из двух графичных оленей (cervus на латыни, от чего и произошло семейное имя), демонстрирует настрой, в котором военные обязанности находили свое естественное воплощение в служении. Соответственно, любое чрезмерное накопление богатства рассматривалось как позорное посягательство на права бедных. О предках дона Диего см.: Rodrigo Méndez Silva, Ascendencia ilustre, gloriosos hechos y posteridad noble del famoso Nuño Alfonso, Alcaide de la imperial ciudad de Toledo, Príncipe de su milicia, Ricohome de Castilla (Madrid, 1648) и Luis Astrana Marín, Vida ejemplar y heroica de Miguel de Cervantes Saavedra, 7 vols (Madrid, 1948–58), vol. i, ch. 4.

158

Cervantes, Don Quijote [ii, 36], ed. Francisco Rico, 2 vols (Barcelona, 1998), vol. i, p. 935. На иностранном языке невозможно передать обезоруживающее очарование оригинала: «…los extraordinariamente afligidos y desconsolados, en casos grandes y en desdichas enormes, no van a buscar su remedio a las casas de los letrados… ni al caballero que nunca ha acertado a salir de los términos de su lugar, ni al perezoso cortesano que antes busca nuevas para referirlas y contarlas que procura hacer obras y hazañas para que otros las cuenten y las escriban…».

159

Cervantes, Don Quijote [ii, 1], vol. i, pp. 633–4.

160

О quinto real см. Martín Fernández de Navarrete, Colección de viajes y descubrimientos que hicieron por mar los españoles, 4 vols (Madrid, 1954), vol. i, p. 546.

161

Первое официальное учреждение францисканцев на острове – основанная в 1505 г. провинция Святого Креста с центром в Санто-Доминго. Впоследствии были открыты пять монастырей: Санто-Доминго, Консепсьон-де-ла-Вега, Вера-Пас-де-Харагуа, Вилья-де-Буэнавентура и Ла-Мехорада в Котуи; см.: Antonine S. Tibesar, 'The Franciscan Province of the Holy Cross of Española, 1509–1559', The Americas, 13:4 (April 1957), pp. 377–89; José Torrubia, Crónica de la Provincia Franciscana de Santa Cruz de la Española y Caracas (Caracas, 1972), p. 319.

162

Joaquín Pacheco and Francisco Cárdenas, eds, Colección de documentos inéditos relativos al descubrimiento, conquista y organización de las posesiones españolas en América y Oceanía, 42 vols (Madrid, 1864–84), vol. xxxi, pp. 13–25.

163

По этому поводу см.: Juan Pérez de Tudela y Bueso, Las armadas de Indias y los orígenes de la política de colonización (Madrid, 1956), passim.

164

Francisco López de Gómara, La Conquista de México, ed. José Luis Rojas (Madrid, 1987), p. 36. Как заметил Кристиан Дюверже (Hernán Cortés: Más allá de la leyenda [Madrid, 2013], p. 81), эта история может отчасти быть вымыслом, потому что много лет спустя сам Кортес был заинтересован в продвижении таких представлений о себе. Как бы то ни было, подобный поступок был вполне в его духе.

165

Bartolomé de Las Casas, Historia de las Indias, ed. Agustín Millares Carló, 3 vols (Mexico City, 1951), vol. ii, p. 215.

166

По этому поводу см. мнение спутника Колумба, Микеле де Кунео, в: Juan Gil Fernández and Consuelo Varela Bueno, eds, Cartas particulares a Colón y relaciones coetáneas (Madrid, 1984), p. 257.

167

Las Casas, Historia de las Indias, vol. ii, p. 249.

168

Las Casas, Historia de las Indias, vol. ii, p. 226.

169

Hugh Thomas, Rivers of Gold: The Rise of the Spanish Empire (London, 2003), pp. 190–91.

170

Cándido Ruiz Martínez, Gobierno de Frey Nicolás de Ovando en la Española (Madrid, 1892), pp. 14–15; Ursula Lamb, Frey Nicolás de Ovando (Madrid, 1956), p. 130.

171

Bartolomé de Las Casas, Brevísima Relación de la destrucción de las Indias, различные издания. Английский текст – A Short Account of the Destruction of the Indies (Harmondsworth, 1992), see pp. 11, 129.

172

Las Casas, Historia de las Indias, vol. ii, p. 214.

173

Earl J. Hamilton, American Treasure and the Price Revolution in Spain (Cambridge, MA, 1934), p. 123. Мараведи был самой распространенной медной монетой в Кастилии. Его ценность в XVI в. колебалась так сильно, что любые пересчеты часто вводят в заблуждение. Тем не менее, если учесть, что годовой доход Овандо составлял 360 000 мараведи, эти цифры весьма существенны.

174

Antonio Rumeu de Armas, Itinerario de los Reyes Católicos, 1474–1516 (Madrid, 1974), pp. 157–64, 179–83.

175

Пребыванию Филиппа и Хуаны в Англии посвящена захватывающая реконструкция в книге: Thomas Penn, Winter King: The Dawn of Tudor England (London, 2012), pp. 213–26.

176

Была ли Хуана на самом деле сумасшедшей – вопрос сложный. Генрих VII Английский считал ее совершенно вменяемой, несмотря на слухи об обратном; см.: Penn, Winter King, p. 223. Ее глубокая убежденность в своих правах на престол и их ключевой роли в обеспечении легитимности правления сначала ее отца Фердинанда, а затем ее сына Карла является темой работы: Bethany Aram, Juana the Mad: Sovereignty and Dynasty in Renaissance Europe (Baltimore, MD, 2005).

177

José Enrique Ruiz-Domènech, El Gran Capitán (Barcelona, 2002), pp. 401–16.

178

Penn, Winter King, p. 220.

179

Manuel Fernández Álvarez, Corpus documental de Carlos V, 5 vols (Salamanca, 1973), vol. i, p. 139.

180

The Prince, ch. xxi.

181

Thomas, Rivers of Gold, pp. 226–8.

182

Martín Fernández de Navarrete, Colección de viajes y descubrimientos que hicieron por mar los españoles, 4 vols (Madrid, 1954), vol. i, pp. 498–504.

183

Thomas, Rivers of Gold, p. 256.

184

Consuelo Varela Bueno, ed., Cristóbal Colón: Textos y documentos completos (Madrid, 1982), p. 18, fn. 4.

185

C. H. Haring, The Spanish Empire in America (New York, 1947), p. 16.

186

Bartolomé de Las Casas, Historia de las Indias, ed. Agustín Millares Carló, 3 vols (Mexico City, 1951), vol. ii, p. 440.

187

Las Casas, Historia de las Indias, цит. по Daniel Ulloa, Los predicadores divididos: los Dominicos en Nueva España, siglo XVI (Mexico City, 1977), p. 54, fn. 23.

188

Las Casas, Historia de las Indias, vol. ii, p. 441.

189

См. выше, глава 3.

190

Lewis Hanke, Bartolomé de Las Casas: An Interpretation of his Life and Writings (The Hague, 1951), p. 18. Монтесинос, как заметил Ханке, «был близок к тому, чтобы убедить своих слушателей… так же близок, как современный студент-богослов, который посреди Уолл-стрит произнес с деревянного ящика проповедь на тему библейской максимы "Все, что имеешь, продай и раздай нищим, и будешь иметь сокровище на небесах"».

191

Las Casas, Historia de las Indias, quoted in Ulloa, Los predicadores, p. 54.

192

Las Casas, Historia de las Indias, vol. ii, p. 443.

193

León Lopetegui and Félix Zubillaga, Historia de la Iglesia en América Española, 2 vols (Madrid, 1965), vol. i, p. 257, fn. 41.

194

José María Chacón y Calvo, ed., Cedulario Cubano (Los Orígenes de la Colonización) (Madrid, 1929), pp. 444–7. См. также Manuel Serrano y Sanz, Orígenes de la dominación española en América, in Biblioteca de Autores Españoles, vol. xxv (Madrid, 1918), p. 348.

195

См., например, Le Orazioni di S. Caterina da Siena, a cura di Giuliana Cavallini (Rome, 1978), IV, ll. 95–117.

196

Il Dialogo della Divina Providenzia di S. Caterina da Siena, a cura di Giuliana Cavallini (Rome, 1968), Prologue. Об «обожествлении» человечества см.: Orazioni, XXI, ll. 90–95, 104–9, 117–20. Я опираюсь на введение Кенелма Фостера к книге St Catherine of Siena, edited and translated by Kenelm Foster OP and Mary John Ronayne OP (London, 1980), pp. 30–39.

197

Dialogo, LXIV; Orazioni, XXI, ll. 80–89; I Catherine, pp. 172, 196.

198

Thomas Ripoll and Antonin Bremond, Bullarium Ordinis Fratrum Praedicatorum, 8 vols (Rome, 1729–40), vol. ii, p. 415.

199

Ripoll and Bremond, Bullarium, vol. ii, p. 445.

200

Archivum Fratrum Praedicatorum, vol. 7 (Rome, 1937), pp. 227, 230.

201

Ripoll and Bremond, Bullarium, vol. iv, p. 44.

202

Каэтан использовал формулу gravioris culpae. См.: Albertus de Meyer, ed., Registrum Litterarum Fr Thomae de Vio Caietano OP Mag. Ordinis (1508–1513), in Monumenta Ordinis Praedicatorum Historica, 29 vols (Rome, 1896–2005), vol. xvii (Rome 1935), p. 7, n. 29.

203

Vicente Beltrán de Heredia, Historia de la Reforma de la Provinicia de España (1450–1550), in Dissertationes Historicae. Instituto Storico Domenicano, 74 vols (Rome 1931–2007), vol. xi (Rome, 1939), pp. 108–23.

204

См.: Alain Milhou, Colón y su mentalidad mesiánica en el ambiente franciscanista español (Valladolid, 1983), pp. 349–449.

205

По этому поводу см.: Marcel Bataillon, Erasmo y España: Estudios sobre la historia espiritual del siglo xvi, trans. Antonio Alatorre (Mexico City, 1950), pp. 67–71.

206

Juan de Vallejo, Memorial de la vida de fray Francisco Jiménez de Cisneros, ed. Antonio de la Torre y del Cerro (Madrid, 1913), pp. 73–85.

207

Jodi Bilinkoff, 'A Spanish Prophetess and Her Patrons: The Case of María de Santo Domingo', Sixteenth Century Journal, 23:1 (Spring 1992), pp. 21–34.

208

Beltrán de Heredia, Historia de la Reforma, p. 38.

209

Речь о следующих буллах Александра VI (все от 1493 г.): Inter cаetera и Eximie devotionis (3 мая), Piis fildelium (23 июня), Inter cаetera (конец июня) и Dudum siquidem; см.: Manuel Giménez Fernández, 'Nuevas consideraciones sobre la historia, sentido y valor de las bulas alejandrinas de 1493 referentes a las Indias', Anuario de estudios americanos, I (1944), pp. 173–429. О заявлении 1504 г. см.: Chacón y Calvo, ed., Cedulario, p. 429.

210

Chacón y Calvo, ed., Cedulario, p. 447.

211

Cédula, April 1495, Richard Konetzke, ed., Colección de documentos para la historia de la formación social de Hispanoamérica, 1493–1810, 5 vols (Madrid, 1953/63), vol. i, p. 2.

212

Instrucción, September 1501, Konetzke, ed., Colección, vol. i, p. 5. Это мнение было знаменитым образом поддержано в 1530-е гг. великим доминиканским теологом Франсиско де Виторией, когда он писал Мигелю де Аркосу, что воевать с коренными жителями Америки – все равно что вести войну с жителями Севильи. См.: Francisco de Vitoria, Relectio 'De Indis', ed. L. Pereña and J. M. Pérez Prendes (Madrid, 1967), pp. 136–9.

213

Ronald D. Hussey, 'Text of the Laws of Burgos (1512–1513) Concerning the Treatment of the Indians', The Hispanic American Historical Review, 12:3 (August 1932), pp. 306–21.

214

Наш единственный источник здесь – Лас Касас. Я воспользовался изложением в: Hussey, 'Text of the Laws of Burgos', pp. 301–26, at pp. 303–5.

215

'Libellus de insulanis oceanis quas vulgus Indias apelat per Ioannem Lopez de Palacios Ruvios decretorum doctorem regiumque consiliarum editus', Biblioteca Nacional de Madrid, MS 17641 (1513), fol. 4r.

216

'Libellus de insulanis', fols 13r, 4r.

217

'Libellus de insulanis', fols 4r–v. Это мнение почти наверняка было основано на работе под названием Mundo novi (1505), приписываемой Америго Веспуччи; см.: Luigi Firpo, ed., Colombo, Vespucci, Verazzano (Turin, 1966), p. 88.

218

'Libellus de insulanis', fols 5r – 7r, 15v. Трудно передать всю энергию оригинала: «… eorum ita sunt inepti et imbeciles, qui se nullo modo gubernare sciunt; quapropter largo modo Possunt dici servi, quasi nati ad serviendum…» [курсив мой].

219

'Libellus de insulanis', fol. 15v.

220

Anthony Pagden, The Fall of Natural Man: The American Indian and the Origins of Comparative Ethnology (Cambridge, 1982), pp. 55–6.

221

'El Requerimo q se ha de hazer a los indios de terra firme', Archivo General de Indias, Seville, Panamá 233, lib. I, fols 49r-50v. См. также: Manuel Orozco y Berra, Historia antigua y de la conquista de México, 4 vols (Mexico City, 1880), vol. iv, pp. 85–6.

222

Сэр Артур Хелпс, которому мы обязаны самым известным переводом этого документа на английский язык, назвал это «иллюстрацией того, как долго дурацкие идеи держатся в ученой среде», хотя и признавал при этом, что его «комичность» часто подбадривала его «в разгар утомительных исследований». «Логика, – продолжал Хелпс, – история, даже грамматика, как мне кажется, одинаково ошибочны». The Spanish Conquest in America, and its Relation to the History of Slavery and the Government of Colonies, 4 vols (London, 1856–68), vol. i, p. 267.

223

Historia general y natural de las Indias, ed. Juan Pérez de Tudela Bueso, Biblioteca de Autores Españoles, 5 vols [cvii–cxi] (Madrid, 1959), vol. cix, p. 230.

224

Las Casas, Historia de las Indias, vol. iii, p. 31. Этот характерный для Лас Касаса каскад прилагательных цитируется в: Lewis Hanke, 'The "Requerimiento" and its Interpreters', Revista de Historia de América, 1 (March 1938), pp. 25–34, at pp. 32–3.

225

Таким было мнение известного севильского канонического юриста и политика Мануэля Хименеса Фернандеса (1896–1968), процитированное в: Juan Friede and Benjamin Keen, Bartolomé de Las Casas in History (DeKalb, IL, 1971), pp. 149–50.

226

Walter Ullmann, Medieval Papalism (London, 1949), pp. 10, 14.

227

Pope Innocent IV, Commentaria in quinque libros decretalium (Turin, 1581), ad 3, 34, 8, fol. 176. О монгольской миссии см.: Christopher Dawson, ed., The Mission to Asia: Narratives and Letters of the Franciscan Missionaries in Mongolia and China in the Thirteenth and Fourteenth Centuries, translated by a nun of Stanbrook Abbey (London, 1955).

228

Hostiensis, Lectura quinque decretalium (Paris, 1512), ad 3, 34, 8, fol. 124.

229

См. отличное обсуждение в: James Muldoon, 'John Wyclif and the Rights of the Infidels: The Requerimiento Re-Examined', The Americas, 36:3 (January 1980), pp. 301–16, at 305–11.

230

Например, когда один из самых известных современных историков той эпохи готовил критическое издание трактата Паласиоса Рубиоса о правах испанской короны в Новом Свете, он искренне поддержал мнение Лас Касаса, что автор поддался «заблуждениям Гостиенсиса». Juan López de Palacios Rubios, De las Islas del Mar Océano, ed. Silvio Zavala (Mexico City, 1954), p. xc.

231

Сам Лас Касас признавался, что был глубоко озадачен предполагаемой готовностью Паласиоса Рубиоса следовать такой доктрине, см.: Historia de las Indias, iii, pp. 25–8.

232

J. H. Elliott, Empires of the Atlantic World: Britain and Spain in America 1492–1830 (New Haven, CT, 2006), p. 77.

233

Mario Góngora, Studies in the Colonial History of Spanish America (Cambridge, 1975), pp. 68–79.

234

Bartolomé Clavero, Derecho de los reinos (Temas de historia del derecho) (Seville, 1977), pp. 125–30.

235

Recopilación de las leyes de los reynos de las Indias, mandadas a imprimir, y publicar por la Magestad Católica del Rey Don Carlos II nuestro señor, 5th edn, 4 vols (Madrid, 1841), vol. i, p. 148, ley xxii: 'Los ministros y jueces obedezcan y no cumplan nuestras cédulas y despachos en que intervinieren los vicios de obrepción y subrepción, y en la primera ocasión nos avisen de la causa por que no lo hicieren.'

236

О продолжении набегов с целью порабощения жителей Карибского бассейна см.: Enrique Otte, 'Los jerónimos y el tráfico humano en el caribe: una rectificación', Anuario de estudios atlánticos, 32 (1975), pp. 187–204. Наглядным примером несоблюдения королевских решений является письмо Франсиско Тельо де Сандоваля (ноябрь 1543 г.), в котором он объяснял Карлу V, что, несмотря на приказ последнего отправить всех туземцев, которых доставили в Испанию, обратно в «Индии», их владельцы предпочли этого не делать, перевезя их из Севильи в места, где их не заметят.

237

La historia general de las Indias, primera parte (Seville, 1535), fol. lviiiv.

238

Ортис цитируется в: Pedro Mártir de Anglería, Opus epistoralum (Alcalá de Henares, 1530), fol. xcvr.

239

'Memorial de Fray Bernardino de Manzanedo sobre el buen régimen y gobierno de los indios', in Manuel Serrano y Sanz, Orígenes de la dominación española en América, in Biblioteca de Autores Españoles, vol. xxv (Madrid, 1918), p. dlxv.

240

Хорошо задокументированный подобный случай – история с миссионерскими форпостами францисканцев в Калифорнии XVIII в. См.: Sherbourne F. Cook, The Conflict between the California Indian and the White Civilization (Berkeley, CA, 1976), pp. 135–57. Сравнительный анализ с упором на современную Индию см.: Stephanie Thiel, 'Global Anomie and India: A Conceptual Approach', Indian Journal of Asian Affairs, 24:1–2 (June – December 2011), pp. 11–34.

241

Enrique Otte, Las Perlas del Caribe (Caracas, 1977), pp. 118–19.

242

Felipe Fernández-Armesto, Amerigo: The Man who Gave his Name to America (London, 2006), pp. 64, 68, 88–9, 182, 192.

243

Carl Ortwin Sauer, The Early Spanish Main (Berkeley, CA, 1966), pp. 104–19, 161–77.

244

Sauer, Early Spanish Main, p. 225.

245

Joaquín Pacheco and Francisco Cárdenas, eds, Colección de documentos inéditos relativos al descubrimiento, conquista y organización de las posesiones españolas en América y Oceanía, 42 vols (Madrid, 1864–84), vol. xxxix, p. 241.

246

Las Casas, Historia de las Indias, vol. iii, p. 15. Эти слухи в более ироничном тоне подтвердил и Пьетро Мартире д'Ангьера: «Испании больше не нужно… долбить горы» и подвергать себя «тысячам опасностей, чтобы заставить землю уступать свои богатства. Теперь она находит их плавающими на поверхности…» Décadas del Nuevo Mundo, ed. Ramón Alba (Madrid, 1989), pp. 34, 37.

247

Miguel Ángel Ladero Quesada, La Hacienda Real de Castilla. Rentas y Gastos de la Corona al morir Isabel I (Seville, 1976), p. 326.

248

Miguel Ángel Ladero Quesada, El primer oro de América (Madrid, 2002), p. 62.

249

Carmen Mena García, Sevilla y las flotas de Indias (Seville, 1998), p. 73.

250

Pedro Mártir de Anglería, Décadas, p. 140.

251

Pedro Mártir de Anglería, Décadas, p. 166.

252

J. H. Elliott, The Old World and the New, 1492–1650 (Cambridge, 1970), pp. 15–16.

253

Цит. по Fernández-Armesto, Amerigo, p. 100.

254

William Shakespeare, Othello, I, 3, 144–6.

255

Las Casas, Historia de las Indias, vol. iii, p. 175.

256

Hugh Thomas, Rivers of Gold: The Rise of the Spanish Empire (London, 2003), p. 437.

257

Las Casas, Historia de las Indias, vol. iii, p. 105. Упоминание о проливе см. в: Solís's 'Instructions' in Pacheco and Cárdenas, eds, Colección de documentos, vol. xxxix, pp. 325–7.

258

Thomas, Rivers of Gold, p. 438.

259

Juan Beltrán, Bojeo de Cuba por Sebastián de Ocampo (Havana, 1924), pp. 1–24.

260

См. Santiago Otero Enríquez, Noticias genealógicas de la familia Velázquez Gaztelu (Madrid, 1916).

261

AGI (IG), leg. 419, lib. 5, fol. 94v.

262

I. A. Wright, The Early History of Cuba, 1492–1586 (New York, 1916), pp. 24–45.

263

Las Casas, Historia de las Indias, ed. Agustín Millares Carlo, 3 vols (Mexico City, 1951), vol. ii, p. 524.

264

Las Casas, Historia de las Indias, vol. ii, pp. 536–9.

265

D. A. Brading, The First America: The Spanish Monarchy, Creole Patriots and the Liberal State, 1492–1867 (Cambridge, 1991), p. 59.

266

Brading, First America, p. 60; Hugh Thomas, Rivers of Gold: The Rise of the Spanish Empire (London, 2003), p. 279.

267

Joaquín Pacheco and Francisco Cárdenas, eds, Colección de documentos inéditos relativos al descubrimiento, conquista y organización de las posesiones españolas en América y Oceanía, 42 vols (Madrid, 1864–84), vol. vii, p. 427. См. также обсуждение в Luis Arranz Márquez, Don Diego Colón: almirante, virrey y gobernador de las Indias (Madrid, 1982), p. 371.

268

Ecclesiasticus (Sirach), 34. 24–6. Латинский текст из того варианта Вульгаты, который был доступен Лас Касасу, еще более решителен: 'Qui offert sacrificium ex substantia pauperum, quasi qui victimat filium in conspectu patris sui. Panis egentium vita pauperum est: qui defraudat illum homo sanguinis est. Qui aufert in sudore panem, quasi qui occidit proximum suum. Qui effundit sanguinem, et qui fraudem facit mercenario, fratres sunt.'

269

Las Casas, Historia de las Indias, vol. iii, p. 95.

270

Luis Arranz Márquez, Repartimientos y encomiendas en la isla Española: el Repartimiento de Albuquerque, 1514 (Madrid, 1992), pp. 36–40. Более гибкие расчеты, позволяющие получить более высокие оценки, редко дают итог свыше 300 000 индейцев на момент контакта. См.: Massimo Livi Bacci, Conquest: The Destruction of the American Indios (Cambridge, 2008), pp. 95–105.

271

Это Memorial de remedios от 1516 г., цит. по: Bartolomé de Las Casas, Obras escogidas, ed. Juan Pérez de Tudela Bueso, Biblioteca de Autores Españoles (Madrid, 1958), vol. cx, pp. 3–39.

272

Las Casas, Obras escogidas, pp. 12–24.

273

Ramón Pané, An Account of the Antiquities of the Indians, ed. J. J. Arrom, trans. S. C. Griswold (Durham, NC, 1999), Introduction.

274

Я использовал превосходное изложение Дэвида Абулафии в книге The Discovery of Mankind: Atlantic Encounters in the Age of Columbus (New Haven, CT, 2008), pp. 137–44.

275

R. W. Southern, Western Views of Islam in the Middle Ages (Cambridge, MA, 1962), p. 72. Этот эпизод, как объясняет Саузерн, – один из многочисленных примеров действия комической закономерности, в соответствии с которой многообещающие интеллектуальные движения получают официальное признание в тот самый момент, когда «они перестают иметь какое-либо значение в практическом плане».

276

David Abulafia, The Western Mediterranean Kingdoms: The Struggle for Dominium, 1200–1500 (London, 1997), pp. 91–4.

277

См.: Francisco Javier Martínez Medina and Martin Biersack, Fray Hernando de Talavera: Primer Arzobispo de Granada. Hombre de Iglesia, estado y letras (Granada, 2011).

278

Сеговия подробно писал об этом своему другу Николаю Кузанскому, одному из первых практиков критического подхода к историческим документам, который уже продемонстрировал, что «Константинов дар» был подделкой. Доводы Николая Кузанского, предшествовавшие более известному анализу Лоренцо Валлы, были впервые сформулированы в De Concordantia Catholica, vol. III, 2. Существует качественный английский перевод этого текста, доступный в: Paul E. Sigmund, Nicholas of Cusa: The Catholic Concordance (Cambridge, 1991).

279

Сеговия предложил этот интересный неологизм, чтобы отличать такой конфронтационный подход от дружеской, исходно монашеской встречи, связанной с терминами conferentia и collatio. См.: Southern, Western Views of Islam, p. 91, n. 39. Письму Сеговии еще предстоит обрести своего публикатора, но с перечислением его пунктов и выводами можно ознакомиться в: Darío Cabanelas Rodríguez, Juan de Segovia y el problema islámico (Madrid, 1952), pp. 303–10.

280

Libro Copiador de Cristóbal Colón, ed. Antonio Rumeu de Armas, 2 vols (Madrid, 1989), vol. ii, p. 463.

281

Pacheco and Cárdenas, eds, Colección de documentos inéditos, vol. xi, p. 428.

282

Décadas del nuevo mundo, ed. Ramón Alba (Madrid, 1989), p. 294; Leonardo Olschki, 'Ponce de León's Fountain of Youth: History of a Geographical Myth', The Hispanic American Historical Review, 21:3 (August 1941), pp. 361–85.

283

О тревогах Колумба по поводу еды можно прочитать в его мемориале на имя католических монархов от 30 января 1494 г., см. в: Los cuatro viajes del almirante y su testamento, ed. Ignacio Anzoátegui (Madrid, 1971), pp. 155–68. Эти записи отражали гораздо более распространенную и до сих пор недооцененную озабоченность. Возьмем, к примеру, мнение Педрариаса де Бенавидеса, что у индейцев «не такие жизненные соки, как у нас, потому что они едят другую пищу», или аргумент Агустина де Ветанкурта, что «пробуя новую пищу, люди из иных стран, которые прибывают сюда, создают новую кровь, и это порождает новые жизненные соки, а те порождают новые способности и условия». Оба цит. по: Rebecca Earle, The Body of the Conquistador: Food, Race and the Colonial Experience in Spanish America, 1492–1700 (Cambridge, 2012), p. 5.

284

Wright, Early History, p. 49.

285

Pacheco and Cárdenas, eds, Colección de documentos inéditos, vol. ix, pp. 412–29.

286

Сан-Сальвадор находился не совсем там, где находится современный Баямо, а Гавана изначально находилась на южном побережье, недалеко от современного Батабано. Ее перемещение на северное побережье произошло через некоторое время после того, как процесс завоевания и заселения Мексики создал необходимость в наличии порта, имеющего более выгодное со стратегической точки зрения положение, что позволило бы обеспечивать возвращение кораблей из Мексиканского залива в Испанию через Багамы.

287

Thomas, Rivers of Gold, p. 276.

288

Pacheco and Cárdenas, eds, Colección de documentos inéditos, vol. xxxii, p. 369.

289

Garci Rodríguez de Montalvo, Amadís de Gaula, ed. Juan Bautista Avalle-Arce (Madrid, 2015).

290

Irving A. Leonard, Books of the Brave: Being an Account of Books and of Men in the Spanish Conquest and Settlement of the Sixteenth-Century New World, introduction by Rolena Adorno (Berkeley, CA, 1992), p. 17.

291

Pascual de Gayangos y Arce, ed., Sergas, Libros de Caballerías (Madrid, 1950), pp. 505–6.

292

Gayangos y Arce, Sergas, p. 455.

293

Gayangos y Arce, Sergas, pp. 540–48.

294

Hugh Thomas, Rivers of Gold: The Rise of the Spanish Empire (London, 2003), p. 317.

295

J. H. Elliott, Imperial Spain 1469–1716 (Aylesbury, 1990), p. 135. Члены регентского совета Кастилии написали Карлу, как только узнали, что он был провозглашен королем в Брюсселе, предупредив его, что «порочные люди в этих королевствах всегда жаловались на того, кто правит, и пытались подружиться с тем, кто собирался унаследовать трон, чтобы сеять раздор и легче угнетать королевство». Цит. по: Geoffrey Parker, Emperor: A New Life of Charles V (New Haven, CT, 2019), p. 57.

296

Manuel Fernández Álvarez, ed., Corpus documental de Carlos V, 5 vols (Salamanca, 1973), vol. i, pp. 48–9.

297

Письмо его двоюродному брату, епископу Туя, цитируется в книге: Fernando Martínez Laínez, Fernando el Católico: Crónica de un Reinado (Madrid, 2016). 'Allí quedó muerto, en una casita desguarnecida e indecorosa'.

298

Sancho Cota, Memorias, ed. Hayward Keniston (London, 1964), p. 77.

299

Jerónimo López de Ayala, El cardenal Cisneros, gobernador del reino: estudio histórico, 2 vols (Madrid, 1921), vol. ii, p. 99.

300

Alonso de Santa Cruz, Crónica del emperador Carlos V, ed. Ricardo Beltrán y Rózpide and Antonio Blázquez y Delgado-Aguilera, 5 vols (Madrid, 1920–5), vol. i, pp. 106–10. См. также: Parker, Emperor, p. 57.

301

Хорхе Варакальдо в письме Диего Лопесу де Аяле, сентябрь 1516 г., в: Vicente de la Fuente, ed., Cartas de los secretarios del Cardenal D. Fr. Francisco Jiménez de Cisneros (Madrid, 1875), p. 29.

302

По этому поводу см.: Federico Chabod, Carlos Quinto y su imperio, trans. Rodrigo Ruza (Madrid, 1992), p. 64.

303

AGI (PR), 252, R.1, 12v: '… dezimos que este clerigo es persona liviana de poca abtoridad e credito habla en lo que no sabe ni vio por razones quellas mismas se contradicen'.

304

Manuel Giménez Fernández, Bartolomé de las Casas, 2 vols (Seville, 1953), vol. i, p. 220.

305

José de Sigüenza, Historia de la Orden de San Jerónimo, 2 vols (Madrid, 1909), vol. i, pp. 6, 29, 198; Marcel Bataillon, 'L'Espagne religieuse et son histoire', Bulletin Hispanique, lii (1952), p. 20.

306

J. K. McConica, English Humanists and Reformation Politics under Henry VIII and Edward VI (Oxford, 1965), pp. 18–23.

307

Впервые опубликованный в 1503 г., Enchiridion был переиздан в 1509 и 1515 гг. В последующие шесть лет вышло 23 издания; см.: P. S. Allen, ed., Opus Epistolarum Des. Erasmi Roterodami, 12 vols (Oxford, 1906–58), vol. i, epistle no. 373. В Испании он переиздавался каждый год с 1526 по 1531 г., а в период с 1533 по 1556 г. вышло еще шесть изданий; см.: Marcel Batallion, Erasmo y España: Estudios sobre la historia espiritual del siglo xvi, trans. Antonio Alatorre (Mexico City, 1950), p. lvi.

308

Charles F. Fraker Jr., 'Gonçalo Martínez de Medina, the Jerónimos and the Devotio Moderna', Hispanic Review, 34:3 (July 1966), pp. 197–217, at pp. 204–5.

309

Bartolomé de Las Casas, Historia de las Indias, ed. Agustín Millares Carlo, 3 vols (Mexico City, 1951), p. 138.

310

Las Casas, Historia de las Indias, vol. iii, p. 138.

311

Thomas, Rivers of Gold, p. 333.

312

Giménez Fernández, Bartolomé de las Casas, vol. i, p. 373. Это подтвердил Алонсо де Суасо, который описал, как в набегах были замешаны судьи, в первую очередь Лукас Васкес де Айльон; см.: AGI (J), 43. 4.

313

Las Casas, Historia de las Indias, vol. iii, p. 154.

314

Las Casas, Historia de las Indias, vol. iii, p. 166; Parker, Emperor, p. 76.

315

Легенда, что это письмо послужило причиной скоропостижной смерти кардинала, не совсем фантастична. См.: Elliott, Imperial Spain, p. 144, где представлена другая точка зрения.

316

Elliott, Imperial Spain, p. 145; Parker, Emperor, pp. 82–7.

317

Las Casas, Historia de las Indias, vol. iii, p. 168.

318

Thomas, Rivers of Gold, pp. 361–3.

319

Manuel Serrano y Sanz, ed., Orígenes de la dominación española en América, in Biblioteca de Autores Españoles (Madrid, 1918), vol. xxv, pp. 580–82.

320

Las Casas, Historia de las Indias, vol. iii, pp. 168–87.

321

Las Casas, Historia de las Indias, vol. iii, pp. 190–93.

322

Paul J. Alexander 'The Medieval Legend of the Last Roman Emperor and its Messianic Origins', Journal of the Warburg and Courtauld Institutes, 41 (1978), pp. 1–15; Marie Tanner, The Last Descendant of Aeneas: The Hapsburgs and the Mythic Image of the Emperor (New Haven, CT, 1993), pp. 120–30. См. также: John M. Headley, The Emperor and his Chancellor: A Study of the Imperial Chancellery under Gattinara (Cambridge, 1983), pp. 140–43.

323

Mercurino di Gattinara, Oratio Supplicatoria, British Library, MS 18008, fol. 7r. Этот документ был обнаружен Джоном Хедли в 1990 г. и использован Ребеккой Бун в публикации 'Empire and Medieval Simulacrum: A Political Project of Mercurino di Gattinara, Grand Chancellor of Charles V', Sixteenth Century Journal, 42:4 (2011), pp. 1, 027–49, at pp. 1, 036–8.

324

В XIV в. гибеллины – так в итальянских городах-государствах называли сторонников императоров в борьбе против пап – насчитывали среди своих сторонников, в частности, Данте Алигьери и Бартоло да Сассоферрато.

325

Невозможно передать несколько безумный тон оригинала: 'Ascendet tunc Rex Romanorum sursum in Golgata, in quo confixum est lignum sanctae crucis, in quo loco pro nobis dominus mortem sustrinuit, et tollet Rex coronam de capitae sua, et ponet eam super crucem, et expandet manus suas in coelum, et tradet regnum Christianorum Deo Patri …' Gattinara, Oratio, fol. 93v.

326

См. выше, глава 1. Гаттинара цитировал связанное с Арнольдом из Виллановы популярное пророчество, известное как Vae mecum; см.: Boone, 'Empire and Medieval Simulacrum', pp. 1, 043–4.

327

Anthony Pagden, Lords of All the World: Ideologies of Empire in Spain, Britain and France c. 1500 – c.1800 (New Haven, CT, 1995), pp. 42–3.

328

Giménez Fernández, Bartolomé de las Casas, vol. ii, p. 259.

329

Frances Yates, Astraea: The Imperial Theme in the Sixteenth Century (London, 1975), p. 23. Строки Ариосто цитируются ниже, pp. 195–6.

330

Giménez Fernández, Bartolomé de las Casas, vol. ii, p. 730.

331

Las Casas, Historia de las Indias, vol. iii, pp. 242–4.

332

Marcel Bataillon, Estudios sobre Bartolomé de las Casas (Barcelona, 1976), p. 232.

333

Las Casas, Historia de las Indias, vol. iii, p. 361.

334

Hernán Cortés, Cartas de Relación, ed. Manuel Alcalá (Mexico City, 1978), p. 18.

335

См. выше, глава 5.

336

Cortés, Cartas, pp. 12, 14, 15, 17, 18.

337

Thomas, Rivers of Gold, p. 385.

338

Популярная присказка, намекающая на везение любого кастильца, который не попал в руки Шьевра, говорит сама за себя: 'Doblón de a dos, norbuena estedes / Pues con vos no topó Xevres.' Цит. в: Elliott, Imperial Spain, p. 145. Лучшее исследование восстания комунерос см. в: Stephen Haliczer, The Comuneros of Castile: The Forging of a Revolution (Madison, WI, 1981); см. также: Parker, Emperor, pp. 108–15.

339

'… magro al posibile, palido, molto melincolico, porta la boca sempre cazuda et aperta, et cosi li occhi cazudi che par il stagino atacati et non sieno soi'. Marino Sanuto, Diarii, 55 vols (Venice, 1887), vol. xx, p. 422. Я благодарен коллегам из Бристоля Рут Глинн и Мэйр Парри за помощь с переводом.

340

Elliott, Imperial Spain, p. 153.

341

Las Casas, Historia de las Indias, vol. iii, pp. 361–3. Лас Касас знал, что Адриан, которого все больше тревожило отсутствие реакции на его письма Карлу, соблазнится такими предложениями. Как недавно заметил Джеффри Паркер, «почти ни одно из 105 сохранившихся писем, отправленных Адрианом Карлу во время восстания комунерос, не содержит аннотаций или комментариев получателя и его советников». Паркер установил, что многие заметки на полях этих писем принадлежат историкам XIX в.; см.: Emperor, pp. 110, 611–12, n. 28.

342

Robert H. Fuson, Juan Ponce de León and the Discovery of Puerto Rico and Florida (Blacksburg, VA, 2000), pp. 159–75.

343

Las Casas, Historia de las Indias, vol. iii, p. 379.

344

Las Casas, Historia de las Indias, vol. iii, p. 386.

345

Karl Brandi, Carlos V: vida y fortuna de una personalidad y de un imperio mundial (Madrid, 1937), p. 169.

346

Albrecht Dürer, Diary of His Journey to the Netherlands, 1520–1521, eds J.-A. Goris and G. Marlier (Greenwich, CT, 1971), pp. 53–4.

347

Hernán Cortés, Cartas de Relación, ed. Manuel Alcalá (Mexico City, 1978), p. 20.

348

José Luis Martínez, Documentos Cortesianos, 4 vols (Mexico City, 1990–1), vol. i, pp. 45–57.

349

Peter Martyr, De Orbe Novo: The Eight Decades of Peter Martyr D'Anghera, ed. and trans. F. A. MacNutt, 2 vols (New York, 1912), vol. ii, p. 27.

350

Joaquín Pacheco and Francisco Cárdenas, eds, Colección de documentos inéditos relativos al descubrimiento, conquista y organización de las posesiones españolas en América y Oceanía, 42 vols (Madrid, 1864–84), vol. xxvii, p. 318; vol. xxviii, p. 124.

351

Hugh Thomas, The Conquest of Mexico (London, 1993), p. 162.

352

Oration in Praise of Constantine, [trans. http://www.newadvent.org/fathers/2504.htm, по состоянию на 16 октября 2016 г.], xvi.4.

353

Christopher Dawson, ed., The Mission to Asia: Narratives and Letters of the Franciscan Missionaries in Mongolia and China in the Thirteenth and Fourteenth Centuries, translated by a nun of Stanbrook Abbey (London, 1955), pp. 220, 75.

354

Более чем столетие спустя хронист-августинец Антонио де ла Каланча все еще мог настаивать на этой точке зрения. После того как он наткнулся на свидетельство, что бородатый белый мудрец по имени Тунупа установил знаменитый крест в Карабуко, он пришел к выводу, что это был не кто иной, как апостол Фома. Его логика была безупречной: принимая во внимание «Великое поручение» Христа, данное его апостолам, факт, что какой-либо человек настолько долго томился во тьме и грехе, несомненно, противоречил бы божественной милости и естественной справедливости. Crónica moralizada del orden de San Agustín en el Perú, ed. Ignacio Prado Pastor, 6 vols (Lima 1974), vol. ii, pp. 701–69; см. также: Adolph F. Bandelier, 'The Cross of Carabuco in Bolivia', American Anthropologist, 6:5 (October – December, 1904), pp. 599–628, at p. 612. Я более подробно писал на эту тему в 'The Bible in European Colonial Thought c. 1450–1750', The New Cambridge History of the Bible, vol. iii (1450–1750), ed. Euan Cameron (Cambridge, 2016), pp. 805–27.

355

Thomas, Conquest, p. 163. Это показания нескольких очевидцев, хранящиеся в AGI (J), leg. 223, pt. 2, fols 227r, 309v, 424v.

356

Thomas, Conquest, p. 164.

357

По крайней мере, так Кортес рассказывал своему биографу-гуманисту; см.: Francisco López de Gómara, La Conquista de México, ed. José Luis Rojas (Madrid, 1987), p. 61.

358

D'Anghera, De Orbe Novo, vol. ii, pp. 33–4.

359

Pacheco and Cárdenas, Colección de documentos inéditos, vol. xxvii, p. 325. По словам Деметрио Рамоса, вероятно, это был не Рекеримьенто Паласиоса Рубиоса, а документ, написанный для этой цели самим Годоем. См.: Hernán Cortés (Madrid, 1992), p. 67.

360

Pacheco and Cárdenas, Colección de documentos inéditos, vol. xxvii, pp. 325–9; Bernal Díaz del Castillo, Historia verdadera de la conquista de la Nueva España, ed. Miguel León Portilla, 2 vols (Madrid, 1984), vol. i, pp. 142–5.

361

Название не сохранилось, и теперь точное местонахождение Потончана установить не удается.

362

Pacheco and Cárdenas, Colección de documentos inéditos, vol. xxviii, pp. 130–31.

363

Díaz del Castillo, Historia verdadera, vol. i, p. 152; Pacheco and Cárdenas, Colección de documentos inéditos, vol. xxvii, p. 333; Ramos, Hernán Cortés, p. 89; D'Anghera, De Orbe Novo, vol. ii, p. 35; Pacheco and Cárdenas, Colección de documentos inéditos, vol. xxvii, pp. 229–332; López de Gómara, Conquista, pp. 65–9; Thomas, Conquest, p. 171, again, using the evidence from AGI (J), leg. 223.

364

Thomas, Conquest, p. 172

365

Это замечание из работы: Stephen Greenblatt, Marvellous Possessions: The Wonder of the New World (Chicago, IL, 1992), p. 145.

366

См.: Michael A. Ohnersorgen, 'Aztec Provincial Administration at Cuetlaxtlan, Veracruz', Journal of Anthropological Archaeology, 25 (2006), pp. 1–32.

367

Bernardino de Sahagún, Florentine Codex: The General History of the Things of New Spain, trans. Charles E. Dibble and Arthur J. Anderson, 12 vols (Santa Fe, NM, 1951–5), vol. xii, p. 20.

368

Sahagún, Florentine Codex, vol. xxi, pp. 19–20.

369

'Historia de los mexicanos por sus pinturas', c. 1535, в: Joaquín García Icazbalceta, ed., Nueva Colección de documentos para la historia de México (Mexico City, 1941), p. 253.

370

Codex Chimalpopoca, в: John Bierhorst, Four Masterworks of American Indian Literature (New York, 1974), p. 37.

371

См., например, мнение Fray Toribio de Motolinía, in Joaquín García Icazbalceta, ed., Colección de documentos inéditos para la historia de México, 3 vols (Mexico City, 1858–66), vol. i, p. 65; Gonzalo Fernández de Oviedo, Historia General y Natural de las Indias, ed. Juan Pérez de Tudela Bueso, 5 vols [Biblioteca de autores españoles, vols cvii–cxi] (Madrid, 1959), vol. iv [vol. cxx], p. 252; Diego Durán, Historia de las Indias de Nueva España, ed. Ángel María Garibay, 2 vols (Mexico City, 1967), vol. i, p. 507; Jerónimo de Mendieta, Historia Eclesiástica Indiana, ed. Joaquín García Icazbalceta (Mexico City, 1870), p. 92; Sahagún, Florentine Codex, vol. i, pp. 11–12.

372

Sahagún, Florentine Codex, vol. i, p. 5; H. B. Nicholson, 'Religion in Pre-Hispanic Central Mexico', в: Handbook of Middle American Indians (Austin, TX, 1971), vol. x, p. 402.

373

Среди них были золотые украшения, совиные перья, искусно сделанные предметы из обсидиана, бирюзы и нефрита, золотые фигурки экзотических животных, головные уборы, веера и множество декоративной одежды. См. описание в: Sahagún, Florentine Codex, vol. xii, p. 13; Díaz del Castillo, Historia verdadera, vol. i, p. 161; D'Anghera, De Orbe Novo, vol. ii, pp. 45–6.

374

Durán, Historia de las Indias, vol. ii, p. 508.

375

Florentine Codex, vol. xii, p. 21.

376

López de Gómara, Conquista, p. 87.

377

По этому поводу см.: Frances Berdan, The Aztecs of Central Mexico: An Imperial Society (New York, 1982), p. 38.

378

Fernando de Alba Ixtlilxochitl, Historia de la Nación Chichimeca, ed. Germán Vázquez Chamorro (Madrid, 1985), p. 232.

379

Pacheco and Cárdenas, Colección de documentos inéditos, vol. xxvii, pp. 334–5.

380

Я следую пересмотренной хронологии, предложенной Джоном Шваллером в его великолепном издании «утерянной петиции» от 20 июня. См.: John F. Schwaller with Helen Nader, The First Letter from New Spain: The Lost Petition of Cortés and his Company, June 20, 1519 (Austin, TX, 2014), p. 52.

381

D'Anghleria, De Orbe Novo, vol. ii, p. 37; Francisco Cervantes de Salazar, Crónica de la Nueva España (Madrid, 1914), pp. 141, 188–91.

382

Thomas, Conquest, p. 201.

383

Salvador de Madariaga, Hernán Cortés (Buenos Aires, 1951), p. 183; Manuel Giménez Fernández, Hernán Cortés y su revolución comunera en la Nueva España (Seville, 1948), p. 91.

384

Richard Konetzke, 'Hernán Cortés como poblador de la Nueva España', in Estudios Cortesianos: IV Centenario de Hernán Cortés (Madrid, 1948), p. 369. Автор интересным образом увязывает идею Кортеса с политической философией Карла Шмитта!

385

При подготовке следующей части главы я беззастенчиво опирался на чрезвычайно (и чрезмерно) подробное обоснование Виктора Франкла. См.: Víctor Frankl, 'Hernán Cortés y la tradición de las Siete Partidas', in Revista de Historia de América, 53:4 (June – December, 1962), pp. 9–74.

386

'… personas nobles, caballeros hijosdalgo, celosos del servicio de Nuestro Señor y de vuestras reales altezas, y deseosos de ensalzar su corona real, de acrecentar sus señoríos y de aumentar sus rentas …' Cortés, Cartas, p. 18.

387

'Honrados deben ser mucho los caballeros … et por ende los reyes los deben honrar como á aquellos con quien han de facer su obra, guardando et honrando á sí mismos con ellos et acrescentando su poder et su honra.' Las Siete Partidas del Rey Don Alfonso el Sabio, cotejadas con varios códices antiguos por la Real Academia de la Historia, 3 vols (Madrid 1802), vol. ii, p. 216.

388

'… nos respondió diciendo que su voluntad estaba más inclinada al servicio de vuestras majestades que a otra cosa alguna, y que no mirando al interese que a él se le siguiera si prosiguiera en el recate que traía presupuesto de rehacer … le placía … de hacer lo que por nosotros le era pedido, pues que tanto convenía al servicio de vuestras reales altezas.' Cortés, Cartas, p. 19.

389

'… ca non serie guisada cosa que por el pro de todos los homes comunalmente se destorvase por la pro de algunos', Las Siete Partidas, vol. ii, p. 712.

390

'Desatadas non deben seer las leyes por ninguna manera, fueras ende si ellas fuesen tales que desataren el bien que deben facer … Et porque el facer es muy grave cosa, et el desfacer muy ligera, por ende el desatar de las leyes et tollerlas del todo que non valan, non se debe facer sinon con el grant consejo de todos los homes buenos de la tierra, los mas buenos et honrados et mas sabidores … Et … si fallaren las razones de las leyes que tiran mas á mal que á bien, puedenlas desfacer ó desatar del todo.' Las Siete Partidas, vol. i, p. 25.

391

По словам Франсиско Сервантеса де Саласара, это мнение было поддержано Педро де Альварадо, когда он воскликнул, что любое проявление уважения к инструкциям Веласкеса будет идти прямо против интересов Бога и монархов. Он объяснил, что законы, принятые из лучших побуждений, не обязательно работают в иных обстоятельствах, и поэтому всякий, кто их нарушает, «совершает доброе дело, потому что их главная цель – общее благо, а если этого нет и наступает зло, они [законы] больше не действуют». Оригинал более убедителен: '… porque muchas vezes acontece que cuando se haze la ley es necesaria, y andando el tiempo, según lo que se ofresce, no haze mal el que la quebranta, porque el principal motivo d'ella es el bien común, y quando falta y se sigue daño cesa su vigor', Crónica de Nueva España, vol. i, fol. 62r (цит. по: Frankl, 'Hernán Cortés', p. 37).

392

'… lo mejor que a todos nos parecía era que en nombre de vuestras reales altezas se fundase y poblase allí un pueblo en que hubiese justicia, para que en esta tierra tuviesen señorío, como en sus reinos y señoríos lo tienen …' Cortés, Cartas, p. 18.

393

'… dos tiempos han de catar los grandes señores … el uno en tiempo de guerra de armas et de gente contra los enemigos de fuera fuertes et poderosos, et el otro en tiempo de paz de leyes et de fueros derechos contra los de dentro torticeros et soberbiosos, de manera que siempre ellos sean vencedores, lo uno con esfuerzo et con armas, et lo al con derecho et con justicia', Las Siete Partidas, vol. ii, p. 349.

394

'Pareciéndonos … que para la pacificación y concordia entre nosotros y para nos gobernar bien, convenía poner una persona para su real servicio que estuviese en nombre de vuestras majestades … por justicia mayor y capitán y cabeza a quien todos acatásemos hasta hacer relación de ello a vuestras reales altezas para que en ello proveyese lo que más servido fuesen …' Cortés, Cartas, p. 19.

395

'… ius gentium en latin tanto quiere decir como derecho comunal de todas las gentes, et qual conviene a los homes et non a las otras animalias, et esto fue fallado con razon … porque los homes non podrien vevir entre si en concordia et en paz, si todos non usasen dél; ca por tal derecho como este cada un home conosce lo suyo apartadamiente, et son departidos los campos et los términos de las villas', Las Siete Partidas, vol. i, p. 12.

396

'Dios … dió en las palabras para facer departimiento entre la mentira que es amarga, que aborrece la natura que es sana et complida, de la verdad et lealtad de que se paga el entendimiento del home bueno … Et por ende el pueblo … debe siempre decir palabras verdaderas al rey, et guardarse de mentirle …; ca el que dixiese mentira a sabiendas al rey por que hobiese á prender á alguno, ó á facerle mal en el cuerpo … debe haber en el suyo tal pena qual feciere haber al otro por la mentira que dijo.' Las Siete Partidas, vol. ii, p. 106. 'Onde los que á sabiendas le aconsejan malfaciéndole entender una cosa por otra.. farien grant yerro et deben haber muy grant pena; ca si fuese home honrado el que lo feciese, debe ser echado de la tierra et perder lo que ha; et si fuese de menor guisa debe morir por ello.' Las Siete Partidas, vol. ii, p. 108.

397

'… no son ni han podido ser ciertas porque nadie hasta ahora las ha sabido como será ésta que nosotros a vuestras reales altezas escribimos y contaremos aquí desde el principio que fue descubierta de esta tierra hasta el estado en que al presente está …' Cortés, Cartas, p. 7.

398

Например, Закон IV третьего «титула» второй Partida: 'la cobdicia es muy mala cosa, asi que dixieron por ella que es madre et raiz de todos los males; et aun dixieron más, que el home que cobdicia allegar grandes tesoros para non obrar bien con ellos … que non es ende señor, más siervo … que es grant pecado mortal quanto á Dios, et grant malestanza al mundo.' Las Siete Partidas, vol. ii, p. 19; or law ii of the ninth 'title' of the second Partida: '… pobredat trae á los homes á grant cobdicia, que es raíz de todo mal … lo que non conviene á los homes que han á servir al rey; ca non podrie ser que si atales fuesen, que non recebiese el rey mal dellos … viniéndole daño de su cobdicia', Las Siete Partidas, vol. ii. p. 58.

399

'… movido más a codicia que a otro celo', Cortés, Cartas, p. 8.

400

'… que en ninguna manera den ni hagan merced en estas partes a Diego Velázquez … de adelantamiento ni gobernación … ni de cargos de justicia, y si alguna se tuviere hecha la manden revocar porque no conviene al servicio de su corona real …' Cortés, Cartas, p. 23.

401

Упомянутое письмо представляет собой недавно обнаруженную «утерянную петицию» от 20 июня. См. выше.

402

Thomas, Conquest, pp. 222–3.

403

Pacheco and Cárdenas, Colección de documentos inéditos, vol. xxvii, pp. 204–5. Некоторые читатели могут удивиться, что Кортес на самом деле не сжигал корабли – эта версия настолько популярна, что даже послужила основой для пословицы. Первым ее выдвинул Франсиско Сервантес де Саласар, когда в посвящении своего Diálogo de la dignidad del hombre (Alcalá de Henares, 1546) Кортесу неверно истолковал слово quebrando («сломать»), использованное в более раннем рукописном документе как quemando («сжечь»).

404

В обвинительном акте против Кортеса (пункт 89) говорится, что это были слова самого Кортеса; он сказал своим последователям, что 'ya no les quedaba otro remedio sino … vencer e ganar la tierra o morir', Pacheco and Cárdenas, Colección, vol. xxvii, p. 337.

405

Краткие биографии каждого из подписавших петицию от 20 июня см. в: Schwaller (with Nader), The First Letter from New Spain, pp. 160–240.

406

Francisco López de Gómara, La Conquista de México, ed. José Luis Rojas (Madrid, 1987), p. 93.

407

Известная среди мешика как Чалчиутликуэ, она была второй женой Тлалока, бога дождя, первая жена которого была украдена Тескатлипокой. Это похищение оставило Тлалока в такой печали, что его депрессия вызвала засуху. См.: Burr Cartwright Brundage, The Fifth Sun: Aztec Gods, Aztec World (Austin, TX, 1979), pp. 156–9.

408

Так считал Андрес де Тапиа; см.: Germán Vázquez Chamorro, ed., La Conquista de Tenochtitlán (Madrid, 1988), p. 86.

409

Díaz del Castillo, Historia verdadera, vol. i, p. 224.

410

Cortés, Cartas, p. 35; эти показания подтверждаются Андресом де Тапиа; см.: Vázquez Chamorro, ed., Conquista, p. 86.

411

López de Gómara, Conquista, pp. 120–22.

412

Díaz del Castillo, Historia verdadera, vol. i, pp. 225–6.

413

Ixtilxochitl, Historia, p. 238; Cortés, Cartas, p. 36.

414

Cortés, Cartas, p. 36.

415

Многие настаивали на исповеди. Это свидетельство Франсиско де Агиляра (тогда еще звавшегося Алонсо – имя Франсиско он взял после присоединения к доминиканскому ордену в 1529 г.); см.: Vázquez Chamorro, ed., Conquista, p. 167.

416

Thomas, Conquest, p. 237.

417

Cortés, Cartas, p. 41. В том же духе Пьетро Мартире д'Ангьера писал папе Льву X, что Тласкаллан был похож на Рим, «когда он был республикой, прежде чем стать деспотической монархией», De Orbe Novo, vol. ii, p. 77. О Тласкаллане см.: Charles Gibson, Tlaxcala in the Sixteenth Century (New Haven, CT, 1952), pp. 9–13.

418

López de Gómara, Conquista, p. 126.

419

Cortés, Cartas, p. 42.

420

Cortés, Cartas, p. 42. Цитата фактически совмещает Евангелия от Матфея (12:25), Omne regnum divisum contra se desolabitur и от Луки (11:17), Omne regnum in se ipsum divisus desolabitur.

421

Vázquez Chamorro, ed., Conquista, p. 90; Díaz del Castillo, Historia verdadera, vol. i, p. 252. В 1580-е гг. Мишель де Монтень, используя труд биографа-гуманиста Кортеса в качестве источника, писал: «Послы, передавая три вида подарков, сказали: "Господин, вот тебе пять рабов. Если ты грозный бог и питаешься мясом и кровью, пожри их, и мы тебя еще больше возлюбим; если ты кроткий бог, вот ладан и перья; если же ты человек, прими этих птиц и эти плоды"». (Перевод А. С. Бобовича и др. – Прим. ред.) 'On Moderation', The Complete Essays, trans. M. A. Screech (London, 1993), p. 227. Источником Монтеня является книга López de Gómara, Conquista, p. 131, которую он, скорее всего, читал в итальянском переводе A. de Cravaliz, Historia del Capitano Fernando Cortes (Rome, 1556).

422

По поводу предполагаемой речи Шикотенкатля см.: Diego Muñoz Camargo, Historia de Tlaxcala, ed. Germán Vázquez Chamorro (Madrid, 1986), p. 192. Намеки на сделку можно найти в Relación del origen de los indios que Habitan esta Nueva España según sus Historias, Museo Nacional de Antropología e Historia, Mexico City, fols 137r–v, и Bernardino de Sahagún, The Conquest of New Spain, trans. Howard Cline, introduction by S. L. Cline (Salt Lake City, UT, 1989), p. 54. Переговоры, видимо, были очень сложными. Thomas, Conquest, p. 241, называет Темилотекатля, «вождя третьего округа», в качестве главного посредника; но вполне вероятно, что было задействовано гораздо больше вождей. По словам Питера Герхарда, «Атлиуэциан, Киахуикстлан, Текоак, Тепетипкак, Топоянко и Цомпанцинко управлялись по отдельности, как и другие места числом, возможно, до шестидесяти». См.: A Guide to the Historical Geography of New Spain (Cambridge, 1972), p. 324. Его источники: Gibson, Historia, pp. 9–13, и Antonio de Herrera, Historia general de los hechos de los castellanos en las islas y tierra firme del mar océano, 4 vols (Madrid, 1601–15), vol. i, p. 360.

423

Díaz del Castillo, Historia verdadera, vol. i, p. 271.

424

Ixtilxochitl, Historia, p. 241; Díaz del Castillo, Historia verdadera, vol. i, p. 264.

425

Muñoz Camargo, Historia, p. 197.

426

Díaz del Castillo, Historia verdadera, vol. i, p. 276: '… los cabellos muy largos y engreñados, que no se pueden desparcir si no se cortan, y llenos de sangre, que les salía de las orejas, que en aquel día se habían sacrificado … y traían las uñas de los dedos de las manos muy largas'.

427

Thomas, Conquest, pp. 255–6.

428

См.: James Lockhart, The Nahuas after the Conquest: A Social and Cultural History of the Indians of Central Mexico, Sixteenth through Eighteenth Centuries (Stanford, CA, 1992), pp. 14–58.

429

Я опираюсь на анализ Мэтью Ресталла в Matthew Restall, When Montezuma Met Cortés: The True Story of the Meeting that Changed History (New York, 2018), pp. 200–205.

430

Точные цифры невозможно даже предположить. Приведенные в источниках данные явно преувеличены, что было характерно для того времени. Андрес де Тапиа, например, утверждает, что с ними было 40 000 тласкальтеков, см.: Vázquez Chamorro, ed., Conquista, p. 99.

431

Cortés, Cartas, p. 44: '… con muchas trompetas y atabales …'

432

Cortés, Cartas, p. 45: '… está asentada en un llano, y tiene hasta veinte mil casas dentro, en el cuerpo de la ciudad, y tiene de arrabales otras tantas. Es señorío por sí … no obedece a señor ninguno, excepto que se gobiernan como estos otros de Tlascaltecal. La gente de esta ciudad es más vestida … [E]s muy fértil de labranzas … y aun es la ciudad más hermosa de fuera que hay en España, porque es muy torreada y llana, y certifico a vuestra alteza que yo conté desde una mezquita cuatrocientas treinta y tantas torres … Es la ciudad más a propósito de vivir los españoles …'

433

Cortés, Cartas, p. 45: 'Todos ellos han sido y son después de este trance pasado, muy ciertos vasallos se vuestra majestad y muy obedientes a lo que yo en su real nombre les he requerido y dicho, y creo que lo serán de aquí adelante.'

434

Rojas, Relación de Cholollan, p. 160; атрибуты см. в: Muñoz Camargo, Historia, p. 210.

435

Pacheco and Cárdenas, Colección, xxvii, p. 386; Vázquez Chamorro, ed., Conquista, p. 96; López de Gómara, Conquista, p. 125; Díaz del Castillo, Historia verdadera, vol. ii, pp. 5–9; Juan Ginés de Sepúlveda, Historia del Nuevo Mundo, ed. Antonio Ramírez de Verger (Madrid, 1987), p. 141. Показания последнего имеют особое значение, потому что они основаны на устном рассказе Кортеса.

436

Это свидетельство Андреса де Тапиа; см.: Vázquez Chamorro, ed., Conquista, p. 100.

437

Sahagún, Florentine Codex, vol. xii, p. 30.

438

Thomas, Conquest, p. 261.

439

Brevísima relación de la destrucción de las Indias, ed. Gregorio Weinberg (Buenos Aires, 1966), p. 59: '… estando metiendo a espada los cinco o seis mil hombres en el patio, estaba cantando el capitán de los españoles: "Mira Nero de Trapeya a Roma cómo ardía; gritos dan niños y viejos y él de nada se dolía."'

440

AGI (J), leg. 223, pt. 1, fol. 722r; pt. 2, fols 511r–v, 584v.

441

Thomas, Conquest, pp. 263–4.

442

Restall, When Montezuma Met Cortés, pp. 208–11.

443

Cartas, p. 47 '… y vinieron muy alegres por haber descubierto tan buen camino, y Dios sabe cuánto holgué yo de ello'.

444

Díaz del Castillo, Historia verdadera, vol. ii, pp. 28–9.

445

Sahagún, Florentine Codex, vol. xii, pp. 31–2.

446

Durán, Historia de las Indias, vol. ii, p. 535.

447

Díaz del Castillo, Historia verdadera, vol. ii, pp. 31–2.

448

Так утверждал Андрес де Тапиа; см. Vázquez Chamorro, ed., Conquista, p. 101.

449

Cartas, p. 50: '… son tan buenas como las mejores de España, digo de grandes y bien labradas, así de obra de cantería como de carpintería …'

450

Cartas, p. 51: '… y en todas muy buenos edificios de casas y torres, en especial las casas de los señores y personas principales, y de sus mezquitas y oratorios donde ellos tienen sus ídolos'.

451

Sahagún, Florentine Codex, vol. xii, pp. 39–41.

452

Обобщение имеющихся данных позволяет предположить, что в озере суммарно могло быть от 70 000 до 100 000 каноэ, большинство из которых постоянно использовалось для рыбной ловли, перевозки еды и сбора дани. См. C. Harvey Gardiner, Naval Power in the Conquest of Mexico (Austin, TX, 1958), p. 54. О сравнении Теночтитлана и Венеции см. Peter Martyr d'Anghera, De Orbe Novo, vol. ii, pp. 108, 192; также 'Relazione di Gasparo Contarini ritornato ambasciatore da Carlo V, leta in Senato a dì 16 Novembre 1525', in Eugenio Albèri, ed., Relazioni degli ambasciatori veneti al senato Serie I.a – Volume II.o (Florence, 1840), p. 53: 'Questa città è meravigliosa e di grandeza e di sitio e di artifizj, posta in mezzo un lago di acqua salsa … e da un capo si congiunge con un altro lago d'acqua dolce … come fa qui a Venezia.'

453

Durán, Historia de las Indias, vol. i, p. 20. Дуран получил это описание от Алонсо де Агиляра, который взял имя Франсиско после того, как присоединился к доминиканскому ордену.

454

Restall, When Montezuma Met Cortés, p. 117.

455

По этому поводу см. Barbara E. Mundy, 'Mapping the Aztec Capital: The 1524 Nuremberg Map of Tenochtitlan, its Sources and Meaning', Imago Mundi 50 (1998), and Elizabeth H. Boone, 'This New World Now Revealed: Hernán Cortés and the Presentation of Mexico to Europe', World & Image, 27:1 (January – March 2011).

456

Описание принадлежит Алонсо (позже Франсиско) Агиляру; см. Vázquez Chamorro, ed., Conquista, p. 178.

457

Díaz del Castillo, Historia verdadera, vol. ii, p. 42.

458

Ignacio López Rayón, ed., Proceso de residencia instruido contra Pedro de Alvarado y Nuño de Guzmán (Mexico City, 1847), p. 126; Díaz del Castillo, Historia verdadera, vol. i, p. 314.

459

Durán, Historia de las Indias, vol. i, p. 20.

460

Díaz de Castillo, Historia verdadera, vol. i, pp. 314–15.

461

Алонсо (к тому времени уже доминиканец брат Франсиско) Агиляр, в Germán Vázquez Chamorro, ed., La conquista de Tenochtitlán (Madrid, 1988), p. 180.

462

Hernán Cortés, Cartas de relación, ed. Manuel Alcalá (Mexico City, 1978), p. 63; Bernal Díaz del Castillo, Historia verdadera de la conquista de la Nueva España, ed. Miguel León Portilla, 2 vols (Madrid, 1984), vol. i, p. 335; см. также Joaquín García Icazbalceta, ed., Colección de documentos inéditos para la historia de México, 3 vols (Mexico City, 1858–66), vol. i, p. 392, где анонимный конкистадор утверждает, что этот рынок был в три раза больше главной площади Саламанки.

463

Cortés, Cartas, p. 63: 'Finalmente … se venden todas cuantas cosas se hallan en toda la tierra, que demás de las que he dicho, son tantas y de tantas calidades, que por la prolijidad y por no me ocurrir tantas a la memoria, y aun por no saber poner los nombres, no las expreso.'

464

Esther Pasztory, Aztec Art (New York, 1983), p. 155.

465

Vázquez Chamorro, ed., Conquista, p. 107; Diego Durán, Historia de las Indias de Nueva España, ed. Ángel María Garibay, 2 vols (Mexico City, 1967), vol. i, p. 81. Сведения из этих источников трудно проверить, и они вполне могут содержать элементы фантазии и преувеличения. Хорхе Гурриа Лакруа заходит так далеко, что предполагает, что это описание ближе к храму в Тлателолько; см. Jorge Gurría Lacroix, 'Andrés de Tapia y la Coatlicue', Estudios de Cultura Náhuatl, 13 (1978), pp. 23–34; но см. возражения в Elizabeth Boone, 'Incarnations of the Aztec Supernatural: Representations of Huitzilopochtli in Mexico and Europe', Transactions of the American Philosophical Society, 79:2 (1989), pp. 1–107, at p. 47.

466

Díaz del Castillo, Historia verdadera, vol. i, p. 336: 'Señor Montezuma: no sé yo cómo un tan gran señor e sabio varón como vuestra majestad es no haya colegido en su pensamiento cómo no son estos vuestros ídolos dioses, sino cosas malas, que se llaman diablos …'

467

Cortés, Cartas, p. 52.

468

Цит. по D. A. Brading, The First America: The Spanish Monarchy, Creole Patriots and the Liberal State (Cambridge, 1991), p. 35. Более свежие скептические мнения см. в Camilla Townsend, Malintzin's Choices: An Indian Woman in the Conquest of Mexico (Albuquerque, NM, 2006), p. 86; Serge Gruzinski, The Eagle and the Dragon: Globalization and European Dreams of Conquest in China and America (Cambridge, 2014), p. 114; Peter B. Villella, Indigenous Elites and Creole Identity in Colonial Mexico, 1500–1800 (Cambridge, 2016), p. 52.

469

См. наводящий на размышления анализ Мэтью Рестолла в книге Matthew Restall, When Montezuma Met Cortés: The True Story of the Meeting that Changed History (New York, 2018), pp. 16–17. Рестолл подчеркивает, что Кортес предваряет речь Монтесумы словами (как они приводятся в первом издании 1522 г.) ppuso eñsta manera, что исправлено на Prepuso en esta manera в 1528 г. и на propuso en esta manera в большинстве последующих изданий. Большинство современных историков используют слово propuso, «предложил» или «предположил». Однако в правовом контексте, интересовавшем Кортеса, очевидно, более точным было бы слово prepuso, означающее «ставить впереди» или «расставлять приоритеты», которое и фигурирует в издании 1528 г. Там же, p. 381, fn. 21.

470

По этому поводу см. Esther Pasztory, 'El arte mexica y la conquista española', Estudios de cultura Náhuatl, 17 (1984), pp. 101–24, at pp. 115–17.

471

Bernardino de Sahagún, Florentine Codex: The General History of the Things of New Spain, trans. Charles E. Dibble and Arthur J. Anderson, 12 vols (Santa Fe, NM, 1951–5), vol. xii, p. 47.

472

Díaz del Castillo, Historia verdadera, vol. i, pp. 344–8; Vázquez Chamorro, Conquista, pp. 102–3, 182.

473

Vázquez Chamorro, ed., Conquista, p. 103. Это свидетельство Андреса де Тапиа.

474

Vázquez Chamorro, ed., Conquista, p. 182. Свидетельство Алонсо (впоследствии Франсиско) Агиляра.

475

Díaz del Castillo, Historia verdadera, vol. i, pp. 348–50. Веласкес де Леон заговорил 'con voz algo alta y espantosa', сказав 'o le llevamos preso o dalle hemos de estocadas'.

476

Joaquín F. Pacheco and Francisco de Cárdenas, eds, Colección de documentos inéditos relativos al descubrimiento, conquista y colonización de las posesiones españolas en América y Oceanía, 42 vols (Madrid, 1864–84), vol. xxviii, pp. 139–40.

477

Sahagún, Florentine Codex, vol. xii, p. 45.

478

Cortés, Cartas, pp. 53–5. Рестолл убедительно настаивает, что вся эта история была приукрашена Кортесом и что на самом деле ее имеет смысл рассматривать в контексте «не касающейся Кортеса борьбы за власть между тремя государями, которые поддерживали альянс». Ситуация обострилась после смерти за четыре года до описываемых событий Несауальпилли, повелителя Тескоко, оставившего после себя невероятно сложный кризис престолонаследия. Хотя конкистадоры, несомненно, выиграли от династических кризисов в Мезоамерике, Рестолл заключает, что «в первые месяцы 1520 г. они были далеки от понимания всех связанных с этим проблем, не говоря уже о контроле над ними», When Montezuma Met Cortés, pp. 218–199.

479

Существует не так много источников, трактовка которых совпадает с рассказом Кортеса о казни Куаупопокацина. The Relación del origen de los indios que habitan esta Nueva España según sus historias, например, утверждает, что его повесили (fol. 221), и Фернандо Альварадо Тесосомок согласен с этим; см.: Crónica mexicana (Mexico City, 1975), p. 36. В Anales de Tlatelolco говорится, что он был убит во время резни в Главном храме, цит. по: Miguel León Portilla, ed., Crónicas indígenas: la visión de los vencidos (Madrid, 1985), p. 150. Диего Дуран утверждает, что его разорвали на части по приказу самого Монтесумы; см.: Historia de las Indias de Nueva España, ed. Ángel María Garibay, 2 vols (Mexico City, 1967), vol. ii, p. 528. Тот факт, что только слова Берналя Диаса дель Кастильо совпадают с рассказом Кортеса, может придать некоторый вес интригующему мнению Кристиана Дюверже, что автором «Истинной истории» на самом деле был Кортес; см. его Crónica de la eternidad: ¿quién escribió la Historia verdadera de la conquista de la Nueva España? (Madrid, 2013), но подавляющее большинство фактов все же опровергают тезис французского ученого; см., например: María José Rodilla León, 'Novela sobre la paternidad de un manuscrito mestizado', in Iberoamericana (2001 –), 13:52 (December 2013), pp. 173–80.

480

Pacheco and Cárdenas, eds, Colección de documentos inéditos, vol. xxviii, pp. 140–41.

481

Francisco López de Gómara, La Conquista de México, ed. José Luis Rojas (Madrid, 1987), p. 193; Díaz del Castillo, Historia verdadera, vol. i, p. 390.

482

Sahagún, Florentine Codex, vol. xii, pp. 47, 65.

483

Sahagún, Florentine Codex, vol. vi, pp. 50, 241–60. Здесь я опираюсь на трактовку Тельмы Салливан и ее собственные переводы; см.: Thelma D. Sullivan,'Tlatoani and Tlatocayotl в Sahagún Manuscripts', Estudios de Cultura Náhuatl, 14 (1980), pp. 225–39, at pp. 227–8, 237.

484

Florentine Codex, vol. xii, p. 47.

485

Díaz del Castillo, Historia verdadera, vol. i, p. 363: '… había de matar hombres y muchachos para hacer su sacrificio, y no podíamos en aquella sazón hacer otra cosa sino disimular con él, porque estaba muy revuelto Méjico y otras grandes ciudades con los sobrinos del Montezuma, como adelante diré'.

486

Hugh Thomas, The Conquest of Mexico (London, 1993), p. 310.

487

Antonio de Solís, Historia de la conquista de México, 2 vols (Madrid, 1783), vol. i, p. 79.

488

L. P. Harvey, Islamic Spain, 1250–1500 (Chicago, IL, 1990), pp. 332–9.

489

Pacheco and Cárdenas, eds, Colección de documentos inéditos, vol. xxvii, p. 344.

490

Cortés, Cartas, p. 65: 'y todos, en especial el dicho Mutezuma, me respondieron que ya me habían dicho que ellos no eran naturales de esta tierra, y que había muchos tiempos que sus predecesores habían venido a ella, y que bien creían que podían estar errados en algo de aquello que tenían, por haber tanto tiempo que salieron de su naturaleza, y que yo, como más nuevamente venido, sabría las cosas que debían tener y creer mejor que no ellos; que se las dijese e hiciese entender, que ellos harían lo que yo les dijese que era lo mejor'.

491

Thomas, Conquest, p. 315.

492

Sahagún, Florentine Codex, vol. xii, pp. 47–8.

493

Thomas, Conquest, p. 331.

494

Sahagún, Florentine Codex, vol. i, pp. 39–40; vol. ii, pp. 44–57.

495

Pacheco and Cárdenas, eds, Colección de documentos inéditos, vol. xxvii, p. 352: '… quel dicho Pánfilo de Narvaez imbió a decir a Montezuma … quel dicho don Hernando Cortés le abia venido a matar e a quitarle la Tierra e quel vernia a rrestituirle en sus estados, e dexalle libre, e irse, porque ansí lo mandaba el Rey'.

496

Vázquez Chamorro, ed., Conquista, p. 113.

497

Cortés, Cartas, p. 70: '… que … por merced me hiciesen saber quién eran y si eran vasallos naturales de los reinos y señoríos de vuestra alteza … Donde no … los prendería y mataría como extranjeros que se querían entremeter en los reinos y señoríos de mi rey y señor.'

498

Díaz del Castillo, Historia verdadera, vol. i, p. 399.

499

Díaz del Castillo, Historia verdadera, vol. i, p. 400: '… que donde venían muy bravosos leones volvieron muy mansos'. Свидетельство Эрнандо де Кабальоса (Pacheco and Cárdenas, eds, Colección de documentos inéditos, vol. xxvii, p. 108) противоречит этому. Он утверждает, что на самом деле Кортес держал заключенных в темнице ('pierde-amigos'). Но он не был очевидцем и писал с позиций Нарваэса, с явным предубеждением к Кортесу, которого он называет Traydor e alevoso, omicida, robador e saador.

500

Pacheco and Cárdenas, eds, Colección de documentos inéditos, vol. xxvii, p. 483; Cortés, Cartas, pp. 73–5.

501

Pacheco and Cárdenas, eds, Colección de documentos inéditos, vol. xxvii, p. 349.

502

Camilo García de Polavieja y del Castillo, ed., Hernán Cortés: copias de documentos existentes en el archivo de Indias y en su palacio de Castilleja de la Cuesta sobre la conquista de Méjico (Seville, 1889), p. 255.

503

Cortés, Cartas, pp. 71–2.

504

Vázquez Chamorro, ed., Conquista, p. 115.

505

Díaz del Castillo, Historia verdadera, vol. i, pp. 431–2.

506

Pacheco and Cárdenas, eds., Colección de documentos inéditos, vol. xvii, pp. 205–6: 'que nunca el dicho Hernando Cortés sopo quel dicho Narváez truxiese Provisiones de Su Magestad … e que puesto caso que las viera e sopiera … fuera obligado a obedecerlas e las obedeciera como del Rey Nuestro Señor … pero que … estaba claro, que si Vuestra Magestad la verdad sopiera, no le diera tal Provision, si alguna le dio …'

507

Thomas, Conquest, pp. 375–82.

508

Источник – Codex Borgia.

509

Emily Umberger, 'Events Commemorated by Date Plaques at the Templo Mayor: Further Thoughts on the Solar Metaphor', in Elizabeth H. Boone, The Aztec Templo Mayor (Washington D. C., 1987), pp. 411–49.

510

The Conquest of Mexico, 2 vols (London, 1922), vol. ii, p. 58.

511

Ignacio López Rayón, ed., Proceso de residencia instruido contra Pedro de Alvarado y Nuño de Guzmán (Mexico City, 1847), p. 118.

512

Fernando de Alba Ixtlilxochitl, Historia de la nación chichimeca, ed. Germán Vázquez Chamorro (Madrid, 1985), p. 260; López Rayón, ed., Proceso, pp. 37, 65, 66, 113, 126, 130, 134, 144.

513

Samuel Martí and Gertrude P. Kurath, Dances of Anáhuac: The Choreography and Music of Precortesian Dances (Chicago, IL, 1964), p. 15.

514

По крайней мере, так Кортес позже рассказывал своему биографу-гуманисту; см.: López de Gómara, Conquista, p. 208.

515

Sahagún, Florentine Codex, vol. xii, pp. 54–5.

516

Ross Hassig, Aztec Warfare: Imperial Expansion and Political Control (Norman, OK, 1995), p. 61.

517

López Rayón, ed., Proceso, pp. 36–8.

518

Sahagún, Florentine Codex, vol. xii, p. 57.

519

Thomas, Conquest, pp. 392–3.

520

Manuel Orozco y Berra, Historia Antigua de la Conquista de México, 4 vols (Mexico City, 1880), vol. iv, p. 409.

521

Sahagún, Florentine Codex, vol. xii, p. 57.

522

Thomas, Conquest, p. 397.

523

López de Gómara, Conquista, pp. 210–11.

524

Vázquez Chamorro, ed., Conquista, pp. 145, 189; Gonzalo Fernández de Oviedo, Historia general y natural de las Indias, ed. Juan Pérez de Tudela Bueso, Biblioteca de Autores Españoles, 5 vols [Biblioteca de autores españoles, vols cvii–cxi] (Madrid, 1959), vol. iv [vol. cx], p. 262; об Алонсо (Франсиско) де Агиляре см.: Patricia de Fuentes, The Conquistadors: First-Person Accounts of the Conquest of Mexico (Norman, OK, 1993), p. 134; о семье Леонеля де Сервантеса см. Fernando de Alba Ixtlilxochitl, Obras Históricas, ed. Edmundo O'Gorman, 2 vols (Mexico City, 1975), vol. i, p. 390; о смерти Монтесумы от рук испанцев см. Sahagún, Florentine Codex, vol. xii, p. 65, и Diego Durán, Historia de las Indias de Nueva España, ed. Ángel María Garibay, 2 vols (Mexico City, 1967), vol. ii, p. 556.

525

Sahagún, Florentine Codex, vol. xii, pp. 35, 68; Thomas, Conquest, p. 412. Сколь-либо точные цифры установить сложно. Туземный источник говорит о 400 испанцах, включая 200 всадников, что было явным преувеличением (см.: Juse Tudella and José Corona Núñez, eds., Relación de las ceremonias y ritos y población y gobierno de los indios de la provincia de Michoacán [1541] (Madrid, 1977), p. 123). Обсуждение различных источников и противоречивых цифр см.: Thomas, Conquest, pp. 734–5, fns 63–5.

526

'¡Vamos, que nada nos falta!' Цит. по Hugh Thomas, The Conquest of Mexico (London, 1993), p. 412.

527

По поводу этого и всего дальнейшего см.: J. H. Elliott, 'Cortés, Velázquez and Charles V', в Hernán Cortés, Letters from Mexico, trans. and ed. Anthony Pagden (New Haven, CT, 2001), pp. xxiv–xxix.

528

Francisco del Paso y Troncoso, ed., Epistolario de la Nueva España, 1505–1818, 16 vols (Mexico City, 1939–42), vol. vii, p. 34.

529

Hernán Cortés, Cartas de Relación, ed. Manuel Alcalá (Mexico City, 1978), p. 85: '… íbamos muy cansados y casi todos heridos y desmayados de hambre'.

530

Joaquín Pacheco and Francisco Cárdenas, eds., Colección de documentos inéditos relativos al descubrimiento, conquista y organización de las posesiones españolas en América y Oceanía, 42 vols (Madrid, 1864–84), vol. xxvii, pp. 222–3, 366, vol. xviii, pp. 160–61; Bernal Díaz del Castillo, Historia verdadera de la conquista de la Nueva España, ed. Miguel León Portilla, 2 vols (Madrid, 1984), vol. i, p. 472; Alfredo Chavero, Lienzo de Tlaxcala (Mexico City, 1892), pls 27 and 28; Fernando de Alva Ixtlilxochitl, Historia de la Nación Chichimeca, ed. Germán Vázquez Chamorro (Madrid, 1985), p. 266.

531

Diego Muñoz Camargo, Historia de Tlaxcala, ed. Germán Vázquez Chamorro (Madrid, 1986), p. 230.

532

Франсиско Сервантес де Саласар изящно изложил краткое содержание этого документа, что позволяет предположить, что у него имелась копия оригинала; см.: Crónica de la Nueva España (Madrid, 1914), pp. 516–17.

533

Juan Ginés de Sepúlveda, Historia del Nuevo Mundo, ed. Antonio Ramírez de Verger (Madrid, 1987), p. 177.

534

Cortés, Cartas, pp. 87–8: 'acordándome que siempre a los osados ayuda la fortuna, y que eramos cristianos y confiando en la grandísima bondad y misericordia de Dios … que yo no había de desamparar esta tierra, porque … demás de ser vergonzoso a mi persona y a todos muy peligroso, a vuestra majestad hacíamos muy gran traición'.

535

См.: Edward Calnek, 'The Internal Structure of Tenochtitlan', in E. R. Wolf, ed., The Valley of Mexico (Albuquerque, NM, 1976), pp. 287–302.

536

См.: Edward Calnek, 'Patterns of Empire Formation in the Valley of Mexico, Late Postclassic Period, 1200–1521', in George A. Collier, Renato I. Rosaldo and John D. Wirth, eds, The Inca and Aztec States, 1400–1800: Anthropology and History (New York, 1982), pp. 43–62. Ту же самую мысль относительно периода после завоевания проводил Джеймс Локхарт, см.: James Lockhart, 'Views of Corporate Self and History in Some Valley of Mexico Towns', in eadem, pp. 367–93.

537

Inga Clendinnen, Aztecs: An Interpretation (Cambridge, 1991), pp. 26, 28.

538

Pacheco and Cárdenas, eds, Colección de documentos inéditos, vol. xxvii, pp. 501–3.

539

Peter Gerhard, A Guide to the Historical Geography of New Spain (Cambridge, 1972), p. 278.

540

Cortés, Cartas, pp. 88–9.

541

Это свидетельство будет использоваться против него врагами в течение многих лет. Когда в 1548 г., через год после смерти Кортеса, завершилось очень долгое расследование (residencia), Карлу V не оставалось ничего другого, кроме как посмертно осудить конкистадора за массовое порабощение туземцев – чего «не может сделать ни один человек с чистой совестью и в своем праве» – и приказать немедленно освободить всех выживших слуг в поместьях Кортеса «вместе с их детьми и потомками любых покоренных женщин». Libro Quarto de Provisiones, Cédulas, Capítulos, de ordenanças, instrucciones, y cartas (Madrid, 1596), pp. 369–70. Поместья Кортеса продолжали процветать, и к 1580-м гг. свободные туземцы получали там еженедельное жалование, а в качестве массовой бесплатной рабочей силы выступали мулаты. См.: Bernardo García Martínez, El Marquesado del Valle: tres siglos de régimen señorial en Nueva España (Mexico City, 1969) и Lolita Gutiérrez Brockington, The Leverage of Labor: Managing the Cortés Haciendas in Tehuantepec (Durham, NC, 1989).

542

Cervantes de Salazar, Crónica, pp. 53–4.

543

Ixtlilxochitl, Historia, p. 270.

544

Thomas, Conquest, pp. 445–6.

545

Bernardino de Sahagún, Florentine Codex: The General History of the Things of New Spain, trans. Charles E. Dibble and Arthur J. Anderson, 12 vols (Santa Fe, NM, 1951–5), vol. xii, p. 83.

546

Díaz del Castillo, Historia verdadera, vol. ii, p. 286.

547

Thomas, Conquest, p. 450.

548

Ixtlilxochitl, Historia, pp. 272–3. Интересно то, что Кортес говорит, будто это был Коуанакоч, которого он называл Гуанакачином, и что он не явился лично, но отправил гонцов; см.: Cartas, pp. 108–9.

549

Cortés, Cartas, p. 108.

550

По словам Майкла Смита, площадь города равнялась 450 гектарам, а население составляло немногим более 24 000 человек; см.: Michael E. Smith, 'City-Size in Late Post-Classic Mesoamerica', Journal of Urban History, 31:4 (May 2005), pp. 403–34, at p. 422.

551

William E. Doolittle, Canal Irrigation in Prehistoric Mexico: The Sequence of Technological Change (Austin, TX, 1990), esp. chapter 5.

552

Pacheco and Cárdenas, eds, Colección de documentos inéditos, vol. xxvii, p. 245; Cortés, Cartas, p. 109.

553

Pacheco and Cárdenas, eds, Colección de documentos inéditos, vol. xxvii, pp. 243–7; Ángel María Garibay K., Historia de la literatura náhuatl, 2 vols (Mexico City, 1953), vol. i, pp. 26–7.

554

Cortés, Cartas, pp. 109–10.

555

См.: Rudolph van Zantwijk, The Aztec Arrangement: The Social History of Pre-Spanish Mexico (Noman, OK, 1985), p. 130.

556

Ixtlilxochitl, Historia, pp. 220–23; Ross Hassig, Polygamy and the Rise and Demise of the Aztec Empire (Albuquerque, NM, 2016), pp. 132–3; Bradley Benton, The Lords of Tetzcoco: The Transformation of Indigenous Rule in Postconquest Central Mexico (Cambridge, 2017), pp. 25–8.

557

Matthew Restall, When Montezuma Met Cortés: The True History of the Meeting that Changed History (New York, 2018), p. 260.

558

Francisco López de Gómara, La Conquista de México, ed. José Luis Rojas (Madrid, 1987), pp. 266–8; Díaz del Castillo, Historia verdadera, vol. i, pp. 520–21.

559

Ixtlilxochitl, Historia, p. 278; Restall, When Montezuma Met Cortés, pp. 262–3.

560

Thomas, Conquest, p. 464.

561

Cortés, Cartas, pp. 118–19. Кортес вкладывает в уста индейцев следующие слова: '¿Pensáis que hay ahora otro Mutezuma, para que haga todo lo que vosotros quisiéredes?'

562

Ruth Pike, Enterprise and Adventure: The Genoese in Seville and the Opening of the New World (Ithaca, NY, 1966), p. 141.

563

Gonzalo Fernández de Oviedo, Historia general y natural de las Indias, ed. Juan Pérez de Tudela Bueso, Biblioteca de Autores Españoles, 5 vols [BAE, cvii–cxi] (Madrid, 1959), vol. iv [xx], p. 260; см. также вносящее ясность объяснение в: 'Relación de la genealogía y linaje de los señores que han señoreado esta tierra de la Nueva España', in Joaquín García Icazbalceta, ed., Nueva Relación de documentos para la historia de México, III: Pomar, Zurita, Relaciones antiguas (Siglo XVI) (Mexico City, 1891), p. 280: 'El hijo varon legítimo llamado Axayacaci, que había de ser Señor, á él y á su padre bien saben los españoles cristianos que le mataron los mexicanos, porque el padre se dio de paz; y el padre muerto, el hijo quizo seguir la voluntad del padre por obedecerlo, que ansí se lo había mandado, que fuese amigo de los españoles, y obedeciese al Emperador y á su capitán en su nombre.' О Куаутемоке в более общем плане см.: Héctor Pérez Martínez, Cuauhtémoc: vida y muerte de una cultura (Buenos Aires, 1948).

564

Díaz del Castillo, Historia verdadera, vol. ii, p. 35.

565

Díaz del Castillo, Historia verdadera, vol. i, p. 533.

566

Cortés, Cartas, p. 130: '… fue obra grandísima y mucho para ver'.

567

Manuel Orozco y Berra, Historia antigua y de la conquista de México, 4 vols (Mexico City, 1880), vol. iv, p. 526.

568

Cervantes de Salazar, Crónica, pp. 600–601.

569

Cortés, Cartas, p. 131. Кортес утверждает, что у Альварадо было 25 000 человек, у Олида – 20 000 и у Сандоваля – 30 000, но эти цифры, скорее всего, сильно преувеличены.

570

Cortés, Cartas, p. 131; Диас дель Кастильо приводит очень похожие цифры; см.: Historia verdadera, vol. ii, p. 123.

571

Cortés, Cartas, p. 131.

572

Cortés, Cartas, p. 132.

573

Cortés, Cartas, p. 133: '… y en este combate me hirieron veinte y cinco españoles, pero fue muy hermosa victoria'.

574

Кортес странным образом не упоминает о ключевой роли Мартина Лопеса в этой битве; см.: Thomas, Conquest, pp. 495–6.

575

C. Harvey Gardiner, Naval Power in the Conquest of Mexico (Austin, TX, 1958), p. 166.

576

Diego Durán, Historia de las Indias de Nueva España, ed. Ángel María Garibay Kintana, 2 vols (Mexico City, 1967), vol. ii, p. 564.

577

Díaz del Castillo, Historia verdadera, vol. ii, p. 61.

578

Имел ли Кортес в виду испанскую присказку 'Al enemigo que huye puente de plata' («серебряный мост для убегающего врага»), авторство которой часто приписывают Гонсало Фернандесу де Кордове, – это интригующий вопрос. Как и в случае со всеми поговорками, происхождение этой проследить невозможно, но, безусловно, она была широко распространена в Испании раннего Нового времени. Дон Кихот использует ее, чтобы выразить несогласие: '¡Deteneos y esperad, canalla malandrina; que un solo caballero os espera, el cual no tiene condición ni es de parecer de los que dicen que al enemigo que huye, hacerle la puente de plata!' Miguel de Cervantes, Don Quijote de la Mancha [II, lviii], ed. Francisco Rico, 2 vols (Barcelona, 1998), vol. i, p. 106. К тому времени это высказывание часто приписывали Юлию Цезарю; например: Luis Vélez de Guevara: 'No sigáis a quien huye,/que hacerle puente de plata/Julio César aconseja.' См. Cumplir dos obligaciones y duquesa de Saxonia (Valencia, 1768), 2b. Жан Платтар писал, что это выражение 'un mot d'Alphonse d'Aragon, rapporté par Erasme', Apophthegms, VIII, 14: 'Magnopere audare solet dictum nescio cuius, hostibus fugientibus pontem argenteum extruendum esse'; см. его заметку о Рабле, I, xliii, Oeuvres, ed. Abel Lefranc (Paris, 1913), vol. ii, p. 356.

579

Cortés, Cartas, p. 136.

580

Кортес крайне подробно рассказал об этих инцидентах; см.: Cartas, pp. 136–43.

581

Cortés, Cartas, p. 143.

582

Cervantes de Salazar, Crónica, p. 688. Рассказ подтверждается сведениями из туземного источника, см.: Sahagún, Florentine Codex, vol. xii, p. 99.

583

Edward Calnec, 'The Calmecac and the Telpochcalli in Pre-Conquest Tenochtitlan', in The Work of Bernardino de Sahagún: Pioneer Ethnographer of Sixteenth-Century Aztec Mexico, ed. J. Jorge Klor de Alva et al. (Albany, NY, 1988), pp. 169–77.

584

Sahagún, Florentine Codex, vol. vi, p. 215. Глиф, обозначающий кальмекак, можно увидеть в Кодексе Мендосы со следующим необычным пояснением: «Мечеть, называемая "кальмекак"». Рядом с глифом изображены две человеческие фигуры со следующими, не менее необычными подписями: «Юноша пятнадцати лет, чей отец передает его главному мулле, чтобы тот принял его как муллу» и «Тламкаски, то есть главный мулла». См.: José Ignacio Echeagaray, ed., Códice Mendocino o Colección de Mendoza: Manuscrito mexicano del siglo xvi que se preserva en la Biblioteca Bodleiana de Oxford (Mexico City, 1979), p. 173.

585

Sahagún, Florentine Codex, vol. x, p. 173.

586

Sahagún, Florentine Codex, vol. xii, p. 93.

587

Cortés, Cartas, p. 144. По словам Берналя Диаса дель Кастильо, Кортес не был таким ярым противником этой идеи, как он позже утверждал; см.: Historia verdadera, vol. ii, pp. 76–7.

588

Cortés, Cartas, p. 146.

589

Sahagún, Florentine Codex, vol. xii, pp. 103–4. Берналь Диас дель Кастильо оставил описание той же самой сцены, но в гораздо более пугающих подробностях: «Их помещали спинами поверх нескольких немного узких камней, сделанных для жертвоприношения, и ножами из кремня разрезали им грудь и вырывали бьющиеся сердца, и предлагали их своим идолам, выставленным там, а тела сбрасывались по ступеням вниз; а внизу, ожидая, находились другие индейцы-мясники, которые им отрезали руки и ноги, а с лиц сдирали кожу и выделывали потом, как кожу для перчаток, вместе с их бородами, их сохраняли для совершения празднеств с ними, когда, опьянев, они ели их мясо с перцем чили. И таким способом приносили в жертву. У всех они съедали ноги и руки, а сердца и кровь предлагали своим идолам, как было рассказано, а туловище, животы и внутренности бросали ягуарам, пумам…» Historia verdadera, vol. II, стр. 86. Кортес также сообщил об этом эпизоде Карлу V, хотя, по понятным причинам, использовал более сдержанные обороты; см.: Cartas, p. 148.

590

Thomas, Conquest, p. 511.

591

Díaz del Castillo, Historia verdadera, vol. ii, p. 94; Durán, Historia de las Indias, vol. ii, p. 567.

592

Cortés, Cartas, pp. 147–8; López de Gómara, Conquista, p. 303.

593

Cortés, Cartas, p. 148.

594

Cortés, Cartas, pp. 149–53. Cervantes de Salazar, Crónica, p. 700. О Матласео см.: Nigel Davies, The Toltec Heritage: From the Fall of Tula to the Rise of Tenochtitlan (Norman, OK, 1980), pp. 135–9.

595

Sahagún, Florentine Codex, vol. xii, p. 114.

596

Vicente Murga Sanz, Juan Ponce de León: fundador y primer gobernador del pueblo puertorriqueño (San Juan, 1971), pp. 236–40.

597

Sahagún, Florentine Codex, vol. xii, pp. 104–5.

598

Cortés, Cartas, p. 154: '… y aquella noche tuvieron bien que comer nuestros amigos, porque todos los que se mataron, tomaron y llevaron hechos piezas para comer'.

599

Cortés, Cartas, p. 155.

600

Sahagún, Florentine Codex, vol. xii, p. 113. Комментарии Кортеса см. в: Cartas, p. 157: '… no había maestros que supieren hacerle'.

601

Cortés, Cartas, p. 157.

602

Cortés, Cartas, p. 158. По поводу стремления Кортеса к миру см. сообщение его явного сторонника Хуана Хинеса де Сепульведы, Historia del Nuevo Mundo, ed. Antonio Ramírez de Verger (Madrid, 1987), p. 218.

603

Sahagún, Florentine Codex, vol. xii, p. 117.

604

Sahagún, Florentine Codex, vol. xii, p. 118.

605

Cortés, Cartas, p. 160: '… y ya nosotros teníamos más que hacer en estorbar a nuestros amigos que no matasen ni hiciesen tanta crueldad que no en pelear con los indios; la cual crueldad nunca en generación tan recia se vió, ni tan fuera de toda orden de naturaleza como en los naturales de estas partes.'

606

Sahagún, Florentine Codex, vol. xii, p. 120.

607

Я опираюсь на осторожный анализ Жозефины Мюриэль: Josefina Muriel, 'Divergencias en la biografía de Cuauhtémoc', Estudios de Historia Novohispana, 1 (1966), pp. 53–114, at p. 97.

608

Имя владельца дома и описание балдахина см. в: Sahagún, Florentine Codex, vol. xii, p. 119; тщательная подготовка балдахина описана в: Díaz del Castillo, Historia verdadera, vol. ii, p. 114.

609

Díaz del Castillo, Historia verdadera, vol. ii, p. 114.

610

Díaz del Castillo, Historia verdadera, vol. ii, pp. 112–14. См. также: López de Gómara, Conquista, p. 311.

611

Cortés, Cartas, p. 162.

612

José Luis Martínez, Documentos Cortesianos, 4 vols (Mexico City, 1990–91), vol. i, pp. 242–53. Реальные цифры см. в: C. H. Haring, 'Ledgers of the Royal Treasures in Spanish America in the Sixteenth Century', The Hispanic American Historical Review, II (1919), pp. 173–87. Пристрастие к экзотике быстро вошло в моду в придворных кругах. Карл V, в частности, часто просил присылать из Америки «экзотические» вещи, чтобы поднять ему настроение. Уже после отречения, удалившись в свою резиденцию в Юсте, он восторгался «двумя покрывалами с перьями» из Америки и заказал «халаты и простыни для своей спальни из того же материала». См.: Geoffrey Parker, Emperor: A New Life of Charles V (New Haven, CT, 2019), p. 343.

613

Peter Martyr, De Orbe Novo: The Eight Decades of Peter Martyr D'Anghera, ed. and trans. F. A. MacNutt, 2 vols (New York, 1912), vol. ii, p. 178.

614

Bernal Díaz del Castillo, Historia verdadera de la conquista de la Nueva España, ed. Miguel León Portilla, 2 vols (Madrid, 1984), vol. ii, p. 143.

615

Цит. по: Stephen C. Neff, Justice among Nations: A History of International Law (Cambridge, MA, 2014), p. 127. О Флери и Анго см. Eugène Guénin, Ango et ses pilotes, 2 vols (Paris, 1901).

616

Hugh Thomas, The Conquest of Mexico (London, 1993), pp. 536–7.

617

Lyndal Roper, Martin Luther: Renegade and Prophet (London, 2016), p. 99. Всю дискуссию см. в: Volker Leppin, Martin Luther: Gestalten des Mittelalters und der Renaissance (Darmstadt, 2006), pp. 117–26.

618

The New Shorter Oxford English Dictionary.

619

David Nirenberg, Anti-Judaism: The History of a Way of Thinking (New York, 2013), p. 247.

620

A. G. Dickens, The German Nation and Martin Luther (London, 1974), pp. 112–13.

621

Nirenberg, Anti-Judaism, p. 248.

622

Thomas, Conquest, p. 538.

623

AGI (J), leg. 4, lib. 1, fols 132r-147v.

624

Joaquín F. Pacheco and Francisco de Cárdenas, eds, Colección de documentos inéditos relativos al descubrimiento, conquista y organización de las posesiones españolas en América y Oceanía, 42 vols (Madrid, 1864–84), vol. xxvii, pp. 16–17.

625

См. выше, глава 6.

626

Ignacio López Rayón, ed., Archivo Mexicano: Documentos para la historia de México. Sumario de la residencia tomada a Don Fernando Cortés, gobernador y capitán general de la Nueva España (Mexico City, 1852), p. 365.

627

Thomas, Conquest, p. 551. Подробнее о переговорах см.: Pacheco and Cárdenas, eds, Colección de documentos inéditos, vol. xxvi, p. 30. См. также: Hernán Cortés, Cartas de Relación, ed. Manuel Alcalá (Mexico City, 1978), pp. 166–7.

628

Cortés, Cartas, p. 168: 'Allegados a donde el dicho Tapia estaba … todos juntos se volvieron a la ciudad de Cempoal, y allí el dicho Cristóbal de Tapia presentó las provisiones de vuestra majestad, las cuales todos obedecieron con el acatamiento que a vuestra majestad se debe; y en cuanto al cumplimiento de ellas dijeron que suplicaban para ante vuestra majestad, porque así convenía a su real servicio por las causas y razones de la misma suplicación que hicieron … y … lo llevan signado de escribano público' (курсив мой).

629

Pacheco and Cárdenas, eds, Colección de documentos inéditos, vol. xxvi, pp. 126, 548; vol. xxvii, p. 228; vol. xviii, p. 100. См. также: Cortés, Cartas, p. 168.

630

Насколько я могу установить, нет ни одного исследования этой формулы, которая была включена в законы «Индий» еще в 1528 г. (см., например, Recopilación de las leyes de los reynos de las Indias, mandadas a imprimir, y publicar por la Magestad Católica del Rey Don Carlos II nuestro señor, 5th edn, 4 vols [Madrid, 1841], vol. i, p. 148, ley xxii: 'Los ministros y jueces obedezcan y no cumplan nuestras cédulas y despachos en que intervinieren los vicios de obrepción y subrepción, y en la primera ocasión nos avisen de la causa por que no lo hicieren'). См. также: Bartolomé Clavero, Derecho de los Reinos: temas de historia de derecho (Seville, 1977), pp. 125–30; José Manuel Pérez Prendes, La monarquía indiana y el estado de derecho (Valencia, 1989), pp. 167–8; Víctor Frankl, 'Hernán Cortés y la tradición de las Siete Partidas', Revista de Historia de América, 53/4 (June – December, 1962), pp. 9–74; Mario Góngora, Studies in the Colonial History of Spanish America (Cambridge, 1975), pp. 68–79; and J. H. Elliott, Empires of the Atlantic World: Britain and Spain in America, 1492–1830 (New Haven, CT, 2006), pp. 131–2. В отношении позднесредневекового понимания подчинения я опираюсь на проницательное разъяснение Герберта Маккейба в книге Herbert McCabe, God Matters (London, 1987), pp. 226–34.

631

Díaz del Castillo, Historia verdadera, vol. ii, p. 131: '… antes que de Santo Domingo saliese para venir a la Nueva España le habían mandado expresamente que en aquella sazón no curase de venir, porque sería causa de venir daño y quebrar el hilo de conquistas de Méjico …'

632

Thomas, Conquest, p. 554.

633

По этому поводу см.: John Lynch, Spain, 1516–1598: From Nation State to World Empire (Oxford, 1991), pp. 61–83; and J. H. Elliott, Imperial Spain, 1469–1714 (Aylesbury, 1990), pp. 170–81.

634

Louis-Prosper Gachard, Correspondance de Charles-Quint et d'Adrien VI publiée pour la première fois par M. Gachard (Brussels, 1859), pp. 24–5.

635

Gachard, Correspondance, pp. 26–30, 33–46, 50–54, 59, 71–9, 92–5, 99, 100–109, and passim.

636

Текст буллы приведен в: Jerónimo de Mendieta, Historia eclesiástica Indiana, ed. Joaquín García Icazbalceta (Mexico City, 1870), pp. 128–9.

637

Orlando Furioso, trans. Barbara Reynolds (Harmondsworth, 1973), canto XV, stanza 25, p. 453.

638

Frances Yates, Astraea: The Imperial Theme in the Sixteenth Century (London, 1975), p. 23.

639

Earl Rosenthal, 'Plus Ultra and the Columnar Device of Emperor Charles V', Journal of the Warburg and Courtauld Institutes, 34 (1971), pp. 204–28. Не все знают, что эмблема с двумя столбами, изображенная на испанском золотом реале, является предтечей знака доллара.

640

См.: Peter Burke, 'Presenting and Re-Presenting Charles V', in Hugo Soly, ed., Charles V, 1500–1558, and His Time (Antwerp, 1999), pp. 422–5.

641

См., например: P. S. Allen, Opus Epistolarum Desiderii Erasmi Roterodami, 12 vols (London, 1906–58), vol. ix, p. 254; см. также James D. Tracy, Erasmus of the Low Countries (Berkeley, CA, 1996), pp. 171–4.

642

См.: Paul J. Alexander 'The Medieval Legend of the Last Roman Emperor and its Messianic Origins', Journal of the Warburg and Courtauld Institutes, 41 (1978), pp. 1–15; and Marie Tanner, The Last Descendant of Aeneas: The Hapsburgs and the Mythic Image of the Emperor (New Haven, CT, 1993), pp. 120–30 and passim.

643

См. выше, глава 5.

644

Antonio Fontán and Jerzy Axer, eds, Españoles y polacos en la corte de Carlos V: Cartas del embajador Juan Dantisco (Madrid, 1994), p. 153.

645

Eulàlia Duran and Joan Requesens, eds, Profecia i poder al renaixement: texts profètics catalans favorables a Ferran el Catòlic (Valencia, 1997), p. 376. В оригинале «Surge, vespertilio, surge». Я опираюсь на Rebecca Boone, 'Empire and Medieval Simulacrum: A Political Project of Mercurino di Gattinara, Grand Chancellor of Charles V', Sixteenth Century Journal, 42:4 (2011), pp. 1, 027–49.

646

По этому поводу см.: J. H. Elliott, 'Cortés, Velázquez and Charles V', in Hernán Cortés: Letters from Mexico, trans. and ed. Anthony Pagden (New Haven, CT, 2001), p. xxvii.

647

Elliott, Imperial Spain, p. 163.

648

Luigi Avonto, Mercurino Arborio di Gattinara e l'America (Vercelli, 1981), pp. 49–50.

649

Beatriz Arteaga Garza and Guadalupe Pérez San Vicente, eds, Cedulario Cortesiano (Mexico City, 1949), pp. 49–52.

650

Это была булла Alias felicis recordationis, см.: Francisco Javier Hernáez, ed., Colección de Bulas y otros documentos de la iglesia de América y Filipinas, 2 vols (Brussels, 1879), vol. i, pp. 377–81.

651

Hugolin Lippens, 'Jean Glapion, défenseur de la réforme de l'Observance, conseiller de l'empereur Charles-Quint', Archivum Franciscanum Historicum, XLIV (1951), pp. 3–70; XLV (1952), pp. 3–71.

652

См. статью о Франсиско Киньонесе в Католической энциклопедии, www.newadvent.org/cathen/12613c.htm (по состоянию на 4 ноября 2017 г.).

653

Pedro Torres, La Bula Omnímoda de Adriano VI (Madrid, 1948), p. 71.

654

Hernán Cortés, Cartas de Relación, ed. Manuel Alcalá (Mexico City, 1978), pp. 203–4.

655

'Carta de fray Pedro de Gante a los padres y hermanos de la provincia de Flandes, 27 de junio de 1529', см.: Ernesto de la Torre Villar, 'Fray Pedro de Gante, maestro y civilizador de América,' Estudios de Historia Novohispana, 5 (1974), pp. 9–77, at pp. 40–43.

656

Juan Meseguer Fernández, 'Contenido Misionológico de la Obediencia e Instrucción de Fray Francisco de los Ángeles a los Doce Apóstoles de México,' The Americas, 11:3 (January, 1955), pp. 473–500.

657

D. A. Brading, The First America: The Spanish Monarchy, Creole Patriots and the Liberal State, 1492–1867 (Cambridge, 1991), p. 102.

658

Кортес объяснил это решение в своем пятом письме Карлу V от 3 сентября 1526 г. См.: Cartas, pp. 221–83.

659

Robert Bontine Cunninghame Graham, The Horses of the Conquest, ed. Robert Moorman Denhardt (Norman, OK, 1949), pp. 34–6.

660

См.: Antonio Rubial García, La hermana pobreza: el franciscanismo de la edad media a la evangelización novohispana (Mexico City, 1996), pp. 42–3.

661

Это особенно характерно для ранних францисканцев, находившихся под влиянием Херардо ди Борго Сан-Доннино и Иоанна Пармского – последний даже был главой ордена в 1247–1257 гг. Но эти пророчества Иоахима подверглись осуждению: Иоанн Пармский был вынужден уйти в отставку, уступив место самому выдающемуся францисканскому интеллектуалу того времени, святому Бонавентуре, который стал генеральным министром ордена в 1258 г., после чего направил свои огромные интеллектуальные способности на убедительное опровержение учения Иоахима. Я опираюсь на проницательное исследование Elsa Cecilia Frost, La historia de Dios en las Indias: visión franciscana del nuevo mundo (Mexico City, 2002), pp. 64–76. Я благодарен Хайме Куадриелло и Ивану Мартинесу за то, что они предоставили мне этот текст.

662

Несомненно, в своде правил брата Франсиско де Лос Анхелеса есть раздел, который непредвзятый читатель может при желании интерпретировать как иоахимистский: «Теперь, когда день мира приближается к одиннадцатому часу, вас призвали… идите в виноградник… чтобы… будучи истинными детьми… вы пришли последними». Но на самом деле этот раздел отсылает к притче о работниках, посланных в виноградник в Евангелии от Матфея (20:1–16), и он намного ближе к учению Августина Иппонийского о том, что мир (saeculum) уже вошел в свой последний век, но что это не помогло никому понять его конец. См.: Frost, Historia de Dios, p. 168.

663

См. выше, глава 4.

664

Как писал Дэвид Ноулз, другие святые «принадлежат к одной школе и одному периоду», тогда как «в наиболее характерных высказываниях святого Франциска есть что-то от бессмертной чистоты Евангелий». См.: Knowles, 'St Francis of Assisi', в M. W, Sheenan, ed., Francis of Assisi: Essays in Commemoration (New York, 1982), p. 7, цит. по: Paul Murray OP, God's Spies: Michelangelo, Shakespeare and Other Poets of Vision (London, 2019); я благодарен Мюррею за то, что он позволил мне прочитать рукопись. Первый биограф святого Франциска, Фома Челанский, писал так: «Кто может выразить ту глубокую привязанность, которую он испытывал ко всему, что принадлежит Богу? Кто может рассказать о сладкой нежности, с которой он созерцал в созданиях мудрость, силу и доброту Создателя? От этих раздумий его часто переполняла удивительная, невыразимая радость, когда он смотрел на солнце, луну или звезды в небе». Regis J. Armstrong, ed., Francis of Assisi: Early Documents, 3 vols (New York, 1999), vol. i, p. 250.

665

См. выше, глава 6.

666

Действительно, предполагаемое эразмианство Двенадцати является предметом горячих споров, и было бы смелым предприятием попытаться установить его с какой-либо точностью. Самый убедительный тезис, касающийся не францисканцев, но епископа Мичоакана дона Васко де Кирога, см. в: Silvio Zavala, La Utopía de Tomás Moro en la Nueva España (Mexico City, 1937). См. также: Pablo Arce Gargollo, La vida santa de Vasco de Quiroga y su proceso de canonización (Mexico City, 2015).

667

Gerónimo de Mendieta, Historia eclesiástica Indiana, ed. Joaquín García Icazbalceta (Mexico City, 1870), pp. 651–3, 222, 250.

668

Toribio de Motolinía, Historia de los Indios de la Nueva España, ed. Joaquín García Icazbalceta (Mexico City, 1858), pp. 67–98, 106, 115.

669

Классическим и по-прежнему фундаментальным исследованием является: Robert Ricard, La 'Conquête spirituelle' du Mexique: essai sur l'apostolat et les méthodes missionnaires des ordres mendicants en Nouvelle Espagne de 1523/24 à 1572 (Paris, 1933).

670

'Relatio Vera de Novis Insulis', printed in Antonine Tibesar, Franciscan Beginnings in Colonial Peru (Washington D. C., 1953), pp. 101–2.

671

См.: George Kubler, Mexican Architecture in the Sixteenth Century, 2 vols (New Haven, CT, 1948), passim.

672

По этому поводу см.: Serge Gruzinski, The Conquest of Mexico: The Incorporation of Indian Societies into the Western World, 16th-18th Centuries, trans. E. Corrigan (Cambridge, 1993), pp. 58–9.

673

Francisco del Paso y Troncoso, ed., Papeles de Nueva España, 7 vols (Madrid, 1905–8), vol. iv, p. 236.

674

Diego Muñoz Camargo, Historia de Tlaxcala, ed. Germán Vázquez Chamorro (Madrid, 1986), p. 176; Juse Tudella and José Corona Núñez, eds, Relación de las ceremonias y ritos y población y gobierno de los indios de la provincia de Michoacán, facsimile of El Escorial Ms c. IV.5 (Morelia, 1977), pp. 265–7.

675

Luis González Obregón, ed., Procesos de indios idólatras y hechiceros (Mexico City, 1912), p. 23. Пугающее описание цицимиме см. в Bernardino de Sahagún, Historia general de las cosas de Nueva España, ed. Ángel María Garibay Kintana, 6th edn (Mexico City, 1985), pp. 317, 439.

676

Motolinía, Historia, pp. 15–28, 206–7.

677

Toribio de Motolinía, Memoriales ó libro de las cosas de la Nueva España y de los naturales de ella, ed. Edmundo O'Gorman (Mexico City, 1971), pp. 85–6, 237–42.

678

См.: Georges Baudot, Utopie et histoire au Mexique (Toulouse, 1977), pp. 122–36, 182–4, 237–8.

679

См.: Patricia Lopes Don, Bonfires of Culture: Franciscans, Indigenous Leaders, and the Inquisition in Early Mexico, 1524–1540 (Norman, OK, 2010).

680

Sahagún, Historia general, pp. 704–5. Я опираюсь на свое исследование The Devil in the New World: The Impact of Diabolism in New Spain (New Haven, CT, 1994), pp. 13–16.

681

D. A. Brading, 'Images and Prophets: Indian Religion and the Spanish Conquest', in Arij Ouweneel and Simon Miller, eds, The Indian Community of Colonial Mexico (Amsterdam, 1990), p. 185.

682

Louise M. Burkhart, The Slippery Earth: Nahua-Christian Moral Dialogue in Sixteenth-Century Mexico (Tucson, AZ, 1989), pp. 37–8, 124.

683

Nancy M. Farriss, Maya Society under Colonial Rule: The Collective Enterprise of Survival (Princeton, NJ, 1984), p. 287.

684

González Obregón, ed., Procesos de indios, pp. 9, 75, 123. О Мишкоатле см.: Man-Gods in the Mexican Highlands: Indian Power and Colonial Society, 1520–1800, trans. E. Corrigan (Stanford, CA, 1989), pp. 36–62.

685

Cervantes, The Devil in the New World, p. 47.

686

James Lockhart, The Nahuas after the Conquest: A Social and Cultural History of the Indians of Central Mexico, Sixteenth Through Eighteenth Centuries (Stanford, CA, 1992), p. 4.

687

По этому поводу см.: Jaime Cuadriello, 'Winged and Imagined Indians', in Fernando Cervantes and Andrew Redden, eds, Angels, Demons and the New World (Cambridge, 2013), pp. 211–48.

688

Historia de las Indias de Nueva España e Islas de Tierra Firme, ed. Ángel María Garibay Kintana, 2 vols (Mexico City, 1967), vol. i, p. 273.

689

Sahagún, Coloquios y Doctrina Cristiana, ed. Miguel León Portilla (Mexico City, 1986), pp. 146–55.

690

См. выше, главы 4, 8, 10.

691

John Lynch, New Worlds: A Religious History of Latin America (New Haven, CT, and London, 2012), p. 172. В дальнейшем я в значительной степени опираюсь на свое эссе 'How to See Angels: The Legacy of Mendicant Spirituality', in Cervantes and Redden, eds, Angels, Demons, pp. 69–97.

692

См.: Christopher Dawson, The Making of Europe: An Introduction to the History of European Unity (London, 1932), pp. 103–22. О Византии см.: Averil Cameron, The Byzantines (Oxford, 2010), esp. pp. 96–115.

693

См.: Henri de Lubac, 'Remarques sur l'histoire du mot "surnaturel"', Nouvelle revue théologique, 61 (1934), p. 357.

694

Epistola 76, PL 77: 1215–1216: www.fordham.edu/halsall/source/greg1-mellitus.text (по состоянию на 6 января 2018 г.).

695

Joaquín García Icazbalceta, Don Fray Juan de Zumárraga: primer obispo y arzobispo de México, eds Rafael Aguayo Spence and Antonio Castro Leal, 4 vols (Mexico City, 1947), vol. iii, p. 153.

696

Jaime Lara, City, Temple, Stage: Eschatological Architecture and Liturgical Theatrics in New Spain (Notre Dame, IN, 2004), p. 11.

697

См.: Jaime Lara, Christian Texts for Aztecs: Art and Liturgy in Colonial Mexico (Notre Dame, IN, 2008), p. 87. Дуран назвал многие индейские обычаи, сходные с христианскими, «языческими таинствами»; Lara, Christian Texts, p. 81.

698

Цит. по: Lara, Christian Texts, p. 82.

699

По этому поводу см.: David Albert Jones, Angels: A History (Oxford, 2010), pp. 29–31. Купидон, который приводит святую Терезу Авильскую в экстаз в знаменитой скульптуре Бернини, столь же далек от этих ангелов, как и от видений Иезекииля (Иезекииль 10) или описаний ангелов в Иерусалимском храме (например, 3 Царств 6:24).

700

Lara, Christian Texts, p. 185.

701

Lara, Christian Texts, pp. 201–2.

702

Lara, City, Temple, Stage, p. 109.

703

См.: Craig H. Russell, From Serra to Sancho: Music and Pageantry in the California Missions (Oxford, 2009), pp. 27, 258–75.

704

B. Stross, 'Mexican Copal Resins', U-Mut Maya, 6 (1993), pp. 177–86.

705

Бытие 28:12; Иоанн 1:51.

706

José A. Llaguno, La personalidad jurídica del indio y el III Concilio Provincial Mexicano (Mexico City, 1963), pp. 17–18, 34, 134, 140, 176, 286.

707

О коллегиуме Санта-Крус-де-Тлателолько см.: José María Kobayashi, La educación como conquista: empresa franciscana en México (Mexico City, 1974), pp. 207–84; Michael W. Mathes, Santa Cruz de Tlatelolco: la primera biblioteca académica de las Américas (Mexico City, 1982); и более общий труд, Baudot, Utopie et histoire.

708

Ángel María Garibay K., Poesía náhuatl, 3 vols (Mexico City, 1964–68), vol. i, p. x.

709

Francisco del Paso y Troncoso, ed., Papeles de Nueva España, 3 vols (Madrid, 1914–36), vol. ii, p. 46.

710

Pilar Gonzalbo Aizpuru, 'Del tercero al cuarto concilio provincial mexicano, 1585–1771', Historia Mexicana, 35:1 (1986), pp. 6–7.

711

См.: William A. Christian Jr., Local Religion in Sixteenth-Century Spain (Princeton, NJ, 1981).

712

См.: David Ewing Duncan, Hernando de Soto: A Savage Quest in the Americas (New York, 1995), p. 216.

713

Rolena Adorno and Patrick Charles Pautz, eds, Alvar Núñez Cabeza de Vaca: His Account, His Life, and the Expedition of Pánfilo de Narváez, 3 vols (Lincoln, NB, 1999), vol. i, pp. 113, 115.

714

Я опираюсь на: David J. Weber, The Spanish Frontier in North America (New Haven, CT, 1992), pp. 42–4.

715

Adorno and Pautz, eds, Alvar Núñez, vol. i, p. 245.

716

Andrés Pérez de Ribas, quoted by Nicholas Griffiths, Sacred Dialogues: Christianity and Native Religions in the Colonial Americas, 1492–1700, 2nd edn (Lulu, 2017), p. 30.

717

Adorno and Pautz, eds, Alvar Núñez, vol. i, pp. 249–51 (выделено мной).

718

Adorno and Pautz, eds, Alvar Núñez, vol. i, pp. 255–7.

719

Можно подумать, что использование мощного местного священного символа является довольно неуместным при обращении туземцев в христианство, но это поставит историков христианства перед затруднительной проблемой объяснения значительной части христианского символизма. Не в последнюю очередь это крест – языческое орудие смерти, настолько отвратительное, насколько это возможно, но которому было отведено беспрецедентно почетное место. По этому поводу см.: Nicholas Boyle, Sacred and Secular Scriptures: A Catholic Approach to Literature (London, 2004), pp. 104–5.

720

Maureen Ahern, 'The Cross and the Gourd: The Appropriation of Ritual Signs in the Relaciones of Alvar Núñez Cabeza de Vaca and Fray Marcos de Niza', in Jerry M. Williamson and Robert E. Lewis, eds, Early Images of the Americas: Transfer and Invention (Tuscson, AZ, 1993), pp. 224–32; Jacques Lafaye, Mesías, cruzadas, utopías: el judeo-cristianismo en las sociedades iberoamericanas, 2nd edn (Mexico City, 1997), pp. 83–4.

721

Christian, Local Religion, pp. 33, 97, 124, 142, 174–7.

722

Eamon Duffy, The Stripping of the Altars: Traditional Religion in England c. 1400 – c. 1580 (New Haven, CT, 1992), p. 279.

723

Этот термин был введен Ричардом Уайтом в книге The Middle Ground: Indians, Empires, and Republics in the Great Lakes Region, 1650–1815 (Cambridge, 1991), но именно Нэнси Фаррисс первой указала на ограниченность модели, которая представляет христианство и местные религии как взаимоисключающие альтернативы; см.: Nancy Farriss, Maya Society under Colonial Rule: The Collective Enterprise of Survival (Princeton, NJ, 1984), особенно главы 10 и 11. О таких же процессах в поздней Античности и раннем Средневековье см.: Peter Brown, Authority and the Sacred: Aspects of the Christianisation of the Roman World (Cambridge, 1995); idem, Power and Persuasion in Late Antiquity: Towards a Christian Empire (Madison, WI, 1992); и более общую работу The Cult of the Saints: Its Rise and Function in Latin Christianity (London, 1981).

724

Святой Августин выразил это в своем объяснении христианского представления, что самая низкая степень благодати в человеческом существе имеет гораздо большую ценность, чем естественная благость всей вселенной, видимой и невидимой. Также, и, возможно, даже более ясно, – в своем опровержении того, что, если ангелы существовали всегда, они, следовательно, совечны Богу. Как бы логично это ни звучало, Августин заявил, что можно сказать, что Бог и существовал до ангелов, и никогда не существовал без них, поскольку Он предшествовал им не «в течении времени», а «в неизменяемой вечности». De Civitate Dei, xii.9: 'simul eis … condens naturam et largiens gratiam'; and xii.15.3: 'non eam spatio transcurrente, sed manente perpetuitate praecedens'. Я использовал двуязычное издание Obras de San Agustín, vols xvi – xvii, объединенное в один том (Madrid, 1958), pp. 808, 822–3. Эта идея также встречается во всей святоотеческой мысли, особенно у Иринея Лионского, Климента Александрийского и Евсевия Кесарийского, которые, по словам Анри де Любака, нашли в Священном Писании «рассуждение об универсальной истории»; см. его Catholicisme: Les aspects sociaux du dogme (Paris, 1938), p. 119.

725

См.: Denys Turner, The Darkness of God: Negativity in Christian Mysticism (Cambridge, 1995).

726

По этому поводу см.: Cornelius Ernst, Multiple Echo, eds Fergus Kerr and Timothy Radcliffe (London, 1979), pp. 200–201.

727

См. наводящий на размышления анализ Освальдо Пардо: Osvaldo Pardo, The Origins of Mexican Catholicism: Nahua Rituals and Christian Sacraments in Sixteenth-Century Mexico (Ann Arbor, MI, 2004), esp. pp. 20–48.

728

Fray Juan de Zumárraga, Regla christiana breve para ordenar la vida y el tiempo del christiano que se quiere salvar y tener su alma dispuesta para que Jesu Christo more en ella, ed. Ildefonso Adeva (Pamplona, 1994), pp. 71–4, 79, 104, 112, 119.

729

Zumárraga, Regla christiana, pp. 127–8.

730

Sahagún, Psalmodia Christiana, pp. 129, 83 (выделено мной).

731

Sahagún, Psalmodia, p. 201; Agustín Dávila Padilla, Historia de la fundación y discurso de la provincia de Santiago de México, de la orden de predicadores (Mexico City, 1595), pp. 615–16.

732

Doctrina christiana en lengua mexicana [1553], quoted and translated by Louise Burkhart, Before Guadalupe: The Virgin Mary in Early Colonial Nahuatl Literature (Albany, NY, 2001), p. 121.

733

'In festo assuptionnis Virginis. m.ae. p. mo der secunda. eius. exaltatione. super omnes cellos [sic]', in 'Doctrina, evangelios y epístolas en Nahuatl', Codex Indianorum 7, the John Carter Brown Library; quoted and translated by Burkhart, Before Guadalupe, pp. 102–8, at 107; Sahagún, Psalmodia, p. 279.

734

Lara, Christian Texts, p. 196.

735

Я использую классическое исследование Étienne Gilson, The Philosophy of St Bonaventure, trans. Illtyd Trethowan and F. J. Sheed (London, 1938), pp. 261–70.

736

Город Пуэбла, например, был построен на месте, указанном доминиканскому епископу Тласкалы падре Хулиану де Гарсесу, которому в 1531 г. приснился сон: он увидел ангелов, измеряющих землю, чтобы обозначить очертания города. (См.: Lara, City, Temple, Stage, pp. 104–5. Это описание напоминает подобное явление, описанное в Книге пророка Иезекииля, глава 40. Это туманная и трудная для восприятия глава, но она была хорошо известна монахам из подробных комментариев святого Григория Великого, посвятившего десять проповедей своей второй книги об Иезекииле ее разъяснению. Я использовал испанское издание Obras de San Gregorio Magno, trans. Paulino Gallardo, ed. Melquíades Andrés [Madrid, 1958], pp. 392–532.) Более века спустя и по совершенно другим мотивам пользующийся неоднозначной славой арагонский генерал-визитер и епископ Пуэблы Хуан де Палафокс-и-Мендоса с энтузиазмом поддержал почитание архангела Михаила, который, согласно местной традиции, чудесным образом явился индейцу по имени Диего Ласаро. (См.: Francisco de Florencia, Narración de la maravillosa aparición que hizo el arcángel san Miguel a Diego Lázaro de San Francisco, indio feligrés del pueblo de San Bernardo, de la jurisdicción de Santa María Nativitas [Seville, 1692].) Энтузиазм Палафокса, выраженный в письме королю Филиппу IV, идеально сочетается с методами ранних нищенствующих монахов: он заверил короля, что почитание архангела Михаила после такого «счастливого обстоятельства» поможет процессу этнической интеграции всей епархии. (См.: Juan de Palafox to Philip IV [16 February, 1645], Biblioteca Nacional de Madrid, MS 8865, fols 110v-111v. Стремление Палафокса к почитанию ангелов отразилось в его предложении заменить на гербе города Мехико изображение орла и змеи на христианские образы, в числе которых он предложил ангела с крестом [см.: Actas del cabildo de la ciudad de México, 54 vols (Mexico City, 1889–1916)], vol. xxxi, pp. 353–60. Он был в этом не одинок: его знаменитый современник, иезуит Хуан Эусебио Ньеремберг, который был духовником Филиппа IV, незадолго до этого выразил преданность архангелу Михаилу в своем труде Devoción y patrocinio de san Miguel, príncipe de los ángeles, antiguo tutelar de los godos, y protector de España [Madrid, 1643].) Представление августинцев о городе, где жили бы и люди, и ангелы, здесь в высшей степени очевидно и выражено с тем же реализмом, который несколько десятилетий назад позволил доминиканцу Грегорио Гарсиа объяснить повторное заселение мира после великого потопа тем, что Бог доверил ангелам перенести людей в отдаленные места. (См.: Gregorio García, Origen de los indios del nuevo mundo, e indias occidentales [Valencia, 1607], pp. 68–71.)

737

Miguel Sánchez, Imagen de la Virgen María, Madre de Dios de Guadalupe, Milagrosamente aparecida en la ciudad de México: Celebrada en su historia, con la profecía del capítulo doce del Apocalipsis (Mexico City, 1648), pp. 177–91.

738

Lisa Sousa, Stafford Poole and James Lockhart, eds and trans., The Story of Guadalupe: Luis Lasso de la Vega's Huei tlamahuiçoltica of 1649 (Stanford, CA, 1998).

739

Manuel Loayzaga, Historia de la Milagrosissima Imagen de Nra Sra de Occotlan que se venera extramuros de la ciudad de Tlaxcala (Mexico City, 1750), pp. 21–8: 'Ven tras mi, que yo te daré otra agua, con que se extinga ese contagio, y sanen, no solo tus Parientes; sino quantos bebieren de ella: porque mi Corazon siempre inclinado a favorecer desvalidos, y ya no me sufre ver entre ellos tantas desdichas sin remediarlas' (p. 22); 'le notició que antes de mucho, en aquel proprio sitio encontrarian en una imagen suya, un verdadero Retrato, así de sus perfecciones, como de du piedad, y clemencia: que avissare à los Padres de San Francisco, la colocaran en dicha Iglesia …' (p. 24).

740

Вероятной подделкой является предположительно написанный францисканцем Мартином Сармьенто де Охакастро документ, в 1970-е гг. показанный антропологу Уго Нутини его владельцем. К сожалению, все последующие попытки связаться с ним оказались тщетными. Совет брата Мартина поощрять такие процессы везде, где это возможно, показался Нутини интересным, учитывая, что в соседних областях Тиангисманалко и Чиаутемпан, соответственно, апостол Иоанн отождествлялся с юной ипостасью Тескатлипоки, а святая Анна, мать Девы Марии, заняла место бабушки-богини Токи. См.: Hugo G. Nutini, 'Syncretism and Acculturation: The Historical Development of the Cult of the Patron Saint in Tlaxcala, Mexico, (1519–1670)', Ethnology, 15:3 (July 1976), pp. 306–17.

741

Sahagún, Historia general, pp. 705: '… y ahora que está allí edificada la Iglesia de Ntra. Señora de Guadalupe, también la llaman Tonantzin … y es cosa que se debía remediar porque … parece … invención satánica para paliar su idolatría debajo de la equivocación de este nombre … porque en todas partes hay muchas iglesias de Nuestra Señora y no van a ellas, y vienen de lejas tierras a esta Tonantzin, como antiguamente.'

742

Лучшим исследованием является тут: D. A. Brading, Mexican Phoenix. Our Lady of Guadalupe: Image and Tradition across Five Centuries (Cambridge, 2002); см. также: Stafford Poole, Our Lady of Guadalupe: The Origins and Sources of a Mexican National Symbol, 1531–1797 (Tucson, AZ, 1995). О роли Девы Марии как «конкистадоры» см.: Amy G. Remensnyder, La Conquistadora: The Virgin Mary at War and Peace in the Old and New Worlds (Oxford, 2014), pp. 294–329.

743

Не случайно, что каждый раз, когда эта традиция подвергалась нападкам, противостояние неизменно происходило на уровне религиозной практики, а не религиозных убеждений. См.: Alan Knight, 'Rethinking the Tomóchic Rebellion', Mexican Studies/Estudios Mexicanos, 15:2 (1999), pp. 382–3. Я обсудил это в 'Mexico's Ritual Constant: Religion and Liberty from Colony to Post-Revolution', in Matthew Butler, ed., Faith and Impiety in Revolutionary Mexico (New York, 2007). Некоторые весьма убедительные примеры традиционного сопротивления реформистскому рвению эпохи Бурбонов см. в: D. A. Brading, 'Tridentine Catholicism and Enlightened Despotism in Bourbon Mexico', Journal of Latin American Studies, 15 (1983).

744

Классический труд, посвященный углубляющемуся разделению естественного и сверхъестественного в христианской традиции, – Henri de Lubac, Le mystère du surnaturel: Augustinisme et théologie moderne (Paris, 1965). Яркую интерпретацию перехода от общинных к индивидуальным формам религиозного самовыражения в период раннего Нового времени см. в: John Bossy, Christianity in the West, 1400–1700 (Oxford, 1985).

745

Bernal Díaz del Castillo, Historia verdadera de la conquista de la Nueva España, ed. Miguel León Portilla, 2 vols (Madrid, 1984), vol. ii, p. 512.

746

Диего Дуран, цит. по: Hugh Thomas, The Golden Age: The Spanish Empire of Charles V (London, 2011), p. 67.

747

Eugene R. Craine and Reginald C. Reindorp, eds, Chronicles of Michoacán: The Description of the Ceremonies, Rites, Population, and Government of the Indians of the Province of Michoacán, 1540–1541 (Norman, OK, 1970), pp. 70–71. См. также J. Benedict Warren, The Conquest of Michoacán: The Spanish Domination of the Tarascan Kingdom in Western Mexico, 1521–1530 (Norman, OK, 1985), pp. 53–69.

748

Hernán Cortés, Cartas de Relación, ed. Manuel Alcalá, 10th edn (Mexico City, 1978), p. 281.

749

Harry Kelsey, 'Finding the Way Home: Spanish Exploration of the Round-Trip Route across the Pacific Ocean', Western Historical Quarterly, 17:2 (April 1986), pp. 145–64, at p. 151.

750

Kelsey, 'Finding the Way Home', p. 152. На самом деле это цитата из инструкций второй экспедиции, отправившейся в путь в 1526 г. под командованием Себастьяна Кабота, но перед первой, скорее всего, стояли аналогичные задачи.

751

Cortés, Cartas, pp. 281–2.

752

Cortés, Cartas, p. 184.

753

Adrián Recinos, Delia Goetz and Sylvanus G. Morley, eds, Popol Vuh: The Sacred Book of the Ancient Quiché Maya (Norman, OK, 1950), p. 219.

754

Judith Maxwell and Robert M. Hill II, eds, Kaqchikel Chronicles: The Definitive Edition (Austin, TX, 2006), pp. 238–44.

755

George W. Lovell and Christopher H. Lutz, 'Pedro de Alvarado and the Conquest of Guatemala, 1522–1524', in John M. Weeks, ed., The Past and the Present Maya: Essays in Honour of Robert M. Carmack (Lancaster, CA, 2001), p. 48.

756

Lovell and Lutz, 'Pedro de Alvarado', pp. 50–51.

757

Matthew Restall and Florine Asselbergs, Invading Guatemala: Spanish, Nahua, and Maya Accounts of the Conquest Wars (Pennsylvania, PA, 2007), p. 10.

758

Adrián Recinos, Pedro de Alvarado: Conquistador de México y Guatemala, 2nd edn (Guatemala City, 1986), p. 93.

759

Restall and Asselbergs, Invading Guatemala, pp. 11–13.

760

Первой обратила внимание на эту аномалию Венди Крамер. См.: Wendy Kramer, Encomienda Politics in Early Colonial Guatemala, 1524–1544: Dividing the Spoils (Boulder, CO, 1994), p. 46.

761

Lisa Sousa and Kevin Terrenciano, 'The "Original Conquest" of Oaxaca: Nahua and Mixtec Accounts of the Spanish Conquest', Ethnohistory, 50:2 (Spring 2003), pp. 353–4. Когда в начале 1530-х гг. в Мексику прибыли первые доминиканские монахи, они были рады использовать науатль в качестве лингва франка, полагаясь на двуязычных переводчиков из числа сапотеков и миштеков. См.: Francisco de Burgoa, Geográfica descripción de la parte septentrional del Polo Ártico de la América y nueva iglesia de las Indias Occidentales y sitio astronómico de esta provincia de predicadores de Antequera, Valle de Oaxaca, 2 vols (Mexico City, 1989), vol. i, p. 42.

762

William Taylor, Landlord and Peasant in Colonial Oaxaca (Stanford, CA, 1972), p. 23.

763

Thomas, Golden Age, pp. 68–70.

764

Thomas, Golden Age, pp. 101–2, 107. Комментарий Дизраэли, воспроизведенный Томасом на p. 607, fn. 16, взят из: Robert Blake, Disraeli (London, 1966).

765

Kramer, Encomienda Politics, pp. 63–122; Florine G. L. Asselbergs, Conquered Conquistadors: The Lienzo de Quauhquechollan: A Nahua Vision of the Conquest of Guatemala (Leiden, 2004), pp. 87–91.

766

Bartolomé de Las Casas, Brevísima relación de la destrucción de las Indias, ed. Gregorio Weinberg (Buenos Aires, 1966), pp. 65–70.

767

Restall and Asselbergs, Invading Guatemala, p. 16.

768

Restall and Asselbergs, Invading Guatemala, pp. 17–18, 94–8.

769

Этот документ воспроизведен в: Vicente Francisco de Cadenas y Vicent, Carlos I de Castilla, Señor de las Indias (Madrid, 1988), pp. 28–33.

770

Antonio Rodríguez Villa, El Emperador Carlos V y su corte según las cartas de don Martín de Salinas, embajador del infante don Fernando, 1522–1539 (Madrid, 1903), p. 327.

771

I diarii di Marino Sanuto, ed. F. Stefani, G. Brechet and N. Barozzi, 58 vols (Venice, 1879–1903), vol. xxxviii, cols 205–7.

772

Geoffrey Parker, Emperor: A New Life of Charles V (New Haven, CT, 2019), pp. 141–8.

773

Alonso de Valdés, Relación de las nuevas de Italia: sacada de las cartas que los capitanes y comisarios del Emperador y rey nuestro señor han escripto a su magestad: assi de la victoria contra el rey de Francia como de otras cosas allá acaecidas: vista y corregida por el señor gran Chanciller e consejo de su magestad (Madrid, 1525), fols A vii – A viii.

774

Pierantonio Serassi, Delle lettere del conte Baldessar Castiglione, ora per la prima volta date in luce, 2 vols (Padua, 1769–71), pp. 125–7.

775

Cortés, Cartas, p. 279.

776

См. выше, глава 9.

777

Francisco del Paso y Troncoso, Papeles de Nueva España, 2nd series, 7 vols (Madrid, 1905–8), vol. i, p. 57.

778

См.: Peter Gerhard, A Guide to the Historical Geography of New Spain (Cambridge, 1972), pp. 249, 391.

779

Joaquín Pacheco and Francisco Cárdenas, eds., Colección de documentos inéditos relativos al descubrimiento, conquista y organización de las posesiones españolas en América y Oceanía, 42 vols (Madrid, 1864–84), vol. xxii, pp. 201–23.

780

Antonio Fontán and Jerzy Axer, eds, Españoles y polacos en la corte de Carlos V: Cartas del embajador Juan Dantisco (Madrid, 1994), p. 167.

781

Paso y Troncoso, Papeles, vol. 1, p. 78.

782

Robert Himmerich y Valencia, The Encomenderos of New Spain, 1521–1555 (Austin, TX, 1991), p. 170; Donald E. Chipman, Nuño de Guzmán and the Province of Pánuco in New Spain (Glendale, CA, 1967), pp. 59–65, 149–54, 225.

783

Geoffrey Parker, Emperor: A New Life of Charles V (New Haven, CT, 2019), p. 351.

784

Judith Hook, The Sack of Rome, 2nd edn (London, 2004), pp. 156–80.

785

James D. Tracy, Emperor Charles V, Impresario of War: Campaign Strategy, International Finance, and Domestic Politics (Cambridge, 2002), p. 47.

786

Maurizio Arfaioli, The Black Bands of Giovanni: Infantry and Diplomacy during the Italian Wars, 1526–1528 (Pisa, 2005), p. 165.

787

'Cédula de Carlos V nombrando a Hernán Cortés Gobernador de las islas que descubriese en el mar del Sur', 5 November 1529, in Martín Fernández de Navarrete, Miguel Salvá and Pedro Sainz de Baranda, eds, Colección de documentos históricos para la historia de España, 113 vols (Madrid, 1842–95), vol. ii, pp. 401–5; Hugh Thomas, The Conquest of Mexico (London, 1993), p. 598.

788

Jean Babelon, 'Un retrato verdadero de Hernán Cortés', in Memorias de la Academia Mexicana de la Historia, 13 (July – August, 1954), pp. 173–8.

789

Любознательный (и героически терпеливый) читатель может ознакомиться с пространным расследованием Игнасио Лопеса Района в: Ignacio López Rayón, 'Sumario de la residencia tomada a D. Fernando Cortés, gobernador y Capitán General de la N. E., y a otros gobernadores y oficiales de la misma', in Archivo Mexicano: Documentos para la historia de México, 2 vols (Mexico City, 1852–3).

790

См.: W. Michael Mathes, The Conquistador in California 1535: The Voyage of Fernando Cortés to Baja California in Chronicles and Documents (Los Angeles, CA, 1973).

791

Gonzalo Fernández de Oviedo, Historia general y natural de las Indias, ed. Juan Pérez de Tudela Bueso, 5 vols (Madrid, 1959), vol. iii, p. 398.

792

Несмотря на свой возраст, книга Robert S. Chamberlain, The Conquest and Colonization of Yucatan, 1517–1550 (Washington D. C., 1948) остается самым надежным исследованием по теме; см.: pp. 49–54, 60–72. Описание встречи с Герреро можно найти в: Fernández de Oviedo, Historia general, vol. iii, pp. 404–5.

793

Все эти центры торговли контролировались чонталями из Кампече, «финикийцами Нового Света», как их когда-то назвали, которые возили товары между Юкатаном и остальной частью материка. J. Eric Thompson, Maya History and Religion (Norman, OK, 1970), p. 7.

794

Nancy M. Farriss, Maya Society under Colonial Rule: The Collective Enterprise of Survival (Princeton, NJ, 1984), pp. 12–16.

795

Pacheco and Cárdenas, eds, Colección de documentos inéditos, vol. xiii, pp. 86–91.

796

Thomas, Golden Age, pp. 194–200.

797

См. выше, глава 4.

798

María del Carmen Mena García, Pedrarias Dávila o la ira de Dios: una historia olvidada (Seville, 1992), p. 160.

799

José Antonio del Busto Duthurburu, La Conquista del Perú (Lima, 2011), p. 26.

800

Pedro Cieza de León, Descubrimiento y Conquista del Perú, ed. Carmelo Sáenz de Santa María (Madrid, 1986), pp. 74–6.

801

Raúl Porras Barrenechea, Pizarro (Lima, 1978), p. 5.

802

Thomas, Golden Age, pp. 128–9.

803

Parker, Emperor, pp. 186–6.

804

Pacheco and Cárdenas, eds, Colección de documentos inéditos, vol. xix, pp. 5–18.

805

Thomas, Golden Age, p. 146.

806

Pedro Pizarro, Relación del Descubrimiento y Conquista de los Reinos del Perú, y el gobierno y órden que los naturales tenían, y tesoros que en ella se hallaron, in Martín Fernández de Navarrete, ed., Colección de documentos inéditos para la historia de España, 113 vols (Madrid, 1842–95), vol. v, pp. 210–12. Трудно установить, сколько золота захватили испанцы. Оценки в источниках того времени варьируют от 15 000 песо золота и 1 500 песо серебра (Франсиско де Херес) до сильно преувеличенных 200 000 песо золота (Педро Писарро). Подробнее см. в незаменимом исследовании: James Lockhart, The Men of Cajamarca: A Social and Biographical Study of the First Conquerors of Peru (Austin, TX, 1972), p. 7, fn. 8.

807

Pizarro, Relación, p. 212; Pedro Cieza de León, Descubrimiento y Conquista del Perú, ed. Carmelo Sáenz de Santa María (Madrid, 1986), p. 154. Скорее всего, это была форма болезни Карриона, известная как лихорадка Оройя.

808

Cieza de León, Descubrimiento, p. 150.

809

Опять же, цифры в источниках разнятся; см.: Lockhart, Men of Cajamarca, p. 7, fn. 9.

810

Lockhart, Men of Cajamarca, p. 9.

811

Cieza de León, Descubrimiento, p. 159.

812

В основном я опираюсь на сдержанный анализ в: Terrence N. D'Altroy, The Incas, 2nd edn (Oxford, 2015), pp. 91–102.

813

D'Altroy, Incas, pp. 103–4.

814

Хью Томас предполагает, что это мог быть сифилис; см.: The Golden Age: The Spanish Empire of Charles V (London, 2011), p. 218.

815

См.: María Rostworowski de Diez Canseco, History of the Inca Realm, trans. Harry B. Iceland (Cambridge, 1999), pp. 106–7.

816

Lockhart, Men of Cajamarca, p. 8, fn. 10.

817

Pizarro, Relación, p. 213.

818

David Ewing Duncan, Hernando de Soto: A Savage Quest in the Americas (New York, 1995), p. 113.

819

Lockhart, Men of Cajamarca, p. 8.

820

El Inca Garcilaso de la Vega, Royal Commentaries of the Incas, ed. Harold Livermore, 2 vols (Austin, TX, 1966), vol. ii, p. 663.

821

Cieza de León, Descubrimiento, p. 176.

822

Francisco de Jerez, Verdadera relación de la conquista del Perú y provincia del Cusco, llamada la Nueva Castilla, in Enrique de Vedia, ed., Historiadores primitivos de Indias, 3 vols (Madrid, 1852–57), vol. ii (1853), p. 325.

823

Pizarro, Relación, pp. 219–20.

824

Pedro Ruiz Naharro, Relación de los hechos de los españoles en el Perú desde su descubrimiento hasta la muerte del marqués Francisco Pizarro, in Martín Fernández de Navarrete, ed., Colección de documentos inéditos para la historia de España, 113 vols (Madrid, 1842–95), vol. xxvi, pp. 232–56, at p. 241; Fernando Montesinos, Anales del Perú, 2 vols (Madrid, 1906), vol. i, p. 72; Garcilaso, Royal Commentaries, vol. ii, p. 665.

825

Jerez, Verdadera relación, p. 330.

826

John Hemming, The Conquest of the Incas (New York, 1970), pp. 37–8.

827

Thomas, The Golden Age, p. 238. Томас пишет, что «Фелипильо» – это имя переводчика по версии Инки Гарсиласо де ла Веги; вариант «Мартинильо» приводит Педро Писарро. Но «Фелипильо» также фигурирует в отчете Писарро. Это дает основания предположить, что испанцы взяли больше одного переводчика, что усугубило путаницу.

828

Hemming, Conquest, pp. 34–5.

829

Felipe Guaman Poma de Ayala, El primer nueva corónica y buen gobierno, онлайн-факсимиле с параллельной транскрипцией (Copenhagen, Det Kongelige Bibliotek, GKS 2232 4o), http://www.kb.dk/permalink/2006/poma/titlepage/en/text (accessed 16/02/2018), fol. 383. Невозможно передать очаровательное косноязычие оригинала: 'todos trayýan bonetes colorados y calsones chupados, jubón estofados y manga larga y un capotillo con su manga larga, como caci a la byscaynada'.

830

См.: George Kubler, 'A Peruvian Chief of State: Manco Inca (1515–1545)', The Hispanic American Historical Review, 24:2 (May 1944), pp. 253–76, at p. 253.

831

Pizarro, Relación, p. 225: '… el Atabalipa mandó matar á estos indios que se levantaron y tuvieron miedo, y á sus caciques que ahí estaban y sus hijos y mugeres, por poner temor a su gente, y que no huyese ninguno al tiempo del pelear con los cristianos'.

832

Pizarro, Relación, p. 224.

833

Estete, Noticia, p. 30 [fol. 8r].

834

Это рассказ Гарсиласо, записанный много лет спустя и беззастенчиво приукрашенный, но он отчасти передает смысл, которое брат Висенте попытался, но не смог выразить. Royal Commentaries, vol. ii, p. 687.

835

Источники сильно разнятся в деталях. Цифры жертв среди индейцев, как правило, растут с течением времени. Самая низкая оценка – 2000 (Франсиско де Херес); самая высокая – 8000 (Диего де Трухильо). Гарсиласо выдвигает компромиссный вариант в 5000. Все эти цифры, как правило, сильно преувеличены. Хемминг дает сбалансированное изложение этого трагического эпизода, но все же приводит более высокую оценку, чем можно было бы предположить для эпизода, который длился всего два часа: John Hemming, Conquest, pp. 39–45. Хуан Руис де Арсе утверждает, что сам Атауальпа оценил число погибших в 7000 человек; см.: 'Relación de los servicios en Indias', Boletín de la Real Academia de la Historia, 102 (1933), pp. 327–84, at p. 361.

836

Francisco de Xerez, Verdadera relación de la conquista del Perú y provincia del Cusco, in Biblioteca de Autores Españoles, vol. xxvi (Madrid, 1947), pp. 320–46, at p. 334.

837

Pizarro, Relación, pp. 230–31.

838

'Carta del Lycenciado Espinosa al Comendador Francisco de los Cobos …', Panama, 1 August 1533, in Joaquín F. Pacheco and Francisco de Cárdenas, eds, Colección de documentos inéditos relativos al descubrimiento, conquista y organización de las posesiones españolas en América y Oceanía, 42 vols (Madrid, 1864–84), vol. xlii, p. 70.

839

Hemming, Conquest, pp. 53–4.

840

Hemming, Conquest, p. 90.

841

См.: Brian Bauer, Ancient Cuzco: Heartland of the Inca (Austin, TX, 2004), p. 109. Информация взята из Xerez, Verdadera relación.

842

Xerez, Verdadera relación.

843

Hemming, Conquest, pp. 64–70, 72–3.

844

Мне не удалось найти свидетельств в пользу колоритного предположения Хью Томаса, что Фелипильо, туземный переводчик, продвигал эту идею в надежде добиться казни Атауальпы как предателя, потому что влюбился в Куширимай, одну из любимых жен Сапа Инки и будущую наложницу Франсиско Писарро; см.: Hugh Thomas, The Golden Age, p. 249.

845

Pizarro, Relación, pp. 245–6; Ruiz Naharro, Relación, pp. 249–50; Montesinos, Anales, vol. i, pp. 77–8.

846

Pedro Sancho de la Hoz, Relación para S. M. de lo que sucedió en la conquista y pacificación de estas provincias de la Nueva Castilla y de la calidad de la tierra, después que el capitán Hernando Pizarro se partió y llevó a Su Majestad la relación de la victoria de Caxamalca y de la prisión del Cacique Atabalipa (Lima, 1968), p. 280.

847

См.: D'Altroy, Incas, p. 459.

848

Pizarro, Relación, p. 247.

849

Hemming, Conquest, pp. 84–5.

850

См.: Verdadera relación, pp. 345–6.

851

Thomas, Golden Age, p. 253.

852

Garcilaso, Royal Commentaries, vol. ii, p. 709.

853

Raúl Porras Barrenechea, ed., Colección de documentos inéditos para la historia del Perú, 3 vols (Lima, 1944–59), vol. iii, p. 64.

854

Francisco de Vitoria, Political Writings, ed. and trans. Anthony Pagden and Jeremy Lawrance (Cambridge, 1991), p. 331.

855

Об этом см.: Ramón Menéndez Pidal, El Padre Las Casas y Vitoria con otros temas de los siglos xvi y xvii (Madrid, 1958), pp. 30–31.

856

Vitoria, Political Writings, pp. 332–3.

857

Мельхор Кано однажды сказал в связи с Виторией: «В той мере, в какой мы образованны, благоразумны и элегантны, мы таковы, потому что следуем за этим выдающимся человеком… и подражаем его наставлениям и его примеру». Цит. по: Pagden, Burdens of Empire, p. 46.

858

Vitoria, Political Writings, pp. 237–8.

859

St Thomas Aquinas, Summa Theologiae, Blackfriars edn, 61 vols (Cambridge, 2006), vol. xxxvii, pp. 20–21 [IIa–IIae, 58.1]: 'perpetua et constans voluntas jus suum unicuique tribuendi'.

860

Plato, Republic, 331e-332c. Я использовал The Collected Dialogues, including the letters, Edith Hamilton and Huntington Cairns, eds (Princeton, NJ, 1961), pp. 580–81.

861

St Thomas Aquinas, Summa contra gentiles, 2, 28.

862

Plato, Gorgias, 508c. Collected Dialogues, p. 290.

863

См. выше, глава 4.

864

Vitoria, Political Writings, p. 85.

865

Vitoria, Political Writings, pp. 264, 246, 250.

866

Vitoria, Political Writings, pp. 252–77, цитата pp. 276–7.

867

Aquinas, Summa I–II. 91. 2 in c.

868

Цит. по: Pagden, Burdens of Empire, p. 53. О Сото см. прекрасное обсуждение в: David A. Lupher, Romans in a New World: Classical Models in Sixteenth-Century Spanish America (Ann Arbor, MI, 2003), pp. 61–8. Более широкий контекст см. в: Quentin Skinner, The Foundations of Modern Political Thought: Vol II, The Age of Reformation (Cambridge, 1978), pp. 113–84.

869

См., например: Josef Pieper, The Four Cardinal Virtues, trans. Richard and Clara Winston, Lawrence E. Lynch and Daniel F. Coogan (South Bend, IN, 1966).

870

Vitoria, Political Writings, p. 291.

871

Vitoria, Political Writings, p. 40. Точка зрения Цицерона взята из: De Officis, iii, 69.

872

См. обсуждение в: Martti Koskenniemi, From Apology to Utopia: The Structure of International Legal Argument (Cambridge, 2006), p. 98, fn. 95.

873

Vitoria, Political Writings, pp. 278–87.

874

'Los reyes piensan a las veces del pie a la mano y más los de consejo.' Цит. по Pagden, Burdens of Empire, pp. 46, 68 fn. 9 (я исправил довольно вольный перевод Пагдена).

875

Pedro Sancho de la Hoz, Relación para S. M. de lo que sucedió en la conquista y pacificación de estas provincias de la Nueva Castilla y de la calidad de la tierra, después que el capitán Hernando Pizarro se partió y llevó a Su Majestad la relación de la victoria de Caxamalca y de la prisión del Cacique Atabalipa (Lima, 1968), pp. 281–3.

876

Sancho de la Hoz, Relación, pp. 284–5.

877

См. выше, глава 7.

878

'… siendo el trecho grande se dobla el puente cuando pasa uno por el, que siempre va uno bajando hasta el medio, y desde allí subiendo hasta que acaba de pasar a la otra orilla, cuando se pasa tiembla muy fuerte, de manera que al que no está a ello acostumbrado se le va la cabeza'. Sancho de la Hoz, Relación, p. 296.

879

Enrique Torres Saldamando, ed., Libro Primero de Cabildos de Lima, 3 vols (Paris, 1888–1900), vol. iii, p. 2.

880

Sancho de la Hoz, Relación, pp. 286–7.

881

Sancho de la Hoz, Relación, p. 288.

882

Terrence N. D'Altroy, The Incas, 2nd edn (Oxford, 2015), p. 335.

883

Sancho de la Hoz, Relación, p. 289.

884

D'Altroy, Incas, p. 343.

885

Sancho de la Hoz, Relación, p. 290; Juan Ruiz de Arce, 'Relación de los servicios en Indias', Boletín de la Real Academia de la Historia, 102 (1933), pp. 327–84, at p. 365; Miguel de Estete, Noticia del Peru, in Carlos A. Romero and Horacio H. Urteaga, eds, Colección de libros y documentos referentes a la historia del Perú, 2nd series, 22 vols (Lima, 1916–36), vol. viii, pp. 3–56, at p. 43.

886

Ruiz de Arce, Relación, p. 365; John Hemming, The Conquest of the Incas (New York, 1970), p. 95.

887

D'Altroy, Incas, pp. 322, 334.

888

D'Altroy, Incas, pp. 323–4.

889

John H. Rowe, 'Inca Culture at the Time of the Spanish Conquest', Handbook of South American Indians 143.2, ed. Julian Stewell (Washington, 1946), pp. 183–330, at p. 280.

890

Bernabé Cobo, Inca Religion and Customs, trans. and ed. Ronald Hamilton (Austin, TX, 1990), p. 216.

891

Mariusz S. Ziółkowski, La guerra de los Wawqi: los objetivos y los mecanismos de la rivalidad dentro de la élite inka, siglos XV–XVI (Quito, 1996), pp. 136–40.

892

Peter Gose, 'Oracles, Divine Kingship, and Political Representation in the Inka State', Ethnohistory, 43:1 (1996), pp. 1–32, at p. 4.

893

Felipe Guaman Poma de Ayala, El primer nueva corónica y buen gobierno, ed. John v. Murra, Rolena Adorno and Jorge Urioste (Mexico City, 1980), p. 287.

894

Torres Saldamando, ed., Libro Primero, vol. iii, p. 3; Sancho de la Hoz, Relación, p. 293.

895

Pedro Pizarro, Relación del Descubrimiento y Conquista de los Reinos del Perú, in Martín Fernández de Navarrete, ed., Colección de documentos inéditos para la historia de España, 113 vols (Madrid, 1842–95), vol. v (1844), pp. 201–388, at pp. 252–3; Fray Antonio, Discurso sobre la descendencia y gobierno de los Incas, in Colección de libros y documentos referentes a la historia del Perú (Lima, 1920), pp. 1–53, at p. 32.

896

D'Altroy, Incas, pp. 326–8; Charles Gibson, The Inca Concept of Sovereignty and the Spanish Administration in Peru (Austin, TX, 1948), pp. 10–11, 16, 97.

897

См. выше, глава 13.

898

Hernando Pizarro, 'Carta a los oidores de Santo Domingo, 23 November 1533', in Gonzalo Fernández de Oviedo Historia general y natural de las Indias, ed. Juan Pérez de Tudela Bueso, Biblioteca de Autores Españoles, 5 vols [cxvii–cxxi] (Madrid, 1959), vol. v [cxxi], pp. 84–90, at p. 88.

899

Diego de Trujillo, Relación del descubrimiento del reyno del Perú, ed. Raúl Porras Berrenechea (Seville, 1948), p. 61; Pizarro, Relación, p. 256.

900

'… fue cosa notable … que jamás después acá se ha visto, especialmente en el Apurímac'. Antonio de Herrera y Tordesillas, Historia general de los hechos de los castellanos en las Islas y Tierra Firme del Mar Oceano, 4 vols (Madrid, 1601–15), vol. iv, p. 136. Построенный на месте этого мост будет увековечен Торнтоном Уайлдером в классическом романе «Мост короля Людовика Святого» (1927), где он описал монаха, который «остановился, чтобы отереть пот и взглянуть на далекую стену снежных вершин, а затем в ущелье, выстланное темным пухом зеленых деревьев и зеленых птиц и перехваченное ивовой лесенкой». После некоторых размышлений «его взгляд упал на мост, и тут же в воздухе разнесся гнусавый звон, как будто струна лопнула в нежилой комнате, и мост на его глазах разломился, скинув пять суетящихся букашек в долину» (Перевод В. П. Голышева. – Прим. ред.). The Bridge of San Luis Rey (London, 2000), pp. 8–9.

901

José Antonio del Busto Duthurburu, 'Los caídos de Vilcaconga', Historia y Cultura: Órgano del Museo Nacional de Historia (Lima, 1965), vol. i, pp. 115–25; Estete, Noticia, p. 44; Pizarro, Relación, pp. 256–8; Ruiz de Arce, Relación, p. 367.

902

«Там едешь, съежившись от холода, желая, чтобы андское солнце пробилось сквозь облака, заблестело на влажной траве и ослепительно засияло на снегах Сорея и Салькантая». John Hemming, The Conquest of the Incas (New York, 1970), p. 108.

903

Sancho de la Hoz, Relación, pp. 308–9.

904

Hemming, Conquest, p. 109.

905

Ruiz de Arce, Relación, p. 368; Sancho de la Hoz, Relación, pp. 311–12.

906

Sancho de la Hoz, Relación, p. 312.

907

См. выше, глава 13.

908

Некоторые ученые считают, что эти разоблачения предшествовали решению Писарро казнить Чалкучиму (например, D'Altroy, Incas, pp. 460–61), но сделать такой вывод на основании имеющихся свидетельств невозможно. Единственный документ, в котором это подразумевается, – письмо Писарро, которое настолько сильно повреждено в этом месте, что из него нельзя вывести ничего определенного.

909

Cristóbal de Molina, Relación de muchas cosas acaescidas en el Perú (Madrid, 1968), p. 80; Trujillo, Relación, p. 63; Pizarro, Relación, p. 261; Sancho de la Hoz, Relación, p. 311.

910

Hemming, Conquest, p. 126.

911

Hemming, Conquest, p. 127. Все цитаты взяты из: Estete, Noticia, pp. 54–6.

912

Hemming, Conquest, p. 128.

913

Приблизительная оценка общей стоимости слитков составляет ошеломляющие 1,5 млрд мараведи. Фактические цифры таковы: 697 994 930 мараведи в Кахамарке и 700 113 880 мараведи в Куско. Золото в Кахамарке – 596 942 550 мараведи, а в Куско – 264 719 700 мараведи. И наоборот, серебро в Кахамарке – 101 052 380 мараведи а в Куско – 435 394 180 мараведи. Подробнее см.: Rafael Loredo, Los repartos: bocetos para la nueva historia del Perú (Lima, 1958), pp. 95–130.

914

Loredo, Los repartos, pp. 102–3.

915

Torres Saldamando, ed., Libro Primero, vol. iii, p. 4.

916

Steve Kosiba and Andrew M. Bauer, 'Mapping the Political Landscape: Toward a GIS Analysis of Environmental and Social Difference', Journal of Archaeological Method and Theory, 20:1 (March, 2013), pp. 61–101, at pp. 67–83.

917

D'Altroy, Incas, p. 202.

918

Craig Morris and Ariana von Hagen, The Incas: Lords of the Four Quarters (New York, 2011), p. 33. По оценкам, на момент завоевания в Тауантинсуйю имелось около 2000 тампу; см. John Hyslop, The Inka Road System (New York, 1984), pp. 277–9.

919

Santiago Agurto Calvo, Cuzco: Traza urbana de la ciudad Inca (Cusco, 1980), pp. 122–8.

920

Brian S. Bauer, 'The Legitimization of the Inca State in Myth and Ritual', American Anthropologist, 98:2 (June 1996), pp. 327–37.

921

D'Altroy, Incas, pp. 214, 245.

922

Jesús Arriaga, Apuntes de arqueología Cañar (Cuenca, 1965), p. 24. О меняющемся балансе сил см.: John Hyslop, Inka Settlement Planning (Austin, TX, 1990), pp. 291–309.

923

Torres Saldamando, ed., Libro Primero, vol. iii, p. 5.

924

Подробнее о битве см.: Torres Saldamando, ed., Libro Primero, vol. iii, p. 6, and Sancho de la Hoz, Relación, pp. 316–18.

925

Hemming, Conquest, pp. 141–2.

926

Porras Barrenechea, ed., Colección de documentos inéditos para la historia del Perú, 3 vols (Lima, 1944–59), vol. iii, p. 100.

927

Hemming, Conquest, p. 149.

928

Raúl Porras Barrenechea, ed., Colección de documentos inéditos para la historia del Perú, 3 vols (Lima, 1944–59), vol. iii, pp. 97, 102–3, 106; José Toribio Medina, ed., Colección de documentos inéditos para la historia de Chile desde el viaje de Magellanes hasta la batalla de Maipo, 1518–1818, 30 vols (Santiago, 1888–1902), vol. iv, p. 172; Joaquín F. Pacheco and Francisco de Cárdenas, eds, Colección de documentos inéditos relativos al descubrimiento, conquista y organización de las posesiones españolas en América y Oceanía, 42 vols (Madrid, 1864–84), vol. x, p. 139, vol. xlii, p. 93; Enrique Torres Saldamando, ed., Libro primero de cabildos de Lima, 3 vols (Paris, 1888–1900), vol. iii, p. 2.

929

Pedro Sancho de la Hoz, Relación para S. M. de lo que sucedió en la conquista y pacificación de estas provincias de la Nueva Castilla y de la calidad de la tierra, después que el capitán Hernando Pizarro se partió y llevó a Su Majestad la relación de la victoria de Caxamalca y de la prisión del Cacique Atabalipa (Lima, 1968), pp. 323–4; Pacheco and Cárdenas, eds, Colección, vol. x, p. 142; Torres Saldamando, ed., Libro primero, vol. iii, p. 6; Medina, ed., Colección, vol. iv, p. 220.

930

Завершив их разгром, Атауальпа приказал своим военачальникам убить всех мужчин каньяри, до которых они смогли добраться, и даже мальчиков, которые пришли просить о пощаде. 15 лет спустя Педро Сьеса де Леон сделал леденящее кровь наблюдение, что женщин в этом регионе было в пятнадцать раз больше, чем мужчин. См.: John Hemming, The Conquest of the Incas (New York, 1970), p. 156, и сноска p. 568.

931

Hemming, Conquest, p. 156.

932

Hemming, Conquest, p. 156.

933

Antonio de Herrera y Tordesillas, Historia general de los hechos de los castellanos en las islas y tierra firme del mar océano, 4 vols (Madrid, 1601–15), vol. iii, pp. 127–9.

934

Gonzalo Fernández de Oviedo, Historia general y natural de las Indias, ed. Juan Pérez de Tudela Bueso, Biblioteca de Autores Españoles, 5 vols [cxvii – cxxi] (Madrid, 1959), vol. v [cxxi], p. 111.

935

Hemming, Conquest, p. 159.

936

Francisco López de Gómara, Primera y segunda parte de la Historia General de las Indias con todo el descubrimiento y cosas notables que han acaecido desde que se ganaron hasta el año de 1551. Con la Conquista de Méjico de la Nueva España, 2 vols (Zaragoza, 1552), vol. ii, p. 40.

937

Pacheco and Cárdenas, eds, Colección, vol. iv, pp. 219–20.

938

Jacinto Jijón y Caamaño, Sebastián de Benalcázar, 2 vols (Quito, 1936–8), vol. i, p. 67.

939

Hemming, Conquest, p. 164.

940

Medina, ed. Colección, vol. vii, p. 338.

941

Pedro Pizarro, Relación del descubrimiento y conquista de los reinos del Perú, in Martín Fernández de Navarrete, ed., Colección de documentos inéditos para la historia de España, 113 vols (Madrid, 1842–95), vol. v, p. 199.

942

Juan de Velasco, Historia del reino de Quito en la América Meridional, ed. Agustín Yerovi, 3 vols (Quito, 1841–4), vol. ii, p. 121.

943

Pizarro, Relación, pp. 196, 200; Herrera y Tordesillas, Historia general, vol. iii, pp. 138–42; Medina, ed., Colección, vol. iv, p. 60.

944

Священник Кристобаль де Молина был членом этой экспедиции и очень подробно описал жестокости. См.: Cristóbal de Molina, Relación de muchas cosas acaescidas en el Perú (Madrid, 1968), pp. 155–67.

945

Fernández de Oviedo, Historia general, vol. v [cxxi], p. 134.

946

Martín de Murúa, Historia general del Perú: Origen y descendencia de los Incas, ed. Manuel Ballesteros Gaibrois, 2 vols (Madrid, 1962–4), vol. i, pp. 196–7.

947

Juan de Matienzo, Gobierno del Perú, ed. Guillermo Lohmann Villena (Paris, 1967), p. 301.

948

Agustín de Zárate, Historia del descubrimiento y conquista del Perú, in Biblioteca de Autores Españoles, vol. xxvi (Madrid, 1946), p. 486; Pizarro, Relación, p. 201.

949

Hemming, Conquest, pp. 187–8.

950

Pizarro, Relación, p. 289. Численность туземных войск невозможно определить с уверенностью. Оценки варьируют от 50 000 до 400 000 человек. Общепринятая цифра составляет где-то около 150 000. См.: Hemming, Conquest, p. 190 и сноску: pp. 572–3.

951

Relación del sitio de Cuzco y principio de las guerras civiles del Perú hasta la muerte de Diego de Almagro, in Colección de libros españoles raros ó curiosos, 25 vols (Madrid, 1871–96), vol. xiii, pp. 1–195, at pp. 19–20.

952

Relación de los sucesos del Perú con motivo de las luchas de los Pizarros y los Almagros, in Roberto Levillier, ed., Gobernantes del Perú: Cartas y Papeles, siglo XVI, 14 vols (Madrid, 1921–26), vol. ii, pp. 389–419, at p. 392.

953

Relación del sitio de Cuzco, pp. 26–7; Pizarro, Relación, p. 293; Murúa, Historia general, pp. 198–9.

954

Pizarro, Relación, pp. 294–6; Murúa, Historia general, p. 200; Hemming, Conquest, pp. 198–201.

955

George Kubler, 'A Peruvian Chief of State: Manco Inca (1515–1545)', The Hispanic American Historical Review, 24:2 (May 1944), pp. 253–76, at p. 261.

956

Jijón y Caamaño, Sebastián de Benalcázar, vol. i, pp. 173–6.

957

Hemming, Conquest, pp. 209–20.

958

Porras Barrenechea, ed., Colección, vol. iii, p. 272.

959

Fernández de Oviedo, Historia general, vol. v [cxxi], pp. 151–4.

960

Hemming, Conquest, pp. 227–8; о Кортесе и Нарваэсе см. выше, pp. 160–62.

961

Kim MacQuarrie, The Last Days of the Incas (London, 2007), pp. 286–90.

962

Medina, ed., Colección, vol. v, p. 351.

963

Pedro Cieza de León, Guerras civiles del Perú. Tomo Primero: Guerra de las Salinas (Alicante, 2005), pp. 73–80.

964

См. выше, глава 14.

965

John H. Rowe, 'Inca Culture at the Time of the Spanish Conquest', Handbook of South American Indians, 143:2, ed. Julian Stewell (Washington, DC, 1946), pp. 183–330, at p. 263; Charles Gibson, The Inca Concept of Sovereignty and the Spanish Administration in Peru (New York, 1969), pp. 32–45.

966

Cieza de León, Guerras, p. 102.

967

Cieza de León, Guerras, p. 266.

968

Cieza de León, Guerras, pp. 318–29; см. также яркое описание МакКуорри в: Last Days, p. 294–300.

969

Cieza de León, Guerras, pp. 351–6, цитата p. 356: '… nacido de tan bajos padres que se puede decir de él principiar y acabar en él su linaje'.

970

О сыне Манко, Титу Куси, см. в: Carlos A. Romero and Horacio H. Urteaga, eds, Colección de libros y documentos referentes a la historia del Perú, 12 vols (Lima, 1916–19), vol. ii, p. 83.

971

Cieza de León, Guerras, p. 424.

972

См. сведения о Титу Куси в: Romero and Urteaga, eds, Colección, vol. ii, p. 85; Relación del sitio de Cuzco, p. 190; Torres Saldamando, ed., Libro primero, vol. iii, p. 107.

973

Romero and Urteaga, eds, Colección, vol. ii, pp. 86–8.

974

Hemming, Conquest, p. 244.

975

Murúa, Historia general, vol. i, p. 217.

976

Relación del sitio de Cuzco, pp. 188–9. Число погибших туземцев трудно предположить. Хемминг дает реалистичную оценку в 800 человек: John Hemming, Conquest, p. 246.

977

Pacheco and Cárdenas, eds, Colección, vol. iii, p. 121.

978

Pacheco and Cárdenas, eds, Colección, vol. iii, p. 121: '… teninedo algún caudillo destos [т. е. Уильяк Уму, которого Вальверде называет Вилаома, «который здесь подобен папе»] en la tierra, siempre ternán alas para sus malos pensamientos, principalmente dándoles la tierra tantos aparejos para sus propósitos, que toda es fortaleza por ser tan doblada como es'.

979

Pacheco and Cárdenas, eds, Colección, vol. xviii, p. 481.

980

Pizarro, Relación, p. 341.

981

Hemming, Conquest, p. 255.

982

Подробное свидетельство Титу Куси см. в: Romero and Urteaga, eds, Colección, vol. ii, pp. 89–90; Я опираюсь на реконструкцию МакКуорри в Kim MacQuarrie, Last Days, pp. 328–30.

983

Herrera y Tordesillas, Historia General, vol. iii, p. 145: 'cosa, que pareciò mui indigna de Hombre cuerdo, i Christiano'.

984

См., например, послание Ильяна Суареса де Карвахаля от 3 ноября 1539 г. в: Pacheco and Cárdenas, eds, Colección, vol. xlii, p. 173.

985

Hemming, Conquest, p. 255.

986

См. письмо Вальдивии к Эрнандо Писарро от 4 сентября 1545 г. в: Sarah de Laredo, ed., From Panama to Peru: The Conquest of Peru by the Pizarros, the Rebellion of Gonzalo Pizarro, and the Pacification of La Gasca (London, 1925), p. 66.

987

Fernando Montesinos, Anales del Perú, 2 vols (Madrid, 1906), vol. i, pp. 114, 122; Herrera y Tordesillas, Historia General, vol. iii, p. 187.

988

Romero and Urteaga, eds, Colección, vol. ii, pp. 115–17.

989

Libro de la Vida y Costumbres de Don Alonso Enríquez de Guzmán, Caballero noble desbaratado, in Martín Fernández de Navarrete, ed., Colección de documentos inéditos para la historia de España, 113 vols (Madrid, 1842–95), vol. lxxxv, pp. 390–95.

990

Agustín de Zárate, Historia del descubrimiento y conquista del Perú, in Biblioteca de Autores Españoles, vol. xxvi (Madrid, 1946), p. 496.

991

Pedro de Cieza de León, Guerras civiles del Perú. Tomo Segundo: Guerra de Chupas (Alicante, 2005), p. 115.

992

MacQuarrie, Last Days, pp. 342–3. Слова Родригеса Баррагана приводятся в исследовании Рауля Порраса Барренечеа (цит. по: Antonio San Cristóbal Sebastián, La Ficción del esqueleto de Pizarro (Lima, 1986), p. 30), с которым мне не удалось ознакомиться.

993

Mario Góngora, Studies in the Colonial History of Latin America (Cambridge, 1975), p. 30.

994

Raúl Rivera Serna, ed., Libro Primero de Cabildos de la Ciudad del Cuzco (Lima, 1965), pp. 31, 32–7, 42.

995

David Ewing Duncan, Hernando de Soto: A Savage Quest in the Americas (New York, 1995), pp. 195–200.

996

Duncan, Hernando de Soto, p. 202.

997

Garcilaso de la Vega, 'El Inca', La Florida del Inca (Amazon imprint for Plaza Editorial, 2011), p. 12. Невозможно передать рыцарственный колорит оригинала: '… levantando los pensamientos y el ánimo con la recordación de las cosas que por él habían pasado en el Perú, no contento con lo ya trabajado y ganado mas deseando emprender otras hazañas iguales o mayores, si mayores podían ser … movido de generosa envidia y celo magnánimo de las hazañas [de Cortés etc.] … como en su ánimo libre y generoso no cupiese súbdito, ni fuese inferior a los ya nombrados en valor y esfuerzo para la guerra ni en prudencia y discreción para la paz …'

998

Текст капитуляции был опубликован в: Antonio del Solar y Taboada and José de Rújula y de Ochotorena, El Adelantado Hernando de Soto (Badajoz, 1929), pp. 119–22.

999

См. выше, глава 5.

1000

Duncan, Hernando de Soto, p. 211.

1001

Duncan, Hernando de Soto, p. 219.

1002

По крайней мере, так сообщал дворянин из Элваса; см.: True Relation of the Hardships Suffered by Governor Don Hernando de Soto and Certain Portuguese Gentlemen in the Discovery of the Province of Florida. Now Newly Set Forth by a Gentleman of Elvas, trans. James Alexander Robertson, in Lawrence A. Clayton, Vernon Jones Knight Jr and Edward C. Moore, eds, The De Soto Chronicles: The Expedition of Hernando de Soto to North America, 1539–1453, vol. 1 (Gainesville, FL, 1993), pp. 48, 136.

1003

См. выше, глава 4.

1004

Duncan, Hernando de Soto, p. 225.

1005

Garcilaso, Florida, p. 25–7.

1006

Garcilaso, Florida, pp. 29–30.

1007

См., например, письма Гонсало де Гусмана и королевского казначея Лопе Уртадо Карлу V в Ángel de Altolaguirre y Duvale and Adolfo Bonilla y San Martín, eds, Colección de documentos inéditos relativos al descubrimiento, conquista y organización de las antiguas posesiones españolas de Ultramar, 25 vols (Madrid, 1885–1932), vol. vi, pp. 2, 337.

1008

Duncan, Hernando de Soto, pp. 230–38.

1009

Garcilaso, Florida, p. 33.

1010

Elvas, True Relation, p. 57.

1011

Garcilaso, Florida, p. 75.

1012

Цит. по Duncan, Hernando de Soto, p. 258

1013

Термин «касик» настолько часто встречается в источниках, что, хотя его использование является явной ошибкой, когда речь идет о Флориде и других регионах, исследованных Сото (или, если уж на то пошло, о любом регионе за пределами Карибского бассейна), он оказывается весьма полезным в качестве общего термина; по этому поводу см.: Richard Conway, 'Caciques', in J. Michael Francis, ed., Iberia and the Americas: Culture, Politics and History, 3 vols (Santa Barbara, CA, 2006), vol. i, pp. 167–9.

1014

Garcilaso, Florida, pp. 43–4; Luis Hernández de Biedma, Relation of the Island of Florida, trans. John Worth, in Clayton et al., eds, The De Soto Chroniclers [as above, fn. 22], p. 225.

1015

Цит. по: Duncan, Hernando de Soto, p. 266.

1016

Jerald T. Milanich and Charles Hudson, Hernando de Soto and the Indians of Florida (Gainesville, FL, 1993), pp. 103–4.

1017

Elvas, True Relation, pp. 69–70.

1018

Duncan, Hernando de Soto, pp. 306–13.

1019

Elvas, True Relation, p. 77.

1020

Duncan, Hernando de Soto, pp. 328–9.

1021

Elvas, True Relation, p. 80; Эрнандес де Биедма утверждал: Перико сказал, что путешествие длилось три дня; Relation, p. 229.

1022

Hernández de Biedma, Relation, p. 229.

1023

Из описаний – «чрезвычайно большая… распадающаяся на два рукава, каждый шире дистанции выстрела из аркебузы… со множеством плохих бродов из плоских камней, и доходила до стремян, а местами и до потников, а течение было очень сильным…» (Rodrigo Ranjel, Account of the Northern Conquest and Discovery of Hernando de Soto, trans. John Worth, in Clayton, et al., eds, The De Soto Chroniclers [as above, fn. 22], p. 274) – почти наверняка это были Саванна и Брод-ривер. См. Duncan, Hernando de Soto, p. 509, fn. 332 (4).

1024

Elvas, True Relation, p. 80; Garcilaso, Florida, p. 100.

1025

Hernández de Biedma, Relation, p. 230; Ranjel, Account, p. 275.

1026

Florida, p. 110. Правда, Гарсиласо уточняет свое гиперболическое сравнение, говоря, что эта встреча «уступает в грандиозности и величии» прежним.

1027

Elvas, True Relation, p. 83; Ranjel, Account, p. 280.

1028

Garcilaso, Florida, p. 117: '… no pesaban cosa alguna, y manoseadas se desmoronaban como un terrón de tierra seca'.

1029

Elvas, True Relation, pp. 84–5.

1030

Elvas, True Relation, p. 85; Ranjel, Account, p. 281. Оба они явно не одобряли опрометчивое решение Сото. Ранхель саркастически замечает, что арест царицы был «платой» за ее хорошее обращение с ними.

1031

Duncan, Hernando de Soto, p. 346.

1032

Ranjel, Account, pp. 281–2.

1033

Elvas, True Relation, pp. 88–9.

1034

Ranjel, Account, pp. 283–4.

1035

Ranjel, Account, p. 284.

1036

Ranjel, Account, p. 285.

1037

Ranjel, Account, p. 288; Garcilaso, Florida, pp. 138–9.

1038

Relation, p. 232.

1039

Florida, p. 139: 'En todos los caballos que en el ejército llevaban no se halló alguno que pudiese sufrir y llevar a Tacazula, según la grandeza de su cuerpo, y no porque era gordo … Los castellanos … hallaron un rocín … que por ser tan fuerte, servía de llevar carga. Este pudo sufrir a Tacazula, el cual era tan alto que, puesto encima del caballo, no le quedaba una cuarta de alto de sus pies al suelo.'

1040

Хороший обзор см. в Duncan, Hernando de Soto, p. 375.

1041

Relation, p. 232.

1042

Ranjel, Account, p. 291.

1043

Elvas, True Relation, p. 98.

1044

Оценки хронистов колеблются от 3000 до 11 000 воинов. Это явное преувеличение, но, поскольку в Маувиле было около 80 больших домов, в каждом из которых могло разместиться не менее 30 воинов, цифра, вероятно, приближалась к 2500.

1045

Hernández de Biedma, Relation, p. 235; Garcilaso, Florida, pp. 143–53.

1046

Ranjel, Account, p. 294.

1047

Duncan, Hernando de Soto, pp. 389–90 and 518, fn. 389[1].

1048

Garcilaso, Florida, pp. 158–61.

1049

Цит. по: Duncan, Hernando de Soto, p. 393.

1050

Garcilaso, Florida, pp. 164–8.

1051

Elvas, True relation, p. 105.

1052

Elvas, True Relation, pp. 108–9; Hernández de Biedma, Relation, p. 237; Garcilaso, Florida, pp. 190–3.

1053

Duncan, Hernando de Soto, pp. 401–2.

1054

Elvas, True Relation, pp. 112–13; Ranjel, Account, p. 300.

1055

Hernández de Biedma, Relation, p. 240.

1056

Elvas, True Relation, p. 124.

1057

Ranjel, Account, p. 305; Elvas, True Relation, p. 126.

1058

Elvas, True Relation, pp. 133–4.

1059

Garcilaso, Florida, p. 221.

1060

AGI(P), 27, R9, fol. 3v.

1061

См. выше, pp. 246–7.

1062

Различные переговоры представлены в: AGI (P) 27, R15, bl. 6, fols 3r – 6r; bl 4, fols 8r – 9v; и R12, fols 1v – 4v. Все они расшифрованы, переведены и отредактированы Майклом Фрэнсисом в его новаторском исследовании: J. Michael Francis, Invading Colombia: Spanish Accounts of the Gonzalo Jiménez de Quesada Expedition of Conquest (Pennsylvania, PA, 2007), pp. 20–33. Стоит отметить, что официальные представители короны уделяли особое внимание защите прав лиц, ранее получивших капитуляции; среди них они выделяют немецкий торговый дом Вельзеров, получивший в свое управление Венесуэлу в 1528 г., – о чем см.: José Ignacio Avellaneda Navas, The Conquerors of the New Kingdom of Granada (Albuquerque, NM, 1995), pp. 14–19 – и Педро де Эредиа, получившего провинцию Картахена в 1532 г., о чем см.: María del Carmen Gómez Pérez, Pedro de Heredia y Cartagena de Indias (Seville, 1984), pp. 10–11.

1063

Фернандес де Луго на самом деле не сумел вовремя собрать нужное количество солдат, и поэтому данный ему срок был продлен на два года. Точная численность его отряда неизвестна, но, вероятно, она составляла около 1200 человек, которых доставили примерно на 10 судах. См.: Avellaneda Navas, Conquerors, pp. 7–10.

1064

Avellaneda Navas, Conquerors, pp. 9–10.

1065

Инструкции Фернандеса де Луго Хименесу де Кесаде напечатаны в: Juan Friede, ed., Documentos inéditos para la historia de Colombia, 10 vols (Bogotá, 1955–60), vol. iv, pp. 75–9.

1066

'Epítome de la conquista del Nuevo Reino de Granada'. Единственная сохранившаяся копия находится в Archivo Histórico Nacional, Madrid, Sección Documentos de Indias, 27. Я использовал расшифровку и перевод из: J. Michael Francis, Invading Colombia, p. 43.

1067

Так капитаны Хуан де Сан-Мартин и Антонио де Лебриха рассказывали впоследствии Карлу V. 'Relación del Nuevo Reino', AGI(P) 27, R14, fol. 1v (Francis, Invading Colombia, p. 59).

1068

'Carta del Cabildo de Santa Marta, 20 November 1537', AGI(P) 197, R13, fols 59r-60r (Francis, Invading Colombia, p. 46).

1069

Francis, Invading Colombia, p. 56. Информация взята из: probanza de mérito Камачо – прошения «засвидетельствовать его заслуги», составленного в 1565 г., см.: AGI(P) 160 N1 R6.

1070

'Epítome', in Francis, Invading Colombia, p. 44.

1071

'Relación del Nuevo Reino' AGI(P) 27 R14, fol. 1r (Francis, Invading Colombia, p. 59).

1072

José Ignacio Avellaneda Navas, La expedición de Gonzalo Jiménez de Quesada al Mar del Sur y la creación del Nuevo Reino de Granada (Bogotá, 1995), p. 24.

1073

Это описание объединяет информацию из: 'Relación del Nuevo Reino', AGI(P) 27 R14, fols 1v – 3v, и анонимного отчета 'Relación de Santa Marta', c. 1545, in AGI(P) 27 R9, fols 12v – 13v (оба представлены в: Francis, Invading Colombia, pp. 58–62, 63–8).

1074

'Relación del Nuevo Reino', AGI(P) 27 R14, fol. 3v (Francis, Invading Colombia, p. 58).

1075

'Epítome', in Francis, Invading Colombia, p. 70.

1076

Это цифры, приведенные Сан-Мартином и Лебрихой, которые также упоминают 18 390 песо «золотого лома» (chafolanía), 'Relación del Nuevo Reino', AGI(P) 27 R14, fol. 3v; те, что приведены в официальном журнале экспедиции, меньше и, вероятно, относятся только к добыче, взятой в Тунхе: 136 000 песо чистого золота, 14 000 песо низкопробного золота и 280 изумрудов, AGI (E) 1006A, 5, fol. 7 р.

1077

Об этом см.: Francis, Invading Colombia, p. 88, fn. 14.

1078

По крайней мере, так утверждали Сан-Мартин и Лебриха. Другие источники, такие как анонимный отчет 'Relación de Santa Marta', утверждают, что Сагипа был простым военачальником, узурпировавшим этот титул. См.: Francis, Invading Colombia, p. 104.

1079

'Relación de Santa Marta', AGI(P) 267 R9, fol. 16r (Francis, Invading Colombia, pp. 109–10); 'Relación del Nuevo Reino' AGI(P) 27 R14, fol. 6r (Francis, Invading Colombia, p. 99).

1080

'Relación del Nuevo Reino', AGI(P) 27 R14, fols 4v – 5v (Francis, Invading Colombia, pp. 92–3).

1081

Показания против Хименеса см. в: AGI(E) 1006A, fols 26r – 49v.

1082

'Epítome', in Francis, Invading Colombia, p. 103.

1083

'Relación del Nuevo Reino', AGI(P) 27 R14, fols 5v – 6r (Francis, Invading Colombia, pp. 98–9).

1084

'Relación del Nuevo Reino', AGI(P) 27 R14, fols 4r, 5r (Francis, Invading Colombia, pp. 90, 93).

1085

'Relación del Nuevo Reino', AGI(P) 27 R14, fols 5r – 5v (Francis, Invading Colombia, pp. 95, 94).

1086

'Relación del Nuevo Reino', AGI(P) 27 R14, fol. 6r (Francis, Invading Colombia, p. 96).

1087

Geoffrey Parker, Emperor: A New Life of Charles V (New Haven, CT, 2019), pp. 343–4.

1088

Robert Bontine Cunninghame Graham, The Conquest of New Granada, Being the Life of Gonzalo Jiménez de Quesada (Boston, MA, 1922), pp. 175–6. Это тот самый автор, который проследовал путем Кортеса в Гондурас. Он также совершил путешествие верхом на лошади по маршруту, которым прошел Федерман.

1089

Таково свидетельство Франсиско де Тордеумоса в probanza de mérito Эрнандо Йерро Мальдонадо, AGI(P) 160, 1 R9, fol. 378v. Недавнее исследование экспедиции Федермана см. в: José Ignacio Avellaneda Navas, Los compañeros de Féderman. Cofundadores de Santa Fé de Bogotá (Bogotá, 1990).

1090

Cunninghame Graham, The Conquest of New Granada, p. 167.

1091

'Epítome', in Francis, Invading Colombia, p. 101.

1092

'Relación del Nuevo Reino', AGI(P) 27 R14, fol. 6r (Francis, Invading Colombia, pp. 96–7).

1093

См. выше, глава 6.

1094

Henry Raup Wagner and Helen Rand Parish, The Life and Writings of Bartolomé de Las Casas (Albuquerque, NM, 1967), pp. 70–85.

1095

Lewis Hanke, The Spanish Struggle for Justice in the Conquest of America (Philadelphia, PA, 1949), p. 92.

1096

Wagner and Parish, Life and Writings, pp. 118–19; D. A. Brading, The First America: The Spanish Monarchy, Creole Patriots and the Liberal State, 1492–1867 (Cambridge, 1991), p. 68.

1097

Recopilación de las leyes de los reynos de las Indias, lib. iii, tit. 3, ley 1, cited in J. H. Elliott, Empires of the Atlantic World: Britain and Spain in America, 1492–1830 (New Haven, CT, 2006), p. 125 (перевод Эллиотта).

1098

Elliott, Empires of the Atlantic, pp. 125–7.

1099

Richard Konetzke, ed., Colección de documentos para la historia de la formación social de Hispanoamérica, 1493–1810, 5 vols (Madrid, 1953–62), vol. i, pp. 471–8. О поручении двигаться дальше религиозным орденам, прежде всего нищенствующим, а с конца 1560-х гг. также и иезуитам см.: C. R. Boxer, The Church Militant and Iberian Expansion, 1440–1770 (Baltimore, MD, 1978), pp. 71–2.

1100

James Lockhart and Stuart B. Schwartz, Early Latin America: A History of Colonial Spanish America and Brazil (Cambridge, 1983), p. 60.

1101

Первые исследования таких экспедиций (entradas) см.: Grant D. Jones, Maya Resistance to Spanish Rule: Time and History on a Colonial Frontier (Albuquerque, NM, 1989); David Block, Mission Culture in the Upper Amazon: Native Tradition, Jesuit Enterprise, and Secular Policy in Moxos, 1660–1880 (Lincoln, NB, 1994); и Caroline A. Williams, Between Resistance and Adaptation: Indigenous Peoples and the Colonisation of the Chocó (Liverpool, 2005).

1102

Bernal Díaz del Castillo, Historia verdadera de la conquista de la Nueva España, ed. Miguel León Portilla, 2 vols (Madrid, 1984). ch. 103.

1103

Cunninghame Graham, The Conquest of New Granada, p. 236.

1104

'Memorial de Don Gonçalo Gómez de Cervantes del modo de vivir que tienen los indios, y del beneficio de las minas de la plata, y de la cochinella.' British Library, MS Am2006, Drg.210, fols 132v, 133r, 138v, 141r: '… pues en todos sus Reynos la principal fuerça que su magestad tiene consiste en la virtud ynobleça de los caballeros y gente noble que tienenvassallos y posibilidad Por quelos tales como miembros principales de lacaueça siempre tienen respecto de acudir ala conservacion y ahumento della [132v] los otros … son gente sin meritos, que es la cossa mas impertinente del mundo [138v] … siendo como son todos u los mas descendientes de los conquistadores hombres virtuosos de entendimiento y capacidad para administrar maiores y mas grandes cargos [139r] … con mas amor a su rrey y rreppuca acudirían y mirarían las cossas y su magestad les pagaría sus meritos y servicios con que siempre se yríian animando mas y no que los que ayer estaban entiendas y tabernas y enottros exercicios viles estenoy puestos y constituidos en los [139v] mejores y mas calificados officios delatierra y los cavalleros y descendientes de aquellos que laconquistaron y ganaron pobres avatidos desfavorecidos y arrinconados y a la reppublica es a quien cave maior parte deste daño … [141r]'.

1105

См. выше, глава 3.

1106

Классическое исследование этого процесса см. в: D. A. Brading, The Origins of Mexican Nationalism (Cambridge, 1985), pp. 4–9.

1107

Inca Garcilaso de la Vega, Historia General de Perú, 3 vols (Buenos Aires, 1944), vol. iii, pp. 244–5.

1108

См. выше, Вступление.

1109

О Новой Испании см.: José-Juan López-Portillo, 'Another Jerusalem': Political Legitimacy and Courtly Government in the Kingdom of New Spain (1535–1568) (Leiden, 2018).

1110

См. J. H. Elliott, 'A Europe of Composite Monarchies', Past and Present, 137 (November 1992), pp. 48–71, at pp. 68–9.

1111

По этому поводу см. Robert Frost, The Oxford History of Poland-Lithuania, Vol. I: The Making of the Polish-Lithuanian Union, 1385–1569 (Oxford, 2015), p. 44.

1112

См., например, William J. Bulman and Robert G. Ingram, eds, God in the Enlightenment (Oxford, 2016).

1113

Полезное введение в негативную националистическую литературу, посвященную испанскому правлению в Милане, можно найти в: Stefano D'Amico, Spanish Milan: A City within the Empire (New York, 2012), pp. 1–7. См. также: Aurelio Espinosa, The Empire of the Cities: Emperor Charles V, the Comunero Revolt, and the Transformation of the Spanish System (Leiden, 2009), pp. 1–34. На тему дискуссии об испанской «черной легенде» см. классические работы: William S. Maltby, The Black Legend in England: The Development of Anti-Spanish Sentiment, 1558–1660 (Durham, NC, 1971), и Philip Wayne Powell, Tree of Hate: Propaganda and Prejudices Affecting United States Relations with the Hispanic World (New York, 1971), а также заведомо предвзятую, но поучительную работу María Elvira Roca Barea, Imperiofobia y Leyenda Negra: Roma, Rusia, Estados Unidos y el Imperio español (Madrid, 2016). Эта идея до сих пор пронизывает работы некоторых испанских авторов националистического толка, которые настаивают на синонимичности старинного и современного терминов «нация». См., например: Jaume Sobrequés i Callicó, 'Nació, nacionalisme i ordre constitucional català durant la guerra civil del segle XV', в Estudis d'historia de Catalunya, vol. i (Barcelona, 2008), pp. 259–83. Идея упадка Испании как следствия темперамента испанского народа, который, как предполагалось, был более склонен к завоеваниям, чем к сохранению, наиболее известна по работам Уильяма Прескотта. Об их влиянии на последующую североамериканскую интерпретацию испанской истории см.: Richard L. Kagan, 'Prescott's Paradigm: American Historical Scholarship and the Decline of Spain', The American Historical Review, 101:2 (April 1996), pp. 423–46. Я благодарен доктору Гонсало Веласко Беренгеру за помощь с некоторыми из этих источников.

1114

Geoffrey Parker, 'Philip II and his World in the 1580s', в Richard Kagan and Geoffrey Parker, eds, Spain, Europe and the Atlantic World: Essays in Honour of John H. Elliott (Cambridge, 1995), p. 252; Я немного исправил перевод Паркера. Дополнительные примеры см. в монументальном исследовании Паркера: Geoffrey Parker, Felipe II: la biografía definitiva (Barcelona, 2015), опубликованном в сокращенной и более доступной английской версии под названием Imprudent King: A New Life of Philip II (New Haven, CT, 2014).

1115

Я поставил это слово в кавычки, потому что его значение в Средневековье и раннее Новое время коренным образом отличалось от того, как мы понимаем его сегодня. Его корнем является латинское слово natio – место рождения. Оно относилось к определенному региону, который сохранял свои привилегии и права – то, что в испанском законодательстве называется fueros, – и особенно упорно сопротивлялся любым влияниям извне.

1116

Загвоздка в этой интерпретации состоит в том, что точно такие же взгляды имели широкое распространение в самой Испании именно в это время, дополненные ссылками на 300 лет предполагаемой тирании и эксплуатации. Это может означать только то, что вторжение Наполеона в Испанию вызвало ослабление власти, которая искала свое естественное выражение в традиционном договорном понимании монархии как органического сообщества. Некоторые намеки на эти перемены были различимы в отдельных районах Испанской Америки уже и до 1808 г. – в том, как различные группы реагировали на то, что они считали опрометчивыми и навязчивыми реформами, которые ориентированные на централизацию министры Бурбонов проводили с середины XVIII в. (См., например: John Fisher, Allan Kuethe and Anthony McFarlane, eds, Reform and Insurrection in Bourbon New Granada and Peru [Baton Rouge, FL, 1990]; Anthony McFarlane, Colombia before Independence: Economy, Society and Politics under Bourbon Rule [Cambridge, 1993], pp. 251–71.) Но в 1808 г. кризис был вызван скорее отсутствием монархической власти, чем ее кажущимися злоупотреблениями. Вот почему первые реакции были продиктованы желанием легитимности, а не независимости, желанием, которое естественно укладывается в средневековую испанскую политическую мысль. (См.: Mario Góngora, Studies in the Colonial History of Spanish America [Cambridge, 1975], pp. 68–79.) Действительно, истоки повстанческого движения никогда не связаны с какими-либо антииспанскими настроениями, воспеваемыми националистическими версиями истории, а скорее характеризовались пылким антиабсолютизмом, глубоко монархическим по своей сути и являвшимся частью более широкого движения, которое охватывало и саму Испанию. (См.: Tamar Herzog, Defining Nations: Immigrants and Citizens in Early Modern Spain and Spanish America [New Haven, CT, 2003], pp. 144–5.) В 1809 г., например, испанское правительство заявило, что «Индии» не были «колониями… как колонии других стран, а являлись существенной и неотъемлемой частью испанской монархии» и что, следовательно, все испано-американские королевства должны направить своих представителей на полуостров. (См.: Manuel Chust, La cuestión nacional americana en las Cortes de Cádiz [Valencia, 1999], pp. 32–3.) Ясно, что создатели конституции знали, что Испания и Испанская Америка страдают от одних и тех же недугов, требующих одинакового лечения. В этом контексте нас не должно удивлять, что либеральная конституция проникла в испано-американские королевства по тем же ритуальным каналам, которые были характерны для традиционных официальных и религиозных функций, и сопровождалась обилием пиров, процессий, символов, аллегорий и изображений святых. (См.: Annick Lempérière, '¿Nación moderna o república barroca? México 1823–1857', в François-Xavier Guerra and Mónica Quijada, eds, Imaginar la Nación [Münster, 1994], pp. 135–77.)

1117

Alexander von Humboldt, Ensayo político sobre el reino de la Nueva España, ed. Juan A. Ortega y Medina (Mexico City, 1966), pp. 79–82, 121–2.

1118

Viaje a la Nueva España, ed. Francisca Perujo (Mexico City, 2002).

1119

Об этом см.: Kenneth Mills, 'The Limits of Religious Coercion in Mid-Colonial Peru', Past & Present, 145 (November 1994), pp. 84–121; idem, Idolatry and its Enemies: Colonial Andean Religion and Extirpation (Princeton, NJ, 1997). См. также Nicholas Griffiths, The Cross and the Serpent: Religious Repression and Resurgence in Colonial Peru (Norman, OK, 1996).

1120

О Новой Испании см. исчерпывающее исследование: William Taylor, Magistrates of the Sacred: Priests and Parishioners in Eighteenth-Century Mexico (Stanford, CA, 1996).

1121

Этот процесс нашел крайне красноречивое выражение в искусстве. О Новой Испании см.: Jaime Cuadriello, Las glorias de la república de Tlaxcala, o la conciencia como imagen sublime (Mexico City, 2004); о Перу см. Ramón Mujica Pinilla, Ángeles apócrifos en la América virreinal (Mexico City, 1996), и Rosa Limensis: mística, política e iconografía en torno a la patrona de América (Mexico City, 2005).

1122

Цит. по: Jonathan Brown, Velázquez: Painter and Courtier (New Haven, CT, 1986), pp. 267–8.

1123

Gabriel Séailles, Alfred Dehodencq: L'homme et l'artiste (Paris, 1910), p. 32.

1124

A Handbook for Travellers in Spain, цитируется в Laura Cumming, Vanishing Man: In Pursuit of Velázquez (London, 2016), p. 18.

1125

Étienne Moreau-Nélaton, Manet raconté par lui-même, 2 vols (Paris, 1926), vol. i, pp. 71–2.

1126

См. выше, Вступление.

1127

Читатели, знакомые с ее работами, заметят, что я довольно свободно заимствовал – а иногда и прямо копировал – фрагменты из восхитительно проницательной книги Лоры Камминг: Laura Cumming, Vanishing Man. Более широкий контекст см. в: Brown, Velázquez и многих работах Хавьера Портуса, особенно в: Javier Portús, Velázquez: su mundo y el nuestro (Madrid, 2018).

1128

См. великолепное исследование: McGilchrist, The Master and his Emissary: The Divided Brain and the Making of the Western World (New Haven, CT, 2009).

1129

Economist, 16 July 2016, p. 42.

1130

См. выше, глава 4. См. также взвешенную оценку Эллиотта в: J. H. Elliott, Empires of the Atlantic, pp. 77–8: Приверженность испанской короны обеспечению справедливости, пишет Эллиотт, это то, чему «по упорству и силе нелегко найти параллели в истории других колониальных империй… Испанские судьи… демонстрировали гибкость в своем подходе к преступлениям… что резко контрастировало с суровостью судов Новой Англии… В той мере, в какой [Джон] Элиот играл роль [Бартоломе де] Лас Касаса, никто не был готов его выслушивать». Все это проливает свет на замешательство, воцарившееся среди английских колонистов, посланных на Ямайку Оливером Кромвелем в 1650-е гг. Вместо того чтобы найти там угнетенное население, которое приветствовало бы их как освободителей, они столкнулись с группами «испанских негров», которые отстаивали свою свободу, жили в процветающих общинах и требовали единообразных договорных отношений. См.: David Horspool, 'Total Rout: How Cromwell Tried to Conquer the Caribbean'; review of Carla Gardina Pestana's The English Conquest of Jamaica, in The Times Literary Supplement, 5970, 1 September 2017, pp. 28–9.

Комментарии

1

Перевод В. Е. Резниченко. – Здесь и далее примечания редактора.

2

Перевод В. С. Муравьева.

3

Испано-португальская морская лига составляет около 5,5 км.

4

Перевод И. П. Минаева.

5

Перевод Н. М. Любимова.

6

Здесь и далее – перевод Я. М. Света.

7

Здесь и далее – перевод Я. М. Света.

8

Здесь и далее – перевод Н. М. Любимова и Ю. Б. Корнеева.

9

Здесь и далее – перевод Д. П. Прицкера, А. М. Косса, З. И. Плавскина и Р. А. Заубер.

10

Перевод Я. М. Света.

11

Перевод С. А. Жебелева.

12

Здесь и далее перевод Я. М. Света.

13

Перевод А. А. Павлова.

14

Перевод Б. Л. Пастернака.

15

Перевод М. Л. Гаспарова.

16

Здесь и далее перевод Ц. Г. Нессельштраус.

17

Перевод Санкт-Петербургской духовной академии, пересмотрен и исправлен В. В. Серповой.

18

Перевод А. И. Малеина.

19

Этнонимы «мешика» и «ацтеки» являются синонимами.

20

Здесь и далее перевод Д. Н. Егорова и А. Р. Захарьяна.

21

Здесь и далее – перевод Е. М. Лысенко.

22

Перевод М. Л. Гаспарова.

23

Здесь и далее – перевод М. Р. Ненароковой.

24

Здесь и далее – перевод Ю. В. Ванникова.

25

Перевод Р. В. Кинжалова.

26

Перевод А. Н. Егунова.

27

Перевод Т. Ю. Бородай.

28

Перевод Ш. П. Маркиша.

29

Перевод С. И. Еремеева.

30

Перевод В. О. Горенштейна.

31

Здесь и далее – перевод А. Скромницкого.

Content

Фернандо Сервантес
Конкистадоры: Новая история открытия и завоевания Америки

Вступление

Часть первая Открытия 1492–1511 гг.

Глава 1 Море-океан

Глава 2 Адмирал

Глава 3 Эспаньола

Глава 4 Вопрос справедливости

Часть вторая Завоевания 1510–1533 гг.

Глава 5 Куба

Глава 6 Имперские планы

Глава 7 Манящий Китай

Глава 8 Теночтитлан

Глава 9 Поражение и победа

Глава 10 Мечта великого канцлера

Глава 11 Мир нищенствующих монахов

Глава 12 Пряности и золото

Глава 13 Кахамарка

Часть третья Разочарования 1533–1542 гг.

Глава 14 Куско

Глава 15 Манко Инка

Глава 16 Конец эпохи

Переоценка

Благодарности

Библиография

Список иллюстраций

Иллюстрации

Рекомендуем книги по теме

Сноски